Л. В. Аникин

Муза и мамона

С011,11 ал ьно - эконом инее к 11е

М0ТИВ1Я

V Пушкина
А. В. Аникин

Муза и мамона

Социально-экономические
мотивы

у Пушкина

Вообще давно дивлюсь:
откуда такой интерес
к Пушкину в последние
десятилетия?

И. А. Бунин (1926)

Москва Мысль• 1989
Б БК 83.3 Р1

А67

РЕДАКЦИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Рецензенты:

Ст. н. с. Института русской литературы
(Пушкинского дома) Академии наук СССР.

д-р филол. наук Н. Н. Петрунина,
чл. Союза писателей СССР,
канд. ист. наук Н. Я. Эйдельман

А

0603000000-081
004(01)-89

18ВХТ 5-244-00283-Х

"С, Издательство «Мысль». 1989
I

Презренной прозой
говоря

(вместо введения)

Если бы это не звучало претенциозно и как-то даже
кокетливо, я бы назвал эту книгу «Заметки на полях».
Заметки социолога и экономиста, читающего, перечи-
тывающего и изучающего Пушкина. Ну, скажет осве-
домленный читатель, есть книги на темы «Пушкин и
музыка», «Пушкин и археология» и что-то еще... Но
Пушкин и экономика? Не странно ли это звучит, не
навязываем ли мы поэту нечто чуждое его гению?
Посмотрим.

Вероятно, все помнят, что Евгений Онегин «читал
Адама Смита и был глубокий эконом». Этим строкам
посвящена большая литература, и мы к ним еще вернем-
ся. Сам Пушкин сказал: «Всякая строчка великого пи-
сателя становится драгоценной для потомства» (VI,
128) 1. Это о Вольтере. Но сказал бы Пушкин, что о
каждой строчке великого писателя надо писать книгу?
Сомнительно.

Однако эти стихи из первой главы «Евгения Оне-
гина» далеко не случайность. Давно отвергнута и,
пожалуй, даже забыта иллюзия, что Пушкин только
поэт, только «певец прекрасного». Пушкин — выдаю-
щийся мыслитель, историк, публицист. Конечно, реша-
ющую роль играет то, что на любую тему он пишет так,
как никто не писал до него, да и никто после. Глубоко —
и изящно, походя — и необыкновенно содержательно.
Е. В. Тарле, рассматривая вопрос об отражении поли-
тических дел Западной Европы в его произведениях,
отлично сказал: «Свою огромную эрудицию Пушкин
никогда не выставляет напоказ. Небрежно, мимоходом,
случайно, без малейшего ударения там и сям роняет он
слова, из которых каждое таит в себе определенное,
чисто фактическое сведение, глубокий и точный
смысл» \

Это в полной мере относится к теме моей книги. Об-
раз мамоны использован в ее заглавии для обобщения
таких понятий и явлений, как материальные интересы
и взаимоотношения людей, роль богатства и денег в их
жизни, растущая власть денег в обществе эпохи распада
феодализма, коммерциализация литературы и науки.
Эти мотивы находят большое и художественно яркое
выражение в творчестве Пушкина.

Человек, болеющий за судьбы своей страны и наро-
да, не может не задаваться острыми социально-эконо-
мическими вопросами. И Пушкин много размышлял об
исторических судьбах русского дворянства, о положении
крестьян, о крепостном праве и крестьянских восста-
ниях. С высокой степенью художественности он отразил
современное ему русское общество, его жизненную силу
и его язвы, прошлое и настоящее, проблемы и перспек-
тивы. Можно думать, примерно это имел в виду
А. И. Герцен, когда писал, что на столетие послепетров-
ского деспотизма русский народ ответил «громадным
явлением Пушкина» 3. В своей знаменитой речи 1880
года Ф. М. Достоевский отметил всемирностъ гения
Пушкина. Эта всемпрность выражается, пожалуй, и в
том, что он проницательно видел важные особенности
общественного развития Англии. Франции, Соединен-
ных Штатов.

В 1985 году популярный журнал «Неделя» (№ 25)
опубликовал любопытный материал А. Шапошникова
под заглавием «Пушкин-экономист». С некоторой наив-
ностью автор пишет: «Однажды, перелистывая старую
подшивку газеты «Известия» за 1930 год, я прочитал
заметку известного пушкиниста П. Щеголева «Пушкин-
экономист»... Тема меня заинтересовала: она незаслу-
женно забыта пушкиноведением». Статья (отнюдь не
заметка) Щеголева, конечно, хорошо известна пушки-
нистам. Но автор прав в том отношении, что за следую-
щие шесть десятилетий в этой области было сделано
очень немного.

Павел Елисеевич Щеголев был первооткрывателем
во многих областях пушкиноведения. Он впервые во
всей полноте исследовал трагическую историю дуэли и
смерти поэта. Своей книгой «Пушкин и мужики» (1928)
он положил начало изучению важнейшего социологи-
ческого аспекта жизни и творчества Пушкина — его
связей с крепостной деревней. В упомянутой статье
Щеголев рассказал об открытии замечаний Пушкина
на книгу его друга М. Ф. Орлова, декабриста и крупного
русского экономиста, «О государственном кредите»
(1833). Эти замечания поражают своей глубиной и серь-
езностью. Откуда взял Пушкин знания, необходимые
для критического чтения довольно специальной книги
Орлова?

В Царскосельском лицее его любимым профессором
был Александр Петрович Куницын, который обучал
«студентов» (а Пушкин любил так называть лицеистов)
всем общественным наукам, в том числе два последних
года — политической экономии. В петербургский пери-
од (1817 — 1820) Пушкин находился под сильным влия-
нием Николая Ивановича Тургенева, одного из основа-
телей и идеологов декабризма, борца против крепостно-
го права, автора книги «Опыт теории налогов». Позже
он общался с вождем южных декабристов П. И. Песте-
лем, который, будучи выдающимся социально-экономи-
ческим мыслителем, советовал молодым членам тайного
общества читать Адама Смита.

В своей публицистике 30-х годов Пушкин писал
о первых шагах русского капитализма, о росте промы-
шленности в Москве, о строительстве железных дорог.
Он отводил экономическим вопросам важное место в
своем журнале «Современник» (1836). Помимо имени
Смита мы встречаем в его сочинениях имена других
видных западных экономистов и социологов XVIII —
XIX веков — Сея, Сисмонди, Неккера, Бентама.

Конечно, из всего этого не следует, что Пушкин
был школярски образованный, почти профессиональный
экономист. Даже намек на подобное понимание дела был
бы убогим педантизмом, смешным узколобием. Этого
мы должны всячески сторониться в нашей книге. Имен-
но в таком своем качестве Пушкин был бы вовсе не
интересен, потому что тот же Тургенев был, разумеется,
более крупным экономистом. Социально-экономические
взгляды поэта важны нам потому, что они вплетены в
ткань великих художественных произведений, потому,
что они составляют элемент богатейшей творческой лич-
ности Пушкина. Ведь писал же Энгельс, что из романов
Бальзака он «даже в смысле экономических деталей
узнал больше (...), чем из книг всех специалистов —
историков, экономистов, статистиков этого периода,
вместе взятых» 4. Бальзак-художник и Бальзак-социо-
лог сливаются и дополняют друг друга. Значение Пуш-
кина для русской литературы во всяком случае не мень-
ше, чем значение Бальзака для литературы француз-
ской.

«Быть можно дельным человеком и думать о красе
ногтей...» Очевидно, быть можно поэтом и не чуждаться
«сухой» материи общественных наук. И наоборот, чте-
ние Адама Смита и занятия политической экономией
вовсе не обязательно делают человека сухарем. В. Г. Бе-
линский называл Онегина богатой натурой, хоть тот
плохо чувствовал поэзию, но увлекался экономическими
проблемами. Пожалуй, пушкинский герой мог бы оби-
деться, если бы в одной из недавно изданных книг про-
чел о себе следующее: «Онегин (...) не умеет отличить
«ямба от хорея», но зато «читал Адама Смита и был
глубокий эконом», т. е. натура по самой своей природе
антипоэтическая, неспособная к целостному восприятию
мира и многообразия его красок» 5.

На протяжении короткой жизни Пушкина измени-
лось направление и содержание политической экономии
в России. В годы его молодости эта западная наука,
которая, по словам Н. И. Тургенева, «родилась вместе
с конституционною свободою народов Европы» 6, име-
ла сильно выраженную антифеодальную, антикрепост-
ническую направленность. Она была буржуазной, но
эта ее сторона еще проходила мимо внимания декабри-
стов и Пушкина.

В написанном в 1822 году отрывке (он публикуется
под условным заглавием «О русской истории XVIII
века») — удивительном по зрелости для 23-летнего че-
ловека — Пушкин, говоря о Екатерине II. указывает на
«важные ошибки ее в политической экономии» (VII,
163). Оборот поразительный и возможный лишь в рам-
ках декабристской идеологии! Речь идет о том, что
Екатерина расширила и усилила крепостничество, раз-
дав своим фаворитам сотни тысяч государственных
крестьян и закрепостив Украину и Белоруссию.

Декабристы восприняли освободительный дух клас-
сической политической экономии, ее антифеодальную
направленность. Это же Пушкин впитал если не с моло-
ком матери, то с лицейской похлебкой. После 25-го года
политическая экономия оказалась под некоторым подоз-
рением у правительства Николая I. Ее стали изымать
из широкого обращения, отдавать на откуп благонаме-
ренным университетским профессорам-чиновникам.
Знаменательно, что и этот факт, как мы увидим, не
укрылся от внимания Пушкина.

Уже в конце 30-х годов друг Пушкина В. Ф. Одоев-
ский выступил с резкой критикой западной политической
экономии как служанки буржуазии со всей ее анти-
гуманностью, бездуховностью (об этом речь пойдет в
восьмой главе). Но это была все же дворянская критика.
С иных позиций критиковали буржуазную политэконо-
мию первые русские социалисты 40-х годов, в частности
Герцен. В 1850 году он писал, что аграрные идеи Песте-
ля, о которых он, очевидно, знал из устных источников,
а также из опубликованной на Западе книги Н. П. Тур-
генева, «ниспровергали только что усвоенные принципы
политической экономии» ‘. Герцен не без основания по-
лагал, что Пестель, может быть единственный из декаб-
ристов, считал необходимым бороться не только против
самодержавия и крепостничества, но и против надви-
гающегося капитализма.

В 1829 году в незавершенном прозаическом фраг-
менте Пушкин устами одного из действующих лиц го-
ворил, что в 1818 году. т. е. во времена декабристов,
политическая экономия была в моде (V, 415). Разумеет-
ся, в моде среди передовых, просвещенных людей.
Герцен накануне европейс кой революции 1848 года
писал: там, где раньше обсуждались высокие вопросы,
«занимаются теперь одной политической экономией» 8.
Он имел в виду Францию, но с поправкой на русскую
отсталость это относилось и к России. Пз науки, воз-
вещавшей освобождение человечества, политическая
экономия в глазах Герцена превращалась в набор вуль-
гарных рецептов обогащения мещан. Как видим, смысл
понятия для передового человека изменился на прямо
противоположный.

В словосочетании «политическая экономия» рус-
ские всегда делали упор на слове политическая. Вслед-
ствие низкого уровня развития капитализма абстракт-
ный анализ таких категорий, как «стоимость», «капи-
тал», «прибыль», меньше интересовал русских, чем
людей Запада. Социальный и политический аспекты
экономической мысли всегда приобретали особое значе-
ние. Это не раз отмечали западные исследователи. В
книге немецкого ученого, писавшего в 20-х годах XX ве-
ка, X. Ю. Серафима читаем: «Это характерно для рус-
ского национального характера, что в политической эко-
номии, когда и поскольку она самостоятельно разра-
батывается русскими, на первый план выдвигается
социальный момент» 9.

Для Пушкина политическая экономия никак не была
академической, специальной, далекой от жизни наукой.
Как сказочная живая вода, слово Пушкина превращает
эту науку, имеющую репутацию сухости и скуки, в
яркие картины общественной жизни. Ни один историк
русской социально-экономической мысли не может ми-
новать Пушкина. Это относится как к советским, так и
к иностранным авторам. В одной из лучших в нашей
литературе книг по этой проблеме И. Г. Блюминым
цитируются отрывки из оды «Вольность» и из «Евгения
Онегина» 10. В 1945 году в США опубликована книжка
Дж. Нормано «Дух русской экономической науки».
В относительно небольшом тексте (150 страниц) имя
Пушкина упоминается на 28 разных страницах — ча-
ще, чем имена всех других русских писателей и мысли-
телей, которые, казалось бы, с большим основанием
могут претендовать на звание экономистов. Автор го-
ворит: «Сочинения Пушкина, особенно «Евгений Оне-
гин», представляют энциклопедию русской жизни того
времени, ее экономической истории, идей и наблюде-
ний. Исследование экономических идей Пушкина бы-
ло бы благодарной, хотя и трудной задачей» 1’. Такая
задача, насколько мне известно, никогда не была решена
в сколько-нибудь полном виде. Немногие статьи, тону-
щие в необъятной Пушкиниане, лишь слегка затраги-
вают проблему 12.

Пословицей стала фраза Пушкина: «Не продается
вдохновенье, но можно рукопись продать» (I, 234).
Она отражает не только рациональную писательскую
психологию, но и новые условия развития литературы,
которые наступили в России в первой четверти XIX ве-
ка. Литература становилась профессией, ее продукт —
предназначенные для печати произведения — своеоб-
разным товаром со своей ценой. Пушкин был одним из
первых русских писателей-профессионалов — и это
несмотря на шестисотлетнее дворянство, которым он
гордился, несмотря на положение средней руки поме-
щика. Кто-то заметил, что отношения с издателем и
книготорговцем А. Ф. Смирдиным гораздо важнее для
изучения Пушкина, чем его отношения с Анной Керн.
Как говорится, если это и не правда, то хорошо приду-
мано, хотя отнюдь не Смирдину мы обязаны этой жем-
чужиной лирики — «Я помню чудное мгновенье».

Личный и семейный бюджет Пушкина, его доходы
и расходы, долги и векселя,— все это определяется не
только индивидуальностью, но и социально-экономи-
ческой средой, в которой он жил. С одной стороны, эти
стороны жизни необходимы для полного понимания
многих его произведений. Мы ничего, к примеру, не
поймем в «Истории села Горюхина», если не будем знать
обстоятельств раздела отцовского Бол ди некого имения
в 1830 году. С другой стороны, в ожесточенной полемике
с Булгариным важнейшее место занимают вопросы ли-
тературных гонораров, издательского и книготоргового
дела. Отвечая на обвинения в дороговизне издаваемых
отдельно глав «Евгения Онегина» (они продавались по
5 рублей за экземпляр), Пушкин излагает основы
«экономики издательского дела» и говорит: «Эти тор-
говые обороты нам, мещанам-писателям, очень извест-
ны» (VI, 309). Это то самое «мещанство», которое иро-
ническим рефреном повторяется в строфах «Моей ро-
дословной» (1830).

Ни с чем не сравнимо очарование писем Пушкина:
какая трогательная открытость, какая смелость языка,
какой юмор, какие словесные находки! И это несмотря
на то (а может быть, благодаря тому?), что деньги там
часто фигурируют. Как писал Владислав Ходасевич,
«деньги играли большую роль в его жизни. В перепис-
ке им отведено много места. Тема денег порой врыва-
ется в творчество» |3.

В письме из Одессы от 20 декабря 1823 года Пушкин
пишет ближайшему другу П. А. Вяземскому, который
занимался в Москве изданием «Бахчисарайского фонта-
на»: «Печатай скорее; не ради славы прошу, а ради
Мамона» (IX, 82). Мамон (древневосточный бог бо-
гатства) — другая форма слова «мамона» — символ
денег, богатства, корысти. Впрочем, до корысти ли было
чиновнику 10-го класса, жившему на жалованье в 700
рублей в год, и притом «гуляке праздному» (конечно,
в том же смысле, в каком гулякой был Моцарт!)?

А в трагические дни ноября 1836 года, получив
подлый анонимный «диплом», он пишет министру фи-
нансов (и, добавим, интересному русскому экономисту)
Е. Ф. Панкрину официальное письмо, из которого ясно
видны те финансовые тиски, в которых оказался Пуш-
кин. Он должен казне 45 тысяч рублей. Его «крещеная
собственность» состоит из 220 крепостных душ, из
которых 200 заложены. Пушкин просил принять все
свое имение в уплату долга, но эта попытка кончилась
неудачей.

Как могут такие обстоятельства жизни не «врывать-
ся в творчество»?

Многие видные пушкинисты, помимо Щеголева,
признавали важность исследования социально-экономи-
ческих взглядов Пушкина. М. П. Алексеев отмечал:
«Напомним, что, когда в начале 1930-х гг. П. Е. Щеголев
опубликовал статью «Пушкин-экономист»... она показа-
лась многим и неожиданной, и неоправданной, а между
тем в настоящее время экономические воззрения Пуш-
кина стали предметом немаловажных изысканий...» 14.
Значительность этих изысканий автор, впрочем, преуве-
личивает.

Б. С. Мейлах, сам много сделавший для исследова-
ния малоизвестных сторон творчества Пушкина, писал в
своем обзоре достижений и задач пушкинистики:
«Гений Пушкина исключительно многосторонен. Его
энциклопедизм, поистине беспредельный диапазон его
интересов освещался в ряде работ об его исторических,
философских, экономических взглядах, но сделано пока
мало... Широкое поле для исследования разнообразных
интересов Пушкина открывается специалистам самых
различных областей науки — гуманитарам и естествен-
никам» 15. С этим нельзя не согласиться. Подобными
соображениями я и вдохновлялся, когда задумал и пи-
сал книгу. Она предназначена для широкого читателя.
Но у книги есть и другая задача — помочь в некоторых
специальных областях комментаторам и исследовате-
лям Пушкина.

Несколько поколений комментаторов объясняют
читателям социально-экономические фрагменты в сочи-
нениях Пушкина. Дело это далеко не простое, так как
требует комбинации знаний литературоведа, историка
и экономиста. Имеется, конечно, немало удачных ком-
ментариев. Но бывают случаи, когда очень хотелось
бы что-то поправить, убрать или добавить в интересах
читателя.

Ни в коей мере не желая кого-либо задеть и тем
более обидеть, приведу несколько примеров.
В следующей главе я пытаюсь доказать, что все три
известных и безусловно талантливых комментария к
«Евгению Онегину» (Н. Л. Бродского, В. В. Набокова,
Ю. М. Лотмана) содержат неточности в толковании
«экономической строфы», где фигурирует Адам Смит.

В десятитомном Собрании сочинений Пушкина
Ю. Г. Оксман комментирует записку «О народном вос-
питании», написанную поэтом в 1826 году по указанию
Николая I. В ней Пушкин предлагает преподавать
политическую экономию «по новейшей системе Сея и
Сисмонди» (VII, 311). Автор комментария пишет:
«Сей... и Сисмонди... передовые экономисты, противни-
ки государственного вмешательства в хозяйственную
жизнь страны, очень популярные в кругу декабристов»
(VII, 390). Едва ли Сей может быть нами безоговорочно
назван передовым экономистом, хотя для крепостничес-
кой России он, конечно, был таковым. Неудачно объеди-
нение обоих экономистов как противников государ-
ственного вмешательства. В своем главном сочинении,
опубликованном впервые в 1819 году, Сисмонди вы-
ступает критиком Сея, и один из пунктов этой крити-
ки — сеевское невмешательство. Любопытно, что в дру-
гом литературном комментарии сказано нечто обратное
и в общем верное: Сисмонди «...выступал с утопическим
проектом увековечения мелкой собственности посредст-
вом государственного урегулирования» 16. Только слово
«урегулирование» здесь совсем не на месте. Вряд ли
можно сказать, что Сисмонди был очень популярен сре-
ди декабристов. Во всяком случае у нас нет достаточ-
ного материала, чтобы утверждать это.

В недавно опубликованной книге, трактующей
вопрос о жанре романа в творчестве Пушкина, о его
времени (и, как думает автор, его языком) говорится:
«Век расчета и меркантилизма» 1'. Но меркантилизм —
это направление в политической экономии (XVI —XVIII
веков), употребление этого термина в одной строке со
словом «расчет» неудачно. Сам термин Пушкин не
использовал, в чем легко убедиться с помощью «Сло-
варя языка Пушкина». Встречается же у него, напри-
мер, «меркантильный дух» (IV, 168). Автору следова-
ло сказать: век расчета и меркантильного духа.

Что говорить, если «сам» Щеголев без каких-либо
оснований утверждает: «В хранящихся в Институте
Маркса-Энгельса тетрадях Маркса, записях и письмах
попадаются цитаты из Пушкина, как раз из строфы, о
которой идет речь» 18. Речь идет все о той же «экономи-
ческой строфе» из первой главы «Евгения Онегина».
Насколько известно, ссылка на эту строфу имеется лишь
в опубликованном тексте книги К. Маркса «К критике
политической экономии» (1859). Возможно, Щеголев
имел в виду словарные записи Энгельса, позже опубли-
кованные М. П. Алексеевым и рассматриваемые мною
«	19

в следующей главе .

Подобные примеры можно продолжить, но в этом нет
необходимости. Лишь одна цитата, которую можно при-
нять за шутку. С. М. Бонди, отметив активное участие
народа как действующего лица «Бориса Годунова»,
продолжает: «В «Русалке» «народ» совершенно не
действует, даже не говорит: он выступает в виде гостей,
пирующих на княжеской свадьбе, и в виде охотников —
слуг князя. К этому можно присоединить русалок (!)
в сценах «Днепровское дно» и «Ночь. Днепр»» 20. Вот
это социология: русалочий народ!

На этой слегка иронической ноте, которая, надеюсь,
соответствует светлому и легкому духу Пушкина, я бы
хотел закончить вводную главу. Она озаглавлена опять-
таки иронической строкой из «Графа Нулина» *. Рас-
кавыченными цитатами из Пушкина названы и все
остальные главы. После второй главы, занимающей в
книге особое место, изложение следует в основном хро-
нологическому принципу.

* О подлинном отношении Пушкина к прозе говорят следующие
его слова: «Точность и краткость — вот первые достоинства прозы.
Она требует мыслей и мыслей (...)» (VI, 228).
II

И был глубокий
эконом

Евгений Онегин родился в 1795 году. Так определя-
ет его возраст автор новейшего комментария к роману
Ю. М. Лотман. Следовательно, в конце 1819 года, ког-
да, по указанию самого Пушкина, начинается действие,
ему было 24 года. В этом возрасте наши современники
обычно кончают вузы, а многие успевают поработать
1—2 года. Короче, это был молодой человек, но далеко
уже не юноша.

Каково было образование Онегина? Оно ограничи-
валось домашним обучением и чтением. Пушкин отри-
цательно относился к домашнему обучению молодых
дворян, которое и в начале XIX века нередко сохраня-
ло черты, осмеянные еще Д. И. Фонвизиным в «Недорос-
ле». Поэтому первая глава «Евгения Онегина» содержит
несколько ироническую характеристику полученного
героем образования: он хорошо говорил по-французски,
танцевал, но его познания в латинском языке не шли
дальше двух стихов «Энеиды», а из истории он запоми-
нал преимущественно анекдоты (любопытные случаи).
Нечего и говорить, что он мало смыслил в естественных
науках. Но чем дальше, тем больше мы видим, что
интеллектуальный уровень и кругозор Онегина подошел
бы скорее члену Союза благоденствия, чем светскому
вертопраху. Давно доказано, что круг чтения Онегина
отражает интересы и чтение самого Пушкина. С учетом
этих предварительных замечаний мы внимательно проч-
тем теперь, начиная с пятой строки, «экономическую
строфу». Евгений Онегин
Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог (IV. 10).

Напомним, что для двух последних строк в чернови-
ке имеется важный вариант, литературно более слабый,
но экономически еще более отчетливый:

Отец с ним спорил полчаса
И продавал свои леса (Акад. VI, 220).

Эти знаменитые стихи в последние годы цитируются
и толкуются в разном контексте и весьма разными людь-
ми — от поэта Давида Кугультинова из Калмыкии на
съезде писателей СССР в 1986 году до британского
премьер-министра Маргарет Тэтчер на обеде в Кремле.
Первый приводит их, чтобы в пример нынешним поэтам
показать широту интеллектуального кругозора Пушки-
на, а вторая — чтобы на материале истории иллюстриро-
вать тезис о том, что «нам есть чему поучиться друг у
друга» 1. Мой коллега экономист М. Антонов опять-
таки цитирует Пушкина, стремясь обосновать его сти-
хами особенности русской экономической мысли в отли-
чие от западных классиков 2.

Есть все основания полагать, что Пушкин, делая
Онегина «глубоким экономом», во многом имел в виду
себя. Конечно, это сказано с большой дозой иронии и
шутливого преувеличения — в сущности автоиронии.
Она пронизывает и «Евгения Онегина», и многие сти-
хотворения, особенно в 20-х годах. Пожалуй, ни один
великий поэт не был так склонен к автоиронии, как
Пушкин, за возможным исключением Генриха Гейне.

Увлечение «политическими» науками, в частности
политической экономией, было характерно для светского
общества 10 —20-х годов. Первый биограф Пушкина
П. В. Анненков писал: «Царство блестящего дилетан-
тизма по всем предметам и вопросам, выдвинутым впе-
ред европейской жизнью, никогда уже потом не дости-
гало у нас до таких обширных размеров, какими оно
могло похвастать в промежуток времени от 1815 по 1825
год... Что бы ни говорили современники эпохи о повсе-
местном изучении политических наук, о занятиях Сми-
том, Бентамом, Филанжиери и проч., но способ занятия
ими вполне был «светский» и никакого испытания вы-
держать не мог» 3.

Отчасти это относится к Пушкину и тем более к его
герою. Но лишь отчасти. Ведь исключительный интерес
к политической экономии проявляли декабристы; ин-
тересы и познания Пушкина и Онегина надо рассматри-
вать в свете этого факта.

«Светский» и «декабристский» интерес к политичес-
кой экономии, к Адаму Смиту, к свободе торговли
зачастую смешивался. Если мы почитаем опубликован-
ную лишь в советское время рукопись Пестеля «Прак-
тические начала политической экономии», относимую к
концу 10-х годов, т. е. ко времени Онегина, мы увидим
именно такую смесь. Это конспект лекций (по всей ве-
роятности, профессора К. Ф. Германа), с помощью ко-
торых молодой офицер пополнял свои знания. Но в от-
дельных фразах и выражениях конспекта пробивается
«якобинство». Они — предвестники «Русской правды»,
в которой опять-таки нетрудно обнаружить явные следы
смитианства. В «Практических началах» со ссылкой
на Смита и других знаменитых экономистов говорится
как о доказанной истине, что «труд рабов гораздо ме-
нее продуктивен, чем труд свободных рабочих» 4. А ведь
в русской деревне царила барщина — по существу раб-
ский труд. Сразу вспоминается Онегин, который заме-
нил своим крестьянам барщину легким оброком, т. е.
своеобразным налогом. После уплаты оброка весь ос-
тальной продукт его труда оставался крестьянину; это
был некоторый стимул для повышения продуктивности
хозяйства.

Стихи о «глубоком экономе» привлекли внимание
уже самых первых рецензентов. В «Московском телегра-
фе» за 1825 год опубликована дельная положительная
рецензия на первую главу романа, принадлежащая,
очевидно, редактору журнала Николаю Полевому. Ав-
тор приводит строфу, начиная со слов «читал Адама
Смита», и комментирует: ««Главный признак изящного
есть простота»,— сказал один германский философ —
и что же простее, добродушнее этой насмешки над
толпами модных последователей Смита?» 0

Под словами Г.-Э. Лессинга об изящном (эстетичес-
ки совершенном) мы подпишемся и теперь, но простота
Пушкина особого рода: если сказать каламбур, она не
так-то проста. Примечательно, что рецензент выбрал
как образчик поэтичности «экономическую строфу»,
но ее содержание он по свежим следам не мог, конечно,
оценить в полной мере.

«Экономическая строфа» первой главы «Онегина»
не есть плод случайной поэтической фантазии, каприза
пушкинской музы. В ней с гениальной интуицией
затронуты важнейшие вопросы экономического разви-
тия Западной Европы и России. В ней содержится
огромное богатство ассоциаций. Именно по этой причи-
не она многократно привлекала внимание Маркса и
Энгельса и использовалась для иллюстрации их идей.

Это признают не все. Дмитрий Чижевский, западно-
германский ученый русского происхождения, пишет,
что эта строфа только «воспоминание об «интеллекту-
альной моде» пушкинского круга около 1820 года...
Пушкина занимают здесь лишь ходячие темы разгово-
ров, а не подлинные взгляды Адама Смита; следующие
строки (следующие за упоминанием имени Адама
Смита.— А. А.) не имеют ничего общего с его идеями...
Это место позже привлекло внимание Карла Марк-
са» 6.

Думается, моды и ходячих тем маловато для объяс-
нения и самих этих строк, и интереса к ним со стороны
Маркса. Как мы сейчас увидим, Адам Смит тоже упо-
минается здесь отнюдь не всуе. Совсем неверно, что стро-
ки о том, как богатеет государство и в чем состоит это
богатство, не имеют отношения к Смиту.

По всей вероятности, Энгельс ранее Маркса позна-
комился с «Евгением Онегиным» и обратил внимание
на «экономическую строфу». В начале 50-х годов Эн-
гельс начал изучать русский язык, для чего использо-
вал, в частности, тексты «Онегина» и «Медного всад-
ника». Весьма вероятно, что он ознакомил Маркса со
своим переводом стихов Пушкина. Не исключено, впро-
чем, что Маркс независимо от своего друга или по его
совету прочел опубликованный в 1854 году первый сти-
хотворный немецкий перевод романа, отлично сделан-
ный Фридрихом Боденштедтом, знатоком и пропаган-
дистом русской литературы в Германии.

Когда Энгельс читал первую главу «Евгения Оне-
гина», он находился на раннем этапе изучения русского
языка. Он тщательно штудировал словарный состав тек-
ста, составил довольно большой словарик незнакомых
слов с рядом немецких (иногда французских и англий-
ских) эквивалентов, порой задавая себе самому вопросы
К оставляя не до конца выясненные места. Это была
нелегкая работа!

Энгельс полностью перевел прозой на немецкий язык
первые 11 строф главы, давая в ряде случаев варианты
перевода и толкования текста. Эти материалы впервые
опубликованы М. П. Алексеевым. В обратном переводе
с немецкого интересующая нас седьмая строфа первой
главы звучит так: «Он не переносил Гомера и Феокри-
та, зато он читал Адама Смита и был глубокий эконом,
то есть он мог судить о том, как обогащается государ-
ство, и чем оно живет, и [по какой причине] почему
ему не нужно золота, когда оно обладает [избытком]
сырым продуктом. Его отец не мог [его] понять и вы-
нужден был закладывать свои земли» '.

Как видим, это весьма близко к пушкинским стихам.
Здесь имеется лишь одна ошибка. Термин Пушкина
«простой продукт» Энгельс в основном варианте пере-
вел йаз гойе РгобикГ что означает «сырье», «сырой про-
дукт» 8. Любопытно, что, давая несколько вольный пере-
вод этих строк в работе «Внешняя политика русского
царизма» (1890), Энгельс исправил свою ошибку почти
сорокалетней давности и перевел это место как СЬегПиР
ап Рго(1ик1еп («избыток продуктов») 9. Хотя у Пушкина
нет слова «избыток», этот вариант достаточно точно
передает смысл понятия «простой продукт».

Вопрос имеет принципиальное значение. С замеча-
тельным лаконизмом и своеобразной иронией Пушкин
изображает в этих строках преодоление смитианской
политической экономией, которая безраздельно господ-
ствовала в то время в России, взглядов меркантилистов.
Последние видели богатство нации в деньгах (золоте,
а также серебре), крайне односторонне толкуя процесс
экономического развития. Кстати сказать, еще А. Н. Ра-
дищев, который много писал по экономическим вопро-
сам, выразительно называл эти взгляды «мнением ста-
родедовским». Классическая буржуазная политическая
экономия в лице Смита покончила с этим взглядом,
провозгласив, что богатство нации состоит в массе не-
прерывно производимых в ее хозяйстве товаров (продук-
тов), тогда как деньги играют лишь вспомогательную
роль, обслуживая оборот этих товаров. До известной
степени союзниками Смита и его школы были француз-
ские экономисты из школы физиократов.

Такие представления о ходе развития политической
экономии были азбучной истиной в первой четверти XIX
века. Пушкин должен был почерпнуть их в лицейском
курсе Куницына 1(). Смитианская критика меркантилиз-
ма содержится также в опубликованной в 1818 году
книге Н. И. Тургенева «Опыт теории налогов». Очень
похожее изложение находим мы и в сочинении II. И. Пе-
стеля «Практические начала политической экономии».

Из этой литературы ясно, что классическая полит-
экономия противопоставляла золото не «сырью», а все-
му остальному товарному миру, бесконечному разно-
образию полезных продуктов, способных становиться
товарами путем обмена на деньги, путем продажи. Имен-
но это понимание товарного полюса в связанной диалек-
тической зависимостью паре «товар — деньги» обобща-
ет Пушкин придуманным им термином «простой про-
дукт», которого ни у одного автора-экономиста мы не
встречаем. «Простой» здесь значит, очевидно, обычный,
неденежный, непосредственно пригодный для потребле-
ния.

Этим строчкам, можно сказать, не повезло у ком-
ментаторов — как экономистов, так и литературоведов.

Историк общественной и экономической мысли
В. В. Святловский пишет: «Кстати, заметим, что по
точному смыслу стихов Пушкина перед нами характери-
стика ф и з и о к р а т и з м а, а не смитианства, при-
дававшего значение «свободе», а не «простому продук-
ту» земли» 11. Видимо, автор отождествил пушкинский
«простой продукт» с чистым продуктом (ргобпИ пе1)
физиократов. Чистый продукт — основное понятие в
теории физиократов, согласно которой он производится
только в земледелии. Пушкин несомненно знал это. Но
нет никаких оснований думать, что он сознательно или
бессознательно заменил этот точный термин своим,
очень специфическим «простым продуктом». Противо-
поставление «свободы» и «чистого продукта» Святловс-
ким, с моей точки зрения, просто лишено смысла: это
совершенно разные ракурсы проблемы.

Книга Святловского издана давно и малым тиражом.
Хуже то, что его ошибку доверчиво воспроизводит и
развивает в многократно издававшейся массовым тира-
жом книге Н. Л. Бродский. Он пишет, правда, что
«указание не совсем точно», но сам говорит: «В рас-
суждениях Евгения, действительно, встречается терми-
нология физиократов». Далее автор пускается в доста-
точно путаные и не очень профессиональные рассужде-
ния. Некоторая близость Смита и физиократов, о кото-
рой говорит автор, является известным фактом, но все
это лишне для толкования «экономических» стихов
«Евгения Онегина».

Вообще автор склонен чрезмерно усложнять вопро-
сы. Пытаясь объяснить, почему Онегин бранил Гомера
р Феокрита, предпочитая Смита, Бродский пишет, что
греческие классики были, мол, апологетами рабовладе-
ния и милитаризма, а это было неприемлемо как для
шотландского экономиста, так и для молодого русского
либерала Онегина — Пушкина. Мне кажется, дело об-
стоит проще. Политическая экономия, как современная
И остро злободневная наука, противопоставляется здесь
античной учености, которая выходила из моды вместе с
латынью (сравним у Пушкина: «Латынь из моды вышла
ныне <...>») 12.

Вопрос, очевидно, правильно объяснен в коммента-
рии Ю. М. Лотмана, который сопоставляет стих Пушки-
на с речью Н. И. Тургенева при вступлении в «Арзамас».
В этой речи будущий декабрист противопоставил бес-
полезный, по его мнению, перевод «Илиады» Н. И. Гне-
дичем полезным сочинениям по политической экономии.
Хотя Пушкин отнюдь не считал труд Гнедича беспо-
лезным, он мог приписать подобный ход мыслей своему
герою. Комментарий Лотмана содержит ряд других точ-
ных справок по занимающей нас строфе, но по вопросу
о «простом продукте» автор не дает правильного ре-
шения, утверждая, что это «перевод одного из основных
понятий экономической теории физиократов — «ргойпй
пе!» (чистый продукт) — продукт сельского хозяйства,
составляющий, по их мнению, основу национального
богатства» ,3.

Мало подвигает дело вперед и комментарий В. В. На-
бокова, который перевел «Евгения Онегина» на англий-
ский язык прозой, уложенной, впрочем, в строфы из 14
строк. Правда, из различных вариантов перевода тер-
,;мина «простой продукт» на английский язык, которые
станцевали в его мозгу», он выбирает правильный —
«81тр1е ргойпЛ». Но далее переходит на путь Святлов-
ского и Бродского, утверждая: «Очевидно, мы должны
обратиться к предшествовавшей Смиту физиократичес-
кой школе, чтобы понять иронические стихи Пушкина».
Ему кажется все же, что Пушкин по недосмотру или для
размера стиха написал «простой продукт», имея на са-
мом деле в виду «ргойпк пе1» физиократов 14. Чарльз
Джонстон, автор прекрасного стихотворного перевода
на английский язык, впервые опубликованного в 1977
году, тоже пишет «8нпр1е ргойис!», не портя дело сом-
нительными комментариями.

Это странное пристрастие комментаторов к физио-
кратам просто непонятно! Между тем в образовании
Пушкина и в русской мысли его времени физиократия
уже не играла практически никакой роли. Французское
слово «пе(» (от того же корня русское слово «нетто»)
означает «чистый» в смысле очищенный от затрат,
добавочный, заново созданный. Едва ли Пушкин, столь
чуткий к тонкостям французского языка, мог неразбор-
чиво поставить имеющее совсем другой смысл русское
слово «простой». Косвенно против «физиократическо-
го» толкования свидетельствует сохранившийся в чер-
новиках вариант этой строки: «когда кредит имеет»
(Акад. VI, 220). Он явно уводит от физиократии с ее
культом земледелия.

Ни у Энгельса, ни у Маркса нет и намека на
возможность толкования пушкинских строк в физио-
кратическом смысле. Оба они между тем были знатоками
истории экономической мысли и много писали о физио-
кратах. Энгельс отмечал, что успехи английской школы
политической экономии (школы Смита) повергли физи-
ократов в забвение. Спрашивается: с какой стати стал
бы Пушкин извлекать их из этого забвения?

Всего я насчитал шесть случаев, где в произведе-
ниях и высказываниях основоположников марксизма
фигурирует «экономическая строфа» пушкинского ро-
мана в стихах: один раз у Маркса и пять — у Энгель-
са. Наиболее значительна и известна ссылка Маркса в
книге «К критике политической экономии». Несколько
иные ассоциации связывает с этими стихами Энгельс в
статье «Внешняя политика русского царизма» и в пись-
ме к переводчику «Капитала» на русский язык Н. Ф. Да-
ниельсону от 29 — 31 октября 1891 года. О словарных
записях Энгельса и его переводе строфы на немецкий
язык уже говорилось. Наконец, мы имеем сообщения о
том, что Энгельс в разговоре цитировал или ссылался
на нее. Об этом говорится в воспоминаниях двух его
русских собеседников — Ф. М. Кравчинской и Н. С. Ру-
санова. Сам по себе этот перечень очень показате-
лен!

Ссылка Маркса на Евгения Онегина и его отца в
книге «К критике политической экономии» представ-
ляет большую трудность для анализа. Она фигурирует
к сложном научном контексте, трактующем вопрос о
теории денег Давида Рикардо, крупнейшего политэко-
нома классической школы и продолжателя дела Адама
Смита. Кроме того, она содержит упоминание о весьма
конкретных фактах британской внешней торговли с
Россией, которые трудно комментировать, не распола-
гая специальными источниками. В результате все
имеющиеся комментарии скользят по поверхности, мало
проникая в суть дела.

Приведу лишь один пример. Б. С. Мейлах ограни-
чивается такой фразой: «К. Маркс, внимательно изучав-
ший «Евгения Онегина», при характеристике основных
типов отношений к товару, воспользовался первой гла-
вой романа...» 10 Во-первых, мы не располагаем данны-
ми, что Маркс «внимательно изучал» роман: М. П. Алек-
сеев, например, считал, что Маркс знал «Евгения Оне-
гина» только со слов Энгельса, и как на одно из доказа-
тельств указывал на то, что он назвал его «героической
поэмой» (НеМеп^есПсЬО. Не исключено, что Алексеев
был прав. Во-вторых, выражение «типы отношений к
товару» бессодержательно и не дает реального представ-
ления о том, какую роль играет у Маркса ссылка на
Онегина и его отца.

К. Маркс отмечал, что классическая политическая
экономия, освободившись в трактовке денег от односто-
ронности меркантилизма, ударилась, так сказать, в
другую крайность, рассматривая деньги (золото) исклю-
чительно как знаки стоимости и не учитывая всю слож-
ность их функций. Она недооценивала роль золота как
мировых денег, конкретнее — всеобщего покупательно-
го и платежного средства на мировом рынке, и необос-
нованно утверждала, что золото вывозится из данной
страны просто потому, что оно стоит в ней дешевле, чем
за границей, и соответственно ввозится в те страны, где
оно дороже. В примечании к этим соображениям Маркс
развертывает еще более конкретную критику Рикардо,
который, видя принципиальное сходство между товара-
ми и деньгами, в то же время игнорирует не менее
принципиальное’различие: деньги не только товар, но
и нечто большее, чем товар, в силу своих свойств все-
общего покупательного и платежного средства. Здесь
наконец следует интересующее нас место: «В поэме
Пушкина отец героя никак не может понять, что то-
ВаР — деньги. Но что деньги — товар, это русские по-
няли уже давно, что доказывается не только ввозом
хлеба в Англию в 1838 — 1842 гг., но и всей историей
их торговли» 16.

Выражение «товар — деньги» (можно сказать
«товар есть деньги») означает: важен сам по себе товар,
т. е. произведенный для обмена, для продажи полезный
продукт, а деньги, так сказать, приложатся, поскольку
ведь товар можно продать. Выражение «деньги —
товар» (деньги суть товар), напротив, означает, что,
имея деньги, можно всегда купить товар, что в деньгах
как бы заключена власть над товарами. Как видим, это
две разные точки зрения на соотношение товара и денег.

Контекст, в котором фигурирует у Маркса ссылка
на Пушкина, помогает глубже истолковать взаимное
противопоставление Онегина и его отца как представи-
телей разных эпох, дворянских поколений и мировоз-
зрений. Дело не просто в том, что молодой Онегин
воспитан и образован на новомодных идеях, тогда как
отец принадлежит XVIII веку, эпохе наивного барского
хлебосольства и расточительства. Такой конфликт едва
ли заинтересовал бы Маркса. Для него важнее то, что
мысли Онегина отражают высокомерные иллюзии клас-
сической школы, а представления его отца — скепти-
цизм практиков, нутром чующих и на опыте убеждаю-
щихся, что, пока товар не реализован, он остается для
владельца «вещью в себе». Лишь реализация, продажа
товара за деньги (или залог земель, как в случае с
Онегиным-отцом) завершает жизненный путь товара. В
деньгах раскрывается подлинная «душа товара», свой-
ство всеобщей обмениваемости. Это противопоставление
с большой яркостью развивается в первом томе «Капи-
тала», где речь идет о всеобщей погоне за наличными
деньгами во время денежных кризисов: «Еще вчера
буржуа, опьяненный расцветом промышленности, рас-
сматривал деньги сквозь дымку просветительной фи-
лософии (все тех же Смита и Рикардо.— А. А.) и
объявлял их пустой видимостью: «Только товар — день-
ги». «Только деньги — товар!» — вопят сегодня те же
самые буржуа во всех концах мирового рынка. Как
олень жаждет свежей воды, так буржуазная душа жаж-
дет теперь денег, этого единственного богатства» 17.

Иначе говоря, ограниченность товара и власть денег
с особой силой проявляются в условиях кризисов,
которые, кстати говоря, классическая политэкономия
считала чем-то малосущественным, несвойственным ка-
питализму в принципе.
Остается интерпретировать часть примечания Марк-
са связанную с внешней торговлей России. При пере-
сказе стихов Пушкина для иллюстрации сугубо теорети-
ческого тезиса Маркс мог по ассоциации вспомнить
предмет, который наряду с другими занимал его в этот
период: англо-русские экономические отношения и их
связь с экономическими кризисами в Англии. В течение
1855 года он по меньшей мере дважды возвращался к
вопросу об экспорте русского зерна в Англию и его
значении для экономики страны: в письме Ф. Лассалю
от 23 января 1855 года и в статье «Ближайшие пер-
спективы во Франции и Англии», написанной в апреле
того же года. Логично допустить, что в это же время
возникли и указанные фразы в первичной рукописи
книги. Даты 1838—1842 годы, фигурирующие в Марксо-
вом примечании, увязываются с его пристальным ин-
тересом к хронологии экономического цикла в Англии.
В тот период экономические колебания в Англии,
являвшейся круинейшим производителем и экспортером
промышленных товаров и важнейшим импортером
сырья, оказывали решающее воздействие на мировой
рынок. Эти годы были в Англии годами застоя и
слабого экономического роста после острого кризиса
1837 года. Специфика этого периода состояла еще в том,
что по причине неурожаев резко возросла цена хлеба.
Цена пшеницы на внутреннем рынке была в 1839 году
почти вдвое выше, чем в 1835-м, и сохранялась на
высоком уровне в последующие три года. Среднегодовой
ввоз пшеницы и пшеничной муки за 1838—1842 годы
был почти в 10 раз больше, чем за 1833— 1837 18. Это
внезапное расширение рынка, по традиции поглощав-
шего значительную часть русского хлебного экспорта,
который набирал в то время силу, было с успехом ис-
пользовано Россией. Как английские, так и русские дан-
ные о торговле показывают начиная с 1839 года рост
ввоза в Англию русского зерна ’9.

Трудно сказать, что имел в виду Маркс, говоря о
«всей истории» внешней торговли России. Возможно,
он думал о традиционно меркантилистском характере
ее внешнеторговой политики — постоянном стремлении
иметь активный торговый баланс, который покрывался
бы ввозом драгоценных металлов. До 20 —30-х годов
XIX века Россия добывала мало золота и серебра и
Могла обеспечивать его приток только экспортом своих
Товаров.
Все это наводит нас на вопрос: а что знал Пушкин
о внешней торговле России его времени? Как это отрази-
лось в его сочинениях и разговорах? Одним из самых
замечательных документов, рисующих нам обществен-
ные взгляды поэта периода южной ссылки, является
кишиневский дневник П. И. Долгорукова. Сидя за
столом у наместника Инзова, молчаливый и малообщи-
тельный финансовый чиновник сочувственно и, не-
видимому, точно фиксировал яркие и смелые речи Пуш-
кина, его споры с другими гостями. 17 июня 1822 года
в ответ на рассуждения заезжего чиновника «о торговле
нашей с англичанами, о философии нынешнего века
(...) Пушкин, не уступая также в способности обнять
все и судить обо всем, сразился с ним и довольно основа-
тельно опровергал некоторые его заключения» 20. Ему
только что минуло 23 года...

Очень скоро его сведения об англо-русской торговле
отразились в описании кабинета юного Евгения, где
было

Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
II по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам (...) (IV. 16).

Иными словами, Россия покупала в Англии предме-
ты роскоши, а продавала сырье. Торговля велась почти
исключительно через порты Балтийского моря, главным
образом через Петербург. Вывоз русского хлеба в Анг-
лию через порты Черного моря был еще впереди, и еще
дальше был ввоз из Англии машин.

Дав вдумчивый анализ этой (еще одной «экономи-
ческой»!) строфы первой главы «Евгения Онегина»,
В. С. Баевский делает замечание по важному для нашей
темы вопросу о познаниях Пушкина: «Поэт шутливо
заметил о своем герое, что он был «глубокий эконом».
С большим основанием эти слова можно отнести к
автору романа» 2|.

С русской внешней торговлей связано использование
обширной цитаты из Пушкина в статье Ф. Энгельса
«Внешняя политика русского царизма». Это блестящий
очерк внешней политики России в XVIII и XIX веках.
С помощью Пушкина Энгельс объясняет реальные при-
чины войны 1812 года между Францией и Россией.
Ценой кратковременного союза с Наполеоном в 1807 —
1812 годах для России было присоединение к континен-
тальной блокаде и разрыв торговых отношений с Англи-
ей. Но это лишало Россию важнейшего экспортного
рынка. Далее, процитировав Пушкина и отметив, что
отец Онегина не мог обойтись без денег, Энгельс пишет:
«Россия могла получать деньги лишь посредством морс-
кой торговли и вывоза своего сырья на главный в то
время рынок, в Англию; а Россия была уже слишком
европейской страной, чтобы обходиться без денег. Тор-
говая блокада становилась невыносимой. Экономика
оказалась сильнее дипломатии и царя, вместе взятых;
торговые отношения с Англией втихомолку были возоб-
новлены: условия Тильзитского договора были наруше-
ны, и разразилась война 1812 года» 22.

В письме Даниельсону Энгельс даже цитирует Пуш-
кина по-русски и использует стихи из «Онегина» для
того, чтобы сделать важное замечание методологичес-
кого характера о подходе к экономическим явлениям.
Поведение отца Онегина противоречит «мудрости» клас-
сической смитианской политэкономии. Таким же обра-
зом многие конкретные явления экономической жизни
России 80 —90-х годов XIX века не укладываются в
абстрактные схемы. Энгельс предлагает здесь учитывать
при исследовании экономических явлений особенности
места и времени, которые могут идти вразрез с «рацио-
налистическими обобщениями» — абстракциями, ос-
нованными на ограниченном материале .

У старого Энгельса запомнившиеся ему с молодых
лет стихи Пушкина из первой главы «Евгения Онегина»
были «на слуху», и он пускал их в ход при удобном
случае. Об этом свидетельствуют и воспоминания рус-
ских современников.

Фанни Михайловна Кравчинская была женой
революционера-народника и писателя Сергея Михайло-
вича Степняка-Кравчинского. Находясь в эмиграции,
Кравчинские были приглашены к Энгельсу, в его лон-
донский дом. Ф. М. Кравчинская рассказывает, что
она оказалась за обеденным столом рядом с Энгельсом
и испытывала большое смущение, так как не говорила
ни на одном западноевропейском языке. Тогда Энгельс
обратился к ней и стал читать по-русски стихи Пушки-
на, начав со строфы «Мы все учились понемногу...» из
первой главы «Онегина». Дойдя до особо интересующей
нас седьмой строфы, Энгельс, как пишет автор, лукаво
посмотрел на нее и закончил чтение этой строфой.
«Произношение у Энгельса было прекрасное... декла-
мировал Пушкина он чудесно. Я захлопала в ладоши
и воскликнула: «Да Вы отлично владеете русским язы-
ком, давайте говорить по-русски!» Однако Энгельс пока-
чал головой и с улыбкой ответил: «Увы! — на этом
“	24

кончаются мои познания в русском языке»»

В воспоминаниях Кравчинской тонко передано, как
естественно и тактично 70-летний Энгельс, сидя рядом
с молодой иностранкой и ощущая необходимость какого-
то разговора, мгновенно находит с ней общий язык, и
этим языком оказывается поэзия Пушкина!

Николай Сергеевич Русанов тоже принадлежал к
народнической революционной эмиграции. Весной 1892
года он приехал в Лондон к Энгельсу как представитель
«старых народовольцев», т. е. людей, которые хотели
идти дорогой Желябова и Перовской. Энгельс и Август
Бебель согласились быть «посредниками» между наро-
довольцами и русскими марксистами, которых должен
был представлять Г. В. Плеханов. По каким-то причинам
ни Плеханов, ни Бебель не приехали, и Русанов оказался
с глазу на глаз с Энгельсом.

Энгельс четко объяснил своему собеседнику, что он
считает подлинно социалистической и заслуживающей
поддержки деятельность Плеханова и его группы, на-
правление же Русанова и его друзей назвал политичес-
ким романтизмом. Энгельс высказал свою любимую
мысль, что для формирования науки политической эко-
номии в любой стране нужен определенный уровень
развития капитализма. В России этого еще нет, и поэто-
му для русских «политическая экономия все же абст
рактная вещь».

Как рассказывает Русанов, в этот момент Энгельс о
чем-то внезапно вспомнил и повел своего собеседника в
соседнюю комнату, где была библиотека. Он достал с
полки русское издание «Евгения Онегина», упомянув,
что книга в свое время принадлежала Марксу. Русанов,
по его словам, догадался, что именно хотел прочесть ему
Энгельс, и продекламировал наизусть все ту же строфу,
начиная с Гомера и Феокрита. Он припомнил также,
что эти стихи привел Маркс в книге «К критике полити-
ческой экономии», но ошибся, сказав, что Маркс там
цитирует Пушкина, и притом по-русски. (Как мы уже
знаем, Маркс пересказал мысль Пушкина прозой по-
немецки.) Думается, Русанов делает более серьезную
ошибку, утверждая, что этой ссылкой Маркс хотел «по-
казать, что идеи буржуазной политической экономии
не могут быть применены к обществу, основанному на
труде крепостных» ~5. Это, конечно, справедливо в прин-
ципе, но, как мы видели, у Маркса контекст совсем
другой.

Вероятно, и Энгельс, обращаясь к тексту Пушкина в
разговоре со своим русским собеседником, хотел ска-
зать нечто другое: уже Пушкин чувствовал то. что
отказывались признать Русанов и его друзья,— неиз-
бежность и закономерность развития в России «денеж-
ного хозяйства», т. е. капитализма. Русанов изображает
дело так, будто последнее слово осталось за ним: Энгельс
похвалил его за эрудицию, и разговор перешел на дру-
гую тему. М. П. Алексеев, приводя этот рассказ, замеча-
ет, что несколько хвастливый тон автора не портит жи-
вости и ценности описываемого эпизода 26.

Проблемы социально-экономического развития Рос-
сии занимали большое место в деятельности Маркса и
Энгельса. Не замечательно ли. что пушкинские стихи
вновь и вновь привлекали в этой связи их внимание?
III

Дней Александровых
прекрасное начало

Первые двенадцать лет жизни Пушкина... Какие
ассоциации связывают их с нашей темой?

20 — 22 апреля 1834 года Пушкин пишет жене из
Петербурга в Москву — заботливо, полушутливо, довер-
чиво, как он умел писать. (Письмо было вскрыто поли-
цией и доложено царю, известна бессильная ярость
Пушкина по этому поводу.) Он сообщает, что не наме-
рен представляться наследнику в качестве камер-
юнкера на церемонии его совершеннолетия, и продол-
жает: «Видел я трех царей; первый велел снять с меня
картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не
жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под
старость лет, но променять его на четвертого не желаю;
от добра добра не ищут» (X, 160).

Первый царь — Павел I. В семье Пушкиных су-
ществовал рассказ о том, что нянька годовалого Сашки,
глазея на проезжавшего верхом по улице со свитой
императора, забыла снять с ребенка шапку. Царь оста-
новился и исправил непорядок.

Когда Павел был убит, Пушкину еще не было и двух
лет. Проблема нравственной и политической оценки
этого тираноубийства встанет перед ним позже, но,
впрочем, довольно рано: уже в оде «Вольность» (1817)
он скажет о нем словами человека, хорошо знакомого с
идеями естественного права и общественного договора:

И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды.
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой (1, 48).

Иначе говоря, цареубийство будет ненужно и невоз-
можно, если народы будут жить в законной вольности,
соблюдаемой царями.

Для детства и юности Пушкина смена царствования,
восшествие на трон Александра I имели большое значе-
ние. Резко изменилась вся общественная атмосфера.
Дворянство, зажатое безразборным деспотизмом Павла,
вздохнуло свободно. Оживились салоны и гостиные,
появились ученые и не очень ученые иностранцы,
русские опять стали путешествовать за границей, и од-
ним из первых в Париж отправился дядя поэта Василий
Львович. Стали возможны и модны вольные разговоры,
оживились искусства и науки.

Наступило, как сказал Пушкин, «дней Александ-
ровых прекрасное начало». Посыпался дождь либе-
ральных указов — от разрешения носить модную запад-
ную одежду до закона 1803 года о вольных хлебопаш-
цах, который впервые создал известную юридическую
основу для выкупа крестьянами у помещиков своей
свободы и земли. Правда, дальше этого дело освобожде-
ния крестьян не пошло, хотя упорно носились слухи о
более решительных мерах. Но и сами эти слухи много
значили для жизни русского общества, забывшего и ду-
мать о реформах.

Большое оживление царило в издательских конторах
и типографиях. В том же послании цензору (1822), из
которого приведена строка о «прекрасном начале»,
Пушкин говорит:

Проведай, что в те дни произвела печать.
На поприще ума нельзя нам оступать.

Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел отечество назвать

И в рабстве ползали и люди и печать? (I, 196).

В последних строчках речь идет о коротком
царствовании Павла, которое во времена Александра
было не принято упоминать, как будто его и вовсе не
было.

Это большое стихотворение, распространявшееся в
20-х годах в списках (рукописных копиях), замеча-
тельно во многих отношениях. Там содержится афори-
стическая и полная сарказма строка: «Что нужно Лон-
дону, то рано для Москвы». Пушкин, используя тради-
ции либерализма александровской эпохи, утверждав-
шего свою преемственность от лучших сторон просве-
щенного абсолютизма Екатерины II, сует цензора носом
в ее знаменитый «Наказ», который декларативно
провозглашал гражданские права. Ранняя литературная
и политическая зрелость поэта здесь во всем блеске.
Попробуем поведать, что же произвела печать в
1802 — 1812 годах в области, нас особо интересующей.
Но сначала заметим, что выражение «прекрасное на-
чало» не было у Пушкина случайным. Через двенадцать
лет, на встрече нового, 1834 года, он беседовал с
Михаилом Михайловичем Сперанским. Несомненно,
это был не первый разговор любознательного поэта и
историографа со стареющим вельможей, которому ког-
да-то довелось быть правой — и притом либеральной —
рукой Александра 1, за что он в начале 1812 года попла-
тился опалой и ссылкой. Но это одна из двух встреч,
отмеченных в дневнике Пушкина. Они говорили «о
Пугачеве, о Собрании законов, о первом времени цар-
ствования Александра, о Ермолове (...)» (VII, 274).
Любопытные были разговоры!

Через три месяца Пушкин обедает у Сперанского
и записывает: «Сперанский у себя очень любезен. Я
говорил ему о прекрасном начале царствования
Александра: Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противо-
положных этого царствования, как гений Зла и Блага.
Он отвечал комплиментами и советовал мне писать
историю моего времени» (VII, 281).

Зная мрачную фигуру Аракчеева, легче себе пред-
ставить и молодого Сперанского, которого Чернышев-
ский назвал «русским реформатором» и считал челове-
ком, одушевляемым идеями Великой французской
революции. С каким интересом должен был слушать
Пушкин его рассказы!

В годы, когда ребенок Пушкин мог уже прислу-
шиваться к разговорам взрослых в доме родителей или
в домах их друзей и знакомых, имя Сперанского было
у всех на устах. К 1809 году Сперанский приобрел
исключительное влияние на императора и попытался
использовать его для проведения реформ, которые в
той или иной мере могли ограничить самодержавный
произвол, ужасы крепостничества, засилье невежествен-
ной бюрократии. Сперанский и его реформы вызывали
И у дворян противоречивые чувства, и мальчик мог слы-
• тать в его адрес и хвалу и хулу. Стихи о законе и царях
; из юношеской оды Пушкина похожи на строгую прозу
Сперанского из его записок, в которых он предлагал
превратить Россию в законную, или, по его выражению,
истинную, монархию '. Наконец, Сперанский был одним
из авторов первого проекта Лицея, а с зимы 1810/11
года вопрос об обучении Саши и о Лицее занимал боль-
шое место в разговорах, которые велись в семье Пуш-
киных.

Молодой Сперанский, сам вышедший из низов (он
был сыном сельского священника) и боготворивший
просвещение, покровительствовал тиснению книг, как
тогда называли книгопечатание. Человек государствен-
ный, политик, финансист, он особенно поощрял издание
книг по общественным наукам и вообще обсуждение
проблем этих наук в печати. Вокруг молодого царя были
и другие советники (часто они находились в оппозиции
к выскочке Сперанскому), которые покровительство-
вали наукам и были по тем временам либеральны,—
Строганов, Новосильцев, Чарторыский...

Частное книгопечатание было мало развито в Рос-
сии. Почти все книги по политической экономии и дру-
гим политическим наукам в первое александровское
десятилетие изданы в государственных типографиях,
обычно за государственный счет. Не исключено, что
некоторые издания были предприняты по прямому ука-
занию царя. Это может относиться к первому русскому
переводу труда Адама Смита, который вышел в 1802 —
1806 годах в четырех томах под титлом «Исследование
свойства и причин богатства народов». Русский посол
в Лондоне С. Р. Воронцов, отец одесского знакомца
Пушкина, в 1801 году советовал, чтобы император при-
казал составителям нового таможенного тарифа «читать,
перечитывать и наизусть выучить книгу А. Смита О
богатстве народов» 2.

Издание книги Смита было исторической вехой в
развитии экономической мысли в России. Русская тер-
минология в этой области науки только еще складыва-
лась. Людей, хорошо знающих английский язык и
предмет книги, не было. Поэтому перевод был из рук вон
плох. Но важен сам факт публикации книги, которая
была библией либеральной, антифеодальной политичес-
кой экономии того времени. Главные идеи этой мудрой
и смелой книги были несовместимы с феодально-кре-
постническим строем, который господствовал в России.
Смит выступал против всех феодальных пут, препят-
ствующих росту «богатства нации», прежде всего против
крепостного права, которое он практически не отличал
от рабства. Он хотел максимально свободного развития
капитализма и с полным для того времени основанием
считал, что такое развитие выгодно народным массам,
в том числе рабочему классу. Невероятно смело звучали
в России, например, такие слова Смита: «...государь
со всеми своими судебными чиновниками и офицера-
ми, вся армия и флот представляют собою непроизво-
дительных работников. Они являются слугами общества
и содержатся на часть годового продукта труда осталь-
ного населения (...) К одному и тому же классу должны
быть отнесены как некоторые из самых серьезных и
важных, так и некоторые из самых легкомысленных
профессий — священники, юристы, врачи, писатели
всякого рода, актеры, паяцы, музыканты, оперные пев-
цы, танцовщики и пр.» 3.

Действительно, у цензора начала 20-х годов, навер-
ное, глаза полезли бы на лоб, если бы он прочел такие
фразы в рукописи. Когда же книга выходила в свет,
время было другое, да и фразы эти были чужие и к тому
же затерялись в массивах ученых рассуждений. Если
кто-нибудь из старших друзей, тот же Николай Турге-
нев, обратил внимание Пушкина на эти фразы, то едва
ли тот скользнул по ним глазами равнодушно! Государь
и вельможи — непроизводительные работники и слуги
общества, а их труд экономически не отличается от
труда паяцев!

У нас нет сведений, заглядывал ли Пушкин когда-
либо в Смита; его книга не встречается в описи пуш-
кинской библиотеки. Однако и исключить это мы не
можем. Конечно, если и заглядывал, то наверняка не
в русское издание: оно подтверждает мысль Пушкина,
что «ученость, политика и философия еще по-русски
не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не
существует (...), все наши знания, все наши понятия
с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных,
мы привыкли мыслить на чужом языке (...)» (VI,
229 — 230). Столь же маловероятно, что он видел англий-
ское издание: хотя Пушкин всю жизнь интересовался
английским языком и изучал его, удовлетворительно
читать на этом языке он начал лишь к концу 20-х го-
дов 4. Но во французских переводах книга Смита несом-
ценно имелась в библиотеках нескольких друзей и зна-
комых Пушкина в Петербурге, Кишиневе и Одессе, и
он мог ее по меньшей мере перелистать. Исследования
подтвердили, что Пушкин действительно знал все те
книги, чтение которых он приписывал Онегину. Почему
Смит должен составлять исключение?

Огромный труд Смита был неподъемен для чита-
телей и студентов. Естественно, потребовались переска-
зы и сокращения. В 1812 году в Казани, на краю Европы,
адъюнкт исторических наук и политической экономии
Петр Кондырев издает в университетской типографии
свой перевод книги геттингенского профессора Г. Сар-
ториуса, которая представляет собой упрощенное из-
ложение Смита, приспособленное для педагогических
целей. Любопытно, что уже Сарториус, добросовестно
пересказав то место у Смита, где он говорит о людях,
занимающихся производительным и непроизводитель-
ным трудом, все же, страха ради иудейска, опускает
во второй категории государя .

Изданная Кондыревым книга особенно интересна
тем, что содержит в приложении библиографию рус-
ской литературы по политической экономии. Автор
начинает с меланхолического замечания: «Словесность
(литература.— А. 4.) политической экономии на рос-
сийском языке у нас малозначительна; мы имеем одни
переводы, но и тех не весьма в достаточном количест-
ве» 6. Действительно, по его данным, с 1780 по 1802 год
на русском языке не вышло вообще ни одного сочинения
по политэкономии, а в 1802 — 1812 годах вышло всего
13 таких сочинений, не считая «небольшие сочинения
касательно сей науки, находящиеся в разных книгах» 7.
Но сдвиг произошел, и немалый. Кроме того, издавались
книги по философии, праву, истории...

Из перечисленных Кондыревым трудов затронем
лишь два: один по причине его важности, другой — по-
скольку имя автора ассоциируется с Пушкиным. Вот
перед нами еще одно антикварное издание: «Началь-
ные основания государственного хозяйства, или Наука
о народном богатстве, сочиненные Христианом Шлё-
цером, надворным советником и политики профессо-
ром в императорском Московском университете. Пере-
вод с немецкого». Первая книга вышла в 1805 году,
вторая — в 1806-м. Это первый на русском языке учеб-
ник политической экономии, а Христиан Шлёцер,
сын известного историка, одного из ранних исследо-
вателей русского летописания,— первый профессор, чи-
тавший в русском университете курс политической
экономии. По-видимому, это был авторизованный пе-
ревод, сделан он квалифицированно, и его вполне мож-
но читать и теперь. Книга Шлёцера снабжена рядом
примечаний, специально касающихся России, что при-
дает ей особый интерес.

Шлёцер был хорошо известен московскому барству.
Он обучал политической экономии и другим наукам
детей князя Д. М. Щербатова — кузенов Чаадаева. В
своей книге Шлёцер критиковал крепостное право;
вероятно, он не скрывал этот взгляд и на занятиях.
Как видно, Шлёцер учил детей делу: сын Щербатова,
князь Иван, оказался позже замешан в историю с возму-
щением Семеновского полка и сослан солдатом на Кав-
каз 8.

Второй труд принадлежит будущему первому рек-
тору Петербургского университета М. А. Балугьянско-
му. Он опубликован в 1806 — 1808 годах в «Статисти-
ческом журнале» под заглавием «Изображение различ-
ных хозяйственных систем». Приглашая в Россию уче-
ных-иностранцев, правительство стремилось хоть не-
много разбавить немецкое большинство людьми славян-
ского происхождения. Балугьянский (иногда писали
Балудянский) был русин, т. е. закарпатский украинец,
но преподавал до переезда в Россию в Пештском уни-
верситете. Названную работу можно считать первой на
русском языке историей экономической мысли, по-
скольку он рассматривал в ней доктрины мерканти-
листов, физиократов и Адама Смита, последователем
которого он был.

Известно, что в 30-х годах Пушкин был знаком
с Балугьянским. Но важнее другое. Небольшое срав-
нение сочинения Балугьянского с сохранившимся в ар-
хиве лицейского товарища Пушкина князя А. М. Гор-
чакова конспектом лекций, которые читал лицеистам
А. П. Куницын, показывает значительную зависимость
последнего от Балугьянского. С известной натяжкой
можно сказать, что Пушкин был, таким образом, кос-
венно учеником Балугьянского.

М. А. Балугьянский был вплоть до 1812 года бли-
жайшим сподвижником и помощником Сперанского.
Советский ученый В. М. Штейн, который открыл не-
которые новые рукописи Балугьянского, считает его
исключительно талантливым и самостоятельным мы-
слителем. По мнению Штейна, как составителя проек-
тов реформ его можно поставить практически на одну
ногу со Сперанским, а как теоретик он едва ли имеет
себе равных в тогдашней России 9. Вопрос этот, ви-
димо, еще требует исследования.

Книги Шлёцера и Сарториуса в русских перево-
дах (в 1817 году была еще издана оригинальная кни-
га И. Неймана)10 использовались в качестве учебников.
В первое александровское десятилетие учебные заведе-
ния открывались одно за другим. Были вновь открыты
Дерптский, Виленский, основаны Харьковский и Ка-
занский университеты, Педагогический институт в Пе-
тербурге, Царскосельский лицей и несколько других
институтов, лицеев и гимназий, сочетавших в себе черты
высших и средних учебных заведений. И повсюду,
даже в гимназиях, в учебный план входила полити-
ческая экономия. Ясно, что учебников не хватало. По-
этому многие профессора давали студентам рукопис-
ные конспекты (тексты) своих лекций, по которым вели
занятия и проводили экзамены. Именно такой конспект
лекций Куницына был, видимо, у Горчакова.

Русские книги и журналы, университеты и гимна-
зии были далеко не единственным источником знаний
по политической экономии, особенно в светской среде,
к которой в известном смысле принадлежала семья
Пушкиных. Кроме того, были иностранные учителя,
иностранные книги и заграничные университеты. В пер-
вые годы царствования Александра все эти источники
знания оживились. Учителя обучали иностранным язы-
кам и простейшим предметам. И если они сами имели
высшие духовные интересы и взгляды, то их общение с
русскими юношами на уроках и вне уроков могло иметь
немалое влияние на последних, в том числе и в пони-
мании общественных отношений.

О поступлении в Россию иностранных книг по по-
литэкономии мы имеем неплохую информацию от того
же трудолюбивого Кондырева, который помимо русской
библиографии приложил к своему переводу Сарториуса
также обширный список, озаглавленный «Иностранная
словесность политической экономии». Он содержит не
менее 200 названий книг, изданных в Западной Ев-
ропе в последней четверти XVIII и в начале XIX века.
В списке преобладают немецкие книги, но имеются так-
же многочисленные издания Адама Смита на англий-
ском и французском языках, новейшие для того вре-
мени сочинения Сея и Сисмонди. Имеется даже Фран-
суа Кенэ. фамилия которого дается в фантастической
русской транскрипции (Квеснай), воспроизводящей
французское написание (рпезпау). Вероятно, не все из
приведенных книг были в руках у Кондырева, но все
же список свидетельствует о большом интересе к ино-
странной экономической литературе в России.

Неисчерпаемая эта книжица содержит еще один лю-
бопытный список. Книга издавалась по подписке, и в
приложении к ней дан перечень подписчиков вне Мос-
квы и Петербурга. Например, Казанский университет
заказал 50 экземпляров, Астраханская губернская гим-
назия — 25, Симбирская гимназия — 10. На книгу под-
писались многие губернаторы и вице-губернаторы, сот-
ни помещиков и чиновников. Но было немало подпис-
чиков, сословие, имя и место жительства которых за-
ставляют задуматься о том, что мы знаем о распростра-
нении знаний в России начала XIX века: купцы, ме-
щане, священники. Только крестьян, кажется, нет. Во-
сточным пределом продвижения Смита в изложении
Сарториуса и в переводе Кондырева были Нерчинск и
Якутск 11.

Усилился и поток русских студентов за границу,
особенно в университеты Германии. В одном лишь
Геттингенском университете за 1800—1825 годы обуча-
лось 216 студентов из России. Правда, большинство
среди них составляли сыновья немецких дворян из
Лифляндии и Эстляндии, но тут же мы видим имена
трех братьев Тургеневых (Александра, Николая и Сер-
гея), будущего лицейского профессора Куницына, та-
лантливого и рано погибшего Кайсарова, будущего ар-
замасца и министра Блудова, внука полководца Су-
ворова и других12.

Все, конечно, помнят, что несчастный юноша был

По имени Владимир Ленской.
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты.
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри черные до плеч (IV. 33).

И созданный воображением поэта Ленский, и реаль-
ные геттингенцы, а также воспитанники университетов
I

Галле, Иены, Лейпцига, Бонна и других учились там
* главным образом праву и философии. Без политичес-
( кой экономии при этом обойтись было почти невоз-
можно.

Таково было время, когда подрастал в небогатой
московской барской семье этот мальчик, порой резкий
и порывистый, порой задумчивый и ищущий уедине-
ния, усердный читатель французской библиотеки отца,
любимец дяди, мнившего себя большим поэтом.

Детство Пушкина изображено Юрием Тыняновым.
Здесь замечательный художник точнее документа. Как
писал этот бесконечно талантливый, умный, печаль-
но ироничный человек! Кого же мы видим? У чьих
ног вертится, чьи разговоры слушает и полупонимает
чудо-мальчик?

Вот Николай Михайлович Карамзин, главный идей-
ный противник Сперанского, человек довольно консер-
вативных взглядов, но широчайших интересов. Вот
Иван Иванович Дмитриев, поэт и баснописец, с 1810 го-
да — министр юстиции. О некоторых интересах этих
двоих говорят, например, такие фразы из их пере-
писки. Карамзин — Дмитриеву (6 июня 1817 года):
«Тут я видел Н. Н. Новосильцева: как он постарел!
И все еще говорит об Адаме Смите (...) Новосильцев
еще орел в сравнении с другими; благороден душою,
не лакей, и знает — Адама Смита!»13

Кстати сказать, кто такой Новосильцев? Особо до-
веренное лицо Александра, автор проекта конституции
для России, президент Академии наук, фактический
наместник Польши. А вот любил поговорить об Адаме
Смите... Времена и вкусы такие были...

Вот московские геттингенцы — Александр Турге-
нев, Дашков, Блудов, у которых разговор был пре-
имущественно политический. Все они обучались, среди
прочих профессоров, у Сарториуса. Воспитанник бла-
городного пансиона при Московском университете
18-летний Николай Тургенев делает в дневнике пер-
вые записи о своем отвращении к крепостному пра-
ву и читает запрещенную книгу Радищева «Путешест-
вие из Петербурга в Москву», которая пройдет впо-
следствии через всю жизнь Пушкина и оставит важные
следы в его творчестве.

О том, что думали братья Тургеневы о полити-
ческой экономии и ее значении для тогдашнего ин-
теллигента, свидетельствуют такие документы. В гет-
тингенском дневнике Н. И. Тургенева от 1811 года
есть запись, сделанная рукой его брата Сергея: «Путе-
шествия — главная из наук». Напротив этого места на
полях, очевидно, рукой Николая написано: «После
политической экономии»14. Первое, что он получает для
прочтения по возвращении в том же году в Москву,—
план преобразований Сперанского15. В Петербурге пос-
ле обеда у графа Строганова «были споры о пред-
метах политической экономии»16.

Еще не зная, что через несколько лет этот маль-
чик станет его ближайшим другом, в доме Пушкиных
бывает князь Петр Вяземский. Он лишь на семь лет
старше, но в свои 18—19 лет обладает широкими позна-
ниями в общественных науках и интересом к острым
вопросам.

Эта интеллектуальная среда все время где-то рядом
с мальчиком. Ничего не утверждая категорически и не
преувеличивая восприимчивость ребенка, мы все же
можем с достаточным основанием предполагать, что
11 —12-летний Пушкин по крайней мере должен был
нередко слышать такие сочетания слов, как «полити-
ческая экономия», «государственное хозяйство», «на-
родное богатство». Могло прозвучать и имя Адама
См и та.

В одной из поздних программ автобиографических
записок мы читаем: «Охота к чтению. Меня везут в
Петербург. Езуиты. Тургенев. Лицей». Далее идет:
«Дядя Василий Львович.— Дмитриев. Дашков. Блудов.
...Ан. Ник.—Светская жизнь.— Лицей» (VII, 250).

Езуиты — речь идет о планах поступления в иезу-
итский пансион. Александр Тургенев — человек, сопро-
вождающий Пушкина почти буквально от колыбели до
могилы, здесь же он играет важную роль в опреде-
лении мальчика в Лицей. Анна Николаевна (Ворожей-
кина) — московская купчиха, гражданская жена дяди.

Пока все кончается Лицеем. Но Лицеем начина-
ется и новое — юность.
IV

Куницыну дань сердца
и вина!

Вероятно, всякий помнит строчки из «Евгения Оне-
гина» :

Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть (IV, 9).

Но вопрос о том, чему и как учился Пушкин,
совсем не прост. Имелась, например, упорная тради-
ция, идущая еще от первых биографов, что в Лицее
учили плохо, а Пушкин уж учился вовсе никуда не
годно, что все свои знания он получил не благодаря,
а вопреки своим лицейским наставникам. Слов нет, чте-
ние и самообразование во многом сформировали этот
крепкий и ясный ум. Но едва ли верно предпола-
гать, что в течение шести лицейских лет он ничего не
получил от наставников, среди которых были заведомо
незаурядные люди.

Тем не менее традиция основывается на некоторых
фактах. Во-первых, это неопределенный и нечеткий
характер лицейского образования: ни университет, ни
гимназия, ни начальное училище, а все сразу. Во-
вторых, это отрицательные отзывы некоторых бывших
лицеистов первого выпуска, особенно барона Модеста
Корфа. Наконец, в-третьих, мы имеем шутливые и пре-
небрежительные отзывы самого Пушкина, вроде цити-
рованного.

Но первый довод, как показали более основатель-
ные исследования, нуждается в пересмотре и уж во
всяком случае в корректировке: Лицей, основанный по
замыслу Сперанского и руководимый Малиновским и
Энгельгардтом, имел свои серьезные преимущества.
Второй отчасти продиктован личными мотивами, в ча-
стности неприязнью старого Корфа к Лицею как рас-
саднику злостного вольнодумства и к Пушкину как к
воплощению отвратительных Корфу черт беспорядка и
безнравственности. Третий должен приниматься с по-
правкой на обычную автоиронию Пушкина, на молодое
бахвальство неординарностью, неподвластностью фор-
мальным правилам. Пушкин — шалун и повеса, Дель-
виг — лентяй и тугодум, Кюхельбекер — чудак и су-
масброд — ведь это своеобразные маски, пришедшиеся
впору и ставшие привычными. Мы же знаем, что
Пушкин отнюдь не только повесничал, Кюхельбекер
не только сумасбродил, а Дельвиг не только лентяй-
ничал.

Среди пушкинистов заслуга опровержения легенды
о Лицее и убогом лицейском ученье принадлежит в
первую очередь Б. С. Мейлаху, который подверг при-
стальному анализу документы, в том числе открытые
им конспекты, принадлежавшие однокашнику Пушкина
А. М. Горчакову, впоследствии министру иностранных
дел и канцлеру. Подводя итог своему исследованию,
Мейлах пишет: «В свете записей Горчакова система
лицейского преподавания, несмотря на свои недостатки
и слабости, предстает перед нами как практическое
выражение передовой русской педагогики XVIII — на-
чала XIX века, проникнутой идейностью и свободо-
мыслием. Можно с полным основанием утверждать,
что курсы лицейских профессоров представляют собой
одно из проявлений преддекабристского национального
подъема русской культуры и русской общественной
мысли» ’.

Среди горчаковских записей особое внимание при-
влекают лекции Александра Петровича Куницына, про-
фессора нравственных и политических наук. Куницын
учился в Геттингенском университете вместе с Нико-
лаем Тургеневым, был его другом и единомышлен-
ником. Он был также близок со многими другими
будущими декабристами.

На протяжении шести лет Куницын читал своим
ученикам ни много ни мало 12 различных курсов
общественных наук, которые начинались логикой и пси-
хологией, включали несколько правовых предметов и
^-заканчивались политической экономией (государствен-
ным хозяйством) и финансами. Его программа на вто-
рое трехлетие (старший курс) в официальном доку-
менте выглядит следующим образом:

«В 4-й год: изложение системы наук нравственных,
философское понятие о правах и обязанностях и раз-
деление их ио разным отношениям на право естест-
венное. публичное, гражданское и друг. Ифика (эти-
ка.—Л. .4.). или наука нравов.

В 5-й год: продолжение тех же предметов и под-
робное изложение права публичного и экономии по-
литической с сравнением трех главных ее систем: ком-
мерческой, экономической и Смита.

В 6-й год: окончание предыдущего с присоедине-
нием собственных сочинений воспитанников на темы из
политической экономии»“.

Даже если действительность отставала от этой вну-
шительной программы, едва ли где-либо в России можно
было получить существенно более серьезное образова-
ние по общественным наукам. Как видим, здесь даже
кратко раскрыто содержание курса политической эко-
номии, в частности предусмотрено обычное в то время
критическое рассмотрение теорий меркантилистов
(коммерческая система) и физиократов (экономичес-
кая система) с выходом на «истинную» теорию Адама
Смита. В другом лицейском документе прямо говорит-
ся, что адъюнкт-профессор Куницын «преподает... в
классе старшего возраста политическую экономию по
своим тетрадям, руководствуясь Адамом Смитом»3. Ко-
пию этих тетрадей как раз и имел Горчаков. Среди
оставшихся от Куницына рукописей были «Начальные
основания политической экономии» — по всей вероят-
ности, вариант его учебного курса.

Преподаванию политической экономии уделялось
много времени. Например, в расписании уроков на май
1816 года (конец пятого года обучения) она фигури-
рует дважды в неделю, с 3 до 5 часов. Оценки, ко-
торые Пушкин получал в году по политической эко-
номии, не слишком высоки, как, впрочем, и по всем
предметам, за исключением русской и французской ли-
тературы. За четверть, охватывающую октябрь — де-
кабрь 1816 года (начало шестого курса), он получает
вторую снизу оценку по пятибалльной системе (удов-
летворительно). Хуже оценки только по военным нау-
кам и латинскому языку. 23 мая 1817 года сдавался
выпускной экзамен по политической экономии. В сви-
детельстве об окончании Лицея знания Пушкина в
«государственной экономии и финансах» характеризу-
ются уже словесно как «весьма хорошие». Б. В. То-
машевский говорит, что это надо понимать как сред-
нюю оценку, так как «хорошие знания» было худ-
шей оценкой по тем предметам, по которым вообще
аттестовался данный лицеист 4.

И о преподавании Куницына, и об обучении у него
Пушкина мы имеем из первоисточников противоре-
чивые сведения. Корф, который почти ко всем профес-
сорам относился резко критически, писал в 1854 году:
«Куницын был, конечно, даровитее своих товарищей,
и в особенности говорил складнее, хотя без большого
изящества; сверх того, у него было живое воображение,
и он обиловал рассказами, сравнениями и т. п. Но все
это было заметно в нем более вначале, когда он пре-
подавал нам нравственную философию; после, при пе-
реходе в римское и русское право, в политическую
экономию и финансы, он стал все более и более осты-
вать к своим предметам, а мы к его лекциям. Притом
система его преподавания была самая негодная. При
неимении в то время никаких печатных курсов, он
сам писал свои записки, а мы должны были их спи-
сывать и изучать слово в слово, совершенно в дол-
бяжку, так что при ответах на его вопросы не по-
зволялось изменять ни единой буквы: от этого в тех
именно предметах, где наиболее должно было изощрять-
ся разумение и способность свободно изъясняться, мы
обращались в совершенные машины. После Куницын
служил, вместе со мною, во II Отделении Собственной
его величества канцелярии, где наиболее был употреб-
ляем к сводахМ по межевой части; но работы его вы-
ходили так плохи, что многие из них Сперанский втай-
не передавал поправлять бывшему ученику бывшего
профессора» (т. е. самому Корфу)5.

Эти показания Корфа, как и его характеристики
Пушкина лицейского периода, принимаются специа-
листами с определенным скептицизмом. Нет, например,
никаких подтверждений того, что в 10-х годах характер
Куницына резко изменился и он охладел к своим пред-
метам. Напротив, на вторую половину десятилетия при-
ходится расцвет его деятельности, полной одушевления
и надежд. Перелом произошел в 1820-1821 годах по
причинам, о которых Корф не говорит: Куницын,
| который был к этому времени профессором Петербург-
? ского университета, подвергся, вместе с несколькими
? другими прогрессивными профессорами, чистке и был
| отстранен от преподавания, а его книга о естественном
I праве запрещена и уничтожена.

-Г О лицейских занятиях Пушкина рассказывает в
1851 году другой его однокашник — Сергей Комовский.
Пушкин «охотно занимался науками историческими, но
не любил политических и в особенности математику,
$ почему вместе с другом своим бароном Дельвигом всег-
| да находился в числе последних воспитанников второ-
го разряда и при выпуске из лицея получил чин
|Л0-го класса» 6. Это означало: коллежский секретарь —
&:в гражданской службе, поручик — в военной. Более ус-
Г пешные лицеисты (Горчаков, Корф, Комовский, Кю-
р хельбекер и другие) получили чин 9-го класса — ти-
%• тулярный советник в гражданской службе.

В обоих отзывах нетрудно заметить что-то казенное:
люди оцениваются как чиновники. Они не могут быть
; приняты как окончательный приговор и потому, что
мы имеем иные оценки от людей не менее осведом-
ленных. Иван Пущин свидетельствует: «Пушкин охот-
нее всех других классов занимался в классе Куни-
цына, и то совершенно по-своему: уроков никогда не
повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать
тетради профессоров (печатных руководств тогда еще не
существовало), у него и в обычае не было; все дела-
лось а Пуге оиуеН»7.

Это, несомненно, ближе к истине, да и внешнему
и внутреннему облику Пушкина соответствует. Конеч-
но, трудно себе представить Пушкина, как Горчакова,
аккуратно переписывающим конспекты. Но это еще вов-
се не говорит о том, что он все пропускал мимо ушей.
О феноменальной памяти и восприимчивости Пушкина
пишут многие современники, в частности его близкий
друг П. А. Плетнев. И справедливо замечает Грот:
«Слывя в Лицее повесою, он, однако же, никогда не
был праздным, с удивительною быстротою навсегда ус-
воивал себе все, что, по-видимому, бегло читал или
слышал»8.

Конечно. Можно ли Пушкина мерять меркой Корфа,
Комовского и даже Горчакова? Нет!

Самое главное, подтверждение глубокого уважения
Пушкина к Куницыну как человеку, педагогу и уче-
ному мы находим в его произведениях. Куницын —
единственный из лицейских учителей, к которому Пуш
кин неоднократно обращался в стихах за двадцать по
слелицейских лет.

Первые следы влияния Куницына видны уже в ли
цейских записях и несохранившихся сочинениях Пуш
кина. Под 10 декабря 1815 года в лицейском днев-
нике имеется такая запись: «Вчера написал я третью
главу «Фатама, или Разума человеческого: Право ес-
тественное». Читал ее С. С. и вечером с товарищами
тушил свечки и лампы в зале. Прекрасное занятии
для философа! — Поутру читал «Жизнь Вольтера». На
чал я комедию — не знаю, кончу ли ее» (VII, 257).

Комедия носила характерное название «Философ».
О содержании этих сочинений юноши, тушившего с
товарищами свечи (не вспоминается ли здесь по ас
социации Антон Пафнутьич из «Дубровского» с его от-
чаянным «пуркуа ву туше»?), известно лишь из смут
ных сообщений однокашников. Но необходимо во вся-
ком случае согласиться с Мейлахом, что эти сочинения
отражали интерес Пушкина к предметам, которые пре-
подавал Куницын9.

Обучение у Куницына (отчасти также у профес-
сора истории и статистики И. К. Кайданова) заложило
те основы, без которых трудно представить себе Пушки-
на как мыслителя, близкого к декабристам. Общение
с Н. И. Тургеневым, начавшееся вскоре после оконча-
ния Лицея, было своеобразным экзаменом зрелости
Пушкина. Трудно представить себе более строгого
судью, а ведь уже в 1819 году Тургенев намечал
Пушкина вместе с его учителем Куницыным в число
сотрудников политического журнала, который он наме-
ревался издавать.

В бесконечно прекрасных и пронзительно грустных
стихах, которые Пушкин написал к последней для него
лицейской годовщине 1836 года и которые не мог до-
читать на вечеринке у Яковлева от подступивших слез,
сказано:

Вы помните: когда возник лицей.

Как царь для нас открыл чертог царицын.
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей (II, 393).

Здесь имеется в виду речь, которую произнес Ку-
ницын на торжественном акте открытия Лицея и кото-
рая произвела сильное впечатление и на гостей, и на
воспитанников. В речи вопреки обязательной традиции
г

' ци разу не упоминался государь, а юноши призыва
дись к самоотверженному (лужению отечеству и про*
цветению.

В романе «Пушкин» Ю. Н. Тынянов изобразил Ку-
ницына этих месяцев через его вымышленный днев-
ник. Пользуясь правом на художественный вымысел,
автор описывает встречу Пушкина-мальчика с Куницы-
ным летом 1811 года у А. И. Тургенева, старшего
брата Николая. Документальных источников о такой
встрече нет, но она возможна: Александр жил эти
месяцы в Петербурге с дядей Василием Львовичем,
И тот вполне мог взять его с собой к Тургеневу.
Это легко могло совпасть с визитом Куницына, ко-
торому А. И. Тургенев покровительствовал.

О речи Куницына вспоминает И. И. Пущин: «Сме-
ло, бодро выступил профессор политических наук
А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об
обязанностях гражданина и воина»10. Рассказав о про-
изведенном речью впечатлении. Пущин цитирует стихи
Пушкина, написанные в Михайловском к лицейской
годовщине 1825 года:

Куницыну дань сердца 41 вина:

Он создал нас. он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень.

Им чистая лампада возжена... (II. 553).

Из этих строк ясно видно, как расценивал Пушкин
роль Куницына в своем духовном становлении. Вместе
с образованием здесь подчеркивается воспитание граж-
данственности у лицеистов, ибо таков несомненный
смысл «чистой лампады». Не забудем при этом, что
декабристы считали изучение политической экономии
важным средством воспитания свободолюбия и патри-
отизма. Николай Тургенев в 1818 году писал о выводах
из изучения политической экономии: «...все благое ос-
новывается на свободе, а злое происходит оттого, что
некоторые из людей, обманываясь в своем предназна-
чении, берут на себя дерзкую обязанность за других
смотреть, думать, за других действовать и прилагать
о них самое мелочное и всегда тщетное попечение»11.
В этой фразе, безусловно, имеется в виду несовмести-
мость принципов политической экономии с крепостным
правом, которое отнимало у миллионов людей возмож-
ность действовать в соответствии со своими интересами
и своим разумом. Такую несовместимость подчеркивал
в своих лекциях и Куницын.
Стремясь реконструировать отношения учителя и
ученика в последнее время пребывания Пушкина в Ли-
цее, Ю. Н. Тынянов пишет: «Пушкина он никогда не
спрашивал по тетрадке, и Пушкин никогда не записы
вал. Но он слушал — его одного из всех профессоров:
казалось, он и этот профессор совершенно понимали
друг друга»12. Думается, это может быть принято почти
как свидетельство современника.

Куницын возжег лампаду в своих воспитанниках,
но его собственная лампада была скоро задута «га-
сильниками», как называли реакционеров, гонителей
свободы братья Тургеневы в своем кругу. Он, видимо,
никогда морально не оправился от обрушившихся на
него репрессий. Один из таких «гасильников» догадался
уподобить Куницына по своей вредности Марату. Отзы-
ваясь на эти дошедшие к нему в Кишинев известия,
Пушкин в «Послании цензору» с гневной иронией
обрушивается на своего адресата, который по прихоти
зовет

Сатиру пасквилем, поэзию развратом.
Глас правды мятежом. Куницына Маратом (I, 195).

Конечно, Куницын не был большим оригинальным
мыслителем в политической экономии. Но конспект ею
лекций, частично опубликованный Мейлахом, показы
вает, что он хорошо усвоил Адама Смита, может быть
непосредственно, а отчасти, вероятно, через своих не-
мецких профессоров, особенно Сарториуса. Тургенев в
своем геттингенском дневнике записывает, что читает
Смита. Весьма вероятно, что одновременно Смита читал
и Куницын. Важно то, что идеи Смита Куницын с
большой четкостью доводил до своих студентов. Дей-
ствительно, в 1815 — 1817 годах перед ним сидели уже
отнюдь не дети, а юноши 17 — 20 лет от роду, подготов-
ленные его четырехлетними трудами и способные ус-
воить материал, который он им преподносил. Пушкин
был из младших в первом выпуске: сын директора Мали-
новский был тремя годами старше, Кюхельбекер — дву-
мя, Дельвиг, Пущин, Горчаков — одним годом.

Кстати сказать, братья императора, великие князья
Николай и Михаил, были ровесниками многих лицеис-
тов и, по его первоначальной мысли, должны были
учиться в Лицее. Лишь в последний момент Александр
отказался от этого плана. Как пишет Корф, Николай 1
шутя называл его «шоп сатагайе тапциё» (мой не-
состоявшийся собрат). Что, если бы Пушкин был од-
нокашником царя? Любопытно подумать. Хотя Алек-
сандр I в конце концов не отдал братьев в Лицей, они
проходили у частных профессоров схожие курсы об-
щественных наук, в том числе политической экономии.
Таков был статус этой науки в первой четверти
XIX века.

Вопрос о том, почему влияние Смита было в этот
период в России столь велико, не может быть здесь
сколько-нибудь серьезно рассмотрен. Для этого чита-
тель должен обратиться к книгам ио истории русской
экономической мысли. Я затрагиваю его в других своих
работах13. Важно подчеркнуть, что богатая содержа-
нием и яркая книга Смита, впервые увидевшая свет
в 1776 году, отвечала запросам русской общественной
жизни и мысли в разных их направлениях — от офи-
циальной просвещенности до революционности декаб-
ристов.

План курса Куницына близко отражает структуру
«Богатства народов» Адама Смита. Во введение он пе-
реносит обзор и критику досмитовых систем политичес-
кой экономии — меркантилизма и физиократии, что
покрывает содержание четвертой книги труда Смита —
«О системах политической экономии». На нескольких
десятках страниц конспекта он дает сжатое, но весьма
содержательное изложение обширного текста Смита.
Первая часть курса Куницына близко соответствует
первой книге «Богатства народов», даже многие назва-
ния глав повторяют заглавия у Смита. Это теория сто-
имости и распределения, наиболее ответственная часть
курса. Вторая часть курса, посвященная проблемам ка-
питала, также в основном похожа на вторую книгу тру-
да Смита, у Куницына изложение лишь более раздроб-
лено на главы. Содержание небольшой третьей книги
Смита — «О развитии благосостояния у разных на-
родов» — растворено в курсе Куницына, а пятая кни-
га — «О доходах государя или государства» — пере-
несена в курс финансов, который тоже имеется в записи
трудолюбивого Горчакова.

Вывод очевиден. Пушкин прослушал в Лицее в воз-
расте от 16 до 18 лет весьма основательный курс поли-
тической экономии по Адаму Смиту. Повторяю: думать
вместе с Корфом и Комовским, что все это он пропустил
Мимо ушей, нереалистично и даже, я бы сказал, обидно
Для Пушкина.
В лицейском дневнике Пушкина под декабрем
1815 года записаны сочиненные на один и тот же мотив
куплеты-эпиграммы на профессоров и воспитателен.
Они являются, возможно, плодом коллективного твор-
чества лицеистов и не блещут литературными достоин
ствами. Наше внимание привлекает, однако, последняя
эпиграмма — на Куницына:

Известен третий способ:

Через откупщиков;

В сем случае помещик

Владелец лишь земли (VII. 260).

Это, собственно, и не эпиграмма. Может быть, при
исполнении хором пародировалась преподавательская
манера Куницына, сам же текст почти дословно воспро-
изводит несколько фраз из конспекта: «Третий способ
возделания земли производится через откупщиков. В
сем случае помещик — только владелец, а возделывание
земли предоставляет одному или многим зажиточным
крестьянам, которые за право пользования землею дают
ему известную пользу по договору. На обработание
земли употребляют собственный капитал и получают
все произведение оной»14.

Откупщиками называются здесь арендаторы, капи
талистическпе фермеры, которые обрабатывают аренду-
емую землю с применением наемного труда батра-
ков. Пользой называется арендная плата, в которой
выражается земельная рента.

В рамках рассмотрения системы физиократов Ку-
ницын излагает различные по социально-экономической
сущности способы обработки земли, принадлежащей
дворянам-помещикам. Первый способ — трудом кре-
постных. Куницын не одобряет его, давая попутно
достаточно резкую критику крепостного права. Разу-
меется, и Смит и физиократы были против такого
способа, который они без обиняков называли рабством.
Куницын показывает, в соответствии с методом Смита,
что крепостные крестьяне не имеют никакого матери-
ального интереса в своем труде, поскольку и земля,
и орудия, и сами люди принадлежат помещику, а вся
прибыль остается за ним. Попутно Куницын кратко ха-
рактеризует основные разновидности эксплуатации тру-
да крепостных: так называемую месячину (работу за
харчи), барщину и оброк.

Второй способ — путем найма помещиками вольных
работников — привлекает мало внимания лектора. Мо-
жет быть, он, как и классик физиократии Франсуа
Кенэ, не верил в хозяйственные потенции дворянства.
Все симпатии Куницына — на стороне арендного спосо-
ба. Он приводит в доказательство его выгодности, что
«в Англии и во всех государствах, где видны успехи
земледелия и народного богатства, земля возделывается
сим последним способом»|Э.

Куницын несомненно стремился заставить своих
слушателей задуматься о положении дел в России. Чтобы
мог возникнуть класс капиталистических арендаторов
и класс наемных рабочих — батраков, крепостное пра-
во должно было пасть. Освобождение же крестьян
с землей и развитие самостоятельного крестьянского
хозяйства по тому образцу, как развивалось сельское
хозяйство во Франции после революции, Куницын счи-
тал невозможными в условиях России, а может быть,
и нежелательными. Ведь Куницын, при всем его ра-
дикализме, не был ни Радищевым, ни Пестелем. Ве-
роятно, Куницын с особым жаром расхваливал преиму-
щества арендного способа земледелия, и это было за-
мечено его учениками. Отсюда и эпиграмма.

Удалось проследить, откуда Куницын непосредст-
венно заимствовал, по крайней мере отчасти, свое из-
ложение. В упомянутой статье М. А. Балугьянского
арендный способ изображается почти теми же словами,
что и в лекции Куницына: «В сем случае помещик
есть только хозяин, а возделывание земли своей предо-
ставляет одному какому-нибудь крестьянину (с семей-
ством), который собственный свой капитал полагает на
возделывание»16. У него же почти дословно встречается
характеристика крепостного крестьянина, даваемая Ку-
ницыным. О классе капиталистических фермеров-арен-
даторов, которого вовсе не было в России (и который,
добавим, так и не вырос в силу исторических осо-
бенностей развития), Балугьянский говорит: «Итак, от-
купщики составляют важнейший класс в гражданском
обществе. Правительство обязано иметь особенное попе-
чение об их благоденствии»17. Куницын вполне с этим
согласен, он тоже объясняет, что арендаторы, заинтере-
сованные материально в прогрессе земледелия.— на-
дежная опора государства.

Что ж, Куницын черпал из хорошего источника.
Для своего времени Балугьянский был европейски обра-
зованным и прогрессивным экономистом. Возможно,
что Куницын, особенно в устной речи, заострял ли-
беральные, антикрепостнические высказывания Ба-
лугьянского.

В 1815 — 1816 годах, после победоносного завер-
шения войны с Францией, в обстановке общественного
подъема наступает вторая волна либерализма алексан-
дровской эпохи, которой суждено завершиться торжест-
вом реакции в 1821 — 1822 годах, а в конечном счете —
декабрьской трагедией. В эти годы складывается декаб-
ристская идеология, формируются первые преддекаб-
ристские организации — Священная артель, Союз спа-
сения. Участники этих организаций, молодые офицеры,
остро чувствовали недостатки своего образования и
стремились их восполнить. Герои Бородина, Лейпцига
и Кульма засели за школьные парты и занялись изу-
чением «политических наук», среди которых видное
место занимала политическая экономия. Среди профес-
соров, читавших на дому частные лекции будущим
декабристам (Пестелю, Никите Муравьеву, Оболенско-
му, Бурцову и другим), был и Куницын. На след-
ствии полковник Бурцов показал, что «он, Бурцов,
подобно многим офицерам, посещал профессоров Гер-
мана, Галена и Куницына для слушания курса по-
литической экономии...»18. Пестель показал: «Зимою с
1816 на 1817 год слушал я курс политических наук
у профессора и академика Германа в его квартире
на Васильевском острову»19.

Обобщая весь доступный материал, М. В. Нечкина
пишет, что членов Священной артели интересовали
общественные науки и черпали они свои знания из того
же источника, откуда и лицеисты,— из лекций Куни-
цына. И далее: «Естественно предположить, что и не-
которые другие члены только что возникшего Союза
спасения были в числе слушателей Куницына»20.

Невозможно допустить, что Пушкин в 1816 — 1817 го-
дах ничего не слышал об этих лекциях. Ведь собра-
ния Священной артели посещали его друзья-лицеисты
Пущин, Кюхельбекер, Вольховский, Дельвиг. Он был
хорошо знаком с Бурцовым, с которым, в отличие
от многих других друзей-декабристов, ему довелось еще
раз встретиться во время путешествия 1829 года в
Арзерум. Не исключено, что Пушкин сам бывал на
собраниях Артели. Если не от самого Пестеля, то от
кого-то из общих друзей он мог слышать и о лекциях
профессора Германа. Между прочим, Карл Федорович
Герман был издателем того самого «Статистического
журнала», в котором появились уже упомянутые важ-
ные статьи Балугьянского, и пострадал от гонений
вместе с Куницыным.

Поэтому мы опять-таки можем доверять Тынянову,
когда он рассказывает с характерными деталями:
«Кюхля под строгим секретом рассказал, что Бурцов —
друг Куницына и Куницын читает ему за чаем лекции
обо всех политических событиях и об Адаме Смите»21.

Люди, которых Пушкин уважал, которым стремился
подражать, считали изучение политической экономии
достойным занятием и посвящали ему вполне добро-
вольно свое свободное время. Реалистично допустить,
что это могло повлиять на отношение Пушкина к лек-
циям Куницына и к предметам, которые он препода-
вал в последний год лицейского обучения.

Последний штрих к лицейскому периоду. Неизвест-
но, как проходил выпускной экзамен по политической
экономии. Но на экзамене по всеобщей истории 22 мая
1817 года присутствовал в качестве почетного гостя ака-
демик Андрей Карлович (Генрих) Шторх. Русский не-
мец из Прибалтики, дослужившийся до высоких чинов,
воспитатель великих князей, он был автором опублико-
ванного в 1815 году в Петербурге на французском
языке 6-томного курса политической экономии. В пре-
дисловии Шторх почти открыто писал, что вынужден
публиковать свой труд на иностранном языке по цензур-
ным соображениям; и вокруг издания этой заметной
книги ходили всевозможные слухи, которые вполне мог-
ли дойти до Пушкина. Это еще раз могло подтвердить
ему, что политическая экономия и свободомыслие свя-
заны друг с другом.
V

Здесь рабство
тощее

9 июля 1819 года Пушкин, уезжая из Петербурга
в Михайловское, пишет своему старшему другу Алек-
сандру Ивановичу Тургеневу: «Очень мне жаль, что я
не простился ни с вами, ни с обоими Мирабо» (IX, 14).

Кто такие эти два Мирабо?

Все комментаторы согласны, что один Мирабо —
брат адресата Николай Иванович, экономист и декаб-
рист. В отношении второго мнения расходятся. Скажем,
М. И. Гиллельсон в комментариях к двухтомнику «Пе-
реписка А. С. Пушкина» без колебаний утверждает,
что второй Мирабо — Никита Муравьев, член Союза
благоденствия, автор известного конституционного про-
екта. Напротив, Д. Д. Благой неоднократно высказы-
вал мнение, что «обоими Мирабо» Пушкин шутливо
окрестил одного Николая Тургенева ’.

Мне представляется, что Благой прав. В бытовом,
человеческом плане выглядит несколько странным, по-
чему бы Пушкин стал сообщать А. И. Тургеневу, что
он не простился с Никитой, да еще в такой зашифро-
ванной форме. Но еще важнее следующие остроумные
аргументы, которые приводит Благой. Во французской
истории заметную роль сыграли два Мирабо — отец и
сын. Мирабо-отец (1715 — 1789), аристократ и богач,
был страстным последователем Франсуа Кенэ, главы
школы экономистов-физиократов в 50 —70-х годах
XVIII века, популяризатором «новой науки». Его сын
(1749—1791) — знаменитый трибун Великой француз-
ской революции, о нем прекрасно написал советский
историк А. 3. Манфред 2. Весьма вероятно, что Пуш-
кин, при его склонности к парадоксу и юмору, соеди-
нил черты отца и сына и наградил ими Н. И. Тур-
генева, к которому, видимо, испытывал своеобразный
пиетет.

За несколько месяцев до этого письма, в конце
1818 года, вышла в свет книга Н. И. Тургенева «Опыт
теории налогов». В сущности говоря, это была первая
теоретическая работа по политической экономии, напи-
санная русским автором на русском языке. На этот факт
немедленно указал в своей рецензии А. П. Куницын.
Едва ли такие вещи могли пройти мимо внимания
юного поэта, как он ни был занят театром, «Рус-
ланом», светом и полусветом. Книгу читали и хвалили
ближайшие старшие друзья Пушкина. 1 декабря 1818 г.
П. А. Вяземский пишет А. И. Тургеневу: «Книгу
твоего брата читаю с живым удовольствием: большая
ясность в мыслях и следственно — сила»3. Возможно,
Пушкин не прочел книгу Тургенева от корки до кор-
ки, но с основными ее идеями — а это были идеи анти-
крепостнические — он был, безусловно, хорошо знаком.
Пушкин вполне мог также знать, что* Мирабо-отец
был автором книги «Теория налогов» (1760), и это
усиливало параллель с Тургеневым.

С другой стороны, среди «молодых якобинцев» проз-
вище Мирабо по ассоциации с Мирабо-сыном было
распространено на Николая Тургенева. Мирабо (от-
нюдь не Робеспьер или Дантон!) был их любимым
героем, а в Тургеневе видели такие свойственные ему
черты, как политическая страстность, преданность
идее, ораторское искусство, убедительность слова. Для
Пушкина Мирабо тоже был чем-то вроде идеала револю-
ционного политического деятеля. Называя так Николая
Тургенева, он отдавал должное его талантам и энергии.

В записной книжке Пушкина есть довольно зага-
дочная черновая запись 1821 года, расшифровка кото-
рой стала для специалистов нелегкой задачей. В ака-
демическом издании и в основанных на нем собраниях
сочинений последних десятилетий она расшифровыва-
ется следующим образом: «Только революционная го-
лова, подобная Мирабо и Петру, может любить Рос-
сию так, как писатель только может любить ее язык.

Все должно творить в этой России и в этом рус-
ском языке» (VII, 299).

Имена эти написаны сокращенно и могут читаться
иначе, как и поступали некоторые дешифраторы в
более ранних изданиях. Следует, однако, согласиться с
мнением Б. С. Мейлаха, который считает, что под име-
нем Мирабо скрывается Н. И. Тургенев: действительно,
весь контекст носит специфически русский характер,
и упоминание француза Мирабо в нем нелогично. Что
касается второго имени, то Мейлах предлагает вос-
становить дешифровку «Пестель», которая ранее пе-
чаталась в некоторых изданиях4. Мне трудно что-либо
сказать насчет графологической стороны дела, но исто-
рически, логически и психологически это представляет-
ся обоснованным5.

9 апреля 1821 года Пушкин встречался с Пестелем,
о чем, на наше счастье, сохранилась краткая, но со-
держательная запись в его дневнике, которая заканчива-
лась так: «Мы с ним имели разговор метафизический,
политический, нравственный и проч. Он один из самых
оригинальных умов, которых я знаю...» (VII, 262).

Упоминание в одной фразе Тургенева и Пестеля,
которые были в этот период соответственно на Севере
и Юге важнейшими деятелями декабристского движе-
ния, чрезвычайно показательно. Что касается русского
языка, то с мыслью Пушкина любопытным образом
перекликается переписка 1821 года между М. Ф. Ор-
ловым, с которым Пушкин был очень близок в это вре-
мя, и А. Н. Раевским, будущим «демоном». 13 октября
1821 года Орлов пишет Раевскому: «Любезный друг,
благодарю за твое занимательное письмо из Крыма,
которым я тем более был доволен, что оно писано по-
русски и довольно чистым русским языком»6.

Переписка Пушкина с Н. И. Тургеневым неизвестна.
Но это в значительной мере объясняется тем, что его
письма Александру Тургеневу, с которым у поэта были,
видимо, более ровные и простые отношения, предназна-
чались обычно и его брату.

7 мая 1821 года из Кишинева Пушкин пишет:
«Мочи нет, почтенный Александр Иванович, как мне
хочется недели две побывать в этом пакостном Петер-
бурге: без Карамзиных, без вас дврх (подчеркнуто
мной.—Л. Л.) да еще без некоторых избранных соску-
чишься и не в Кишиневе {...)» (IX, 29).

А в письме из Одессы от 1 декабря 1823 года
имеется краткая, но выразительная фраза: «Поклон
братьям и братье» (IX, 80). Братья в первом случае —
это Николай и Сергей Тургеневы, а братья, или братия
(иронический монастырский термин),—бывшие арза-
масцы во главе с Жуковским. Сергей, самый младший
из четверых братьев (самый старший, Андрей, талант-
ливый поэт, умер в 1803 году), был тоже близок Пуш-
кину. Сохранилось одно-единственное письмо Пуш-
кина Сергею Тургеневу от 21 августа 1821 года из
Кишинева в Одессу. С. И. Тургенев направлялся из
Стамбула, где он служил в русском посольстве в Тур-
ции, в «северный Стамбул», т. е. в Петербург. С ту-
рецким колоритом Пушкин пишет ему: «Обнимите
там за меня милого нашего муфти Александра Ива-
новича и мятежного драгомана брата его (...)» (IX, 32).

Комментарий (И. Семенко) в собрании сочинений,
которым я пользуюсь, неточен: «Драгоман (русский
переводчик у турок) — имеется в виду Н. И. Тургенев,
служивший в Азиатском департаменте министерства
иностранных дел» (IX, 389). Николай Тургенев служил
с 1816 по 1824 год в Государственном совете и корот-
кое время — в министерстве финансов, а к азиатским
делам никакого отношения не имел7. Почему он назван
у Пушкина драгоманом, остается только гадать. Может
быть, просто потому, что он много лет прожил за грани-
цей, прекрасно знал языки, зарубежную культуру и ли-
тературу? Но эпитет мятежный гораздо важнее: он
отражает политические взгляды Тургенева и их оцен-
ку молодым поэтом. Можно также высказать предполо-
жение, что Пушкин имел в виду конкретный факт из
его служебной карьеры: в сентябре 1820 года Тургенев
демонстративно подал в отставку со своей службы в
министерстве финансов, будучи оскорблен пренебрежи-
тельным отношением министра Гурьева к его проектам
и предложениям. Едва ли можно сомневаться, что Пуш-
кин знал об этом факте, получившем широкую огласку
в свете и среди будущих декабристов. Возможно, им
навеян также эпизод из грибоедовского «Горя от ума»,
где Молчалин говорит Чацкому, что он слышал «с
министрами про вашу связь, потом разрыв (...)»
(действ. III, явл. 3).

Как и его старший брат Александр, как Вяземский
и Жуковский, Николай Тургенев рано обратил внима-
ние на гениального юношу. 16 октября 1817 года он
пишет за границу брату Сергею: «У нас есть теперь
молодой поэт, Пушкин, который точно стоит удивления
по чистоте слога, воображению и вкусу, и все это в
18 лет от роду»8. Фраза о Пушкине соседствует с гнев-
ными и скорбными словами «о рабстве мужиков на-
ших»9. Это было, очевидно, не первое сообщение, кото-
рое получил Сергей Тургенев о молодом поэте. Чело-
век радикальных, преддекабристских взглядов, он запи-
сывает в своем дневнике: «Мне опять пишут о Пуш-
кине как о развертывающемся таланте. Ах, да поспешат
ему вдохнуть либеральность и вместо оплакиваний са-
мого себя пусть первая его песнь будет: Свободе»10.

Надо иметь в виду, что в начале XIX века слова
«либеральный, либеральность», происходящие от ла-
тинского корня, который означает свободу, звучали
почти как «революционный, революционность». Лишь
во второй половине столетия они приобрели совсем
иной и отчасти даже противоположный смысл — согла-
шательство, готовность к компромиссу с реакцией
и т. п.

Сергей Тургенев не мог знать, как близок Пушкин
к осуществлению его пожелания: в эти самые месяцы
он под прямым влиянием Н. И. Тургенева и в петер-
бургской квартире двух старших братьев Тургеневых на
Фонтанке пишет оду «Вольность». В ней нет прямых
указаний на «гражданское рабство» — крепостное пра-
во; лишь слова «везде бичи, везде железы» могут
пониматься как отдаленный намек. Но 1818—1819 го-
ды — время быстрого созревания Пушкина как гражда-
нина и поэта. Еще П. В. Анненков, его первый био-
граф, считал 1819 год временем «появления настоя-
щей пушкинской поэзии»11.

Самым замечательным образцом такой поэзии явля-
ется «Деревня», написанная летом 1819 года в Михай-
ловском. Это огромное художественное достижение
20-летнего поэта. Но оно было бы невозможно без глу-
бокой мысли, без знаний — и притом знаний в первую
очередь социально-экономических.

Антикрепостнические выступления имели место и в
XVIII веке; самым сильным из них была книга А. Н. Ра-
дищева. Но критика крепостничества носила в них преи-
мущественно эмоциональный, гуманистический харак-
тер. В первой четверти XIX века положение изме-
нилось. Для людей, читавших трезвого и строгого Сми-
та или хоть слышавших о нем, этого было недоста-
точно. Упор стали делать также на экономическую
невыгодность крепостного права, на низкую производи-
тельность рабского и полурабского труда, отсутствие
материальных стимулов у крестьянина. Пушкин знал
. эту истину политической экономии от Куницына, Ни-
; колая Тургенева и, вероятно, многих других; она была
для него органична.

«Деревня» состоит из двух примерно равных час-
тей. Первая содержит «руссоистский» мотив осужде-
ния цивилизации и предпочтения природы, естествен-
ности и покоя. Характерно, однако, завершение этой
части, где поэт обращается к «оракулам веков», т. е. к
великим мыслителям прошлого, и заявляет, что их го-
лос «к трудам рождает жар во мне». Эта часть сти-
хотворения публиковалась при жизни Пушкина.

Во второй части автор, используя прием контраста,
рисует убийственную картину крепостной деревни. Эти
27 стихотворных строк представляли собой одно из са-
мых резких осуждений крепостного права и стали
частью полулегальной декабристской литературы.

Назвав себя на радищевский лад другом челове-
чества, автор рассказывает, что он с ужасом видит кру-
гом:

Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея (I, 82).

Упомянув о дворовых, положение которых было со-
вершенно неотличимо от положения рабов, автор во-
склицает:

Увижу ль. о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря? (I, 82).

Хрестоматийные, знакомые с детства и какие пре-
красные стихи!

Исследователи показали с исчерпывающей полно-
той, что «Деревня» представляет собой поэтический
отклик на дела, слова и писания Николая Тургенева
в 1818—1819 годах. Статья В. В. Пугачева так и оза-
главлена: «Декабрист Н. И. Тургенев и пушкинская
«Деревня»»12. От Тургенева и его круга идет и при-
знание отмены крепостного права главным условием
освобождения народа, и осуждение барщины как самой
варварской формы эксплуатации подневольного труда, и
некоторая абстрактность самой идеи освобождения (а
как быть с землей?), и, наконец, все еще сохраня-
ющаяся надежда на «маний» (самодержавное решение)
царя... Пугачев стремится вычитать в последних че-
тырех строках что-то более радикальное — разочарова-
ние в добрых намерениях Александра I, сомнение в
этом «мании», заимствованном, как он показывает, из
стихотворного послания В. А. Жуковского царю. Не
думаю. Конечно, это далеко не верноподданнический
энтузиазм Жуковского, но и не намек на бунт. Неда-
ром Чаадаев и Пушкин сочли возможным позже пред-
ставить «Деревню» царю, который велел благодарить
поэта за «добрые чувства», хотя и не разрешил пе-
чатать стихотворение полностью.

Надо иметь в виду, что на протяжении всего своего
царствования (может быть, за исключением последних
4 — 5 лет) Александр I умело поддерживал в обществе,
даже среди своего ближайшего окружения, иллюзию,
что он вот-вот освободит крестьян. Рассказывается, на-
пример, такой эпизод. К графу Виктору Павловичу
Кочубею, весьма близкому к царю человеку, приехали
из деревни его племянники. Он сказал им: на днях
государь даст свободу крестьянам. А на вопрос, можно
ли это разглашать, ответил: не только можно, но и нуж-
но. Через несколько дней племянники с изумлением
читают в «Санкт-Петербургских ведомостях», что в го-
роде распространяются злостные и необоснованные
слухи о намерениях правительства в отношении кресть-
ян13.

Во второй половине 1819 и в 1820 году Тургенев,
будучи одним из виднейших членов Союза благоденст-
вия, не оставлял попыток склонить правительство к ка-
ким-то мерам, направленным на освобождение кре-
стьян. Лишь после неудачи всех этих попыток и под
впечатлением усиливающейся реакции он потерял на-
дежду на освобождение сверху. Пушкин к этому вре-
мени отправился в южную ссылку.

Вернемся к тексту «Деревни». С одной стороны,
здесь ощутимы уже отмеченная абстрактность протеста
против крепостного права, несколько декламационный
пафос. А с другой — точные детали, рисующие по-
ложение барщинных крестьян. Они лишены собствен-
ности, путем внеэкономического принуждения («на-
сильственной лозой») помещик отнимает их труд и вре-
мя. Эпитет чуждый в отношении плуга заставляет
вспомнить сугубо современное понятие отчуждения —
состояние дел, когда работник, непосредственный про-
изводитель, как бы отделен от орудий своего труда,
от его результата и поэтому воспринимает то и другое
как нечто чуждое ему. Уроки Куницына и Тургене-
ва — не только в политике, но и в политической эко-
номии — чувствуются здесь, и от этого пушкинское по-
этическое слово становится лишь крепче и телеснее.

По любопытному совпадению лето 1819 года провел
в своей крепостной деревне другой 20-летний юноша, не
поэт, но наблюдательный и либерально настроенный
человек,— Д. Н. Свербеев, автор примечательных ме-
муаров. Его мысли своеобразно перекликаются с «Де-
ревней ».

Свербеев говорит: «Довольно было для меня двухме-
сячного пребывания в этом издельном (барщинном,—
А. Л.) имении с большой запашкой, чтобы убедиться,
сколько при крепостном труде без всякой пользы те-
ряется времени, как иногда берется работников на ка-
кое-нибудь дело в десять раз более, нежели нужно,
как все господское расхищается, воруется и, что всего
досаднее, утрачивается вдвое, втрое больше, чем от во-
ровства, пропадает кинью (выражение простонародное,
если не всем известное, то очень верное,— оно ука-
зывает то всякое добро, которое в огромнейшей мас-
се на пространстве России у казны, у владельцев, у
купцов,— одним словом, у всех кидается по пустяч-
кам)»14. К несчастью, и теперь, через 170 лет и через
век с четвертью после падения крепостного права, эти
горькие слова звучат вполне актуально.

Экономическая бесплодность и моральное убожество
дворовых, с одной стороны вроде бы привилегирован-
ных, с другой — оторванных от родной почвы крепост-
ных людей,— и по этому поводу мемуары Свербеева
напоминают комментарий к «Деревне».

А вот строки о «девах юных» из «Деревни» не раз
вызывали у исследователей противоречивые ассоциации
с фактами биографии Пушкина. Из переписки с Вя-
земским и из ряда других источников известно, что
в Михайловском во время ссылки Пушкин имел «кре-
постной роман». Летом 1826 года он отправил беремен-
ную от него девушку через Москву в болдинское име-
ние Пушкиных в Нижегородской губернии. Отец де-
вушки, выданной там для «покрытия греха» замуж
за мелкого чиновника, был позже приказчиком Пуш-
киных в этом имении. Как видим, ситуация на первый
взгляд похожа на то, что написал юный Пушкин в
1819 году.

В этих фактах искали ключ к «Русалке», где соблаз-
ненная князем девушка из народа кончает жизнь
самоубийством. Они были в 20-х годах XX века пред-
метом острейшей (каких уже не бывает в пушкинове-
дении!) полемики двух маститых и талантливых писа-
телей — П. Е. Щеголева и В. В. Вересаева. Даже
странно теперь читать, какими резкостями они обмени-
вались, споря о том, один или несколько крепостных
романов было у Пушкина в Михайловском и (что,
конечно, несравненно важнее!) какое влияние это ока-
зало на его творчество 15.

Коротко говоря, Щеголев считал, что связь Пушкина
с Ольгой Калашниковой (так звали девушку) была
прочной и сравнительно длительной, что эта связь была
основана на взаимном чувстве и дала поэту душевное
равновесие и внутренний покой. Благодаря этому ми-
хайловская ссылка в 1824 — 1826 годах была периодом
интенсивного творчества, среди плодов которого — «Бо-
рис Годунов».

Вересаев указывал, что для такого утверждения нет
достаточных аргументов. Не считая, разумеется, Пуш-
кина «развратным злодеем», он писал, что к нравам
в крепостных вотчинах нельзя подходить с мерками
современной морали, что связи бар с крепостными жен-
щинами были довольно обычным делом; переписка
Пушкина никак не указывает на глубокое чувство.
По мнению Вересаева, неверно искать биографическую
основу для каждого значительного акта творчества по-
эта.

После лета 1819 года Пушкин вплоть до ссылки в
Михайловское (1824) не видел «вблизи» жизнь кре-
постной деревни, хотя что-то мог, конечно, наблюдать
в Каменке — имении В. Л. Давыдова, в путешествиях
по Западу и Югу России. Вторая глава «Евгения Оне-
гина», написанная на Юге, отражает воспоминания о
Михайловском и псковских помещиках.

Наше внимание привлекают «аграрные реформы»
Онегина в своем поместье, унаследованном от того са-
мого дяди, которым начинается роман:
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил:

II раб судьбу благословил (IV, 32).

В черновой рукописи имеем вместо первой цити-
рованной строки: «Свободы сеятель пустынный...) и
варианты, где иронически упоминаются великие зако-
нодатели и реформаторы древности — Солон, Ликург,
Перикл (Акад. VI. 265). Строку о сеятеле свободы
Пушкин изъял, использовав ее в стихотворении 1823 го-
да, которое часто рассматривается как симптом разо-
чарования Пушкина в надеждах на освободительное
движение, на европейские революции. Следующие
строки этого стихотворения предвещают многое горь-
кое, скорбное и желчное в русской литературе:

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич (I, 215).

Вопрос о выборе между барщиной и оброком был
традиционным. Еще агрономические писатели XVIII ве-
ка задавались им. Барщина требовала неусыпного над-
зора со стороны помещика пли управителя, контроля
над количеством и качеством труда. Зато, с точки зре-
ния многих доморощенных агрономов и экономов, она
соответствовала патриархальным, «отеческим» отноше-
ниям между барином и крестьянами: они почти что
вместе трудились на ниве. Перевод крестьян на оброк,
особенно если размеры оброка были умеренными и твер-
дыми. освобождал помещика от необходимости надзора,
а для крестьян создавал известные стимулы к труду и
даже мелкому предпринимательству. Иной раз это мог-
ло оказаться выгодным и помещику и крестьянам.
Во многих случаях помещики вводили оброк под дав-
лением объективных экономических факторов, а наи-
более либеральные — по «идейным» соображениям.
Отчасти таков Онегин. Н. Л. Бродский комментиру-
ет: «Евгений, некогда читавший Адама Смита, своей
аграрной реформой осуществлял интересы нового клас-
са, молодой буржуазии» 16. Эк куда хватил! Желание
Дать социально-экономическое толкование действиям
пушкинского героя похвально, но какую «молодую
буржуазию» можно было найти в глухой крепостной
Деревне начала XIX века?
Весьма вероятно, что описание деятельности Оне-
гина в деревне навеяно реформами, которые Николай
Тургенев проводил летом 1818 года в симбирском по-
местье семьи Тургеневых. Главным был перевод кресть-
ян с барщины на оброк с передачей им для обра-
ботки всей земли, включая помещичью. Тургенев ввел
таким образом нечто вроде аренды земли крестьяна-
ми. Размер годового оброка был согласован с сельским
миром (общиной), а мир сам распределял его по дво-
рам. При этом Тургенев согласился на установление
умеренной суммы оброка — меньше, чем он получал до-
хода ранее, при барщине.

Все это получило подробное отражение в переписке
братьев Тургеневых, в письмах А. И. Тургенева к
Вяземскому и, несомненно, было предметом разговоров
и споров не только в доме на Фонтанке, но и в дру-
гих домах, где бывал Пушкин в 1818—1819 годах.
Из этих разговоров он, вероятно, почерпнул и сведения
о реакции крепостников на подобные либеральные ре-
формы:

Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед;

Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все решили так,
Что он опаснейший чудак (IV, 32).

Репутацию опаснейшего чудака имел в светском и
помещичьем кругу Н. И. Тургенев.

Пушкин с его острым и постоянно присутствую-
щим чувством иронии не мог пройти и мимо этой —
«чудаческой», по-русски неделовой — стороны поме-
щичьих реформ. Можно думать, каким-то инстинктом
он чувствовал, сколь мала польза от частичных пре-
образований в условиях общего упадка крепостного
хозяйства. Кстати сказать, филантропические меры
Н. И. Тургенева тоже кончились ничем: через несколько
лет, когда он уже был в эмиграции, назначенный им
и братом Александром управитель был вынужден вер-
нуться к барщине, поскольку цены на хлеб катастрофи-
чески упали и крестьяне не могли из снизившихся до-
ходов платить оброк.

О реформах Онегина говорится, что он предпринял
учреждение нового порядка, «чтоб только время прово-
дить». Но в полную меру пушкинская ирония разверты-
вается в предисловии от издателя к «Повестям Белки-
на» (1831). Простодушный и недалекий Иван Петро-
вич Белкин по причине своей лени и неопытности за-
пустил хозяйство. Крестьяне, так сказать, избаловались,
а «ими выбранный староста до того им потворствовал,
плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отме-
нить барщину и учредить весьма умеренный оброк;
но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на пер-
вый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следу-
ющие более двух третей оброка платили орехами, брус-
никою и тому подобным; и тут были недоимки» (V, 39).

Напомним, что рассказ здесь ведется от лица белкин-
ского соседа, жесткого и умелого хозяина, который на-
верняка знал, как выжимать из крестьян три пота на
барщине. Как видим, здесь никакого либерализма, хоть
бы онегинского, не говоря уж о стимулировании «мо-
лодой буржуазии», нет и в помине.

Еще в XVIII веке для мыслящих русских людей
возникала своеобразная политическая и нравственная
проблема: что должно идти сначала — просвещение или
свобода? Иначе говоря, следует ли предварительно под-
нять народ (крепостное крестьянство) до какого-то
минимального уровня просвещенности и сознательности
и лишь тогда ставить вопрос о ликвидации крепостно-
го права, или первоочередной задачей является осво-
бождение, а просвещение придет за ним? Эта дилемма
находит, например, выражение в дискуссиях, которые
вела Е. Р. Дашкова с Дидро и о которых она пишет
в своих знаменитых мемуарах. Дашкова, хоть и пере-
довой по тем временам человек, не могла подняться до
идеи немедленного освобождения и настаивала на необ-
ходимости сначала просветить народ. Естественно, воз-
никал вопрос: кто и как должен судить о том, доста-
точен ли данный уровень просвещенности для свободы?

В царствование Александра I, когда идея «консти-
туции» все время носилась в воздухе, традиционная
проблема приобрела несколько иную форму: что сна-
чала — конституция (политическая свобода) или отме-
на крепостного права (гражданская свобода)? Многим
либералам александровской эпохи было очень удобно
откладывать крестьянский вопрос в долгий ящик и рас-
пространяться на более легкую и приятную тему о
конституции. Такие настроения были и среди декабрис-
тов. Эта позиция вызывала гневную отповедь со сто-
роны Николая Тургенева. Устно и письменно, публич-
но и в тайном обществе он упорно отстаивал перво-
степенную важность ликвидации гражданского рабст-
ва — крепостного права, считая, что без этого конститу-
ция бесполезна17.

В 1880 году в «Русской старине» был впервые
опубликован полный текст (лишь несколько совершен-
но невозможных с точки зрения цензуры фраз при-
шлось опустить) первой исторической работы Пушкина,
которой теперь дается заголовок «О русской истории
XVIII века». Происхождение, содержание и судьба это-
го небольшого фрагмента подверглись анализу
Н. Я. Эйдельмана, чьи слова можно процитировать:
«Если бы пушкинские «Заметки по русской истории»
не завершались точной датой — 2 августа 1822 года
и если бы эта дата не подтверждалась «перекрест-
ными» доказательствами — вряд ли кто-нибудь решил-
ся приписать найденные страницы двадцатитрехлетне-
му автору: гениальными юношескими стихами нас не
удивить, но изумляет суровая, точная проза, к тому же
историческая, требующая, кроме таланта, специальных
знаний»18.

Добавим: знаний политических и социально-эконо-
мических — не только просто исторических, просто
фактов прошлого.

Обращение Пушкина к серьезной, почти научной,
прозе надо приписать влиянию декабристов — может
быть, уже не столько Тургенева, сколько его южных
друзей — М. Ф. Орлова, В. Ф. Раевского, П. И. Пес-
теля. Но главная идея записки все же ассоциируется
с Тургеневым. Пушкин отмечает, что русское самодер-
жавие одержало верх в борьбе с замыслами высшего
дворянства ограничить власть императоров. В этом он
видит исторически благоприятный шанс освободить
крестьян вопреки сопротивлению вельмож. В духе идей
Союза благоденствия он оптимистически заявляет:
«(...) нынче же политическая наша свобода неразлучна
с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет
все состояния (сословия.—Л. Л.) противу общего зла,
и твердое, мирное единодушие может скоро поставить
нас наряду с просвещенными народами Европы» (VII,
162).

Более половины текста посвящено царствованию
Екатерины II. Вопреки официальному культу бабки
царя как просвещенной и мудрой правительницы Пуш-
кин, признав некоторые ее заслуги, смело разоблачает
лицемерие этого долгого и «счастливого» царствования:
«Но со временем история оценит влияние ее царство-
вания на нравы, откроет жестокую деятельность ее
деспотизма под личиной кротости и терпимости, на-
род, угнетенный наместниками, казну, расхищенную
любовниками, покажет важные ошибки ее в политичес-
кой экономии, ничтожность в законодательстве (...)
Екатерина уничтожила звание (справедливее, назва-
ние) рабства, а раздарила около миллиона государ-
ственных крестьян (т. е. свободных хлебопашцев) и
закрепостила вольную Малороссию и польские провин-
ции» (VII, 163-164).

По поводу звания и названия рабства коммента-
торы сообщают: речь идет об указе 1786 года, ко-
торым запрещалось подписывать официальные бумаги
на высочайшее имя словом «раб». Эта косметическая
мера и вызывает сарказм Пушкина. Наше внимание
привлекают здесь раздача государственных крестьян и
закрепощение Украины и бывших польских земель.

Несомненно, эти меры, объективно способствовав-
шие консолидации крепостного строя, Пушкин и счи-
тал ее «ошибками» в политической экономии. Обратим
внимание на стиль критики: она ведется не только с
позиций возмущенного гражданина, но и с позиций
политэконома смитианской школы. Трудно представить
себе другого поэта того времени, который так крити-
ковал бы политику правительства Екатерины, и не толь-
ко в смысле остроты, но и в смысле метода и формы.
Возможно, Пушкин имел в виду также хаотическое
состояние государственных финансов, расстроенных
многочисленными войнами, субсидиями фаворитам и
приближенным, расточительством, коррупцией и воров-
ством. При Екатерине было начато покрытие дефици-
та государственного бюджета выпуском неразменных
бумажных денег — ассигнаций, что критиковал еще
Радищев. Конечно, все это было несовместимо с прин-
ципами той политической экономии, которая так или
иначе, не догматически, а органично, вошла в соз-
нание Пушкина.

И. Л. Фейнберг, много сделавший в разных облас-
тях пушкиноведения, исследовал не вошедший в ака-
демическое издание черновик исторической работы
Пушкина 1822 года и показал, что автор колебался в
оценке численности крестьян, розданных в частное вла-
дение при Екатерине. Он написал сначала 300 тысяч,
потом убавил цифру до 200 тысяч и наконец оста-
повился на миллионе душ19. Поразительно, что Пуш-
кин, не имевший под руками, конечно, никаких ста-
тистических источников (да их и не было в природе;
были, возможно, лишь недоступные архивные докумен-
ты), оказался очень близок к подлинной цифре. Цифра
миллион душ обоего пола встречается у В. О. Клю-
чевского. Историк, специалист по крестьянскому вопро-
су, В. И. Семевский раскопал архивные материалы и,
сделав ряд оценок и прикидок, исчислил количество
розданных в царствование Екатерины крестьян в 850
тысяч душ обоего пола. Семевский приводит приме-
чательную таблицу, из которой вытекает, что одни лишь
известные любовники Екатерины получили около 226
тысяч душ обоего пола, причем всех обошел Г. А. По-
темкин — около 44 тысяч. Положим, «странный По-
темкин» (по выражению Пушкина) был хоть яркой
личностью, но, скажем, заведомое ничтожество Зорич
тоже получил не менее 25 тысяч душ. Среди прочих
удостоенных царской милости мы находим всех замет-
ных деятелей второй половины века во главе с фельд-
маршалом П. А. Румянцевым и канцлером А. А. Без-
бородко.

Эти тысячи душ дарились вместе с землей, на
которой они «сидели». Особенно большие массивы зе-
мель и массы крепостных были розданы в областях
Украины и Белоруссии, отошедших к России по трем
разделам Польши. Это были главным образом земли,
ранее принадлежавшие польской короне, а также ду-
ховенству. Но и в великорусских губерниях только
из дворцовых имений (а имелись и другие источники)
было роздано, по данным Семевского, до 70 тысяч
душ обоего пола20.

Ставшие впоследствии известными факты подтвер-
дили и слова Пушкина о расхищении казны любов-
никами. К примеру, тот же Семен Зорич, чей «фавор»
продолжался всего 11 месяцев, сумел получить 300 ты-
сяч рублей деньгами, драгоценности на неизвестную
сумму и имения, которые были куплены для него каз-
ной за 450 тысяч рублей21. Это были астрономические
суммы для XVIII века.

Кроме населенных земель и денег широко практи-
ковалась раздача «пустых» земель в Новороссии, Кры-
му, на Северном Кавказе и Нижней Волге. Предпола-
галось, что получатели земель будут переселять туда
своих крепостных из центральных и западных губерний
и таким путем осваивать окраины России. Любопытней-
ший след этих фактов мы находим в одном из рассказов
Н. К. Загряжской (родственницы Натальи Николаевны
Пушкиной), которые Пушкин записывал в 30-е годы
как материал для возможного литературного исполь-
зования. Загряжской было в это время под девяносто,
и екатерининская эпоха оживала для жадного слуша-
теля в ее воспоминаниях.

По ее словам, Потемкин предложил ей земли в
Крыму, только что присоединенном к России (очевид-
но, в Степном Крыму). После некоторых колебаний
Наталья Кирилловна согласилась, и чиновник Потемки-
на выбрал ей имение. Естественно, оно не приносило
никакого дохода, так как там не было населения. Тот
же чиновник посоветовал ей попросить у отца, бога-
тейшего вельможи графа К. Г. Разумовского, крестьян
на вывод. В записи Пушкина Н. К. Загряжская го-
ворит: «Я так и сделала; батюшка пожаловал мне
300 душ. Я их поселила; на другой год они все раз-
бежались, не знаю отчего. В то время Кочубей сватал-
ся за Машу (племянницу рассказчицы.—Л. Л.). Я ему
и сказала: «Кочубей, возьми, пожалуйста, мои крым-
ские земли, мне с ними только что хлопоты». Что же?
Эти земли давали после Кочубею 50 000 доходу. Я очень
была рада» (VII, 195).

Передавая рассказ с протокольной точностью, Пуш-
кин тем не менее вкладывает в него иронию, и, пожа-
луй, далеко не безобидную. Мы почти видим этих нес-
частных брянских или черниговских мужиков, которых
с грудными детьми и стариками вдруг волей неведомо-
го им господина срывают с родной земли и гонят в сухую
безлюдную крымскую степь. Как здесь жить? Раз-
бежались ли они? Небось, большей частью просто пе-
ремерли, да никто этого не заметил... Что Разумовскому
и его дочери эти триста душ, когда они владели де-
сятками тысяч? Но прошло время, заселение Степного
Крыма приняло систематический характер, крепостные
переселенцы Кочубея распахали целину, и, гляди-ка,
земли-то оказались золотыми.

Получилась своеобразная крохотная экономическая
новелла об освоении Юга России во времена кре-
постного права, действующими лицами которой являют-
ся Загряжская (лет на 40 — 50 помоложе), Потемкин,
Кочубей. Мы видим их главные черты: не очень пре-
лестную наивность рассказчицы, широту натуры Потем-
кина (опять-таки за счет казны государства), деловую
хватку Кочубея. И все это в двух десятках строк.

Екатерининские времена не были для Пушкина
только историей. Эйдельман в упомянутой книге убе-
дительно показал, что во фрагменте 1822 года все
изложение построено так. чтобы перекинуть мосты к
эпохе Александра I. к современным автору событиям.
Точно так же эпизод, рассказанный Загряжской, своеоб-
разно перекликается с дневниковой записью Пушкина
от 14 декабря 1833 года: «Кочубей и Нессельроде
получили по 200 000 на прокормление своих голодных
крестьян. Эти четыреста тысяч останутся в их карма-
нах. В голодный год должно стараться о снискании
работ и о уменьшении цен на хлеб; если же кресть-
яне узнают, что правительство или помещики намере-
ны их кормить, то они не станут работать, и никто
не в состоянии будет отвратить от них голода. Все
это очень соблазнительно. В обществе ропщут,— а у
Нессельроде и Кочубей будут балы (что также есть
способ льстить двору)» (VII, 272 — 273).

Слово «соблазнительно» приблизительно означало
«скандально». Кочубей (родственник канцлера Безбо-
родко) и Нессельроде (зять министра финансов Гурь-
ева) — «новая знать», нахватавшая земель и титулов
при последних императорах. Та самая знать, которой
Пушкин противопоставлял свое гордое 600-летнее дво-
рянство, несмотря на которое (или благодаря которому)
он стал своего рода разночинцем.

Заметим, что «снискание работ» вызывает в памяти
слова Бориса Годунова, который «сыскал работы» го-
лодающему народу (IV, 199). Это акты государственной
экономической политики, которая получила в XX веке
название организации общественных работ (риЬПс
хуогкз): чтобы ослабить экономический кризис, государ-
ство обычно начинает какое-нибудь строительство,
выплачивая содержание рабочим из казны. Любопытно
повторное обращение Пушкина к этим экономическим
мерам борьбы с кризисом и голодом.
VI

Одну Россию в мире
видя

(Пушкин и Н. И. Тургенев)

Вопрос о взаимоотношениях Пушкина и Н. И. Тур-
генева во всей их полноте, сложности и изменчивости
еще ждет своего исследователя. О том, какие были в них
перепады, свидетельствуют два факта.

Александр Иванович, брат декабриста, вспоминал,
что 18- или 19-летний Пушкин однажды в бешенстве
вызвал Николая Ивановича на дуэль, но вскоре, правда,
одумался и взял свой вызов обратно. Когда пятнадцать
лет спустя тот же Александр Иванович сообщил поли-
тическому эмигранту Н. И. Тургеневу посвященные ему
стихи из сожженной десятой главы «Евгения Онегина»,
это вызвало (неожиданно для самого Александра Ивано-
вича) гневную отповедь брата и резкости в адрес Пушки-
на.

Д. Д. Влагой полагал, что ссора и вызов на дуэль
в 1818 или 1819 году были связаны с идейными рас-
хождениями, а именно что Николая Тургенева пугал
революционный пафос стихов Пушкина 1. Я думаю,
это не вполне обоснованное толкование довольно туман-
ных слов А. И. Тургенева, которые к тому же писались
в особой ситуации: при подготовке в 1826 году оправ-
дательной записки Н. И. Тургенева, предназначав-
шейся для правительства. Старший Тургенев предлагал
брату изобразить себя противником всяческих полити-
ческих крайностей.

А. И. Тургенев писал, что брат «ругал и усовещи-
вал» Пушкина «за его тогдашние эпиграммы и пр.
против правительства» 2. Вероятно, в реальной жизни
это сливалось с внушениями, которые делали поэту
в эти годы старшие друзья за его «беспутное»
поведение. Скорее всего Николай Тургенев ждал от
Пушкина серьезной политической поэзии в духе «Воль-
ности» и «Деревни» и был против таких стихов, как
«Хоё1» («Ура! В Россию скачет...»), эпиграммы на
Аракчеева и Стурдзу и какие-то не дошедшие до нас
«шалости». Возможно, он не одобрял личных выпадов
против Александра I. Между Тургеневым и царем были
«особые отношения»: Тургенев не хотел связывать безо-
бразия русской действительности с личностью царя, а
Александр I, зная о его участии и руководящей роли
в тайном обществе, тем не менее допускал его служить
на довольно высоких постах в государственном аппа-
рате. Может быть, Н. И. Тургенев (не без оснований!)
опасался, что едкие эпиграммы на царя, Аракчеева и
других сильных мира сего без нужды поставят Пушкина
под удар репрессий.

В рассчитанных на перлюстрацию письмах от апре-
ля — мая 1820 года Н. И. Тургенев с горечью сообщает
Сергею Тургеневу о неприятностях, обрушившихся на
Пушкина, и — с некоторым облегчением, может быть и
наигранным,— о более или менее благополучном завер-
шении дела и отъезде поэта на службу в Бессарабию.

Начиная с декабрьского восстания и до конца своей
жизни в 1845 году А. И. Тургенев главной ее целью
сделал заботу о братьях. Хотя Сергей и не привлекался
к следствию, но страшный приговор Николаю, гибель
и каторга десятков друзей, ощущаемая им постоянная
тревога за братьев и за себя разрушили его психику,
привели к душевной болезни и ранней смерти в 1827 го-
ду. Николай стал политическим изгнанником и увидел
снова Россию на короткое время лишь через тридцать
лет. Александр обеспечивал материальное благополучие
братьев, долго и бесплодно хлопотал при содействии
Жуковского о прощении Николая, постоянно курсиро-
вал между Россией и местами, где жил брат.

Во время приездов в Петербург А. И. Тургенев не-
изменно общался с Пушкиным, а в страшные зимние
дни 1837 года отвез его тело в Святогорский монастырь
и похоронил там своего великого друга.

18 декабря 1831 года А. И. Тургенев заехал к Пуш-
кину и «разбирал библиотеку». В этот день он записал
отрывок, который публикуется теперь как строфа деся-
той, сожженной главы «Евгения Онегина». Она гласит:

Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян (IV, 178).

В этих стихах Пушкин лаконично изобразил собра-
ния будущих северных декабристов в 1817 — 1819 годах.
В следующей строфе он столь же кратко и выпукло
описал деятельность Южного общества, где «дела
иные уж пошли»: Пестель, Муравьев-Апостол и другие
активно готовили вооруженное восстание. Написанные
осенью 1830 года, эти строки представляют собой пер-
вый известный литературный отклик на восстание дека-
бристов. Однако публикации они дожидались чуть не
столетие.

Александр Иванович записал в дневнике: «Поэт уга-
дал: одну мысль брат имел: одно и видел, но и поэт
увеличил: где видел брат эту толпу? пять, шесть —
и только!» 3 Похоже, Александр Иванович, который при-
вез очередную оправдательную записку брата, нутром
усвоил их общую тактику: всячески преуменьшать мас-
штабы тайного общества и степень участия в нем Ни-
колая Тургенева. Но характерно и авторитетное его под-
тверждение фанатической преданности Николая Ивано-
вича идее освобождения крестьян.

О точности передачи Пушкиным мыслей и чувств
Н. И. Тургенева свидетельствует такой факт. В дневни-
ке 25 февраля 1818 года Тургенев пишет, употребляя
почти те же слова: «Одна Россия занимает мое сердце,
все помышление» 4. Е. И. Тарасов подсчитал, что в
дневниках за 1816 — 1826 годы крестьянский вопрос
упоминается около 60 раз 5. А ведь дневник писался
интимно, только для себя!

Оставаясь в России, Александр Иванович не мог
сообщить брату эти опасные строки. Он сделал это
лишь в августе 1832 года, выехав за границу. В ответ
он получил такую отповедь: «Сообщаемые Вами * стихи
о мне Пушкина заставили меня пожать плечами. Судьи,
меня и других осудившие, делали свое дело: дело
варваров, лишенных всякого света гражданственности,
сивилизации. Это в натуре вещей. Но вот являются
другие судьи. Можно иметь талант для поэзии, много
ума, воображения, и при всем том быть варваром.
А Пушкин и все русские, конечно, варвары» 6. И далее
в таком же духе.

Миролюбивый Александр Иванович отчасти согла-
сился с братом, что в воинственном патриотизме Пуш-
кина есть «варварство», однако стоял на своем: «...но
в стихах о тебе я этого не вижу, и вообще в его мнении
о тебе много справедливого» ‘. Николай Иванович от-
ветил французским письмом, из которого ясно, что он
остался при своем мнении. Реакция Николая Турге-
нева на стихи Пушкина едва ли дошла до поэта, разве
что Александр Иванович нашел какую-то смягченную
форму, чтобы передать ее устно.

В самом тексте этих стихов трудно найти что-либо
обидное для Н. И. Тургенева. Правильное решение во-
проса о причинах резкости и желчности его реакции да-
ет, по-видимому, Б. В. Томашевский. По его мнению,
Николай Тургенев не усматривал в строчках Пушкина
как таковых ничего неприемлемого, но он был резко на-
строен против Пушкина в связи с его «антипольскими»
стихами 1831 года («Клеветникам России» и «Бородин-
ская годовщина»). Из своего далека ему было трудно
судить о положении и чувствах Пушкина. Эти стихи он
воспринимал как выражение ненавистного ему казенно-
го, официального патриотизма. Н. И. Тургенев «про-
тестовал против самого факта (попытки Пушкина оце-
нивать декабристов.— А. А,), не допуская, чтобы Пуш-
кин, о котором он составил свое мнение по другим дан-
ным, осмеливался произносить свое суждение по вопро-
сам, в которых Н. Тургенев считал его совершенно не-
компетентным» 8.

К этому можно добавить следующие соображения.

Критическое отношение Николая Тургенева к «по-
следекабрьскому» Пушкину сложилось значительно ра-
нее и было связано со стихами 20-х годов, в кото-

* Н. И. Тургенев в переписке всегда обращался к старшему
брату на Вы.
рых Пушкин пытался убедить нового царя править по
образцу пращура (Петра I). Как известно, даже близкие
друзья не понимали мотивов и психологии, диктовав-
ших Пушкину эти стихи. Тургенев резко отозвался о
«Полтаве», увидев в ней все тот же ложный патрио-
тизм 9.

История рассудила Пушкина и его критиков. Мы
далеки от того, чтобы считать его патриотизм лож-
ным и казенным, чтобы считать стихи 1831 года на-
правленными против польского народа и против евро-
пейской демократии. Но и критиков можно понять.
Ведь и Герцен писал о Пушкине, что «грубая сила
государства льстила его патриотическому инстинкту,
вот почему он разделял варварское желание отвечать
на возражения ядрами» 10.

Александр Иванович сообщил брату только те строки
из пушкинской строфы, которые относились к нему лич-
но. Строки, касающиеся других участников сходок, ос-
тались ему неизвестны. Вероятно, знай он эти стихи, его
реакция была бы еще более резкой: едва ли ему понра-
вилось бы быть в одной компании с Луниным, ко-
торый «вдохновенно бормотал», с кандидатом в царе-
убийцы Якушкиным (а Тургенев всегда был принци-
пиальным противником террора) и с самим Пушкиным,
чьи ноэли он осуждал еще в 1818 году. Но с другой
стороны, заметим, что в этой строфе Тургенев и проти-
вопоставляется другим будущим декабристам как чело-
век с определенной политической программой, как че-
ловек реального дела. Н. Л. Бродский пишет: «Из всех
декабристов только Н. И. Тургеневу он придал
черты общественного деятеля с определенной социаль-
ной программой: Тургенев — пропагандист идеи «унич-
тожения рабства», крепостного состояния» и.

Оценивая реакцию Тургенева, не забудем и того,
что он был измучен эмигрантским одиночеством, бес-
плодными попытками оправдания, все более ясной пер-
спективой вечного изгнания. Н. Л. Бродский, который
дает ряд важных штрихов для понимания реакции де-
кабриста на пушкинские стихи, не совсем прав, когда
он с легким оттенком осуждения говорит, что Тургенев
«мирно проживал в Париже». С начала 1826 и вплоть
до конца 1831 года Тургенев прожил в Англии, плохо
зная язык и почти в полной изоляции от привычного
ему русско-французского общества. Русское правитель-
ство требовало от Англии выдачи Тургенева как уго-
ловного преступника и разослало в свои посольства в
других европейских странах инструкции требовать от
правительств того же, если он там появится. Сергей
Тургенев умер в Париже, но Николай не смог быть на
похоронах горячо любимого брата. Когда в 1830 году
Александр Иванович, выбрав подходящий момент, лич-
но просил у царя прощения брату, Николай I отве-
тил: если он невиновен, пусть приедет и отдастся в
руки властей. А. И. Тургенев вместе с Жуковским
справедливо увидели здесь ловушку. Это напоминает
эпизод тех же лет, когда Жуковский, близкий к цар-
ской семье, хлопотал за опального журналиста Ивана
Киреевского и сказал царю: «Ваше величество, я руча-
юсь за Киреевского!» Тогда царь с иронией удава
спросил: «А за тебя самого кто поручится?»

Так что Николай Тургенев вовсе не имел в эти годы
спокойной жизни. Все это надо принять во внимание,
оценивая его отношение к Пушкину. Очевидно, именно
ему представлялось, что Пушкин пользуется плодами
своего нового положения, примирившись с деспотизмом.

Такова странная судьба этих стихов, написанных
в глухом Болдине и адресованных далекому изгнаннику.
Силы и обстоятельства, не подвластные ни Тургеневу,
ни Пушкину, разлучили их не только пространственно,
но и духовно. Им стало трудно понимать друг друга.

В 1832 году, когда между братьями шла переписка
насчет стихов Пушкина, Н. И. Тургенев не знал о том,
с какой теплотой писал о нем Пушкин в тяжелом и
опасном 1826 году и с каким мужеством он засту-
пался за него перед царем.

Летом 1826 года между Пушкиным, который со сме-
шанным чувством тревоги и надежды ждет в Михай-
ловском решения своей судьбы, и Вяземским, ко-
торый разъезжает между Москвой, Петербургом и Ре-
велем, идет интенсивная переписка. 31 июля Вяземский
посылает Пушкину свое большое стихотворение «Море»,
которое является его откликом на приговор по делу
декабристов и казнь пятерых. Это довольно сложная
аллегория, которая сводится к тому, что в чистой и
свободной стихии моря автор ищет спасения от земных
бурь. Вяземский советует Пушкину писать о недавно
умершем Карамзине (тремя неделями ранее Пушкин
предлагал то же самое Вяземскому!). Далее следует:
«Александр Тургенев ускакал в Дрезден к брату своему
Сергею, который сильно и опасно занемог от беспокой-
ствия по брате Николае. Несчастные!» (Акад. XIII,
289). 14 августа, т. е., учитывая скорость почты, прак-
тически немедленно, Пушкин отвечает коротким пись-
мом в стихах и прозе:

«Так море, древний душегубец,
Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой
Нептуна грозного трезубец.
Не славь его. В наш гнусный век
Седой Нептун земли союзник.
На всех стихиях человек —
Тиран, предатель или узник.

Сердечно благодарю тебя за стихи. Ныне каждый по-
рыв из вещественности — драгоценен для души. Крити-
ку отложим до другого раза. Правда ли, что Николая
Тургенева привезли на корабле в Петербург? Вот каково
море наше хваленое! Еще таки я все надеюсь на коро-
нацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей,
братьев, товарищей ужасна» (IX, 222).

Это одно из самых замечательных писем Пушкина.
Длинной и туманной поэме Вяземского противопостав-
лено лаконичное и гневное восьмистишие, которое
непосредственно продиктовано слухом (к счастью, лож-
ным) о выдаче и доставке Н. И. Тургенева морем из
Англии. Прозаическая часть письма потрясает внутрен-
ним напряжением и каким-то смятением. Надежды на
амнистию при коронации, как известно, не оправдались.

Стихи и письмо остались до 1837 года неизвестны
не только Николаю, но и Александру Тургеневу, хотя
последний находился с адресатом — Вяземским — в те-
сной дружбе и постоянной переписке. Во всяком слу-
чае, когда Пушкин 15 января 1837 года прочитал
эти стихи А. И. Тургеневу, тот был сильно взволно-
ван и через несколько дней как новинку сообщил
их в письме брату Николаю.

Кажется, никто не задавался вопросом, через кого мог
дойти до Пушкина слух о доставке Тургенева в Петер-
бург. Едва ли это можно установить, так как навер-
няка имело место лишь устное сообщение: едва ли
кто решился доверить такую новость бумаге. Этот слух
был порожден реальными фактами: встречей Тургенева
с секретарем русского посольства в Англии князем
Горчаковым (однокашником Пушкина по Лицею), кото-
рый передал ему официальное требование явки на суд,
и усилиями правительства заполучить его любыми сред-
ствами. Если никто не приезжал летом 1826 года к Пуш-
кину, то у Осиповых-Вульфов в Тригорском наверняка
были гости из столиц, и кто-то из таких гостей мог
привезти слух о Тургеневе.

Пушкин не мог знать, какую роль играл Тургенев
в материалах следствия. Из показаний многих дека-
бристов он выступал виднейшим деятелем тайных об-
ществ, возможным кандидатом во временное рево-
люционное правительство, убежденным республикан-
цем. Отсюда и приговор: включение в первый разряд
и смертная казнь, замененная вечной каторгой. Вполне
вероятно, что этот приговор поразил и испугал Пуш-
кина: ведь в его глазах Тургенев был прежде всего
высоко просвещенный, очень умный и гуманный чело-
век, государственный деятель, сторонник святого дела
освобождения крестьян. И за это — смертная казнь или
каторга?!

Известие о его аресте и доставке могло потрясти
Пушкина. Может быть, воображение поэта представило
благородного и гордого Николая Ивановича в цепях,
в вонючем корабельном трюме с крысами... И наверно,
он примерял к себе эту судьбу, как примерял судьбу
повешенных и сосланных.

Мы не знаем также, как и когда получил Пушкин
известие о ложности этого слуха. Вполне возможно, что
только в Москве, куда он был привезен с фельдъеге-
рем по приказанию Николая I. Аудиенция состоялась
8 сентября 1826 года в Кремле. Каждый из собе-
седников имел свои цели: Пушкин — вырваться из
ссылки, царь — приручить первого поэта России. Оба
достигли своего, но не полностью: Пушкин остался под
надзором, а царю не удалось превратить его в певца
самодержавия. Но это выяснилось позже. А сразу после
аудиенции царь сказал предназначенную для истории
фразу о том, что он «долго говорил с умнейшим чело-
веком в России».

Об этом важном эпизоде в жизни Пушкина недавно
написал Н. Я. Эйдельман. Он цитирует малоизвест-
ное свидетельство французского автора, согласно ко-
торому Пушкин осмелился сказать царю, что, по его
мнению, декабристы «могли бы принести деятельную
пользу обществу». Эйдельман прав, когда высказывает
предположение, что Пушкин говорил со своим собесед-
ником о преобразованиях, о реформах ,2. Какие это
могли быть реформы? В первую очередь какое-то смяг-
чение, может быть рационализация и очеловечение,
крепостного права. Известно, что вплоть до 1830 года
в государственном аппарате катали и перекатывали
крестьянский вопрос. Может быть, и аудиенция 8 сен-
тября сыграла в этом какую-то роль?

Одним из следствий беседы в Кремле было высо-
чайшее поручение, переданное Пушкину вскоре через
генерала А. X. Бенкендорфа, который с этого мо-
мента стал посредником во всех его отношениях с ца-
рем. Пушкину было поручено заняться «предметом о
воспитании юношества», причем вопрос этот прямо увя-
зывался с недавними событиями, которые рассматрива-
лись как «пагубные последствия ложной системы вос-
питания» (Акад. XIII, 298).

В октябре — ноябре 1826 года Пушкин написал запи-
ску, озаглавленную «О народном воспитании», и через
Бенкендорфа представил ее царю. Этот краткий доку-
мент чрезвычайно интересен с точки зрения нашей темы,
и мы еще рассмотрим его в следующей главе. Здесь
важно то, что Пушкин, сам едва ускользнувший от жан-
дармов, нашел возможность упомянуть в официальной
записке для царя имя Николая Тургенева и искусно
замолвить за него слово. Как он позже говорил Алексею
Вульфу, в своей записке он не хотел «пропускать та-
кого случая, чтобы сделать добро» ,3. Попыткой сделать
добро конкретному человеку, и притом близкому для не-
го, были тщательно продуманные слова о Тургеневе.

Пушкин высказал в записке смелую мысль: «...од-
но просвещение в состоянии удержать новые безум-
ства, новые общественные бедствия» (VII, 308). В от-
ветном письме Бенкендорфа от имени царя эта
мысль была категорически отвергнута.

Пушкин рассматривает разные пути распростране-
ния просвещения в России, и в частности воспита-
ние юношей в иностранных университетах. Этот вопрос
имел свою историю, которую Пушкин, безусловно,
знал. При Павле I обучение за границей было за-
прещено, и всем русским студентам было велено вер-
нуться в Россию. При Александре оно было вновь раз-
решено и получило довольно широкое распространение.
Пушкин рекомендует Николаю I сохранить это разре-
шение и в качестве аргумента приводит пример... Тур-
генева: «Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавший-
ся в Геттингенском университете, несмотря на свой
политический фанатизм, отличался среди буйных своих
сообщников нравственностию и умеренностию — след-
ствием просвещения истинного и положительных поз-
наний» (VII, 310).

Можно только удивляться смелости Пушкина! Сде-
лав маленькую уступку власти в виде упоминания о
«политическом фанатизме» (довольно, впрочем, зыбкое
понятие!), он изображает государственного преступни-
ка, приговоренного к вечной каторге, человеком нравст-
венным, умеренным, истинно просвещенным и, легко
прочитать между строк, потенциально полезным для го-
сударства, для России.

Я хотел бы отметить важную аналогию с напи-
санными в это же время (конец 1826 года) «Стан-
сами». Как известно, там Пушкин рекомендует Ни-
колаю I учиться государственной мудрости у Петра I.
Обратим внимание на строки:

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукой (11, 90).

Князь Яков Долгорукий, близкий сподвижник Пет-
ра, был известен независимостью и смелостью в то время,
когда, по словам Пушкина, «все дрожало, все безмолв-
но повиновалось» (VII, 162). Заметим: Петр отличил
Долгорукого от буйных стрельцов. Императору Нико-
лаю Пушкин предлагает отличить Тургенева от буйных
его сообщников. В обоих случаях буйным мятежникам
противопоставляется оппозиция, которую можно и нуж-
но привлечь для управления государством.

Имеются и другие аналогии между запиской «О на-
родном воспитании» и «Стансами», где сказано о Петре:

Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье (II, 90).

Но мы занимаемся здесь Тургеневым и стремимся
показать, что Пушкин уговаривал царя не только про-
стить его, но и, так сказать, дать ему работу. Ведь
«должно надеяться, что люди, разделявшие образ мы-
слей заговорщиков, образумились {...)» (VII, 307). Это
вполне могло по замыслу Пушкина относиться к Турге-
неву. Просить за сосланных и заключенных Пушкин,
видимо, считал преждевременным и бесполезным, но
Тургенев — другое дело. Он хотел сказать царю пример-
но следующее: государь, довольно судов и казней; надо
подумать о том, чтобы собрать и использовать дельных
и честных людей, а их так мало в России; вот один
из таких людей, простите и привлеките его.

Конечно, и в записке, и в «Стансах» Пушкин пре-
давался иллюзиям и скоро убедился в этом. Но для нас
важно другое: последовательность, настойчивость и
смелость его советов и увещеваний. Пушкин продолжал
стоять на своем. В те же зимние месяцы пишется ода
адмиралу Н. С. Мордвинову, и там опять всплывает срав-
нение с князем Долгоруким:

Сияя доблестью, и славой, и наукой,
В советах недвижим у места своего,
Стоишь ты, новый Долгорукой (II, 95).

Специфическим языком оды говорится о том, что
сферой деятельности Мордвинова как государственного
мужа являются в особенности финансы, что он блюдет
в равной мере интересы государства и бедного народа:

Один, на рамена поднявши мощный труд,
Ты зорко бодрствуешь над царскою казною,
Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд
Равно священны пред тобою (II, 95).

Старый адмирал, современник и соратник Суворова
и Кутузова, имел редкую репутацию человека,
не склоняющегося перед троном. Он спорил с Екате-
риной, Павлом и Александром и не раз дорого платил за
это. В 1824 году в письме Вяземскому Пушкин за-
метил, что «Мордвинов заключает в себе одном всю
русскую оппозицию» (IX, 90). Декабристы намечали
его в состав временного правительства как человека,
популярного в стране (Тургенев, или Батеньков, или
кто-то еще из членов тайного общества должен был на-
правлять действия этого правительства) 14. Царь прика-
зал назначить Мордвинова членом Верховного уголов-
ного суда, испытывая, вероятно, не лишенное садизма
удовольствие от мысли, что старик должен будет судить
многих своих друзей и близких к нему людей. Но Мор-
двинов вновь подтвердил свою репутацию: один из
всего состава суда он голосовал против смертной каз-
ни и выступил за смягчение наказаний по всем разря-
дам. Летом 1826 года он представил царю записку, в
которой предлагал использовать ссыльных декабристов
для развития экономики и культуры в Сибири.

В той или иной мере Пушкин был осведомлен об
этих фактах. Вне всякого сомнения, он знал о близости
между Мордвиновым и Тургеневым. Весьма характерно
и многозначительно, что Пушкин ценил и уважал этих
людей, которых некоторые специалисты считают двумя
крупнейшими русскими экономистами первой четверти
XIX века 1о. Мордвинов и Тургенев расходились по мно-
гИхМ вопросам, особенно о крепостном праве, ликвида-
цию которого адмирал не считал острой проблемой,
но многое их и сближало.

Сознательно архаизированные строфы оды заметно
отличаются и от динамичных ямбов «Стансов», и тем бо-
лее от «официальной» прозы записки о воспитании.
Но политический смысл этих сочинений — единый.
Пушкин призывает власть опираться на граждан, а не
на лакеев, опираться на людей, преданных прежде
всего отечеству, ставящих верность ему выше верности
престолу. Эти люди к тому же специалисты, про-
фессионалы. Пушкин чувствовал, что отделение власти
от знания — большая беда для государства.
VII

Политическая экономия
по новейшей системе
Сея и Сисмонди

В записке «О народном воспитании» речь идет об
улучшении системы образования, главным образом о
воспитании молодых дворян. В кадетских корпусах
Пушкин предлагает запретить телесные наказания. В
гражданских учебных заведениях (гимназиях, лицеях,
университетских пансионах, а также в семинариях),
по его мнению, чрезмерно много времени уделяется
изучению языков, особенно древних. В этих заведениях
«высшие политические науки займут окончательные го-
ды. Преподавание прав, политическая экономия по но-
вейшей системе Сея и Сисмонди, статистика, история»
(VII, 311). Любопытно, что об университетах Пушкин
не упоминает вовсе — может быть, потому, что это была
чуждая ему сфера? Но едва ли можно сомневаться, что
свою рекомендацию насчет преподавания «политиче-
ских» (общественных) наук он полностью отнес бы к
университетам.

Небольшая записка Пушкина была результатом зна-
чительного труда и тщательного редактирования. Не-
сомненно, каждое упоминаемое там имя со всех сторон
обдумано, да и названо всего четыре имени: фран-
цузы Сей и Сисмонди, русские Тургенев и Карамзин.
Любопытный с точки зрения нашей темы список!
Имена французских экономистов попали в чистовой
текст; в черновике их нет, а науки перечислены не-
сколько иначе (Акад. XI, 316).

Довольно естественно, что предлагаемая Пушкиным
программа преподавания общественных наук похожа на
«лицейский способ ученья». Трудно сказать, сознавал
ли это автор. Между тем Царскосельский лицей был
под большим подозрениехМ у нового царя и его прибли-
женных. Пушкин не мог знать, что несколькими ме-
сяцами раньше властями была получена секретная за-
писка «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного»,
авторство которой современные исследователи твердо
приписывают Булгарину. Там, в частности, говорилось:
«Весьма вероятно, что составившееся в 1816 году Тай-
ное общество, распространив вскоре круг своего дей-
ствия на Петербург ♦, имело умышленное и сильное
влияние на Лицей» ’. Впрочем, Булгарин оговаривался
при этом, что возникновение дерзкого «лицейского ду-
ха» он не приписывает преподаванию политических на-
ук. Булгарин предлагал лиц, зараженных лицейским
духом, но «исправимых», привлекать к существующему
образу правления лаской и добрым отношением. Воз-
можно, Цушкин был сочтен именно «исправимым» и
поэтому вызван в Москву.

Если так, то записка «О народном воспитании» дол-
жна была стать первым разочарованием для царя и Бен-
кендорфа. Рекомендуя изучение политических наук, в
частности политической экономии, как средство воспи-
тания гражданина, Пушкин лишь подтверждал свои
«декабристско-лицейские» позиции. Эта мысль прони-
зывала, например, тургеневское предисловие к «Опыту
теории налогов». Но то было в 1818 году, а теперь
на дворе был 1826-й, и между ними лег день 14 декабря.

Правда, смелый и умный Николай Полевой в эти
же месяцы провел через цензуру и опубликовал в своем
«Московском телеграфе» подобные мысли, может быть,
в несколько более осторожной форме: «Искренно желаю,
чтобы политическая экономия нашла в любезном отече-
стве моем людей, которые ревностно занялись бы ее
благими выводами. От нас, граждан, столько же зависит
благоденствие отечества, сколько и от правительст-
ва. (...) Политическая экономия есть одна из тех наук,
которые быстрее других развивают здравые понятия о
сущности гражданских обществ и приводят нас к истин-
ной стезе общественного счастия» .

Может быть, несколько высокопарный тон призван
здесь прикрыть сомнительный для цензуры смысл.
Но очень скоро выяснилось, что время изменилось

* Автор считал, что общество возникло в Царском Селе.
необратимо, и первыми жертвами новых веяний стали...
«Московский телеграф» и политическая экономия. В
конце того же 1827 года Д. Н. Блудов, бывший ар-
замасец и друг семьи Тургеневых, а теперь близкий
к Николаю I человек, в полуофициальном письме кня-
зю П. А. Вяземскому, в то время ближайшему сотруд-
нику «Московского телеграфа», выговаривал ему за не-
позволительный либерализм в статьях журнала, и в
частности указывал на «весьма преувеличенные похва-
лы, расточаемые Жан-Жаку Руссо, политическим во-
просам и вопросам политической экономии, определен-
ным как темные вопросы, разрешение которых волнует
всех людей» 3. С этого, может быть, и начался путь,
который привел «Московский телеграф» через семь
лет к последнему конфликту с властями и гибели.

Авторы книги, из которой заимствована цитата, не
без основания полагают, что Вяземский познакомил
Пушкина с этим письмом, в котором было выражено
кредо, так сказать, высшей цензуры. Ведь именно этой
цензуре был подчинен Пушкин после 8 сентября 1826 го-
Да 4.

Выступление Полевого по вопросу о политической
экономии было связано с тем, что он печатал в двух
номерах своего журнала обширную статью Жана Бати-
ста Сея «Сущность политической экономии». С харак-
терной для него четкостью он излагает здесь свои идеи
равноправного сотрудничества труда, земли и капитала
в производстве и обосновывает право каждого из трех
факторов производства на свою законную долю в стои-
мости продукта. Этим Сей подхватывал буржуазно-апо-
логетическую струю смитианства, отвергая другую
струю, которая приводила к выводам об эксплуатации
наемного труда капиталистами и землевладельцами.

Но даже в Западной Европе последствия такого
направления идей Сея оставались в 20-х годах неза-
меченными. В России же, где развитие капиталисти-
ческих отношений только начиналось, вовсе не было поч-
вы для критического отношения к этой теории. Зато
тезис Сея о том, что экономика страны наиболее успеш-
но развивается в условиях свободы (у «народов,
наслаждающихся законною свободою и покровительст-
вом своих законов» 5), вызывал у русских жгучий ин-
терес.

Декабристы воспринимали Сея однозначно, как на-
следника и истолкователя Смита, а потому против-
ника феодализма и деспотизма. Об этом имеются мно-
гочисленные свидетельства современников. Увлечение
же Полевого Сеем отражает зыбкость граней между
дворянской революционностью и либерализмом в рус-
ском обществе 20-х годов.

Зададимся, однако, вопросом, почему Пушкин, гово-
ря о политической экономии, не отослал своих вы-
соких читателей к первоисточнику — к Смиту и англий-
ской школе? Ведь в России того времени полити-
ческая экономия, безусловно, считалась английской
наукой. Осип Сенковский, с которым Пушкину позже
пришлось иметь дела — как приятные (он напечатал
«Пиковую даму»), так и неприятные (он был союз-
ником Булгарина), числил политическую экономию сре-
ди английских открытий и изобретений вместе с все-
мирным тяготением, кровообращением, оспопривива-
нием и паровым двигателем 6.

Возможно, Пушкин подозревал, что Смит начинает
устаревать, что его теория получила развитие в трудах
других ученых. Такую мысль он мог почерпнуть у
того же Полевого, который говорит об этом в своем
представлении статьи Сея. В октябре 1826 года Пуш-
кин в Москве лично познакомился с Полевым.
Но мог ли он иметь представление об английской
политической экономии 10—20-х годов, о Рикардо,
Мальтусе, Милле, Мак-Куллохе? Трудно сказать.

Однако одно наблюдение может иметь к этому вопро-
су некоторое отношение. В переписке Пушкина 1825 —
1826 годов неоднократно (письмо Вяземскому от 19 фев-
раля 1825 года, Катенину в первой половине февраля
1826 года) всплывает журнал «Е(БпЬиг^Ь Веу1е\у»
(«Эдинбургское обозрение») как образец для воз-
можного русского журнала. В письме Катенину вопрос
ставится так: «...не затеять ли нам журнала в роде
«ЕсИпЬиг&к Кеу1е\у?»» (IX, 212). Этот журнал издавал
Дж. Р. Мак-Куллох, популяризатор и поклонник Ри-
кардо, автор множества работ по политической эко-
номии, в том числе опубликованных в его журнале.
Примерно через год все тот же Полевой, большой по-
клонник политической экономии, перепечатал статью
Мак-Куллоха из «Эдинбургского обозрения» под загла-
вием «О последнем необыкновенном переломе в ан-
глийской торговле и промышленности» (часть XVII,
№ 20). Это был, видимо, первый анализ экономических
кризисов в русской литературе.
Каждый номер ежеквартального английского жур-
нала, который Полевой зачислял «в высший трибунал
английского критицизма и политики» 7, содержал об-
ширный список новых книг, в котором был особый
раздел — «Политика и политическая экономия». Адре-
саты Пушкина, очевидно, имели ясное представление
об «Эдинбургском обозрении», им не требовалось объяс-
нять, что это за журнал. Из всего этого можно косвен-
но заключить, что Пушкин и люди его круга имели
какое-то понятие об английской политической эконо-
мии.

К тому же он мог почерпнуть некоторые сведения
о Рикардо и Мальтусе из опубликованной в октябре
1825 года в «Московском телеграфе» (часть V, № 19 и
20) обширной статьи Сисмонди «Об уравнении потре-
блений с произведениями». Эта статья была заметным
явлением в скудной русской литературе и вопреки свое-
му мудреному названию толковала об очень острых
вопросах экономики Западной Европы.

Но даже если имена упомянутых английских эконо-
мистов были известны Пушкину, назвать их в официаль-
ной записке было бы неуместно. Он рисковал бы выз-
вать раздражение высокого адресата, заставляя его
читать что-то незнакомое или малознакомое. Да и самого
Пушкина довольно сухие абстракции Рикардо, его по-
следователей и оппонентов, заметно отличающиеся от
красочной книги Адама Смита, едва ли могли хоть в
какой-то мере заинтересовать.

Французская литература была, конечно, гораздо бли-
же Пушкину, а имена Сея и Сисмонди он слышал
с разных сторон. Он, несомненно, знал и то, что
Николай I обучался политической экономии у академика
Шторха. А Шторх начинает свой курс политической
экономии, опубликованный на французском языке в Пе-
тербурге в 1815 году, размышлениями об основании и
пользе этой науки и сообщает, что такие соображения
взяты большей частью из предисловий Сея и Сисмонди
к их сочинениЯхМ 8. Может быть, вспомнив это, Пушкин
и ввел имена обоих экономистов в текст своей записки
и заново переписал абзац?

В России в 1826 году еще не было видно, что
пути Сея и Сисмонди, которые оба начинали как
последователи Адама Смита, неуклонно расходятся, а у
их учеников разойдутся бесповоротно. Сей стал отцом
учения о неограниченных возможностях развития капи-
тализма, Сисмонди — родоначальником мелкобуржуаз-
ной критики капитализма.

Впрочем, если присмотреться к ранним сочинениям
Сисмонди более внимательно, то можно заметить, что
стремление придать политической экономии — науке о
богатстве — гуманистическое направление отличает Си-
смонди от его современников. Кроме того, большой ли-
тературный талант немало способствовал популярности
его взглядов. В 1803 году Сисмонди опубликовал книгу
«О коммерческом богатстве», где писал о политической
экономии: «Она основана не на сухих расчетах, не
на математической цепи теорем, выведенных из неких
темных аксиом, данных как несомненная истина... По-
литическая экономия основана на исследовании челове-
ка и людей; необходимо знать человеческую природу,
а также условия и жизнь обществ в различные време-
на и в разных местах» 9. Книга имела успех. Имеется
любопытное сообщение, что вскоре после этого Си-
смонди получил приглашение занять профессорскую ка-
федру в Виленском университете, преимущественно
польском по составу, но находившемся на территории
России. Если бы он согласился, то мог бы стать учите-
лем Адама Мицкевича, и мы исследовали бы другую
линию связей между Сисмонди и Пушкиным 10.

В 1819 году Сисмонди выпустил в свет свое главное
экономическое сочинение, озаглавленное «Новые начала
политической экономии, пли О богатстве в его отноше-
нии к народонаселению». Эта книга сыграла важную
роль в развитии экономической мысли. Сисмонди был
по существу первым мыслителем-экономистом, поста-
вившим под вопрос казавшийся таким неоспоримым
тезис о естественности и вечности капитализма. Он
впервые пытался анализировать природу периодических
экономических кризисов.

Книга Сисмонди была сразу замечена в России.
Петербургский «Дух журналов» уже в 1820 году (за-
видная оперативность!) опубликовал в переводе одну
главу, названную «О влиянии правительства на коммер-
ческое богатство». Если Пушкин видел эту публика-
цию, он мог прочесть там нечто существенно отлич-
ное от Смита и Сея. Автор пишет, что «коммерческое
богатство» несет, конечно, немало благ, но оно же
порождает новые проблемы и прямые бедствия. Эти
идеи Сисмонди развивает и в той статье, которую
перепечатал в 1825 году «Московский телеграф».
Весьма любопытно, что писал Сисмонди о Соединен-
ных Штатах: «Основной интерес в жизни — барыш,
и в самой свободной стране самое свободу стали ценить
меньше, чем прибыль. Расчетливость и дух делячест-
ва присущи даже детям <...> Дух этот накладывает
на моральную физиономию народа такое пятно, кото-
рое нелегко будет стереть» н.

Несколько странным образом этот Сисмонди оказал-
ся в какой-то мере впору тому полуофициальному
направлению русской общественной мысли и публици-
стики 20—30-х годов, которое под видом критики за-
падного капитализма защищало феодально-крепостни-
ческие порядки в России. Но в труде Сисмонди была
струя, которая скоро была воспринята утопическим
социализмом,— гуманизм и коллективизм. В 40-х годах,
когда шедшие из Франции (отчасти и из Англии) идеи
социализма стали рассматриваться в России как опас-
ные и подрывные, отношение к Сисмонди изменилось.

Трудно сказать, какую именно сторону учения Сис-
монди имел в виду Пушкин: традиционно смитианскую,
официозно антикапиталистическую или гуманистиче-
скую, прогрессивную в тогда еще новом смысле слова.
Хочется думать, что последнюю, но явных оснований
для этого мы не имеем.

Вероятно, Сисмонди вызвал особый интерес Пушки-
на потому, что он был не только экономист, но и
историк и литературный критик. Собственно, во време-
на Пушкина он был этим даже более заметен, чем
своими экономическими сочинениями. Его перу принад-
лежат многотомные труды по истории Италии и Фран-
ции. Написав 29 томов грандиозной «Истории фран-
цузов», Сисмонди все же не успел довести ее до кон-
ца. Это сочинение упоминается в переписке Пушкина
с М. П. Погодиным летом 1831 года. В конце июня
Пушкин, отвечая на просьбу Погодина купить для него
Гиббона во французском переводе и это сочинение
Сисмонди (надо полагать, вышедшие к тому времени
тома), пишет: «Ваших препоручений касательно Книг
покамест не могу выполнить, по многим причинам»
(X, 42). Каковы были эти причины, я предоставляю
исследовать будущим поколениям пушкинистов. Пожа-
луй, еще интереснее другое упоминание в переписке
Пушкина. 14 марта 1825 года из Тригорского Пушкин
в свою очередь шлет брату Льву заказ: «Душа моя,
горчицы, рому, что-нибудь в уксусе — да книг: Сопуег-
заНопв <1е Вугоп, Мёшопев бе ЕонсЬё, «Талию», «Ста-
рину», да $18топ(Н (1И1ёга1иге), да 8сЫе^е1 (бга-
таШг^ре), если есть у 81. Р1огеп1» (IX, 132—133).

Здесь все «остренькое» — и приправы, и книги из
лавки Сен-Флорана. Последние, за исключением русских
альманахов, выдержаны в духе романтизма. Упоминае-
мая работа Сисмонди — его лекции о литературах ро-
манских народов — образчик романтизма в литературо-
ведении. С влиянием этой книги специалисты свя-
зывают ряд мотивов в поэзии Пушкина.

Теперь вернемся к исходной цитате из записки
«О народном воспитании». В числе «высших полити-
ческих наук», которые должны изучать юноши, у
Пушкина фигурирует также статистика.

Под статистикой в начале XIX века понимали не
совсем то, что теперь. Профессор Е. Ф. Зябловскип,
по книгам которого Пушкин изучал (или, может быть,
«проходил») статистику в Лицее, дает такое опреде-
ление: «Статистика есть основательное познание дей-
ствительных достопримечательностей государства» ,2.
Из другого места мы узнаем, что слово «достоприме-
чательности» тоже имело особый смысл: это различные
факты общественной жизни, которые «приметно дей-
ствуют на благо государства или ощутительный вред
наносят оному» 13.

В результате статистика в изложении Зябловского
содержит сведения географического, политического,
демографического, экономического и иного характера.
Короче, это было нечто вроде обществоведения. Имен-
но в таком качестве Пушкин относил статистику к
наукам, необходимым для гражданина. Из книги Зяб-
ловского юноша мог, например, узнать, какие сословия
имеются в России, как произошли и каковы приви-
легии дворянства. Зябловский довольно подробно описы-
вает процесс постепенного закрепощения помещичьих
крестьян и не скрывает их бесправность. Помещики
стали «отделять их от семейств и продавать на вывод
семьями и поодиночке, а напоследок таковый обычай
от долговременного употребления превратился в за-
кон» ,4.

Вот вам и статистика!

В те самые месяцы, когда Пушкин писал свою
записку, ждал ответа и, возможно, переживал более
чем прохладный ответ его новых «друзей» из Зимнего
дворца и Третьего отделения, Александр Иванович Тур-
генев жил в Англии. Своим присутствием он скрашивал
брату существование изгнанника. Но общительный и
любопытный, как всегда, он заводил также новые зна-
комства, наносил визиты, вел беседы. 14 марта 1827 года,
находясь в Лондоне, он записал в своем дневнике:
«Обедал у маркиза Лансдовна (...) Маркиз познако-
мил меня с другими конвивами (гостями.— А. А,),
в числе коих был и знакомый брата Томсон, член
парламента и банкир-либерал. Жена Лансдовна любез-
на, и за столом мне очень ловко и весело было бол-
тать с нею. Когда дамы нас оставили, разговор о
политической экономии, о истории, о поэте Пушкине,
о брате сделался общим. Томсон знавал Пушкина в
Одессе, а брата в английском клобе и здесь. Говорил
Лансдовну. что книга его вряд ли не единственная
о сем предмете и не в одной России и прочее» 1э.

Лансдовн (в современном написании — Лэнсдаун,
Ьап§с1о\\’пе) — политический деятель, лидер вигов (ли-
бералов), между прочим, праправнук знаменитого эко-
номиста XVII века Уильяма Петти. Имя Томсона фигу-
рирует в документах, связанных с декабристами:
живя в Петербурге, он снабжал их запретной иностран-
ной литературой. Наше внимание в этой интересней-
шей записи привлекает, конечно, соединение имен Пуш-
кина и Николая Тургенева, притом через политическую
экономию и историю.
VIII

В сей век железный

В богатсш творениями пушкинской поэзии 1824 году
выделяется большое стихотворение-диалог «Разговор
книгопродавца с поэтом». Как замечает Б. В. Тома-
шевский, Пушкин в этом стихотворении как бы раздвоен
между обоими персонажами, ведущими беседу. Поэт —
это скорее Пушкин недавнего прошлого, юный роман-
тик и идеалист. Книгопродавец — не только воплоще-
ние нового мира коммерции, пожирающего поэзию, но
и сам Пушкин, более зрелый, опытный и «циничный».
Знаменитая фраза, ставшая пословицей,

Не продается вдохновенье,
Но можно рукопись продать (I, 234)

вложена в уста книгопродавцу, но это, конечно, мысль
самого Пушкина \

Однако содержание этого стихотворения богаче. Оно
имеет как бы две подтемы, получающие развитие в
дальнейшем творчестве Пушкина: относительно част-
ную тему коммерциализации литературного труда и го-
раздо более общую тему обуржуазивания общества,
вторжения денег и расчета во все отношения между
людьми. И Пушкин не был бы великим поэтом-мысли-
телем, если бы этот исторический поворот вызывал у
него только беспомощное сожаление и тоску по патри-
архальному прошлому. Между тем мотив «антибуржу-
азности» Пушкина иногда утверждается очень прямо-
линейно: «Неминуемые сдвиги Пушкин видел, пони-
мал, ощущал — в буквальном смысле — в быту. Но не
хотел принимать, и не только в этическом смысле,
но — исторически» 2.

Да и отнюдь не одни отрицательные эмоции вызы-
вало у Пушкина формирование буржуазии. Вспомним
описание Одессы из путешествия Онегина — Одессы,
где «торг обильный», где жизнь города определяет
купец, «дитя расчета и отваги». Отсюда — демократизм
среды, международные связи, просвещение, культура.
Гениальные стихи об Одессе надолго создали лите-
ратурный образ вольного торгового города, более того —
в какой-то мере влияли на его жизнь, его развитие.
Краевед А. А. Скальковский к своей книге «Историко-
статистический опыт о торговых и промышленных
силах Одессы» взял эпиграфом строки из «Евгения
Онегина» 3.

Мысль о том, что в условиях нового, буржуазного
мира продажа созданий поэзии, подобно продаже любо-
го другого товара, закономерна и в этом смысле мораль-
на. почти одновременно с «Разговором» четко выражена
Пушкиным в «почтовой прозе», в письме к одесскому
знакомому А. И. Казначееву: «Я уже поборол в себе
отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их,
дабы существовать на это, — самый трудный шаг сделан.
Если я еще пишу по вольной прихоти вдохновения,
то. написав стихи, я уже смотрю на них только как
на товар по столько-то за штуку» (IX, 94, подлин-
ник по-французски). Эта проблема волновала Пушкина
всю последующую жизнь. Он многократно возвращался
к ней то с грустью, то с вызовом и очень часто —
с самой простой заботой о хлебе насущном. Она сли-
вается далее в творчестве Пушкина с проблемой дво-
рянина хорошего рода, вынужденного жить службой
или литературной работой. К этому мы еще вернемся.

Обобщение мыслей о новом веке тоже отдано книго-
продавцу, но опять-таки, несомненно, в той же мере при-
надлежит и поэту:

Прекрасно. Вот же вам совет;

Внемлите истине полезной:

Наш век — торгаш; в сей век железный
Без денег и свободы нет.

Что слава? — Яркая заплата
На ветхом рубище певца.
Нам нужно злата, злата, злата:
Копите злато до конца! (I, 233).

Конечно, не к себе обращался Пушкин с предложе-
нием копить злато. Как известно, он всю жизнь копил
не деньги, а долги. Но такова была линия века, и ни-
какой поэт не мог ее ни отменить, ни даже игнориро-
вать.

Здесь, кажется, впервые появляется в литературе
эпитет «железный» в применении к этому веку. Любо-
пытно. что несколькими месяцами стихотворению Пуш-
кина предшествовало создание поэмы Байрона «Бронзо-
вый век». Она впервые появилась в печати в апреле
1823 года. Таким образом, Пушкин, сильно увлекав-
шийся в то время Байроном, мог по меньшей мере о
ней слышать. Там есть сильные мотивы социально-эко-
номического и политического характера, особенно обли-
чение корыстолюбия английских землевладельцев и над-
национальной власти биржевиков. О первых сказано:
«Их благо, невзгоды, здоровье, богатство, радости или
огорчения, их цель, смысл жизни, религия — все это
рента, рента, рента!» О вторых: «Они контролируют
все государства, все дела, всех монархов и несут свой
заем «от Инда до полюса»» 4.

Конечно, такие масштабы и формы вторжения но-
вого мира были неизвестны Пушкину, который об эко-
номике латифундий мог судить лишь по скромным
наблюдениям над псковскими помещиками-крепостни-
ками, а об экономике торговли и биржи — по одес-
ским негоциантам. Но нас сейчас интересует другое.
Поэма Байрона — это обширное историческое полотно
судеб Европы в первой четверти века. Термин «брон-
зовый век» имеет, видимо, широкое звучание, кото-
рое отражает великие события эпохи, ее военный
колорит, возможно, также и революционные потрясения.

У Пушкина и у русских поэтов, которые вслед за
ним использовали образ железного века, мне кажется,
он более конкретно связывается с буржуазностью, с
культом денег, с чистоганом, а также с вытеснением
неденежных, бескорыстных мотивов деятельности и
творчества. Ослабленный, условный вариант этого обра-
за, который многократно встречается у Пушкина,—
столкновение поэта с толпой, «чернью», конфликт сво-
бодного вдохновенья с «презренной пользой». Сочетание
обоих мотивов и повторение пушкинского образа мы
находим через десять лет у Баратынского:

Век шествует своим путем железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы 5.

Этот «свет просвещенья» тоже напоминает что-то
пушкинское. Действительно, о герое поэмы «Цыганы»,
на время нашедшем приют от «прелестей» цивилиза-
ции в цыганском таборе, сказано:

Презрев оковы просвещенья,
Алеко волен, как они (...) (III, 148).

Чтобы не оставалось сомнения, что именно он
«презрел», от чего бежал, Алеко рассказывает, как жи-
вут люди в «душных городах»:

Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей (III, 146).

Но сам Алеко уже человек железного века. Пусть
он не торгует и не копит деньги, но он вырос гДе-то
в тех самых душных городах и не способен ужиться
среди вольных цыган. Напрасно он бежал из мира
денег и цепей, ему предстоит туда вернуться и мучиться
во сто крат горше, чем раньше: он убил двух невин-
ных людей.

Железный век всплывает вновь в прелестном шутли-
вом послании Антону Дельвигу с похвалами его идил-
лиям, переносившим читателя из жестокой современ-
ности в золотой век античности (1829). Пушкин ри-
торически вопрошает: «В веке железном, скажи, кто зо-
лотой угадал?» (II, 177).

Наконец Пушкин возвращается к образу железного
века почти одновременно с Баратынским (в 1835 году)
в одном из шутливых обращений к друзьям, совето-
вавшим ему продолжать «Евгения Онегина» («пока
Онегин жив, дотоль роман не кончен»). Во всех трех
незавершенных отрывках на эту тему как мотив выдви-
гается гонорар: они явно связаны с денежными забо-
тами, давившими автора «Онегина» с каждым годом
все сильнее. Пушкин пишет Плетневу, своему другу,
издателю, советчику в литературно-коммерческих де-
лах:

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,
Оставленный роман наш продолжать
И строгий век, расчета век железный
Рассказами пустыми угощать (II, 513).
Как видим, образ расцвечивается новыми оттен-
ками, и колорит этих первых четырех стихов октавы
строже, чем яркие юношеские ямбы.

Я не встречал в литературе упоминаний о связи
железного века у Пушкина и у Блока. Между тем прек-
расные стихи «Возмездия» генетически каким-то об-
разом восходят к пушкинским книгопродавцу и поэту:

Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век!

Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!

В ночь умозрительных понятий,
Матерьялистских малых дел,
Бессильных жалоб и проклятий,
Бескровных душ и слабых тел!
С тобой пришли чуме на смену
Нейрастения, скука, сплин,
Век расшпбанья лбов о стену
Экономических доктрин...6

Хочется цитировать дальше, вплоть до потрясающего
поэтического прозрения, что двадцатый век сулит
«неслыханные перемены, невиданные мятежи».

Каким огромным историческим опытом и содержа-
нием наполнился у Блока образ железного века! Здесь
уже сказано с социологической точностью: «Век буржу-
азного богатства, растущего незримо зла (...)» Но ведь
это писалось через много десятилетий после Пушкина,
и каких десятилетий! — изменивших лицо и России, и
всего мира.

В пушкинские времена и в ближайшие после его
смерти годы мотив железного века, протест против бур-
жуазного варварства и бездуховности получили яркое и
глубокое выражение в творчестве В. Ф. Одоевского.
Князь-Рюрикович, знатностью способный поспорить с Ро-
мановыми, блестящий дилетант в нескольких областях
науки и искусства, музыкант и сказочник, Владимир
Федорович был талантливым писателем — романтиком
и фантастом. Сочинения Одоевского удостоились похва-
лы его великого друга Пушкина и Виссариона Белин-
ского. Ему принадлежит первый и, вероятно, лучший
некролог о Пушкине, содержащий знаменитую фразу:
«Солнце русской поэзии закатилось».

Железный век был Одоевскому не менее нена-
вистен, чем Баратынскому. Но, будучи не столько
поэтом, сколько феноменальным эрудитом, он выразил
свое отвращение совсем в иной форме. Среди других
наук Одоевский много читал по политической экономии,
знал труды Смита, Мальтуса и Сея, вероятно, также
Сисмонди и Рикардо. Напротив, он едва ли имел пред-
ставление о русских экономистах.

Эти знания и четкая позиция по некоторым важным
вопросам тогдашней политической экономии нашли свое
образное, художественное отражение на страницах ро-
мана В. Ф. Одоевского «Русские ночи», опубликован-
ного в 1844 году, но писавшегося преимущественно
в 30-х годах, т. е. при жизни Пушкина. Это фило-
софский роман в новеллах и диалогах, очень богатый
по содержанию, хотя, возможно, и нелегкий для вос-
приятия современного читателя. Имя Пушкина много-
кратно встречается на его страницах.

Одоевский видел экономические и социальные язвы
западного мира и не хотел их распространения в России.
Он писал, что «нищета гораздо сильнее в странах
мануфактурных, нежели где-либо, ибо малейшее поли-
тическое обстоятельство, малейший застой в сбыте по-
вергает тысячи людей в нищету». А вот что говорит
у него персонаж, выражающий точку зрения автора,
о святая святых капитализма и буржуазной полит-
экономии — конкуренции: «Я не вижу нужды в этом
так называемом соревновании... как? люди алчные к
выгоде стараются всеми силами потопить один другого,
чтобы сбыть свое изделье, и для того жертвуют всеми
человеческими чувствами, счастием, нравственностию,
здоровьем целых поколений,— и потому только, что
Адаму Смиту вздумалось назвать эту проделку сорев-
нованием, свободою промышленности — люди не смеют
и прикоснуться к этой святыне? О, ложь бесстыдная,
позорная!» '

Как видим, слово «конкуренция», известное теперь
каждому, еще не вошло тогда в русский язык, и Одо-
евский употребляет «соревнование». Кстати сказать,
в другом месте он говорит об «эксплуатации» и
делает примечание: «К счастию, это слово в сем смысле
еще не существует в русском языке; его можно пе-
ревести: наживка на счет ближнего» 8. Едва ли нас это
толкование теперь устроит, но не в этом дело.

Антигуманность и бесплодность буржуазной полит-
экономии для него воплощали Мальтус и Бентам.
«Русские ночи» содержат два социально-экономических
памфлета, две антиутопии; в одной изображается «мир
по Мальтусу», в другой — «мир по Бентаму». В первом
изображено чудовищное оощество, в котором царит
непрерывная война всех против всех, в котором
«давно уже исчезло все, что прежде составляло счастие
и гордость человека. Давно уже погас божественный
огонь искусства (...) Каждый в собрате своем видел
врага, готового отнять у него последнее средство для
бедственной жизни (...) Самоубийцы внесены были в
число героев. Благотворительность сделалась вольно-
думством, насмешка над жизнию — обыкновенным при-
ветствием, любовь — преступлением» 9. Насколько хо-
рошо Одоевский знал Мальтуса, показывает такой факт.
В первом издании «Опыта о законе народонаселения»
(1798) Мальтус доводил свои взгляды о перенасе-
лении как единственной причине бедности до логи-
ческих выводов: нужны войны, эпидемии и т. п., чтобы
бороться с демоном бесконтрольного размножения.
В угоду английским мещанам он снял в последующих
изданиях некоторые самые скандальные высказывания.
Одоевский заметил и язвительно прокомментировал это:
«...книга его сделалась непонятнее, нелепость осталась
та же, а нравственные люди успокоились» !0.

Еще ярче второй памфлет, озаглавленный «Город
без имени». Мир по Бентаму,— это общество, в ко-
тором все блага измеряются пользой. Каждый без
ограничений преследует собственную выгоду, причем
считается, что таким наилучшим образом обеспечи-
вается выгода общественная. В сущности это капитали-
стическое общество, принципы которого доведены до ло-
гической крайности и тем самым до абсурда. Резуль-
тат ужасен: промышленники и торговцы стали «под
видом неограниченной так называемой священной сво-
боды торговли учреждать монополию. Одни разбогате-
ли — другие разорились. Между тем никто не хотел по-
жертвовать частию своих выгод для общих, когда эти
последние не доставляли ему непосредственной пользы
(...) Божественный, одушевляющий язык поэзии был
недоступен бентамиту (...) От прежних славных времен
осталось только одно слово — польза; но и то получило
смысл неопределенный: его всякий толковал по-свое-
му» 11. Как видим, чтобы не было сомнений в адресе
памфлета, жители страны названы бентамитами (а сама
страна — Бентамией). Мотив о гибели поэзии в желез-
ном веке был близок Одоевскому.

Конечно, Бентам как мыслитель — достаточно слож-
ное явление. В его сочинениях и деятельности, осо-
бенно на более ранних этапах, были и прогрессивные
моменты. В частности, он был одним из лидеров борь-
бы за отмену рабства негров в британских колониях.
Он поддерживал социальный эксперимент Роберта
Оуэна в Нью-Ланарке. Но позже Бентам стал оракулом
британского мещанства, проповедником тактики «малых
дел», противником любых радикальных преобразований.
Мне кажется, прочти Одоевский следующие строки в
первом томе «Капитала», он бы с ними согласился:
«Если бы я обладал смелостью моего друга Г. Гейне,
я назвал бы г-на Иеремию (Бентама.— А. Л.) гением
буржуазной глупости» 12.

В первой главе «Онегина» мелькает веселое четве-
ростишие о «причудницах большого света»:

Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор (...) (IV, 23).

Сей и Бентам названы в этих стихах как модные
западные авторы, в России безусловно считавшиеся
либеральными. Здесь нет и намека на критику. Но это
написано за двадцать лет до публикации памфлета Одо-
евского. Да и контекст не очень допускает какую-либо
критику.

Мы не знаем, что думал Пушкин о Бентаме в по-
следние годы своей жизни, да это, пожалуй, не так и
важно. Но мы кое-что знаем о том, что думал он об
Англии и ее социально-экономической системе. Важней-
шие места находятся в неопубликованной статье, кото-
рой теперь дается заголовок «Путешествие из Москвы
в Петербург», и в черновиках к ней. Пушкин пишет:
«Прочтите жалобы английских фабричных работников:
волоса встают дыбом от ужаса. Сколько отвратитель-
ных истязаний, непонятных мучений! какое холодное
варварство с одной стороны, с другой какая страшная
бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении
фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами
египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита
или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это
не есть злоупотребления, не преступления, но происхо-
дит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в
мире несчастнее английского работника, но посмотри-
те, что делается там при изобретении новой машины,
избавляющей вдруг от каторжной работы тысяч пять
или шесть народу и лишающей их последнего сред-
ства к пропитанию...» (VI, 349). В черновой редакции
некий англичанин, выражающий, конечно, точку зрения
автора, высказывается и по политическим вопросам:
«Но разве народ английский участвует в законода-
тельстве? разве власть не в руках малого числа? разве
требования народа могут быть исполнены его поверен-
ными?» (VI, 383).

Справедливость требует сказать, что эти меткие заме-
чания создают фон для не совсем ожидаемых нами от
Пушкина восхвалений тогдашних порядков в России и
критики А. Н. Радищева. Этот вопрос будет рассмо-
трен в главе XVI «Радищев, рабства враг», где ана-
лизируется тезис, что похвалы русским порядкам были
лишь хитроумным прикрытием для возвращения Ради-
щева в легальную литературу. Вместе с тем вероятно,
что Пушкин мог искренне находить преимущества в
русской «патриархальности» перед темными сторонами
промышленного переворота Англии.

Любопытно, что еще в 1818 году в напутствии
Н. И. Кривцову, уезжавшему в Англию на дипломати-
ческий пост, эта страна названа «мрачным Альбионом»
(I, 56). Откуда этот эпитет, довольно неожиданный в
контексте этой весьма вольной стихотворной шутки?
Идет ли здесь речь только о климате? Не думаю.
Очень возможно, что в уме юного поэта отложилось что-
то из очень популярного «Духа журналов», в котором
систематически печатались материалы о мрачных сторо-
нах социально-экономической системы Англии и жизни
в ней. Как мы видели, журнал ухватился за сочи-
нение Сисмонди, одного из самых ярких критиков
британского капитализма.

В литературе рассматривался вопрос, какими ис-
точниками о положении в Англии располагал Пушкин в
30-х годах. Прежде всего надо отметить, что критика
«крайностей» капитализма в Англии была довольно
обычной в русской журнальной литературе тех лет, при-
чем велась часто с позиций квасного патриотизма,
прославления «самобытности», т. е. отсталости, России.
Пушкин тоже отдал некоторую дань такой критике 13.
Источником более объективной и достоверной инфор-
мации мог быть А. И. Тургенев, который неоднократно
навещал жившего в Англии брата Николая. Александр
Тургенев мог передавать не только свои впечатления,
но и мнения Николая, который специально изучал
английские порядки.
Но мы можем со значительной степенью вероят-
ности предположить, что известное влияние на Пушкина
в оценке английского капитализма оказал Одоевский.
В литературном и деловом плане не было к Пушкину
в последние 3—4 года человека ближе, чем он. Наиболее
детально исследовавший вопрос Н. К. Козмин приводит
ряд аргументов в пользу этого мнения и полагает, в
частности, что именно у Одоевского Пушкин мог взять
для ознакомления отчеты английского парламента за
1832—1834 годы, где содержались жалобы рабочих на
условия их труда и жизни 14.

Степень осведомленности Пушкина об английских
делах, которую на основе прямых и косвенных источ-
ников показывает Козмин, снова приводит нас к вопро-
су: как он мог? когда успевал? Однако наиболее не-
посредственно, как писатель-профессионал, он ощущал
наступление нового века по коммерциализации литера-
туры. «Наш век — торгаш» и «Без денег и свободы
нет» — эти афоризмы из стихотворения 1824 года далее
проходят через многие произведения и переписку
Пушкина, поворачиваются все новыми гранями. «По-
стоянно озабоченный своими торговыми оборотами, он
полушутя, полусерьезно подчеркивает важность денег
вообще»,— говорит Ходасевич .

Деньги — власть. Деньги — свобода. Единство и про-
тивоположность этих двух утверждений чрезвычайно
важны для понимания психологии героев нескольких
замечательных произведений Пушкина, особенно «Пи-
ковой дамы» и «Скупого рыцаря».

Феодальная власть земли и меча была определенной,
несомненной, прямой. Буржуазная власть капитала и
денег выступает в более сложных, скрытых, косвенных
формах. Это дает богатейшие возможности художнику
для проникновения в человеческую психологию, для
создания сложных, привлекательных и отталкивающих
образов. Пушкин начал такое художественное исследо-
вание, Достоевский его продолжил.

В новом, буржуазном веке только деньги дают че-
ловеку свободу, в том числе самую важную для
Пушкина — творческую. Только печатая для денег,
можно писать для себя — такова была суровая реаль-
ность, перед которой он оказался. Деньги — не цель,
а средство — такова жизненная философия Пушкина.
Средство, чтобы оставаться самим собой, чтобы не под-
чинять творчество посторонним силам.
IX

Деньги-вот чего
алкала его душа

Тема железного века приобретает грозное звучание
в «Пиковой даме». Эта небольшая повесть, написанная
в 1833 году и имевшая при первой публикации («Биб-
лиотека для чтения», 1834, т. II, кн. 3) большой успех,
принадлежит к числу самых загадочных произведений
Пушкина. Какую роль играет в ней сверхъестественное?
И есть ли там вообще сверхъестественное?

Пушкинисты спорят, диапазон мнений очень широк.
Один автор, скажем, видит в «Пиковой даме» символику
народной сказки и борьбу светлых и темных сил за душу
героя. А другой полагает, что это совершенно реалисти-
ческая проза, что выигрыш Германна в первых двух
«турах» укладывается в рамки теории вероятности, а
проигрыш в третьем «туре» объясняется... случайным
слипанием карт из новой колоды ’. Не нам судить. Наша
задача — рассмотреть социально-экономические ассо-
циации, которыми так богата эта повесть.

Популярность великой оперы П. И. Чайковского та-
кова, что многие привыкли смотреть на пушкинского
Германна как на дубликат Германна оперного. Это
ошибка. В повести Пушкина Германн не любит Лизу,
он пытается использовать ее любовь, чтобы завладеть
тайной трех карт и проложить себе путь к богатству.
Такой Германн был слишком прозаичен для оперы. Либ-
реттист и композитор заставили его разрываться между
страстной любовью и не менее страстной жаждой денег.
Музыка Чайковского дала этому Германну сценическую
жизнь неимоверной интенсивности.
Что мы знаем из повести о «социальном происхожде-
нии» Германна и как оно отразилось на его характере?
Пушкин лаконично сообщает: «Германн был сын обру-
севшего немца, оставившего ему маленький капитал.
Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою
независимость, Германн не касался и процентов, жил
одним жалованьем, не позволял себе малейшей при-
хоти» (V, 203).

В черновом наброске уточняется, что капитал отца
Германн оставил в ломбарде (на банковом вкладе).
Кроме того, коротко рассказывается о любви героя к
Шарлотте, дочери небогатого немца, чудака и неудач-
ника, которую Германн резко и внезапно оставил ради
карьеры. Эта важная деталь, которую Пушкин опустил
в печатном тексте, дополняет его характеристику.

Кстати сказать, Германн — фамилия, а отнюдь не
имя. Такая ошибка едва ли простительна литературо-
веду и пушкинисту, каким является американский про-
фессор Дж. Т. Шоу. Его рассуждения о смысле собст-
венных имен в «Пиковой даме» построены на песке,
поскольку он пишет: «Германну не дано как в самой по-
вести, так и в эпилоге ни отчества, ни фамилии» 2.
В своей статье Шоу много места уделяет мистике цифр
и карт (тройка, семерка, туз) и делает любопытные
наблюдения. Но, кажется, он впадает в крайность,
когда в сумме денег, с которой Германн начинает игру
(47 тысяч рублей), видит шифр: семерка — одна из трех
роковых карт, а четверка есть сумма тройки и туза
(единицы) .

В Петербурге было немало немцев, особенно ремес-
ленников и купцов. Некоторые семьи жили в России на
протяжении поколений, становились православными и
по существу русскими. Из немцев (германских или
прибалтийских) происходила значительная часть «спе-
циалистов» — врачей, архитекторов, учителей, инже-
неров. Чины и ордена давали наиболее преуспевающим
русским дворянам. Мне думается, из такой семьи мог
выйти Германн. Заметим, что и сам он своего рода
«специалист», а не просто офицер: служит в военно-
инженерном корпусе 4. Пушкин знал по имени и даже
лично немало таких русских немцев: скажем, лейб-
медика Н. Ф. Арендта, академика А. К. Шторха или
статистика К. Ф. Германа (Германна), о котором уже
говорилось. Кстати, не таким ли путем возникла фами-
лия героя «Пиковой дамы»?
Первая реакция Германна на анекдот о трех картах
определяется его «немецкими» чертами. Обдумывая
рассказ Томского, он говорит себе: «Нет! расчет, уме-
ренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот
что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой
и независимость!» (V, 203).

Заметим, между прочим: буржуа-мещанин Мартын
из незаконченной драмы «Сцены из рыцарских времен»
выражается почти теми же словами: он нажил и состоя-
ние, и честное имя «бережливостию, терпением, трудо-
любием» (IV, 352). Неудивительно: это вариации на
темы классических буржуазных добродетелей, их можно
цитировать по Адаму Смиту.

Но накопление — процесс медленный. Чтобы утро-
ить капитал, имея доход на него в размере 5 процентов
годовых (обычный в то время процент), надо 15 лет, а на
усемеренную сумму могли бы рассчитывать лишь внуки
Германна, и то при условии, что весь доход присоеди-
нялся бы к капиталу.

Это Германна не устраивало, потому что в нем жил
другой человек — нетерпеливый, страстный, авантюри-
стичный: «Он имел сильные страсти и огненное вообра-
жение (...)» (V, 203). Описывая его поведение, Пуш-
кин неоднократно использует характерный глагол:
«Германн затрепетал», «Германн трепетал, как тигр».
Страсть Германна направляется (в духе времени) на
быстрое обогащение, это и приводит к роковому конф-
ликту.

Германн умоляет старую графиню открыть ему тай-
ну трех карт: «Для кого вам беречь вашу тайну? Для
внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены
деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет
беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в ни-
щете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот;
я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не про-
падут» (V, 209).

Тут можно видеть не только индивидуальное, но и
социальное противопоставление. Дело не только в том,
что Германн лично другой человек, чем потомки гра-
фини. Дело в том, что он не относится к расточительному
дворянству, которое не способно использовать деньги
как капитал — для накопления.

«Буржуазность» Германна не следует преувеличи-
вать и упрощать. В литературе не раз вставал вопрос
о соотношении образа Германна с персонажами Баль-
зака, который в 30-х годах вывел на сцену целую гале-
рею «героев железного века». Сопоставляя Германна
с такими персонажами, С. М. Бонди совершенно «обур-
жуазивает» его. У Бонди получается, что по своему
характеру Германн мог бы вложить свои 47 тысяч
в какое-нибудь предприятие и только условия России
ему мешают. Во Франции, говорит он, обогащение по-
шло бы проще — буржуазным путем, как в романах
Бальзака. Выходит, Германн — тип вроде Бирото или
Гранде, мещанин-накопитель 5.

Это неверно. Если уж рассматривать вопрос в кате-
гориях общественных классов, то сама буржуазность
Германна, так сказать, дворянская. Отсюда и способ
обогащения, который он выбирает. Скорее мне видится
сходство с Растиньяком, выходцем из небогатого про-
винциального дворянства. Как Растиньяк ставит своей
целью «завоевать Париж», так Германн стремится «за-
воевать Петербург». «Деньги,— вот чего алкала его
душа!» (V, 212). А деньги — власть.

Поэтому асоциальное, чисто психологическое толко-
вание Германна тоже неприемлемо. По словам Б. И. Бур-
сова, «в (...) Германне отсутствует какое-либо сходство
с бальзаковским Растиньяком, жаждущим власти над
всеми другими. Только необыкновенная страсть утвер-
дить себя среди других, сделавшая из него отъявленного
и безрассудного карточного игрока, дала повод другим
говорить о нем как о человеке, у которого «профиль
Наполеона и душа Мефистофеля». На деле он нисколько
не был схож ни с тем, ни с другим. Это был не более чем
самолюбец с распаленной страстью удовлетворить свое
самолюбие во что бы то ни стало и чего бы это ему ни
стоило» 6.

Конечно, вульгарный социологизм всем нам опроти-
вел. Но сказать, что Германн только распаленный само-
любец,— значит сказать очень мало. Ведь гораздо боль-
ше увидел в нем уже Достоевский. Он воспринимал об-
раз Германна как своего рода социальное пророчество,
как предзнаменование усиления власти денег в русском
обществе. Устами главного героя романа «Подросток»
он называет Германна «колоссальным лицом, совер-
шенно петербургским типом». Вопрос о роли «Пиковой
дамы» в творчестве Достоевского, как и о соотношении
двух великих писателей в целом, рассматривается в од-
ной из лучших работ Д. Д. Благого 7.

Споры вокруг социального облика Германна имеют
большую историю. В свое время это был оселок, на
котором оттачивались методы вульгарно-социологичес-
кой пушкинистики. Приведя несколько примеров такого
толкования, Л. С. Сидяков (с моей точки зрения, один
из самых серьезных исследователей прозы Пушкина)
взвешенно говорит: «Едва ли, однако, Пушкин столь
ясно представлял себе социальную природу Германна,
чтобы прямой своей целью ставить осуждение именно
капиталистических отношений. Германна нередко ста-
вят в один ряд с Растиньяком и Жюльеном Сорелем;
в этом сближении его с героями Бальзака и Стендаля
есть большая доля истины, и все же Германн — не бур-
жуазный герой, каким тот представал в западноевро-
пейских литературах периода интенсивного развития
капитализма. Пушкин, конечно, ясно видел, что Россия
изменяется, по вполне отчетливо представить себе те
социальные силы, которые определяют ее развитие, он
еще не мог» 8.

Замечу лишь, что такому художнику, как Пушкин,
качество, которое можно назвать социальной интуицией,
заменяло социологический анализ. Это относится, впро-
чем, также к Бальзаку и Стендалю. По политическим
взглядам Бальзак, как известно, был легитимист, т. е.
сторонник полуфеодальной монархии Бурбонов, но ни-
кто в литературе с большей силой не изобразил на-
ступления буржуазного века.

Карты и деньги являются, так сказать, самостоятель-
ными действующими лицами «Пиковой дамы». По во-
просу о роли карт и карточной игры в русской литера-
туре пушкинской эпохи мне, пожалуй, нечего добавить
к прекрасным исследованиям В. В. Виноградова и
Ю. М. Лотмана. Оба автора дают немало и для понима-
ния социального облика героя повести 9. Остановимся
на теме денег.

Германн, как вы помните, отправляется в игорный
дом Чекалинского, председателя «общества богатых иг-
роков» (какого-то товарищества на паях?). У него в
кармане 47 тысяч рублей — очевидно, весь оставленный
отцом капитал с наросшими процентами. В одном из
черновиков есть вариант с более значительными величи-
нами: капитал, оставленный отцом, указан в 60 тысяч,
игра начинается с 67 тысячами (Акад. VIII, 2, 835 —
836).

Все денежные величины относительны. Имуществен-
ные и социальные различия в пушкинскую эпоху были
чудовищны. Для крестьянина и даже для мелкого чи-
новника один рубль был большими деньгами, для круп-
ного феодала десять тысяч рублей — мелочь. Но и в
светском «игрецком» кругу, куда вторгся Германн. 40 —
60 тысяч рублей — огромная сумма. Ведь говорит же
Германну Чекалинскпй, что больше 275 рублей семяе-
де м (в виде простой ставки, без удвоения) никто гам на
карту не ставил (V, 217 — 218).

Скажем, одна ревизская душа вместе с землей, на
которой эта душа «сидела», могла стоить в 30-х годах
в среднем 400 — 500 рублей. Германн ставит таким об-
разом на карту стоимость примерно 100 душ, т. е. целую
деревню с населенивхМ свыше 200 человек (в число ре-
визских душ входил только мужской пол). Сергей
Львович, выделяя в 1830 году сыну в связи с женитьбой
200 душ из Кистенева (деревня близ Болдина), оценивал
это имение в 80 тысяч рублей. При закладе имения в го-
сударственном кредитном учреждении Пушкин получил
в виде ссуды половину полной стоимости — 40 тысяч
рублей 10.

Основной денежной единицей в России был ассигна-
ционный рубль. Он составлял в 30-х годах несколько
более четверти серебряного рубля, который ходил в мо-
нетах. Золотой червонец (империал) был редкой моне-
той и стоил около 40 рублей ассигнациями. Если денеж-
ная сумма называлась просто в рублях, то обычно имел-
ся в виду ассигнационный рубль. Крупнейшая купюра
ассигнаций составляла 200 рублей. Она была довольно
редкой, так как 200-рублевые купюры составляли только
6 процентов от общей суммы эмиссии ассигнаций.

Если бы Германн захотел начать игру ассигнациями,
ему пришлось бы, пожалуй, нести деньги в сумке. Но
был другой выход: банковый билет на предъявителя.
Изданный в 1835 году том Энциклопедического словаря
Плюшара объясняет, что такой билет мог быть выдан на
любую сумму в удостоверение вклада. В литературе мы
находим ряд примеров такой практики. Например, исто-
рия пропажи денег А. А. Дельвига, которую рассказы-
вает в своих известных мемуарах его племянник
А. И. Дельвиг. За несколько месяцев до смерти (1831)
Антон Дельвиг, друг Пушкина, получил значительную
сумму денег. Эти деньги он «положил в петербургский
Опекунский совет, как тогда называли сохранную казну
(своего рода сберегательную кассу.—А. А.). Билеты
этой казны на предъявителя, или, как было принято
называть, на неизвестного, видели у Дельвига незадолго
до его смерти; ни одного такого билета в бюро найдено
не было» . Пропавшая сумма оценивалась в 55 или
60 тысяч рублей.

Думаю, только с учетом этого знания становится
вполне ясной фраза из «Пиковой дамы»: «Германн
вынул из кармана банковый билет и подал его Чекалин-
скому, который, бегло посмотрев его, положил на Гер-
маннову карту» (V, 218).

По правилам игры в фараон (другие названия —
штосс, банк) понтёр, в данном случае Германн, мог либо
проиграть всю свою ставку, либо выиграть у банкомета
такую же сумму. Германн выиграл.

Чем расчелся Чекалинский? Очевидно, ассигна-
циями. Едва ли можно себе представить, что у него были
заготовлены банковые билеты «на неизвестного». Во
второй вечер Чекалинский «отсчитал девяноста четыре
тысячи и передал Германну» (V, 218). В третий вечер
«каждый распечатал колоду карт. Чекалинский стасо-
вал. Германн снял и поставил свою карту, покрыв ее
кипой банковых билетов. Это похоже было на поединок.
Глубокое молчание царствовало кругом» (V, 219).

Надо полагать, что Германн поставил на карту
188 тысяч рублей — сумму совершенно фантастичес-
кую. Если бы он выиграл, он усемерил бы свое состояние
в том смысле, что общий выигрыш (329 тысяч рублей)
в 7 раз превысил бы первую ставку.

Вся сцена трех встреч Германна и Чекалинского за
игорным столом занимает две страницы. Действие не-
обычайно — даже для Пушкина с его лаконизмом —
сжато, все детали опущены. Очень простой, какой-то
даже деловитый, текст рисует процесс нарастания
страшного напряжения, грозы, которая разражается
ударом молнии — проигрышем и сумасшествием Гер-
манна.

Можно, конечно, спросить: зачем держал Чекалин-
ский ассигнации на 47 тысяч (а на другой день — на
94 тысячи), если обычные ставки не превышали 275 руб-
лей; сколько времени должен был занять в третий вечер
пересчет суммы в 188 тысяч и тому подобное? Но это
будут именно те вопросы, на какие иронически отвечал
своим критикам Пушкин в предисловии ко второму
изданию «Руслана и Людмилы», начав с французской
поговорки: «Твои «почему», сказал бог, никогда не кон-
чатся» (III, 388). Иначе говоря: художественное произ-
ведение имеет свои законы, не всегда совпадающие
с бытовой логикой.

Чтобы достичь драматического эффекта, Пушкин
взял большие денежные суммы. Действительно, ставка
в 188 тысяч рублей — это «сильно». Но, как написал
Владимир Солоухин, «писателю (...) не возбраняется
говорить сильно и даже слишком сильно, в этом, собст-
венно говоря, и состоит его профессия» 12.

Карточная игра занимала важное место в жизни
Пушкина — не меньшее, чем рулетка в жизни Достоев-
ского. В некоторых случаях речь шла о больших денеж-
ных суммах. Весной 1829 года Пушкин пишет одному из
своих карточных кредиторов — И. А. Яковлеву, кото-
рому он, судя по этому письму, должен 6 тысяч рублей:
«...я (между нами) проиграл уже около 20 тысяч. Во
всяком случае ты первый получишь свои деньги»
(IX, 276).

Думается, один из ключей к игорной страсти и Пуш-
кина и Достоевского таится в известных стихах из
«Пира во время чумы»:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Сквозь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы (IV, 326).

Большая азартная игра, может быть, давала обоим
писателям это ощущение «на краю бездны». Наше
счастье, что эти, говоря современным языком, экстре-
мальные ситуации дали жизнь великим произведениям
искусства.

Жажда быстрого обогащения объединяет Германна
с героями Достоевского. И герой романа «Игрок» дает,
так сказать, краткое социологическое обоснование этой
жажды: «И почему игра хуже какого бы то ни было
способа добывания денег, например, хоть тор-
говли?» 13

Но еще ранее социально-психологическое открытие
Пушкина отразилось — по-разному, но одинаково
ярко — у Лермонтова и у Гоголя («Игроки»). Ясно, что
сюжет носился в воздухе, что проблема родилась в рус-
ской жизни пушкинской эпохи. И прав Г. М. Фридлен-
дер: «Для того, чтобы читатели и критики смогли оце-
нить по достоинству «Пиковую даму», должны были
появиться «Маскарад» и «Герой нашего времени»,
«Преступление и наказание» и «Игрок» с их более слож-
ным и детальным анализом души героя-индивидуа-
листа» 14.

В «Пиковой даме» видны две струи в социологиче-
ском мышлении Пушкина. С одной стороны, ему
немного жаль исчезнувший мир французского восем-
надцатого века. Новый мир денег и алчности его не
радует. Но с другой — он чувствует историческую неиз-
бежность смены эпох, закономерность появления людей
типа Германна.

Помимо «Пиковой дамы», мы не находим у Пушкина
сколько-нибудь развитой разработки сюжета о быстром
обогащении. Но не забудем, что ведь Пушкин дал Го-
голю сюжет «Мертвых душ». Чичиковский способ обо-
гащения позволил Гоголю развернуть колоссальную па-
нораму крепостной, помещичьей и чиновной России
30-х годов. Согласно свидетельству современника, кото-
рый был знаком с обоими писателями, эта идея возникла
в уме Пушкина еще во время его пребывания в Новорос-
сии 15. Может быть, от Пушкина идет и «план» гоголев-
ского героя переселять купленных на вывод душ в Хер-
сонскую губернию? На самом деле Чичиков, как извест-
но, намеревался заложить купленные души, т. е. полу-
чить под заклад якобы живых душ, купленных по
дешевке, большую денежную ссуду.

Заклад помещичьих имений и крепостных душ по-
явился в России в конце XVIII века, но пышным цветом
расцвел при жизни Пушкина. Дворяне нуждались в
деньгах для подобающей жизни в столицах, для покупки
дорогих предметов роскоши, для заграничных путешест-
вий, для обучения детей. Между тем крепостное хозяй-
ство давало недостаточно дохода, и выжимать его из
нищих крестьян становилось все труднее.

В повести «Барышня-крестьянка», действие которой
происходит, очевидно, в 10-х годах, «настоящий русский
барин» Муромский, промотавший в Москве большую
часть своего имения, умудрялся и живя в деревне делать
долги. Несмотря на это, он «почитался человеком не
глупым, ибо первый из помещиков своей губернии дога-
дался заложить имение в Опекунский совет: оборот, ка-
завшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым»
(V, 83). Это писалось в 1830 году, когда сам Пушкин
готовился заложить свое имение. За 20 — 25 лет заклад
душ и земель стал обычнейшим делом. Задолженность
русского дворянства росла как снежный ком.
Эту кредитную вакханалию и надеется использовать
в своих интересах гоголевский Чичиков. Он планирует
и начинает осуществлять мошенничество, мотивы и мас-
штабы которого соответствуют уже, так сказать, новой,
капиталистической эпохе, а способ еще коренится в фео-
дально-крепостнической системе.

Среди записей, которые Пушкин делал в 1834 —
1836 годах под данным им самим английским заголовком
«ТаЫе-1а1к» («Застольные разговоры»), имеется ми-
ниатюрный рассказ о В. А. Дурове, городничем в Ела-
буге. Рассказ записан 8 октября 1835 года и связан с по-
лученным от Дурова письмом, в котором тот предлагал
Пушкину издать записки его сестры, знаменитой кавале-
рист-девицы.

Рассказ Пушкина полон юмора и любопытства к
странностям человеческой природы. Он познакомился
с Дуровым в 1829 году на Кавказских водах, при возвра-
щении из поездки в Арзерум. Дуров проигрался в карты,
и Пушкин довез его до Москвы в своей коляске. Далее
интересующая нас деталь: «Дуров помешан был на
одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч
рублей. Всевозможные способы достать их были им при-
думаны и передуманы. Иногда ночью в дороге он будил
меня вопросом: «Александр Сергеевич! Александр Сер-
геевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?»
Однажды сказал я ему, что на его месте, если уж сто
тысяч были необходимы для моего спокойствия и благо-
получия, то я бы их украл» (VII, 186).

Дуров хладнокровно рассматривает способы украсть
сто тысяч и отвергает их как неудобные. На иронический
совет просить денег у государя он отвечает, что он делал
это, но не получил ответа. Тогда Пушкин высказывает
мысль, не обратиться ли к Ротшильду. Дуров отвечает,
что думал и об этом, но не знает, как изложить просьбу,
чтобы она позабавила банкира и заставила его раскоше-
литься. Думает, наконец, Дуров и о том, чтобы воззвать
к английской нации, надеясь на любовь англичан к па-
радоксам.

Самому Пушкину сто тысяч были дозарезу нужны в
эти годы. В письме жене из Болдина в сентябре 1834 года
у него вырывается: «Ох! кабы у меня было 100 000! как
бы я все это уладил <...)» (X, 201). Ту же самую
сумму мы встречаем в черновике французского письма
Бенкендорфу (апрель —май 1835 года): «Чтобы упла-
тить все мои долги и иметь возможность жить, устроить
дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться
своим историческим работам и своим занятиям, мне было
бы достаточно получить взаймы 100 000 р. Но в России
это невозможно» (X, 223, подлинник по-французски).
Через несколько месяцев тому же адресату он объяс-
няет, что неразвитость кредита в России и отсутствие
четких законов об обеспечении ссуд не позволяют ему
надеяться найти заимодавца (X, 231).

Можно думать, что в заметке о Дурове подсознатель-
но отразились эти финансовые тиски, не отпускавшие
Пушкина до самой смерти. Но в ней нет и следа тяжелых
раздумий о судьбе его разраставшейся семьи, которые
одолевали поэта. Здесь видна черта пушкинского твор-
чества, которую так усиленно подчеркивал и пристально
исследовал В. В. Вересаев, которая даже отразилась в за-
главии его книги — «В двух планах», — разрыв, отсут-
ствие прямого соответствия между биографическими
фактами и сочинениями. В этой идее много справедли-
вого, но многое может вызвать и вызывало возраже-
ния 16.

Многозначительно имя парижского банкира Рот-
шильда в заметке Пушкина. Позволительно думать, что
он включил его в свое воспоминание о 1829 годе задним
числом: ведь это художественное произведение, а от-
нюдь не документальная запись. Именно в 1835 году
это имя звучало так актуально для него. Оно появляется
еще в одном эпизоде из «ТаЫе-1а1к», где банкирский дом
Ротшильдов сопоставляется с французским королевским
домом Бурбонов.

Семейный клан Ротшильдов, вышедший из франк-
фуртского гетто и раскинувший свою сеть по всей Ев-
ропе, был самым известным и сильным воплощением
нового — буржуазного — типа богатства и власти.
Власть денег здесь очевидно и с явным преимуществом
противостояла старой феодально-монархической власти,
основанной на вековых привилегиях, на владении зем-
лей и людьми.

Имени Ротшильдов было суждено большое будущее
в русской литературе. У Герцена в «Былом и думах»
появляется выразительная кличка Царь иудейский,
впервые употребленная Генрихом Гейне. Она утверж-
дается у Достоевского: Ганя из «Идиота» мечтает, полу-
чив исходный капитал путем женитьбы на Настасье Фи-
липповне, стать богатым ростовщиком — Королем
иудейским. Сюжет романа «Подросток» строится на
«идее Ротшильда» — ложной идее власти над людьми
через деньги. Эта идея разрушается в душе юного Арка-
дия в ходе событий, открывающих его подлинную,
гуманную сущность.

Стремление «к миллиону», отчасти рациональное,
отчасти фантастическое, маниакальное, терзает несколь-
ких героев Достоевского. Но ведь это же мания пушкин-
ского Дурова, только поднятая на один порядок! Раз-
ница лишь количественная. Но есть и качественная:
страсть к деньгам у персонажей Достоевского более
«буржуазна», более зрела, меньше связана с дворян-
скими чудачествами. Они не пишут государю и не рас-
считывают на любовь англичан к парадоксам.
X

„Все куплю”,-сказало
злато

Это строчка из афористического четверостишия
1827 года, которое представляет собой вольный перевод
французского стихотворения, опубликованного в Па-
риже в двух разных изданиях в 1816 и 1818 годах. Пол-
ностью оно читается у Пушкина так:

«Всё мое», — сказало злато;

«Всё мое»,— сказал булат.

«Всё куплю», — сказало злато;

«Всё возьму»,—сказал булат (II, 96).

Здесь есть французские и русские языковые тон-
кости, отмеченные М. И. Приваловой ’. Ье Гег по-фран-
цузски означает как железо (металл), так и оружие
(меч, шпага). Это двоесмыслие придает стихам своеоб-
разную остроту. Русское слово «железо» такого двой-
ного смысла не имеет, и Пушкин находит великолепный
«булат», который в его противопоставлении злату по-
рождает и чудесную поэзию, и своеобразные социально-
экономические ассоциации.

Кстати, противопоставление золота железу много-
кратно встречается и в фольклоре, и в литературе раз-
ных народов. О железном и золотом веке речь уже шла.
У А. М. Горького в памфлете «Город Желтого Дьявола»
используется образ железа как раба золота. Этот образ
имеет тот смысл, что вся промышленная деятельность
при капитализме (это писалось о Нью-Йорке начала
XX века) подчинена золоту, т. е. капиталу.

Булат Пушкина совсем иное, чем железо Горького.
Это скорее всего меч феодала, орудие насилия и внеэко-
комического принуждения, в противоположность зо-
лоту, которое воплощает экономические отношения,
куплю-продажу, что гораздо более характерно для бур-
жуазного века.

Таким образом, в пушкинском четверостишии можно
видеть сжатое до предела художественное выражение
центральной общественной проблемы позднего средне-
вековья и нового времени — проблемы перехода от фео-
дализма к капитализму и связанной с этим ломки
общественных отношений и моральных норм. Если в За-
падной Европе названная проблема была бесповоротно
решена ко времени Пушкина, то в России она лишь вста-
вала во всей своей остроте и значимости. Четверостишие
предвосхищает «рыцарские» произведения Пушкина —
маленькую трагедию «Скупой рыцарь» и незавершен-
ные «Сцены из рыцарских времен».

Сама тема золота и булата вновь возникает в «Ску-
пом рыцаре». Старый барон Филипп, главное действую-
щее лицо трагедии, говорит: «При мне мой меч: за злато
отвечает честной булат...» (IV, 270). На этот раз старые
знакомые выступают в ролях сокровища и его стража.
В более «цивилизованные» времена золото барона лежа-
ло бы в банке, да к тому же было бы пущено банком в
оборот, и барону не было бы никакой необходимости
оберегать его вооруженной рукой.

Мир «Скупого рыцаря» — старый феодальный мир
сюзеренов и вассалов, рыцарских турниров и прекрасных
дам. И этот мир рисуется немногими мощными штри-
хами. Но содержание «Скупого рыцаря» бесконечно
богаче: на небольшом драматургическом пространстве
трагедия о власти денег и чудовищной патологии нако-
пительства становится трагедией могучих страстей и яр-
ких характеров. Начиная с Белинского, критики и ком-
ментаторы сопоставляли «Скупого рыцаря» с наиболее
глубокими произведениями Шекспира.

Пушкин хорошо знал образы скупцов в мировой
классике. Более того, показано, что некоторые реплики
пушкинских персонажей близки к тексту комедии
Мольера «Скупой» 2. Но это лишь литературный прием.
Сам Пушкин сознавал (и зафиксировал), что создавае-
мый им образ ближе к Шекспиру, чем к Мольеру. Срав-
нивая Гарпагона с Шейлоком из «Венецианского куп-
ца», он писал в одной из заметок: «Лица, созданные
Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то
страсти, такого-то порока; но существа живые, испол-
ненные многих страстей, многих пороков; обстоятель-
ства развивают перед зрителем их разнообразные и мно-
госторонние характеры. У Мольера скупой скуп — и
только; у Шекспира Шайлок* скуп, сметлив, мстителен,
чадолюбив, остроумен» (VII, 178).

Белинский сделал то же самое сопоставление: «Ба-
рон Пушкина ужасен — это лицо трагическое (...). Это
не то, что скупой Мольера — риторическое олицетворе-
ние скупости, карикатура, памфлет» 3. Конечно, барон
Филипп не только скуп, но также горд и решителен,
он мучим угрызениями совести, он фантастичен в своем
полубезумии, он аскет и сладострастник одновременно.

Социально барон в принципе отличен от Гарпагона и
Шейлока. Если те — купцы и ростовщики, то барон —
феодал, рыцарь, вассал герцога. Это ключевой факт для
понимания самого существа трагедии и для ощущения
ее необыкновенного колорита. На словах все коммента-
торы, конечно, признают это. Но очень сильна тенденция
к модернизации, «обуржуазиванию» образа барона. По-
скольку власть денег — характерная черта буржуазного
мира, некоторые авторы вольно или невольно превра-
щают его в банкира, ростовщика, «капиталиста». Мне
кажется, такое толкование нарушает как художествен-
ный смысл трагедии, так и реальную социально-эконо-
мическую ретроспективу. Написанный Пушкиным с та-
ким блеском мир средневековья превращается при этом
в нечто вроде условной декорации.

Приведем несколько примеров из работ пушкинистов
последних десятилетий.

Для И. М. Нусинова «Скупой рыцарь» — «трагедия
порочной борьбы за независимость». Нусинов как бы
раскрывает одну из сторон отмеченного выше двуедин-
ства — «деньги и власть, деньги и свобода». Это хорошо,
но можно ли говорить, что барон — «переродившийся,
обуржуазившийся рыцарь»? Или что «он рыцарский
меч обменял на сундук банкира»? 4 Если это оговорки,
то крайне неудачные.

Как мне кажется, в ряде работ «оговорки» превра-
щаются почти что в концепцию, хотя, может быть, не
вполне осознанную, продуманную. Г. А. Гуковский ут-
верждает, что в «Скупом рыцаре» Пушкин уяснил «мо-
ральную да и социальную суть капитализма» 5. Это не-
померное преувеличение, или, лучше сказать, перекос.

♦ Написание имени у Пушкина отлично от нынешнего.
Достаточно напомнить азбучную истину, что «социаль-
ной сутью» капитализма является наем рабочей силы
капиталистом, на что мы не находим в трагедии, естест-
венно, ни малейшего намека.

Сходным образом Б. П. Городецкий пишет, что в тра-
гедии «Пушкин подметил стремительный процесс раз-
ложения феодально-крепостнического общества, рост
товарно-денежных отношений, медленное, но неуклон-
ное развитие капитализма...» 6. Это сказано прямоли-
нейно, «в лоб». Цитата из «Манифеста Коммунисти-
ческой партии» об исторической роли буржуазии здесь
явно неуместна, так как от нашего феодала до буржуа,
о которых там идет речь, дистанция огромного размера.

Д. Д. Благой относит действие пьесы к XVI веку,
не упоминая принятое в литературе предположение, что
оно связано с эпохой герцога Бургундии Филиппа Доб-
рого (середина XV века) 1. Он предлагает видеть в ба-
роне «еще одного ростовщика» рядом с евреем Соломо-
ном, что значит игнорировать совершенно непреодоли-
мые сословные перегородки феодального общества 8.

В другой работе Д. Д. Благой пишет: «...именно на-
личие непосредственных жизненных впечатлений дало
возможность гению Пушкина без нарушения историчес-
кой истины претворить зловещий образ своего средневе-
кового рыцаря-ростовщика в грандиозное обобщение не
только современного ему, но и грядущего буржуазно-
капиталистического строя...» 9 Неясно прежде всего,
какие жизненные впечатления могли подсказать Пуш-
кину образ владельца шести сундуков с золотом в под-
вале рыцарского замка. Но важнее то, что феномен
власти денег, который был известен, скажем, уже Верги-
лию (ашч засга Гатез — «проклятая жажда золота»),
превращается у автора непосредственно в обобщение ка-
> питализма девятнадцатого (а может быть, и двадца-
того?) столетия. Я уже не говорю о досадной тавтологии
; в термине «буржуазно-капиталистический».

Г. П. Макогоненко, давший серьезный анализ траге-
: дии, пишет, что «ничто, кроме капитала, не связывает
I его (барона.— Л. Л.) с жизнью». Слово «капитал» мож-
- но понимать здесь скорее в обиходном, но не в научном
; смысле. Автор неоднократно называет страсть барона
позорной, но ведь капитал и позорная страсть несовме-
; стимы: в реальном капитализме накопление капитала —
! в высшей степени почтенное дело 10.

' Пожалуй, ближе к истине скромный популяризатор
А. И. Гессен, который говорит, что барон — «не низкий
ростовщик» и. Эту проблему почувствовал также
Б. В. Томашевский, когда, сравнивая мольеровского ску-
пого с пушкинским бароном, отметил принципиальное
различие между ними. В отличие от барона персонаж
Мольера органически буржуазен, и это проявляется
в том, что он стремится не держать деньги, а пускать их
в оборот 12.

В самом деле, сущность капитала состоит в том, что
он должен постоянно пребывать в движении. Только
таким путем может он реализовать свою сущность, кото-
рая заключается в том, чтобы приносить доход в виде
прибыли или процента. Любой капиталист (ростовщик,
банкир) стремится к тому, чтобы его денежный капитал
все время находился в движении и как можно быстрее
оборачивался. Между тем барон поступает прямо проти-
воположным образом: он наполняет свои сундуки золо-
том для того, чтобы никогда его оттуда не выпускать.
Всыпая горсть золотых монет в еще неполный сундук, он
говорит, обращаясь к деньгам:

Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человека.
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах... (IV, 270).

Свой монолог барон произносит наедине с собой, ему
незачем лукавить: сундук действительно представляется
ему конечным предназначением золота. Это вовсе не по-
хоже на кассу ростовщика-капиталиста, которая по са-
мому характеру его операций должна постоянно на-
полняться и опорожняться. Нет, барон — принципиаль-
ный припрятывателъ денег, выражаясь современным
специальным языком — тезавратор. Золото ему важно
не в движении, а в покое, оно ценно лишь своей потен-
циальной властью, способностью купить любые товары
и услуги, в том числе самые экзотические (нимфы, музы,
вольный гений, окровавленное злодейство и т. д.). Но это
лишь в мечтах, а в жизни барон — аскет и скупец. Аль-
бер говорит: «А золото спокойно в сундуках лежит
себе». Лежит, покоится... Ничего более невыгодного и
бессмысленного не может сделать банкир с деньгами.

Достаточно зная теперь психологию барона, мы мо-
жем представить себе, какие муки испытывает он, когда
ему надо расстаться с горстью золота — хотя бы для
того, чтобы ссудить под ростовщический процент. В от-
личие от многих скупцов-аскетов он стремится не вы-
пускать деньги из рук даже как капитал, как средство
увеличения стоимости, своего собственного богатства.

Невыгодность денег в покое, необходимость держать
их в движении была очевидна уже людям Возрождения.
Фрэнсис Бэкон говорил: «Деньги подобны навозу: они
хороши, лишь если их разбросать» ,3. Не менее образно
выражался Бенвенуто Челлини, который требовал от
людей, которым он поручал свои деньги, чтобы те дер-
жали их «живыми» 14.

Скупой рыцарь скорее тип докапиталистического со-
бирателя сокровищ. Если подобный тип встречается при
капитализме, то он воспринимается, по словам Маркса,
как «помешанный капиталист». Сопоставляя его с но-
вым типом накопителя капитала, он говорит: «Это
стремление к абсолютному обогащению, эта страстная
погоня за стоимостью являются общими и для капита-
листа и для собирателя сокровищ, но в то время как со-
биратель сокровищ есть лишь помешанный капиталист,
капиталист есть рациональный собиратель сокровищ.
Непрестанного возрастания стоимости, которого собира-
тель сокровищ старается достигнуть, спасая деньги от
обращения, более проницательный капиталист достигает
тем, что все снова и снова бросает их в обращение» 15.

Это место высвечивает психологию и социологию на-
копительства, которым занимается барон. Рациональ-
ный капиталист в трагедии — Соломон, которого Альбер
встречает великолепным по богатству ассоциаций обра-
щением: «Проклятый жид, почтенный Соломон (...)»
(IV, 263). Ростовщик под надежный заклад и хорошие
проценты охотно кредитует рыцарей. Это исторически
достоверно: ведь именно на основе ссуд аристократам
и дворянам в XV—XVI веках возникают огромные по
тем временам состояния магнатов капитала — и безы-
мянных фламандских богачей, которых упоминает Соло-
мон, и, скажем, хорошо известных в истории аугсбург-
ских банкиров Фуггеров.

Позиция ряда советских авторов, поспешно за-
числяющих скупого рыцаря в капиталисты, в прямые
предшественники героев социальных романов XIX века,
настолько уязвима, что западные исследователи не без
успеха критикуют ее. В этом отношении показательны
соображения англичанина Джона Бейли, автора содер-
жательной книги «Пушкин: Сравнительный коммен-
тарий».

Он констатирует прежде всего, что в трагедии нет
никаких прямых указаний на ростовщичество барона.
Действительно, вдова с тремя детьми, ленивец и шут
Тибо, которые принесли ему по дублону, вполне могут
быть не «коммерческими должниками», а задолженни-
ками по вассальной дани, по «оброку». Бейли говорит
о бароне, что тот «не имеет наследственных угрызений
совести по поводу выжимания последнего гроша из
своих арендаторов и вассалов». Иначе говоря, барон —
феодал, лишенный даже намека на патриархальное,
«отеческое» отношение к своим подданным.

Бейли не упускает случая, чтобы лягнуть марксизм и
даже... Советское государство: «Марксистские критики
толковали «Скупого рыцаря» как своего рода глубокую
финансовую фабулу (ГаЫе о! Нпапсе) и ее воздействие
на человеческий дух». По мнению этих критиков, пишет
Бейли, «хотя барон, являющийся продуктом своей эпо-
хи, не ведет свои дела как капиталист, он уже имеет
склад ума капиталиста». И наконец: «По очевидным
причинам позднейшие русские критики подчеркивают
понимание Пушкиным в «Скупом рыцаре» капитала; но
предлагаемое нам сравнение с большой темой денег
в романах XIX века, принадлежащих Бальзаку, Дик-
кенсу и Достоевскому, игнорирует принципиальную
разницу в роде искусства. У Пушкина, как и у Шекс-
пира, формы искусства лишь существуют, тогда как у
романистов они содержат объяснение, исследование,
дискуссию и символику. Кроме того, деньги существо-
вали до Маркса, и мы можем допустить использование
Пушкиным этой темы, не утверждая вовсе, что он пред-
восхищает «Капитал». Если Пушкин и нашел какой-
нибудь намек у Шенстона *, то он состоял в том, что
деньги, как и закон, исторически являются краеуголь-
ным камнем личной свободы, такого рода сво-
боды, которая не очень акцентируется в Советском госу-
дарстве» .

Так что не думайте, будто пушкинистика — предмет
вполне аполитичный!

Представляется, однако, что Бейли сражается здесь
не столько с марксизмом, сколько с вульгаризацией
марксизма, которая, к сожалению, встречалась в нашем
литературоведении.

В его тексте упомянут Достоевский. Хорошо извест-
но, что тема «Скупого рыцаря» проходит «фоновым мо-

♦ О Шенстоне см. далее.
тивом» через ряд его произведений, особенно через ро-
ман «Подросток». Герой этого романа свою мечту о боль-
шом богатстве называет «идеей Ротшильда», но сама эта
идея ассоциируется у него со скупым рыцарем. Нет сом-
нения, что это мечта о богатстве капиталистического
типа. Но едва ли художественный прием Достоевского,
который всю жизнь находился под могучим обаянием
гения Пушкина, может служить аргументом при со-
циально-экономическом истолковании образа барона.
Этот образ обладает фантастической художественной
силой. (Бейли говорит, что монологи барона и Сальери,
может быть, лучшие образцы белого стиха во всей миро-
вой поэзии XIX века.) В «Скупом рыцаре» выражена
не только власть денег, но, если можно так сказать, ми-
стика денег. Конечно, при изображении мира, в котором
деньги властвуют как капитал, Достоевский предпочел
гигантскую и загадочную фигуру барона Филиппа при-
земленному образу ростовщика Соломона, хотя тот бли-
же к реальному Ротшильду, чем главный герой тра-
гедии.

Соломон не прочь пофилософствовать о занимающем
всех действующих лиц трагедии предмете:

Деньги? — деньги

Всегда, во всякий возраст нам пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.

Старик же видит в них друзей надежных
И бережет их как зеницу ока (IV, 265).

Альбер отвечает тоже в своем роде замечательной
тирадой о том, что отец видит в деньгах не слуг и не дру-
зей, а господ. Молодой рыцарь не оставляет сомнения
в том, что он сделает с отцовскими деньгами, когда по-
лучит вожделенное наследство. На это Соломон мелан-
холически, но и цинично говорит:

Да, на бароновых похоронах
Прольется больше денег, нежель слез.
Пошли вам бог скорей наследство (IV, 265).

После этого следует известная сцена, где Соломон
предлагает Альберу ускорить желанный момент с по-
мощью яда...

Итак, отец-скряга и сын-расточитель. Их трагичес-
кий конфликт кончается смертью старого барона, даже
в последние мгновения жизни пекущегося о ключах от
подвала с сундуками. И думается: нельзя ли смерть
безумца считать своего рода законным возмездием за
экономический грех накопления мертвого сокровища?

Развитие Западной Европы в позднем средневековье,
вплоть до открытия Америки, сдерживалось недостат-
ком драгоценных металлов. Нехватка денег ограничи-
вала рост товарного производства и обращения, сдержи-
вала накопление капитала, расширение наемного труда.
Ведь деньгами в то время были только драгоценные ме-
таллы, бумажные деньги появились в Европе не ранее
конца XVII — начала XVIII века. По одной из оценок,
в позднем средневековье, когда происходит действие
«Скупого рыцаря», во всей Западной Европе имелось
всего лишь от 300 до 600 тонн золота. Автор специаль-
ного исследования напоминает, что это не превышает
количества золота, захваченного вавилонянами при за-
воевании столицы Ассирийского царства Ниневии в кон-
це VII века до н. э.17 Добыча золота в позднем средне-
вековье была крайне низка: согласно оценкам того же
автора, за столетие с 1351 по 1450 год в Европе было до-
быто всего лишь около 70 тонн золота. В некоторой сте-
пени запасы драгоценного металла пополнялись за счет
добычи на западном побережье Африки. Именно жажда
золота гнала испанцев и португальцев все дальше на юг
вдоль этого побережья, а несколько позже — за океан
и в Индию. К этому времени, как отмечал, в частности,
Энгельс, стали истощаться также серебряные рудники
Германии. Начавшийся рост промышленности и городов
опирался на крайне скудную денежную базу. Очень
старо сравнение денежного обращения в экономике стра-
ны с кровообращением в человеческом теле. Накопляя
мертвое сокровище в своих сундуках, барон обескровли-
вал «тело» народного хозяйства.

Есть смысл задаться вопросом: а сколько же золота
было накоплено в пяти полных и одном неполном сун-
дуке барона? В фильме М. А. Швейцера «Маленькие
трагедии» изображены в мрачном подземелье массивные
сундуки, в которых блещут золотые груды (монеты).
Представим себе сундуки емкостью по 0,25 кубйческих
метра (1X0,5X0,5). В этом случае каждый сундук мо-
жет содержать 3—4 тонны золота! В шести сундуках
могло быть более 20 тонн! Мыслимо ли это? Нет, ко-
нечно. Возможно, законы кино требовали настоящих
сундуков, но, думается, это были скорее большие ларцы,
кованые и с замками. В музеях, где хранятся предметы
западноевропейского быта средних веков, можно уви-
деть такие ларцы.
Это может показаться странным на первый взгляд, но
расточительство Альбера было бы полезно для экономи-
ческого развития, для роста производительных сил,
тогда как накопительство барона мешает ему. Одним из
важнейших условий раннего развития капитализма
было так называемое первоначальное накопление —
образование денежных капиталов в руках предприим-
чивых купцов и промышленников. Склонности и наме-
рения Альбера предвещают, что его действия после
смерти отца будут способствовать именно этому процес-
су, потому что он будет тратить деньги на богатые одеж-
ды, изысканную пищу, вина, на обновление обветшав-
шего баронского замка, вероятно и на пышную свадьбу.
Мертвые сокровища будут превращаться в чей-то живой
капитал.

В экономике давно известна такая парадоксальная
истина: то, что с индивидуальной точки зрения пред-
ставляется несомненной добродетелью (крайняя береж-
ливость), может оказаться грехом с точки зрения нацио-
нального хозяйства. И наоборот, личный грех расточи-
тельства может быть порой полезен для хозяйства
страны.

Как историк, Пушкин не мог пройти мимо вопроса о
добыче драгоценных металлов в России. Скудость золота
и серебра была серьезной экономической проблемой во
времена Петра I, которые Пушкин пристально изучал.
Своей добычи практически еще не было, и приходилось
с великими трудами привлекать деньги из-за границы,
добиваясь превышения русского экспорта над импортом.
В «Истории Петра», к социально-экономическим аспек-
там которой мы далее обратимся, Пушкин, делая выпис-
ки и замечания на основе различных источников, много-
кратно возвращается к этому вопросу.

В 1697 году послан в Сибирь некий «грек Леводиас
с 10 товарищи» для поиска серебряных руд (VIII, 53).
Далее: «В сем 1702 году сыскана в Нерчинске серебря-
ная руда и первая была выплавка серебра» (VIII, 87).
Это отмечается как значительный успех. В 1714 году
сибирский губернатор князь Гагарин донес о золотом
песке, якобы находимом в калмыцких землях. Петр тут
же приказал построить в тех местах крепость, послать
2000 человек войска и взять в рудокопные мастера шве-
дов (VIII, 245). В одном месте Пушкин косвенно упре-
кает Петра I за легкомыслие в организации экспедиции
Бековича в Среднюю Азию в 1717 — 1718 годах, которая
кончилась неудачей и гибелью самого Бековича. О моти-
вах этой экспедиции Пушкин пишет: «Петр послал его
удостовериться, точно ли река Аму-Дарья имела прежде
течение в Каспийское море, но отведена бухарцами
в Аральское. Также слух о золотом песке прельщал ко-
рыстолюбивую душу государя. Более достойна его гения
была мысль найти путь в Индию для нашей торговли»
(VIII, 289). Индия, между прочим, была в то время
крупной золотодобывающей страной.

Однако вернемся к «Скупому рыцарю». Личная тра-
гедия барона состоит в том, что он подозревает единст-
венного сына и наследника в намерении убить или
обокрасть его. Социально-историческая трагедия заклю-
чается в том, что он живет между двумя эпохами и не
находит себе места ни в одной из них. Он уже стоит на
пороге эпохи всевластия денег, но не знает, как извлечь
«естественную» для нового времени выгоду из этого все-
властия. Сам конфликт отца с сыном происходит из-за
денег и носит отпечаток новой эпохи.

Это объясняет и несколько загадочную реплику гер-
цога, после которой закрывается занавес:

Он умер. Боже!

Ужасный век, ужасные сердца! (IV, 278)

Этот ужасный век — все тот же железный век, о ко-
тором мы много говорили. Век, когда все отношения
людей, даже самые священные — отношения отца к
сыну и сына к отцу, определяются деньгами. Сын при-
нимает вызов старого отца. Если он убьет его на поедин-
ке, то сможет поживиться наследством. Отец умирает,
став жертвой своей алчности и скупости. Поистине
ужасные сердца.

Ситуация «отец — сын» переносит нас в пушкинские
времена и в семью Пушкиных. Как известно, публикуя
в 1836 году свою трагедию, Пушкин опасался, как отме-
тил еще П. В. Анненков, «применений и неосновательных
толков» 18. Пушкин мог полагать, что в свете помнили
о его ссорах с отцом, который в свое время держал сына
«в черном теле». Могли найтись недоброжелатели и зло-
пыхатели. Конечно, в жизни Сергей Львович, ветреный
и расточительный, промотавшийся русский помещик,
очень мало был похож на сурового барона. Но это было
известно лишь немногим, лично знавшим семью Пуш-
киных, тогда как любителей подхватить любой слух и
любую сплетню, связанные с именем поэта, был легион.
Поэтому Пушкин и прибег к литературной мистифика-
ции, дав трагедии подзаголовок: «Сцены из Ченстоновой
трагикомедии: ТЬе СоуеЪопз Кп1$Ь1» *. П. В. Анненков
был заинтригован этой пометой Пушкина настолько, что
просил И. С. Тургенева, находившегося в Англии, выяс-
нить, кто такой Ченстон. Однако Тургеневу это не уда-
лось 20.

Английского драматурга с фамилией Ченстон не су-
ществует, но был поэт Уильям Шенстон (ЗЬепвЪопе,
1714 — 1763). Д. П. Якубович сообщает, что имя Шенсто-
на было хорошо известно Пушкину еще в Лицее **.
В форме «Ченстон» оно часто встречается, например,
в «Кратком начертании теории изящной словесности»
А. Мерзлякова 1822 года. Позже Пушкин неоднократно
сталкивался с ним, читая Байрона и В. Скотта 21. Почему
в русской транскрипции сложилась форма «Ченстон»,
остается неясным, но это не так важно. Интереснее во-
прос о том, почему Пушкин выбрал для своей мистифи-
кации именно Шенстона.

Сочинения Шенстона немногочисленны, и при жела-
нии не составляло никакого труда убедиться, что у него
нет «трагикомедии», хоть отдаленно напоминающей
«Скупого рыцаря», и что он вообще не писал ничего
в драматической форме. Но у Шенстона есть поэма в
стихах под заглавием «Есопошу» (Якубович переводит
«Бережливость»). В первой части она посвящена со-
циальным и экономическим проблемам профессии писа-
теля. Там можно найти стихи, созвучные как «Скупому
рыцарю», так и некоторым другим мотивам творчества
Пушкина. Ричард Грегг, американский ученый, который
произвел наиболее детальное сопоставление текстов,
приводит десятка полтора более или менее убедительных
сближений. Пожалуй, наиболее выпукло следующее
место. Автор поэмы пророчит скупцу такую судьбу:
«...когда жизнь подойдет к концу, твои уверенные на-
следники будут с ухмылкой стоять вокруг твоей постели.
Они призовут своих любимцев, взломают твои замки и
наполнят подолы их одежд (1ар§) золотом (...)» У Пуш-
кина старый барон говорит о своем наследнике:

* «Скупой рыцарь». Слово «соуе1ои8» было редким в англий-
ском языке уже во времена Пушкина. Трудно сказать, где он рас-
копал его. Недавно американский исследователь, не заметив пуш-
кинского подзаголовка, перевел более современным английским
словом — «пняег1у» ,9.

** Неясно, впрочем, на чем основано это утверждение.
Едва умру, он, он! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет.
И потекут сокровища мои
В атласные диравые карманы (IV, 270).

Грегг делает вывод, что Пушкин знал поэму Шен-
стона. Более того, возможно, он хотел не столько скрыть
что-то, сколько привлечь внимание к мотиву, который
имеется у Шенстона и который был больным местом
Пушкина в 30-е годы: связи денег (материальной обес-
печенности) со свободой. У Шенстона находим: «Эта
бренная (регтзЬаЫе) монета — не простой металл: это
твоя свобода» 22.

Не все согласились с логикой Грегга. Советский ис-
следователь Л. М. Арииштейн, признав сходство отдель-
ных мест из поэмы Шенстона и из «Скупого рыцаря»,
считает это сходство случайным и неубедительным.
В библиотеке Пушкина найдена изданная в Париже в
1835 году на английском языке книга, в которой имеется
очерк о Шенстоне, причем эти страницы в книге разре-
заны поэтом. Версия автора такова: в 1836 году Пушкин
случайно натолкнулся на имя Шенстона в этой книге и
использовал его как первое попавшееся для своей мисти-
фикации 23.

Разрушают ли эти факты и соображения искусную
конструкцию Грегга? Трудно сказать. Возможно, в дис-
куссиях будут приведены новые факты и аргументы.

Драматический жанр привлекал Пушкина в послед-
ние годы жизни. От 1834 — 1835 годов осталось несколько
фрагментов и планов, среди которых выделяется напи-
санная приблизительно до половины драма «Сцены из
рыцарских времен». С. М. Бонди прав, замечая в ком-
ментарии, что заглавие, данное первыми издателями, не
слишком удачно: оно статично и нейтрально, между тем
это остросюжетная и внутренне напряженная вещь (IV,
509). Написанная прозой драма, подобно «Борису Году-
нову», заведомо бросает вызов законам и правилам тог-
дашней сцены: действие в ней стремительно переносит-
ся из мещанского дома в рыцарский замок, на поле сра-
жения между крестьянами и феодалами, снова в замок
и т. д. О второй, ненаписанной половине драмы мы знаем
из сохранившегося плана. Замечательно то, что в ней
Пушкин намеревался изобразить успешный бунт кресть-
ян под руководством «разночинцев» — лишенного на-
следства купеческого сына Франца и монаха-алхимика
Бертольда (Акад. VII, 348).

Поскольку в лице этого монаха Пушкин изобразил
полулегендарного изобретателя пороха Бертольда
Шварца, местом действия условно является Германия,
а время действия драмы может быть отнесено к XIV ве-
ку. Важно то, что в драме изображен поздний феодализм,
когда уже сформировалась сильная городская буржуа-
зия. Крестьянство Пушкин изобразил как класс, инте-
ресы которого противоположны интересам феодалов и
отличны от интересов буржуазии. Высокохудожествен-
ное отражение этой социальной реальности было огром-
ным достижением. Напомним, что изображение Великой
французской революции как борьбы трех классов —
дворянства, буржуазии и неимущих — Ф. Энгельс счи-
тал «в высшей степени гениальным открытием» утопи-
ческого социалиста Сен-Симона 24.

В драме Пушкина капитал уже с успехом противо-
стоит мечу феодалов: отец Франца Мартын твердо уве-
рен в прочности своего положения и с презрением отно-
сится к обедневшим дворянам. Но нетерпеливый и пыл-
кий Франц не хочет ждать и надеяться на то, что деньги
отца когда-нибудь сделают его равным феодалам:
«Деньги! кабы знал он, как рыцари презирают нас, не-
смотря на наши деньги...» (IV, 356). Сословные пере-
городки остаются непреодолимыми. Буржуазия, при
всем своем богатстве, вынуждена знать свое место.

Оскорбленный и изгнанный из феодального замка,
где он служил оруженосцем и услаждал слух хозяев
своими песнями, Франц становится во главе восставших
крестьян. После первой неудачи он, согласно пометкам
Пушкина, должен был одержать верх над врагами благо-
даря помощи Бертольда, давшего ему в руки новое ору-
жие — порох. «Глубинный» сюжет драмы — победа
крестьянского мятежа над феодалами, господство кото-
рых уже подорвано усилением буржуазии.

Но посмотрим еще раз завершенный текст. В нем есть
комический эпизод — разговор между монахом Бертоль-
дом и богатым бюргером Мартыном о деньгах. Бертольд
приходит к нему за ссудой. Деньги ему нужны, чтобы
решить наконец главную задачу алхимиков — искусст-
венное производство золота. Заметим, что Мартын отве-
чает сначала на просьбу о ссуде почти той же фразой, что
и Соломон из «Скупого рыцаря». Бертольд просит взай-
мы полтораста гульденов.
«М а р т ы н. Как не так — где мне их взять? Я ведь
не клад» (IV, 353).

Соломон же на требование Альбера высыпать сотню
червонцев * отвечает:

Сотню!

Когда б имел я сто червонцев! (IV, 264).

Здесь мы имеем дело с явлением в творчестве Пуш-
кина, которое интересно исследовал В. Ф. Ходасевич,—
многократным использованием литературных «загото-
вок» и превращением одних и тех же «полуфабрикатов»
в разные готовые продукты 25.

Однако этой начальной фразой и ограничивается
сходство. Самоуверенный «честный» буржуа Мартын
так же мало похож на вкрадчивого и страшного ростов-
щика Соломона, как бескорыстно одержимый алхимией
монах Бертольд на рыцаря Альбера.

Бертольд, вроде бы ученый не от мира сего, находит
единственно верный путь к карману Мартына: он пугает
его кредитором-конкурентом. Алхимик грозит открыть
тайну золота этому конкуренту. В обмене короткими
репликами видна вся суть обоих действующих лиц:

«Бертольд. Золота мне не нужно, я ищу одной
истины.

Мартын. А мне черт ли в истине, мне нужно зо-
лото» (IV, 353).

Мартын сдается и выкладывает еще полтораста гуль-
денов на предприятие, которое в случае успеха обещает
гигантские дивиденды. Звучит последний комический
аккорд этой сцены. Мартын спрашивает алхимика, будет
ли он наконец спокойно наслаждаться жизнью, когда
у него будет вдоволь и золота и славы. Но Бертольд, к не-
годованию мещанина, заявляет, что тогда он займется
созданием вечного двигателя.

Мы видим, что рядом с мещанами, все рассчитываю-
щими на деньги, существуют люди совсем другого сорта,
для которых бесконечное познание природы дороже зо-
лота. Бертольд вынужден обращаться к буржуа за день-
гами для своих исследований и делает это без зазрения
совести потому, что считает эти ссуды своего рода нало-
гом на богачей, который он взимает для общественного
блага. Но свой мозг, свою творческую свободу он за зо-
лото не продает, о нет!

* Монеты с подобным названием в Западной Европе не было.
Пушкин использует здесь условное обозначение крупной золотой
монеты.
XI

Дочь Неккера

Просмотрев именной указатель к академическому Со-
бранию сочинений Пушкина, можно убедиться, что одно
из самых часто упоминаемых им имен европейских писа-
телей — имя госпожи Сталь. Анна Луиза Жермена де
Сталь-Гольштейн, урожденная Неккер, родилась в Па-
риже в 1766 году, умерла там же в 1817-м. Имя автора
романов «Дельфина» (между прочим, любимое чтение
пушкинской Татьяны!) и «Коринна, или Италия», поли-
тических трактатов, мемуаров и литературно-критиче-
ских сочинений теперь изрядно забыто. Но для Пушкина
и его современников оно звучало в высшей степени живо
и актуально. Имя Сталь ассоциировалось со всем тем
новым, что несла с собой молодая литература романтиз-
ма с ее углубленным вниманием к индивидуальному че-
ловеку, вкусом к истории, интересом к национальному
и народному. Пушкин мог сближать свою судьбу из-
гнанника, теснимого безжалостным деспотизмом, с ее
судьбой жертвы преследований со стороны правитель-
ства Наполеона.

В 1831 году Пушкин несколькими штрихами нари-
совал замечательный портрет французской писатель-
ницы в незаконченной повести «Рославлев». Он говорит
там о гениальной женщине, которая оценила патриоти-
ческий подвиг русского народа в 1812 году. Там содер-
жится четкое противопоставление светской черни и бо-
родатого русского крестьянина как носителя националь-
ного духа. Б. В. Томашевский считает даже эту повесть
переломным моментом, с которого начинается углублен-
ный интерес поэта к русскому крестьянству, к его исто-
рическим судьбам и будущей общественной роли

Но имя г-жи Сталь мы впервые встречаем у Пуш-
кина в весьма опасном политическом контексте в гораздо
более раннем фрагменте прозы (1822). Он заканчи-
вается следующим абзацем: «Царствование Павла дока-
зывает одно: что и в просвещенные времена могут ро-
диться Калигулы. Русские защитники самовластия в том
несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь
за основание нашей конституции: «Еп Ви881е 1е ^опуег-
пешеп! е81 пп йезроНзте тШ^ё раг 1а 81гап^п1аНоп»»
(VII, 165).

Пушкин счел нужным перевести эту фразу сам:
«Правление в России есть самовластие, ограниченное
удавкою». Эта «славная шутка» имеет свою литературу
в пушкиноведении 2. Дело в том, что исследователи не
смогли найти у г-жи Сталь ни 81гап^и1а1юп (удушение),
ни тем более удавки. В книге «Десять лет изгнания»,
которую, несомненно, имел в виду Пушкин, говорится
лишь об «убийстве деспота». Смысл, конечно, схожий,
но окраска у Пушкина иная и гораздо более яркая (если
угодно, мрачная). Была другая знаменитая фраза
г-жи Сталь о том, что характер императора Александ-
ра — вот конституция его государства. Л. И. Вольперт
не без основания полагает, что Пушкин соединил обе
фразы и сам создал «славную шутку», намекавшую на
убийство Павла I при соучастии его сына.

В первой напечатанной публицистической статье
Пушкина — «О г-же Сталь и г. А. Муханове» *— по
когтям можно узнать льва. Эта молодая проза клокочет
темпераментом, задором, насмешкой. Муханов позволил
себе в журнале «Сын отечества» неуместное лжепатрио-
тическое ворчанье по адресу г-жи Сталь в связи со стра-
ницами о России в упомянутой книге ее мемуаров. Он
уподобил ее рассказ «пошлому пустомельству тех щепе-
тильных французиков, которые, немного времени тому
назад, являясь с скудным запасом сведений и бога-
тыми надеждами в Россию, так радостно принимались
щедрыми и подчас неуместно добродушными нашими
соотечественниками (...)» (VI, 9). Мотив знакомый и
понятный для русских (вспомним «французика из Бор-
до» у Грибоедова!), но вздорно оскорбительный для
г-жи Сталь.

♦ В первой публикации фамилия Муханова обозначалась бук-
вой М.
Пушкин бросается в бой: «Что за слог и что за тон\
Какое сношение имеют две страницы Записок с «Дель-
финою», «Коринною», «Взглядом на французскую рево-
люцию» и пр., и что есть общего между щепетильными
(?) французиками и дочерью Неккера, гонимою Напо-
леоном и покровительствуемою великодушием русского
императора? (...) О сей барыне должно было говорить
языком вежливым образованного человека. Эту барыню
удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности,
Байрон своей дружбы, Европа своего уважения, а
г. А. М. журнальной статейки не весьма острой и весьма
неприличной» (VI, 9 — 10).

Жак Неккер, говоря полушутя,— человек, из-за ко-
торого началась французская революция. Этот выходец
из небогатой женевской буржуазной семьи сделал боль-
шую карьеру в Париже, стал миллионером и в 1789 го-
ду был министром финансов Франции. Он пытался огра-
ничить расточительство королевского двора и имел репу-
тацию защитника интересов третьего сословия. Данная
ему королем отставка послужила непосредственным по-
водом к народному восстанию 12 — 14 июля 1789 года,
которое завершилось взятием Бастилии. Король был
вынужден вернуть Неккера на его пост, но было поздно.
Разворот революционных событий скоро оставил далеко
позади умеренного Неккера, и в сентябре 1790 года он
сам ушел в отставку. Остаток жизни Неккер прожил
в Женеве и в Коппе, своем имении под Женевой, в уеди-
нении, литературных трудах и в общении с друзьями,
среди которых ближайшим была его знаменитая дочь.
Он одним из первых заметил молодого Сисмонди и по-
ощрил его.

Неккер был не только политик и финансист-практик,
но и философ в том смысле, в каком это слово употреб-
лялось в XVIII веке. Он появляется у Пушкина еще раз
в эпиграфе к четвертой главе «Евгения Онегина», по со-
держанию этой главы (объяснение Онегина с Татья-
ной) — довольно ироническом. Со слов дочери Неккера
приводится по-французски его фраза: «Нравственность
в природе вещей» (IV, 67). Так сказать, отчаянный по-
ступок Татьяны, слава богу, плохо и не мог кончиться.

Но Неккеру принадлежат также труды по полити-
ческой экономии, которые в свое время отметил и оценил
Маркс. Создавая в 1862 году рукопись, из которой вышел
впоследствии текст «Теорий прибавочной стоимости»
(четвертого тома «Капитала»), Маркс непосредственно
после обширного куска, посвященного Адаму Смиту,
своим убористым и мудреным почерком заполняет два
больших листа заметками о Неккере. Он рассматривает
две работы Неккера парижского периода: «О законода-
тельстве и торговле зерном» (1775) и «Об управлении
финансами Франции» (1784). Как выясняется, эти кон-
кретные темы позволяют автору касаться и общих проб-
лем политической экономии. Маркса интересовало, что
думал Неккер о сущности капиталистического производ-
ства и об отношениях между капиталистами и рабочими.
В конце XVIII века, когда писал Неккер, у него не было
еще необходимости кривить душой и приукрашивать
буржуазное общество. Поэтому он рассуждает смело и
беспристрастно, хотя глубина его анализа, конечно, не-
сравнима со Смитом.

«Важно то, что богатство нетрудящихся сословий —
прибыль и ренту — Неккер вообще выводит из приба-
вочного труда»,— констатирует Маркс 3. Таким образом,
Неккер видел, что единственным источником доходов
как капиталистов, так и землевладельцев является не-
оплаченный труд рабочих либо крестьян. Если растет
производительность их труда благодаря прогрессу тех-
ники, совершенствованию производства и т. п., то это
идет на пользу эксплуататорам, а заработная плата тру-
дящихся, определяемая необходимым минимумом
средств существования, практически не меняется,
Неккер говорит, что «ускорение в изготовлении изделий,
когда знание дела становится распространенным явле-
нием, нисколько не идет на пользу людям труда, а лишь
ведет к увеличению средств, служащих для удовлетворе-
ния вкусов и тщеславия тех, кто располагает продуктами
земли» 4.

В результате на одном полюсе общества накопляется
богатство и роскошь, на другом — бедность и неве-
жество. В таком несколько размытом виде представляет-
ся Неккеру противоположность классов в капиталисти-
ческом обществе. Маркс оценил также превосходство
трезвого и ироничного женевца над восторженными по-
клонниками физиократии, которые смешивали роль
земли как фактора производства с общественной функ-
цией класса землевладельцев, по замечанию Неккера,
«столь легко выполнимой» 5. Земля нужна и важна
людям как источник жизни при всех общественных фор-
мациях — от первобытнообщинного строя до полного
коммунизма. Но частные собственники, владеющие
крупными массивами земли,— какая нужда в них?

Конечно, Пушкин едва ли видел экономические трак-
таты Неккера и, весьма возможно, даже не слыхал о них.
(Впрочем, это не совсем исключено, потому что они
могли быть во франкоязычных библиотеках знатных
русских библиофилов!) Но важно другое. Через нить
Неккер — Сталь — Сисмонди, через их труды и лич-
ности проходит сильная струя социально-экономиче-
ского гуманизма, понимания или хотя бы ощущения ан-
тигуманности капитализма, сочувствия к рабочему клас-
су, стремления что-то сделать для облегчения его
судьбы. Такое направление политической экономии
было несомненно близко Пушкину.

Кто, как не Пушкин, мог оценить по достоинству
мужественное выступление Байрона в палате лордов в
защиту отчаявшихся бедняков, которые ломали на фаб-
риках машины, наивно думая, что в этом причина без-
работицы и их бедствий? Когда потребовали обстоятель-
ства и представилась возможность, 24-летний Байрон
сказал перед изумленными лордами речь, которая, буду-
чи словом поэта, могла бы сделать одновременно честь
и профессору политической экономии. Он говорил о том,
что фабричная система порождает нищету, которая пре-
восходит все, что знают страны, не имеющие понятия
о паровых машинах и ткацких станках. Байрон язви-
тельно клеймил власть: «Она обнаружила несколько
закоренелых преступников, которые на основании са-
мых неопровержимых улик признаны были виновными
в тягчайшем преступлении — в бедности; гнусная вина
этих людей заключалась в том, что они законным обра-
зом произвели на свет детей, которых они — по милости
нашего времени — не в силах были прокормить» 6.

Боже мой, да наш Пушкин мог сказать не хуже о рус-
ских крестьянах! И знаний, политических и экономи-
ческих, у него было не меньше. Но даже в свободной
Англии речь Байрона не вышла за пределы официаль-
ного парламентского вестника, не проникла в широкую
печать. Что же мог сделать Пушкин, проведший шесть
лет в ссылке, а остаток жизни под надзором? В России
не было ни палаты, ни парламентского вестника, а ка-
кова была печать — хорошо известно. Сосланный без
суда чиновник 10-го класса мог бы сказать, что сказал
о себе государственный преступник Лунин, этот рыцарь
без страха и упрека: в Англии он был бы членом оппо-
зиции.
После смерти Неккера в 1804 году Сисмонди остался
членом кружка писателей и ученых, группировавшихся
вокруг дочери министра. Он годами жил и работал в
Коппе, сопровождал ее в путешествиях по Италии и Гер-
мании. Это давало ему общение с лучшими умами
Европы: близким к г-же Сталь человеком был Бенжамен
Констан, автор «Адольфа», относимого Пушкиным к
двум-трем романам, «в которых отразился век и совре-
менный человек изображен довольно верно» (IV, 127);
детей г-жи Сталь воспитывал Август Вильгельм Шле-
гель, ведущий теоретик немецкого романтизма. Когда
г-жа Сталь собиралась ехать в Америку (поездка не со-
стоялась), Сисмонди с негодованием писал, что в этой
стране все расценивается на деньги, и цитировал в
письме статью из американской газеты, где речь идет
только о богатстве дочери Неккера и ни слова не гово-
рится о ее таланте, уме и литературных заслугах.

В отличие от литературы, политической и социально-
экономической жизни Франции и Англии эти вопросы
в отношении Соединенных Штатов, по-видимому, мало
попадали в круг интересов Пушкина до середины 30-х
годов. Он читал Вашингтона Ирвинга, Фенимора Купе-
ра, повесть Шатобриана «Ренэ», однако о реальностях
современной ему Америки мог узнать из этих книг не-
много. Но в 1836 году в его руки попали во французском
переводе записки американца Джона Теннера, прожив-
шего тридцать лет среди индейцев, и одновременно —
знаменитая впоследствии (вплоть до наших дней) книга
француза Алексиса Токвиля «О демократии в Америке»
(1835). Судя по библиотеке Пушкина и по некоторым
косвенным данным, он ознакомился в это время еще
с несколькими книгами об Америке.

Пушкин детально изучил записки Теннера и опубли-
ковал в «Современнике» большую статью, в которой
привел обширные выписки из поразившей его книги и
высказал свои мысли об американском обществе, на-
веянные также чтением Токвиля. Эти мысли, высказан-
ные за несколько месяцев до смерти, важны для пони-
мания позднего Пушкина. В них с особой силой прояв-
ляется его глубокий гуманизм. Мы видим здесь неиз-
менно занимавшие Пушкина поиски лучшего, наиболее
человечного общественного и политического строя; все
это связано с его раздумьями о судьбах России.

Статью «Джон Теннер» Пушкин начинает такими
примечательными фразами: «С некоторого времени Се-
веро-Американские Штаты обращают на себя в Европе
внимание людей наиболее мыслящих. Не политические
происшествия тому виною: Америка спокойно совер-
шает свое поприще, доныне безопасная и цветущая,
сильная миром, упроченным ей географическим ее поло-
жением, гордая своими учреждениями. Но несколько
глубоких умов в недавнее время занялись исследова-
нием нравов и постановлений американских, и их на-
блюдения возбудили снова вопросы, которые полагали
давно уже решенными. Уважение к сему новому народу
и к его уложению, плоду новейшего просвещения, силь-
но поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее
отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках,
в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, беско-
рыстное, все возвышающее душу человеческую — по-
давленное неумолимым эгоизмом и страстию к доволь-
ству (сошГог!); большинство, нагло притесняющее об-
щество; рабство негров посреди образованности и сво-
боды; родословные гонения в народе, не имеющем дво-
рянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со
стороны управляющих робость и подобострастие; та-
лант, из уважения к равенству, принужденный к добро-
вольному остракизму; богач, надевающий оборванный
кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты,
им втайне презираемой: такова картина Американских
Штатов, недавно выставленная перед нами» (VI, 147 —
148).

Трудно не восхититься этим фрагментом поздней
пушкинской прозы: какая громадность содержания на
столь небольшом пространстве, какая точность выраже-
ний и вместе с тем какая экспрессия, какая эмоциональ-
ность!

Пушкин резко осудил рабство негров, далее он сказал
гневные слова об истреблении коренных жителей стра-
ны — индейцев. Странно было бы, впрочем, если бы он
это не сделал! Но, как видим, осуждению подверглись
и господствующее корыстолюбие (особенно отврати-
тельное для Сталь и Сисмонди), уродство демократии,
лицемерие, злоупотребления при выборах.

...Нет недостатка в «лобовых», политизированных,
подогретых обстановкой толкованиях этого места. Такова
одна статья, опубликованная в 1949 году 7. Но и в но-
вейших книгах мы встречаем нечто подобное. В интерес-
ной книге С. Б. Рассадина читаем такую пустоватую
декларацию: «Разочарование Пушкина в цивилизации
и буржуазной демократии, оплотом и символом которых
была Северная Америка, велико и необратимо» 8. Во
многом здесь ситуация второй половины XX века пере-
носится на пушкинские времена. Недаром мудрый и ос-
мотрительный М. П. Алексеев писал несколькими года-
ми ранее, что подлинное исследование этой статьи Пуш-
кина еще впереди, что мы пока еще не можем в полной
мере отделить в ней его собственные мысли от чужих 9.

Естественно, статья о Джоне Теннере привлекает
внимание американских пушкиноведов, и их исследова-
ния необходимо принимать во внимание. Хотя
Дж. Т. Шоу склонен преувеличивать «дворянские пред-
рассудки» Пушкина и даже превращает его в носталь-
гического сторонника «допетровской аристократии»,
многие его конкретные наблюдения и «раскопки» заслу-
живают внимания 10. Шоу стремится показать, что сам
интерес Пушкина к Америке во многом диктуется его
тревогой за дела русские, и это правильно.

Статья «Джон Теннер» должна рассматриваться
вместе со следующим высказыванием в черновике пись-
ма Пушкина к П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 года:
«Вот уже 140 лет * как (Табель о рангах) сметает дво-
рянство; и нынешний император первый воздвиг плотину
(очень слабую еще) против наводнения демократией,
худшей, чем в Америке (читали ли вы Токвиля? я еще
под горячим впечатлением от его книги и совсем напуган
ею)» (X, 335; подлинник по-французски). Само это
письмо, написанное в двух вариантах и представляющее
исключительный интерес, осталось неотправленным, по-
скольку до Пушкина дошли сведения о репрессиях
против Чаадаева и издателя «Телескопа» Надеждина за
публикацию «Философического письма». И работа
Чаадаева, и письмо Пушкина — о русской истории, о
судьбах России.

Чем был напуган Пушкин в книге Токвиля? Думает-
ся, не рабством негров и не истреблением индейцев, как
бы возмутительно ни было то и другое. Было там нечто
затронувшее его более близко как русского дворянского
интеллигента. Чтобы понять это, надо внимательно по-
читать Токвиля и его толкователей.

Токвиль, ставший с годами классиком западной по-
литической мысли, высоко оценивал буржуазную де-
мократию в США 30-х годов прошлого века. Вместе с тем

♦ Ошибка памяти Пушкина. Табель о рангах введена в 1722 году,
т. е. за 114 лет до этого письма.
он видел в ней много дефектов по сравнению с идеаль-
ной демократией, которую он пытался сконструировать
на основе наиболее полного и реального осуществления
принципов свободы и равенства. В тирании большин-
ства, которую отметил Пушкин, он видел опасную
тенденцию, поскольку большинство некультурно, спо-
собно преследовать лишь примитивно-материальные ин-
тересы. Токвиль высказал парадоксальную, поразившую
Пушкина мысль, что такое равенство, такая тирания
большинства могут привести к автократии, к всевла-
стию одного человека, по отношению к которому все
остальные будут равны в'своем ничтожестве.

Пушкину представлялось, что в этом же направлении
развивается общество в России: противоположности
сходятся. Доступ в дворянство, который открывается
людям низших сословий с достаточно высоким чином
(табель о рангах!), размывает старое родовитое дворян-
ство, которое одно могло до известной степени противо-
стоять самодержавию и служить представителем народа.
Эту немногочисленную и элитарную общественную
группу, к которой он сам принадлежал (как и его
адресат Чаадаев), Пушкин считал, так сказать, «храни-
телями огня», оплотом независимости, благородства,
высокой культуры. С ее исчезновением наступит «де-
мократия» в виде всеобщего рабства перед троном.

Эти мысли одолевали Пушкина уже несколько лет, и
чтение яркой, талантливой книги Токвиля оживило их.
Вот как он мог, вероятно, думать:

Россия — деспотизм и нищета. Франция — убогое
политиканство Июльской монархии. Англия — но-
вое промышленное рабство, грубейший материализм
захватившей власть буржуазии. И вот теперь Соеди-
ненные Штаты с демократией, которая убивает все бла-
городное и клонится к своеобразному самодержавию.
Неужели у человечества нет никакого другого пути?

Другим путем мог бы быть социализм. В 30-х годах в
России были уже известны идеи Сен-Симона и его уче-
ников. Молодой Герцен в начале 30-х годов воспринимал
их как социалистический протест против старого обще-
ства. В 1831 году Чаадаев обращал внимание Пушкина
на новую «политическую религию», но при этом в духе
своих идей рассматривал их как надежду на некий като-
лический ренессанс (Акад. XIV, 227). В библиотеке
Пушкина были сочинения сенсимонистов, но пометы на
них, отмечает Б. В. Томашевский, показывают, что Пуш-
кина, как и Чаадаева, заинтересовала лишь религиозно-
философская сторона учения, а не социальная про-
грамма .

В те же самые месяцы, когда Пушкин читал Токвиля
и писал статью о Теннере, возникли последние великие
творения его поэзии во главе с «Памятником». Несмотря
на жизненные бури и тяжкие душевные муки, его
творческая энергия в последний год жизни давала чудес-
ные плоды. Стихи этого года отмечены высокой пе-
чалью и суровой думой. Среди них привлекает внима-
ние стихотворение, в заглавии которого сам Пушкин
сначала назвал имя Мюссе, а затем, зачеркнув его, на-
писал: «Из Пиндемонти». В классическом по мастерству
исследовании М. Н. Розанов в свое время показал, что
вопреки сложившемуся мнению это не очередная мисти-
фикация. Он обнаружил схожие мотивы как у француз-
ского поэта Альфреда Мюссе, так и — еще более —
у итальянца Ипполито Пиндемонте * (1753—1828) 12.
Кстати сказать, по мнению Томашевского, внимание
Пушкина к этому поэту-романтику привлек тот же
Сисмонди. Но нам важен сам текст стихотворения:

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Всё это, видите ль, слова, слова, слова **.
Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.

— Вот счастье! Вот права... (II, 381).

Здесь видели мотив «политического индифферентиз-
ма», манифест ухода в частную жизнь от гнусностей
политики, цензуры, зависимости. Это, очевидно,
отчасти верно. Да такой мотив неоднократно встречает-

♦ Написание фамилии у Пушкина несколько отлично от этого.

** Нат1е1 (Примеч. Пушкина).
ся и в других произведениях 30-х годов, в том числе в
гениальном, хватающем за душу восьмистишии «Пора,
мой друг, пора...».

Но я хотел бы обратить внимание на несомненную
связь «Из Пиндемонти» с чтением Токвиля и со стать-
ей о Теннере. Если я не ошибаюсь, только американец
Шоу коротко отмечает это 13.

Особенно характерны строки о потребной поэту луч-
шей свободе (никакое существующее общественное уст-
ройство подлинной свободы не дает), о равно убий-
ственной зависимости от царя, в другом варианте — от
властей, и от народа (вспомним, куда идет американское
народоправство). Очевидно, у некоторых кружится го-
лова от «громких» прав, записанных в западные консти-
туции, но поэт смотрит на это со спокойным скептициз-
мом. «Оспориванье налогов» — обычное занятие парла-
ментов и палат; в России их нет, ну и бог с ними. Такой
анализ не исчерпывает содержания стихотворения, но
выделяет важные в нашем контексте моменты.

Вернемся, наконец, к дочери Неккера. Можно пред-
положить, что она была первым крупным политическим
писателем XIX века, с чьими сочинениями познакомил-
ся Пушкин. И. И. Пущин сообщает в своих записках, что
Н. И. Тургенев рекомендовал ему в 1819 году ее «Взгляд
на Французскую революцию» 14. В этот период Пушкин
постоянно общался с Тургеневым и, весьма вероятно,
мог получить тот же совет. Конечно, и до этого, и после
этого Пушкин читал немало об этом величайшем собы-
тии недавней европейской истории, но влияние книги
г-жи Сталь было значительным и длительным.

Кровавый характер, который приняла революция,
неизменно вызывал у Пушкина неприязнь: достаточно
вспомнить стихи, посвященные погибшему на гильотине
поэту Андре Шенье. Но вот мы читаем беглые заметки
1831 года, связанные с чтением книг о событиях 1789 го-
да и последующих лет. Пушкин смотрит на эти собы-
тия глазами гуманиста и дворянского интеллигента.

Речь идет о том, что в составе Генеральных штатов
(первого революционного парламента, созванного еще
на старой, сословной основе) представители дворянства
и духовенства имели столько же депутатов, сколько
третье сословие, т. е. все остальное население. Между
тем два привилегированных сословия насчитывали
200 тысяч человек, а третье сословие — 24 миллиона.
Пушкин отмечает, что деятели революции считали это
неравенство недопустимым. Далее он полукомментиру-
ет, полувозражает:

«Но эти 200 000 были уже в некотором роде отбор-
ная часть нации, хотя и облеченная чрезмерными пре-
имуществами, но представляющая собою класс просве-
щенный и имущий. Поэтому было неразумно обессили-
вать этот класс, а следовало внести только некоторые
изменения. Было неразумно не рассматривать эти
200 000 как часть 24 миллионов.

Третье сословие равняется нации минус знать и ду-
ховенство. Рабо де-Сент-Этьен *. Это значит: нация рав-
няется народу минус его представители» (VII, 206; под-
линник по-французски).

Выиграла ли нация от «нейтрализации» (в подлин-
нике употреблен глагол «пеп1га118ег») этой своей не-
отъемлемой части? Какой тяжелый вопрос! Пушкин мог
бы вспомнить, что среди погибших, изгнанных, лишен-
ных прав были ученые, писатели, «специалисты»: Ла-
вуазье, Кондорсе, Шенье, Дюпон де Немур, Неккер и
другие. Будущий основатель утопического социализма
Сен-Симон сидел в тюрьме и едва не попал на эшафот.

Бессмысленность и вредность уничтожения высших
классов Пушкин иллюстрирует парадоксальной арифме-
тикой последней строки: выходит, что нация — это на-
род без его представителей. Здесь всплывает его лю-
бимейшая идея: дворянство может и должно быть под-
линным представителем народа.

Но есть тут, думается, и нечто большее. Просвечи-
вает мысль, которая звучит в высшей степени актуаль-
но и теперь: в гуманности и милосердии заключается
вместе с тем высшая историческая рациональность.
Значит, государственная жестокость не просто антигу-
манна, но губительна для процветания нации.

В поэме Пушкина «Анджело» правитель прикрывает
жестокость (смертный приговор юноше, согрешившему
с возлюбленной) мнимой государственной необходи-
мостью. Вся лживость этого аргумента выходит наружу,
когда выясняется, что Анджело — человек долга и чести
лишь до первого испытания, а на деле — чудовищный
лицемер. «Анджело» — свободная композиция на тему
комедии Шекспира «Мера за меру». Для гуманисти-
ческой линии творчества Пушкина характерен этот вы-
бор.

* Политический деятель, жирондист, казнен в 1793 году.
XII

Французский кадриль
заменил Адама Смита

Среди набросков к роману из жизни света, сделанных
на рубеже 20-х и 30-х годов, самым значительным явля-
ется «Роман в письмах» — условное заглавие это дано
еще первым публикатором — П. В. Анненковым. На-
писанная часть состоит из переписки четырех лиц —
двух петербургских барышень и двух светских молодых
людей. Это люди конца 20-х годов — со времени молодо-
сти Онегина прошло десять лет.

Владимир, которому, как можно думать, поручены
многие взгляды автора, уезжает в деревню и занимается
там ухаживанием за героиней романа Лизой, а заодно —
за выросшей в сельском уединенье Машенькой. Его
друг, оставшийся в Петербурге, делает Владимиру иро-
нический выговор за такое бесполезное времяпрепро-
вождение и замечает, что он отстал от века. В ответ друг
получает такую отповедь:

«Выговоры твои совершенно несправедливы. Не я, но
ты отстал от своего века — и целым десятилетием.
Твои умозрительные и важные рассуждения принадле-
жат к 1818 году. В то время строгость нравов и полити-
ческая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не
снимая шпаг,— нам было неприлично танцевать и неко-
гда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, теперь
это все переменилось. Французский кадриль заменил
Адама Смита, всякий волочится и веселится как умеет. Я
следую духу времени; но ты неподвижен, ты с!-с1еуап1,
пп Котте (бывший, человек...— А. А.) стереотип. Охота
тебе сиднем сидеть одному на скамеечке оппозиционной
стороны» (V, 415).
Нет сомнения, что все участники переписки отно-
сятся к лучшей, наиболее интеллигентной части петер-
бургского высшего общества. Оба друга, можно думать,
были когда-то близки к декабристам или по меньшей
мере к их кругу. Но времена изменились. В гостиных,
где велись политические разговоры, теперь танцуют,
играют в карты и флиртуют. Заметим здесь 1818 год.
Это, видимо, в памяти Пушкина был пик преддекабрь-
ского либерализма. Еще в письме Н. И. Кривцову,
примерно датируемом концом 1823 года, он шутливо
напоминает адресату: «(...) не забывай демократических
друзей 1818 года» (IX, 76). Сам автор — один из этих
демократических друзей. К 1818 (или 1819) году отно-
сится и та сцена из десятой главы «Онегина», где, «ви-
тийством резким знамениты, сбирались члены сей семьи
<...>» (IV, 178).

Во всех этих фрагментах Пушкин изображает де-
кабристский тип поведения, который исчез вместе с
самими декабристами. Его хорошо истолковал
Ю. М. Лотман ’. Отказ от пустых светских развлечений
был знаком, выражающим определенные взгляды. Под
влиянием декабристов «серьезность» входила в моду,
принималась как эталон поведения более широким кру-
гом военно-дворянской молодежи. Находиться в бальной
зале при шпаге (а танцующие должны были оставлять
шпаги швейцару) — своего рода демонстрация, вызов
обществу.

Чуткость Пушкина к движению времени, как обыч-
но, подтверждается мемуаристами. Д. Н. Свербеев, опи-
сывая обстановку осени 1826 года, говорит, что петер-
бургская и московская молодежь, недавно втайне разде-
лявшая убеждения и стремления декабристов, теперь
предалась пляскам и забавам. Светское общество стара-
лось за танцами забыть ужасы следствия, суда и при-
говора 2.

Если демонстративный отказ от танцев был, так ска-
зать, негативным знаком в поведении декабриста или
близкого к ним человека, то одним из позитивных зна-
ков были разговоры об Адаме Смите и политической
экономии. Речь идет не просто об ученом разговоре, но
о разговоре политическом и либеральном: ведь это была
та политическая экономия, которую Николай Тургенев
связывал с конституционной свободой народов Европы;
тот Адам Смит, который представлялся апостолом
экономической и политической свободы. Конечно, были
и другие знаки и разговоры: скажем, о парламентских
прениях в Париже и Лондоне, о Бенжамене Констане
или о Филанджери. Любопытно, что Пушкин выбирает
политическую экономию и Адама Смита, чтобы выразить
декабристский тип поведения.

Было бы наивно думать, что политическая экономия
была как-то «запрещена» в последекабрьское время.
Смит, Сей, Сисмонди оставались, как мы видели, в
высшей степени респектабельными фигурами. Но в
масштабах русского общества изменился их статус. Они
были отправлены, так сказать, по принадлежности —
в пыльные аудитории влачащих жалкое существование
университетов. Никто не слыхал, чтобы детям Нико-
лая I — как ему самому и его брату — преподавалась
политическая экономия. Теперь о ней беседовали не
гвардейские офицеры и светские дамы, а благонамерен-
ные профессора и недавние семинаристы.

Гражданское звучание политической экономии от-
части сохранялось в журналах. Так, Полевой и Вязем-
ский в 1827 году получили выговор за статьи «Москов-
ского телеграфа», не соответствующие новому духу. До
конца 20-х годов Пушкин сохранял с Полевым добрые
отношения, они стали ухудшаться лишь с 1830 года. Но
«Московский телеграф» вплоть до его закрытия (1834)
оставался, можно думать, для Пушкина лучшим из рус-
ских журналов.

В николаевской России не могло быть политической
публицистики в европейском стиле — открытого обсуж-
дения позиций классов и партий. Поэтому для журна-
листики 30—40-х годов характерно, что политическая
тематика так или иначе проникает в статьи по литерату-
ре, истории и философии. Статьи по политической
экономии были, конечно, особенно пригодны для этого 3.

Пристальный читатель и знаток русских журналов,
Пушкин приглядывался к их довольно немногочислен-
ным публикациям по политической экономии. Следы
этого критического интереса мы находим у него неодно-
кратно. Они по меньшей мере указывают на одно: эта
наука с ее своеобразным содержанием и направлением,
усвоенным им с юности, оставалась в 30-х годах в поле
зрения поэта и при случае оказывалась на кончике его
пера. В незавершенной заметке о творчестве Е. А. Бара-
тынского (1831) Пушкин рассуждает об относительной
узости круга читателей и почитателей талантливого
поэта и объясняет: «У нас литература не есть потреб-
ность народная. Писатели получают известность посто-
ронними обстоятельствами. Публика мало ими занима-
ется. Класс читателей ограничен, и им управляют жур-
налы, которые судят о литературе как о политической
экономии, о политической экономии как о музыке, то
есть наобум, понаслышке, безо всяких основательных
правил и сведений, а большею частию по личным рас-
четам» (VI, 325).

Смысл и тон этих фраз может быть понят, думается,
в контексте полемики с Булгариным и Гречем, которую
в это время вел Пушкин. Его язвительные выпады адре-
сованы, очевидно, их журналу «Сын отечества». Но как
естественно политическая экономия здесь становится
между литературой и музыкой — при всей странности
этого соседства на первый взгляд!

Зимой 1833/34 года написана, может быть, самая
замечательная и самая загадочная публицистическая
статья, которая в новых изданиях публикуется под за-
главием «Путешествие из Москвы в Петербург». Держа
перед глазами полузапретную книгу Радищева, Пушкин
описывает свои впечатления от путешествия в обратном
порядке — из старой столицы в новую. В главе «Моск-
ва» мы находим сравнение московских журналов и ли-
тераторов с петербургскими. Это сравнение оказывается
целиком в пользу московских: «Литераторы петербург-
ские по большей части не литераторы, но предприимчи-
вые и смышленые литературные откупщики. Ученость,
любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне
Москвы. Московский журнализм убьет журнализм пе-
тербургский.

Московская критика с честию отличается от петер-
бургской. Шевырев, Киреевский, Погодин и другие на-
писали несколько опытов, достойных стать наряду с луч-
шими статьями английских Веу1е\У8, между тем как пе-
тербургские журналы судят о литературе, как о музыке;
о музыке, как о политической экономии, то есть наобум и
как-нибудь, иногда впопад и остроумно, но большею
частию неосновательно и поверхностно» (VI, 339).

В петербургских литераторах можно безошибочно
узнать Булгарина, Греча, Сенковского. Называя имена
трех близких ему московских литераторов, Пушкин име-
ет в виду их статьи в «Московском вестнике» и «Евро-
пейце», которые к этому времени приказали долго жить,
причем второй — по прямому запрету властей 4.

В Москве оставались «Московский телеграф» Поле-
вого и «Телескоп» Надеждина. Дни обоих были сочтены:
они были закрыты еще при жизни Пушкина. Через не-
сколько лет, когда уже шла полемика западников и сла-
вянофилов, А. И. Герцен язвительно замечал, что в
Москве издается один журнал, да и тот «Москвитянин».
Этот орган славянофилов доказывал «какую-нибудь по-
лезную мысль» вроде того, что «Запад гниет, а Русь цве-
тет» 5.

Но в 1834 году о славянофилах еще не было слышно.
Одобрение Пушкиным московских журналов означало в
первую очередь выступление против его литературных
врагов в Петербурге. Что касается журналов Полевого
и Надеждина, то для них у Пушкина тоже было доброе
слово, но весьма своеобразное: «Даже в журнале, при-
надлежащем к предприятиям чисто торговым, даже и
тут перевес на стороне московского издателя: Какая
смышленость в выборе переводных статей! какая оборот-
ливость в суждениях о предметах вовсе чуждых поня-
тиям критика! какое бойкое шарлатанство! Куда петер-
бургским торгашам угнаться за нашими!» (Акад.
XI, 487).

Это место Пушкин снял при переписке статьи набело
в начале 1835 года. К этому времени, с одной стороны,
«Московский телеграф» был закрыт, а с другой — в Пе-
тербурге появилась «Библиотека для чтения», которая
была успешным торговым предприятием и принесла с
собой большие сдвиги в русской журналистике.

Умелость и деловая сметка московских журналистов
связываются у Пушкина с их буржуазно-разночинным
духом, а шире — с самой атмосферой старой столицы.
Вся статья, а особенно посвященная Москве глава,— это
образчик социально-экономической публицистики. По
этому поводу А. В. Луначарский писал: «С необыкно-
венным ясновидением, какого можно было бы ожидать
только от экономиста и социолога, осознает Пушкин
превращение старой Москвы, ее новый купеческий,
торговый характер, рост влияния буржуазии повсюду и
все больший вес разночинца» 6. Обобщая далее свои
мысли о творчестве Пушкина как литературного крити-
ка, Луначарский отмечал: «Всякий, кто внимательно пе-
речитает пушкинские тексты, прекрасно поймет, что
Пушкин то и дело включает социальный момент в свои
суждения» 7. Многозначительное мнение в высшей сте-
пени компетентного наблюдателя!

И вместе с тем у Пушкина нет и намека на уче-
ньгй педантизм, на доктринерство. К социальным наблю-
дениям Пушкина относится то, что прекрасно выразил
раньше многих Анненков: «Невольно останавливаешься
на этих строках, столь исполненных мысли и по которым
пробегает электрическая искра живого ума» 8.

Всеволод Сечкарев, работающий в ФРГ литературо-
вед, говорит: «Ум, вкус и юмор отличают литературную
критику Пушкина». И тут же вливает ложку дегтя (или
каплю яда?): «Юмор, который, как это обычно бывает,
вытекает из его пессимистического жизневосприятия,
делает советским критикам особенно затруднительным
цитировать его полностью; тоталитарный, уверенный в
счастливом будущем (гикипПз^ДйскПсЬ) взгляд всегда
придерживался зверской серьезности» 9.

Что можно сказать по этому поводу? Действительно,
в советской пушкинистике немало педантичных, торже-
ственно серьезных и просто нудных работ, бесконечно
далеко отстоящих от удивительной прозы самого Пуш-
кина. Вероятно, можно найти и случаи целенаправлен-
ного урезания цитат. Но с другой стороны, эти выпады,
приобретающие политическое звучание, достойны сожа-
ления и являются печальным памятником недоброй
памяти «холодной войны».

В статье Пушкина ставится проблема «Москва и
Петербург». По остроте и долговечности в нашем на-
циональном сознании она, может быть, уступает толь-
ко «проклятейшей» (по выражению В. Ф. Ходасевича)
проблеме русской истории — «Россия и Запад».

В последнем абзаце главы «Москва» Пушкин упоми-
нает рукопись на тему двух столиц, написанную одним
из его приятелей, «великим меланхоликом, имеющим
иногда свои светлые минуты веселости» (VI, 339). Счи-
тается установленным, что Пушкин имел при этом в виду
первую часть статьи Гоголя, опубликованной в значи-
тельно расширенном виде в 1836 году в «Современни-
ке» 10. В 1842 году А. И. Герцен обратился к этой же
теме и написал сатирический и политический этюд
«Москва и Петербург», который не был напечатан, но
стал многим известен в рукописи. Эта серия как бы
завершается большой статьей Белинского «Петербург и
Москва», которая вошла в состав коллективного труда
русских литераторов «Физиология Петербурга» (1845).
Герцен и Белинский читали статью Гоголя, но не могли
знать рукопись Пушкина, которая впервые увидела свет
в 1855 году.
Четыре великих мастера, каждый с исключительной
литературной индивидуальностью, на протяжении одно-
го десятилетия обратились к теме двух столиц. После-
довательное чтение этих сочинений производит сильное
впечатление и дает богатый материал для раздумий.

Статья Пушкина похожа на Гоголя парадоксаль-
ностью и неожиданностью сопоставлений, на Герцена —
едким юмором, на Белинского — основательностью суж-
дений. Но, кажется, один Пушкин обратился в ходе ра-
боты к научным сочинениям как к источникам со-
циально-экономической информации. С. Я. Боровой по-
казал, что несколько строк у Пушкина представляют
собой перефразировку «Статистической записки о
Москве» В. П. Андросова, вышедшей в свет в 1832 го-
ду н. Эта любопытная книга имелась в библиотеке
Пушкина. Сухую, даже казенную прозу Андросова Пуш-
кин преображает в сочную, полную живых деталей кар-
тину Москвы 30-х годов. Главное, что бросается в гла-
за,— упадок московского барства и возвышение про-
мышленно-купеческого сословия, русской буржуазии.
Слово это Пушкин еще не употребляет, оно появилось в
русском языке лет через десять, писалось на француз-
ский лад и относилось сначала главным образом к Запа-
ду. Андросов говорит о среднем сословии.

Сначала Пушкин рисует старую Москву, какой он, ве-
роятно, запомнил ее с детства. Это Москва, изображен-
ная в двух первых томах «Войны и мира». Но выясняет-
ся, что нет не только этой, довоенной (до 1812 года)
Москвы, но и той, которая как бы является действую-
щим лицом «Горя от ума»: «Ныне в присмиревшей
Москве огромные боярские дома стоят печально между
широким двором, заросшим травою, и садом, запущен-
ным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вы-
веска портного, который платит хозяину 30 рублей в
месяц за квартиру; великолепный бельэтаж нанят мада-
мой для пансиона (учебного заведения для девиц.—
А. Л.) — и то слава богу! На всех воротах прибито
объявление, что дом продается и отдается внаймы, и
никто его не покупает и не нанимает (...) Подмосковные
деревни также пусты и печальны (...) Барский дом
дряхлеет. Во флигеле живет немец-управитель и хлопо-
чет о проволочном заводе» (VI, 337 — 338).

Где же владельцы? Либо в Петербурге, либо в даль-
них имениях, где жизнь подешевле. Притяжение цар-
ского и чиновного Петербурга, роль которого еще более
возросла после 1825 года, Пушкин считает первой при-
чиной московского запустения. Вторая причина — дво-
рянское оскудение, идущее от бесконечных разделов
наследства и от иных причин. Пушкин обещает потол-
ковать об этих причинах, но в статье «Путешествие из
Москвы в Петербург» он этого сделать не успел. Во мно-
гих других своих сочинениях он с разных сторон подхо-
дит к проблеме обеднения помещичьего сословия и на-
ходит его причины в жизни дворян не по средствам, в
закладе имений, плохом управлении приказчиков и т. д.
Все это мы назвали бы кризисом крепостной системы
хозяйства. В сущности об этом Пушкин и говорит. Ему
самому, владельцу примерно 200 заложенных душ, до-
хода с них не хватало даже на оплату процентов по
Долгу.

Жалеет ли Пушкин об уходящей барской Москве?
Вероятно, да. Скажем, в большом стихотворении
«К вельможе» (1830), обращенном к владельцу под-
московного Архангельского князю Н. Б. Юсупову, моти-
вы ностальгии, грусти по уходящему феодальному миру
ощущаются довольно определенно. Но в трезвой прозе
«Путешествия» мы этого не находим. Здесь скорее пре-
обладает объективный подход ученого, который прини-
мает социальные факты, как они есть, ищет лишь их
причины и анализирует следствия. После изложения
причин упадка московского барства читаем: «Но Моск-
ва, утратившая свой блеск аристократический, процве-
тает в других отношениях: промышленность, сильно
покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с не-
обыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает
селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой
стороны, просвещение любит город, где Шувалов осно-
вал университет по предначертанию Ломоносова» (VI,
338-339).

Заметим это «с другой стороны». Для Пушкина про-
свещение (в широком смысле слова) было главным
критерием успеха государства и общественно-полити-
ческого строя. Но несет ли обуржуазивание рост просве-
щения? Компенсируют ли новые формы и каналы про-
свещения неизбежную потерю каких-то старых — фео-
дальных, придворных, меценатских — форм. Пожалуй,
это было Пушкину неясно. Поэтому он как бы с некото-
рым удивлением (или облегчением?) отмечает, что в но-
вой, буржуазной Москве просвещение не падает. Что ка-
сается, впрочем, Московского университета, то Пушкин
порой высказывался о нем весьма резко. В 1831 году он
писал М. П. Погодину, что «ученость, деятельность и ум
чужды Московскому университету» (X, 42).

Через десять лет Белинский подробнее объяснял,
какая именно промышленность развивается в Москве
(особенно хлопчатобумажная), что такое московское ку-
печество и мещанство, указывал как на особенно важный
положительный процесс на формирование разночинной
интеллигенции 12.

Экономические и социальные сдвиги в Москве Пуш-
кин изобразил лаконично, но очень точно. Как считают
специалисты, покровительственный импортный тариф
1822 года сыграл большую роль в быстром росте москов-
ской промышленности. Правительство оказывало фаб-
рикантам и другую поддержку. В 1829 году в Москве
была проведена первая общероссийская выставка ману-
фактурных изделий, а в 1835 подобную выставку посе-
тил сам царь. В 1828 году изделия московской текстиль-
ной промышленности появились даже на Лейпцигской
ярмарке и вызвали там небольшую сенсацию: никто до
этого Россию за промышленную державу не считал.
В 1843 году в Москве числилось 400 предприятий с
числом занятых на каждом свыше 16 человек, в том
числе 286 текстильных. Из 38 тысяч работников на
текстильную промышленность приходилось около 33 ты-
сяч. Это были почти исключительно вольнонаемные,
включая оброчных крепостных. Еще несколько десятков
тысяч человек работали в ремесленных мастерских раз-
ного рода.

В Москве сложились династии купцов-мануфакту-
ристов, многие из них вышли из крестьян. Имена
Чороковых, Титовых, Прохоровых по всероссийской из-
вестности обходили аристократические фамилии.
В 1828 году предприниматель Волков купил дворец гра-
фов Разумовских в Горенках под Москвой и переобору-
довал его под фабрику. На репродукции в «Истории
Москвы» можно видеть этот своеобразный гибрид феода-
лизма и капитализма 13.

Пушкин совсем не знал московскую купеческую сре-
ду, в какой-то мере знал среду мешанскую. Последняя
попала в рассказ «Гробовщик», входящий в «Повести
Белкина». Юмор этого рассказа теперь, может быть,
назвали бы черным: к гробовщику собираются в гости
его клиенты — покойники. Правда, в конце концов вы-
ясняется, что это приснилось гробовщику, но сцена
собрания мертвецов остается тем не менее самой реаль-
ной во всем рассказе. Собрались представители разных
слоев московского населения — от бригадира (позже от-
мененный воинский чин между полковником и генера-
лом) до «одного бедняка, недавно даром похороненного»
(V, 71). Как оригинально выразился Г. П. Макогоненко,
«социальная структура общества опрокинута в загроб-
ный мир» 14. Эта загробная социология стоит руса-
лочьего народа! (см. гл. I).

Нарождающийся класс промышленных рабочих был
еще совершенно чужд Пушкину. Даже Белинский через
десять лет не заметил его, ограничившись не слишком
информативной фразой: «Низший слой народонаселе-
ния, собственно простой народ, везде одинаков» 15. Это,
правда, относится не только и даже не столько к про-
мышленным рабочим, сколько к ремесленникам, при-
слуге, дворне и т. д.

Тем интереснее одно дельное наблюдение Н. О. Лер-
нера. В «Истории Пугачева» Пушкин описывает взятие
Казани мятежниками в июле 1774 года. В числе защит-
ников города были «суконщики» — рабочие посессион-
ной (крепостной) суконной мануфактуры. По версии
официального доклада, суконщики в решающий момент
сражения изменили и перешли на сторону Пугачева.
Это сыграло свою роль в падении города. Пушкин всту-
пился за них: «В сентенции сказано было, что Пугачев
ворвался в город изменою суконщиков. Следствие дока-
зало, что суконщики не изменили; напротив, они послед-
ние бросили оружие и уступили превосходной силе»
(VII, 116).

Несомненно, Пушкин как историк стремился к вос-
становлению правдивой картины грозных событий
60-летней давности. Он был в Казани и расспрашивал
людей, в том числе еще живых очевидцев осады и
штурма. Но, как не без основания полагает Лернер, он
мог преследовать и другие цели. Условия труда и жизни
казанских суконщиков были ужасны. Они неоднократно
бунтовали и «были усмиряемы». Свидетельствуя безуко-
ризненное поведение их дедов во времена Пугачева,
Пушкин косвенно заступался за внуков 16.

Это не помешало ему, опять-таки следуя историче-
ской правде, показать, что в восстании Пугачева наряду
с казаками и крестьянами участвовали заводские рабо-
чие Урала и Башкирии.
XIII

Никто
не изобретал кредита

Замечания Пушкина на книгу М. Ф. Орлова о госу-
дарственном кредите, может быть, самое серьезное обос-
нование темы нашей книги. Они изумили своим про-
фессионализмом первооткрывателя П. Е. Щеголева. Но
Щеголев не был экономистом, и кто-то может сказать,
что это — пристрастное мнение дилетанта и, разумеется,
поклонника гения Пушкина. Более серьезная попытка
увязать замечания Пушкина с экономическими пробле-
мами и воззрениями его времени и дать их анализ с
позиций экономиста была сделана С. Я. Боровым, чьи
работы использованы в этой и следующих главах.

Точный взгляд исследователя-архивиста хорошо
ощутим в словах, которыми Щеголев представлял ши-
рочайшей читательской аудитории (в газете «Изве-
стия») найденную им пушкинскую рукопись: «Перед
нами полулист бумаги верже с водяными линейками и
водяным знаком «1829». Записана карандашом одна сто-
рона листа; другая — чистая, на ней красными черни-
лами помечена цифра — 69. Когда после смерти Пуш-
кина жандармы разбирали его бумаги, они ставили свою
пометку. Цифра 69 — так называемая жандармская по-
метка. Лист заполнен не сплошь; оставлены поля на
треть страницы. Карандашом Пушкин набросал мысли
по вопросам о кредите и налоге»

Хотя на этом листке имя М. Ф. Орлова не упомина-
ется, замечания Пушкина без труда увязываются с неко-
торыми местами, которые находятся на первых страни-
цах его книги. Боровой относит пушкинский текст к
началу 1834 года, и можно с ним в этом согласиться 2.

Вот эта редкая книга передо мной. Титульный лист
гласит: «О государственном кредите. Сочинение, писан-
ное в начале 1832 года. Москва. В типографии Августа
Семена при Медико-хирургической академии. 1833».
Имени автора нет. Довольно странное упоминание о
времени написания книги несомненно имеет целью от-
вести от автора подозрения в том, что он протаскивает в
ней свои старые декабристские взгляды. В библиотеке
Пушкина эта книга имеется в двух экземплярах.
Один — точно такой же, как тот, что я держу в руках,
по всей вероятности купленный Пушкиным немедленно
после появления книги в продаже в Петербурге. Дру-
гой — с дарственной надписью и с вплетенными в книгу
рукописными вставками, которые содержат места, ис-
ключенные цензурой или самим автором в опасении
цензуры. По всей видимости, подарок Орлова немного
запоздал, и Пушкин начал читать купленный экземпляр.

Тот факт, что Орлов послал ему бесцензурные встав-
ки 3, весьма многозначителен. Ясно, что автор считал
поэта компетентным судьей, который может заинтере-
соваться идеями книги во всей их полноте. Появление
книги Орлова не было для Пушкина неожиданностью.
Вероятно, речь о ней шла во время его пребывания в
Москве в 1832 году. В хлопотах об издании книги дея-
тельное участие принимал Вяземский, с которым Пуш-
кин имел самое тесное общение. Кстати сказать, в эти
годы и сам Вяземский, служивший в министерстве
финансов, выступал со статьями на экономические темы.

Михаил Федорович Орлов, родившийся в 1788 году,
был из «тех», екатерининских Орловых. Могучим телом,
неукротимой энергией, склонностью к авантюрам он на-
поминал своих знаменитых дядьев. По происхождению
Орлов принадлежал, следовательно, к той ненавистной
Пушкину «новой» знати, которая оттеснила от власти и
богатства обиженные судьбой роды, в том числе Пушки-
ных: «Попали в честь тогда Орловы, а дед мой в крепость,
в карантин, и присмирел наш род суровый (...)» (II, 260).
Но великие события первой четверти века сделали мо-
лодого Орлова патриотом, революционером, мыслите-
лем, и таким его знал и ценил Пушкин. Впрочем, отно-
шения поэта с М. Ф. Орловым были не без шерохова-
тостей. В письме жене из Москвы от 11 мая 1836 года он,
докладывая о встречах с друзьями и знакомыми, гово-
рит: «На днях обедал я у Орлова (...) Орлов умный
человек и очень добрый малый, но до него я как-то не
охотник по старым нашим отношениям (...)» (X, 269).
По всей вероятности, Пушкин имеет здесь в виду обще-
ние с Орловым в Кишиневе в 1820 — 1822 годах, где
всемогущий в местном масштабе генерал, к тому же
аристократ и богач, позволял себе покровительственный
тон с юношей-поэтом.

До этого Пушкин, едва вышедший из Лицея, встре-
чался с Орловым на заседаниях «Арзамаса». Вместе с
Н. И. Тургеневым и П. А. Вяземским Орлов вносил в
деятельность литературного общества либеральные, де-
кабристские идеи. Орлов стоял у самых истоков де-
кабристского движения, он уже в 1814 — 1816 годах за-
думывал с несколькими единомышленниками тайное
общество, а в первой половине 1818 года вступил в Союз
благоденствия. Нет сомнения, что взгляды его импони-
ровали Пушкину.

Орлов был на год старше Н. И. Тургенева. Но, будучи
профессиональным военным, он не получил столь
блестящего образования. Человек больших и разносто-
ронних дарований, он упорно занимался самообразова-
нием, много читал по общественным и естественным
наукам. Его интерес к общественно-политическим и эко-
номическим вопросам возник, возможно, отчасти под
влиянием Тургенева, с которым он был очень близок.
В примечательном письме Орлова военному историку
Д. П. Бутурлину от 2 ноября 1819 года читаем: «Мы жи-
вем в таком веке, что историк не может быть историком,
ежели он не имеет хороших сведений о политической
экономии. Я тебе советую прочитать Сея (8ау)» 4. Со-
вершенно ясно отсюда, что сам Орлов Сея уже читал.
Орловский дом в Кишиневе был настоящим дискуссион-
ным клубом. Из многих мемуаров и писем нам известно,
как активно участвовал Пушкин в разговорах и спорах,
которые велись в этом доме.

На московском совещании декабристов в начале
1821 года, где председательствовал Тургенев, Орлов по-
разил участников своими смелыми и воинственными
планами. По-видимому, он предлагал немедленный воен-
ный мятеж, в котором роль «запала» должна была
сыграть находившаяся под его командованием дивизия,
расквартированная в Бессарабии. Среди предлагавших-
ся Орловым мер была организация тайной типографии
для печатания фальшивых ассигнаций. Это могло бы
дать восставшим средства для финансирования опера-
ций и одновременно подорвать кредит правительства.
Предложения Орлова не были приняты. После этого он
не принимал активного участия в движении, хотя и под-
держивал тесные отношения со многими членами обоих
тайных обществ (Южного и Северного).

Отстраненный от командования дивизией за насаж-
даемый им вольный дух, Орлов в декабре 1825 года жил
частным лицом в Москве, но был арестован одним из
первых, доставлен в Петербург и посажен в Петропав-
ловскую крепость, где провел около полугода. Николай I
считал Орлова одним из опаснейших заговорщиков.
Но случилось так, что своей победой над бунтовщиками
он был много обязан его родному брату Алексею,
который вывел свой полк на защиту царя. Он вымолил у
Николая помилование своему брату, и Михаил Орлов
был только сослан в деревню под надзор полиции.
Брат нового императора Константин Павлович, извест-
ный своим солдатским юмором, сказал Алексею Орлову
во время коронации: «Ну, слава богу! Все хорошо; я рад,
что брат коронован! А жаль, что твоего брата не пове-
сили!» 5

По природе своей человек действия, Орлов оказался
вырванным из жизни, загнанным в глушь, лишенным
общества и деятельности, как Пушкин в Михайловском.
Он занялся хозяйством, но это не могло поглотить его
энергию. Тогда он обратился (или, может быть, вернул-
ся) к научно-литературной деятельности в области
экономики. Финансовые проблемы привлекли его пото-
му, что они, с одной стороны, остро стояли для России
и русского дворянства, а с другой — могли сравни-
тельно свободно обсуждаться в печати. Из этих его
занятий — весьма добросовестных и интенсивных —
родилась книга о государственном кредите. Орлов писал
еще одну книгу — о кредитной системе России. Судя
по сохранившемуся краткому резюме этой работы
(рукопись ее не найдена), он разрабатывал в ней целую
программу экономических реформ для России 6.

Экономические труды Орлова не были оценены сов-
ременниками и скоро были забыты. В 40 —50-х годах
нашего столетия, в период официальной кампании
утверждения русских приоритетов, сочинения Орлова
стали, напротив, непомерно превозносить 1. Ныне мы
имеем возможность дать им достаточно трезвую оценку.

Книга о государственном кредите, безусловно, свиде-
тельствует о широкой эрудиции и о большой ориги-
нальности мышления автора. Вся она — страстная апо-
логия кредита, прежде всего государственного, то есть
займов, которые размещает правительство среди населе-
ния, особенно в торгово-промышленном сословии. Автор
считает, что правильное использование этого орудия
(образцом для него является Великобритания в XVIII —
XIX веках) обеспечивает одновременно успешное по-
крытие расходов государства и развитие частной торго-
во-промышленной деятельности. Свой главный тезис
Орлов отстаивает с увлечением и энтузиазмом, доходя
при этом до крайностей, которые граничат с несообраз-
ностью и чудачеством.

Замечательно то, что Пушкин, прочитав (может
быть, бегло) первые страницы книги, уловил и отметил
некоторые такие слабые места.

Приведем, как это делает в нескольких своих работах
С. Я. Боровой, параллельные тексты Орлова и Пуш-
кина 8.

Орлов

Кредит вообще есть не что иное,
как изобретенный способ для
удобнейшего обмена ценностей
(с. 1-2)

(...) в частном кредите, при со-
вершении условий, господствую-
щая мысль есть возвращение ка-
питала (...) (с. 4).

(...) весь частный кредит осно-
ван на уверенности в скором и
полном возвращении капитала
(с. 5-6).

Сам по себе налог слеп; он не рас-
сматривает, полезно ли или вред-
но перемещение капиталов, и па-
дает без разбора на все достояния
(с. 10).

Пушкин

Конечно, никто не изобретал кре-
дита (доверенности). Он проис-
текает сам собою, как условие,
как сношение. Он родился при
первом меновом обороте (с. 206)

Возвращение капитала не есть
конечно господствующая мысль
при частном кредите, но умноже-
ние оного посредством процен-
тов.— У людей частных капита-
лы разделены на мелкие части
(с. 207)

Сам по себе налог слеп и падает
без разбора на все состояния.—
Нет, налог может отозваться во
всех состояниях, но обыкновенно
падает на одно (отселе ошибка
физиократов или налога на зем-
лю, падающего на земледелие и
нечувствительного множеству
других сословий) * (с. 207)

Первое замечание Пушкина касается происхожде-
ния кредита. Слово «изобретенный», которое употреб-

* Слова «достояние», «состояние» и «сословие» употребляются
как синонимы.
ляет Орлов, конечно, неудачно: оно содержит указание
на мыслительный, сознательный, планомерный процесс;
согласно словарю Даля, «изобретать» — значит измыш-
лять, вымышлять, придумывать... У Орлова это не слу-
чайное слово, он применяет его еще неоднократно, в
частности в важном месте, где говорит, что кредит,
изобретенный там, где «вольность прений дает более
игры воображению и более смелости слову» (он называ-
ет буржуазно-демократические страны Голландию,
Англию и Францию), может быть использован и други-
ми правительствами. Тут явно подразумевается само-
державная Россия 9.

Но разве кто-нибудь изобретал деньги? Или аренду
земли? Или наем рабочей силы? Экономические явления
не изобретаются, а стихийно, органически возникают и
развиваются из гущи массовидных процессов в общест-
ве. Более того, только такие естественные, органические
явления оказываются долговечными и способствуют раз-
витию производительных сил, росту богатства общества.
Поэтому возражение Пушкина и его указание на связь
кредита с меновым оборотом (товарным обращением)
следует признать обоснованным.

Во втором замечании Пушкин выступает против
главного тезиса Орлова, на котором, можно сказать,
покоится все здание его теории. Орлов говорит, что меж-
ду государственным и частным кредитом есть принци-
пиальная разница: давая ссуду частному лицу (или
частной фирме), заимодавец имеет в виду в первую
очередь возвращение капитала. Кредитуя государство,
заимодавец все равно что помещает капитал в недвижи-
мость: он рассчитывает получать постоянный доход на
свой капитал и не думает о его возврате, как, покупая
землю, землевладелец намерен ее эксплуатировать, а не
продавать. Для того чтобы такая психология заимодав-
цев государства укреплялась, необходим хорошо
функционирующий рынок государственных облига-
ций — фондовая биржа. Тогда заимодавец уверен, что в
любой момент может продать свою облигацию и вернуть
капитал. Именно поэтому он и согласен держать облига-
цию неопределенно долго. Орлов считал, что весь госу-
дарственный долг мог бы быть представлен бессрочными
(вечными) облигациями, вовсе не предусматривающими
погашение.

Мы здесь не можем углубляться в этот довольно
специальный финансовый вопрос. Достаточно сказать,
что мысль Орлова не лишена ни оснований, ни ориги-
нальности. Но Пушкин зорко разглядел ее односторон-
ность, негибкость. На деле принципиальной разницы
между государственным и частным кредитом нет. Де-
нежный капиталист, выбирая между вложением капи-
тала в государственные или частные обязательства (об-
лигации, векселя и т. п.), в любом случае ориентируется
на уровень доходности (процента) и на степень обеспе-
ченности (или, наоборот, риска).

Дальнейшее развитие сферы кредита в XIX и XX сто-
летиях подтвердило правоту Пушкина и недостаточ-
ность идей Орлова. С одной стороны, огромное разви-
тие разных форм частного кредита расширяет перед
заимодавцами диапазон выбора объектов для вложения
капитала и заставляет государство постоянно конкури-
ровать на рынке ссудных капиталов с частными заем-
щиками. С другой стороны, несмотря на огромный рост
государственного долга капиталистических стран, не-
смотря на совершенно немыслимое во времена Орлова
совершенствование рынка, на котором обращаются об-
лигации, неизменно обнаруживаются пределы роста
этого долга. В последние годы это определенно наблю-
дается в США. Лишь небольшая часть государственного
долга представлена бессрочными облигациями, в по-
давляющей части государственные займы, подобно зай-
мам частных предприятий, выпускаются на определен-
ные сроки и так или иначе погашаются государством.

Чрезвычайно любопытно близкое совпадение замеча-
ний Пушкина с мнением самого авторитетного русского
экономиста того времени А. К. Шторха, который, вы-
ражаясь современным языком, давал внутреннюю ре-
цензию на книгу Орлова по поручению Академии наук.
Эту рецензию С. Я. Боровой цитирует по архивным
материалам и разумно отмечает, что «совпадение их
взглядов (...) свидетельствовало о том, что Пушкин
исходил в данном случае из общепринятых в науке поло-
жений, из того, что, на его взгляд, отвечало опыту и
здравому смыслу» 10.

Вот именно. Это нам и важно в данном контексте:
экономическая грамотность, культура, интуиция Пуш-
кина.

Наименее понятно третье замечание Пушкина —
о налогах, и экономисты теряются при попытке его
анализа и. Связано оно с тезисом Орлова о том, что
изъятие государством части доходов населения посред-
ством займов предпочтительно по сравнению с налогами.
Я, однако, не могу объяснить смысл слова «отселе»,
с которого начинается замечание в скобках. Во всяком
случае мы должны обратить внимание на то, что Пушкин
знал налоговую теорию физиократов, о которых, кстати
сказать, в книге Орлова нет ни слова. Франсуа Кенэ
и его последователи считали, что, поскольку «чистый
продукт» создается только в земледелии, оно фактиче-
ски несет все бремя налогов, а другие классы или
сословия все равно перекладывают налоги на земле-
дельцев. Отсюда идея «единственного налога», которым
должны облагаться только земледельцы. Довольно под-
робная критика этой идеи имеется у Н. И. Тургенева
в «Опыте теории налогов» 12, и соблазнительно думать,
что Пушкин читал и помнил это место. Впрочем, он мог
почерпнуть критику физиократии во многих источ-
никах.

В конечном счете нам не так уж важно, какова
ценность пушкинского фрагмента с научно-экономиче-
ской точки зрения. Бог с ней, с наукой, в данном
случае. Важно, что всеобъемлющий ум и колоссальная
память Пушкина вмещали социально-экономические
проблемы, а искусство художника претворяло их в яркие
образы.

Замечания на книгу Орлова — не изолированный и
случайный фрагмент. Они связаны с мыслями, которые
сильно занимали Пушкина в 30-е годы: о судьбах
русского дворянства в свете упадка его хозяйства и
роста долгов; о возвышении торгово-промышленного
сословия и расширении денежных оборотов; наконец, о
собственном положении поэта в социальной структуре,
о материальных заботах семьи, о безуспешном поиске
кредита... К этим вопросам мы обратимся в двух сле-
дующих главах.

Здесь же — несколько замечаний об экономической
интуиции Пушкина, о почти случайных обмолвках,
которые могут добавить какие-то существенные детали к
рисуемой нами картине. Естественники давно признали,
что пять строчек пушкинского черновика («О сколько
нам открытий чудных...») представляют собой гениаль-
ную миниатюру, рисующую путь познания природы че-
ловеком. С. П. Капица использовал их как заставку к по-
пулярной телевизионной передаче «Очевидное — неве-
роятное». Не знаю, найдется ли у Пушкина столь же
эффектный девиз для обществоведов, но метких слов,
любопытных ассоциаций — то серьезных, то ирониче-
ских — найдется немало.

Юрий Тынянов, один из самых тонких аналитиков,
писал об эволюции творчества Пушкина в сторону
интеграции литературы и науки: «Его художественная
работа не только питается резервуаром науки, но и по
возникающим методологическим вопросам близка к
ней (...) Пушкин постепенно, но неукоснительно шел
к концу своей литературной деятельности, к широкому
раскрытию пределов литературы, к включению в нее и
научной литературы» 13.

Откроем «Путешествие в Арзрум». Что это: повесть?
записки путешественника? этнографические этюды? Все
вместе. Великие писатели создают свои жанры. Гоголь
назвал «Мертвые души» поэмой, потому что чувствовал,
что это не роман и не очерк нравов. А как определить
жанр «Былого и дум» Герцена? Да и в наше время
талантливые люди смело экспериментируют: Валентин
Катаев с его слегка загадочными повестями о прошлом,
Даниил Гранин с его биографически-необычными кни-
гами о Любищеве и Тимофееве-Ресовском...

Наблюдая Северный Кавказ, Грузию и Армению,
Пушкин не мог не задуматься об отношении этих
краев к России, об их будущем. Замирения воинствен-
ных горских народов можно добиться только эконо-
мическим путем: отрезав их от Турции и создав тесные
экономические связи с Россией, внедряя там современ-
ный быт и культуру потребления: «...самовар был бы
важным нововведением» (V, 353). Описание Тифлиса
(Тбилиси), занимающее всего 3—4 страницы, по-моему,
замечательно интересно: жаркий, бурный, экзотически
многоязычный город, живописная смесь Востока и Запа-
да, встает с этих страниц, живет на них. Это стоит
описания Одессы в путешествии Онегина. А такое
наблюдение: «В Тифлисе удивила меня дешевизна де-
нег. Переехав на извозчике через две улицы и отпустив
его через полчаса, я должен был заплатить два рубля
серебром *. Я сперва думал, что он хотел воспользовать-
ся незнанием новоприезжего; но мне сказали, что цена
точно такова. Все прочее дорого в соразмерности»
(V, 365).

Памятная страница в «Путешествии» посвящена
А. С. Грибоедову. Едва ли многие из миллионов читате-

* Более 7 рублей ассигнациями.
лей и зрителей «Горя от ума» знают, что Грибоедов
был также автором хорошо разработанного проекта хо-
зяйственного развития Закавказья. Грибоедов разделял
с декабристами увлечение смитианской политической
экономией, и проект его опирался на ее принципы —
благотворность экономической свободы, конкуренции,
разделения труда. Но в специфических условиях от-
сталого Закавказья эти принципы пока не могли успеш-
но действовать. Надо было, считал автор, сначала раз-
вить экономику и культуру богатого края, для чего он
предлагал создать находящуюся под особым покрови-
тельством правительства акционерную компанию, сов-
ладельцами которой были бы как русские, так и местные
капиталисты 14. Думается, Пушкина, который видел в
Грибоедове «способности человека государственного»,
мог бы заинтересовать этот любопытный документ.
Экономический проект Грибоедова не привлек внимания
правительства и был прочно забыт на несколько десяти-
летий, дав еще одно подтверждение грустной сентенции
Пушкина: «Как жаль, что Грибоедов не оставил своих
записок! Написать его биографию было бы делом его
друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не остав-
ляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны...»
(V, 368).

Пушкин тоже почти не оставил записок, но его фраг-
ментарные дневники — важнейший источник как для
анализа его творчества, так и для изучения николаев-
ской России. В дневниковой записи от июля 1831 года
(Пушкин с молодой женой живет в это время в Царском
Селе) речь идет об эпидемии холеры и о мерах, которые
принимает против нее правительство. Единственная
реальная мера — притеснительные карантины, вызы-
вающие большие хозяйственные потери, злоупотребле-
ния и возмущение народа: «В прошлом году карантины
остановили всю промышленность (хозяйственную
деятельность.— А. Л.), заградили путь обозам, привели
в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы
крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губер-
ний. Злоупотребления неразлучны с карантинными
постановлениями, которых не понимают ни употребляе-
мые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины,
народ не будет отрицать существование холеры, станет
принимать предохранительные меры и прибегнет к ле-
карям и правительству; но покамест карантины тут,
меньшее зло будет предпочтено большему и народ будет
более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожаю-
щей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и
коей признаки так близки к отраве» (VII, 266).

Трудно нам через полтора столетия с лишним судить
о том, какие меры против холеры были целесообразны,
а какие нет. Трудно сказать, в чем был здесь прав или
не прав Пушкин. Но здесь вспоминается случайно бро-
шенная фраза первого его биографа — П. В. Анненкова:
Пушкин был «человек, понимавший практическую сто-
рону всякого дела» 15. Именно это ощущается в при-
веденной цитате. Даже что-то большее: не только пони-
мание сложного дела, но и способность взглянуть на
него глазами человека с экономическим складом ума.
Всякая экономическая задача сводится в конечном счете
к поискам и выбору оптимального варианта ее реше-
ния — такого решения, которое минимизирует затраты
и потери, максимизирует результат. Борьба с холерой
тоже своего рода экономическая задача: как с наимень-
шими затратами и потерями для хозяйства остановить ее
продвижение. Приблизительно так в современных тер-
минах можно интерпретировать рассуждения Пушкина.

Легко представить себе, сколько бюрократизма, хам-
ства, путаницы и нелепостей было связано с карантина-
ми. В другом месте Пушкин рассказывает, как осенью
1830 года он пытался уехать из Болдина в Москву и как
мужики на холерной заставе охотно пропустили его за
серебряный рубль и при этом «пожелали многие лета»
(VII, 245). Недаром Вяземский остроумно заметил, что
в России против дурных мер правительства есть одно
средство — дурное исполнение.

В связи с вопросом об оптимуме мое внимание
привлекло одно место из «Египетских ночей». Италь-
янец-импровизатор рассуждает о том, какую цену следу-
ет назначить за билет на его концерт: «чтобы публике
не слишком было тяжело и чтобы я между тем не остался
в накладе? Говорят, 1а з^пога Са1а1ап1 брала по 25 руб-
лей? Цена хорошая...» (V, 233).

Имеем, можно сказать, классическую задачу микро-
экономики: об определении цены на товар или услугу,
предлагаемые на рынке монополистом. Как установить
оптимальную цену, т. е. цену, которая обеспечила бы
монополисту максимально возможную выручку? Если
назначить слишком низкую цену, все билеты будут рас-
хватаны и мест в зале не хватит; если слишком высо-
кую — зал окажется полупустым. В обоих случаях цена
не будет оптимальной. Чувствуется, что у итальянца
есть еще внеэкономическое (этическое) соображение:
если он назначит столь же высокую цену, как знаменитая
певица Каталани, гастролировавшая в России в 1823 го-
ду, не будет ли это воспринято петербургской публикой
как наглость? Те «меркантильные расчеты», в которые
пустился с итальянцем герой повести Чарский, заклю-
чались в поисках оптимальной цены. Похоже, перед по-
добными проблемами оказываются теперь наши театры,
переходящие на хозрасчет и самофинансирование.

Эти наблюдения можно было бы продолжить, но не
позволяет недостаток места. Хорошо заметил о пора-
жающей нас универсальности Пушкина Б. И. Бурсов:
«Пушкину всегда было дело до всего. И на все его хва-
тало» 16. Не надо только понимать это буквально и
прямолинейно. Пушкин прожил короткую жизнь. Он
ухаживал за женщинами и занимался своими детьми,
играл в карты и вел светские разговоры, улаживал де-
нежные дела и любил хорошую кухню и вино. Он был
человек. И самое глупое, что мы можем сделать,—
превращать его в сверхчеловека. В библиотеке Пушкина
масса неразрезанных книг. Он, вероятно, уступал по
знаниям Одоевскому или Погодину. Пушкин вовсе не
был профессором, человеком методической учености.
Меньше всего был он педантом.

Анализ «нелитературных» сторон творчества Пуш-
кина — его естественнонаучных, философских, социаль-
но-экономических взглядов — требует особого такта,
можно сказать деликатности. Есть риск преувеличить
его профессионализм в данной области, исказить реаль-
ный «масштаб» беглых высказываний, случайных и
часто иронических замечаний. С этим тесно связана
другая опасность: прежде всего Пушкин — художник, и
любое содержание его мыслей существует лишь в един-
стве с формой. Без прекрасной художественной формы
нет Пушкина и теряют интерес его научные взгляды.

Вместе с тем для формы произведений Пушкина ха-
рактерна особая прозрачность, незамутненность. Поэзия
(да и проза) Пушкина удивительным образом сочетает
высокую эмоциональность с особым рационализмом —
точностью и конкретностью содержания. Подобную
мысль высказал Дмитрий Мирский, литературовед и
пушкинист, вернувшийся из эмиграции и ставший жерт-
вой репрессий в 30-х годах: «Есть одна черта пушкин-
ского стиля, резко отличающая его от большинства
современных ему западных поэтов, так же как и от боль-
шинства поэтов Возрождения. Это то, что можно назвать
рационализмом и трезвостью его стиля. В стихах Пуш-
кина поэтический смысл не искажает прозаического.
Становясь орудием эстетического воздействия, слово ни
в малейшей степени не перестает быть точным выразите-
лем смысла. В этом Пушкин был прямой наследник
классицизма, особенно в его позднейшей буржуазно-
вольтеровской стадии» 17.

Как Пушкин сочетал несочетаемое, соединял не-
соединяемое,— загадка его гения. Эту загадку критики
и исследователи пытаются разрешить уже полтора
столетия и, наверное, никогда не разрешат. Может
быть, она и не имеет решения.

6 АВ. Аникин
XIV

У нас ни гроша
верного дохода

Личный и семейный бюджет Пушкина никогда не
подвергался систематическому исследованию. Да и вооб-
ще в необъятной Пушкиниане нелегко найти работы,
посвященные материальной стороне его жизни. Почему?
Отчасти это объясняется недостатком материалов и
трудностью задачи. Правда, волею печальной судьбы от
Пушкина осталось больше имущественных и финансо-
вых документов, чем от многих других знаменитых
писателей. После гибели Пушкина над осиротевшей
семьей по повелению царя была учреждена опека, кото-
рая оплатила из казенных денег его долги. Архив опеки,
опубликованный в 1939 году, содержит сотни докумен-
тов, иные из них чрезвычайно любопытны. В разное
время публиковались также некоторые другие деловые
бумаги, связанные с долгами, управлением и закладом
имения, литературными гонорарами, изданием «Совре-
менника». Все эти прозаические вещи занимают боль-
шое место в переписке Пушкина. Мне кажется, эти
источники недостаточно используются в пушкиноведе-
нии последних десятилетий. Для их анализа надо обла-
дать знанием хозяйства, права и бухгалтерии, бытовой
обстановки 30-х годов прошлого века, деловой этики той
эпохи. Этим редкий исследователь может похвалиться.

Но есть, думается, и другая причина. Советские
биографы и исследователи останавливаются перед этими
вопросами также и потому, что не позволяет пиетет.
Они испытывают сознательное или подсознательное
опасение, что это похоже на копанье в грязном белье ве-
ликого человека, что разработка «меркантильных» тем
может бросить какую-то тень на Пушкина. В 20-х годах
об этом был более прямой разговор. Такие столпы пуш-
киноведения, как Щеголев и Вересаев, уделяли мате-
риальному быту Пушкина особое внимание. Они счита-
ли, что этот быт надо исследовать не из праздного любо-
пытства, а для более полного понимания личности и
творчества поэта. Вересаев резко возражал против опас-
ливости и чистоплюйства биографов: «Скучно исследо-
вать личность и жизнь великого человека, стоя на коле-
нях,— обычная поза биографов. Скучно и нецелесооб-
разно. Он и без того, сравнительно с нами, большой, а
мы еще опускаемся на колени, делая себя еще меньше,
еще меньше способными что-нибудь увидеть. По отноше-
нию к Пушкину это особенно вредно, потому что его все
мы как-то особенно горячо полюбили, особенно всем он
стал теперь нужен и незаменимо дорог, и поэтому здесь
особенно трудно удержать требуемую холодность (...)
Чтобы понять его, нужно к нему подходить не с благого-
вейным трепетом поклонника, а с несмущающейся сме-
лостью исследователя»

Феномен Пушкина в русской культуре в последние
десятилетия привлекает внимание западных ученых.
Англичанин А. Д. П. Бриггс задается вопросом: в чем
секрет того благотворного воздействия, которое оказыва-
ет поэт на дух нации, на мораль русского человека?
Он говорит, что подобное явление нелегко найти в куль-
туре других народов. Далее Бриггс сетует, однако, на ту
самую беду советской пушкинистики, о которой за пол-
века до него писал наш Вересаев, — на «непомерную
почтительность и торжественность». И далее: «Опас-
ность здесь состоит в том, что такое отношение отправит
этого поэта в ряды классиков, о которых каждый гово-
рит, что читал их, но которых никто не хочет читать» 2.

Я твердо уверен, что этого не произойдет. Но угроза
«дегуманизации» Пушкина, несомненно, имеется. Это-
му может отчасти противодействовать изучение реалий
повседневной жизни Пушкина, материального быта
и личных финансов. Такое изучение возможно под раз-
личными углами зрения, но один из них имеет особое
значение: как отразились эти факты и факторы в лите-
ратурном творчестве Пушкина.

В письме жене от 21 сентября 1835 года из Михай-
ловского в Петербург (а от письма этого на глаза навер-
тываются слезы!) читаем: «А о чем я думаю? Вот о чем:
чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его
уже вполовину промотал; ваше (Гончаровых.— А. А.)
имение на волоске от гибели. Царь не позволяет мне ни
записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги
для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного
дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне
да на тетке *. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого
будет, бог знает. Покамест грустно. Поцелуй-ка меня,
авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не
оттянешь. Сиди да горюй — что прикажешь!» (X, 237).

Это письмо высвечивает то отчаянное положение, в
котором оказалась семья через 3—4 года после брака, и
важнейшие связанные с этим аспекты жизни и работы
Пушкина.

В чисто финансовом плане мы видим огромный
разрыв между расходами и доходами. После того как
Пушкин заложил казне свое скромное 5-тысячное
(в год!) жалованье, твердого дохода вовсе нет, а расходы
большой семьи растут как снежный ком. В социальном
плане здесь тупиковое противоречие между официаль-
ным положением Пушкина как придворного, дворянина
старинного рода, владельца сотен крепостных душ —
и реальным жизненным статусом разночинца, литера-
турного поденщика, пролетария умственного труда.

Во многих других письмах Пушкина Наталье Нико-
лаевне финансовые мотивы развиваются и разнообра-
зятся. Эти письма оценивались по-разному, от восхище-
ния сердечностью и теплотой до отыскивания искус-
ственности и натянутости, снисходительности к недале-
кому уму женщины. Не мне решать. В любом случае они
представляют собой литературный памятник и проли-
вают свет на важные стороны личности и творчества
Пушкина.

Как известно, письма Натальи Николаевны к Пуш-
кину не сохранились или, во всяком случае, до сих пор
не найдены. Но из немногих известных нам с недавних
пор писем ее к брату Дмитрию Гончарову мы видим,
что она знала и думала о семейном финансовом кризисе
и даже о том, как он отражался на литературной работе
мужа. В июле 1836 года Н. Н. Пушкина пишет брату,
в очередной раз прося у него денег в счет своего пая
в наследстве: «Ты знаешь, что пока я могла обойтись

* Екатерина Ивановна Загряжская, тетка Натальи Николаевны,
фрейлина, пользовавшаяся влиянием при дворе и помогавшая семье
Пушкиных.
без помощи из дома (от брата.— А. А.), я это делала,
но сейчас мое положение таково, что я считаю даже
своим долгом помочь моему мужу в том затруднитель-
ном положении, в котором он находится; несправедливо,
чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи
падала на него одного (...) Я тебе откровенно при-
знаюсь, что мы в таком бедственном положении, что
бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова
у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить
мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопота-
ми, и без того я вижу, как он печален, не может спать по
ночам и, следственно, в таком настроении не в состоянии
работать, чтобы обеспечить нам средства к существова-
нию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна
быть свободна» 3.

Это письмо свидетельствует если не о большом уме
автора, то во всяком случае об искреннем чувстве
семейного товарищества, о понимании тяжелого душев-
ного состояния Пушкина.

Поразительно то, что в период, когда писались эти
письма, Пушкин работал с исключительной интенсив-
ностью. Написаны «Капитанская дочка» и несколько
больших статей, создан «каменноостровский» (на Ка-
менном острове летом 1836 года Пушкины снимали
дачу) цикл стихотворений. Вышли четыре тома (номе-
ра) «Современника».

Возникает соблазн цинично пошутить: гения нужно
загнать в тиски, чтобы он давал продукцию. Ведь
написал же Достоевский «Игрока» за 3 или 4 недели под
угрозой финансового краха. Не знаю, не знаю... Остается
без ответа вопрос, что написали бы Пушкин и Достоев-
ский, будь их жизнь благополучна и беззаботна...

Обратим внимание на фразу из пушкинского письма:
писать для денег не могу. Она возвращает нас к излюб-
ленной формуле поэта: писать для себя, печатать для
денег. После большого успеха «Пиковой дамы» Пушкин
несомненно мог написать какой-нибудь авантюрный,
светский, фантастический, еще какой-нибудь роман
и заработать хорошие деньги. Однако в 1833 году был
оставлен недописанным «Дубровский»: Пушкин, ви-
димо, считал, что роман не получился. Вместо этого он
берется за «Историю Петра», которая едва ли обещает
быструю и большую «отдачу».

Почти все написанное Пушкиным в 1835 — 1836 годах
либо не попало в печать, либо, будучи опубликовано
в «Современнике», не дало финансового результата.
Многое сложилось, чтобы лишить «Современник»
коммерческого успеха: состояние русского общества
после декабря 1825 года, неподготовленность русского
читателя, репутация аристократической элитарности,
конкуренция «Библиотеки для чтения» Сенковского,
наконец, интриги литературных врагов. Во всяком слу-
чае в эти роковые годы Пушкин почти лишился литера-
турных доходов, а никаких других у него не было.

О бедность! затвердил я наконец

Урок твой горький! Чем я заслужил
Твое гоненье, властелин враждебный,
Довольства враг, суровый сна мутитель?.. (II, 516).

Комментаторы сообщают, что это перевод из англий-
ского поэта Барри Корнуолла, который в последние
годы вообще сильно привлекал Пушкина. Но стихи
были, видимо, чрезвычайно созвучны его настроению
в конце 1835 года. Пушкин упорно работал над ними,
а следы этой работы остались в черновиках (Акад. III,
2, 1011-1012).

Как сказали бы в свое время, это была бедность
«деклассированного дворянина». Она, разумеется, отли-
чается от бедности крепостного крестьянина, городского
мещанина или, чтоб взять поближе, литератора-разно-
чинца, хоть того же Белинского. Бедность — и наемная
квартира из 11 комнат. Бедность — и собственный эки-
паж. И так далее. А ведь вместе с тем бывали дни, ког-
да не из чего было готовить обед для семьи и для
дворни.

Но человек не существует без социальной среды, без
известного, или традиционного, или принятого образа
жизни, без тьмы окружающих его условностей. Только,
может быть, уехав с семьей в деревню, «на подножный
корм», мог бы Пушкин как-то восстановить равновесие
бюджета. Это оказалось невозможно по многим причи-
нам, о которых здесь не место рассуждать.

Образ обедневшего дворянина хорошего рода прони-
зывает творчество Пушкина 30-х годов. Это прежде всего
Владимир Дубровский, унаследовавший от отца имение
с 70 душами крепостных, которое у него силой, обманом
и судебной неправдой отобрал Троекуров. Пушкин,
вероятно, примерял эту ситуацию к себе, владельцу
переданных ему отцом душ в Нижегородской губернии.
Настолько примерял, что даже не потрудился придумать
для деревни Дубровского особое название: она называет-
ся Кистеневка, а пушкинская деревенька — Кистеневе.
Что в лоб, что по лбу.

Это, конечно, и герой «Медного всадника» Евгений,
чье имя, как имя Пушкиных, «в минувши времена (...)
быть может, и блистало и под пером Карамзина в родных
преданьях прозвучало (...)» (111, 258). Ныне он петер-
бургский чиновник, может быть, как сам Пушкин, титу-
лярный советник. В черновом наброске сказано, что
Евгений, «как вы, о деньгах думал много» (III, 416).
Местоимение «вы» здесь очень легко заменить на «мы»
и «я». Впрочем, героя неоконченной поэмы «Езерский»,
ведущего свой род от варяжских витязей, Пушкин
сделал всего-навсего коллежским регистратором, т. е.
чиновником самого низкого, 14-го класса. Это, наконец,
Петр Гринев из «Капитанской дочки», в чьем положе-
нии, в чьих моральных и политических дилеммах
тоже многое от самого Пушкина.

Недавно пушкинистика получила ценное приобрете-
ние — созданную Стеллой Абрамович почти ежеднев-
ную хронику жизни Пушкина в 1836 году. Собранные
рукой трудолюбивого исследователя факты, документы,
свидетельства современников превращаются в захваты-
вающее чтение. Это горькое и вместе какое-то очищаю-
щее чтение. Сделаем небольшую выборку из работы
С. Абрамович 4.

31 декабря 1835 года Пушкин обращается к Бенкен-
дорфу (а через него к царю) с просьбой разрешить ему
издать в 1836 году «четыре тома статей (...) наподобие
английских трехмесячных Веу|е\уя. Отказавшись от
участия во всех наших журналах, я лишился и своих
доходов. Издание таковой Веу1е\у доставило бы мне
вновь независимость, а вместе и способ продолжать
труды, мною начатые. Это было бы для меня новым
благодеянием государя». (X, 247). Письмо тщательно
продумано и отредактировано. В нем нет слова «жур-
нал», и разрешение осторожно испрашивается лишь
на один год.

Вопрос был решен быстро и без бюрократизма. Ви-
димо, недели через две Пушкин уже знал, что журнал
ему разрешен. В письл-е Нащокину, которое датируется
10-ми числами января 1836 года, Пушкин пишет: «Де-
нежные мои обстоятельства плохи — я принужден был
приняться за журнал» (X, 249).

Это было короткое время надежд. Сестра Ольга Сер-
геевна Павлищева писала мужу со смесью радости
и зависти, что Пушкин рассчитывает на годовой доход
от «Современника» в размере 60 тысяч рублей. Один
из черновиков Пушкина подтверждает это. Пушкин мно-
жит цифру 25 (цена годовой подписки в рублях) на
2500 (предполагаемый тираж) и получает сумму
62 500 рублей. Это валовой доход. Размеры издержек
несколько уменьшались благодаря тому, что значитель-
ную часть объема Пушкин заполнял своими сочине-
ниями и экономил на гонораре. За чужие статьи он
платил по 200 рублей за лист. Вероятно, при таком
тираже и учитывая скидку с цены для книгопродавцев,
чистый доход мог составить до 35—40 тысяч рублей
в год. Друг Пушкина Плетнев называл в письме цифру
25 тысяч дохода на 1836 год, но, возможно, он уже
учитывал обнаружившуюся малую популярность «Со-
временника» и уменьшение тиража. Надежды Пушкина
не были совсем пустыми: «Библиотека для чтения» вы-
ходила тиражом 4—5 тысяч экземпляров. Тем не менее
они не оправдались. Тираж к четвертому номеру упал до
900 экземпляров, и журнал едва ли покрывал издержки
издателя. Свои труды и сочинения Пушкин отдавал
публике даром.

Между тем на Пушкина наваливаются не только
материальные заботы своей семьи, но и расточитель-
ность, легкомыслие, наглые претензии родственников.
3 января Ольга Сергеевна сообщает мужу, что брат Лев
проиграл в карты 30 тысяч и что Пушкин собирается
выкупать векселя (очевидно, договариваться с кредито-
рами о частичной оплате наполовину безнадежного дол-
га; ему и ранее приходилось это делать). Трудно пред-
ставить себе, из каких денег собирался Пушкин выку-
пать векселя Льва Сергеевича.

Зять Николай Иванович Павлищев, педант и зануда,
в карты не проигрывает, но методически требует от
Пушкина то точного отчета об управлении и доходах по
нижегородскому имению, то уплаты ему доли жены в
унаследованном Пушкиными от матери псковском име-
нии (Михайловском). 31 января Ольга Сергеевна пишет
ему, что такие требования и заботы доводят Пушкина до
исступления: «...у него разлилась желчь; я не помню его
в таком отвратительном расположении духа».

О том, что творится в доме, свидетельствуют такие
факты. 1 февраля Пушкин закладывает ростовщику
за 1250 рублей турецкую шаль Натальи Николаевны,
а 13 марта — брегет и кофейник (очевидно, серебря-
ный) за 650 рублей. Со всех сторон сыплются счета.
Во все времена писатель не мог жить и работать без
библиотеки, и Пушкин, несмотря на финансовые труд-
ности, покупает много книг. 24 марта поступает счет от
книготорговца Ф. М. Беллизара на сумму 2172 руб.
90 коп. По-видимому, лишь в конце апреля удалось
наскрести 975 рублей в частичное погашение долга.
Покупка книг продолжалась, и долг рос вплоть до
самой гибели поэта.

1 июня Пушкин берет взаймы под проценты у своего
дальнего родственника князя Н. Н. Оболенского
8000 рублей с оформлением через нотариальную конто-
ру. Вероятно, часть этих денег уходит на покупку
кареты полной ценой в 4150 рублей, за которую 7 июня
уплачивается аванс 2500 рублей. К осени деньги, полу-
ченные от Оболенского, истрачены, и 17 сентября Пуш-
кин получает ссуду в 10 тысяч рублей у ростовщика
Юрьева сроком до 1 февраля 1837 года.

Зять Павлищев не оставляет своими домогатель-
ствами и в письме из Варшавы от 22 октября 1836 года,
в котором содержится подробная опись имущества
в Михайловском, бросает характерную фразу: «Вы бо-
гаты, если не деньгами, то кредитом» (Акад. XVI, 175).
То есть: возьмите еще в долг и вышлите мне хоть
1500 рублей, ибо «жить нечем». Тут же Лев Сергеевич,
который из Тифлиса столь же слезно просит денег: ему
не на что обмундироваться, чтобы «ехать драться с гор-
цами». Прислав денег, «ты выведешь меня из большого
затруднения и от больших неприятностей» (Акад. XVI,
154—155). Это уже что-то вроде родственного шан-
тажа.

И Пушкин все глубже погружается в трясину долгов.
Аристократическое имя, близость ко двору, литератур-
ная известность еще обеспечивают кредит, но он истоща-
ется с каждым месяцем. Когда-то, в лучшие дни, Пуш-
кин беззаботно советовал приятелю: «И не плати своих
долгов по праву русского дворянства» (II, 145). Но
теперь не до шуток.

В конце года одолевают счета за «Современник»: от
бумажной фабрики — на 2447 рублей, от типографии —
на 3175 рублей. Пушкин просит отсрочки, как-то изво-
рачивается, занимает в одном месте, чтобы заплатить
в другом. Даже милый друг Нащокин письмом из
Москвы напоминает, что Пушкин должен ему 3 тысячи,
но, великодушный и понимающий, добавляет: «...у тебя
денег нет — а будут, так сочтемся <...)» (Акад. XVI,
182). Закладывается еще одна шаль Натальи Николаев-
ны. Нечем платить лавочнику, квартирохозяину. 30 де-
кабря у того же ростовщика Юрьева Наталья Николаев-
на занимает еще 3900 рублей... Наступает 1837 год.
Пушкину остается жить 29 дней.

Вся эта финансовая драма разыгрывается рядом
с личной трагедией, переплетается с ней. Узел затягива-
ется все туже. Он был разрублен роковым выстрелом на
Черной речке.

Что означало для Пушкина быть обеспеченным,
состоятельным человеком? Лестница имущественной
дифференциации дворянства была велика. В «Русском
Пеламе» (начатый Пушкиным в 1833—1834 годах роман
из жизни света) герой рассказывает о своей семье:
«Отец имел пять тысяч душ. Следственно, был из тех
дворян, которых покойный гр. Шереметев называл мел-
копоместными, удивляясь от чистого сердца, каким
образом они могут жить! — Дело в том, что отец мой жил
не хуже графа Шереметева, хотя был ровно в двадцать
раз беднее» (V, 437).

Здесь многократная ирония. По сложившейся тради-
ции владельцы свыше тысячи душ считались крупно-
поместными дворянами, так что отец Пелама только
с точки зрения Шереметева, имевшего сотню тысяч
душ, мог выглядеть мелкопоместным. Жить не хуже
Шереметева он, очевидно, мог только в долг, подобно
онегинскому отцу, который, как известно, «промотался
наконец». Кстати, в одном из вариантов плана этого
романа отец Пелама (названного здесь Пелымовым)
«умирает в нищете» (V, 517).

Пушкин как помещик отстоит от отца героя на столь-
ко же, на сколько тот — от графа Шереметева. Крепост-
ная ревизская душа могла приносить 10—20 рублей
оброка в год. Возьмем в среднем 15 рублей. Шереметев
мог, следовательно, рассчитывать на доход миллиона
в полтора, Пелам-отец — тысяч семьдесят пять, а Пуш-
кин? При выделении деревни Кистенево годовой оброк
оценивался в 4000—4500 рублей в год, но за 1831 год
Пушкин получил только 3600 рублей, а по оценке на
1836 год, сумма оброка едва ли превышала две тысячи 5.

Иные люди из круга Пушкина жили жалованьем.
Князь Вяземский, занимавший довольно высокий пост
в министерстве финансов, получал 20 тысяч рублей в год
и, как писал поэт-партизан Д. В. Давыдов в письме жене
в 1836 году, «живет очень приятно» 6. Вероятно, Вязем-
ский имел также значительный доход от поместий. Та-
ким образом, в целом его материальное положение было
несопоставимо с положением Пушкина.

Нечего говорить, что наиболее влиятельные враги
Пушкина, такие, как Нессельроде, Уваров, Идалия По-
летика, были весьма богатые люди. Об Уварове Пушкин
записал в дневнике, что, имея 11 тысяч душ, он был
настолько скуп, что «казенных слесарей употреблял
в собственную работу» (VII, 297). (Ах, какой знакомый
мотив!) Убийца Пушкина Дантес, по сплетням светских
знакомых, имел до 70 тысяч рублей годовой ренты,
очевидно, благодаря чрезвычайно выгодному для него
усыновлению 7.

С одной стороны, упадок рода Пушкиных был исто-
рической случайностью: дед его не принял екатеринин-
ский переворот 1762 года и поплатился за это, отец
и дядья оказались плохими хозяевами, расточителями.
С другой — этот упадок был органической частью кри-
зиса всей крепостнической системы хозяйства в России.
Но как бы то ни было, сама эта система была экономи-
чески и социально той питательной средой, на которой
расцвел, высокопарно говоря, этот дивный цветок
нашей культуры — Пушкин. Как с обычной афористич-
ностью сказал Герцен, «я не жалею о двадцати поколе-
ниях немцев, потраченных на то, чтоб сделать возмож-
ным Гёте, и радуюсь, что псковский оброк дал возмож-
ность воспитать Пушкина» 8.

Изучая Пушкина, нельзя обойти псковский (и ниже-
городский) оброк, точнее говоря, его материальные
связи с крепостной деревней.

В Петербурге в 1817 — 1820 годах Пушкин жил на
хлебах у родителей и своим более чем скромным жало-
ваньем. На юге (1820 — 1824) к этому добавились первые
литературные гонорары. В Михайловском (1824—1826)
он не получал жалованья, но пользовался доходом от
имения матери (2—3 тысячи рублей в год). Пушкин
не вмешивался в управление имением, и надо сказать,
что хозяйство и крепостной быт Михайловского доволь-
но мало отразились в его творчестве этого периода.
В 1826 — 1830 годах литературные доходы Пушкина
Достигли значительных размеров, он стал материально
независим от родителей, которые на свои скудные
средства воспитывали младшего сына и дочь.

Перспектива женитьбы на бесприданнице Натали
Гончаровой впервые поставила его перед трудными
материальными проблемами. Нужен был не только регу-
лярный доход, но была необходима большая разовая
сумма денег на свадьбу и устройство семейного очага.
Возник вопрос о получении части отцовского имения
и закладе ее.

Сергей Львович в 1830 году выделил сыну 200 душ
из общего числа 474 ревизских душ, числившихся
в принадлежавшем ему имении Кистенево Сергачского
уезда Нижегородской губернии. Кистенево было частью
вотчины братьев Пушкиных, центр которой — Болдино.
Там и жил Пушкин при своих наездах в вотчину. Из
остатка, который отец оставил себе, 200 душ были уже
заложены и перезаложены.

Выделение Александру Сергеевичу его доли было
снабжено ограничительными условиями: он мог полу-
чать доходы от крепостных и «заложить в казенное
место», но не имел права продать их 9. Очевидно, Сергей
Львович хотел предотвратить возможный раздел име-
ния.

Кистеневские крестьяне «сидели» на земле, которой
было всего 1460 десятин (около 1600 га), в том числе под
пашней — 1088 десятин. Кроме хлебопашества они
занимались кустарными промыслами, особенно выдел-
кой рогож. Имение было оброчное, и при правильном
хозяйствовании давало неплохой доход. При закладе
учитывались как души, так и земля, но главным объек-
том заклада были сами крепостные крестьяне.

Заклад населенных имений, т. е. получение долго-
срочных ссуд под обеспечение крепостными и землей,
стал к этому времени для дворян обычным делом.
Лишь в самой ничтожной степени полученные ссуды
использовались для улучшения хозяйства, а в подавляю-
щей части растрачивались непроизводительно, часто с
нелепой расточительностью. Еще в начале века молодая
англичанка, приехавшая в гости к знаменитой княгине
Е. Р. Дашковой, с изумлением писала о московском
барине, который дал роскошный обед для большого чис-
ла гостей, а потом хвастался, что он стоил ему лишь гер-
бовой бумаги на вексель: хозяин тратил деньги, получен-
ные в ссуду ,0. К 30-м годам задолженность дворян
возросла во много раз. По имеющимся оценкам, на
1833 год было заложено более 43 процентов всех поме-
щичьих крестьян, а в некоторых губерниях этот процент
был значительно выше11. Заимодавцами выступали
исключительно государственные кредитные учрежде-
ния, главным образом сохранные казны при Московском
и Петербургском опекунских советах. В просторечии
обычно говорилось: заложить имение в Опекунском
совете или в Воспитательном доме. Отец пишет Пушки-
ну 16 апреля 1830 года, что две трети его земель «§оп1
еп&а^ёз а 1а Ма18оп без ЕпГап^зЧгоиуёз (буквально —
«заложены в Доме для подкидышей» ) » (Акад. XIV, 79).

5 февраля 1831 года Пушкин заложил свои 200 душ
в Московском опекунском совете, получив ссуду на
37 лет в размере 40 тысяч рублей, очевидно, из 5 процен-
тов годовых. Деньги эти рассеялись как дым, и в конце
1832 года он сделал через Нащокина, жившего в Москве,
попытку перезаложить их, т. е. получить под тот же
заклад дополнительную ссуду в 10 тысяч рублей. Попыт-
ка эта кончилась неудачей. Опекунский совет отказал
в ссуде под предлогом недостаточной обеспеченности
крестьян землей. Полагалось, чтоб на каждую закла-
дываемую душу приходилось не менее 5 десятин земли,
а по представленным Пушкиным бумагам выходило все-
го по 3 десятины.

В отношении ссуды Пушкин поступал как его отец
и многие другие промотавшиеся дворяне: не платил про-
центов до последней крайности. В начале 1835 года име-
ние оказалось под угрозой описи и принудительного
взыскания. Пришлось срочно платить проценты и до-
вольно значительную пеню за просрочку. В самом худ-
шем случае неуплата процентов грозила продажей с мо-
лотка. Этого не произошло. После гибели поэта имение
вернулось к его отцу, наследником которого стал Лев
Сергеевич.

Как выразитель взглядов лучшей части дворянства,
Пушкин считал помещиков ответственными за своих
крестьян и их благосостояние. Он не раз сетовал на
небрежение, с которым помещики, жившие в Петербурге
и Москве, относятся к своим обязанностям по отеческо-
му управлению крестьянами. Но обстоятельства жизни
заставляли его поступать с крестьянами так же, как
поступали тысячи других помещиков,— не хуже, но
и нисколько не лучше. Все его приезды в Болдино-Ки-
стенево ни в коей мере не диктовались заботой о крестья-
нах, а были связаны с неотложными финансовыми
нуждами: денег, денег и еще раз денег!

Есть еще такой любопытный эпизод. Домовладелец
Жадимировский, на квартире которого семья жила в
1832 — 1833 годах, подал на Пушкина в суд, утверждая,
что тот задолжал ему 1063 рубля. Пушкин был вынуж-
ден внести залог в виде 7 крепостных душ из Кистенева,
а проиграв дело, предложил, за неимением наличности,
расплатиться этими душами. Они не входили в число
заложенных и, очевидно, представляли собой «естест-
венный прирост» после ревизии 12. Поскольку Жадими-
ровский, не будучи дворянином, не имел законного пра-
ва владеть крепостными, эти души, видимо, пришлось бы
продать. Остается только представить себе эту про-
цедуру! Гибель Пушкина положила конец тяжбе, а долг
домовладельцу был погашен из казенных денег. Души
остались на месте, у старого барина.

Жизнь заставляла Пушкина заниматься обычными
заботами помещика. Публикуя его собственноручные
записи о доходах и расходах в 1834—1835 годах, Щего-
лев с горечью замечает: «Все, что мы знаем о деятельно-
сти распределяющей функции пушкинского хозяйство-
вания, побуждает нас проникаться чувствами глубокого
и горестного сожаления. Злая ирония судьбы! Беспеч-
ный, рожденный для вдохновения, сладких звуков и мо-
литв, поэт должен был заняться бухгалтерией. Пуш-
кин-бухгалтер — вот неожиданная тема настоящей
главы (...) «Бухгалтерия», очевидно, весьма беспокоила
Пушкина» ,3.

Но посредственный бухгалтер был великим писате-
лем. Из его деревенских дел и впечатлений возникли
замечательные художественные произведения, первым
из них была неоконченная повесть «История села Горю-
хина». Она написана болдинской осенью 1830 года
и примыкает к «Повестям Белкина», но заметно отли-
чается от них по стилю. Первая часть представляет
собой исполненную неподдельного юмора автобиогра-
фию Ивана Петровича Белкина и его рассказ о возвра-
щении с военной службы в родное Горюхино, в котором
нетрудно узнать пушкинскую вотчину Болдино-Кисте-
нево. Чем ближе подходит автор к житию-бытию нынеш-
них крепостных горюхинцев, тем более убывает его
веселость. Повесть обрывается на трагической ноте:
«Горюхино приуныло, базар запустел (...) Ребятишки
пошли по миру» (V, 116). Сохранился план продолже-
ния повести, где трижды в разных комбинациях повто-
ряется слово «бунт» (Акад. VIII, 2, 719).

«История села Горюхина» в урезанном виде была
впервые напечатана вскоре после смерти Пушкина.
Академическое издание содержит обширные черновики
и варианты, свидетельствующие о том, что автор очень
серьезно относился к этой своей работе. Однако ее
«саморазвитие» сделало невозможными завершение
и прижизненную публикацию.

Эта повесть Пушкина, возможно, вдохновляла Сал-
тыкова-Щедрина при замысле «Истории одного города».
Она вызывала немало споров среди пушкинистов.
Н. Н. Страхов, видный литературный критик, друг
Достоевского и Толстого, видел в повести Пушкина
пародию на «Историю государства Российского» Ка-
рамзина. Н. И. Черняев, чьи яркие статьи публикова-
лись в конце прошлого столетия, достаточно убедительно
показал, что если это пародия, то скорее всего на Нико-
лая Полевого с его скороспелой «Историей русского
народа», к которой Пушкин относился весьма скепти-
чески. Всеволод Сечкарев писал в 1963 году об «Истории
села Горюхина»: «С социальной сатирой все это имеет
мало общего: это сатира на человеческую природу
вообще, правда снабженную некоторыми малопривле-
кательными национальными чертами. Видеть в этом
фрагменте яростный выпад против «государственной
структуры царской России с ее эксплуататорами и
порабощенными крепостными», как это делает советская
«наука», можно, лишь совершенно отрываясь от текста
Пушкина» ,4. Не знаю, как насчет выпада против госу-
дарственной структуры, но уже Черняев задолго до
советских пушкинистов считал повесть Пушкина самой
сильной сатирой на крепостное право за все царствова-
ние Николая I 10.

Американский автор Пол Дебрецени в недавней
книге о прозе Пушкина дает более взвешенную и го-
раздо более интересную оценку «Истории села Горю-
хина», чем Сечкарев. Он считает, что Пушкин здесь
«замахнулся» на непомерно сложную литературную
задачу и был вынужден перейти на уровень простоты
«Повестей Белкина» и «Дубровского». Сложность
заключалась в неоднозначности и противоречивости его
отношения к русскому крестьянину: «теплая симпатия»
переплетается у него с сатирой. В результате «по мере
приближения рассказа к крестьянскому бунту Пушкину
становилось все труднее поддерживать юмористическую
атмосферу, и, вероятно, чувство стиля — вместе с опасе-
нием цензуры — заставило его остановиться там, где
он остановился» ,6.
Пушкин, говорит Дебрецени, был вынужден отка-
заться от «претворения в искусство» самой этой проти-
воречивой действительности. Тем не менее «История
села Горюхина» остается большим достижением Пушки-
на как прозаика. В отличие от Сечкарева Дебрецени
не выбирает себе в качестве мальчиков для битья заведо-
мых вульгаризаторов из обширной советской пушкино-
ведческой литературы. Эта заочная дискуссия знаме-
нательна. Зарубежная литература о Пушкине растет
от десятилетия к десятилетию. Это придает рассматри-
ваемому вопросу особое значение, которое далеко выхо-
дит за пределы оценки того или иного отдельного произ-
ведения.

Но оставим раздраженного Сечкарева и его более
уравновешенного коллегу и вернемся к «Истории села
Горюхина». Из нескольких последних страниц повести
можно вычитать многое. Опять-таки опираясь на опыт
болдинского имения, Пушкин описывает три системы
хозяйствования в крепостной вотчине: 1) общинное
самоуправление; 2) назначение приказчика (бурми-
стра) ; 3) собственное управление помещика. Никакого
народнического восхищения крестьянской общиной у
Пушкина нет. Он описывает беспорядок, пьянство, лень
и, как результат, низкую доходность для помещика.
Приказчик, присланный барином, вводит свою «полити-
ческую систему»:

«Главным основанием оной была следующая аксио-
ма. Чем мужик богаче, тем он избалованнее, чем беднее,
тем смирнее. Вследствие сего ** (звездочки в оригина-
ле — вместо имени приказчика.— А. А.) старался о
смирности вотчины, как о главной крестьянской добро-
детели. Он потребовал опись крестьянам, разделил их на
богачей и бедняков. 1) Недоимки были разложены меж
зажиточных мужиков и взыскаемы с них со всевозмож-
ною строгостию. 2) Недостаточные и празднолюбивые
гуляки были немедленно посажены на пашню (барщи-
ну.— А. А.), если же по его расчету труд их оказывался
недостаточным, то он отдавал их в батраки другим
крестьянам, за что сии платили ему добровольную
дань, а отдаваемые в холопство имели полное право
откупаться, заплатя сверх недоимок двойной годовой об-
рок. Всякая общественная повинность падала на зажи-
точных мужиков. Рекрутство же было торжеством
корыстолюбивому правителю; ибо от оного по очереди
откупались все богатые мужики, пока наконец выбор
не падал на негодяя или разоренного ♦. Мирские сходки
были уничтожены. Оброк собирал он понемногу и круг-
лый год сряду. Сверх того, завел он нечаянные сборы.
Мужики, кажется, платили и не слишком более противу
нрежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить
достаточно денег. В три года Горюхино совершенно
обнищало» (V, 115 — 116).

Все здесь: бесправие крестьян («мужик в законе
мертв»), беспомощность бар, самоуправство и алчность
приказчика. Сечкарев в чем-то прав: это больше, чем
сатира на крепостное право. Если угодно, это сатира
на административно-командную, неэффективную эконо-
мику. При правлении приказчика уничтожены все
материальные стимулы для труда и накопления. Нера-
венство сочетается с грубой уравниловкой. В изъятии
доходов «центральными органами» царит произвол,
непредсказуемость, коррупция. Любые традиционно де-
мократические формы самоуправления подавлены. Ре-
зультат этой «системы» не вызывает удивления.

Здесь Пушкин остановился. Как изобразить хозяй-
ствование помещика, он просто не знал. Этот мотив
перешел — уже не с сатирой, а с легкой иронией — в
«Барышню-крестьянку», где помещик Берестов «выст-
роил дом по собственному плану, завел у себя сукон-
ную фабрику, утроил доходы (...)» (V, 83). Как жилось
его крестьянам, остается, впрочем, неизвестным.

Приказчик из «Истории села Горюхина», чье имя
обозначено двумя звездочками (один раз он назван
Гарбовицким),— это, можно думать, Михаил Калашни-
ков, который долгое время управлял вотчиной Пушки-
ных и довел ее до разорения. Зять Павлищев, на неблиз-
ком расстоянии (из Варшавы) разобравшися в болдин-
ских делах, в январе 1835 года писал Пушкину, что
Михайло разорял и грабил имение двенадцать лет сряду
(Акад. XVI, 9). Но Калашников был отцом той крепост-
ной девушки, с которой Пушкин был близок в Михай-
ловском, и ему, видно, трудно давались строгости с
этим приказчиком. Похоже, Калашников с успехом
реализовал программу мельника из «Русалки»:

* Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы,
а старик Тимофей сына откупил за 100 р.; а приказчик заковал
Петрушку Еремеева, и того откупил отец за 68 р., и хотел окаянный
сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес, и приказчик о том вельми
крушился и свирепствовал во словесах, а отвезли в город и отдали
в рекруты Ваньку пьяницу (Донесение горюхинских мужиков)
(Примеч. А. С. Пушкина).
А коли нет на свадьбу уж надежды,
То все-таки по крайней мере можно
Какой-нибудь барыш себе — иль пользу
Родным да выгадать (...) (IV, 330).

Калашников, естественно, остался безнаказанным
и был лишь понижен в должности, поскольку Пушкины
наняли профессионального «менеджера», у которого
Михайло стал подручным. Как заметил Щеголев, Пуш-
кин смог рассчитаться с ним лишь на бумаге — в «Исто-
рии села Горюхина» ь. Владислав Ходасевич, не зная
судьбы Ольги Калашниковой, подозревал, что весь сю-
жет «Русалки» построен на личном опыте Пушкина,
и задавался вопросом, не утопилась ли она. Жизнь ока-
залась прозаичнее: она была отпущена на волю и стала
женой пьяницы чиновника.

Как отмечалось в первой главе, Ходасевич был одним
из первых, кто поставил задачу исследования темы денег
в жизни и творчестве Пушкина. Настало время погово-
рить о его литературных доходах и отражении этой темы
в сочинениях и письмах. Имеются по меньшей мере
две советские книги, специально посвященные этой
теме, — талантливого пушкиниста 20 —30-х годов Сер-
гея Гессена и известного библиофила, знатока книжного
дела Николая Смирнова-Сокольского. Имеется также
капитальное исследование французского ученого Андре
Мейнье. К книге Гессена примыкает работа трех авто-
ров, посвященная в целом книгоиздательскому делу
пушкинской эпохи 18. Облегчая задачу, это вместе с тем
ставит меня перед непростым вопросом — какие аспек-
ты выбрать для этого краткого очерка?

Хотелось бы начать с примечательных слов Дмитрия
Сергеевича Лихачева: «Пушкин был первым профес-
сиональным литератором России, он жил своим трудом,
боролся против произвола издателей, добивался достой-
ной оплаты за труд поэтов, писателей, драматургов» 19.
Добавим к этому, что Пушкин стоит у истоков автор-
ского права в России. Отстаивая свои материальные
интересы, Пушкин, занимавший в русской литературе
совершенно исключительное, центральное место, объек-
тивно служил всему литературному цеху. Как говорит
С. Гессен, «обеспечив материальную сторону литератур-
ной работы, Пушкин дал множеству своих современни-
ков физическую возможность творить (...) Нет сомне-
ния, что этим же, отчасти, объясняется расцвет лите-
ратурной жизни пушкинской поры» 20.
Может ли человек сделать больше для литературы
и литераторов, а тем самым и для своего народа?! *

В декабре 1836 года французский посол барон де Ба-
рант, знакомый с Пушкиным в свете, обратился к нему
с письмом, прося разъяснений по поводу авторского
права в России: «Правила, касающиеся литературной
собственности в России, должны быть известны вам
лучше, чем кому-либо другому, и ваши мысли, конечно,
не раз обращались к улучшениям, необходимым в этой
отрасли законодательства» (Акад. XVI, 399; подлинник
по-французски). Как видим, иностранец считал Пушки-
на весьма компетентным в этом деле человеком и не
ошибся. Уже через несколько дней (а будем помнить,
что это были за дни для поэта!) Пушкин ответил Ба ран-
ту подробным деловым письмом.

Прежде всего в нем констатируется принципиальный
сдвиг, который произошел на протяжении литературной
деятельности Пушкина: «Литература стала у нас значи-
тельной отраслью промышленности лишь за последние
двадцать лет или около того. До тех пор на нее смотрели
только как на изящное аристократическое занятие»
(X, 301; подлинник по-французски). Тут вспоминается
Чарский из «Египетских ночей»: «Звание поэтов у нас
не существует. Наши поэты не пользуются покровитель-
ством господ; наши поэты сами господа (...)» (V. 229).
Это, так сказать, тип поэта в процессе его исчезновения
как общественного явления. К концу жизни Пушкина
поэт-аристократ, пишущий для собственного удо-
вольствия и не стремящийся к материальному возна-
граждению, стал скорее курьезным исключением. Исче-
зал и другой тип — поэт, который творит по заказу и по
вкусу двора или других знатных меценатов и рассчиты-
вает на «недоговорное» вознаграждение, на милость:
доходную должность, повышение в чине, орден, золотую
табакерку или перстень, может быть, и денежную на-
граду.

В письме Баранту далее точным профессиональным
языком излагаются основные положения нескольких
статей цензурного устава 1828 года, который, как сооб-
щают специалисты, «содержит впервые в истории рус-

* Все это звучит особенно актуально для нас теперь, когда в печа-
ти активно обсуждается вопрос о реформе авторского права, о ликви-
дации того сложившегося десятилетиями положения, которое было
названо в одной статье «Литературной газеты» авторским бес-
правием.
ского законодательства положения, касающиеся авторов
произведений» 21. Впервые было зафиксировано исклю-
чительное право автора на использование его произве-
дения и установлен срок действия этого права для на-
следников автора (25 лет). Были определены главные
формы контрафакции, т. е. незаконной публикации, без
согласия автора. В заключение Пушкин указывает на
недостатки действующих правил и намечает способы их
улучшения. В добавок ко всему он был, оказывается, еще
и юрист... Это мы видим помимо письма Баранту в об-
ширной переписке с Плетневым, Вяземским, Дельвигом,
Одоевским по издательским и книготорговым делам.

Почему менялся писатель? Потому в первую очередь,
что менялся русский читатель. Грамотность и интерес
к книге медленно, но верно распространялись в среде
провинциального дворянства, чиновничества, духовен-
ства, купечества и мещанства, в какой-то мере даже сре-
ди крестьян. В 20-х и 30-х годах это как-то вдруг обнару-
жилось. В конечном счете здесь отразились глубокие
социально-экономические сдвиги — развитие капитали-
стических отношений.

Конечно, по нынешним понятиям читательская ауди-
тория оставалась чрезвычайно узкой, а тиражи —
ничтожными. Нормальным тиражом новой книги счи-
тался один завод — 1200 экземпляров. Два завода —
2400 экземпляров — считались серьезным достижением.
Более значительные тиражи были редкостью. Новая
книга вполне могла стоить 5—10 рублей. Известный
роман Н. И. Лажечникова «Ледяной дом» (1835) стоил
даже 20 рублей 22. Между тем месячное жалованье сред-
него чиновника редко превышало 50 — 60 рублей. Тем не
менее тиражи популярных книг, таких, как заниматель-
ные романы Загоскина, Булгарина, Нарежного, того же
Лажечникова, росли и уже исчислялись несколькими
тысячами. Появилась практика быстрого переиздания
книг, имевших коммерческий успех. Вошли в употребле-
ние издательские договоры.

Возникло и укрепилось капиталистическое предпри-
нимательство в области книгоиздания и книготорговли.
Выделились главные действующие лица: автор, полу-
чающий гонорар; издатель, принимающий на себя риск
и издержки издания и извлекающий из этого прибыль;
типограф, выполняющий заказ на изготовление книги;
книгопродавец, реализующий продукцию и получающий
торговую прибыль.
К примеру, поэму Пушкина «Кавказский пленник»
издавал в 1822 году Гнедич, печаталась она в типогра-
фии Греча, а продавалась в книжной лавке Сленина.
Тираж составил 1200 экземпляров, цена (в зависимости
от качества бумаги) — 5 и 7 рублей. Гнедич заработал
на этом издании, видимо, около 5 тысяч рублей, а Пуш-
кину выплатил всего 500 рублей. Свою прибыль имели,
разумеется, Греч и Сленин; первый — в виде разницы
между оплатой заказа и типографскими издержками,
второй — в виде процентной скидки с номинала при
передаче ему книг издателем 23.

Но в жизни Пушкина это был последний случай,
когда издатель, пользуясь неопытностью молодого
автора и его отсутствием в Петербурге, оставил его на
бобах. Гнедич считался другом Пушкина, и поэту
пришлось примириться с тем, что произошло. Тактично
уклоняясь в дальнейшем от «помощи» Гнедича, он рас-
считался с ним (как с Калашниковым) только на бумаге.
Хотя эпиграмма опирается на физический недостаток
писателя и не отражает подлинного отношения Пушки-
на к сделанному Гнедичем переводу «Илиады», она все
же очень забавна и остра:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод (II, 266).

Издание в 1824 году «Бахчисарайского фонтана»
князем Вяземским не только оказалось переломным
моментом в «литературной коммерции» Пушкина, но
и сыграло важную роль в становлении авторского гоно-
рара как законной формы оплаты труда русских сочини-
телей. Издание было продано оптом книгопродавцам
; за 3500 рублей, из которых 500 рублей составили из-
: держки издателя. Пушкин получил невиданно высокий
. гонорар — 3000 рублей, а Вяземский рассматривал свои
издательские труды как дружескую услугу .

Это издание создало прецедент, которого Пушкин
Стремился придерживаться на протяжении всей своей
последующей деятельности: он добивался, чтобы его
авторское вознаграждение составляло около половины
совокупной продажной цены книги. На подобных усло-
виях были осуществлены многие издания его сочинений
А. Ф. Смирдиным, который обычно соединял в своем ли-
де издателя, типографа и книгопродавца.

С 1825 года важнейшее место в издательских и торго-
во-финансовых делах Пушкина занимает П. А. Плетнев,
один из его ближайших друзей, неутомимый, умелый
и бескорыстный организатор. В период михайловской
ссылки Пушкина Плетнев, который вел интенсивную
переписку с опальным поэтом, попал даже под подозре-
ние властей. Русская литература многим обязана этому
человеку. Он не только обеспечивал Пушкину мате-
риальный достаток, но и всячески стимулировал его
творчество, уговаривал писать и издавать. Конечно,
не ради Плетнева работал Пушкин как каторжник бол-
динской осенью, но характерно, что, едва вернувшись
в Москву, он письмом от 9 декабря 1830 года дает ему
подробный отчет о плодах своих трудов: две последние
главы «Онегина», маленькие трагедии, «Домик в Ко-
ломне», около 30 стихотворений и «Повести Белкина»
(IX, 354). Здесь же соображения о тактике издания
этих сочинений.

Плетнев — главный организатор «операции «Евге-
ний Онегин» » — поглавной и весьма выгодной публика-
ции романа, завершившейся в 1833 году отдельным
изданием. Эта операция принесла Пушкину за восемь
лет около 37 тысяч рублей чистого дохода .

Гонорары Пушкина были легендой и, естественно,
предметом зависти многих литераторов. С конца 20-х
годов прямые и слегка прикрытые нападки на поэта за
дороговизну его сочинений и его корыстолюбие множат-
ся в печати. Особенно отличался в этом отношении Бул-
гарин, первый литературный враг Пушкина. Возраже-
ния Пушкина лишь отчасти попали в печать, а большей
частью остались в рукописях. Одно из них интересно
с точки зрения, о которой уже шла речь,— органичности
его экономического мышления:

«Между прочими литературными обвинениями уко-
ряли меня слишком дорогою ценою «Евгения Онегина»
и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо гово-
рить тому, кто отроду сочинений своих не продавал или
чьи сочинения не продавались, но как могли повторять
то же милое обвинение издатели «Северной пчелы»?*
Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами.
В отношении стихотворений число требователей ограни-
чено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по
5 рублей за место в театре. Книгопродавцы, купив, поло-
жим, целое издание по рублю экземпляр, все-таки про-
давали б по 5 рублей». Далее Пушкин отмечает, что
цену можно и нужно снижать при массовом спросе на

* Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч.
книгу, когда снижение цены позволит увеличить ти-
раж (VI, 308-309).

Говоря языком современной теоретической эконо-
мии, здесь рассматривается вопрос об эластичности
спроса на разные товары, в данном случае на типы изда-
ний. «Эластичность спроса зависит от того, как изменя-
ется общая выручка при снижении цены. Спрос может
быть эластичным, неэластичным пли единичным в зави-
симости от того, увеличивается, сокращается или оста-
ется неизменной общая выручка при снижении цены» 2ь.

Применим это к рассуждению Пушкина. Эластич-
ность спроса на исторические или приключенческие
романы высока, поскольку они рассчитаны на широкого,
небогатого читателя. Снижение цены одного экземпляра
может быть перекрыто увеличением сбыта и дать рост
выручки, а значит, и дохода автора. Поэтому, если даже
цена такой книги невысока, это ни в коей мере не дока-
зывает бескорыстия автора, а указывает лишь на его
деловую сметку. Напротив, эластичность спроса на сти-
хи низка, поскольку спрос ограничивается узким кругом
состоятельных любителей, для которых разница в цене
между рублем и 5 рублями не имеет существенного
значения. Снизив цену, не добьешься увеличения тира-
жа и сбыта. Это явление хорошо понимают книготоргов-
цы и устанавливают цену, которая, по их расчетам,
может максимизировать выручку.

Подсчеты, сделанные Смирновым-Сокольским, по-
зволяют оценить литературные доходы Пушкина. В
1831 — 1836 годах он получил от Смирдина около 109 ты-
сяч рублей, от других издателей и книготорговцев около
20 тысяч, в виде журнальных гонораров (кроме журна-
ла Смирдина) — 50 тысяч 2/. Последняя цифра включа-
ет какие-то гонорары 20-х годов. Уменьшив ее условно
на 19 тысяч, получаем все же 160 тысяч рублей, или
в среднем примерно 27 тысяч рублей в год. Еще 5 тысяч
в год Пушкин получал до 1835 года в качестве жало-
ванья. К этому можно добавить 40 тысяч рублей, полу-
ченных от заклада имения, и 45 тысяч рублей казенных
ссуд. Получаем еще 85 тысяч, или 14 тысяч в среднем
за год.

Выходит, казалось бы, совсем не мало. Ведь в письме
к жене, которое уже цитировалось, Пушкин оценивал
верный расход семейного бюджета в 30 тысяч рублей
в год.

Но здесь важно слово «верный», т. е. обычный, регу-
лярный, предвидимый, а потому — минимальный рас-
ход! Очевидно, он включал квартиру, экипаж и лошадей,
питание семьи и дворни, обновление одежды. Едва ли
что-нибудь другое, даже книги. Вероятно, «сквозь паль-
цы» уходило еще столько же: предметы роскоши, подар-
ки, поездки, карточная игра, покрытие долгов Льва Сер-
геевича, поддержка других родственников, проценты по
ссудам...

А. П. Арапова, дочь Натальи Николаевны от второго
брака, свидетель в какой-то степени пристрастный, но
и достаточно надежный, рассказывает со слов матери
о быте семьи: «Считать Пушкин не умел. Появление
денег связывалось у него с представлением неиссякаемо-
го Пактола *, и, быстро пропустив их сквозь пальцы, он
с детской наивностью недоумевал перед совершившимся
исчезновением.— Карты неудержимо влекли его (...)
Часто вспоминала Наталья Николаевна крайности,
испытанные ею с первых шагов супружеской жизни.
Бывали дни, после редкого выигрыша или крупной
литературной получки, когда мгновенно являлось в доме
изобилие во всем, деньги тратились без удержа и расче-
та,— точно всякий стремился наверстать скорее испы-
танное лишение. Муж старался не только исполнить,
но предугадать ее желания. Минуты эти были скоротеч-
ны и быстро сменялись полным безденежьем...» . Да-
лее Арапова опровергает обвинения в адрес ее матери
в расточительности на наряды и говорит, что эти расхо-
ды брала на себя Е. И. Загряжская, тетка Натальи Ни-
колаевны.

Нерегулярность и непредсказуемость литературных
доходов при том характере расходов, о которых сказано,
была одной из причин хронического безденежья. Но
была и другая причина. Семья и расходы Пушкина
росли от 1830 к 1837 году, а литературные доходы, ско-
рее, сокращались.

Летом 1836 года в Петербурге гостил французский
литератор Ф. А. Леве-Веймар. Он общался с Пушкиным
в узком дружеском кругу и смог оценить значение
русского поэта. Статья, опубликованная им во Франции
через несколько месяцев после смерти Пушкина, начи-
нается фразой: «Россия потеряла своего поистине само-
го знаменитого писателя...» В статье он упоминает, что
Пушкин часто говорил: «Я более не популярен» 29. Леве-

* Река, несущая золотой песок.
I Веймар не воспринял это всерьез, да и кто-то из наших
современников может увидеть здесь своеобразное лите-
ратурное кокетство. В действительности эти слова Пуш-
кина имели под собой определенное основание и под-
тверждаются рядом свидетельств и соображений.

Иван Сергеевич Тургенев, которому было в 1836 году
восемнадцать лет, вспоминал, что, хотя Пушкин был
в расцвете сил, его уже нельзя было назвать любимцем
публики. Любимцами он называет Марлинского
(А. А. Бестужева), Брамбеуса (Сенковского), Куколь-
ника, Бенедиктова 30. Мы можем смело добавить к этому
списку исторических романистов Загоскина и Лажечни-
кова и в каком-то смысле Фаддея Булгарина, имевшего
несколько скандальную, но громкую известность.

С разных сторон рассмотрев вопрос, С. А. Фомичев
заключает: «...факт остается фактом: в 1830-е годы Пуш-
кин перестал быть властителем дум. Точнее — живое
значение в ту пору было признано лишь за романтиче-
скими произведениями поэта, прежде всего за его поэма-
ми...» 31 Как известно, Белинский невысоко оценивал
прозу Пушкина. Поэмы же переиздавались уже мало и
денег не давали.

О соотношении пушкинской прозы 30-х годов с его
современниками и конкурентами писали многие, но
мне кажется особо интересной работа В. Ф. Переверзева,
впервые опубликованная в 30-х годах. Американский
автор П. Дебрецени добросовестно использовал ее. Пере-
; верзев констатирует (хорошо, впрочем, известный)
| сдвиг читательских вкусов в сторону прозы, а в рамках
| прозы — в пользу романной формы. В основе этого сдви-
| га лежало формирование нового типа читателя. Но
у читатель этот, еще недавно ограничивавшийся лубками
и календарями, был плохо подготовлен к восприятию
: сколько-нибудь серьезной прозы. Он жаждал развлека-
} тельного чтения, легко клевал на самые низкопробные
поделки. Писатели, пробивавшиеся к такому читателю,
щеголяли своим лжедемократизмом и квасным патрио-
‘ • тизмом, потрафляли мещанским вкусам и пристрастиям.

Пушкин не мог не реагировать на эти новые общест-
венно-литературные веяния. Но талант, принципы, сре-
да не позволяли ему опуститься до прямого соперниче-
ства с Сенковским, Булгариным и Загоскиным. На про-
тяжении всех последних лет жизни он искал выхода из
этой ситуации. Он должен был одновременно и войти в
новую романную литературу, и что-то ей противопо-
ставить. Наиболее успешной попыткой разрешения этой
дилеммы стала «Капитанская дочка» — высокохудоже-
ственное произведение с историко-авантюрным сюже-
том. Вероятно, там были и уступки мещанским вку-
сам — мелодраматический злодей Швабрин, разрубаю-
щее все узлы благожелательное вмешательство императ-
рицы... Но как бы то ни было, ни литературным, ни
коммерческим успехом «Капитанской дочки» Пушкину
уже не довелось воспользоваться.

Сохранились многочисленные фрагменты «романов
из жизни света», которые могли предвосхитить отчасти
«Героя нашего времени» (у Пушкина есть начало
и планы так называемого «Романа на Кавказских
водах»), отчасти и «Анну Каренину» («На углу малень-
кой площади», «Мы проводили вечер на даче»). Но са-
мым характерным Переверзев не без основания считает
«Русский Пелам», хорошо разработанные планы которо-
го свидетельствуют о замысле большого нравственно-
сатирического и любовно-авантюрного романа, который
мог бы противостоять «булгаринскому» направлению
в литературе 32.

Была ли эта задача под силу Пушкину? Безусловно.
Но это никак не значит, что она была легка. Чтобы
писать большой роман, надо иметь время, покой, мате-
риальную обеспеченность. Ничего этого у Пушкина не
было. Исторические занятия, публицистика, издание
журнала не давали ему возможности отдаться роману.
Он остался ненаписанным.

При всей своей известности Пушкину было далеко до
тиражей и финансовых успехов его литературных
соперников, которые теперь представляются нам рядом
с ним пигмеями. Роман Булгарина «Иван Выжигин» за
два года разошелся тиражом 7 тысяч экземпляров.
Загоскин запродал свой роман «Рославлев» за 40 тысяч
рублей. Первое издание вышло тиражом 4800 экземпля-
ров, а скоро потребовались еще три издания 33.

Кто-то сказал, что значение писателя определяется
тем, что находят после его смерти в ящиках письменного
стола. Таково величие Михаила Булгакова. У Пушкина
в письменном столе остались «Дубровский», «История
села Горюхина», «Арап Петра Великого», «Египетские
ночи», «Медный всадник», «Езерский» и многое другое.
XV

Родов униженных обломок

Вопрос о социальном статусе и классовом сознании
Пушкина интенсивно обсуждался у нас в 20-х и в начале
30-х годов. Печальным памятником этих дискуссий
осталась ныне изрядно забытая книга А. Трушкина
«К вопросу о классовой сущности пушкинского твор-
чества» (1931). В ней якобы марксистский подход
к Пушкину и к литературному процессу доведен до
крайности, до вульгарности. Впоследствии такой подход
получил название вульгарного социологизма. Автор
задался целью четко и недвусмысленно ответить на во-
прос: цели и интересы какого класса или обществен-
ного слоя выражал Пушкин в 30-х годах? Дворянства?
Нет, он, по мнению Трушкина, только по привычке
толковал о нем, но на самом деле отошел от своего класса
и встал к нему в оппозицию как человек и как писатель.
Буржуазии? Нет, Пушкин ненавидел капитализм и
боялся его. В итоге, говоря словами автора, «произве-
дения Пушкина николаевской эпохи — это своего рода
художественное кредо разночинца, мелкобуржуазного
интеллигента 30-х годов, тоскующего о мелкобуржуаз-
ном укладе русской деревни» *.

Не слишком убедительно и как-то скучно. Эта двой-
ная мелкобуржуазность... Здесь видится злоупотребле-
ние термином, который вообще не отличается, к сожале-
нию, определенностью в марксистской социологии. Мно-
гие высказывания Трушкина звучат теперь анекдотично.
Скажем, об Афанасии Фете — «среднепоместная лирика
Фета». Разделить лирику на мелко-, средне- и крупнопо-
местную — это надо придумать! Или И. А. Гончаров:
оказывается, знаменитый писатель — «русский инду-
стриальный буржуа». А, к примеру, пушкинский царь
Салтан — кто бы вы думали? — опять-таки «мелкий
буржуа на троне» 2.

Но довольно зубоскальства. Грушкин метит далеко.
Пушкин у него мелкобуржуазный интеллигент, разно-
чинец, демократ. А интересы этого слоя на определен-
ном этапе совпадают с интересами пролетариата. Поэто-
му «Пушкин в области исторической беллетристики
делал то же, что делает современная пролетарская
литература, и подход к целому ряду эпох был у него тот
же» 3. В другом месте Грушкин протягивает порази-
тельную, какую-то даже святотатственную нить: Пуш-
кин — Некрасов —...Демьян Бедный!

При всех тяжелых потерях советского литературове-
дения в 30-х годах выработка более широкого взгляда
на Пушкина — взгляда, отвечающего всенародной люб-
ви к поэту,— была его определенным достижением в этот
период. Мы вернулись к четко высказанному еще Белин-
ским положению, что Пушкин — дворянский писатель.
Но это еще ничего не говорит о его масштабе, о значении
его творчества для России и для мира. Великий талант
всегда гуманен, и поэтому, если бы мы захотели опре-
делить Пушкина одним словом, то это слово было бы
гуманист. Это лежит в основе его отношения к общест-
венным проблемам его времени, а важнейшей из них
была проблема крестьянства. Это был для него вопрос
народный и человеческий.

Переход в цех пера, литературный труд как профес-
сия и источник средств к существованию, конечно,
влияли на мировоззрение Пушкина и на характер его
искусства, художественного творчества. Но влияние это
было очень сложным и вовсе не превращало его в идеоло-
га третьего сословия, если это понятие вообще прило-
жимо к николаевской России. Кстати сказать, такие
люди, как Полевой, Надеждин или Погодин, происхо-
дившие из простонародья и не любившие «аристокра-
тов», вовсе не болели за судьбы русского крестьянства
так, как болел Пушкин.

Пушкин и после поражения декабристов верил, что
лучшая, передовая, просвещенная часть русского дво-
рянства может стать представителем крестьянства перед
троном. В сотрудничестве этих классов виделся ему за-
лог будущего России, роль всех других общественных
слоев представлялась менее значительной. Думается,
отсюда та двойственность в отношении Пушкина к
крестьянским движениям и восстаниям, которая до сих
пор смущает исследователей: Пушкина как художника
неудержимо влекла эта тема, но как социолог-гуманист
он многократно предостерегал против «русского бунта».
Вот как писал об этом В. Я. Кирпотин: «Пушкин боялся
народной революции прежде всего потому, что он береж-
но относился к жизни каждого человека, человека
вообще... И тем не менее Пушкин всю жизнь проявлял
неотступный интерес к народным революционным дви-
жениям. Эта тема его постоянно привлекала; как заворо-
женный, он к ней возвращался вновь и вновь» 4.

Борьба с вульгарным социологизмом была необходи-
ма и плодотворна. Но как заметил один автор, с «со-
циологизмом» оказалось покончить значительно легче,
чем с вульгарностью. Да сам по себе социологизм в ис-
следовании литературы ни в коем случае не подлежит
изгнанию.

Одинаково вульгарно заносить Пушкина в рубрику
и мелкобуржуазных разночинцев и считать его идеологом
народного восстания. Между тем такие попытки делают-
ся вновь и вновь.

В 60-х и 70-х годах нашего века был весьма заметен
этакий еп(ап1 1егг1Ые пушкиноведения М. И. Мальцев,
автор остро полемических работ, получивших несколько
скандальную известность. Сама задача, которую поста-
р вил перед собой Мальцев, возражений не может вызвать.
[Как он считал, в его работах «уточняется социально-
йклассовая характеристика творчества Пушкина и его об-
кщественного поведения после поражения декабристско-
восстания» 5. Но делается это так, что и Пушкину, и
^йауке о нем от такого уточнения, как говорится, не
[поздоровится. Игнорируя сложность взглядов Пушкина,
[их эволюцию и противоречия, Мальцев объявляет поэта
I «просветителем революционного толка», прямым после-
дователем Радищева, безоговорочным сторонником
[крестьянского восстания.

Один из критиков Мальцева заметил: «Когда-то
вульгарные социологи говорили: не личность, а класс.
Теперь вносится поправка: не личность, а народ» 6. Дей-
ствительно, получается какой-то вульгарный социоло-
гизм наизнанку. В результате анализ художественных
Произведений подменяется разглагольствованиями о на-
роде и его угнетателях, а любой образ, аллегория,
высказывание Пушкина толкуется и перетолковывается
в «революционном» духе. Слова «гуманный» и «гума-
нист» встречаются у Мальцева, но создается впечатле-
ние, что подлинного общечеловеческого их смысла он
просто не понимает.

Характерный метод Мальцева — отделение социаль-
но-политического содержания от художественной фор-
мы. В сущности за формой он признает одну функцию:
более или менее искусно скрывать (от цензуры? от чи-
тателя?) подлинные взгляды автора. Язык сочинений
Мальцева — это пародия на социологическое литерату-
роведение. К примеру, сказка о попе и Балде пересказы-
вается таким образом: «Ненасытный паразит поп чувст-
вует, что даром не пройдет его издевательство над
Балдой, «он о расплате думает частенько», хотя это не
только не укрощает его звериной жадности, а еще более
усиливает его желание обуздать трудом и непосильными
претензиями своего работника. Однако мужичок Бал-
да живуч; сломить его волю к сопротивлению не
удалось продувному попу. И попа постигла печальная
участь» 7.

Спрашивается, кому после этого захочется читать
чудесную сказку Пушкина?

Весьма показательно и то, что народолюбец Мальцев
говорит совершенно тем же языком, что и вульгарный
социолог Грушкин, у которого читаем, что «Сказка о
попе и его работнике Балде» — «это вовсе не легкая,
остроумная безделка, но первое в русской литературе,
правда, сказочно оформленное изображение крестьян-
ского бунта» 8. Выходит, легкость и остроумие сказке
совсем ни к чему.

Но гораздо хуже то, что пушкинистам другого образа
мыслей и другого научного уровня Мальцев по старой
традиции предъявляет почти политические обвинения:
они «подменяют социологический, классовый и партий-
ный анализ произведений Пушкина заумными разгово-
рами об их особой образности, прибегают к вычурным
словам и выражениям и настойчиво избегают употреб-
лять терминологию исторического материализма» 9.

Знакомый, хоть и корявый язык! Это опасное и воин-
ствующее невежество вызвало отповедь группы видней-
ших советских ученых, в числе которых были академики
М. П. Алексеев и Д. С. Лихачев 10.

По забывчивости или считая это ненужным зубо-
скальством никто в этой дискуссии не процитировал
эпиграмму Пушкина «Мальчишка Фебу гимн поднес»,
где есть такие строчки:

За сим принес семинарист
Тетрадь лакейских диссертаций,
И Фебу вслух прочел Гораций,
Кусая губы, первый лист.
Отяжелев, как от дурмана.
Сердито Феб его прервал
И тотчас взрослого болвана
Поставить в палки приказал (II, 213).

Будем считать литературными «палками» суровые,
но справедливые слова ученых о «тетрадях» Мальцева.

Исторические судьбы русского дворянства и его от-
ношения с крестьянством — главная тема творчества
Пушкина в 30-е годы. Тема эта была для него глубоко
личной, но его талант дал ей большое общественное
звучание. В ней сплетаются разные, порой даже проти-
воположные мотивы; это всегда затрудняло исследова-
телям толкование «социологии творчества Пушкина»
(таково заглавие книги Д. Д. Благого) и толкало к тем
крайностям и нелепостям, пример которых дают Груш-
кин и Мальцев.

Среди неоконченных произведений 30-х годов выде-
ляется большая поэма об Иване Езерском. Одни ее
фрагменты были использованы в «Медном всаднике»,
другие опубликованы Пушкиным в «Современнике»
под заглавием «Родословная моего героя». Но варианты
и черновики свидетельствуют об обширности авторского
замысла: может быть, это был бы второй «Евгений
Онегин».

Обедневший дворянин Иван Езерский — еще один
«неполный двойник» автора. История его рода близка
к тому, что мы знаем о предках Пушкина по отцовской
линии. В стихотворении 1830 года «Моя родословная»,
которое было ответом на язвительные выпады Булга-
рина, Пушкин говорит:

Родов дряхлеющих обломок
(И, по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин (II, 259).

В одном из черновиков сказано: «Родов униженных
обломок» (Акад. III, 2, 875). Полемический рефрен
с мещанином проходит через все стихотворение. Он
предвещает важнейший тезис, который Пушкин много-
кратно повторял позже в прозе: обедневшее, но просве-
щенное дворянство — род русского третьего сословия
(мещанства). Но это мещанство он понимал не в тради-
ционно русском, а скорее в западноевропейском смыс-
ле _ как бродильный элемент общества, фактор его
прогресса и преобразования.

Как всегда, очень по-своему говорит об этом Б. Л. Па-
стернак словами доктора Живаго, размышляющего о
Пушкине: «Теперь у нас стало звучать укорительно
мещанин, обыватель. Этот упрек предупрежден строка-
ми из «Родословной»: «Я мещанин, я мещанин»».

Родословная Езерских уходит в дохристианскую
Русь, они, подобно Пушкиным, были близки к царям,
помогали Романовым утвердиться на престоле. Но о по-
томке, своем современнике и «соседе», Пушкин говорит:

Езерский сам же твердо ведал,
Что дед его, великий муж,
Имел пятнадцать тысяч душ.
Из них отцу его досталась
Осьмая часть — и та сполна
Была сперва заложена,
Потом в ломбарде продавалась... (Ш, 373).

Это очень похоже на судьбу наследственного имения
Пушкина. Только до продажи с торгов, как мы видели,
дело не дошло, хотя было к тому близко.

«Моя родословная» и «Езерский» содержат в своих
ямбах еще несколько важнейших социально-экономи-
ческих мотивов.

Прежде всего это мотив старой и новой знати: «У нас
нова рожденьем знатность, и чем новее, тем знатней»
(II, 259). Одну из главных причин упадка дворянства
Пушкин видел в том, что за послепетровское столетие
место старой знати, которая, как ему представлялось,
была близка к народу и могла защищать его интересы,
заняла «аристократия», не имевшая в народе вековых
корней, добившаяся почестей, власти и богатства не мно-
гими поколениями честной службы и рачительного хо-
зяйствования в своих поместьях, а на паркетных полах
петербургских гостиных, в лакейской, в царской спаль-
не. Эту новую знать (в «Моей родословной» он прозрач-
но намекает на фамилии Меншиковых, Кутайсовых,
Клейнмихелей, Разумовских) Пушкин считал бесконеч-
но далекой от народа и социально-политически бесплод-
ной.

Далее видим мы грустное осуждение (и в этой свя-
зи — самоосуждение) отрыва дворянства от земли, от
деревни, от хозяйства, а значит, от народа.
Мне жаль, что мы, руке наемной
Вверяя чистый свой доход,
С трудом в столице круглый год
Влачим ярмо неволи темной,
И что спасибо нам за то
Не скажет, кажется, никто (III. 421).

Этот мотив был близок сердцу Пушкина: достаточно
посмотреть многочисленные варианты и наброски
в черновиках «Езерского» {Акад. V, 407 — 409). Дли-
тельное отсутствие земельного собственника в его вла-
дениях называют теперь книжным словом «абсентеизм».
Он представляет собой важный аспект аграрной эконо-
мики. Пушкин, возможно, знал, что римские писатели
считали абсентеизм одной из причин упадка сельского
хозяйства в Древнем Риме времен императоров. Наем-
ных управляющих, как мы видели еще в «Истории села
Горюхина», Пушкин считал ядовитым сорняком: они
становятся между дворянами и крестьянами и способ-
ствуют их взаимному отчуждению.

Наконец, Пушкин касается размывания дворянства,
пополнения его выходцами из других сословий. В «Моей
родословной» перечисляются все главные способы тако-
го проникновения: чин в военной и гражданской службе,
орден, университетское образование. Это вызывает его
возражения. Такая точка зрения может показаться
странной, консервативной и даже реакционной. Она ста-
новится понятной лишь в более широком контексте,
как элемент всей его концепции дворянства. Пушкин
полагал, что такое размывание лишает дворянство его
социальной определенности, мешает ему сознавать свой
общественный долг и политические функции как проти-
вовеса самодержавию и защитника крестьянства.

Все эти мотивы ярко раскрываются в художествен-
ной прозе, публицистике, переписке и дневниках Пуш-
кина. Как писал Нестор Александрович Котляревский,
первый директор Пушкинского дома (будущего Инсти-
тута русской литературы), «все его рассуждения о дво-
рянстве — разрозненные части целого, ненаписанного,
незаконченного трактата чисто политического содержа-
ния, трактата, который должен был непосредственно
примыкать к тому, что Пушкин писал о самодержавной
власти» п.

Хочется сделать два добавления. Во-первых, мысли
Пушкина о дворянстве тесно связаны также с его
мыслями о крестьянстве. Во-вторых, этот трактат был бы
не только политическим, но отчасти также социально-
экономическим.

В декабре 1834 года Пушкин имел несколько слу-
чайных бесед с великим князем Михаилом Павловичем,
младшим братом царя, занимавшим ряд высоких воен-
ных должностей. Михаил Павлович имел репутацию (и,
очевидно, обоснованную) недалекого человека, но нам
важно то, что сказал ему Пушкин и как он это записал
в дневнике. 16 декабря их беседа на прогулке касалась...
плешивости в царской семье. Великий князь объяснил
Пушкину, что его старшие братья Александр и Констан-
тин «оттого рано оплешивели, что при отце моем (Пав-
ле I.— А. Л.) носили пудру и зачесывали волосы; на мо-
розе сало леденело, и волоса лезли» (VII, 293).

22 декабря на балу у Е. М. Хитрово разговор принял
более серьезный характер. Речь зашла о том, как пресса
освещает визит царя в Москву. «Потом разговорились о
дворянстве. Великий князь был противу постановления
о почетном гражданстве: зачем преграждать заслугам
высшую цель честолюбия? Зачем составлять Негз ё!а1,
сию вечную стихию мятежей и оппозиции? Я заметил,
что или дворянство не нужно в государстве, или должно
быть ограждено и недоступно иначе, как по собствен-
ной воле государя. Если во дворянство можно будет
поступать из других состояний, как из чина в чин, не по
исключительной воле государя, а по порядку службы,
то вскоре дворянство не будет существовать или (что
все равно) всё будет дворянством. Что касается до
Пегз ёШ, что же значит наше старинное дворянство
с имениями, уничтоженными бесконечными раздробле-
ниями, с просвещением, с ненавистью противу аристо-
крации и со всеми притязаниями на власть и богатства?
Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто
были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько
ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю,
а кажется много» (VII, 294).

Вот это разговор! И с кем — с братом государя! Но
и на этом он не закончился. Поэт еще осмелился
сказать своему собеседнику, что род Пушкиных ничем не
уступает Романовым, а потом объявил всех Романовых...
«революционерами и уравнителями», явно имея в виду,
что, начиная с Петра, императоры стремятся всех
своих подданных уравнять в ничтожестве. Эти послед-
ние записи сделаны по-французски; очевидно, на этом
языке шла вся беседа.
В вопросе об ограничении доступа в дворянство
Николай I был отчасти единомышленником Пушкина.
В 1832 году для богатых и заслуженных людей из
мещан и купцов был создан класс почетных граждан —
нечто среднее между дворянами и недворянами. Вели-
кому князю, как видно, представлялось, что таких людей
лучше допускать в дворянство, изымая из третьего
сословия и как бы нейтрализуя их «мятежность». Тут
Пушкин возразил ему и повернул разговор на довольно
рискованный предмет: о дворянской революционности
и декабрьском восстании. Хотел ли он слегка попугать
своего собеседника? Или привлечь его внимание к необ-
ходимости реформ?

Комментируя этот разговор, Д. Д. Благой замечает:
«Эта запись замечательна не только тем, что здесь неза-
долго до смерти даны в наиболее сжатой формулировке
все излюбленные взгляды поэта на русское дворянство,
но и исключительным, впору любому современному
марксисту-историку, проникновением в классовую при-
роду 14 декабря...» 12.

Пушкин «втиснул» в разговор и свой больной вопрос
о дроблении дворянских имений и обеднении старых
родов, размножившихся и разветвившихся на протяже-
нии столетий. Весьма вероятно, что только по причине
краткости дневниковой записи туда не попал вопрос
о майоратах, т. е. о неделимости наследственных дво-
рянских имений. Вопрос этот в 30-х годах многократно
всплывает в разных записях поэта. С. Я. Боровой привел
убедительные факты, доказывающие, что интерес к май-
оратам объединял в 1832 — 1833 годах Пушкина с
М. Ф. Орловым 13.

Майоратная система особенно прочно утвердилась в
Великобритании и стала там частью политического
устройства и социальной психологии. В преддекабрист-
ский период британская система казалась Орлову, Тур-
геневым и некоторым их друзьям одним из возмож-
ных образцов для будущего России: монархия с наслед-
ственной независимой аристократией, парламент в виде
какого-то подобия палаты лордов. Теперь, спустя
без малого 20 лет, ситуация была, конечно, совершенно
иная. Теперь ни Орлов, ни Пушкин и думать не могли
о ликвидации самодержавия, но сильное просвещенное
дворянство по-прежнему казалось им единственной аль-
тернативной силой.

Работая в 1830 — 1831 годах над большой проблемной
статьей, оставшейся в набросках, Пушкин писал: «Ка-
ков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял
я с кем бы то ни было демократической ненависти к дво-
рянству. Оно всегда казалось мне необходимым и есте-
ственным сословием великого образованного народа»
(VI, 296). Яснее не скажешь, да это и далеко не един-
ственное высказывание такого рода.

Своим взглядам на дворянство Пушкин искал и, как
ему казалось, находил подтверждение в истории. Он
видел историческую оправданность такого специфи-
ческого древнерусского института, как местничество,
т. е. распределение высших государственных должно-
стей в соответствии с древностью рода. Ему представля-
лось, что это было фактором личной независимости
родовитого дворянства от трона. Отмену местничества
при царе Федоре Алексеевиче в 1682 году он в одной
записи называет французским словом а11еп1а1 (поку-
шение, посягательство, очевидно, на права наследствен-
ной знати) (VI, 311).

Вскоре Петр I открыл доступ в дворянство офицерам
и чиновникам из низших сословий. Это Пушкин считал
исторической ошибкой, но естественным образом одоб-
рял другой указ преобразователя — о единонаследии
недвижимой собственности, т. е. о введении майоратов.
Однако если табель о рангах прочно укоренилась и «чи-
ны сделались страстию русского народа» (VII, 308), то
майоратная система, не имевшая корней в традициях
и обычном праве, осталась в значительной мере на бу-
маге. Майоратства были уничтожены в 1730 году «плу-
товством Анны Ивановны» (императрицы, племянни-
цы Петра). Любопытно, какую нить событий тянул да-
лее Пушкин: «Падение постепенное дворянства; что из
того следует? восшествие Екатерины II, 14 декабря,
и т. д.» (VI, 311). Похоже, это тот же мотив, что в раз-
говоре с великим князем: если не возродить подлинно
независимое дворянство, то дело может кончиться но-
вым мятежом...

Не было ли тут того, что мы назвали бы теперь
классовой ограниченностью? Безусловно. Но и публи-
цистика, и особенно художественные произведения
Пушкина выводили далеко за пределы судеб дворянства
(хотя это был важнейший вопрос для России!). Один
из ключей к социологическим взглядам Пушкина и к со-
держанию его творчества 30-х годов находим в варианте
статьи «Путешествие из Москвы в Петербург». Расска-
зав об упадке дворянства, дроблении и закладе име-
ний, он задает себе вопрос: «Но улучшается ли от
сего состояние крестьян? Крепостной мелкопоместного
владельца терпит более притеснений и несет более по-
винностей, нежели крестьянин богатого барина» (Акад.
XI, 241).

Выходит, судьбы дворянства неразрывно связаны с
судьбами крестьянства, народа, а прогресса (улучше-
ний, сказал бы Пушкин) можно ждать от деятельности
просвещенных и богатых дворян, способных понимать
нужды народа. Далее он объясняет, что обеднение
помещиков и потеря ими закладов — это не путь осво-
бождения крестьян, как «говорят некоторые». При без-
надежном положении дел имение обычно продается
и попадает в руки людей, которым до состояния кре-
стьян еще меньше дела, чем прежним владельцам.
«(...)> Долг дворянства связывает руки правительству
и не допускает его освободить крестьян — ибо в таком
случае дворянство справедливо почтет свой долг угашен-
ным уничтожением залога» (Акад. XI, 242).

Весьма примечательное место. Освобождение кре-
стьян остается идеалом и целью, но обеднение дворян —
не путь к нему, так как тогда пришлось бы списать всю
задолженность помещиков, а это правительство не мо-
жет сделать. Цитируя эти же строки, Боровой отмечает,
что здесь «Пушкин проявил исключительную проница-
тельность», и рассказывает о реальном ходе дел с дво-
рянской задолженностью. Она не только не способство-
вала освобождению крестьян, но и, очевидно, повлияла
на условия реформы 1861 года в сторону большего обре-
менения крестьян 14.

Идея, что общественный прогресс связан с третьим
сословием, была несомненно близка Пушкину. Важно,
что французское третье сословие ассоциировалось у него
с просвещением, а это было его любимое понятие и слово.
Из третьего сословия вышли Вольтер и Руссо, Дидро
и Даламбер, Кенэ и Неккер...

Конечно, русское третье сословие (купцы и мещане)
резко отличалось от французского. Необразованность
и крайний консерватизм делали его культурно и поли-
тически мертвым, хотя порой из него выходили ученые
и писатели. Пушкин отчасти видел исторические корни
этого явления. В наброске замечаний на второй том
«Истории русского народа» Полевого он замечает: «Фео-
дализма у нас не было, и тем хуже» (VI, 283). Эта особ-
няком стоящая фраза допускает разные толкования. Но
одно из них несомненно: в России не было крепкого
слоя просвещенного и свободолюбивого городского
торгово-промышленного населения. Один из черновиков
служит подтверждением. Пушкин говорит: «Феодализм
(...) мог наконец родиться как первый шаг учреждений
независимости (общины второй), но он не успел»
(Акад. XI, 377).

Этот смысл извлек из пушкинских набросков
Г. В. Плеханов, когда писал, что экономическое отста-
вание русских городов «неизбежно вело за собой полити-
ческую инертность городского населения. Пушкин был
прав. Наши города не были тем, чем были западно-
европейские городские общины» 15.

Что имеется в виду? Общины, объединяющие доста-
точно просвещенных и политически активных людей,
способных если не к революции (это было в России тех
времен объективно невозможно), то к серьезному
давлению на самодержавие и аристократию.

Старые славянофилы и некоторые наши недавние
авторы не раз пытались превратить Пушкина в критика
капитализма. Иные его высказывания (например, в
статьях «Джон Теннер» и «Путешествие из Москвы
в Петербург»), казалось бы, дают для этого извест-
ное основание. Да и естественно, что цивилизация
чистогана была не по нутру гуманисту и интеллектуалу.
Но это односторонний и ограниченный взгляд. Как трез-
вый наблюдатель, как человек мыслящий — и мысля-
щий исторически — Пушкин не мог не видеть, что без
развития народного хозяйства у России нет будущего,
а такое развитие невозможно без капитализма и капита-
листов — предпринимателей. Этот, я бы сказал, объек-
тивно-научный взгляд мы находим во многих его позд-
них сочинениях, в том числе в упомянутом «Путешест-
вии». Пушкина занимали конкретные формы развития
производительных сил в России, в частности органи-
зация и финансирование железнодорожного строи-
тельства, которое началось при его жизни. У него была
определенная позиция по этому вопросу, зафиксирован-
ная в письме В. Ф. Одоевскому в конце 1836 года: «Я,
конечно, не против железных дорог; но я против того,
чтоб этИаМ занялось правительство» (X, 309). Он счи-
тал, что эта сфера должна быть предоставлена частно-
му капиталу, чтобы не обременять государственный
бюджет и не возлагать на правительство не свойствен-
ные ему функции. В другом месте он высказался в об-
щей форме, отметив, говоря современньш языком,
важность рационального сочетания государственного
и частного секторов (VI, 334). В целом можно согла-
ситься с Б. С. Мейлахом, что «нет никаких оснований
считать, что отношение Пушкина к буржуазным рево-
люциям и нарождавшемуся в России капитализму было
целиком отрицательным» 16.

Но то третье сословие, которое, по мнению Пушкина,
могло организовать строительство железных дорог,
отнюдь не представлялось ему пригодным на роль духов-
ной и интеллектуальной элиты общества. Между тем
необходимость такой элиты была одной из его люби-
мейших идей. За нее он боролся всю жизнь и с царской
бюрократией, и с сервильной журналистикой, и с тупым
мещанством. И поразительно многого достиг в этой
борьбе! Без Пушкина мы просто не можем себе пред-
ставить всю русскую культуру последующих десятиле-
тий — не только литературу.

Какой же общественный слой мог в его время поро-
дить такую элиту? Нетрудно догадаться: это «старинное
дворянство, кое ныне, по причине раздробленных име-
ний, составляет у нас род третьего состояния, состоя-
ния почтенного, трудолюбивого и просвещенного (...)»
(VI, 300).

Вот специфически русское, ни на что в мире не похо-
жее третье сословие!

Здесь едва ли надо видеть следы дворянской ограни-
ченности. Это сословие (в отличие от дворянства как
класса) Пушкин охотно соглашался пополнять разно-
чинцами, выходцами из других сословий. Для допуска
в него он выдвигал благородные критерии: талант,
честность, сознание общественного долга: «Что значит
аристокрация породы и богатства в сравнении с аристо-
крацией пишущих талантов?» (VI, 356).

Думая о роли «пишущих талантов», Пушкин выска-
зался о гласности, причем употребил это слово в смысле,
который вполне близок нам: открытость обсуждения
общественных вопросов в средствах массовой информа-
ции. В его время единственным таким средством была
журнальная публицистика. Пушкин рассуждает о кри-
тике, о литературной борьбе и видит в ней общест-
венную пользу, даже если она принимает грубые формы.
Процитируем это место из статьи, оставшейся в ру-
кописи: «Нападения на писателя и оправдания, коим
подают они повод, суть важный шаг к гласности пре-
ний в действиях так называемых общественных лиц
(Ьоттез риЬПсз), к одному из главнейших условий
высокообразованных обществ. В сем отношении и пи-
сатели, справедливо заслуживающие презрение наше,
ругатели и клеветники, приносят истинную пользу:
мало-помалу образуется и уважение к личной чести
гражданина, и возрастает могущество общего мнения,
на котором в просвещенном народе основана чистота
нравов» (VI, 288).

Ну разве это не актуально и в 1989 году? Как нам
нужны и гласность прений, и уважение к личной чести
гражданина, и усиление роли общественного мнения...
А ирония и парадокс, которые так блестяще служат
Пушкину для выражения его мыслей!

Закончить можно известными фразами, которые
вроде бы и не требуют комментария: «Таким образом,
дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были,
всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех
приступах образованности. Не должно им малодушно
негодовать на то, что вечно им определено выносить
первые выстрелы и все невзгоды, все опасности» (VI,
288).

«Мирная республика наук» — и эта военная терми-
нология... И все же как справедливо для всех эпох!
XVI

Радищев, рабства враг

Жгучий интерес к Радищеву, само имя которого было
наполовину запретным, Пушкин пронес через всю
жизнь. Лицейская поэма «Бова» и ода «Вольность»
написаны под влиянием одноименных сочинений Ради-
щева. В «Послании цензору» (1822) Пушкин издева-
ется над цензурой, которая не смогла помешать распро-
странению рукописного вольнодумства:

Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в цензуре не бывали;
Что нужды? их и так иные прочитали (I, 196).

Соединение имени эротического стихоплета Баркова,
тираноборца Радищева и своего собственного — это и
юношеская шалость, и гражданская смелость. В письме
к Бестужеву (Марлинскому) от 13 июня 1823 года
Пушкин выговаривает ему, автору литературного
обзора: «...как можно в статье о русской словесности
забыть Радищева? кого же мы будем помнить?» (IX,
64). О том, что Пушкин сохранил уважение к Радище-
ву до конца дней, свидетельствует строчка в черновом
варианте «Памятника»: «Что вслед Радищеву восславил
я Свободу...» (II, 614).

Все это так, но существуют две статьи 30-х годов
о Радищеве, которые при жизни Пушкина не были на-
печатаны. Одна из них — неоднократно цитированное
«Путешествие из Москвы в Петербург», другая озаглав-
лена самим Пушкиным «Александр Радищев». В них
дается как будто совсем другая оценка Радищева. В его
знаменитой книге «дерзость мыслей и выражений вы-
ходит изо всех пределов» (VI, 355). «Сетования на
несчастное состояние народа, на насилие вельмож и
проч, преувеличены и пошлы» (VI, 194).

Проблема действительной или мнимой противопо-
ложности двух взглядов Пушкина на Радищева вызы-
вала немало споров. Более ста лет назад литературовед
В. Е. Якушкин, внук декабриста, пристально рассмо-
трел обе статьи и пришел к выводу, что они имеют двой-
ное дно, что резкой критикой поэт хотел прикрыть
свое подлинное отношение к Радищеву и, протащив их
через цензуру, привлечь внимание общества к автору
«Путешествия из Петербурга в Москву».

Якушкин писал: «Главное содержание книги Ради-
щева — крестьянский вопрос; этот же вопрос занимает
главное место в разбираемой статье *. В этом важней-
шем вопросе Пушкин, с некоторыми оговорками, при-
нимает везде мнения «преступной книги», разделяет ее
«дерзкие мечтания», оправдывает ее «мрачные кар-
тины»» 1. Действительно, приведя обширную цитату из
Радищева о продаже крепостных, Пушкин говорит:
«Следует картина, ужасная тем, что она правдоподобна.
Не стану теряться вслед за Радищевым в его наду-
тых, но искренних мечтаниях... с которым на сей раз
соглашаюсь поневоле...» (VI, 355).

Эти авторские многоточия, эта красноречивая фи-
гура умолчания... Вся критика Радищева содержится
в словах о «надутых» мечтаниях, но это касается скорее
литературной манеры, которая ко времени Пушкина,
конечно, безнадежно устарела.

В другом месте Пушкин цитирует рассказ Радищева
о помещике, который довел крепостное состояние
своих крестьян до логического завершения, превратив
их в рабов. Он отнял у крестьян участки земли, которые
они обрабатывали для себя, лишил их возможности дер-
жать скот и заставил работать на барщине круглый год.
Семейные получали месячину, т. е. скудный хлебный
паек, а одинокие жили впроголодь, кормясь на барском
дворе. Словом, деревня превратилась в своего рода конц-
лагерь. У Радищева помещик разбогател, и это дает авто-
ру повод призвать к своеобразной «экспроприации
экспроприаторов», поскольку «богатство сего кровопий-
ца ему не принадлежит. Оно нажито грабежом (,..)»2.

* «Путешествие из Москвы в Петербург» Пушкина.
Пушкин же по этому поводу рассказывает живо и
иронично: «Помещик, описанный Радищевым, привел
мне на память другого, бывшего мне знакомого лет
15 тому назад (...) Он был тиран, но тиран по системе
и убеждению, с целию, к которой двигался он с силой
души необыкновенной и с презрением к человечеству,
которого не думал и скрывать. Сделавшись помещиком
двух тысяч душ, он нашел своих крестьян, как говорит-
ся, избалованными слабым и беспечным своим пред-
шественником. Первым старанием его было общее и со-
вершенное разорение. Он немедленно приступил к со-
вершению своего предположения и в три года привел
крестьян в жестокое положение. Крестьянин не имел
никакой собственности — он пахал барскою сохою, за-
пряженной барскою клячею, скот его был весь продан,
он садился за спартанскую трапезу на барском дворе;
дома не имел он ни штей, ни хлеба. Одежда, обувь
выдавались ему от господина, — словом, статья Радище-
ва кажется картиною хозяйства моего помещика. Как бы
вы думали? Мучитель имел виды филантропические.
Приучив своих крестьян к нужде, терпению и труду,
он думал постепенно их обогатить, возвратить им их соб-
ственность, даровать им права! Судьба не позволила ему
исполнить его предначертания. Он был убит своими
крестьянами во время пожара» (VI, 359).

На живых людях этот «филантроп» ставит чудовищ-
ный эксперимент, а голод и разорение, видимо, считает
не очень высокой платой за будущее мифическое про-
цветание. На одном полюсе — абсолютная власть со
всеми возможностями внеэкономического принуждения,
на другом — нищенская уравнительная «коммуна», где
потребление ограничено физическим минимумом. Сло-
во «стимул» возвращается здесь к своему первона-
чальному смыслу — заостренная палка, которой пого-
няли животных. Какие могут быть стимулы, если боль-
ше, чем «спартанская трапеза» да пара лаптей, никак не
заработаешь? К несчастью, последующие поколения
русских мужиков немало пострадали от этаких «филан-
тропов» и социальных экспериментаторов, «тиранов
по системе и убеждению», Хоть они не были помещи-
ками...

Едкая ирония Пушкина здесь вновь предвещает
Салтыкова-Щедрина. В «Пошехонской старине» име-
ется «третий брат» радищевского и пушкинского поме-
щиков, который переписал всех крестьян в дворовые,
отобрал у них землю и скот, «выстроил обок с усадьбой
просторную казарму и поселил в ней новоиспеченных
дворовых... Все время дворовых, весь день с утра до
ночи безраздельно принадлежал барину»3. Вспомина-
ется и градоначальник Угрюм-Бурчеев, создатель
страшного мира, в котором «работы производятся по
команде (...) Около каждого рабочего взвода мерным
шагом ходит солдат с ружьем и через каждые пять
минут стреляет в солнце». Подобно пушкинскому поме-
щику, Угрюм-Бурчеев верит в «лучезарную даль,
которая покамест еще задернута туманом» и которая
на поверку оказываетсся только... казармами 4.

Пушкин основательно знал всего доступного в то вре-
мя Радищева. Он упоминает, что многие из его трудов,
написанных в сибирской ссылке, «относятся к статисти-
ке Сибири, к китайской торговле и пр.» (VI, 191), т. е.
к экономическим вопросам. Пушкин слышал, что «со-
хранилась его переписка с одним из тогдашних вель-
мож, который, может быть, не вовсе был чужд изданию
«Путешествия»» (VI, 191). Этот вельможа — граф
Александр Романович Воронцов, начальник Радищева
по службе в Коммерц-коллегии и петербургской та-
можне, немало сделавший для облегчения его судьбы.
Письма эти были опубликованы лишь во второй поло-
вине века.

Находя в отдельных высказываниях Пушкина кос-
венное подтверждение своей концепции, Якушкин вмес-
те с тем наталкивается и на большие трудности. Осо-
бенно загадочно такое нападение на Радищева: «Он по-
носит власть господ как явное беззаконие; не лучше
ли было представить правительству и умным помещи-
кам способы к постепенному улучшению состояния
крестьян (...)» (VI, 194). Дело в том, что у Радищева
в главе «Хотилов» имеется именно такой проект поэ-
тапного ослабления и ликвидации крепостного права,
рассчитанный на благоразумие властей и помещи-
ков. Более того, В. И. Семевский, крупнейший авторитет
в этой области, писал позже, что проект Радищева «по
широте и определенности превосходит все ему предше-
ствовавшие»5.

Радищев предлагает реалистический и мирный путь.
На первом этапе должно быть отменено «домашнее
рабство»: если помещик берет крепостного для работы
в свой дом, т. е. дворовым, тот автоматически становится
свободным. К этому этапу относится свобода для кре-
стьян вступать в брак и запрещение выводных денег,
т. е. платы помещику за девушку, выходящую замуж за
«чужого» крестьянина. На втором этапе крестьянин
становится полноправным собственником обрабатывае-
мой им земли, он может выкупать свою свободу «за
известную сумму», т. е. устанавливаемую не по произво-
лу помещика, а, как можно понять, каким-то бесприст-
растным органом. Запрещается произвольное наказание
без суда, крестьянин становится полноправным гражда-
нином. Наконец, на третьем этапе «следует совершенное
уничтожение рабства»6.

Якушкин должен был предположить, что Пушкин
либо не заметил этот проект, либо намеренно и под-
черкнуто игнорировал его. Первое представлялось ему
невозможным, и он твердо встал на вторую позицию.
Логика его была примерно такова. Поскольку Пушкин
был скрытым единомышленником Радищева и делал
ставку па радикальное и, возможно, насильственное
разрушение крепостного права, Радищев, выступающий
здесь как «постепеновец», его не устраивал. А цитиро-
ванная выше претензия к автору «Путешествия из Пе-
тербурга в Москву» выдвигается Пушкиным, так ска-
зать, для отвода глаз.

Многие пушкинисты — как до революции, так и в со-
ветское время — принимали версию Якушкина полно-
стью или частично. Приведем лишь два примера. Боль-
шая статья Б. П. Городецкого подробно освещает обще-
ственную обстановку 30-х годов и обстоятельства
создания статьи «Путешествие из Москвы в Петербург».
Для объяснения нападок Пушкина на Радищева он
использовал факт, на который не обратил внимания
Якушкин,— различие между Пушкиным и мнимым
автором статьи — каким-то «просвещенным русским не-
служилым дворянином», довольно наивным домоседом-
москвичом. Однако этот прием не очень успешно служит
Городецкому. Он охотно забывает о нем, например из-
лагая важнейшую главку «Москва», и полностью ото-
ждествляет рассказчика с Пушкиным. В ключевом же
вопросе о судьбах крепостного права ему приходится
отказаться от концепции «двух лиц», поскольку слова
«путешественника» находят прямую аналогию в других
сочинениях Пушкина. Кроме того, остается открытым
вопрос о статье «Александр Радищев», где Пушкин,
безусловно, выступает от своего лица 1.

Своего рода итоговым трудом о публицистике Пуш-
кина является большая книга М. П. Еремина, вышедшая
двумя изданиями в 1963 и 1976 годах. Приведу сначала
из Еремина одно место, которое бросает свет на тему
всей моей работы. Автор говорит о трудных условиях,
в которые была поставлена публицистика в никола-
евскую эпоху. Поскольку прямое обсуждение острейших
проблем, особенно крепостного права, было невозможно,
оно часто скрывалось за фасадом науки — прежде всего
политической экономии. Это во многом объясняет осо-
бый статус экономической науки, интерес к ней со сторо-
ны образованного общества.

«Никакое, даже преднамеренно бесстрастное, изу-
чение экономики в России XIX века не могло не затро-
нуть тех явлений, которые бередили совесть всех мысля-
щих людей; любое сколько-нибудь обстоятельное описа-
ние экономических отношений в стране воспринима-
лось тогдашними читателями не менее непосредственно,
чем самый откровенный антикрепостнический памфлет
в свежей газете (если бы, конечно, он мог быть напе-
чатан). Отчасти, по-видимому, и по этой причине вид-
нейшие деятели русского освободительного движения,
стало быть, публицисты по призванию — от Радищева
до Чернышевского,— отдавали так много сил и времени
исследованию проблем политической экономии»8. В чем-
то это относится к Пушкину и его публицистике.

По вопросу о его отношении к Радищеву Еремин
еще более заостряет логику Якушкина. Вся критика
Радищева и все умеренно-либеральные высказывания
Пушкина превращаются в сплошную цепь шифров и
иносказаний. Все это эзопов язык, и задачей исследова-
теля является его расшифровка, что и пытается делать
автор. Дело это в высшей степени непростое: «Необы-
чайная сила цензурного гнета предопределила необы-
чайную сложность системы иносказаний, которая при-
менена в этой статье («Путешествие».— А. Л.). Уже
через двадцать лет после ее написания эти иносказания
оказались непонятными даже такому публицисту, как
Герцен. И, конечно же, тем более недоступны они чита-
телю нашего времени»9. Кажется, это несколько не-
скромно. Герцен через 20 лет не разобрался, а Еремин
через 140 лет все разложил по полочкам...

Открывая у Пушкина «логическую несуразицу»,
автор считает ее намеренной и ловко рассчитанной на
догадливость читателя. Повторение сложившихся офи-
циальных словесных формул рассматривается как осо-
бая хитрость, предполагающая обратное понимание.
И так далее. Эта логика приводит Еремина к слегка при-
крытому выводу, что Пушкин 30-х годов — все же рево-
люционер, сторонник крестьянского восстания. Автор
солидной обзорной статьи счел нужным слегка покри-
тиковать Еремина, так как у него «фактически полу-
чается, что политическая позиция Пушкина в эти годы
совпала с политической позицией Радищева» |0. А с этим
едва ли кто-то может согласиться.

Концепция Якушкина — Еремина (со множеством
промежуточных имен), как легко было заметить, имеет
немало слабых мест и не могла не вызвать возражения.
С большим мастерством эти возражения были суммиро-
ваны в работе крупного нашего ученого первой трети
века Павла Никитича Сакулина. Многое из сказанно-
го им сохраняет свое значение и поныне. Сакулин начи-
нает с констатации: «Исследователи не раз с недоуме-
нием останавливались перед статьями Пушкина о Ради-
щеве»11. Можем вполне добавить: и останавливаются.

Главная мысль Сакулина заключается в том, что
в этих статьях Пушкин сказал то, что хотел сказать,
и никакой «эзоповщины» в них нет. Доказательство
этого тезиса состоит как бы из двух частей. В первой
Сакулин показывает, к каким натяжкам приходится
прибегать Якушкину, чтобы обнаружить «хитрости»
Пушкина. Если он хитрил, то перехитрил: до Якушкина
никто не увидел в статьях второго смысла, и невозмож-
но представить себе читателя, который мог бы расшиф-
ровать ребусы, которые якобы имеются в статьях. Надо
предположить у Пушкина слишком малый талант и ма-
лую литературную опытность, если читатель в конце
концов не может обнаружить подлинные взгляды и наме-
рения автора. Сакулин приводит примеры действитель-
ных пушкинских мистификаций и пародий, которые
безошибочно бьют в цель. Ничего подобного нет в ста-
тьях о Радищеве.

Вторая и, пожалуй, более важная часть доказатель-
ства состоит в сопоставлении взглядов, высказанных
в этих статьях, с другими публицистическими и литера-
турно-критическими работами Пушкина 30-х годов.
Сакулин стремится показать, что между ними нет ника-
ких серьезных различий. Конечно, Пушкин разделял
с Радищевым отрицательное отношение к крепостному
праву. Но не более того. Радищев был революционер
и не только допускал крестьянское восстание, но и пря-
мо призывал к нему, хотя, впрочем, в риторичной и аб-
страктной форме, заведомо недоступной для народа.
Пушкин был либерал и реформист, в лучшем смысле
этих позже скомпрометированных слов. Кроме того,
ему была органически чужда риторика, он был человек
реалистического и конкретного мышления.

Что неприемлемо для Пушкина в Радищеве? Ради-
щев для него «политический фанатик», «истинный
представитель полупросвещения», лишенный историче-
ского и гуманистического взгляда на судьбы России
и русского крестьянства. Слова, которыми заканчива-
ется статья «Александр Радищев», содержат не столько
политическую, сколько моральную оценку его дела и лич-
ности, но они очень характерны для позднего Пушкина.
Идеи Радищева «принесли бы истинную пользу, будучи
представлены с большей искренностию и благоволением,
ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины,
где нет любви» (VI, 195). Благоволение — желание
добра: вот главный критерий.

Сакулину нелегко ответить на вопрос, какие же цели
преследовал в таком случае Пушкин своими статьями,
в которые он вложил немало труда. Споря с Радище-
вым, Пушкин вовсе не отрицал роли покойного писа-
теля в русской истории и литературе. Радищев ставил
вопросы, которые волновали Пушкина: о крестьянстве
и крестьянском мятеже, о месте писателя в обществе
и его отношениях с властью. «Радищев — не одно только
прошлое. Это имя обязывало. Тень Радищева тревожила
мысль и совесть Пушкина. Из-за могилы автор «Путе-
шествия» ставил перед ним проблемы чрезвычайной
важности. Пушкин принял вызов и ответил на него.
Статьи о Радищеве были одним из моментов обще-
ственно-политического самоопределения Пушкина и
вместе его самооправдания»12. Этот вывод, скажем пря-
мо, ниже уровня основного содержания работы Са-
кулина.

Но одно важно. В статьях присутствует человече-
ский и личный элемент, высокая оценка Радищева как
гражданина, что-то даже вроде восхищения его безог-
лядной смелостью. Это особенно видно в статье «Алек-
сандр Радищев»: «Мелкий чиновник, человек безо вся-
кой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться
противу общего порядка, противу самодержавия, про-
тиву Екатерины!» Пушкин признает в нем «политиче-
ского фанатика, заблуждающегося конечно, но действу-
ющего с удивительным самоотвержением и с какою-то
рыцарскою совестливостию» (VI, 190—191).

Едва ли мы ошибемся, если скажем, что, описывая
бунт Радищева против екатерининского самодержавия,
Пушкин думал о своих собственных трудных отноше-
ниях с внуками царицы — Александром I и Николаем I.
Вспомним, как он «примерял» к себе судьбу Н. И. Тур-
генева, Мордвинова, Якова Долгорукого...

Материалы о жизни и деятельности Радищева, кото-
рыми мог воспользоваться Пушкин для работы над
своими статьями, были скудны и недостоверны. Но в
30-е годы еще были живы немногие люди, знавшие
Радищева лично, особенно в последнее время его жизни
в Петербурге. Несомненно с чьих-то слов рассказы-
вает он историю его самоубийства: «Бедный Радищев,
увлеченный предметом, некогда близким к его умозри-
тельным занятиям, вспомнил старину и в проекте, пред-
ставленном начальству, предался своим прежним мечта-
ниям. Граф 3. удивился молодости его седин и сказал
ему с дружеским упреком: «Эх, Александр Николаевич,
охота тебе пустословить по-прежнему! или мало тебе
было Сибири?» В этих словах Радищев увидел угрозу.
Огорченный и испуганный, он возвратился домой, вспо-
мнил о друге своей молодости, об лейпцигском студен-
те, подавшем ему некогда первую мысль о самоубий-
стве, и... отравился. Конец, им давно предвиденный
и который он сам себе напророчил!» (VI, 193).

Этот рассказ был позже почти дословно подтвержден
сыном Радищева Павлом Александровичем, который
находился в эти дни при отце 13. Граф 3.— П. В. Зава-
довский, председатель Комиссии составления законов,
куда был определен Радищев в 1801 году по протекции
А. Р. Воронцова, который после убийства Павла I сам
стал близким к молодому царю человеком. Только
о лейпцигском студенте — Федоре Ушакове, чью био-
графию написал и издал Радищев, — сын его, естествен-
но, ничего не говорит: это художественная деталь,
использованная Пушкиным для яркости изображения.
Важно, конечно, что Пушкин четко связывал самоубий-
ство Радищева с его общественными взглядами и гоне-
ниями на него. Здесь нет и тени осуждения Радищева,
скорее жестоким и бестактным со своим «дружеским
упреком» выглядит Завадовский.

Итак, интерес и симпатия к Радищеву, согласие
с ним в вопросе о коренных пороках крепостного права.
Принципиальное несогласие по поводу крестьянского
восстания, будущего России, принципов гуманности
и мирного общественного развития. Статьи написаны
с оглядкой на цензуру, но не зашифрованы до непонят-
ности. Так можно резюмировать мое мнение в столетнем
споре по проблеме «Пушкин — Радищев».

Она перерастает в вопрос о гуманизме как глубинной
основе мировоззрения Пушкина, а этот вопрос оказался
центральным в последних дискуссиях о нашем великом
национальном поэте. Заметное место в них занимает
прекрасная статья Ольги Чайковской «Гринев» («Но-
вый мир», 1987, № 8). Снова говорит она о «свинцовом
социологизме» пушкинистов, стремящихся так или ина-
че зачислить Пушкина в разряд сторонников «народной
революции». Конечно, после Мальцева, о котором шла
речь в предыдущей главе, мы редко можем встретить
эту мысль в столь вульгарной форме. Но вот что я вычи-
тал в книге маститого пушкиниста, которого никак не
отнесешь к сторонникам Мальцева. Г. П. Макогоненко
сопоставляет две похожие формулировки из «Путеше-
ствия из Москвы в Петербург» и из «Капитанской
дочки». Первая вложена в уста анонимного путешест-
венника, от лица которого ведется рассказ, вторая
якобы принадлежит Петру Гриневу. Некоторые авторы
пытались опереться на эти факты и доказывать, что тут
мысли не самого Пушкина, а его персонажей. По-моему,
это несерьезно. В обоих случаях рассказчики только
рупор для его идей.

В «Путешествии» высказывается хорошо известная
пушкинская мысль, что «благосостояние крестьян тесно
связано с благосостоянием помещиков», и далее гово-
рится: «Конечно: должны еще произойти великие пере-
мены; но не должно торопить времени, и без того уже
довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие измене-
ния суть те, которые происходят от одного улучшения
нравов, без насильственных потрясений политических,
страшных для человечества...» (VI, 350). Великие пере-
мены, очевидно, отмена крепостного права. В целом же
это критически заострено против Радищева, который,
по мнению Пушкина, именно торопил время и легкомы-
сленно призывал на голову нации насильственные
потрясения.

В «Капитанской дочке» Гринев рассказывает о плен-
ном башкирце с вырванным языком, радуется, что во
времена Александра I, когда якобы пишутся его запис-
ки, такие зверства невозможны, и говорит: «Молодой
человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспом-
ни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, кото-
рые происходят от улучшения нравов, без всяких
насильственных потрясений» (V, 280).

Как видим, разница только одна: здесь потрясения
не определяются как политические и как страшные
для человечества. Что же говорит Макогоненко? «Этот
мотив, так волновавший Пушкина в 1833 — 1834 годах,
теперь снят, в своем идейном развитии Пушкин сделал
шаг навстречу будущему» 14. Выходит, Пушкин теперь
готов принять потрясения, страшные для человече-
ства,— гражданскую войну! В этом заключается про-
гресс его мышления с 1834 по 1836 год. Последующая
фраза о просветительской вере, человеколюбии и гуман-
ности никак не меняет этот странный и мрачный вывод.

Советских пушкинистов всегда немало смущали фра-
зы из так называемой пропущенной главы «Капитан-
ской дочки», где Гринев, рассказав об обоюдной жесто-
кости пугачевцев и усмирителей, заключает: «Не при-
веди бог видеть русский бунт — бессмысленный и бес-
пощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные
перевороты, или молоды и не знают нашего народа,
или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка
полушка, да и своя шейка копейка» (V, 344 — 345). Эти
мысли особенно охотно приписывали Гриневу, «изымая»
их из мировоззрения Пушкина. Чайковская с большой
экспрессией выступает против такой подтасовки, и, по-
моему, она совершенно права.

Читаем у Макогоненко: «...взгляды Гринева и Пуш-
кина не совпадают. Правда Гринева эмпирична, одно-
значна; Гринев констатирует факт — что видел, то и за-
писал. Правда Пушкина глубоко исторична, прочно
опирается на понимание социальной природы противо-
речий дворянства и крестьянства. И главное — Пушкин
видит и понимает трагизм русского бунта» 15.

Слова, слова, слова... «Эмпирик» Гринев, как видим
из текста, отнюдь не только констатирует факт, но и де-
лает очень широкое обобщение, которое, право же, не
лишено смысла и в наши дни. Да это вовсе не Гринев,
дворянский недоросль в дни пугачевщины, простоватый
симбирский помещик во время издания «записок». Это,
конечно, сам Пушкин. И разве понимание «противоре-
чий» снимает для него вопрос о бессмысленности и бес-
пощадности бунта?
Вернемся в заключение к цитате из «Путешествия»,
где речь идет о лучших и прочнейших изменениях...
Контекст ее в основном экономический. Жизнь русского
крестьянина сравнивается с положением английского
пролетария, и сравнение оказывается в пользу первого.
Но не это нам сейчас важно. Отметим другое. В черно-
вом варианте другое сравнение — с французским кре-
стьянином XVII века — снабжено следующим важным
дополнением: «Судьба французского крестьянина не
улучшилась в царствования Людовика XV и его преем-
ника (т. е. вплоть до Великой французской револю-
ции.— А. Л.). Все это, конечно, переменилось, и я пола-
гаю, что французский земледелец ныне счастливее
русского крестьянина» (Акад. XI, 231). В беловой ру-
кописи последняя фраза («все переменилось») была
исключена, и французский мужик остался на одном
уровне с русским.

Позволю себе сделать предположение, что подлин-
ные мысли Пушкина отражает черновик. Революция
покончила с феодальным землевладением, дала кре-
стьянам землю и создала тот класс крепкого независи-
мого крестьянства, который был опорой Наполеона
Бонапарта и который дал ресурсы и людей для промыш-
ленной революции первой половины XIX века. Пушки-
ну, видимо, представлялось, что русский крестьянин,
который, несмотря на крепостное право, сохранил
проворство и ловкость в труде, чувство собственного
достоинства, семейные добродетели, мог бы путем мир-
ной эволюции («распространения просвещения»,— го-
ворит он) проделать путь, пройденный французской
деревней за четыре послереволюционных десятилетия.

В поисках ответа на мучительные вопросы о буду-
щем общественном развитии России Пушкин обратился
к истории. Восстание Пугачева и реформы Петра I стали
для него объектом профессионального исторического
исследования.
XVII

Весь черный народ
был за Пугачева

«История Пугачева» — единственное законченное
и опубликованное при жизни историческое сочинение
Пушкина. Прежде всего это великолепная проза: писано
«пером Тацита (...) на меди и мраморе», как сказал
Белинский Но «История Пугачева» — и глубокое ис-
торическое исследование, в которое Пушкин вложил
много труда и души. Книга вышла в свет в конце 1834 го-
да под заглавием «История Пугачевского бунта», кото-
рое приказал дать ей царь. Параллельно писалась
«Капитанская дочка», опубликованная в «Современни-
ке» в 1836 году. В сущности оба этих сочинения надо
рассматривать в единстве.

Как во многих других областях, Пушкин выступил
здесь первооткрывателем. До этого восстание Пугачева
было почти запретной темой, и те, кто упоминал о нем,
ограничивались руганью в адрес мятежников и славо-
словиями матушке-государыне. Пушкин впервые трезво
рассмотрел причины, ход и исход пугачевщины, создал
рельефный образ вождя восстания и других действую-
щих лиц событий 1773 — 1775 годов.

В «Истории Пугачева» мы видим не только Пушки-
на-историка, но и Пушкина-мыслителя. Хотя описание
событий, сделанное рукой мастера, производит сильное
впечатление, не меньше поражает нас зрелый социоло-
гический анализ. Расстановка сил главных обществен-
ных групп, пугачевщина как борьба классов — такая
трактовка восстания была для своего времени беспри-
мерным достижением. В последней книге Г. П. Макого-
ненко это хорошо показано и делается такой вывод:
«Главным и, пожалуй, почти все определяющим итогом
работы над «Историей Пугачева» явилось окончатель-
ное формирование социологического мышления». В дру-
гом месте автор говорит о периоде от 1830 года до соз-
дания «Истории Пугачева», что «кратко существо этой
эволюции можно определить как движение Пушкина
от политики к социологии» 2. Это важное для нашей
темы соображение.

В большом академическом издании «История Пуга-
чева» занимает две книги девятого тома. Публикуются:
основной текст; примечания Пушкина, по объему почти
равные этому тексту; замечания, которые Пушкин пред-
почел не оглашать, а передал отдельной запиской для
сведения царя; статья Пушкина в «Современнике», в ко-
торой он отвечал на критику его труда; документы,
собранные Пушкиным и приложенные к первому из-
данию; сделанные им записи рассказов, преданий и
песен о Пугачеве; пушкинские выписки и конспекты
сочинений и архивных материалов.

Среди обнаруженных им редких материалов была
рукопись П. И. Рычкова, которую Пушкин опубликовал
под заглавием «Осада Оренбурга (Летопись Рычко-
ва)». Нас интересует здесь не столько это сочинение
(хотя и ценное само по себе), сколько имя автора. Дело
в том, что Петр Иванович Рычков (1712 — 1777) был
не только хронистом, географом, краеведом, но и одним
из первых русских экономистов.

Пушкин говорит «о любопытной летописи нашего
славного академика Рычкова, коего труды ознаменованы
истинной ученостию и добросовестностию — достоин-
ствами столь редкими в наше время...» (VII, 141). Рыч-
ков не был академиком, но он был первым в истории
Академии наук членом-корреспондентом. Ради него это
почетное звание и было введено по предложению комис-
сии, одним из членов которой был Ломоносов. Идея
заключалась в том, чтобы привлечь к работе Академии
людей, не имеющих формального образования и знания
латыни, философии и математики, но способных «запис-
ками и извлечениями служить Академии»3.

Сочинения Рычкова затеряны в антикварных изда-
ниях XVIII века. Едва ли Пушкин знал его экономи-
ческие труды, но они, несомненно, как-то входили в тот
образ русского энциклопедиста, который сложился в его
представлении. Рычков был автором серии статей, опуб-
| линованных в 1755 году под заглавием «Переписка
двух приятелей о коммерции». Можно думать, что это
; были первые оригинальные русские публикации по эко-
номическим вопросам. К тому же они увидели свет
> в первом русском научно-популярном журнале «Еже-
месячные сочинения, к пользе и увеселению служащие».
Этот отдаленный предок «Науки и жизни» наверняка
заинтересовал бы Пушкина, если бы у него дошли
руки.

Может быть, еще интереснее показалось бы ему дру-
гое сочинение Рычкова, за которое он получил золотую
медаль Вольного экономического общества,— «Наказ
для управителя или прикащика о порядочном содер-
жании и управлении деревень в отсутствие господина».
Оно опубликовано в «Трудах» Общества за 1770 год.
Этот жанр был популярен в XVIII и в начале XIX века.
Если Пушкин не видел сочинение Рычкова, то он, по
всей вероятности, был знаком с другими образчиками
подобного жанра. Следы этого мы находим в «Истории
села Горюхина», где дана сатирическая картина дея-
тельности приказчика.

Рычков появляется на страницах «Истории Пугаче-
ва» в драматической сцене, где историк уступает место
рассказчику и психологу. Взятый в плен и привезен-
ный в Симбирск Пугачев «посажен был под крепкий
караул, скованный по рукам и по ногам, с железным
обручем около поясницы, на цепи, привинченной к
стене. Академик Рычков, отец убитого симбирского
коменданта, видел его тут и описал свое свидание».
Разговор несчастного отца с виновником гибели его сына
кончился так: «Говоря о своем сыне, Рычков не мог
удержаться от слез; Пугачев, глядя на него, сам запла-
кал» (VII, 85). Рычков в своей «летописи» добавляет,
что слезы Пугачева были актерством (Акад. IX, 1, 355).
Пушкин же это опускает, возможно будучи с ним несо-
гласен. Штрих, который помогает понять, почему он
называл Пугачева «славным мятежником».

Пугачевское восстание, начавшись как бунт яицких
(уральских) казаков, приняло характер и масштабы
крестьянской войны, поколебавшей «государство от Си-
бири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов» (VII,
87). Кстати сказать, эта оценка Пушкина была для
его времени необычной и смелой. В восстании приняли
участие помещичьи и государственные крестьяне, ра-
бочие уральских заводов (тоже в сущности крепостные,
«приписанные» к заводам), угнетенные нерусские народ-
ности. За Пугачевым шла городская беднота — ремес-
ленники, мелкие торговцы, низшие чиновники.

Важнейшую мысль Пушкина о социальной базе вос-
стания мы находим не в основном тексте, а в конфиден-
циальных замечаниях для Николая: «Весь черный народ
был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательство-
вало, не только попы и монахи, но и архимандриты
и архиереи. Одно дворянство было открытым образом
на стороне правительства. Пугачев и его сообщники
хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но
выгоды их были слишком противуположны. Ж. Класс
приказных и чиновников был еще малочислен и реши-
тельно принадлежал простому народу. То же можно
сказать и о выслужившихся из солдат офицерах. Множе-
ство из сих последних были в шайках Пугачева» (VII,
129).

Похоже не только на исторический комментарий, но
и на предупреждение. Социальная структура России
не слишком изменилась за 60 лет, и Пушкин хотел
сказать царю, что в случае крестьянского восстания
дворяне опять одни останутся на стороне правительства.
Эта своеобразная записка представляла собой элемент
сложных отношений, которые связывали Пушкина с вы-
сочайшим цензором. Через Бенкендорфа царь передал
благодарность за работу. Он благосклонно отнесся и к
публикации книги. Это не раз вызывало некоторое недо-
умение пушкинистов, но в итоге дискуссий утвердилось
такое объяснение. Если Пушкин хотел предостеречь
царя, тот мог рассматривать книгу Пушкина как предо-
стережение помещикам — не перегибать палку с их
крестьянами, не доводить дело до новой пугачевщины 4.

Пушкин преувеличивал ту поддержку, которую имел
Пугачев в недворянских сословиях. Духовенство в
своей значительной части не шло за Пугачевым, да и
городское мещанство и купечество во многих случаях не
столько поддерживало, сколько боялось его. Многие
факты, приводимые Пушкиным, подтверждают это.
Таково, например, описание взятия мятежниками Каза-
ни в седьмой главе.

Здесь была одна из причин поражения Пугачева.
Но важнейшей причиной — Пушкин это, несомненно,
понимал и отчасти отразил — была неустойчивость
крестьянской массы, ее неспособность последовательно
бороться за свои жизненные интересы, вековая привыч-
ка покоряться и повиноваться господам и властям.
В «пропущенной главе» из «Капитанской дочки» изо-
бражен бунт крепостных крестьян, примкнувших к пу-
гачевцам. Эскадрон гусар мгновенно приводит их к по-
корности, и они являются к помещику с повинной. На
радостях тот прощает их. «Мужики поклонились и по-
шли на барщину как ни в чем не бывало» (V, 343). Вот
и весь бунт!

Первая глава «Истории Пугачева» представляет со-
бой краткий очерк социально-экономических условий
жизни яицких казаков ко времени восстания. Их недав-
нее прошлое Пушкин изображает как своеобразную воен-
ную демократию, вечевую республику: «Совершенное
равенство прав; атаманы и старшины, избираемые на-
родом, временные исполнители народных постановле-
ний; круги, или совещания, где каждый казак имел
свободный голос и где все общественные дела решены
были большинством голосов (...)» (VII, 12).

Можно думать, что Пушкин идеализировал общество
уральских казаков. В действительности это общество
было уже неоднородным, расслоенным по имуществен-
ному положению и социальному статусу. Но несомненно
то, что характер труда и образ жизни казаков, не знав-
ших власти помещиков, значительно отличались от усло-
вий жизни барских и даже казенных крестьян. В своих
манифестах Пугачев обещал крепостным крестьянам,
переходившим на его сторону, привилегии казаков. Он
даже купцов и чиновников, переходивших на его сторо-
ну, «производил в казаков». В завоеванной Пензе он
милостиво объявил купцам: «Ну, господа купцы, теперь
вы и все городские жители называйтесь моими каза-
ками. Я ни подушных денег, ни рекрут с вас брать не
буду, и соль казенную приказал я раздать безденежно,
по три фунта на человека, а впредь торгуй ею, кто
хочет, и промышляй всякий про себя»5. Вопрос о соли
имел важное экономическое значение, так как казен-
ная монополия непомерно вздувала цену на нее, извле-
кая большие доходы. Пугачев, таким образом, пред-
полагал ввести «свободную конкуренцию» в этой облас-
ти, что должно было вызвать снижение цены для потре-
бителей.

Не желая перегружать основной текст подробно-
стями хозяйственного быта казаков, но дорожа ими,
Пушкин привел в примечаниях обширные выписки из
книги А. И. Левшина «Историческое и статистическое
обозрение уральских казаков» (1823). Автор критиче-
ской рецензии на «Историю Пугачева», опубликован-
ной в журнале «Сын отечества», счел это излишним.
Характерно возражение Пушкина: «Полное понятие
о внутреннем управлении яицких казаков, об образе
жизни их и проч, необходимо для совершенного объяс-
нения Пугачевского бунта; и потому необходимо и ог-
ромное (то есть пространное) примечание к 1-й главе
моей книги» (VII, 132).

Эту мысль надо признать замечательной для того
времени, даже если автору не вполне удалось положить
ее в основу его исторического исследования. Готовясь
к своим занятиям историей, Пушкин в 1830—1831 годах
много читал французских историков эпохи Реставра-
ции — Тьерри, Гизо, Минье. В переписке с Е. М. Хитро-
во, которая снабжала его книгами, их имена встреча-
ются неоднократно. В трудах этих талантливых моло-
дых ученых были впервые выявлены важнейшие фак-
торы исторического процесса — материальные условия
жизни общества, отношения и борьба классов.

Пушкин был первым русским историком, который
в известной мере усвоил и применил к истории России
эти плодотворные идеи. А. И. Шебунин еще в 30-х годах
отмечал: «Как историк, Пушкин целиком стоял на
высоте достижений современной ему передовой запад-
ной буржуазной исторической науки (Тьерри и др.)»6.
Может быть, тут есть некоторое преувеличение. Но не-
сомненно то, что эти черты исторического мировоззре-
ния Пушкина определяют его четко выраженный инте-
рес к социально-экономической стороне событий.

Воззвания, манифесты и указы Пугачева и его спо-
движников представляют собой важные памятники об-
щественной мысли. Пушкин использовал их в своем
исследовании и писал: «Первое возмутительное воз-
звание Пугачева к яицким казакам есть удивительный
образец народного красноречия, хотя и безграмотного»
(VII, 123). Уже в этом воззвании от 17 сентября 1773 го-
да, писанном под диктовку Пугачева его секретарем мо-
лодым Иваном Почиталиным, даются экономические
обещания яицкому войску, т. е. уральскому казачеству:
«...жаловаю я вас: рекою с вершин и до устья и землею,
и травами, и денежным жалованьем, и свинцом, и поро-
хом, и хлебным провиантом» 1.

Это широковещательно и туманно и, конечно, не мог-
ло быть практически исполнено в скором будущем. Но
с другой стороны, здесь уловлены самые насущные
обиды и нужды казаков. «Река» поставлена на первое
место потому, что, как сообщает Левшин, цитируемый
Пушкиным, «рыболовство уральского войска (...) со-
ставляет главнейший и почти единственный источник
богатства здешних жителей» (VII, 95). Даже во времена
Левшина и Пушкина описания рыбных богатств реки
Урал, вероятно, впечатляли: «Рыбы, попадающиеся
в Урале наибольшем количестве, суть: осетр, белуга,
шип, севрюга, белая рыбица, судак, лещ, щука, бершь,
сазан, сом, головли. Осетры ловятся иногда пудов в
7, 8 и даже до 9. Белуги пудов 20, 30, а редко и в 40; пер-
вые чем больше, тем лучше и дороже; вторые чем боль-
ше, тем хуже и дешевле» (VII, 98). Теперь звучит как
сказка.

Пушкин отметил не только красноречие, но также
эффективность пугачевских воззваний и действий:
«Разбирая меры, принятые Пугачевым и его сообщни-
ками, должно признаться, что мятежники избрали сред-
ства самые надежные и действительные к своей цели»
(VII, 129). Это Пушкин сообщал царю. Отсюда неясно,
в какой мере имел он в виду «экономическую политику»
Пугачева. Но в опубликованном тексте «Истории»,
описывая события лета 1774 года, когда восстали
крестьяне поволжских и центральных губерний, он
пишет: «Вся западная сторона Волги восстала и переда-
лась самозванцу. Господские крестьяне взбунтовались;
иноверцы и новокрещеные стали убивать русских свя-
щенников. Воеводы бежали из городов, дворяне из поме-
стий; чернь ловила тех и других и отовсюду приводила
к Пугачеву. Пугачев объявил народу вольность, истреб-
ление дворянского рода, отпущение повинностей и без-
денежную раздачу соли» (VII, 74 — 75). Какой велико-
лепный лаконизм, какая мощь языка! Это и есть перо
Тацита, о котором говорил Белинский.

И тут же пристальное внимание к деталям. В приме-
чании к этому месту Пушкин сообщает, что «пред сим
цена соли, установленная Пугачевым, была по 5 коп.
за пуд; подушный оклад по 3 коп. с души» (VII, 118).
Это были чрезвычайно низкие, в сущности номиналь-
ные цены и ставки налога: казенная цена соли была
в несколько раз выше, а подушная подать составляла
70 копеек в год с мужской крестьянской души 8. Искус-
ный тактик, Пугачев сначала во много раз снизил, а те-
перь вовсе отменил эти отягощения.
Едва ли можно сомневаться, что Пушкин сжато изло-
жил в этом отрывке содержание одного из самых заме-
чательных документов восстания — именного указа от
31 июля 1774 года (известного, впрочем, и в других
редакциях). Указ этот гласит: «Жалуем сим именным
указом с монаршим и отеческим нашим милосердием
всем, находящимся прежде в крестьянстве и подданстве
помещиков. Быть верноподданными рабами собствен-
ной нашей короне и награждаем древним крестом и мо-
литвою, головами и бородами, вольностию и свободою
вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подуш-
ных и прочих денежных податей, владением землями,
лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями,
и соляными озерами без покупки и без оброку и сво-
бождаем всех прежде чинимых от злодеев дворян и град-
ских мздоимцев-судей крестьянам и всему народу нала-
гаемых податей и отягощениев». Далее крестьянам
дается санкция ловить и казнить дворян и обещается,
что в будущем, после победы, «всякий может восчув-
ствовать тишину, спокойную жизнь, коя до века продол-
жаться будет»9.

Как известно, Пугачев выдавал себя за императора
Петра III, который был в действительности убит при
дворцовом перевороте 1762 года. Награждение «древним
крестом и молитвою» означает свободу исповедания
старообрядчества, которое было распространено среди
крестьян поволжских губерний, а «головы и бороды»
означают, очевидно, неприкосновенность прав личности.

В изложении Пушкина упущен один важнейший мо-
мент: Пугачев обещал крестьянам землю во владение.
Очевидно, Пушкин подразумевал, что «истребление
дворянского рода» не может означать ничего иного,
кроме как передачу крестьянам всех помещичьих
земель. Земля и воля — вековые требования крестьян-
ства. Обещание удовлетворить их и поощрение кре-
стьян на расправу с помещиками и захват земли были,
несомненно, со стороны Пугачева «действия самые на-
дежные и действительные к своей цели».

Г. В. Плеханов отметил, что «экономическая поли-
тика» пугачевцев была «весьма неопределенная»10. Она
и не могла выявиться за короткий период, около двух
лет, в условиях непрерывных боев и передвижений
Пугачева с его «штабом». Некоторые экономические
меры, в том числе захват помещичьих земель, осущест-
влялись в явочном порядке, другие оставались только
лозунгами и обещаниями. Тем не менее Военная кол-
легия Пугачева, высший орган управления на охвачен-
ных восстанием территориях, вынуждена была зани-
маться и занималась некоторыми хозяйственными и фи-
нансовыми вопросами. Она производила для войска
реквизиции продовольствия и кормов из помещичьих
имений, причем доставку этих грузов крестьянами пред-
писывала оплачивать им наличными. Продовольствие,
которое поставляли сами крестьяне, предписывалось
оплачивать по обычным ценам. Возможно, это далеко не
всегда выполнялось на деле. Но характерно, что пуга-
чевцы пытались положить в основу этих мер классовый
принцип и охранять интересы крестьян. Пушкин отме-
тил: «Шайки разбойников устремлялись во все стороны,
пьянствуя по селениям, грабя казну и достояние дворян,
но не касаясь крестьянской собственности» (VII, 30).

Для оплаты войска и закупок предметов снабжения
Пугачеву нужны были деньги. Частично они поступали
из захваченных запасов царских властей. В первое время
Пугачев пытался также взимать с населения некоторые
подати и акцизы, хотя и по сниженным ставкам. Пуга-
чев не чеканил собственных денег — возможно, из-за
отсутствия металла, оборудования и мастеров. Он не
отменил ходивших по всей России денег, преимуще-
ственно медных, и использовал их в своей «финансовой
системе». Сообщая о захвате верными царице войсками
Бердской слободы, которая в течение нескольких меся-
цев была «столицей» Пугачева, Пушкин говорит:
«В Берде найдено осьмнадцать пушек, семнадцать бочек
медных денег и множество хлеба» (VII, 53). К этому
месту он делает особое примечание о деньгах: «Пугачев,
вопреки общему мнению, никогда не бил монету с изо-
бражением государя Петра III и с надписью ВеЗтунз
е1 иВог * (как уверяют иностранные писатели). Без-
грамотные и полуграмотные бунтовщики не могли вы-
мышлять замысловатые латинские надписи и доволь-
ствовались уже готовыми деньгами» (VII, 114).

Г. П. Блок установил, что источником версии о че-
канке монет с латинским девизом является, по всей ве-
роятности, французский роман, в котором обыгрываются
события пугачевщины и содержится множество нелепых
вымыслов. Оправданием автору может служить то, что

* «Воскресший и мститель» (лат.). В данном издании в пере-
воде ошибочно пропущен союз «и».
он откликнулся на события с удивительной оператив-
ностью и выпустил книгу менее чем через год после
казни Пугачева. Там говорится, что этот девиз был на
знамени Пугачева. Очевидно, заимствователи перенесли
его на монеты ".

Особой расходной «статьей бюджета» Пугачева было
бросание медных денег в народ. В «Капитанской доч-
ке» читаем о событиях в вымышленной Белогорской
крепости после взятия ее пугачевцами: «Пугачев вышел
из сеней. Народ снял шапки. Пугачев остановился
на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин
подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их
метать пригоршнями. Народ с криком бросился их под-
бирать, и дело обошлось не без увечья» (V, 295). Из
исторических источников известно, что подобное случа-
лось во многих захваченных Пугачевым городах и се-
лениях. Ведь события происходили на границах Европы
и Азии, и в них было много подлинно азиатского.

«Экономическая политика» Пугачева была направле-
на к одной цели — мобилизации всех сил для военной
победы над врагом. И понятно, что для этой цели все
средства были хороши. Отнимая землю дворян, Пугачев
и его соратники не задавались вопросом о будущих
формах землевладения и землепользования: они лишь
хотели привлечь крестьян на свою сторону, сделать из
них надежных солдат. Очевидно, и свобода рыбного
промысла и добычи соли потребовала бы какой-то
регламентации со стороны центральной власти. Но об
этом было некогда и не имело смысла думать.

Непоследовательной и на первый взгляд демагогиче-
ской была «финансовая политика». С одной стороны,
Пугачев торжественно обещал отмену всех денежных
податей. С другой — он обещал казакам выплачивать
хорошее жалованье, снабжать их и других своих сторон-
ников бесплатно порохом, свинцом и провиантом.
Очевидно, несовместимость этих обещаний не смуща-
ла Пугачева. Опять-таки главное было в том, чтобы
привлечь к себе массы, а все остальное откладывалось
до победы.

Во время пугачевщины встала — конечно, в самой
зачаточной, примитивной форме — проблема, которой
было суждено большое будущее: проблема финансирова-
ния революционной войны. Революция нуждается в де-
нежных средствах, но она не может извлекать их преж-
ними способами — налогами с населения. Прежде
всего обременительные налоги, взимавшиеся старой
властью, обычно и являются одной из причин револю-
ционного возмущения (так было, кстати, и при пугачев-
щине). Кроме того, революционная власть не имеет воз-
можности собирать налоги в условиях войны, разрухи,
развала старого государственного аппарата.

С этой проблемой столкнулись почти в те же годы
американские колонии Англии, восставшие против фео-
дально-монархической власти Лондона. Британское пра-
вительство собирало с колонистов налоги и на эти
деньги содержало войско, которое притесняло тех же
колонистов. Это восстание превратилось в буржуазную
национально-демократическую революцию, которая
привела к образованию нового государства. Правитель-
ство объединившихся штатов использовало для финан-
сирования длительной войны (1775 — 1783) выпуск не-
разменных на металл бумажных денег. Этими деньгами
оно платило солдатам, чиновникам, поставщикам. К кон-
цу войны бумажки обесценились в сотни раз, но они
сыграли свою историческую роль. К этому же способу
прибегла в 90-х годах революционная Франция, ведя
тяжелую войну с силами европейской реакции и с внут-
ренним врагом.

Однако использование бумажных денег предпола-
гает относительно развитую экономику и финансовую
систему, а также требует необходимой полиграфической
техники. Разумеется, это было совершенно недоступно
Пугачеву. Даже царское правительство в Петербурге
проводило в эти годы лишь первые эксперименты
с бумажными деньгами — ассигнациями. Принципиаль-
ное решение об их выпуске было принято в 1762 году
при Петре III. Нов действительности выпуск ассигна-
ций начался лишь в 1769 году и носил первоначально
очень ограниченные размеры. Вероятно, пугачевцы об
этом и не слыхали.

После публикации «Истории Пугачева» Пушкин
продолжал изучать документы, связанные с этим восста-
нием, и читал материалы по другим сюжетам русской
истории. Но мало успел он сделать.

Кто-то обмолвился такой фразой: дуэль Пушкина
была замаскированным самоубийством. Сомневаюсь. Во
всяком случае вел себя Пушкин в последние недели
жизни не как «подобает» самоубийце. В 20-х числах
января 1837 года, за неделю до дуэли, он работал над
ученой статьей о Камчатке и истории ее освоения
русскими. Незадолго до этого он сделал конспект книги
академика Степана Крашенинникова, исследовавшего
дальний полуостров в середине XVIII века.

В какой-то мере Пушкин, может быть, хотел забыть-
ся за этой работой. Она явилась поводом для горького,
но хорошо нам понятного замечания одного из первых
зарубежных авторов, изучавших исторические труды
Пушкина, — немца Карла Фусса: «Трудно избавиться
от мысли, что Пушкин, лишенный возможности свобод-
ного выражения своих взглядов, бросался в такие науч-
ные труды в отдаленных областях для того, чтобы
оглушить себя»12.

Впрочем, происхождение статьи о Камчатке может
иметь и другое объяснение. Пушкин готовил ее для
«Современника», который оставался до последних дней
жизни его главным делом. Статья была едва начата, но
конспект книги Крашенинникова, несмотря на его слу-
жебную роль, весьма показателен с той точки зрения,
с которой мы смотрим здесь на него. Н. Я. Эйдельман,
проделавший наиболее пристальное исследование этой
работы Пушкина, замечает: «Пожалуй, ни в одной рабо-
те Пушкина мы не найдем такого внимания к «экономи-
ческим пружинам» истории». Подробности такого рода
Эйдельман характерным образом называет «поэтико-
экономическими» ,3.

Например, Пушкин записывает, что вместе с каза-
ками на Камчатку стали приезжать «мелочники»,
т. е. торговцы, и отмечает: «Лисица на Камчатке почи-
талась вместо рубля (денег не было) » (VII, 218). В этих
особых условиях происходил возврат к раннему восточ-
нославянскому средневековью, когда меха служили од-
ной из форм денег. Но важнейшее место в пушкинском
конспекте занимают поборы ясака (дани, натурального
налога) с туземцев, а также связанные с этим злоупо-
требления, преступления и возмущения.

Камчатские материалы Пушкина имеют сходство
с его «Историей Петра», о которой речь будет в следую-
щей главе. Следует к этому добавить, что по крайней
мере в одной существенной части записи Пушкина
близки также к «Истории Пугачева». Описание бунта
коренных жителей в 1731 году содержит фразы, по
своему звучанию и смыслу напоминающие характери-
стику событий лета 1774 года, во время пугачевщины.
Сравните приведенное выше место, начинающееся сло-
вами «вся западная сторона Волги восстала», со следую-
щими фразами из камчатских записей: «Между тем
вся Камчатка восстала. Дикари стали соединяться,
убивать повсюду русских, лаской и угрозою вовлекая
в возмущение соседей (...)» (VII, 232). Разительное
сходство!

Далее описывается жестокое подавление восстания
казаками. Впрочем, бунт имел сравнительно благопри-
ятный исход для камчадалов. Официальные лица,
посланные правительством, решили, что в кровавых
и разрушительных событиях виноваты как туземцы,
так и казаки. Поэтому повесили троих казаков и «чело-
век шесть» камчадалов. Но в конечном счете «камча-
далы, ''бывшие у них в крепостной неволе, отпущены
на волю, и впредь запрещено их кабалить» (VII, 233).

Как видим, неизменный интерес Пушкина к «бун-
там» отразился и в его последней историко-литератур-
ной работе.

8 А. В. Аникин
XVIII

Россию поднял на дыбы

«История Петра», публикуемая с подзаголовком
«Подготовительный текст»,— самое объемистое сочи-
нение Пушкина. Вместе с тем это, вероятно, наименее
читаемое его произведение. Главная причина — его
незавершенность, черновой характер. Многочисленные
места, где речь идет о налогах, откупах, компаниях,
мануфактурах, торговле, монетном деле, мало что могут
сказать читателю без историко-экономического коммен-
тария. Следующие страницы представляют собой, пожа-
луй, первую попытку такого рода.

Судьба этого сочинения необычна. На протяже-
нии 1835 года Пушкин проделал работу, которую я в по-
добных случаях называю мобилизацией материала:
привел в систему и записал начерно весь материал,
который он намеревался доработать и включить в окон-
чательный текст книги о Петре. Это ему не было сужде-
но сделать, но в последний год своей жизни он постоян-
но думал и говорил с друзьями о ней, продолжал соби-
рать материал.

Когда после смерти Пушкина встал вопрос о публи-
кации, царь не разрешил печатать рукопись, найдя
многие оценки Петра «неприличными», не соответст-
вующими тому иконописному образу первого импера-
тора, который создавала официальная историография.
Друзья поэта решили «очистить» рукопись от неприем-
лемых мест и поручили сделать это опытному человеку,
отставному цензору. Для подготовленной таким образом
работы не нашлось, однако, издателя, и уже в начале
40-х годов рукопись была затеряна. Занятная история
находки рукописи лучше всего рассказывается в рабо-
тах И. Л. Фейнберга, который вообще много сделал
для изучения этого труда Пушкина

Теперь убедительно показано, что рукопись Пушки-
на представляет собой не просто конспект огромного
свода материалов о Петре и его эпохе, изданного в конце
XVIII века И. И. Голиковым, как думали долгое время,
а во многих своих частях — почти готовый текст, опира-
ющийся на различные материалы и содержащий эле-
менты исторической концепции Пушкина. Мне кажется,
в «Истории Петра» довольно четко выделяются три
типа текстов: 1) вполне связные куски рассказа и ана-
лиза; 2) передача фактов с их авторской оценкой или
хоть с каким-то оттенком; 3) голые факты и цифры.
Скажем сразу, что социальные и экономические фраг-
менты, которые будут нас интересовать, относятся почти
исключительно ко второму и третьему типу. Более
того, многие факты такого рода Пушкин выписывал, ви-
димо недостаточно уясняя себе их смысл и предполагая
вернуться к ним позже. В этих случаях мы можем
следить в какой-то мере за мыслью Пушкина, осваиваю-
щей новый и достаточно сложный материал.

Прежде всего бросается в глаза значительный объем
текстов социально-экономического содержания. Это
ощущается уже в «Очерке введения» к будущей книге.
Очерк начинается кратким планом, где Пушкин пере-
числяет вопросы, которые он, очевидно, предполагал
включить в анализ положения России накануне петров-
ских реформ: «Россия извне. Россия внутри. Подати.
Торговля. Военная сила. Дворянство. Народ. Законы.
Просвещение. Дух времени» (VIII, 7). Как ни лакони-
чен этот текст, он уже говорит немало. «Подати. Тор-
говля» по существу означает «Финансы. Экономика».
Это вытекает как из характерного словоупотребления
XVIII —XIX веков, так и из дальнейшего изложения
у Пушкина.

Несколькими строками ниже Пушкин дает яркую
и определенно критическую характеристику управле-
ния и хозяйства в допетровской Руси: «Бояре беспеч-
ные. Их дьяки алчные. Народ 1аИ1аЫе а теге! е1 пнзёп-
согЗе *. Правосудие отдаленное, в руках дьяков. Подати
многосложные и неопределенные. Беспорядок в сборе

* Облагаемый податями по прихоти п произволу.
8 *
оных. Пошлины и таможни внутренние: а) притеснения,
Ь) воровство. Внешняя торговля: а) Архангельская мла-
денческая, Ь) Персидская, с) Волга» (VIII, 8). Кон-
спективно нарисована рельефная и богатая содержанием
картина.

Сделав ряд выписок из голиковского текста и лако-
ничных замечаний для памяти (среди последних:
«Народ почитал Петра антихристом»), Пушкин дает
почти без комментариев обширный перечень «Подати
при Петре», затем список казенных монополий и, нако-
нец, краткую характеристику бюджета к концу царство-
вания Петра. Это конспект, лишь обобщающий материа-
лы Голикова, но какой «въедливый» и многообещаю-
щий конспект!

Конечно, Пушкин в своей рукописи не рассмотрел и
не мог рассмотреть всех этих вопросов, хотя постоянно
возвращался к ним по ходу дела. Надо иметь в виду, что
экономической истории России, истории народного
хозяйства и финансов совершенно не существовало в его
время. Он должен был чувствовать себя изрядно бес-
помощным перед сырыми материалами, на которые он
наталкивался у Голикова и в других источниках. Исто-
рик П. Н. Милюков не без основания ощущал себя
пионером в своей капитальной монографии, вышедшей
первым изданием в 1892 году: «Признавая вполне необ-
ходимость дальнейших работ в прежней области куль-
турной истории, мы лично предпочли употребить свой
труд на разработку другой области, имеющей во всяком
случае не меньшее теоретическое значение и, как нам
кажется, более близкое отношение к очередным запро-
сам исторической науки. Эта наука, как мы понимаем
ее современные задачи, ставит на очередь изучение мате-
риальной стороны исторического процесса, изучение
истории экономической и финансовой, истории социаль-
ной, истории учреждений...» 2

Милюков писал это более чем через полвека после
Пушкина, когда были уже опубликованы некоторые не-
известные ранее материалы, когда появился замечатель-
ный труд С. М. Соловьева, тщательно изучавшего ре-
формы Петра. Ни Соловьев, ни Милюков не могли знать,
что их предшественником, по крайней мере по замыслу,
был Пушкин. Достаточно перелистать труд Милюкова
(теперь он, разумеется, дополнен многими другими ра-
ботами), чтобы представить себе, в какую темную безд-
ну заглянул Пушкин, включая в свой план и конспект
социально-экономические вопросы. Прочтя же пушкин-
скую «Историю», мы должны изумиться, как много он
сумел рассмотреть в этой бездне, располагая, так ска-
зать. лишь слабым фонариком.

Двойственность оценки Петра — как великого пре-
образователя и патриота, с одной стороны, и как дес-
пота и крепостника — с другой,— проходит через всю
«Историю», хотя порой исчезает, как ручеек под землей,
оставляя на поверхности лишь блеск полководца и за-
конодателя. Создание сложного, многогранного образа
Петра надо признать большой заслугой Пушкина. По су-
ществу он подходил к глубокой мысли, что эта двойст-
венность обусловлена не только особенностями лично-
сти Петра, но и всей социально-экономической струк-
турой России, объективной обстановкой, в которой про-
водились реформы. Здесь уместно привести оценки дея-
тельности Петра I Марксом и Лепиным. К. Маркс счи-
тал Петра великой исторической личностью, деятель-
ность которой соответствовала потребностям развития
Востока Европы. Но при этом «Петр Великий варвар-
ством победил русское варварство» 3. В. И. Ленин пи-
сал, что «Петр ускорял перенимание западничества
варварской Русью, не останавливаясь перед варварски-
ми средствами борьбы против варварства» 4.

Продолжая работу над книгой, Пушкин все яснее
видел, что цензура не пропустит возникавший под его
пером образ Петра. Но кривить душой не хотел. Несколь-
кими годами ранее в повести «Арап Петра Великого»
Пушкин нарисовал идеализированный образ царя —
мудрого просвещенного государя. Не потому ли она
осталась неоконченной, что это внутренне не удовлет-
воряло Пушкина, а к созданию более реального образа
Петра он еще не был готов?

Порой у Пушкина вырываются любопытные фразы,
отражающие его глубокий интерес и изумление перед
личностью Петра. В разгар следствия по делу царевича
Алексея, когда пытки и казни следовали кошмарной
чередой, «государственные дела шли между тем своим
порядком» (VIII, 287). Далее идет перечень несколь-
ких хозяйственных указов Петра, данных в эти дни.
Петр занимался известным указом о «монстрах» для
музея Кунсткамеры и пересмотрел суммы вознагражде-
ния за доставленных властям человеческих и звериных
уродов. Далее следует: «Сам он был странный монарх!»
(VIII,‘ 288).
Гораздо значительнее высказывание, которое являет-
ся, вероятно, самым известным местом всей книги: «До-
стойна удивления разность между государственными
учреждениями Петра Великого и временными * его ука-
зами. Первые суть плод ума обширного, исполненного
доброжелательства и мудрости; вторые жестоки, свое-
нравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для
вечности, или по крайней мере для будущего, вторые
вырвались у нетерпеливого, самовластного помещика.
М3 (Это внести в Историю Петра, обдумав.)» (VIII,
303).

Парадоксальным образом мы обязаны цензуре этим
фрагментом. Тетрадь с текстом о событиях 1719 —
1721 годов, где Пушкин записал свою мысль, не была
найдена. Возможно, именно она пошла на подстилку
в клетке канарейки или для обертки деревенских при-
пасов 5. К счастью, сохранилась копия свода фрагмен-
тов рукописи, исключенных упомянутым «частным цен-
зором». Там это место и уцелело.

Здесь все замечательно: глубина и оригинальность
мысли, художественная яркость и точность ее выраже-
ния. Обращает на себя внимание и заключительная
помета: поистине над этим предметом стоило подумать!
Это важный пункт в скорбном списке того, что Пушкин
не успел сделать.

Что имеется в виду под «государственными учрежде-
ниями»? Прежде всего, очевидно, коллегии (предшест-
венники министерств), которые в эти годы создавал
Петр, реформируя всю систему управления страной.
Из числа созданных Петром коллегий почти половину
составляли хозяйственные, в том числе Берг-коллегия,
ведавшая добывающей промышленностью, Мануфактур-
коллегия для обрабатывающей промышленности, Ком-
мерц-коллегия для внешней торговли и судостроения,
и две финансовые коллегии с еще более мудреными
немецкими названиями. В издержки цивилизации вхо-
дило засорение нашего языка иностранными термина-
ми. Не исключено, что Пушкин употреблял слово «уч-
реждение» и в расширительном смысле, имея в виду
не только бюрократические организации со штатом чи-
новников, но и некоторое упорядочение налогового об-
ложения, монетного дела, почты и т. п.

* Т. е. посвященными частным вопросам, не имеющими длитель-
ного значения.
Многие «временные» указы Петра Пушкин называет
«тиранскими», «жестокими». Об одном из указов
1718 года, нарушение которого карается конфискацией
и галерами, Пушкин говорит: «...как обыкновенно кон-
чаются хозяйственные указы Петра» (VIII, 283). Это
уже своего рода обобщение. Не случайно выделены здесь
хозяйственные указы, хотя не менее жестоко кончаются
и другие. Дело станет яснее, если мы отметим, что речь
в данном случае идет о предписании «юфть для обуви
делать не с дегтем, а с ворваньим салом». За изготовле-
ние юфти с дегтем — конфискация имущества и галеры!
Пушкина, конечно, поразил контраст между незначи-
тельностью «преступления» и жестокостью наказания.
Понятно, и нам было бы жаль рабов на галерах, вся ви-
на которых — в употреблении дегтя в кожевенном про-
мысле. Вероятнее всего, мотивы этого указа заключа-
лись в том, что деготь был дефицитным (экспортным)
товаром.

Мелочная регламентация хозяйства, стремление го-
сударства влезть с регулирующей и карающей рукой
«во все дыры» были вообще характерной чертой эконо-
мической политики меркантилизма, притом примитив-
ного, неразвитого меркантилизма. Вполне можно пред-
ставить себе, что Пушкин думал: не лучше ли будет
для дела, если каждый будет решать, исходя из своих
интересов, использовать ли для выделки юфти деготь
или ворванье сало. Пушкин фиксирует много таких су-
губо «временных», с его точки зрения, указов. Вот пред-
писывается делать широкие полотна вместо узких. Вот
указано добавить посевы льна, и притом сколько имен-
но. А вот сказано чохом: «Прочие указы, притеснитель-
ные весьма, относятся до торговли» (VIII, 59). Критика
такого меркантилизма была органична для Пушкина.
Вся эта мелочная и докучная (а в России и жестокая!)
опека была излюбленным предметом критики либераль-
ной политической экономии.

Но петровский меркантилизм был значительно ши-
ре этой бюрократической регламентации. Он включал
строительство государственных мануфактур (промыш-
ленных предприятий различных отраслей), содействие
развитию частных мануфактур, поощрение русского
судостроения и судоходства, содействие экспорту това-
ров за границу. Под 1723 годом читаем: «Печется о ма-
нуфактурах. В Малороссии завел овчарные заводы. Ду-
мает о шелковой мануфактуре. Заводит компанию ки-
тового промысла и для того у города Архангельска по-
велевает быть пяти кораблям. Мастеров выписать из
Голландии» (VIII, 329). Хотя здесь лишь голый пере-
чень фактов, подразумевается их положительная оценка.

Образ Петра как рачительного хозяина не чужд Пуш-
кину. Арап Ибрагим возвращается в Россию из Фран-
ции около 1723 года и находит Петра, «разбирающего
важные вопросы законодательства, в адмиралтейской
коллегии утверждающего морское величие России (...)
или посещающего фабрику купца, рабочую (мастер-
скую.— А. А.) ремесленника и кабинет ученого. Россия
представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где
движутся одни машины, где каждый работник, под-
чиненный заведенному порядку, занят своим делом»
(V, 17). Надо думать, скоро Ибрагим, присмотревшись
к русским порядкам, убедился, что экономика России
была бесконечно далека от идеально отлаженной ману-
фактуры с рациональным разделением труда между
работниками. Но любопытно само сравнение. Оно едва
ли могло прийти в голову арапу, но вполне могло прийти
на ум его правнуку, знакомому с идеями Адама Смита,
который именно так изображал «торговое» (капитали-
стическое) общество.

В «Истории Петра» созидательная хозяйственная
деятельность царя тоже не ускользает от Пушкина, но
в целом он уделяет ей немного внимания. Зато военно-
финансовые вопросы играют в «Истории» важную роль.
Более 20 лет шла Северная война со Швецией, Петр
воевал с Турцией и Персией, отправлял военные экспе-
диции в Среднюю Азию, субсидировал союзников. Для
этого надо было много денег, и надо было, чтоб они по-
ступали регулярно. При этом надо помнить, что бумаж-
ные деньги в России еще не существовали. Не было го-
сударственного кредита, и военные расходы можно было
финансировать только либо налогами, либо ранее на-
копленными в сундуках (в буквальном смысле слова)
запасами металлических денег.

Проблема денег и финансов имела два аспекта —
внешний и внутренний. Чтобы собирать деньги с насе-
ления, надо, чтобы они физически имелись в стране.
Главным источником денег была внешняя торговля.
Добыча серебра в России была незначительна, добыча
золота вовсе отсутствовала, только медь добывалась
в достаточном количестве. Поэтому Петр проводил жест-
кую меркантилистскую политику привлечения денег
из-за границы. Русские товары предписывалось прода-
вать только за наличные, вывоз денег из страны запре-
щался. Внутренний аспект заключался в том, чтобы со-
брать деньги в государственную казну с населения. Для
этого использовались прямые и косвенные налоги, а так-
же доходы от государственных монополий.

В конце 1703 года, после первых побед над шведами,
Петр с триумфом вернулся в Москву. «Потом занялся
гражданским устройством государства, особенно фи-
нансами. Доходы не составляли и 6 или 7 миллио-
нов (?). Беер и другие (?). Щербатов. ХВ» (VIII, 93).
Финансы — дело темное. Все начинается, как видим,
с вопросов в скобках и нотабене. В действительности го-
довые доходы правительства в эти годы составляли не
более 3 — 3,5 миллиона рублей, но была традиция сум-
мировать их с накопленным в казне денежным запасом.
При таком исчислении доходы за 1702 год составили
6,2 миллиона, за 1703 год — 6,6 миллиона. Приведя циф-
ры из Голикова, который сам ссылается на русских авто-
ров XV7!II века, Пушкин, естественно, не разобрался
в этих тонкостях, но, очевидно, усомнился в цифрах
и наметил себе проверить их по другим источникам.

В течение следующих 4 — 5 лет весь резерв казны
был израсходован, а доходы не росли. К 1710 году Петр
оказался перед лицом финансового кризиса. Это не про-
ходит мимо внимания Пушкина: «Петр праздновал Но-
вый год в Москве при пушечной пальбе, огненных по-
техах е!с. Он занялся расположением расходов и точным
определением, откуда кому и на что получать приходы.
Армию положил он составить из 33 полков пехоты и
24 кавалерии и 58 000 гарнизона, кроме гвардии, ландс-
милицкого корпуса (местного ополчения.— А. Л.), лиф-
ляндского корпуса и морской силы. Полки назвались
по имени городов, а не полковников, как было прежде»
(VIII, 174). 2 марта 1711 года Петр дает повеление
вновь учрежденному сенату: «...смотреть за расходами
государственными; напрасные оставить (...) Деньги ко-
пить, понеже суть артиллерия войны» (VIII, 190). В по-
следней фразе Пушкин сделал забавную ошибку. На са-
мом деле Петр в собственноручном повелении сенату
употребил в русском переводе латинское изречение,
назвав деньги артерией войны.

За всем этим скрывается большая военно-админи-
стративная и финансовая реформа. Был принят тер-
риториальный принцип формирования и финансирова-
ния армии. В соответствии с ним полки приписывались
к определенным местностям, население которых несло
бремя их содержания. Созданные в эти годы впервые
губернии были по существу военными округами. От-
сюда и переименование полков, о котором упоминает
Пушкин.

От пушкинского текста, относящегося к 1719 —
1721 годам, сохранились только отрывки. Поэтому не-
известно, что он писал о второй большой военно-фи-
нансовой реформе, начало которой было положено еще
инструкциями Петра, данными в 1717 — 1718 годах. Зато
в записях 1722 года экономические и финансовые во-
просы занимают ведущее место. После заключения мира
со Швецией эти вопросы выдвинулись на передний
план и привлекали постоянное внимание Петра. Об этом
свидетельствует уже первая фраза следующей пушкин-
ской записи: «Главная мысль и занятие Петра была
перепись народу и расположение по оной своему войску.
Назначена подушная с посадских и прочих 120 коп.
Для положения в подушный оклад оказалось всего
5 794 928 мужских душ — по 80 копеек. Ж Ж Ж Армия
была расположена по сим душам. На пешего солдата
36 душ без 16 доли. На конного — 501 /2 душ + 8 доля»
(VIII, 308). Кажется, впервые во всей рукописи Пуш-
кин ставит три нотабене. Далее Пушкин комментирует
охват населения переписью и пересказывает несколько
хозяйственных указов.

Прежде всего о цифрах, фигурирующих у Пушкина.
Перепись населения имела исключительно финансовые
цели и предназначалась для определения подушной по-
дати, т. е. размера прямого личного налога, которым
предполагалось обложить уравнительно (в одинаковом
размере) все податное население — крестьян и «посад-
ских» (мещан). Единицей для этого обложения была
душа мужского населения. Приводимая Пушкиным
цифра взята им у Голикова. Как показывает Милюков,
она несколько преувеличена. Окончательный результат
переписи, ставший известным лишь в 1724 году, соста-
вил 5 570 458 мужских душ, в том числе крестьян —
5 401 042 и посадских — 169 426 6. Но значение резуль
татов переписи населения далеко выходило за пределы
интересов казны. Была получена первая более или ме-
нее надежная демографическая картина страны. На ос-
нове этих данных можно представить себе общую чис-
ленность населения России в конце царствования Петра
Как отметил Пушкин, перепись не охватывала «завое-
ванные провинции, иноверческие народы» (VIII, 309).
Удвоив цифру мужского податного населения, чтобы
учесть женский пол, добавив несколько сот тысяч на
дворянство и духовенство и 2 — 3 миллиона па иноверче-
ские народы и Прибалтику, мы получим цифру 14 —
15 миллионов.

Росло ли население в период правления Петра? При
всей ненадежности демографических данных можно ско-
рее полагать, что оно сокращалось. К такому выводу
приходил Милюков, анализируя данные ревизий и ука-
зывая на обезлюдение деревень вследствие бесконечных
наборов в армию, на стройки и для несения разных по-
винностей, вследствие эпидемий, голода, бунтов, побе-
гов и т. д. Например, число крестьянских дворов в самой
крупной Московской губернии сократилось с 254 тысяч
в 1678 году до 191 тысячи в 1710 году. Плеханов прини-
мал эти оценки за основу своих размышлений об итогах
деятельности Петра и восклицал: «Такою страшною
ценою заплатило податное население России за петров-
скую реформу!» 7

Таким образом, Милюков и Плеханов поставили ис-
торической важности вопрос о «цене» петровских преоб-
разований. Пушкин, конечно, не рассматривал вопрос
в таких категориях. Но немало мест в «Истории Петра»
показывает, что его отношение к ним не было официаль-
но-хвалебным.

Откуда взялись 120 и 80 копеек? Петр принял общие
расходы на армию в 4 миллиона рублей, а численность
податного крестьянского населения — предварительно
в 5 миллионов мужских душ. Деление первой цифры
на вторую дало 80 копеек. Для посадских, уровень до-
хода которых был выше, накинули еще 40 копеек на ду-
шу. Стоимость содержания одного пешего и конного
солдата была известна. Поэтому нетрудно было рассчи-
тать, на сколько крестьянских натруженных шей должно
было лечь содержание каждого солдата. Цифры, приве-
денные Пушкиным, действительно исчисленные с точ-
ностью до !/1б души, были указаны в инструкциях ли-
цам, посланным для распределения полков.

Под 1723 годом Пушкин отметил дальнейший! ход
этой своеобразной и, несомненно, не простой и не без-
обидной для мужиков работы: «Петр рассмотрел ре-
визские сказки (результаты переписи.— А. А.), и пол-
ки расположены подушам» (VIII, 324). Под 1724 годом
он записал, что размер подушной подати был уточнен
(как это ни странно, в сторону снижения), и она уста-
новлена с крестьян в 74 копейки.

При этом Пушкин задался вопросом, который де-
лает ему честь как экономисту: много это или мало?
Иначе говоря, какова была реальная ценность денег?
Хозяйство бедного и среднего мужика было почти цели-
ком натуральное: он очень мало продавал и покупал.
Деньги для уплаты подати он мог заработать главным
образом поденщиной, временной работой по найму
у купцов, чужих помещиков, у государства. Поэтому
Пушкин выписывает, вероятно, средние, общепринятые
«цены поденщикам»: в летнее время мужику с ло-
шадью — 10 копеек в день, то же без лошади — 5 копеек,
в зимнее время мужику с лошадью — 6 копеек, без ло-
шади — 4 копейки. Вот чем занимается поэт, в котором
петербургский свет хотел бы видеть только певца аму-
ров и зефиров! Если в крестьянской семье было, скажем,
4 души мужского пола, то подушная подать составляла
около 3 рублей в год, а это означало 30 дней поденщи-
ны мужика с лошадью в летнее время, 50 дней в зимнее.
И так далее. А если в семье был один работник, осталь-
ные — малолетки? Кроме того, конечно, помещичий
крестьянин отрабатывал барщину или платил оброк по-
мещику.

Записи 1722 года начинаются прекрасной, подлин-
но «пушкинской» фразой: «Петр был гневен» (VIII,
306). Гнев его был вызван тем, что дворянство, которое
он обязал государственной службой, опять не явилось
на «смотры», проводившиеся по губерниям. Может
быть, в этой связи «Петр учредил герольдмейстера при
сенате (...) Должен он был иметь списки дворянству
прежнему и новому; стараться об изучении дворян, осо-
бенно экономии (?), и для того, в ожидании Академий,
иметь школу, е1с». (VIII, 307).

Мы не знаем, что означает знак вопроса, который
поставил Пушкин после слова «экономия». Но если он
усомнился в правильности этой информации, то напрас-
но. Вот подлинный текст указа об обязанностях герольд-
мейстера: «И понеже здесь еще учении не гораздо вкоре-
нились, паче же в гражданских делах, а особливо в еко-
номических делах почитай ничего нет: того ради пока
Академии исправятся, учинить ему краткую школу; и
ему от всяких знатных и средних дворянских фамилий
обучать економии и гражданству указную часть» 8
Насколько известно, такая школа не была учрежде-
на. Мы также не очень можем представить себе, что
означало бы обучение «економии и гражданству». Ви-
димо, это мыслилось как довольно широкое образование,
которое готовило бы молодых дворян для гражданской
государственной службы.

После этого Петр неоднократно возвращался к во-
просу об экономическом образовании. В одной из запи-
сок он дает указание разведать за границей место, «ку-
ды б мочно послат молодых учиться тамошной еконо-
мии». Наконец, в утвержденном Петром проекте уч-
реждения Академии наук сказано: «Аще же при том
Экономия учена будет, то похвально и весьма полезно,
ибо во общем жительстве учением ея великая прибыль
и польза чинится» 9. Термин «политическая экономия»
был еще во времена Петра не в ходу. Он и на Западе-то
фактически не употреблялся, хотя впервые появился
в печати в книге француза Монкретьена в 1615 году.
Кроме того, можно думать, что Петр и его современники
под экономией понимали очень конкретные хозяйствен-
ные и даже домоводческие знания, а не теорию хотя бы
в том зародышевом виде, в каком она существовала уже
на Западе.

В «Истории русской экономической мысли» при-
водится еще несколько любопытных примеров того вни-
мания, которое Петр уделял распространению экономи-
ческих знаний в России. У Пушкина же мы находим
выписанный из французского источника факт, что еще
во время первой поездки за границу в 1698 году Петр
«старался разведовать тайны голландского банка» (VIII,
55). Но если он такие тайны и разведал, они остались
втуне: в России еще не было и в помине условий, необ-
ходимых для функционирования банков.

В эпоху Петра I, особенно во второй половине цар-
ствования, существовала значительная «литература
проектов», т. е. докладные записки, которые писались
по его указанию или по собственной инициативе авто-
ров. Практической целью многих из этих записок было
увеличение доходов государства и разрешение финансо-
вых проблем. Поэтому в документах Петровской эпохи
сочинителей проектов называли «прибыльщиками».
Но некоторые из авторов выходили далеко за пределы
своей темы. Это в особенности надо сказать о знамени-
том И. Т. Посошкове, гениальном крестьянине-самоуч-
ке, который написал около 1724 года и безуспешно пы-
тался представить царю свою обширную записку, оза-
главленную «Книга о скудости и богатстве». Рукопись
была опубликована добрым знакомым и отчасти сотруд-
ником Пушкина по работе над историей петровского
времени М. П. Погодиным в 1842 году. Можно себе пред-
ставить, с каким интересом отнесся бы Пушкин к этому
источнику, если бы он попал ему в руки! Следы некото-
рого знакомства Пушкина с «литературой проектов»
(очевидно, не с подлинными рукописями) сохранились
в такой записи под 1705 годом: «Курбатов и Ершов, одни
из нижайших его подданных (слова кн. Щербатова),
советами своими доставили нуждающемуся в деньгах
государю способы оные достать (какие способы? моно-
полия? притеснения?..) Они пользовались его доверен-
ностию» (VIII, 112). А. А. Курбатов был в это время
обер-инспектором Ратуши, особого административно-
финансового учреждения, ведавшего сборами косвенных
налогов (акцизов) в городах, а позже вице-губернато-
ром в Архангельске, где продолжал свою «литератур-
ную» деятельность. Однако кончил он плохо: в 1714 го-
ду был отстранен от должности по обвинению в при-
своении казенных денег и взяточничестве и умер под
следствием. Как видно, это была своеобразная законо-
мерность. В. С. Ершов, ставший московским вице-губер-
натором, записывает Пушкин под тем же 1714 годом,
тоже был затребован как мздоимец в Петербург. Тем
не менее он продолжал службу до 1723 года, а в конце
жизни с разрешения царя постригся в монахи 10.

В записи Пушкина о проектах 1705 года самое заме-
чательное, конечно, его вопросы в скобках. Они явно
носят негативный и саркастический характер. Очевидно,
Пушкин имел в виду, что «прибыльщики» не могли при-
думать ничего, кроме новых «притеснений» и отягоще-
ний для народа. Кроме того, в этих вопросах можно ви-
деть уже отмеченную антимеркантилистскую струю
в мышлении Пушкина. Государственные монополии
(такого типа, как винная, соляная, табачная), откупы
этих монополий частными лицами (то есть передача
монопольных прав за определенную плату), притесне-
ния торговли в виде внутренних пошлин и другое были
орудиями экономической политики меркантилизма, и
Пушкин не мог их одобрять.

Замечательны история и личность еще одного «при-
быльщика», упоминаемого в «Истории Петра»,—
Ф. С. Салтыкова. Пушкин, сам много лет опасавшийся
неприятностей от властей, не мог не обратить внима-
ние на такой факт из деятельности Петра в 1715 году:
«В Англию к капитан-поручику Синявину писал он
о высылке Ф. Салтыкова, яко подданного, под арестом
за злоупотребления» (VIII, 257).

Салтыков в отличие от простолюдинов Курбатова
и Ершова происходил из старинного боярского рода.
Он обучался за границей кораблестроительному делу,
знал иностранные языки и, находясь в «долгосрочной
командировке» в Англии, послал царю в 1713 и 1714 го-
дах две записки с предложениями ряда экономических
нововведений. Он умер 2 августа 1715 года, за две надели
до того, как царь, поверив ложному доносу и еще не зная
о его смерти, послал свое грозное предписание 11. Салты-
ков ускользнул от царского гнева. Неизвестно, как по-
вернулось бы дело, если бы Синявин доставил его в Рос-
сию.

Повесть «Арап Петра Великого» открывается шуточ-
ным эпиграфом из И. И. Дмитриева:

Я в Париже:

Я начал жить, а не дышать.

Пушкину не довелось побывать во Франции, но его
ощущение языка, культуры, истории этой страны — по-
разительно. Первые абзацы повести — прекраснейшие
образцы прозы, неизменно останавливающие внимание
читателя и исследователя ,2. Там дана рельефная карти-
на Франции эпохи регентства (конец 10-х — начало
20-х годов XVIII века). Это не только политическая и
бытовая, но и социально-экономическая картина: «По
свидетельству всех исторических записок, ничто не мог-
ло сравниться с вольным легкомыслием, безумством
и роскошью французов того времени. Последние годы
царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой
набожностию двора, важностию и приличием, не остави-
ли никаких следов. Герцог Орлеанский (регент.—
А. А.), соединяя многие блестящие качества с пороками
всякого рода к несчастию, не имел и тени лицемерия.
Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример
был заразителен. На ту пору явился Ьа\у; алчность
к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рас-
сеянности; имения исчезали; нравственность гибла;
французы смеялись и рассчитывали, и государство рас-
падалось под игривые припевы сатирических водеви-
лей» (V, 7 — 8).
Финансовый новатор Джон Ло, «изобретатель» бу-
мажных денег, акций и фондовой биржи, был известен
Петру. Есть сведения, что во время пребывания в Пари-
же летом 1717 года царь встречался со знаменитым шот-
ландцем, нашедшим во Франции вторую родину. Финан-
совый эксперимент Ло, завершившийся крахом в 1720 го-
ду, имел важные социальные последствия: многие дво-
ряне продавали свои имения, чтобы спекулировать на
бирже, и остались ни с чем, когда акции торговой ком-
пании, основанной Ло, катастрофически упали в цене;
образовался новый слой богачей-финансистов; начался
подрыв устоев феодальной монархии, завершившийся
революцией в конце столетия.

Когда в 1720 году Ло вынужден был бежать из Фран-
ции, царь приказал пригласить его на русскую службу,
суля выгодные условия. Предполагалось, что он возгла-
вит компанию русских купцов для торговли с Персией,
а также займется переселением ремесленников из За-
падной Европы в Россию. Петр делал довольно фанта-
стический подсчет, согласно которому эта деятельность
Ло должна была дать казне дополнительный доход в раз-
мере 1 миллиона рублей ежегодно 13. Однако шотландец
уклонился от ответа на лестное предложение русского
царя. В «Историю Петра» Ло не попал: документы
о приглашении были открыты в архивах значительно
позже, а пребывание царя в Париже Пушкин не стал
описывать, намереваясь обратиться к французским ис-
точникам.

Эпоха и личность Петра Великого привлекали Пуш-
кина на протяжении всей его зрелой деятельности. Со-
циально-экономические фрагменты и мотивы важны для
того, чтобы почувствовать пушкинское понимание царя-
реформатора, который «Россию поднял на дыбы».

* * *

Несколько слов в заключение.

Пушкин погиб в 37 лет, и ранняя его смерть стала
нашей национальной трагедией.

Многим, вероятно, известны слова Александра Бло-
ка: Пушкина убила не пуля Дантеса, его убило отсут-
ствие воздуха. Эта поэтическая метафора имеет опреде-
ленное социальное содержание. Речь здесь идет об обще-
ственных силах и о людях, которым творчество Пуш-
кина мешало. Эти люди, в свою очередь, мешали поэту
выполнять его великую историческую миссию. Может
быть, никто прямо не добивался его смерти, но как-то
все очень «удачно» сложилось...

В другом месте Блок говорит, что «жизнь Пушкина,
склоняясь к закату, все больше наполнялась преграда-
ми, которые ставились на его пути».

Какая сила лишила поэта воздуха, поставила на его
пути непреодолимые преграды, короче — погубила его?
Блок отвечает: сам Пушкин называл эту силу чернью.

Что такое или кто такие — чернь? Мы узнаём то,
что давно подозревали: это бюрократия, чиновники.
«Эти чиновники и суть — наша чернь; чернь вчерашне-
го и сегодняшнего дня (...)». Во времена Пушкина это
были жандармы и казенные литераторы, цензоры и ми-
нистры, церковные власти и сам Николай I — первый
бюрократ России. Блок писал в 1921 году. Чернь завт-
рашнего дня — сверху донизу — оказалась чудовищем,
которого Блок и представить себе не мог...

Эту чернь не остановило, конечно, предсмертное
предостережение поэта: «Пусть же остерегутся от худ-
шей клички те чиновники, которые собираются направ-
лять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая
на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее
таинственное назначение» 14. Направляли, посягали
и препятствовали...

Я думаю, таинственное назначение поэта — быть
совестью народа и делать это средствами искусства.

К таким проблемам огромного социального и мораль-
ного звучания приходим мы в итоге. Теперь, надеюсь,
яснее становится тот смысл, который я вкладываю во
фразу Бунина, поставленную эпиграфом к книге. В ней
есть, кажется, какой-то чуть иронический подтекст. От-
куда действительно этот неисчерпаемый интерес? Про-
ходят исторические эпохи, наступают огромные потря-
сения, сменяются поколения, а интерес все растет. Это
загадка, которую мы стараемся разгадать вновь и вновь.

Если книга в какой-то степени открывает еще одну
сторону поразительного явления нашей национальной
культуры, имя которому — Пушкин, автор может быть
удовлетворен.
Источники и примечания

I.	Презренной прозой говоря
(вместо введения)

1	Все произведения Пушкина, если это не оговорено особо, ци-
тируются по Собранию сочинений в десяти томах (М.: Художествен-
ная литература, 1974—1978). Первая, римская, цифра означает но-
мер тома, вторая, арабская, — страницу. Я сознательно нарушаю
традицию, требующую цитирования по академическому Полному
собранию сочинений в 16-ти томах (1937—1949, справочный том—
1959). Во-первых, это издание представляет собой библиографическую
редкость и недоступно рядовому читателю. Во-вторых, новейшие из-
дания отражают, особенно в комментариях, полезную работу пушки-
нистов, проделанную после выхода академического издания. В-тре-
тьих, для целей данной книги исследование вариантов и черновиков,
содержащихся в академическом издании, имеет лишь ограниченное
значение. Оно используется там, где это необходимо по ходу изло-
жения, и в этих случаях обозначается Акад. с указанием тома и стра-
ницы. Угловыми скобками закрываются отточия, обозначающие про-
пуск авторского текста в цитатах.

2	Тарле Е. В. Пушкин и европейская политика // Соч. Т. XI.
М., 1961. С. 677.

3	Герцен А. И. С того берега // Собр. соч. Т. VI. М., 1955. С. 18.

4	Энгельс Ф. Письмо Маргарет Гаркнесс, начало апреля 1888 г. //
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 36.

5	История русской литературы. Т. 2 / Под ред. Е. Н. Купреяно-
вой. Л., 1981. С. 264.

0	Архив братьев Тургеневых. Вып. 5. Дневники и письма Н. И. Тур-
генева. Т. 3 (1816-1824). Пг., 1921. С. 117.

7	Герцен А. И. О развитии революционных идей в России // Собр.
соч. Т. VII. М., 1956. С. 199.

8	Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Собр. соч. Т. V.
М., 1955. С. 58.

9	8егарН1ш Н. Хепеге ги8818сйе \Уег1 — пне! Кар11а1х1П81йеопеп.
ВегНп ппс1 Ье1р2Щ, 1925. 8. 47.

10	См.: Блюмин И. Г. Очерки экономической мысли в России
в первой половине XIX века. М.; Л., 1940. С. 19 — 20, 53.

11	Хогтпапо ]. Г. ТЬе 8р1гИ оГ Ви881ап Есопопнсз. X. У., 1945.
Р. 16.

12	См.: Боровой С. Я. Об экономических воззрениях Пушкина
в начале 1830-х годов // Пушкин и его время. Исследования и ма-
териалы. Вып. 1. Л., 1962; Трегубов И. Н. К вопросу об экономиче-
ских взглядах Пушкина // Ученые записки. Пушкинский юбилейный
сборник. Ульяновск, 1949; Козмин Н. К. Английский пролетариат
в изображении Пушкина и его современников // Пушкин. Временник
Пушкинской комиссии. Т. 4 — 5. М.; Л., 1939.

13	Ходасевич Вл. Поэтическое хозяйство Пушкина. Л., 1924. С. 91.

14	Алексеев М. П. Пушкин и наука его времени // Пушкин.
Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. С. 23.

1Э	Мейлах Б. С. Талисман: Книга о Пушкине. М., 1984. С. 302.

18	Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л., 1975. С. 287.

ь Одинокое В. Г. «И даль свободного романа...». Новосибирск,
1983. С. 56.
18	См.: Известия. 1930. 17 янв.

19	См. также: Аникин А. В. Первая глава «Евгения Онегина»
в произведениях и высказываниях Маркса и Энгельса // Пушкин.
Исследования и материалы. Т. XII. М., 1986.

20	Бонди С. М. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1983.
С. 230-231.

II.	И был глубокий эконом

1	См.: Литературная газета. 1986. № 27; Правда. 1987. 31 марта.

2	Антонов М. Ускорение: возможности и преграды // Наш со-
временник. 1986. № 7. С. 16.

3	Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александров-
скую эпоху. 1799 — 1826. СПб., 1874. С. 86 — 87.

4	Избранные социально-политические и философские произведе-
ния декабристов. Т. II. М., 1951. С. 16.

5	Московский телеграф. 1825. Ч. II. № 5. С. 49 (первая пагина-
ция).

ь	СНеивку Б. А. 8. РизЬкш. Е\^еп!у Опе^т. А Хоуе! т Уегзе.
Тйе Виз81ап Тех! ЕсШеИ \уИН 1п(гос1исНоп апЗ Соттеп1агу. СатЬг.
(Маяз.), 1953. Р. 212. В целом комментарий Чижевского к «Евгению
Онегину» содержателен и интересен. В некоторых отношениях он
дополняет упоминающиеся работы Н. Л. Бродского, В. В. Набокова
и Ю. М. Лотмана.

7	См.: Алексеев М. II. Словарные записи Ф. Энгельса к «Евгению
Онегину» и «Медному всаднику» // Пушкин. Исследования и мате-
риалы. Труды третьей всесоюзной пушкинской конференции. М.; Л.,
1953. С. 117.

8	Почти одновременно Боденштедт тоже пишет Во11ргос1ик1еп —
«сырые продукты» (Ен^еп Опа^ш. Вотап т Уегзеп уоп А1ехаш1ег
Ри8с11к1п. Пеи1зсЬ уоп Е. Вос1еп81ес11. ВегНп, 1854. 8. 15).

9	Еп§е1§ Е. П1е аиз^агП^е РоННк без ги881ясЬеп Хапзтия //
Магх К., Еп$е1$ Е. УУегке. Вс] 22. ВегПп, 1963. 8. 28.

10	См.: Красный архив. 1937. № 1 (публикация Б. С. Мейлаха).

11	Святловский В. В. История экономических идей в России. Т. I.
Пг., 1923. С. 130.

12	См.: Бродский Н. Л. «Евгений Онегин»: роман А. С. Пушкина.
4-е изд. М., 1957. С. 59—64.

13	Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Ком-
ментарий. Л., 1983. С. 135.

14	НаЪокои V. Еи^епе Опе^ш. А 1Чоуе1 т Уегзе Ьу А1ехапс1ег
РизЬкш. Уо1. 2. X. V., 1964. Р. 58.

15	Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 562.

16	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 158.

17	Там же. Т. 23. С. 149.

18	См.: Мендельсон Л. А. Теория и история экономических кри-
зисов и циклов. Т. 2. М., 1959 (Табл. XII, XIII. С. 550—555).

19	См.: Семенов Л. С. Россия и Англия: Экономические отноше-
ния в середине XIX века. Л., 1975. С. 64 — 65.

20	А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. М., 1974.
С. 361.

21	Баевский В. С. Из разысканий о Пушкине и Лермонтове //
Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. Т. 42.
1983. № 5. С. 465.

22	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 29 — 30.

23	См. там же. Т. 38. С. 171.
24	Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969.
С. 122.

25	Воспоминания о Марксе и Энгельсе. М., 1956. С. 338.

20	Алексеев М. П. Словарные записи Ф. Энгельса к «Евгению
Онегину» и «Медному всаднику». С. 31.

III.	Дней Александровых прекрасное начало

1	См., например: Предтеченский А. В. Очерки общественно-по-
литической истории России в первой четверти XIX века. М.; Л.. 1957.
Гл. I

2	Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лон-
доне в XVIII веке. Т. I. Варшава, 1897. С. 391.

4	Смит А. Исследование о природе и причинах богатства наро-
дов. М., 1962. С. 245 (Это, разумеется, современный перевод.— А. А.).

4	Цявловский М. А. Пушкин и английский язык // Пушкин и его
современники. Материалы и исследования. Т. V. Вып. 17—18. Пг.,
1914.

5	Сарториус Г. Начальные основания народного богатства и го-
сударственного хозяйства, следуя теории Адама Смита. Казань, 1812.
С. 75.

6	Там же. С. 244.

Там же. С. 252.

8	Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. М., 1899. С. 126 — 128.

9	См.: Штейн В. М. Очерки развития русской общественно-эко-
номической мысли XIX —XX веков. Л., 1948. Гл. 2.

10	Нейман И. Исследование правил политической экономии по
системе Адама Смита. СПб., 1817.

11	Сарториус Г. Указ. соч. С. 279 — 291.

12	МоНгшапп Н. 81н(Кеп йЬег ги881всЬ-(1еи18сйе Ве^е^пип^еп т
дег \У1г18сНаГ18\\Й88еп8сЬаГ1 (1750—1825). ВегПп, 1959. 8. 141 — 143.

13	Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866.
С. 214-215.

14	Архив братьев Тургеневых. Вып. 3. Дневники Н. И. Тургенева.
Т. 2 (1811-1816). СПб., 1913. С. 7.

15	Там же. С. 190.

16	Там же. С. 214-215.

IV.	Куницыну дань сердца и вина!

1	См.: Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. С. 61.

2	Селезнев И. Исторический очерк императорского Лицея:
1811-1861. СПб., 1861. С. 89.

3	Пушкин и его время. Исследования и материалы. Вып. I. Л.,
1962. С. 269.

4	См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. I. М., 1956. С. 675 —
678, 14.

5	Грот Я. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники: Статьи
и материалы. СПб., 1899. С. 228.

6	Там же. С. 219.

7	А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. С. 88
(французский текст означает: «без подготовки, с листа».—А. А.).

8	Грот Я. Указ. соч. С. 109.

9	См.: Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. С. 83 — 84.

10	А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. С. 76.

11	Тургенев Н. И. Опыт теории налогов. М., 1937. С. 5.
12	Тынянов Ю. Н. Пушкин // Избранное. Кишинев, 1978. С. 648.

*' См.: Аникин А. В. Адам Смит. М.. 1968. С. 14 — 19.

14	Красный архив. 1937. № 1. С. 122 (публикация Б. С. Мейлаха).
Там же.

16	Статистический журнал. Т. I. Ч. 2. 1806. С. 40.

1'	Там же. С. 50.

18	Восстание декабристов: Материалы. Т. 4. М.; Л., 1927. С. 43.
(Писаря исказили фамилию профессора А. И. Галича, который пре-
подавал в Лицее в 1814 — 1815 годах российскую и латинскую сло-
весность и оказал на Пушкина определенное влияние. — А. А.).

19	Там же. С. 89.

20	Нечкина М. В. Священная артель: Кружок А. Муравьева и
И. Бурцова 1814—1817 гг.//Декабристы и их время / Под ред.
М. П. Алексеева и Б. С. Мейлаха. М.; Л., 1951. С. 169, 170.

21	Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 654.

V.	Здесь рабство тощее

1	Переписка А. С. Пушкина. Т. I. М., 1982. С. 65; Благой Д. Д.
Душа в заветной лире: Очерки жизни и творчества Пушкина. М.,
1977. С. 268.

2	См.: Манфред А. 3. Три портрета эпохи Великой французской
революции. М., 1979.

3	Остафьевский архив князей Вяземских. Т. I. Переписка
П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым 1812 — 1819. СПб., 1899. С. 158.

1	См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в шести томах. Т. 6. М.,
1936. С. 27 (первое имя прочитано там: М. Орлов.—А. А.).

0	См.: Литературная газета. 1979. № 7. С. 6.

6	Цит. но: Гершензон М. О. История молодой России. М.; Пг.,
1923. С. 28.

' Служебная карьера И. И. Тургенева подробно рассматривается
в кн.: Тарасов Е. И. Декабрист Николай Иванович Тургенев в алек-
сандровскую эпоху: Очерк по истории либерального движения в Рос-
сии. Самара, 1923.

8	Декабрист И. И. Тургенев: Письма к брату С. И. Тургеневу.
1811-1821. М.; Л.. 1936. С. 235.

9	Гам же. С. 232.

10	Там же. С. 59 (вводная статья А. Н. Шебунина).

11	Анненков 77. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина.
М.. 1984. С. 80.

12	Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка.
1975. № 6. Сходные мотивы мы находим в статье Г. М. Фридлендера
«Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный?..» // Петрунина Н. Н.,
Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974.

13	У манеу Ф. М. Александр и Сперанский: Историческая моно-
графия. СПб., 1910. С. 19-20.

14	Свербеев Д. Н. Записки. Т. I. М., 1899. С. 291.

ь Статьи, содержащие эту полемику, собраны в кн.: Щего-
лев П. Е. Пушкин и мужики. М., 1928; Вересаев В. В двух планах.
Статьи о Пушкине. М., 1929.

16	Бродский И. Л. «Евгений Онегин»: роман А. С. Пушкина.
С. 130.

17	См. особенно: Ланда С. С. Дух революционных преобразова-
ний... Из истории формирования идеологии и политической органи-
зации декабристов. 1816—1825. М., 1975.

18	Эйдельман И. Я. Пушкин и декабристы: Из истории взаимо-
отношений. М., 1979. С. 79.
19	Фейнберг И. Л. Неизданный черновик Пушкина // Вестник
Академии наук СССР. 1956. № 3. С. 120—121.

20	Семевский В. И. Пожалования населенных имений в царство-
вание Екатерины II. СПб., 1906.

21	Новый энциклопедический словарь / Ф. А. Брокгауз и И. А. Еф-
рон. Т. 18. С. 844.

VI.	Одну Россию в мире видя

(Пушкин и Н. И. Тургенев)

1	Ср.: Благой Д. Д. Душа в заветной лире: Очерки жизни и твор-
чества Пушкина. С. 277.

2	Заозерский А. И. Вторая оправдательная записка Н. И. Турге-
нева // Памяти декабристов: Сборник материалов. Вып. II. Л.. 1926.
С. 122.

3	Гиллелъсон М. Пушкин в дневниках А. И. Тургенева 1831 —
1834 годов // Русская литература. 1964. № 1. С. 127.

4	Архив братьев Тургеневых. Вып. 5. Дневники и письма Н. И. Тур-
генева. Т. 3. С. 117.

0 См.: Тарасов Е. И. Указ. соч. С. 287 — 288.

6	Истрин В. Из документов архива братьев Тургеневых // Жур-
нал министерства народного просвещения. Ч. XIV. Март 1913. С. 17.

' Там же. С. 18.

8	Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. Материалы к монографии
(1824-1837). М.; Л., 1961. С. 210.

9	См.: Максимов М. По страницам дневников и писем А. И. Тур-
генева: Пушкин и А. И. Тургенев // Прометей. № 10. М., 1974. С. 362
и сл.

10	Герцен А. И. О развитии революционных идей в России //
Собр. соч. Т. VII. С. 203.

11	Бродский И. Л. «Евгений Онегин»: роман А. С. Пушкина.
С. 392.

12	См.: Эйдельман Н. Секретная аудиенция // Новый мир. 1985.
№ 12.

13	А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. С. 416.

14	Проблема декабристского временного правительства основа-
тельно исследована в кн.: Семенова А. В. Временное революцион-
ное правительство в планах декабристов. М., 1982.

10	.Хогтапо Т ТЬе 8р1гИ оГ Вн581ап Есопопнсз. X. V., 1945. Р. 19.

VII.	Политическая экономия
по новейшей системе Сея и Сисмонди

1	См.: Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. Л.,
1925. С. 44.

2	Московский телеграф. 1827. Ч. XIII. № 2. С. 119—120 (первая
пагинация).

3	Вацуро В. Э.. Гиллелъсон М. И. Сквозь «умственные плоти-
ны»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. 2 изд. М.. 1986.
С. 145.

4	См. там же. С. 144.

" Московский телеграф. 1827. Ч. XIII. № 1. С. 53 (первая паги-
нация) .

6 См.: Ерофеев Н. А. Туманный Альбион: Англия и англичане
глазами русских (1825—1853 гг.). М., 1982. С. 193—194.
1	Московский телеграф. 1827. Ч. XVII. № 18. С. 114 (первая па-
гинация) .

8	81огсй И. Соиг8 й’ёсопопне роПЧцие. Т. 1. 8Г-Ре(ег8Ьоиг^,
1815. Р. 23.

9	$1топс1е СИ. Б. (де $1$топ(И). Эе 1а псйеззе соттегс1а!е ои
рг1пс1ре< Йе Гёсопогте роННцие аррНциё* а 1а 1е^151аНоп йи соттегсе.
Оепёее. 1803. Р. XIV —XV.

10	Вю^гарЮе игнуегзеПе (МкЬаий). Т. 39. Р.. 1864. Р. 421.

11	Цитируется современный перевод по изданию: Ж. Симонд де
Сисмонди. Новые начала политической экономии, или О богатстве
в его отношении к народонаселению. Т. I. М., 1937. С. 359 (В ориги-
нальном переводе: «Дух журналов». 1819. № 10. С. 89.—Л. Л.).

12	Зябловский Е. Статистическое описание Российской империи.
Ч. I. СПб., 1815. С. 33.

13	Там же. С. 22.

и Там же. Ч. III. С. 43.

н Отрывок из неопубликованного дневника цитируется по статье:
Максимов М. По страницам дневников и писем А. И. Тургенева //
Прометей. № 10. М.. 1974. С. 359.

VIII.	В сей век железный

1	См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. Материалы к моногра-
фии (1824 — 1837). С. 14 и сл.

2	Рассадин С. Б. Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция.
М., 1977. С. 99.

3	Боровой С. Я. «Путешествие Онегина» и одесская тема в рус-
ской литературе первой трети XIX в. // Пушкин на Юге: Труды
Пушкинской конференции Одессы и Кишинева. Кишинев, 1961.
С. 280.

4	Вугоп 1. С. Тйе А^е о( Вгопхе. XIV, XV. 8е1есНоп§. М., 1979.
Р. 284, 285 (переводы сделаны мною в прозе, чтобы точнее выразить
мысль. — Л. Л.).

э	Баратынский Е. А. Последний поэт (1834).

6	Блок А. А. Возмездие (1911).

7	Одоевский В. Ф. Русские ночи. С. 157.

8	Там же. С. 65.

9	Там же. С. 54 — 55.

10	Там же. С. 60.

11	Там же. С. 67—68.

12	Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23.
С. 624.

13	См.: Ерофеев Н. А. Туманный Альбион: Англия и англичане
глазами русских. М., 1983.

14	Козмин Н. К. Английский пролетариат в изображении Пушки-
на и его современников. С. 275.

15	Ходасевич Вл. Поэтическое хозяйство Пушкина. С. 96.

IX.	Деньги,— вот чего алкала его душа

1	См.: Красухин Г. Добрым молодцам урок: Размышления о жан-
ре «Пиковой дамы» // Москва. 1987. № 2; Чхаидзе Л. В. О реальном
значении мотива трех карт в «Пиковой даме» // Пушкин: Псследова
ния и материалы. Т. III. Л., 1960. Трудно избежать соблазна упомя-
нуть о парадоксальном толковании, которое дается в разговоре уче-
ных из романа Д. Гранина «Зубр»: «...можно ли считать, что «Пи-
новая дама» — трагедия неньютоновской науки: я вот делаю так,
должно из этого получиться что-то, а не получается! От этого .можно
с ума сойти» (Новый мир. 1987. № 2. С. 90).

2	8}ъаи> ]. Т. ТЬе СопЛизюп оГ РиаЬкпГз «(}иееп оГ Брайен» //
81и(11е8 ш Ки881ап апс! РоНнЬ ЬПега(иге 1П Нопоиг оГ XV. ЬесОнскГ
Тке На^ие, 1962. Р. 118.

3	1ЫЙ. Р. 125.

4	См.: Алексеев М. П. Пушкин и наука его времени // Пушкин:
Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. С. 110 и сл.

5	Бонди С. М. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1983.
С. 162-163.

6	Бурсов Б. И. Судьба Пушкина: Роман-исследование. Л., 1986.
С. 191.

‘ См.: Благой Д. Д. Достоевский и Пушкин // Душа в заветной
лире: Очерки жизни и творчества Пушкина. М., 1977.

8	Сидяков Л. С. Художественная проза А. С. Пушкина. Рига,
1973. С. 119.

9	См.: Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // Пушкин:
Временник Пушкинской комиссии. Т. 2. М.: Л., 1936; Лотман Ю. М.
Тема карт и карточной игры в русской литературе начала XIX в. //
Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 365.
Труды по знаковым системам. Т. VII. Тарту, 1975. Заслуживает внима-
ния также упомянутая статья Л. В. Чхаидзе (см. сн. 1).

10	Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 74.

11	Дельвиг А. И. Полвека русской жизни: Воспоминания, 1820 —
1870. М.; Л., 1930. С. 177.

12	Солоухин В. А. Бедствие с голубями: Рассказы и очерки. М.,
1984. С. 155.

13	Достоевский Ф. М. Игрок // Поли. собр. соч. в 30 томах. Т. 5.
Л., 1973. С. 216.

14	Фридлендер Г. М. Литература в движении времени: Истори-
ко-литературные и теоретические очерки. М., 1983. С. 78.

15	См.: Гессен С., Модзалевский Л. Разговоры Пушкина. М.,
1929. С. 224-225.

|ь См.: Вересаев В. В двух планах: Статьи о Пушкине. М., 1929.

X.	«Все куплю»,— сказало злато

1	См.: Привалова М. И. К стихотворению «Золото и булат» //
Временник Пушкинской комиссии 1969. Л., 1971. С. 97 — 101.

2	См.: Т омашевский Б. В. «Маленькие трагедии» и Мольер //
Временник Пушкинской комиссии. Т. 1. М.; Л., 1936.

3	Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина // Собр. соч.
в 3 томах. Т. 3. М., 1948. С. 622.

4	Нусинов И. Пушкин и мировая литература. М., 1941. С. 71, 72.

5	Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля.
М.. 1957. С. 319.

ь	Городецкий Б. П. Драматургия Пушкина. М., 1953. С. 278.

7	См. указанную книгу Г. А. Гуковского, а также: Муръя-
нов М. Ф. К реальному комментарию «Скупого рыцаря» // Времен-
ник Пушкинской комиссии. 1969. Л.. 1971. С. 101 — 103.

8	См.: Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 томах. Т. IV. М., 1975. С. 497.

9	Благой Д. Д. Душа в заветной лире: Очерки жизни и творче-
ства Пушкина. С. 485.

10	См.: Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е го-
ды (1830-1833). Л., 1974. С. 207 и сл.
11	Гессен А. И. Жизнь поэта. М., 1972. С. 332.

12	См.: Томашевский Б. В. «Маленькие трагедии» и Мольер.
С. 125-126.

13	ТЬе Ноте Воок о( ()ио1а11опз. С1азз1са1 ап<1 Мойегп/ЕЗ. Ьу
В. 81еуепзоп. X. V., 1952. Р. 1335.

14	См.: Челлини Б. Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни
Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции. М..
1987. С. 404.

|э	Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 23.
С. 164.

16	Вау1еу ]. РпзЬк1п: А СотрагаПуе Соттеп1агу. СатЬг16^е,
1971. Р. 213, 214. 215.

17	{)и1г1п$ Н. СезсЬ1сй1е без СоНез. 81иН§аг1, 1948. 8. 198. 203.

18	Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина.
С. 265.

19	Рго1]ег С. В. Ризйкт апй РаггкчНе: «ТЬе М1.^ег1у Кт^М» //
Атепсап 1та&о. 1968. ХТ 4.

20	См.: Тургенев И. С. Письма. Т. 2 // Поли. собр. соч. и писем.
2 изд. С. 182, 198-199, 241. 497-498.

21	См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 9 томах. Т. 6. М.: Л.,
1935. С. 376 (примечания).

22	Сге$% В. А. Ризйкт апб 8йепз1опе: Тйе Сазе Веорепеб //
СотрагаВуе БПегаНие. 1965. X 2. Р. 112.

23	Аринштейн Л. М. Пушкин и Шенстон. К интерпретации под-
заголовка «Скупого рыцаря» // Болдинские чтения, 1979. Горький,
1980.

24	Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 20.
С. 269.

25	См.: Ходасевич Вл. Поэтическое хозяйство Пушкина. Л.. 1924.

XI.	Дочь Неккера

1	См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. Материалы к моно-
графии. С. 143—145.

2	См.: Вольперт Л. И. Еще о «славной шутке» госпожи де Сталь //
Временник Пушкинской комиссии 1973. Л., 1975. С. 125 — 126.

3	Маркс К. Теории прибавочной стоимости (IV том «Капита-
ла») 11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. I. С. 302.

4	Там же.

5	Там же. С. 304.

6	Байрон Д. Г. Речь в палате лордов по поводу билля о стан-
ках февраля 27-го дня 1812 года // Соч. в 3 томах. Т. 2. М.. 1974.
С. 506.

7	См.: Тамаксин В. М. Пушкин о записках Джона Теннера //
Пушкинский сборник. Ставрополь, 1949.

8	Рассадин С. Б. Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция.
С. 331.

9	Алексеев М. П. К статье Пушкина «Джон Теннер» // Времен-
ник Пушкинской комиссии 1966. Л., 1969. С. 55.

10	Эйаш ]. Т. РизЬкш оп Атепса: Н18 «Дойп Таппег» // ОгЫз
8спр1из. Пип 1гц Тзсйкеузкц гит 70 СеЬигкз1а&. Мйпсйеп, 1966.

11	См. подробнее: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. Материалы
к монографии. С. 340—341.

12	См.: Розанов М. Н. Об источниках стихотворения Пушкина
«Из Пиндемонте» // Пушкин. Сборник второй. Пушкинская комиссия
любителей русской словесности. М.; Л., 1930.
13	8к(пг 1. Т. Ор. сП. Р. 754.

14	См.: Пущин И. И. Записки о Пушкине // А. С. Пушкин в вос-
поминаниях современников. Т. I. М., 1974. С. 100.

XII.	Французский кадриль заменил Адама Смита

1	См.: Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни: Быто-
вое поведение как историко-психологическая категория // Литератур-
ное наследие декабристов / Отв. ред. В. Г. Базанов. В. Э. Вацуро.
Л., 1975.

2	Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. С. 367 — 368.

3	См. также: Еремин М. П. Пушкин-публицист. М., 1976.
С. 41-42.

4	См. подробно: Вацуро В. Э., Гиллелъсон М. И. Сквозь «умствен-
ные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. М.,
1986,

0	Герцен А. И. Москва и Петербург // Собр. соч. в 30 томах. Т. II.
С. 37.

6	Луначарский А. В. Пушкин-критик//Литературное наслед-
ство. Т. 16-18. М., 1934. С. 37.

7	Там же. С. 42.

8	Анненков II. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина.
С. 141.

9	8е1$сккаге]1 V. А1ехапс1е1’ Рнзсйкш: 8еш ЬеЬеп ипс! \Уегк.
МПезЬабеп, 1963. 8. 196.

10	См.: Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. Л., 1929. С. 174; Пуш-
кин А. С. Собр. соч. в 10 томах. Т. VI. М., 1976. С. 495 (примеч.
Ю. Г. Оксмана).

11	См.: Боровой С. Я. Об экономических воззрениях Пушкина
в начале 1830-х годов. С. 246 — 247.

12	См.: Белинский В. Г. Петербург и Москва // Собр. соч. в 3 то-
мах. Т. 2. М., 1948. С. 770 — 771, 778-779, 782.

13	См.: История Москвы в 6 т. Т. III. М., 1954. Гл. 4.

11	Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы
(1830-1833). С. 129.

15	Белинский В. Г. Указ. соч. С. 784.

16	Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. С. 164 — 173.

XIII. Никто не изобретал кредита

1	Щеголев П. Пушкин-экономист. Неизданные заметки о креди-
те и налоге // Известия. 1930. 17 янв. С. Я. Боровой сообщает, между
прочим, что связь заметок Пушкина с книгой Орлова была впервые
установлена Ю. Г. Оксманом и что он является соавтором Щеголева
по статье в газете «Известия». Неизвестно, на какой источник опи-
рается Боровой, возможно на устные сведения (см.: Орлов М. Ф. Ка-
питуляция Парижа: Политические сочинения. Письма. М., 1963.
С. 302).

2	Боровой С. Я. Об экономических воззрениях Пушкина в начале
1830-х годов. С. 259.

3	Эти вставки (выброшенные места) впервые опубликованы в
1955 году. См.: Новые материалы о книге декабриста М. Ф. Орлова
«О государственном кредите» // Государственная библиотека СССР
имени В. И. Ленина. Записки отдела рукописей. Вып. 17. М., 1955.
Первое полное издание книги Орлова осуществлено в 1963 г. (см.
сн. 1).
4	Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа: Политические сочинения.
Письма. С. 61.

э	Там же. С. 300.

0	См.: Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина.
Записки отдела рукописей. Вып. 17. С. 234 — 235.

'	Работы М. И. Боголепова, Ф. М. Морозова, С. Я. Борового.

8	Страницы указаны по изданиям: [М. Ф. Орлов]. О государст-
венном кредите. М.. 1833: Пушкин А. С. Акад, издание. Т. XII.

9	[М. Ф. Орлов]. Указ. соч. С. 75.

10	Боровой С. Я. Указ. соч. С. 261.

11	См.: Трегубов И. Н. К вопросу об экономических взглядах
А. С. Пушкина // Пушкинский юбилейный сборник. С. 48.

12	Тургенев И. И. Опыт теории налогов. С. 71 — 78.

13	Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М.. 1969. С. 164.

14	Подробнее см.: Нечкина М. В. А. С. Грибоедов и декабристы.

2 изд. М., 1951; Маркова О. П. Новые материалы о проекте Россий-
ской Закавказской компании // Исторический архив. Т. VI. М.; Л.,
1951.

15 Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина.
С. 174.

10 Бурсов Б. И. Судьба Пушкина. С. 60.

17 Мирский Д. Проблема Пушкина //Литературное наследство.
Т. 16-18. М., 1934. С. 108.

XIV. У нас ни гроша верного дохода

1	Вересаев В. В двух планах: Статьи о Пушкине. М., 1929. С. 87.

2	Вп^^з А. Б. Р. А1ехаш1ег РизМОп. А СпОса! 81ис1у. Ь., 1983.
Р. 19.

3	Ободовская И., Дементьев М. Вокруг Пушкина: Неизвестные
письма Н. Н. Пушкиной и ее сестер Е. Н. и А. Н. Гончаровых. М.,
1975. С. 175-176.

4	Абрамович С. Пушкин. Труды и дни: Из хроники 1836 года //
Звезда. 1986. № И, 12: 1987.	1, 2 (ссылки на страницы не даются).

5	См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 93 — 94.

6	Звезда. 1986. № И. С. 161.

7	Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина: Исследование и ма-
териалы. М.. 1987. С. 96.

8	Герцен А. И. С того берега // Собр. соч. в 30 т. Т. VI. С. 56.

9	Документы см.: Архив опеки Пушкина//Летописи Гос. лит.
музея. Кн. 5. М., 1939. С. 269 — 270; Орлов С. А. Болдинская осень.
Очерк об А. С. Пушкине. Горький, 1962. С. 58 — 60.

10	См.: Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот
из России. М.. 1987. С. 397.

11	Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в.—
1861 г.). М., 1958. С. 197.

12	См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 96.

н Там же. С. 125-126.

14	8е1зсИкагеН V. Ор. сИ. 8. 173.

15	Черняев Н. И, Критические статьи и заметки о Пушкине. Харь-
ков, 1899. С. 564.

16	БеЪгес^епу Р. Тйе О(Ьег РизИкш. А 81пс1у о! А1ехапс1ег Ризй-
кт’з Ргозе ПсНоп. 81апГогс1 (Са1.), 1983. Р. 79. Автор, большой эру-
дит, ссылается при этом на статью М. П. Алексеева 1926 года.

*' См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 93.

18 См.: Гессен С. Книгоиздатель Александр Пушкин: Литератур-
ные доходы Пушкина. Л., 1930; Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы
о прижизненных изданиях Пушкина. М., 1962; Меугйеих Л. РопсЬкь
пе: Нотте бе 1е11ге$ е1 1а ПНега1иге ргоЕеззюпеПе еп Ви881е. Р., 1966;
Гриц ТТренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. (Книжная
лавка А. Ф. Смирдина). М., 1929.

|	у Лихачев Д. С. В памяти народной // Огонек. 1987. № 6. С. 8.

2	' Гессен С. Указ. соч. С. 126.

21	Гордон М. В. К истории возникновения авторского права
в России //Ученые записки Харьковского юридического института.
Вып. 3. Харьков. 1948. С. 185.

22	См.: Гессен С. Указ. соч. С. 136.

23	См.: Смирнов-Соколъский Н. П. Указ. соч. С. 55 — 72.

24	См. там же. С. 73 — 84.

2>	См.: Гессен С. Указ. соч. С. 100.

2>	> Самуэльсон П. Экономика: Вводный курс. М., 1964. С. 420.

2'	См.: Смирнов-Сокольский Н. П. Указ. соч. С. 333 — 336.

23	Вересаев В. Пушкин в жизни: Систематический свод под-
линных свидетельств современников. Изд. 5. М.; Л., 1932. Т. 2.
С. 100.

2<	> Цит. по: Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. С. 346, 347.

30	См.: Звезда. 1986. № 12. С. 167.

31	Фомичев С. А. Поэзия Пушкина: Творческая эволюция. Л.,
1986. С. 290.

32	См.: Переверзев В. Ф. У истоков русского реалистического
романа. М., 1965. С. 67 и сл.

33	См.: Гессен С. Указ. соч. С. 144 — 145.

XV.	Родов униженных обломок

1	Грушкин А. К вопросу о классовой сущности пушкинского
творчества. Л., 1931. С. 78.

2	Там же. С. 18. 139, 98.

3	Там же. С. 92.

1	Кирпотин В. Наследие Пушкина и коммунизм. М., 1936. С. 237.

’	Мальцев М. Ответ критикам // Русская литература. 1964. № 2.
С. 205. В более полной форме взгляды М. И. Мальцева изложены в сле-
дующих работах: Тема крестьянского восстания в творчестве
А. С. Пушкина. Чебоксары, 1960; Проблема социально-политических
воззрений А. С. Пушкина//Ученые записки Чувашского гос. пед.
института. Вып. XII. Чебоксары, 1960; К спору о Пушкине// Воп-
росы русской и чувашской филологии. Вып. I. Чебоксары,
1971.

6	Паперный 3. Симуляция исследования // Вопросы литературы.
1962. № 10. С. 119.

'	Мальцев М. И. Тема крестьянского восстания в творчестве
Пушкина. С. 85.

3	Грушкин А. Указ. соч. С. 44.

9	Мальцев М. И. К спору о Пушкине. С. 60.

10	См.: Вопросы литературы. 1972. № 8. С. 161 — 175.

11	Котляревский Н. Пушкин как историческая личность. Берлин.
1925 С. 150.

12	Благой Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. М., 1929.
С. 40.

13	См.: Боровой С. Я. Об экономических воззрениях Пушкина
в начале 1830-х годов. С. 248 и сл.

14	См. там же. С. 255.
15	Плеханов Г. В. История русской общественной мысли // Соч.
Т. XX. М.. 1925. С. 89.

16	Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. С. 415.

XVI.	Радищев, рабства враг

' Якушкин В. Е. Радищев и Пушкин. М., 1886. С. 27.

‘	Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву // Поли,
собр. соч. Т. I. М.; Л., 1938. С. 326.

0	Салтыков-Щедрин М. Е. Пошехонская старина // Собр. соч.
в 20 томах. Т. 17. М., 1975. С. 110.

4	Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города // Там же. Т. 8.
С. 405-407.

5	Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и пер-
вой половине XIX века. Т. I. СПб., 1888. С. 220.

6	Радищев А. Н. Поли. собр. соч. Т. I. С. 322.

7	Городецкий Б. П. «Путешествие из Москвы в Петербург»
А. С. Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Т. III. М.;
Л.. 1960.

8	Еремин М. П. Пушкин-публицист. С. 41.

9	Там же. С. 274.

10	Пушкин: Итоги и проблемы изучения / Под ред. Б. П. Горо-
децкого. Н. В. Измайлова и Б. С. Мейлаха. М.; Л., 1966. С. 499.

11	Сакулин П. Н. Пушкин и Радищев. Новое решение старого
вопроса. М., 1920. С. 5.

12	Там же. С. 74.

13	Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями. М.;
Л.. 1959. С. 94-95.

14	Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы
(1833-1836). Л., 1982. С. 369.

15	Там же. С. 368.

XVII.	Весь черный народ был за Пугачева

1	Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Т. IX, X
и XI // Поли. собр. соч. Т. V. М., 1954. С. 274.

2	Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы
(1833-1836). С. 90, 22-23.

3	Пекарский П. П. Жизнь и литературная переписка Петра
Ивановича Рычкова // Сборник статей, читанных в отделении рус-
ского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. 2. № 1.
СПб., 1867. С. 43.

4	См.: Петрунина Н. Н. Как увидела свет «История Пугачева» //
Петрунина Н. Н.< Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л.,
1974/

5	Дубровин Н. Пугачев и его сообщники: Эпизод из истории цар-
ствования императрицы Екатерины II. По неизданным источникам.
Т. Ш. СПб., 1884. С. 165—166.

6	Временник Пушкинской комиссии. Т. 2. М.; Л., 1936. С. 440.

7	Избранные произведения русских мыслителей второй полови-
ны XVIII века. Т. II. М., 1952. С. 87. Анализ указов и манифестов
Пугачева содержится в кн.: Овчинников Р. В. Над «пугачевскими»
страницами Пушкина. М., 1981.

8	Кулакова Л. И., Занадов В. А. А. Н. Радищев «Путешествие
из Петербурга в Москву»: Комментарий. М., 1974. С. 53.
9	Избранные произведения русских мыслителей второй половины
XVIII века. С. 103-104.

10	Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. Соч.
Т. XXI. М.; Л., 1925. С. 290.

11	Блок Г. П. Пушкин в работе над историческими источниками.
М.; Л.. 1949. С. 86-87.

12	Еи88 К. ип1егянсЬнп^еп йЬег А1ехапс1ег РизсМип а!з РоИНкег.
\Уе18епЬег^, 1921. 8. 75.

13	Эйдельман Н. Я. Пушкин: История и современность в худо-
жественном сознании поэта. М., 1984. С. 278.

XVIII.	Россию поднял на дыбы

1	См.: Фейнберг И. Л. Незавершенные работы Пушкина. М., 1976.

2	Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой
четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905.
С. XI.

3	Маркс К. О Прудоне // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 30.

4	Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности //
Поли. собр. соч. Т. 36. С. 301.

5	См.: Фейнберг И. Л. Указ. соч. С. 17 — 18.

6	Милюков П. Н. Указ. соч. С. 476. Среди новейших исследова-
ний наиболее серьезна книга: Анисимов Е. В. Податная реформа
Петра I: Введение подушной нодати в России, 1719 — 1728 гг. Л., 1982.

7	Плеханов Г. В. История русской общественной мысли // Соч.
Т. XX. М.; Л., 1925. С. 117.

8	История русской экономической мысли / Под ред. А. И. Паш
кова. Т. I. Ч. 1. М., 1955. С. 301. В источнике ссылка на «Полное
собрание законов Российской империи».

9	Там же.

10	См.: Павлов-Силъванский Н. П. Проекты реформ в записках
современников Петра Великого: Опыт изучения русских проектов
и неизданные их тексты. СПб., 1897. С. 58, 95 — 96.

11	Там же. С. 17-18.

12	Это выпукло показано в кн.: Петрунина Н. Н. Проза Пуш-
кина: Пути эволюции. Л., 1987. С. 55 — 57.

13	Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Вели-
ком. Т. I. СПб., 1862. С. 243-247.

14	Блок А. А. О назначении поэта: Речь, произнесенная в Доме
литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти
Пушкина (1921), разные места.
Содержание

I.	Презренной прозой говоря (вместо введения) ...	3

II.	II был глубокий эконом......................... 13

III.	Дней Александровых прекрасное начало............. 28

IV.	Куницыну дань сердца и вина!..................... 39

V.	Здесь рабство тощее............................ 32

VI.	Одну Россию в мире видя (Пушкин и Н. И. Тургенев) 69

VII.	Политическая экономия по новейшей системе Сея и
Сисмонди.............................................. 81

VIII.	В сей век железный................................ 90

IX.	Деньги,— вот чего алкала его душа................100

X.	«Все куплю»,— сказало злато......................112

XI.	Дочь Неккера.................................... 127

XII.	Французский кадриль заменил	Адама Смита ....	139

XIII.	Никто не изобретал кредита........................149

XIV.	У нас ни гроша верного дохода.....................162

XV.	Родов униженных обломок..........................187

XVI.	Радищев, рабства враг.............................201

XVII.	Весь черный народ был за	Пугачева................213

XVIII.	Россию поднял на дыбы...........................226

Источники и примечания...........................242
Аникин А. В.

А67 Муза и мамона: Социально-экономические мо-
тивы у Пушкина.— М.: Мысль, 1989.— 253, [2] с.

I8В^ 5-244-00283-х

Вероятно, все помнят, что Евгений Онегин «читал Адама Смита
и был глубокий эконом». И эти строки далеко не случайность. Давно
отвергнута иллюзия, что Пушкин только поэт, только «певец пре-
красного». Пушкин — выдающийся мыслитель, историк, публицист.
Эта книга — заметки социолога и экономиста, читающего, перечиты-
вающего и изучающего Пушкина. В ней впервые предпринимается
попытка в художественно-выразительной форме, на основе обширно-
го круга источников показать социально-экономические взгляды
А. С. Пушкина.

А

0603000000-081
004 (01)-89

ББК 83.3Р1

Научно-художественная

Андрей Владимирович Аникин

Муза и мамона

Социально-экономические мотивы
у Пушкина

Редактор Л. Г. Соловьева

Младший редактор А. Б. Красавина
Оформление художника А. В. Кузнецова
Художественный редактор А. И. Ольденбургер
Технический редактор О. А. Барабанова
Корректор Т. М. Шпиленко

И Б № 3558

Сдано в набор 25.01.89. Подписано в печать 20.07.89. А 10142. Формат
84Х 108*/з2. Бумага кн.-журн. офс. Гарнитура обыкновенная новая. Высокая
печать. Усл. печатных листов 13,44. Усл. кр.-отт. 13,65. Учетно-издательских
листов 14,39. Тираж 100 000 экз. Заказ № 10. Цена 90 к.

Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени
Ленинградское производственно-техническое объединение «Печатный
Двор» имени А. М. Горького при Госкомпечати СССР. 197136, Ленинград,
П-136, Чкаловский пр., 15.
ОПЕЧАТКА

На стр. 101 9 строку снизу следует читать:
русское дворянство. Мне думается, из такой семьи мог
9(1 к.

•Мысль-