Текст
                    
So oo,
Валентин БЕРЕСТОВ
• ВЕСЁЛЫЕ НАУКИ ‘
ДЕТСКАЯ
БИБЛИОТЕКА


УДК 821.161.1-34-053.2
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
Б 48
Издательство выражает благодарность Российской государственной детской библиотеке и Литературному центру
В.Д. Берестова за помощь в работе над книгой
Составление и комментарии Р.Н. Ефремовой
Предисловие В. Курбатова
Художник Лев Токмаков
Берестов, В.Д.
Весёлые науки: избранные произведения/ Валентин Берестов; Б48 предисловие В. Курбатова; худож. Л. Токмаков. — М.: Астрель: ACT, ХРАНИТЕЛЬ, 2006. — 590,[2] с.: ил. — (Всемирная детская библиотека).
ISBN 5-17-036080-0 (ООО «Издательство АСТ»)
ISBN 5-271-13754-6 (ООО «Издательство Астрель»)
ISBN 5-9762-0007-9 (ООО «ХРАНИТЕЛЬ»)
В этот том выдающегося поэта, прозаика и литературоведа Валентина Дмитриевича Берестова (1928—1998) входят его стихи для детей, сказки и пересказы библейских преданий, повесть и рассказы об археологах, замечательные статьи о Словаре В.И. Даля, работа о детстве А.С. Пушкина, воспоминания о К.И. Чуковском и другие произведения.
Открывается том интересной статьёй «Знаменитый «неизвестный» писателя Валентина Курбатова, много лет дружившего с Валентином Дмитриевичем.
В конце тома помещены биографические сведения о В.Д. Берестове и статья Л.Бирюкова о художнике этой книги Льве Алексеевиче Токмакове.
УДК 821.161.1-34-053.2
ББК 84 (2Рос=Рус)6-44
Подписано в печать с готовых диапозитивов заказчика 17.03.2006 г.
Формат 60х90’/16. Гарнитура Обыкновенная. Бумага офсетная
Печать офсетная. Усл. печ. л. 37,0. Тираж 3500 экз. Заказ 1431.
ISBN 5-17-036080-0
(ООО «Издательство АСТ»)
ISBN 5-271-13754-6
(ООО «Издательство Астрель»)
ISBN 5-9762-0007-9
(ООО «ХРАНИТЕЛЬ»)
ISBN 985-13-7876-3
(ООО «Харвест»)
© Берестов В.Д., наел., 2006
© Токмаков Л.А. Иллюстрации, 2006
© Р.Н. Ефремова. Составление, комментарии, 2006
© В. Я. Курбатов. Предисловие, 2006
© ООО «Издательство Астрель», 2006
ЗНАМЕНИТЫЙ «НЕИЗВЕСТНЫЙ»
Мне кажется замечательным эпизод в воспоминаниях Валентина Берестова о Чуковском, когда Валентин Дмитриевич читает но просьбе больного Корнея Ивановича стихи — ему, врачам, нянечкам, — и Корней Иванович обводит всех счастливыми глазами: «Ведь правда ни на кого не похож?», а они в ответ, радуясь, спрашивают: «А почему мы не знаем этого поэта?» И только кто-то один припоминает, что сын любил похожие стихи какого-то Валентина... Березина?
Он улыбнулся этому эпизоду, и я улыбнусь, а все-таки и задумаюсь: тут есть какая-то прекрасная и немного печальная правда. Мы знаем его с детства: «Если где-то нет кого-то,/ Значит, кто-то где-то есть'..», или: «Петушки распетушились,/ Но подраться пе решились./ Если очень петушиться,/ Можно пёрышек лишиться,/ Если пёрышек лишиться,/ Нечем будет петушиться». «В гости едет Котофей,/ Погоняет лошадей./ Он везёт с собой котят,/ Пусть их тоже угостят»,
о
«Деньги и в детстве приятно иметь./ Особенно медь,/ Чтоб ею греметь...»
Эти стихи приходят к нам сами. Без имени. И в этом они отличны даже от самых любимых нами и Валентином Дмитриевичем Чуковского и Маршака. Те играют или учат, ликуют и озоруют сразу как взрослые и дети, сразу по обе стороны возраста — тут и там. Они сами Мойдодыр и Рассеянный, Тараканище и Почтальон с толстой сумкой на ремне, но и вместе — дедушка Корней и Маршак (Маршак как будто даже не имя, а явление или звание). А Берестов будто без остатка уходит в своих детей, котофеев и матрёшек, в свои «читалки» и «кричалки». И они становятся всеобщие и ничьи. И когда его герои подрастут, они тоже останутся «ничьи», то есть мы сами:
Кто ж спит, когда в театр ушли родители?
Глухой удар подушки о подушку, И ликованье громкоговорителя, Включённого на полную катушку...
Окно — «дас Фенстер», стол -- «дер Тыш». Ты по-немецки говоришь...
Вдруг на кого-то причуда нашла:
— Куча мала!
Бой! Нападение из-за угла!
— Куча мала!
Валим и валимся. Ну и дела!
— Куча мала!..
И даже потом, потом — во взрослых и в стихах уже старого поэта (хотя счастливые поэты старыми не бывают) будет то же чудо любящей всеобщности, словно его биография — она и наша тоже, хотя бы она была совершенно единственна и, как у него, отмечена великими дружбами,
6
которых мы не знали и по узнаем, а всё равно... Читая его, догадываешься, что настоящая радость -- всегда чувство общее, что она во всяком человеке — и его, но и твоя тоже. Иначе почему бы ты так радовался, хотя бы его воспоминанию об Ахматовой, будто это и твоё воспоминание: «О, счастье — па рассвете юных дней/ Смешить Ахматову, смеяться вместе с ней!/ «Нет, совести не видно в вас ни капли./ Ведь я Ахматова, не Чарли Чаплин./ Прочтите обо мне в энциклопедии./ Я склонна к пессимизму и трагедии»...
И совсем уж далеко от детской поэзии, в гуще последних дней, в его политических эпиграммах — всё та же всеобщность, речь улицы, безымянное ворчание: «Впервые в России за столько веков,/ Жестоких и чуждых морали./ Живём мы под властью таких дураков,/ Которых мы сами избрали».
Ведь тут тоже звучит ясная детская нота, дразнилка, ребяческая улыбка, демократизм школьной перемены. И вот чудо — когда уже знаешь поэта и даже дружишь с ним (а мы недолгие последние несколько лет его жизни дружили), когда уже знаешь прежние стихи автора и угадываешь, ещё до имени, интонацию новых, всё равно готов разделить удивление больничных нянечек: почему мы не знаем этого поэта?
Мы «не знаем» его потому, что редко застаём себя счастливыми и редко отваживаемся быть детьми в великом чувстве цельности и слияппости с миром. Ведь ребёнок не знает никакого отдельного мира, он всегда «внутри», как трава и небо, птица и дерево. И детям но нужно имя поэта. Им нужна его правда, которую они сразу узнают и которую сразу радостно принимают в себя, делают своей. Он подлинно ни на кого не похож, потому что похож на детство и счастье. И мир заботливо сходится к нему, чтобы выпестовать и укрепить это счастье.
Иногда я думаю, что было бы с ним, не встреться па его пути в 14 лет, в 1942 году, в Ташкенте К.И. Чуковский. Валентин примерял на себя платье Лермонтова и ревниво срав-
7
пивал хронологию]: что написал Лермонтов в его возрасте («Незабвенной бессонницей ночь дорога./ В шуме ветра, в назойливом звоне цикад,/ Отпылала заря и ушла в берега/ И волна за волной откатилась назад»). В детстве всегда примеряешь байронические маски. Тем более — война, голод, чужой город. Но подражание подражанием, а рука его уже была крепка, форма чиста (не зря Корией Иванович в первый день знакомства только радостно восклицал: «Он и это умеет!»). Посмотрите хотя бы одни первые строки нескольких стихов тех несчастных 42—43-го годов:
В такие дни природа красотою Не погрузит в лирические сны...
В моих стихах находят подражанье Творениям поэтов дней былых...
День промелькнул за окнами читалыш Как будто люди жили без меня...
Или вот это краткое — целиком:
Жизнь моя ещё лежит вчерне.
Может быть, и все её тревоги Только для того, чтобы верней Их, созрев, оставить у дороги.
Ведь это уже живой умный голос вполне сознавшей свою силу молодой русской музы. Это — поэзия, знающая своё родство и не изменяющая ему!
Но они с Корнеем Ивановичем встретились! И не зря они оба родились в один день, правда, с разницей в 46 лет. И день этот был — 1 апреля! Значит, судьба с улыбкой искала их встречи и подталкивала друг к другу. Судьба смотрела за тем, чтобы поэзия радости в России не пресекалась. И уже тогда
8
можно было угадать будущего Берестова по строкам и стихам, которые сулили его единственную незабвенную интонацию:
Как пышен юг!
Как странно голодать, Когда вокруг Такая благодать!
Или вот это с чудесным, горьким, таким взрослым юмором:
— Посмотри, как нахалыю втирается дед! Гражданин, нужно очередь раньше занять! Что же будет, коль все перестанут стоять? — Счастье, милые! — мы услыхали в ответ.
К тому же Чуковский ведь не только слушал и советовал. Он читал мальчику то, что было под запретом, связывал насильственно разорванные нити, цитируя при случае, а чаще и без случая, стихи Саши Чёрного и Осипа Мандельштама, Константина Бальмонта и, страшно сказать, — великого князя К.Р. При том, что мальчик был перед ним самый советский («...Про новый фильм «Суворов» узнал я из газет./ Иду в кино сурово. Суворов графом был./ Ходил на Пугачёва, а значит, наших бил»).
Чуковский вводил мальчика в атмосферу «Всемирной литературы», в которой некогда работал, и научил своего юного друга лучшему — слышанию в душе этой «всемирнос-ти» — в Случевском и Блейке, Некрасове и Гёте, Блоке и Шекспире, —- что есть тоже условие полноты и счастья. А ведь был тогда ещё у Берестова друг, сын Марины Цветаевой Мур (Георгий Эфрон), с которым они выпускали журнал и спорили об импрессионизме, были А.А. Ахматова и Н.Я. Мандельштам, которые учили его английскому, и высоте вкуса и, может быть, самое существенное — чести, без которой никакая цельность и радость невозможны.
9
Время было горестное. У Чуковского погиб сын. У Ахматовой сын в лагере. Н.Я. Мандельштам не знает о судьбе мужа. Мальчик Берестов падает в голодные обмороки. Но они копят каждую частицу света и делятся ею, и смеются, потому что это их сопротивление смерти и беде, — это восстановление и сохранение народного сердца, чтобы оно пе потеряло способности любить и слышать поэзию, когда война кончится. Хотя никто из них так высоко пе думал и такой торжественности не принял бы. Они знали цену простоте, улыбке и цепу делу. Да и война всё-таки корректировала поэтическое слово.
Не оттого ли учиться после войны Берестов стал вовсе не поэзии, а археологии. И отдал ей (правда, и поэзию пи па день нс забывая) два десятка лет, из которых целых четыре года (если сложить время работы в экспедициях Новгорода и Хорезма) только веял песок и пыль минувшего, копал древние цивилизации.
Я и прочитал впервые как раз его прозу — его «Меч в золотых ножнах» — прекрасную повесть об одной из хорезмских экспедиций и об этой редкой находке — небывалом мече. Но когда в другой его археологической повести «Каменные зёрна» пе найдено будет почти ничего, счастья и красоты в повести будет не меньше. Я помню удивлённую радость первого чтения. Ведь пишет о простейших вещах — о компасе, разметке кургана, технологии раскопок, о быте археологов, а выходит поэзия. Стесняется красоты сравнений, словно пишет под взглядом своих товарищей, под взглядом любимого профессора С.П. Толстова. Видит, что солнце на закате, наполовину скрывшись, похоже на золотую юрту, а сказать не решается. Тут маленькая хитрость — нам-то проговорился, и оттого всё полно особенным ощущением праздника, чуда и новизны. Он и в стихах будет так же бережен и сдержан в образности — ведь дети не сравнивают одно с другим — для них всё равноправно.
Другие участники экспедиции, вероятно, дивились потом, откуда эта красота и это счастье, которого они не виде
10
ли, потому что экспедиция была как экспедиция. А всё светилось любовью и было «репортажем о радости». Особенно это проявилось в «Каменных зёрнах» и в цикле рассказов «Фата-моргана», где наука отодвинется и всё наполнится зрелым покоем, прекрасными людьми, опять поражающим чувством единства всего со всем. Самые привычные вещи станут наполняться значением и глубиной, делаться образами, сливаться с человеком в живое целое. Словно мир на глазах возвратится в детство, где дни бесконечны и времени нет. Знание и точность не уйдут, но тоже вернутся к начальной цельности и небесной ясности.
Это проза почти беззащитная в своей открытости. Поневоле обеспокоишься, не ворвётся ли нечаянное зло. В точности, как он говорил о герое эпоса «Шах-наме»: «Странная вещь: как только в книге, на сцене, на экране появится юный герой, талантливый, прекрасный, чистый, обаятельный, вас разу охватывает тревога: не убьют ли его, не случится ли с ним какой-нибудь непоправимой беды». Наверное, потому, что мы слишком знаем свой мир и судьбу красоты в нём — вот и опасаемся. Слишком часто эти опасения делались закономерными.
Но Берестов для того и писал свои стихи и прозу с такой бесстрашной любовью, чтобы этот закон отменить, лишить его силы и чтобы красота и добро не знали страха, чтобы мы «...грустили и смеялись. /И не боялись злых, а злыми быть боялись». Тоже ведь так просто, почти по-детски, а ведь это (•трока нравственной конституции. Его проза будет ходить рядом с поэзией, они всё время будут чередоваться. И проникать друг в друга, как в его прекрасных пересказах ветхозаветных историй о царе Давиде и пророке Ионе.
Тут тоже Корней Иванович хлопотал. Его «всемирная литературность». Не мог он оставить советских мальчиков и девочек без библейской истории в самую середину злого изгнания церкви. Чуковский будет рядом всегда. Как и Маршак. Может быть, для имени Берестова это было опасно и отчасти
И
объявляло его «неизвестность» — слишком они были велики и авторитетны — кто хочешь в такой тени пропадёт. Но я думаю, что он имени всё равно предпочёл бы дружбу. Да и в голову ему такое прийти не могло. Это мы сегодня такие расчётливые. А он был счастлив быть рядом, потому что это была даже по школа, а именно высшая жизнь. Читаешь сейчас его воспоминания о них (прежде всего именно о них, хотя он был дружен и с А. Ахматовой, А. Толстым, В. Пудовкиным, Б. Пастернаком) и со смятением и печалью думаешь, что такого уже больше не будет, что этот континент затонул эта совершенная растворённость в слове, эта жизнь в литературе, как в государстве. Эта радость дружбы, эта стоящая на дворе вечность, для которой нет возраста. Эта неделимая детская цельность.
Он и сам не мог оторваться от них. И закончив воспоминание, спохватывался, что вот ещё не сказал того и этого, не поблагодарил за то-то и то-то. И дописывал. И когда бы был жив, то писал бы ещё и ещё — там была вселенная. И это они же — дети, Чуковский, Ахматова, Маршак неизбежно привели его к Пушкину.
Он долго с досадой читал у авторитетных пушкинистов, что у Пушкина не было детства. И неизбежно восстал. И кинулся к текстам. Перечитал ревниво, бережно, сердясь па чужое взрослое чтение, па злую социальную мифологию, на слепых комментаторов, ищущих прямых признаний и не умеющих понять, что художник открыт всегда и в его текстах есть всё.
Берестов но себе знал, что поэтов без детства нет, и пе понимал, как можно сказать, что его не было у Пушкина, что у него «оно как бы пе считается, будто прошло в бочке, скрытое от всех, прошло сказочно быстро и вот уж Пушкип-Гви-доп на лицейском острове Буяне читает стихи царю поэтов Державину». И он слово по слову, по черте, по рисунку па полях, паузе воскресил Пушкина-ребенка и Пушкина-мальчишку, вернул ему и нам счастье домашнего детского: деревни Захарово и мудрую бабушку Марию Алексеевну,
12
игры и привязанности, сомнения и неприятности, и даже первую любовь, ибо в этом детстве, как во всех детствах, да ещё прежде и ярче их, закладывалось и содержалось все: вольность и страсть, честь и верность. И Берестов просто и убеждённо по одному полудетскому пушкинскому «Посланию к Юдину» доказывает, что уже в одном этом послании были и мотивы (и даже прямые цитаты) всех будущих лучших сочинений поэта, как в хорошо обдуманной программе.
И самое невероятное — он увидел в этом детстве даже и будущую народность Пушкина, то есть впервые сказал страшно важное и страшно требовательное, что в ребёнке народ содержится во всей простой чистоте и яркости. В этом и во всяком ребёнке. Если бы мы все знали это, вероятно, мы были бы более здоровы и развивались вернее, не мучая себя и своих детей. Берестов много написал о Пушкине и многому научился. В том числе и этой самой народности, будто впервые увидев и родные обычаи, и песни, и так пленившую его у Пушкина «лестницу чувств», которая в каждом отдельном сочинении и отдельной песне норовит обнять всю жизнь — «начав за здравие, за упокой сведём как раз». Он видел эту «лестницу» в «Онегине» и в сказках. И сам начал перекладывать сказки, вглядываясь в родное русское всё глубже и досадуя, что мы от великого богатства оставляем пустую декорацию, арбатский рыночный переход.
Сказки в Валентине Дмитриевиче были и от его жены, от светлейшей Татьяны Ивановны с её теперь уже навсегда знаменитым «домовёнком Кузькой». Они вместе написали до этого повесть-сказку «Катя в Игрушечном городе», а «Кузьку» Татьяна Ивановна писала уже одна. Ей нравились маленькие домовые и лешие, и она их всех знала в лицо и могла нарисовать не только Кузьку, но и Афоньку, Адопьку и Сюра. Наверное, опа видела их, когда рисовала портреты цветов, никогда не срывая их. Я помню, как где-нибудь в Малеевке ранней весной она бережно рисовала подснежники или волчье лыко, а Валентин Дмитриевич складывал из
13
палочек костёр, чтобы она могла погреть скоро зябнущие руки — она болела. Мы и подружились, потому что думали об одном великом сказочнике, о котором я в ту пору писал — о Ефиме Честпякове. Мне было хорошо с ними. С ними всем было хорошо. Они были счастьем друг друга, и мы все грелись около них, и многие звали их Валюша и Танюша.
Но, конечно, домовые и лешие были и не из одного леса, а из любимого ими обоими Пушкина, из Лукоморья. Татьяна Ивановна любила родное русское, сказочное, деревенское любовью самой народной. И тоже, как Валентин Дмитриевич, плохо переносила ряженье и вполне понимала горькую улыбку его эпиграммы:
Чего не знал великий Пушкин?
Не знал он ни одной частушки, Не видел ни одной матрёшки В их лакированной одёжке.
Берёзу символом Руси
Не звал он, Боже упаси.
Опа не шла для этой роли, Поскольку ей тогда пороли.
С улыбкой подумаешь, что хорошо бы и сегодня берёзу применять по этому нааначению, чтобы мы скорее вспомнили простоту и счастье родного мира, русскую свою душу, умевшую в улыбке и парадоксе («чтоб не боялись злых, а злыми быть боялись») открывать высокую мудрость («Ребёнку сказку расскажи — на свете правды больше станет»). Не помешала бы берёза и чтобы мы лучше слышали свой прекрасный язык, как слышал его он, отдав несколько лет своему варианту Словаря В.И. Даля*, чудесами которого были полны его последние письма и разговоры —
* Избранное для семейного чтения из Толкового словаря живого великорусского языка В. Даля. Иллюстрированный словарь. Составители В. Берестов и И. Александрова. Предисловие и послесловие В. Берестова. СПб., Нева. М., Олма-Пресс, 2001.
14
такие яркие, что самому не терпелось заглянуть, точно ли там всё так, как он пишет: «У Даля слова как птенцы сидят по гнёздам, большим и поменьше». Тут его археология и поэзия обнялись и вышло настоящее чудо, которое будет служить и детям, и взрослым па радость и пользу.
Жизнь и творчество Валентина Дмитриевича неотделимы от музыки. Поэзия, повести и рассказы, воспоминания — всё в гармонии с неслышной нам мелодией. «Как будто музыка звала / Его издалека...» — пишет он об отце («Отец мой не свистел совсем, / Совсем не напевал...»).
Первое стихотворение — колыбельная брату. Родители запомнили припев: «Спи, моя девочка, спи, моя милая». На вопрос, кого он хочет — брата или сестрёнку — трёхлетпий Валюша, не колеблясь, избрал сестру и не изменил себе, когда в дом принесли Диму. Родители спорить не стали, и год-полтора он пел песенки «своей сестричке».
Сами за себя говорят строки и названия стихотворений: «Музыка, музыка в городском саду. / Мама нас уложит, и я туда пойду...»; «Я пленник песни, я посланник песни...»; «Застенчивый трубач», «Новая песенка», «Песенка весенних минут», стихотворения из цикла «Песни Хорезмской экспедиции».
Классическую музыку Валентин Дмитриевич знал и любил. Аудиозаписи произведений Малера, Моцарта, Бетховена путешествовали с ним. Был счастлив, услышав по телевизору стихотворение Пушкина, возвращённое нам благодаря его исследованиям, —- «Как за церковью, за Немецкою...», положенное на музыку А. Шнитке.
Статья-эссе «Жил да был петух индейский» (1998) посвящена песенно-музыкальному творчеству: «Пушкин дал авторским песням, «весёлым архивам, поющим летописям», как он их называл, теоретическое обоснование. Он как бы заказал русским поэтам такие песпи». Тема эта, посвящённая музыкально-поэтическому искусству, глубока и обширна, и ещё ждёт своих исследователей.
15
Мне грустно расставаться с Валентином Дмитриевичем, и я всё откладываю, откладываю окончание этого вступления, чтобы еще начитаться, наслушаться его стихов. И самых детских: «Вот девочка Марина./ А вот её машина./ — На, машина, чашку,/ Ешь, машина, кашку», и отроческих: «И государственные сны/ В ту пору снились мне./ Я видел дважды до войны/ Калинина во сне», и так любимого им Мориса Карема, которого он подарил русским детям, как Борис Заходер подарил «Винни-Пуха».
А узнать и попять — значит обрадоваться, потому что всякое настоящее знание весело, как дерево, как Пушкин.
Валентин Дмитриевич Берестов прожил жизнь как чудо и написал об этом чуде, ничего не утаив — весь и всегда перед детьми в доверчивости, открытости и любви, и потому навсегда оказался нужен и самим мальчишкам, и девчонкам, и тем, кто был ими, и тем, кто ими ещё будет. Он выполнил завет своего старшего друга К.И. Чуковского: «Писатель, пишущий для маленьких детей, непременно должен быть счастлив, как и тот, для кого он творит».
Валентин Курбатов
стихи
ЭТО Я ИДУ УЧИТЬСЯ
В ШКОЛУ
Под столбом лежит ледышка. У ледышки передышка.
Подойду к столбу и там Вновь ледышку наподдам. И она опять умчится.
Это я иду учиться!
ПЕРЕД ПЕРВЫМ СЕНТЯБРЯ
Часовщик хороший, миленький, Почини ты нам будильники!
Тот, кто принят в первый класс, Должен знать, который час.
ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ
Нежарким солнышком согреты, Леса ещё листвой одеты.
У первоклассников букеты.
19
День хоть и грустный, но весёлый. Грустишь ты: — До свиданья, лето! И радуешься: — Здравствуй, школа!
КОТЁНОК ХОЧЕТ В ШКОЛУ
Я — котик умный и весёлый, Но никогда не видел школы. Возьми меня с собою в класс: Я помяукаю для вас!
ЧИТАЛОЧКА
Как хорошо уметь читать! Не надо к маме приставать, Не надо бабушку трясти: «Прочти, пожалуйста! Прочти!» Не надо умолять сестрицу: «Ну, прочитай ещё страницу!» Не надо звать, Не надо ждать, А можно взять И почитать!
ЧТО ВСЕГО МИЛЕЕ
Что всего милее для тебя, мальчишка?
В хлебе — горбушка, В капусте — кочерыжка, В варенье — пенка, А в школе — переменка!
КАК Я СЧИТАТЬ НАУЧИЛСЯ
«Две тысячи двести, — шепчу полусонно, — Две тысячи двести один...»
20
Считать научился я до миллиона, Над числами я господин.
Считать-то считаю, да только беда:
Считай не считай — не сочтёшь никогда!
У МЕНЯ В ПОРТФЕЛЕ
Портфель
Зимой на улице бежит, А летом в комнате лежит. Но только осень настаёт, Меня он за руку берёт. И снова в дождик и в метель Со мнбй шагает мой портфель.
Учебник
— Учитель у меня в портфеле!
— Кто? Быть не может! Неужели?
— Взгляни, пожалуйста! Он тут.
Его учебником зовут.
Тетради
Тетради в портфеле шуршали, Что в жизни важнее, решали. Тетрадка в линейку бормочет: — Грамматика! А в клетку ворчит: — Математика!
На чём примирилась тетрадка с тетрадкой, Для нас до сих пор остается загадкой.
21
Пенал
Карандаш в пенале мается, Но зато он не ломается. Ручка в тесноте находится, Но зато легко находится.
Ручка
Буквы напечатанные — Очень аккуратные.
Буквы для письма
Я пишу сама.
Очень весело пишется ручке:
Буквы держат друг дружку за ручки. — Ах, батюшки! — сказала ручка. — Что значит эта закорючка?
— Чернильная ты голова!
Ты ж написала букву «А»!
Линейка
Я — линейка. Прямота — Главная моя черта.
Карандаш
Я — малютка-карандашик.
Исписал я сто бумажек.
22
А когда я начинал, То с трудом влезал в пенал. Школьник пишет. И растёт! Ну а я наоборот!
Точилка
Почему из-под точилки Вьются стружки и опилки? Карандаш писать не хочет, Вот она его и точит.
Циркуль
Циркуль мой, циркач лихой Чертит круг одной ногой, А другой проткнул бумагу, Уцепился и ни шагу.
Закладка
Я — нарядная закладка.
Я лежу здесь для порядка. Зря страницы не листай. Где закладка, там читай!
Резинка
Я — ластик. Я — резинка, Чумазенькая спинка.
Но совесть у меня чиста: Помарку стёрла я с листа!
Счёты
То считаю втихомолку я, То опять на счётах щёлкаю. Если правильно считать, То всегда получишь «пять»!
23
Треугольник
В старших классах каждый школьник Изучает треугольник.
Три каких-то уголка, А работы — на века.
Дневник
В дневнике заданья на дом И стоят отметки рядом — До чего же хороши! Ну-ка, мама, подпиши!
Кисточка
Над бумажным над листом Машет кисточка хвостом. И не просто машет, А бумагу мажет, Красит в разные цвета. Ух, какая красота!
МУДРЕЙШИЕ
Случилось это в первобытном мире. Один мечтатель, первым из людей Установив, что дважды два — четыре, Пришёл к мудрейшим с формулой своей. Отколотив как следует страдальца, Мудрейшие прочли ему урок: «Для счёта нам отлично служат пальцы, Не суйся в арифметику, щенок!» На сотни лет
Их строгое внушенье
Закрыло путь таблице умноженья.
24
СПРОСИТЕ МЕНЯ
Он руку над партою тянет и тянет. Неужто никто на него и не взглянет? Не нужно отметок в журнал и дневник. Довольно дого, что он в тайну проник, Что чудо свершилось, задача решилась... Спросите, пожалуйста. Сделайте милость!
ДЕТСКИЙ ПОЭТ
Борису Заходеру
По блюдечку ключом стучит он звонко И на вершину дерева глядит.
«Краш! Краш!» — он выкликает воронёнка. Краш отозвался, каркнул и летит.
Вот он у края крыши к нам поближе, Разинув рот, орёт на целый свет: «Я гостя твоего боюсь! Лети же Ко мне! Скорей! Я есть хочу, поэт!»
25
Слежу за их беседой удивлённо.
Будь это попугай или орёл, — А то сидит на дереве ворона. Но звонкий ключ и к ней поэт нашёл.
Огромны буквы и прочны страницы Его весёлых разноцветных книг.
И можно написать об этой птице И покорить читателей своих.
Известен он потомству, то есть детям.
Заботиться о славе ни к чему.
И вот — такое мы не часто встретим — Летит ворона на руку к нему.
* * *
Спросишь малышей: «Вопросы есть?» — И ручонок поднятых не счесть.
Спросишь старшеклассников — таятся.
Глупыми боятся показаться?
Но вопросов глупых нет.
Глупым может быть ответ.
КАК ПЕРВОБЫТНЫЕ ЛЮДИ НАШЛИ ДРУГА
Раз первобытные дети Пошли в первобытный лес. И первобытное солнце Глядело на них с небес.
И встретили дети в чаще Неведомого зверька, Какого ещё ни разу Не видывали пока.
26
Сказал первобытный папа: «Что ж, поиграйте с ним. Когда же он станет побольше, Мы вместе его съедим».
Ночь. Первобытные люди Спят первобытным сном, А первобытные волки Крадутся во мраке ночном.
Беда первобытным людям, Во сне беззащитным таким. Как часто звериное брюхо Могилою делалось им!
Но злых людоедов почуяв, Залаял отважный зверёк, И этим людей первобытных От гибели он уберёг.
С папой ходить на охоту Он начал, когда подрос.
Так другом стал человеку Весёлый и верный пёс.
СКРИП-СКРИП
Дочери Марине Скрип-скрип. Какой печальный звук! Скрипит под ветром старый сук. Скрип-скрип. Вернулись из починки И радостно скрипят ботинки. Скрип-скрип. Кузнечик! А теперь — Скрип-скрип — рассохшаяся дверь. Скрип-скрип — и перья заскрипели. А скрипки? Скрипки вдруг запели. Как-то совестно скрипеть, Если ты умеешь петь.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ КОСА И МОСА НА ПЛАНЕТЕ ЗЕМЛЯ*
«Братцы, новая планета!» — Слышен крик на корабле. Третий «Б» с планеты Бета Приближается к Земле.
Смотрит в круглые оконца Кто на Землю, кто на Солнце, «В атмосфере кислород.
Значит, кто-то здесь живёт!»
Ловят чуткие антенны Звуки радио с Земли. «Вот удача! Во Вселенной Братьев мы себе нашли!»
1&) Приземлился третий класс. Начинается рассказ.
* Иллюстрации Т.И. Александровой.
28
«Космонавты Кос и Мос!
Вы должны решить вопрос, Есть ли дети на планете И какие это дети».
. — Ты налево, я направо.
Ждут нас гибель или слава. Интересные места!
Ну, ни гайки ни винта!
«Как же выглядит землянин? Вид его, наверно, странен.
Может, он похож на нас: Пара рук и пара глаз?
Может, он шарообразный Или вовсе несуразный: Длинноухий и с хвостом, С треугольным животом? Он спокойный или шумный?
Важно то, что он — разумный.
У такого существа
Быть должна бы голова
И, конечно же, антенны — Это признак несомненный. Раз антенны на виду, Брат мой, я тебя найду!»
Исполины до небес
И антенны — целый лес! «О, хозяева планеты!
Вам привет с далёкой Беты». А с антенн нестройный крик: «Фьюить!», «Ку-ку!» и «Чик-ч
29
А другого нет ответа.
Очень странная планета.
Во саду ли, в огороде, По орбите круговой Кто-то ходит, кто-то бродит, Кто-то машет головой.
А на этой голове
Две антенны. Ровно две! «Здравствуй, мой разумный брат! Рад ты мне или не рад?»
Кто там с длинною антенной Размышляет над волной?
«Здравствуй, гордый сын Вселенной, Брат по разуму родной!»
— Не мешай! Ступай, брат, вон!
«Всё понятно. Это — он!»
ЛУНОХОД
Прилунился лунолёт. В лунолёте — луноход. Цирки, кратеры и лунки Луноходу не страшны. Оставляет он рисунки На поверхности Луны.
30
Пыли много, ветра нет. Жить рисункам тыщу лет!
ПУЗЫРЬ-БОГАТЫРЬ
Легче пуха я летаю, Ярче радуги сияю, Раздуваюсь ввысь и вширь, Потому что я — Пузырь.
Чтобы рыбы, рыбы, рыбы Вниз и вверх сновать могли бы. Служат рыбам пузыри, Те, которые внутри.
Тесто, тесто поднимаем, Станет тесто караваем. Свежий, вкусный — красота! Нет, Пузырь — не пустота.
Поднимаем пену, пену, Чтобы сделать стену, стену, Лёгкий прочный пенопласт Для людей Пузырь создаст.
Стеклодувы, раз-два-три, Выдувайте пузыри.
Пузыри чуть-чуть остыли, Вышли колбы и бутыли.
Я и в печке,
Я и в хлеб'е, Я и в речке, Я и в небе! Всем на свете пригожусь, Потому что я тружусь!
31
РОБОТ
Это чей там слышен топот? На работу вышел робот. Мышцы металлические, Мысли электрические.
Робот лампой помигал, Робот лапой помахал: «Посмотрите-ка, ребята, Как я пашню распахал!»
32
Робот в кратере вулкана, Как в кастрюльке великана: «Вели не расплавлюсь, 'Го с работой справлюсь!»
Робот рыбок наблюдает, Дно морское изучает. «Выручай меня, матрос! Я ракушками оброс!»
11а другой планете робот
11 робы взял, поставил опыт: «Воздух есть!
И есть вода!
Человек, лети сюда!»
Робот в шахте уголь рубит.
Робот уголь очень любит. I (икаких других пород, Кроме угля, не берёт.
Это маленькая Таня, А у Тани робот — няня. «Слушайся, Танюша, мамы, Как я слушаюсь программы!» Таня просит сказки, Няня просит смазки.
Робот шёл из дома в дом, Собирал металлолом: «Из него хочу, ребята, Я себе собрать собрата!»
2 Веселые науки
33
ТРИ ДОРОГИ
Приходил я в первый класс По одной из трёх дорог. Приходилось каждый раз Выбирать одну из трёх.
Первая из них была Длинной улицей села. Там из окон, из ворот Всё поглядывал народ. Я товарищей встречал, Различал их за квартал, То кого-то поджидал, То кого-то догонял.
А вторая за мостом Потаённою тропой Вьётся в ельнике густом. Птиц послушай. Песню спой. Посиди чуть-чуть на пне Сам с собой наедине.
Третья тропка коротка. Три минуты до звонка. Мчишься голову сломя Между первыми двумя.
ТРИ ПОБЕДЫ
Приятная весть
— Без четверти шесть! Без пятнадцати шесть! Хотите услышать приятную весть?
— Так что же случилось без четверти шесть? Какая такая приятная весть?
— А то, что я сам, понимаете, САМ, Умею часы узнавать по часам!
— Ты прав. Так и есть, без пятнадцати шесть!
Спасибо тебе за приятную весть.
Где право, где лево Стоял ученик на развилке дорог. Где право, где лево, понять он не мог. Но вдруг ученик в голове почесал Той самой рукою, которой писал, И мячик кидал, и страницы листал, И ложку держал, и полы подметал. «Победа!» — раздался ликующий крик. Где право, где лево, узнал ученик.
35
Как я плавать научился
Спасибо тебе, крокодил надувной, За то, что ты лопнул в воде подо мной! Но вместо того, чтобы крикнуть: «Тону!», Я взял и руками ударил волну, Раздвинул ее, и ногами забил, И воду локтями толкнуть не забыл. Победой беда обернулась моя.
Я выплыл. Я плаваю. Плаваю я!
Теперь крокодил, если он надувной, Не может уже подшутить надо мной!
ТРИ ШКОЛЬНЫХ ВОЗРАСТА
Младший
При встречах мы здоровались не часто.
Ребячий мир на взрослый не похож.
«Что я нашёл!» — звучало вместо «Здравствуй!»
«Пойдём на речку?» — вместо «Как живёшь?»
36
Средний
Он добр, хотя суров на вид.
Он ученик шестого класса.
На третьеклассника глядит Он, как Маклай, на папуаса.
Старший
Всё та же школа. Только степы стали тесными Да за окошком уравненье с неизвестными, Где Икс — куда ты после школы денешься, А Игрек — та, на ком ты женишься.
УРОК РИСОВАНИЯ
Учитель положил па стол морковку. Раскрыл альбом прилежный ученик: «Вон тот бочок в тени — дадим штриховку, А этот на свету — положим блик».
Малыш трудился, не жалея сил, Штриховку на морковку наносил...
И всё ж явились рядышком с морковкой Два зайца, пароход, солдат с винтовкой.
УСТНЫЙ СЧЁТ
Ну-ка, в сторону карандаши! Ни костяшек. Ни ручек. Ни мела. Устный счёт! Мы творим это дело Только силой ума и души.
Цифры сходятся где-то во тьме, И глаза начинают светиться, И кругом только умные лица. Потому что считаем в уме!
УРОК ЛИСТОПАДА
«А дальше, ребята, урок листопада. Поэтому в класс возвращаться не надо. Звонок зазвенит — одевайтесь скорей И ждите меня возле школьных дверей». И парами, парами следом за нею, За милой учительницей своею, Торжественно мы покидаем село. А в лужи с лужаек листвы намело. «Смотрите! На ёлочках тёмных в подлеске Кленовые звёзды горят, как подвески. Нагнитесь за самым красивым листом В прожилках малиновых на золотом. Запомните все, как земля засыпает, Как ветер листвою её засыпает».
38
А в роще кленовой светлей и светлей.
Всё новые листья слетают с ветвей.
Смеёмся и носимся под листопадом С печальной, задумчивой женщиной рядом.
ЦИРКОВАЯ АЗБУКА
А
Алле! Начнём аттракционы!
Вот акробаты-чемпионы.
Атлет — артист. Арена — сцена, А клоун — славный брат спортсмена.
Б
Борец Буробин в бурной схватке Боброва бросил на лопатки.
Пусть побеждённый победителя Обнимет на глазах у зрителя.
В
Верчу колёса. Руль верчу. . Весельчака везу к врачу. Ведь он же со смеху помрёт, Вот-вот животик надорвёт.
Г
Гигант Геракл, гимнаст из Греции. Наш гость летает на трапеции.
Вниз головой герой летит. Гимнастка на него глядит.
39
д
Дрессировщики зверей!
Дайте сахару скорей. Долго звери вас учили. Чтоб награды им вручили.
Е
Едет клоун по шоссе На блестящем колесе. Для чего? Зачем? — Для смеха! Пожелайте мне успеха.
Ё
Ёлка в блёстках со свечами! Посмеёмся с циркачами!
Всё не так, всё не всерьёз, Если клоун — Дед Мороз.
Ж
Жонглёра пожалел обжора: — Жаль, ужинать ему не скоро. Тарелок много, много блюд, Но в них жаркое не кладут.
3
Занят заклинатель змей Звонкой музыкой своей.
А под музыку, друзья, Затанцует и змея.
И
Известный.иллюзионист.
Из-за него дрожишь, как лист. Но он распилит ящик с тётей, И никого там не найдёте.
40
й
Йог вовек не скажет: «Ох!», «Ой-ой-ой!» — не крикнет йог. Молодой, владей собой!
Старый, будь как молодой!
К
Классный комик Кока-клоун, Как картинка, разрисован.
— По канату я шатаюсь И нисколько не шатаюсь.
Л
Легко лошадка цирковая Летает, ленты развевая, И погарцует, и попляшет, Вот только землю не попашет.
М
Медвежий марш и вальс медвежий! С гармошкой мишка на манеже. Медведица с медведем пляшет, Им медвежонок лапкой машет.
Н
На коне наездник мчит, Настоящий он джигит, Наклоняется, встаёт, Ни за что не упадёт.
О
Оркестр отменный цирковой Исполнил опус огневой.
Ну что за номер без оркестра! Спасибо ото всех, маэстро!
41
п
Плотный папа прочно встал, Пирамиду основал.
На плечах стоят без паники Сыновья, потом — племянники.
Р
Разлетаемся, слетаемся.
Мы на роликах катаемся. Развесёлые танцоры, Резвые, как метеоры.
С
Слон — москвич. В столицу он Был слонёнком привезён Из соседней из страны, Той, где водятся слоны.
Т
Толстый клоун, попляши! Тонкий клоун, посмеши!
Только клоун скажет чушь, Трубачи сыграют туш.
У
Укротительница львов
Удивит учеников: Укрощая льва и львицу, Ужас как мышей боится.
Ф
Фокусник, во фрак одет, Факел превратит в букет. Фея выскочит оттуда. Фркус это или чудо?
42
X
Хочешь великаном стать? На ходули нужно встать. Ахи, охи, хохот, смех.
Скоморохи выше всех.
ц
Цыц, клоуны! Индеец целится.
Кто в цель попал, тот в цирке ценится, А также тот, кто под прицелом, — Вот молодец! — остался целым.
Ч
Чудо! Человек — ядро! Чушка-пушка бьёт хитро. Человечек не взрывается. Он летит и улыбается.
Ill
Шпагоглотатель не шутил, Пять шпаг бесстрашно проглотил. — Эй, шалуны! Прибавьте шагу! Швырните мне шестую шпагу!
щ
Щёголь щётку уважает, Щёткой щёголь пыль счищает. Если пыль не вычищать, Не в чем будет щеголять.
Ь
Хвать пальто и платье хвать!
Трудно ль человеком стать?
Но ещё приятней стать Обезьянкою опять!
43
ы
Жили-были прыгуны.
— Мы допрыгнем до Луны! Ввысь их вышвырнул батут.
— Прыгуны, вы где? — Мы тут!
Ъ
Объявляется банкет!
Все объедки сдай в буфет. Объясняю: в цирке есть Те, кто их желает съесть!
Э
Эквилибрист, герой экрана, Доставлен в цирк из океана. Он носом этот мяч поймает И долго держит, не роняет.
10
Юной Юлии хвала, Юркой, быстрой, как юла! А в июне и в июле Отдохнёт на юге Юля.
Я
Я видел всякие края, В бродячем цирке ящик я В блестящих ярких ярлыках На непонятных языках.
?
Я — вопросительный знак? Что? Неужели? Как так? Можно последний вопрос? Братцы, вы это всерьёз?

I
Я — восклицательный знак! Хлопайте! Громче! Вот так! Радуйтесь! Вам повезло!
Громче! Не слышу! Алло!
Я — точка. Одиночка. Заканчиваю. Точка.
ХОДУЛИ
Несут меня ходули.
Кричат ребята: «Слазь!»
Боюсь, не упаду ли
С ходулей
Прямо в грязь.
И сразу позабудут, Как важно я ходил. Но долго помнить будут, Куда я угодил.
45
АЛЬБОМ ДЛЯ РИСОВАНИЯ
И в десять лет, и в семь, и в пять Все дети любят рисовать.
И каждый смело нарисует Всё, что его интересует.
Всё вызывает интерес: Далёкий космос, ближний лес, Цветы, машины, сказки, пляски... Всё нарисуем! Выли б краски, Да лист бумаги на столе, Да мир в семье и на земле.
БУКСИР
Я — буксир. Что же делать буксиру? Прикрепили — поволоку.
Вот опять я иду на квартиру К прикреплённому ученику. Прикреплённый сидит как побитый, И глядит на учебник с обидой, И печально кладёт на диван Приключенческий пухлый роман.
46
Что глядишь? Я такой же мальчишка. Я нисколько тебя не умней.
А учебник — такая же книжка. Разве только чуть-чуть поскучней.
ГЕНИАЛЬНОСТЬ
До свидания, школа начальная И учительница гениальная! Она преподавала буквально все предметы. Одна на все вопросы давала нам ответы. А теперь что ни урок, То особый педагог.
Один — об аксиомах, Другой — про насекомых. У каждого из них своя, Как говорится, специальность, Но все их знать обязан я. А это ли не гениальность!
КТО ЧЕМУ НАУЧИТСЯ
Чему первым делом Научится кошка?
— Хватать!
Чему первым делом Научится птица?
— Летать!
47
Чему первым делом Научится школьник? — Читать!
Котёнок вырастет кошкой, Такой же, как все на свете. Птенец превратится в птицу, Такую ж, как все на свете. А дети читают, А дети мечтают.
И даже их мамы и папы не знают. Кем станут, кем вырастут дети.
***
«Сиди прямей! Вот так держись!» Показывает мать.
И началась другая жизнь И первая тетрадь.
Одни крючочки в ней пока.
Ни слова в строчке нет.
Отец... Зажгла его рука Настольной лампы свет. Перо в чернила обмакну.
Все смотрят на меня.
Не так ли сына в старину Сажали на коня?
СКРИЖАЛЬ ПОЗНАНЬЯ
Скрижаль познанья, классная доска! И целых десять лет по той скрижали Рисунки, цифры и слова бежали И чья-нибудь стирала их рука.
Налево — окна чуть не во всю стену. Направо — дверь, как будто вход на сцену. А позади? Но ты гляди вперёд.
Не вздумай оглянуться. Попадёт!
СКАЗКА
Недаром дети любят сказку. Ведь сказка тем и хороша, Что в ней счастливую развязку Уже предчувствует душа. И на любые испытанья Согласны храбрые сердца В нетерпеливом ожиданье Благополучного конца.
МЛАДШИЙ БРАТ
* * *
Попросили человечка: — Ты скажи нам хоть словечко! Человек сказал: — Агу!
Вот, мол, всё, что я могу.
БАЮ-БАЙ
Спит будильник.
Спит звонок.
Просыпается щенок.
Просыпается и лает, Снов приятных нам желает. «Баю-бай! Баю-бай!» — Вот что значит этот лай.
БОЛЬНАЯ КУКЛА
Тихо. Тихо. Тишина. Кукла бедная больна.
50
Кукла бедная больна, Просит музыки она. Спойте, что ей нравится, И она поправится.
В МАГАЗИНЕ ИГРУШЕК
Друзей не покупают, Друзей не продают. Друзей находят люди, А также создают.
И только у нас, В магазине игрушек, Огромнейший выбор Друзей и подружек!
БЕЗДЕЛУШКА
Посадили игрушку на полку, И бедняжка грустит втихомолку, Что она не игрушка, Что она безделушка, От которой ни проку, ни толку. Посадили игрушку на полку.
БЫЧОК
Маленький бычок, Жёлтенький бочок, Ножками ступает, Головой мотает. — Где же стадо? Му-у-у! Скучно одному-у-у!
ВЕЛОСИПЕДИСТ
Мчат колёса по дороге, Над дорогой мчатся ноги. Это еду я бегом.
Это я бегу верхом!
Я и сидя бегу, И встаю на бегу, И колёса кручу, И качу, Куда хочу!
52
ВЕСЁЛОЕ ЛЕТО
Лето, лето к нам пришло! Стало сухо и тепло.
По дорожке Прямиком Ходят ножки Босиком.
Кружат пчёлы, Вьются птицы, А Маринка Веселится.
Увидала петуха: — Посмотрите! Ха-ха-ха! Удивительный петух: Сверху — перья, снизу — пух!
Увидала поросёнка, Улыбается девчонка: — Кто от курицы бежит, На всю улицу визжит, Вместо хвостика крючок, Вместо носа пятачок, Пятачок
Дырявый, А крючок Вертлявый?
А Барбос,
Рыжий пёс, Рассмешил её до слёз. Он бежит не за котом, А за собственным хвостом.
53
Хитрый хвостик вьётся, В зубы не даётся.
Пёс уныло ковыляет, Потому что он устал. Хвостик весело виляет: «Не достал! Не достал!»
Ходят ножки Босиком
По дорожке прямиком. Стало сухо и тепло.
Лето, лето к нам пришло!
ВЕСЁЛЫЙ ОХОТНИК
С аквалангом
Как изучают жизнь акул, Привычки, нравы и повадки? А вот как: крикнут «Караул!» И удирают без оглядки.
С ружьём
Видит волк мою двустволку.
Очень страшно стало волку.
54
Воет волк: «Боюсь! Боюсь!
Не пугай меня! Сдаюсь!»
С фотоаппаратом
Нелегко снимать зверей. Заяц просит: «Поскорей!»
Мышь пищит: «Боюсь немножко. Что увидит снимок кошка».
«Уколю, — грозится ёж, — Если снимка не пришлёшь!»
ВРАТАРЬ
Всем противникам охота Мяч забить в мои ворота, Но откуда ни ударь, Этот мяч возьмёт вратарь.
ГУСИ
Тот, кто с гусятами близко знаком, Знает, гусята гуляют гуськом.
Тот же, кто близко знаком с гусаком, К ним ни за что не пойдёт босиком.
ВЕРБЛЮЖОНОК
Закидывая голову, как птица, Пьёт верблюжонок воду из корытца. Он пьёт и пьёт. Напился наконец.
— Пей про запас! — советует отец. — Ведь то, что на верблюдах возят люди, Наш брат-верблюд везёт в самом верблюде!
* * *
Всем очень интересно У сына узнавать, Где стол, где стул, где кресло, Где лампа, где кровать. И, времени не тратя, Познаньем увлечён, То к лампе, то к кровати Ручонки тянет он.
ДРАКОН
В дверь диетической столовой Вошёл дракон семиголовый.
Он хором «Здравствуйте!» сказал И, улыбаясь, заказал:
56
— Для этой головы, Пожалуйста, халвы.
Для этой пасти — Прочие сласти. Для этой головки — Перловки.
Для этой глотки — Селёдки.
Для этой башки — Пирожки.
Для этой рожи — То же.
Для этого личика —
Два сдобных куличика.
Что ещё? Лимонада бутылку, Семь салфеток, ножик и вилку.
ЁЛОЧНЫЙ ШАР
Расцветает ландыш в мае, Астра осенью цветёт.
А зимою расцветаю Я на ёлке каждый год.
Целый год лежал на полке. Все забыли про меня.
А теперь вишу на ёлке, Потихонечку звеня.
Всю ёлку до макушки Украсили игрушки!
Вставайте в хоровод! Встречайте Новый год!
ЗА ИГРОЙ
Мы ссорились, мирились И спорили порой, Но очень подружились За нашею игрой.
Игра игрой сменяется, Кончается игра, А дружба не кончается.
Ура! Ура! Ура!
ЗАИНЬКИ
Маленькие заиньки Захотели баиньки, Захотели баиньки, Потому что маленьки.
58
ЗАЯЦ-БАРАБАНЩИК
За уши зайца Несут к барабану.
Заяц ворчит:
— Барабанить не стану!
Нет настроения, Нет обстановки, Нет подготовки, Не вижу морковки!
ЗМЕЯ
Я — змея. Шипение — Это наше пение.
И совсем как птичка, Я снесла яичко!
59
ИГРУШЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК В ЛЕСУ
Ах, как жутко на лесной лужайке Бедному игрушечному зайке. Кружится над зайкой стрекоза И глядит, глядит во все глаза. И пчела все уши прожужжала — У неё ужаснейшее жало. И жуки рогатые ползут, Ахнуть не успеешь — загрызут. Бегают по зайчику мурашки... Ах, как страшно зайчику-бедняжке.
ИСКАЛОЧКА
Если где-то пет кого-то, Значит, кто-то где-то есть. Только где же этот кто-то И куда он мог залезть?
КАРУСЕЛЬ
Нас за тридевять земель Не укатит карусель.
60
Но куда же без оглядки Мчатся зайцы и лошадки? Едем мы на карусели От веселья и к веселью.
КАРТИНКИ В ЛУЖАХ
В лужах картинки! На первой — дом, Как настоящий, Только вверх дном.
Вторая картинка. Небо над ней, Как настоящее, Даже синей.
Третья картинка. Ветка на ней, Как настоящая, Но зеленей.
А на четвёртой Картинке Я промочил Ботинки.
* * *
Козе преподнесли букет.
«Мерси! Спасибо за обед!»
КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАОБАБУ
Баобабу пела бабушка, Баобабка-баобабушка: «Бао-бао! Баю-бай! Баобабчик, подрастай! Будешь выше мам и пап, Баобабчик-баобаб, И потолще бабушки, Старой баобабушки!»
КОНЬ
Я для дочери моей Самый лучший из коней. Я умею громко Ржать и цокать звонко.
И верхом,верхом,верхом На коне своём лихом Так и носится наездница-девчонка.
А наутро нет коня. Он уходит на полдня, Притворяется сердитым, Деловитым, Но мечтает об одном: Стать бы снова скакуном. И, дрожа от нетерпенья, Бьёт копытом.
62
КОРОВУШКА
Коровушка, коровушка, Рогатая головушка! Малых деток не бодай, Молока им лучше дай!
КОРНЕЮ ЧУКОВСКОМУ
Нам жалко дедушку Корнея. В сравненье с нами он отстал, Поскольку в детстве «Бармалея» И «Мойдодыра» не читал, Не восхищался «Телефоном» И в «Тараканище» не вник. Как вырос он таким учёным, Не зная самых главных книг!
63
КОШКИН ЩЕНОК
Был у кошки сын приёмный, Не котёнок, а щенок, Очень милый, очень скромный, Очень ласковый сынок.
Без воды и без мочала Кошка сына умывала, Вместо губки, вместо мыла Язычком сыночка мыла.
Быстро лижет язычок Шею, спинку и бочок. Кошка-мать — животное Очень чистоплотное.
Но подрос
Сынок приёмный, И теперь он пёс Огромный.
64
Бедной маме не под силу Мыть лохматого верзилу. На громадные бока Не хватает языка.
Чтобы вымыть шею сыну.
Надо влезть к нему на спину.
— Ох! — вздохнула кошка-мать, — Трудно сына умывать!
Сам плескайся и купайся, Сам без мамы умывайся!
Сын купается в реке.
Мама дремлет на песке.
КОТ У ВОРОТ
Дрожа от лютой стужи, Кот просит: — Отвори!
Как холодно снаружи!
Как голодно внутри! Спасите! Пропустите Несчастного кота!
Согрейте!
Пожалейте!
Вот будет красота!
3 Веселые науки
МЛАДШИМ БРАТ
Ведь надо же! Брат еще верит всерьез Тому, что давно для меня под вопросом. Когда он пыхтит, он еще паровоз.
А мне уже больше не быть паровозом.
КОТЁНОК
Если кто-то с места сдвинется, На него котёнок кинется.
Если что-нибудь покатится, За него котёнок схватится. Прыг-скок! Цап-царап! Не уйдёшь из наших лап!
КОТОФЕЙ
В гости едет Котофей, Погоняет лошадей.
Он везёт с собой котят. Пусть их тоже угостят!
ТЕАТР
Театр путешествует
На утренник детский Артисты спешат.
У них в чемоданах Артисты лежат.
Кукольники
Счастливей артистов, наверное, нет. Мы в куклы играем до старости лет. И нету артистов несчастнее нас: Никто нас не видит, мы скрыты от глаз.
Рука
Превращается рука И в котёнка и в щенка. Чтоб рука артисткой стала, Нужно очень-очень мало, Специальные перчатки И талант — и всё в порядке!
Королева
Я — королева на престоле. Я создана для этой роли. Прислали в бандероли Меня из мастерской Для этой самой роли И больше никакой!
68
Король
Из бумажного куля Можно сделать короля.
Уверяю вас, король Хорошо сыграет роль.
Пальцы-солдаты
На каждый палец наденем сапог. Несколько рук — это сорок ног. Двадцать солдат удалого полка! Смело на битву шагают войска.
Оловянные солдатики
— Кто часовой? — Я — часовой!
— Пароль? — Игра! — А отзыв? — Бой! Солдатики из олова — Отчаянные головы.
По счастью, оловянный меч
Не может голову отсечь!
69
Укротитель
Я, ребята, укротитель.
Укротиться не хотите ль?
Эй, маленькие зрители, Не вскакивайте с мест! Ни вас, ни укротителя Учёный лев не съест!
Звездочёт
Тише, тише, друзья мои! Для звездочёта Ничего нет ужасней, чем сбиться со счёта!
Звездочёт совсем устал.
Звёзды все пересчитал.
Во дворце переполох: Не хватает четырёх!
Великаны
Спектакль окончен. Видеть странно, Как из-за ширмы, все в огнях, Встают артисты-великаны, Держа артистов на руках.
После спектакля
Ночь пришла. Усталых кукол Сонный сумрак убаюкал.
Были куклы на тростях, Оказались на гвоздях. И висят они, бедняжки, Как пальто или фуражки, В темноте и в тишине, Видят публику во сне.
КУРИЦА С ЦЫПЛЯТАМИ
Куд-куда? Куд-куда? Ну-ка, ну-ка все сюда! Ну-ка к маме под крыло!
Куд-куда вас понесло!
ЛОШАДКА
— Но! — сказали мы лошадке И помчались без оглядки.
Вьётся грива на ветру.
Вот и дом. Лошадка, тпру!
ЛЯГУШАТА
Раньше были мы икрою, ква-ква! А теперь мы все — герои, ать-два! Головастиками были, ква-ква! Дружно хвостиками били — ать-два! А теперь мы — лягушата, ква-ква! Прыгай с берега, ребята! Ать-два! И с хвостом и без хвоста Жить на свете — красота!
71
ЛИСИЦА-МЕДСЕСТРИЦА
Я — учёная лисица, Медицинская сестрица. Уважаемый больной, Успокойтесь, — вы со мной!
Я с врачом детей лечу В этом кабинете, Чтобы смело шли к врачу Маленькие дети.
Я — весёлая лисица, Медицинская сестрица. Разрешаю вам, больной, Поиграть чуть-чуть со мной!
МАРАБУ
Африканский марабу Проклинал свою судьбу: «Друга я вчера лишился. С журавлём я подружился. Птица важная, болотная И к тому же перелётная. Улетел вчера на Русь, Крикнул: «Осенью вернусь!»
МАРТЫШКИНЫ КАЧЕЛИ
Лучшие качели — Гибкие лианы!
Это с колыбели Знают обезьяны.
72
Кто весь век качается, —
Да-да-да! —
Тот не огорчается Никогда!
МАТРЁШЕЧКА
Я девчонка ничего! Не боюсь я ничего! Если я и пропаду, Всё равно не пропаду!
МАТРЁШКИНЫ ПОТЕШКИ
Хлебом-солью привечаем, Самовар на стол несём. Мы за чаем не скучаем, Говорим о том о сём.
Как у нашей у Хохлатки Нынче вывелись цыплятки, А из одной скорлупочки Матрёшка вышла в юбочке.
На заре трубит рожок, Кличет стадо на лужок: — Выходи, бурёнушка! — Выхожу, Матрёнушка!
73
Ходят куры в стороне. Позабыли обо мне.
Вынесла горошку, — Вспомнили Матрёшку!
Пряники печатные, До того нарядные.
Мы не сразу их съедим, А сначала поглядим.
Любят маленькие детки Всевозможные конфетки. Кто грызёт, а кто глотает, Кто за щёчкою катает.
Я цветочек вышила, «Жу-жу-жу» услышала. Села пчёлка на цветок, Мастерица — наутёк.
Очень любим мы, матрёшки, Разноцветные одёжки.
Сами ткём и прядём, Сами в гости к вам придём.
Весь народ глядит в окошки: Танцевать пошли матрёшки. Восемь водят хоровод, А девятая поёт.
Дуйте в дудки, бейте в ложки! В гости к нам пришли матрёшки.
Ложки деревянные, Матрёшечки румяные.
Шли подружки по дорожке, Было их немножечко:
Две Матрёны, три Матрёшки И одна Матрёшечка.
Шла по ягоду Матрёшка, Позабыла взять лукошко.
— И куда ж такую сласть Мне теперь, подружка, класть?
Сели мы на карусели, На качели пересели, Сто знакомых встретили, На поклон ответили.
Мышку встретили подружки И попрятались друг в дружке. А которая осталась, Больше всех перепугалась.
У торговца, у торговки Покупали мы обновки, Щупали и меряли, Глазам своим не верили.
75

Пыль клубится по дорожке — Едут с ярмарки матрёшки, На баранах, на быках, Все с баранками в руках.
Мы до полночи гостили, Нас домой не отпустили, Оставляют ночевать. Завтра снова чаевать!
МЕДВЕЖОНОК
Медведица ласково сына качает. Малыш веселится. Малыш не скучает. Он думает, это смешная игра, Не зная, что спать медвежатам пора.
76
МИШКА, МИШКА, ЛЕЖЕБОКА
Мишка, мишка, лежебока! Спал он долго и глубоко, Зиму целую проспал И на ёлку не попал, И на санках не катался, И снежками не кидался, Всё бы мишеньке храпеть. Эх ты, мишенька-медведь!
МЫШКИ НА ВЕСАХ
Та съела, та не съела ужин. Кто тяжелее, посмотри: Та, у которой сыр снаружи, Иль у которой сыр внутри?
77

мяч
Бьют его, а он не злится. Он поёт и веселится.
Потому что без битья Нет для мячика житья.
НЕПОСЛУШНАЯ КУКЛА
Нашей кукле каждый час Мы твердим по двадцать раз: «Что за воспитание!
Просто наказание!»
Просят куклу танцевать, Кукла лезет под кровать. Что за воспитание!
Просто наказание!
Все играть — она лежать, Все лежать — она бежать. Что за воспитание!
Просто наказание!
78
Вместо супа и котлет Подавайте ей конфет. Что за воспитание!
Просто наказание!
Ох, намучились мы с ней. Всё не так, как у людей. Что за воспитание!
Просто наказание!
НА ПАЛОЧКЕ ВЕРХОМ
Я не на палке. На коне!
Высокий дух кипит во мне. Забыты камни и рогатки. Сверкают сабли в честной схватке. С тех пор, как сел я на коня, Честь — вот что важно для меня. Я перерос возню и драку. Я — рыцарь. Я скачу в атаку.
* * *
Мышка кошку угостила.
Кошка мышь не проглотила. Почему не проглотила?
Угощения хватило!
НОВОГОДНЕЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Простые игрушки сквозь щёлку Однажды увидели ёлку: «Давайте-ка ёлку нарядим!
Залезем на ветки и сядем!» Полезли на ёлку игрушки. Мартышка уже на верхушке. Под Мишкою ветка прогнулась. Под Зайчиком чуть покачнулась. Цыплята висят, как фонарики, Матрёшки — как пёстрые шарики.. «Эй, ёлочные игрушки, Снегурочки, звёзды, хлопушки, Стекляшки витые, литые, Серебряные, золотые!
Пока вы пылились на полке, Мы все очутились на ёлке!
Сейчас ребятишек обрадуем!
Ой, батюшки! Падаем! Падаем!»
НОЧНАЯ СЧИТАЛКА
Раз-два-три-четыре-пять!
Шесть-семь-восемь-девять-десять! Надо, надо, надо спать И не надо куролесить*
80
Кто не спит, тот выйдет вон, Кто уснул, увидит Сон.
ОТКРЫТКА
Отворяй, Лиса, калитку, Получай, Лиса, открытку! На открытке есть картинка: Хвост морковки и дубинка. А написано в открытке: «Собирай свои пожитки И убирайся вон из нашего леса! С приветом!
Заяц».
ПЕСОЧНИЦА
Посреди двора — гора.
На горе идёт игра.
Прибегайте на часок, Залезайте на песок: Чистый, жёлтый и сырой, Хочешь — рой, А хочешь — строй.
Хочешь — куклам испеки Золотые пирожки.
Приходите к нам, ребята, Не забудьте взять лопаты, Экскаваторы, совки, Вёдра и грузовики.
Тут и крики, тут и смех, И работа есть у всех.
81
ПЕТУШКИ
Петушки распетушились Но подраться не решились. Если очень петушиться.
Можно пёрышек лишиться. Если пёрышек лишиться, Нечем будет петушиться.
ПИНГВИН
По льдинкам весело идёт Пингвин, крылатый пешеход. Его спина, Как ночь черна.
Его живот
Белей, чем лёд. •
Но в царстве льдин Он не один.
За ним ещё, ещё пингвин Шагает вперевалку.
— Куда вы? — На рыбалку!
ПРО МАШИНУ
Вот девочка Марина, А вот её машина.
— На, машина, чашку, Ешь, машина, кашку!
Вот тебе кроватка, Спи, машина, сладко!
Я тобою дорожу, Я тебя не завожу.
82
Чтобы ты не утомилась, Чтобы ты не простудилась, Чтоб не бегала в пыли, Спи, машина, не шали!
Вдруг машина заболела. Не пила она, не ела, На скамейке не сидела, Не играла, не спала, Невесёлая была.
Навестил больную Мишка, Угостил конфетой «Мишка».
Приходила кукла Катя В белом чистеньком халате. Над больною целый час Не смыкала Катя глаз.
Доктор знает всё на свете. Первоклассный доктор — Петя. (Петя кончил первый класс.) И машину доктор спас.
Доктор выслушал больную, Грузовую,
Заводную, Головою покачал
И сказал:
— Почему болеет кузов? Он не может жить без грузов. Потому мотор простужен, Что мотору воздух нужен.
Надоело
Жить без дела — И машина заболела. Ей не нужно тишины, Ей движения нужны.
Как больную нам спасти? Ключик взять — И завести!
ПОРТНИХА
Мама платье шила дочке. И остались лоскуточки. Лоскуточки мы возьмём, Кукле платьице сошьём.
ПРАЗДНИК МАМ
Восьмое марта — праздник мам. — Тук-тук! Стучится в двери к нам. Он только в тот приходит дом, Где помогают маме.
Мы пол для мамы подметём, На стол накроем сами.
Мы сварим для неё обед, Мы с ней споем, станцуем.
Мы красками её портрет
В подарок нарисуем.
— Их не узнать! Вот это да! —
Тут мама скажет людям.
А мы всегда,
А мы всегда,
Всегда такими будем.
ТИГР
Берегите тигров, детки!
Я же зверь ужасно редкий!
И, пожалуйста, меня Берегитесь, как огня!
85
СЕРЁЖА И ГВОЗДИ
Сотрясается весь дом. Бьёт Серёжа молотком. Покраснев от злости, Забивает гвозди.
Гвозди гнутся, Гвозди мнутся,
Гвозди извиваются.
Над Серёжею они Просто издеваются. В стенку не вбиваются.
Хорошо, что руки целы! Нет, совсем другое дело Гвозди в землю забивать! Тук! И шляпки не видать. Не гнутся, не ломаются, Обратно вынимаются.
ЮЛА
Куклы вальс танцуют старый, Пара кружится за парой, А юла, юла, юла
Пары так и не нашла.
Кто с юлой подружится, Тот совсем закружится.
ХОБОТ
Слон — больше всех!
А хобот — лучший нос: Он все носы на свете перерос. Прекрасный нос! Ведь с помощью его Слон может дотянуться до всего, Поднять с земли пушинку иль бревно, (Для великана это всё равно), И душ принять, и звонко протрубить, И непослушного слонёнка отлупить, И приласкать его, и руку вам пожать, Мух отгонять, и нюхать, и дышать!
ЧУШКА
Чушке солнца не видать, Рыльца к небу не поднять.
87
Чушка солнце ищет в луже. Там оно ничуть не хуже!
ШАРЫ
Выпускаем цветные шары.
Пусть летят они выше горы, Выше крыши и выше луны И вернутся назад с вышины!
ЗНАКОМЫЙ
Сегодня вышел я из дома, Пушистый снег лежит кругом. Гляжу — навстречу мой знакомый Бежит по снегу босиком.
И вот мы радости не прячем, Мы — неразлучные друзья. Визжим, и прыгаем, и скачем — И он, и я, и он, и я!
Объятья, шутки, разговоры.
— Ну как живёшь? Ну как дела? — Вдруг видим, кошка вдоль забора, Как тень, на цыпочках прошла.
— Побудь со мной ещё немного! — Но я его не удержал.
«Гав! Гав!» — сказал знакомый строго, Махнул хвостом и убежал.
СКАЗКА ПРО ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ
Автомобилю в выходной
Хотелось отдохнуть.
Под крышей душно в летний зной.
И он пустился в путь.
Мигнул последний светофор — И вот встаёт зелёный бор. Он так и манит в глубину, Зовёт к себе тайком.
Автомобиль сказал: — А ну! Отправимся пешком.
Через кювет перескочил, Вздохнул: — Прощай, шоссе! И сразу шины промочил В сверкающей росе.
Он дал гудок: — Дорогу мне! Позвольте мне пройти! — Стоят стеной — сосна к сосне — Деревья на пути.
89
Но тут раздвинулись они, И свет блеснул вдали, И даже кочки, даже пни В сторонку отползли. Теперь он шёл, куда хотел, И всё гудел, гудел, гудел...
И вдруг ответный громкий зов Издал могучий лось, И эхо сотней голосов На зов отозвалось.
...Он лёг в траву. А между тем По листьям и цветам Жуки всех марок и систем Ползли и тут и там.
90
Он видел красные стволы И слушал шум вершин, И пахли капельки смолы Не хуже, чем бензин. А вот взлетела стрекоза. Как фары, у неё глаза.
Вот свой моторчик завела, Жужжит, кружит пчела. Вот гусеница. Здесь она Ползёт без трактора, одна. (Поползай, прежде чем летать, Коль хочешь бабочкою стать!)
И вдруг «турист», Дрожа, как лист, Услышал с ветки чей-то свист. Свисток немного посвистел, Махнул крылом и улетел.
Среди берёз, среди дубов Ходил бродяга наш
И с полным кузовом грибов Вернулся в свой гараж.
И, отдохнув среди полей, В лесах набравшись сил, Теперь он бегал веселей И лучше тормозил.
ТЕНТИ-БРЕНТИ
Поговорки, прибаутки, потешки из «Толкового словаря» В.И. Даля
Составил и обработал В. Берестов
* * *
Тенти-бренти!
Коза в ленте,
Утка в юбках, Курочка в сапожках, Селезень в серёжках, Корова в рогоже, Зато всех дороже.
* * *
Бабушка, бабушка, Золотая сударушка!
Бога молишь, Хлебцем кормишь, Дом бережёшь, Добро стережёшь!
* * *
Копчу стёклышко, Погляжу на солнышко.
92
* * *
Залетела ворона В царские хоромы.
Много почёту, Нету полёту!
* * *
Кобыла с волком Мирилась, В конюшню не воротилась.
* * *
Ворон старый Не каркнет даром: Либо было что, Либо будет кто!
* * *
Лапти растеряли, По дворам искали. Было пять, а стало шесть!
* * *
Есть обед, Так гостя нет. Нет ни корки, А гости с горки!
* * *
Весело коням, Когда скачут по полям!
* * *
«Сладки
Гусиные лапки!» — «А ты едал?» — «Нет, не едал.
А дедушка в городе Бывал
Да видал*
Как воевода едал!»
* * *
Тут яма, Стой прямо. Помни это: Крыльев нету.
* * *
Стужа да мороз.
На печи мужик замёрз!
* * *
Мороз невелик, Да стоять не велит!
* * *
Ребята, ребята, Хотите жить богато? Покупайте нитки, Зашивайте дырки! Покупайте мыльце, Умывайте рыльце!
* * *
Собака на месяц лает, А месяц того и не знает.
94
* * *
Ночь-то темна, Лошадь-то черна. Еду, еду Да пощупаю, Тут ли она.
* * *
Солнышко, солнышко, Выгляни в окошечко: Твои детки плачут, По камушкам скачут, Сыр колупают, В окошко кидают!
* * *
Горите, дрова, жарко! Приедет Захарка На писаных санках, Сам на кобыле, Жена на корове, Детки на телятках, На рябых собачках!
* * *
Где кисель, Тут и сел. Где пирог, Тут и лёг.
* * *
Милости прошу К нашему шалашу. Я пирогов накрошу, Откушать попрошу.
95
* * *
Тише кричи, Бояре на печи!*
***
Улетает журавель Да за тридевять земель. — Прощай, матушка Русь. Я к теплу потянусь!
Прощай, не скучай, Весною встречай!
* * *
Шарабары, Растабары!
Белы снеги выпадали, Серы зайцы выбегали, Красну девку испугали: Ты, девица, стой!
Красавица, пой!
* * *
Боярин вина несёт.
Утку гусь во двор ведёт: — Ты утка моя, Селезнюха моя, Не летай за реку,
* Подразумевается: дети.
96

«ПРИЯТНАЯ ВЕСТЬ»
«БЫЧОК»
«ВЕСЁЛОЕ ЛЕТО»
«ДРАКОН»
Не клюй песку, Не тупи носку! Там возьмут тебя за хвост, Перекинут через мост!
* * *
Овсяная каша хвалилась, Будто с коровьим молоком родилась.
* * *
У нашего соседа
Весёлая беседа:
Гуси —
В гусли, Утки —
В дудки.
Тараканы —
В барабаны.
А свинью рассердили, В огород не пустили!
* * *
Кто видал,
Чтоб медведь летал: Он пеший, Как леший!
* * *
Кабы лиса не подоспела, То овца бы волка съела.
4 Веселые науки
ЧАСТУШКИ И СЧИТАЛКИ Собрал а обработал В. Берестов
* * *
Я сидела на рябине, Меня кошки теребили, Маленьки котяточки Царапали за пяточки.
* * *
Чики-чпки, чикалочки, Едет гусь на палочке.
Уточки на дудочке, Мальчики на тачке!
Раз, два, три, четыре. Пять, шесть, семь,
98
Восемь, девять, десять. Выплывает белый месяц! Кто до месяца дойдёт, Тот и прятаться пойдёт.
* * *
Ехал мужик по дороге, Сломал колесо на пороге. Сколько гвоздей?
Говори поскорей. Не задумывайся!
* * *
Конь ретивый С длинной гривой Скачет, скачет по полям Тут и там!
Тут и там!
Где сейчас проскачет он — Выходи из круга вон!
* * *
Мимо нашего двора Летели галка и сова, А за галкой и совой Летел платочек носовой.
ПРАЗДНИК СОЛНЦА
ВЕСЕННЯЯ СКАЗКА
Дружно
Ударились
Рыбы об лёд —
И на реке начался ледоход!
ВОРОБУШКИ
О чём поют воробушки В последний день зимы? — Мы выжили!
— Мы дожили!
— Мы живы! Живы мы!
ДОЖДИК
Горошины! Горошины!
На землю с неба брошены. Рассыпался горох На семьдесят дорог.
100
Как хорошо горошинам Лететь, лететь
В ладоши нам. Но все бегут от них, От капель дождевых! Горошины! Горошины! Всё ими загорожено. Стеной стоит вода.
Не выйдешь никуда!
* * *
Мальчишки, выскочив из школ, Звенят и скачут, как капели. И каждый, сам себе щегол, Свои высвистывает трели. И в птичьем гаме детворы За лодочками из коры Весна плывёт по всем ручьям. Во все леса, во все дворы, И раскричавшимся грачам Открылись рыхлые миры — Из снега вылезшие грядки, Земли чернеющие складки, Где им готовятся пиры.
ВЫВОДОК
Не стреляй, охотник! Собака, не спеши!
Уточка с утятами Плывёт сквозь камыши. До чего ж пугливая, До чего счастливая! Не дыши, охотник!
Собака, не шурши!
101
РЫБКА СТРОИТ ДОМ
В глубине текучих вод Рыбка колюшка живёт.
Эта рыбка строит дом, Строит дом на дне речном. Нет у рыбки инструментов: Носит носом, роет ртом. Раз! Глоток.
Два! Бросок.
Роет колюшка песок, Рвёт подводные травинки, Строит стены, потолок.
Чуть появится зевака, Рвётся в драку забияка: «Эй, зевака, без оглядки Удирай во все лопатки Со строительной площадки!»
102
Дом готов! Прекрасный дом! Лучший дом На дне речном!
«Ну-ка, милая хозяйка, В новый домик полезай-ка, Положи икринки
На мягкие травинки!» — «Я домой не захожу, Я снаружи сторожу, Сторожу своих детей От непрошеных гостей. Эй, икрята, — баю-баю! — Плавниками я качаю.
В дом подводный — баю-баю! — Воду чистую качаю.
Пусть
Среди текучих вод Много колюшек живёт!»
УТКИ
Как незаметно дни летят! И вместо радостных утят, Отважных жёлтеньких малюток, Мы видим важных белых уток. Эти утки даже «кря» Никому не скажут зря.
ЕЛЬ
Деревья все зазеленели.
Почти все птицы прилетели. Всё обновиться норовит.
А у колючей тёмной ели Всё тот же хмурый зимний вид.
Вся теплота, вся сила света Ей, недоверчивой, нужна. И, мягкой хвоей приодета, Свою весну в расцвете лета Смущённо празднует она.
* * *
Сорока извещает лес: «Природа! Царь явился!» Кто мог исчезнуть, тот исчез, Притих и затаился.
И снова трели певчих птах. Сквозь ветви солнце светит. Из тех, кому внушил он страх, Царь никого не встретит.
104
ЖАВОРОНОК
Жаворонок полевой!
Нет певца чудесней.
В чистом поле — домик твой, В ясном небе — песня.
ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ПЛАКАТЫ
1
Где было пустое место, где не было ничего, Пусть каждый посадит дерево и не забудет его. Оно — твой друг бессловесный, живое, как ты, существо. Оно — часовой природы. Оно не оставит пост.
И встанет перед тобою во весь богатырский рост, И столько в нём будет свежести, и птичьих песен, и гнёзд.
2
В добрых глазах приручённого зверя Каждый ребёнок прочтёт без труда: «Я полюбил тебя! Я тебе верю!
Ты ведь не бросишь меня никогда?»
3
Пусть будущие поколенья
Не скажут с болью сожаленья: «Жил-был смешной пушной зверёк, Но мир его не уберёг».
ЛЕТНЕЕ УТРО
Из-за веток, В их просветах, Синие глаза июля На меня взглянули.
НА РАССВЕТЕ
На рассвете, на рассвете Лучший лов у рыбака.
На рассвете, на рассвете Лучший гриб у грибника. На рассвете, на рассвете Птичий звон со всех сторон. На рассвете, на рассвете У лентяя лучший сон!
ДЕТИ И ЦВЕТЫ
Лоле Звонарёвой
Как нарисовать портрет ребёнка? Раз! — и убежит домой девчонка, И сидеть мальчишке надоест.
Но художник, кисть макая в краски, Малышам рассказывает сказки, И они не трогаются с мест.
Как нарисовать портрет цветка?
Он не убежит наверняка, И художник рвать его не станет. Пусть цветок растёт себе, не вянет, Пусть попляшет он от ветерка, Подождёт шмеля иль мотылька И на солнце, не мигая, глянет.
ЖУКИ
Ну какое ж детство без жуков! Их следы, как вышитые строчки. Из-под плотных тёмных пиджаков — Светлых крыльев лёгкие сорочки.
Чудо как хорош гудящий звук, Звук блаженный песенки полётной. Жалко, что летать не любит жук, Жалко, что жужжит он неохотно.
На автомобильчик он похож. И усами движет, как чудовище, И блестит, как дорогая брошь, Сам себе разбойник, сам сокровище.
У жука ужасно важный вид.
Ух, какой он взрослый и усатый,
107
Жутко занят, страшно деловит, Жук из наших рук бежит куда-то.
Тот — как жёлудь. Этот — как орех. Вот рога оленьи, носорожьи, Майский жук летает лучше всех, Но дороже всех коровка божья.
У коровок божьих Кофточки в горошек. Попроси — и полетят Прямо из ладошек.
ГЕРБАРИЙ
С удивленьем гляжу на гербарий: Медуница с иваном-да-марьей, Лук гусиный с мышиным горохом, Мать-и-мачеха с чертополохом, Грустный ландыш с весёлою кашкой И фиалка с высокой ромашкой На одной расцветали опушке И не знали они друг о дружке! Дождь осенний за окнами хлынул. Я сухие растения вынул, Положил на листы полукругом И цветы познакомил друг с другом.
108
* * *
Мой спутник — дождик! Ты в речной воде Шипишь, как масло на сковороде, И в луговой траве шуршишь, как мышь, И в листьях, словно ветер, шелестишь. И прежде чем я трону дверь ключом, Ты на прощанье прожурчишь ручьём.
* * *
Ночь уходит на покой И уводит за собой И сверчка, И светлячка, И ночного мотылька. Те, кто ночью залетали К нам в раскрытое окно, Трепетали, Стрекотали, Где-то спят давным-давно. Пряча в складки Запах сладкий, Лепесток за лепесток, Сам себя укрыл украдкой И уснул ночной цветок. Залетает Сыч в дупло.
Рассветает. Рассвело.
ИНДЕЕЦ
Индейцем он проснулся. Всем привет! Он — Чингачгуку брат и Гайавате.
А где ж убор из перьев? Перьев нет. И Гайавата вылез из кровати.
Туда, где галок слышится галдёж, Туда, где дятел метит сосны бора... Каких там только перьев не найдёшь! И день прошёл. И был он так хорош, День в поисках индейского убора.
КОРЗИНКА
Март
Как только снег исчез, Пошла корзинка в лес. Март посылает всем привет, А с ним подснежников букет.
Апрель
В апреле, в апреле Цветы запестрели. Серёжки на ветках белеют в апреле. Крапивы немного домой притащи — Пусть бабушка сварит зелёные щи!
Май
Фиалки, ландыши для нас Весёлый май в тиши припас. Но мы их обрывать не будем, Пускай цветут на радость людям! А кто в лесу не новичок, Найдёт весенний гриб — сморчок.
Июнь
Колокольчики! Ромашки! Незабудки! Васильки!
Босиком и без рубашки Ходим мы, плетём венки.
Июль
В лес июльский загляни-ка! Поспевает земляника.
Каждая полянка —
Скатерть-самобранка.
111
Попадаются в июле	I
Очень вкусные находки.	)
Это знают все кастрюли, Миски, банки, сковородки.
Август
Приходит август с урожаем Ко всем, но только не к лентяям. Кто проспал, тот вернётся С пустыми руками, А кто рано проснётся, Тот — с боровиками.
Сентябрь
Вот красная рябина, Вот дружные опята. И в сентябре корзина Полным-полна, ребята!
Октябрь
Вот на ветке лист кленовый. Нынче он совсем как новый, Весь румяный, золотой.
Ты куда, листок? Постой!
Осенние листья желты и красны. Простимся с корзинкой до новой весны.
ЗЕМЛЯНИЧНАЯ КАНАВА
В далёкий лес ребят орава Давно с лукошками ушла. А малышей ждала канава. Там тоже ягода была.
Берёшь с собой стакан гранёный И пропадаешь с головой,
112
Счастливый, целеустремлённый, В канаве этой луговой.
Все ягоды раздашь, бывало, Раздаришь всё, что принесли, Как будто нам передавала Канава доброту земли.
РОДНИЧОК
Ключик, ключик, родничок, Чистая волна!
Чей-то круглый кулачок Звонко бьёт со дна.
Ключик, ключик, родничок, Круглая волна!
Вечный мира новичок, Вечная весна.
СОВА И СИНИЦА
У совы у старой Не глаза, а фары, Круглые, большие, Страшные такие.
113
А у птички, у синички, У синички-невелички, Глазки, словно бусинки, Малюсенькие.
Но синичьи глазки Смотрят без опаски И на облако вдали, И на зёрнышко в пыли, Днём сова не видит — Значит, не обидит.
Ночь вошла в свои права, В путь пускается сова. Всё
Глаза огромные Видят ночью тёмною. А синица не боится, Потому что спит синица. Сладко спит она в гнезде, Не видать её нигде.
ТРОПИНКА
Тропинка-тропа, ты меня подвела! Какою ты крепкой, тропинка, была, Какою сухою и звонкой!
Но дождик прошёл... Я повсюду брожу И только тропинку мою обхожу Сторонкой.
ТУЧКА
Тучка с солнышком опять В прятки начали играть. Только солнце спрячется, Тучка вся расплачется. А как солнышко найдётся, В небе радуга смеётся.
ОПУШКА
Как будто всё, что есть в бору, Собралось на опушке: Здесь и лучи, и тень в жару, И пение кукушки.
Грибы находишь поутру, Несёшь малину в кружке.
Но не сидится мне на пне И не лежится на спине Средь света и простора. А что таится в тишине, А что творится в глубине, А что томится в полусне Таинственного бора?
115
ПОДСОЛНУХ
Всё утро дождик. Ничего весёлого.
Но есть у солнца друг — один из лучших. Упрямо поворачивая голову, Он ищет солнце, спрятанное в тучах.
* * *
Уж если со мной он не дружит, Тогда отпустил бы домой.
Как вышло, что лес меня кружит, Ведь я-то хожу по прямой?
Эх, выйти б сейчас на опушку, Услышать бы трактора стук. Но вертит меня, как игрушку, Несметное множество рук.
Прости меня, лес, и не мучай За то, что я сбился с пути.
Большой. Незнакомый. Дремучий.
Поймал. Поиграл. Отпусти!
116
СЛЕД В ЛЕСУ
Меркнет за ёлками свет Долгого летнего дня. Свежепротоптанный след По лесу водит меня.
Кто ты, чудак-пешеход? Лес почернел и притих. След твой не к людям ведёт. След твой уводит от них.
Радио слышно вон там. Тут электричка трубит. След по болотным местам В чахлой чащобе пробит. В луже — разгадка: Два отпечатка
Круглых лосиных копыт.
***
Уже темны луга и пляжи, Вбирая сумрак, лист притих, Темнеет край небес и даже Трава у самых пог моих.
А глубоко в долине где-то Блестит, как молния, река, Пока последний отблеск света Несут на гребнях облака.
ОДУВАНЧИКИ
Вот они! Молчком, молчком Корни сок готовят белый, Горьковатым молочком Кормят стебель пустотелый.
Праздник солнца! Сколько вас, Одуванчиков, у лета!
Детства золотой запас, Неразменная монета.
И опять молчком, молчком Закрываются умело, И под рыжим колпачком Созревает праздник белый.
Вас я вижу с высоты, А когда-то был пониже, Много ниже, много ближе К вам, приятели-цветы.
Обновятся все дворы, Все лужайки до единой. Распрекрасные шары, Развесёлые седины.
118
Лёгкий вздох иль ветерок — Пух летит за горсткой горстка. И останется кружок Наподобие напёрстка.
ПТИЧЬЯ ЗАРЯДКА
Птица хочет пробудиться, Запевает песню птица, Потому что птице с песней Пробуждаться интересней.
ЛЕТИ!
На рассвете птица-мать Учит птенчика летать.
Уговаривает, Приговаривает:
— Вон ракета. Из металла, А смотри, куда слетала — И не испугалась!
Самолёт тяжеловесный Рассекает свод небесный — И не боится!
Облака — сплошная вата, А летят, летят куда-то.
А ты — нет!
Нет, мой мальчик, ты не птица! Птица неба не боится.
А ну, лети!
119
* * *
Лес засыпает. Но духом грибным Нынче по вырубкам тянет лесным. В гроздьях опят
От макушек до пят
Пни полусгнившие жизнью кипят.
РЫЖИК
Лес тихонько увядает, Выцветает, облетает, Мокнет, сохнет... Но постой! В ельнике меж старых шишек Жёлтым соком брызжет рыжик. В этот лес полупустой Новичок молчком явился, Здесь он жизни удивился, Здесь он счастлив, здесь он свой, Свежий, крепкий и живой.
ПОСЛЕ ДОЖДЕЙ
Первый солнечный день После больших дождей. Взрыты тропинки кругом — Были ручьями они.
Капли с листьев текут — Были они дождём. Маленькая речушка В зарослях громко поёт Песню большой воды.
ОРЕШНИК
Шла осень. Орешник пожух, облетел.
И вдруг — вот насмешник! — серёжки надел.
Всю зиму серёжки на ветках качал И вьюгу в одёжке весенней встречал.
В мороз и в метели, и ночью и днём, Дрожа, шелестели серёжки на нём.
Сквозь снежную жижу, по грязному льду Весною поближе к нему подойду.
С серёжек слетая, шутя с ветерком, Пыльца золотая взовьётся дымком.
И тёплою почкой, как шубой одет, Малиновой точкой засветится цвет.
На кочке подснежник очнётся вот-вот.
А всё же орешник всех раньше цветёт.
121
ПЕРВЫЙ ЛИСТОПАД
Быть может, первый листопад Встречает этот клён.
Впервые праздничный наряд Подставил ветру он.
Надеты на его сучки Шесть листьев вырезных. Они красны и широки, Совсем как у больших.
122
* * *
Тамаре Николаевой Ещё не ведая о снеге С его периной пуховой, Летит листок спасать побеги, Прикрыть собой росток живой. Пусть семена в тепле и неге Поспят, укрытые листвой.
ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ
Вот перекати-поле — Колючий пыльный шар. Он лихо скачет в поле, Хоть с виду сух и стар.
Но этот бесшабашный Бродяга и чудак Бежит от пашни к пашне Совсем не просто так.
Ведь в поле опустелом С утра и дотемна Он занят важным делом — Он сеет семена.
ОСЕННИЕ ОДУВАНЧИКИ
В веночках из листков распластанных, Полуувядших, тёмно-красных, Без стебелька, без цветоножки, Как пуговицы или брошки, Горят они. к земле приколОты, Последнее живое'золото.
И словно первые снежинки, Летят последние пушинки.
СЧАСТЬЕ
Валентину Катаеву
Гриб за грибом ложился в кузовок. Я счастлив был, хотя валился с ног. Но я етцё счастливее бывал, Когда глаза в постели закрывал. — И вспыхивало сразу предо мной Всё, что скрывал от глаза мрак лесной, Всё, что я, глядя под ноги, искал. Кто в темноте ковёр цветной соткал Из рыжиков, из белых и маслят? Картинами такими тешит взгляд, Работая тайком, не напоказ, Художник, что живёт в любом из нас.
ЛОСЬ
Слышу, хрустнула ветка, И сразу увидел лося, А лось увидел меня.
Стоит и не шелохнётся...
124
И всё ж на моих глазах Теряет лось очертанья: Ветки слились с рогами, С кустами сливается тело, С берёзовыми стволами Уже сливаются ноги.
Лес, породивший лося, Прячет своё дитя.
125
ПОЗДНЕЙ ОСЕНЬЮ
Спит орешник у лесной сторожки. Жёлтая листва лежит вокруг.
А на голых веточках
Серёжки,
Зеленея, высунулись вдруг.
Завязались почки на сирени.
Озими доверчиво нежны.
В тишине задумчивой, осенней Бродят соки будущей весны.
ЛИСТОПАД НАД РЕКОЙ
Как разгулялся ветер листопада! Сегодня он не просто рвёт листву, А гонит по реке барашков стадо, Даёт волнам морскую синеву.
И слышно, как река шуршит листвою, А листья пеной бьются о песок.
И рядом с этой страшной синевою Летучим дымом кажется лесок.
ГОЛОЛЕДИЦА
Не идётся и не едется, Потому что гололедица.
Но зато,
Отлично падается!
Почему ж никто Не радуется?!
ДЕКАБРЬСКИЙ СНЕГ
Нарастают снега. Сокращается день.
Год проходит. Зима настаёт.
Даже в полдень за мной великанская тень Синим шагом по снегу идёт.
Снег, свисая, с еловых не сыплется лап, И синицы свистят без затей.
Столько снежных кругом понаставлено баб, Столько снежных кругом крепостей.
127
Незаметно зарёю сменилась заря, И снега забелели из тьмы.
Я люблю вас, короткие дни декабря, Венер года и утро зимы.
ЛЫЖНАЯ БАЗА
Ты зимою и летом видна из окна.
Я в пути узнаю тебя сразу.
Ты в апреле грустна, А в июле смешна, Стрелка с надписью «Лыжная база».
Но когда облетает с деревьев листва, Ты — такая отрада для глаза.
Близок час торжества! Ты вступаешь в права, Стрелка с надписью «Лыжная база».
* * *
Нет, руки зимой не у тех горячей, Кто клал их в карман или грел у печей, А только у тех, а только у тех, Кто крепко сжимал обжигающий снег, И крепости строил на снежной горе, И снежную бабу лепил во дворе.
ОДА К СНЕЖНОЙ ГОРКЕ
Ухожу... Ух, какая досада.
На прощание слух различит
В зимних сумерках плеск водопада — Это снежная горка звучит.
Развесёлое разноголосье, И визжат на морозе полозья. Кто-то в горку влезает ползком. Кто-то с горки летит кувырком.
До чего же там весело было! Влезть повыше — всего и забот. И за это нам горка дарила Наслажденье, восторг и полёт. Наслажденье особого свойства — Превращение страха в геройство. А про то, как карабкался ты, Забываешь, летя с высоты.
Это в детстве — всего откровенней, Без прикрас и возвышенных фраз Твой огонь, человеческий гений, Зажигается в каждом из нас.
5 Веселые науки
129
По древнейшей программе внешкольной, Обязательной, но добровольной, Под счастливые крики и смех Горка учит решительно всех.
Значит, каждый, хоть в детскую пору, За мгновенье полёта готов, Задыхаясь, карабкаться в гору, Не жалея ни сил, ни трудов.
Значит, можно не раз от подножия Подниматься с привычною ношею.
Значит, крыльями станет потом То, что кажется нынче крестом.
...Санки — к стенке. Сажусь за уроки.
Светит лампа моя на столе.
А горящие руки и щёки
Остывают в домашнем тепле.
ЗИМНИЙ БОР
В этот дымный и стынущий бор, Под его многоскатную крышу, Я войду, как в морозный узор, И услышу седое затишье, Где под белою хвоей снегов Голубая колышется хвоя, А на хруст осторожных шагов Откликается пенье живое.
130
СЕМЕНА НА СНЕГУ
Здесь сучья лип чернеют строго. Морозный блеск и тишина.
И облетают понемногу С продрогших веток семена.
Кружат над снежною поляной И падают, оцепенев,
И странно видеть бездыханный, На снег ложащийся посев.
Для невнимательного взора Природа севера бедна.
Но разве беден лес, который Доверил снегу семена?
Весна придёт, весна растопит Невозмутимый белый пласт И всё, что в нём зима накопит, Земле разбуженной отдаст.
131
ПОСЛЕ МОРОЗА
Снова чисто двойное стекло. В небе сереньком столько уюта, Но с крещенскою стужею лютой Искромётное что-то ушло.
Снег забыл, как хрустел и блестел он, Золотился, алел, розовел, И опять притворяется белым, Простодушным, пушистым, несмелым, Словно только что к нам прилетел.
* * *
Морозный день... Зато над головою В переплетеньях сучьев, в чёрной сетке, Стекая по стволам, на каждой ветке Висит лавиной небо голубое.
И чудится: вот-вот весна начнётся.
И верится: она уже явилась.
И ни один сучок не покачнётся, Чтоб небо невзначай не обвалилось.
СНЕГОПАД
День настал.
И вдруг стемнело.
Свет зажгли. Глядим в окно.
Снег ложится белый-белый. Отчего же так темно?
ЭКСПЕДИЦИЯ
Возьмём с собой сушёных груш И двинемся в лесную глушь, Одни в далёкий путь.
Я у Старкова за спиной, Спешит Красильников за мной. Назад не повернуть.
Взлетают палки наши в лад, И наши лыжи в лад скользят. Всё дальше, дальше дом.
Но мы — мужчины. И к тому ж У нас запас сушёных груш.
И мы не пропадём.
ПРЕДВЕСЕННЕЕ
Сегодня утром все следы Покрыты корочкой слюды. Кто мимоходом след оставит, Тот ненароком снег расплавит. Вот заяц совершил прыжок И каждой лапой след прожёг. Вот след машинный, лыжный, санный Горит окалиной стеклянной.
Так нынче движется весна: Сначала — мы, потом — она.
133
* * *
Лёд на лесных дорожках. Осины в красных серёжках. Ивы в белых серёжках. Берёзы в жёлтых серёжках. Только на них и одёжки, Что вот эти серёжки.
В лужи толпою глядятся, Как в хороводе кружатся. Лужи с мраморным донцем, Каждая с собственным солнцем.
ПЕСЕНКА ВЕСЕННИХ МИНУТ
Что ни сутки, По минутке День длинней, Короче ночь. Потихоньку, Полегоньку Прогоняем зиму Прочь.
134
ПРОЩАНИЕ СО ЛЬДОМ
Не бывает ледохода на пруду.
Лёд с земли сошёл быстрее, чем с воды. Перед Пасхой рыбаки сидят на льду, Глаз не сводят с зимней крошечной уды. Полвесны, как говорится, позади. Лёд-хранитель, лёд-кормилец, погоди! Окружённый торжествующей весной, Пруд, как витязь под бронёю ледяной. А броня та ещё — Тающая.
* * *
Под густой голубизною Дремлет лес, не шелохнётся И, уже дыша весною, Ждёт, когда она начнётся.
ЖУРАВЛИК
Клич журавлей мы слышим дважды в год. Он и весну, и осень к нам несёт.
Журавль приносит счастье. Счастлив ты, «Курлы-курлы» услышав с высоты.
ТАЙНАЯ ОПОРА
* * *
Просыпаюсь ещё в темноте. Слышу, чайник шумит на плите. Вижу, пляшет огонь на стене. Плачет льдистый узор на окне. Значит, скоро и в школу пора. В кухне звякнула дужка ведра. «Мама, доброе утро!» И свет Зажигается мне в ответ.
* * *
Любили тебя без особых причин: За то, что ты — внук, За то, что ты — сын, За то, что малыш, За то, что растёшь, За то, что на маму и папу похож. И эта любовь до конца твоих дней Останется тайной опорой твоей.
136
ДВЕРЬ
Вот дверь. Тебя внесли в неё кульком.
А вывозили из неё в коляске.
А вот и сам, укутан башлыком, Ты тянешь на порог свои салазки. Ты — первоклассник. На дворе метель. В руке набитый книжками портфель. Растёшь. Ползут зарубки вверх по двери. Ключ от неё уже тебе доверен.
Всё та же дверь. А всё ж ведёт она В иную жизнь, в иные времена.
У КАЛИТКИ
Весеннее утро. А я, как влюблённый, Стою у калитки и жду почтальона. Я — в луже весенней и в зимнем пальто Стою, хоть мне писем не пишет никто. Зато я — читатель, прилежный и пылкий, Давнишний подписчик «Чижа» и «Мурзилки». Что письма? Они только взрослым нужны, На них только яркие марки важны, Их пишут серьёзные дяди и тёти, Стихов и рисунков вы в них не найдёте. Вот номер «Мурзилки». Смотрите — каков! Мне пишут Чуковский, Маршак, Михалков!
ЧЕЛОВЕЧЕК
Мальчишке четыре года. Трещит, разгорается печка. На внутренней стенке буфета Рисует он человечка.
137
Как предок во тьме пещеры, Колдует он днём с огнём.
Рисует он человечка, А вырастет — вспомнит о нём.
Себе самому, великану, Малыш послание шлёт, На древний наскальный рисунок Похож человечек тот.
138
Я вырос. Приехал к маме. Гляжу, предо мною он — Загадочный этот образ, Ушедший во тьму времён.
ЛАПТА
О радость жизни, детская игра! Век не уйти с соседского двора. За мной являлась мать. Но даже маме В лапту случалось заиграться с нами.
Чего ж ей, великанше, делать тут? В неё ж мячом всех раньше попадут. Кидать кидали, да не попадали. И к ужину обоих долго ждали.
* * *
Н.Н. Грамолипой Почему-то в детстве рисовал я Только то, чего не мог увидеть, — Например, сражения морские, Только тех, кого у нас не встретишь, — Например, индейцев и пиратов, Только те края, где не бывал я, — То есть горы, джунгли и пустыни. А с натуры брал я только солнце С длинными и толстыми лучами. Были у него глаза и губы, И они почти всегда смеялись.
ПЕРВОБЫТНЫЕ ЛЮДИ
Окно завесим поплотней, Залезем под кровать.
Огонь мы с братом из камней Решили добывать.
Пещера это, а не дом. Ночь это. а не день.
Вот гром. А молния потом. Кремень стучит в кремень. О, искра, спутница труда! Сначала не костёр, Разумным блеском навсегда Зажгла ты чей-то взор.
Не пёс, не северный олень, Не кошка и не конь, Был первым приручён кремень, А вслед за ним — огонь.
КУПАНИЕ
Схватили, разули, Раздели тебя без стыда.
Ты брошен в корыто, На темечко льётся вода.
Ты всё принимаешь, От мыла глазёнки зажмуря, И мамины руки Играют тобою, как буря.
О ужас и счастье Таинственных этих минут,
140
Когда тебя в воду бросают, И треплют, и мнут.
А ты, хоть не знаешь Причины и смысла событий, Но веришь в добро, Бултыхаясь в гремящем корыте.
141
НА ЧУЖОЙ стороне
Хватило мальчишеских сил.
Я реку мою переплыл.
И вот я на том берегу!
Зубами стучу на бегу.
Вступаю в неведомый край...
Ракита. Корыто. Сарай.
Крапива. Горшки на плетне. Один на чужой стороне!
РАЗЛУКА
Навек уедет лучший друг, Уедет — и ни звука.
Нет безнадёжнее разлук, Чем детская разлука.
Ты говоришь: «Уехал он!» А это ж значит — увезён.
Ведь человек лет десяти Не властен в выборе пути.
142
Не по душе и не с руки Над письмами трудиться. Хоть буквы очень велики, Да нет конца странице.
Пусть ты испишешь всю тетрадь, Но с другом вам не поиграть, А без игры и дружбы нет, Когда друзьям по десять лет.
ДЕТИ И ЗВЕРИ
Петухом горластым стал цыплёнок, Жеребёнок сделался конём.
А ребёнок — всё ещё ребёнок. Как мы, люди, медленно растём!
Но как прежде нам послушны эти Выросшие рядом существа, И над ними маленькие дети Сохраняют прежние права.
И, быть может, мальчик любопытный (К малышам животные добрей), Выйдя из пещеры первобытной, Приручил играючи зверей.
МАЛЬЧИШКА В ТЕЛЬНЯШКЕ
Мальчишка в тельняшке Стоит у ворот, Друга, наверное, ждёт.
И очень возможно, Что друг — это я, Хоть он и не знает меня.
143
Я здесь поселился, Живу в трёх шагах. Кто же я? Друг или враг?
Глаза поднимает.
Усмешка? Испуг? Друг!
ЗИМНИЕ ЗВЁЗДЫ
Ах, сколько звёзд зимой, в ночи морозной, Открыто детям! И ещё не поздно, Ещё не скоро скажут «Спать пора!» И только начинается игра.
Совсем иначе звёзды светят летом.
Для малышей те звёзды под запретом. До времени они утаены.
Их видит юность. Детство видит сны.
БАБУШКА КАТЯ
Вижу, бабушка Катя Стоит у кровати.
Из деревни приехала Бабушка Катя.
Маме узел с гостинцем Она подаёт.
Мне тихонько Сушёную грушу суёт.
Приказала отцу моему, Как ребёнку: «Ты уж, деточка, Сам распряги лошадёнку!»
И с почтеньем спросила, Склонясь надо мной: «Не желаешь ли сказочку, Батюшка мой?»
СЕРДЦЕВИНА
Как-то в летний полдень на корчевье Повстречал я племя пней лесных.
Автобиография деревьев Кольцами написана на них.
Кольца, что росли из лета в лето, Сосчитал я все до одного:
145
Это — зрелость дерева, вот это — Юность тонкоствольная его.
/
Ну, а детство где же? В середину, В самое заветное кольцо, Спряталось и стало сердцевиной Тонкое смешное деревцо.
Ты — отец. Так пусть же детство сына Не пройдёт перед тобой как сон.
Это детство станет сердцевиной Человека будущих времён.
БОГАТЫРИ
На лбу бывали шишки, Под глазом фонари.
Уж если мы мальчишки, То мы — богатыри.
Пусть голова в зелёнке И в пластырях нога, Но есть ещё силёнки, Чтоб разгромить врага.
Упрямые, с утра мы Опять на бой, в дозор! ...От тех сражений шрамы Остались до сих пор.
* * *
Вечер. В мокрых цветах подоконник. Благодать. Чистота. Тишина.
В этот час, голова на ладонях, Мать обычно сидит у окна.
Не откликнется, не повернётся, Не подымет с ладоней лица
147
И очнётся, как только дождётся За окошком улыбки отца.
И подтянет у ходиков гири, И рванётся навстречу ему. Что такое любовь в этом мире, Знаю я, да не скоро пойму.
БРАТЬЯ
Дом
Ходуном.
Мать ужасом объята: — Опять дерутся! Брат идёт на брата! И гонит нас во двор, В толпу ребят.
Двор ходуном: Встаёт за брата брат!


БАБА САША
Фея ласковая наша!
Дуги гордые бровей.
Называли «баба Саша» Маму матери моей.
В городке ходили толки О былых грехах твоих, И с усердьем богомолки Ты замаливала их.
В чёрной шали, в платье строгом, За себя прося, за нас, На колени перед Богом Опускалась много раз.
Замирающие спицы.
Синий взгляд из-под платка... Я ж водил по половице Дутых пуговиц войска.
Я с Будённым бил кадетов, Интервентов, юнкеров.
Клич «Ура!», «За власть Советов!» Сотрясал твой тихий кров.
149
БИЛЕТ МЕТРО
Что гильзы, фантики и марки, Значки и прочее добро, Что все московские подарки! Билет метро! Билет метро!
Какой подарок мне достался!
По травке мчусь во весь опор. «Мой папа на метро катался!» — Кричу, влетая в каждый двор.
И этот маленький билетик
С большой прекрасной буквой «М», Не говоря уже о детях, Был нужен абсолютно всем.
Он так завладевал сердцами, Как будто здесь, у старых стен, Мерцал подземными дворцами Московский метрополитен.
В СТАРИНУ
— Что везёшь, лошадка, на возу? — Хлебушек на мельницу везу. Зерном мешки набиты, Чтоб люди были сыты.
— Что везёшь, лошадка, на возу?
— Хлеб в пекарню с мельницы везу. Мукой мешки набиты, Чтоб люди были сыты.
— Что везёшь, лошадка, на возу?
— Из пекарни хлебушек везу:
150
Караваи, булки, пышки!
Ешьте, радуйтесь, детишки!
В ШАХМАТНОМ ПАВИЛЬОНЕ
В зелени детского парка, В шахматном павильоне, По столикам в крупную клетку Зигзагами ходят кони, Слон — по диагонали, Ладья по прямой идёт, Ферзь ходит куда захочет, Пешка — только вперёд.
В шахматном павильоне Сидят большие ребята. Мне среди них страшновато, Гляжу на них виновато.
Заметят и посмеются, А то и дадут щелчка. Большой того, кто поменьше, Считает за дурачка.
А где-то рядом по кругу Бегут карусельные кони. Большие про них забыли, Уткнув подбородки в ладони.
«Хочешь, малый, сыграем?» О дивный, блаженный миг! Сейчас я сяду за столик И стану одним из них.
* * *
Всё жду, когда на улицу отпустят, Кручусь, верчусь у взрослых под ногами. И наконец, не просто отпускают, А выгоняют из дому меня.
Беда! Мороз весну остановил!
152
Лопатой лёд ломаю. Каблуком Бужу ручьи, освобождаю лужи, Да так, что брызги ржавые летят. И, весь в грязи, промокший и голодный, Иду домой. Стою в углу, как веник.
ГОРДОСТЬ
Вот девчонка грибы собирает с отцом. Прохожу мимо них и гляжу молодцом, И молчу... А спросить бы не худо, Как мне выбраться нынче отсюда.
Я листвою шуршу, Никуда не спешу. Сам дорогу найду. Никого не спрошу. Да и тем, что в лесу заблудился, Я ещё не совсем насладился.
* * *
В школу иду и мечтаю о ней, Кто всех для меня милей.
Она — директора школы главней, Важнее учителей.
Теперь я знаю: любовь сильна И ей подвластны сердца.
Скажет — выпрыгну из окна. Пусть вызывают отца!
* * *
Лет в десять дома, со своими, Ты носишь собственное имя. Но чуть на улицу попал, Ты это имя потерял.
Здесь нет имён. Здесь носят клички. А в школе? Тут свои привычки.
153
Большим тебя считают тут И по фамилии зовут.
Итак, три звания, три роли: В семье, на улице и в школе.
* * *
Попозже, чем скворец и грач, За соловьями следом, Твой детский мяч, весёлый мяч Летел на встречу с летом.
Едва мяча заслышишь стук, Забудешь все печали.
Летит! Летит! — и все вокруг Смеялись и кричали.
К тебе, босых ребячьих ног
Не чуя под собою (С кем мячик — тот не одинок), Друзья неслись гурьбою.
МЕЧТАТЕЛЬ
Сижу на самой верхней ветке, И чудится, чйо я в разведке Или на мачте корабля, Готовый закричать: «Земля!» А ветер дерево качает. Никто меня не замечает. А я забрался выше всех, И вижу всех, И слышу всех!
ГОРОДОК
О перекрёсток детства! В мир безбрежный. В его простор, желанный, неизбежный, На юг, на север, запад и восток Идут дома... Мой санный и тележный, Мой летом травяной, зимою снежный, Мой деревянный, с виду безмятежный, Садово-огородный городок.
155
***
В школу иду и мечтаю о ней, Кто всех для меня милей. Она — директора школы главней, Важнее учителей.
Теперь я знаю: любовь сильна И ей подвластны сердца.
Скажет — выпрыгну из окна. Пусть вызывают отца!
ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТРУБАЧ
Что, если голос твой громоподобен?
Он слышен всем, но не для всех удобен. И крадучись трубу несёт трубач Подальше от шоссе, ларьков и дач. Горит труба, гремит среди дубравы, И слушают её цветы и травы.
* * *
Имя твоё на снегу написал.
Стою и любуюсь им.
А раньше я всё, что мог, украшал Именем гордым своим.
Писал, чтобы кто-нибудь мог прочесть, Что я здесь когда-то был.
Как некую весть О том, что я есть, Я имя своё любил.
156
КАРЕТА
*
Сарай, а в нём карета. И кто пришёл в музей, По корешку билета Того пускали к ней.
Я сел в неё без спроса, Забился, и молчок. Огромные колёса, Высокий облучок.
Я стал чуть-чуть смелее. Качнул её. И вот К Петру на ассамблею Она меня везёт.
ДЕВОЧКА
И с куклами скука, и нет интереса
К подружкам-болтушкам — всё глупость одна. И прежде чем вырасти гордой принцессой, Почти что мальчишкою стала она.
Она — командирша. Она — заводила.
Куда она только нас не заводила!
Над кручей по брёвнышкам скользким ползти Пришлось нам за девочкой лет десяти.
И только страницы ей нравились в книжке, Какие, зевнув, пропускают мальчишки.
%
КУДРИ
Итак, беру я ножницы, Гребёнку и халат.
Сидит, как в парикмахерской, Мой пятилетний брат.
И просит он все локоны Остричь до одного, Чтоб женщины в покое Оставили его.
* * *
Любовь начиналась обманом сплошным. Бежал я из школы двором проходным.
И вновь на углу появлялся, краснея, Чтоб как бы нечаянно встретиться с нею.
И всё понимая, чуть-чуть смущена, Моим объясненьям внимала она:
158
Мол, с кем-то из здешних мне встретиться надо.. О белый беретик во мгле снегопада!
И снова дворами я мчался сквозь мглу, И ей попадался на каждом углу,
И, встретившись, снова навстречу бежал... Вот так я впервые её провожал.
ДЕВОЧКА С МЯЧОМ
Мяч летит из-под коленки, Пролетает над плечом.
Целый день играть у стенки Может девочка с мячом.
Повернётся взад-вперёд, Так и сяк его берёт, Шлёп об землю, стук об стенку И опять через коленку.
И при этом хитрый глаз
Видит каждого из нас: Кто умён, кто симпатичен, Кто ей просто безразличен.
* * *
МАМА, ПАПА, — выводит малыш не дыша. И ломается грифель у карандаша.
ПЕТЯ — пишет мальчишка, гордыней томим.
Всё пометит он именем славным своим.
НИНА — пишет подросток. Опять для него Кто-то в мире важнее его самого.
И всю жизнь не стираются те письмена. То одно, то другое всплывает со дна.
159
НЕДЕЛЯ ДЕТСКОЙ КНИГИ
Бологое... Бологое...
На озёрах синий лёд.
Вдоль по речке с острогою Ходит мальчик, рыбу бьёт.
И с азартною ухмылкой Он пронзает рыбу ту Алюминиевой вилкой, Что привязана к шесту.
До меня ль сейчас мальчишке?
Встреч с поэтом он не ждёт И на праздник детской книжки, К сожаленью, не придёт.
Рыб-то, рыб в воде холодной! Остальное — суета.
И душа его свободна, Потому что — занята.
НОВАЯ ПЕСЕНКА
Бывало, в детстве песенку услышу И не могу расстаться с ней никак, — Всем надоем, залезу на чердак, Стараясь не греметь, вползу на крышу, С трубой, с антенной рядом постою И ветру эту песенку спою.
Как ветру, откровенью иль болезни, Ей, песне, нужно всё заполонить, Весь мир — хотя б на миг! — объединить. Я — пленник песни. Я — посланник песни.
160
Я за неё готов гореть в огне В тот сладкий миг, когда она во мне.
ОТЕЦ НА РЫБАЛКЕ
Гибкая палка. Московская снасть. Это рыбалка, Отцовская страсть.
Сердца блаженный, Сладостный стук. Чуткой антенной Замер бамбук.
Смертная скука Со стороны.
Сладкая мука У края волны.
Тяжесть грузила. Игра поплавка. Тяготы все уносила Река.
* * *
Неизбежно с неведомым дети роднятся: Звёзды! Бури морские! Над бездной мосты! Станет поступь другой. Сны другие приснятся. Вдруг исчезнут игрушки. Нахлынут мечты. И былое померкнет перед небывалым, И покажется милый родительский дом Неуютным в сравненье с походным привалом, — Мы об этом ещё пожалеем потом.
б Веселые науки
161
ОТПЛЫТИЕ
Плывём! Проходят стороной Причал с притихшею толпою, Седые вётлы над водой, Песок прибрежный золотой, Табун коней у водопоя.
Лишь гребень шумного прибоя Бежит вдоль берега за мной. Как пёс, нечаянно забытый В последний миг на берегу, Он мчится, пеною покрытый, И чуть не лает на бегу.
ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ
Всё желает обновиться, Всё желает перемен. Затрещали половицы, Рвутся коврики со стен. Продвигается буфет Из столовой в кабинет, А в столовую из спальной Уплывает шкаф зеркальный. И сидит, не сняв передника, Мама, выбившись из сил, Не пускает в дом наследника, Чтобы тот не наследил.
ПЛОВЕЦ
Мальчишка, выбиваясь из силёнок, Барахтается, борется с волной. А мать кричит: «Утонешь, пострелёнок! Куда же ты? А ну-ка, марш домой!»
Но есть учитель смелый у мальчишки.
(Об этом мать не знает ничего.) Он ласточкой нырнул с заветной вышки, И на волнах увидели его.
Он сильной грудью волны рассекает, Мелькает, пропадая вдалеке, И никогда, быть может, не узнает О мальчике, стоящем на песке.
Мы учимся и в средних, и в начальных, Мы учимся у близких и друзей. Но как бы жили мы без этих дальних, Не знающих про нас учителей?
* * *
Подростки решают судьбы Серьёзных взрослых людей.
В своих одиноких прогулках, В компании шумной своей.
163
Они намечают цели, Они выбирают пути. От этого выбора взрослым Порой никуда не уйти.
* * *
Полна, как в детстве, каждая минута, Часы опять текут неторопливо И сердце переполнено твоё.
Любовь — замена детства. Потому-то Насмешливо, презрительно, ревниво. Пугливо смотрит детство на неё.
ПРИЗНАНИЕ
Я тайну ему поведал.
В ответ я услышал смех. Пришлось, чтобы он не предал, Макнуть его носом в снег.
В школе огнями цветными Сияет спортивный зал. Назвал он другое имя И тайпу свою рассказал. Под звёздами в синем сугробе Сидим мы к плечу плечом.
В спортзале танцуют обе, Не ведая ни о чём.
ПРОГУЛКИ С ЧУКОВСКИМ
Мне четырнадцать лет, а ему шестьдесят. Он огромен и сед, и румян, и носат.
Он о сыне скорбит, я грущу без отца. Maii цветёт. А войне всё не видно конца.
НИ
Осторожно мою он решает судьбу I I тревожно глядит на мою худобу. Завтра утром .меня он помчится спасать. А пока он покажет, как надо писать.
I I прочтёт мне стихи, что великий поэт Сочинил про любовь двадцати семи лет. Вспомнит то. что .меня ещё ждёт впереди. О поэзия! Души люден бередп. Чтоб нашли в тебе силы н общий язык Этот хилый мальчишка и крепкий старик.
РОДИТЕЛИ УШЛИ В ТЕАТР
Кто ж спит, когда в театр ушли родители? Глухой удар подушки о подушку, И ликованье громкоговорителя, Включённого на полную катушку.
До возвращенья взрослых далеко ещё. По радио резвится оперетта.
В трёх действиях идёт у нас побоище, В антрактах — посещение буфета.
Коврижку обнаружил в тайном месте я. С братишкой мы её по-братски делим, И снова — в бой. Последние известия Нас наконец разводят по постелям.
И в тишине я слышу долгожданные Шаги и мамин шёпот: «Посмотри ты, Какие щёчки у детей румяные Во сне!» И засыпаю как убитый.
* * *
На старой марке Детиздата Девчонка с книжкой... Как мила, Как дорога ты нам когда-то, Девчонка с книжкою, была! Девчонка-муза! Каждым словом Тогда служили как никто Тебе Чуковский с Михалковым, Маршак и Агния Барто.
Читает маленькая муза. Цветы касаются колен...
Но у ребят всего Союза Ты души забирала в плен.
В одних ты пробуждала смелость, В других — весёлость и задор. А мне стихи писать хотелось... Не расхотелось до сих пор.
167
* * *
Речка детства моего — Турея.
Плеск воды вокруг сухой коряги. Поплавок отцовский (это пробка На обломке птичьего пера).
Вынырнула крыса водяная.
Мокрый чёрный мех блеснул на солнце. Нас с отцом увидя, удивилась...
Речка детства — милая Турея.
* * *
С тобой мы дружили, как дружат мальчишки: Сражались и спорили без передышки. Бывало, лишь только сойдёмся с тобой, И сразу у нас начинается бой.
Опять в рукопашной иль шахматной схватке Друг друга спешим положить на лопатки. Где меч отсверкал, там прокатится мяч. Ликуй, победитель! Поверженный, плачь Нам эти сражения не надоели, Хоть каждый сто раз погибал на дуэли. Зато сохранили мы дружбу свою.
Ещё бы! Она закалилась в бою.
СВОЙ - ЧУЖОЙ
Вот город мой теперь, а вот мой дом. Ведь насовсем со всем своим добром Сюда мы переехали вчера.
Стою средь незнакомого двора. Не знает пёс, что я хозяин тут, И я не знаю, как его зовут. Пойду пройдусь по улице моей...
168
Что за народ, что за дома на ней? Сегодня всё неясно. Всё не так. Никто не друг. Зато никто не враг. Мальчишки. Тот пониже. Тот большой. Я, братцы, здешний. Я вам не чужой. Девчонка. Глупый бантик. Умный вид. И с бантиком знакомство предстоит. Вот угол. Завернуть или опять По улице пройтись? Как странно знать, Что этот незнакомый город — мой, И в незнакомый дом идти домой.
ТРИ КОПЕЙКИ
Три копейки несу в кулаке,
Связан честным мальчишеским словом. Продавщице в пуховом платке, Продавщице в ларьке продуктовом. Что случится, не знаю и сам, Но ужасное что-то случится, Если я не отдам, Если я не отдам
Этот тягостный долг продавщице.
169
ТЮРЯ
Мама ходит, брови хмуря, Громко шепчет, учит роль. Значит, нынче будет тюря: Лук да масло, хлеб да соль.
Пол не мыт. Цветок не полит.
Под плитой огонь погас. И никто детей не школит, Не воспитывает нас.
Артистической натуре
В день спектакля дела нет До забот житейских. Тюря — Вот наш праздничный обед.
Разбиваются стаканы,
' Отбиваются от рук.
В миску воду льём из крана, Хлеб крошим и режем лук.
А в глазах у мамы буря, А в движеньях торжество. Ну и тюря! Вот так тюря! Нет вкуснее ничего!
* * *
Шёл в школу и мячик на крыше сарая Заметил. Лежит он, заброшен, забыт. Возьму его в класс, а потом поиграю. Сейчас он, голубчик, на землю слетит.
Швырнул в него шапку — и шапка на крыше, Пеналом пустил — и пенал не помог.
170
Сам лезу на крышу... И в ужасе слышу, Как голос судьбы, беспощадный звонок.
Домой или в школу? И дома и в школе Твердить оправданья? Нет-нет! Нипочём! ...Сижу я на крыше с дурацким мячом, И воля мне кажется хуже неволи.
ЧУДАК
Идёт человек не от мира сего, Вводя в искушенье собак. В сторонку гусыни спешат от него, Гогочет вдогонку гусак.
Видать, сочиняет чудак на ходу Под мерные взмахи руки.
Бормочет, .топочет, как’ будто в бреду.
И в .тужу роняет очки.
И тем же манером, беднягу дразня, Мальчишка, иду я вослед.
И та же беда ожидает меня Всего через несколько лет.
11ад книжками сгорблюсь, надену очки И, строчки шепча на ходу,
С рассеянным видом пройду сквозь пески, Сквозь горы, сквозь годы пройду.
УРОКИ
Учил уроки. Повторял уроки. Уроки сделав, па уроки мчал. Как слушал ты уроки на уроке! Как у доски уроки отвечал! А заслужив укоры иль упрёки, Ты тут же извлекал из них уроки.
За педагогом следовал ты взглядом. Тебя не отвлекало ничего.
А кто тогда сидел за партой рядом, Пусть он простит, не слышал ты его.
172
Ученье... Человеком правят страсти, А ты у этой страсти был во власти.
Учился с каждой четвертью упорпей. Твой табель взгляд родителям ласкал. А ты был счастлив. Ты с восторгом корни Искал в словах, из чисел извлекал.
И Новый год, сверкающий, волшебный, Как эпизод, входил в твой год учебный.
Ты только па каникулах, бывало, Мечтал пилотом стать иль моряком.
А, возвратившись в школу, для начала Мечтал ты лучшим стать учеником. И ты был прав. Умение учиться Не менее, чем знанья, пригодится.
В любом из нас, сидит школяр-невольник, Боящийся, что вызовут к доске.
В любом из нас сидит весёлый школьник, Чертящий теоремы на песке.
За школьный дух без примеси школярства, Как за коня, ты отдал бы полцарства.
ПРЯТКИ
Снова, как и много лет назад, Захожу в знакомый двор и сад. Двор пустой. И никого в саду. Как же я товарищей найду? Никого... А всё же кто-то есть. Пусто... Но они должны быть здесь. Раз-два-три-четыре-пять, Я иду искать!
Я от глаз ладони оторву.
173
Эй, ребята! Кто упал в траву? Кто в сарае? Кто за тем углом? Кто там за берёзовым стволом? ...Я не верю в опустевший двор. Я играю с вами до сих пор.
174
ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИИ
Вадиму Прохоркину
О, как с тобой мечтали мы когда-то! Их было столько, замыслов и грёз, Ито, может быть, по тысяче на брата Мечтаний тех исполнилось всерьёз, Хоть их не сразу в памяти находишь. Вот, например: ты — вправду офицер, В шинели ходишь, сам машину водишь, Имеешь настоящий револьвер.
А то, о чём мечтал я, как о чуде, И для меня исполнилось давно: Книг дома у меня полным-полно, Купался в море, ездил на верблюде И на любой сеанс хожу в кино.
ДРЕВНЯЯ НАДПИСЬ
ПРИЗВАНИЕ
Веспа что ни день нам приносит подарки: То трели ручьёв, то грачей в колеях.
А я загрустил, как верблюд в зоопарке, О жарких песках, о далёких путях.
Когда наступают минуты прощанья, Глядишь на меня ты с тревогой такой, Как будто бы я тороплюсь на свиданье К сопернице тайной, к разлучнице злой.
По-своему жарко пустыня ласкала Своих обожателей. Каждой весной Семь шкур с меня южное солнце спускало, Как будто бы я у него крепостной.
В песках, у колодезной дряхлой колоды, Опять нам придётся, друзья-москвичи, Такие глотать минеральные воды, Каких ни за что не пропишут врачи.
176
Опять пред бураном, пред вихрем песчаным. Держать парусящих палаток шесты, Идя без дороги, пятнистым барханам Горящими шинами плющить хвосты.
И снова поднимем мы флаг над пустыней, Где крепости древней белеют бугры.
Да здравствуют новой дороги костры!
Да здравствуют тайны, что дремлют доныне!
СЛОЙ ПОЖАРА
Археологи, ликуя, Открывают этот слой: Храм, дворец и мастерскую Между пеплом и золой,
Луки формы необычной, Сабель ржавые клинки И сохранности отличной Человечьи костяки.
Слой набега, слой пожара — Он таит предсмертный крик, Ужас вражьего удара И безумие владык.
Долгожданный суд потомков Слишком поздно настаёт.
Перед нами средь обломков Жизни прерванный полёт.
* * *
Николаю Глазкову
По крепости, песками занесённой, Шофёр шагает экспедиционный: «А здесь был рынок, надо полагать, И бабы перессорились на рынке, И все друг в дружку начали бросать Горшки, кувшины, банки, склянки, кринки.
178
С тех пор прошло одиннадцать веков, И вот извольте — россыпь черепков!» Мы соберём осколки все подряд, Расчистим и напишем этикетки. Посуда бьётся к счастью, говорят. О, сколько же её разбили предки!
ДРЕВНЯЯ НАДПИСЬ
Недвижный камень рухнувшего храма И прописными буквами строка.
Ни запятых. Ни точек. Телеграмма, Идущая неспешно сквозь века.
БУСЫ
Нанизываю бусы.
Занятье не в новинку.
Так в детстве я землянику Нанизывал на травинку. Коралловые с краю, Хрустальные в серединку.
Легчайшие эти бусинки, Как будто семян оболочки, Раскапывая развалины, Нашёл я поодиночке.
Молекулы очарования.
Посланий тире и точки —
Весь мир на единой нитке! — Со дна морского, из недр, С базаров, с путей караванных, Из бездны в две тысячи лет.
179
Ие только этих красавиц, Но этих народов нет.
...Свеченье налившихся ягод, Зрачков и слезинок свет.
* * *
Опять кладу я компас на ладонь. Щелчок — и стрелка чуткая на воле. И, как от пут освобождённый конь, Дрожит она в родном магнитном поле.
ВЫШКИ
Когда вокруг тебя пустыня, Когда ещё далёк привал, В тебе рождается гордыня: Вот, дескать, где я побывал! И вдруг, как мудрую усмешку Людей, что до тебя прошли, То вышку, то простую вешку, Смутясь, увидишь ты вдали.
180
* * *
Не впии меня в непостоянстве И к спокойной жизни не зови. Стал я думать о дорогах странствий * Раньше, чем о девичьей любви. От костров, походов и рыбалок И от детских затаённых дум
Путь прямой к тропинке в диких скалах И песках пустыни Каракум.
КОЛЕЧКО
Потеряла девушка перстенёк И ушла, печальная, с крылечка. А спустя тысячелетье паренёк Откопал её любимое колечко. Он и рад бы то колечко возвратить, Да пе в силах... Время любит пошутить.
* * *
Как я люблю рождение огня, Моих костров скитальческих исток, Когда дрожит в ладонях у меня Нетерпеливый жаркий лепесток.
ТЕНЬ
Нет па земле теней Послушней и верней, Чем собственная тень. Но лишь она одна, Послушна и верна, Не спрячет, не поможет, Спасти тебя не может В пустыне в жаркий день.
182
ФЛЯГА
Фляга с черепахой очень схожи. У обеих панцирь вместо кожи, Обе круглобоки и плоски, У обеих горлышки узки.
Фляга, фляга, странница, бродяга! Черепахой будь, дрожи, как скряга, Медленно отмеривай глотки. Впереди — пески.
ГЛИНЯНЫЕ БОГИ
Из глины сделаны божки.
Им от людей влетело.
Обломок тела без башки Или башка без тела.
Видать, в один прекрасный день, Не допросившись чуда, Их били все, кому не лень, Как бьют со зла посуду.
СУХОЕ РУСЛО
Могучая река Катилась здесь когда-то. И до сих пор горька Земле её утрата.
Белеет кромкой льда Солёное болотце.
И холодна вода Солёного колодца.
РОЗОВЫЕ ЗМЕИ
В пустынях есть свои пустыни, Где и песков-то не найдёшь. Гладь серая. Кусты полыни.
А па пригорках норы сплошь.
В них от жары таятся змеи.
Они презрели цвет земли И, постепенно розовея, Зари окраску обрели.
В закатный час и утром рано Их не отыщешь, как ни шарь.
И только в пыльной мгле бурана Заметишь розовую тварь.
ПАЛАТКА
С.П. Толстову
Унылый брезентовый свёрток Со связкой верёвок истёртых.
Туда убралась без остатка Весёлая наша палатка.
Сложили её деловито, В машину суём как попало. А сколько же в ней пережито И сколько в ней песен звучало!
Грустя по степям и пустыням, Лежать ей на складе придётся.
Но мы её снова раскинем, Как в песнях об этом поётся.
184
Всё будет знакомым и новым,
Как голос забытого друга, Под верным брезентовым кровом Палатки, натянутой туго.
В СЕРДЦЕ ПУСТЫНИ
Костёр догорает, пора на покой. Созвездия светятся ярко.
И вдруг из песков за сухою рекой Залаяла глухо овчарка.
И слушая лай охранявшей стада Свирепой туркменской овчарки, Мы спали, как дома, как в детстве, когда Кладут под подушку подарки.
ЧЕРЕПКИ
Виктору Бокову
Нет ничего прочней, Чем битая посуда. Что происходит с ней? С ней происходит чудо.
Хрупка и коротка
И стоит слишком мало Жизнь чашки и горшка И звонкого бокала.
Зато у черепков, Осколков и обломков В запасе даль веков, Признание потомков.
185
ТАМАРИСК
Следами затканный бархан. Мышей песчаных писк.
Сухое русло Даудан, Лиловый тамариск.
Бросают тощие кусты Коротенькую тень.
Но только пылью пахнешь ты, Пустынная сирень.
Идти, брести в горячей мгле По выжженным местам И реку возвратить земле, И запахи — цветам.
ВЕСНА В ПУСТЫНЕ
Ах, весна, твоими чарами Околдован наш отряд. Черепахи ходят парами И коробками гремят.
На барханчике тюльпанчики. Не пески — цветущий луг. Свищут суслики, тушканчики, О любви мечтают вслух.
Ураганы вместе с пылью Ароматы к нам несут, И бараны щиплют лилии, И фиалку ест верблюд. Но кончается приволье. Зной великий настаёт.
Кустик перекати-поля Из себя корзину вьёт.
186
ЭКЗАМЕН
Роса и тающий туман, И расставанье под часами, А после — голову под кран И без задержки на экзамен.
Чуть притушив сиянье глаз, Таких восторженных, влюблённых, Он начинает свой рассказ Про наших предков отдалённых.
Теряясь от избытка чувств, Он говорит про жизнь былую. Его слова слетают с уст, Хранящих свежесть поцелуя.
Для поздравленья на момент Его задерживая руку, Профессор думает: «Студент, Что говорить, влюблён в науку!»
УЛЫБКА
Среди развалин, в глине и пыли, Улыбку археологи нашли.
Из черепков, разбросанных вокруг, Прекрасное лицо сложилось вдруг. Улыбкою живой озарено, Чудесно отличается оно
От безупречных, но бездушных лиц Торжественных богинь или цариц.
Взошла луна. И долго при луне Стояли мы на крепостной стене.
187
Ушедший мир лежал у наших ног, Но я чужим назвать его не мог. Ведь в этой древней глине и в пыли Улыбку археологи нашли.
УЮТ
Нине Скоробогатовой
Тут африканские маски щурят прорези глаз. На полках любимые книги. Те же, что и у нас. Люблю бывать в этом доме. В гости идёшь, как домой. Хозяева тоже любят сюда возвращаться зимой. Гостей хозяин-геолог усадит перед экраном...
На дереве дремлют львицы. Цветёт молочай над вулканом. Стоят, опершись на копья, воинственные масаи.
Купив на базаре юбку, хохочет красотка босая,
188
И по древнейшей моде обрита её голова.
Хозяин, нажав на клавиш, включает рычание льва.
После сидим на кухне.
Пьём брусничную воду.
Хозяйка-геолог хвалит северную природу.
Оттуда онежская прялка с прядкой льняной кудели.
За окнами вьются струи седой ледяной метели.
И наступает минута, которую жадно ждём.
«Споем что-нибудь для уюта?» И что-нибудь мы споём.
ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК
Татьяне Александровне Жданко
У нас в экспедиции, Согласно традиции, В каких бы песках ни пришлось нам идти. Из фляги с последней водою напиться Дозволено лишь на обратном пути.
С пустыней не шутим, ведь мы — не бродяги. Традиции чтим. Не теряем лица.
И тяжесть последней, нетронутой фляги, Как честь и надежду, несём до конца.
И пет ничего этой ноши заветней.
По вот он, колодец. Окончен поход. Запретная фляга с водою последней, Как кубок победный, по кругу идёт.
jf» 't'
След скарабея на бархане Напомнил мне узор на ткани, Как будто вышила рука Волну и точки — след жука.
189
ГОРЛИНКА
Эдуарду Бабаеву
Болен. Лежу в палатке. Читаю хорошую книгу. Стол. Закопчённый чайник. Роза в помятой кружке.
Вдруг отрываюсь от книжки. Что там случилось? Птица! Птица на тонких ножках В ярком просвете двери.
Крошки нашла, поклевала И на меня взглянула Выпуклым круглым глазом. Птица в ярком просвете, Роза в помятой кружке, — Я этого мог не увидеть, Читая хорошую книгу.
ЧИГИРЬ
Слепой верблюд идёт по кругу, Вращая деревянный вал.
Бегут кувшины друг за другом, Льют воду в маленький канал. И с трёх сторон сдавили поле Валы тяжёлого песка.
Слепой верблюд. Слепая доля. Слепые долгие века.
Былого мира отголоски? Нет, он не только беды знал. Вода, журча, бежит в бороздки. И вслед машинам с крыши плоской Рукою мальчик помахал.
И влажным блеском напоследок Нам с колеса сверкнул кувшин.
190
Прощай, чигирь, почтенный предок Моторов наших и машин!
СИНЕЕ ОЗЕРО
Я видел озеро в пустыне, В песках, у каменной гряды.
Я не забуду тёмно-синий Кристалл таинственной воды, Кристалл в оправе изумрудной Кустов прибрежных. А над ним Кощеем чахнет мир безлюдный, Дивясь сокровищам своим.
* * *
Я труд поэта позабыл Для жребия иного.
Я в землю свой талант зарыл, В буквальном смысле слова.
И где теперь его найти?
В каких местах и странах? Быть может, в двадцати пяти Раскопанных курганах?
А, может, я зарыл его Послушною лопатой На том дворе, что Вечевой Был площадью когда-то?
Где он? В песках ли Каракум? В амударьинской глине?
Иль разметал его самум, Бушующий в пустыне?
РАКИТОВ КУСТ
РОЖОК
От пастушеского рожка И раската пастушьей плети На окраине городка Приподнимут ресницы дети.
Ранний-ранний блеснёт рассвет, И сомкнутся опять ресницы.
Но тебе через много лет Это утро ещё приснится.
И разбудит тебя рожком Тот напев, что и в самом деле С колыбели тебе знаком И живёт в тебе с колыбели.
4	/	*	> S
ДОМ У КОЛОДЦА
Жил я в раннем детстве в доме у колодца. Ждал, когда ведёрко у кого сорвётся.
И тогда соседи к нам стучали в сени. Где в углу под лавкой их ждало спасенье.
Выходила мама и весьма любезно
Им вручала «кошку» с лапою железной.
Три железных когтя и в ушке верёвка.
Всех соседей «кошка» выручала ловко.
Шлёпалась в колодец, шарила, искала
И ведро за дужку лихо поднимала.
И соседи «кошку» возвращали маме
И на нас глядели добрыми глазами.
Всяк меня заметит, всяк мне улыбнётся.
Весело живётся в доме у колодца!
ИА РОДИНЕ ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА
Автор саг, теорем ли, поэм ли, Рад я видеть селенье твоё.
Можно так полюбить свою землю, Что все земли полюбят её.
7 Веселые науки
193
ТОТ БЕРЕГ
Бывало, приутихнет говор И чуть начнут темнеть сады, Пахнёт знакомым рыболову Вечерним запахом воды,
И, предвещая тихий вечер, Окутает закатный зной Тот край, который в просторечье Звался заречной стороной.
Мою судьбу приоткрывая, Зовя в пески, в снега, в тайгу, Чернела вышка буровая
На том заречном берегу,
Манила в даль меня, мальчишку, И странно было мне чуть-чуть, Что в небо поднимают вышку. Чтоб глубже в землю заглянуть.
Тот берег. Он манящ и дорог, Хоть до него рукой подать, Как страны дальние, которых За горизонтом не видать.
* * *
«Да что же это? — Мы переглянулись. — Такого быть не может! Не должно!» Подсолнухи от солнца отвернулись, Когда к закату двигалось оно.
Весь день толпа кудлатая следила За солнышком. Но вот, склоняясь ниц,
194
Узрело изумлённое светило Зелёные затылки вместо лиц.
А может, в том беды особой нету, И верность неизменную храня, Подсолнухи готовятся к рассвету, Встречая солнце будущего дня.
КАПЛЯ
Капля в паутинке-гамаке На кусте иссохшего репья Блещет и дрожит на ветерке, Будто в ней вся ценность бытия.
То она алмаз, то аметист, То она опал, то изумруд, Пёстрый дятел, цирковой артист, К нам слетел и покачался тут.
195
И пока, застыв, как часовой, Я слежу за ними не дыша, Я росинке свой и птице свой, И любовью полнится душа.
РАКИТОВ КУСТ
Кто розе, кто берёзе, кто яблоне в цвету, А предки поклонялись ракитову кусту.
Нив печку, ни в постройку, — чего с него возьмёшь? Ну разве что из прутьев корзиночку сплетёшь.
Но пел гусляр былину, где от избытка чувств Микола сошку кинул за тот ракитов куст.
Здесь горьки слёзы лили вдова и сирота.
Невесту обводили вкруг этого куста.
Высокая осока под тем кустом росла.
И луговая утушка всю ночку в ней спала.
Не слушайся я старших, и серенький волчок Меня б иод куст ракитов, как в песне, уволок.
Весною куст ракитов видать во все концы.
Огромные серёжки, как малые птенцы.
Бредём сырой землёю да по сухой траве Туда, где куст ракитов желтеет в синеве.
Друг юности далёкой идёт со мной туда.
Как жаль, что не видались мы в зрелые года!
196
РДК^-Г<Й>& К у с т
И та пришла со мною, кто сердцу всех милей. Да вот не повстречались мы в юности моей.
А в поле ни былинки, а в роще ни листа... А в мире нет прекрасней ракитова куста!
* * *
Тусклый стог линяет на поляне.
Отчуждённо светится река.
Далеко на юг, в воспоминанья, Летние уходят облака.
197
По ночам уже видны Плеяды. Звёзды, как соломинки, летят. И перед молчаньем звездопада Боязливо листья шелестят.
И совсем недолго лето длилось, А подумаешь — века.
Потому что всё переменилось: Жизнь и память, радость и тоска.
КОГДА ОБЛЕТАЮТ ДЕРЕВЬЯ
1
Открыв зелёные листочки, Ненужных почек оболочки Блестя слетают с высоты, И новые ложатся строчки На прошлогодние листы.
2
И вся в цветах встает сирень, А яблоня уходит в тень, И беленькие лепестки Летят, летят, как мотыльки.
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН
Денег мало в семье. Но зато в полутьме магазина Книжек хоть отбавляй.
«Мойдодыр», «Гулливер», «Буратино» —
Книжный рай!
Вот бы нынешних нас да к былому прилавку, Мы б такую устроили давку.
198
А бывало, один я на весь магазин И прекрасные книги листаю один. Только делаю вид, что листаю, А на самом-то деле читаю.
Кто-то молча из рук моих книжку возьмёт И посмотрит, какая цена, И любимую сказку мою унесёт.
Пусть уносит. Она прочтена!
ВЛАСТЬ ИСКУССТВА
Подойдёшь к перекрёстку,
И ты на войне, Если мамы поблизости нету. Ты — соперник для тех, кто на той стороне, И соратник для тех, кто на этой.
В чём причина вражды вековечной и злой И чего мы никак не поделим, Знали, может быть, этот мужчина с пилой Или этот вот дядька с портфелем.
И, конечно, забыли, когда подросли, Где источник обид и трагедий.
И другие мальчишки на смену пришли Презирать ненавистных соседей.
И конца не видать поношеньям и злу.
Но катилося дело к развязке.
Поселился мальчишка у нас на углу И умел он рассказывать сказки.
Оба воинства с жадностью слушают их: Мы — па лавке, они — под забором. И когда затихает рассказчик на миг, «А что дальше?» — кричат они хором.
199
* * *
Мама! Раскрылись твои маттиолы.
Все их увидели в день похорон.
Запах такой, что слетелись бы пчёлы — Город не город — на этот весёлый, Лаской твоею согретый балкон.
ПОД ДЕРЕВОМ
Не шевелясь, лежу под старым дубом. Для молодых скворцов он служит клубом. Тот громче всех кричит. А тот молчит, Зато из клюва бабочка торчит.
Тот верещит: «Сейчас мы класс покажем!» — И щеголяет высшим пилотажем, А сам в листве запутался крылом.
А тот сквозь листья рвётся напролом И. примостясь на самой верхней ветке, Изображает треск мотоциклетки.
Как весело скворцам без пап и мам: «Сам бабочку поймал! Летаю сам!» А дуб охотно подставляет ветки: «Летайте, детки! Отдыхайте, детки!» На чёрный ствол сквозь листья рвётся свет, И, до корней просвечен и прогрет, Ликует старый дуб в одежде брачной, Хоть цвет у дуба мелкий и невзрачный.
200
...Вот горстка прошлогодних желудей, Гнилых скорлупок, чёрных от дождей. Я отодвинуть их хотел рукою.
Они не поддаются. Что такое?
Пробив скорлупку, птенчики-дубки Вонзили в землю клювы-корешки.
Мне этот дуб сегодня как подарок.
Нет, мир не только в детстве свеж и ярок. Не любят дети прелых желудей.
А птицы улетают от детей...
СЕМЕЙНАЯ ФОТОГРАФИЯ
Натягиваю новую матроску, И поправляет бабушка причёску, На папе брюки новые в полоску, На маме ненадёванный жакет, Братишка в настроении отличном, Румян и пахнет мылом земляничным И ждёт за послушание конфет. Торжественно выносим стулья в сад, Фотограф наставляет аппарат. Смех на устах. Волнение в груди. Молчок. Щелчок. И праздник позади.
* * *
Словно боясь расправы Или неправого гнева, Если из школы, то вправо, Если в школу, то влево, — Никогда-никогда Не смотрел я туда,
202
Где кладбищенских лип Возвышалась гряда. Вечной страшась разлуки, Верил во власть науки. Жить и учёным охота. Кто-то придумает что-то...
ГОРОДСКИЕ ЧАСЫ
Над колокольнею туча плыла.
Слышался грома раскат.
Прямо из камня берёза росла Там, где чернел циферблат.
Невозмутимо свершали свой путь
Стрелки, ушедшие ввысь...
Время узнать — это в небо взглянуть, От суеты унестись.
ЯРМАРКА
Ах, ярмарка! Ряды телег На вытоптанной травке. Мороженого сладкий снег. Палатки и прилавки. Манящий писк «уйди-уйди». Возы. Весы. Веселье.
Снимайся! В дудочку дуди! Кати на карусели!
Простор в круженье том живом Гаданьям,слухам,толкам.
Была торговля торжеством, Мешался торг с восторгом. Пел под кувалдою металл. Стучал кузнец, как дятел. Я больше всех приобретал, Хотя всех меньше тратил.
КЕСАРЬ
Живу в Калуге, словно князь в изгнанье. И, выйдя за калитку, всё гляжу Туда, где за пятью хребтами бора, Зелёным, голубым и тёмно-синим, Сиреневым и дымчатым, чуть видным, Осталась без меня моя дружина... А здесь мне дали прозвище Косой. За то ль, что близорук и вечно щурюсь, А может быть, за то, что слишком часто Нет-нет да и косился я туда, Где без меня живёт моя дружина. Жизнь в городе — мучение сплошное, Когда ты возле кладбища живёшь. У нас в селе почти не умирали.
204
Здесь что ни день покойника несут. Зимой двойные стёкла выручают. Сквозь них не слышно похоронных маршей. Л летом хоть беги. И я бежал Один или с Вадимовой ватагой И с нашею дворовой собачонкой, Единственною подданной моей, Купаться... Пет, не на Оку. Туда Пас через центр родители водили.
В сандаликах мы шли, в носочках белых, Как будто не к реке, а к строгой тёте. На Ячейку! К ней можно босиком. Она — свой брат. Она, как собачонка, Знай лижет травянистый бережок. Зато у малой Ячейки долина Огромна как мечта. Здесь Циолковский Поверх пяти хребтов большого бора Прокладывал маршрут Калуга — Марс. Пе стал я предводителем дружины, Но сделался сказителем дружинным. О призраки, пираты, колдуны! Спасибо вам за то, что вы от больших. От тайных страхов нас освобождали. Все говорят: «Ах, сладкий детский сои!» Но детский сои таким бывает страшным, Что, вздрогнув, просыпаемся мы с криком И на кровать к родителям бежим. А темнота за окнами, за дверью.
А шорохи в углах и закоулках. Быть может, зло, таящееся в мире, Всего острее дети прозревают? Но, слушая ужасные рассказы, Мы расстаёмся с этим древним страхом. И главное, чего теперь боялись Отважные приятели мои:
205
А вдруг историй, леденящих кровь, Я в сумерках рассказывать не буду. И может, потому-то из Косого Я в Кесаря однажды превратился. «Эй, Кесарь!» Я охотно откликаюсь. Уж лучше Кесарь, только б не Косой.
* * *
Итак, библиотека, картотека, Наброски, сноски, выписки, мечты. И вдруг ты набредёшь на человека, Который занят тем же, что и ты. Откуда он? Как'мог он породниться С мечтой неясной, с замыслом твоим? И кажется, что светится страница, В прекрасный час написанная им. И радуешься ты ему, как брату. А если он уже землёю взят, Ты ощутишь как свежую утрату То, что случилось, может, век назад.
НАД СТАРОЙ АНТОЛОГИЕЙ
Е.Я. Хазину
Мировая поэзия слишком грустна. Хор поэтов, в отличье от птичьего хора, Даже если рассвет, даже если весна, Про былые невзгоды забудет нескоро.
Как и птицы, поэты поют о любви, Но всё больше о боли, изменах, разлуке. Правда, есть у поэтов свои соловьи, У которых сладки даже горькие звуки.
206
КАРАМЗИН В ОСТАФЬЕВЕ
И прежде чем возникнуть на странице, Войти в очередной заветный том, Они — митрополиты и царицы, Купцы, дьяки, злодеи и провидцы — Спешили пред историком явиться В остафьевской аллее за окном. Они пред ним незримые витали И громкие шептали имена.
Куда бы он ни шёл, сопровождали В усадебной тиши Карамзина, И наяву являясь и во сне, Чтоб он вернул Историю стране.
Ведь страны без прочитанной Истории — Не страны, а всего лишь территории.
ГЕНИЙ
Михайловское
Когда, пройдя над крутизной отвесной, Поэт достиг вершины неизвестной, Что на вершине этой он найдёт? То, что давным-давно нашёл народ.
Ясная Поляна
Когда своё находит счастье гений В кругу природы и своих творений, То всех несчастней делается он, Несчастьями чужими поражён.
207
ЕСЛИ ВЕРИТЬ ПУШКИНУ
Важен опыт невесёлый.
Но, быть может, прав поэт: Горе — жизненная школа. Счастье — университет.
ПАМЯТИ ПРИШВИНА
Запись в дневнике
В лесу сегодня странный посетитель. А ну-ка, что он записал в дневник?
«В лес я вхожу как ученик.
Из леса выхожу я как учитель».
Весна света
Сиянье снега в феврале Поэт назвал весною света. И вот — по милости поэта — Весны чуть больше на земле.
О мудрости
Пусть осень дарит крылья, И мудрости слова
Без всякого усилья Слетают, как листва.
208
Старый скворец
Этот старый скворец сел зачем-то на старый скворечник, Где давно уже нет ни подруги его, ни семьи, И зачем-то поёт пред отлётом о радостях вешних. И. в скворечнике сидя, смеются над ним воробьи.
На опушке
Возле края опушки встречая рассвет, Сам себе говорил он: «Смотри!
Что за чудо восточное — хвощ-минарет, Весь в росе и в сверканье зари».
Времена года
Об осени, зиме, весне и лете: «Вернее их нет никого на свете. Бывает, что капризничают, тянут, А всё равно нагрянут, не обманут».
*
Круговая порука берёз,
И пронзительный отблеск небес, И нависший под тяжестью гнёзд Лиловатый, отчётливый лес.
209
ПУТЕШЕСТВЕННИК
Ю. К. Ефремову
Кто путешествует, тот превращает в будни То, что мечта, беда иль праздник для других. Палатка ли в песках, каюта ли на судне, Всё нужное при нём, всё на местах своих.
С ним дикие края становятся уютней, Родными те места, которых он достиг. И рядом столбик цифр, чертёж, рисунок, стих. И голос новизны, как звон старинной лютни.
И ежели он сед, невольный домосед,
То всё равно весь свет вместился в кабинет, И, как на корабле, он в собственной квартире. Кто путешествует, тот знает жизни суть.
Мы мечемся, снуём. А он свершает путь.
Мы — гости, странники. А он — хозяин в мире.
ВАЛДАЙ
Мох и сосны озёрной страны. Колокольчиком звон родника. И лежат у дорог валуны — Рюкзаки со спины ледника.
210
Укрывает озёрный нанос Обиталища древних племён И в листве облетевших берёз Утопает обрывистый склон.
А берёзы струятся, шумят, То рядами, то стайкой стоят. Да и речку, текущую тут, Березайкою люди зовут.
Где, скажите, ключами со дна Открываются Днепр и Двина? Где тут Волга и прочая влага, Знаменитая с первого шага?
Трём морям шлёт поклон этот край — Наш глубинный, старинный Валдай.
КОЧКА
Мир тебе, таёжная кочка, Угощенья бесплатного точка. Голубика синеет с кусточка, У брусники румяная щёчка. Светлый гриб-моховик. Темный гриб-боровик.
Мох болотный. Горячий, потный, От лесной мошкары щекотный. Почему-то нынче во сне Это кочка приснилась мне. Кто увидит её, пусть он От меня передаст поклон.
ОПРЕДЕЛЕНИЕ СЧАСТЬЯ
«Ты — моё счастье!» — влюблённые шепчут друг другу. Все поколенья. На всех континентах Земли.
Формулу эту поставим влюблённым в заслугу.
К определению счастья так близко они подошли.
СПЯЩАЯ ЦАРЕВНА
Висела на стене картина.
И для хозяина она Привычней стала, чем гардина, Чем люстра и сама стена.
И те друзья, что навещали Из года в год его жильё, Её совсем не замечали, Совсем не видели её.
Опа, как спящая царевна В плену у злого колдовства, Забыта жизнью повседневной, Ждала чего-то, чуть жива.
И может, ей хотелось крикнуть Хоть раз, обиды не тая:
«Да как ты мог ко мне привыкнуть? Вглядись, ведь я — любовь твоя!»
212
'а
ПРОГУЛКИ С ХУДОЖНИЦЕЙ
Памяти Т. И. Александровой
1
Как-то в калужской лесной деревеньке Ты усадила детей на ступеньки, Вынула краски, раскрыла тетрадку И рисовала их всех по порядку. А чтоб они оставались на месте, Сказку придумала им честь по чести. Вдруг я увидел сердитую бабку. Внука старуха схватила в охапку. Девочки ныли, мальчишки роптали. Матери их по домам расхватали. — Что они? Глаза боятся дурного? Но малыши появляются снова.
Вымыты ноги, в порядке причёски. Очень красивые выйдут наброски!
2
«Отраженье — искусство природы» — Говоришь ты и смотришь на воды. — Это ж рабская копия! — «Нет, — Это подлинник, — слышу в ответ. — Вон берёза в пруду, как царица Надо всеми, кто в воду глядится, А найди её на берегу!» Я ищу и найти йе могу.
Так и образ твой, скромница, странница, И запомнится, и останется, И, как эта берёза в пруду, Вдруг возникнет у всех на виду.
213
3
— Таня-Танечка, куда же ты делась? Что ты ищешь на лугу средь ромашек? — Очень-очень рисовать захотелось. Может, кто-то потерял карандашик?
4
При взгляде на пятиэтажки: — Они не вырастут, бедняжки?
ВОДОРАЗДЕЛ
То ручейком, то мелкою речушкой, Что не спеша по камешкам течёт, То чашей родника (с пробитым краем), Чью гладь новорождённые ключи Ребячьими вздымают кулачками, — Водораздел лежит передо мной. Извилисто, игриво, прихотливо Бегут речушки и ручьи. Отсюда Они сейчас расходятся навеки, На много тысяч вёрст. Их разлучают Не горные хребты и не ущелья, А бугорки да мелкие лощины Среди полей и в зелени лугов.
Такая бесконечная равнина, Так всё вокруг открыто и просторно, Что веришь, будто речки и ручьи Расходятся навек по доброй воле, По прихоти дорогу избирают, Текут себе куда кому охота, В какие хочешь реки и моря.
ДОЧЕРИ
Бой часов показался мне громом салюта. Я поверил, что есть на земле чудеса.
Нашей дочери стукнуло в эту минуту — Вы подумайте! — двадцать четыре часа. Вся родня обновляет понятья, как платье: С той минуты, как ты появилась на свет, Стали тётями сёстры и дядями — братья, Мамы сделались бабками, прадедом — дед. Превращенье такое решился б назвать я Повышением в чине за выслугу лет.
Покупаю приданое, шлю телеграммы: «Девять фунтов девица порядке дела». У тебя, моя дочка, чудесная мама. Ты б такую сама ни за что не нашла. Может, если б отца ты сама выбирала, Ты б другого, получше, чем я, пожелала. Но не зря не дана тебе выбора власть. И по-моему, дочка, с тобою мы квиты, Я ведь сына хотел, выбрал имя — Никита. И — скажите пожалуйста! — дочь родилась.
Через год этот день мы торжественно встретим, За накрытым столом годовщину отметим.
А ещё через год, а ещё через два Ты поймёшь и сама поздравлений слова. Как приятно, осмелюсь тебе доложить я, Отмечать годовщину событий больших. Но во время самих этих славных событий Ох как трудно бывает участникам их... Вот и мы, молодые, дождались потомка. С добрым утром, родная моя незнакомка!
215
* * *
Был и я художником когда-то, Хоть поверить в это трудновато. Покупал, не чая в них души, Кисти, краски и карандаши. Баночка с водою. Лист бумажный. Оживляю краску кистью влажной, И па лист ложится полоса, Отделив от моря небеса.
Рисовал я тигров полосатых, Рисовал пиратов волосатых. Труб без дыма, пушек без огня Не было в то время у меня. Корабли дымят. Стреляют танки... Всё мутней, мутней водица в банке. Не могу припомнить я, когда Выплеснул ту воду навсегда.
ДИКИЙ ГОЛУБЬ
Близкое порою нас не тронет, А чужое кажется родным.
Не поймёшь, хохочет или стонет Дикий голубь голосом грудным.
216
Чуть примолк и начинает снова И зовёт меня в степную даль. И душа по-прежнему готова Всё принять — и радость и печаль. Как предтеча музыки и речи. Речи, что не выльется в слова, Рвётся голос страсти человечьей Из груди иного существа.
Вот и сам певец. Степенный, кроткий. Кроток-кроток, а не приручён.
Ходит он пружинистой походкой, В сложенные крылья облачён. Лучшая одежда — это крылья; Хорошо сидит, прочна, легка, Не боится ни дождя, ни пыли И уносит нас под облака.
Вот сейчас расправит крылья голубь, И они послушно понесут Радужною грудью скрытый голос, Голосом наполненный сосуд.
ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА
В. В. Сякину
Ты не сразу бросаешь арену И не сразу подводишь черту. Три попытки даются спортсмену Для того, чтобы взять высоту.
Неудача, но ты не в убытке: Снова близок решающий миг.
217

Ты готовишься к третьей попытке. Наблюдая попытки других.
Разбежался. Взлетел. И — готово!
...Возвещая о новой борьбе, Выше ставится планка. И снова Три попытки даются тебе.
А не вышло (попытка — не пытка), Стиснув зубы, готовься и жди.
Если вдуматься, третья попытка Остаётся всегда впереди.
218
святки
В день рождения Христа В мир приходит красота. Январский лёд Сиянье льёт.
Январский наст Пропасть не даст. Январский снег Даёт разбег, Днём искромётный и цветной И так сияет под луной.
И каждый из январских дней Чуть-чуть, но прежнего длинней. И так пригоден для пиров И встреч любой из вечеров.
ОСАННА
Христос вступает в Иерусалим.
«Он — царь! Он — Бог!» — летит молва пред Ним.
«Царь должен мчать на быстрой колеснице, А не трусить на серенькой ослице!» «Приличней Богу молнии метать, Чем на хребте ослином восседать!» — Тайком ворчали взрослые. А детки С высоких пальм в толпу бросали ветки. И листья пальм, вращаясь на лету, — «Осанна!» — устилали путь Христу.
И детские к нему спешили ножки, И стлали дети перед Ним одёжки, Чтоб различить поближе лик святой, Сиявший простотой и добротой.
219
ПОРТРЕТ
Павлу Нил any
Блокада. Ночь. Забитое окно. Мигающих коптилок тусклый свет. Из мрака возникает полотно. Художник пишет женщины портрет. Она сидела, голову склона, И думала в голодном полусне: «Вот я умру... А что-то от меня Останется на этом полотне».
А он писал в мигании огня
И думал: «На войне как на войне. Пусть я умру! Но что-то от меня Останется на этом полотне».
220
дионисии
Двигались они к монастырю, Он и ученик его Арсений, Видя пред собою то зарю. То свои возвышенные тени.
Тень его росла, а вместе с ней Вырастал и замысел высокий: — Ты представь, Арсений, мир теней, Где царят святые и пророки.
Вот и нарисуй большую тень И пресветлый лик, прекрасный с виду. Ризою узорной тепь одень Или облеки её в хламиду,
Чтобы вечно с росписи цветной, Созданной по мерке человечной, Говорил с живыми мир иной О высоком и о жизни вечной.
ГОДОВЩИНА
Годовщина! Опять годовщина!
Будто снова тот день настаёт.
Ведь былое событье — причина Наших нынешних дум и забот.
Песни, слёзы, листок календарный. Майский жук над цветущим кустом, — Всё напомнит душе благодарной В нужный срок о событии том.
221
Так событья особого рода, Что когда-то запомнил народ, Незаметно включает природа В свой таинственный круговорот.
ВЕЛИКАН
Я в детстве дружил с великаном. Нам весело было одним.
Он брёл по лесам и полянам.
Я мчался вприпрыжку за ним.
А был он заправским мужчиной, С сознанием собственных сил, И ножик вертел перочинный, И длинные брюки носил.
Ходили мы вместе всё лето. Никто меня тронуть не смел. А я великану за это Все песни отцовские спел.
О, мой благородный и гордый Заступник, гигант и герой!
В то время ты кончил четвёртый, А я перешёл во второй.
Сравняются ростом ребята И станут дружить наравне. Я вырос. Я кончил девятый, Когда ты погиб на войне.
КАЛУГА, 1941
1
Навеки из ворот сосновых, Весёлым маршем оглушён, В ремнях скрипучих, в касках новых Ушёл знакомый гарнизон.
Идут, идут в огонь заката Бойцы, румяные солдаты. А мы привыкли их встречать И вместе праздничные даты Под их оркестры отмечать. Идут, молчат, глядят в затылок, И многим чудится из них, Что здесь они не только милых, А всех оставили одних.
Вот так, свернув шинели в скатки, Они и раньше мимо нас Шагали в боевом порядке, Но возвращались каждый раз.
223
«И-эх, Калуга!» — строй встревожил Прощальный возглас. И умолк.
А вслед, ликуя, босоножил Наш глупый, наш ребячий полк.
ЭШЕЛОНЫ СОРОК ПЕРВОГО
С милым домом разлучённые, В горьком странствии своём Пьём мы только кипячёную, На чужих вокзалах пьём.
Было нам в то время грозное Чем залить свою тоску.
224
«ЗАЯЦ-БАРАБАНЩИК»
«КАРТИНКИ В ЛУЖАХ»
«КОШКИН ЩЕНОК»
«КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР»
Эх ты, царство паровозное! Сколько хочешь кипятку.
Погодите-ка, товарные! Пей, бригада, кипяток. Пропустите санитарные Эшелоны на восток.
Погодите, пассажирские! Сядьте, дети, на траву, Воевать полки сибирские Мчат курьерским под Москву.
Командиры осторожные Маскировку навели.
Эх, берёзоньки таёжные, Далеко ж вас увезли.
Паровоз рванёт и тронется, И вагоны полетят.
А берёзки, как на Троицу, Как иа избах, шелестят.
ШКОЛА, 1942-й
Тут быть бы живу. Не до жиру. Везде беда встречала нас.
Но в дни войны был остров мира — Битком набитый школьный класс.
Урок тянулся монотонно, И в моде были, как всегда, Периклов шлем, парик Ньютона И Льва Толстого борода.
Н В< < ('чые науки
225
ташкентский адрес
«Улица Лабзак. Проезд Уйчи». — Слушай, мальчик! Письма получи! Письма от одних от калужан Шлют мне фронт, Сибирь и Казахстан. Только из Калуги ни листка: Там стоят фашистские войска. Я уехал первым. Я — связной У семей, развеянных войной.
В тыл глубокий и в жестокий бой Адрес мой везли они с собой. И хранился он, как талисман, У больших и малых калужан. С помощью бумаги и пера Можно много совершить добра. Листик треугольником сверну И детей родителям верну.
МУЖЧИНА
Отца на фронт призвали. И по такой причине Я должен жить отныне, Как следует мужчине.
Мать вечно на работе. Квартира опустела. Нов доме для мужчины Всегда найдётся дело.
Полны водою вёдра. Подметена квартира. Посуду мыть несложно — На ней пи капли жира.
226
С трёх карточек талоны Стригут мне в гастрономе. Кормилец и добытчик. Мужчина. Старший в доме.
Я искренне уверен. Что стал отцу заменой. Но в жизни той далёкой, Блаженной, довоенной
Отец не занимался Подобными делами. Мать заменила папу. Я помогаю маме.
227
* * *
Мы измаялись в разлуке — Год как с фронта писем нет. Есть контора в Бузулуке, Дашь запрос — пришлют ответ.
И ответ чудной, невнятный Получаем наконец.
Вертим, вертим бланк печатный На казённый образец...
В списках раненых и павших, В списках без вести пропавших Наш не числится отец.
И другие сны нам с братом Сниться начали с тех пор: Автомат под маскхалатом, Партизанский бор, костёр...
И — в каком-то там спецхране, Чтоб шпиону не прочесть, Список тех, кто жив, не ранен, Про кого доходит весть.
* *
Один лишь раз, и то в начале детства, Мой дядя, тот, погибший на войне, К нам заезжал. Но до сих пор вглядеться Могу в его глаза. Они во мне.
Всё остальное — облик и слова — Забыто. Но ещё, припоминаю, Была трава. Нездешняя трава. Высокая и тонкая. Лесная.
228
Должно быть, в лес (он на краю земли Был для меня) занёс меня мой дядя, И там мы на поляне прилегли.
Счастливые, в глаза друг другу глядя.
И я заметил нити на белках,
И складки век, и редкие ресницы, И два зрачка, две точечки-зеницы В двух серых и лучащихся кружках.
И то, как сам я отразился в них, И то, как их застлала поволока И шевельнулись веки... Только миг Запомнил я. Одно мгновенье ока.
ТАШКЕНТСКИЕ ТОПОЛЯ
Деревья величавые спилили.
На месте их десяток низких пней.
Вы в виде тополе!! прекрасны были, Но стали в виде топлива нужней.
Когда же канет в вечность год печальный И будет вновь цвести и петь земля, Не скоро здесь, на улице центральной, Поднимутся другие тополя.
229
Тогда померкнут в памяти страданья. Но иногда в ряду дерев просвет Пробудит вновь в душе воспоминанья О муках пережитых грозных лет.
ПОВЕСТКА ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
Окончилась война! Окончилась война! А нам с тобой повестка вручена. Мир не видал врачей таких весёлых, Как эти окулист или ушник, Как этот балагур-невропатолог.
А тот хирург с медалью? Вот шутник! Окончилась война! Пришли в военкомат. Военные врачи на нас глядят.
Мы нагишом пред ними представали, Ремесленник, механик и студент, И совершенно не подозревали, Что это исторический момент. Окончилась война! Окончилась война! От смерти наша юность спасена. Для тех, кто оперирует и лечит, Для тех, кто нас осматривает тут, Мы первые, кого не изувечат, Мы первые, которых не убьют.
* * *
О этот день, до полуночи утренний! Вышли на улицы всею Москвой. Можно ли было ещё целомудренней По-деревенски встречать торжество!
9 мая 1945
КОСТИК
А. Г. Берестову
Кто помнит о Костике, Нашем двоюродном брате, О брате-солдате, О нашей давнишней утрате.
Окончил он школу
И сразу погиб на войне. Тебе он припомнился. Мне он приснился во сне.
В семейных альбомах Живёт он иа карточке старой, Играть не играл он, Но снят почему-то с гитарой.
И что-то важнее,
Нем просто печаль и родство, Связало всех нас, Кто ещё не забыл про него.
* * *
Отец мой не свистел совсем, Совсем но напевал.
Не то, что я, не то, что я, Когда я с ним бывал.
Не в полный голос, просто так, Не пел он ничего.
Все говорят, что голос был У папы моего.
231
Певцом не стал. Учил детей. В трёх войнах воевал...
Он пел для мамы, для гостей. Нет, он не напевал.
А что мы просто так поём — Та-ра да та-ри-ри, — Наверное, звучало в нём, Но где-то там, внутри.
Недаром у него была Походка так легка, Как будто музыка звала Его издалека.
• - >
ЗА СЕМЕНАМИ
Налево зима, направо весна.
Мыс папой идём покупать семена. Сосульки сверкают. И радостно мне По солнечной, мокрой шагать стороне. Аптека с ажурным чугунным крыльцом. За ней магазин с пожилым продавцом. Как в праздник, толпа в магазине семян. Старик продавец говорлив и румян. Сюда, как на почту, приветы пришли Весенней земле от осенней земли.
В пакетиках пёстрых шуршат под рукой Петуньи и репа, морковь и левкой.
Всё то, что накормит и взгляд усладит, Чего наша почва без нас не родит.
232
ВЕНОК
Порой и мне случалось быть предметом Немого обожанья и забот.
Младенчество. Лужайка ранним летом. И девочка сидит, венки плетёт.
И, возложив корону золотую На стриженую голову мою, Вся светится. А я не протестую.
Я сам себя кумиром сознаю.
И, радуясь сияющему взгляду, На девочку гляжу, на облака, Послушно исполняю роль царька И ощущаю тяжесть, и прохладу, И свежесть, и торжественность венка.
ОБРАЗЕЦ
У старшего брата был звонкий отец, Кумир городка, краевед и певец.
Ему подражая и в этом и в этом. Историком сделался сын и поэтом.
У среднего брата был грустный отец, Рыбак и от скуки казённой беглец. Развёл цветничок, огородик за домом. Ему подражая, сын стал агрономом.
У младшего брата был старый отец, Мудрец, запредельного мира жилец. Он книги искал, собирал и читал.
И сын в подражание книжником стал.
233
Так возраст и время меняли его, Крутила эпоха отца моего.
И только в одном не менялся отец: Для каждого сына он был образец.
В ГОРОД
Мы переезжали в город.
Он уже мигал сквозь тьму.
Слева были сосны бора, Справа речка, вся в дыму.
Сверху — звёзды. Как их много — Белых, жёлтых, голубых!
Стала улицей дорога, И почти не видно их.
Город манит. Город светит. Что ни лампа, то звезда. Из деревни переедет Полнарода в города.
Едешь в город с полным возом, А вернёшься налегке. Как домой, да только гостем, К лесу, звёздам и реке.
РЕЗВАНЬ
Радость меня разбудила в самую раннюю рань. Хватит с меня запруды! Мыс папой идём на Резвань! Но радость померкла сразу. Отца я не обнаружил.
Ушёл без меня на озеро! Наш уговор нарушил! А я ведь ни разу в жизни ещё не видел озёр. Спит мама. Спит брат мой младший. Спят коридор и двор. Спит магазин и аптека. Газетные спят киоски.
Ни одного человека ни на одном перекрёстке. Я знаю, он только что вышел, он ещё где-то здесь. Но если я крикну: «Папа!» — Город проснётся весь. Между Окой и бором сырая тропа струится.
Я рыбаков догоняю, заглядываю в лица.
Вдруг полосатая будка — железнодорожный пост. Встречая товарный поезд, грохочет Угорский мост. Слиянье рек я увидел, дивное диво природы.
В уже освещённые солнцем синие окские воды Льются, как в рай осиянный, тёмные воды Угры. А слева тают туманы, догорают ночные костры. Вот оно, вот оио озеро с кувшинками и камышами. Со всеми воздетыми удочками, с лодками и шалашами. Не было места такого, где б не стоял рыболов.
Меня же мало кто видел, — ещё не кончился клёв. Лица их отрешённые, напряжённые их подбородки, Фуражки, шляпы соломенные, толстовки, косоворотки, Рубахи, шнурком подпоясанные, мне помнятся до сих пор... Отца я увидел, только вернувшись в собственный двор. Брат отцовской добычей кормил нашу белую кошку, Одну за другой швыряя серебряную рыбёшку. Отец пожалел братишку, отправился недалеко, И брат у знакомой запруды нашёл его очень легко.
235
СВЕТЛЯЧОК
У меня в руке мохнатый червячок. Он везёт зеленоватый огонёк.
И зовут его ребята — светлячок.
Так свети же ярче, маленький! Свети! Жаль, что в детстве не пришлось тебя найти. Я сказал бы: «Это мой светлячок!» Я бы взял тебя домой, светлячок.
Положил бы я тебя в коробок, И уснуть бы я от радости не мог. Потому ль я не нашёл тебя, что мать Слишком вовремя укладывала спать? Потому ли, что трусливым в детстве был И по лесу вечерами не бродил?
Нет, бродил я, злым волшебникам назло. Очевидно, мне тогда не повезло.
236
А потом пришёл пылающий июль.
Грохот взрывов. Блеск трассирующих пуль. Покидая затемнённый городок, Потянулись эшелоны на восток.
Потерял я детство где-то на пути...
Так свети же ярче, маленький! Свети!
ТОВАРИЩ РАКИТОВ
В открытой машине его привезли.
И крепкие руки у нашего дома Хватают меня. Высоко от земли Плечо председателя облисполкома.
Весёлым в то утро он был чересчур И празднично слишком белела рубаха. Авто распугало кудахтавших кур.
Сижу на коленях у гостя без страха.
Но страх в мою душу проникнет потом. И в памяти долго рубаха белела Того, кого вскоре объявят врагом Народа за некое чёрное дело.
А он педагогов собрал в облоно
И дал указанье в последней беседе: «Что будет — то будет. Но вы всё равно Разумное, доброе, вечное сейте!»
г fi
ПО РОДНОМУ ГОРОДКУ
И вновь почти не тронутый квартал.
Дома всё те же, да не те прохожие.
А здесь мой змей над крышами летал, Клочок газеты, машущий рогожею.
Крыльцо библиотеки. Чаще всех В читальню я ещё до школы хаживал. Меня, чтоб старшим не мешал мой смех, Библиотекарь на крыльце усаживал.
Не то чтоб гость, не то чтоб старожил, По городу шагаю неприкаянно.
Вот центр. Вот дом, где я когда-то жил.
Окраина. Базар. Опять окраина.
По лошадям соскучился? Взгляни, Вот коновязь. Коней число немалое.
И, сунув морды в торбы, ждут они, Буланые, саврасые и чалые.
Зацокали подковы о бетон.
На дрогах, кнут держа и пряник кушая, В село багровый газовый баллон Везёт старушка в душегрейке плюшевой.
Мой городок, полтысячи дворов, Объедешь даже на коне стреноженном. И без опаски от своих коров
Бегут подпаски в центр, к ларьку с мороженым.
238
А в городском саду спортсмены сплошь, И листопад, и музыка победная.
За речкою блестит сквозь мелкий дождь Хлебов озимых зелень заповедная.
*	* *
Когда душа обиды не смолчала, Я жизнь свою решил начать сначала. Тайком сложил пожитки в чемодан, Дверь отворил и вышел в ночь, в туман. И, горько весел, празднично бездомен, Я заново решил, что мир огромен, И не заметил сам, как налегке В родном я очутился городке, И вспомнил то, что детство обещало, И взял перо, и начал жить сначала.
*	* *
На два дня расставшийся с Москвою, Я иду по улице своей, По булыжной, устланной листвою Низеньких калужских тополей. Слишком ненадолго отпуская, Ждёт меня ревнивая Москва.
Помогу отцу пилить дрова И воды для мамы натаскаю.
ДОННИК В МОСКВЕ
Здесь, наверно, скрылся б конник. Вот какой ты богатырь — Жёлтый донник, белый донник, Степью сделавший пустырь.
239
Ни крапивы, ни бурьяна Там, где в город ты вошёл, А цветущая поляна И жужжанье диких пчёл.
И Москву в конце столетья Обдаёт живой волной Золотое мелкоцветье С серебристой сединой.
НА ПЕРЕЕЗДЕ
Н.И. Александровой
И запел соловей, да счастливый такой, За железной дорогою, как за рекой. И стою я и слушаю на переезде То с толпою машин, то со звёздами вместе. И опять красный свет, и шлагбаум, и звон Ставят спешке смертельной минутный заслон, И опять сосен северных дух скипидарный Мимо гнёзд соловьиных проносит товарный.
С ПТИЧЬЕГО ПОЛЁТА
(Надпись на мраморной плите, сделанная но просьбе жителей итальянского города Арпипо, родины Цицерона)
Он так сумел на двух крутых холмах И в глубине долины разместиться, Что кажется: Арпино — это взмах Высоко поднятых, летящих крыльев птицы.
240
Его колокола внизу и наверху Четыре раза в час отчётливо звонят, Полёту сквозь века, как звучному стиху, Даря чеканный ритм и музыкальный лад.
* * *
Серая горлица с чёрным колечком на шее, Завоевавшая столько огромных столиц, Я в Кишинёве впервые увиделся с нею, В Риме её различил среди уличных птиц.
В век наш двадцатый из рощ Анатолии горной Ты снизошла в тесноту, суету, маету.
Вижу у самой земли ободочек твой чёрный, Слышу, как перья хвоста шелестят на лету.
Мир наш бушующий, шумный и несовершенный
Ты покоряешь и мирно воркуешь в тени. Всем ты довольна.
А может, и вправду блаженны Кроткие? Ибо наследуют землю они.
ЖАР-ПТИЦА
Чудесный свет увидя вдалеке, К нему рванулся юноша горячий. Перо Жар-птицы у него в руке Горит, переливаясь. Вот удача!
В тряпицу парень завернул перо, За славою отправился в столицу.
241
Но, изумившись, молвил князь: «Добро! Сыскал перо — так добывай Жар-птицу!»
Кому блеснуло чудо, тот навек
Обязан жить по сказочным законам...
Он шёл сквозь чащи, горы пересек, С Ягою чай пил, воевал с драконом.
Удача хороша, когда она —
Не дар судьбы, завёрнутый в тряпицу, Где есть перо, там птица быть должна. Сыскал перо — так добывай Жар-птицу!
* * *
Что я искал у края ледника? Поскольку дожил я до сорока, Мне нужно было Собственные силы
Проверить, испытать наверняка, Проделать налегке нелёгкий путь И с высоты на прошлое взглянуть.
Что я нашёл у края ледника?
Здесь травка прошлогодняя жестка.
Ручьёв движенье.
Камня копошенье.
Туман, переходящий в облака.
И на снегу теней голубизна.
И вечный лёд. И вечная весна.
ЛЫЖНЫЙ СЛЕД
И снопа лыжная стезя, Как рельсы, врезанные в снег. Отталкиваясь и скользя, Бегу, не отстаю от всех.
Пусть мой последний лыжный след Растаял столько лет назад, Но память детства шепчет: «Нет, Он здесь. Дела идут на лад». Мне детство вдруг возвращено. Оно, ликуя, движет мной, Как будто вовсе не оно Осталось где-то за войной.
ПУТЕШЕСТВЕННИКИ
В прекрасных городах старинных, В музеях всех материков Встречаешь их, румяных, длинных, Седых и лёгких стариков.
Здесь, впечатления вбирая, Они, блаженные, живут Почти уже в пределах рая, Куда их скоро призовут.
243
Но пусть посредством путешествий Опп и впрямь продлят свой век.
Ведь в путешествиях, как в детстве, Мгновенья замедляют бег.
* * *
Век двадцать первый... Ну, ещё подъём — И вот он он! Так доживём, придём!
Пусть в двадцать первом веке будут здравы Не только те, кто нынче варит травы.
Пусть, хоть с одышкой, доберётся тот, Кто курит или кто покамест пьёт.
Тем, кто бежит трусцою, дай Бог ноги.
Я б также не хотел, чтоб наши йоги
Без пользы для народа и семьи Остались в позе льва или змеи.
О нет, пусть взоры новых поколений Оценят гибкость их телодвижений...
И я пойду туда дорожкой строк И потрублю немножко в свой рожок.
БЕСЕДА С ДОЛГОЖИТЕЛЕМ
БЕЗВЫХОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Чтобы сделаться смелей, Нужно стать повеселей. Чтобы стать повеселей, Нужно сделаться смелей.
БЕСЕДА С ДОЛГОЖИТЕЛЕМ
Утро. Стол под кряжистым стволом.
— Старый дуб, поведай о былом!
С листьев капли хлынули на стол.
Дуб ответил: ночью дождь прошёл...
* * *
Вл. Амлинскому
Будь вечным лето, всё бы погорело.
Будь вечной осень, всё бы отсырело.
Зимою вечной всё б оледенело. Вот вечная весна — другое дело.
245
* * *
Венеция раздумала тонуть:
На два деленья отступила влага.
А Каспий стал пошире на два шага: Рек северных не жаждет он ничуть. Взамен того, чего мы не спасли, Кузнецкий мост восстал из-под земли. Когда меня за оптимизм ругают, Мне эти три примера помогают.
ВЗГЛЯД в окно
Щенка прогуливает тётя.
Щепок расстался с поводком.
И вот па бреющем полёте Летит ворона за щенком. Почаще б это замечали, Поменьше было бы печали.
ВЕСЁЛЫЕ НАУКИ
Астрономия
Когда в вечернем небе звёзд не счесть. Что говорить, величье в этом есть. Но ведь оно и в том заключено, Что все они сосчитаны давно, И в обозримом небе нет миров Без имени, без цифр и номеров.
Астрология, или прогноз для астрологов
Телец Дракона забодал.
Грозит астрологам скандал. Расположенье звёзд угрозу Несёт любому их прогнозу.
246
Археология
Вещь — это весть. С веками вещи Приобретают голос вещий.
Бактериология
Незаметные бациллы Нас доводят до могилы.
И ничтожнейший микроб Отправляет прямо в гроб.
А скелет с косою длинной — Образ грозный, по невинный.
Ботаника
Под забором у края степей Сладко спал одинокий репей, Спал и видел прекрасные сны, Как он вцепится в чьи-то штаны, В волчий хвост или в заячью грудь, И в далёкий отправится путь.
Возрастная психология
Быть взрослым очень просто. Ругайся, пей, кури, А кто поменьше ростом, Тех за уши дери.
Генетика
Сегодня первое знакомство, А завтра — дальнее потомство.
И эти мухи-дрозофилы Науке отдали все силы.
Геометрия
Геометр отправился в Египет Посмотреть на параллелепипед.
247
И представьте вы его обиду, Когда он увидел пирамиду.
Геральдика
Медведь ярославский, кудлатый Шагает, как знамя подняв Секиру, которой когда-то Убил его князь Ярослав.
Гипнология
Если сон сбывается, Он не забывается.
Делопроизводство
«Дана Козявке по заявке справка В том, что она действительно Козявка И за Козла не может отвечать».
Число и месяц. Подпись и печать.
Демография
Рост населения глобальный — Факт, разумеется, печальный: Планета не прокормит нас. Но ведь и тех, кто гениальны, На свете больше в сотни раз. Когда их станет миллион, Ужель не будет мир спасён?
Диагностика
Один укол стального жальца — Анализ крови сделан мне.
Он, правда, высосан из пальца, Но убедителен вполне.
248
Диалектика
Кто поезда на полустанке ждёт, Глядит назад, мечтой летя вперёд.
Все-все до одного туда глядят, Хоть никому не хочется назад.
Зоопсихология
«Собачья жизнь!» — сказала кошка. И легче стало ей немножко.
История архитектуры
Все на свете интерьеры Начинаются с пещеры.
Ихтиология
Как изучают жизнь акул, Привычки, правы и повадки? А вот как: крикнут «караул!» И удирают без оглядки.
Космогония
Древним истинам не верьте: Мир красивый, да не тот, Называли небо твердью, Твёрже камня небосвод.
Твердь наукою разбита — Пустота над высотой.
250
Лишь летят метеориты, Как обломки тверди той.
Криминалистика
Одет прилично. Гладко выбрит.
Кто знал, что он бумажник стибрит?
Критика модернизма
Действительность — не бред собачий. Она сложнее и богаче.
Метеорология
Сто лет погоду наблюдали.
Такой, как нынче, — не видали.
251
Микробиология
Однажды микроорганизм Решил построить коммунизм. Его построил наш микроб.
Не веришь? Глянь-ка в микроскоп. С какой ни глянешь стороны, Все делятся и все равны.
Музееведение
Почтительно мы посещаем дворцы, Которые с яростью брали отцы.
Орнитология
Блещут перья на павлине — Заглядение одно, А прекрасной половине Красоваться не дано.
Всё ему, а что же ей? Всё не так, как у людей.
Патологоанатомия
Один патологоанатом
Уж до того ругался матом, Что, не стерпев, покойник ожил И надавал ему по роже.
Педагогика
Что делать, чтоб младенец розовый Не стал дубиной стоеросовой?
Планетология
Две стороны, как у медали, У нашей спутницы Луны, Но лишь недавно увидали Луну с обратной стороны.
252
Из века в век на небосклоне Блестит всё тот же круглый лик... Как плохо, как односторонне Мы знаем спутников своих.
Политэкономия
Всё дорожают бомбы и ракеты.
Выходит так, что жителя планеты Сегодняшним оружием убить Дороже, чем обуть, одеть и накормить.
Психиатрия
Кто мыслит не от сих до сих, Тот — псих!
253
Пушкиноведение
Чего не знал великий Пушкин? Не знал он ни одной частушки, Не видел ни одной матрёшки В их лакированной одёжке.
Берёзу символом Руси Не звал он. Боже упаси! Она не шла длй этой роли, Поскольку ей тогда пороли.
Уфология
Ведьма, сев на помело, Превратилась в НЛО. Снова леший козни строит, Но теперь он — гуманоид. Пересел в тарелку джинн, Устарел его кувшин.
Все живут в другой галактике И летают к нам для практики.
Философия
В запасе вечность у природы, А у людей — лишь дни и годы, Чтобы взглянуть на вечный путь И разобраться, в чём тут суть.
Экология
Пусть будущие поколенья Не скажут с болью сожаленья: «Жил-был смешной пушной зверёк, Но мир его не уберёг».
Этика
Соразмеряйте цель и средства, Чтоб не дойти до людоедства!
254
Физическая география
«Земля имеет форму шара», — Однажды заключил мудрец, За что его постигла кара, И страшен был его конец.
Мир оказался не готов Жить без поддержки трёх китов.
Этнология
Национальные идеи Воспламеняют тьму людей.
«Мы — ангелы, а вы — злодеи», — Суть этих пламенных идей.
255
Юриспруденция
Он — ответчик, истица — я! Рассуди нас, юстиция!
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Всплывали печали, которых давно уже нет. Горели обиды, которых простыл уже след. Так, прежде, чем солнцу явить молодые побеги, Весна открывает весь мусор в слежавшемся снеге.
* * *
Впервые в России за столько веков, Жестоких и чуждых морали, Живём мы под властью таких дураков, Которых мы сами избрали.
ВРЕДНАЯ ПИЩА
Если будешь пить чуть свет Молоко с ватрушкой, Будешь ты и в двести лет Бодрою старушкой.
— Убери скорее прочь Молоко с ватрушкой!
Не хочу, — сказала дочь, — Делаться старушкой!
256
ГЕРОИ АЛЕКСАНДРИИСКИИ
Вы все, конечно, знаете Герона? Теперь он — знаменитый человек. Известно всем, что жил во время оно Александрийский древний этот грек.
В прекрасный миг ему внушили музы Конструкцию машины паровой.
На что Афины, Рим и Сиракузы С укором покачали головой.
Герои не знал, что жил до нашей эры, Хоть миру наши знания он нёс.
Не стали пароходами галеры. И парохода не узрел Христос.
Чудак Герои! Один на всей планете! Единственный на свете инженер!
Он возвестил за два тысячелетья Пришествие эпохи НТР.
ГОРЕСТНАЯ ЗАМЕТА
Стареем мы... Любая чепуха Для нас важней хорошего стиха.
* * *
Да я же, как мальчишка, улыбаюсь И как подарок вашу мысль приму, Услышав: «Если я не ошибаюсь», «Быть может» иль «По мненью моему». Вы скажете: оттенок, чушь, пустяк... Как знать, как знать. Возможно, что и так.
9 Веселые пауки
257
ДА ИЛИ НЕТ
Шли по-над речкою два остряка, И повстречали они рыбака.
«Спросим беднягу, клюёт или нет, «Да» или «нет» получаем в ответ.
Если ответит рыбак, что клюёт, Скажем ему: дуракам, мол, везёт. А пе клюёт, прокричим рыбаку: «Так, мол, и надо тебе, дураку!»
<// / I //-LIU	J / 1 L 11
Сказано — сделано. «Слушай, рыбак! Рыбка-то в речке клюёт или как?» «Да» или «нет» рыболов не сказал И любопытных подальше послал.
Это, друзья, не просто!! анекдот.
Смысл философский в себе он несёт: Там, где возможны лишь «да» или «нет». Очень возможен и третий ответ!
ДРАЧУН
Я бы всех своих врагов Разорвал на сто кусков, Разметал бы их, развеял, А потом собрал и склеил, Ибо собственной судьбы Я не мыслю без борьбы.
* * *
Дымится на бархане костерок. Конфеты на расстеленном платке. Старик чабан, весь в белом, как пророк, Один в песках — и пиала в руке.
Восток, Восток... Какая мысль, мудрец, Тебя от одиночества спасёт?
Какая мысль? Ну, скажем, про овец, Про тех овец, которых он пасёт.
* * *
«Завтра, — слышал я вчера, Будем завтракать с утра».
Завтрак — вот. А где же завтра, Я сегодня сел за завтрак?
259
i
К СТАРЫМ ШАРЖАМ НА МЕНЯ
Ах, я был молод и хорош, На эти рожи не похож.
Но сделавшись гораздо старше, Я стал похож на эти шаржи.
КТО ОТВЕТИТ?
За вонь авто, попрание природы, Букет болезней новых человечьих, Озоновые дыры и отходы —
За всё ответит нам... автоответчик.
ЗЕМНОВОДНЫЕ
Лягушки концерт по заявкам Дают соловьям и пиявкам.
МИЛИТАРИСТ
Что-то грустно. На сердце тоска. Не ввести ль куда-нибудь войска?
МОШЕННИКИ
Кто сказал, что мы воруем, И шалим, и озоруем?
Жить мы учим простаков, Чудаков и добряков!
260
А за выучку за эту, — Так и быть, — берём монету.
МУДРАЯ НАСЕДКА
Ругала наседка драчливых цыплят: «Кончайте клеваться, кому говорят!
Кто много клюётся, тот мало клюёт, Кто мало клюёт, тот плохо растёт, Кто плохо растёт, тот бессилен и худ. Кто худ и бессилен, того заклюют!»
МУРКА-КОШУРКА (ТАМ СИДЕЛА МУРКА...) (городской фольклор)
Сулит утрату
Сей песни горестный напев. Милей кошурка сердцу дев.
А.С. Пушкин
Эдуарду Успенскому
Чья это фигурка, дымчатая шкурка, Ждёт нас то снаружи, то внутри? Это наша Мурка, кошечка-кошурка, Жмётся к двери, просит: «Отвори!»
Видишь, в уголочке две блестящих точки Светятся всю ночку напролёт.
Мурочке не спится, ходит, как тигрица, От мышей квартиру стережёт.
Утро засияло. Скок на одеяло.
И поёт, мурлычет: «Мур-мур-мур!»
261
Целый день играет, то клубок катает, То грызёт у телефона шнур.
В марте в лунном свете, как грудные дети, Плачут-надрываются коты.
Мурка — прыг на кресло, в форточку пролезла.
И исчезла... Мурка, где же ты?
Где ж ты, Мурка, бродишь, что ж ты не приходишь?
Иль наш дом теперь тебе не мил?
Я ль с тобой не ладил? Я ль тебя не гладил?
Я ль тебя сметаной не кормил?
Чья это фигурка, дымчатая шкурка?
Чьи глаза из подпола блестят?
Там сидела Мурка, кошечка-кошурка, Рядом с ней сидели семь котят.
* * *
«Мы молоды!» — я слышу. Это значит, Что сделались мы взрослыми людьми.
Ведь в юности мы думали иначе:
«Мы больше не мальчишки, чёрт возьми!»
НЕЗЛОПАМЯТНОСТЬ
Она совсем не помнит зла, Какое людям принесла.
СЧИТАННЫЕ ДНИ
Остались считанные дни.
Гони их, время! Не тяни!
Но вдруг любой из этих дней, Где все мгновенья на виду,
262
Куда дороже и ценней, Чем тот, которого я жду?
НОЧНЫЕ ГОЛОСА
Горит костёр, и дремлет плоскодонка, И слышится всю ночь из-за реки, Как жалобно, взволнованно и тонко Своё болото хвалят кулики.
О СПЛЕТНЕ
Когда конец приходит сплетне?
Когда встречаются последний, Кто эту сплетню говорит, И первый, кто не повторит.
* * *
Гляжу с высоты На обиду.
Теряю обиду Из виду.
«ОДИССЕЯ» В ДЕТСТВЕ
Как, «Одиссею» читая, мечтал я об океане!
Как меня из дому гнал запах неведомых стран, Где хитроумный герой скучал по дряхлеющей няне, Рвался к далёкой семье и проклинал океан.
ОСУЩЕСТВЛЁННАЯ УТОПИЯ
Утописты, строя ГЭС, Утопили дол и лес.
И стоячая вода
Утопила города.
Из воды глядит собор, Утопистам теша взор.
ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ
Птичье щебетание. Тиканье капели.
Всходит утро раннее Первого апреля.
В этот день улыбчивый Жить без шуток плохо. Если ты обидчивый, Вспыльчивый, забывчивый, Хмурый, неуживчивый, Берегись подвоха!
ПЯТАЯ НОГА
Один портной на свете жил, И если верить слуху, Собаке ногу он пришил К передней части брюха.
Собаку пятая нога Как будто подкосила. Собаке пятая нога Движенья тормозила.
264
Портной воскликнул: «Я не прав! Но пусть увидит всякий, Что, ногу лишнюю убрав, Я жизнь верну собаке».
Увы, нога уже была Живою частью тела. Собака боли не снесла. Собака околела.
Как видно, пятая нога, Пришитая искусно, Бывает тоже дорога. И это очень грустно.
265
ПОДРОСТКИ
Легла на перекрёстке Таинственная грань. Подросткам шлют подростки Воинственную брань.
Один пройди попробуй Через чужой квартал, Чтобы тебе со злобой Никто не наподдал.
Но вот идёшь ты в тесной Гурьбе своих ребят, И всё равно — словесно, А всё же оскорбят.
Откуда страсти эти?
Из тьмы каких столетий Все вьётся, вьётся нить? Монтекки, Капулетти! Пожалуйста, ответьте! Не могут объяснить.
266


Они! Мороз по коже. Сражайся! Нет, беги! Во всём на нас похожи. А всё-таки враги.
ПРОГУЛКА С ВНУКОМ
Деду нравятся берёзки И осины.
Внуку нравятся киоски, Магазины..
Взял он маску людоеда, Взял наклейки.
Не осталося у деда Ни копейки.
267
ПОТЕРЯ
У маленьких учеников Спросил художник Токмаков: «А кто умеет рисовать?» Рук поднялось — не сосчитать.
Шестые классы. Токмаков
И тут спросил учеников: «Ну, кто умеет рисовать?» Рук поднялось примерно пять.
В десятых классах Токмаков Опять спросил учеников: «Так кто ж умеет рисовать?» Рук поднятых и не видать.
268
А ведь ребята в самом деле Когда-то рисовать умели. И солнце на листах смеялось! Куда всё это подевалось?
ПРЕИМУЩЕСТВО
Ни Мартынов, ни Дантес Не страшны для поэтесс.
* * *
Придёшь из школы... «Ешь, сынок!» Ты нужен папе. Дорог маме.
И двор и класс полны друзьями.
А ты всё чаще временами Горюешь: «Как я одинок!»
* * *
Раз один несчастный псих Сочинил прекрасный стих. Сочинил прекрасный стих И теперь уже не псих.
РАННЯЯ СЛАВА
«Поэт! Поэт!» — кричали вслед.
Поэту было мало лет.
Он не мечтал о славе.
Мечтал он о расправе Со всеми, кто поэту вслед Кричал: «Поэт! Поэт!»
* * *
— Расскажи скорее мне, Что увидел ты во сне?
269
— Сон смешной, хороший был, Только я его забыл.
РАСШИРЕНИЕ КРУГОЗОРА
На кочку влез болотный хмырь: «Какая даль! Какая ширь!»
РОДНИК
Он по ночам грохочет и ревёт.
А днём журчит, прозрачен и негромок, — Земных, небесных и подземных вод Одновременно предок и потомок.
РОКОВОЕ СХОДСТВО
— Я Роскошь! Денег не считаю!
«Я тоже...» — Кто ты? — «Нищета я..»
РЫБКИ НА ПРОГУЛКЕ
— Мама! Чудный червячок! — Кыш отсюда! В нём — крючок!
САМАЯ ПЕРВАЯ ПЕСНЯ
Федору Левину, и вправду ставшему палеонтологом
Жил-был игуанодон, Весом восемьдесят тонн, И дружил он с птицею Птеродактилицею.
270
Ничего эта птица не пела, Лишь зубами ужасно скрипела, И хрипела она, и стонала, А других она песен не знала. Но в восторге хриплый стон Слушал игуанодон, Радуясь певице Птеродактилице, Ибо звуки ужасные эти Были первою песней на свете, Самой первою песней на свете, На безлюдной, на дикой планете.
271
КОЗА
В дверь вошло животное, До того голодное. Съело веник и метлу, Съело коврик на полу, Занавеску на окне И картину на стене, Со стола слизнуло справку И опять пошло на травку.
СИЗИФ И ДЕТИ
Бедный Сизиф, на бессмысленный труд обречённый, Камень в гору вкатил. Камень скатился с горы.
К камню вернувшись опять, впервые за тысячелетья Смех услышал Сизиф. Дети спешили к нему.
272
Дружно за камень взялись худые ручонки мальчишек. Сделаться каждый хотел сильным, как дядя Сизиф. «Труд твой окончен, Сизиф! — рассмеялись великие боги.—
Камень в гору вкати — камень срастётся с горой».
СОН ВО СНЕ
Вот это да! Вот это рыба!
Длиною — во! А весом — глыба.
Огнём сверкает чешуя.
Постой, не сон ли вижу я?
Я ущипнул себя невольно.
И что ж? Ни капельки не больно.
И так и сяк себя щиплю.
Опять не больно. Значит, сплю...
* * *
Сошла земляника. Черника поспела.
В лесу чистота и уют. А птицы чирикают только по делу, Но песен, увы, не поют.
СТАРАЯ ОРФОГРАФИЯ
И снова Русь зовут святою. Санкт-Петербург возник опять. Нет только ижицы с фитою, «И» с точкою и буквы «ять».
Крушили вечные устои, Спешили всё ломать и мять, А свергли ижицу с фитою, «И» с точкою и букву «ять».
273
СТАТУЯ ПОД ПОКРЫВАЛОМ
Скульптор в волненье. Сейчас покрывало со статуи сбросят.
Площадь народом полна. Люди открытия ждут. Что ж волноваться? Твой труд утверждён и одобрен. Он сквозь инстанции все благополучно прошёл.
УПУЩЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ
А вдруг переселенье душ — Совсем уж не такая чушь. И некто в виде птицы киви Себя почувствует счастливей. Исчезни вид, и в эту птицу Никто не перевоплотится.
ТАЛАНТ
Мальчишку, шевелящего ушами, Мы всячески спасали от невзгод И сами никогда не обижали.
А то попросишь — и не шевельнёт.
е
УДИВЛЕНИЕ
Без удивленья холодно уму.
Оно его живит и утепляет, Пусть даже удивишься ты тому, Что ничего тебя не удивляет.
ФАНТАСТАМ
Одуматься фантастам не пора ли? Грядущее фантасты обобрали. Теперь они за прошлое взялись. История, фантастов берегись!
ХОККУ
Кругом только иероглифы.
Я — снова младенец, Не знающий ни одной буквы.
ЧЕТЫРЕ ПЛУТА
(Из Ильяса Тапдыга)
Как-то ночью с неизвестной целью Шли четыре плута по ущелью.
— Ой! — сказал слепой. — Я что-то вижу!
— Ой! — сказал глухой. — Кого-то слышу! Голый закричал: — Ах, мы бедняжки!
Снимут с нас последние рубашки!
— Ладно, хватит врать! — сказал хромой И скорее побежал домой.
275
ЧЕХОВСКОЙ «КАШТАНКЕ» К ЕЁ СТОЛЕТИЮ
Кто не знаком со знаменитою Каштанкой!
В твоей лачуге пахло краскою и дранкой, И твой хозяин мастерил, когда не пил. И всяк, кто шёл к нему, тобою был облаян. И всех людей на свете твой хозяин На мастеров и на заказчиков делил.
А как дружила ты с сынком его Федюшкой! А ведь была ты для него живой игрушкой, Для развлечения мучения терпя.
Ты всё прощала (он ведь маленький и глупый), И распрощалась навсегда с актёрской труппой В тот самый миг, когда окликнул он тебя.
А ведь была ты и послушною и кроткой С тем, кто нашёл тебя и звал своею Тёткой, Тебя искусству цирковому обучал, Когда ты с гусем и котом, и со свиньёю Жила одною артистической семьёю, Пока с галёрки детский крик не прозвучал.
И хоть ты с первого сбежала представления, Весь мир узнал тебя, Каштанка, тем не менее, Поскольку кроме паренька и столяра, И кроме клоуна на свете жил заказчик.
Он был, Каштанка, удивительный рассказчик. Ты тоже вышла у него из-под пера.
Он посмеялся надо всеми, всех жалея, И сразу делались добрей и веселее, Когда читали о тебе, и стар и мал.
И мы, заказчики, грустили и смеялись, И не боялись злых, а злыми быть боялись, Чтоб всяк на свете даже зверя понимал.
276
I
ЧУДО
Привычный круг. Привычная работа.
Жизнь без чудес. К ним даже вкус исчез. Живёшь, и вдруг тебя полюбит кто-то. За что? Про что? Вот чудо из чудес.
ШАПКА
— Шапка, шапка, где была?
— Я была в кино.
— Что ж ты, шапка, видела?
— Выло так темно...
Задремала я нечаянно На коленях у хозяина.
— Шапка, шапка, где была?
— В цирке шапито.
— Что ж ты в цирке видела?
— Шапки да пальто, Номерки, зонты и палки — Всё, что было в раздевалке!
* * *
Это чудо жизни, Этот нежный взгляд Встретил я впервые Много лет назад.
Встретил на уроке В пятом классе «А» И решил: «Стрельцова Спятила с ума!»
277
эхо
— Дом пустой?
— Нет, эхом полон дом! — Девочка смеётся.
— А потом?
И ответ весёлый, но зловещий:
— А потом его съедают вещи!
* * *
Я малышей люблю от всей души.
За что? За то, что это малыши. Люблю я великана всей душой. За что? За то, что он такой большой.
СКАЗКИ
НЕПОСЛУШНЫЙ ИВАНУШКА И СЕСТРИЦА АЛЁНУШКА
Недаром дети любят сказку. Ведь сказка тем и хороша. Что в ней счастливую развязку Уже предчувствует душа. И на любые испытанья Согласны храбрые сердца В нетерпеливом ожиданье Благополучного конца.
Валентин Берестов
В один и тот же день в нашем царстве родилась девочка, её назвали Алёнушкой, а в тридевятом царстве — маленькая Ягишна, дочка Бабы-Яги, но не той, что живёт в лесу в избушке на курьих ножках. Ягишна родилась у самой воды в белёной избушке на красных гусиных лапах. Её мать нет-нет да и загогочет по-гусиному, и потому звали её не Яга, а Ягага. Она была злой колдуньей, и Ягишна росла злой девочкой. А Алёнушка — очень доброй.
Ягага не летала на метле или на помеле. Она умела превращаться в козу-дерезу или в сороку и в таком виде летала и бегала куда ей вздумается. Её слугами были
281
очень злые не то чёрные, не то серые, не то гуси, не то лебеди.
Осенью гуси-лебеди улетали в тёплые края, избушка вбирала внутрь избы свои красные гусиные лапы, чтобы они не вмёрзли в лёд, а колдунья оставалась зимовать, и вместо гусей-лебедей ей служили сороки. Они летали из тридевятого царства на берег, где жила Алёнушка, и приносили оттуда всякде слухи, сплетни и новости, серебряные ложки и золотые колечки и даже просто иголки, словом, всё, что блестит и плохо положено.
Весной с гоготом возвращались гуси-лебеди, а избушка снова выпускала гусиные лапы.
И вот однажды избушка на гусиных лапах высидела большое яйцо. Из него вылупился гусёнок и сразу клюнул сначала избушку прямо в красную лапу, потом — Ягишну в босую погу.
Ягишна как завизжит, а Ягага и рада:
— Хорош гусь! Только вылез на свет, весь в пуху, и сразу — га-га-га! — клеваться!
В ответ на похвалу гусёнок и колдунью клюнул.
— Ну-ну! — сказала она. — Ишь, расплевался! На всех кидайся, а на нас с Ягишною не смей! А то мы тебя, Гагатей Гагатеевич, в печке изжарим да на стол подадим, с яблоками!
Так было в тридевятом царстве. А за рекой, на нашей земле родился Иванушка, братец Алёнушки. Мать скоро умерла, отец не перенёс горя, и дети осиротели. Алёнушка никому не отдала братца, сама его воспитывала, да ещё корову успевала подоить, печь истопить, навести в избе чистоту и порядок. Соседи тоже, чем могли, тем и помогали сиротам, кто дров наколет, кто с малышом посидит, пока Алёнушка с подружками сходит в лес по ягоды, очень Иванушка их любил. Особенно когда сестра бросит сладкие ягоды в миску с молоком.
282
Жили брат с сестрой на краю деревни, а деревня стояла на самом краешке нашей земли. За рекой было уже тридевятое царство. Никто из деревни на тот берег не ходил. Ведь там жили злые колдуны, да колдуньи, и всякие чудища, многоголовые, но безмозглые, и лешие, и домовые, и русалки, и кикиморы болотные, и кого там только не было. А за тридевятым царством шло полное чудес тридесятое государство, про него столько сказок сложено, что все и за год не перескажешь. Но на пути к тридесятому государству с его чудесами лежало, как вы уже знаете, тридевятое царство с его чудищами.
В тридевятом царстве не одни чудища, но и птицы, и звери, и деревья, и даже вещи умели говорить по-человечьи, зато люди там не жили, кроме несчастных пленников царя Кощея или Бабы-Яги. А ещё там можно было встретить отважных богатырей, они кто луками и стрелами, кто острыми мечами, кто разными хитростями прокладывали себе путь в страну чудес и добрых людей, страну царя Гороха или царя Бархата — тридесятое государство.
Туда пройти было очень трудно, путь был опасным и долгим. Зато обратно добирались быстро, на коврах-самолётах, в шапках-невидимках, в сапогах-скороходах или на парусных кораблях (всегда с попутным ветром). А быстрее всех добирались те, за кем была погоня. Ведь идущих туда чудища из тридевятого царства старались не пустить, а идущих обратно — не выпустить.
Алёнушка часто видела и тех, и других. Туда шли и ехали по Калинову мосту, оттуда — по Ракитову. Вот от Ракитова моста едет богатырь, везёт клетку, накрытую чёрным бархатом.
— Что везёшь? Покажи! — просит Алёнушка.
— Не подходи! Ослепнешь! — отвечает богатырь. — В клетке Жар-птица!
— Ну хоть пёрышко! — просит девочка.
283
Богатырь чуть приоткрывает бархат, и Алёнушка видит, как переливаются разноцветные искры. Богатыри вечно спешат, кто туда, кто оттуда, никто не остановится поговорить с Алёнушкой.
Лишь один по пути к Калинову мосту побыл с ней. Витязь был небольшого росточка, Алёнушка испугалась за него, первое же чудище такого погубит.
— Не езди, миленький! Пропадёшь! — крикнула девочка.
Тогда богатырь поднял её могучей рукой, усадил на коня перед собой, привёз в деревню, стал посередине, меж двумя рядами домов, слез вместе с Алёнушкой с коня, нашёл огромный кол, воткнул его в землю, навалился на него и повернул вместе с землёй. Да так, что дома, стоявшие справа, оказались на левой стороне, а левые на правой. Жители даже испугаться не успели, потому что богатырь опять навалился на кол, земля застонала, крутанулась, и все избы вместе с деревьями, сараями, колодцами и огородами вернулись на свои места.
— Ты за меня боялась, — сказал он девочке. — А бояться надо за Кощея, за Змея Горыныча!
Помахал стальною рукавицей и поскакал к Калинову мосту.
А как-то проезжал юный витязь с добрым весёлым лицом, увидел Алёнушку с Иванушкой на руках и спросил:
— Матушка, покажи мне дорогу в тридевятое царство. Хорош у тебя малыш! Вырастет богатырём! Дай-ка прокачу его на богатырском коне.
Алёнушка ответила, что не матушка она Иванушке, а сестра. Витязь ей так понравился, что она доверила ему братца и долго смотрела, как он катал довольного Иванушку то рысью, то галопом. Но вот Алёша (так звали витязя) вернул Алёнушке братца, снова спросил
284
дорогу и тронулся к Калинову мосту. Алёнушка вспомнила, что не все богатыри возвращались с той стороны реки, ей стало жаль доброго молодца, слишком он добрый.
— Зачем ты едешь? — крикнула она вслед.
— Просто так! — ответил Алёша. — Других посмотреть и себя показать! — И погнал коня вскачь.
Два дня Алёнушка по нём горевала, а на третий застучали подковы по Ракитову мосту. Алёша вернулся!
— Ты грамотная? — спрашивает Алёнушку.
— Отец с матерью успели грамоте обучить, — отвечает она. — А почему спрашиваешь?
Алёша глянул на неё виновато:
— Да там на распутье камень стоит, на нём что-то написано, а я читать не умею.
— Куда ж ты поехал, не зная грамоты? — ужаснулась Алёнушка. — Да там, в тридевятом царстве, даже звери и птицы не только молвить по-нашему, но и чи-тать-писать могут. Даже у Змея Горыныча одна голова грамотная и остальные головы грамоте учатся, да никак не осилят, уж больно они тупые.
— А что они читают, чем и на чём пишут? — спросил богатырь-неудачник.
Алёнушка рассказала ему, что у ведьм и кудесников — книги чёрные, буквы в них красные, как кровь, пишут там перьями, какие роняют гуси-лебеди, нет бумаги — так заострёнными косточками по берёзовой коре, а птицы — те прямо клювами.
— Пишут небось как курица лапой, — вздохнул Алёша, — а я, добрый молодец, и того не могу. Чем же я хуже какого-нибудь дятла с того берега или, к примеру, гуся лапчатого! И я хочу знать грамоту и писать хоть на той же бересте, вон сколько её в лесу белеет!
Тогда девочка посоветовала Алёше ехать в Великий Новгород, там всех с детства учат читать и писать на бе-
285
реете костяными писалами. Накормила Алёшу вкусным обедом, тот покатал на прощанье Иванушку на богатырском коне, дал ему поводья, позволил ухватиться за гриву коня. Жаль ему было прощаться с Алёнушкой и с Иванушкой, да делать нечего. Простился, обещал стать грамотным и вернуться, а ещё попросил Иванушку во всём слушаться сестры.
— Да если б он не слушался, — сказала Алёнушка, — мы бы пропали. Мы же сиротки, живём одни, а у меня столько дел и в поле, и в огороде, и с курами, и с коровой, и по дому. С непослушным ребёнком нужен глаз да глаз, а братец Иванушка делает всё, о чём прошу, а чего не велю, того ни за что не сделает.
Едет Алёша и всё оглядывается на брата с сестрой, а те ему руками машут, пока он с конём не пропал из виду. Не заметила Алёнушка, что всё это время за ними следила сорока, да так тихо, что ни разу не застрекотала, не ухватила клювом яркой ленточки или блестящего напёрстка. Но это была не сорока, а сама Яга-га — гусиная нога. Позавидовала она, что Алёнушка добра и приветлива, не то что её Ягишна, а братец Иванушка милый и послушный, не то что, к примеру, та же Ягишна или Гагатей Гагатеевич. Долго ждала она, не прикрикнет ли Алёнушка на Иванушку, не отшлёпает ли его за какую-нибудь провинность. Пусть Иванушка поревёт и позлится на сестру. Но так и не дождалась, хоть Алёнушка была озорница и могла даже над малышом подшутить, но, правда, так, чтобы его не обидеть.
— Где у Иванушки глазик? — спросила Алёнушка.
— Вот! — отвечал малыш.
— А другой?
— Вот! — и малыш показал на другой свой глаз.
— А ушко?
— Вот!
286
— А другое?
— Вот! — обрадовался братец, показывая на другое ушко.
Тут Алёнушка хитро улыбнулась и спросила:
— А где у Иванушки носик?
— Вот! — показал малыш.
— А другой? — спросила Алёнушка. Ну, думает, сейчас малыш растеряется, смутится, только б не обиделся, не заплакал.
Но малыш ни на миг не огорчился, что нет у него другого носа.
— Вот он! — и хвать сестрицу за нос.
А та давай целовать догадливого братца. Зато, видя их счастье, обозлилась сорока, так бы и клюнула того и другую. Но Алёнушка и ей обрадовалась, взяла ладошку братца, сунула в рот свой палец и давай мокрым пальцем водить круги по ладошке Иванушки и загибать ему пальчики, приговаривая: «Сорока-ворона кашку варила, деток кормила. Этому (девочка загнула первый пальчик) дала, этому дала, этому тоже дала кашки и этого накормила (тут Алёнушка взяла в руки Иванушкин мизинец), а этому кашки не дала. Ты, мол, дров не колол, печку не топил...»
— Не варят сороки никакой кашки, не кормят они ваших паршивых мальцов! — человеческим голосом заверещала сорока.
И Алёнушка поняла, что не птица залетела к ним на крылечко, а злая колдунья с того берега.
— Сгинь, нечистая сила! — сказала девочка, и сорока со страшной руганью улетела на тот берег, в тридевятое царство.
Там Ягага со злости выгнала из избушки на гусиных лапках Ягишну, дочь за это на неё обозлилась, завизжала, ногами затопала, пока её не успокоил гусь Га-гатей Гагатеевич, клюнув в босую пятку.
287
А колдунья стала думать, как бы сделать, чтобы добрая, приветливая Алёнушка стала злой и грубой, как Ягишна. Придумала и начала колдовать:
Колдуй,баба!
Колдуй,дед!
Малышей послушных нет!
Ты не слушайся, ребёнок, Ни соседей, ни сестрёнок, Удивляй честной народ, Делай всё наоборот!
Был Иваном, Стань болваном! Вот!
— Ну, Алёнка, — шепчет колдунья, — теперь ты с ним намучаешься, примешься на него кричать, а потом бить-колотить, станешь такой же злой и противной, как моя Ягишна. Была ненаглядною, станешь неприглядною!
Однажды Ягага — гусиная нога решила проверить, как там живут Алёнушка с Иванушкой, обернулась ко-зой-дерезой, ухватила в пасть кленовый листочек и по Ракитову мосту — в деревню, где жила Алёнушка.
Ещё издали она услышала голосок Иванушки: «Не хочу! Не буду! Лучше не проси!» Обрадовалась колдунья, колдовство удалось. Остановилась, ждёт, когда Алёнушка разозлится на непослушного братца и заверещит не своим голосом что-нибудь вроде: «Наказание ты моё! Где батюшки покойного ремень? Вот выдеру тебя как Сидорову козу!» Тут колдунья призадумалась, а нет ли в деревне какого-нибудь Сидора, не примет ли он её за свою козу и не выдерет ли по ошибке её, колдунью, принявшую вид козы-дерезы.
Тем временем Иванушка, хоть и сам того не хотел,
288
но, послушный колдовству, отказывался вставать с постели, пока сестра не переиначила для него сказочку про глупого мышонка (мы все её знаем, но как она к Алёнушке попала?).
«Милый сын, пора вставать», — Будит сына мышка-мать.
«Не хочу! — кричит спросонок Мышке глупенький мышонок. — Мне вставать сегодня лень. Проваляюсь целый день!»
Удивилась мышка-мать И бежит на помощь звать Лошадь, утку, даже кошку: «Разбудите нашу крошку!» Все на помощь приходили, Непослушного будили: «Встань, мышонок, глянь в окно. Детки бегают давно.
Жеребёнок — на лугу». Но мышонок ни гугу! «Все утята — на пруду!» А мышонок: «Не пойду! Всё, что в жизни нужно мне. Я увижу и во сне!»
Кошка встала у кроватки: «Спи, мой сладкий! Всё в порядке.
Мы с тобой —народ ночной. Ночью встретишься со мной, До утра без передышки Поиграем в кошки-мышки! То-то будет беготня!»
10 Веселые науки
289
«Нет! Ты слопаешь меня!» Отвечает ей мышонок.
Изо всех своих силёнок
Он вскочил и убежал, А постельку не застлал. Вот какой глупый мышонок!
— Нет, он не глупый, не глупый! — закричал Иванушка. — А я вот встану и сам застелю постельку!
Так шутками да прибаутками побеждала Алёнушка злое колдовство, ведь перед шуткой да песенкой никакое колдовство не устоит. Да вот беда, справилась раз, справилась другой, а на третий опять надо что-нибудь придумывать.
Хотела было Алёнушка помолчать, подождать, пока братец сам за стол сядет, да не выдержала:
— Завтрак, Иванушка, на столе. Ешь на здоровье кашку, пей парное молочко!
— Не хочу! Не буду! — закричал братец в ответ на ласковые слова и ложку в окно выбросил.
А сестра, чтобы его унять, приговаривает:
— Идёт коза рогатая, идёт коза бодатая за малыми ребятами. Кто кашки не ест, молочка не пьёт, забодает, забодает, забодает!
— Ты чего мне козу пальцами показываешь? — кричит Иванушка. — Пусть приходит настоящая! Эй, коза-дереза, приходи сейчас же! Долго ли мне тебя дожидаться?
И Алёнушке послышалось, будто две её подружки, стуча каблучками, бегут за окном. А это коза-дереза стучит четырьмя копытцами. Суёт в дверь рога и говорит Иванушке человечьим голосом:
— Ты звал, я пришла!
— Уходи, окаянная! — кричит Алёнушка, лупит козу веником, помелом.
290
И, откуда только силы взялись, подняла с лавки полный ушат воды да всю её на козу и вылила.
Повернулась коза и пошла прочь, тряхнув на прощанье мокрою мордой:
— Я тебе, Алёнка, это попомню. Быть твоему братцу козлёночком! А тебе — под водой!
Вернулась Ягага — гусиная нога домой и всё рассказала Ягишне.
— Какой козлёночек? Зачем под водой? Давай украдём Иванушку, поджарим в этой печке и съедим! — завизжала Ягишна. — Посмотрим, какое у Алёнки будет лицо, когда она про это узнает.
И колдунья велела гусям-лебедям украсть Иванушку. Тот любил играть с приятелями в игру «Волк за горой!». В ней гуси разбегаются от волка, а кого волк поймает, тому водить, быть волком. Захотелось Иванушке поиграть, а ребят поблизости нет. И Алёнушка ушла в поле работать. Увидел Иванушка на крыльце свою тень и стал с нею играть, как с другим мальчиком. А тень не играет, только всё за ним повторяет. Бежит по двору, не отстаёт и не перегоняет. «Наверное, есть хочет», — решил Иванушка. Побежал в избу, накрошил хлеба, вернулся во двор и давай кормить крошками свою тень. Оглянулся, крошек не видать, значит, тень их съела. Глядь, а это гусёк — ощипанный бочок. Когда-то злой Гагатей Гагатеевич чуть его не заклевал. Алёнушка нашла беднягу, вылечила, с тех пор он жил у них во дворе.
Вдруг над двором закружилась стая больших птиц, не то серых, не то чёрных, не то гусей, не то лебедей, а впереди громадный гусь,-сам Гагатей Гагатеевич. Тут гусёк — ощипанный бочок подскочил к Иванушке, шею изогнул по-змеиному и, как змея, на него зашипел, гонит в дом.
— Ещё и тебя слушаться! — рассердился непослуш
291
ный Иванушка, пнул гуська ногой, стал посреди двора, кличет неведомых птиц.
Покружились гуси-лебеди и сели. Иванушка рад, что настоящие гуси с ним поиграют, кричит:
— Гуси-Гуси!
Те отвечают:
— Га-га-га!
— Есть хотите?
А гуси — человечьими голосами:
— Да-да-да!
Так они играли, пока Иванушка не крикнул:
— Гуси-гуси, домой! Серый волк за горой!
Тут подскочил Гагатей Гагатеевич, шею подставил:
— Садись на меня! Я тебя от волка спасу!
Иванушка сел на громадного гуся, и вся стая полетела с ним за реку, в тридевятое царство.
Летят гуси высоко-высоко, чуть видно в небе красное пятнышко — рубашка Иванушки. А низко над землёй летит за ними гусёк — ощипанный бочок, удивляется, как это он, домашний гусь, вдруг полетел.
— Га-га! — кричит по-гусиному. Но перелетел через реку и — что такое? — заговорил по-человечьи: — Га-га-гады! Верните мальчика!
Гуси-лебеди не слышат. А гусёк — ощипанный бочок с непривычки от них отстаёт, но успевает следить, куда несут они Иванушку.
Опустился Иванушка прямо у избушки на гусиных лапках. Глядь, бегут с крыльца старая колдунья, а за ней — Ягишна:
— Ого-го! Го-го-гость дорогой!
Хвать его под белы руки и — в избу.
Тут Ягага — гусиная нога шепнула Ягишне:
— Я скорей побегу за дружками-кумовьями, а ты го-готовь уго-гогцение!
И убежала. Подвела Ягишна Иванушку к печке.
292
— Лезь, — говорит, — скорее, там тепло. А то небось простыл на ветру. — И подставляет лопату, на какой в печь хлеб суют.
Но колдовство и против колдунов оборачивается. Сел непослушный Иванушка на лопату, руки-ноги растопырил, в печку не лезет.
— Не знаю, — говорит Ягишне, — как на лопате сидят. Покажи мне, сядь сама!
Ягишна пачкаться не стала, позвала Гагатея Гагате-евича, пусть покажет. Расселся гусь на лопате, а Ива-пушка возьми и пихни его в печь. В избушке на гусиных лапках запахло гусятиной. Вдруг — шум, крик, песни. Ягага ведёт гостей. Испугалась Ягишна, что мать за любимого гуся с нею расправится, на всякий случай сама вынула его из печи, очистила от перьев и убежала. Гуси-лебеди разлетелись, страшно им, что их поджарят, как Гагатея Гагатеевича. А Иванушка — вон из дома и полез на высокий дуб.
Сели гости за стол, едят, хвалят хозяйку. А та хвалит еду:
— До чего ж вкусный малец попался, не хуже гуся! Эх, сюда б его сестрицу! Хотела б я посмотреть, какое у неё будет лицо, узнай она, кого мы тут едим!
А Иванушка с дуба кричит:
— Своего едите!
Тут Ягага — гусиная нога спохватилась:
— Где ж моя дочь Ягишна?
А Иванушка с дерева дразнится:
— Не её ли вы съели?
Застонала, завыла колдунья и — к дубу. Грызёт его страшными зубами, трясётся дуб, качается, а колдунья грызёт и грызёт. Сломала два зуба, выбилась из сил и кричит:
— Всё прощу тому, кто топор принесёт!
Услышала это Ягишна, побежала за топорами. Це
293
лый воз топоров накупила! Все дружки-кумовья колдуньи схватили топоры. Ломается топор за топором, трясётся-качается дуб, но не падает. Вдруг Ягага увидела рядом с собой Ягишну:
— Ты жива, малец на дубу. Кого ж мы съели?
Узнав про Гагатея Гагатеевича, сломала колдунья последний топор, кличет гусей-лебедей:
— Съели мы Гагатея, но не мы его загубили, а балбес, что на дуб залез! Летите сюда, хватайте мальца, отомстите за брата!
Смотрит, один гусь уже подлетел к Иванушке, но почему-то белый и с ощипанным боком.
А тем временем Алёнушка вернулась домой. Видит, нет братца. Ушёл и, верно, заблудился, потерял дорогу домой. Страшно ей стало. Он же непослушный. Спросит кого-нибудь, как вернуться домой, укажут ему налево, а он пойдёт направо, укажут назад, а он — вперёд. Спросила людей, не видел ли кто Иванушку. Видели, говорят, как малыш в красной рубашонке летел верхом на огромном гусе прямо за реку, в тридевятое царство.
Алёнушка даже на мост не побежала, переплыла речку и бегом по тридевятому царству. Здесь все говорят по-человечьи, есть кого спросить. С другими деревьями говорить побоялась, но вот перед ней яблонька с яблоками:
— Яблонька родная! Не видела ли ты, куда гуси мальчика унесли?
А та в ответ:
— Съешь моё яблочко, тогда скажу!
Некогда Алёнушке яблоньку трясти, яблоко грызть. Бежит дальше. Всё кругом чужое, спрашивать страшно. Вдруг видит — печь в лесу топится, одна, без людей, без дома.
— Печка родимая, не видела, куда гуси мальчика понесли?
294
Печь в ответ:
— Съешь мой пирожок, тогда скажу!
— Спасибо, некогда мне угощаться, — кричит Алёнушка на бегу. — Беда такая, что кусок в горло не лезет.
Бежит, а впереди молочная речка с кисельными берегами.
— Речка-реченька, скажи, куда гуси мальчика понесли?
Речка в ответ:
— Поешь киселька, попей молочка, тогда скажу.
Делать нечего, всё равно, пока речку перейдёшь, молока нахлебаешься. Попила молока, заела киселём, а речка и говорит:
— Куда унесли, спрашиваешь? А ты погляди наверх. Вон летит гусь, из сил выбивается, несёт твоего братца.
Смотрит Алёнушка, а Иванушка и впрямь совсем низко летит к ней верхом на гусе.
— Алёнушка, не бойся! — кричит гусь. — Это я, гусёк — ощипанный бочок. — На чужой стороне по-нашему заговорил! — Гонятся за нами злые гуси-лебеди, а сил моих больше нет.
— Речка-реченька, — просит Алёнушка, — спаси нас!
Укрыла речка всех троих под бережком, гуси-лебеди их не заметили, пролетели мимо. А речка угостила Иванушку молоком да киселём и говорит:
— На вашей стороне все б меня любили, молоко бы попивали да киселём заедали. А чудища кровожадные только и знают, чтоб кого загубить и съесть. Ну, в добрый путь!
А Иванушка смеётся: '
— У нас тебя давно бы всю выпили и берега съели бы, уж больно они вкусные.
Бегут брат с сестрой, а гусёк — ощипанный бочок низко-низко летит перед ними, дорогу показывает. Но
295
гуси-лебеди опять их отыскали, гонятся, гогочут, вот-вот заклюют.
К счастью, на пути опять печь стоит.
— Печка-печка, спаси нас, спрячь от гибели!
Печь в ответ:
— Поешьте моих пирожков, тогда спрячу.
Взяли брат с сестрой по пирожку и для гуська пирожок покрошили. Печь их и спрятала. Гуси-лебеди пролетели мимо.
— Печка-печка, — спросил Иванушка, — как ты в лес попала? Печи дома живут, кормят, обогревают, тёплую лежанку под бочок подставляют.
Оказалось, эта печь когда-то по щучьему велению возила чудака Емелю. А когда он стал царём и начал разъезжать в карете, в доме стоять на одном месте не захотела, отправилась одна, без Емели, по своему хотению в тридевятое царство. А сейчас рада-радёшенька, что кого-то спасла, кому-то пригодилась.
— Ты бы нас домой отвезла, — сказала Алёнушка. — Мы б тебя рядом с нашей избой поставили, стенами бы окружили, крышу возвели бы с трубой. А ты бы пекла и пекла свои пирожки для всего честного народа.
Но печь привыкла к свежему воздуху, да и ездить, видать, разучилась.
Бегут все трое дальше, а гуси-лебеди снова их нагоняют.
Подбегают к яблоне:
— Яблонька-яблонька, спрячь нас!
А яблонька:
— Отведайте моих яблок, тогда спрячу.
Поели Алёнушка с Иванушкой яблок, хоть были они кислые. Гусёк — ощипанный бочок к ним не притронулся, не любят гуси яблок, ведь их с яблоками к столу подают. Яблонька укрыла всех троих своими ветками, и гуси-лебеди пролетели мимо.
296
Тут брат с сестрой спросили яблоньку, почему у неё яблоки такие кислые.
— Значит, дикими стали, — огорчилась яблонька. — Никто за мной теперь не ухаживает, никто ко мне не ходит. Осталось лишь одно яблоко на самой верхней ветке. Ах, каким оно будет, когда поспеет!
— Вот тогда мы его и съедим! — смеётся Иванушка.
— Что ты! — испугалась яблонька. — Нужно быть дураком, чтоб такое яблоко съесть!
Оказалось, в тридевятом царстве и тридесятом государстве простых яблок нет. Есть яблони, на каких поспевают молодильные яблоки. Молодым лучше их не пробовать, а то найдут под яблонеиТрудного младенца вместо богатыря. Добывают их для стариков-родителей, чтоб отведали и помолодели.
— А на мне, — сказала яблонька, — поспевали наливные яблочки. Положишь такое яблочко на серебряное блюдечко, и оно весь мир покажет.
Рады брат с сестрой, что таких яблок не ели. Те яблочки дикие налились бы, если б за ними богатыри ездили. А тем подавай кому жар-птицу, кому царь-девицу, мало охотников до наливных яблочек на серебряных блюдечках, вот яблоки и не наливаются.
— Придёт к тебе гость за наливным яблочком, — утешила яблоньку Алёнушка. — Пришлю такого, кому не надобны ни жар-птицы, ни царь-девицы.
Тем временем гуси-лебеди никого не нашли и полетели назад. Трое беглецов простились с яблонькой, добежали до речки, переправились на тот берег. Первым перелетел гусёк — ощипанный бочок, Иванушку на себе перенёс. Хотел крикнуть Алёнушке: «Плыви скорее! Мы уже здесь!» А вырвалось из клюва только «га-га-га!» Тут Ачёнушка вспомнила, как говорящая коза пообещала, что она, Алёнушка, будет под водой, а братец станет козлёнком. Но доплыла до берега и забыла свои страхи.
297
Как же они все трое обрадовались, когда очутились дома. Соседи позаботились о корове и курах, полили огород. Затопила Алёнушка печку, наварила каши, принесла молока. Поели они с Иванушкой, а гусёк — ощипанный бочок на ночь отправился на пруд поплавать с дружками и подкормиться. Обрадовались дети своей доброй печке, что у неё лишь труба на воздухе, устроились на тёплой лежанке, но долго не могли уснуть, вспоминали, что с ними было.
Иванушка рассказал, каким злым был Гагатей Га-гатеевич. «Полетим над водой — утоплю! — грозился он. — Полетим над горами — расшибу!» Деревья с высоты виделись как травинки, лося сохатого принял он за жука рогатого. А прилетев, Ягишну принял было за Алёнушку, так похожа, но та злая, а Алёнушка добрая. Успокоилась опа. Значит, конец колдовству, братец опять послушный. Но не тут-то было!
Легла сестра с краю, чтоб братец во сне с печи не полетел, и спела ему колыбельную, как младенцу:
Баю-баюшкп-баю!
Не ложися на краю.
Придёт серенький волчок И ухватит за бочок, И утащит во лесок, Под ракитовый кусток.
Проснулась, а братца нет. Упал с печки? Крику не было. Тут Алёнушка вспомнила колыбельную и бегом в лесок к ракитовому кусту. Глядь, вокруг куста Иванушка катается верхом на волчонке, рубашка сбоку порвана. Схватила непослушного братца и — домой.
Вошли, а на лавке за столом молодой человек в дорожной одежде что-то записывает в тетрадку из берёзовой коры.
298
— Смотри, братец! У нас гость, — сказала Алёнушка и вдруг узнала Алёшу.
— Как это ты сразу догадалась, что я гость? — спрашивает Алёша. Тут Алёнушка поняла, что грамотный Алёша теперь не богатырь, а купец (в то время купцов гостями величали). — Какая ж ты выросла красивая! Куда до тебя царь-девице! А Иванушка и впрямь богатырём растёт. Ну-ка, богатырь, поди сюда! На пряник!
У мальчика слёзы из глаз — так ему хотелось сесть к Алёше на колени, рассмотреть печатный пряник, прежде чем съесть. Но колдовство — это колдовство:
— Ишь, чего захотел! Не пойду к тебе, подавись ты своим тухлым пряником!
Нахмурился Алёша. С чего это мальчик так его невзлюбил? Но Алёнушка потихоньку рассказала про колдовство, и гость повеселел:
— С этим делом управиться легко. Ну, Иван, смотри не лезь ко мне на колени, не люблю я этого. К прянику не прикасайся и другого не проси! Всё равно не дам!
Тут сестра обиделась за брата. А тот как ни в чём не бывало уже на коленях у гостя с двумя пряниками в руках, один в виде петуха, другой в виде рыбки. Алёнушка всё поняла и стала придумывать для брата всякие запреты на будущее: «Дерись со всеми ребятами! Ходи по лужам! Ковыряй в носу, руки мыть не смей, а ноги и подавно!» Конечно, Иванушка не послушается, а ей того и надо.
Позавтракали вместе, рассказал Алёша, как он в Новгороде грамоте и всяким наукам учился, и повёл брата с сестрой к себе на купеческий корабль. Смотрит Алёнушка, никакого товара в ладье не видать, один корабельный кот важно расхаживает, то мяукает, то мурлычет. Чем же купец собрался торговать? Оказалось, котом. Много дивных зверей в тридесятом государстве у царя Гороха. А кота (Алёша это узнал из учёных книг)
299
там никто ещё не видывал. Звери там по-человечьи говорят. Значит, кот и сказку расскажет, и песню споёт, й всяким штукам он обучен. Да за него там что угодно отдадут, хоть полцарства! С ним в пути не надо ни стражи, ни оружия, любому чудищу за Алёшу глаза выцарапает, будь у того хоть двенадцать голов («Иван, не вздумай его гладить!»). Алёнушка посоветовала гостю купить серебряное блюдечко, научила, где найти наливное яблочко: «Поклониться не забудь яблоньке, она же нас спасла!»
Грустно было расставаться, но ничего не поделаешь. Ладья поплыла, Алёша машет с палубы рукой, кот — лапкой. А с того берега смотрят две сороки и завидуют: «Ишь, какому красавцу Алёнка приглянулась! А на тебя, образину, никто и не взглянет. Я — мать, и то мне смотреть на тебя тошно!» «А мне и того тошней!» — стрекочет молодая сорока и давай клевать старую. «Погоди ты, — сказала старая. — Посмотрим, как братец будет дурака валять, делать ей всё наперекор». Глядят с дерева, и кажется им издали (слов оттуда не разобрать), что Иванушка слушается сестру во всём.
На самом же деле Алёнушка приказывала непослушному братцу то плакать-горевать, то шмыгать носом, то лезть босиком в крапиву. А как дошли до мягкой травки, велела не кувыркаться через голову. Уж очень любил Иванушка на траве кувыркаться! А ещё велела забыть Алёшу, не ждать его.
«Страсть как я их ненавижу! — стрекочет одна сорока другой. — Страшное сотворю!»
И вот однажды пошли брат с сестрой в дальнюю рощу по грибы. Набрали полные корзины, идут полями, лугами домой. Жара. Солнце палит.
— Сестрица, пить хочу! — просит Иванушка.
— Не терпи, — отвечает Алёнушка, — побольше хнычь и жалуйся!
300
Замолчал братец. Глядь, вышли к озеру, а рядом с ним стоит лошадиное копыто. Схватил Иванушка копыто, как ковшик, бежит к озеру.
— Пей, братец! — кричит Алёнушка. — Станешь жеребёночком. Будешь «иго-го» кричать всем на радость!
Положил мальчик копыто, идёт, вздыхает:
— Знала б ты, сестрица, до чего пить хочется!
Вышли к пруду. Рядом с ним — свиное копытце.
— Пить хочу! — хнычет Иванушка.
— Пей, поросёночком станешь, — отвечает Алёнушка. — Вместо носа пятачок будет с дырочками. Ты похрюкаешь, я тебе бочок почешу.
Вздохнул Иванушка, идёт дальше. Глядь, на дороге лужа, рядом козье копытце. Тут Иванушка, ни слова не говоря, схватил копытце, зачерпнул грязной воды из лужи.
— Не пей, братец! — изо всех сил закричала Алёнушка. — Козлёночком станешь!
А вокруг неё уже козлик бегает да мекает.
— Пей теперь сколько хочешь, — плачет Алёнушка.
Но делать нечего, обвила Алёнушка козлика своим белым поясом, ведёт домой да ещё несёт корзинки с грибами, большую и малёнькую. И вспоминает, как гуляли они с Иванушкой: одевала его, как ягодку, рубаха красная, белый поясок. Шли, бывало, вдвоём, все ими любовались. Глядь, а люди и сейчас любуются.
Только и слышно по дороге:
— Девица-красавица, продай козлика, больно он у тебя красив да послушен.
Алёнушка в ответ:
— Не продам, не козлик это, а мой братец. Послушным только нынче сделался.
Время шло, жил козлик в доме, пасся на лугах. Алёнушка от него ни на шаг. Смотрит на него и плачет по-
301
тихоньку, чтоб братец не увидел. И в один прекрасный день к берегу пристала ладья, из неё вышел гость Алё-/ ша с сундучком в руке. Обрадовался Алёнушке:	/
— А ты ещё похорошела. Но почему-то грустная. Козлика себе завела. Для забавы, что ли? А где ж непослушный Иванушка? Привёз ему гостинцы, среди них медная труба, пусть дудит как можно громче.
Алёнушка в ответ:
— Не труба ему нужна, а колокольчик на шею, чтоб знать, где он. Не козлик это, Алёша, а мой братец Иванушка.
Бегает, мекает козлик вокруг Алёши, и рад ему, и стесняется. Поднял его Алёша и поцеловал в губы.
Вспомнила Алёнушка говорящую козу: «Быть ему козлёночком, а тебе — под водой!» Испугался Алёша, просил её к воде не подходить, даже на корабль не подыматься. Чего он только не привёз! Всем жителям деревни — по гостинцу.
Гусёк — ощипанный бочок получил гору заморских орехов, клюй сколько влезет! Передал поклоны от молочной речки, лесной печки и яблоньки. Рассказал, как в стране царя Гороха все полюбили кота с песнями и сказками. А больше всего, с особого позволения царя Гороха, любили гладить кота по мягкой шёрстке. Сказку там считают былью, быль — сказкой. Рассказывает кот про новгородскую жизнь. Вышел, мол, купец из дому. Все сразу: «А навстречу Змей Горыныч!» «Да нет, — говорит кот. — Навстречу баба с базара едет в телеге». Все хором: «Яга?» А кот: «Что вы! Обычная торговка». И все ахают: «Надо же! Какие чудеса бывают на свете!»
А потом Алёша поставил на стол сундучок и вынул из него серебряное блюдечко и наливное яблочко:
— Вот сейчас я покачу яблочко по блюдечку, и оно покажет, хотите, гор высоту и земли красоту, а хотите — будущее.
302
Алёнушка хотела и боялась увидеть будущее. Вдруг цблочко покажет унылую бабку, пасущую старого козла. И вот Алёша покатил наливное яблочко по серебряному блюдечку:
\ — Яблочко родное, яблочко наливное! Покажи, что с нами будет, кто чего себе добудет.
И в яблочке проступила такая картина. В богатом тереме за столом сидит бородатый купец, похожий на Алёшу, красивая молодая женщина в нарядном чепце, в сарафане подаёт ему на серебряном блюде кушанье. Рядом с купцом — нарядный молодой человек. Все трое с любовью глядят друг на друга.
— Стой! — сказал Алёша. — Красавица — это ты, Алёнушка. Юноша похож на Иванушку, каким я его видел перед плаваньем. Если так, то прошу твоей милости стать моей женой. Козлика не покину. Где ты будешь, там будет и он. Пусть, что показано, то и сбудется.
Справили свадьбу, построил Алёша с плотниками высокий терем. Козлик ходил ухоженный, причёсанный, на шее золотой колокольчик, слушался во всём, вот только говорить не мог, и жил в тереме вместе с Алёнушкой и её мужем. Оба, бывало, подолгу с ним разговаривают, а он смотрит умными глазками, но в ответ — «бе» да «ме». Видать, всё понимает, но люди так устроены, что не понимают ни «бе», ни «ме». Прошёл год.
— И вправду это ребёнок, а не козлёнок, — говорит Алёша. — Козлёнок за год стал бы уже козлом, а ребёнок так и остаётся ребёнком.
Пожалел гусёк — ощипанный бочок Алёнушку, что она братца не понимает, церелетел на ту сторону речки и давай звать козлика человечьим голосом:
— Плыви сюда!
Козлик переплыл и сразу заговорил.
И вот уже два голоса зовут Алёнушку:
303
— Плыви к нам! Поговорим!
Оглянулась она, не видит ли муж, и к речке. Пере-/ плыла и впервые поговорила с братцем по-людски. А гусёк — ощипанный бочок караулил, чтоб Ягага или Ягишна их не схватили. Вспоминали они прежние времена, когда братец ещё не был козлёнком. Рассказывал козлик и про то, чего никто из людей ещё не слышал, — каково быть козликом. Особенно ей нравились рассказы братца про запахи — животные чуют их куда лучше, чем люди. У каких цветов запах стоит столбиком, у каких вьётся змейкой, а у каких обнимает всего тебя облачком.
Но однажды улетел на наш берег гусёк — ощипанный бочок, поплыл туда козлик, а вот Алёнушка замешкалась. Венок плела для братца, он с радостью носил на шее венки, а когда проголодается, жевал их. Тут-то её и схватили Ягага — гусиная нога с Ягишной, даже крикнуть не успела. Сорвали одежду, повесили на шею камень, опутали ноги водорослями и утопили. Ягишна переоделась в её одежду и прямо в ней, как это делала и Алёнушка, поплыла на наш берег.
— Беги-беги, мой миленький, а то догоню! — кричит Ягишна Алёнушкиным голосом и тихо добавляет: — Беги, паршивый козёл, пока тебя не зажарили!
Прибежала в Алёнушкины покои, стала переодеваться. Алёнушка быстро меняла одежду, козлик недолго ждал. А тут переодеванию нет конца. Глянул Иванушка в окно и видит страшную картину. Сестра сняла с себя голову и принялась её мыть, сушить, чесать, красить ей брови, щёки, губы, рисовать в уголках губ улыбку. И опять поставила на место. «Ягишна!» — понял козлик и побежал искать Алёшу. Нашёл, мекает, бекает, рожками тычет, хватает за штанину.
— Ты чего? — спросил Алёша и вдруг обрадовался: — А вот и Алёнушка наша.
304
Пошёл к обманщице, обнял, поцеловал. Козлик не выдержал, налетел на Ягишну, давай её бодать. «Чего это он?» — удивился Алёша.
\ — Сама не знаю, — Алёнушкиным голосом ответила колдунья. — Может, бешеный пёс укусил?
i Шёл день за днём, нет от козлика проходу ни Ягиш-не,'ни Алёше. А грустил он так, что от его взгляда цветы '|Начали вянуть, плоды сохнуть, птицы переставали петЬ, даже летать.
Ягишна и говорит Алёше:
— Надоел мне козёл! Покоя от него нет. На что ни взглянет, то сразу вянет. Сад наш гибнет. Вели его поскорее зарезать!
Пожалел Алёша козлика:
— Какой-никакой, а твой брат!
Ягишна в ответ:
— Разве мой брат был таким? Подменили его, подсунули гадкого козла вместо милого братца. Зарезать его, и весь разговор.
Она донимала купца, пока тот не согласился. Но чтоб козлик недолго мучился, он велел наточить ножи и начистить котлы. Плохо, когда ножи тупые, а котлы ржавые. Козлику терять было уже нечего, и он поплыл на ту сторону жаловаться сестре, может, она не совсем умерла:
На чужой сторонушке Конец пришёл Алёнушке. Выплыви, приди ко мне. Будут жечь меня в огне. Повар нож булатный точит, Он меня зарезать хочет. Нет моей Алёнушки. Спит в реке на донышке. Выплывай, сестра, со дна. Ты спасёшь меня одна!
305
В тридевятом царстве всё отзывается на голос, как у нас эхо... И Алёнушка ответила братцу:	/
/
Да как я встану, братец милый?	/
Вода мне сделалась могилой.	/
Ко дну тяжёлый камень тянет.
Змея мне кровь из сердца тянет.
Пески на грудь мою легли,	I
И травы стан обволокли.	/
Осока врезалась в ладоши.	।
Не видеть больше мне Алёши, Бедняжку братца не спасти!
Прощай, Иванушка! Прости!
В это время Алёша зашёл взглянуть на свою ладью, всё ли в порядке. Слышит, Алёнушка зовёт его с той стороны, из воды. Ушам своим не поверил, бросился домой. Глянул в окно, а там жена держит свою голову на вытянутых руках, сушит волосы над огнём. Услышала шаги, напялила голову, да задом наперёд. Идёт, глядит на него, а руки протягивает назад. Понял Алёша, это не Алёнушка, а колдунья.
Разлучил он голову колдуньи с телом, бросил то и другое в реку. Голова поплыла против течения, тело — по течению. Подплыл Алёша на своей ладье к омуту, где ждал его козлик и откуда слышался голос Алёнушки, забросил невод, вытащил Алёнушку из воды, камень отвязал, положил Алёнушку на берег. Лежит она, не шевелится. Вдруг откуда ни возьмись летит гусёк — ощипанный бочок, держит в клюве прутик с двумя пузырями на концах. В одном пузыре мёртвая вода, в другом — живая. Спрыснули Алёнушку мёртвой водой, она лежит, будто спит. Спрыснули живой водой, она и встала.
Тут козлик от радости перекувырнулся через голову и стал мальчиком.
306

— Что ж раньше не перекувырнулся, братец? Давно был бы человеком, — спросила Алёнушка.
— Радости не было, — ответил Иванушка, — я и не Кувыркался.
Пришла Ягага, видит, все живы-здоровы, на себя похожи, а Иванушка даже в трубу пробует трубить, раздулась, как шар, взлетела и лопнула, и следа не осталось.
— Это называется — лопнуть от злости,— сказал Алёша.
С тех пор жили они счастливо, переехали в Великий Новгород, подальше от тридевятого царства. А избушка на гусиных лапках пропала. Может, гуси-лебеди её унесли и больше не возвращались ни с нею, ни без неё.
КАК НАЙТИ ДОРОЖКУ
Ребята пошли в гости к деду-леснику. Пошли и заблудились. Смотрят — над ними Белка прыгает. С дерева на дерево. С дерева на дерево. Ребята— к ней:
Белка, Белка, расскажи, Белка, Белка, покажи, Как найти дорожку К дедушке в сторожку?
— Очень просто, — отвечает Белка. — Прыгайте с этой ёлки вон на ту, с той — на кривую берёзку. С кри
307
вой берёзки виден большой-большой дуб. С верхушки дуба видна крыша. Это и есть сторожка. Ну что же?/ Прыгайте!
— Спасибо, Белка! — говорят ребята. — Только мЫ не умеем по деревьям прыгать. Лучше мы ещё кого-нц-будь спросим.
Скачет Заяц. Ребята и ему спели свою песенку:
Зайка, Зайка, расскажи, Зайка, Зайка, покажи, Как найти дорожку К дедушке в сторожку?
— В сторожку? — переспросил Заяц. — Нет ничего проще. Сначала будет пахнуть грибами. Так? Потом — заячьей капустой. Так? Потом запахнет лисьей норой. Так? Обскачите этот запах справа или слева. Так? Когда он останется позади, понюхайте вот так и услышите запах дыма. Скачите прямо на него, никуда не сворачивая. Это дедушка-лесник самовар ставит.
— Спасибо, Зайка, — говорят ребята. — Жалко, носы у нас не такие чуткие, как у тебя. Придётся ещё кого-нибудь спросить.
Видят, ползёт Улитка.
Эй, Улитка, расскажи, Эй, Улитка, покажи, Как найти дорожку К дедушке в сторожку?
— Рассказывать до-о-олго, — вздохнула Улитка. — Лу-у-уч-ше я вас туда провожу-у-у. Ползите за мной.
— Спасибо, Улитка! — говорят ребята. — Нам некогда ползать. Лучше мы ещё кого-нибудь спросим.
На цветке сидит Пчела. Ребята к ней:
308
Пчёлка, Пчёлка, расскажи, Пчёлка, Пчёлка, покажи, Как найти дорожку К дедушке в сторожку?
— Ж-ж-ж, — говорит Пчела. — Покажжжу — смотрите, куда лечу. Идите следом. Увидите моих сестёр. Куда они, туда и вы. Мы дедушке на пасеку мёд носим. Ну, до свидания! Я уж-ж-жасно тороплюсь. Ж-ж-ж!
И улетела. Ребята не успели ей даже спасибо сказать.
Они пошли туда, куда летели пчёлы, и быстро нашли сторожку. Вот была радость! А потом их дедушка чаем с мёдом угостил.
ЧЕСТНОЕ ГУСЕНИЧНОЕ
Гусеница считала себя очень красивой и не пропускала ни одной капли росы, чтобы в неё не посмотреться.
— До чего ж я хороша! — радовалась Гусеница, с удовольствием разглядывая свою плоскую рожицу и выгибая мохнатую спинку, чтобы увидеть на ней две золотые полоски. — Жаль, никто-никто этого не замечает.
Но однажды ей повезло. По лугу ходила девочка и собирала цветы. Гусеница взобралась на самый красивый цветок и стала ждать. А девочка увидела её и сказала:
— Какая гадость! Даже смотреть на тебя противно!
— Ах так! — рассердилась Гусеница. — Тогда я даю честное гусеничное слово, что никто, никогда, нигде, ни
309
за что и нипочем, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах больше меня не увидит.
Дал слово — нужно его держать, даже если ты Гусеница. И Гусеница поползла на дерево. Со ствола на сук, с сука на ветку, с ветки на веточку, с веточки на сучок, с сучка на листок. Вынула из брюшка шёлковую ниточку и стала ею обматываться.
Трудилась она долго и наконец сделала кокон.
— Уф, как я устала! — вздохнула Гусеница. — Совершенно замоталась.
В коконе было тепло и темно, делать больше было нечего, и Гусеница уснула.
Проснулась она от того, что у неё ужасно чесалась спина. Тогда Гусеница стала тереться о стенки кокона. Тёрлась, тёрлась, протёрла их насквозь и вывалилась. Но падала она как-то странно — не вниз, а вверх. И тут Гусеница на том же самом лугу увидела ту же самую девочку.
«Какой ужас! — подумала Гусеница. — Пусть я некрасива, это не моя вина, но теперь все узнают, что я ещё и обманщица. Дала честное гусеничное, что никто меня не увидит, и не сдержала его. Позор!»
И Гусеница упала в траву. А девочка увидела её и сказала:
— Какая красивая!
— Вот и верь людям, — ворчала Гусеница. — Сегодня они говорят одно, а завтра — совсем другое.
На всякий случай она погляделась в каплю росы. Что такое? Перед ней — незнакомое лицо с длинными-предлинными усами. Гусеница попробовала выгнуть спинку и увидела, что на спинке у неё колышутся большие разноцветные крылья.
«Ах вот что! — догадалась она. — Со мной произошло чудо. Самое обыкновенное чудо! Я стала Бабочкой! Это бывает».
310
И она весело закружилась над лугом, потому что честного бабочкиного слова, что её никто не увидит, она не давала.
ЗМЕЙ-ХВАСТУНИШКА
Однажды Витя сделал Змея. День был пасмурный, и мальчик нарисовал на Змее солнце.
Витя отпустил нитку. Змей поднимался всё выше, мотая длинным хвостом и напевая песенку:
Я лечу И рею. Я свечу И грею!
— Ты кто такой? — спросили птицы.
— Разве не видите? — ответил Змей. — Я солнце!
— Неправда! Неправда! — закричали птицы. — Солнце за тучами.
— За какими такими тучами? — разозлился Змей. — Солнце — это я! Никакого другого солнца не было, нет, не будет и не надо! Ясно?
— Неправда! Неправда! — испугались птицы.
— Что-о-о? Цыц, короткохвостые! — крикнул Змей, сердито мотая своим длинным хвостом.
Птицы разлетелись. Но тут выглянуло солнце.
— Заклевать хвастунишку! Выщипать хвост обманщику! — закричали птицы и набросились на Змея.
Витя начал быстро сматывать нитку, и Змей упал на траву.
311
— Что ты там натворил? — спросил мальчик.
— А что? — обиделся Змей. — И пошутить нельзя?
— Шутить шути, — сказал Витя. — Но зачем же врать и хвастаться? Ты должен исправиться.
— Вот ещё новое дело! — проворчал Змей. — И не подумаю. Пускай птицы сами исправляются!
— Ах так! — возмутился Витя. — Ну хорошо! Тогда я тебя исправлю. Теперь уж ты никого не обманешь и не напугаешь, хоть лопни от злости!
Мальчик взял кисть и краски и превратил нарисованное солнце в смешную рожицу. Змей опять полетел в небо, распевая песенку:
Я лечу, Я парю, Что хочу, То творю!
Он и дразнился, и врал, и хвастался. Но теперь все видели его смешную рожицу и думали, что он шутит, а он совсем не шутил.
— Я — солнце! Слышите? Я — солнце! — кричал Змей.
— Ха-ха-ха! — смеялись птицы. — Ох и насмешил! Ох, уморил! С тобой, брат, не соскучишься!
— Цыц, короткохвостые! — ворчал Змей, сердито мотая своим длинным хвостом.
Но птицы смеялись ещё громче, кружились рядом со Змеем и дёргали его за хвост.
ВИТЯ, ФИТЮЛЬКА И ЛАСТИК
Однажды Витя взял бумагу и карандаш и нарисовал человечка: голова кружком, глаза точками, нос запятой, рот закорючкой, живот огурцом, руки и ноги как спички. И вдруг:
— Здравствуйте! — пискнул человечек. — Меня зовут Фитюлька. А вас как?
— А меня Витя, — ответил удивлённый мальчик.
— Простите, я не расслышал, — сказал человечек. — Если это вас не затруднит, нарисуйте мне, пожалуйста, уши.
— Конечно, не затруднит! — закричал Витя и быстро нарисовал человечку уши.
— Чрезвычайно вам признателен! — обрадовался Фитюлька. — Слышимость отличная. Только одно ухо вы мне поместили как раз посередине щеки. Впрочем, если так надо, я не возражаю.
— Нет, не надо, — сказал Витя. — Ну-ка, Ластик, помогай!
Ластик потёр Фитюльке ухо, и оно пропало. А Витя нарисовал новое. Там, где надо.
— Хочешь, я тебе нос сотру? — предложил Ластик.
— Благодарю за внимание, — ответил вежливый Фитюлька. — Но лучше потрите мне другую щёку. Бумага, понимаете ли, бела, как снег, и я, с вашего позволения, мёрзну.
— Как это — с нашего позволения? — удивился Витя и нарисовал Фитюльке тёплую шапку-ушанку, шубу, валенки, бороду, чтобы не мёрзли щёки.
— Ну как? — спросил йальчик. — Согрелся?
— Спасибо, внучек! — сказал Фитюлька басом. — Уважил старика. Уж теперь-то я зимушку перезимую.
— Минуточку! — сказал Витя. — Сейчас наступит лето.
313
Синим карандашом он нарисовал небо, зелёным — траву и деревья, а жёлтым — яркое-яркое солнце.
— Ну как? Хорошо? — спросил он Фитюльку.
— Оно бы и хорошо, — вздохнул бородатый Фитюлька. — Однако упарился я, как в бане, хоть бы шубейку скинуть.
— Простите, дедушка! — прошептал Витя. — Ну-ка, Ластик, помогай!
Ластик потёр шапку — не стало шапки, потёр шубу и валенки — не стало ни шубы, ни валенок.
Витя поправил рисунок, нарисовал Фитюльке трусики и глазам своим не поверил.
— В трусах, а с такой длиннющей бородой! Так не бывает. Ну-ка, Ластик, помогай!
Ластик мигом сбрил Фитюльке бороду, и человечек помолодел.
— Эй, Витька, давай играть в футбол! — закричал Фитюлька. — Нарисуй мне мяч!
Витя нарисовал Фитюльке замечательный футбольный мяч.
— А теперь давай играть! — предложил Фитюлька.
— Как же я буду с тобой играть? — задумался Витя. — Ты нарисованный, мяч тоже нарисованный. Знаешь что? Ты пока один потренируйся. А я пойду во двор, с ребятами поиграю. Не скучай!
И ушёл... Фитюльке стало так невыносимо скучно, что даже Ластик его пожалел:
— Ладно уж, давай я с тобой поиграю.
— Давай! — обрадовался Фитюлька. — Держи мяч! Пасуй!
Ластик ударил по мячу. Раз! Половинки мяча как не было — стёрлась! Ещё раз! Совсем ничего не осталось.
— Отдай мяч! — захныкал Фитюлька. — Отда-а-ай!
— Как же я его отдам? — удивился Ластик. — Его же больше пет. Нельзя отдать то, чего нет.
314
— Ладно, ладно, — ворчал Фитюлька. — Я всё Вите скажу.
— А вот и не скажешь, — разозлился Ластик. — Потому что я тебе рот сотру. Терпеть не могу, когда хнычут и ябедничают!
— Не на-а-а...
Вот и всё, что успел крикнуть Фитюлька. Был у него рот — стало пустое место. Теперь он мог только шмыгать носом и всхлипывать. Из глаз у него выкатились две огромные слезы.
— Ах ты плакса! Ах ты ябеда! — сердился Ластик. — Захочу и всего тебя сотру в порошок. Только бумаги жалко.
Вернулся Витя.
— Что тут произошло? Где мяч? Эй, Фитюлька, куда ты дел мяч? Чего ж ты молчишь? У тебя рта нет, что ли?
Мальчик посмотрел на Фитюльку и увидел, что у того и вправду вместо рта пустое место.
— Эй, Ластик, что тут без меня произошло? Я тебя русским языком спрашиваю, отвечай!
«В самом деле русским языком, — подумал Ластик. — Если бы он спрашивал меня по-немецки, я бы его, пожалуй, не понял».
— Это всё твои штучки, Ластик, — догадался Витя. — Сколько раз я просил тебя не трогать рисунок! Полезай в пенал!
Ластик послушно лёг в пенал: принялся считать, сколько раз его просили не трогать рисунок, сбился и начал считать сначала. И вдруг он услышал знакомый голос:
— Ну-ка, Ластик, помогай! Нужно Фитюльке слёзы утереть!
Ластик выскочил из пенала и ахнул: рядом с Фитюлькой была целая футбольная команда. А чуть пониже солнца летал новенький мяч.
315
— Замечательный рисунок! — восхитился Ластик и весело взялся за дело.
ЗЛОЕ УТРО
Лес просыпается, шелестит, журчит, шумит:
— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро!
Просыпаются и волчата у себя в норе:
— Доброе утро, мамочка! Доброе утро, папочка!
Родители хмурятся. Они всю ночь рыскали по лесу, никого не загрызли и очень сердиты.
— Утро не всегда бывает добрым, — ворчит мама-волчица, — потому-то порядочные волки по утрам спать ложатся.
— Щенки! — злится папа-волк. — Лучше бы вы меня укусили, чем говорить такие слова. «Добрррое утррро!» Разве так должны встречать друг друга порядочные волки?
— А как, папочка? Мы не знаем, — скулят волчата.
Папа-волк подумал, подумал и рявкнул:
— А вот как! Злое утро, дети!
— Злое утро, папочка! Злое утро, мамочка! — радостно подхватывают волчата.
И так они весело визжат, крича эти страшные слова, что родители не выдерживают:
— Доброе утро, малыши! Доброе утро!
ХВОРОСТИНА
Все ветки на дереве давно уже зазеленели. Только одна оставалась чёрной и голой, будто никакой весны не было.
Сел на неё дятел, постучал клювом и сказал:
— Так-так! Абсолютно сухая ветка.
Проснулась ветка от его стука и ахнула:
— Батюшки! Никак уже лето? Неужто я весну проспала?
— Засохла ты, — прошелестели ветки-соседки. — Хоть бы ветер тебя поскорее сломал или человек срубил, а то ты всё дерево портишь.
— Ничего, — ответила ветка. — Скоро и я зазеленею.
— Слыханное ли дело, чтобы среди лета почки раскрылись? — заворчали ветки-соседки. — Весной надо было зеленеть, весной!
— Если я собираюсь зеленеть, значит, я не совсем сухая, — ответила ветка.
— Хворостина ты! — рассердились соседки. — Палка, дубина, чурка, полено, коряга!
— Говорите что хотите, — сказала ветка. — А я всё равно оживу.
Но её твёрдые почки так и не раскрылись. Никого она не накормила, не спрятала в тени, не приютила в листве. Не цвела она и не пускала по ветру крылатые семена.
Осенью листья на ветках пожелтели и ну летать, кружиться. Ветки-соседки заснули. Теперь они сами стали чёрными, голыми. Сухая ветка ничем от них не отличалась. Даже дятел как ни в чём не бывало сел на неё и спросил:
— Чего не спишь? Давай спи, набирайся сил до весны! — И тут он узнал её. — Какой же я рассеянный!
317
Хворостине о весне говорю! Так не бывает, чтобы сухая ветка снова ожила.
Вспорхнул и улетел, а ветка выпрямилась и сказала:
— Поживём — увидим.
Пришла зима. Упали снежинки на ветку, укрыли каждый её сучок, каждую почку, заполнили каждую развилку. Стало ветке тепло и тяжело, словно от листьев. Мороз. Иголочки инея выросли на ветке, окутали её со всех сторон. Ветка так и засверкала в лучах морозного солнца.
«Что ж! — подумала она. — Оказывается, не так уж плохо быть сухою веткой».
Потом наступила оттепель. На ветке повисли капли. Они переливались, блестели, падали одна за другой, и ветка всякий раз приподнималась и вздрагивала. Словно живая. И снова снег. И снова мороз. Долгая была зима. Но вот поглядела ветка вверх: небо тёплое, голубое. Поглядела вниз: под деревьями чёрные круги.
Растаял снег. Появились откуда ни возьмись прошлогодние листья и давай носиться по лесу. Видно, решили, что опять их время пришло.
Ветер утих, и они угомонились. Но заметила ветка, что они и без ветра шуршат потихонечку. Это из-под них травинки вылезают.
Травинки вылезали поодиночке, а листва на дереве распустилась вся сразу. Проснулись ветки-соседки и удивились:
— Ишь ты! Хворостина-то за зиму не сломалась. Видать, крепкая.
Услышала это ветка и загрустила:
— Значит, я и вправду хворостина. Значит, ничего у меня не получится. Хоть бы срубил меня человек, бросил бы в костёр...
И она представила себе, как загорится костёр, как
318
вспыхнут на ней языки огня, словно большие красные листья. От этого ей стало тепло и немножко больно.
Тут на неё сел дятел:
— Привет-привет! Как здоровье? Не беспокоят ли жучки-короеды?
— Дятел, дятел... — вздохнула ветка. — Опять ты всё перепутал — сухую ветку за живую принял.
— Какая же ты сухая? — удивился дятел. — Ты просто разоспалась. Другие вовсю зеленеют, а у тебя только-только почки раскрылись. Кстати, куда девалась хворостина, которая тут торчала?
— Так это же была я! — обрадовалась ветка.
— Перестань говорить глупости! — сказал дятел. — То была абсолютно сухая ветка. Чего-чего, а живую ветку от сухой уж как-нибудь отличу. Я же всё-таки головой работаю.
МАТЬ-И-МАЧЕХА
Этот яркий жёлтый цветок на светлом мохнатом стебельке появляется весной вместе с подснежниками. Он так торопится, что не успевает выпустить листья. Он даже не знает, какие они.
А цветёт он там, где земля потревожена, изранена, обнажена. Цветёт на откосах. Цветёт на покрытых углем и шлаком насыпях. Цветёт около ям и в самих ямах. Весело желтеет на грудах выброшенной земли.
— Мать-и-мачеха расцвела! Мать-и-мачеха расцвела! — радуются люди.
319
— Кого они так называют? — удивляется цветок. — Наверное, землю, на которой я расту. Для меня-то она мать, а для других цветов пока ещё мачеха.
Но вот проходит время цветов, и наступает пора больших зелёных листьев. С изнанки они мягкие, светлые, бархатистые: потрешь о щеку — и станет тепло.
— Это мать, — говорят люди.
Зато снаружи листья твёрдые, скользкие; приложишь к щеке — почувствуешь холод.
— А это мачеха, — объясняют люди. Но листьям мать-и-мачехи всё равно, как их называют. У них слишком много забот. Как крепкие зелёные щиты, спешат они прикрыть, заслонить собой землю, и своей изнанкой, своей тёплой, материнской стороной они прижимаются к земле и шепчут ей:
— Мы с тобой, земля. Ты снова зеленеешь.
МАСТЕР ПТИЦА
Мы ехали из пустыни в город Куня-Ургенч. Кругом лежали пески. Вдруг я увидел впереди не то маяк, не то фабричную трубу.
— Что это? — спросил я шофёра-туркмена.
— Старинная башня в Куня-Ургенче, — ответил шофёр.
Я, конечно, обрадовался. Значит, скоро мы выберемся из горячих песков, очутимся в тени деревьев, услышим, как журчит вода в арыках.
320
Не тут-то было! Ехали мы, ехали, но башня не только не приближалась, а, наоборот, как будто отодвигалась всё дальше и дальше в пески. Уж очень она высокая. И шофёр рассказал мне такую историю. В далёкие времена Куня-Ургенч был столицей Хорезма, богатой, цветущей страны. Со всех сторон Хорезм окружали пески. Из песков налетали на страну кочевники, грабили её. и не было никакой возможности уследить, когда и откуда они появятся.
И вот один мастер предложил хорезмскому царю построить высокую башню. Такую высокую, чтобы с неё было видно во все концы. Тогда ни один враг не прокрадётся незамеченным. Царь собрал своих мудрецов и попросил у них совета. Мудрецы подумали и решили так:
«Если с башни будет видно во все концы, значит, и сама бйшня будет видна отовсюду. И врагам станет легче до нас добраться. Башня укажет им путь. Поэтому совершенно ясно, что мастер — государственный изменник. Ему нужно отрубить голову, а строительство башни воспретить».
Царь не послушался мудрецов. Он приказал построить башню.
И тут случилось неожиданное: башню ещё не достроили, а вражеские набеги кончились. В чём же дело?
Оказывается, мудрецы рассудили правильно: башня была видна отовсюду. Но враги, увидев её. думали, что до Хорезма совсем близко. Они бросали в песках медлительных верблюдов, которые везли воду и пищу, на быстрых конях мчались к манящей башне и все до одного погибали в пустыне 'от жажды и голода.
Наконец один хан, предводитель кочевников, погубив лучшее своё войско, разгадал секрет хорезмийцев. Он решил отомстить.
Не зажигая ночных костров, прячась днём во впа-
11 Веселые науки
321
динах между песчаными грядами, хан незаметно привёл свою орду к самому подножию башни.
Старый мастер ещё работал на её вершине, укладывая кирпич за кирпичом.
— Слезай, пёс! — крикнул ему разгневанный хан. — Я отрублю твою пустую голову!
— Моя голова не пуста, она полна знаний, — спокойно ответил мастер. — Пришли-ка мне сюда наверх побольше бумаги, клея и тростника. Я сделаю из тростника перья, склею из бумаги длинный свиток и запишу на нём всё, что знаю. Тогда моя голова в самом деле станет пустой и ты, отрубив её, ничего не потеряешь: у тебя останутся мои знания.
Хаи согласился. Мастер спустил с вершины башни верёвку, к ней привязали пакет с бумагой, клеем и тростником. Старый мастер склеил из бумаги и тростника большие крылья и улетел.
Тогда хан сказал своему летописцу:
— Запиши в историю всё, что произошло, чтобы наши внуки знали, на какой мерзкий обман, на какую низкую ложь, на какое гнусное вероломство способны эти хорезмийцы.
А летописец ответил:
— Конечно, мастер обманул тебя. Он сделал не свиток, а крылья и полетел на них. Но это уже не просто обман, а высокий разум. И наши внуки будут восхищаться человеком, который научился летать.
— Ничего не записывай в историю! — разозлился хан. — Пусть никто не знает, как нас одурачили.
Прошли века. Люди забыли, как звали грозного хана, как звали царя и его трусливых мудрецов. Но каждому мальчишке в Куня-Ургенче известно, кто был мастер и что он совершил, словно это случилось совсем недавно.
Звали его Уста Куш, что в переводе значит Мастер Птица.
АИСТ И СОЛОВЕЙ
Было время, когда птицы не умели петь. И вдруг они узнали, что в одной далёкой стране живёт старый, мудрый человек, который учит музыке. Тогда птицы послали к нему аиста и соловья.
Аист очень торопился. Ему не терпелось стать первым в мире музыкантом.
Он так спешил, что вбежал к мудрецу и даже в дверь не постучался, не поздоровался со стариком, а изо всех сил крикнул ему прямо в ухо:
— Эй, старикан! Ну-ка, научи меня музыке!
Но мудрец решил сначала поучить его вежливости. Он вывел аиста за порог, постучал в дверь и сказал:
— Надо делать вот так.
— Всё ясно! — обрадовался аист. — Это и есть музыка? — и улетел, чтобы удивить мир своим искусством.
Соловей на маленьких крыльях прилетел позже. Он робко постучал в дверь, поздоровался, попросил прощения за беспокойство и сказал, что ему очень хочется учиться музыке.
Мудрецу понравилась приветливая птица. И он обучил соловья всему, что знал сам. С тех пор скромный соловей стал лучшим в мире певцом.
А чудак аист умеет только стучать клювом. Да ещё хвалится и учит других птиц:
— Эй, слышите? Надо делать вот так, вот так! Это и есть настоящая музыка! Если не верите, спросите старого мудреца.
ЧТО ЛЮДИ СКАЖУТ
Туркменская легенда
В старые времена жили-были крестьянский сын Ашир и дочь хана Алтын. И полюбили они друг друга.
— Пойдём, Алтын, со мной, — говорит Ашир. — Будем детей растить, горе и радость делить.
— Пойдём-ка лучше со мной, — отвечает Алтын. — Будем жить без горя и забот.
Приходят они в сад. Соловьи поют, ручьи текут, цветы цветут.
— Прекрасный сад! — говорит Ашир.
— Считай, что он твой, — отвечает Алтын.
— Увидишь, как я за деревьями буду ухаживать, какие цветы посажу.
— А люди что скажут? — отвечает Аптын. — Жадная, мол, Алтын, не могла садовника нанять. Мужа заставила спину гнуть. Нет, милый, я такого позора не допущу.
Идут дальше. Видят стадо овец. Стелется оно, как туча, и овцы в нём тучные, жирные.
— Богатое стадо! — говорит Ашир.
— Считай, что оно твоё, — отвечает Алтын.
— Люблю стада пасти, — говорит Ашир. — Вот увидишь, ни одна овечка не пропадёт.
— А люди что скажут? — отвечает Алтын. — Не могла, мол, пастуха нанять.
Идут дальше, видят конюшню, а в ней кони, один лучше другого.
— Отменные копи! — говорит Ашир.
— Считай, что они твои! — отвечает Алтын.
— Люблю за конями ходить, — говорит Ашир. — Вот увидишь, как я буду их холить, как я им гривы да хвосты буду расчёсывать.
— А люди что скажут? — отвечает Алтын. — Не могла, мол, конюха нанять.
324
Нахмурился Ашир.
— Скучно мне будет жить, ничего не делая.
— А мы, — отвечает Алтын, — гостей позовём, чтоб не скучал.
— Это хорошо, — говорит Ашир. — Я для них плов сварю: пальчики оближешь, язык проглотишь.
— А люди что скажут? — отвечает Алтын. — Не могла, мол, повара нанять.
— Ну, — говорит Ашир, — тогда я им песни буду петь, я много песен знаю.
— Не беспокойся, — отвечает Алтын, — мы певцов позовём.
— А я, — говорит Ашир, — сказки буду рассказывать.
— Спасибо, что напомнил, — отвечает Алтын. — Надо будет и сказочников пригласить.
— Пропаду я от такой жизни, — говорит Ашир. — Убегу я от тебя куда глаза глядят.
— А люди что скажут? — отвечает Алтын. — Плохая, мол, Алтын. Жених от неё сбежал. Нет, милый, и я убегу вместе с тобой!
И ушли они детей растить, радость и горе делить. А люди что сказали? А люди до сих пор про них эту сказку рассказывают.
Но есть и другой конец у этой истории. Исчез только жених и нигде его не нашли. Тогда ханская дочь велела продать все свои богатства и на эти деньги построить караван-сарай — гостиницу для путешественников, где б они могли отдохнуть и напоить верблюдов. И ещё она велела, чтобы кирпичи для этого здания люди передавали по цепочке из рук в руки через всю пустыню с другого конца страны. Платили им за это большие деньги.
Говорят, что любящая женщина прошла вдоль этой цепочки из конца в конец, заглядывая в лицо каждому, кто передавал кирпичи из рук в руки. Среди бедняков,
325
бродяг и нищих, вставших в цепочку, она и в самом деле нашла своего любимого и куда-то ушла вместе ним. А похожее на крепость здание караван-сарая до сих пор высится над пустыней.
ЮНОСТЬ ДАВИДА
Жил-был в Иудее старый пастух Иессей. И были у пего сыновья, тоже пастухи. Младшего звали Давид. Был он красивый, стройный, белокурый и больше всего на свете любил петь, плясать и играть на гуслях.
Однажды приехали к Иессею гонцы от царя Саула и привезли с собой на повозке половину бычьей туши.
— Какие вести у вас, дорогие гонцы? — спросил Иессей.
— Плохие вести, — ответили гонцы. — Напали на нашу страну филистимляне — те, что живут на морском берегу. Грабят они наши города, убивают старых и малых, увозят наш хлеб и угоняют наши стада. Царю нужны воины, чтобы защитить нашу родину. Вот мы и ездим по степи от стада к стаду и возим с собой письмо от царя Саула.
— Где же это письмо? — спрашивает Иессей.
— А вот оно, — отвечают гонцы и показывают на половину бычьей туши.
— Что же означает это пйсьмо? — спрашивает Иессей.
— А вот что, — отвечают гонцы. — Если кто не пошлет царю Саулу воина, царь жестоко покарает его: каждую овцу, каждую корову в стаде этого человека велит разрубить пополам.
329
Отправил Иессей к Саулу своих старших сыновей.
— Отец, — сказал Давид, — позволь и мне поехать вместе с братьями. Я тоже хочу стать воином и защищать свою родину.
— Куда тебе? — закричали братья. — Оставайся дома и паси наше стадо. Твоё дело не воевать, а петь, да плясать, да играть на гуслях.
И остался Давид дома.
Вернулись братья с победой. Слушал Давид их рассказы про то, как храбро дрались с филистимлянами царь Саул и его отважный сын Ионафан. Слушал Давид и завидовал им. Но прошло немного времени, и снова прискакал к Иессею гонец. Был он усталый, запылённый, и никакого письма при нём не было.
— Горе, горе нам! — кричал гонец. — Снова напали на нашу землю филистимляне.
— А много ли их? — спросил Иессей.
— Столько же, сколько песку на морском берегу, — отвечал гонец. — Не сосчитать. Зовёт царь Саул к себе на помощь всех, кто может держать оружие. Если не остановим мы разбойников-филистимлян, отнимут они у нас наши стада и всех нас превратят в рабов.
Сели три брата на коней, простились с отцом.
— Возьмите меня с собой, — попросил Давид. — Я
тоже хочу защищать нашу землю.
— Оставайся дома, — ответили братья. — Твоё дело не воевать, а петь, да плясать, да играть на гуслях.
Шёл день за днём, и не было никаких вестей о братьях. Встревожился Иессей и говорит Давиду:
— Вот тебе мешок зерна да десять лепёшек. Возьми их и отнеси братьям. Отдашь — и скорей возвращайся домой.-
Взял Давид мешок с зерном, десять лепёшек и отправился на поле битвы. Люди сказали ему, что встретились два войска в долине, где растёт старый высокий дуб.
330
Пришёл туда Давид, видит — стоит на одном краю долины войско Саула, а на другом — войско филистимлян. Стоят войска, глядят друг на друга, никто не вступает в бой.
Тут выходит из рядов филистимлян могучий великан по имени Голиаф. Держит он в руке железное копьё, па голове у него сверкает медный шлем, на руках — медные налокотники, на груди — медный панцирь, на ногах медные поножи. А впереди идёт мальчик-оруженосец, из последних сил тащит тяжёлый меч Голиафа.
— Эй, пастухи иудейские! — кричит Голиаф, и горное эхо вторит его словам. — Найдётся ли среди вас храбрец, который посмеет сразиться со мной? Если он победит меня, то мы, филистимляне, уйдём из вашей земли. А если я убью его, то станете вы нашими рабами. Ну, кто смелее всех? Выходи! Я отдам твоё тело на съедение зверям и птицам.
Молчит войско Саула. Молчит сам Саул. Молчит его сын Ионафан. Нет никого, кто решился бы выйти один на один со страшным великаном.
— Вы так же трусливы, как ваши овцы! — насмехается Голиаф.
— Ха-ха-ха! — смеются филистимляне.
— Ха-ха-ха! — повторяет горное эхо.
Подошёл Давид к братьям, отдал им лепёшки и мешок с зерном и спрашивает:
— А что дадут тому, кто сразится с Голиафом и победит его?
И отвечают братья:
— Тому, кто победит Голиафа, царь Саул отдаст в жёны свою красавицу дочь. А зачем ты пришёл? Уходи сейчас же отсюда, здесь ротозеев не любят.
— Я пришёл не смотреть на сражение, а сражаться, — ответил Давид. — Вот возьму и выйду против Голиафа.
331
Услышали это люди, побежали к царю Саулу и говорят:
— Нашёлся смельчак, который хочет биться с Голиафом.
— Позовите его ко мне! — приказал Саул.
Привели Давида к Саулу. Посмотрел на него Саул и говорит:
— Ну куда тебе сражаться с Голиафом? Ты ещё слишком молод, а Голиаф опытный воин. Он с юных лет привык владеть оружием.
И ответил Давид:
— Царь, позволь мне сразиться с Голиафом! Ты прав: оружием я не владею. Но я с детства охраняю стада. Бывало, медведь нападёт на наших овец, а я догоню его и вырву добычу прямо из пасти. А если лев набросится на меня, возьму я его за гриву голыми руками, ударю о землю и убыо. Я верю, что убыо Голиафа, и ты поверь мне.
— Что ж, — сказал Саул, — я верю тебе, иди. Дайте ему моё оружие.
Надели на Давида шлем Саула и его панцирь, дали ему щит Саула и его меч. Обрадовался Давид: «Вот теперь я настоящий воин!» Хотел он даже сплясать от радости, да слишком тяжелы были для него щит, меч и броня. Сделал Давид несколько шагов, гремя тяжёлыми доспехами, и говорит:
— Не по мне такая одежда, я к ней не привык.
Снял он с себя шлем и панцирь, положил вместе с ними меч и щит, а вместо всего этого надел белый плащ, взял свою дорожную котомку, бросил в неё пять круглых камешков, обточенных водою ручья, а из кожаного ремня сделал петлю. В другую руку он взял свой пастушеский посох и пошёл навстречу Голиафу. Увидел его Голиаф и расхохотался:
— Иди сюда, мой маленький! Иди сюда, мой белый
332
барашек! Я насажу тебя на это копьё, как ягнёнка на вертел! А где же твой меч? Где твой щит? Как ты будешь со мною сражаться?
— Не с мечом я иду и не со щитом! — закричал Давид Голиафу. — Я иду в бой за правое дело. Бог спасёт
333
меня, а Бог спасает не мечом и не копьём. Правда сильнее меча и острее копья!
Тут заметил Голиаф, что несёт с собой Давид вместо меча, копья и щита, и разозлился:
— Ты, мальчишка, идёшь на меня с палкой и камнями, будто я собака.
— Ты хуже собаки! — закричал Давид. — Ты разбойник!
Вложил он камень в кожаную петлю, начал быстробыстро вращать её и выпустил камень из пращи. Со свистом вылетел камень и угодил прямо в лоб великану. Рухнул Голиаф на землю, загремели его доспехи, и от ужаса застонали филистимляне, а горное эхо повторило их стон.
А потом поднялось над войском филистимлян облако пыли. Рассеялась пыль, и увидели воины Саула, что на том краю долины нет ни одного филистимлянина, все они ускакали прочь.
Взял Давид меч Голиафа, отрубил великану голову, поднял её за волосы и понес царю Саулу.
— Кто ты такой? — спросил Саул. — Я ведь даже не знаю, как тебя зовут и чей ты сын.
И ответил Давид:
— Я сын пастуха Иессея и сам пастух, а зовут меня Давид.
— Теперь я твой отец, — сказал Саул. — Больше не вернёшься ты к своему стаду, а будешь охранять от врагов всю нашу землю. Я сделаю тебя своим полководцем.
И подошёл к Давиду сын Саула царевич Ионафан, отдал Давиду свою красивую одежду, обнял его и сказал:
— Теперь ты брат мой, и я буду любить тебя, как брата.
И отправилось войско домой. Впереди ехал царь Саул, по одну сторону от него — Давид, по другую — Ионафан. И как только становились они на привал, брал Давид в руки гусли, пел, играл и веселил Саула.
334
Всё дальше уходило войско от поля сражения, всё ближе родные места. Женщины выбегали навстречу воинам, били в тимпаны, плясали и пели: «Слава Саулу! Он победил тысячи врагов! Слава Давиду! Он победил
335
десятки тысяч! Давид — великий герой! Ему честь и хвала!»
Услышал Саул эти слова и нахмурился: «Вот уже и славят Давида больше, чем меня, и любят его все. А там и царство моё у меня отнимут и ему отдадут». И задумал Саул погубить Давида. Вот он и говорит ему:
— Я обещал тебе в жёны мою дочь, но забыл сказать, что за неё нужен выкуп. Ты должен один сразиться с сотней филистимлян и победить их — это и будет выкуп за мою дочь.
И подумал Саул: «Будет хорошо, если не я сам убыо Давида, а убьют его филистимляне, наши враги».
Отправился Давид один сражаться с филистимлянами и не сто врагов победил, а двести.
Пришлось Саулу отдать ему в жёны свою дочь Мел-холу. Устроили по этому случаю весёлый пир, и все, кто был на пиру, громко славили Давида. И чем громче звучали их голоса, тем сумрачнее становился Саул. Увидел это Давид и решил развеселить Саула песнями и пляской. И ещё больше хвалили люди Давида, видя, какой он простой и весёлый.
И однажды не выдержал Саул, метнул в певца копьё. Но Давид увернулся, и копьё попало в стену. Тогда послал Саул своих верных слуг к дому Давида и сказал пм:
— Вы должны до рассвета убить Давида.
А Мелхоле шепнул:
— Давид — мой враг. Узнал я, что он хочет отнять у меня моё царство. Помоги мне убить его.
Но Мелхола любила Давида, своего мужа, и, когда они вернулись домой, открыла она окно и просит Давида:
— Беги отсюда! Отец приказал тебя убить.
Давид убежал. А Мелхола взяла большую куклу и положила её на постель вместо Давида. В изголовье была козья шкура, а куклу Мелхола укрыла с головой одеялом. Ночью постучались в дверь царские слуги и сказали:
336
— Царь Саул зовёт к себе Давида.
А Мелхола ответила:
— Не может Давид прийти к царю, он болен и не в силах подняться с постели.
Тогда Саул велел слугам принести Давида вместе с постелью. Принесли слуги постель во дворец. Сорвал Саул одеяло и видит — лежит на постели кукла, а в изголовье у неё козья шкура.
«До чего же он коварен, этот Давид! — подумал Саул. — Мало того что он хочет отнять у меня моё царство, он отнял у меня и родную дочь. Сговорилась она с Давидом и обманула отца».
Шло время. Позвал к себе Саул царевича Ионафана и говорит ему:
— Куда пропал Давид? Скоро мы устроим пир, будем встречать молодую луну. Я хочу, чтобы Давид сидел рядом со мной и веселил нас своими песнями.
— Давид прячется от тебя, — ответил Ионафан. — Он боится, что ты его убьёшь. Скажи, отец, что плохого сделал тебе Давид? Ведь он помог тебе в трудную минуту и спас наш народ.
И сказал Саул Ионафану:
— Что было, то было. Я люблю Давида, как родного сына. Иди позови его.
Нашёл Ионафан Давида и говорит ему:
— Отец приглашает тебя на пир. Мы будем встречать молодую луну. Приходи, он очень соскучился по твоим песням.
И ответил Давид:
— Брат мой Ионафан, я не пойду на пир, потому что твой отец хочет убить меня. Если я в чём-нибудь виноват, то убей меня сам. Зачем нужно вести меня к твоему отцу?
— Отец обо всём советуется со мной, — сказал Ионафан. — Я знаю все его мысли. Он ничего не говорил мне об этом.
337
— Царь Саул знает, что ты любишь меня, — ответил Давид. — Он ничего не сказал тебе, чтобы ты не огорчался.
И сказал Ионафан Давиду:
— Хорошо, я узнаю, что задумал отец. Спрячься за скалу, жди меня и не являйся на пир, пока я не дам тебе знать. Я выпущу из лука три стрелы. Если отец задумал убить тебя, я крикну слуге: «Беги, стрелы перед тобой!» А если нет, я крикну: «Куда бежишь? Стрелы позади тебя!»
И вот наступил праздник молодой луны. Увидел Саул, что место Давида за столом пусто, и спросил Ионафана:
— Где Давид?
— Я отпустил его в Вифлеем, — ответил Ионафан. — Он хочет встретить праздник молодой луны вместе с отцом и братьями.
Саул так разгневался, услышав эти слова, что замахнулся копьём на Ионафана.
Тогда выпустил Ионафан три стрелы и велел слуге подобрать их.
—- Скорее беги, — закричал Ионафан, — стрелы упали перед тобой!
А потом вернул он слугу и сказал, что сам подберёт стрелы. Пошёл Ионафан туда, куда улетели стрелы, и встретил Давида, который ждал его за скалой. Обнял его Ионафан и заплакал:
— Прощай, брат мой Давид! Теперь я знаю, что отец хочет убить тебя. Неужели с этого дня ты станешь его и моим врагом?
И ответил Давид:
— Брат мой Ионафан, нет у меня зла на твоего отца. А тебя я люблю как родного. Клянусь тебе, что никогда я не трону ни твоего отца Саула, ни тебя, ни твоих друзей.
Обнял Давид Ионафана. И они расстались. Узнал
338
об этом Саул и подумал: «До чего же коварен этот Давид. Мало того, что он хочет отнять у меня моё царство, он ещё околдовал моего любимого сына Ионафана».
Голодный и безоружный, скитался Давид по Иудее. И однажды ночью постучался он в храм к мудрому старцу Авимелеху. Авимелех очень удивился, что зять царя и великий полководец ходит по пустыне один, без друзей, без оружия, измученный и голодный.
— Почему ты один? — спросил Авимелех Давида.
— Царь Саул послал меня по срочному делу, о котором никто не должен знать, — ответил Давид. — Я так торопился, что не взял с собой ни еды, ни оружия.
— Что ж, я помогу твоей беде, — сказал Авимелех. — Вот тебе хлеб: я только что испёк его, он ещё горячий. Вот тебе оружие: это меч Голиафа, которого ты победил. А вот тебе и друг, мой сын Авиафар. Он будет носить твой меч.
Взял Давид хлеб и меч, поблагодарил старика и ушёл вместе с Авиафаром.
Собрал Давид верных людей и спрятался вместе с ними в пещере. А Саул со своим войском отправился искать Давида по лесам, горам и пустыням.
И вот однажды в жаркий день стало войско Саула на привал рядом с той самой пещерой, где прятался Давид с товарищами. Вошёл Саул в прохладную пещеру, чтобы переждать жару, и заснул. Увидел его Авиафар и сказал Давиду:
— Твой враг сам попал в наши руки. Давай убьём его!
— Нет, — сказал Давид, — я поклялся Ионафану не убивать Саула.
Взял Давид меч, подкрался к спящему Саулу и отрезал край его одежды.
Проснулся Саул, вышел из пещеры, а вслед за ним вышел Давид и крикнул:
339
— Отец мой Саул! Зачем ты преследуешь меня, как преследуют куропатку по горам? Вот край твоей одежды. Я мог отрубить тебе голову, но я не тронул тебя.
Увидел Саул край своей одежды в руках у Давида и горько заплакал.
340
— Сын мой Давид, — сказал Саул, — ты мне за зло отплатил добром, а я хотел злом отплатить за добро, которое ты сделал мне и нашему народу. Я виноват перед тобой.
Сел Саул на коня и увёл своё войско домой. И ещё громче славил народ доброго Давида. Услышал это Саул и подумал: «До чего же хитёр этот Давид! Он мог убить меня и нарочно не убил, чтобы люди ещё больше полюбили его». И снова собрал он войско и отправился искать Давида.
Однажды лунной ночью прокрался Давид с воином Авессой в стан к Саулу. Крепким сном спали воины Саула, и луна сверкала на их доспехах. Спал начальник стражи. Спали часовые, опершись на копья. И в своём шатре спал Саул. У его изголовья торчало копьё, которое он перед сном воткнул в землю. Подошли Давид и Авесса к спящему Саулу, и сказал Авесса:
— Я не давал клятвы Ионафану. Сейчас я возьму это копьё и проткну Саула так, что он и вскрикнуть не успеет.
— Возьми-ка ты лучше вот этот кувшин с водой, — сказал Давид, — а я возьму копьё.
Взяли они копьё, кувшин с водой, тихо прокрались между спящими воинами и спящими часовыми, поднялись на гору, и закричал Давид:
— Эй, начальник стражи! Хорошо же ты охраняешь своего царя! Где его копьё и кувшин с водой?
Проснулся Саул, видит — нет рядом с ним копья и кувшина. Но узнал он голос Давида и всё понял.
— Сын мой Давид, — закричал Саул, — снова ты пощадил меня! Прости менй, если можешь.
И вернулся Саул к себе во дворец, а люди ещё громче славили Давида за его доброту. И подумал Саул: «Никогда не было у меня такого хитрого врага. Он нарочно утащил моё копье и кувшин, чтобы люди смеялись надо
341
мной. А теперь, когда все видят, что он прав, а я не прав, он убьёт меня, и никто ему дурного слова не скажет».
И велел Саул разослать повсюду войска и казнить всех, кто даст Давиду поесть или напиться, кто увидит его и не донесёт царю.
Пожалел Давид своих друзей и ушёл в чужую страну. Услышал о нём царь этой страны и сказал:
— А не тот ли это Давид, про которого кричали, что он победил тысячи и десятки тысяч? Если так, то это опасный гость, и нам нужно от него избавиться. Приведите его ко мне.
Пришёл Давид во дворец, и был он таким жалким, что его и родная мать не узнала бы. Одежда на Давиде была разодрана, волосы растрёпаны, руки и ноги тряслись, а в ответ на расспросы царя Давид только тряс головой да мычал.
— Не богатыря вы привели ко мне, а жалкого безумца, — сказал чужеземный царь своим слугам. — Что ж, пусть остаётся в моей стране, он не опасен.
Так Давид обманул чужеземного царя и стал жить вдали от родины, в чужой стране.
Однажды прискакал к Давиду гонец. Одежда на гонце была разодрана, а волосы посыпаны пеплом.
—- Какое горе привело тебя сюда, гонец? — спросил Давид.
— Для кого горе, а для кого и радость, — ответил гонец. — Бери, Давид, гусли: тот, кто хотел убить тебя, погиб. Ты можешь возвратиться домой.
И вот что рассказал гонец Давиду.
Когда филистимляне узнали, что Давид ушёл из родной страны, они снова напали на Иудею. Храбро сражались Саул и Ионафан, но на Гелвуйской горе окружили их враги, вражеские стрелы поразили их воинов, погиб от стрелы царевич Ионафан, а Саул с оруженосцем оказался среди врагов. И сказал Саул оруже-
342
носцу: «Пусть злые филистимляне не радуются, что они меня убили. Возьми мой меч и заколи меня».
Но не посмел оруженосец выполнить его приказ. Тогда Саул воткнул в землю копьё, бросился на пего и умер.
— Это неправда! — воскликнул Давид. — Чем ты это докажешь?
343
Тогда гонец молча вынул из-под изодранного плаща золотую корону царя Саула. А Давид в знак горя разодрал на себе одежду, посыпал голову пеплом, сел на коня, вынул гусли, тронулся в путь и запел:
— Проклятье тебе, Гелвуйская гора! Пусть никогда не прольётся на тебя дождь. Пусть роса не выступит на твоих обагрённых кровью камнях. Пусть ни одна серна не проскачет по твоим тропам и ни одна травинка не вырастет на твоих склонах, потому что здесь погиб могучий Саул, здесь погиб брат мой Ионафан, которого я любил больше всех на свете. Они были сильны, как львы, и быстры, как орлы, никогда не расставались и погибли рядом. Горе и вам, злые филистимляне, погубившие их!
С этой песней вступил Давид на родную землю, и чем дальше он ехал, тем больше воинов шло за ним и тем громче летела весть из конца в конец: «Давид вернулся! Давид вернулся!»
И, услышав эту весть, в ужасе вскочили филистимляне на своих коней и умчались прочь.
ПРОРОК ИОНА
Жил-был в древние времена человек по имени Иона. Был он добрый, хороший, все его любили. Сам Бог отличил Иону из множества людей и сказал ему:
— Ты человек добрый, хороший, все тебя любят, и за это окажу Я тебе милость — сделаю тебя предсказателем. Поди сейчас же в город Ниневию и скажи его жителям, что очень скоро с ними случится большая беда: Я уничтожу их всех до единого — и мужчин, и женщин, и малых детей.
— Даже малых детей? За что же? Чем провинились перед Тобой жители этого города?
— Все они стали горды и злы: не слушаются Меня, не повинуются Мне. Особенно возгордился их царь. За это Я решил разрушить Ниневию, а всех её жителей погубить.
— Ниневия — великий город, — ответил Иона, — а многие его жители ещё настолько малы, что не могут отличить правую руку от левой. Неужели Ты и малых детей не пожалеешь?
— Как Я сказал, так и будет, — разгневался Бог. — А твоё дело пойти в Ниневию и предсказать её жителям, что все они скоро погибнут.
— Но они не поверят мне! — воскликнул Иона. — Они не поверят, что Ты такой жестокий и безжалостный. Я сам не могу этому поверить.
— Не тревожься, — сказал Бог. — Поверят тебе или не поверят, но пройдёт сорок дней, и твоё предсказание сбудется. И ты прославишься как великий пророк.
И пошёл Иона в Нинйвию.
Поднялся он на высокий холм и увидел перед собой большой красивый город. Долгие годы строили его люди и украшали, а через сорок дней исчезнет Ниневия, словно её и не было.
345
Подул ветерок. И донеслись до Ионы запахи цветов, дыма печей и свежего хлеба. Различил он и стук молотков в мастерских, и мычание скота в хлевах, и шум толпы на базаре, и смех детей на плоских крышах.
346
И подумал Иона: «Если жители Ниневии не поверят моему предсказанию, то Бог ещё больше рассердится и, конечно, погубит город. Так уж лучше мне туда не ходить. Может, Бог передумает или забудет?»
И вместо того чтобы спуститься в город, Иона повернул в другую сторону. Шёл он, шёл и вышел на берег моря. Там стоял корабль. Уплатил Иона деньги за провоз, поднялся на корабль и поплыл по морским волнам в дальние страны.
Но Бог ничего не забыл и обрушил на корабль страшную бурю. Забились, заревели волны, вот-вот разобьют они судёнышко. Измучились гребцы, а буря не утихает.
Стали они бросать в море всякую кладь, чтобы облегчить корабль. А Иона спустился в трюм и крепко уснул. Он и не догадывался, что вся эта буря разыгралась из-за него. И сказали корабельщики:
— Не простая это буря. Видно, плывёт с нами такой ужасный злодей, что даже море вскипело от гнева и не успокоится, пока не поглотит его.
И бросили жребий, чтобы узнать, кто виноват в их несчастье. Оказалось, Иона. Пришли к Ионе корабельщики, разбудили его и говорят:
— Что ты натворил, если из-за тебя случилась с нами такая беда?
Тут и признался Иона, что убегает он от Бога, потому что не хочет предсказывать людям беду. Испугались корабельщики и спросили Иону:
— Что с тобой сделать, чтобы море утихло и мы остались живы?
И ответил им Иона:
— Возьмите и бросьте меня в море. И буря утихнет.
Ничего не ответили корабельщики, только крепче налегли на вёсла. Но не в силах были они бороться с волнами. Всё темней становилось небо, всё выше вздымались чёрные валы с белыми гребнями.
347
— Что ж вы медлите? — закричал Иона. — Скорее бросайте меня в море! Пусть погибну я один, а вы останетесь живы.
— Прости нас, добрый человек! — сказали корабельщики и бросили Иону в море.
И буря стала утихать.
348
Пошёл Иона ко дну, сомкнулись над ним волны. Обвили его голову морские травы.
Но вдруг подхватило его подводное течение и понесло в темноту. Потом схлынули волны, и остался Иона в пещере, куда не проникает даже крохотный луч света.
Протянул Иона руки, как слепой, и дотронулся до стенки. Стенка была мягкая, тёплая, словно живая. Прислушался Иона, и донеслись до него из глубины мерные удары «бум-бум-бум»! И понял Иона, что проглотил его необыкновенный кит и что во мраке стучит китово сердце.
Три дня и три ночи провёл Иона в брюхе у кита, а на четвёртый день стал он молить Бога:
— Из чёрной пучины, из глубины и темноты зову Тебя. Все волны морские ходят надо мной, морские травы обвили мою голову, и тьма окружила меня! Отпусти меня на белый свет. Я сделаю всё, что Ты приказывал мне.
И тут хлынули волны в пасть кита, подняли они Иону, двинулись обратно и выбросили его на берег.
Просушил Иона свои одежды и пошёл куда глаза глядят. Шёл он, шёл и вышел к большому незнакомому городу. И спросил у прохожего:
— Что это за город?
И ответил прохожий:
— Ниневия.
А Иона пришёл в город с другой стороны и не узнал его. Страшно стало Ионе. Понял он, что это Бог привёл его сюда. И стал Иона считать, сколько дней из сорока прошло и сколько осталось жить Ниневии. И вышло, что остаётся всего-навсего три дня.
Поспешил Иона в Ниневию. Три дня, выбиваясь из сил, ходил он по городу из конца в конец, стучался в дома и кричал:
— Горе вам, жители Ниневии! Разгневался на вас
349
Бог. Погубит Он вас и город ваш превратит в развалины!
А на четвёртый день вышел Иона из города, сел на высоком холме и стал ждать, что будет с Ниневией.
Подул ветерок, но не донеслось до Ионы ни запаха цветов, потому что никто их теперь не поливал и они за
350
вяли, ни дыма печей, потому что никто теперь не готовил себе пищу, ни детского смеха, потому что даже дети поверили страшному предсказанию Ионы. Слышались только стоны людей, мольбы о пощаде да рёв некормленого скота.
И подумал Иона: «Выходит, я великий пророк. Все до единого поверили моим словам, бросили свои дела, разодрали на себе одежды в знак горя и посыпали головы пеплом. Даже царь Ниневии сошёл с золотого престола, переоделся в лохмотья и сидит на куче пепла, как нищий». И с ужасом ждал Иона, что сейчас сбудется его предсказание. Так сидел он на холме и смотрел на город. Солнце пекло ему голову, жажда сушила рот, но Иона не двигался с места.
«Как же так? — думал Иона. — Если Бог пожалел Ниневию, то зачем же я предсказывал, что город погибнет?» И вдруг вырос рядом с ним зелёный росток и сразу же превратился в стебель, а стебель превратился в куст, куст прямо на глазах у Ионы стал деревом.
Поднялось дерево над Ионой и укрыло его своей тенью. Но червь подточил дерево, и оно засохло. Увидел это Иона и горько заплакал. И тут он услышал голос Бога:
— Неужели тебе жалко дерева?
— Очень жалко, — ответил Иона. — Так жалко, что мне и свет не мил.
— Ты пожалел дерево, которое выросло у тебя на глазах и сразу засохло, — сказал Бог. — Всего только дерево, хотя ты его и не сажал. Как же ты мог подумать, что Я разрушу Ниневию, жители которой раскаялись в своих злодеяниях? Ведь Ниневия — великий город, а многие его жители ещё настолько малы, что не могут отличить левую руку от правой.
Обрадовался Иона и пошёл прочь.
Оглянулся, посмотрел в последний раз на спасён
351
ный им город. И ветер донёс до него запахи цветов, дыма печей и свежего хлеба. Различил Иона и стук молотков в мастерских, и мычание скота в хлевах, и шум толпы на базаре, и смех детей на плоских крышах.
«КУРИЦА С ЦЫПЛЯТАМИ»
« MAT РЁШКИНЫ ПОТЕ Ш К И »
«МИШКА, МИШКА, ЛЕЖЕБОКА»
«ПРО МАШИНУ»
ГОСУДАРЫНЯ ПУСТЫНЯ
Повесть и рассказы об археологах
12 Веселые наук»
F
МЕЧ В ЗОЛОТЫХ НОЖНАХ
Глава первая
1
Два с лишним месяца я провёл на кладбище, переходя из могилы в могилу.
На моей командировке необычные пометки: «Прибыл на могильник Тагискен», «Убыл из могильника Та-гискен». Вторая пометка звучит как-то приятнее.
Вместе с нами «убыли» оттуда несколько баулов с надписью «Антропология», набитые человеческими костями и черепами. И ещё один, очень тяжёлый, с надписью «Алтари». Алтари и человеческие кости мы сдали в багаж на станции Кзыл-Орда.
Самые дорогие находки мы взяли с собой. Очень длинный ящик (мы несли его втроём) с надписью «Осторожно! Меч!». Второй ящик поменьше, но куда тяжелей, с надписью «Колчан». И ещё зелёный баул, украшенный этикеткой «Тагискен — 1962. Индивидуальные находки», — совсем лёгкий. Сверху донизу он был аккуратно заполнен кондитерскими изделиями: «Печенье с сыром», «Соломка к чаю», «Рахат-лукум» и множеством спичечных коробок. Раскрыв все эти коробки, вы увидели бы там вместо сластей и спичек такие вещи, как железные и
355
бронзовые ножи, бирюзовые и стеклянные бусы, бронзовые удила, наконечники стрел, бляхи самых разнообразных форм и размеров, золотую серёжку, золотые фигурки львов и антилоп — словом, много всякой всячины.
Длинный узкий ящик, в котором покоился меч, оказался негабаритным грузом. Проводница грудью встала против меча, защищая от него вход в вагон.
— Поймите же, это уникальное произведение древнего искусства! Величайшая музейная ценность! Пятый век до нашей эры! Народное достояние! Такого меча нет нигде в мире! — кричали мы.
Краем глаза успеваю заметить, что к нашему хору присоединился офицер пограничных войск. Первый за две с половиной тысячи лет военный, принявший участие в судьбе древнего меча.
Владимир Анатольевич Лоховиц побежал к начальнику поезда и сунул ему справку. Он написал её на всякий случай ещё в пустыне, снабдив печатью и подписью заместителя начальника Хорезмской археологической экспедиции, то есть своей собственной. В справке было указано, что меч, который мы сопровождаем, является выдающимся памятником культуры саков, среднеазиатских скифов, живших на территории Кзыл-Ординской области, и что все ответственные лица призваны содействовать нам в доставке этого бесценного груза...
Бумажка подействовала, и негабаритный груз был торжественно внесён в купе. Первым, придерживая ящик за верёвку, вошёл туда офицер-пограничник.
Всё, что мы кричали проводнице, все громкие слова, подкреплённые печатью экспедиции, были правдой. В этом сезоне нам удивительно повезло. Особенно Светлане Оленич. Ведь это она собственноручно откопала и меч, и колчан, и многие золотые вещицы, лежавшие в коробках из-под сластей. Ей досталась замечательная могила. Могила, о которой можно только мечтать.
356
2
Часто мы думаем, что сами выбираем для себя какие-то вещи. А на деле происходит, пожалуй, наоборот: вещи выбирают нас.
Разумеется, № 53 с его удивительным содержимым мог достаться любому из нас. Светлана получила его случайно. Она даже не поехала с нами выбирать курганы.
Дело это непростое. За две с половиной тысячи лет курганы успели сровняться с землёй. Большинство из них даже специалист не мог бы с уверенностью отличить от окружающей почвы.
Спугивая пыльных кузнечиков, перешагивая через звериные норы, мы искали среди ржавых пучков растительности железные шпильки с бумажками иа конце. Чтобы не сбиться, мы то и дело разворачивали план и наклеенные на марлю аэрофотоснимки.
В своё время могильник увидели с самолёта. Курганы выделялись округлыми светлыми пятнами. Это происходило потому, что почва на их месте ещё не восстановилась, опа была чуть иного топа, пучки засохшей травы располагались на ней чуть-чуть иначе.
Бродя по курганам, мы замечали, что на них чаще встречаются свежие ядовито-зелёные или бледные кустики солянок. Если сквозь такой кустик просвечивают солнечные лучи, то он весь вспыхивает холодным стеклянным блеском. И всё же мы не решались доверять одному только стеклянному блеску... Мы, как я уже сказал, ощущали некоторую уверенность, лишь обнаружив в центре такого пятна железную шпильку с бумажкой на конце. (Топограф Игонин, один из тех, кто заметил могильник с самолёта, спустился с неба па землю, при помощи геодезических инструментов отыскал на ней то, что увидел с высоты, и воткнул эти шпильки.)
357
Наконец курганы были выбраны. И каждый из нас мог найти свой объект без плана и снимков.
Все четыре кургана были рядом с погребением, раскопанным в прошлом году и окружённым коническими холмиками отвала, упавшего с ленты транспортёра. Могила была интересная. В неё вёл узкий длинный коридорчик — дромос. Скелет лежал по диагонали головою на восток. Найденные при нём стрелы и рукоять меча указывали дату — V век до нашей эры. Это был самый древний из известных науке людей, похороненных по роксоланскому обряду. Роксоланы жили в степях Восточной Европы семью веками позже, во II веке нашей эры (Ломоносов считал их одними из предков русских). Раскопанное на Тагискене погребение как бы сообщало, откуда они пришли. А подобные могилы к югу от Уральского хребта указывали ещё одну веху на их долгом пути.
И естественно, что наша, казалось бы, свободная воля привела нас в окрестности этой выдающейся могилы. Естественно было и то, что нам с Лоховицем, «старым хорезмийцам», достались самые большие курганы, расплывшиеся, как блины. А маленький, скорее вогнутый, чем выпуклый, курганчик столь же естественно получила Аня Леонова. Работает она тщательно, пусть не спеша разберётся, курган это или нет. Раскопы рядом, можно чаще советоваться друг с другом, удобнее передвигать два наших транспортёра. По ту сторону раскопанной могилы виднелась ещё одна железная шпилька. И раз уж так получилось, надо было копать и здесь. И одинокий отдалённый курган на краю зелёной лощины как бы сам собой приплыл в руки Светланы. Ей будет достаточно одного-двух рабочих, транспортёр может и не понадобиться. Пусть себе копает в сторонке, она это любит.
358
3
Я встретил Светлану годом раньше, на раскопках средневекового замка Якке-Парсан.
Невысокая робкая девушка, светлые волосы, тихий голос, который слышался редко. Уединённая, стоящая па отшибе палаточка. Там Светлана в свободное время конспектировала учебники (она учится заочно), перечитывала «Гайавату» или с жадностью читала ещё какую-нибудь книжку. Читая, она выписывала на листочке непонятные слова, а потом, при удобном случае, спрашивала нас, что они означают. Светлана то забавляла нас своими вопросами, а то и ставила в тупик.
К нам, умудрённым жизнью «старикам», она относилась с почтением и, может, даже с некоторым страхом, песен с нами не пела, в застольных разговорах участия не принимала. Поест и потихоньку скроется из столовой читать, смотреть на звёзды или кормить своих черепах. Они жили у неё в большой кастрюле и, бедняжки, почти ничего не ели.
Иногда она посещала палатку, где обитали четыре джентльмена, как мы себя называли. Джентльмены необычайно любезно усаживали гостью, интересовались её здоровьем и настроением, угощали вафлями, взятыми на складе в «личный забор», развлекали разговорами. Светлана сидела, опустив голову, уставившись в колени, и серьёзно, внимательно слушала. Она и приходила не поговорить, а послушать. Иногда на её лице появлялась улыбка, но по-настоящему рассмешить её нам не удавалось. Она относилась к нашим разговорам так же серьёзно, как к книгам, — через день или через неделю возьмёт да спросит:
— Лев Алексеевич назвал кого-то самоуверенным. А всегда ли плохо, если человек самоуверен? И чем самоуверенность отличается от уверенности в себе?
359
Постепенно её присутствие стало придавать нашим беседам некий философский оттенок.
При всём этом замкнутом образе жизни Светлана, как я думаю, никогда не скучала. И если она смотрела на закат или на падающую звезду, то я понимал, что эти картины очень много для неё значат.
4
Ночь перед началом раскопок я провёл не в палатке, а под звёздами. Я лежал в спальном мешке и смотрел в небо. Мне хотелось увидеть какое-то движение в стройном, упорядоченном мире звёзд. Я ждал, не пройдёт ли над нами только что запущенный «Восток-3».
А потом решил не снимать очков, пока в августовском небе не промелькнёт хотя бы падающая звезда. Ждать пришлось недолго. Над горизонтом, над предназначенными нам курганами воинов, жриц и вождей один за другим сверкнули сразу два метеора.
Подумать только, куда я попал! Южный Казахстан. Приаральские степи. Легендарная страна саков и мас-сагетов, о которых писали «отец географии» Страбон и «отец истории» Геродот. Азиатская Скифия.
И вспоминалась сказка, записанная Геродотом у европейских скифов. Пустынная земля, куда пришли трое юношей, сыновья первого скифа Таргитая. Не два, а целых четыре золотых метеора просверкали в ночном небе. И что-то засветилось в тёмной степи. Старший брат приблизился к светящимся предметам. Золото вспыхнуло, обожгло его, и юноша отпрянул в темноту. То же самое произошло со средним братом. Младшего золото подпустило к себе, и он поднял с земли уже остывшие золотой плуг, золотое ярмо, золотую секиру и золотую чашу.
360
Интересно, что к воинственным скифам упали предметы мирного быта. Секирой вырубали деревья и кусты на месте будущей пашни. Плугом её вспахивали. Волы, послушные ярму, день за днём тянули плуги. Чаша переходила из рук в руки на пирах.
Из всех четырёх предметов золотой могла быть одна лишь чаша. Скифы любили золото. Они его не прятали, не копили, а с удовольствием выставляли напоказ. Клали золото и в могилы, чтобы погибший воин и его конь явились в страну теней во всём своём геройском великолепии.
Но плуг, ярмо и секира для того, чтобы служить человеку, должны быть не золотыми, а железными. Племена, которые называют общим именем «скифы», появились на исторической сцене, когда наступил железный век.
Железо и по сию пору остается основой нашего производства. И значит, согласно археологической периодизации, мы живём в одну эпоху со скифами — в железном веке.
Человек познакомился с железом задолго до наступления железного века, о неизбежном приходе которого зарницами возвещали трассы метеоров.
Первые куски железа, попавшие в руки людей, в буквальном смысле слова свалились с неба. Человек поклонялся им, как божествам, а иногда пробовал изготовлять из «небесных камней» различные изделия. Например, бусы из метеоритного железа, найденные в погребениях Древнего Египта.
Вынимая из сыродутного горна первую крицу, первый кусок железа, полученного из земной руды, человек, вероятно, сознавал, что перед ним своего рода «искусственный» метеорит, и по-прежнему называл его «небесным камнем» — так окрестили железо многие древние народы. Железо, которое кажется золотом, когда плавится в горне или падает на Землю из космоса.
361
Есть, наверно, какая-то глубокая поэтическая связь между нарушающими строй светил кусками металла, что летят с неба на землю, и одушевлённым металлом спутников и космических кораблей, отправленных человеком в мировое пространство.
5
Уже заметно переместились созвездия, уже все в лагере спали, когда в темной степи загорелся костёр. Я вылез из мешка и пошёл на огонь.
Различив у костра чью-то фигуру, я остановился. Человек с книжкой в руке то наклонялся к огню, то отшатывался от него. Ио он не просто читал, а приплясывал и делал свободной рукой какие-то движения, и я понял: человек у костра поёт, в руке у него тетрадь с песнями. Чтобы ire смутить певца, я хрустнул веткой саксаула. Человек отложил в сторону тетрадь и подбросил в костёр хворосту. Мы познакомились. Борис Ильин. Из Днепропетровска.
Недавно получил диплом инженера-путейца. Попросился в Алма-Ату. Решил как следует проститься с вольной жизнью студента и туриста, а заодно и со своим товарищем физиком Игорем Скирко. Они дружили с четвёртого класса и каждое лето проводили в походах.
Начали с Крыма, с Карадага. Устроились под скалой в Разбойничьей бухте и, перекрывая шум моря, пели туристские песни. Далее Борис решил проститься с лесами, полями и реками средней полосы. Поехали в Поволжье на плоту, жгли костры на островах, удили рыбу. Когда кончились деньги, поработали в колхозе. Скопировали из энциклопедии карту Аральского моря и двинулись в Казахстан.
По Аралу приплыли на Амударью. Решили добираться до железной дороги пешком. То, что на пути ле
362
жала пустыня Кызылкум, приятелей не остановило — на карте были обозначены дороги и точки с экзотическими названиями. Путешественники не знали, что это верблюжьи тропы и колодцы, где никто не живёт. Несмотря на энциклопедию, это было самое настоящее мальчишество. Неизвестно, чем кончилось бы столь рискованное предприятие, не повстречай они в последней перед песками чайхане наших хозяйственников. Те расспросили туристов, ахнули, но, убедившись, что в остальном парни вполне нормальны, предложили им поступить в экспедицию землекопами.
Борис был просто потрясён, что никто из нас, прибыв в пустыню, даже не подумал зажечь по такому случаю костёр, чтобы чуть ли не до утра кипятить чай, собирать хворост и — самое главное — петь у огня всевозможные походные песни. Забраться в палатки и лечь спать! Это не вмещалось в его туристское сознание. Даже Игорь, родная душа, не высидел у костра столько, сколько положено истинному романтику.
И хранитель романтических традиций с выжженной солнцем лохматой шевелюрой собрался в одиночестве отстоять эту вахту за всех нас, бессовестных обывателей пустыни, вахту, длительность которой измерялась не часами, а песнями и брошенными в костёр ветками.
Глава вторая
1
Раскопки начались 13'августа. Начальник нашей экспедиции Сергей Павлович Толстов уверяет, что 13 — самое лучшее число. Но реакционные жрецы скрыли этот факт от народа, чтобы тайком наслаждаться дарами «чёртовой дюжины».
363
Рассвет. Топот ног. Стук умывальников. Фигуры в зелёных брезентовых костюмах и белых докторских колпачках (это наша спецодежда). Лоховиц в таком колпачке похож на хирурга, я, как говорят, — на терапевта, рабочие — на дюжих молодцов-санитаров.
У крайних палаток остановилось стадо любопытных верблюдов. Ветер раздувает шерсть на их лебединых шеях и косматых горбах. Среди верблюдов — студент Гена Королёв. Для полного счастья ему не хватает одного: вот бы увидели его сейчас московские знакомые!
Я его понимаю. Приятно быть своим человеком в пустыне. И конечно, хочется видеть себя в этой роли как бы со стороны, чьими-то восторженными глазами, Словом, хочется произвести впечатление.
Не далее как в прошлом году был со мной случай. В разгар рабочего дня спускаюсь с крепости взять па складе миллиметровку. Чужая машина. Из неё выглядывают какие-то люди. Среди них женщина в белом халате. И вот я уже радуюсь, что взял с собой нож. Распрямляюсь и, поигрывая ножом, шествую к машине. Я хочу произвести впечатление на женщину в белом. Собственно говоря, что мне эта женщина? Мотор не заглушён, сейчас она уедет. Не успеваю даже разглядеть лица незнакомки, пока у меня спрашивают дорогу. Но это неважно. Главное, чтобы она разглядела меня. И тогда в её сознании запечатлеется мужественный образ открывателя тайн исчезнувших цивилизаций.
Лет десять назад в Каракумах случилась со мной другая история. Как-то в воскресенье ранним утром пришёл я на колодец Бала-Ишем. Отправился я туда почему-то босиком. И встретил (на это я и надеялся) двух девушек из соседней экспедиции. Не помню уже, о чём мы болтали. Помню только, что мне хотелось произвести на них впечатление. Девушки сбегали за вед-
361
ром. Мы доставали воду из колодца и обливали друг друга. И пока просыхала одежда, чувствовали себя великолепно... В жару совершенно достаточно, если на вас одно за другим выльют два ведра воды. Третье — это уж пижонство. После него становится холодно: просто
365
мёрзнешь. Но я. разумеется, всякий раз требовал третьего ведра. И вдруг после очередных трёх вёдер перестал стучать зубами. Значит, догадался я, каракумское солнце печёт в полную силу. Пора домой. Я простился с девушками. Но, пройдя два шага по раскалённой земле, понял: до лагеря мне не добраться. Пятки мои горели. Делать нечего. На глазах у изумлённых девушек я стянул с себя брюки, постелил их перед собой и... тронулся в путь. Так я и шёл по брюкам, как по ковру. Их хватало ровно на полтора шага. Триста с лишним раз, обливаясь потом, я то подымал пропылённые брюки, то бросал их перед собой, прежде чем доковылял до наших палаток. Не знаю, какое впечатление я произвёл на девушек.
А однажды вёл я через лагерь верблюда. За ним следовал целый караван. Я знал: на меня смотрит жена, впервые приехавшая в экспедицию, и, наверно, восхищается мной. Проводив караван, я услышал следующее:
— Сколько раз говорила, следи за собой, не сутулься. Жалко на тебя смотреть: один верблюд ведёт другого.
2
Наш с Королёвым курган стоит на самом краю возвышенности. На бывшем берегу бывшей реки Инкар-Дарьи.
Белеют полосы такыров на месте протоков, рукавов, стариц, болот. Темнеют карликовые перелески — заросли саксаулов. Ещё не растаяла пыль, поднятая нашей машиной. Ещё не успели скрыться из виду три движущихся светлых пятнышка — спугнутые нами джейраны.
Хорошо видно, что горизонт круглый. Очень много неба. Оно начинается прямо от земли. У наших ног. А там, вдали, куда убегают джейраны, висит между небом и землёй что-то голубое, густое, резко очерченное, как море. Какая-то вторая даль. И в ней таинственные си
366
ние стены. Это утренний мираж приподнял горизонт и вместе с ним развалины дальних крепостей, обычно скрытые кривизной земли.
Работа начинается незаметно. Дрожанием стрелки компаса. Будто она волнуется, ощутив после большого перерыва магнитное поле планеты. Будто колеблется, удастся ли ей и на сей раз правильно указать на север.
Взяв в руки компас, вы превращаетесь из пассажира или прохожего, для которого безразлично, где север, где тог, в путешественника или землепроходца. Маленький круг с мелкой цифирью вмещает в себя весь горизонт, все земные дали. Дорога, указанная компасом, прямая как стрела, — это ваша собственная дорога. Взяв направление, вы, может быть, больше ни разу не посмотрите на компас. Но само его присутствие в вашей полевой сумке создаёт ощущение полнейшей безопасности.
Компас. Компас, великий путешественник... Теперь ты ощутил для себя пределы и границы. На Луну тебя не возьмут, выяснилось, что там нет магнитного поля, а без него ты мёртв.
...Компас сделал своё дело: курган ориентирован по странам света и готов послушно лечь на план вместе со своим, пока ещё неведомым содержанием.
3
Тянем шпагат через центр кургана: тридцать пять метров с севера на юг и тридцать пять с запада на восток. Ставим рейку через каждый метр. Один из нас глядит в нивелир и выкрикивает отметки высот. Две с половиной тысячи лет мыли этот мемориальный песок дожди и весенние потоки, обдували степные ветры. И всё-таки насыпь кургана, как выяснилось, ещё возвышается над окружающей почвой на метр с лишком.
367
Рабочие сбивают лопатами пыльные кустики и отбрасывают их в сторону. Мы в центре большого светлого круга, который замкнёт нас на много дней.
Удивительная вещь! Когда люди натягивают шпагат, намечая места для работы, они вряд ли помнят, что это очень древнее движение, что точно так же натягивали в старину шнур на месте будущих каналов, крепостей, тех же курганов, что таким вот образом прямо на земле, так сказать, на свежем воздухе, рождалась геометрия. И значит, столь обычное для нас движение — тоже исторический памятник, не менее древний, чем пирамида Хеопса.
А движение руки, выводящей слово за словом, знак за знаком, пришло к нам из ещё более далёких времён. Что же касается первых рисунков и схем, то человеческие глаза и рука научились этому десятки тысячелетий назад, ещё в первобытных пещерах.
Но раньше всего, задолго до иероглифов и рисунков, человеческий глаз начал привыкать к чтению. Он «читал» следы зверей. И это отделяло человека от животных, которые «читают» следы носом, по запаху.
Казалось бы, самые обыкновенные наши движения, навыки, привычки, слова, в сущности, такое же наследие веков, такие же памятники человеческой культуры, как сокровища музеев, как пирамиды и Акрополь, как вот эти курганы.
На земле давным-давно не осталось ни одного скифа. Бесчисленные могилы предков, рассыпанные по степи, и ни одного потомка. Вернее, ни одного народа, ни одного человека, который мог бы с уверенностью назвать себя прямым потомком скифов. Они не вымерли. Они растворились в океане человечества. Где-то звучат их мелодии, кто-то рассказывает их сказки, в чьих-то жилах течёт скифская кровь. Кто-то пасёт коней выведенных ими пород, кто-то вышивает на полотенцах их
368
священные узоры, какие-то реки и горы ещё носят скифские имена, а в словарях разных народов осталось немало слов скифской речи. Часто ещё не узнанных.
Раскапывая курганы, мы можем что-то узнать не только о скифах, но и о самих себе.
4
Первые удары лопат. Первые комья слежавшегося песка. Разламываю их и вижу красноватые пятна, белую труху, лёгкие пористые капельки какого-то шлака. Это песок с места тризны, красный от огня костра, и остатки сожжённых костей животных.
«Так как скифская земля совсем безлесна, то скифами придуман следующий способ варения мяса: жертвенное животное обдирают, очищают мясо от костей и бросают его в котлы туземного происхождения, если таковые попадутся под руку... Затем зажигают кости животных и на них варят мясо.
Если котла не окажется, то мясо сбрасывается в желудки самих животных, подливают туда воды и под ними кости зажигают. Кости горят отлично, а очищенное от костей мясо помещается в желудках. Таким образом, бык и всякое другое жертвенное животное сжигают сами себя...»
Перед нами следы того обряда, о котором пишет Геродот. Чудится, что мудрый и любознательный «отец истории» совсем рядом, в том мире, где горят костры, накалившие этот песок, что учёный грек — современник того, кто лежит в нашем кургане, что Геродота и нас в эту минуту занимает один и тот же предмет.
...Сюда, где сейчас стойм мы с Королёвым, гонят быков со связанными передними ногами. Вот их останавливают. Собравшаяся толпа готовится к торжественному моменту. Жрецы, став позади животных и держа концы верёвок, которыми опутаны ноги быков, изо
369
всех сил дёргают за верёвки. Быки с рёвом рушатся на землю. И пока они падают, жрецы громко взывают к богам, скликая их на пир. Каждый из присутствующих верит, что боги услышали призыв и занимают свои места. Они любят почёт, внимание и обильную пищу, эти скифские боги. Вечно голодные, они с нетерпением смотрят, как жрецы набрасывают петли на шеи животных, как убивают их, как обдирают шкуры. Для них, богов, нет ничего слаще запаха крови и дыма костров. Но вот пища готова. Жрецы снова выкликают богов, бросая перед собой куски мяса и внутренности животных. И все присутствующие на пиру уверены, что незримые гости, а вернее хозяева, ибо всё жертвенное мясо отныне принадлежит им, вместе с людьми принимаются за еду... Она живая, земля, хранящая следы человека.
5
У нас свои, особенные отношения с землёй. Все мы, и сотрудники и рабочие, только и делаем, что смотрим на неё. Прямо-таки глаз с неё не сводим. Бьём киркой и посматриваем. Откалываем ледорубом и приглядываемся. Копаем лопатой и глядим во все глаза. Каждую горсть земли встречаем и провожаем внимательным взглядом. Да ещё норовим руками потрогать.
Чуть изменится цвет или твёрдость, мелькнёт какой-нибудь камешек или уголёк, не говоря уже о находках, и мы буквально впиваемся глазами в землю. Склоняемся над ней, встаём на колени, садимся на корточки, ложимся на бок или на живот. Лопаты в сторону! Ковыряем землю ножом и скальпелем, метём кисточками и щётками, «ведём отвал» совком или просто ладонью.
В одно и то же время мы хотим и раскопать курган до основания, и оставить всё на своём месте, будто ни-
370
каких раскопок не было. Всё взять с собой и всё удержать в том же самом виде и порядке. На фотографии, на чертеже, на рисунке, в дневниковых записях.
В сущности, все наши инструменты словно бы нарочно приспособлены для того, чтобы всячески замедлить земляную работу. Это просто так, для удобства, говорится, что археологи ведут раскопки, то есть копают землю. На самом же деле они её просеивают.
Разбитая на мелкие и мельчайшие оранжевые клеточки миллиметровая бумага, пожалуй, и есть та сеть, сквозь которую мы пропускаем содержимое кургана. На ней «оседают» и слои, и ямы от столбов, и жерди перекрытия, и находки.
Специальных археологических инструментов ещё не придумано. В ожидании этого мы позаимствовали у горняков кирку, у альпинистов ледоруб, у поваров нож с круглой ручкой, у медиков скальпель, у маляров короткую кисть, у плотников уровень, у продавцов муки и крупы алюминиевый совок, у сапожников обувную щётку, а у домашних хозяек большую щётку для подметания полов (ручку у этой щётки мы сняли и метём землю сидя).
Главный же наш инструмент, конечно, лопата. Древнее прославленное орудие землекопов. Сейчас её отовсюду вытесняют землеройные машины. Глядишь, раскопки со временем станут единственным производством, где лопата играет решающую роль. Тогда она превратится в инструмент, выпускаемый специально для археологов, а основным заказчиком и потребителем лопат станет Академия наук.
6
Если археолога после раскопок попросят немедленно положить всё, что он добыл, на прежнее место, он, пожалуй, возьмётся за это дело: вынет дневник, распа
371
кует находки, сверится по этикеткам и чертежам, где и на какой глубине они лежали, обложится фотографиями, зарисовками и... смущённо махнёт рукой.
Конечно, на его чертежах остались все контуры, все слои, но землю, выброшенную из раскопа, уже не уложишь в прежнем порядке. Той земли, живой, вызывавшей столько споров, волнений, ожиданий, надежд, больше нет. Просеянная, просмотренная, перемещённая, превращённая в пыль, она стала отвалом, пустым балластом, отнимающим большую часть времени и сил.
После того как мы в последний раз проводили её глазами, землю можно считать на кубометры, пускать по транспортёру, безжалостно выпихивать широким ножом бульдозера, подымать лязгающей челюстью экскаватора, увозить на самосвале. Теперь уже мы бы и рады не смотреть на неё, да она сама горячей пылью летит в глаза. Стучит движок электростанции, шуршит лента, и позвякивают ролики транспортёра, по древним могилам вьётся толстый чёрный кабель, клубится пыль, носится запах бензина и солярки. И затихают кузнечики, перестают пахнуть степные травы, забиваются в норы суслики, ежи, змеи, черепахи, улетают птицы. Кучи отвала растут и загораживают даль. Остаются лишь небо да солнце над головой, да земля перед глазами, полная неожиданностей и тайн.
Но, к сожалению, неожиданности бывают разные. Вот мы и раскопали четверть курганной насыпи. Королёв «освежает» лопатой отвесную стенку разреза. Я вникаю в слои. К центру кургана плавно поднимается коричневая линия. Это граница первоначальной, небольшой насыпи — сгнившие дерево и камыш. Так сказать, символическая кровля посмертного жилища. Не дойдя до центра, линия обрывается. За нею совсем другой песок. Тончайшие вогнутые прослойки, идущие в глубине. Волнистые, лёгкие, как годичные кольца на
372
пне (или как помехи на экране телевизора). Прямо-таки нерукотворные. И действительно, такое может создать только природа.
Вот оно, то, чего я ожидал, что боялся пропустить и чего так не хотел. Зияющая воронка, куда ветер из года в год неторопливо наметал отборный крупнозернистый песок...
Нас опередили!
Глава третья
1
Когда царь персов Дарий Гистасп со своим войском переправился через Дунай и вторгся в скифскую землю, он был поражён следующим обстоятельством: скифы, которых он собирался покорить, не пожелали принять бой. Они держались от персидского войска на расстоянии дневного перехода и прилагали все усилия, чтобы это расстояние не сокращалось ни на шаг.
Персы углубились в землю скифов, пересекли её из конца в конец, очутились во владениях соседних народов, которым от этого пришлось довольно туго: сначала грабили скифские интенданты, потом — персидские. Скифы продолжали уклоняться от сражения. Дарию пришлось буквально умолять своего противника, чтобы он соизволил, наконец, отразить агрессора. Ни просьбы, ни угрозы, ни упреки не помогали. Персидский посол вернулся от предводителя скифов Идан-фирса с таким ответом:
«Почему я не тороплюсь сразиться с тобой, объясню тебе это. У нас нет городов, нет засаженных деревьями полей, нам нечего опасаться, что они будут покорены или опустошены, нечего потому и торопиться вступать с вами в бой. Если бы вам крайне необходимо было ус
373
корить сражение, то вот: есть у нас гробницы предков; разыщите их, попробуйте разрушить, тогда узнаете, станем ли мы сражаться с вами из-за этих гробниц или нет». Это ответ хозяина степи, ощущающего за собой просторы, которые враг не в силах ни вытоптать, ни сжечь, ни удержать. Просторы, враждебные персам и умножающие силу скифов. Родной и беспредельный дом воинов-скотоводов.
Перед лицом врага скифский вождь не испытывает ни страха, ни даже злости, достаточной для того, чтобы рисковать кровью соплеменников. Оказывается, скифам, чтобы начать сражение, мало одного присутствия противника, им нужна ярость. Вот почему Иданфирс подсказывает персам, каким образом они могли бы возбудить эту ярость.
Из ответа Иданфирса видно, что скифы по-своему миролюбивы, что главное их занятие не война, как это иногда (и не без основания) казалось их осёдлым соседям. У себя дома, на просторах родной степи, они разводили стада и табуны, охотились, занимались ремёслами, проводя жизнь в вечных поисках того, что древние хроники называли «привольем в воде и траве».
Степной горизонт не замыкал их своим кругом, пылающим на восходе и на закате, а манил всё дальше и дальше. Где-то там, за его чертой, лежала скифская страна Муравия с её вечным и неистощимым привольем в воде и траве. В поисках приволья скифы легко снимались с места. Взрослые и дети, женщины и старики, они как бы срослись со своими конями и стали походить на кентавров — полулюдей-полуконей греческих мифов.
Но были среди них и те, кто нашёл своё пристанище навсегда. Те, кого не сдвинешь с места. Те, чьи дома не соберёшь и не увяжешь в тюки. Те, кто, живя иной, отдельной от живых жизнью, всё же продолжали чис
374
литься в составе своего племени и даже не были сняты с довольствия, ибо им, как божествам, тоже приносились жертвы.
Скифов везде и всюду сопровождали тени их предков. Они как бы продолжали незримо заботиться о живых и, в свою очередь, требовали от них заботы. Их-то дома-гробницы и собирался защищать Иданфирс.
Но предводитель скифов, видимо, не знал, что ни персы, никто другой уже не в силах были разрушить и осквернить эти гробницы. Ведь их почти сразу же после похорон, рискуя жизнью и честью, опустошали сами скифы, возможно, даже родичи покойных, хитроумные грабители, которым было точно известно, где что лежит.
2
Древние искатели золота ограбили не только своих родичей и предков, но и учёных потомков. Во всяком случае археологам при раскопках скифских курганов достаётся лишь то, что не успели, не сочли нужным или забыли взять грабители. Неограбленный курган — чудо. Нормальное состояние скифских курганов — ограбленное.
Вот и здесь, на Тагискене, все курганы, раскопанные нашей экспедицией в прошлом году, оказались ограбленными. Да ещё как ограбленными! Светлана в своём прошлогоднем кургане с большим трудом отыскала только почти пустую яму. Юрий Рапопорт нашёл на дне глубокой ямы всего-навсего костяной ножичек. Правда, географы заметили, что песок в этой яме особенный: такой песок иногда сопутствует нефтеносным слоям. «Рапопорт нашёл нефть!» — почтительно оповещали шутники. Рюрик Садоков после мучительных поисков не встретил даже могильной ямы: покойник, от которого не осталось и следа, был похоронен прямо под
375
насыпью, на поверхности почвы. Каким-то чудом Рюрику удалось найти вырытые в песке несколько круглых ямок от столбов, и это было его единственным трофеем. Ещё один большой курган, прозванный «Курганом великомучениц», раскопали ножами три сотрудницы экспедиции: в насыпи не было ничего, кроме горелого дерева и камыша. Тем не менее раскопки были признаны интересными — что ни курган, то особый погребальный обряд.
Вот и в этом году все мы, кроме Ани, которая мечтала найти хотя бы признаки кургана, были заранее готовы встретить следы грабителей. И действительно, эти следы не замедлили появиться.
Мы с Королёвым, например, только и делали, что вычерчивали на планах и разрезах контуры грабительской ямы или «грабительской дудки», как её в шутку называют у нас, да подробно, как криминалисты, описывали в дневнике печальную картину ограбления.
Злоумышленники выкопали свой лаз в центре курганной насыпи, но не сразу наткнулись на яму. В поисках её они пробили довольно аккуратный прямоугольный шурф. Тут они обнаружили угол ямы и начали копать быстро и яростно, выбрасывая вместе с песком обломки человеческих костей и выхватывая всё то золотое, серебряное, бронзовое и каменное, что было положено в могилу. Они отделили череп от костяка, чтобы побыстрее снять с шеи золотую гривну. Обломки черепной крышки вместе с куском тазовой кости и позвонком оказались за пределами ямы, и я их подобрал задолго до того, как начал расчищать дно могилы, где когда-то располагалось погребение.
Самые богатые вещи скорее всего лежали рядом с головой, на груди и возле рук, и потому грабители сначала опустошали именно эту часть ямы. Но то, что они здесь нашли, видимо, поразило их своим великолепи
376
ем, и грабители начали, не боясь обвала, подрываться во все стороны, отчего вырытая ими яма превратилась в катакомбу. Кисти рук они вышвырнули на самый верх, ребра и позвонки разбросали так, что некоторые из них прилипли к противоположным стенкам могилы, ноги покойника они переломали и раскидали. На одной из бедренных костей зеленел отпечаток какого-то большого бронзового предмета, разумеется унесённого грабителями. Вместе с костями ног грабители раздробили своими заступами на несколько частей большой железный нож: должно быть, разозлились, что он заржавел и потерял для них свою ценность.
Примерно такая же картина в других курганах: хорошо видно, как жёлтый песок заполнения отличается от светлого песка, наметённого ветром в грабительскую воронку.
Никто не впадает в отчаяние: мы заранее знали, что без грабителей не обойдётся. Знали мы и то, что, как бы ни был ограблен курган, а, глядишь, перепадёт что-нибудь и на нашу долю. Или тот же костяной ножичек. Или стрелы, которые Светлана подобрала на самом краю ямы, — верно, грабители обронили, когда вылезали оттуда.
Светлана первая спустилась в яму. Это и немудрено. Курганчик у неё сохранился на высоту в каких-нибудь двадцать сантиметров, да и диаметр у него был всего около десяти метров. Казалось, что она быстро управится. Но сразу начались трудности. Пришлось ножом и кисточкой расчищать какие-то белые пятна. Белые с сиреневым оттенком. Это были следы истлевшего тростника.
Под небольшой насыпью оказалась внушительных размеров яма. Её западный край был каким-то рваным, неопределённым и доставил Светлане много волнений и огорчений. Проклятые грабители!
377
Зато именно здесь, ещё не успев углубиться в погребальную камеру, Светлана сделала свою первую находку.
— Везёт же ей! Пять прекрасных стрел, — говорил Лоховиц. — Можно считать, что её курган уже оправдал себя. Стрелы дают дату.
Собственно говоря, это не стрелы, а только их наконечники. Тростниковые древки с пёстрым оперением давным-давно истлели. Трёхпёрые втульчатые бронзовые наконечники стрел скифского типа, как их называют в научных отчётах.
Наконечники, лишённые древков, напоминают пули. Острые, злые, совершенно стандартные, отлитые в одной и той же литейной форме, такого-то калибра, такой-то дальности боя. Зелёные от купороса и прохладные от земли. Из которой они сию минуту извлечены.
Они лежали на моей ладони, как пули, такие же маленькие, словно игрушечные, такие же совершенные благодаря своей жестокой целесообразности, такие же летучие.
Разница лишь в том, что рука ощущает не круглые бока, а три тонких, как бритва, выступа, сливающихся у острия. Не тяжесть, а лёгкость, почти невесомость: в этом отношении наконечники стрел похожи не на пули, а скорее на отстрелянные гильзы.
Стрела с трёхпёрым наконечником легко впивается в тело. Зато выдернуть её из раны — дело трудное и болезненное: мешают торчащие выступы. Втулка у наконечника узкая, вынешь древко, а наконечник останется в ране, как остаётся пуля, застрявшая в кости или в тканях человеческого тела. И если человек выживал, хотя стрелы «скифского типа» обычно были отравлены, то он мог ещё долго носить в себе вражескую стрелу. В одном из сакских курганов неподалёку от здешних мест нашли однажды скелет с наконечником стрелы, застрявшим в коленной чашечке и успевшим за долгие годы
378
затянуться костным наростом. Стрела сделала злополучного скифа при жизни хромым, а спустя тысячелетия помогла археологам датировать его могилу.
В час битвы стрелы, как и пули, свистят, возбуждая одни и угнетая другие сердца. Но обычный свист стрелы, должно быть, казался скифам недостаточно пронзительным и зловещим. И наконечники стали делаться со специальным отверстием, превращавшим стрелу в летающий свисток. Можно представить, какая музыка звучала над полем боя.
Бронза и в наши дни дорогой металл. Скифские же ювелиры отливали из неё и серьги, и всевозможные бляшки с изображением реальных и сказочных зверей и птиц, и большие тонкие зеркала. Всё это, надо думать, ценилось высоко, хранилось бережно и, наверное, передавалось из поколения в поколение.
Из той же бронзы, теми же мастерами, с той же ювелирной тонкостью отливались наконечники стрел. Но прекрасные изделия из дорогого металла предназначались для того, чтобы в буквальном смысле слова быть выброшенными на ветер. В погоне за живыми целями они рассеялись, разлетелись по всему пространству степей и пустынь от Алтая до Дуная. (Впрочем, нам ли, людям XX века, упрекать древних в подобной расточительности?)
Как-то скифы решили узнать число своих воинов. Для этого у каждого из них взяли по стреле, свезли эти стрелы со всех концов степи и пересчитали.
Должно быть, их было очень много. Во всяком случае я видел скифские стрелы во всех краеведческих музеях нашего юга. Я не только откапывал, но просто подбирал их с земли, как подбирают потерянную вещь, и в кучугу-рах, барханных песках Нижнего Приднепровья, и у реки Молочной, где даже тяжёлые бои прошлой войны не могли до конца стереть следы безвестных войн далёких веков, и на берегу пересыхающей летом казахской речки
379
Сагыз, и рядом с вышками эмбинских нефтепромыслов, и у подножия каракумских песчаных гряд.
Словом, стрелы скифского типа — самая обыкновенная, я бы сказал, даже заурядная находка.
3
Стрелы ушли из нашего мира, они принадлежат древности. Но их полёт продолжается. Отнимите, скажем, у поэзии, у языка образ летящей стрелы, и мы станем беднее.
Не только в поэзии, но и в повседневном обиходе, в промышленности и в науке мы не можем обойтись без этого образа.
Форма стрелы, как уже сказано, в высшей степени целесообразна и, следовательно, совершенна: острый угол наконечника, рассекающего воздух, прямое узкое тело древка, изящный рисунок оперения, служащего рулём в прямолинейном полёте.
А совершенная форма способна пережить и свой предмет и то действие, в котором и ради которого она рождена.
Стрела может не лететь к цели. Но и оставаясь неподвижной, указывать на неё. Не только свистеть, но и говорить.
Язык стрел категоричен. Они предпочитают обращаться к нам в повелительном наклонении. Стрела, положенная древним охотником или разведчиком, говорила тому, кто шёл следом: «Иди сюда», или: «Смотри сюда». Сломанная стрела показывала: «Поверни сюда». Но ведь для этого в общем-то не нужна сама стрела, нужна лишь её видимость, её форма.
Вот мы и живём в мире нарисованных стрел, которые не летят к цели, а предлагают сделать это нам самим, стрел, которые говорят с нами и указывают путь.
380
А множество тонких стрелок научились слышать, вздрагивать, ходить по кругу в наших приборах, указывая на действие таких сил природы, какими в древности позволялось владеть лишь божествам и героям волшебных сказок.
Однако язык стрел не всегда столь ясен. Особенно если стрела заменяет слово в целой фразе или фразу в послании.
Стратегическая операция, предпринятая с целью измотать армию Дария Гистаспа, не вступая с ней в сражение, в конце концов утомила и самих скифов. Они решили, что пора бы персам убраться восвояси, и нашли оригинальный способ намекнуть им на это. Дарий получил посылку. Письма при ней не было, так как скифы грамоты не знали. Письмом служило само содержание посылки: птицы, мыши, лягушки и стрелы.
Царь погрузился в чтение. Он привык к лести и преклонению окружающих и потому истолковал письмо в соответствии с характером придворных льстецов и угодников. Птицы летают в воздухе, мыши живут в земле, лягушки — скакуны, стрелы — боевое оружие. Следовательно, решил царь, скифы отдают ему и воздух, и землю, и коней, и своё оружие.
К счастью, в его свите нашёлся смелый человек, который удивился:
— С чего бы это?
Тогда письмо было истолковано уже в соответствии с характером его отправителей: «Если вы, персы, не можете летать, как птицы, зарываться в землю, как мыши, плавать, как лягушки, вам не избежать скифских стрел». Вот теперь всё была правильно! Работу археолога можно сравнить с поисками и чтением такого рода посланий. Вещи, найденные при раскопках, — это исторические документы. Нужно прочесть в них как можно больше и правильно истолковать прочитанное.
381
И уж если речь идёт о стрелах, приведу пример того, как наконечник стрелы оказался очень важной «фразой» в послании из далёких веков.
Начав исследовать культуру саков, среднеазиатских скифов, наша экспедиция раскопала на городище Чирик-рабат мавзолей, сложенный из сырцового кирпича. В его помещениях беспорядочными грудами валялись человеческие кости, стены и пол были покрыты следами лопат и рубящих инструментов — грабители постарались. И вдруг рядом с ямой, выкопанной грабителями, нашли ещё одну яму, побольше, которую поначалу тоже сочли грабительской. Грабители и в самом деле основательно изрыли и опустошили её, но, к счастью, не до конца. Здесь удалось подобрать сосуд (в нём лежали костяное и каменное грузила), обломки бронзового зеркала, остатки костяного гребешка, круглые золотые нашивки для одежды, золотые пронизки, бусы из агата и зелёного стекла и наконечник стрелы, видимо выпавшей из украденного колчана. Нашли череп женщины и несколько костей скелета (остальные вышвырнули грабители). Наконечник стрелы особенно заинтересовал С. П. Толстова. Женщина-лучница, женщина-воительница, владевшая оружием наравне с мужчиной. Первое вещественное свидетельство того, что у саков стойко держались традиции матриархата, когда женщина была не только равноправна с мужчиной, но и занимала в обществе более почётное положение (Геродот восхищался племенами, у которых сохранялись такие порядки, и называл их справедливейшими из людей).
4
О чём же говорят Светланины стрелы? Пока их можно считать не словами, а только буквами. Как по начертанию букв узнают, в какую эпоху написан доку
382
мент, так и по форме наконечников стрел, по тому, сколько у них граней, «перьев» или лопастей, как выглядит втулка или черешки, которыми наконечник скрепляется с древком и т. п., археологи устанавливают дату стрелы и вещей, найденных вместе с нею. Светланины стрелы датируются V веком до'нашей эры. Значит, точно такие же стрелы с этими вот трёхпёрыми втульчатыми наконечниками могли попасть к Дарию Гистаспу, неся в себе угрозу и предостережение.
Стрел этих, как сообщает Геродот, было ровно пять. То есть столько же, сколько нашла Светлана. А что, ес^ ли и эти пять стрел представляют собой послание? Что, если они не потеряны грабителями, а нарочно положены кем-то на край могилы? Вдруг они тоже означают предостережение и угрозу? «Если ты посмеешь нарушить покой гробницы, то наши стрелы рано или поздно настигнут тебя и отомстят».
Но я не решился даже сказать вслух свою дурацкую догадку. Я не мог не видеть, что «грабительская дудка» занимает почти всю яму. Правда, к двум стенкам погребальной камеры всё-таки прилегают светло-сиреневые остатки провалившейся тростниковой кровли. Между ними и стенками может оказаться нетронутая полоса.
Однако грабители, как уже сказано, точно знали, где что лежит. Нам и в голову не приходило, что на сей раз наши хищные предшественники просчитались.
Глава четвёртая
1
••i
— По моги-и-илам! — командую, выскакивая из кабины. Голос у меня начальственный, вид грозный.
Лоховиц уехал в Нукус за новыми рабочими, электростанцией, кинофильмами, всевозможным снаряже
383
нием, а меня оставил заместителем. Я изображаю распоясавшегося деспота. Все охотно подыгрывают мне.
Я требую повиновения и трепета. «Подданных» это устраивает. В столовой за ужином идёт весёлое состязание в подхалимаже. Выслушиваю самую лицемерную лесть не моргнув Глазом, как должное.
Передо мной полная миска вермишели, по правую руку большая чёрная ракетница, по левую — пузырёк со змеиным ядом — атрибуты моей неограниченной власти.
То и другое я должен пустить в ход. После ужина державной дланью вотру змеиный яд в поясницу больного рабочего, а ночью через каждые полчаса я буду пускать зелёные и красные ракеты, чтобы не заблудилась машина, идущая к нам из Кзыл-Орды.
Хор похвал по адресу моей высокой особы вдруг сменяется искусно разыгранным взрывом недовольства. В ответ я стучу пистолетом по столу так, что миски с вермишелью подпрыгивают:
— Бунто-ва-ать?!
На работе эта игра, естественно, прекращается. Ограничиваюсь тем, что время от времени появляюсь на других раскопках. Все отлично управляются без меня. Совершаю обход просто так, для успокоения совести, выполняя просьбу Лоховица.
По утрам низенькие пучки выжженной травы тонко и приятно пахнут полынью. Вспоминаются стихи Майкова:
Пучок травы, емшан степной, Он и сухой благоухает...
Этот запах с каждым днём становится слабее, выдыхается от жары и поднятой нами пыли. Но у Светланиного кургана он слышен и днём, когда, лёжа на боку, гудят от горячего ветра пустые фляжки.

384
Половецкого певца, как рассказывает летопись, занесло в Грузию, там он и остался. Но половцы в своей степи стосковались по его песням и отправили за ним гонца. На случай, если певец откажется вернуться, они дали своему посланцу сухие стебельки емшана:
Ему ты песен наших спой.
Когда ж на песнь не отзовётся. Свяжи в пучок емшан степной И дай ему — и он вернётся.
Этот самый емшан и рос возле наших курганов.
2
Аня и Светлана берегут пальцы, работают в перчатках. Я нарочно прихожу, когда раскопщицы чертят или пишут дневники: «высокое начальство» забавляется, ему интересно, как лежат сброшенные перчатки.
Анины перчатки, как две руки, вцепились пальцами в землю. Так крепко, что кажется, будто их не отодрать. Их хозяйка работает тщательно и упорно. Метр за метром расчищает поверхность древней почвы, рукояткой ножа разбивает каждый комок, в поисках ямок от столбов залезает кисточкой в каждую сусличью нору и не замечает никого, даже если вы встанете с нею рядом.
Никаких следов погребения. Но аэрофотоснимок, который мы разглядываем в лупу, продолжает твердить своё: на этом месте белеет круглое пятнышко, значит, здесь курган. Аня кладёт дневник в полевую сумку и упрямо натягивает истрёпанные перчатки.
Борис Ильин, путешественник из Днепропетровска (волосы его выгорели до желтизны, тело приобрело великолепный шоколадный тон), излучает оптимизм. Отсутствие каких-либо признаков кургана даже радует его.
13 Веселые науки
385
— Уж если мы с Аней никак не доберёмся до погребения, то грабители и подавно его не нашли. Все находки будут у нас!
Аня поднимает голову, не отрывая рук от земли. За чёрными стёклами очков не видно её глаз. Перекур. Борис вонзает лопату в землю и идёт на Светланин курган, к своему другу физику. Чернобородый Игорь использует перерыв рационально: лежит, раскинув руки, на куче отвала. А Бориса земляная работа словно и не утомила. За десять минут он успевает и похвастать своим курганом, которого ещё нет, и почитать Шевченко, и преподать Светлане азы кибернетики. Она уже может записать на песке любое число в двоичной системе, то есть в том «продолговатом», неузнаваемом виде, в каком всякое число предстаёт перед электронным мозгом.
Светланины перчатки, оставшиеся в яме, последнее время ведут себя бодро и непринуждённо: то они соединены в крепком пожатии, то одна из них энергично держит нож, а другая указывает перстом в небо, то обе сжаты в кулак. И вдруг, как следует вглядевшись, я вижу рядом с перчатками расчищенный череп и груду отброшенных грабителями костей. Следы тростниковой кровли, сползшей в яму, уже убраны. Хорошо видны стенки могилы, наклонные вверху, там, где они песчаные, и отвесные внизу, где яма пробита сквозь зелёную материковую глину.
Ах вот оно что! Началась самая главная, самая волнующая стадия курганных раскопок — расчистка погребения. Светлана молчит об этом, за неё говорят перчатки.
3
Раскопки кургана начинаешь стоя в полный рост, а заканчиваешь сидя на корточках и полулёжа. Начинаешь глядя вдаль. Заканчиваешь уткнувшись в землю.
386
Начинаешь широким взмахом лопаты. Заканчиваешь осторожными движениями кисточки и скальпеля.
Буквально с каждым шагом, с каждым этапом раскопок поле твоего зрения постепенно сужается.
Ты отрезаешь от насыпи, как от каравая, половину или четверть. Остальное тебя не должно интересовать. Все идёт, как в игре «Тише едешь — дальше будешь». Копать приходится скорее не вглубь, а вширь. Копнёшь на лопату или, как обычно говорят, на штык, а дальше углубляться не смей, пока на всей четверти или половине кургана не дойдёшь до этого уровня. Теперь нужно как следует поскоблить лопатами получившуюся площадку: нет ли в песке каких-нибудь пятен, оттенков, линий?
Так, ступень за ступенью, добираешься наконец до поверхности древней почвы. Вот они, долгожданные пятна, линии и оттенки. На заглаженной лопатами и разметённой щётками площадке возникают очертания могильной ямы. Стоп! Бери в руки планшет и карандаш, попроси кого-нибудь стать у нивелира, черти разрез. А теперь начинай всё сначала, раскапывай штык за штыком вторую половину кургана. И не забывай всякий раз втыкать в ту же самую точку железную шпильку, обозначающую центр. Где же даль, которая совсем недавно окружала тебя? Со всех сторон кучи отвала, земляные гребни, валы и пирамиды. Зато у твоих ног полностью очерченная погребальная камера (эх, если бы не «грабительская дудка»!).
И опять всё как будто бы начинается сначала. Снова кладёшь компас, снова тянешь шпагат через центр вдоль и поперёк могильной ямы. Снова берёшь себе половину и начинаешь копать больше в ширину, чем в глубину: двадцать сантиметров — зачистка; двадцать сантиметров — опять зачистка. И вот уже ты ушёл в могилу по колено, по грудь, по плечи, с головой, вот уже
387
тебе нужна лестница, чтобы подыматься и спускаться, вот уже ты сыплешь землю в ведро, а рабочий, стоящий наверху, тянет его, как из колодца. И ты видишь, что выцветшее от зноя небо над твоей головой становится густым, глубоким и удивительно синим.
Ты работаешь всё осторожнее. И в конце концов добираешься до первых признаков погребения. То ли это выпуклость черепа, то ли бусина, то ли край глиняного горшка. С этой минуты всё меняется. Ты словно включаешься в какое-то электрическое поле. Щёки горят от волнения. Стоп! Тебе нельзя ничего трогать, пока не раскопана оставшаяся половина погребальной камеры. И ты забрасываешь землёй свою находку, будто ничего не произошло. Иначе ты можешь её случайно повредить или сдвинуть с места. Опять орудуй складным метром, снимай разрез, а теперь будь добр вылезти наверх и спокойно, штык за штыком, раскопай до уровня погребения оставшуюся часть ямы.
И вот железная шпилька, обозначающая центр, добралась почти до самого дна погребальной камеры. Ещё раз натягивается шпагат, делящий яму пополам. Ты принимаешь позу, удобную для работы: встаёшь на корточки или на колени, ложишься на бок или даже сворачиваешься калачиком. Начинается расчистка погребения.
Ты отмечен. Ты переступаешь незримую черту, за которой могут начаться чудеса. И это чувство чудесного не оставляет тебя и тогда, когда ты, отложив свои инструменты, присоединяешься к товарищам.
Машина везёт нас в лагерь на четырёхчасовой обеденный перерыв. Жарко. По лагерному такыру, не торопясь, шествует смерч, похожий на женщину в белом с воздетыми к небу руками. Он словно испугался нас, шарахнулся в сторону и рассыпался в кустах. Однажды смерч подошёл к палатке нашей художницы и унёс ри
388
сунки, которые та разложила на столе. Полная, уже немолодая женщина бежала рядом с пыльным вихрем, выхватывая из него листок за листком.
4
Как-то в очень жаркий день меня занесло на прогулку в пустыню. Я услышал за спиной у себя странный шелест и оглянулся. На краю пыльного такыра в безмолвии, в сонном покое рождался смерч. Я сел на такыр и начал наблюдать за этой картиной. Нижние, тёмные струи вихря вращались против часовой стрелки, верхние, светлые; наоборот, по часовой стрелке. Смерч плясал на месте, а рядом с ним шатались и клонились к земле серые кусты. Всё это происходило очень близко от меня, в каких-нибудь пятнадцати метрах. До меня же не доходило ни одного дуновения, воздух оставался жарким и неподвижным. Сделай я несколько шагов, и я вошёл бы внутрь вихря. Но я совершенно изнемог, сидел и ждал, что будет. Шелест поднятых смерчем пылинок нарастал и постепенно превращался в бодрый освежающий звук, подобный шуму морского прибоя. Я слушал его с наслаждением. Пыльный столб поднимался всё выше, вместе с ним поднималась и становилась глубже синева неба. Он уже отбрасывал низенькую полуденную тень. Вдруг смерч сделал несколько рывков в одну, потом в другую сторону и самым жалким образом рассыпался, будто его и не было.
Смерч — реально существующий родственник таинственных духов, созданных человеческой фантазией. Старики по сию пору величают его джинном, шайтаном, чёртом.
Смерч, с которым я встретился в столь интимной обстановке, не был ни проявлением чуждой недоброй воли, ни сверхъестественным существом, ни приметой, ни предзнаменованием. Он оставался для меня всего лишь
389
столбом крутящейся пыли, то есть самим собой. Но этого было достаточно, чтобы возникло впечатление чуда, которое надолго сохранится в памяти. Ведь человек не стал беднее, а мир не сделался менее чудесным оттого, что иные чудеса утратили сверхъестественное происхождение.
Впрочем, расскажу ещё один случай. Это было на Валдае. Мы раскапывали курганы новгородских славян, которые в тех местах называют сопками. Нас было четверо: начальница и три студента-практиканта. Курганы стояли в лесу. Практика заключалась в том, что мы трое валили растущие на них деревья, корчевали пни, снимали дёрн и выбрасывали лопатами золотой песочек насыпи. Каждый из нас по очереди назначался ответственным за курган и вёл документацию.
Однажды начальница и оба моих коллеги кончили работу раньше времени. И пошли в деревню есть петуха, которого сварила хозяйка. А я заупрямился и остался в лесу. Была моя очередь вести документацию, и потому я втайне считал курган своим, надеясь найти в нём что-нибудь получше, чем грубый горшок с пережжёнными костями (у древних новгородцев господствовал обряд трупосожжения).
Я решил не уходить, пока не раскопаю полкургана, до первых признаков погребения. Я увлёкся работой. Справа от меня была нераскопанная половина с золотым срезом, зелёным дёрном и свежими пнями. Над ней нависали тёмные запаутиненные лапы елей с редкой заржавленной хвоей. Слева сквозь стволы высоких берёз светил закат. В тени берёзы казались голубоватыми, а на освещённых закатом стволах лежал розовый отблеск. Снизу стволы были покрыты бурым лишайником. Почва у их подножия кудрявилась и переливалась от высокого серебристого и лиловатого мха, который местные жители называют «боровой мешок».
390
Чем гуще, чем краснее становился закат, тем мрачнее делался чёрный лес цр ту сторону кургана. И мне показалось, что там кто-то стоит. Чтоб не поддаваться страху, я несколько раз как ни в чём не бывало отбросил песок и лишь тогда выпрямился и заглянул через насыпь. По ту сторону кургана стоял старичок в лапоточках, в белых с розовым отливом онучах, в ветхом зе
391
леновато-буром зипунишке, из которого клочьями торчала серебристая, лиловая и ядовито-зелёная вата. Личико у старика было крепкое и румяное, как редиска, седенькая бородка клинышком, морщинки у глаз белые. Старичок взглянул на меня, прищурился, и глазки его вспыхнули красным светом, как угольки в костре. Я схватил лопату и что есть мочи припустился в деревню — доедать петуха.
Видел я, конечно, не самого лешего, а всего лишь хитрого старичка-лесовичка. Но и этой встречей я был доволен. Тут нужно редкое сочетание условий: одиночество, усталость, курган, закат, берёзы, лишайник, боровой мешок, взгляд, упавший после всего этого на тёмные ели. И разбуженная непонятным, почти рефлекторным страхом фантазия, создавшая из красок неба и леса вполне реалистический и даже традиционный образ старичка-лесовичка. Как бы пришедший из сказок моего детства. И если уж даже я ухитрился его увидеть, то нет ничего удивительного в том, что в прежние времена у людей такие встречи бывали гораздо чаще.
5
Выпрыгиваем из машины и наперегонки мчимся в палатки за чистой одеждой и умывальными принадлежностями. Каждому хочется раньше других попасть в душ. Брезентовые кабины, бачки с привязанными к кранам продырявленными консервными банками — самые высокие сооружения нашего палаточного городка. Оттуда вместе с плеском воды слышатся восторженные вопли и песни. Оттуда выходят обновлёнными, неузнаваемыми, в обычной городской, а в наших условиях — парадной, одежде, не испытывая ни малейшего желания прикоснуться к земле, к которой только что были так близки.
392
И тут я опять не могу удержаться, чтобы не процитировать Геродота, на этот раз уже не в связи со скифами.
«Египтяне, — пишет Геродот, — чрезвычайно религиозны, гораздо больше других народов». Далее он перечисляет обряды, по его мнению свидетельствующие о чрезвычайном благочестии: египтяне «каждый день чистят медные сосуды, из которых пьют», причём «делают это все, а не так, что один делает, другой нет», часто стирают одежду и — о неслыханный фанатизм! — «моются они два раза в день и два раза в ночь».
Если так, то отец истории счёл бы нас, своих коллег, ревностными приверженцами религии и, пожалуй, объяснил бы наш пыл желанием внутренне очиститься после кощунственного труда — вскрытия гробниц. Ведь умывание долго рассматривалось как очищение скорее духовное, чем телесное. Люди омывали дух и лишь попутно, между прочим, умывали и грешное тело.
Зато иные древние обычаи, которые казались Геродоту странными и даже экзотическими, преспокойно дожили до наших дней. Вот, например, как древние вавилоняне лечили больных: они выносили больного на площадь. «К больному подходят и говорят с ним о болезни; подошедший сам, может быть, страдал когда-либо той же болезнью, как и больной, или в такой же болезни видел другого. Люди эти, подошедши, беседуют с больным и советуют ему те самые средства, которыми они излечились сами от подобной болезни, или видели, что излечивались ими другие больные».
Так лечатся и теперь, несмотря на прогресс медицины; разве что больных на площадь не выносят. Так мы лечим Бориса, который сегодня слёг в постель. Должно быть, тепловой удар: искатель романтики работал без шапки и без рубашки.
Вернулся Лоховиц. Он просит меня и после обеда «возглавить» работу отряда: слишком много дел у него с
393
хозяйственниками. Незаметно втягиваемся в обычный для «старых хорезмийцев» разговор, вспоминаем прежние раскопки. Делаем мы это увлечённее и подробней, чем беседуя наедине. И значит, как говорится, работаем на публику. Мы сидим рядом, а говорим, будто со сцены. Наконец дело доходит до того, что мы исполняем один прекрасно известный нам обоим рассказ дуэтом. Оглядываемся — за столом никого. Вся наша молодёжь разбежалась. «Пытка воспоминаниями» — вот, оказывается, как назывались у них такие разговоры.
К чаю все приходят в тех же брезентовых костюмах и докторских колпачках, заспанные и с виду ещё более утомлённые, чем до перерыва. Привычно шутим над Оськиным, который пьёт чай из своей огромной кружки. Но зато и компот ему подают в том же сосуде. Всем полагается по кружке божественного напитка. Вот и Оськин на зависть остальным тоже получает полную кружку.
Дежурный бьёт в рельс. Впереди ещё четыре часа работы. Никто из нас не подозревает, что вот-вот произойдёт событие, после которого всё у нас изменится.
6
Где-то после пяти часов наступала минута, когда в воздухе возникало некое прохладное дуновение. Ни шелеста, ни ветерка, и всё-таки дуновение. Садилась пыль, степь уже не мерцала, устанавливалась ясность. Солнечный свет сгущался до желтизны. Дело шло к закату.
Я особенно любил тот момент, когда солнце начинало уходить в землю и некоторое время половина его возвышалась над горизонтом, как оранжевая юрта. Я не решался делиться таким сравнением с товарищами: оно показалось бы им претенциозным. Я только старался не пропустить этот момент и всякий раз убеждался: да,
394
действительно юрта. Что же ещё может стоять в степи? А однажды над степью встали сразу и жёлтая юрта уходящего солнца, и розовая юрта луны.
И ещё я любил смотреть в сторону, противоположную закату. Иногда мне казалось, что там красивее: размытый лиловый свод, и внутри него чистейшая голубизна, в которой вот-вот прорежется первая звёздочка.
Главной же специалисткой по закатам была Светлана. Она не пропускала ни одной вечерней зари. Это настолько вошло в обычай, что теперь, когда девушка увлеклась расчисткой погребения, рабочие напоминают ей: «Светлана, закат!» — И за руки вытаскивают из могилы.
Сегодня перед самым закатом я вспомнил, что, выполняя просьбу Лоховица, должен совершить обход. Прежде всего я направился к Саше Оськину. Он работал вместе с Лоховицем, а сейчас стал полновластным хозяином огромного ограбленного кургана. На куче отвала установлены два бюста, вырезанные из комьев слежавшегося песка. Их сделал в минуты «перекуров» нукусский студент Утепбай. Мы убеждены, что он талантливый скульптор, и собираемся непременно написать в Нукус, чтобы на его талант обратили внимание. Утепбай изобразил два прекрасных восточных лица — мужское и женское. Обветренные, немного усталые, но полные достоинства.
Оськин меня не видит, он созерцает «грабительскую дудку» и чёрные, как бы закопчённые стены могилы.
— Знаешь, Осечкин, — говорю я ему, — нас с тобой ограбили по-разному.
— Вот и я думаю об этом, — признаётся Оськин.
— Тебя ограбили до нитки, — серьёзно продолжаю я, — а меня ободрали как липку.
Оськин приглашает меня на край могилы. Мы садимся, закуриваем. Саша — бывший типографский ра
395
бочий, потом по комсомольскому призыву стал работником торговли, а теперь обрабатывает находки в нашей лаборатории, ездит на раскопки, хотя учится заочно не на археолога, а на этнографа, собирается изучать быт народов Африки. Во время раскопок Оськин не может говорить ни о чём, кроме мучающих его вопросов: например, чем покрыты стенки погребальной камеры — копотью или просто следами дерева и камыша; почему у всех есть следы перекрытия, а у него, Оськина, нет и т. п.
Сидим и беседуем. Вдруг перед нами появляется запыхавшаяся Светлана. Щёки горят, глаза блестят:
— Саша, Валя, скорее ко мне, я боюсь, это исчезнет!
И помчалась к своему кургану, споткнулась о кочку, чуть не упала, оглянулась, машет рукой. Тогда побежали и мы с Оськиным. Что там у неё? Может, следы какой-нибудь краски?
Светлана попросила нас снять сапоги, указала, где спуститься, куда ставить ноги, бережно подняла бумагу, придавленную комьями земли, и, шепнув: «Это здесь», взмахнула кисточкой. Перед нами в плотном песке возникло широкое плоское золотое кольцо около пяти сантиметров диаметром.
Обнаружив его, девушка, видимо, не поверила своим глазам. Неожиданно блеснувшая в разграбленном кургане находка показалась ей невероятной. То, что возникло, как в сказке, могло вдруг взять и исчезнуть. Нужно, чтобы кто-то подтвердил, что «это» не сон. Вот и получилось, будто Светлана зовёт нас на помощь.
И ещё. Светлане, наверное, хотелось поделиться своей радостью. А самая большая радость для раскопщика, когда ему показывают не уже «готовую» находку, а то, как она появляется на свет.
Всего этого Светлана, конечно, не успела обдумать, она действовала под влиянием безотчётного чувства.
396
И она позвала нас, чтобы показать вещь, которую ещё никто не видел, никто не держал в руках, в том числе и сама Светлана. Под нашими нетерпеливыми взглядами девушка расчистила загадочный предмет. И наконец решилась взять его в руки.
Это был колпачок из золотой фольги. Вверху отверстие, пробитое гвоздиком. На золоте, как на коже, оттиснут узор: волны, завивающиеся в спираль, и выпуклые точечки внутри них. Вот они какие, саки, среднеазиатские скифы! Узор классический, связывающий их искусство с искусством знаменитых культурных центров Передней Азии, — таково самое первое впечатление.
Похож на большой колокольчик, и отверстие словно бы для язычка. Но слишком уж лёгкий, какой от него звон! А может, это набалдашник? Нет, края загнуты под прямым углом, не видно, чтобы он на что-нибудь надевался. Скорее всего, колпачок подвешивался на шнурке к поясу, к лошадиной сбруе или к портупее.
Какой законченный, какой совершенный узор, как переливается, как замечательно сохраняется золото: ничего не скажешь, благородный металл!
Мы смотрим на девушку с такой признательностью, будто она сама придумала этот узор и выдавила его на золотом листочке. А Светлана глядит то на колпачок, то на наши счастливые лица. Она очень рада, что могла доставить нам такое удовольствие.
Оськин идёт за фотоаппаратом и скликает всех на место находки. Колпачок переходит из рук в руки. Вопросы, предположения, поздравления. А я на всякий случай объясняю, что золотишка тут очень мало, всего несколько граммов, что ценность находки совсем в другом. И тут мне становится стыдно за себя, будто я подозреваю кого-то из этих парней в намерении тайком разгрести погребение и вынуть оттуда оставшиеся находки. Золото хотя и благородный, но, увы, далеко не облагораживающий металл.
397
Чтобы сгладить неловкость, добавляю, что у стенок, там, где лежал упавший тростник, можно ожидать новых находок. Грабители не потеряли колпачок. Они его не нашли.
Уезжая с раскопок, мы пели. Героиня дня ехала в кабине. Никто не побежал в душ. Мы выстроились и ждали, когда покажется Светлана. Она с полотенцем через плечо гордо прошла перед нашим строем.
— Как стоите? Втянуть животы!
Вот тебе и тихоня!
Лоховиц предложил ей выбрать, какой из трёх фильмов, привезённых им, мы будем сегодня смотреть, и попросил занять лучшее место. Светлана выбрала фильм-концерт. Палатка наполнилась громом музыки. Мы оглядывались на сияющее лицо Светланы и шептали:
— Старуха гуляет...
Казалось, весь праздник на экране происходит в её честь. И самая большая награда: завтра «имениннице» подадут компот в знаменитой Оськиной кружке.
А чем ещё могли мы её наградить? Премий за находки не полагается. Просеивать землю и извлекать на свет Божий то, что в ней заключено, — это наша работа. Как и во всякой работе, есть в ней свои будни и свои праздники. Как и всякая настоящая работа, она таит лучшие награды в себе самой.
Глава пятая
1
Стоит в пустыне умывальник...
В юности я хотел этой строчкой начать поэму про экспедицию. Длинная жестяная колода с несколькими язычками, висящая на кольях посреди такыра. Гвоздики для полотенец. Полочка для мыльниц и тю
398
биков пасты. Мирный символ экспедиционного уюта. Ведь бывало и так, что на тридцать, а то и на полсотни вёрст от умывальника, сколько ни ищи, никакой другой воды не найдёшь. А наш умывальник всегда полон. И выглядит он здесь, я бы сказал, даже предметом роскоши.
Когда снимают лагерь, то одну палатку оставляют в неприкосновенности. В её тени как ни в чём не бывало дремлет собака. Мы заходим в палатку попить чаю и посидеть перед дорогой. Потом дружно валим её, сворачиваем и втискиваем в машину. И тогда единственной нетронутой частицей нашего кочевого дома остаётся умывальник. Стоит он себе среди пустыни один-одинё-шенек, с розовой мыльницей на полочке, с полотенцем, развевающимся на ветру. И кажется милым, живым существом. Мы оставили его, чтобы умыться после погрузки. Он покидает пустыню последним. Но до отъезда ещё далеко. Тёплая ночь. Звёзды от самого горизонта. Вон над складской палаткой висит ковш Медведицы. А вот приближается чья-то крупная тёмная фигура. На миг она заслонила нижнюю звёздочку моего любимого Козерога. Фигура скользит среди созвездий. Дорога к звёздам... В каком-то смысле так можно назвать любую дорогу, уводящую тебя из четырёх стен, из электрического сияния города.
Но вернёмся к умывальнику. Подходит Лоховиц. На его лице благодушие и нега.
— Да-а... Золото... — мечтательно произносит Лоховиц.
— Золото! — радостно подхватываю я.
— Золото? — Лоховиц недоумённо пожимает плечами.
— Ну, золото, — отвечаю я как можно небрежней.
— Подумаешь, золото! — презрительно фыркает Лоховиц. — Плюём мы на золото!
399
1
И мы действительно плюём в разные стороны. Мы поняли друг друга.
Всё-таки неловко радоваться золоту, если ты считаешь себя раскопщиком. Слишком уж это совпадает с самыми пошлыми представлениями об археологах. За долгие годы нам просто надоело объяснять и посетителям раскопок, и случайным знакомым, что не золото ищем мы в земле, что иной черепок может значить для науки куда больше, чем всякое там золото. А теперь, после новых находок Светланы, приходится ещё объяснять это и самим себе. Произведение народного искусства, новые памятники так называемого скифского звериного стиля —- вот что она откопала. Будь они бронзовыми, каменными, глиняными, костяными, деревянными, мы радовались бы им не меньше. Ну, блестят они, эти одинаковые кусочки тоненькой красновато-жёлтой фольги, ну, выглядят они так, будто никаких тысячелетий не было, — вот, собственно, и всё! Да-а... Золото...
2
Светлана нашла первого из зверей утром, а к обеду у неё их было уже целых пять.
— Что ж раньше не сказала? — удивился Лоховиц.
— Некому было вытащить меня из могилы. Я попрыгала, попрыгала и осталась.
Всегда улыбающемуся Оразбаю, рабочему Светланы, надоело сидеть на краю ямы в ожидании очередного ведра с землёй, он ушёл на другой раскоп и присоединился к работающим на транспортёре. А Светлана осталась наедине со своими барсами, или львятами, или кошками (мы ещё не знали, что это такое).
Все пять фигурок из золотой фольги были совершенно одинаковы и свободно помещались в спичечной
400
коробке. Светлана нашла их в углу около небольшой ямки от столба. Было очень приятно разглядывать фигурки — и каждую в отдельности, и особенно все вместе. Выстроившись в ряд, большеголовые малыши куда-то шли величавой львиной поступью. Если бы у них были гривы, мы бы, конечно, не сомневались, что это львы. Коготки лап и кончики хвостов были выполнены так, что образовывали по краю бляшки свой особенный узор, похожий на письмена. Золото было разных оттенков. На жёлтом встречались красноватые пятна.
— Ну, молодец, — похвалил Лоховиц, — давай ещё. — И ушёл вместе со мной на мой курган.
Этот полный человек больше всех в экспедиции любит спорт. Такого болельщика решительно всех видов спорта можно даже назвать спортсменом. Впрочем, отчасти так оно и есть. Никто из нас никогда не играл с Лоховицем в шахматы — это бессмысленно. Лоховиц знает теорию, у него какой-то высокий шахматный разряд, когда-то он стал даже чемпионом Марыйской области. Он разыгрывает партии гроссмейстеров наедине с собой, не пользуясь шахматной доскою. Иногда Лоховиц подсаживался к шахматистам и добродушно, как-то по-отечески наблюдал за их игрой. Наши ходы противоречили всем нормам шахматного искусства, и Ло-ховица это, наверное, забавляло.
К несчастью для него, в отряде не было ни одного болельщика. Мы предпочитали слушать по радио музыку, а не футбольные репортажи. Я думаю, Лоховиц шёл на большие жертвы, когда в час ответственного матча вместе с нами слушал концерт для фортепьяно с оркестром. Впрочем, он любит и музыку.
Ему аккуратно присылали из Москвы бандероли с газетой «Советский спорт». Он не просто читал, а изучал газету, прикидывал в уме шансы различных команд и чемпионов, наших и зарубежных, радовался, огор
401
чался, волновался, строил предположения. Но ему не с кем было поделиться. И уж когда ему становилось совсем невмоготу, Лоховиц шёл ко мне.
Я слушал его со всей серьёзностью. Лоховиц строил спортивные обзоры обстоятельно и толково. Имена игроков и названия команд каким-то образом проникли в мою память, хотя мои походы на стадион можно сосчитать по пальцам.
В конце концов я научился даже вставлять реплики и задавать вопросы. Я понимал, человек должен поделиться тем, что его волнует. Ведь и Лоховицу, возможно, не всегда было интересно то, чем с ним делился я, но он же меня слушал!
Он появлялся постепенно, и мы не сразу узнали его. Сначала Светлана расчистила какое-то массивное железное полукольцо. Затем у самой могилы обнаружилась часть очень ветхого деревянного изделия и на нём тоненькая золотая полоска.
Деревянный сосуд с золотой заклёпкой, решили мы. Нечто подобное только что нашли наши соседи, раскапывающие другой сакский могильник — Уйга-рак. Дерево, как видно, было хорошо обработано и хорошей породы. У него приятный желтоватый тон.
Затем под остатками дерева заметили ржавое железо. Значит, это уже не деревянный сосуд, а скорее всего железный кинжал в деревянных ножнах. Светлана стала его расчищать. Железная полоса с прилипшим к ней деревом постепенно удлинялась: двадцать, тридцать, сорок сантиметров. Кинжал превращался в меч. В те времена, в V веке до нашей эры, у скифов были короткие мечи, которые назывались окинаками. Пятьдесят сантиметров, семьдесят, восемьдесят, а меч не кончался. Вот тебе и окинак!
Метр, метр двадцать, метр тридцать. Мы следили за ростом меча с удивлением. Такие длинные мечи появи-
/02
лись в Средне!! Азии и Восточной Европе гораздо позже. Это было оружие сарматов, которые с его помощью вытеснили скифов.
Рядом с клинком, примерно в середине, лежал короткий узкий четырёхгранный стерженёк. Стилет, которым приканчивали раненых, решили мы.
В то время я расчищал погребение в своём кургане. По моей просьбе первые несколько движений ножом сделала Светлана. На счастье. Мне удалось найти бронзовую гайку, небольшой бронзовый предмет в виде колокольчика, с отверстием для ремня — часть конской сбруи, маленький наконечник стрелы с большой втулкой.
Оставался последний нерасчищенный уголок, но я уже ни на что не рассчитывал, там лежал тот самый крупнозернистый песок, который ветер наиёс в «грабительскую дудку». И вдруг что-то блеснуло под моим ножом. «Золото!» — крикнул я. Тоненький, сложенный вдвое узорный золотой листочек.
Несколько минут мы с моим рабочим Климом На-сбергеновым, не отрываясь, смотрели на него. Потом я сказал Климу, чтобы он позвал Лоховица и вместе с ним Светлану, как главную специалистку по золоту.
Лоховиц спустился в могилу и осторожно развернул листок. Похоже на аппликацию. В середине выпуклость, напоминающая стручок перца, края листочка причудливо изрезаны. Тут и там маленькие отверстия, очевидно для ниток. Узорный листочек нашивался на одежду.
Наконец я разглядел в нём орлиную голову, крылья, длинные когти свирепой птицы в момент боя или драки, а одно из отверстий для нитки посчитал глазом. Только в Москве выяснилось, что узор разгадан неправильно. Нужно было положить листочек набок, и тогда с некоторым трудом можно угадать очертания большой
'ЮЗ
орлиной головы. Выпуклость, похожая на стручок перца, тоже повторяла изображение орлиной головы. Скорее всего, то была голова даже не орла, а фантастического существа — грифона. Главный материал у кочевников — кожа. Большинство таких узоров, судя по технике их выполнения, вырезались из кожи. Да и само золото под ударами молотков превращалось в фольгу, то есть в своего рода золотую кожу.
— Итак, ты вышел на второе место по золоту, — заключил Лоховиц.
Светлана вежливо осмотрела мою находку, поздравила меня, но я в глубине души огорчился, что девушка не проявила должного энтузиазма.
— А теперь пойдёмте ко мне, — сказала она. Когда дело касалось её находок, Светлана говорила тихо, но с необычной для неё значительностью и твёрдостью.
Мы уже привыкли спускаться в могилу, которую раскапывала Светлана. Привычно снимали сапоги, знали, куда нельзя ступать, а где можно и присесть.
Длинный широкий меч вдоль стенки ямы был с одной стороны укрыт бумагой. Светлана подняла бумагу, и сверкнуло золото. Золотой наконечник! Теперь мы видели меч во всём его блеске. Но оказалось, что главное ещё впереди.
— Наклонитесь, посмотрите сюда, — шепнула Светлана.
И мы увидели, что по обеим сторонам клинка тянутся тонкие золотые нити. Значит, с той стороны, что прилегает к земле, ножны обложены золотом. Мы стояли и во все глаза смотрели на меч, и его оборотная сторона казалась нам такой же таинственной, как некогда обратная сторона Луны: что там, па золотой накладке? Не может быть, чтобы скифы, которые так любили изображать зверей и украшать все предметы, которыми пользовались, не нарисовали на этом золоте хоть что-нибудь!
4
В полдень мы ездим на реку. По древнему руслу Жана-Дарьи пустили воду. Это вода с рисовых полей. И вот перед нами самая настоящая река, только течения в ней не чувствуется, вода останавливается где-то в степи. Кусты, что зеленели в русле бывшей реки, ока
405
завшись в воде, засохли. Отовсюду торчат их ветки. Под водой множество коряг. Плавать нужно очень осторожно.
Когда мы подъезжаем к реке, мы всякий раз видим на высохших кустах двух спокойных орлов. Может, они охотятся за рыбой? А может, просто пережидают зной, наслаждаясь прохладой, идущей от воды. Мы приближаемся, и орлы, расправив огромные крылья, улетают.
В воде отражаются прибрежные кусты саксаула и расплывается большое лиловое пятно. Это пышный куст пустынной сирени — тамариска. Повсюду заросли камыша. Его замшелые початки лопаются, и из них летит белый пух.
Мы любим не только плавать, но и просто бродить среди затонувших кустов, в чаще камыша; смотреть, как плещутся рыбы, как спокойно качаются на волнах дикий селезень с уточкой. Рыбы, не стесняясь нашего присутствия, то и дело с шумом выскакивают из воды. Однажды мне удалось увидеть, какой прыжок совершила большая щука. Она взмыла кверху так, что даже хвост её оказался в воздухе, и с громким плеском шлёпнулась в воду.
Нашим шофёрам не нужно сочинять рыбацких историй. Они только просят сфотографировать добычу, иначе в Москве никто не поверит.
Щуки, сазаны, жерехи один другого больше ловятся и на блесну, и на живца, и на удочку, и на перемёт. По ночам шофёры ставят удочки со звонками. «Длинный — Горину, два длинных и один короткий — Сапронову», — шутят шоферы.
Рыбу мы едим каждый день. С зайчатиной гораздо хуже. Чем лучше снаряжаются охотники, чем великолепнее они выглядят, увешанные патронташами, сумками, с биноклями на груди, тем, как мне кажется, меньше у них шансов на успех.
406
Зато, когда мы просто едем на реку или с реки, зайцы выскакивают чуть ли не из-под колёс. Как все удивляются, каким скифским азартом загораются глаза!
...Дарий, наконец, убедил Иданфирса принять сражение. Два войска выстроились друг против друга по всем правилам военного искусства тех времён. Вдруг в рядах скифов началось замешательство. Скифы закричали, заулюлюкали, стрелы полетели, кони помчались совсем не туда. Поднялся страшный переполох. Оказалось, что перед скифским строем пробежал заяц, и сердца охотников не выдержали. И тогда царь персов дал приказ отступать: если скифы способны предаваться забавам перед лицом смертельной опасности, то сражаться с ними бесполезно.
5
У массагетов, которые тоже обитали на этой земле, был странный обычай. Они любили зажигать костры и собирали для них особое топливо — кусты, которые, сгорая, издавали пьянящий запах. С каждой новой охапкой хвороста, брошенной в огонь, массагеты опьянялись всё больше и больше и наконец начинали петь и плясать вокруг костра.
А может быть, массагеты просто любили костры и никакого особого топлива у них не было? Ведь огонь степного костра с искрами, уносящимися ввысь, опьяняет сам по себе, и сама по себе возникает песня.
С тех пор как Борис зажёг свой первый костёр, без костра не обходился почти ни один вечер. Сначала у огня мрачно сидел один Борис. Зажигая его, он как бы бросал вызов благоустроенному быту нашего лагеря: электричеству, книгам, радио, кино, вырытым в земле баням, всем этим освещённым изнутри палаткам, где нам жилось так уютно и просторно.
407
Борис боялся одного: вдруг, когда он прибудет на место назначения, его сделают не изыскателем, а эксплуатационником или ремонтником? Только дороги, вернее — отсутствие таковых, костры и битком набитая одна-единственная палатка — такая жизнь ему нравилась больше всего. И никаких бань!
Мы со своими раскопками были для него чем-то вроде прозаических эксплуатационников.
Постепенно и мы потянулись на его огонёк, стали петь свои песни, а потом заглянули и в тетрадь с туристскими песнями, которую привёз с собой Борис. Мы отыскали глубокую котловину в песках и проводили там каждый вечер.
Я знаю их, эти туристские песни. Я и сам ходил с туристами по Подмосковью. Туристы пели всю ночь. Пели, приготовив на костре обед, пели, таща рюкзаки, пели в вагоне электрички. Всё это были песни про то, как хорошо быть туристом, как весело, как интересно ходить по неведомым тропам, ночевать в тайге, когда над головой горит зелёная звезда — звезда романтики.
Я тоже когда-то увлекался той самой романтикой дальних дорог, неизведанных троп. Но теперь меня забавляет восторг путешественника перед самим собой, перед своими дорогами. Такая романтика немножко набила мне оскомину. Меня ведёт в пустыню какое-то иное чувство.
Думаю, что это же чувство манит в дикие, неизведанные места и участников экспедиций, и строителей, и изыскателей, и даже тех же туристов — чувство, близкое тому, что испытывает человек, попадая в места, где он родился и провёл детство. Но только речь идёт о детстве человечества.
Пещеры и навесы скал, землянки и шалаши — вот где человек провёл своё детство. Безвестные тропы в лесах и пустынях были его первыми дорогами, а костры —
408
первыми домашними очагами. Первобытный лес — его детский сад, а пески пустыни заменяли ему тот песочек, которым играют дети.
Многим знакомо ощущение уюта у походных костров, под звёздами в ночной степи, среди дикой природы. И может быть, смутные, неосознанные воспоминания детства человечества пробуждаются в нас, когда мы глядим в огонь костров.
А может, я просто привык к такой жизни. Просто чувствую себя здесь как дома.
Глава шестая
1
Обеденный перерыв мы проводили на реке, вечера — у радиоприёмника или костра. Ночи становились холодными, и постепенно радиослушатели один за другим уходили в свои палатки, чтобы надеть полушубки. Котёнок, который во время обеда, изнемогая от жары, валялся у входа в столовую, теперь ложился за приёмником, согреваясь теплом, идущим от радиоламп. Мне кажется, что люди, когда им удалось вырвать у природы какие-то знания, какое-то умение, какое-то, пусть небольшое, благосостояние, устроили жизнь так, что каждое её событие, будь то свадьба, пиршество, возвращение с работы и даже война, сопровождалось музыкой. Первые сказки, первые стихи не рассказывались, а пелись. Бесконечные песни пел одинокий всадник в седле, пел про то, что видел вокруг себя, пел охотник в чёлне, пел караванщик на верблюде, пели женщины за прялкой.
Никогда я не пел и не слушал музыки столько, сколько в экспедиции. Мы пели в машинах, отправляясь на работу или, наоборот, возвращаясь с работы, пели в душе, пели у костров, насвистывали любимые ме
409
лодии перед сном в палатке. Мы с Оськиным, просыпаясь в воскресенье, пели прямо в спальных мешках.
Но громче всего, веселее всего пелось в те субботние вечера, когда мы выезжали в гости к нашим товарищам на Уйгарак. Мы с Оськиным обычно оставались там ночевать и заранее брали раскладушку. Тридцать километров по степи, по саксауловому и тамарисковому лесу, по гладким светлым такырам.
В полдень пространства такыров начинали сверкать, как вода. В них отражались кусты, теперь они казались аллеями, рощами. Студент Королёв, увидев этот феномен из машины, произнёс фразу, которую мы высоко оценили: «Мираж — очковтирательство пустыни».
И вот наконец перед глазами возникал высокий холм, где виднелись холмики, отвалы, похожие на муравейники, а на самом его мысу, среди еле заметных насыпей, вставал огромный уйгаракский курган, равного которому в здешних местах не было.
На гладком такыре уютно, компактно располагался лагерь. Нас ожидали. У Льва Фадеева, одного из уйга-ракцев, была карта звёздного неба, и я каждую субботу, отправляясь в гости, думал провести вместе с Фадеевым вечер, чтобы получше познакомиться с августовскими звёздами. И всякий раз забывал об этом намерении.
Мы сидели в палатке и предавались воспоминаниям: начальник отряда Ольга Вишневская, наш композитор Рюрик Садоков, Софья Андреевна Трудновская и я. Четверых «старых хорезмийцев» вполне достаточно, чтобы предаваться воспоминаниям, ни разу не повторяясь недели две, а то и месяц.
Единственный из наших новичков, кто мог выдержать такой поток воспоминаний, был Фадеев. Он тоже считал себя «старым хорезмийцем». Он спорил с нами и пытался даже уточнять рассказы, действующими лицами которых были мы четверо.
410
В конце концов мы начинали злиться и ставили Фадеева на место. Ведь я помню, как ещё в позапрошлом году, первый раз в жизни прилетев в Нукус, он замер от восторга, увидев на окраине города самого обыкновенного ишака.
На складном столике появлялось вино. Мы поднимали стаканы за здоровье всех присутствующих и пели. Иногда мы пели до трёх часов ночи.
Больше всех любила песни сама Ольга. Однажды она вместе с нами поехала на Тагискен. Мы сидели на шофёрском ящике в кузове, у нас был тематический концерт: песни Гражданской войны. А Ольга ехала в кабине. Вдруг машина остановилась.
— Что там стряслось?
— Ничего, — сердито сказала Ольга, — просто я хочу спеть эту песню вместе с вами.
И каждый раз, бывая на Уйгараке, мы восхищались находками наших товарищей. Правда, золота там пока не было, курганы тоже были ограблены, но зато какие сосуды, какой орнамент, какие бронзовые бляшки, украшавшие конскую сбрую! Тут и смешная головка кабана, и львы, и лошади. И очень много грифонов, и большие бляхи, увенчанные головами барсов, и, наконец, кольцо с гибкой пантерой, ловящей собственный хвост.
А в женских погребениях часто встречались вытянутые каменные алтари. Небольшие, тяжёлые, хорошо отшлифованные. Один алтарь был особенно красив. Он был сделан в форме палитры, а в углублении виднелись следы красок.
2
Громче всех пела по дороге на работу Аня Леонова: она всё-таки нашла погребальную камеру, ограблен
411
ную не на девять десятых, а всего наполовину. Череп, часть рёбер и позвонков лежали в беспорядке, сваленные грабителями в кучу. Но зато прекрасно сохранились следы камышовой подстилки, на которой лежал скелет. Кости ног и правая половина костяка были на своих местах.
Вглядываясь сверху в плетения циновки, Лоховиц заметил на ней след большого предмета, вверху круглого, а внизу заостренного, — след щита, унесённого грабителями.
Если в Светланином кургане блестело золото, то тут зеленела бронза. Двупёрые стрелы, как будто нарочно оставленные для датировки, указывали: курган относится к VII веку до нашей эры. Вещи, не взятые грабителями, сохранились в двух комплектах: пара длинных плоских бронзовых ножей, удила, пара бронзовых пуговиц, пара маленьких бляшек и, наконец, пара больших фигурных пряжек с красивыми прорезями. Пряжки лежали «лицом вниз», и Аня не решалась даже на минуту приподнять их, чтобы посмотреть на лицевую сторону. За неё это сделал Лоховиц.
Одну за другой он поднял тяжёлые резные пряжки. Узор с лицевой стороны был выпуклый: очень изящный орнамент. Красота скифских узоров, как я уже писал, бросается в глаза раньше, чем угадываешь, что же на них изображено.
И вдруг открытие: да это же головы коней, великолепные головы, смотрящие в разные стороны! Две головы на одном теле. Головы соединены тоненькой фигурной дужкой, и кажется, что кони мчатся, головы вразлёт, и что за ними виднеется дуга колесницы. (Впрочем, последнее показалось одному мне.)
— Ну, — спросил Лоховиц, — что скажешь? Ведь ты у нас был специалистом по искусству.
Я вспомнил, что узоры точно такой же формы: две
412
конские головы, смотрящие в разные стороны, — до сих пор встречаются на русских полотенцах. Жаль, не было под рукой книги старого археолога Городцова, который заметил и доказал, что многие мотивы скифского искусства как бы перешли по наследству в прикладное искусство русского народа.
И в то же время Анины находки чем-то были близки произведениям «звериного стиля», найденным в Сибири.
— Интересно, что скажет Сергей Павлович? — задумался Лоховиц.
Я предположил, что, увидев находки, Толстов прежде всего скажет: «Батюшки!»
Впоследствии выяснилось, что я ошибся. Толстов сказал: «Мамочка родная!»
3
Светлана продолжала расчищать погребение. На этот раз девушка нашла полсотни слипшихся в один пучок бронзовых наконечников стрел. Были видны следы истлевших древков. Светлана вооружилась скальпелем и маленькими кисточками. Колчан!
От скелета сохранились кости ног. Только они лежали в порядке, остальное свалено в кучу.
Ноги согнуты в коленях и образуют ромб. Что это? Кривые ноги кавалериста, всю жизнь не слезавшего с коня, или поза, предусмотренная обрядом и обозначавшая, что похороненный здесь воин направляется в царство теней верхом на воображаемом коне?
Справа у ног лежал большой сосуд, расплющенный от тяжести земли и прилипший ко дну ямы. А в углу Светлана расчистила кости какого-то животного. Видимо, родичи снабдили покойного водой или вином и солидным куском мяса. От этих двух предметов веяло сказкой. Хотя в могилу, наверное, поставили сосуд с на
413
стоящей водой и положили кусок настоящего мяса, но люди верили, что обитателю страны теней хватит этой воды и этого мяса. Сосуд стал вечным. Вода или вино, наполнявшие его, не иссякнут никогда. А на костях животного должно было вечно нарастать свежее мясо.
Скелет лежал чуть наискосок, головою на запад. И ямки от столбов, и ноги ромбом, и диагональное положение костяка, и, наконец, вещи, положенные рядом с ним, — всё это удивительно напоминало погребение в большом кургане, раскопанном в прошлом году, — погребение, совершённое по роксоланскому обряду. Не хватало лишь одной существенной детали — дромоса.
Мы с Оськиным в своих курганах раскопали эти узкие коридорчики, ведущие в могилу с юга или с юго-востока. Но южная стенка погребальной камеры в Светланином кургане была глухой.
И тут Лоховиц заметил, что рваный западный край могилы, видимо, не разрушен грабителями. Светло-сиреневые следы истлевшего тростника шли дальше. Здесь тоже оказался дромос, он вёл на закат, и мне показалось, что это неслучайно. Именно так и должен был располагаться дромос, найденный в Светланином кургане.
Расчищая погребение, вы оставляете вещи в том же порядке, в каком они были положены в древности, и ничего, кроме того, что когда-то положили люди, вы найти не можете. Картина, которая постепенно открывается перед вами, так сказать, не зависит от вашей воли, от вашего желания, от вашей мечты. Более того, иногда не вы, а кто-то другой спустя много лет сумеет точно определить, что же эта картина означает. И всё-таки каким-то образом вы вместе с товарищами, которые наблюдают за вашей работой, в глубине души верите, что именно вы всё это и создаёте и что усилием воли, силою мечты вы можете вызвать на свет Божий нечто такое, что перед другим, будь он на вашем месте, не по
414
явилось бы. У вас возникает даже авторское самолюбие, вы ревниво заглядываете в лица тех, кому показываете свои находки, — видят ли они то, что увидели вы? Передаётся ли им ваше волнение? Хотя, повторяю, любой на вашем месте нашёл бы то же самое.
Теперь Светлана каждый раз брала с собой фляжку со спиртом. То и дело она разводила клей в стеклянной банке. Она терпеливо пропитывала клеем и меч, и пачку стрел, и следы истлевших древков, и уложенные ромбом кости йог, и каждую косточку в бесформенной груде, увенчанной черепом.
Могила пропахла спиртом. Лоховиц шутил, что туда нельзя ходить без солёного огурца. Клей впитывался в кости, в бронзу, в землю, в железо и истлевшее дерево. Запах емшана и пыли смешивался с приятным запахом столярной мастерской.
Нижняя часть стенки ямы и её дно были зелёными, и на этом фоне особенно чётко проступали бережно расчищенные и закреплённые вещи.
Иногда мы приходили к Светлане просто так, посидеть и полюбоваться.
— Заходите, — любезно приглашала хозяйка.
Мы спускались. Хозяйка продолжала пропитывать клеем то меч, то колчан и улыбалась, видя, что мы по-прежнему взволнованы и очарованы той картиной, которую она создала своими руками.
Иногда мы пытались угадать, глядя на пустующую часть погребальной камеры, что же унесли грабители. Слева лежит колчан, а что лежало справа? Наверное, тут были и богатырский лук в специальном чехле, и щит, может быть, украшенный дорогими бляхами, и скифский медный котёл с фигурками животных по краю.
На голове у воина, конечно, был шлем, на шее — золотая гривна с фигурками животных, на груди — железный панцирь, тоже, должно быть, украшенный ка
415
кими-нибудь золотыми пластинами. И уж конечно, удила и всевозможные бляшки от конской сбруи.
Эти бронзовые бляшки грабителей, как правило, не интересовали. Они были найдены в Анином кургане и во многих курганах на Уйгараке. Согласно обряду их обычно клали в ноги.
Но в этом кургане всё было иначе. В ноги покойнику был положен меч. И, как уже сказано, не простой скифский окинак, а великанский меч, самый длинный из мечей того времени, известных историкам оружия.
По величине бедренной и берцовых костей мы пытались определить, какого роста был человек, лежащий в кургане. Совсем не великан. Рост у него был примерно метр семьдесят, то есть воин был всего на тридцать сантиметров выше своего меча, и, значит, пользоваться мечом он мог, только сидя верхом на коне. Конь делал его великаном и богатырём. Наверное, скиф выхватывал меч и держался за рукоятку двумя руками, ибо одной рукой такой меч не вынешь и не удержишь.
Когда археологи находят что-либо необычное, то у них невольно возникает соблазн объяснить это необычное, так сказать, с привлечением сверхъестественных сил: а не мог ли меч предназначаться для ритуальных целей, то есть служить не человеку, а богам?
Как пишет Лукиан, у скифов были два противостоящих друг другу бога: бог жизни — ветер, разносящий дождевые облака и цветочную пыльцу, вздымающий волны, бьющий в лицо всаднику, когда он на полном скаку мчится по степи, и меч — бог смерти.
Обычно для поклонения выбирался древний, заслуженный меч, уже отслуживший свой век. Скифы устанавливали его на горе хвороста. По мере того как хворост проседал, скифы втаскивали на гору всё новые и новые вязанки, и таким образом пьедестал для божества оставался неизменным и даже рос.
416
Обряд, связанный с поклонением мечу, был прост и страшен: на лезвие меча лили свежую кровь убитых врагов. Ржавеющее божество требовало всё новых и новых жертв.
И ещё одно назначение было у меча. Когда друзья хотели, чтобы их дружба сохранилась до конца дней и стала братством, они совершали обряд побратимства. В большую чашу наливали вино, потом побратимы делали надрезы па руках и смешивали в вине свою кровь, после чего в ту же чашу погружали меч, стрелы, секиру и копьё. Вино, смешанное с кровью, и освящённое оружие делали друзей братьями.
Но, зная о кровавых обрядах скифов, зная об их войнах и грабежах, о человеческих жертвоприношениях, зная, что они коллекционировали скальпы своих врагов и отделывали золотом их черепа, превращённые в чаши, извлекая из земли вещественные свидетельства этого, мы не испытывали к скифам ни отвращения, ни ужаса и не собирались их осуждать. Ведь они не ведали, что творили. Они, по существу, даже не знали, что такое смерть, не представляли себе истинную цену человеческой жизни. Смерть в сражении была для них залогом вечной счастливой жизни в стране теней. И скифы, наверное, больше всего боялись не погибнуть, а остаться непогребёнными, остаться без заботливо уложенных родичами вещей, которые должны были служить им в вечной жизни. Они играли со смертью и не понимали, что играют.
Даже к грабителям мы относились благодушно, ведь в чём-то они были нашими коллегами. Погребения, на две трети опустонГённые и раскиданные грабителями, лежавшие в них остатки дорогих, очень нужных в быту вещей, с которыми без всякого сожаления расстались родичи покойного, — эта противоречивая картина тоже была как бы письмом из далё-
14 Веселые науки
417
ких веков. С одной стороны, дружба, родовая спайка, бескорыстие, братство, с другой — жажда обогащения, не останавливающаяся ни перед чем. Такой была эта эпоха — эпоха возникновения классов, государств, цивилизации.
Глава седьмая
1
Вот уже третий день мы чутко прислушиваемся к каждому пролетающему над нами самолёту: ждём Толстова. Иной раз какой-нибудь самолёт пронесётся очень низко над нами и даже сделает круг над лагерем — посмотреть, что это такое. Но мы не решаемся приветствовать его, махать руками: вдруг это ещё не Толстов. С нашим фотографом Юрием Александровичем Аргиропуло однажды произошёл такой случай: он ушёл из лагеря фотографировать соседнюю крепость. В ожидании подходящего освещения сидел на башне. В это время над ним пролетал самолёт. Фотограф радостно приветствовал его. В ответ самолёт пошёл на посадку. Из кабины вышел встревоженный лётчик и спросил Юрия Александровича, что с ним случилось, есть ли у него вода и не нужно ли его куда-нибудь доставить. Поэтому делать какие-либо знаки самолёту в пустыне рискованно.
На самом деле Юрия Александровича зовут Георгий Ахпллесович. Он бывший актёр и до сих пор каждый Новый год выступает перед детьми в ролп Деда Мороза. Сейчас он курсирует из отряда в отряд. Всюду открываются погребения, которые нужно фотографировать. В своё время мы прозвали Юрия Александровича Апекдопуло. Он не просто рассказывает анекдоты, но коллекционирует их, распределяет по сериям.
418
Лучшие же его анекдоты — это те, которые произошли с ним самим.
Он неистощим. Недавно мы слушали его целый вечер. Герману Баеву (он лежал больной в соседней палатке) показалось, что он присутствует на деревенских похоронах: мы выли. От смеха.
Впрочем, рассмешить нас сейчас чрезвычайно легко: у нас прекрасное настроение. Вот один из рассказов Аргиропуло, вспоминая который мы хохотали несколько дней.
К Юрию Александровичу пришёл столяр-краснодеревщик дядя Миша полировать мебель. Он занимался своим делом и всё время напевал одну и ту же фразу: «А вот он едеть, едеть, едеть».
— Кто едет, дядя Миша? — спросил Аргиропуло. — Куда едет?
— Эх, милый, — вздохнул дядя Миша, —- из песни слова не выкинешь.
Однажды в Каракумах Аргиропуло решил построить фотолабораторию. Глины и песка для этого было сколько угодно. А воду берегли: её возили с дальнего колодца. Злые языки говорили, что Аргиропуло выпрашивал для своего строительства помои на кухне.
Наконец лаборатория была готова. Аргиропуло вставил в окна красные стёкла, и тут как раз окончились раскопки и нужно было уезжать.
Но подвиг строителя не остался невоспетым. В стенгазете Аргиропуло был изображён в виде древнегреческого бога, а под рисунком поместили такое четверостишие:
Кто средь песков возродил величие храмов Эллады, Кто над пустыней воздвиг краснооконный дворец? Сын Ахиллеса, титан Аргиропуло, муж богоравный, Глину с водою смесив, создал сей дивный чертог.
419
2
Самолёт прилетел после обеда, когда мы дремали в палатках. Он приземлился возле душа, обдав его пылью. Мы соскочили с кроватей и, на ходу продирая глаза, кинулись к самолёту.
Один за другим на лагерный такыр вышли С. П. Толстов, Александра Семеновна Кесь, известный геоморфолог, знаток среднеазиатских пустынь, Татьяна Александровна Жданко, этнограф, Борис Васильевич Андрианов, исследователь древнехорезмийских каналов и составитель их карты, Нина Николаевна Вактурская, специалистка по средневековому Хорезму, и несколько растерянный человек в макинтоше — доктор. Вместе с ними появился толстый белый щенок.
— Это Газик, — представила Татьяна Александровна. — Шофёры подобрали его в пустыне. Его назвали так потому, что уж очень быстро он «газовал» за машиной.
Сергей Павлович всматривается в лица встречающих.
— Какие-то вы все необычные!
— Отряд возбуждён находками, — доложили ему.
Толстов, по своему обыкновению, хочет сразу же отправиться на раскопки. Прямо с нашего импровизированного аэродрома. Нам стоило большого труда убедить его хотя бы попить чаю.
Начальник экспедиции сразу же включается в нашу жизнь. Не успели мы внести чемоданы в его палатку, как Сергей Павлович просит напомнить мелодию нашей любимой песенки и запевает вместе с нами:
Я верю, друзья, караваны ракет...
Толстов находит образ — «на пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы» — нелогичным:
420
вы впервые вступаете на чужую планету, а там уже кто-то прошёл. И всё-таки здорово звучит! Сидим на раскладушках, на баулах. Сергей Павлович вспоминает блоковских «Скифов»:
Мильоны — вас. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы. Да, азиаты — мы, С раскосыми и жадными очами!
— Сколько неточностей в одной строфе! — удивляется Толстов. — «Тьма» меньше, чем миллион, это всего лишь десять тысяч. Скифы — европейцы. Раскосых очей не было даже у саков, азиатских скифов, они же европеоиды и говорили на языках североиранской группы. А строфа тем не менее прекрасна!
Пьём чай. В дверь столовой глядит залитая солнцем пустыня. Сергей Павлович то и дело — поверх наших голов — смотрит на неё. И опять стихи:
Не терплю богатых сеней, Мраморных тех плит;
От царьградских от курений Голова болит.
Душно в Киеве, что в скрине, Только киснет кровь!
Государыне-пустыне Поклонюся вновь!
— Государыня! — повторяет Толстов. — Вот как надо относиться к пустыне. Уважать её надо, уважать, а не кокетничать, не пижонить, не позволять с нею легкомыслия, небрежности, фамильярности.
Вот вы (он кивает в мою сторону) назвали книгу «Приключений не будет». Приключений в пустыне во
421
обще не бывает. А если бывают, то это уже не приключения, а безобразия. И если мы научимся уважать государыню пустыню, то и она ответит нам уважением. И откроет, выражаясь высоким штилем, свои тайны, понимаете ли, клады.
Всё это произносится в присущей Толстову страстной полемической манере. О чём бы ни беседовал Сергей Павлович, он как бы обращается к некоему оппоненту, которого надо во что бы то ни стало переубедить или разнести в пух и прах. Даже когда все присутствующие полностью согласны с Толстовым. Он и любимые стихи читает так, будто хочет раз навсегда убедить слушателей в их красоте и совершенстве.
3
Золото Толстову показали ещё в лагере. Следуя экспедиционной традиции, Сергей Павлович сначала спрашивал каждого из нас: «Ну, что вы об этом думаете?» А потом уже говорил сам.
Больше всего ему понравился золотой колпачок. Волна, завивающаяся в спираль, — любимый узор древних хорезмийцев. Здешние скифы испытывали влияние Хорезма и сами участвовали в создании его культуры.
Затем начальник экспедиции отправился на раскопки. Все погребения к тому времени были полностью расчищены. Лоховиц заранее продумал маршрут: от самых бедных находок к самым поразительным.
Первым встретил Толстова Саша Оськин. Сергей Павлович спустился по длинному дромосу в разграбленную могилу. Тут было женское погребение. На месте остались только ноги, под ними огромное ребро какого-то животного. (Символ того, что женщина создана из ребра, шутили мы.) У одной из стенок лежали отшли
422
фованный камень с углублением — «алтарик», тоненькая каменная пластинка и похожая на бочонок тёрочка для краски. Тут же были найдены комок голубой краски и костяной цилиндрик, из которого торчало несколько волосков (может быть, кисть).
Толстов долго пробыл на этом кургане: Саша делился сомнениями и гипотезами.
Потом все направились ко мне. Дромос в моём кургане был пошире. Его пересекала широкая красная полоса — следы огня на песке. Видимо, здесь погребальный обряд требовал, чтобы покойника отделила от мира живых стена огня.
Толстов увидел разбитые и разбросанные грабителями кости, посочувствовал мне и утешил:
— Зато ваш курган — самый богатый из всех, возможно, даже царский, потому его так и ограбили.
Я показал Сергею Павловичу бронзовую стрелочку, гайку, «колокольчик», обломки ножа и наконец то, чем особенно гордился. Погребение разрушено до такой степени, что нельзя определить, как ориентирован скелет, а это важно для науки. Но мне удалось найти на каменистом дне ямы еле заметные отпечатки костей ног, и теперь я уверенно утверждал, что покойник лежал когда-то головою на восток.
— Поздравляю, поздравляю, — похвалил Сергей Павлович.
И я вместе со всеми двинулся на Анин курган. Оттуда торчала металлическая лестница. Сверху погребение выглядело эффектно: отчётливое плетение циновки, лежащие на ней кости, ножи и удила у плеча, бляшки у ног, след щита, стрелы и'нн одной лишней пылинки. Сергей Павлович спустился по лестнице, устроился у края циновки, чтобы не повредить её, и долго рассматривал каждую вещь. Аню он поздравил куда горячее, чем обладателей «царских» курганов, меня и Оськина.
423
Сергей Павлович ходит от кургана к кургану, а мы, ещё не потеряв до конца «авторского самолюбия», ощущаем, что находки, с которыми столько связано у каждого, теперь не твои, не мои, а наши — нашего отряда, нашей экспедиции, нашей науки.
Более того, они уходят от нас, наши находки, они вступают в иную связь. Мы оказались только посредниками между скифами, память о которых несут эти вещи, и наукой, в чьё распоряжение они теперь поступают. Меч и колчан, выставленные в музее, изданные в учёном труде, никому не расскажут, что пережила Светлана, которая через два с половиной тысячелетия первая увидела их и своими руками вывела из небытия, не расскажут об этой осени, о нашем отряде, о нашей жизни. Они, эти вещи, прошедшие через наши руки, по-прежнему принадлежат своим создателям, сакам, и рассказывают о них.
Мы прощаемся с находками и в то же время по-новому встречаемся с ними сейчас, когда начинается их жизнь в науке.
...Склонившись над камерой кургана № 53, мы жадно смотрим на Светланины находки, на Толстова, ловим каждое его слово и радуемся его радости.
Сергей Павлович просит у Светланы чертежи. Нужно посмотреть прямо на месте, как располагались львицы и старый лев, как связаны они с другими находками. Толстов соединяет точки, где были найдены львицы, в одну линию. Львицы своей плавной, величавой поступью словно бы обходят нечто невидимое. Они оберегают что-то, как бы передают чему-то свою мощь. Так в древности люди обходили только что построенную крепость, неся с собою вдоль всех её стен дикого льва. И они верили: после того как льва обнесут вокруг крепости, её стены приобретут львиную силу и неприступность.
424
Стрелы лежат слева от скелета. Их укладывали в колчане наконечниками вверх. Наконечники были скорее всего отравлены, и потому, рассуждает Сергей Павлович, они закрывались, как кобура, кожаной крышкой. Старый лев — украшение этой крышки. А фигурки идущих львят окаймляли футляр колчана. Так полсотни стрел и львиная стая слились на наших глазах в одно целое. И мы вдруг увидели сверху этот колчан, чьи стрелы были наделены в глазах его владельца львиными качествами. Очень длинный, несколько суживающийся в середине и напоминающий по форме песочные часы. Таким солидным колчаном мог пользоваться только всадник.
Сергей Павлович по письмам знал о наших находках. Знал он и о мече. Но долго не мог оторваться от этого меча, несущего в себе две загадки. Одна из них будет решена, когда поднимут меч и увидят, что изображено на золотой обкладке. Зато другая посложней: необычайная для того времени длина меча противоречит представлениям об истории этого оружия. Во всяком случае, меч подтверждает любимую гипотезу Толстова: рыцарский доспех впервые возник здесь, на среднеазиатских равнинах. Свидетельством тому был, например, пластинчатый панцирь, найденный на одном из соседних памятников. Сергей Павлович снова оглядел погребение и произнёс слово, которое часто приходило в голову и нам и не имело особого отношения к науке:
— Всё-таки это сказка...
Тем временем в могиле стало сумрачно и прохладно.
— Светлана, закат! — шепнул рабочий.
Солнце только что зашло. Степь была освещена малиновым светом зари. И туда, на закат, летели удивительные красные птицы. Я видел их уже не раз и всегда на заходе. Откуда они взялись в этой серой степи? Куда они деваются днём? Лишь перед самым отъездом из
425
экспедиции я установил, в чём тут дело. Бродя по степи, я заметил, как с земли поднялась обыкновенная серая птица, расправила крылья, повернула на закат и вдруг стала красной, как бы светящейся изнутри. Может, эти птицы потому и взлетают на закате, что хотят напоследок ещё раз увидеть солнце?
Здесь, в плоской степи, где нечему отбрасывать быстро удлиняющиеся и сливающиеся тени, где ты сам выше всего, что видит твой глаз, закат — поистине космическое зрелище. Здесь ощущаешь, что тень, которая захватывает сначала землю, а потом и небо, открывая затаившиеся в нём звёзды, — это тень самой пашей планеты.
Скифы такие вещи воспринимали по-иному. Нам, например, кажется, что степное солнце движется медленно. А у скифов его символ был конь, самое быстрое из животных. Вероятно, они не раз сопоставляли скорость движения солнца по небу со скоростью еле заметного всадника, несущегося во весь опор на горизонте, по краю земли и неба. И вот, так сказать, на основании точных наблюдений и расчётов скифы пришли к выводу, что солнце быстрее самого лучшего скакуна.
Меч-кладенец мог поднять только богатырь. Меч, лежавший в кургане № 53, могли поднять лишь очень умелые и осторожные руки. И эти руки были женскими.
Нина Николаевна Вактурская привезла с собой множество нарядных коробок из-под сластей. Она их нарочно всю зиму собирала в Москве. Подозреваю, что она сама их покупала: коробки — для находок, сласти — для своего племянника, о котором она часто вспоминает. Мальчик он мирный и добрый. Но однажды племянник Нины Николаевны явился домой весь в синяках и царапинах. Это было на него не похоже. С кем он дрался?
— Понимаешь, тётя Нина. Иду я, а навстречу мальчик. Очень хороший мальчик. Вдруг он просит меня: «Давай подерёмся!» Я не мог ему отказать.
А26
Коробки предназначались для тех находок, которые могли быть сделаны в маршруте, куда Нина Николаевна собиралась вместе с Толстовым. Но их владелица не могла устоять перед нашими находками.
А для меча шофёр Коля Горин специально сколотил длинный ящик.
Сначала решили поднять меч вместе с землёй, в которой он лежал, — монолитом. Тем же способом, каким Нина Николаевна поднимала росписи во дворце То-прак-кала. Для этого нужно было пропитывать землю клеем, пилить её хирургической пилой, закреплять бока монолита сначала клеем, потом бинтом или гипсом и, наконец, осторожно подсунуть под монолит железный лист.
Но лезвие меча было довольно прочным. Кроме того, снизу его поддерживало золото. Нина Николаевна и Светлана решили взять меч без земли. Они не спеша подкапывались под него ножами и скальпелями. Их пальцы уже ощущали выпуклость узора на золотой обкладке.
И тут кто-то вспомнил, что у студента Королёва есть небольшое ромбическое зеркальце, в которое он иногда тайком рассматривает свою золотистую бородку. Зеркальце было очень кстати. Теперь его подсовывали под меч, чтобы увидеть узор. Но таково уж искусство скифов, что каждый видел в зеркальце своё. Один различал орнамент, примерно такой же, как на золотом колпачке; другому чудилось, что на обкладке изображены рыбы. Я разглядел в зеркальце птичьи головы, а под ними какие-то бородатые профили. Шлемы, оформленные в виде птичьих голов, были нам известны по хорезмий-ским монетам и статуям. Может быть, именно такие шлемы носили среднеазиатские скифы, подумал я.
Я сидел в своём раскопе, писал дневник, когда со стороны кургана № 53 раздался дружный вопль. «Неужели сломался меч?» — ахнул я и выскочил из курга
427
на. Но всё было в порядке. К экспедиционному «козлику» шла толпа. В центре её двое тащили носилки, на них лежал длинный ящик, а в ящике что-то сверкало. Ящик поставили на машину.
— Ну вот, теперь вы видите, что это такое! — кричал Лоховиц.
Но мы ничего не видели. Лоховиц закрыл дверь машины своей широкой спиной. Наконец мы встали в очередь и по одному заглядывали в ящик, где на ослепительно белой вате лежал меч. Железная цепочка, цилиндрическая рукоять, типичное скифское навершие в виде бабочки. Но только бабочка была золотой, и на этой золотой пластинке красовалась могучая голова горного барана с круто загнутыми рогами.
То, что показалось стилетом, было на самом деле железной скобой, частью портупеи. Золотой колпачок, который Светлана нашла первым, по всей вероятности, подвешивался как украшение к этой портупее.
Всю среднюю часть меча закрывала широкая выпуклая золотая полоса. Её украшали изображения двух почти одинаковых крупных сказочных зверей.
Странные существа с львиными телами, змееподобными хвостами, с когтистыми птичьими лапами, с лошадиными шеями, с тяжёлыми мордами не то крокодилов, не то допотопных ящеров.
Это уже не просто звери, а причудливые конструкции, составленные из разнородных атрибутов силы и свирепости. «Сверхзвери», украшающие «сверхоружие».
Кажется, что чудовища не в силах поднять головы — так они тяжелы. Не в силах сомкнуть развёрстые пасти — так длинны их острые частые зубы.
И в довершение всего от уткнувшегося в землю носа каждого из хищников неожиданно отходит тонкий игривый завиток, похожий на побег растения. А могучие мышцы задних лап подчёркнуты геометрическим
428
орнаментом. Художник удивительным образом придал грозным порождениям воинственной фантазии некое изящество, превратив их в нарядный геральдический узор. Рисунок на золотой обкладке ножен, видимо, должен был не просто украшать, но и радовать глаз, поражая друзей и врагов блеском и великолепием. Так вот как выглядит меч во всей своей грозе и славе! Родичи, кладя его в могилу воина, не без основания полагали, что с таким мечом не стыдно предстать перед богами и обитателями страны теней, знаменитыми героями, перед богатырями скифских сказок и преданий.
Какое всё-таки чудо, что он попал в наши руки! Значит, близкие положили его в гробницу тайком, без свидетелей. Значит, они сумели сохранить тайну меча от тех, кто когда-либо мог проникнуть в гробницу. Но память об этом необычайном оружии, что покоится сейчас в длинном ящике, сколоченном Колей Гориным, может быть, осталась и превратилась в один из вариантов широко распространённой волшебной сказки про заповедный меч-кладенец.
И мы снова бросились поздравлять Светлану. И конечно, этот день стал экспедиционным праздником. Был устроен торжественный обед. В банках из-под томатного сока темнело вино. Сергей Павлович встал и произнёс речь.
— На Тагискенском скифском могильнике, — сказал он, — работали две бригады грабителей: одна из них потрудилась добросовестно, — Толстов посмотрел при этом на Оськина и на меня, — зато другая, к несчастью для себя и к счастью для нас, действовала халтурно. Вот этим-то грабителям-халтурщикам мы и обязаны замечательными находками.
Больше всего Сергей Павлович говорил о мече, о необыкновенном мече, который станет известен всему миру. О мече, изображение которого появится и в энцикло
429
педиях, и во всех крупных работах, посвящённых скифам и их искусству, и в учебниках для студентов. А может, и в школьных учебниках. О мече, который будет известен в науке под именем «сакский меч с Тагискена».
— Светлана, встаньте! — послышалось со всех сторон. И под гром рукоплесканий Светлана встала и поклонилась.
5
Ящик с мечом был водворён в палатку Коли Горина, а сам Горин из уважения к находке переселился в машину. Пока художница рисовала меч, ящик был открыт, и мы то и дело ходили в палатку, садились вокруг ящика и смотрели, смотрели... Часто к нам присоединялся Толстов.
— Ну, что вы скажете?— в который раз задавал он свой излюбленный вопрос. И мы в который раз восхищённо вздыхали.
Разговор шёл о скифском искусстве. Когда-то Толстов предложил назвать его искусством героического реализма или эпического реализма. Прикладное искусство, видимо, лишь иллюстрация к не дошедшему до нас скифскому эпосу, к мифам, волшебным сказкам, былинам о героях.
Скифы верили, что, украшая себя, своих коней и своё боевое оружие изображениями сильных и быстрых животных, они тем самым придают новую силу коням и стрелам, новую мощь мечам и рукам. Это, конечно, представление религиозное, магическое. Глядя на произведения искусства, любуясь ими, люди испытывали радость, душевный подъём. И это чувство давало им силу — силу, которую они приписывали самим изображениям. Силу, действующую, как они верили, помимо воли и сознания человека.
430
Глава восьмая
1
— Выключатели поехали!
Наш электрик Муса Умерович Юнисов ровно без четверти одиннадцать сел, как всегда, в машину и поехал на раскопки — выключать свет. Электростанция стоит поближе к транспортёрам, а к лагерю тянется кабель длиной в два с половиной километра. Там, над опустевшими раскопками, над грудами земли и зияющими ямами, в полной тишине и безлюдье светит фонарь на мачте и стучит движок электростанции. И наверное, где-то в стороне стоят три джейрана, смотрят как зачарованные на огонь и ждут, когда он погаснет. Джейраны продолжают ночевать на наших раскопках. Почти каждое утро мы видим, как они стремительно убегают в степь.
Машину ведёт новый шофёр, и Муса Умерович. должно быть, вздрагивает, в тысячный раз услышав надоевший вопрос: «Ну а крокодилов там много?»
— Нет там никаких крокодилов, — отвечает Юнисов, стараясь скрыть раздражение. — Я видел их только в каирском зоопарке.
Этой зимой Муса Умерович работал в советской археологической экспедиции недалеко от строящейся Асуанской плотины. Он был там не только электриком, но и водил по Нилу экспедиционный катер. Он мог бы рассказать много интересного, если бы не тот проклятый вопрос о крокодилах, после которого пропадает всякая охота говорить.
Одна подробность из его рассказов про экспедицию особенно заинтересовала меня.
Юнисов удивлялся: археологи писали своим жёнам огромные письма, прилагая к этим посланиям схемы,
431
чертежи и зарисовки. Оказывается, сочетали приятное с полезным: письмо домой и предварительный научный отчёт. Самый настоящий научный отчёт, с подробными описаниями, предположениями, аргументацией; отчёт, который заканчивается ненаучным словом «целую».
И мои товарищи, и руководство экспедиции, и я сам — все мы время от времени забывали, что я литератор. Если бы я поехал в новые для меня места, с новыми людьми, я бы, пожалуй, не стеснялся расспрашивать их о том, что меня интересует, и изо дня в день вести записи. Здесь же, в Хорезмской экспедиции, делать это как-то неловко. Экспедиция, в сущности, моя вторая семья. А кто же интервьюирует братьев и сестёр, тёток и племянников? Я не могу относиться к жизни, которой мы живём, и к нашей работе как к материалу для своих будущих сочинений. Я просто живу этой жизнью и делаю эту работу. И в то же время сознаю, что буду о них писать.
А не сделать ли мне так: вместо дневников и записей писать, по примеру наших археологов в Египте, большие письма домой, а потом использовать их как материал для работы?
Толстов, Кесь, Жданко, Андрианов, Вактурская уже во второй раз прехали в маршрут. Сколько они увидя