Собраніе сочиненій. Томъ 9. Дождя отшумевшаго капли - Амфитеатров А.В.

Автор: Амфитеатров А.В.

Теги: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность

Год: 1911

Похожие

Собраніе сочиненій. Томъ 18. Дьяволъ

Собраніе сочиненій. Томъ 21. Склоненныя ивы

Собраніе сочиненій. Томъ 25. Отраженія

Собраніе сочиненій. Томъ 20. Померкнувшіе дали

Текст

яг

КНИГОИЗДАТЕЛЬСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО
„ПРОСВѢЩЕНІЕ11
С.-ПЕТЕРБУРГЪ, Забалканскій просп., с. д.
[ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ/])
А. В. АМФИТЕАТРОВА
ДОЖДЯ ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 1911 г.
Типо-литографія Акціон. О-ва „Самообразованіе1
Забалканскій проспектъ, д. № 75.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій простъ, собств. домъ № 75.
(э з г 5 6 (3)
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и
иностранныхъ писателей.
-------------
ІІ-ая серія:
Собраніе сочиненій
Д. Я. АЙЗМАНА.
Съ портретомъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 р. 75 к.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
С. А. АН-СКАГ0.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 руб. 75 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
----------
Собраніе сочиненій
В. А. ЛАЗАРЕВСКАГО.
Съ портретомъ автора.
5 томовъ по I руб., въ изящныхъ переплетахъ 7 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій знаменитыхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Въ эту серію входятъ слѣдующія
собранія сочиненій:
I серія.
А. В. Амфитеатрова, подъ наблюденіемъ автора;
Л. Н. Андреева, со вступительной статьей проф. М. А. Рсйснера;
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочисл. приложеніями;
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. П. Сильчввскаго;
В. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора.
II серія.
Д. Я. Айзмана, подъ наблюденіемъ автора;
С. А. Ан-скаго, подъ наблюденіемъ автора;
Б. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора;
А. И. Левитова, со вступ. статьей А. А. Измайлова;
В. В. Муйжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Вас. И. Немировичъ-Данченко, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Ф. Олнгера, подъ наблюденіемъ автора;
Н. М. Осиповича, подъ наблюденіемъ автора.
III серія.
А. С. Пушкина, подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллаша;
М. Ю. Лермонтова, подъ ред. Арс. И Введенскаго;
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Наллаша;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллаша;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Ив. Введенскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Г. Горнфслвда;
А. Н. Островскаго, подъ ред. М. И. Писарева;
II. Г. Помяловскаго, съ бюграф. очерк. И. А. Благовѣщенскаго;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;
С. В. Максимова, со вступ. статьей П. В. Быкова;
И. С. Никитина, подъ ред. А. Г. Ѳомина и Ю. И. Эйхенвальда;
Н. А. Добролюбова, подъ редакціей В. И. Кранихфсльда;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора.
IV серія.
Чарльза Диккенса, со вступ. статьей Д. П. Сильчсвскаго ;
Элизы Оржешко, подъ ред. С. С. Зелинскаго;
Г. де Мопасана, съ критнко-біографич. очеркомъ 3. А. Венгеровой;
Эдгара По, съ критико-біографич. очеркомъ М. А. Энгельгардта:
Эмиля Зола, подъ редакц. и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова и
Е. В. Аничкова;
Георга Брандеса, съ предисловіемъ М. В. Лучицкой.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе-,
Забалканскій просп., соб д. № 75.
Собраніе сочиненій
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
Томъ девятый
Дождя отшумѣвшаго капли.
С.-Петербургъ.
Тшіо-лит. Акціонернаго О-ва „Самообразованіе*,
ЗабалканскіЙ пр., д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
2007085059
Отъ автора.
Въ 1904 году вышелъ въ свѣтъ сборникъ моихъ
этюдовъ, подъ заглавіемъ „Житейская Накипь". Онъ
выдержалъ два изданія (1904, 1905) и вотъ теперь
потребовалъ третьяго. Началъ я его пересматривать
и увидалъ, что часть матеріала уже разошлась по
другимъ сборникамъ или романамъ; часть слишкомъ
устарѣла и потеряла остроту злободневности, не
стоитъ ее и перепечатывать; а часть, сохранившая
историческій интересъ рисунковъ недавно отошедшаго
быта, слишкомъ мала, чтобы составить отдѣльную
книгу. Поэтому я предпочелъ проститься съ назва-
ніемъ „Житейской Накипи", и тотъ остальной ея
матеріалъ, который въ свое время имѣлъ серьезное
значеніе въ моей публицистической дѣятельности и
болѣе или менѣе для нея характеренъ, перемѣщаю
въ книгу другого названія, вмѣстѣ съ другими одно-
родными статьями и очерками періода „Житейской
Накипи".
Въ прошломъ 1909 году я имѣлъ несчастіе поте-
рять товарища и близкаго друга, которому посвяще-
ны были первыя два изданія „Житейской Накипи" —
Петра Петровича Мельникова, благороднѣйшаго и
прекраснѣйшаго человѣка, съ острымъ, образованнымъ
умомъ и честнымъ, доброжелательнымъ сердцемъ.
Петербургъ, вѣроятно, не успѣлъ позатыть его —
VI
ОТЪ АВТОРА.
популярнѣйшаго изъ своихъ мировыхъ судей. Наша
многолѣтняя неизмѣнная дружба, испытанная и въ
радости, и въ горѣ, — вѣчная и священная для меня
память. Съ признательною скорбью переношу груст-
ный символъ незабвенной утраты и на этотъ томъ
посвященіемъ его имени дорогого моего Петра Пе-
тровича.
Александръ Амфитеатровъ.
1911. I. 16.
Реггапо.
Оглавленіе.
______ Стр.
Отъ автора...................................... V
Нефтяныя неожиданности.......................... 3
Баку подъ водою.................................23
Юные............................................35
Въ дни войны...................................115
Честь и месть..................................199
Судъ и жизнь...................................232
Администрація или судъ.........................268
Друзья.........................................283
Желѣзнодорожный разбой.........................325
Аркадійское пожарище...........................337
Изъ „Зачеркнутыхъ страницъ"....................351
Владыки будущаго...............................362
Сѣрая жизнь....................................389

Дождя отшумѣвшаго
капли.
А. В. Амфитеатровъ. IX.
1

Нефтяныя неожиданности
Редакторъ одного спеціальнаго изданія въ да-
лекой нефтепромышленной провинціи обратился ко
мнѣ съ предложеньемъ написать нѣсколько фелье-
тоновъ для его газеты. Предложеніе смутило меня,
и я съ смиреніемъ отписалъ, что въ керосиновыхъ
вопросахъ слабъ — до неумѣнія хорошенько запра-
вить лампу, висящую надъ моимъ письменнымъ сто-
ломъ... Редакторъ отвѣчалъ мнѣ въ такомъ родѣ,
что — „ну, какъ, молъ, это опытный литераторъ не
сможетъ выжать изъ себя нѣсколькихъ капель керо-
синоваго вдохновенія? Если не боги горшки обжи-
гаютъ, то тѣмъ менѣе боги сочиняютъ!- Человѣкъ
слабъ, любитъ чтобы въ него вѣрили! Вѣра бо-
дритъ память и придаетъ силы. (Этотъ афоризмъ—
не изъ Козьмы Пруткова!) Я постарался вспомнить
всѣ немногочисленные случаи, когда нефть и люди
нефти встрѣчались мнѣ на пути моей пестрой, из-
мѣнчивой жизни, и результатомъ воспоминаній явля-
ются предлагаемыя читателю „Нефтяныя неожи-
данности-.
Самая удивительная изъ нефтяныхъ неожиданно-
стей, — по крайней мѣрѣ для меня, — конечно, та,
1*
4
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
что я пишу о нефти. Съ полной искренностью пре-
дупреждаю читателя, что нѣтъ въ Россіи человѣка,
слабѣе меня освѣдомленнаго по нефтянымъ вопро-
самъ. Я имѣю понятія о нефтяномъ дѣлѣ меньше,
чѣмъ даже петербургскіе акціонеры нефтяныхъ то-
вариществъ и компаній, а это — очень мрачная от-
мѣтка, потому что я знавалъ на берегахъ Невы не
только простыхъ акціонеровъ, но даже сильныхъ во-
ротилъ керосиновыхъ, которые сами искренно вѣ-
рили и другихъ убѣждали, что главный бассейнъ
русской нефти помѣщается отнюдь не въ Баку и
Грозномъ, но въ Петербургѣ же, на Морской улицѣ,
въ низкѣ ресторана Кюба. Я никогда не видалъ,
какъ нефть превращается въ керосинъ, но мнѣ слу-
чалось наблюдать, — именно въ вышеназванномъ все-
россійскомъ бассейнѣ, — какъ изъ нефти дѣлаютъ
шампанское и, наоборотъ, какъ шампанское перера-
батывается въ очень выгодную нефть. Я даже
могу похвалиться, что лично субсидировалъ неф-
тяную промышленность, потому что однажды далъ
двадцать пять рублей взаймы эксъ - милліонеру,
у котораго фонтаны не то перестали бить вовсе,
не то били ужъ черезчуръ усердно — такъ что его
нефть, за перепроизводствомъ, потеряла цѣнность на
всѣхъ рынкахъ земного шара, продавалась дешевле
воды даже въ Буэносъ-Айресѣ и годилась только
на то, чтобы топить въ ней банкротовъ, начиная съ
фонтанохозяина. Мои двадцать пять рублей эксъ-
милліонеръ тутъ же, на моихъ глазахъ превратилъ
въ завтракъ съ двумя бутылками шампанскаго, вы-
ставленными какому-то очень черному и малоумы-
тому господину, чье настоящее рекомендовалось
драгоцѣннѣйшими перстнями на корявыхъ пальцахъ,
а прошлое изобличалось страшнымъ шрамомъ подъ
Н ЕФТЯ Н Ы Я НЕОЖИДАН НОСТІІ.
5
лѣвымъ глазомъ и пробѣлами въ желтыхъ зубахъ,
обязанными своимъ происхожденіемъ, по всей види-
мости, не шипцамъ дантиста. Признаюсь, по неопыт-
ности я было посѣтовалъ на легкомысленную и, ка-
залось бы, совершенно непроизводительную расто-
чительность эксъ-милліонера, но дня черезъ три имѣлъ
удовольствіе услыхать, что мой парень понималъ
свое дѣло тонко и зналъ, кого надо чествовать и
угошать. По манію малоумытаго господина съ зуб-
ными пробѣлами, злополучные фбтаны не то забили
снова, не то сократили свое біеніе, — словомъ, сдѣ-
лали какъ разъ то самое, что отъ нихъ требовалось,
дабы счастливый обладатель ихъ могъ сшить себѣ
шубу на зиму и пріобрѣсти новые панталоны въ
клѣтку. Затѣмъ я встрѣтилъ его уже на собствен-
ныхъ лошадяхъ; затѣмъ видѣлъ издали въ ложѣ
Михайловскаго театра съ прелестною женщиною, у
которой, судя по брилліантамъ въ ушахъ и на паль-
цахъ (перчатки тогда уже переставали носить! А
теперь носятъ?), не могло быть менѣе десяти дру-
зей дома, каждый съ доходомъ тысячъ по пятиде-
сяти, по сто въ годъ; затѣмъ рысаки моего пріятеля
стали скакать и бѣгать на столичномъ ипподромѣ, а
„Петербургская Газетам и „Петербургскій Листокъ"
начали поминать владѣльца ихъ „о азаръ", величая
его „нашимъ извѣстнымъ финансистомъ": званіе, какъ
извѣстно каждому петербуржцу, настолько зыбкое,
что иные скептическіе умы принимаютъ его за ру-
гательство. И, наконецъ, великодушный пріятель
мой даже возвратилъ мнѣ мои двадцать пять рублей,
что, говорить, — уже совсѣмъ большая и почти не
слыханная нефтяная неожиданность. Вотъ — наилуч-
шій и поучительнѣйшій примѣръ легкости, съ какою
даже незначительное количество шампанскаго мо-
6
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
жетъ быть химически превращено и расширено въ
резервуаръ наидоходнѣйшей нефти. Заріепіі заі!
„Слыши, Израиль“!
При всемь своемъ нефтяномъ невѣжествѣ, я
время отъ времени приходилъ въ случайныя сопри-
косновенія съ міромъ нефти, всегда чрезвычайно
странныя и иногда даже какъ бы мистическія. Въ слав-
номъ городѣ Тифлисѣ, вѣроятно, живы еще свидѣтели,
которые, въ веселые часы свои, не безъ удоволь-
ствія вспоминаютъ и передаютъ другъ другу свя-
точные разсказы про мою сверхъестественную двух-
мѣсячную службу въ контролѣ Закавказской желѣз-
ной дороги. Необыкновенность ея создалась тѣмъ
обстоятельствомъ, что я ни за что не хотѣлъ слу-
жить и былъ затащенъ въ контроль только что не
на казацкомъ арканѣ, а отказаться отъ службы, по
нѣкоторымъ отношеніямъ, никакъ не могъ: началь-
ство же, которому меня навязали, тоже съ удоволь-
ствіемъ подарило бы меня знакомому чорту, да тотъ
былъ малый себѣ на умѣ и не бралъ, — и злопо-
лучное начальство должно было просить меня Хри-
стомъ Богомъ:
— Подождите! Не уходите! Послужите еще
хоть малую толику! Ну, хоть дѣлайте видъ, что
служите! не компрометируйте насъ передъ его вы-
сокопревосходительствомъ !
Продолжались эти препирательства недѣли двѣ
или три. Въ теченіе ихъ и я, и начальство, — мы
чувствовали другъ къ другу величайшую служебную
ненависть и величайшую внѣслужебную симпатію,—
неоднократно плакали взаимно въ жилеты другъ
друга, проклиная коварство судьбы, сочетавшей насъ
обоюдонепріятными узами. Положеніе напоминало тѣ
злосчастныя семьи, гдѣ мужъ и жена одинаково
Нефтяныя неожиданности.
7
жаждутъ свободы, но не могутъ получить развода.
Наконецъ, начальство осѣнилъ геній изобрѣтатель-
ности.
— Вамъ не надо бѣжать отъ насъ, — рекло
оно. — Мы найдемъ вамъ и въ нѣдрахъ нашей служ-
бы занятіе, вполнѣ согласное съ вашими литера-
турными наклонностями.
— А именно?
— Мы будемъ поручать вамъ составленіе про-
ектовъ, отъ насъ исходящихъ.
Я обрадовался, подумалъ и сказалъ:
— Жоли!!!
— И вотъ вамъ, для перваго дебюта, тема: о
необходимости для Закавказской желѣзной дороги
перейти на мазутное топливо. А вотъ-съ вамъ къ
сему матеріалы. Черезъ недѣльку будемъ ждать
отъ васъ проекта. До пріятнѣйшаго свиданія!
Я ушелъ домой съ грудою документовъ. Раз-
смотрѣвъ ихъ данныя, я увидалъ, что задача моя
легка. Надо было свести къ одному знаменателю,
съ многихъ листовъ на одинъ листъ, донесенія, на-
блюденія и вычисленія, что мазутъ, какъ топливо,
выгоднѣе: а) антрацита, б) кокса, в) торфа, г) де-
рева, д) кизяка, е) свѣтильнаго газа, ж) стеарино-
выхъ свѣчей, з) старыхъ газетъ, и) сосѣдскаго дома
и вообще всего, что могло горѣть въ прошедшемъ,
горитъ въ настоящемъ и можетъ горѣть въ буду-
щемъ. Съ помощью готовыхъ цифръ и всетерпящей
бумаги доказать было не трудно, и я доказалъ —
даже не въ недѣлю, а такъ, съ одного присѣста,
часа въ полтора. Теперь мнѣ оставалась еще одна
обязанность, если не служебная, то субъективной
добросовѣстности: узнать изъ возможно достовѣр-
ныхъ источниковъ, что это за штука — мазутъ, коимъ
8
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
я авторитетно рекомендую отапливать 3—ую желѣз-
ную дорогу, предпочтительно предъ каменнымъ
углемъ, дровами и старыми газетами.
Спрошенный мною въ качествѣ свѣдущаго че-
ловѣка квартирный товарищъ мой широко открылъ
на меня глаза:
— Мазутъ?
— Ну да, мазутъ! Знаешь ли ты, что такое
мазутъ?
— Очень хорошо знаю. Кто же не знаетъ? Въ
мазутѣ дѣвокъ топятъ.
Очередь широко открыть глаза была за мной. А
онъ пустился разсказывать мнѣ грозные анекдоты о
бакинскихъ персахъ, которые до того ревнивы, что,
разъ обладавъ женщиною, персъ уже не въ силахъ
перенести мысли, чтобы она принадлежала кому-либо
другому, хотя бы самъ онъ къ ней охладѣлъ какъ
сибирскій камень. Поэтому персидскіе Отелло изо-
брѣли своеобразный способъ отдѣлываться отъ оно
стылѣвшихъ Дездемонъ, спуская ихъ въ мазутныя
ямы, что, разумѣется, вполнѣ гарантируетъ ревнив-
цамъ вѣрность до смерти.
Неожиданность открытія такъ поразила меня, что
я даже переспросилъ:
— Да можетъ быть тамъ не такой мазутъ? Не
та марка?
Но товарищъ возразилъ мнѣ презрительно:
— Это, любезный, смирновская водка отличается
на разные номера и марки, а мазутъ, какой гдѣ ни
возьми, все — мазутъ!
Потрясенный трагическимъ сообщеніемъ, я почелъ
своимъ священнымъ долгомъ приписать къ проекту
о мазутномъ топливѣ приблизительно такое ргаеіегеа
сепзео:
Нефтяныя неожиданности.
9
„Ко всѣмъ вышеизложеннымъ доводамъ въ
пользу мазутнаго топлива для службъ и тяги Закав-
казской желѣзной дороги не лишнимъ будетъ добавить
и то — хотя не входящее въ сферу желѣзнодорожной
компетенціи, но зато гуманное и согласное съ куль-
турными запросами молодого и могущественно расту-
щаго государства нашего — соображеніе, что черезъ
сказанное мазутное отопленіе въ нефтяныхъ мѣстно-
стяхъ сократится опасное количество мазута, служа-
щаго нынѣ сладострастнымъ персіянамъ для уголов-
ныхъ и въ высшей степени предосудительныхъ цѣлей,
какъ-то: для утопленія дѣвицъ, имѣвшихъ неосто-
рожность довѣрить симъ азіатцамъ свое юное, не-
опытное сердце..."
Читая мой докладъ, кроткое начальство охало и
морщилось, точно играло самую трагическую роль
въ репертуарѣ мѣстнаго артистическаго общества,
котораго оно было душою и воротилою. Прочитавъ
же до конца, оно посмотрѣло на меня во всѣ глаза
и дико:
— Вамъ... въ самомъ дѣлѣ... ужъ такъ про-
тивно... у насъ служить? — выговорило начальство
съ усиліемъ, изъ чего я могъ заключить, что про-
ектъ мой его въ восторгъ не привелъ, и случалось
ему раньше читывать и лучшіе проекты.
— Да вѣдь вы знаете...
— Ахъ ты Господи!.. Куда же мнѣ васъ?..
Ну, ступайте!.. Я обдумаю... Богъ съ вами! До
свиданья!
Но отъ дверей оно меня таки воротило.
•— Послушайте! Откуда вы... дѣвицъ... этихъ?..
— Что-съ?
— Ну, вотъ,—-будто въ мазутѣ дѣвокъ топятъ?
Я разсказалъ. Начальство пощелкало языкомъ.
10
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Це-це-це-це-це... Не зналъ! Вотъ бестіи! А?
— Ужасные звѣри!
— „Повсюду страсти роковыя, и отъ судебъ за-
щиты нѣтъ“... Это, кажется, Апухтина сочиненіе?
— Пушкина.
— А! Пушкина!.. Вотъ въ этомъ вы толкъ
знаете!.. Да! Любопытный фактецъ! Вы бы о немъ
разсказецъ въ газету... въ мопассановскомъ родѣ... А?
— У меня уже у самого явилась идея... Непре-
мѣнно !
— Да да-да!.. Сюжетъ чудесный!.. Вы, когда
напечатаете, непремѣнно пришлите мнѣ нумерокъ
почитать. Я люблю этакое... съ трагическимъ дви-
женіемъ!
— Драматическій этюдъ тоже хорошо бы!—съ
аппетитомъ вообразилъ и устремился я. — Знаете,
я нарочно съѣзжу въ Баку, чтобы точнѣе воспро-
извести обстановку и набраться настроенія! Онъ и
она, знаете... свиданіе въ Черномъ Городкѣ, у ма-
зутной ямы... Ревнивый персюкъ подглядѣлъ — и,
въ концѣ дѣйствія... кувыркъ!
— Оригинально! — съ удовольствіемъ восклик-
нуло начальство. — Такого конца еще ни въ од-
ной пьесѣ не было! Вотъ, вы напишите, а мы по-
ставимъ!
— Напишу!
— А мы поставимъ!
Мы смотрѣли другъ на друга восхищенными
глазами. Но вдругъ стали бить часы, начальство
спохватилось, что разговариваемъ мы не совсѣмъ по
службѣ, и милостиво отпустило меня.
— А что мой проектъ? — осмѣлился я заки-
нуть словечко на прощанье.—Дадите вы ему движе-
ніе или...
Нефтяныя неожиданности.
И
Начальство посмотрѣло на меня, высоко поднявъ
брови:
— Какой проектъ?.. Ахъ да, проектъ!.. Вы
называете „этом проектомъ?.. Вашъ проектъ!.. Вы
не безпокойтесь: я вашему проекту огласки не дамъ,
о немъ никто не узнаетъ!.. Останется между нами
двоими!.. Впрочемъ, воть, — чтобы васъ не грызли
сомнѣнія...
И начальство бросило рукопись въ каминъ.
Только огненные языки забѣгали и дымокъ завился!
Я смотрѣлъ на аіііо ба М съ чувствомъ искренняго
облегченія, а милѣйшее начальство, столь черезъ
меня многострадальное, сь большимъ удовольствіемъ
вспоминаю и сейчасъ. Это каминное приключеніе
было, кажется, первымъ случаемъ, что мазутъ, хотя
косвенно, сыгралъ нѣкоторую роль въ русскомъ же-
лѣзнодорожномъ отопленіи, въ которомъ онъ или
господствуетъ, или мечтаетъ господствовать теперь.
II.
Однажды въ томъ же славномъ южномъ городѣ,
въ очень скверный декабрьскій вечеръ, пришелъ я въ
гости къ своимъ друзьямъ— мѣстнымъ журналистамъ.
Ихъ было трое, и жили они въ нумерѣ, платя, а вѣр-
нѣе сказать, — охъ! не платя! — за него одиннадцать
рублей въ мѣсяцъ. Когда я отворилъ дверь, она зазія-
ла въ освѣщенный коридоръ черною-черною дырою...
— Кой чортъ? Темно! — воскликнулъ я. —
Куда они могли уйти въ такую адскую погоду?!.
Но тутъ мракъ задышалъ элегическими вздохами,
и я услышалъ:
— Мы дома, Сандро! — сказалъ имеретинъ
Нигрошадзе.
12
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Мы дома, Сандро! — сказалъ мингрелецъ
Безштанія.
— Мы дома, Сандро! — сказалъ „грузо* изъ
Карталиніи Просвисталшвили. — Дома и... лежимъ.
— Садись, — продолжалъ Нигрошадзе, — но,
если можешь, — не на мои ноги. Не всѣ любятъ,
чтобы у нихъ на колѣняхъ лежало восемь пудовъ
мяса. По замѣчанію нѣкоторыхъ ученыхъ, подъ да-
вленіемъ тяжелыхъ грузовъ колѣна выгибаются въ
обратную сторону, что неудобно и некрасиво. А
я — поэтъ и эстетъ.
Я сѣлъ съ осторожностью, но почувствовалъ
подъ собою что-то теплое и мягкое. Прозвучалъ
печальный голосъ Просвисталшвили:
— Хотя я уже нѣсколько дней не обѣдалъ, но
теперь знаю, что у меня еще есть животъ.
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что ты на немъ сидишь.
— Господа, — возмутился я, — такъ нельзя!
Надо лампу зажечь... Почему вы лежите безъ
свѣта?
Кавказцы какъ-то язвительно безмолвствовали.
Я осмѣлился освѣдомиться о причинахъ. Нигрошадзе
со спокойствіемъ возразилъ:
— На вопросы глупые излишни отвѣты умные.
Безштанія согласно крякнулъ, а Просвисталшвили
сказалъ по-латыни:
— 8іс!
Это было единственное латинское слово, кото-
рое Просвисталшвили зналъ, но зато зналъ твердо,
и въ статьяхъ своихъ любилъ ставить его въ скоб-
кахъ и съ восклицательнымъ знакомъ, что, впро-
чемъ, редакторъ неукоснительно вычеркивалъ.
Послѣ новаго безмолвія, полнаго тяжелыми вздо-
Нефтяныя неожиданности.
13
хами, важно раздался меланхолическій голосъ мин-
грельца Безштаніи:
— Сверхъ всего прочаго, свѣтъ лампы можетъ раз-
влечь насъ въ нашихъ политико-экономическихъ раз-
мышленіяхъ.
— О чемъ это?
— Мы обдумываемъ, какъ удешевить предметъ
первой необходимости, въ просторѣчіи называемый
керосиномъ или фотогеномъ.
— И организовать продажу его въ кредитъ по
мелочнымъ лавкамъ, — прибавилъ Просвисталшвили.
— По крайней мѣрѣ, копеекъ до пятнадцати! —
закончилъ Нигрошадзе.
— Гм... — задумался я. — Если бы на пятнадцать
милліоновъ рублей, это, говорятъ, можно... плевое
дѣло... Я самъ, всего вчера лишь, писалъ передовую
статью о поощрительномъ кредитѣ... Но на пятнад-
цать копеекъ... да! мудрено!
— Самое простое средство, — сказалъ Безшта-
ііія, — постучать въ сосѣдній нумеръ кь армянину
Теръ-Капиталіанцу и произвести у него внутренній
керосиновый заемъ до ближайшаго гонорарнаго дня.
Просвисталшвили уныло возразилъ:
— Боюсь, что такой рѣшительный шагъ съ на-
шей стороны будетъ принятъ за національное за-
игрываніе. Что скажетъ отечество?
А Нигрошадзе патетически провозгласилъ:
— Царь Давидъ и царица Тамара смотрятъ на
насъ съ высотъ Гелатскаго монастыря!
Безштанія проворчалъ:
— Положимъ, — не кошки они: въ такихъ
потьмахъ ровно ничего не увидятъ!
— Въ такомъ случаѣ, — вкрадчиво проектиро-
валъ Просвисталшвили, — спросимъ мнѣнія Сандро:
14
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
не окажетъ ли посильной помощи дружественнымъ
народамъ окраины богатый центръ, могучая мать —
Россія?
Могучая мать — Россія, въ моемъ лицѣ, поша-
рила въ своихъ карманахъ, свистнула и заявила:
— У Россіи глаза болятъ! Предпочитаю сумерки.
Лампа излишня! Да будетъ мракъ!
Безштанія холодно резюмировалъ:
— Желаніе ретроградное. Надъ вами будутъ
смѣяться западныя державы!
— Эврика! — возопилъ Нигрошадзе, и мы слы-
шали въ темнотѣ, какъ онъ ударилъ себя по лбу
ладонью.
Никто не оживился.
— Ты, Нигрошадзе, уже въ третій разъ сегодня
кричишь эврику, — скептически замѣтилъ брюзга и
циникъ Безштанія, — и все ничего... Ждать отъ
тебя идей — все равно, что дѣтей отъ имеретин-
скаго катера Ч
— Другъ мой! — съ кротостью отвѣчалъ Ни-
грошадзе, — не говори дурно о катерахъ: противно
слушать, когда отцы порочатъ свое потомство!.. А
что до эврики, — то на этотъ разъ дѣйствительно
эврика! самая настоящая эврика!
Ему сказали:
1 Катеръ — мулъ, безплодная помѣсь осла съ кобылицею, а если
вѣрить совершенно фантастическимъ имеретинскимъ повѣрьямъ, то
катера родятся и отъ буйволицъ, и даже верблюдицъ. Любопытно,
что эту небылицу г ов: оря ютъ и многіе интеллигентные туземцы, а
талантливый грузинскій журналистъ покойный Илико Хонели (И. Л.
Бахтадзе) защищалъ дѣйствительность факта даже печатно въ своемъ
блистательномъ юмористическомъ очеркЬ о нравѣ и привычкахъ име-
ретинскаго катера — животнаго полезнѣйшаго изъ ѣздовыхъ и вьюч-
ныхъ чуть не на цѣломъ свѣтѣ, но несноснѣйшаго по упрямству,
злости и какой-то сатнрнчсской хитрости своего всегда враждебно и
ехидно настроеннаго ума. О курьезныхъ выходкахъ катеровъ можно
написать цЬлую книгу.
Нефтяныя неожиданности.
15
— Ну, если настоящая эврика, то ступай въ
лавочку или посылай коридорнаго.
— „Рагинда кацо?“ Отстаньте, прозаическіе
люди! „Подите прочь! Какое дѣло поэту мирному
до васъ?“ До того ли теперь? Я въ эмпиреяхъ! Я
нашелъ способъ! Я нашелъ вѣрный способъ...
— Раздобыться керосиномъ?
Нигрошадзе сразу остылъ.
— Нѣтъ, этого я не нашелъ, — сказаль онъ.—
Но я нашелъ способъ, какъ при помощи керосина
завоевать для Россіи Индійскій океанъ!
Послышались три зѣвка, и три голоса сразу воз-
разили :
— Нашелъ чѣмъ удивить!..
— Я самъ, — сказалъ Безштанія, — только что
вычислялъ: сколько милліардовъ рублей было бы у
меня, если бы мнѣ принадлежало Черное море и,
вмѣсто воды, въ немъ текла бы чистая нефть?
— Я скромнѣе тебя, — возразилъ Просвистал-
швили, — зачѣмъ гадать о несбыточномъ? Я ду-
малъ только о Каспійскомъ морѣ.
Нигрошадзе обидѣлся и отвѣчалъ:
— Всѣ вы — нищіе зубоскалы, фантазеры и
врали! Вы недостойны того, чтобы съ вами гово-
рилъ и открывалъ вамъ свои идеи человѣкъ практи-
ческій !
Тутъ добродушный сосѣдъ нашъ, Теръ-Капита-
ліаіщъ, — освѣдомленный отъ коридорнаго, что мы,
сидя въ нумерѣ, предвкушаемъ тьму кромѣшную, по
причинамъ не весьма отъ насъ зависящимъ, —
явился на порогѣ съ лампою въ рукахъ, подобно
чернобородому и длинноносому ангелу, и принялся
уговаривать насъ — перейти къ нему въ нумеръ,
потому что у него имѣется великолѣпный греческій
16
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
хлѣбъ, брынза, нѣсколько бутылокъ кахетинскаго, а
къ десяти часамъ обѣщали придти въ гости двѣ
„двоюродныя сестры*, съ которыми онъ познако-
мился вчера за полночь на Головинскомъ проспектѣ.
Мы чрезвычайно быстро приняли предложеніе добраго
малаго, и только Нигрошадзе счелъ нужнымъ поставить
предварительно нѣкоторый политическій ультиматумъ.
— Я пойду къ тебѣ, Теръ-Капиталіанцъ, —
вздыхая говорилъ онъ, — я буду ѣсть твой хлѣбъ
и пить твое вино, такъ какъ своего вина и хлѣба
у меня нѣту; но ты долженъ присягнуть мнѣ, что
не отнимешь у меня горы святого Давида и рѣки Куры.
На что Теръ-Капиталіанцъ хлопалъ его по плечу,
скалилъ великолѣпные зубы и любезно заявлялъ:
— Ва! что ты гаварышь! Совсѣмъ пустое гава-
рышь! Палытыка-малытыка гаварышь! Дэлай милость:
бери себѣ святой Давидъ, — сколько унесешь, весь
твой будетъ! Дэлай милость! бери себѣ водамъ Ку-
рамъ, — сколько пилъ, вся твоя будетъ!
То было милое, славное, старое, но совсѣмъ недавнее
время, когда всѣ мы: русскіе, грузины, татары, армяне,
поляки, евреи, нѣмцы, —овы, —скіе, —дзе, —швили,
—ели, —оглы, —ія, —іанцы, —овичи, —енки,
—штейны, —берги,—отлично уживались между собою
въ Закавказьѣ, не имѣя ни малѣйшей потребности въ
международныхъ конкурсахъ на національную рѣзвость
и злобность. Веселый князь А. М. Дондуковъ-Корсаковъ
пробовалъ кахетинское одинаково изъ грузинскихъ и
армянскихъ виноградниковъ и, хорошо попробовавъ,
обѣщалъ примирить навсегда и осчастливить всѣ
кавказскія національности, учредивъ портъ... на
вершинѣ Сурамскаго перевала! Въ Баку затѣвали
строить водопроводъ, и ласковый „Дундукъ* сулилъ
пріѣхать на открытіе и даже, ради рекламы бакин-
Нефтяныя неожиданности.
17
ской воды, выпить, ужъ такъ и быть, одинъ стаканъ
оной! Все было очень „гемютлихъ" и патріархально!
По Военно-Грузинской дорогѣ можно было путеше-
ствовать въ одиночку пѣшкомъ, не опасаясь разбой-
никовъ. Армяне, безъ всякихъ понужденій, очень
охотно говорили и учились по-русски и не лѣзли
съ кинжалами на русскихъ чиновниковъ. Кяримка
грабилъ въ Делижанѣ, но еще со строгимъ рыцар-
ствомъ, какъ и подобало будущему генералъ-адъю-
танту персидскаго шаха. Разными Наби и Мурсаку-
ловыми еще и не пахло! Чествовали грузина Кипіани,
чествовали армянина Арцруни, острилъ грузинъ Акакій
Церетели, острилъ русскій Опочининъ, острилъ армя-
нинъ Геничка Каргановъ... и никакихъ „революціевъ"
изъ сего не выходило и не предвидѣлось. То старое
Закавказье такъ рѣзко отличалось отъ кромѣшнаго
ада раздоровъ національныхъ, утвердившагося въ
Закавказьѣ нынѣшнемъ, что не имѣло даже ни
одного органа печати, охочаго обличать въ сепара-
тизмѣ патріарха Ноя, зачѣмъ тотъ осмѣлился при-
стать къ армянской горѣ Арарату, когда было рукою
подать до грузинскаго св. Давида, а то и до рус-
скихъ Воробьевыхъ горъ. Покойный Величко мирно
обиталъ въ Петербургѣ, печаталъ стихи въ „Недѣлѣ",
спорилъ съ Викторомъ Крыловымъ о „Первой мухѣ",
дружилъ съ Владимиромъ Соловьевымъ и, вѣроятно,
даже не мечталъ еще о перспективахъ „Кавказа", без-
лично прозябавшаго въ рукахъ чиновника Тебенькова,
а тѣмъ менѣе, — потомъ,:—о свирѣпыхъ эффектахъ
русскаго собранія...
III.
Прошло лѣтъ пятнадцать. Въ одномъ петербург-
скомъ обществѣ, дѣловомъ и сановномъ, говорили о
А В. Амфитеатровъ IX. 2
18
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
необходимости русскимъ товарамъ — наипаче же,
конечно, какъ всегда, ситцамъ московскихъ ману-
фактуръ! — найти новые, дальніе рынки. Гово-
рили о Персидскомъ заливѣ, о султанѣ Ковейта, —
о томъ, какъ г. Сигма куда-то ѣздилъ на мониторѣ,
о томъ, что только бы намъ найти выходъ въ Ин-
дійскій океанъ да получить угольную станцію, а то
сейчасъ же всей Чемберлэновской спѣси капутъ, —
и мы защитимъ и выручимъ буровъ, увеземъ, при
помощи „графа" Леонтьева, всѣ слоновые клыки изъ
единовѣрной Абиссиніи, въ которой насъ терпѣть не
могутъ, и чрезъ то пріобрѣтемъ средства, достаточ-
ныя, чтобы обанкротить не только рулетку въ Монте-
Карло, но даже англійскій банкъ. Тогда держался
въ петербургскихъ сферахъ общій тонъ такой ма-
жорный. Въ газетахъ писали:
— Англія, самозванная царица морей, должна
быть низведена къ тому же положенію, въ которомъ
прозябаетъ нынѣ ея предшественница, отставная
царица морей, Венеція.
Чемберлэна рисовалъ въ пакостнѣйшихъ видахъ
г. А. Согё, карикатуристъ „Новаго Времени", —
въ родѣ антихриста въ моноклѣ. А Крюгера съ состра-
дательною фамильярностью величали „дядею Павломъ"
и строго укоряли сосѣднія державы, что онѣ бурамъ
только рукоплещутъ, а насчетъ вмѣшательства от-
дѣлываются жестомъ — „хабенъ зи гевидѣлъ?" Уко-
ривъ же, восклицали съ самодовольствіемъ:
— Сказано, что гнилой Западъ!.. А ты, дядя
Павелъ, уповай!
Именно въ такомъ духѣ и поддерживалась бесѣда
дѣлового и сановнаго кружка, начавшись отъ даль-
нихъ рынковъ для миткаля и дойдя до Крюгера и
Ковейта.
Нефтяныя неожиданности.
19
— Слушая разговоры о Персидскомъ заливѣ, —
обратился ко мнѣ сосѣдъ мой, бывшій кормчій до-
вольно важнаго кормила, замѣтная персона двухъ
прошлыхъ царствованій, — я съ удивленіемъ при-
поминаю проектъ, когда-то представленный въ мос
вѣдомство какимъ-то... м-м-м-мъ... грузиномъ или
осетиномъ... какъ ихъ всѣхъ тамъ?... м-м-м-мъ....
однимъ словомъ, изъ кон-вой-ныхъ на-род-но-стей...
Генералъ былъ старъ, памятью слабъ, рѣчью спотык-
ливъ. Однако ему удалось довольно складно раз-
сказать мнѣ суть проекта. Авторъ предлагалъ не
больше, не меньше, какъ гигантскій нефтепроводъ
черезъ всю Персію отъ Каспія къ Персидскому за-
ливу.
— Увѣрялъ, что — дайте ему нефтепроводъ, и
онъ рус-си-фи-ци-ру-етъ Индійскій океанъ, подчинить
Персію русскому про-тек-то-ра-ту и, можетъ быть,
если правительство найдеть нужнымъ, даже завоюетъ
Ин-до-станъ... Очень смѣлый мо-ре-пла-ва-тель! По-
тому что приливъ нефти создастъ въ Персидскомъ
заливѣ русскій коммерческій флоть и колоніи, а для
охраны ихъ мы должны будемъ держать въ индійскихъ
водахъ по-сто-ян-ну-ю военную эс-кад-ру... Оно,
конечно, стоитъ большихъ денегъ, но всемірное рас-
ширеніе рынка и вліянія за все вознаградить своими
вы-го-да-ми... понимаете?... А на сушѣ — дикіе
курды и народы Ме-со-по-та-мі-н... или... м-м-м-мъ...
другихъ библейскихъ мѣстъ... не замедлятъ про-
дырявить трубу нефтепровода, что будетъ хотя убы-
точно, но опять-таки къ нашему благополучію, потому
что дыра въ нефтепроводѣ дастъ намъ предлогъ по-
требовать оть персидскаго шаха удовлетворенія, то
есть вполнѣ безобидно послать на линію нефтепро-
вода нѣсколько тысячъ казаковъ для совершенно
2*
20
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
мирной и нейтральной цѣли — охранять неприкосно-
венность русскаго со-о-ру-же-нія... Очень, очень
курьезно и находчиво все расписалъI... и представьте:
теперь все это... м-м-м-мъ... опять въ воздухѣ!...
Вы слышите, мониторъ, Сигма, Ковейтъ... Да-а!..
Грузинъ предсказалъ!.. Тогда, положимъ, знаете,
вообще, такое время было: поколѣніе а-ван-тю-ри-
стовъ и кон-кви-ста-до-ровь... Машковъ, Ашиновъ,
Леонтьевъ... Но о Персидскомъ заливѣ для русской
нефти — грузинъ предсказалъ!
— А какая судьба постигла пророческій проектъ?
— М-м-м-мъ ... Похвалили за остроуміе и извини-
лись, что, не имѣя по росписи свободныхъ суммъ,
казна не въ состояніи помышлять о столь грандіоз-
ныхъ предпріятіяхъ, но не препятствуетъ автору
рискнуть на пользу отечества собственнымъ капита-
ломъ, а дальнѣйшее видно будетъ... по вы-го-дамъ...
— Ау него былъ большой капиталъ?
Генералъ воззрился на меня даже съ негодова-
ніемъ.
— Ну, вотъ!.. Я говорю вамъ: грузинъ или
осетинъ... Откуда же у грузина быть капиталу ?.. Гру-
зинъ, когда видитъ во снѣ тысячу рублей, умираетъ отъ
апоплексіи, не будучи въ состояніи вмѣстить широ-
кой капиталистической и-де-и !.. Звали его — князь...
ну, да, конечно, князь, они всѣ князья! — князь
Нигрошадзе, если не ошибаюсь...
— Нигрошадзе?!
Я живо вспомнилъ декабрьскій вечеръ, темный
нумеръ, вздохи трехъ голосовъ, эврику, лампу Теръ-
Капиталіанца. Итакъ, нашъ упрямый и милѣйшій
имеретинскій катеръ выдержалъ таки національный
характеръ и потащилъ таки въ люди свою голодную
эврику и Индійскій океанъ!
Нефтяныя неожиданности.
2Ь
Генералъ мямлилъ:
— М-м-м-да-а... Отклонили!.. А вотъ слышу:
Персидскій заливъ, угольная станція, мониторъ, Анна
на шею, Ковейтъ... м-м-да-а... Нигрошадзе пред-
сказалъ!..
Мораль этой нефтяной неожиданности:
Нефтяники! Не презирайте фантазеровъ! Пустой
желудокъ часто обостряетъ второе зрѣніе! Лежа во
мракѣ своей комнаты, не освѣщенной лампою за не-
имѣніемъ керосина, голодный фантазеръ иногда пре-
зираетъ мысленнымъ окомъ въ мракъ будущихъ
вѣковъ и художественною интуиціей находитъ бле-
стящія керосиновыя идеи, которыя впослѣдствіи ста-
тистикъ будетъ оправдывать цифрами, журналистъ-
статьями, промышленникъ—капиталами, а политикъ —
посылкою мониторовъ. Настоящее безуміе поэта
часто таитъ въ себѣ зерно будущей торговой и поли-
тической реальности!
1903.
Баку подъ водою.
Изъ сибирскихъ разговоровъ.
Окна были бѣлыя. Сколько градусовъ мороза
трещало на дворѣ, невозможно было опредѣлить:
между стекломъ и градусникомъ легъ толстый ледя-
ной слой. А инженеръ Филиппъ Люлюковъ, сидя
верхомъ на углу стола, говорилъ, говорилъ, говорилъ
мнѣ о жаркомъ сверкающемъ югѣ.
— Что вы Баку жалѣете ? — восклицалъ онъ и
грозно жмурился на меня. — Вы Баку не жалѣйте!
Туда ему и дорога.
— Помилуйте, Люлюковъ! Какъ же не жалѣть?
Вспомните исторію пророка Іоны и Ниневію, которую
Богъ пощадилъ за то, что въ ней было десять тысячъ
младенцевъ, не умѣющихъ отличить правой руки огь
лѣвой.
Филиппъ Люлюковъ развелъ руками, сморщилъ
носъ и возразилъ презрительно:
— Съ сантиментальностями вы далеко не уѣдете.
— Что же дѣлать, Люлюковъ?
— При томъ — что вы тамъ такое о младенцахъ?..
Потопъ, который опуститъ Баку на дно морское,
будетъ прибывать послѣдовательно и постепенно въ
Баку подъ водою.
23
теченіе двадцати лѣтъ. Надѣюсь, что въ этотъ срокъ
можно вывезти изъ Баку всѣхъ младенцовъ.
— Я думаю даже, что многіе изъ нихъ успѣютъ
вырасти до призыва къ отбыванію воинской повин-
ности.
-- Вотъ видите.
— А нефть, Люлюковъ? А нефть? Неужели
вамъ не жаль нефти?
Люлюковъ даже оскалился на меня.
— О какой нефти вы безпокоитесь?
— О всякой, Люлюковъ! Вы ужасны— съ ва-
шимъ противобакинскимъ проектомъ! Вы хотите
утонить Ореста и Пилада, Каина и Авеля, Нобеля и
Ротшильда, лишить Россію керосина, К. А. Скаль-
ковскаго — жалованья, петербургскій ресторанъ
Кюба — гостей - нефтяниковъ... Въ день, когда
свершится ваше искусственное наводненіе въ Баку,
Петербургъ постигнетъ совершенно естественное на-
водненіе: слезы биржевиковъ хлынутъ въ каналы,
и — „всплыветъ Петрополь, какъ тритонъ, по поясъ
въ воду погруженъ*.
— Успокойтесь, — сказалъ великодушный Лю-
люковъ, — по расчету моего проекта, потопъ въ
Баку начнется не ранѣе чѣмъ черезъ сорокъ или
пятьдесятъ лѣтъ.
— Не считайте меня настолько жестокосердымъ
эгоистомъ, чтобы я не страдалъ отъ мысли, что вы
разорите и заставите плакать моихъ правнуковъ!
— Да не о чемъ будетъ вашимъ правнуками
плакать!
— Неужели вы думаете, что правнуки наши бу-
дутъ такъ умны, что перестанутъ играть на биржѣ?
Въ такой быстрый прогрессъ человѣческаго интел-
лекта я не вѣрю.
24
Дождя О1ШУМЬВШАГО КАПЛИ.
— Ни я!
— А разъ будетъ жива биржевая игра, будутъ
живы и нефтяныя бумаги.
— Только не на бакинскую нефть.
— На какую же?
— Не знаю, но не на бакинскую.
— ХѴагиш?
— Пагиш, что сорокъ или пятьдесятъ лѣтъ спустя
бакинскія нефтяныя земли будутъ стоить столько же,
сколько теперь стоять золотыя розсыпи на Рейнѣ.
Вы слыхали, что на Рейнѣ были когда-то золотыя
розсыпи ?
— Читалъ въ древней исторіи.
— Къ половинѣ двадцатаго вѣка въ древнюю
исторію войдутъ и легенды о бакинскихъ нефтенос-
ныхъ земляхъ.
— Что же сь ними станется?
— Ихъ изсосутъ, а изсосанное частью сгоритъ,
частью будетъ описано судебными приставами.
Я подумалъ и сказалъ:
— Въ такомъ печальномъ случаѣ,—если вы даете
честное слово, что предварительно вывезете младен-
цевъ, — Богъ съ вами... топите Баку!..
— Утоплю! — сказалъ Люлюковъ съ спокой-
ствіемъ Нерона.
— А много денегъ надобно вамъ, чтобы осуще-
ствить вапіу... утопію, — простите за плохой ка-
ламбуръ?
Люлюковъ отвѣчалъ съ еще большимъ спокой-
ствіемъ:
— Пустяки! Для перваго начала — двѣсти
шестьдесятъ милліоновъ рублей.
— Только-то?
— Не больше.
Баку подь водою.
25
Я съ убѣжденіемъ резюмировалъ:
— Никогда не слѣдуетъ отказывать себѣ въ удо-
вольствіи, если оно дешево. Топите Баку, Люлю-
ковъ ! Топите Баку!
Нероническіе замыслы противъ Баку являлись
только ничтожною подробностью грандіознаго проекта,
поглотившаго уже нѣсколько лѣтъ жизни инженера
Люлюкова. Дѣло шло не больше, не меньше, какъ
о созданіи... внутренняго русскаго океана! Не
изумляйтесь: живя въ Сибири и обращаясь съ си-
бирскою интеллигенціей, мнѣ случалось читать и вы-
слушивать проекты и еще шире! Я такъ думаю,
что настоящій вдохновенный прожектёръ, въ родѣ
того, котораго изобразилъ Маркъ Твэнъ вь своемъ
романѣ „Американскій претендентъ*, — фантастиче-
скій прожектёръ Жюль Вернова размаха, — теперь
только въ Сибири и остался. Подобно зубру вымираю-
щему, онъ встрѣчается изрѣдка между одинокими, не-
волею или полуволею, политикою, либо авантюризмомъ
заброшенными въ морозные медвѣжьи углы, обра-
зованными неудачниками, которыхъ фантазію окры-
ляютъ увлекательная ширь и мертвыя богатства си-
бирскаго простора, — а досуги длинныхъ темныхъ
вечеровъ и тяжелое захолустное бездѣлье даютъ имъ
время придавать капризамъ фантазіи большую или
меныную вѣроятность и переливать ея образы въ
остроумныя гипотезы и теоремы.
Инженеръ Люлюковъ собирался подарить Россіи
внутренній океанъ, затопивъ Арало-Каспійскую низ-
менность поднятіемъ уровня морей Каспійскаго и
Аральскаго. Идея не нова. Еще въ семидесятыхъ
годахъ прошлаго вѣка ее пропагандировалъ нѣкій
подполковникъ Блюмъ, предлагавшій превратить го-
родъ Астрахань въ глубокій портъ, направивъ въ
26
Дожди ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Каспійское море воды рѣки Дона, черезъ каналъ,
прорытый долиною рѣки Маныча къ устью рѣки
Кумы. Инженеръ Данилевскій проектировалъ въ
тѣхъ же годахъ соединеніе морей Чернаго и Каспій-
скаго Манычскимъ же каналомъ, но съ прибавкою
питанія изъ водъ Терека и Кубани. Существовали
планы — возстановить теченіе Аму-Дарьи по древ-
нему ея руслу, съ устьемъ въ Каспійское море.
Вообще, вопросъ о глубокомъ Каспіи и искусствен-
номъ возрожденіи доисторически усохшаго океана,
жалкими остатками котораго сохранились два озера-
моря и закаспійскіе пески и солончаки, давно вол-
нуетъ предпріимчивые умы. Даже авторитетные
географы, какъ, напр., покойный Венюковъ, не отка-
зываютъ ему въ вѣроятности. Венюковъ прямо
признавалъ его очереднымъ къ разрѣшенію въ рус-
скомъ двадцатомъ вѣкѣ, чтобы люди двадцать перваго
уже имѣли удовольствіе плавать по собственному
Средне-Азіатскому океану... Выгоды и возможности
замѣны пустынь моремъ давно вычислены и доказаны.
Воспользоваться же ими — одна остановка: чтобы
наводнить мѣстность, нужна вода, а воды занять —
неоткуда.
Когда я напоминалъ инженеру Люлюкову о ста-
рыхъ затѣяхъ, предупредившихъ его проектъ, — онъ
заставилъ меня прочитать по этой части цѣлую ли-
тературу!— инженеръ Люлюковъ пренебрежительно
восклицалъ:
— Какая ерунда!
Въ особенности возмущали его предложенія обме-
лить Черное море въ пользу Каспійскаго:
— Переливать воду изъ моря въ море, — во-
пилъ онъ, — это хуже, чѣмъ изъ пустого въ по-
рожнее!
Баку подъ водою.
27
— Позвольте-съ, — вопрошалъ онъ меня сарка-
стически: — какія цѣли преслѣдуетъ наводненіе
Арало-Каспійской низменности ?
— Ученые сулятъ, что оно совершенно перемѣ-
нитъ климатъ Россіи и Западной Сибири и мы бу-
демъ имѣть новый Крымъ, новую Малороссію, новое
Черноморское побережье.
— Но не ясно ли, что если мы пріобрѣтемъ ихъ
цѣною обмелѣнія Чернаго моря, то утратятъ свой
хорошій климатъ старая Малороссія, старый Крымъ,
старое Черноморское побережье?
— Да, какъ будто — по логикѣ — оно выходитъ
такъ. Съ удаленіемъ причины удаляется и слѣдствіе.
— То-то я и говорю: переливаніе изъ пустого
въ порожнее... Носъ вывязилъ, хвостъ увязилъ!..
Воду надо достать не оттуда, гдѣ она необходима,
какъ драгоцѣннѣйшій даръ Божій, но оттуда, гдѣ
она пропадаетъ попусту и совершенно безполезна.
— Что-й-то, какъ будто, такихъ водъ не имѣется
на земномъ шарѣ?
— Нѣтъ-съ, имѣются !.. Скажите: какую пользу
человѣчеству приносятъ, на какую культурную по-
требу идутъ массы водъ, уносимыхъ сибирскими рѣ-
ками вь Сѣверный Ледовитый океанъ? Подъ из-
вѣстными широтами это огромное водное богатство
попадаетъ въ поясъ низкихъ температуръ, исклю-
чающихъ всякую возможность цивилизаціи... даже
общежитія осѣдлаго!..
— Все же вліяніе этихъ могучихъ рѣкъ умѣряетъ
тамошнюю свирѣпую температуру.
— Хорошо умѣряетъ: бываютъ морозы по пяти-
десяти градусовъ ниже нуля, и еще злѣе!
— А безъ рѣкъ было бы семьдесятъ, восемь-
десятъ !
28
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— А вамъ не все-равно, что пятьдесятъ граду-
совъ, что семьдесятъ? Дышать то и на сорока уже
нечѣмъ.
Я подумалъ и согласился, что — при сколькихъ
градусахъ замерзнуть и обледенѣть, при пятидесяти
или семидесяти — мнѣ, пожалуй, безразлично.
Люлюковъ ораторствовалъ:
— Вотъ-съ, эту-то огромную массу безполезной
сибирской воды я хочу украсть у сѣвера для своего
Каспійско Аральскаго океана... И, пожалуйста, не
глядите на меня такими глазами, будто вы хотите
пощупать, не холодно ли у меня за ушами! Я со-
всѣмъ не сумасшедшій, да, наконецъ, правду сказать,
н идея эта не очень-то моя... Ее еще въ шести-
десятыхъ годахъ возымѣлъ нѣкій инженеръ Демченко...
Слыхали вы такую фамилію?
— Не помню, — можетъ быть н слыхалъ ...
Это не то же, что Демчинскій?
— Нѣть-съ, не то же!.. Вотъ какъ у насъ
знаютъ и цѣнятъ величайшій и самый смѣлый рус-
скій умъ девятнадцатаго вѣка!.. Потому что Дем-
ченко съ проектомъ своимъ принадлежитъ всецѣло
девятнадцатому вѣку. Не знаю, перешелъ ли онъ
въ двадцатый... Онъ долженъ быть уже старымъ
старикомъ...
— Да кто онъ таковъ? Вы не восклицайте, а
рекомендуйте.
— Онъ — человѣкъ, которому въ двадцать пер-
вомъ вѣкѣ поставягь на площадяхъ своихъ монументы
города съ милліоннымъ населеніемъ: Царицынъ, То-
больскъ и Хива.
— Почему они именно?
— Я называю вамъ портовые города будущаго
океана.
Баку подъ водою.
29
— Какъ? Ваше море будетъ подходить къ
Царицыну?
— Непремѣнно.
— Но позвольте: здѣсь, на пути, Астрахань?
— Къ водянымъ чертямъ Астрахань! есть съ
чѣмъ церемониться, — съ Астраханью! Развѣ это
городъ? Туда и губернаторовъ-то только для
непріятности назначаютъ, въ родѣ какъ въ ссылку,
если который провинился. Вы поймите, что когда
русскіе люди устроятъ Средне-Азіатскій океанъ, то въ
Царицынѣ будетъ климатъ Неаполя, въ Саратовѣ и
Оренбургѣ — Рима и Флоренціи. Казань станетъ
въ родѣ Милана, Вятка — какъ Туринъ, а Москва —
Вѣна... Какіе же, при столь очевидныхъ и несо-
мнѣнныхъ выгодахъ, могутъ быть разговоры о вашей
Астрахани и даже о Баку?
Тутъ и завязался между нами тотъ принципіальный
спорь, который читатели видѣли въ началѣ фелье-
тона. Я ходатайствовалъ за Баку какъ Авраамъ
за Содомъ и Гоморру: ей Богу, безкорыстно и
лишь по отвлеченной любви къ человѣчеству, такъ
какъ я былъ въ Баку только однажды, провелъ въ
немъ всего одинъ день, а потомъ оно (или понъ“?
Удивительный городъ, о которомъ никакъ не сообра-
зишь, какого онъ рода — мужского или средняго?!) —
потомъ оно такъ мнѣ опостылѣло, что я не зналъ
какъ дождаться поѣзда въ Тифлисъ!.. Я ходатай-
ствовалъ, а Люлюковъ упорствовалъ и, подобно пуш-
кинскому Фаусту, требовалъ:
— Все утопить!
— Этотъ Блюмъ, — объяснялъ онъ мнѣ, — обѣ-
щалъ правительству поднять уровень Каспійскаго
моря притокомъ донскихъ водъ на три сажени, по
разсчету площади въ три тысячи квадратныхъ миль, въ
30
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
девяносто пять лѣтъ. Мы съ Демченкою затопимъ
такую площадь въ десять лѣтъ, а черезъ восемьдесятъ
лѣтъ — милости прошу плыть по нашему морю-окіяну
изъ Тобольска въ Хиву, изъ Хивы въ Царицынъ.
— А Баку?
— Баку начнетъ тонуть на тридцатомъ году отъ
начала нашихъ работъ и совершенно потонетъ къ
пятидесятому году.
— Такъ. По долгу добросовѣстности, надо бы
предупредить имѣющихъ акціи...
— Предупредимъ!
— Но я все-таки не понимаю: вы хотите поль-
зоваться водами сибирскихъ рѣкъ; при чемъ тутъ
сибирскія рѣки?
— Пожалуйте къ картѣ! Это что?
— Аральское море.
— А вотъ эта змѣйка, вьющаяся къ нему, назы-
вается рѣка Тургай... Видѣли?
— Дальше?
— Теперь смотрите: надъ истокомъ этого Тур-
гая тянется рядъ озеръ.,. Такъ?
— Положимъ.
— Это — водораздѣлъ бассейновъ Аральскаго
моря и рѣки Оби.
— Оби?
— Да-съ, потому что вотъ-съ — течетъ съ во-
дораздѣла этого къ сѣверу рѣка Убагань, впадающая
въ рѣку Тоболъ, а рѣка Тоболъ въ Иртышъ, а Иртышъ—
въ Обь. Понимаете вы теперь, что между водами
системы Оби и водами Аральскаго моря, то есть
вмѣстилищемъ будущаго океана, водораздѣломъ
является перешеекъ всего въ нѣсколько десятковъ
верстъ протяженія, да и то — изрытый озерами?
Видите ли вы, что для того, чтобы соединить воды
Баку подъ водою.
31
обскія съ водами аральскими и положить начало
Средне-Азіатскому океану, нужно употребить труда,
денегъ и энергіи ничуть не больше, чѣмъ на Суэцкій
каналъ, не говоря уже о Панамскомъ?!.
— Гмъ... Конечно, пошли вамъ Господь хоро-
шую панаму, но... Послушайте! Вообразимъ, что
вашъ каналъ прокопанъ. Все же, я не понимаю,
какимъ образомъ изъ канала вырастаетъ океанъ...
Воды обской системы стремятся съ Алтайскаго ската
на сѣверъ. Вашъ Арало-Каспійскій океанъ проекти-
руется на югѣ. Какимъ способомъ намѣрены вы
перевернуть страны свѣта? Какимъ краснорѣчіемъ
уговорите вы нимфу Оби поворотить теченіе рѣки
отъ устья къ истоку?
Люлюковъ возразилъ хладнокровно:
— Очень просто: посредствомъ плотины.
— Вы запрудите Обь?
— Обь и Иртышъ. Обь — ниже устья рѣки
Васюгана, Иртышъ — у Тобольска.
— Часъ отъ часа не легче! Да знаете ли вы,
что такое Обь?
— Живалъ на ней и ѣзжалъ. Знаю.
— Обь, сударь мой, есть сила, равная двумъ
Волгамъ!
— Тѣмъ лучше: больше дастъ намъ воды.
— Такъ вотъ и позволила она вамъ себя запрудить!
— А вы знаете, что такое Нилъ?
— Знаю.
— А французскіе инженеры уже тридцать лѣтъ
тому назадъ брались перерѣзать его плотиною. Тридцать
лѣтъ назадъ! А за тридцать лѣтъ наша наука и тех-
ника пошли впередъ настолько, что тогдашніе инже-
неры и мечтать не смѣли о нынѣшнихъ средствахъ...
— Да... Если Нилъ, — конечно...
32
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— А вы знаете ли, что такое Татарскій проливъ?
— Знаю.
— А проектъ уничтожить вліяніе на Сибирь сѣ-
вернаго холоднаго теченія плотиною черезъ Татарскій
проливъ — тоже на очереди... О немъ уже и пи-
шутъ серьезно, и говорятъ.
— Мало ли что! Улита ѣдетъ, когда-то будетъ.
— А вы знаете, что такое Нидерланды?
— Знаю.
— Часть морского дна, отгороженная отъ моря
плотинами.
— Ѵісізіі, Саіііее!
Люлюковъ продолжалъ:
— Когда Обь и Иртышъ будутъ запружены,
произойдетъ огромное наводненіе. Расплываясь вѣт-
вистымъ озеромъ, оно поднимется на тридцать пять
саженъ высоты. При этой глубинѣ воды озера на-
ходятъ себѣ истокъ—почти по прямому направленію
къ югу — черезъ долины рѣки Тобола и потомъ
рѣки Убагани; изъ Убагани онѣ текутъ каналомъ
водораздѣла, а тамъ уже черезъ Тургай рѣку и въ
Аралъ... Какъ скоро Аралъ заполняется до древняго
своего уровня, избытокъ воды начинаетъ стекать
русломъ Узбоя... вы знаете, что называется Узбоемъ?
Русло высохшаго пролива между морями Аральскимъ
и Каспійскимъ... Возвративъ себѣ свои доисто-
рическія функціи, Узбой переправляетъ сибирскія
воды въ Каспій... Тутъ вѣдь уже не далеко.
— Рукою подать!
— И всему удовольствію цѣна—двѣсти шестьде-
сятъ милліоновъ. Съ работами и отчужденіемъ земель.
— Дешевле пареной рѣпы.
— Въ Симбирскѣ лимоны будутъ вызрѣвать, въ
Васильсурскѣ персики, въ Костромѣ арбузы.
Баку подъ водою.
33
— Нельзя ли что-нибудь и въ Вологдѣ? Мнѣ
на-дняхъ туда ѣхать и тамъ четыре года жить, а
городъ-то, говорятъ, дрянь дрянью...
— Въ Вологдѣ ничего не будетъ: она уже подъ
вліяніемъ Бѣлаго моря, то есть Ледовитаго океана!
— Ну, хоть усовершенствованный крыжовникъ?
— Нѣтъ, чего нельзя, того нельзя!.. Въ Вологдѣ
растутъ только долги, сплетни, еловыя шишки и плохіе
губернаторы... Но, говоря серьезно, Демченко высчи-
талъ, что учрежденіе новаго моря, путемъ климатиче-
скихъ улучшеній россійской природы, принесетъ наше-
му отечеству выгодъ на шестьдесятъ шесть милліардовъ.
— Шестьдесятъ шесть милліардовъ?!
— Не говоря уже о томъ, что наша восточная
политика откроетъ себѣ новые горизонты, упразднивъ
важность Босфора, и будетъ почти сведена на нѣтъ
надобность для Россіи Суэцкаго канала...
Но я не слушалъ.
— За двѣсти шестьдесятъ милліоновъ — шесть-
десятъ шесть милліардовъ?!
— Дивидендъ неопровержимый!
— И неслыханный!
— Московскіе мануфактуристы — и тѣ много
меньше получаютъ!
— Другъ мой! Послѣ этого... Я согласенъ: то-
пите Баку!..
— Утоплю! — повторилъ Люлюковъ. — Меня лишь
одно сомнѣніе тревожитъ...
— Именно?
— Боюсь: достанетъ ли воды въ Иртышѣ и Оби?..
Испареніе, знаете, проклятое... Убыль воды въ морѣ
можетъ пойти быстрѣе, чѣмъ будетъ она прибывать...
Но противъ такой несносной мнительности уже
я вооружился.
А. В. Амфитеатровъ. IX. 3
34
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ
— Нашли чѣмъ смущаться! —воскликнулъ я. —
Если не хватитъ воды въ Оби и Иртышѣ, мы за-
прудимъ Енисей!
— Правда!
— Ниже Ангары, чтобы и Байкалъ не лежалъ
на боку, а на насъ работалъ!
— А отъ Байкала, буде понадобится, и къ Ленѣ
прокопаться недалеко!..
— Можно тоже, прорывшись сквозь Уральскій
хребетъ, направить въ Обь воды Сѣверной Двины!..
— Валяй во всѣ колокола!
— Да ужъ, если внутренній заемъ, такъ хорошій
внутренній заемъ!
Такъ, въ холодный и черный сибирскій вечеръ,
подъ вой степной вьюги злоумышляли мы съ инже-
неромъ Люлюковымъ противъ города Баку и на-
мѣревались погубить его, какъ Содомъ и Гоморру.
Роль праведнаго Лота въ этой будущей фееріи мы
предназначали Александру Ивановичу Новикову, о
которомъ тогда только что прочли въ газетахъ, что
онъ сталъ бакинскимъ городскимъ головою...
— Мы выведемъ почтеннѣйшаго Александра Ива-
новича изъ города, — воображалъ Люлюковъ, —
строго запретивъ ему оглядываться назадъ, дабы
онъ не обратился у насъ въ соляной столбъ, какъ
имѣется печальный прецедентъ съ женою Лота. А
когда станемъ на горѣ, покажемъ Александру Ива-
новичу водную равнину и скажемъ: „Смотрите,
многоуважаемый, какая тишь... Вотъ идеалъ при-
миренія всѣхъ партій и картина истиннаго город-
ского благоустройства... Тихо, чисто, прозрачно и
даже зеркально"...
1903
Юные
і.
О неудачномъ поколѣніи.
Въ пасхальномъ № „Одесск. Новостей" (1903)
умный и талантливый г. Скриба 1 помѣстилъ очень
грустный фельетонъ о современныхъ «отцахъ и дѣ-
тяхъ", жестоко обличая людей восьмидесятыхъ го-
довъ, что, молъ, нечего вамъ и разсказать о себѣ
вашему молодому поколѣнію, будутъ стыдиться васъ
дѣти ваши, — и правы: должно имъ стыдиться васъ.
Контрастомъ безсмыслію и бездѣлію восьмидесятни-
ковъ г. Скриба, какъ водится, противопоставляетъ
мощный гражданскій идеализмъ шестидесятыхъ го-
довъ съ ихъ драгоцѣнными завѣтами, до сихъ поръ
взывающими къ потомству:
— Вспомни и доверши.
Г. Скриба, конечно, совершенно правъ въ сво-
емъ предпочтеніи эпохи надеждъ и общественнаго
подъема упадочной эпохѣ общественнаго унынія.
Да! Людямъ шестидесятыхъ годовъ было чѣмъ по-
хвалиться предъ дѣтьми, а восьмидесятникамъ — не-
чѣмъ. Это правда. Нельзя не обратить вниманія,
мимоходомъ, и на ту правду, что оба поколѣнія со-
1 Покойный Е. А. Соловьевъ.
3*
36
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
вершенно правильно и послѣдовательно пользуются
своимъ историческимъ заработкомъ, въ смыслѣ само-
оцѣнки: восьмидесятники — въ томъ числѣ и
г. Скриба — неустанно каются и сокрушенно бьютъ
себя въ перси, а шестидесятники съ таковымъ же
постоянствомъ славятъ дѣла и дни, когда они рабо-
тали для потомства:
Бойцы вспоминаютъ минувшіе дни
И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они!
Работа для потомства у людей шестидесятыхъ
годовъ, какъ пишетъ г. Скриба, была господствую-
щимъ импульсомъ жизни, наполняла все ихъ суще-
ствованіе. Почтенный фельетонистъ приводитъ въ
примѣръ „одного изъ помощниковъ Заруднаго", ко-
торый писалъ письма о своей дѣятельности по су-
дебной реформѣ къ своему двухлѣтнему сыну, съ
тѣмъ, конечно, чтобы тотъ прочелъ ихъ взрослымъ,
когда ему исполнится 18 лѣтъ. Такія вещи дѣлыва-
лись тогда довольно обычно. У многихъ изъ насъ,
сорокалѣтнихъ людей, хранятся подобные же доку-
менты, въ формѣ ли эпистолярной, въ формѣ ли
дневниковъ, съ помѣтками:
„Моему сыну, съ тѣмъ, чтобы прочиталъ въ
день совершеннолѣтія“.
Или:
„Милый племянникъ! Когда ты будешь боль-
шой, прочти безъ предубѣжденія! суди безъ при-
страстія !и
Альфонсъ Додэ, изъ всѣхъ французскихъ рома-
нистовъ наиболѣе „шестидесятникъ" въ русскомъ
смыслѣ слова, даже цѣлый романъ „Сафо* посвя-
тилъ сыну своему Леону подъ непремѣннымъ усло-
віемъ, что названное „безнравственное" произведе-
Юные.
37
ніе Леонъ прочтетъ не ранѣе своего двадцатилѣт-
няго возраста. Но тутъ вышло, говорятъ, малень-
кое недоразумѣніе. Къ двадцати годамъ Леонъ
успѣлъ самъ написать романъ, и при томъ такого
остраго содержанія, что родитель, читая сыновнее
произведеніе, конфузливо краснѣлъ, какъ „ недорос-
шій хотя ему было уже подъ пятьдесятъ. Такъ
житейская опытность была опережена и посрамлена
юношескою понятливостью. А мораль эпизода та-
кова, что этическія завѣщанія хотя и очень хоро-
шая вещь, но имѣютъ прискорбный и частый недо-
статокъ — опаздываютъ.
Сорокалѣтніе „отцыи современныхъ семействъ,
конечно, не имѣютъ ни потребности, ни возможно-
сти снабдить своихъ дѣтей героическими мемуарами-
руководствами. Но все-таки, сколь ни глубоко они
пали, имъ еще есть что сдѣлать въ свое если не
оправданіе, то, по крайней мѣрѣ, извиненіе. А
именно: эти же самые трогательные документы, что
достались имъ отъ родителей, они могутъ передать
сыновьямъ своимъ, съ новымъ надписаніемъ:
„Дитя мое! Все нижеизложенное дѣдомъ тво-
имъ совершенно вѣрно, и онъ, въ своемъ качествѣ
шестидесятника, свѣтлѣйшая личность и достойнѣй-
шій человѣкъ. Я же, сынъ его, восьмидесятникъ, го-
воря по правдѣ-истинѣ, былъ весьма не того. По-
этому, если хочешь быть хорошимъ человѣкомъ и
доблестнымъ гражданиномъ, старайся походить на
дѣда; мнѣ же, отцу твоему, удивляйся, но не по-
дражай. А единственный добрый совѣтъ, какой я
могу тебѣ дать, — вотъ онъ: когда у тебя будетъ
сынъ, то, дѣлая свое гражданское дѣло и всечасно
помышляя о судѣ потомства, не позабудь оное по-
томство образовать и воспитать. Иначе къ двадца-
38
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
тымъ годамъ текущаго столѣтія ты испытаешь удо-
вольствіе выростить такого же оболтуса, какими въ
восьмидесятыхъ годахъ, къ ужасу отцовъ своихъ,
оказались мы, дѣти шестидесятниковъ. Ибо эти
свѣтлыя личности и чудные люди все дѣлали пре-
красно — оплошали только въ одномъ: не воспи-
тали насъ въ семьѣ и не образовали въ школѣ".
Наслѣдникъ писемъ, о коихъ съ справедливымъ
благоговѣніемъ говоритъ г. Скриба, увѣрялъ, будто
завѣщаніе это сдѣлало въ его личной жизни совер-
шенно невозможною драму отцовъ и дѣтей. Очень
вѣрю и допускаю. Но характеръ на характеръ не
приходится. Я, напримѣръ, наоборотъ, знаю одно-
родный случай, когда чтеніе въ высшей степени
благородныхъ и полныхъ свободомыслія записокъ
отца привело сына къ рѣшительной семейной ссорѣ.
Прочитавъ родительское произведеніе, сынъ очень
холодно спросилъ автора дней своихъ:
— Это въ самомъ дѣлѣ ты писалъ?
— Конечно я.
— И вотъ это — о товариществѣ старшаго по-
колѣнія съ младшимъ, о прикладной наукѣ, объ
естествознаніи, о развитіи чувствъ гражданственности,
о гуманности, о сословномъ равенствѣ, о женскомъ
вопросѣ — все тоже ты?
— Все я.
— Какой же ты, однако, извини меня, былъ
тогда лгунъ и позёръ!
— По... По... почему? — даже разсердиться
не успѣлъ растерявшійся родитель.
— Да потому, что если бы ты искренно вѣрилъ
въ эти прекрасныя слова, то ты научилъ бы имъ
меня, еще маленькаго, заставилъ бы меня жить и
дышать ими съ перваго момента моего самосознанія.
Юные.
39
А ты, вмѣсто того, отдалъ меня въ толстовскую
гимназію.
— Въ какую же было мнѣ тебя отдавать?! Въ
реальную, что ли? Такъ права малы...
— Ужъ не знаю въ какую, только не въ ту,
которая, завѣдомо тебѣ, была заклятымъ врагомъ
именно тѣхъ свѣтлыхъ мыслей, взглядовъ, вѣяній и
теченій, которые ты здѣсь такъ красиво расписы-
ваешь.
— Что дѣлать?! — защищался озадаченный
отецъ, — не было другихъ учебныхъ заведеній съ
правами.
Сынъ возразилъ:
— Такъ ты бы никуда меня и не отдавалъ.
— Великолѣпно! Восхитительно! Чтобы ты па-
стухомъ выросъ?
Сынъ выразительно щелкнулъ пальцемъ по руко-
писи и спокойно отвѣчалъ:
— По логикѣ этой тетради, которую я понимаю,
раздѣляю и поддерживаю, конечно, слѣдовало пред-
почесть, чтобы я выросъ хорошимъ пастухомъ, чѣмъ
дипломированнымъ невѣждою! Пастухъ полезенъ, а
я безполезенъ и, можетъ быть, даже вреденъ. Ты
меня укоряешь чуть не каждый день, что я мало
читалъ, не умѣю мыслить, что у меня нѣть идеаловъ,
что я лишенъ принципіальной чуткости. Вѣрно.
Кто меня сдѣлалъ такимъ? Гимназія. Кто меня от-
далъ въ гимназію? Ты.
Послѣдовала страшная сцена, полились потоками
„жалкія слова" съ обѣихъ сторонъ. И много, мно-
го было тогда въ Россіи страшныхъ сценъ, много,
много лилось жалкихъ словъ, какъ много, много
будетъ ихъ во всѣ времена, потому что ни одно
поколѣніе къ послѣдующему за нимъ восторга не
40
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
испытываетъ, ни одно поколѣніе къ предшествую-
щему большого уваженія не питаетъ.
И правъ былъ отецъ, идейный завѣщатель, и
правъ былъ сынъ, не повѣрившій въ идейное завѣ-
щаніе, потому что между шестидесятыми и восьми-
десятыми годами были семидесятые, а въ теченіе
ихъ русская семья потеряла дѣтей своихъ, отдавъ
ихъ, съ легкомысліемъ, совершенно непостижимымъ
въ столь умномъ поколѣніи, подъ самовластный,
одуряющій, безсердечный гимназическій обухъ. Во-
семь лѣтъ подъ методически падающимъ на голову
обухомъ! А отцы-шестидесятники удивлялись и скор-
бѣли, что изъ-подъ обуха, по истеченіи роковыхъ
восьми лѣтъ, не выходятъ энтузіасты, дѣятели, про-
роки, люди орлинаго полета, вдохновенной мысли,
Демосѳенова слова.
— Какое жалкое поколѣніе!
Да, поколѣніе очень жалкое, но не только пре-
зрительно-жалкое, а и жалости, состраданія достой-
ное. Потому что родились дѣти — какъ дѣти; а
во что выросли, образовались и воспитались, на то
было усмотрѣніе родительское. Львенокъ, выучив-
шійся у птицъ вить гнѣзда, оказался изряднымъ ду-
ракомъ въ отцовскомъ львиномъ логовищѣ. Но хо-
рошъ былъ и левъ-то, когда отдавалъ своего пер-
венца и преемника въ птичью науку! і/
Толстовская гимназія была не педагогическимъ
учрежденіемъ. Она являлась системою заложни-
чества, въ которой государство потребовало себѣ
отъ русской семьи всѣхъ дѣтей ея въ обезпеченіе
„политической благонадежности". Это заявлялось и
печаталось совершенно откровенно. Громко пропо-
вѣдывалось правило, что молодое поколѣніе принад-
лежитъ школѣ, а не семьѣ. Школа — поручитель-
Юные.
41
ница за него передъ государствомъ. Семьѣ госу-
дарство не вѣритъ.
Процессъ образованія, фабрика воспитанія были
совершенно изолированы отъ надзора семьи. От-
цамъ оставлено было школою только право ссорить-
ся съ дѣтьми за приносимыя дурныя отмѣтки. Если
гимназія вызывала отца на совѣщаніе, это былъ
ужасъ: значить, школа собиралась отречься отъ уче-
ника, значитъ, онъ былъ на дорогѣ къ тому, чтобы
получить волчій паспортъ и затѣмъ остаться без-
правнымъ, „вырасти пастухомъ**.
Гимназія брала ребенка всего. Комедія, — что
она отпускала его послѣ уроковъ въ семью, домой.
Онъ не видалъ семьи либо потому, что зубрилъ,
либо потому, что убѣгалъ и прятался оть стар-
шихъ, — не присадили бы его зубрить... О, про-
клятое время! Десятый кругъ Дантова ада — горю-
чее море слезъ, наплаканныхъ русскими дѣтьми и
матерями!
Когда отцы-шестидесятники заглядывали въ нау-
ку дѣтей, они хватались за головы:
— Что дѣлаютъ? Чему учатъ? Къ какой жиз-
ни готовятъ? Поколѣніе слѣпыхъ котятъ! Ихъ судь-
ба — утонуть въ первой же — даже не глубокой —
житейской лужѣ!
Но, хватаясь за головы, восклицая, проклиная,
они не переставали посылать новыя и новыя тысячи
мальчиковъ подъ неутомимый обухъ, и онъ падалъ
и пришибалъ, падаль и пришибалъ.
Шестидесятые годы — эпоха великихъ реформъ,
проведенныхъ въ жизнь, впрочемъ, главнымъ обра-
зомъ, людьми сороковыхъ годовъ. Мощный пере-
ломъ шестидесятыхъ годовъ — эра, создавшая но-
вое русское всесословное общество. Они незабвен-
42
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ны по историческимъ результатамъ, и самыя отда-
ленныя русскія поколѣнія будутъ вспоминать ихъ съ
благоговѣйною признательностью. Но, — работая
на вѣка, — для ближайшаго-то, непосредственнаго
потомства шумный и блестящій періодъ шестидеся-
тыхъ годовъ заключился мрачно: классическая гим-
назія какъ единственный путь къ образовательному
цензу. И диво ли, что, глядя сквозь призму этой
прелести, пришибленная восьмидесятная молодежь
отнеслась къ репутаціямъ и дѣятельности отцовъ
своихъ — кто равнодушно, кто скептически, кто съ
насмѣшкою, кто даже съ тупою враждою? Юноши
на своей шкурѣ примѣрили страшную разницу ме-
жду идеями и дѣйствительностью, между громкою
проповѣдью и практическимъ безсиліемъ, за которое
расплатиться приходилось имъ. Они, отученные
школою видѣть въ старшемъ друга, не вѣрили от-
цамъ, не понимали ихъ, сторонились. Когда же
спохватившіеся отцы пробовали поправить дѣло,
возстановить мосты между двумя поколѣніями, раз-
рушенные школьною кабалою, — рѣдко оно удава-
лось: было поздно. Дуренъ ли, хорошъ ли чело-
вѣкъ въ восемнадцать, двадцать лѣтъ, а уже на-
столько у него голова сложилась, что сразу его не
переработаешь и на другія рельсы не переведешь.
Большой и крѣпкій авторитетъ нуженъ, чтобы мо-
лодой умъ, отравленный недовольствомъ и скепти-
цизмомъ, вернулся на путь идей, въ которыхъ онъ
усомнился. У отцовъ-шестидесятниковъ такого ав-
торитета не нашлось.
Помню фразу одного „отца":
— Не горько ли, что мы работали всю жизнь
для свободы личности, а выростили поколѣніе само-
довольныхъ рабовъ?
Юные.
43
Но безпощаденъ былъ отвѣтъ:
— А зачѣмъ же вы не научили насъ понимать
и уважать свободу личности?
У меня былъ товарищъ, сынъ знаменитаго дѣя-
теля-шестидесятника. Онъ, буквально, бѣгствомъ
спасался отъ журъ-фиксовъ отца своего, собирав-
шихъ цвѣтъ московской интеллигенціи.
— Неужели тебѣ неинтересно? — упрекала огор-
ченная мать.—Какіе люди! какія мысли! А ты только
шляешься по театрамъ да ухаживаешь за дѣвченками...
Юноша долго отмалчивался, а потомъ однажды
и говоритъ:
— Мама! Будетъ тебѣ интересно, если я стану
читать вслухъ Овидія по-латыни?
— Я по-латыни не понимаю.
— Ну, а я не понимаю языка, на которомъ они
разговариваютъ. Пойми же, мама: мнѣ стыдно и
страшно въ ихъ обществѣ. Я все время въ тревогѣ:
со мною заговорятъ, а я не буду знать что отвѣ-
тить, — меня примутъ за дурака... Вѣдь я же не-
образованный человѣкъ, мама!
Тайное сознаніе: „я необразованный" — угне-
тало всѣхъ совѣстливыхъ молодыхъ людей въ восьми-
десятыхъ годахъ. Наши первыя университетскія
впечатлѣнія были ужасны: профессора обращались
къ намъ какъ къ взрослымъ, а мы были маленькіе
и ничего не понимали, ибо гимназія не научила насъ
думать сама и не позволяла, да и не оставляла вре-
мени учить насъ отцамъ.
— Какой слабый курсъ! — ахали профессора.
— Это не курсъ слабый, поколѣніе глупое, —
возмущались другіе.
— Въ кого вы? въ кого?— всплескивали руками
отцы.
44
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Смирныя дѣти безмолвствовали. Строптивыя огры-
зались:
— Если восемь лѣтъ дѣлать человѣка дуракомъ,
умника и ждать нельзя..
— Какимъ тономъ ты это говоришь! Можно
подумать, что я твой врагъ.
„Дитя" молчитъ и созерцаетъ обои.
— Ничему-то вы не сочувствуете! Никого-то не
любите!
— Да что же... любить? — пыхтя отъ усилія и
скуки, выдавливаетъ изъ себя „дитя".
— Ну, я согласенъ! — надрывается отецъ, —
ну, конечно! Нелѣпая школа... Безобразное воспи-
таніе... Да развѣ я виноватъ? мы виноваты?., васъ
отняли у насъ, — пойми, пойми!
— Понимаю...
— Понимаешь? Нѣтъ, не понимаешь. Это трагедія!
А ты ухмыляешься! Кабы понималъ — плакалъ бы,
а не ухмылялся... Что тебѣ тутъ смѣшно? надъ чѣмъ
издѣваешься ?
— Да я ничего... Богъ съ вами!.. Вотъ только
удивительно: отняли...
— Да! да! да! съ семьями васъ разбили! Отцовъ
безъ дѣтей оставили! Отняли! отняли!
— А вы бы не отдавали...
Отецъ осѣкается, заикнувшись безъ отвѣта. Оба
смотрятъ другъ на друга не то что враждебно, но
чуждо, чуждо... Обоимъ страшно тяжело...
Увы! Въ томъ то и горе, что люди шестидеся-
тыхъ годовъ, много пріобрѣтя и завоевавъ, не умѣли
„не отдавать" — и отдали все, что реакція семи-
десятыхъ годовъ отъ нихъ потребовала, и въ томъ
счетѣ — самое драгоцѣнное — своихъ дѣтей, свое
смѣнное поколѣніе.
Юные.
45
Есть трагедія Гальма „Равеннскій боецъ- —о сынѣ
Арминія и Туснельды. Онъ, вырастая въ римской
гладіаторской школѣ, совершенно позабылъ о воль-
номъ, честномъ родномъ народѣ. Туснельда съ ужасомъ
н негодованіемъ слышитъ, что для сына величайшаго
германскаго вождя-освободителя — верхъ честолюбія
представляется въ томъ, чтобы красиво выступить
на арену амфитеатра въ гладіаторской борьбѣ для
потѣхи побѣдоноснаго римскаго народа. То, что
для Туснельды позоръ, для Тумелика слава и честь.
А когда она говоритъ о славѣ и чести, Тумеликъ
зѣваетъ. Мать и сынъ, расторгнутые воспитаніемъ,
чужды и ненужны другъ другу... Вотъ — шести-
десятые и восьмидесятые годы! Люди 19-го февраля
— и члены атлетическихъ обществъ! Дѣятели су-
дебной реформы — и патріоты-спасатели! Мировые
посредники — и автомобилисты! Добролюбовцы,
чернышевцы, писаревцы — и группа кувыркателей
фирмы „Скорпіонъ"!
Чтобы избавить Тумелика отъ позора, котораго
онъ не въ состояніи понять, чтобы не пустить сына
Арминіева на посмѣшище вражьей толпѣ, Туснельда
умертвила свое неразумное дѣтище собственными
руками. Кинжалы и кровь — это уже мракъ вѣ-
ковъ, и, конечно, ни одинъ шестидесятный Авраамъ
не закололъ своего восьмидесятнаго Исаака. Но
отрекались шестидесятники отъ восьмидесятниковъ
многократно и съ энергіей. И подъ ударами лите-
ратурнаго оружія отцовъ, поднятаго во имя шести-
десятыхъ годовъ, погибло и погибаетъ до сихъ
поръ, кувыркаясь въ Лету, немалое число безъ
вины виноватыхъ Тумеликовъ. Исчезаютъ они,
надо отдать имъ справедливость, почти безъ проте-
стовъ и очень добродушно. Развѣ что попрекнутъ,
46
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
когда вонзается имъ въ грудь критическій кин-
жалъ:
— А все-таки, — эхъ, мать! зачѣмъ ты отда-
вала меня въ гладіаторскую школу?!
1903.
II.
Вѣчное горе.
До Рождества — рукою подать. Изъ учащейся
молодежи, кто поюнѣе — книжки подъ мышки, кто
постарше — лекціи въ портфель, и айда по домамъ,
къ веселымъ елочнымъ праздникамъ.
Для всѣхъ ли веселымъ?
Сегодня — такъ называемое на школьномъ
условномъ языкѣ — „разъѣздное воскресенье", по-
слѣднее предъ святочнымъ роздыхомъ. Начиная съ
нынѣшняго дня, вплоть до самаго сочельника, всѣ
отходящіе изъ Петербурга поѣзда будутъ перепол-
нены спѣшащею во-свояси молодежью. Все — свѣт-
лыя пуговицы, черная шинель да синій околышъ.
Вагоны третьяго класса биткомъ набиты. Спятъ въ
повалку, курево — какъ въ мертвецкой, и громовое
ОаисіеатііБ, сквозь грохотъ поѣзда и двойныя за-
мерзлыя окна, заставляетъ дорожныхъ сторожей съ
любопытствомъ таращить глаза на змѣю поѣзда,
увлекающаго вглубь Россіи эту живую, милую
кладь...
Ой ты, кладь! молодецкая кладь!
Гдѣ придется тебя выгружать?
— Студентъ повалилъ... экъ его нонѣ сила
Юные.
47
какая! — ухмыляясь, думаетъ и свѣтитъ зеленымъ
фонаремъ заиндевѣлый сторожъ.
„Студентъ повалилъ!" — гудятъ молвою захо-
лустныя станціи; всюду радостно встрѣченъ этоть
молодой вольный поѣздъ — и своими, и чужими.
— Ну, вотъ! Привелъ Богъ свидѣться! —обни-
маясь и цѣлуясь, восклицаютъ свои. А чужіе со-
чувственно улыбаются:
— И со стороны пріятно взглянуть. Ишь какіе
славные ребята понаѣхали!
— Самъ жду своего, такого же, завтра.
— Ау меня молодцы ужъ тоже на выростѣ...
старшій весною кончаетъ... какъ же! на юридическій
ладитъ... товарищи будутъ.
— Ну, съ пріѣздомъ васъ молодые люди! Отды-
хайте на родительскихъ хлѣбахъ, надо вамъ въ тѣло
хоть малость войти... Что это въ ГІитерѣ-то васъ
какъ будто голодухой заморили?
Такъ они ѣдутъ. Всѣ ли вернутся?
Идиллію писать пріятно, но идилліи — немногія
заревыя минуты въ долгой черной ночи, короткая
пасторальная интермедія въ антрактѣ тяжелой, много-
слезной драмы. Изъ тѣхъ, что, такъ весело развалясь
на жесткихъ скамейкахъ вагона и съ виду всякія жи-
тейскія отложивъ попеченія, взываютъ къ товарищамъ:
СіаікІеатиз і^ііиг,
Лиѵепез дит зитизі —
не одной сотнѣ на самомъ дѣлѣ, въ глубинѣ души,
вовсе не до того, чтобы ^аіісіеге...
Ооіеатиз і^ііиг,
Лиѵепез пат зитиз!
Загорюемъ-ка, друзья, ибо мы имѣемъ несчастіе
48
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
быть юношами!" — съ гораздо большею правотою
и искренностью запѣли бы эти горемычные де-
сятки молодыхъ людей на торжественный мотивъ
исконнаго студенческаго гимна, кабы юношеская
гордость позволила дать волю сердцу, накипѣв-
шему гнѣвомъ и печалью.
Ооіеапшз
Зиѵепез пат зитиз!
Это — десятки, которымъ не на что больше
учиться, не на что больше кормиться въ Петербургѣ.
Маленькіе Ломоносовы, нахлынувшіе — „босы ноги,
грязно тѣло, и едва прикрыта грудь" — изъ Холмо-
горъ, Весьегонсковъ, Боровичей — въ огромную,
сіяющую знаніемъ столицу, чтобы напитаться свѣ-
томъ ея мудрости и потомъ вернуться свѣтоносцами
въ свое глухое, темное царство. Но — увы! Сто-
личная мудрость лишь свѣтитъ, а не грѣетъ, и,
приблизившись къ ней, босые и нагіе свѣтолюбцы
дрожатъ отъ холода, стуча зубомъ о зубъ и колѣ-
номъ о колѣно.
— Намъ зябко! — съ робостью говорятъ они
столичной мудрости, а столичная мудрость благо-
склонно отвѣчаетъ:
— Да ? Ну, что жъ, — это очень естественно.
Зимы въ Петербургѣ отличаются весьма низкими
температурами, а вы, сколько я могу замѣтить, одѣты
болѣе чѣмъ легко. Это нехорошо, вредно. Вы
можете простудиться, заболѣть, слечь въ постель, —
и тогда что же будетъ съ вашими занятіями? Кто
хочетъ познавать меня въ Петербургѣ, долженъ
предварительно купить себѣ хорошую теплую ши-
нель, ватный картузъ, калоши на ноги и кашнэ на
горло.
Юные.
49
— Намъ ѣсть нечего! — звучитъ новый робкій
голосъ.
Столичная мудрость слегка морщится, но она
хотя и нѣсколько самозабвенная, однако, по суще-
ству, добрая, снисходительная старуха:
— Весьма, весьма непріятное обстоятельство! —
отвѣчаетъ она, сожалительно качая думною голо-
вою. — И непріятное, и неблагопріятное. Видите ли:
въ настоящее время наукою совершенно оставлено
старинное правило, будто бы заіиг ѵепіег поп зіиёеі
ІіЬепіег, переводимое на русскій языкъ нѣсколько
вульгарною пословицею, что сытое брюхо къ ученью
глухо. Это предразсудокъ. Напротивъ, вполнѣ до-
казано, что успѣшность научныхъ занятій развива-
ется въ точномъ соотвѣтствіи съ правильностью пи-
танія. Не давайте организму ослабѣвать, поддержи-
вайте въ равновѣсіи обмѣнъ веществъ, — только
тогда пойдетъ вамъ въ настоящій прокъ моя наука-
Ѣшьте мясо, яйца, бульонъ, пейте бутылку-другую
пива въ день — и вы увидите, какихъ полезныхъ
дѣятелей и добрыхъ мыслителей сдѣлаютъ изъ васъ
мои лекціи.
— Да не пускаютъ насъ на ваши лекціи! —
уже нѣсколько раздраженно отзывается скорбный
голосъ.
Столичная мудрость дѣлаетъ широкіе глаза:
— Не пускаютъ? Странно? Отчего же?
— Оттого, что за слушаніе лекцій заплатить
надо.
— Ну-съ?
— А намъ нечѣмъ.
— То есть — какъ же это нечѣмъ?!
— Да такъ... не только въ карманѣ ничего, а
и кармановъ самихъ не осталось.
А. В. Амфитеатровъ IX. 4
50
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Странно! очень странно! — не безъ обиды
за себя, говоритъ столичная мудрость. — Ну, тамъ,
что вамъ ѣсть нечего, одѣться не во что, комнату
вамъ не подъ силу нанять, — съ этимъ я еще могу
примириться. Конечно, оно немножко зіюкіп^, но
ужъ куда ни шло, дѣло житейское. Къ тому же и
правительство, и добрые богатые люди, и студенче-
ская взаимопомощь настроили теперь для васъ обще-
житій и дешевыхъ квартиръ, научредили безплатныхъ
и полу-даровыхъ столовыхъ, такъ что, въ концѣ
концовъ, вамъ есть куда приклонить голову и гдѣ
получить кусокъ хлѣба, дабы не вѣдать пустоты,
которой не терпитъ всякая природа, а въ особен-
ности природа желудка. Но — лекціи?! Лекціи
должны быть оплачены! Иначе мнѣ, столичной му-
дрости, придется положить зубы на полку. Платите
за лекціи, и — остальное само приложится вамъ.
Платите за лекціи.
— Боже мой! да откуда же намъ взять ?
— Пишите письма къ родителямъ!
— Да родители сами перебиваются съ хлѣба на
квасъ. Съ голаго рубашку снимать? У нищаго суму
отнимать ?
— Ну... трудитесь! уроки давайте, письменныя
занятія возьмите...
— А мы не даемъ? а мы не беремъ? О, милая
аіша шаіег! великая и пресвѣтлая столичная муд-
рость! Возьми въ бѣлыя руки свои любую петер-
бургскую газету, обрати ясныя очи свои на столбцы
ея объявленій и дай себѣ немудреный трудъ уразу-
мѣть, что ежедневно печатается въ нихъ чернымъ
по бѣлому. Вотъ они, эти — „за столъ и квар-
тиру", „за дешевый столъ", „за комнату", „за пять
рублей въ мѣсяцъ"... „умоляю дать хоть какое-
Юные.
51
нибудь занятіе"... „вниманію добрыхъ людей",.,
вѣдь это же нашъ мартирологъ, нашъ десятый кругъ
столичнаго Дантова ада! За десять рублей въ мѣ-
сяцъ ходимъ мы — идемъ, а подметки сапогъ на-
шихъ идутъ самостоятельно, отдѣльно отъ насъ:
нога ступитъ прямо, а подметка виль влѣво, нога
ступитъ влѣво, а подметка виль вправо — ходимъ
мы съ Васильевскаго Острова къ Александро-Невской
лаврѣ, подъ Смольный, репетировать тупоумныхъ
отъ переутомленія и золотухи, капризныхъ и не-
сносныхъ отъ малокровія ребятишекъ — по двѣ,
по три штуки въ одной семьѣ, по три, по четыре
часа непрерывныхъ занятій. Мы клюемъ носомъ на
лекціяхъ, на которыя приходимъ прямо изъ типо-
графіи, гдѣ всю ночь слѣпили глаза безсонною ра-
ботою надъ корректурами. Мы бросаемся на всякое
дѣло, которое — лишь бы оно было согласно съ
понятіемъ честнаго труда! — поманить насъ хоть
рублемъ, хоть полтинникомъ: идемъ наперебой въ
счетчики, въ контролеры, въ статисты, околачиваемся
по репортажу...
— Но позвольте! — прерываетъ, всплеснувъ
руками, аіша шаіег, — когда же вы, въ такомъ слу-
чаѣ, учитесь ?
— Уже этого мы и сами не знаемъ, премудрая,
я только согласись сама: вѣдь экзамены-то мы сда-
емъ хорошо!..
— Да, не спорю, но . . . но эта безпрерывная
толчея и пестрота добычи трудового куска хлѣба
должна отвратительно вліять на вашу нравственность!
— О, конечно, дорогая аіша шаіег! Должна —
и несомнѣнно повліяла бы, имѣй мы время и силы
терять нравственность. Недоѣданіе ожесточаетъ че-
ловѣка, конкурренція дѣлаетъ неразборчивымъ въ
4*
52
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
выборѣ средствъ. И если иные умные люди воз-
дыхаютъ, бія себя кулаками въ перси, о сухой прак-
тичности современной молодежи, о безпредѣльномъ
и холодномъ эгоизмѣ, который такъ антипатично
сказывается во многихъ юныхъ и начинающихъ
карьеру дѣятеляхъ, только что сорвавшихся съ уни-
верситетской скамьи; если воздыхай я умныхъ людей
не вовсе несправедливы; если, дѣйствительно, попа-
даются такіе уроды въ нашей семьѣ, — прости насъ,
аіша тпаіег! не мы виноваты, что они завелись въ
нашей средѣ.
— Не вы?! А кто же, по-вашему? ужъ не я
ли, чего добраго?! — восклицаетъ сконфуженная
аіша шаіег, — вы скажете! отъ васъ того и жди!
— Конечно ты, аіша шаіег. То есть не ты,
собственно, а общество, которому поставщицей свѣта
и добра ты служишь и подъ опекою котораго ты
зато находишься. Ты хочешь, чтобы мы выходили
въ общество, полные силъ и восторга, кипящіе меч-
тами, сверкающіе идеями, чтобы мы слагались въ
дружную, убѣжденную рать на защиту культуры, на
пользу брату-человѣку, въ помощь идеаламъ взаимо-
любія всѣхъ людей — лучшимъ идеаламъ, какіе
когда-либо прозвучали съ неба на землю... Хо-
чешь — и мы хотимъ. Но зачѣмъ же — въ воз-
растѣ, когда сердце восковое, когда изъ души, какъ
изъ тѣста, лѣпи что задумалъ, а быстро и остро
слагающійся умъ жадно ловитъ въ себя окружаю-
щія явленія, глубоко запечатлѣваетъ ихъ и самъ
отливается по ихъ формамъ, — зачѣмъ оставляешь
ты насъ но четыре года, по пяти лѣтъ въ омутѣ
безоглядной и безпощадной борьбы за существова-
ніе? Зачѣмъ, съ такою преждевременною осязатель-
ностью, стараешься научить насъ, что теорія, читае-
Юные.
53
мая съ твоихъ прекрасныхъ каѳедръ, — это одно, а
практика жизни, мятущейся и стонущей вокругъ, со-
всѣмъ, совсѣмъ другое? Что благоволеніе и пре-
краснодушіе первой — для избранныхъ счастлив-
цевъ, а тиски второй — для горемыкъ, какъ мы...
для меня, моего сосѣда, Сидорова, Петрова, Карпова,
пятаго-десятаго, для всей нашей голодной и холод-
ной, не имущей на что учиться толпы? Твой свѣ-
точъ засверкалъ предъ нами, озаряя громадно несу-
щуюся жизнь. .. Неопытные глаза наши отверз-
лись .. . Видимъ. Да! старый мудрецъ правъ!
Ьошо Ьошіпі Іирнз езі, и кругомъ — житейскіе волки.
Бѣдные, линялые, ощипанные, поджарые волки, съ
втянутыми огь голодухи животами, съ отчаяніемъ
состязающіеся за десятокъ обглоданныхъ костей,
брошенныхъ на снѣжномъ пустырк. И волки бро-
саются на насъ, и мы отбиваемся отъ волковъ, и
кипитъ дикая свалка, — кому же, наконецъ, удастся
ухватить и поглотить злополучныя кости? Тогда ты
кричишь намъ, возмущенная, слова правды и гуман-
ности:— Постойте! Опомнитесь! Что вы дѣлаете, не-
счастные? Мои ли вы ученики? Или вы забыли мои
завѣты? Нельзя вамъ выть съ волками по-волчьи!
Нельзя вамъ унижаться до волковъ, — ваше дѣло —
волковъ возвысить до себя! Придите ко мнѣ, и я
научу васъ, на какихъ началахъ должна свершиться
волчиная цивилизація... И мы внемлемъ твоему
голосу, и послушествуемъ твоимъ совѣтамъ, но, поку-
да внемлемъ и послушествуемъ, житейскіе волки куса-
ютъ насъ за ноги, обгрызаютъ намъ ляжки, выѣдаютъ
намъ животъ. Аіша піаіег! Не всѣ же спартанцы!
И диво ли, что иной, духомъ послабѣе, а тѣломъ
почувствительнѣе, не стерпѣвъ муки и боли, машетъ
на тебя рукою и восклицаетъ: „Все врала старуха!
54
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Идеалы да человѣчность... Стара штука! Истина-
то — не съ нею, а у волковъ... Вона — вишь,
какіе у нихъ зубищи! такъ и загребаютъ... и мясо
ѣдятъ". И самъ дичаетъ до образа и подобія волчи-
наго. Такъ мы маемся и иной разъ пропадаемъ,
когда одиноки. А если вдвоемъ? Если жажда хоть
минутки счастья и согласіе убѣжденій свели нашего
брата въ брачный союзъ, узаконенный или граждан-
скій, съ женщиною — такою же нищею и такою
же трудовою, какъ и мужъ? Да вѣдь это не жизнь—
это... скорбь вавилонская!
Смерть меня кличетъ, моя дорогая ...
О, для чего, умирая,
О для чего, умирая, любя,
Я не въ лѣсу покидаю тебя ?
Въ темномъ лѣсу, гдѣ опасность таится,
Неотразимо грозна,
Змѣи клубятся, коршунъ гнѣздится,
Съ бѣшенымъ хрюканьемъ бродитъ веприца,
Бураго вепря жена...
Смерть меня кличетъ... о горе!
Лучше бы въ утломъ челнѣ
Бросилъ, средь бурнаго моря,
Я существо, драгоцЬнное мнѣ!..
Столичная мудрость растерянно разводитъ ру-
ками.
— Право, ума не приложу, какъ мнѣ быть съ
вами. Учиться вамъ некогда, потому что надо
жить. Жить трудно, потому что надо учиться.
Вотъ и крутись, какъ бѣлка въ колесѣ! Ну-съ, да
все это, однако, философія. А за лекціи-то все-таки
пожалуйте денежки!
— Великая! пощади !
— Да что тамъ — пощади! Не я спрашиваю,
законъ спрашиваемъ. Мнѣ — что? По мнѣ, хоть
Юные.
55
всѣ даромъ учитесь, — лишь бы профессорамъ мо-
имъ правительство жалованье платило, а то мнѣ
вашихъ денегъ не надо... Но законъ требуетъ:
плати — и надо платить. А у кого нѣтъ средствъ
платить, долженъ убираться вонъ, если ему не помо-
жетъ общественная благотворительность... Устройте
тамъ какой-нибудь концертъ или спектакль, что
ли... Фигнера пригласите, Коммиссаржевскую...
очень, очень недурные сборы бываютъ. Знаете: съ
міру по ниткѣ...
— Голому веревка! знаемъ, благодѣтельница.
— Наконецъ, вотъ — въ обществѣ вспомоще-
ствованія нуждающимся студентамъ имѣются, гово-
рятъ, десятки тысячъ въ долгу за бывшими универ-
ситантами по невозвращеннымъ ссудамъ въ учебные
годы. Просите обращенія этихъ денегъ на свои
нужды: это ваше право ...
— Не возвращаютъ, кормилица!
— Настаивайте! требуйте! протестуйте! обра-
щайтесь къ обществу, ходатайствуйте предъ прави-
тельствомъ ! Печатайте въ газетахъ имена недоим-
щиковъ ... нельзя же, чортъ возьми, безнаказанно
вырывать кусокъ хлѣба изо рта у голоднаго. Если
совѣсть забыли, пусть хоть сраму зато наглотаются.
— Не дѣйствуетъ, голубушка. Все испробовали,
и все — какъ съ гуся вода. Ужъ больно благона-
дежно пропитались принципомъ на счетъ кото
йотіпі Іирнз ...
— Господи! — въ совѣстливой мукѣ ломаетъ
себѣ руки аіша шаіег, — что же это, наконецъ?
Куда ни кинь, всюду клинъ. И зачѣмъ только васъ
принесло ко мнѣ, горемычные? Ну, — нѣть денегъ
учиться, сидѣли бы смирнехонько да тихохонько по
своимъ мурьямъ . . ♦
56
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— А богатые бы учились?
— Богатые бы учились.
— Великая! Ты начинаешь разсуждать какъ
князь Мещерскій!..
Аіша шаіег обидѣлась.
— Вы, однако, не ругайтесь ... я не заслу-
жила . ..
Ее прервали:
— Послушай, аіша шаіег. Глухая ночь царитъ
въ глубинѣ Россіи, и ночь плодитъ мотыльковъ.
Въ силахъ ли кто задержать ихъ приплодъ?
— Никто и ничто. Это законъ природы.
— И они родятся тысячами, десятками тысячъ,
и, кружа во тьмѣ и холодѣ, мечтаютъ о свѣтломъ,
тепломъ солнцѣ, повторяютъ себѣ сказки и легенды
невѣдомаго имъ бѣлаго дня, страдаютъ по золотымъ
лучамъ, по радужной призмѣ красокъ... Ты, аіша
шаіег, —
Какъ солнце небесамъ,
Ты жизнь и свѣтъ вливаешь въ душу намъ.
Скажи: можешь ли ты не свѣтить?
— Нѣтъ, не могу. Это — вся цѣль моя, все
мое святое назначеніе.
— А если ты не можешь не свѣтить, то мо-
жемъ ли мы, мотыльки, не летѣть на твой заманчи-
вый маякъ? И пусть сгорятъ насъ, неосторожныхъ,
десятки, сотни, тысячи, — мы все не перестанемъ
летѣть, потому что ты — благо и правда, а позади
насъ — кривда и зло... Мы вырвались отъ чер-
наго Аримана и мчимся съ сверкающему Ормузду...
И — пусть опалятъ насъ, слабыхъ и бѣдныхъ, пла-
менныя ступени его трона! Обожженные, ковыляя
на одномъ крылЬ, мы возвратимся въ свой мракъ
Юные.
57
все же апостолами твоей истины и возвѣстимъ дѣ-
тямъ мрака, что Ормуздъ — не сказка: онъ есть,
и онъ прекраснѣе и сильнѣе Аримана, и его святая
правда и знаніе, а не ложь темнаго невѣжества, ца-
рятъ надъ міромъ. Кто видѣлъ божество хоть од-
нажды въ жизни, отблескъ славы его останется на
челѣ того счастливца на всю жизнь. Кто прикос-
нулся къ тебѣ, аіпіа піаіег, тотъ уже — твой слуга
и рыцарь твоего духа, носитель твоего свѣта. Искор-
ку, которую ты успѣла дать ему, онъ разожжетъ
костромъ въ своихъ родныхъ потемкахъ... костеръ
за костромъ, лучъ за лучомъ, — и дрогнетъ вѣко-
вой мракъ, и запылаетъ надъ Русью прекрасная заря
свободнаго знанія и искренняго общаго „благоволенія
въ человѣкахъ*. И тѣ изъ свѣтолюбивыхъ мотыль-
ковъ, кому судьба позволитъ быть свидѣтелями этого
радостного дня,— быть можеть, помянутъ добрымъ
словомь и насъ, неосторожныхъ, сожженныхъ, по-
гибшихъ на полпути... вѣдь все же по нашимъ слѣ-
дамъ долетятъ они до своего торжества — до тво-
его идеала!
Только жаль этихъ обожженныхъ, смертельно
жаль!
Вижу я комнатку — далеко, въ Бѣжецкѣ либо
въ Валдаѣ. Вечерь. Тишь. Лампа свѣтитъ сдер-
жаннымъ, робкимъ огонькомъ. Сверчокъ скрипитъ
за печкою. Окно ледянымъ узоромъ затянуто. Ста-
рушка у стола сидитъ, стучитъ швейною машинкою.
Стучитъ и думаетъ:
— Что-то сынъ Митя въ Питерѣ подѣлываетъ?
Заучился, небось, родимый... старательный онъ у
меня, тихій... Ну, да авось Богъ милостивъ! Кон-
читъ курсъ, — самъ въ профессора выйдетъ... либо
въ адвокаты... Немного вѣдь и ждать-то: всего
58
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
три годочка... Теперь мать сыну помощница, а
тамъ — сынокъ матери помога! Намедни только
пять рубликовъ Митенькѣ послала, казначеиха за
юбку да кофту отдала... А пора! охъ, пора по-
мочь! Голодаемъ вѣдь мы въ глуши нашей прокля-
тущей... Господи! помоги ему! дай правый судъ!
Всѣмъ-то грѣшна я предъ Тобою, старая, всѣмъ
грѣшна — однимъ не виновата: сыну любимому въ
чернотѣ погибнуть не дала, въ люди Митеньку вы-
вела ...
Поютъ полоза за окномъ. Лаетъ дворовой песъ.
Скрипнула дверь. Холодомъ пахнуло. Оглянулась
старуха, — глазамъ не вѣритъ: съ нами крестная
сила! Митенька — самъ онъ тутъ какъ тутъ, по-
зади стоитъ, и шинелишка на немъ, истертая, а ху
дое лицо — бѣло какъ полотно, и тонкія безкров-
ныя губы, подъ темнымъ усомъ, судорога такъ на
сторону и дергаетъ...
— Митенька! голубчикъ! да что жъ это ты?
Да когда же? Да какъ же?
— Такъ вотъ, маменька... пріѣхалъ...
— А университеть-то какъ же, Митенька?
— Университетъ?.. Ничего... стоитъ... на остро-
ву... попрежнему...
И еще пуще перекосило у Митеньки нижнюю
губу, и ползетъ по лицу его насильная, жалкая-жал-
кая улыбка.
— А я, маменька, — храбро начинаетъ онъ, —
я къ вамъ, того...
И голоса не хватило. Шепчетъ:
— Я... того... уже отучился...
— Митенька?!
Вся бѣлая, опустилась на стулъ старуха. И ва-
лится сынъ къ ногамъ ея и, какъ ребенокъ, прячетъ
Юные.
59
голову въ материнскія колѣна, и сотрясаются рыда-
ніями придавленныя лихимъ горемъ юношескія плечи...
— Не для насъ съ тобой, маменька, универси-
теты... Кормилецъ-то... на хлѣба къ тебѣ прі-
ѣхалъ... на хлѣба!
1900.
III.
Минутъ праздники — начнутся университетскія
годовщины: акты, медали, рѣчи, обѣды. Петербургъ
будетъ кутить въ честь своей аітае таігіз 8-го фе-
враля. Москва — 12-го января, въ пресловутый
Татьянинъ день. Это не худо, это никому не мѣ-
шаетъ, и оставимъ Толстому доказывать обратное.
Но...
Ахъ, это очень серьезное и обидное лно“!
Послѣ „письма въ редакцію" проф. Н. И. Карѣева
я сталъ внимательно слѣдить за газетными извѣстіями
изъ университетскихъ городовъ. Вездѣ одна и та
же исторія: охота учиться смертная, а участь горькая.
Тамъ за невзносъ платы гонятъ изъ университета
единицы, тамъ десятки студентовъ, а въ общемъ
наберутся сотни, а пожалуй и перейдетъ за тысячу.
Не безъ добрыхъ душъ на свѣтѣ!
Кто-нибудь свезетъ въ Москву —
Будешь въ университетѣ,
Сонъ свершится на яву... —
учили мы въ дѣтствѣ. Часто, читая газетныя сооб-
щенія о нуждѣ студенческой, я вспоминаю стихи
эти, и не безъ ироніи подолгу стоятъ они предо
мною. О, архангельскій мужикъ! Ты, который „по
60
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
своей и Божьей волѣ сталъ разуменъ и великъ"!
Вотъ загадка для дѣтей старшаго возраста: если бы
ты въ наше время пришелъ въ столицу пѣшкомъ
изъ своихъ Холмогоръ и опредѣлился въ универси-
тетъ, то черезъ сколько семестровъ тебя исключили
бы, какъ несостоятельнаго плательщика ? .. И было
бы на Руси однимъ Ломоносовымъ меньше, а однимъ
разочарованнымъ, озлобленнымъ бѣднякомъ-недоуч-
кою, котораго никуда не пристроишь, ни къ какому
мѣсту не опредѣлишь, больше. Онъ не годится въ
черный трудъ, потому что онъ образованный, и не
годится на интеллигентную работу, потому что спа-
совалъ въ борьбѣ съ дипломомъ, до котораго не
допустила его проклятая нищета.
Исключеніе изъ какой бы то ни было корпора-
ціи — кара нелегкая. Но исключенный студентъ —
по особымъ, спеціальнымъ условіямъ русскаго быта —
существо нарочито злополучное. Приходитъ къ
мѣстодателю бѣднякъ, понравился, показался дѣль-
нымъ, подходящимъ, столковался, сторговался...
— Ваше званіе?
— Бывшій студентъ —скаго университета!
— Гм... не кончили стало быть?
— Да, средствъ не хватило.
Гм... сейчасъ я не могу дать окончательнаго
отвѣта... побывайте завтра!
А на завтра — „окончательный отвѣть":
— Очень сожалѣю, но мѣсто уже отдано другому.
И мотивировка отвѣта въ пріятельской бесѣдѣ:
— И радъ бы взять, малый-то, кажись, хорошій,
да — чортъ его знаеть, исключенный какой-то.
Говоритъ: за невзносъ платы. Хорошо, коли такъ,
а ну — вдругъ за политику какую-нибудь? Разби-
рай ихъ тамъ!
Юные.
61
Студенть — соль столичной земли, пока онъ
связанъ съ университетомъ, и парія столицы, когда
университетъ пресѣкаетъ эту связь. Достоевскій
хорошо понималъ это. Недаромъ же Раскольни-
ковъ — бывшій студентъ.
Неужели у насъ такъ много „интеллигенціи“, что
мы швыряемся, какъ щепою, сотнями людей, охо-
чихъ войти въ ея составъ законнымъ путемъ, черезъ
врата науки, а не дорогою самозваннаго произвола, —
что я, дескать, хожу въ нѣмецкомъ платьѣ, читаю
журналы и газеты, знаю образованныя и иностран-
ныя слова, а посему и почитай меня за интеллиген-
та!.. Я хочу предложить читателю, для провѣрки,
насколько куцъ и тощъ русскій интеллигентный кругъ,
слѣдующій головной спортъ: возьмите на удачу изъ
газетъ фамилію любого нашего „дѣятеля хотя бы
изъ самыхъ отдаленныхъ мѣстностей Россіи, и про
вѣрьте, не состоите ли вы съ нимъ въ родствѣ,
свойствѣ, дружбѣ, знакомствѣ, не имѣете ли общихъ
знакомыхъ, не было ли у васъ прикосновенія по ка-
кому либо общему дѣлу, случайной встрѣчи, пись-
менныхъ или гласныхъ сношеній и т. и. Я готовъ
пари держать, что по крайней мѣрѣ въ семи изъ
десяти случаевъ найдется ниточка, связующая васъ
съ избраннымъ лицомъ, что вы, если не имѣете еще
понятія другъ о другѣ, то должны были бы имѣть,
можете имѣть и, по всей вѣроятности, еще будете
имѣть... И выходитъ, что
Ой, братцы, мало насъ,
Голубчики, немножко!
Университеты, съ своей стороны, дѣлаютъ все,
чтобы удовлетворить студенческую нужду, но она
неизмѣримо выше средствъ университетовъ. Необ-
62
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ходима постоянная, методическая общественная по-
мощь, а пока — хоть помощь временная. Вонъ —
я прочелъ въ какомъ-то объявленіи рождественскомъ:
„убранство для елокъ въ 5 рублей, въ 10 рублей,
въ 25 руб., въ 50 руб. и до... 500 рублей сереб-
ромъ !« Дѣлайте елки дѣтямъ; это хорошій обычай,
его нельзя забывать! Рождество — дѣтскій празд-
никъ, въ немъ сказывается смѣхомъ и рѣзвыми
играми вся поэзія дѣтства...
Ыоеі! Моёі!
Ѵоісі 1е Кедетріеиг!
Но ни Рождество, ни дѣти не потерпятъ ущерба,
если вмѣсто сторублевой елки вы сдѣлаете двадца-
типятирублевую, а оставшуюся разницу отошлете въ
комитетъ вспомоществованія недостаточнымъ студен-
тамъ. Кто знаетъ, быть можетъ вы поможете этимъ
обучиться именно тому доктору, который года че-
резъ три-четыре будетъ возиться съ вашими же
дѣтьми въ дифтеритѣ, кори или скарлатинѣ, тому
учителю, которому суждено просвѣщать вашего
Васю, Митю, Колю, вашу Лизу или Наденьку, когда
для нихъ настанетъ школьный періодъ жизни.
Особенно слѣдуетъ подумать о помощи бѣднымъ
. студентамъ тѣмъ, кто самъ былъ бѣднымъ студен-
томъ, кто, въ этомъ своемъ качествѣ, пользовался
ссудами изъ благотворительныхъ студенческихъ учре-
жденій. Комитеты послѣднихъ постоянно плачутся
на неисправность должниковъ — по недобросовѣст-
ности ли, по забывчивости ли, одинаково нехорошо:
первая, конечно, хуже второй, да и за вторую хва-
лить трудно... Повторяю: скоро университетскіе
праздники. Будете вы, господа, пить шампанское,
будете произносить трогательныя рѣчи, будете кри-
Юные.
63
чать: ѵіѵаі аіпіа таіег! и объясняться ей въ любви
и преданности до гроба. Но аіпіа піаіег не повѣ-
ритъ вамъ. Она скажетъ:
— Если ты любишь меня, если ты преданъ мнѣ,
зачѣмъ же ты обезсиливаешь мою семью? за что
лишаешь новыхъ птенцовъ моихъ, своихъ младшихъ
товарищей, возможности ютиться, расти и развиваться
подъ моимъ крыломъ? Не надо мнѣ блеска, затѣян-
наго вами въ мою честь! Я, храмъ знанія, то же
учрежденіе Христово и тоже, какъ Христосъ, „ми-
лости хочу, а не жертвы"!..
Саікіеатііз і&ііііг,
Лиѵепез гіит зитиз!
Розі ]*исипсіапі іиѵепіиіет,
Розі тоіезіат сепесіиіет
Моз ЬаЬеЬіі Ьитиз...
Хороша эта студенческая пѣсня, но трудно пѣть
ее съ чистою и покойною совѣстью, когда знаешь,
что по крайней мѣрѣ тысяча товарищей твоихъ на
лицѣ земли русской въ это самое время совсѣмъ уже не
^аийеѣ, но Пеі горькими слезами, потому что безпріют-
ная ]иѵепіи$ ея вовсе не іиснпсіа, но шоіезіа—шоіезііз-
зігпа... Утрите же хоть немножко эти слезы, а по-
томъ— въ добрый часъ!—будемъ ликовать въ свое
удовольствіе... Саисіеатиз і^ііиг, рѵепез биш зипіиз!..
1897.
IV.
„Татьяны".
Двѣнадцатое января въ Москвѣ — день пьяный
по принципу. Кто въ обычные дни напивается изъ
64
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
любви къ этому искусству, на Татьяну напивается
по чувству долга. Кто въ обычные дни не пьетъ
вовсе, на Татьяну напивается, чтобы доказать свою
солидарность съ пьющей интеллигенціей: пусть, молъ,
житейскіе пути растащили насъ далеко другъ отъ
друга, раскидали врозь, точно стоги въ унылыхъ
стихахъ Алексѣя Толстого, но живы еще, цѣлы въ
сердцѣ нити, прикрѣпляющія насъ неразрывною
связью къ общему корню, объединяющія насъ во имя
общей нашей кормилицы — аіша шаіег... Да здрав-
ствуетъ аіша шаіег, господа! Оаидеатпз і&ііиг! ѵіѵаі
асадетіа! Ур-рррра!!!
Виноватъ: я впалъ въ тонъ татьянинской рѣчи.
Это неудивительно: я столько ихъ наслушался. Слу-
шалъ въ „Эрмитажѣ*, слушалъ въ „Стрѣльнѣ*, слу-
шалъ у „Яра*, слушалъ ѣд^чи на тройкѣ за городомъ,
слушалъ на улицѣ отъ встрѣчныхъ студіозовъ... вчера
въ Москвѣ только камни не глаголали и не при-
глашали выпить „за нарродъ и ин... интел... какъ
бишь ее, чорта?., интеллигенцію!* Да еще въ Дол-
гохамовническомъ переулкѣ старый сѣдой мудрецъ —
великій писатель земли русской — неодобрительно
хмурилъ свои косматыя брови и твердилъ вырази-
тельный текстъ: не упивайтеся виномъ, въ немъ бо
есть блудъ...
Льва Толстого съ его проповѣдью противъ Татья-
нина дня вчера поминали неоднократно. И на сто-
лахъ, и за столами, и подъ столами. Профессоръ
Маклаковъ, лучшій московскій окулистъ, попался
студентамъ у Яра; его, разумѣется, сейчасъ же под-
няли на столъ:
— Рѣчь!.. Ррѣчь!.. Рѣ-ѣ-ѣ-ѣчь!!!.. браво!..
Рѣчь!
Сѣдоватый профессоръ, съ лицомъ умнымъ и
Юные.
65
немножко ироническимъ, съ веселымъ взглядомъ
спрятанныхъ подъ блѣдно-сѣрыми очками глазъ, ти-
химъ голосомъ начинаетъ складную, точно бойкій
фельетонъ, построенную отповѣдь Толстому. Слу-
шать трудно. Орутъ, поютъ, умиляются... Подвы-
пившій студенть, какъ только видитъ на столѣ зна-
комую профессорскую физіономію, сейчасъ прихо-
дитъ въ экстазъ и не можетъ не ревѣть Ьгаѵо послѣ
каждаго слова..
— Господа! я...
— Браво!
— Намѣренъ...
— Браво!
— Да дайте же мнѣ, чортъ возьми, говорить,
если заставили.
— Браво! ха-ха-ха! Браво! Тише! дайте гово-
рить! качать! браво! браво!.. Тише вы тамъ, задніе!..
Чего тише, когда вы-то и кричите?! Тсс...
Масса усмиряется. Рѣчь, хоть отрывками, слышна.
— Во-первыхъ, Руси есть веселіе пити, во-вто-
рыхъ — ну, вотъ великая бѣда, что выпьетъ лишнее
мужчина? А въ-третьихъ — отчего, дѣйствительно,
молодому человѣку не выпить въ торжественный
день, во славу своей науки и за процвѣтаніе своихъ
идеаловъ? И мы пьемъ и выпьемъ. И если кто
допьется до необходимости пасть на четвереньки и
поползти, да не смущается сердце его! Лучше съ
чистымъ сердцемъ и возвышенными идеями въ умѣ
ползти на четверенькахъ по тропѣ прогресса къ
свѣтлымъ цѣлямъ, чѣмъ на двухъ ногахъ идти въ
участокъ съ доносомъ...
Взрывъ хохота. Профессора качаютъ. Я осма-
триваюсь, и, дѣйствительно, становится смѣшно: кар-
рикатурный образъ интеллигенціи, допившейся до
А. В. Амфитеатровъ. IX. 5
66
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
необходимости ползти по тропѣ прогресса на четве-
ренькахъ, щедрински близокъ къ правдѣ.
Сажусь къ столу, занятому нашей большой ком-
паніей — по преимуществу, газетчицкой.
— Ау насъ, пока ты Маклакова слушалъ, на-
ходка объявилась... Пришелъ 2, перецѣловалъ
насъ всѣхъ, а затѣмъ легъ подъ столъ — и спить,
бестія...
Наклоняюсь: нѣтъ, не спитъ, смотритъ; а лишь
въ изнеможеніи, и на лицѣ блаженная улыбка мла-
денца, только что накормленнаго материнской грудью.
— Что, милый, преклонилъ Господь?
— Протестъ, братецъ... въ пику Тол... сто...
м-м-м-му-у-у...
Въ „Эрмитажѣ* меня остановилъ незнакомый
студентъ, необыкновенно сосредоточеннаго и мрач-
наго вида.
— Ты кто?
Я назвалъ себя.
— Поди же и скажи отъ меня своему Толстому...
— Да онъ не мой, онъ — общій...
— Не мѣшай! Поди и скажи отъ меня своему
Толстому, что Гавриловъ пьянъ. И когда фельетонъ
будешь писать, такъ и напиши, что Гавриловъ пьянъ.
На зло. И всегда на Татьяну пьянъ будетъ.
Въ „Эрмитажѣ* была несноснѣйшая духота —
какая-то парная, точно въ банѣ, послѣ того, какъ
плеснутъ шайку воды на каменку. И почти такая
же бѣлая мгла стояла въ воздухѣ, какъ стоитъ въ
горячихъ баняхъ. Только аромата березоваго вѣника
не хватало. Въ „Эрмитажѣ* подвыпившая публика
разошлась немножко ужъ и слишкомъ — срвсѣмъ
не по-интеллигентному, а гдѣ-то посрединѣ между
Ьёіе Ішшаіпе и Китомъ Китычемъ Брусковымъ. Все
Ю.ІЫЕ.
67
летѣло вдребезги. У половыхъ и распорядителей
лица были горестныя. На одной люстрѣ всѣ ви-
сюльки поотшибали, швыряя въ нихъ, какъ въ цѣль,
чѣмъ попало: своеобразный тиръ придумали! Одинъ
интеллигентъ допился до битья зеркалъ, и хорошо
еще, что болѣе трезвые товарищи успѣли схватить
обезумѣвшаго человѣка за руки въ тотъ моментъ,
какъ онъ размахнулся, чтобы пустить бутылкой въ
тысячное стекло. Его утащили изъ зала и стали
уговаривать: уѣзжай домой! Несчастный освирѣпѣлъ
и сталъ бросаться на людей. Долго его буйство
терпѣли, уговаривали убраться честь-честыо, по добру
по здорову, наконецъ безобразія его какъ то всѣмъ
сразу надоѣли, толпа рявкнула, рыкнула, бросилась,
какъ одинъ человѣкъ, и я глазомъ не успѣлъ миг-
нуть, какъ горемыку спустили съ лѣстницы... Лицо
и руки у него были въ крови.
Поздно ли я попалъ въ „Эрмитажъ", вообще ли
такъ случилось, но профессоровъ на этотъ разъ
какъ-то не было замѣтно въ толпѣ. За отсутствіемъ
настоящихъ своихъ фаворитовъ, молодежь дѣлала
оваціи каждому приватъ-доценту, заброшенному въ
залъ, — быть можетъ, не безъ тайной надежды:
авось, и меня заставятъ говорить, и мнѣ дадутъ
вкусить сладкаго плода аплодисментовъ, и кто знаетъ,
можетъ быть, мнѣ удастся такъ угодить, что съ этого-
то и начнется моя популярность...
Въ прежніе годы любимыми и настоящими ора-
торами Татьянина дня были М. М. Ковалевскій,
А. И. Чупровъ, Ѳ. Н. ГІлевако, а спеціально медики
всегда вытаскивали на трибуну А. А. Остроумова.
Чупровъ для Москвы былъ — что Орестъ Миллеръ
для Петербурга, такъ же богать популярностью и
симпатіями. Убѣжденный прогрессистъ - западникъ,
5*
68
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
онъ необыкновенно типичный представитель той ин-
теллигенціи, о которой пѣлъ Некрасовъ:
Воплощенной укоризною,
Мыслью кротокъ, духомъ чисгъ,
Ты стоялъ передъ отчизною,
Либералъ-идеалистъ!
Говорилъ онъ всегда тепло, чистосердечно, искренне
любя свою публику и отъ души ей доброжелатель-
ствуя. Говорилъ хорошія гуманныя слова, и какъ-то
сразу чувствовалось, что за хорошими гуманными
словами стоятъ и хорошія гуманныя идеи, что это —
рѣчь отъ сердца, а не ораторскій „и трескъ, и
блескъ, и ничего". Говорилъ, сверкая изъ-подъ оч-
ковъ увлажненными глазами, восторженнымъ, преры-
вающимся отъ волненія голосомъ, и, когда кончалъ
рѣчь, толпа съ ревомъ бросалась къ профессору и
принималась швырять его къ лѣпному потолку „Эр-
митажа"... Ахъ, много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ,
какъ при этомъ гимнастическомъ упражненіи меня,
первокурсника, угораздило подвернуться подъ каблукъ
Чупрова, низвергавшагося съ высоты двухъ аршинъ
надъ уровнемъ Татьянина разгульнаго моря! Чуп-
рова, обремененнаго лаврами и пресыщеннаго ова-
ціями, но въ разорванномъ фракѣ и не безъ нѣко-
тораго тѣлеснаго увѣчья, уносили, а на смѣну ему
приносили изъ „профессорской" Максима Ковалев-
скаго.
Громадный, толстый, онъ страшно боялся щекотки
и, пока его дотаскивали до стола, все время виз-
жалъ, хохоталъ и брыкался. А взгромоздившись на
столъ, принимался острить. Быстро, неудержимо,
фонтаномъ шутливыхъ словечекъ, летучихъ характе-
ристикъ-каррикатуръ, афоризмовъ — не въ бровь, а
Юные.
69
прямо въ глазъ. Хохотъ стоялъ гомерическій, и
вмѣстѣ съ публикою хохоталъ самъ ораторъ.
— Только не качать, господа! — предупреждалъ
онъ: — я боюсь. Уроните — не бѣда. Но какъ
вы меня поднимете? А во-вторыхъ, „Эрмитажъ*
оказываетъ намъ такое радушное гостепріимство, что
разрушать его моимъ паденіемъ по меньшей мѣрѣ
неблагодарно.
Прежде чѣмъ вознести на трибуну Остроумова,
съ нимъ добрую четверть часа возились — честью
и насиліемъ убѣждая почтеннаго эскулапа открыть
уста. Онъ ругался, упирался, чуть не дрался, цѣп-
лялся за мебель, но его все-таки волокли къ публикѣ,
какъ говорить лѣтописецъ, „аки злодѣя пьхающе*—
и ставили на столъ. Одинъ разъ такъ и вынесли
со стуломъ, за который профессоръ ухватился было,
какъ утопающій хватается за соломинку. На столѣ
онъ появлялся красный, возбужденный, съ яростью
во взорѣ и минуты двѣ отводилъ душу, добросо-
вѣстнѣйше ругаясь со своими черезчуръ пьяными
поклонниками за чинимое ему насиліе. Говорилъ
онъ въ общемъ грубо, не особенно красиво и складно,
безъ претензій на краснорѣчіе, но очень сильно,
вѣско, внушительно, точно топоромъ рубя фразы и
по части выраженій не стѣсняясь.
Плевако слушали не какъ „своего*, а какъ при-
сяжнаго оратора, какъ виртуоза, знаменитость. Когда
онъ говорилъ, все стихало, пользуясь случаемъ по-
слушать золотые звуки этого Мази ни присяжныхъ
повѣренныхъ. Ужасно Плевако изобидѣлъ меня въ
1882 году. Я еще не кончилъ обѣдать, а его принесли
и поставили какъ разъ на нашъ стол ь. Стоитъ онъ,
вдохновенный, сильный, эфектный; лицо горитъ, глаза
въ крови; самъ плачеть, а мы всѣ рыдаемъ; голосъ
70
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
гремитъ, точно Ѳедоръ Никифоровичъ, подобно Де-
мосѳену, перекричать море хочетъ; правая рука по-
велительно, этакимъ заклинательскимь жестомъ,’ про-
стерта надъ головами слушателей....
— И смѣло, — говоритъ, — ступаемъ на путь
божественной правды, вѣчно присущей человѣческому
духу...
И, дѣйствительно, ступилъ. Только, къ сожалѣ-
нію, путь правды, вѣчно присущей человѣческому
духу, оказался проложеннымъ черезъ мою тарелку
съ котлетой.
Традиціонная ступень въ празднованіи Татьянина
дня послѣ „Эрмитажа" — „Стрѣльна". Здѣсь уже
больше веселятся, поютъ и пляшутъ, чѣмъ оратор-
ствуютъ. Толпа въ давкѣ все опрокидываетъ, ло-
маетъ столы и стулья. Шумно, оркестръ играетъ
Марсельезу, и невольно ищешь глазами: гдѣ же ска-
чущій штандартъ?.. Его только не хватаетъ! Мар-
сельеза смѣняется Сансіеапшз, Саибеапшз — Мар-
сельезой.
Какой-то медикъ бросается мнѣ на шею:
— Ты Хохловъ?
— Нѣтъ.
— Врешь: Хохловъ!
— Да нѣтъ же...
— Душечка! Будь Хохловымъ! Ну, для меня!
Ну, что тебѣ стоить?!
— Да ужъ, если тебѣ такъ хочется, изволь,
только отвяжись, сдѣлай милость...
Медикъ удаляется, вполнѣ довольный, вопія что
есть мочи:
— И будешь ты царицей мі-і-і-ірра...
Внизу — пляска. Послѣ лихой камаринской —
лихая лезгинка. Красавецъ-грузинъ въ сѣрой па-
Юные.
71
пахѣ соколомъ носится по песку. Кругомъ — но-
сы армянскіе, носы грузинскіе, носы черкесскіе, и
глаза черносливами... У всѣхъ носовъ раздуваются
ноздри, во всѣхъ глазахъ бѣшеныя искорки ...
Въ „Эрмитажѣ" говорили, будто по случаю*
Татьянина дня полковникъ Власовскій далъ приказъ-
по полиціи: хмельныхъ студентовъ и прочую чи-
стую публику не задерживать, а ужъ если необхо-
димо задержать, то брать не иначе, какъ предвари-
тельно поздравивъ съ праздникомъ...
„Тихо туманное утро въ столицѣ" ... Татьяна,
прощаясь съ Москвою до будущаго года, ласково
укладываетъ своихъ обожателей, нагулявшихся въ
городѣ и за городомъ. И — оставимъ морали-
стамъ читать выговоры ей за попустительство, а
имъ — за невоздержность и шалости! „Счастливъ
кто смолоду былъ молодъ!" сказалъ Пушкинъ. Да,
наконецъ, „не согрѣшишь — не покаешься", а
право, тѣ, кто умѣетъ грѣшить и каяться, куда за-
нятнѣе и живѣе высокой, какъ Монбланъ, и такой же,
какъ онъ, холодной и безстрастной непогрѣшимости!
1894.
V.
Университетъ... это огромное и мощное слово
наполняетъ сегодня Москву. Огромное и мощное
слово, которое становится все болѣе вѣскимъ и
властнымъ, чѣмъ дальше уходишь въ жизнь, чѣмъ
выше поднимаешься по лѣстницѣ годовъ.
Огромныя горы возбуждаютъ больше восторга
въ тѣхъ, кто къ нимъ приближается или удаляется
отъ нихъ, чѣмъ въ тѣхъ, кто проникаетъ въ самую
72
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ихъ массу. Чтобы глазъ могъ оцѣнить ихъ кра-
соту, чтобы духъ могъ воспріять ихъ поэзію, нужна
декорація пространства. А огромнымъ идеямъ и
симпатіямъ, чтобы высказалась вся сила ихъ связи
съ нами, нужна декорація времени, отдѣляющаго
насъ отъ нихъ. Ихъ власть познаешь всецѣло
только — пока къ нимъ стремишься или когда о
нихъ, невозвратныхъ, тоскуешь.
Двѣнадцатое января — сигналъ къ такой благо-
родной тоскѣ. Окидываешь умственнымъ взоромъ
бѣгъ годовъ отъ блестящей точки „университетскаго
періода**... и грустно по ней дѣлается: что на-
деждъ-то разрушено! что намѣреній-то уплыло! что
взглядовъ-то измѣнилось! А она — эта блестящая
точка — неизмѣнно сіяетъ твердою, неподвижною
звѣздою и такъ манить къ себѣ своимъ научаю-
щимъ добру и правдѣ свѣтомъ, что, кажется, радъ
отдать всѣ выгоды, все довольство удобно сложив-
шейся жизни, только бы помолодѣть и снова пере-
жить золотой періодъ... И, разумѣется, думаешь,
что во второй разъ пережилъ бы его куда умнѣе,
чѣмъ переживалъ въ первый. Тогда, моль, былъ
молокососъ, не цѣнилъ ... а теперь — цѣнилъ бы.
„Эхъ! славное было время тогда, и не хочу я
вѣрить, чтобы оно пропало даромъ! Да оно и не
пропало, не пропало даже для тѣхъ, которыхъ
жизнь опошлила потомъ... Сколько разъ мнѣ слу-
чалось встрѣчать такихъ людей, прежнихъ товари-
щей! Кажется, совсѣмъ звѣремъ сталъ человѣкъ, а
стоитъ только напомнить ему университетъ, и всѣ
остатки благородства въ немъ зашевелятся, точно
ты въ грязной и темной комнатѣ раскупорилъ забы-
тую склянку съ духами “.
Это Лежневъ въ „Рудинѣ1* вспоминаетъ... Ми-
Юные.
73
нувшимъ лѣтомъ, въ Софіи, встрѣтилъ я болгарина,
воспитанника московскаго университета. О немъ
доходили ужасные слухи: это былъ и шантажистъ,
и перевертень политическій, кондотьеръ пера, про-
дававшій свое слово по сходной цѣнѣ любой партіи...
Я засталъ его въ періодѣ стамбулизма и руссофобства.
И вотъ такой-то человѣкъ пришелъ ко мнѣ, рискуя
нарваться на самый нелюбезный пріемъ, только потому,
что кто-то сказалъ ему, что я тоже студентъ москов-
скаго университета, и его потянуло поговорить, такъ
ли все стоитъ на Моховой, какъ въ его время стояло.
И я видѣлъ, какъ павшій, оскотѣвшій человѣкъ,
всѣ силы души своей уложившій въ деньги и поли-
тическую интригу, просвѣтлѣлъ. Мы вспоминали
съ одинаково кроткимъ и радостнымъ чувствомъ
тройки, которыя ставилъ безпощадный Боголѣповъ
за путаницу въ сервитутахъ, и пятерки, которыя
ставилъ всеизвиняющій Мрочекъ-Дроздовскій, едва
прислушиваясь къ отвѣту студента, а этотъ-то
между тѣмъ отчетливо докладываетъ, что Уложеніе
царя Алексѣя Михайловича появилось на свѣтъ при
Димитріи Донскомъ. Мы припоминали, какъ умный
и краснорѣчивый богословъ Сергіевскій совѣтовалъ
намъ „ставить локомотивъ вѣры на рельсы разумаи
и увѣрялъ, будто „руководиться однимъ знаніемъ
значитъ пытаться освѣтить міръ стеариновою свѣ-
чою и. Хохотали, припоминая свирѣпость Янжула на
экзаменахъ въ предобѣденные часы и — сравни-
тельную благосклонность этого истребителя юриди-
ческихъ младенцевъ въ часы послѣобѣденные:
Въ ту пору левъ былъ сытъ, хоть сроду онъ свирѣпъ...
Припоминали кротчайшаго и умиленно востор-
женнаго Чупрова — любимца всего факультета.
74
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Онъ первый изъ профессоровъ привѣтствовалъ пасъ,
юношей, со званіемъ студента и первый разъяснялъ
намъ живымъ блестящимъ словомъ высокое значе-
ніе студенческаго періода въ жизни человѣка. При-
поминали эффектное и глубоко мѣткое остроуміе
В. О. Ключевскаго, его рѣдкостныя характеристики
историческихъ лицъ давно, давно прошедшихъ эпохъ.
— ... И былъ онъ, — распѣвчатымъ и на о
говоромъ разсказываетъ съ каѳедры любимый про-
фессоръ, — и былъ онъ, первый императоръ Петръ,
характеромъ холоденъ, но бѣшенъ и вспыльчивъ:
точь-въ-точь чугунная пушка съ его любимыхъ оло-
нецкихъ заводовъ...
— Елисавета Петровна была государыня добрая,
но... женщина. Она никого не казнила смертною
казнью, но наполнила Сибирь ссыльными, коимъ
рѣзали языки и „били батоги нещадно". Возставала
противъ развратныхъ и роскошныхъ нравовъ, но
оставила по себѣ гардеробъ въ 20,000 платьевъ.
Строгаго, корректнаго, всегда красиваго и изящ-
наго Муромцева уважали, но не слишкомъ любили:
ужъ очень онъ былъ какой-то застегнутый, такъ что
даже его либеральная репутація не вязалась съ его
чиновнически-отчетливой внѣшностью. Онъ читалъ
римское право и казался живымъ воплощеніемъ стро-
гой стройности своего предмета: „писаннаго разума",
гаііопіз зегіріае. Мнѣ Муромцевъ напоминалъ поче-
му-то князя Андрея Волконскаго въ „Войнѣ и Мирѣ".
Когда послѣ своей громкой исторіи онъ долженъ
былъ оставить университетъ, что и выполнилъ съ
большимъ достоинствомъ, сопровождаемый всеобщи-
ми и вполнѣ справедливыми сожалѣніями, изъ него
вышелъ солиднѣйшій присяжный повѣренный на гра-
жданскія дѣла...
Юные.
75
Любили — и если не носили на рукахъ, то
лишь потому, что поднять его было невозможно —
любили Максима Ковалевскаго. Необычайно жива
въ моей памяти огромная тучная фигура съ краси-
вымъ лицомъ умницы и вивера, его рѣчь — спѣш-
ная, немного лающая, немного захлебывающаяся,
смѣшливая и любезная, цѣлый фейерверкъ именъ,
цитатъ, остротъ, хохота, ѣдкихъ замѣчаній а ргороз,
а часто и прямыхъ плевковъ въ партію политиче-
скаго мракобѣсія, забиравшаго въ ту пору большую
силу подъ послѣднимъ нажимомъ катковской педали.
Я не знаю примѣра памяти болѣе обширной, чѣмъ
память Ковалевскаго. Онъ, шутя, читалъ наизусть
страницы англійскаго, итальянскаго, испанскаго, швед-
скаго текста: онъ владѣлъ всѣми безъ исключенія
европейскими языками съ тою же свободою и лег-
костью, какъ русскимъ. Огромная начитанность,
стремленіе передать слушателямъ какъ можно боль-
ше, даже шли въ ущербъ систематическому значе-
нію его лекцій: курсъ его былъ труденъ. Когда
Ковалевскій готовился къ своимъ лекціямъ, прямо
непостижимо: это былъ человѣкъ общества въ пол-
номъ смыслѣ слова; онъ жилъ широко и открыто,
бывалъ ежедневно въ театрахъ, концертахъ, его
можно было встрѣтить всюду. А между тѣмъ, не
считая лекцій, врядъ ли кто въ молодой русской
юридической наукѣ написалъ столько огромныхъ но
объему и разностороннихъ по содержанію работъ,
какъ незабвенный Максимъ Максимовичъ ...
Такъ вспоминали мы, и склянка съ духами
откупорилась, и темная личность просіяла. Уходя
отъ меня, мой собесѣдникъ сказалъ:
— Не за что меня любить русскимъ, да и я ихъ
не люблю. А все-таки, когда двѣнадцатаго января
76 Дождя 01 ШУМѢВШАГО КАПЛИ.
будете пить за аіпіа гпаіег, помяните меня... Это —
моя послѣдняя привязанность!
И, значитъ, крѣпкая же привязанность, если
пробила она даже толстую кору національной вра-
жды и политическаго авантюризма... Да будетъ же
въ этотъ день миръ и тебѣ, грѣшная душа, блуд-
ный сынъ, безсильный уже возвратиться въ домъ
отчій!
Акта нѣтъ по случаю траура. Потеря небольшая,
сказать правду. Университетскій актъ былъ праздни-
комъ огромнаго общественнаго значенія, пока его не
втиснули въ рамки скучнѣйшей казенщины: казен-
ный отчетъ, казенная рѣчь, казенные 300—400,
„по выбору", студентовъ. Въ послѣдніе годы актъ
проходилъ совершенно безслѣдно; студенчество стало
холодно къ нему, какъ къ формальности, смыслъ
которой — свободное и живое общеніе учащихъ и
учащихся, профессоровъ и студентовъ — сдѣлался
анахронизмомъ. Все вырождается на свѣтѣ. Выро-
дились и теплыя отношенія между московскимъ сту-
денчествомъ и его профессорами, въ которыхъ еще
недавно студентъ видѣлъ членовъ одной съ нимъ
семьи, старшихъ и, слѣдовательно, болѣе опытныхъ
и развитыхъ братьевъ по наукѣ. Да иначе и быть
не можетъ, ибо изъ былыхъ любимцевъ
Иные погибли въ бою,
Другіе жъ всему измѣнили
И продали шпагу свою...
На прошлогодней Татьянѣ я быль пораженъ на-
смѣшливой апатіей, съ какою пирующіе студенты
встрѣчали и провожали профессоровъ. Видимое дѣло:
Порвалась цѣпь великая,
Порвалась, раскачалася...
Юные.
77
Нынче многіе профессора не хотятъ и показы-
ваться въ „Эрмитажъ*, не ожидая встрѣтить прежняго
сочувствія.
Будемъ же надѣяться, что не на вѣки цѣпь по-
рвалась, что найдутся съ той и другой стороны куз-
нецы сковать ее заново и крѣпче прежняго... Бу-
демъ надѣяться и пьемъ за это!.. И не надо боль-
ше воспоминаній и разсужденій!
Оаисіеатиз і^ііиг,
Зиѵепез дит зитиз!..
1895.
VI.
Пятна на солнцѣ.
Передо мною двѣнадцать книжекъ „Образованія*
за 1907 годъ. Къ журналу этому я отношусь съ
большою симпатіей, какъ къ органу марксизма, обра-
батывающему темы свои безъ фракціонной узости и
приходской попечительности. Въ „серьезной*, теоре-
тической части „Образованія* — хороши ли статьи,
плохи ли, согласны ли вы съ авторами, враждебны
ли имъ — всегда чувствуется трепетъ какихъ-нибудь
назрѣваній, пробуждающихся будущихъ жизней, зовы,
не успѣвшіе получить откликовъ, посѣвы, всхода
которыхъ надо ждать въ грядущихъ поколѣніяхъ.
Но — возвратился на первыя страницы книжекъ,
гдѣ печатается оригинальная беллетристика, и руки
опускаются отъ унынія и почти ужаса. Не потому,
что вотъ этотъ разсказъ — слабъ, а тотъ — без-
даренъ и т. д. Вовсе нѣть. Есть разсказы и по-
вѣсти отлично написанные. Да сейчасъ, въ статьѣ
78
Дождя ОІШУМЪВШЛГО КАПЛИ.
этой, мнѣ и дѣда нѣтъ до того, что хорошо напи-
сано, что нѣтъ. Я не критику пишу и не худо-
жественность расцѣниваю. А страшно и безнадежно
становится отъ той ужасной и безграмотной жизни,
которую сознательно и безсознательно, біографически
и автобіографически разсказываютъ угрюмые ав-
торы, — отъ той нетрезвой, ничтожной и мутной
дѣйствительности, что насмѣшливо киваетъ читателю
изъ строкъ и между строкъ, какъ будто вопрошая:
— Неужели ты, ангелъ мой, еще смѣешь упо-
вать, что изъ такой дряни, какъ я, можетъ выйти
какое-нибудь человѣкообразное будущее?
Изъ всего беллетристическаго матеріала, накоплен-
наго „Образованіемъ4*, на меня произвелъ наиболь-
шее впечатлѣніе разсказъ г. Премірова „Больная
жизнь4*, изъ быта русскаго студенчества въ Юрьевѣ.
Произвелъ — не литературными достоинствами, ко-
торыхъ въ немъ нѣтъ, но богатымъ матеріаломъ
обличеній, изъ нѣдръ его невольно льющихся. Нѣ-
сколько лѣтъ тому назадъ нѣкто Гегидзе издалъ
подобное же обличеніе нравовъ петербургскаго уни-
верситета. Книга Гегидзе имѣла въ свое время бѣ-
шеный успѣхъ скандала. Ее много ругали и даже
обвиняли въ клеветахъ, хотя фактической лжи въ
ней не было. Невѣренъ былъ полемическій тонъ,
убившій безпристрастіе рисунка. Въ работѣ Гегидзе
чувствовалась накипѣвшая памфлетическая злоба, но
не слышалось увѣренности въ общности обличенія.
Громадность петербургской студенческой массы не
вмѣстилась въ разсказъ своимъ сложнымъ разно-
образіемъ, и, въ концѣ-концовъ, получилось впечат-
лѣніе, что г. Гегидзе заставилъ расплачиваться уни-
верситетское цѣлое за гнилую часть, можетъ быть
и незначительную, переложилъ на семью грѣхи исклю-
Юные.
79
чительнаго урода. При томъ крикливый и хлесткій
вопль г. Гегидзе сплошь состоялъ изъ запросовъ и
протестовъ, повидимому, неясныхъ и безотвѣтныхъ
ему самому. Въ немъ чувствовался тотъ горьковскій
татаринъ, который, ставъ жертвою шуллерской игры,
вопитъ:
— Надо играть честно!
Но становится втупикъ предъ хладнокровнымъ
вопросомъ Сатина:
— Зачѣмъ?
Работа г. Премірова совсѣмъ другого типа.
Авторъ — ни обличитель, ни каратель своихъ сверст-
никовъ. Напротивъ, онъ любитъ ихъ такими, какъ
они есть, и примиряется съ бытомъ ихъ въ грустно-
любовномъ фатализмѣ, какъ будто иначе и быть не
можетъ: кизметъ. Потому-то именно этотъ неумѣ-
лый, простодушный, наивный въ откровенной объ-
ективности своей, чуть не лѣтописный, рисунокъ
оказывается страшнѣе всякаго умышленно сатанин-
скаго С.ОЗПІ8, злѣе самой ехидной карикатуры.
Когда въ обществѣ раздаются жалобы на умствен-
ную неразвитость и нравственную распущенность
университетской молодежи, реакція возражаетъ съ
злобнымъ удовольствіемъ:
— То-то, — чѣмъ бы учиться да лекціи слу-
шать, они изволятъ политику дѣлать: вотъ и любуй-
тесь, каковы результаты!
Старое, глупое, избитое возраженіе это разбивается
о „Больную жизнь44 г. Премірова, какъ о каменную
стѣну. Юрьевскій университетъ имѣетъ репутацію
спокойнаго и учащагося. Студенческихъ исторій въ
немъ почти не бывало, и занятія продолжались иногда
даже въ совсѣмъ смутныя времена, когда во всей
остальной Россіи высшія учебныя заведенія дружно
80
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
бастовали. Такъ что мы обрѣтаемся среди молодежи,
исторически и офиціально заявившей себя если не
наиболѣе „благонадежною", то наиболѣе индиффе-
рентною политически, чтд блюстители порядка даже
лучше любятъ: дѣятельная „благонадежность" безпо-
койна, она „обязываетъ" — а подъ смирно лежачій
камень, сказываютъ, и вода не течетъ. Г. Преміровъ
подтверждаетъ репутацію своего университета. На
86 страницахъ разсказа — хоть бы одна политиче-
ская мысль, хоть бы одинъ намекъ на интересъ
студенчества къ общественнымъ движеніямъ и вопро-
самъ. Можно подумать, что мы въ Дерптѣ эпохи
„Аптекарши", графа Сологуба, поэта Языкова и т. д.,
а не въ первомъ дѣсятилѣтіи двадцатаго вѣка. Такъ
что на политику сваливать разложеніе юрьевской
молодежи — у самаго страстнаго реакціонера языкъ
прилипнетъ къ гортани. Политикою тутъ и не пах-
нетъ.
Пахнетъ же — увы! — просто монополькою.
Подъ „лежачій камень вода не течетъ", но моно-
полька струится потоками. Позвольте познакомить
васъ съ дневникомъ студента Крайнева, — героя
разсказа г. Премірова.
Лѣтопись моей жизни.
190... годъ. Январь. 20. Пріѣхалъ въ Юрьевъ.
23. Надя ночевала у меня. 29. Напился пьянъ. 31. Но-
чевала Надя.
Февраль. 21. Разрывъ съ Надей. 24. Концертъ,
пили. 29. Напился одинъ. Встрѣтилъ на улицѣ Елену
Блумъ и привелъ ее къ себѣ. Она украла 25 рублей.
Я заявилъ.
Мартъ. 4. Я посадилъ Елену на 5 мѣсяцевъ въ
тюрьму. 6. Боленъ, лежалъ. 13. Пилъ наединѣ. 23. На-
пился пьянъ. Бродилъ всю ночь по улицамъ и уго-
щалъ водкой встрѣчныхъ фурмановъ.
Юные.
81
Апрѣль. 3. Напился до безчувствія. 8. Напился
пьянъ, почувствовалъ себя сверхчеловѣкомъ и совер-
шилъ нѣсколько безсмысленныхъ поступковъ. 22. На-
пился. Бродилъ ночью по городу и срывалъ съ две-
рей визитныя карточки и кнопки звонковъ. Потомъ
пилъ водку въ какой-то трущобѣ съ чахоточнымъ
оборванцемъ и старухой-проституткой. Домой вернулся
утромъ. 29. Пришла Катя.
Отмѣтки „Лѣтописи* недурны, но едва ли не
болѣе краснорѣчивы пробѣлы. Человѣкъ живетъ
отъ „напился* до „напился*, отъ Нади до Елены,
отъ Елены до Кати. Кромѣ пьяныхъ случаевъ, улич-
ныхъ скандаловъ и встрѣчъ съ проститутками, ему
рѣшительно нечего внести въ свой студенческій
дневникъ. И этому Крайневу — 26 лѣтъ, и у него
уже отъ пьянства на вискахъ сѣдые волосы. И, по
свидѣтельству г. Премірова, Крайневъ — правило, а
не исключеніе въ средѣ своей. „Полубутылочки*,
дюжина пива, „заведеніе*, — непрерывный круго-
воротъ — регреіиипі шоЬіІе быта, изображеннаго
г. Преміровымъ. Исключенія онъ не показалъ ни
одного. Зато нарисовалъ два „семейныя счастья*
студентовъ, сошедшихся тагііаіетепі съ проститут-
ками. Но и эти торжества семейнаго начала ведутъ
„остепенившихся* только къ тому блестящему резуль-
тату, что — „когда вышла водка, Марковъ разбавилъ
спиртъ водой, и снова пили. Послѣ спирта появилась
перцовка*. Пьютъ компаніями, пьютъ — что ужъ
совсѣмъ мрачно — въ одиночку.
Какое студенчество не знало кутежей, буршества
и пр.? Быль молодцу не укоръ. Университетъ не
скитъ, и студенты не схимники. Но запой — ужас-
нѣйшая психо-физіологическая болѣзнь русской интел-
лигенціи — прежде былъ чуждъ студенческой средѣ.
Вспоминая, напримѣръ, свое московское студенчество,
А. В. Амфитеатровъ. IX. 6
82
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
очень шумное и веселое, я насчитываю множество
товарищей, которые шибко кутили, да и самъ я былъ
кутнуть мастеръ, но запой былъ у насъ дѣломъ не-
слыханнымъ, я не припомню ни одного запойнаго на
всѣхъ четырехъ курсахъ. Изъ нѣкоторыхъ коллегъ
впослѣдствіи, годамъ къ 35—40, вышли запойные
или привычные пьяницы, но въ университетѣ они
такими еще не были и не собирались быть. То об-
стоятельство, что въ послѣднее время и въ жизни,
и въ литературѣ стали попадаться фигуры, — боюсь
сказать: типы, — запивающихъ студентовъ, очень
важно и опасно. Правда, что возрастный предѣлъ
студенчества значительно подвинулся вверхъ: въ
восьмидесятыхъ годахъ кончали университетъ въ
22—24 года, а сейчасъ не рѣдкость, но заурядное
явленіе — студентъ 26, 27 и болѣе лѣтъ, — но все
же не настолько, чтобы отравить студенческую мо-
лодежь дряхлымъ ядомъ запоя. Не студенчество до
запоя досидѣлось въ университетѣ, а запой къ нему
опустился, предрасположеніе организма къ запою,
алкоголическія потребности прогрессирующаго выро-
жденія начали сказываться раньше.
Горе мое отъ запоя,
Или отъ горя запой? —
спрашивалъ когда-то Некрасовъ.
Запой — вопль природы, не терпящей пустоты,
физическій протестъ силы, обреченной на бездѣя-
тельность личности, которая инстинктивно чувствуетъ
осужденность убивать себя за общею своею неумѣст-
ностью или частичною неприспособленностью въ со-
временности. Запой — трагедія лишнихъ людей, отмѣ-
ченныхъ маркою вымиранія или преждевременности.
Групповой же запой всегда символъ упадка, разру-
Юные.
83
шенія группы, общественной ненадобности ея вь томъ
видѣ, какъ она есть, и необходимости для нея найти
новую живую дѣятельность, новыя формы, открыть
въ себѣ новые органическіе устои и пути къ пере-
устройству.
Въ прежнихъ русскихъ поколѣніяхъ, не исключая
даже печальной памяти восьмидесятыхъ годовъ, уни-
верситетъ былъ школою общественности. Наука
высшаго учебнаго заведенія и самое пребываніе въ
немъ были символомъ гражданскаго объединенія,
созидали политическую и общественную приблизи-
тельность, около которой, отъ центра къ окружности,
располагалось и зрѣло цѣлое поколѣніе. Такимъ
образомъ достигалась компактная опредѣленность
студенческой молодежи, такимъ образомъ она всею
массою своею символизировала передовое движеніе
общества, такимъ образомъ она и была, и созна-
тельно чувствовала себя политическою и обществен-
ною силою перваго значенія, ощущала, такъ сказать,
живую и прикладную, соціальную цѣлесообразность
своего единства.
Уставъ 1884 года послѣдовательными ударами
раздробилъ единство и разложилъ студенчество, какъ
общественную группу. Онъ заковалъ науку въ
цѣпи и почти перевелъ университеты на положеніе
9—13-го классовъ гимназіи, съ преподавателями и
классными наставниками, только „чиномъ повыше".
Ковалевскіе, Милюковы, Чупровы, Муромцевы, Голь-
цевы, Виноградовы, Эрисманы и т. д. вышвыривались
изъ университетовъ, какъ вредный соръ, или сами
спѣшили уйти, сознавая полную невозможность своей
науки въ новыхъ полицейскихъ граняхъ.
Въ теченіе двадцати лѣтъ каѳедры утаптывалъ
ненавистный „человѣкъ въ футлярѣ", съ мертвою
6*
84
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
программою, гдѣ школьное „отъ сихъ до сихъ*
лишь пошире бралось да маску покрасивѣе одѣвало.
Двадцать лѣтъ слишкомъ русская наука была въ
плѣну дипломированнаго молчалинства, отданная на
кормленіе спеціалистамъ узкаго, формальнаго знанія,
часто совершенно лишеннымъ общаго развитія, не-
вѣжественнымъ во всемъ, что не прямо относится
къ ихъ программному предмету, а иной разъ и въ
самомъ предметѣ-то не весьма твердымъ и глубо-
кимъ. Благонадежная готовность къ чиновничеству
искупала въ глазахъ министерства народнаго просвѣ-
щенія рѣшительно всѣ бородавки на многогрѣшныхъ
тѣлесахъ и душахъ ученыхъ мужей. Наоборотъ,
профессоръ-нечиновникъ, будь онъ хоть семи пядей
во лбу, уготовлялъ себѣ, вмѣсто каѳедры, каторгу
служебную и житейскую.
Возросло то изумительное поколѣніе, возобла-
дала та излюбленная казенная формація „приватъ-
доцентовъ", которые, въ заграничныхъ командиров-
кахъ для усовершенствованія, изумляли европейскихъ
профессоровъ блаженною невозмутимостью поистинѣ
райскаго невѣдѣнія и совершеннѣйшимъ отсутствіемъ
желанія развиваться сверхъ казенной марки. Момм-
сенъ, въ послѣдніе годы жизни, безъ церемоніи гово-
рилъ плохимъ студентамъ: „вы тупы, какъ русскій
магистрантъ!..“ Для характеристики этой мертвой
эпохи достаточно отмѣтить, что, подъ гнетомъ ея,
въ петербургскомъ университетѣ нашло нѣкоторую
популярность даже такое сокровище, какъ г. Гри-
бовскій, а въ ярославскомъ лицеѣ блисталъ и, по-
куда не сдѣлался прихвостнемъ Штюрмера, былъ
любимцемъ студентовъ пресловутый нынѣ г. Гур-
ляндъ: все-таки, отъ сихъ раковъ на безрыбьѣ ауди-
торія слышала что-то похожее на человѣческую рѣчь.
Юные.
85
Потребность въ раздающемся съ каѳедры словѣ
общественнаго значенія работаетъ въ студенче-
ствѣ инстинктивно, механически. Многіе, въ стре-
мленіи этомъ, хватаютъ камень вмѣсто хлѣба, змѣю —
вмѣсто рыбы. Въ Петербургѣ выдвигается Борисъ
Никольскій, въ Москвѣ — Б. Назаревскій: господа,
которымъ дозволено вести правую политическую
пропаганду, въ то время, какъ лѣвые пикнуть не
не смѣй Комедія профессуры въ преобразованномъ
юрьевскомъ университетѣ еще у всѣхъ въ памяти.
Туда откровенно „ссылали • лекторовъ, которыхъ въ
Петербургѣ, Москвѣ, Харьковѣ показать было уже
очень зазорно: „на тебѣ, Боже, что намъ негоже!"
Въ 1896 году на юридическомъ факультетѣ юрьев-
скаго университета было всего два лектора съ уче-
ными степенями. На медицинскомъ факультетѣ про-
фессора больше занимались постройкою церквей и
даже покойнаго Делянова смутили своимъ православ-
нымъ карьеризмомъ. Еще въ 1905 году юрьевскій
университетъ отличился избраніемъ въ почетные свои
члены о. Іоанна Кронштадтскаго. Удивительно ли,
что, въ періодъ такого блестящаго „медицейскаго"
процвѣтанія наукъ и искусствъ, юрьевское студенче-
ство обучилось предпочитать аудиторіи трактиръ и,
мало-по-малу, достигло степени совершенства, изо-
браженнаго г. Преміровымъ?
Такъ разрушалось общественное и политическое
значеніе студенчества справа. Слѣва его принизило
рабочее движеніе. Казенный студентъ пересталъ
быть главнымъ застрѣльщикомъ въ передовой цѣпи.
Эту иниціативу переняли у студенчества частью сами
рабочіе, частью же тѣ, внѣ высшаго образованія
оставшіяся, разночинныя группы, что создало, на
свою бѣду, само же государство воздѣйствіемъ за-
86
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
претительныхъ ограниченій Д. А. Толстого и К. П.
Побѣдоносцева. Группы эти оказались къ народу,
вообще, и къ рабочимъ — въ частности, ближе,
чѣмъ студенчество, обезсиленное шорами казенныхъ
программъ и послѣднихъ прямыми и косвенными
слѣдствіями. Барахталось студенчество противъ шоръ
усердно, иногда и отчаянно, но шоры таки дѣлали
да дѣлали свое угрюмое, вредное дѣло. Цѣльность
студенчества, какъ передового символа свободы, на-
рушилась. Двадцатый вѣкъ засталъ въ университе-
тахъ не только старинныхъ „бѣлоподкладочниковъ",
но даже и черносотенцевъ, „истинно-русскихъ лю-
дей", „союзниковъ"... Конечно, такихъ — ничтож-
ное сравнительно меньшинство, но оно есть, и это
уже — симптомъ глубокаго органическаго потрясенія
и перерожденія университетской среды.
Автономія университетская покуда — мертвое
слово. Единственный реальный результатъ ея до
сихъ поръ — возвращеніе къ дѣятельности нѣсколь-
кихъ шестидесятилѣтнихъ профессоровъ, людей пре-
красныхъ и заслуженныхъ, но слишкомъ устарѣвшихъ
за долгій срокъ своей разлуки съ аудиторіями, чтобы
явиться для слушателей носителями новой науки,
знаменами новыхъ теорій и идей. Это — славные
трофеи счастливаго завоеванія, пріятные монументы,
не больше. Наука ихъ, — передовая въ восьмиде-
сятыхъ годахъ, — давно отслужила свой срокъ. Уже
у отцовъ съ дѣтьми идейное согласіе — большая
рѣдкость, а тутъ разница пошире: на каѳедрахъ —
дѣды, въ аудиторіяхъ — внуки. Дѣдовская наука
мало говоритъ молодежи. Новой науки — еще
нѣтъ. Для нея нужно новое ученое поколѣніе, нор-
мально вскормленное университетомъ научнымъ, а не
полицейскимъ, автономіей, а не предписаніемъ изъ
Юные,
87
участка. Мы переживаемъ еще лишь предутреннюю
сумеречность, — ночь, можетъ быть, и прошла, но
солнце не всходило 1.
Глубокою правдою, поэтому, звучатъ въ повѣсти
г. Премірова студенческія жалобы:
— Я убѣжденъ теперь, что университетъ не далъ
мнѣ ровнымъ счетомъ ничего. Я знаю нѣсколько учеб-
никовъ— и только. Если что и развиваетъ здѣсь, такъ
это среда, а не лекціи —духъ этотъ самый свободный.
Сначала, когда поступилъ, было что-то похожее на ин-
тересъ. Наука представлялась великой, заманчивой, и
могъ бы, пожалуй, увлечься... Но въ томъ-то и дѣло,
что никто не раздулъ этой искры, не вдохновилъ, не
раскрылъ всей привлекательности знанія. И вогь
искра погасла. Остглэсь одно отвращеніе. Учебники
противны. Читаешь съ проклятіемъ — и ждешь не
дождешься конца ...
Итакъ, отъ общественности — отрѣзанъ, науки —
нѣтъ. Между тѣмъ, человѣку уже 26 лѣтъ. По
возрасту онъ давно уже — политическая личность,
а по положенію государственному — все еще маль-
чишка, ученикъ, школьникъ. Не можетъ живой,
темпераментный человѣкъ, на третьемъ десяткѣ лѣтъ,
быть только школьникомъ, интересоваться только
наукою, даже если наука преподается доброкаче-
ственная, а не труха, накрошенная уставомъ 1884 года.
Кристаллографія кристаллографіей, но нельзя жить
внѣ современности, если ты не Вагнеръ до мозга
костей своихъ. Одной маленькой искорки Фаустова
элемента достаточно въ организмѣ, чтобы наполнить
его жгучею тоскою по людямъ, по кипучимъ инте-
ресамъ общечеловѣческой дѣятельности и мысли, по
участію въ гармоніи вѣка всею своею молодою,
свѣжо развившеюся силою.
1 А покуда оно мѣшкало всходить, роса очи выѣла... 1911.
88
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Между политикою и студенчествомъ стоять справа
преграды, перешагнуть которыя нужно имѣть спе-
ціально политическое призваніе: среднему, заурядъ-
студенту, онѣ и не по силамъ, да и не по охотѣ. Тре-
бовать же, чтобы геройство было общимъ и постоян-
нымъ закономъ извѣстной среды — дѣло немысли-
мое: уже и то замѣчательно, что временами оно
вспыхиваетъ и распространяется эпидемически.
Слѣва политическое настроеніе университетской
молодежи ослабляется сознаніемъ, что она въ пере-
довыхъ движеніяхъ Россіи уже не предметъ первой
необходимости, что рабочій передвинулъ студента
изъ авангарда въ резервъ, изъ вождей — въ субал-
терны. Въ буряхъ 1905—1907 гг. политической
части учащейся молодежи, дѣйствительно, всюду
приходилось лишь плыть по теченію, вести она нигдѣ
не вела. Уже въ „весну“ Святополкъ-Мирскаго раз-
дались зловѣщія слова, что интеллигенція „осталась
въ хвостѣ". Дальнѣйшіе три года только подчер-
кивали, изо дня въ день, это перемѣщеніе интелли-
генціи высшаго образованія изъ авангарда въ аріер-
гардъ. Руководящія роли достались дипломирован-
ной интеллигенціи лишь въ партіяхъ умѣреннаго
конституціонализма, не лѣвѣе кадетской. Лѣвыя орга-
низаціи двигались силами, офиціальному образованію
почти что непричастными. Въ огромномъ большин-
ствѣ лѣвая интеллигенція — результатъ или само-
образованія, или заграничныхъ университетовъ, или,
наконецъ, политическаго перевоспитанія заново на
развалинахъ казенной науки, сознательно вычеркну-
той изъ памяти. Пропорціонально тому, какъ ни
много казенно учащейся молодежи въ рядахъ эсъ-
дековь и эсъ-эровъ, но не она уже характеристична
для этихъ группъ: она въ нихъ — масса рядовая, а
Юные.
«9
не первый строй, не главная дружина. Пріятный въ
игрѣ козырь, — работать объ руку съ нею, но
времена обучили развивать движеніе и безъ нея.
„ Недоучкаи сейчасъ въ передовыхъ кругахъ скорѣе
похвальный аттестатъ, чѣмъ побранка. Потому что
„доучки* казенной науки, въ большинствѣ, пора-
жаютъ своею отчужденностью отъ общества и на-
рода, вялымъ формализмомъ мысли, неврастениче-
скимъ отсутствіемъ интереса, иниціативы и аппетита
къ гражданской дѣятельности и — въ основѣ и
фонѣ всего, самое плачевное — недостаткомъ общаго,
капитальнаго образованія, закладывающаго въ чело-
вѣкѣ способность къ классификаціи воспріятій и идей.
Вѣдь мы страшно неразвиты, . страшно нераз-
виты! — тоскуетъ Крайневъ. — Скажу о себѣ. Я знаю
и понимаю Чехова, знаю Горькаго, Гауптмана, Ибсена,
люблю оперы Чайковскаго, картины Левитана, Айва-
зовскаго, но я никогда не рѣшался прочесть сполна
Добролюбова, Бѣлинскаго, Писарева, Успенскаго, Бокля...
Я знаю о нихъ больше по наслышкѣ, изъ другихъ
современныхъ книгъ ... Смутно представляю, что такое
марксизмъ, кооперація, конституція, парламентъ... Не
знаю, каковы за/ а :и земства, не имѣю представленія о
мелкой земской единицѣ... А между тѣмъ я уже три
года въ университетѣ, скоро кончу и выйду въ жизнь.
Заполнять пробѣлы некогда, жизнь идетъ впередъ, и
только впору не отставать. Некогда будетъ и въ
жизни... И такъ вотъ и умру, не прочитавши Бѣлин-
скаго ...
Среди студенчества большая рѣдкость знаніе
другого языка, кромѣ русскаго. Между тѣмъ, вось-
мидесятые и девяностые годы совершенно разрушили
ту самостоятельность русской мысли, которую пяти-
десятилѣтіемъ тяжелаго труда выработалъ позитивный
періодъ нашей науки и литературы, отъ Бѣлинскаго
до Михайловскаго включительно, и возвратили мо-
90
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
лодую Россію въ покорное ученичество западныхъ
культуръ. Молодая Россія питается исключительно
и рабски европейскими авторитетами. А въ какомъ
жалкомъ и искаженномъ видѣ доходятъ къ молодежи
авторитеты эти!
Русская мысль сейчасъ — раба переводчиковъ,
а изъ переводчиковъ знаетъ русскую грамоту одинъ
на десять, да и то съ грѣхомъ пополамъ. Не го-
воря уже о философахъ, даже художникахъ слова,
какъ Ибсенъ или Гауптманъ, у насъ ухитряются
переводить по Рейфову словарю, въ такихъ синта-
ксическихъ построеніяхъ, съ такими стилистическими
наивностями, что было бы смѣшно, если бы не было
грустно. Если хотите доставить себѣ — какъ фар-
совыя афиши зазываютъ — „часъ смѣха и неудер-
жимаго веселья", возьмите русскаго Ибсена въ кіев-
скомъ изданіи Іогансона. Тамъ, что ни страница,
то — перлъ безграмотности, адамантъ безсмыслицы.
Между тѣмъ, по дешевизнѣ своей, это изданіе имѣло
большое распространеніе. И вотъ сотни, если не
тысячи Крайневыхъ, заполучивъ въ руки свои этакую
прелесть, съ наивностью думаютъ, будто читаютъ
Ибсена, и увѣряютъ, что знаютъ Ибсена...
Мнѣ случалось читать очень искусно построен-
ныя сочиненія и, положительно, талантливые рефераты
о Ницше, которые, однако, ровно никуда не годи-
лись, потому что авторы слѣпо довѣрялись положе-
ніямъ, и не мечтавшимся самому Ницше, но навязан-
нымъ ему переводчиками по слабому пониманію по-
слѣдними нѣмецкаго текста и по бѣдности ихъ рус-
скаго лексикона. Оттого-то, быть можетъ, ницше-
анизмъ и принялъ у насъ невѣроятно дикія формы
и имѣлъ столько поражающихъ своею безпросвѣт-
ною пошлостью послѣдствій, которыя стыдно даже
Юные.
91
сочетать съ именемъ настолько крупнаго мыслителя,
какъ Ницше. Какъ бы то ни было, приходится уста-
новить тотъ общій фактъ, что русская молодежь, въ
области вспомогательнаго образованія и самообразо-
ванія, вращается, за рѣдкими счастливыми исключе-
ніями, въ кругу идей, воспринимаемыхъ изъ третьихъ
рукъ, а потому потертыхъ и искаженныхъ. Хоро-
шихъ популяризаторовъ и толкователей на Руси
нѣтъ почти совершенно, а между оригиналами и мо-
лодежью — стѣна. Инстинктъ молодежи подсказы-
ваетъ ей недостаточность суррогатовъ знанія, кото-
рые въ нее сыплются, — и она, въ свою очередь,
пріемлетъ ихъ тоже лишь „суррогатно": съ удиви-
тельною легкостью въ смѣнахъ довѣрій и привязан-
ностей. Мода смѣняется модою, знаменитость —
знаменитостью, за Ураномъ — Сатурнъ, за Сатур-
номъ — Юпитеръ. А душа молодежи:
И долго на свѣтѣ томилась она,
Желаніемъ чуднымъ полна ...
Красивыя фразы эгоистическаго индивидуализма,
эготизмъ и прочія прелести девяностыхъ годовъ
пришли на пустырь, созданный систематическимъ ка-
зеннымъ одурѣніемъ молодыхъ душъ человѣческихъ,
и свободно на ономъ пустырѣ расположили свой
шалый таборъ. Передъ легкостью и развязностью
попятныхъ движеній отъ сверхчеловѣка къ под-
скоту, какъ истолковала ницшеанизмъ болтовня рос-
сійскаго декаданса, русское общество радостно оту-
пѣло въ восторженномъ изумленіи, словно ему пока-
зали яйцо Колумба. Вертѣли яйцо и такъ и сякъ, а
стоять оно не хочетъ. Но — стоитъ только тюкнуть
яйцо, острымъ концомъ о столъ — глядь, и — стало.
Искало общество красоты и радости въ жизни на
92
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
разныхъ мудреныхъ и тернистыхъ путяхъ, — не вы-
ходитъ, хоть брось. А попробовало попросту оско-
тиниться, — и ужасно какъ осталось собою довольно.
Центавры, фавны, сатиры, сатирессы, „Санинъ", Кузь-
минъ, Анатолій Каменскій и прочіе „экзибиціонисты",
это — для любителей, все же, подмѣнять низкія
истины возвышающими обманами, для желающихъ
увѣрить и себя и другихъ, будто души ихъ сотканы
изъ тонкихъ парфюмовъ, а потому — „такъ гово-
ритъ Заратустра!" — ихъ карамазовскому сверх-
человѣчеству „все позволено". Второй же, гораздо
болѣе многолюдный сортъ толпы, — масса, неспо-
собная производить красивыя фразы, но лишь до-
вѣрчиво потребляющая ихъ, — просто запила и
бросилась въ голый развратъ. Мы видѣли такого
массоваго бѣдняка — студента Крайнева. А воть —
его „духовный" праздникъ:
Къ чорту науку! Сегодня онъ далъ себѣ свободу,
онъ будетъ отдыхать и наслаждаться.
Наслаждаться... Вѣдь это такъ просто достижимо,
лишь сюитъ захотѣть. Вотъ эта влага (водка), цѣна
которой нѣсколько грошей, — она хранитъ въ себѣ
много блаженныхъ мгновеній. Въ ней все. Она всемо-
гуща. Она исцѣляетъ грудь, разбитую разладомъ, спаи-
ваетъ крѣпкимъ цементомъ всѣ силы души, вытравляетъ
изъ сердца страданья и печали, воскрешаетъ умершіе
моменты, воплощаетъ прекрасныя мечгы. Она всемо-
гуща, какъ Богъ!
Крайневъ приготовилъ закуску, налилъ водки въ
стаканъ и, взявши книжку Чехова, улыбаясь усѣлся за
столъ. Онъ предвкушалъ наслажденіе.
Выпилъ, сплюнулъ, понюхалъ хлѣбъ и закусилъ.
Потомъ развернулъ книгу и сталъ читать. Давно зна-
комыя лица и образы, родные и милые, обсіупили его,
и онъ улыбался имъ, точно привѣтствовалъ и, отры-
ваясь по временамъ оть книги, съ лукавою гримасою
выпивалъ, какъ будто сидѣлъ среди пріятной, давно
Юные.
93
знакомой компаніи близкихъ, И по мѣрѣ того, какъ со-
держимое бутылки уменьшалось, на сердцѣ Крайнева
становилось теплѣй и печальнѣй.
Этотъ Крайневъ только что хвалился, будто „ по-
нимаетъ “ Чехова, однако, не умѣетъ наслаждаться
имъ иначе, какъ въ видѣ закуски въ „обожествлен-
ной “ водкѣ, въ одиноко-запойную минуту!.. И — что
у Гегидзе, то и у Премірова — на всемъ протяже
ніи повѣстей-дневниковъ, впьянѣ и втрезвѣ, ни од-
ной ноты внѣшней, объективной, помѣщающей мысль
и чувство въ чужой быть, въ чужую душу. Неумол-
каемо и тупо звучитъ лишь одно: я... я... я... я... А
въ пяи—три перегородки: схваченная налету взай-
мы, и безъ провѣрки, громкая фраза, водка и дѣвка.
Можете вы представить себѣ Раскольникова или
Гаршина, посадившими Соню Мармеладову или На-
дежду Николаевну въ острогъ? А Крайневъ упряталъ
таки Елену Блюмъ. Положимъ, Елена Блюмъ украла
у него 25 рублей, чѣмъ Соня и Надежда Нико-
лаевна не занимались. Но, даже и въ этихъ усло-
віяхъ, очень сомнительно, чтобы Раскольниковъ или
Гаршинъ потащили нищую проститутку къ миро-
вому и нашли удовольствіе мстительно лишить ее
свободы и заработка. Это Лужинымъ свойственно,
а не Раскольниковымъ. Да и мало того, что Край-
невъ засадилъ свою проститутку, а еще и оклеве-
талъ ее, какъ рецидивистку, будто бы когда-то украв-
шую у него 10 рублей. Это ужъ совсѣмъ лужин-
ское дѣяніе. Когда же Крайневъ „очухался- и какъ
будто понялъ, что поступилъ сь Еленою Блюмъ под-
ло, то поспѣшилъ очиститься подвигомъ раскаянья:
написалъ на бумажкѣ, что чувствуетъ себя негодяемъ,
спряталъ бумажку въ столь и... какь съ гуся вода!
пошелъ пьянствовать съ другою дѣвкою!... И —
94
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
все время — только и слышишь: „теплыя дѣвствен-
ныя груди*, „женщина, голая, сверкающая женщина*,
„въ бедрахъ и ногахъ теплая истомная разслаблен-
ность* ... Попугайное, мальчишеское, механическое
перебалтываніе пакостничества, введеннаго въ мо-
ду пакостниками постарше. И ни въ одной
строкѣ ни мысли, ни памяти о ближнемъ, о со-
сѣдѣ, объ обществѣ, о народѣ, о товариществѣ,
о собственномъ назначеніи въ жизни, о своихъ отно-
шеніяхъ къ людямъ, объ отвѣтственности, объ ошиб-
кахъ личности. „Иногда Крайневъ вспоминалъ объ
Еленѣ, о томъ, что она сидитъ въ тюрьмѣ. Но сердце
молчало, и равнодушное воспоминаніе блекло*...
Мертвое тѣло, шевелящееся подобіемъ жизни только
когда нальется водкою и ляжетъ рядомъ съ продаж-
ною женщиною! Г. Преміровъ, написавшій разсказъ
свой съ наивною фотографичностью и не безъ дѣт-
скаго преклоненія предъ своимъ скотоподобнымъ
Крайневымъ, кажется, и не подозрѣваетъ, какую,
дѣйствительно, трагедію удалось ему выразить въ
короткой сценѣ, когда его студенты очутились не-
чаянно въ обществѣ порядочной дѣвушки, образо-
ванной нѣмки, и имъ рѣшительно нечего ей сказать...
Люди другого міра!
Въ томъ, что Крайневъ есть Крайневъ, не Край-
невъ, конечно, виноватъ. Виновата фабрикація Край-
невыхъ, искусственная и лукавая система ихъ раз-
множенія. Нельзя держать взрослыхъ людей на поло-
женіи младенцевъ, нельзя юную силу, въ періодъ ея
играющаго богатырства, оставлять безъ прикладной
дѣятельности. Науки нѣть. Общественность запретна.
Жизнь заполняется, какъ суррогатами настоящей
мысли и жизни, вычурными чудачествами и прихотями
умничающаго эгоизма. Быть эгоистомъ наголо, жить
ЮНЫЕ.
95
въ одного себя — молодому человѣку втайнѣ, по ин-
стинкту стыдно. По крайней мѣрѣ — въ трезвомъ
видѣ. Ну, и природа не терпитъ пустоты. И, чрезъ
потребность наполнить оскудѣлое, тоскливое суще-
ствованіе какимъ-либо кипѣніемъ, приводится орга-
низмъ въ то вожделѣнно-свинское состояніе счастли-
ваго безразличія, когда „хоть наплюй въ глаза — все
Божья роса" ... Слезъ достойны омерзительныя сцены
въ трактирѣ. Студентъ-корпорантъ ломается надъ
кельнершами хуже всякаго пьянаго купчика на Ма-
карьевской ярмаркѣ, а русскіе товарищи конфузятся
и боятся остановить охамѣвшаго барона. Скромный
и вѣжливый атлетъ Лурихъ, доведенный до бѣшен-
ства наглыми приставаніями пьяныхъ студентовъ, швы-
ряетъ ихъ, какъ котятъ, по угламъ и заключаетъ скан-
далъ страшною въ устахъ полуинтеллигента сентенціей:
— Вездѣ ходиль, вся Европа посѣщаль, въ Аме-
рика бываль, а такой невѣжества не видаль, какъ
русскій штудентъ.
— Дожили!
Д. Толстому, Побѣдоносцеву, Апухтину и К°
удалось обезличить университеты, выѣсть изъ нихъ
душу и смыслъ. Въ „великомъ-безликомъ", поро-
жденномъ изъ ихъ наслѣдія, развилось дикарство,
которое губитъ и университеты, и студенческую
молодежь. Мы знаемъ, мы вѣримъ, что это — лишь
наносная бѣда, не до вѣка она стоять будетъ. Когда
университетская автономія обратится изъ слова въ
дѣло, аіша шаіег сумѣетъ найти и отстоять свою
коллективную личность. И въ личности этой снова,
какъ въ зеркалѣ, коллеги-преемники Крайнева уви-
дятъ свое потерянное мѣсто въ семьѣ и жизни на-
родной, и опять поймутъ и нутромъ, и мыслью свою
общественную цѣль, смыслъ и радость своего сту-
96 Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
денчества. Тогда молодые годы ихъ станутъ полны
самосознаніемъ и самочувствіемъ — безъ алкоголи-
ческаго дурмана и безъ отравы міазмами лупа-
наровъ. Не знаю, „увидимъ ли мы ангеловъ и
небо въ алмазахъ", но твердо вѣрю, что оздо-
ровленная, возвратившая себѣ прикладныя цѣли
свои, положительная наука, напитанная смысломъ
живой общественности, излѣчитъ язвы и прыщи,
которыми надышало на студенческую среду поганое
упырство. Яканье, сверхчеловѣчество, фалькоизмъ,
карьеризмъ, игра въ черносотенство, бездушное бур-
жуазное фанфаронство, бѣлоподкладочныя безобра-
зія, дѣланное, напускное юдофобство, — всѣ сквер-
ные наросты праздной пустоты, чающей хоть какого-
нибудь наполненія, — отпадутъ и разсыплются ту-
маномъ, подъ лучами свободнаго преподаванія и сво-
боднаго знанія. Опять — ничѣмъ не омраченный —за-
сіяетъ бѣдной, измученной родинѣ нашей, давно,
привычный ей, любимый образъ студента-гражданина.
Ибо только такой студентъ и нуженъ странѣ и на-
роду. Если студентъ не чувствуетъ въ себѣ гражда-
нина и не готовится быть гражданиномъ, онъ ну-
женъ только самому себѣ, и — въ лучшемъ слу-
чаѣ — безполезенъ народу, часто же и вреденъ ему.
Въ день московской Татьяны писалъ я на далекой
чужбинѣ слова эти... Привѣтъ молодымъ товарищамъ!..
Жизнь и дѣятельность ихъ будетъ лучше нашей: „пыш-
на трава на почвѣ, утучненной костями!" Молодежь—
надежда и солнце страны. Да сойдутъ же съ солнца
всѣ его пятна, да отстранятся отъ него всѣ злыя затме-
нія. Да живутъ страна и молодежь въ вѣчномъ обмѣнѣ
духа живого, въ непрерывномъ и пламенномъ взаимо-
дѣйствіи вдохновеній зрѣющей гражданственности...
1908.
Юные.
97
О хулиганахъ.
„Во что вѣришь, то и есть*, — говорилъ Максимъ
Горькій устами Луки въ „На днѣ". Афоризмъ хо-
рошій не только для отвлеченныхъ идей, но и для
многихъ общественныхъ явленій. Имѣется и въ числѣ
послѣднихъ особая категорія, существованіе которой
длится лишь до тѣхъ поръ, покуда вы въ него вѣ-
рите: а какъ перестали вѣрить, — глядь, и стерлась
категорія; никакого общественнаго явленія не было.
Былъ общественный миѳъ, въ который всѣ вѣрили,
и который растаялъ весь безъ слѣда, какъ скоро
его провѣрили.
Сколько ни читаю и ни слышу я о пресловутыхъ
хулиганахъ, преступныхъ подросткахъ и малолѣткахъ,
якобы корпоративно негодяйствующихъ на улицахъ
русскихъ большихъ городовъ, исторія ихъ предста-
вляется мнѣ подобною исторіи мидянъ: она темна и
баснословна. А профессіональное хулиганство, какъ
корпоративная идея, такъ сказать, рисуется именно
тѣмъ общественнымъ бѣдствіемъ, въ которое если
вѣрить — оно есть, а если въ него не вѣрить, то
его и нѣту. Печать по этому вопросу крайне
сомнительна. До сихъ поръ не рѣшенъ даже вопросъ,
миѳичны или дѣйствительны прославленныя хулиган-
скія организаціи. Я читалъ во „Всемірномъ Вѣст-
никѣ" интересную статью, доказывающую, что орга-
низаціи существуютъ, и, будто бы, въ одномъ уже
Петербургѣ число хулиганствующей молодежи дости-
гаетъ 6,000 мальчишекъ, раздѣленныхъ на полки:
„Гайды", „Рощи", „Линейцевъ", „Петергофцевъ" и
имъ подобныхъ „развратныхъ молодыхъ людей, впо-
слѣдствіи разбойниковъ", — какъ опредѣлялъ това-
рищей Карла Моора Михаилъ Достоевскій, русскій
А. В Амфитеатровъ. IX 7
98
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
переводчикъ Шиллера. Я не смѣю отрицать этихъ
свѣдѣній, потому что я давно не былъ въ Петер-
бургѣ, да и ни въ какомъ крупномъ русскомъ центрѣ.
Очень можетъ быть, что теперь народились и „Гайды",
и „Рощи", и „Линейцы". Но зато смѣю увѣрить
почтеннѣйшую публику, что разбойничій миѳъ о
„Гайдѣ" и „Рощѣ" ходилъ по городу и усиленно
повторялся страхомъ, у котораго глаза велики, еще
въ то время, когда фактически никакихъ „Гайдъ" и
„Рощъ" не было и въ поминѣ, что и выяснили въ
свое время, вызванныя общественнымъ перепугомъ,
дознанія (какъ полицейское, такъ и репортерское).
Я тогда редактировалъ большую петербургскую га-
зету, располагавшую хорошими средствами, и очень
интересовался нарождавшимся столичнымъ вопросомъ
о тайныхъ организаціяхъ хулиганства. Но, несмотря
на крупныя предложенія и траты, опредѣленныхъ
свѣдѣній никакихъ не могъ получить, а то, что вы-
давалось за таковыя, пахло выдумкою и тою не-
нужною, романтическою таинственностью, которая
въ разсказѣ о сомнительномъ фактѣ — лучшая
показательница его небытія. Ужасы были какіе-то
расплывчатые, мѣсто и время дѣйствія установлялись
плохо, личности — еще хуже. Страшной легенды —
сколько хочешь, а исторія оставалась мидянскою:
была темна и баснословна. Самъ я жилъ тогда на
I Іетербургской Сторонѣ, въ двухъ шагахъ отъ Боль-
шого проспекта и Петровскаго парка, слѣдовательно,
какъ разъ въ предполагаемомъ районѣ дѣятельности
грозныхъ „Рощи" и „Гайды". Возвращаться домой
приходилось каждый день поздно — изъ редакціи,
изъ театровъ, въ полночь и за полночь, „когда все
доброе ложится и все недоброе встаетъ". И — хоть
бы разокъ послалъ мнѣ Богъ навстрѣчу удалыхъ
Юные.
99
добрыхъ молодцовъ „Рощи" и „Гайды". Они были
для меня—въ родѣ духовъ на спиритическомъ сеансѣ:
какъ извѣстно, вѣрующимъ духи очень скоро начи-
наютъ и стучать, и столомъ вертѣть, и карандашомъ
писать, и на гармоникѣ играть; но если въ компанію
сеанса замѣшался скептикъ, готовый безцеремонно
ухватить медіума за стучащую ногу или пишущую
руку, то духи считаютъ болѣе благоразумнымъ съ
такимъ дурнымъ обществомъ не заигрывать. Всѣ
эти наблюденія, неудачи и провѣрки привели меня
къ заключенію, что никакихъ „Рощи" и „Гайды" на
Петербургской Сторонѣ въ мое время не было, и
нелѣпыя общества эти родились, розничной продажи
ради, въ воображеніи репортажа уличныхъ газетъ.
Послѣднія очень успѣшно торговали „Рощею" и
„Гайдою", когда выдыхались странникъ Антоній,
блаженъ мужъ Иванушка и гадалка Мастридія, а все,
что онѣ повѢствоегли о страшныхъ хулиганскихъ
корпораціяхъ, необычайно напоминало содержаніе
романовъ покойныхъ Животова и Цѣхановича: пре-
вращались въ дѣйствительность страницы „Пирата-
Власа" и „Макарки-Душегуба". Повторяю: я не
отрицаю, что народились впослѣдствіи какія-нибудь
„Роща" и „Гайда", но лишь не вѣрю, что онѣ суще-
ствовали раньше распространившейся о нихъ легенды.
Эпосъ „Гайды" и „Рощи" предшествовалъ ея исторіи.
ПісЫпп^ шло хронологически впереди ѴѴаІпѣей.
Полиція, въ офиціальномъ заявленіи градоначаль-
ника, держалась тогда, помнится, того же мнѣнія,
что „Гайда" и „Роща" — миѳъ мелкой печати,
газетныя утки. Большая печать писала по во-
просу этому очень осторожно и обходила его ни
въ да, ни въ нѣтъ. Кстати, для историковъ русска-
го языка: словомъ „хулигань" первый обогатилъ
7*
100
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
его покойный нынѣ петербургскій хроникеръ А. П.
Юрьевъ.
Однако, нельзя спорить, даже и отрицая пре-
ступныя хулиганскія корпораціи, что въ концѣ девя-
ностыхъ годовъ Петербургъ въ нѣкоторыхъ уголкахъ
своихъ сдѣлался городомъ не безопаснымъ по вече-
рамъ, потому что по улицамъ его, дѣйствительно,
стали шататься нивѣсть откуда появившіеся пьяные
подростки, производя всевозможныя безобразія.
Прежде этого не было — по крайней мѣрѣ, такъ
часто и въ такихъ рѣзкихъ размѣрахъ. Внезапный
численный и качественный ростъ уличныхъ сканда-
ловъ, производимыхъ подростками, конечно, и подалъ
смущенной обывательской и услужливой репортер-
ской фантазіи поводъ вообразить и сочинить цѣлыя
скандалящія корпораціи, пьяныя шайки въ заговорѣ
противъ общественнаго спокойствія и тишины. Между
тѣмъ, дѣло объяснялось гораздо проще, безъ вся-
каго фра-діавольства: въ городѣ была введена, при-
вилась и развилась винная монополія. Однимъ изъ
основныхъ мѣропріятій ея было уничтоженіе распи-
вочнаго пьянства: винная лавка торгуетъ только на
выносъ, а выпить купленную двадцатку пьяница
ухитряйся гдѣ можешь. Мѣропріятіе это выгнало
на улицу пьянство, которое прежде ютилось по ка-
бакамъ и злачнымъ мѣстамъ, имъ подобнымъ. Панели
городскихъ окраинъ усѣялись скитающимися въ пол-
пьяна алкоголиками. Прежде они пили и безобраз-
ничали въ четырехъ стѣнахъ питейнаго дома, а те-
перь пьютъ и безобразничаютъ, разгуливая по ули-
цамъ. Явились „бродячіе кабакии и тому подобныя
прелести, а на ряду съ ними и скандалы хулиганства.
Почему скандалы производились и производятся
преимущественно подростками и малолѣтками? По-
Юные
101
тому что подростокъ легче поддается алкоголю, и
отравленіе спиртомъ въ молодомъ организмѣ сказы-
вается почти всегда большимъ буйствомъ, заносчи-
востью, наглостью, жестокостью, гнѣвливостью,
вспыльчивостью. Пьяный мальчикъ — очень опасное
существо. Напоить мальчика до пьяна — просту-
покъ не только противъ его здоровья, но и противъ
благополучія общественнаго. Изъ пьяныхъ взрослыхъ,
задоръ человѣконенавистнической удали родится,
можетъ быть, въ одномъ на десять; пьяные под-
ростки почти всѣ отвратительно задорны. Монополія
наводнила улицы полупьяными мальчиками, наливаю-
щимися водкою на ходу: вотъ секретъ и корень
внезапно вспыхнувшаго хулиганства. Достаточно
вспомнить для аналогіи таблицу доктора Н. И. Гри-
горьева („ Алкоголизмъ и преступленія въ г. С.-Петер-
бургѣ"), составленную наканунѣ введенія монополіи
и показывающую, что изъ числа 15,000 лѣчившихся
алкоголиковъ Петербурга почти 2,000 были моложе
26 лѣтъ, и около 500 моложе 20 лѣтъ. Судите же по
этимъ отношеніямъ объ алкоголикахъ не лѣчившихся!
Если имѣть терпѣніе прослѣдить исторію распростра-
ненія хулиганства въ большихъ городахъ (Одесса,
Ростовъ, Кіевъ, Нижній, Ярославль), то причинная
связь между монополіей на выносъ и хулиганствомъ
устанавливается легко. Хулиганскія мнимыя корпора-
ціи, всѣ—хронологически лишь на нѣсколько мѣсяцевъ
моложе введенія монополіи. Талантливый беллетристъ
г. С. Юшкевичъ открыто и справедливо указалъ на
эту причинную связь въ своемъ „Человѣкѣ" траги-
ческимъ разсказомъ о зимнихъ бѣдствіяхъ одесскаго
порта, сдѣлавшихся невыносимыми для рабочаго бо-
сяка со введеніемъ монополіи и упраздненіемъ тепла
распивочныхъ заведеній. Кабакъ россійскій былъ
102
Дождя отшумѣвшаго капли.
гнуснѣйшая мерзость, и очень хорошо, что онъ
исчезъ съ лица нашего отечества, какъ лопнувшій
прыщъ. Но надо носить въ себѣ великое кабинет-
ное рпкГство, чтобы увидать въ словахъ г. Юшке-
вича „скорбь по кабаку* и наброситься за то на
молодого автора съ ругательствами, какъ то сдѣлалъ
г. Н. Энгельгардтъ. Не устроивъ „шлющемуся на-
роду* (помните, — у Островскаго въ „Самозванцѣ*
Шуйскій говоритъ: „велика сила — шлющійся на-
родъ!44) новаго чистаго тепла, погасили тепло старое,
грязное, вонючее. Выморозили таракановъ изъ за-
печья, — они и расползлись. А расползшись, дебо-
ширятъ, такъ какъ нищета и безпріютность — плохіе
совѣтчики. По той же добросовѣстной и безпри-
страстной книгѣ Григорьева оказывается, что сезоны
пьяныхъ преступленій въ Петербургѣ — осень (1,270
дѣлъ) и зима (798 дѣлъ). Въ теплые мѣсяцы года
пьянство не такъ опасно и буйно. Монополія даетъ
пьяницѣ крѣпкую водку и оставляетъ его на улицѣ
отбывать самый острый и опасный періодъ пьянаго
возбужденія, которое раньше онъ размѣнивалъ въ
четырехъ стѣнахъ. По суворинскому календарю
1904 года, преступность въ петербургскомъ округѣ
выросла за четыре года на 12 проц. Характерно,
что печальный ростъ этотъ совершился параллельно
росту монополіи.
Хулиганъ — блудное дитя винной лавочки. Его
порождаетъ уличное скитальчество въ пьяномъ видѣ,
а воспитываетъ, упрочиваетъ и размножаетъ уличная
мода на хулигана и легенда о немъ. Если теперь,
въ самомъ дѣлѣ, существуетъ какая-нибудь „Роща*
или „Гайда*, онѣ не сами собою сложились, а уже
изъ моды на „Гайду" или „Рощу44 вытекли: легенда
превратилась въ жизнь, а жизнь совершила, такъ
Юные.
103
сказать, литературный плагіатъ и воплотила его въ
дѣйствительность.
Мода, подражательность, игра въ романическій
эффектъ — самые сильные факторы общительности
въ возрастѣ хулиганскомъ, т. е. отъ начала половой
зрѣлости черезъ весь ея періодъ, до полной возму-
жалости, годамъ къ 24. Очень мало я знаю дѣлъ
о проступкахъ и преступленіяхъ подростковъ, изъ
которыхъ не ясно опредѣлялось бы, что въ дѣяніяхъ
этихъ элементъ злой воли обязательно смѣшивается
съ элементомъ просто дѣтской игры, а то и совер-
шенно подавляется имъ. Въ 1898 году заинтересовало
меня одно дѣтское преступленіе, очень нехорошее
и преподло предумышленное; параллельно съ слѣд-
ствіемъ судебнымъ, я произвелъ о немъ слѣдствіе
газетное, и — элементъ игры все-таки обнаружился
на днѣ даже такого безнадежно некрасиваго дѣла.
Дерзкій и наглый плутъ затѣялъ кражу, но у
самого оказались для нея руки коротки. Тогда онъ
подружился съ двумя подростками, вышколилъ ихъ
на воровство, распалилъ ихъ воображеніе картинами
соблазновъ, доступныхъ на похищенныя деньги, —
и... ребята пошли и обобрали одну чадолюбивую
старуху, съ такою ловкостью и съ такимъ хладно-
кровіемъ, точно со дня рожденія числились въ шайкѣ
какого-нибудь Картуша или Ваньки-Каина. Чадолю-
бивая старуха такъ обрадовалась своимъ гостямъ-
ангелочкамъ, что уже не знала, какъ ихъ и угощать.
— Дѣточки, можно васъ побаловать чайкомъ?
— Побалуйте, тетенька!
— Я живо самоварчикъ согрѣю. Да вы, небось,
и голодны, — закусили бы чѣмъ Богъ послалъ?
— Намъ, тетенька, совѣстно... что вы безпо-
коитесь?
104
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Какая тутъ совѣсть! Желудки у васъ мо-
лодые. Обождите минутку. Я въ лавочку сбѣгаю —
тутъ черезъ улицу — возьму сыру, колбаски...
Тетенька ушла, а ангелочки того и ждали: сей-
часъ же — въ буфетъ: отыскали потайной ящикъ
съ цѣнными бумагами, выкрали ихъ въ лучшемъ
видѣ, упрятали въ карманы и усѣлись чинно по
мѣстамъ, какъ подобаетъ благонравнымъ дѣтямъ.
Книжку съ картинками, въ ожиданіи тетеньки, раз-
сматривали и въ блошки играли. Возвратившаяся
тетенька только умилялась:
— Что за дЬтки! Что за умницы! Золото, не
мальчики:
Ангелочки выпили чай, съѣли закуски, шутили,
смѣялись, распростились съ обокраденной тетень-
кой, — и хоть бы разъ въ лицѣ измѣнились. За-
тѣмъ, съ руководителемъ своимъ во главѣ, укатили
въ Одессу, жили тамъ „по-взрослому", — кутили
и бездѣльничали, пока не истратили всѣхъ денегъ.
Нѣтъ денегъ — стало быть, надо ихъ добыть сыз-
нова.
— Развѣ одна добрая и довѣрчивая тетенька на
свѣтѣ? — говорилъ руководитель, — обобрали ее,
оберемъ и другихъ... Ъдемъ назадъ въ Питеръ!
Не пропадемъ! Только, ребята, держись крѣпко
другъ за друга! Помните: товарищество — все!
Это — въ какомъ хотите романѣ уголовномъ: что
Рокамболь, что „Пиратъ-Власъ"—только товарище-
ствомъ и держались...
Дѣти поклялись въ товариществѣ на жизнь и
смерть. По возвращеніи изъ Одессы, они озадачили
петербургскую полицію, забравшись въ запустѣлое
Шувалово на холодную, заколоченную къ зимѣ, дачу,
гдѣ жили и дрогли нѣсколько дней. Зачѣмъ? Ока-
Юные.
105
зывается: въ молодыя, фантастически настроенныя
головы влѣзла романическая идея устроить „при-
тонъ*, откуда они будутъ таинственно выходить на
роковой промыселъ, и гдѣ, возвращаясь съ добычею,
они будутъ дуванъ дуванить. Учитель ихъ въ это
время бросилъ, и идею притона мальчишки разра-
батывали уже своимъ умомъ, что и замѣтно, такъ
какъ врядъ ли когда-либо какому-либо преступнику-
бѣглецу приходила идея глупѣе, чѣмъ прятаться въ
брошенномъ на зиму дачномъ поселкѣ и уже тѣмъ
самымъ привлекать на себя вниманіе полиціи: что,
молъ, за чудаки такіе? Съ чего имъ пришла охота
мерзнуть въ нетопленныхъ срубахъ?!
Гекъ Финнъ и Томъ Сойеръ — незабвенные и
поразительно вѣрные дѣтскіе типы, созданные Мар-
комъ Твэномъ, — начитавшись лубочныхъ книжекъ
о разбойникахъ и пиратахъ, сыграли въ пиратовъ
съ ничуть не меньшею серьезностью, чѣмъ питер-
скіе два подростка, о которыхъ я разсказывалъ,
сыграли въ Рокамболя и его развеселую мошенни-
ческую жизнь. Кто изъ насъ въ раннемъ возрастѣ
не зачитывался Эмаромъ и Майнъ-Рпдомъ до страст-
ныхъ мечтаній бѣжать въ Америку, чтобы кочевать
по преріямъ, охотиться за бизонами, скальпировать
индѣйцевъ, и т. д., и т. д.? А иные и бѣгали!
Дѣло въ томъ, чьи руки наложатъ свои пальцы на
юные, еле зачавшіе сознательную работу, мозги, чье
впечатлѣніе и вліяніе отразятся на мальчикѣ въ ту
пору, когда ему становится мало быть безгласнымъ
свидѣтелемъ текущей жизни, а тянетъ участвовать
въ ней „по-взрослому*. Всякая игра есть зеркало
того идеала, который зароняють въ смутное сознаніе
ребенка впечатлѣнія жизни взрослыхъ. Тотъ маль-
чикъ, что въ сказкахъ „Тысяча и одна ночь* раз
106
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
судилъ, играя съ товарищами, дѣло о золотѣ, укра-
денномъ изъ отданныхъ на храненіе оливокъ, —
дѣло, оказавшееся не по силамъ мудрому и справед-
ливому Гарунъ-аль-Рашиду, — тотъ смышленый,
наблюдательный мальчикъ не умеръ и не умретъ
никогда. Онъ играетъ на парижскихъ улицахъ въ
Комба и монаховъ, на площадяхъ Мадрида — въ
бой быка съ тореадоромъ Лагаотихо, на римской
Ріагіа ёеі Ророіо — въ потасовку депутатовъ,
въ Минусинскѣ — въ допросъ съ пристрастіемъ
пойманнаго бродяги или въ грабежъ степной за-
имки, на Сахалинѣ — въ сожителей, которые „при-
шиваютъ* своихъ сожительницъ, и т. д. Общество
имѣетъ такихъ дѣтей, какихъ оно достойно... Дѣти—
предательское зеркало вѣка взрослыхъ: они смо-
трятъ въ зеркало, надѣясь видѣть свое отраженіе,
но, вмѣсто того, находятъ уморительныхъ обезья-
нокъ, часто смѣшныхъ, еще чаще скорбныхъ. Дѣтей
ли то вина? Когда люди сердятся на испорченныхъ
дѣтей, они на самихъ себя сердятся; когда родители
въ ужасѣ отъ своего ребенка, это — фикція: на
самомъ-то дѣлѣ имъ надо быть въ ужасѣ отъ
самихъ себя.
О преступныхъ дѣтяхъ исписаны цѣлые томы.
Я мало вѣрю въ возможность дѣтей, прирожденно
порочныхъ, — есть только дѣти, загубленныя вос-
питаніемъ и средою. Порочный поступокъ, даже
рядъ порочныхъ поступковъ, еще далеко не дока-
зываетъ порочной натуры ребенка или подростка.
Ознакомленный съ порокомъ, да еще въ формѣ
удальства и молодечества, мальчикъ начинаетъ играть
въ него совершенно по тому же образцу, какь, въ
болѣе счастливыхъ условіяхъ, его товарищи играютъ
въ подвиги добра и доблести душевной. Въ ста-
Юные.
107
ринномъ русскомъ подвижничествѣ, да и посейчась
въ старообрядчествѣ, есть извинительная этическая
формула, что сей, молъ, грѣхъ не грѣхъ, но токмо
паденіе. Говоря о молодыхъ преступникахъ, я
искренно желалъ бы, чтобы снисходительная фор-
мула эта какъ можно чаще вспоминалась ихъ судь-
ямъ и строгимъ описателямъ. Грѣхъ ихъ — почти
постоянно не грѣхъ, но только паденіе, — паденіе
случайное, подражательное, по чужому ^вліянію че-
ловѣка или книги, по игрѣ. Молодой преступникъ
сыгралъ въ грѣхъ, и былъ въ моментъ этой игры
опасенъ для общества. Но игра прекратилась, и
участникъ ея безопасенъ на будущее время, по всей
вѣроятности, на всю жизнь. Съ этимъ очень надо
считаться при раздѣлкѣ общества съ молодымъ пре-
ступникомъ, а считаются, правду сказать, ужасно
мало. Въ принципѣ наши наказанія малолѣтнихъ —
исправительныя, но на дѣлѣ они приняли совершенно
карательныя формы и, какъ карательныя, понимаются
и разсматриваются инстинктомъ народнымъ. Оттого-
то они мало кого исправляютъ. Исправлять значить
воспитывать. Вопросъ исправленія, слѣдовательно,—
не въ томъ, чтобы наказать мальчишку за скверную
и преступную игру, а въ томъ, чтобы лишить его
охоты къ ней, внушить ему вредность и мерзость
напущенной имъ на себя забавы. Бѣда и опасность
для общества отъ молодого преступника наступаютъ
уже много позже — въ длящейся привычкѣ къ
игрѣ, когда она, съ возрастомъ, переходитъ изъ
игры въ потребность, изъ внѣшняго наслоенія — во
вторую натуру. Все по тому же дѣлу о двухъ во-
ришкахъ, ограбившихъ чадолюбивую старуху, разго-
варивалъ я съ однимъ весьма почтеннымъ предста-
вителемъ петербургской адвокатуры. Я тогда еще
108
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
не вовсе сбросилъ съ себя увлекательныя путы
моднаго въ моей молодости ломброзіанства и въ
вопросахъ о фатальной уголовщинѣ, прирожденной
порочности, преступной расѣ иногда сбивался на
старую, привычную стезю, а потому и очень лю-
билъ, когда меня на ней авторитетно разбивали, те-
оретическимъ ли доказательствомъ, живымъ ли при-
мѣромъ. На этотъ разъ, мой собесѣдникъ возра-
зилъ мнѣ эпизодомъ изъ собственнаго прошлаго.
— Вы считаете меня честнымъ человѣкомъ?
— Еще бы!
— Чертъ прирожденной порочности во мнѣ не
замѣчаете?
— Не вижу!
— Признаковъ вырожденія? Осмотрите мочки
ушей, родимыя пятна, толщину волосъ, обратите
вниманіе на лицевой уголъ...
— Все въ порядкѣ, кажется... Какъ въ паспор-
тахъ пишутъ: „ротъ и носъ — обыкновенные, особыхъ
примѣтъ не имѣетъ"...
— Сверхъ того, могу васъ завѣрить, — что я —
законный сынъ своихъ родителей, и въ роду нашемъ
не было пьяницъ, сумасшедшихъ, эпилептиковъ...
— Съ чѣмъ васъ и поздравляю!
— А представьте себѣ: при этакой счастливой
организаціи, я, въ тринадцать лѣтъ, все-таки ровно
цѣлую недѣлю занимался воровствомъ книжекъ изь
одной петербургской библіотеки!
- Зачѣмъ?
— .А спросите! — и самъ не знаю, зачѣмъ. Вѣдь
я — сынъ богатыхъ родителей: только попроси, —
книгъ явилось бы сколько угодно! Просто: спортъ
такой завели! Попалъ къ намъ въ классъ дрянь-маль-
чишка: стали мы съ нимъ водиться; какъ-то разъ
Юные.
109
отправились вмѣстѣ съ нимъ въ библіотеку мѣнять
книги. Выходимъ на улицу, а онъ хохочетъ и по-
казываетъ мнѣ изъ-подъ полы: цѣлую кипу стащилъ!..
А такъ какъ въ семъ дивномъ отрокѣ мнѣ въ то
время все казалось очаровательнымъ и достойнымъ
подражанія, то какъ же было мнѣ не послѣдовать
его примѣру, не отличиться такою же удалыо? На
другой же день пошелъ опять въ библіотеку и, когда
приказчица зазѣвалась, „спёръ"!!!... какъ сейчасъ
помню, Стенли о Ливингстонѣ!.. И пошло: стянемъ,
и потомъ хохочемъ, какіе мы ловкіе прохвосты!
— Чѣмъ же кончилось?
— Да, слава Богу, кражѣ этакъ на шестой по-
пались. Библіотекарь, — оказывается, былъ уже нё
въ первый разъ въ подобной передѣлкѣ — безъ всякой
церемоніи отколотилъ насъ обоихъ линейкою, по
чемъ попало, и свезъ къ родителямъ, а у меня отецъ
былъ старикъ мудрый и суровый... Ну, тутъ я по-
стигъ, что шутка шуткѣ рознь, и „не укради" не
токмо на скрижаляхъ Моисеевыхъ для теоріи писано,
но должно примѣняться и къ. практикѣ житейской.
А иначе, пожалуй, и втянулся бы... и теперь не я
бы защищалъ, но меня бы другіе защищали!
Продолжительная игра втягиваетъ ребятъ въ куре-
ніе, школьный проступокъ, болѣе условный, фор-
мальный, дисциплинарный, чѣмъ существенный: нельзя
относиться къ куренію слишкомъ отрицательно, при
страшномъ переутомленіи гимназистовъ въ старшихъ
классахъ; очень многіе педагоги, которые сами, безъ
папиросы, не въ состояніи были бы справляться съ
горами ученическихъ тетрадокъ, понимаютъ это и
смотрятъ на гимназическое куреніе сквозь пальцы.
Подражательная игра втягиваетъ въ выпивку, въ
развратъ, что уже весьма существенно. Припоминаю
110
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
гимназическое время. У насъ были цѣлые классы,
гдѣ ни одинъ ученикъ не ругался дурными словами
и не зналъ тайнаго норока, — и, наоборотъ, были
классы, гдѣ все это считалось необходимымъ, чтобы
„не быть бабою". Были выпуски поголовно трезвые
и, наоборотъ, прославленные кутежомъ чуть не съ
четвертаго класса. Прошелъ цѣлый рядъ выпусковъ
дѣвственныхъ или, по крайней мѣрѣ, нравственныхъ,
но вотъ — въ одинъ шестой классъ ввалились два
сокровища, изгнанныя изъ закрытаго привилегиро-
ваннаго заведенія, и началось въ классѣ чортъ знаетъ
что! Хвастались, что спять на урокахъ, потому что
не успѣли, будто бы, протрезвиться „со вчерашняго",
Хвастались (врали!), будто приходятъ въ гимназію
прямо изъ „заведенія". Курсъ провонялъ разговорами
о дѣвкахъ, барковщиною, скверными фотографіями
и т. д. Большинство, конечно, налыгали на себя, чтобы
не отстать отъ другихъ и не уронить себя во мнѣніи
товарищей. Старшіе смотрѣли на этотъ курсъ съ
презрѣніемъ, но младшіе находили, что „молодцы",
и посильно подражали. А игра въ нарочную дер-
зость съ начальствомъ? Вѣдь это же постоянный
спортъ гимназистовъ на переходѣ изъ младшихъ
классовъ въ старшіе, — спортъ, ничѣмъ, кромѣ игры
въ молодечество, не объяснимый, потому что дерзятъ
и съ причиною, и безъ причины, и ненавистнымъ
преподавателямъ, и любимымъ: съ первыми — воин.
ственно грубы, со вторыми — непріятно фамильярны.
Педагоги глупые и грубые, бурбоны и формалисты,
мстятъ за это „исторіями", до исключеній и волчьихъ
паспортовъ включительно. Но никакія „отметанія" пар-
шивыхъ овецъ, дабы не попортили стада, не уничто-
жаютъ хроническаго порока, неоднократно признан-
наго и министерскими циркулярами. Между тѣмъ,
Юные.
111
педагогъ мягкій, умный, съ тактомъ и умѣніемъ вы-
жидать, выправляетъ распущенный и дерзкій классъ
даже безъ особенныхъ къ тому усилій. Отбросивъ
мелкое самолюбіе, готовое раздражаться каждымъ
булавочнымъ уколомъ, онъ умѣетъ иную выходку
проглотить, будто ея и не было, за другую ловко
оборвать и высмѣять самого „дерзилу", докажетъ
безсмыслицу и неблагородство третьей, за четвертую
строго отчитаетъ, говоря „какъ власть имущій",
цѣлый классъ и т. д. Подросли мальчики, перешли
изъ среднихъ классовъ въ старшіе, — глядь, дѣло
обошлось безъ всякихъ исключеній и волчьихъ пас-
портовъ, само собою: игра въ дерзость прошла
безслѣдно, на смѣну ей пришла какая-либо другая
по возрасту и по времени.
Разбирая исторіи о дѣтяхъ-преступникахъ, многіе
отмѣчали — и я не буду отрицать! — оттѣнокъ
крайне холодной, иногда даже излишней, какъ бы
аффектированной жестокости въ актѣ преступленія,
щегольства имъ и — весьма часто — отсутствіе раская-
нія. У Дриля вы можете найти коллекцію подобныхъ
ужасовъ. Эти дѣтскія безобразія часто цитируются
и ставятся на видъ, какъ показатели преждевремен-
наго порочнаго развитія, ранняго разумѣнія и глу-
бокой неисправимой испорченности прирожденно
преступныхъ натуръ. Я же, наоборотъ, думаю, что
здѣсь, именно, отражается вліяніе поставленнаго и
проводимаго мною принципа: дѣти — никогда не
злодѣи, но лишь играютъ въ злодѣевъ и, заигрываясь,
не вѣдаютъ, что творятъ. Міръ не видалъ въ дѣй-
ствительности ни одного изверга рода человѣческаго
страшнѣе тѣхъ бандитовъ и предателей, которыхъ
ежедневно представляютъ актеры на подмосткахъ
мелодрамы. А дѣти — усердные и постоянные актеры.
112
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Каждая дѣвочка,лграя съ куклою, очень добросовѣстно
исполняеть отъ ея имени ежедневно, по крайней
мѣрѣ, десятокъ житейскихъ ролей. Каждый маль-
чишка, играя въ солдаты, успѣваетъ побывать на
дню нѣсколько разъ и рядовымъ, и офицеромъ, и
туркомъ, и Кутузовымъ и даже пушкою, — и все
это строго, чинно, аккуратно, съ усиліями, чтобы
выдержать роль въ лучшемъ видѣ: скорѣе пересолить,
чѣмъ не досолить. Настоящій Кутузовъ, во время
Бородинскаго сраженія, навѣрное, не былъ такъ
серьезенъ, какъ десятилѣтній генералъ, командующій
русскою арміей въ игрѣ въ Бородинское сраженіе.
Одинъ мальчикъ играетъ Кутузова, а другого лукавый
уговорилъ сыграть Рокамболя. И оба стараются изо-
бразить своихъ героевъ, одинъ — доблестнаго,
другой — порочнаго, какъ можно сходнѣе. Рокам-
боль блисталъ въ мошенничествахъ своихъ рѣдкимъ
хладнокровіемъ, — ну, стало быть, и подражателямъ
его надо блеснуть адскою находчивостью и закоснѣ-
лостью въ порокѣ! Юный народъ — первобытный,
лубочный: ему нужны яркія краски и густыя
тѣни! Такія краски и тѣни дѣти и кладутъ на
всякую игру свою, заимствованную изъ житей-
скаго репертуара. Рѣшающій вопросъ, значитъ, —
въ руки какого режиссера дитя попадетъ и какую
роль отъ него получитъ къ исполненію... Если
ребенокъ избираетъ героемъ рыцаря, то это будетъ
Байрдъ, безъ страха и упрека; если же, по несчастью,
онъ увлечется разбойничьимъ идеаломъ, выхвачен-
нымъ изъ какого нибудь романа, то приложитъ всѣ
усилія, чтобы перезлодѣить самого Картуша и Фра-
Діаволо! Въ Галиціи, когда печатался романъ Эмиля
Францоза „Борьба за право", дѣти воображали себя
Тарасами и гайдамачили, казня въ играхъ своихъ
Юные.
113
житейскую несправедливость и обманныя богатства
и помогая обиженной нищетѣ. Польскія дѣти играютъ
охотнѣе всего въ Володыевскаго, Скшетускаго, Под-
бипенту, Заглобу, изъ романовъ Сенкевича. Что же
удивительнаго, если русскія дѣти подваловъ и чула-
новъ, до которыхъ литература доходитъ только во
образѣ „Пирата-Власа" и въ подобіи „Макарки-Душе-
губа", мечтаютъ о яРощахъ" и „Гайдахъ"? Дѣтская
фантазія — еще разъ скажу — зеркало и только зер-
кало, и... „на зеркало неча пенять, если рожа крива".
1904.
А. В. Амфитеатровъ. IX
8
Въ дни войны.
Японія и еврейство.
I.
Въ воскресенье 15 февраля 1904 года Россія была
оповѣщена о новомъ и совершенно неожиданномъ
политическомъ бѣдствіи, ее постигшемъ: фельетонистъ
газеты „Новое Время", г. Меньшиковъ, проницательно
разоблачилъ секретъ русской войны съ Японіей, при
чемъ обнаружилъ, что войны съ Японіей, собственно
говоря, у насъ не было и нѣтъ, а есть несравненно
опаснѣйшая война съ евреями, которые суть японцы,
или, — если вамъ больше нравится обратный по-
воротъ фразы, — хотя и есть война съ японцами,
однако японцы суть евреи. Словомъ, напишите на
бумагѣ „Японія", и выйдетъ—„жиды". Нѣчто по-
добное уже возвѣщалось когда-то русской публикѣ
въ небезызвѣстной повѣсти, герой которой настаи-
валъ, во-первыхъ, ка томъ, будто Китай есть ана-
грамма Испаніи, а, во-вторыхъ, на томъ, что его,
героя, зовутъ не Авксентіемъ Ивановымъ Поприщи-
нымъ, но Фердинандомъ Восьмымъ, королемъ испан-
скимъ. На престолъ испанскій г. Меньшиковъ, по-
куда, претензій не предъявляетъ, но анаграмматиче-
Въ дни войны.
115
скія претензіи покойнаго Авксентія Ивановича рас-
ширилъ весьма значительно. Такъ что отнынѣ —
напишите „Японія", и выйдетъ „жиды".
Г. Меньшиковъ выплылъ въ своей удивительной
статьѣ за Геркулесовы столбы народоненависти. Дѣло
дошло до прямыхъ утвержденій, что японская война
есть расплата евреевъ за кишиневскій погромъ, за
непринятіе русскимъ правительствомъ американской
ноты объ евреяхъ, и даже — за высыпку изъ Россіи
г. Брагама, корресподента англійскихъ газетъ. Я
слишкомъ уважаю своего читателя, чтобы думать,
что ему нужны опроверженія и серьезные споры о
подобныхъ даже ужъ и не благо, по злоглупостяхъ.
Если бы государства, — хотя бы и лишь „государ-
ства въ государствѣ", какимъ почитаютъ и вели-
чаютъ русское еврейство меныпикообразные поли-
тики, — если бы государства объявляли другъ другу
войны за высылки корреспондентовъ, то, во-первыхъ,
они такъ бы никогда и не переставали воевать, а
во-вторыхъ, и безъ того уже повсемѣстно толстый
и рослый, военный бюджетъ поглотилъ бы тогда въ
свое ненасытное брюхо рѣшительно всѣ деньги на
поверхности земного шара!
Отечество наше переживаетъ сейчасъ очень серьез-
ныя и трудныя минуты лицомъ къ лицу съ внѣш-
нимъ врагомъ, оказавшимся гораздо сильнѣе, чѣмъ
ожидалось. Весьма вѣроятно, что за спиной этого
врага стоятъ еще и еще внѣшніе враги, съ ними
ждетъ насъ еще и еще борьба. Отъ Россіи тре-
буется грозное и долгое напряженіе на мощную са-
мозащиту. Всѣми мышцами своего гигантскаго орга-
низма должна она противостать мышцамъ другихъ
государственныхъ организмовъ, извнѣ на нее напи-
рающихъ. Организмъ Россіи — сложный: его части
8*
116
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
разнообразны но расѣ, языку, вѣрѣ, нравамъ, но
онѣ связаны въ крѣпкое единство государственнымъ
символомъ „Всея Россіи" и надеждами, что въ этомъ
огромномъ историческомъ символѣ и союзѣ — за-
логъ ихъ будущаго благополучія. Мирная совокуп-
ность частей создаетъ цѣлое. Цѣлое, возстающее на
свои части и ихъ отметающее, уже не будетъ цѣ-
лымъ: оно застрянетъ въ переходномъ состояніи
болѣе или менѣе крупной дроби. Однако, именно,
проповѣдью превращенія цѣлаго Россіи въ крупную
дробь находитъ удобнымъ заняться менышікообраз-
пая политика какъ разъ въ то время, когда нашему
отечеству особенно важно и чувствовать, и созна-
вать себя крѣпкимъ, нераздѣльнымъ, надежно слитымъ
цѣлымъ. Для того, чтобы съ достоинствомъ и
энергіей противостоять нападенію внѣшняго врага,
мы, прежде всего, должны имѣть и охранять пол-
ный миръ внутри государства. Плохо воюетъ ви-
тязь, будь онъ хоть семи пядей во лбу и какіе ни
надѣнь на него доспѣхи, ежели во время боя одолѣ-
ваетъ его острый кишечный катарръ или какой-либо
туберкулезный процессъ. А, между тѣмъ, меныни-
кообразная политика какъ разъ то и внушаетъ,
чтобы, выходя на рать, мы обзавелись одновременно
острымъ кишечнымъ катарромъ и туберкулезомъ.
Бросается въ массу народную, даже не намекомъ,
но прямымъ обвиненіемъ, совѣть и призывъ самой
болѣзненной внутренней распри. Толпѣ, напуганной
и исторически предубѣжденной, внушаютъ съ боль-
шимъ апломбомъ и не безъ авторитета: воюя съ
японцами, ты воюешь съ евреями; евреи объявили
тебѣ войну, чтобы избить тебя руками японцевъ за
то, что ты била ихъ, евреевъ, въ Кишиневѣ; око за
око, зубъ за зубъ: ты евреямъ — Кишиневъ, а евреи
Въ дни войны.
117
тебѣ—„Варяга", „Корейца" и тому подобныя пріят-
ности ... вотъ, молъ, ты и смекай!.. Сѣрая, нервная,
довѣрчивая, смущенная, гнѣвная, полуинтеллигентная
масса читаетъ и смекаетъ... Семь милліоновъ изъ
ста пятидесяти, двадцатая часть имперскаго населенія
ни съ того, ни съ сего объявляются предъ нею во
всеуслышаніе подозрительнѣйшими носителями госу-
дарственной и военной измѣны!.. Да что же это
такое? По какому праву? На какихъ основаніяхъ?
Зачѣмъ? Что г. Меньшикову, въ самомъ дѣлѣ, вто-
рого Кишинева, что ли, хочется?
Помню изъ дѣтства своего. Жили мы на
дачѣ подъ Москвою, и вдругъ, ночью, набать: въ
ближней деревнѣ пожаръ. Побѣжали мы туда и
нашли у пламени толпу, удрученную, страшно воз-
бужденную, но занятую не столько тѣмъ, чтобы ту-
шить огонь, сколько бѣшеными поисками: кто под-
жегъ? Больше всего ревѣли о какомъ то странникѣ,
проходившемъ якобы деревнею наканунѣ ввечеру.
И вотъ, пока люди, освѣщенные багровыми отблесками
пожара, подъ краснымъ отъ зарева небомъ, ругались,
выли, галдѣли, махали руками, кто то крикнулъ:
— Братцы! Да вотъ онъ — странникъ-отъ!..
Поджигатель!.. Бей его, шельму!.. Еще смотрѣть
пришелъ на свое паскудство!..
А затѣмъ толпа, съ звѣринымъ ревомъ, броси-
лась, какъ одинъ человѣкъ, бить и топтать тщедуш-
наго монашка въ подрясникѣ и скуфейкѣ. Урядникъ,
поддержанный нѣсколькими студентами изъ дачни-
ковъ, едва могъ вырвать у разъяреннаго народа
этого бѣднягу чуть живымъ, и потомъ монашекъ
померъ въ земской больницѣ. А по слѣдствію о по-
жарѣ оказалось, что: 1) изувѣченный странникъ былъ
совсѣмъ не тотъ странникъ, котораго заподозрила
118
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
въ поджогѣ толпа, но простой зѣвака, притянутый,
какъ и всѣ мы, изъ сосѣдняго поселка, любопыт-
ствомъ къ ночному пожару; 2) что и тотъ-то стран-
никъ, попавшій въ подозрѣніе у толпы, никакъ не
могъ поджечь деревни, потому что проходилъ со-
всѣмъ не наканунѣ ввечеру, но тремя сутками ра-
нѣе; 3) что, вообще, никакого поджога не было, а
пожаръ начался отъ папиросы, оплошно брошенной
однимъ дачникомъ въ кучу соломы; 4) что, покуда
били мнимаго поджигателя, пожаръ усилился такъ,
что не остановить, и огнемъ вымело цѣлую улицу...
Пожаръ разорилъ деревню, а избитый монашекъ не-
повинно померъ въ больницѣ. Кто его убилъ? Ду-
маю, что не тѣ, которые били, а тотъ, кто со-
слѣпа ткнулъ на него перстомъ и, не разсуждая,
рявкнулъ:
— Братцы! нашелъ! Вотъ онъ, поджигатель! Лупи!
Дери! Бей!
Г. Меньшиковъ тоже изобрѣлъ своего „поджи-
гателя" и тоже тычетъ на него пальцемъ „къ серьез-
ному соображенію", какъ онъ деликатно выразился...
„Азіаты по крови, уроженцы ближняго Востока,
евреи первый ударъ Россіи наносятъ изъ Азіи же,
съ Востока Дальняго". Это тыканье перстомъ пи-
шется со спокойною совѣстью въ то смутное время,
когда русское общество, огорченное неуспѣхами
нашего оружія на театрѣ военныхъ дѣйствій, хму-
рится, кипятится, чувствуетъ себя нервно взвинчен-
нымъ— не лучше толпы на пожарѣ! „Цѣлыя сто лѣтъ
мы откладываемъ еврейскій вопросъ, и вотъ вну-
тренняя зараза выступаетъ уже какъ злокачествен-
ная наружная сыпь". Ну, вотъ и договорились!..
Извнѣ гсритъ,—стало быть, бей внутренняго „под-
жигателя"!.. Вмѣсто Китая читай Испанію, вмѣсто
Въ дни войны.
119
Японіи жидовъ, вмѣсто Портъ-Артура — Кишиневъ
или Гомель!.. Боже мой! Выдержало же перо и вы-
терпѣла же бумага!
Я не вѣрю и не повѣрю, чтобы г. Меньшиковъ
дѣйствительно былъ убѣжденъ, что Японія тожде-
ственна жидамъ и Портъ-Артуръ сыграетъ роль ре-
ванша за Кишиневъ и Гомель. Для этого не только
ему, бывшему проповѣднику гуманизма и толкова-
телю Льва Толстого, но и вообще всякому просвѣ-
щенному человѣку надо быть, въ самомъ дѣлѣ, въ
трансѣ Фердинанда Восьмого. Но для чего захотѣ-
лось ему, какая цѣль притворяться убѣжденнымъ и
проповѣдывать злоглупое диазі-убѣжденіе? Было
время, и очень недавнее, когда являть себя ярымъ
антисемитомъ — значило держать своего рода пу-
бличный экзаменъ на патріота своего отечества. Но
сейчасъ, вѣдь, даже и этотъ странный спортъ псевдо-
патріотизма, кажется мнѣ, замеръ, приглушенный,
повидимому, именно первыми выстрѣлами на Даль-
немъ Востокѣ, возвѣстившими русскому обществу,
что теперь ему время соединяться, а не разъеди-
няться, н дружить, а не враждовать. Обществу рус-
скому сейчасъ, предъ лицомъ многочисленныхъ воз-
можныхъ внѣшнихъ враговъ его, нужна цѣльность,
сплоченность, слитность, единство. Все, что взываетъ
къ раздору между народами нашего государственнаго
состава, подъ объединяющимъ интересы ихъ громомъ
войны, врядъ ли явится подвигомъ патріотизма даже
въ глазахъ членовъ архи-націоналнстическаго Русскаго
Собранія. Въ рядахъ русской арміи нѣсколько де-
сятковъ тысячъ солдатъ евреевъ, несущихъ военную
страду наравнѣ съ великороссомъ, малороссомъ, по-
лякомъ, татариномъ, армяниномъ. За что оскорбилъ
г. Меньшиковъ эти десятки тысячъ солдатъ прямымъ
120
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
плевкомъ въ ихъ націю, какъ повинную, по его фан-
тастическому слѣдствію, въ государственной и воен-
ной измѣнѣ? Евреи много читаютъ,—слово г. Мень-
шикова дойдетъ до этихъ десятковъ тысячъ евреевъ
подъ ружьемъ... съ какимъ чувствомъ узнаютъ они,
воюющіе за Россію, что Петербургъ, устами до-
вольно извкстнаго фельетониста распространенной
газеты, безъ церемоніи шельмуетъ ихъ, какъ преда-
телей родины и тайныхъ союзниковъ Японіи? Съ ка-
кимъ чувствомъ читалъ бы строки г. Меньшикова,
напримѣръ, старикъ Гейманъ, покойный покоритель
Карса, любимый народный герой прошедшей турец-
кой войны?.. Деньги — нервъ войны. Антисемиты
прожужжали Европѣ уши, что „всѣ деньги — въ
рукахъ у жидовъ “. Если всѣ деньги у жидовъ, то
безъ жидовъ мудрено и воевать, и если безъ жи-
довъ мудрено воевать, то подъ военнымъ громомъ
намъ тоже совсѣмъ не время пугать евреевъ, реко-
мендуя къ чтенію „жида* вмѣсто „Японіи*. И по-
томъ: вчитавшись въ фельетонъ г. Меньшикова, я
убѣдился, что его „еврейская мелодія* —лишь пер-
вая пѣсенка, которую онъ, зардѣвшись, поетъ, а впе-
реди предвидятся еще и еще пѣсни: начались ламен-
таціи объявленіемъ внутренней войны сь евреями, а
кончатся — гдѣ Богъ пошлетъ... Въ заключеніи
своей статьи г. Меньшиковъ уже сулить намъ опас-
ность оть „юдаизма, ислама и восточнаго безбожія (?),
т. е. культа предковъ (?)*. Если прибавить къ
этому вражду съ нами англосаксонской расы, то,
право, выходитъ, что ненавидятъ насъ и хотягь насъ
уничтожить, — какъ писалось старинными рекла-
мистами, — „во всей вселенной и еще въ нѣсколь-
кихъ мѣстахъ*. И ужъ Богъ съ ними, съ англо са-
ксами! Они враги внѣшніе, сь ними какъ-нибудь, но
Въ дни войны.
121
привычкѣ покорять подъ нози всякаго врага и супо-
стата, мы, авось, справимся... А вотъ „юдаизмъ-то,
исламъ и восточное безбожіе, т. е. культъ предковъ*,
коими угрожаетъ г. Меньшиковъ?! Вѣдь эти-то ока-
зываются врагами и съ лица, и наизнанку, и внѣш-
ними, и внутренними. Вѣдь если о нихъ г. Мень-
шикову повѣрить, то этакъ выходитъ, что мы, бѣд-
ная Русь, только и безопасны въ предѣлахъ до
Волги на востокъ и до Здолбуиова на западъ, ибо
за Волгою уже свирѣпствуютъ, въ весьма изрядномъ
количествѣ, „исламъ и восточное безбожіе, т. е. культъ
предковъ*, а за Здолбуновымъ начинается царство
юдаизма, именуемое въ просторѣчіи чертою еврей-
ской осѣдлости. Магометанъ въ Россіи живетъ до
16 милліоновъ, евреевъ около семи, язычниковъ на-
берется до милліона. Итого, страшно подумать! два-
дцать четыре милліона кандидатовъ въ измѣнники,
не считая поляковъ, армянъ, финновъ и прочихъ
„сепаратистовъ*, которыхъ меньшикообразная поли-
тика рекомендуетъ „къ серьезному соображенію*,
что въ старину переводилось словами „взять за
клинъ*, а Любимъ Торцовъ называлъ — „взять подъ
сумленіе*. Двадцать четыре милліона! Одна шестая
имперскаго населенія! Каждые пять человѣкъ- въ го-
сударствѣ, такимъ образомъ, обрекаются г. Меньши-
ковымъ полицейски смотрѣть въ оба и дрожать, какъ
бы шестой не продалъ и не измѣнилъ! Да, вѣдь, это
же какой-то бредъ, наконецъ! Это не политика, а
тридцать третье мартобря, шишка подъ носомъ ал-
жирскаго бея!
Внушать основной государственной націи прин-
ципіальную вражду къ націямъ, ею соуправляемымъ,
вообще — нехорошее дѣло, но сейчасъ, когда го-
сударству нелегко, нехорошее въ особенности. Мы
122
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛЯ.
переживаемъ трудный англо-японскій экзаменъ не
однимъ Петербургомъ и Москвою, а всею русскою
громадою. Всѣ въ отвѣтѣ: и голова, и сердце, и
рука, и колѣно. Возбуждать въ государствѣ племен-
ную рознь въ военное время — все равно, что уго-
варивать витязя на бою: эхъ, витязь! съ врагомъ ты
управишься, врага ты не бойся, врагъ для тебя —
тьфу! а вотъ колѣно у тебя безобразное, и надо
тебѣ отдѣлаться отъ этого некрасиваго колѣна... ну-
ка, Господи, благослови! рубани по колѣну мечомъ!
не жалѣй! валяй, умница!..
Русскій витязь выступилъ теперь въ долгій и
грозный бой. Всѣ подвластныя племена снабдили
его оружіемъ, деньгами, равно напутствуютъ благо-
словеніями и пожеланіями. Онъ закованъ въ броню
именно всенароднаго подъема, съ которымъ
можно дѣлать чудеса, и мы вѣримъ, что онъ сотво-
ритъ чудеса, которыя спасутъ его внѣшнюю цѣлость,
освѣжатъ и освятятъ усталую внутреннюю жизнь.
Просыпается полуутраченное сознаніе расшатаннаго
единства, крѣпнетъ ослабѣвшее взаимоуваженіе на-
родностей и сословій, заговорилъ долго молчавшій
гражданскій паѳосъ... Интересныя, сильныя, краси-
выя возрожденія! Россія настроена высоко, настроена
хорошо... И г. Меньшиковъ чувствуетъ эту высоту
и силу момента. Но, чувствуя, — по вновь благо-
пріобрѣтенной имъ аберраціи душевной, — въ со-
стояніи формулировать его лишь помышленіемъ:
— Съ этакимъ энтузіазмомъ — да хорошую бы
жидотрепочку... Господи ты Боже мой! Что же бы
это за объяденье?!
Нѣтъ сомнѣнія, что война, какъ бы жутко ни
было нести ея бремя, выучитъ насъ многому дѣль-
ному и полезному, воскресивъ своими жестокими
Въ ДНИ ВОЙНЫ.
123
уроками многія „забытыя слова", по которымъ не
напрасно грустить въ послѣдніе годы русскій гра-
жданскій идеализмъ. И — да воскреснегь первымъ
изъ нихъ то мирное самосознаніе „отечества", кото-
рое сказывается гордымъ спокойствіемъ за себя, при
внѣшней бѣдѣ, и уваженіемъ къ живущимъ съ тобю
въ одной странѣ-фамиліи, въ одномъ государствен-
номъ домѣ! Высшее несчастье для отца семейства
жить безъ довѣрія и уваженія къ своей женѣ, къ
чадамъ и домочадцамъ, испытуя ихъ, какъ тайныхъ
враговъ, интригами слугъ, сплетнями знакомыхъ.
Высшее несчастье для народа, первенствующаго въ
семьѣ сложно-національнаго государства, если „до-
носъ на народности" овладѣваетъ его огромнымъ
чувствомъ, бросаетъ его на путь мрачныхъ и жест-
кихъ заблужденій и оставляетъ ими на его совѣсти
пятна и угрызенія, неизгладимыя десятилѣтіями. Да
спасетъ насъ Богъ отъ такой бѣды!
II.
Г. Меньшиковъ, фельетонистъ газеты „Новое
Время", напечаталъ вь ней весьма дикую статью, ни
съ того, ни съ сего обвинивъ еврейство русское и
иностранное въ авторствѣ японской войны, нашимъ
отечествомъ переживаемой: японская война — еврей-
ская-де расплата съ Россіей за кишиневскій погромъ.
Я отозвался на статью г. Меньшикова „Листками",
въ которыхъ указывалъ всю неумѣстность подобнаго
подстрекательства къ расовой распрѣ — особенно въ
такое горячее время, какъ теперь, когда томительная
война взвинтила ожиданіями своими нервы патріоти-
чески возбужденнаго народа. Я говорилъ и скажу,
что навязывать полуинтеллигентной и сѣрой массѣ столь
124
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
безобразныя идеи значитъ — по разсчету или недо-
мыслію — желать повторенія кишиневскаго погрома.
Нельзя бросать курящихся папиросъ близъ порохо-
вого погреба! Все это, казалось бы, столь прямоли-
нейно и очевидно, столь удобно познается и пости-
гается простымъ глазомъ, что спорить тутъ не о
чемъ. Не легко далась точка опоры къ спору и
г. Меньшикову, чтобы не сказать: не далась вовсе.
Онъ готовилъ свое возраженіе мнѣ десять дней, за-
нялъ имъ въ „Новомъ Времени“ около 1,000 строкъ
и... не возразилъ ровно ничего и ни на что. Только
возбудилъ во мнѣ глубочайшее изумленіе предъ со-
вершенно исключительною способностью г. Мень-
шикова точить изъ себя слова, слова и слова, при
томъ слова, изъ коихъ добрая треть ругательныхъ,
другая треть лживыхъ, а остальная треть — совер-
шенно пустыхъ, испускаемыхъ г. Меньшиковымъ
сотрясенія воздушнаго и стилистическихъ потребностей
ради. Прочитавъ бранную, бѣшеную статью г. Мень-
шикова, я, при всей ея злобной наглости, при всемъ
желаніи г. Меньшикова меня оскорбить, получилъ
даже нѣкоторое утѣшеніе. Все-таки своими „Лист-
ками и я, значитъ, нѣсколько достигъ цѣли, разъ
привелъ человѣка къ такому злому стыду предъ
тѣмъ, что онъ говорилъ, и вызвалъ въ немъ такую
острую потребность публичнаго самооправданія, —
къ сожалѣнію, крайне неудачнаго, да и врядъ ли
возможнаго. Правда, г. Меньшиковъ, что назы-
вается, еще „шебаршитъ* и бросается съ пѣною у
рта на тѣхъ, кто обличительнымъ словомъ навелъ
его на дорожку угрызеній совѣсти, но это все равно:
угрызенія уже чувствуются, стыдъ уже приснился
г. Меньшикову, какъ щедринскому Глумову, стыдъ
уже есть. Шебарша, г. Меньшиковъ, въ процессѣ
Въ ДНИ ВОЙНЫ.
125
самооправданія, прибѣгаетъ къ старому, наивному и
очень некрасивому способу кругомъ виноватыхъ, но
дерзкихъ людей: онъ кричитъ, что не говорилъ того,
за что его обвиняютъ, что я его оклеветалъ, что я
копаюсь въ его душѣ „съ ревностью, которая сдѣ-
лала бы честь присяжному сыщику"... Рагіег роиг
ѵоііз, сЬег шаііге!.. За всѣ таковыя свои злохудо-
жества, я, въ свою очередь, обвиняюсь г. Меньши-
ковымъ: 1) въ „журнальной провокаціи, для воз-
бужденія и безъ того крайне раздраженнаго еврей-
скаго читателя", 2) въ радикальномъ „горланствѣ",
которымъ я угождаю либеральному лагерю, 3) въ
преступномъ популярничаньи, которое выражается
тѣмъ, что я, „точно по программѣ, вооружился за
хулигановъ, нападающихъ на офицеровъ, ополчился
за евреевъ, нападающихъ на Россію" и даже — о,
ужасъ! —г „вновь воспѣлъ г. Горькаго". Съ чѣмъ себя
и поздравляю. Ахъ, г. Меньшиковъ! г. Меньшиковъ.
Видока тѣнь тебя усыновила,
Булгаринымъ изъ гроба назвала!..
На ябеду, любя, благословила
И ревностью къ Іудушкѣ зажгла!
Защищаться противъ г. Меньшикова въ томъ, что
онъ обо мнѣ священно-ябедничаетъ и доноситъ, я
не намѣренъ. Я, дѣйствительно, писалъ о дѣлѣ
жалкаго Журлова, рѣзко расходясь съ тѣми, кто,
какъ Меньшиковъ, убѣждали видѣть въ этомъ го
лодномь и пьяномъ нищемъ глашатая соціальной ре-
волюціи и рекомендовали подвергнуть его военному
суду съ „разстрѣломъ на двадцать лѣтъ", какъ вы-
ражалась одна горбуновская старуха. Я, дѣйстви-
тельно, сказалъ нѣсколько прямыхъ и рѣзкихъ словъ
въ защиту еврейства, когда Меньшиковъ ткнулъ въ
его сторону указательнымъ перстомъ: люди добрые!
126
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
смотрите: вотъ они, виновники японской войны! Я,
дѣйствительно, страстно люблю великолѣпный та-
лантъ М. Горькаго, — и однимъ изъ немногихъ
публицистическихъ дѣлъ своихъ, о которыхъ вспоми-
наю съ гордостью, почитаю то, что я, едва ли не
первый въ русской печати, написалъ о Горькомъ,
какъ о великой надеждѣ русскаго слова, еще въ тѣ
времена, когда Горькій былъ величиною, совершенно
неизвѣстною и чуть начавшею опредѣляться. Г. Мень-
шиковъ, если хочетъ, можетъ и это „политическое
преступленіе" мое включить въ свой обвинительный
актъ. И пусть Видока тѣнь его усыновляетъ и зо-
ветъ изъ гроба Булгаринымъ!
Не имѣя надобности объясняться съ г. Меньши-
ковымъ, я считаю нужнымъ объясниться съ публи-
кою, меня читающею, по поводу болѣе чѣмъ непри-
вычнаго мнѣ обвиненія въ клеветѣ и искаженіи
фактовъ. За многіе годы своей публицистической
работы мнѣ приходилось принимать на свою голову
много невольныхъ и полувольныхъ грѣховъ, а въ
иныхъ изъ нихъ, и по-дѣломъ, съ откровенностью
каяться. Но въ клеветѣ на невиннаго человѣка,
тѣмъ паче литератора, меня никогда и никто еще
не обвинялъ, да и никогда не обвинить доказательно.
Возстановлю факты полемики, и пусть публика су-
дитъ, невинно ли оговорилъ я г. Меньшикова, какъ
разжигателя расовой ненависти, уськающаго читатель-
скую массу „Новаго Времени“ на еврейство въ очень
тяжелое и смутное время настроеній чуткихъ и острыхъ.
Вотъ—дословный текстъ изъ фельетона г. Мень-
шикова, давшій мнѣ поводъ высказать свое мнѣніе
о его некрасивомъ подстрекательствѣ.
„Теперешняя вражда американцевъ открыла еще
сюрпризъ: оказывается, эта вражда есть въ знача-
Въ дни войны.
127
тельной степени дѣло евреевъ и какъ таковое является
отраженіемъ одного изъ нашихъ собственныхъ боль-
ныхъ вопросовъ, который мы до сихъ поръ не со-
брались рѣшить. Вся нынѣшняя война, намъ
нагло навязанная, есть чуть не прямое
слѣдствіе еврейской агитаціи въ тѣхъ стра-
нахъ, гдѣ печать и биржа въ рукахъ евреевъ. Нѣтъ
сомнѣнія, безъ обезпеченія Америки и Англіи, Япо-
нія не сунулась бы съ нами въ войну, это же обез-
печеніе вызвано настойчивымъ и яростнымъ похо-
домъ противъ Россіи англо-американской печати. Ки-
шиневскій погромъ, в ы сылк а Б р а гама (кор-
респондента „Тіпіез"), непринятіе амери-
канскойноты о евреяхъ — всеэто раздра-
жило до крайности и внутреннее наше,
и внѣшнее еврейство. Въ то время, какъ
внутреннее плететъ политическую сму-
ту, внѣшнее плело войну, и въ петлю по-
слѣдней мы уже попались. Азіаты по крови,
уроженцы ближняго Востока, евреи пер-
вый ударъ Россіи наносятъ изъ Азіи же
съ Востока Дальняго. Цѣлыя сто лѣтъ мы от-
кладываемъ еврейскій вопросъ, и вотъ внутрен-
няя зараза выступаетъ уже какъ злока-
чественная наружная сыпь. Выходцы изъ
Россіи собираютъ противъ насъ коали-
ціи, у с т р а и в а ю тъ нашимъ врагамъ з а й м ы,
подносятъ японскому императору бро-
неносецъ— въ видѣ подарка. Эта роль
еврейства новая, ее слѣдуетъ принять къ серьез-
ному соображенію...................... . . . .
Слишкомъ, наконецъ, ясно, что Японія лишь охот-
128
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ничья собака, натравленная на насъ болѣе серьез-
ными врагами, возбуждаемыми и своею собственною,
и еврейской ненавистью".
Вотъ что писалъ г. Меньшиковъ двѣ недѣли
тому назадъ. Въ настоящее время онъ увѣряетъ,
будто бы я скрылъ отъ публики „его подлинныя
слова", хитро разсчитывая, что, молъ, „кто же по-
мнитъ". Это ложь г. Меньшикова, ложь въ глаза,
потому что въ статьѣ моей были дослсвіо цитиро-
ванныя напечатанью разрядкой выше строки, за исклю-
ченіемъ басни о броненосцѣ. О ней же я промол-
чалъ потому, что мнѣ сдѣлалось прямо совѣстно,
что перо русскаго журналиста поднялось распро-
странять такую жалкую сплетню. Отсутствіе легенды
о броненосцѣ въ моихъ „Листкахъ", конечно, не къ
вреду г. Меньшикова, но скорѣе къ профиту его
послужило: я замолчалъ одно изъ самыхъ грубыхъ
и наглядныхъ свидѣтельствъ противъ него... Этимъ
что ли пропускомъ недоволенъ г. Меньшиковъ?
Извините! Извольте! Теперь ваше произведеніе пере-
печатано уже въ совершенной цѣльности и непри-
косновенности: можете упиваться имъ во всей его
дѣвственной прелести.
Итакъ, г. Меньшиковъ безцеремонно со-
лгалъ, увѣряя, будто я хулилъ его антисемит-
скій товаръ, хитро скрывъ самый товаръ отъ
публики, чтобы она не могла видѣть его доброты.
А вотъ — какъ назвать поступокъ г. Меньшикова,
когда онъ, ругая меня чуть не въ тысячѣ строкъ,
не пожелалъ ни въ одной изъ нихъ указать газету,
гдѣ помѣщена статья моя, за которую онъ на меня
обрушился ?.. Читателю преподнесена отборнѣйшая
ругань противъ „довольно извѣстнаго фельетониста
Амфитеатрова", но для провѣрки, заслуживаетъ ли
Въ дни ВОЙНЫ.
129
довольно извѣстный фельетонистъ Амфитеатровъ ру-
гани этой, любопытствующій читатель долженъ ры-
скать по дебрямъ россійской журналистики самъ.
„Г. Амфитеатровъ и его теперешніе товарищи"...
Позвольте! Да — кто же они, эти мои теперешніе
товарищи? Гдѣ ихъ читателю искать? Рыцарскій
противникъ мой не даетъ ему ни названія газеты,
ни числа, ни номера, куда онъ можетъ обратиться
за справкою. Красиво!.. Нечего сказать, хорошъ
учитель газетной чести! Изъ какихъ бушменскихъ
нравовъ заимствовалъ г. Меньшиковъ свой кодексъ
газетной порядочности ?..
По поводу вышеприведенныхъ строкъ г. Мень-
шикова я и спрашивалъ: понимаетъ ли г. Меньши-
ковъ, что дѣлаетъ ими? понимаетъ ли, что, объясняя
читательской массѣ японскую войну еврейскимъ мще-
ніемъ за кишиневскій погромъ, онъ готовитъ почву
для новаго озлобленія противъ „жидовъ", для новыхъ
погромовъ? понимаетъ ли онъ, что эти его строки
суть обвиненіе въ военной и государственной измѣнѣ
народности, живущей въ Россіи семью милліонами
своихъ представителей? Понимаетъ ли онъ, что этотъ
плевокъ гадкихъ подозрѣній, пущенный въ расу,
попадаетъ и въ десятки тысячъ еврейскихъ солдатъ,
стоящихъ подъ русскими знаменами?
Теперь оказывается, что г. Меньшиковъ ровно
ничего не понимаетъ. Онъ обзываетъ прямые вы-
воды изъ его точныхъ словъ „клеветою". Изъ его
словъ нельзя дѣлать прямыхъ выводовъ. Его слова—
это его слова, они—„такъ", сами по себѣ. Остается
спросить: Зачѣмъ же вы ихъ пишете и печатаете?
Строки, которыя пишутся „такъ", въ пространство,
безъ задачъ и цѣлей, создаются графоманами, а не
писателями, а какъ ни унижаетъ себя г. Меныии-
А. В. Амфитеатровъ. IX. 9
130
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ковъ, держа свои ежевоскресные экзамены на злоб-
ность и рѣзвость, все-таки, онъ какъ будто писа-
тель, а не графоманъ. Онъ ровно ничего не пони-
маетъ и не желаетъ понимать. Вопія, будто его
оболгали, онъ самъ повторяетъ теперь въ своемъ
возраженіи тѣ же дурныя строки (съ милою приба-
вочкою, что высланный Брагамъ—„судя по фамиліи,
еврей", хотя „Тітез" и засвидѣтельствовалъ шот-
ландское происхожденіе своего сотрудника) — и за-
тѣмъ, съ наивными глазами, изумляется:
— Да что же тутъ особеннаго? гдѣ же я гово-
рилъ о погромѣ? гдѣ же я нанесъ смертельное оскор-
бленіе еврейству? гдѣ же я говорю объ еврейскихъ
солдатахъ? гдѣ же я плюнулъ на весь еврейскій
народъ?
Ахъ, Заіпіе ЫііоисЬе! Заіпіе ЬШоисЬе! Вотъ
Баіпіе ЬШоисНе! Такая Заіпіе ЫіІоисЬе, что — еслибы
настоящую Нитушъ побрачить съ стариннымъ подъ-
ячимъ, то и тогда врядъ ли получился бы плодъ,
достойный помѣряться съ г. Меньшиковымъ въ
искусствѣ пользительной наивности и игры въ прятки
за слова, крюки и заковыки.
Оставляя г. Меньшикова при словахъ, крюкахъ
и заковыкахъ, скажу краткую притчу.
Нѣкто, купивъ потребное количество самовос-
пламеняющагося вещества, въ глухую ночь вымазалъ
имъ сосѣдскій заборъ. Взошло солнце, и, при первыхъ
лучахъ его, пошло драть пожаромъ сосѣдскую усадьбу.
Кто поджигатель усадьбы? По нашему скромному
мнѣнію, согласному съ общечеловѣческимъ здравымъ
смысломъ, тотъ, кто вымазалъ сосѣдскій заборъ са-
мовоспламеняющимся веществомъ. А вотъ г. Мень-
шиковъ скажетъ, что поджигатель — солнце, — вольно
же было ему всходить! а этотъ милый парень съ вос-
Въ дни войны.
131
пламеняющимся веществомъ совсѣмъ не поджигатель
усадьбы, ибо пожары бываютъ отъ огня, а огня въ
рукахъ у парня никто не видалъ, и онъ только ма-
залъ, да ито лишь заборъ, а не цѣлую усадьбу...
Онъ только мазалъ. Только мажеть и г. Меньши-
ковъ и тоже,—теперь клянется онъ въ этомъ, —
лишь заборъ, а не цѣлую усадьбу. Только мажегь
и ужасно возмущается, какъ это за его только ма-
занье его называютъ поджигателемъ. Онъ теперь увѣ-
ряетъ, что обвинялъ въ созданіи японской войны
только „еврейскую биржу и печать", а евреямъ
онъ вовсе не врагъ и евреевъ даже любитъ.
Впрочемъ, при условіи, что еврей будетъ Рубин-
штейномъ, Анто ✓ Кольскимъ, Куинджи (который,
къ слову сказать, никогда евреемъ не быль!),
Левитаномъ.
Что слова эти — жалкая поправка человѣка, стру-
сившаго собственной нелѣпой выходки и ощутившаго
большой и болѣзненный стыдъ, который онъ тща-
тельно хочетъ заглушить въ себѣ крикомъ и шипомъ
Видока, достаточно ясно при первомъ же взглядѣ на
цитату выше. Распространялся г. Меньшиковъ не
только объ еврейской печати и биржѣ, а повторялъ
и подчеркивалъ мнимое японофильство и внѣшняго,
и внутренняго еврейства до тѣхъ поръ, пока до-
говорился до подарка японскому императору броне-
носца „выходцами изъ Россіи". Это хорошо, что
г. Меньшиковъ сконфузился и теперь пытается со-
кратить размѣры своей клеветы на еврейскую народ-
ность и перевести инсинуацію изъ общей въ част-
ную. Только и тутъ онъ не выдержалъ характера
и прорвался таки тирадами о вредномъ и свирѣпомъ
еврейскомъ націонализмѣ, который, по г. Меньши-
кову, теперь уже провинился и еще въ одномъ грѣхѣ,
9*
132
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
пожалуй, пострашнѣе для обвиняемыхъ и самой япон-
ской войны: „еврейскіе націоналисты вызвали рево-
люціонное броженіе въ Западномъ краѣ; изъ аре-
стованныхъ за политическіе безпорядки въ этомъ
краѣ 90 проц. евреевъ". Резюме всей этой удиви-
тельной меныниковской любви къ евреямъ:
„Правъ ли я, однако, въ томъ, что евреи,
раздраженные за кишиневскій погромъ, въ
видѣ мести старались навлечь на насъ
нынѣшнюю войну? Я счелъ бы прямо за сча-
стье оказаться неправымъ и съ величайшей охотою
извинился бы за ошибку. Но я рѣшительно не
могу изъ тѣхъ наблюденій, какія мнѣ до-
ступны, сдѣлать иного вывода, кромѣ един-
ственнаго, какой сдѣлалъ".
О чемъ же было тогда и бобы разводить,
г. Меньшиковъ, для чего городить огородъ въ тысячу
строкъ? Шебарша, и не желая гласно признаться
въ винѣ, вами съ тайнымъ стыдомъ уже понятой, вы,
стало быть, послѣ сотни объѣздцевъ и экивоковъ,
стоите при своемъ тезисѣ, какъ и стояли: „японская
война — месть еврейства за кишиневскій погромъ".
Въ чемъ же вы были оклеветаны? за что же вы
ругаете и проклинаете меня, какъ человѣка, васъ
умышленно оболгавшаго? въ чемъ моя ложь?
Изъ массы зловреднаго еврейства, будто бы мстя-
щаго намъ японскою войною за кишиневскій погромъ,
г. Меньшиковъ исключаетъ, кромѣ Рубинштейновъ,
полугрека Куинджи, Антокольскихъ и Левитановъ, еще
„бѣдныхъ стекольщиковъ, мѣдниковъ, торгашей, чер-
норабочихъ, которые составляютъ массу еврейскаго
населенія" и которымъ не до политики. Я тоже
думаю, что не до политики. Но кишиневскій по-
громъ какъ и всякій еврейскій погромъ, поразилъ
Въ дни войны.
133
именно эту массу еврейскаго населенія: грабили и
убивали именно этихъ беззащитныхъ стекольщиковъ,
мѣдниковъ, торгашей, чернорабочихъ; они приняли
весь ужасъ злодѣянія на свои тощія тѣла. Этимъ
же стекольщикамъ, мѣдникамъ, чернорабочимъ и проч.
пришлось бы расхлебывать кашу, если бы — не дай
Богъ! — вспыхнули заборы, исподволь намазываемые
гг. Меньшиковыми и К°. Имъ, жертвамъ не разби-
рающаго правыхъ и виноватыхъ народнаго бѣшен-
ства, и придется заплатить своею кровью и досто-
яніемъ, если любвеобильная меньшикообразная поли-
тика успѣетъ внушить массѣ ту коварную клевету,
тотъ ужасный доносъ на еврейство, которые она
проводить съ такимъ усердіемъ и постоянствомъ,
хотя теперь уже какъ будто и зардѣвшись нѣсколько,
и стараясь вуалировать свои человѣконенавистныя
черты.
— Помилуйте! — вопіетъ г. Меньшиковъ, —
Амфитеатровъ такъ повернулъ, будто бы я на всѣхъ
евреевъ призываю гнѣвъ правительства!
А что же вы дѣлаете? Милость и любовь что ли
правительства хотите вы склонить къ еврейству хотя
бы такимъ нашептываніемъ:
„Кишиневскій погромъ былъ каплей, переполнив-
шей чашу еврейскаго гнѣва. По офиціальному со-
общенію, самъ погромъ былъ вызванъ общимъ
подъемомъ еврейскаго раздраженія въ послѣдніе годы.
Какъ выяснилось изъ гомельскаго антипогрома, изъ
рѣчи мѣстнаго губернатора и показанія другихъ вла-
стей, евреи давно уже изъ обороны перешли въ на-
ступленіе, они вооружаются револьверами, кастетами
и пр., держатъ себя до такой степени вызывающе,
что какъ бы сами напрашиваются на репрессіи. Если
вы читали заграничныя изданія, вы знаете, до какого
134
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
сумасшествія доходили евреи въ своихъ проклятіяхъ
къ Россіи за кишиневскій погромъ. Мудрено ли, что
самая крайняя, самая впечатлительная часть еврей-
ства — еврейскіе журналисты, въ рукахъ которыхъ
почти вся печать Запада, — мудрено ли, что они
объявили русской государственности войну не на
животъ, а на смерть? Честные евреи вовсе
этого не скрываютъ. Они открыто провоз-
глашаютъ, что теперешній порядокъ ве-
щей въ Россіи нестерпимъ для еврейства
и долженъ быть разрушенъ, путемъ ли ре-
волюціи, или военнымъ разгромомъ. Что жъ
тутъ удивительнаго, и, наоборотъ, не вполнѣ ли это
естественно?"
Вѣдь это читать жутко!.. Этакихъ вещей и въ
полицейскомъ протоколѣ съ пристрастіемъ не сыщешь!..
Или г. Меньшиковъ, дѣйствительно, какъ въ старин-
ныхъ водевиляхъ это амплуа называлось — Агнесса,
которая столь наивно невинна, что похабства соб-
ственныхъ своихъ словъ не понимаетъ, или — какъ
же онъ морочитъ своего читателя, съ какимъ невозму-
тимымъ великолѣпіемъ лжетъ онъ теперь прямо въ
глаза своимъ „я — не я!"
Г. Меньшиковъ обвиняетъ меня въ клеветѣ за то,
что я напомнилъ ему, какъ тяжело будетъ читать
его клеветы еврейскимъ солдатамъ русской арміи, —
и тутъ же спѣшитъ успокоить свою совѣсть и сво-
его читателя: еврейскій солдатъ, все равно, никуда не
годится! Доходитъ до того, что отнимаетъ у еврей-
ства покойнаго Геймана и даже отрицаетъ его дѣя-
тельность и громкую популярность... Не смѣйте
считать Геймана евреемъ: онъ „отрекся отъ еврей-
ства!" То есть — былъ крещеный? Такъ — зачѣмъ
же вы ставите мнѣ въ примѣръ желательныхъ вамъ
Въ дни войны.
135
евреевъ — Рубинштейна? Онъ былъ тоже крещеный,
значитъ, тоже „отрекся отъ еврейства": однако,
видно, есть что-то, скрѣплявшее его съ еврействомъ,
и помимо религіи, такъ тѣсно, что даже у васъ не
поднялась рука отнять Рубинштейна у еврейства!..
Вы больше еврей, чѣмъ Гейманъ! — увѣряетъ меня
г. Меньшиковъ, — потому что онъ проливалъ кровь
за Россію, а вы проливаете чернила за евреевъ...
Видока тѣнь тебя благословила,
Булгаринымъ изъ гроба назвала!
Г. Меньшиковъ у насъ — писатель не голослов-
ный! онъ не безъ авторитетовъ живетъ! Чтобы по-
разить меня таковыми, онъ призвалъ подъ свое со-
крушительное знамя гг. Тверского, Кассини и даже...
знаменитаго въ своемъ родѣ кишиневскаго голову
Степанова! Почему же нѣтъ еще Шмакова? Ужъ за-
одно бы!.. Фельетонистъ „Новаго Времени" оправ-
дываетъ себя цитатами изъ „Новаго Времени" (кор-
респонденція Тверского)!
Такъ Селестенъ есть Флоридоръ,
А Флоридоръ есть Селестенъ...
Опять скажу: о, Заіпіе РШонсЬе! Заіпіе ЫИоисЬе!..
Даже и пѣсенка-то о Селестенѣ и Флоридорѣ, впро-
чемъ, именно изъ этой оперетки...
За симъ я могъ бы разстаться съ г. Меньшико-
вымъ, ибо проповѣдовать ему духъ кротости и
правды — кажется, совершенно напрасный трудъ, да
и не мое это дѣло, а лжи его и нечестная попытка
перевалить вину свою съ больной головы на здо-
ровую, думаю, теперь достаточно выяснены по всѣмъ
пунктамъ. Остановлюсь, однако, на одной потреб-
ности, — рго бошо зиа. Г. Меньшиковъ не позабылъ
136
Дождя ОТШУМЪВІПАГО КАПЛИ.
предъявить ко мнѣ обвиненіе, что когда-то я самъ
былъ антисемитомъ и рѣзко писалъ объ еврействѣ.
До тона, который г. Меньшиковъ мнѣ приписываетъ,
я не помню, чтобы опускался, но противъ еврейства
писалъ: былъ у меня періодъ такого увлеченія, что,
прочитавъ „Шулханъ-Арухъ" и его русскаго толко-
вателя, я, до тѣхъ поръ къ еврейскому вопросу со-
вершенно равнодушный, подъ нѣкоторыми антисеми-
тическими вліяніями, сталъ относиться къ еврейству
недоброжелательно и подозрительно. Это настроеніе
держалось во мнѣ болѣе года и отразилось въ нѣ-
сколькихъ статьяхъ, отъ которыхъ я впослѣдствіи съ
удовольствіемъ бы отказался, какъ отъ грѣха неуста-
новившейся и со стороны навѣянной мысли.
Было это семь лѣтъ тому назадъ — въ 1897—
1898 году. Такъ что г. Меньшиковъ можетъ ликовать:
земской давности моему „антисемитизму" не вышло,
и покивать на меня перстомъ и главою онъ можетъ
съ полнымъ подъяческимъ правомъ и успѣхомъ.
Ну, — что же? Когда я былъ молодъ — мало ли о
чемъ я разсуждалъ и говорилъ, какъ распущенный,
влюбленный въ парадоксы мальчишка. Когда усталъ
взрослымъ, я говорю и думаю какъ взрослый чело-
вѣкъ. Съ г. Меньшиковымъ — совершенно обратная
эволюція. Когда-то онъ умѣлъ говорить языкомъ
взрослаго и самостоятельнаго человѣка, но, чѣмъ дѣ-
лается старше, тѣмъ болѣе рѣчи его становятся рѣ-
чами, надутыми съ вѣтра и мальчишескими. И нехоро-
шаго мальчишки: задорнаго, ябедника и лгуна.
Между временемъ, которое счелъ нужнымъ вос-
кресить г. Меньшиковъ въ памяти, вѣроятно, спе-
ціально еврейскихъ моихъ читателей, и настоящими
днями — легла долгая полоса моей самостоятель-
ной публицистической работы, когда я разобрался
Въ дни войны.
137
гласно со множествомъ общественныхъ вопросовъ,
мучившихъ меня ранѣе своею неясностью, въ томъ
числѣ и въ еврейскомъ. Ему я не мало посвятилъ
статей въ „ Россіи“ покойной, въ „Спб. Вѣдомостяхъ
въ провинціальной печати. Было много читано, много
писано, много говорено, да и много видано—вклю-
чительно до новыхъ, глубоко интересныхъ и важныхъ
еврейскихъ знакомствъ, между прочимъ, и въ той
ссыльной глуши, пребываніемъ въ которой съ такимъ
бушменскимъ тактомъ не преминулъ укорить меня
г. Меньшиковъ. Взглядъ мой на еврейскій вопросъ
выясненъ совершенно опредѣленно, а — вѣритъ
г. Меньшиковъ въ мою искренность, или нѣтъ, мнѣ
безразлично. Мой читатель, который знаетъ меня
искреннимъ и въ своихъ ошибкахъ, и въ своихъ
раскаяніяхъ, мнѣ вѣритъ, ибо знаетъ, что я пережи-
валъ свою эволюцію нутромъ: тяжело и мучительно,
а не потому, что закрылся одинъ журналъ, и редак-
торъ газеты противоположнаго направленія пригла-
силъ: бойкое перо! къ намъ пожалуйте! Знаетъ чи-
татель и то, что умѣю я грѣшить — умѣю и каяться...
А что до антисемитизма восьмилѣтней давности,
то... въ дѣтствѣ я разорялъ птичьи гнѣзда. Пола-
гаю, это не причина, чтобы взрослымъ человѣкомъ
я не имѣлъ права писать о вредѣ этой жестокой ша-
лости и воевать съ нею!
Состязаться съ г. Меньшиковымъ въ ругатель-
ствахъ рѣшительно не вижу надобности и отказыва-
юсь. Въ началѣ своего фельетона онъ изображаетъ
меня въ видѣ горлана на сельскомъ сходѣ литера-
туры, который отталкиваетъ степенныхъ „стариковъ“,
зычно ругаетъ ихъ, и даже, — о, ужасъ! — спосо-
бенъ, въ случаѣ надобности, дать имъ въ „морду".
Если читатель потрудится сравнить тонъ, какимъ и
138
Дождя ОТШУМЪВШЛГО КАПЛИ.
говорилъ о г. Меньшиковѣ въ прошлой моей статьѣ,
да и теперь, съ тономъ, какимъ г. Меньшиковъ по-
зволяетъ себѣ говорить обо мнѣ, то онъ самъ уви-
дитъ ясно, на чыо голову должно упасть обвиненіе
въ горланствѣ. О горланахъ же и степенныхъ „ста-
рикахъ" скажу вотъ что. Горланство— худое дѣло,
и, какъ бы ни увѣрялъ г. Меньшиковъ, горланамъ я
не сочувствую. Но если на сельскомъ сходѣ заво-
дятся среди степенныхъ стариковъ елейненькіе и ме-
дорѣчивые Іудушки-міроѣдушки, которые сладкимъ
голоскомъ шипятъ и „подкалдыкиваютъ", натравляя
сосѣдушекъ другъ на дружку, мутя своими подмар-
гиваніями, намеками, сплетнями и доносами тихую и
мирную деревню, то, право, и горлана можно побла-
годарить, буде онъ скажетъ такому Іудушкѣ-міро-
ѣдушкѣ во всеуслышаніе вполнѣ заслуженное крѣп-
кое слово и оттолкнетъ его плечомъ огь схода, какъ
смутьяна-ябедника и ловца рыбы въ мутной водѣ.
И если даже таковой Іудушка-міроѣдушка получить
при семъ, выражаясь словами г. Меньшикова, въ
„морду", то и эта прискорбная случайность, при
всей беззаконности своей, врядъ ли кого огорчитъ
и едва ли кому покажется удивительною. Ибо, какъ
говоритъ Достоевскій, на котораго г. Меньшиковъ
охотникъ ссылаться:
— Въ обыкновенныхъ случаяхъ жизни мордасы
запрещены по закону, и всѣ перестали бить, ну, а
въ отличительныхъ случаяхъ жизни, такъ не то что
у насъ, а и на всемъ свѣтѣ, будь хотя бы самая
полная французская республика...
Не надо превращать свою роль на сходѣ въ „отли-
чительный случай жизни". Такъ-то, г. Меньшиковъ!
Молоярвн.
1 марта 1904 г.
Въ дни войны
139
Портъ-Артуръ и Севастополь.
Въ воскресномъ фельетонѣ г. С. Сыромятникова
я прочелъ властный, — въ обычной манерѣ этого
журналиста: онъ всегда пишетъ властно, — окрикъ
противъ всѣхъ, кто, во время войны, не перестаетъ
болѣть душою и не отрывается мыслью отъ нашихъ
внутреннихъ неустройствъ. Совершенно оставляя въ
сторонѣ траги-комическій и едва ли не легендарный
поводъ \ который, какъ видно изъ намековъ почтен-
наго фельетониста, далъ ему частный толчекъ къ его
принципіальнымъ обобщеніямъ, я позволю себѣ вы-
разить сомнѣнія въ основательности и полезности
самого, подлежащаго обсужденію, тезиса. Ни война,
ни иная внѣшняя сила не въ состояніи остановить
внутренней жизни государства, со всѣми ея радо-
стями, со всѣми горями, а, разъ продолжаются эти
радости и горя, какъ же могутъ быть позабыты и
отставлены на задній планъ созидающіе ихъ инте-
ресы? Если бы война была какимъ-то цѣлебнымъ
пластыремъ, посредствомъ котораго возможно при-
глушать боли внутреннихъ недуговъ и отвлекать
общественный интересъ отъ собственныхъ нуждъ,—
какъ было бы легко каждому государству создать
себѣ иллюзію благоденствія: объявилъ войну со-
сѣду, — и вся недолга! Мы, молъ, воюемъ, а по-
куда воюемъ, потребности нутра отмѣняются, счи-
таются не существующими въ природѣ, и да молчитъ
о нихъ всякая тварь человѣча! Но, къ сожалѣнію,
эта странная панацея общественныхъ нуждъ, оптими-
стически предполагающая двойственность организма
государственнаго, — что когда у Еремы чирей, у
1 Слухи объ японофильскихъ протестахъ учащейся молодежи
(1905).
140
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Ѳомы не болитъ, — къ сожалѣнію, она рѣшительно
нигдѣ и никогда себя не оправдала, да и не могла
оправдать: отъ того, что ваша кожа покрывается
ранами отъ непріятельскаго меча, не пройдетъ у васъ
ракъ желудка! Нельзя сказать обществу: по случаю
болѣзни внѣшней, всѣ внутреннія упраздняются!
На фиктивныхъ отмѣнахъ этого рода провалился
римскій и французскій псевдодемократическій цеза-
ризмъ : Юліи, Флавіи, Наполеоны. Къ чему же намъ
влюбляться въ такіе безрадостные прецеденты? Рус-
ское государство до 1878 года никогда еще не вело
войнъ со спеціальною цѣлью оттянуть ими обществен-
ное вниманіе отъ внутреннихъ государственныхъ за-
дачъ, и военные громы на дальнихъ окраинахъ никогда
не препятствовали русской жизни идти и развиваться
своимъ чередомъ, устраивая и упорядочивая домъ
свой. Да и какъ быть иначе? Жизнь полна срочными
запросами, а война — сила, работающая безъ срока.
Мы болѣе пятидесяти лѣтъ вели тяжелую Кавказскую
войну. Что же? Было полвѣка спать Россіи, пи-
таясь только рѣдкими реляціями изъ Дагестана и
Чечни? Крестьянская реформа назрѣвала подъ громъ
Гуниба. Шведская и турецкая войны не помѣшали
Петру Великому, а помогли провести его реформы.
Наша судебная реформа развилась подъ молніями
польскаго возстанія... да мало ли примѣровъ! Если
не хватитъ въ Россіи, можно занять на Западѣ,
углубляясь даже до римской древности, какъ дѣлаетъ
и г. Сыромятниковъ.
Г. Сыромятниковъ — человѣкъ очень хорошаго
образованія. Поэтому мнѣ было нѣсколько удиви-
тельно прочитать въ его фельетонѣ, будто „въ на-
родовластномъ, но глубоко понимавшемъ науку
войны Римѣ, во время войны умолкали мирныя власти
Въ дни войны.
141
и назначался сіісіаіог геі ^егепсіае сапза, повелитель
для веденія войны (?)“. Это, очевидно, опять пред-
умышленное публицистическое обобщеніе, съ намѣ-
ренно черезчуръ широкимъ распространеніемъ поня-
тія о диктатурѣ, ибо учреждалась она совсѣмъ не
во время войны вообще, но лишь іп азрегіогіЬнз
ЬеІІіз аіН іп сіѵііі піоіп сііНісіІіоге, т. е. при особенно
тяжелыхъ войнахъ, либо въ самое смутное время
гражданской неурядицы. Ливій и Цезарь одинаково
характеризуютъ диктатуру, какъ послѣднее средство
республики (иііітшп сопзіііиіп, ехігепшпі), и обра-
щалась республика къ ней вовсе не такъ обязательно
и охотно, какъ полагаетъ г. Сыромятниковъ. На-
противъ, институтъ былъ очень непопуляренъ и по-
терпѣлъ полное крушеніе въ Ганнибаловой войнѣ,
разрушившей его авторитетъ, такъ что затѣмъ, въ
теченіе 120 лѣтъ (552—672 римской эры) предъ
Суллою, Римъ не прибѣгалъ къ диктатурѣ вовсе,
хотя въ этомъ перерывѣ онъ велъ постоянныя войны
и пережилъ грозныя аграрныя бури. Согласитесь,
что нельзя же Россіи причислять къ азрегіога Ьеііа
японскую войну, какъ бы ни была она непріятна
для нашего кармана и самолюбія. Что изъ нея раз-
горится, — тамъ видно будетъ, а покуда — при-
равнивать ее къ крайнимъ бѣдствіямъ, при кото-
рыхъ Римъ учреждалъ диктатуру и заставлялъ мол-
чать мирныя власти (и то нужна поправка: финан-
совое управленіе изъ безусловнаго подчиненія дик-
татору выдѣлялось), — это, какъ хотите, японцамъ
чести много! Равнымъ образомъ, врядъ ли взы-
ваетъ о крайностяхъ диктатуры и можетъ быть раз-
сматриваемъ, какъ симптомъ тоінз сіѵіііз сііШсіІіогіз,
единичный японофильскій протестъ (если еще онъ и
быль-то?), о которомъ такъ усердно распространился
142
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
г. Сыромятниковъ... Тутъ много бури въ стаканѣ
воды и пальбы изъ пушекъ по воробьямъ!
Пальбу эту производитъ не одинъ г. С. Сыро-
мятниковъ. Вчера и третьяго дня газеты были полны
торжественныхъ приглашеній:
— Покорнѣйше просять почтеннѣйшую публику
не смѣшивать Портъ-Артуръ съ Севастополемъ!
Приглашенія эти возглашаются полемическимъ
тономъ, въ которомъ врядъ ли есть необходимость
по логическимъ и естественнымъ условіямъ эпохи.
Сыръ-боръ загорѣлся съ того, что въ Россіи,
будто бы, существуютъ патріоты особаго порядка,
которые желаютъ, чтобы I Іортъ-Артуръ сталъ новымъ
Севастополемъ, такъ какъ пораженія извнѣ иногда
влекутъ за собою періоды ярко выраженнаго обще-
ственнаго самосознанія, порождающаго прекрасныя
внутреннія реформы, какъ, напримѣръ, за Севасто-
полемъ послѣдовазо 19 февраля. Идея прогресси-
ровать, претерпѣвая пораженія, конечно, обидна и
возмущаетъ патріотическій инстинктъ. Какъ пря-
молинейная теорія, и эта мысль, что „за битаго
двухъ небитыхъ даютъ", имѣетъ, однако, нѣкоторое
историческое оправданіе. Многимъ народамъ пора-
женія политически шли больше въ прокъ, чѣмъ по-
бѣды, — и, напримѣръ, если ужъ вспоминать Сева-
стополь, то, конечно, мы, побѣжденные, извлекли
изъ этого грознаго урока судьбы гораздо больше
нравственныхъ и политическихъ выгодъ въ буду-
щемъ, чѣмъ наша побѣдительница, Франція Напо-
леона III. Франція, въ свою очередь, — какъ бы
ни свирѣпствовалъ въ ней недугъ реванша, — долж-
на, наединѣ съ своей душой, сознаться, что крово
и деньгопусканіе, прописанныя ей Бисмаркомъ,
были не къ смерти, но къ славѣ Божіей. Франція
Въ дни войны.
143
1872—1904 гг., хотя и пораженная, — куда бо-
лѣе отрадная, благоустроенная, сильная и богатая
политическая величина, чѣмъ Франція 1852—
1872 гг., хотя та Франція и не знала пораженій.
Итакъ, теоретически, въ разсужденіяхъ этихъ нѣтъ
ровно ничего ужаснаго; неловкость ихъ сводится
развѣ лишь къ тому, что они сейчасъ непрактичны:
когда борятся два аглета, не резонъ пугать своего
фаворита причитаніями, что ты, моль, проигралъ
однажды прежде, — берегись: можешь проиграть и
теперь!
Въ существованіе такихъ людей, которые мы-
сленно вожделѣютъ: пошли, Аллахъ, чтобы насъ
отдули, какъ Сидоровыхъ козъ! — я плохо вѣрю.
Что за государственный „мазохизмъ" такой? Откуда
вдругъ влеченіе, родъ недуга, къ принятію на тѣло
свое бичей и скорпіоновъ? Если и водятся на Руси
такіе „мазохисты", то — какъ единицы, крайне
рѣдкія, болѣзненныя и безсильныя, о которыхъ ни-
какъ нельзя говорить обобщающими Филиппинами,
направленными противъ русскаго культурнаго слоя...
Фразы о Севастополѣ, заставляющія журналистовъ
истерически восклицать, будто „интеллигентъ жела-
етъ разгрома!", должно перевести на общую, про-
стую рѣчь гораздо болѣе естественнымъ и понятнымъ
упованіемъ. Грозныя вѣхи войнъ въ исторіи наро-
довъ ставятся недаромъ; онѣ направляютъ ее, послѣ
страшнаго экзамена на военную и гражданскую зрѣ-
лость, по новымъ путямъ мирнаго развитія, обще-
ственнаго прозрѣнія внутрь себя, національнаго
подъема къ самосовершенствованію. У насъ, въ
Россіи, такой періодъ наступилъ и выразился съ
особенно подчеркнутой яркостью послѣ неудачной
севастопольской кампаніи, которою исторія наша
144
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
въ правѣ гордиться больше, чѣмъ иною побѣдою: такъ
хорошо и сильно высказалось тогда русское само-
сознаніе! Періодъ этотъ у всѣхъ на свѣжей
памяти, и врядъ ли кто, кромѣ немногихъ крѣ-
постниковъ, поминаетъ его лихомъ. Но для „ послѣ-
севастопольскихъ “ настроеній и дѣяній совсѣмъ
не надо Севастополя, совсѣмъ не необходимо быть
побитыми. Подобные же отрадные періоды имѣла
Россія и послѣ нѣкоторыхъ своихъ побѣдоносныхъ
войнъ, — наша европейская реформа утверждена
Полтавою, наше политическое и общественное
западничество получили мы въ завоеванномъ Па-
рижѣ. Эти старыя исторіи уже забылись, анало-
гическія послѣдствія Севастополя хорошо памятны.
Потому о Севастополѣ и говорятъ. Никто не же-
лаетъ, чтобы Россія получила севастопольское
увѣчье, но найдутся милліоны уповающихъ, что
война, которою судьба наказываетъ наше отечество,
вызоветъ во внутреннемъ укладѣ его живую полосу
такой же энергической переоцѣнки своихъ цѣнно-
стей, такой же бодрый и властный пересмотръ на-
зрѣвшихъ потребностей государственнаго организма,
какими ознаменовался посл ^-севастопольскій періодъ
русской исторіи. 1855—1865 годы — конечно, самая
блистательная эпоха нашей гражданственности, и же-
лать ея повторенія не значить желать зла Россіи.
Я глубоко вѣрю, что, каковъ бы ни былъ исходъ
войны, она поставитъ наше отечество на благую и
умную дорогу. Мы ли побѣдимъ, насъ ли побѣ-
дятъ,— наша побѣда: все равно, мы должны видѣть
въ наступившемъ историческомъ урокѣ призывъ къ
самоизслѣдованію и совершенствованію, — и если
мы преуспѣемъ въ этихъ похвальныхъ занятіяхъ,
какъ преуспѣли въ послѣ-севастопольскіе годы, то
Въ дни войны.
145
тѣмъ красивѣе заблестятъ наши побѣды, тѣмъ болѣе
утѣшенія сохранится намъ на случай неудачъ. Не
о севастопольскомъ разгромѣ Россіи „мечтаетъ ин-
теллигентъ", обличаемый патріотическою горячностью,
но о послѣ-севастопольскомъ зиждительствѣ, не объ
ослабленіи государственнаго организма внѣшнею бо-
лѣзнью, но объ укрѣпленіи его чрезъ упорядоченіе
разстроенныхъ физіологическихъ отправленій, чрезъ
оздоровленіе и очищеніе его „внутреннихъ скляницъ
и блюдецъ"...
Россія до сихъ поръ никогда не вела „войны для
войны": это совсѣмъ не въ нашемъ національномъ
характерѣ: мы — пахари, Микулы Селяниновичи, и
воинъ, рыщущій по свѣту въ призваніи воевать, —
варягъ Вольга-богатырь остановился въ раздумьѣ предъ
нашею мужицкою сошкою, оказавшейся куда тяже-
лѣе его побѣдоноснаго меча... И съ тѣхъ поръ,
какъ бы ни гремѣлъ нашъ побѣдоносный мечъ, его
звонъ никогда не могъ заглушить отъ русскаго уха
другихъ постоянныхъ и близкихъ ему звуковъ —
что „оретъ въ полѣ оратай, покрикиваетъ, его сошка
о камешки поскрипываетъ, его сивая кобылка по-
фыркиваетъ". Отъ судьбы этой сошки, влекомой
сивою кобылкою, не можетъ отвлечь русскаго вни-
манія никакой японецъ, ибо даже вопросъ о томъ,
какъ мы управимся съ японцемъ, по всему существу
своему, сводится къ тому же вопросу: вывезетъ ли
сивая кобылка, хромая по скрипучимъ камешкамъ,
свою сошку или застрянетъ на скрипучихъ камеш-
кахъ? Судьбы сошки — судьбы Россіи. Русскій
мечъ въ 1876—1878 гг. былъ чрезвычайно побѣ-
доносенъ, но сошка не вывезла по скрипучимъ ка-
мешкамъ, и, стоя у вратъ Константинополя, мы по-
лучили афронтъ Берлинскаго конгресса. Въ судь-
А. В. Амфитеатровъ- IX. 10
146
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
бахъ же сошки самый счастливый и желанный
переломъ случился въ послѣ-севастопольскіе годы.
Такъ диво ли, что воображеніе всѣхъ, кто любитъ
сошку, обращается съ ласкою и благодарностью къ
этому времени, когда наростала крестьянская ре-
форма ?
Севастопольскаго разгрома не желаетъ и не мо-
жетъ желать Россіи никакой „интеллигентъ", — это
напраслина, — и вредная.
Но послѣ-севастопольскихъ вѣяній и духа же-
лаютъ всѣ, не отравленные закоснѣлымъ крѣпостни-
чествомъ. Эпоха реформъ Царя-Освободителя —
любимая эпоха всѣхъ русскихъ, сознательно любя-
щихъ русскій народъ. За что же укорять тѣхъ,
кто, памятуя золотой вѣкъ, желаетъ потомству:
— Дай Богъ и вамъ пожить въ золотомъ вѣкѣ!
1904.
О воинской повинности.
Г. Борскій въ „Спб. Вѣдомостяхъ" поднялъ во-
просъ объ избавленіи отъ обязанностей воина та-
лантливыхъ людей, полезныхъ отечеству на другихъ
поляхъ общественной дѣятельности. Вопросъ и
очень важный, и чрезвычайно щекотливый. Излишне
говорить, что внушенъ онъ самымъ добрымъ и чест-
нымъ чувствомъ — вполнѣ понятнымъ ужасомъ предъ
смертнымъ рискомъ, фатально возникающимъ, по
суровому зову войны, для представителей мирныхъ,
такъ называемыхъ свободныхъ профессій: артистовъ,
юристовъ, писателей и пр. Не военные по наукѣ,
ремеслу и призванію, люди эти практически безпо-
Въ дни войны.
147
лезны въ рядахъ дѣйствующей арміи и представятъ
въ ней собою не болѣе какъ пушечное мясо. И,
конечно, при мысли, что, чрезъ военное равненіе
всѣхъ подъ одну шапку, въ пушечномъ мясѣ могутъ
очутиться ярчайшіе люди ума и таланта, соль Рус-
ской земли, Чеховы, Горькіе, Вересаевы, никто не
испытаетъ восторга, у каждаго сердце сожмется стра-
хомъ и болью за всѣмъ дорогого человѣка. А съ
другой стороны — какъ же избѣжать-то?
Всеобщая воинская повинность, — одинъ изъ
немногихъ демократическихъ принциповъ, вполнѣ
усвоенныхъ современными государствами и воспиты-
вающихъ въ лонѣ ихъ начала всесословности. Въ
государствахъ, гдѣ вопросы войны и мира разрѣ-
шаются народнымъ представительствомъ, всеобщая
воинская повинность есть, въ значительной степени,
тормозъ войны и цементъ мира, ибо всесословная
армія — вооруженное общество, и, стоя предъ вы-
боромъ войны или мира, общество не слишкомъ-то
спѣшитъ посылать подъ пули часть самого себя.
Извѣстно, съ какою неохотою принимаются народ-
нымъ представительствомъ крупные военные бю-
джеты Германіи, Австріи, Италіи; извѣстно, что ни-
какія усилія шовинизма не въ состояніи были въ те-
ченіе тридцати слишкомъ лѣтъ увлечь французскій
народъ въ авантюру реванша, хотя она и очень
льстила патріотическому чувству Франціи, униженной
въ прусской войнѣ 1870 года. Необходимость об-
ществу выступить на самозащиту или въ обяза-
тельное нападеніе рѣшаетъ само общество, и когда
оно постановило неизбѣжность военныхъ дѣйствій,
то всею массою своею само за нихъ и отвѣчаетъ,
безъ различія сословій, капиталовъ, профессій: въ
арміи каждый гражданинъ-солдатъ соціально равенъ
10*
148
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
другому, какъ въ смерти равенъ другому каждый
человѣкъ;
Таково идеальное представленіе о всеобщей во-
инской повинности, какъ живой формулѣ ополченія
народной самозащиты. Реальность даетъ, конечно,
лишь большія или меньшія приближенія къ этому
идеалу, неизмѣнному въ самыхъ зыбкихъ, протеевыхъ
метаморфозахъ со временъ маленькихъ греческихъ
республикъ до чудовищныхъ колоссовъ современнаго
милитаризма. И демократическій, уравнительный ха-
рактеръ всеобщей воинской повинности настолько
ярокъ, что и государства автократическія, когда при-
ходили къ убѣжденію въ насущной полезности этой
реформы, приступали къ ней въ моменты рѣшитель-
ной перестройки своего уклада на начала всесослов-
ности: такъ и у насъ въ Россіи всеобщая воинская
повинность явилась прямымъ результатомъ освобо-
жденія крестьянъ и, конечно, безъ этого фундамента
была бы немыслима.
Итакъ, основная идея всеобщей воинской повин-
ности — равенство гражданъ въ обязанности защи-
щать государство, не нарушаемое никакими отли-
чіями сословія, профессіи, образованія. Цензъ по-
слѣдняго даетъ лишь сокращеніе сроковъ обязан-
ности, не погашая ея потенціальнаго теченія. Обя-
занность уничтожается лишь физическою непригод-
ностью гражданина къ ея отправленію. Это — для
всѣхъ безъ исключенія.
Война — зло, и все, что служитъ и работаетъ
на войну, конечно, также зло. Этически, разумѣется,
подлежитъ отрицанію всякая организація, имѣющая
задачею бойню людей людьми. Но, покуда мы жи-
вемъ не въ Новомъ Іерусалимѣ Іоаннова Открове-
нія, политическое существованіе подобныхъ органи-
Въ дни войны.
149
зацій — неизбѣжное бѣдствіе земли, а наука уби-
вать и быть убиваемымъ — ея роковое знаніе. Про-
грессъ человѣчности выражается, покуда, только тѣмъ,
что старыя жестокія организаціи, истекавшія изъ
грубыхъ феодальныхъ правъ человѣка на жизнь и
смерть другого человѣка, смѣнились новыми, дѣй-
ствующими болѣе умѣренно и въ рамкахъ сослов-
наго соглашенія. Полудикія наемныя орды Тилли и
Валленштейновъ, сдаточныя изъ крѣпостныхъ арміи
Суворова и т. д. уступили мѣсто арміямъ солдатъ
краткосрочной службы, арміямъ Мольтке, Скобелева,
Драгомирова, Куропаткина. И военная сила, которая
въ феодальные вѣка, была принципіальнымъ ору-
діемъ разрушенія человѣческаго равенства, теперь и
сознательно и безсознательно работаетъ на его идею
всеобщею воинскою повинностью. Изъ золъ выбра-
но человѣчествомъ наименьшее: изъ военныхъ орга-
низацій— та, которая наиболѣе выкупаетъ свой пря-
мой вредъ компромиссами косвенной пользы.
Требованіе, чтобы талантливые не-военными да-
рованіями люди избавлялись отъ всеобщей воинской
повинности, ставить вверхъ дномъ ея основную де-
мократическую идею и слагаетъ въ обществѣ новый
привилегированный классъ — аристократію „свобод-
ныхъ профессій4*. Пусть это будетъ лучшая изъ ари-
стократій умственнаго и образовательнаго ценза, од-
нако, все же — аристократія, все же — классъ, кото-
рому государство почему-то уступить право на
жизнь въ размѣрахъ большихъ, чѣмъ другимъ клас-
самъ, а защитительныя общегражданскія обязанности
котораго льготно сократитъ. Это — призывъ къ
обратному дробленію демократически собраннаго
общества, къ созданію особой сверхъ-гражданской
касты, очень гордо привилегированной. И кто же
150
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
дастъ критерій къ организаціи подобной касты?
Изъ какихъ элементовъ должна она сложиться?
Толчекъ къ статьѣ г. Борскаго далъ призывъ на
дѣйствительную службу нѣсколькихъ оперныхъ пѣв
новъ и одного адвоката. Я сильно сомнѣваюсь, что-
бы устройство голосовыхъ связокъ могло служить
достаточнымъ фундаментомъ для классификаціи лю-
дей на обязанныхъ умирать за отечество по востре-
бованію и на избавленныхъ отъ такой обязанности.
Эта разница потерпѣла крушеніе на многихъ фун-
даментахъ посолиднѣе: не поддержали ее ни цензъ
происхожденія, ни цензъ капитала, ни цензъ обра-
зовательный. Нельзя, конечно, построить ее и на
томъ условіи, что Ивановъ въ состояніи закричать
верхнее „до діэзъ" и прополоскать горло фіориту-
рами, а Сидоровъ подобныхъ возможностей лишенъ
и, слѣдовательно, долженъ идти подъ японскія пу-
ли, покуда Ивановъ будетъ пѣть въ оперѣ, на утѣ-
шеніе сытой буржуазіи Петербурга и Москвы. „Я
не подлежу всеобщей повинности потому, что хо-
рошо пою арію Ленскаго передъ дуэлью", — вотъ,
собственно говоря, все логическое построеніе пред-
ложеннаго требованія. Согласитесь, что въ какой-
либо глухой сѣверной деревнѣ, гуртомъ отправляю-
щей своихъ поильцевъ-кормильцевъ подъ огонь япон-
скихъ пулеметовъ, заявленіе подобнаго освободи-
тельнаго ценза вызвало бы глубочайшее недоумѣ-
ніе: какое кому дѣло до того, что ты хорошо по-
ешь какую-то арію Ленскаго? и почему оторвать
тебя отъ аріи Ленскаго нельзя и грѣхъ, тогда какъ
тысячи людей отрываются отъ пашенъ, ткацкихъ
станковъ, машинъ, промышленныхъ и коммерческихъ
дѣлъ, которыми кормятся ихъ семьи и поддержи-
вается государственная жизнь? Хорошо вспаханная
Въ ДНИ ВОЙНЫ.
151
полоса для общества важнѣе хорошо спѣтой аріи,
и портной Гришка Захолустный, узнавъ, что осво-
бождаются за свои таланты отъ воинской повин-
ности гг. Собиновъ, Шевелевъ и др., пожалуй, ска-
жетъ:
— Почему же гонятъ на войну меня? Ежели
вы печетесь о талантѣ, то насчетъ кройки—я самъ,
въ своемъ ремеслѣ, Собиновъ!
Ибо талантъ—понятіе въ высшей степени зыбкое
и условное, и, — какъ бы г. Борскій по справедли-
вости распредѣлилъ, которому таланту идти подъ
пули, которому сидѣть дома въ запечьѣ, — признаюсь,
я представить себѣ не могу. Во всякомъ случаѣ,
недовольныхъ классификаціей оказалось бы видимо-
невидимо, такъ какъ „всякому своя слеза солона“,
и — какой же теноръ не считаетъ себя Собиновымъ?
Какой же беллетристъ не уповаетъ стать Чеховымъ?
Какой же художникъ не мнитъ себя будущимъ Леви-
таномъ? Адвокатъ—Спасовичемъ, Пасоверомъ, Пле-
вако? Такъ что, съ мѣста въ карьеръ, требуется осо-
бый трибуналъ для созданія въ свободныхъ профес-
сіяхъ своеобразнаго генералитета, что ли: вы въ рангѣ
Чеховскихъ или Максимовыхъ заслугъ, — васъ оста-
вляютъ дома, въ видѣ національнаго раритета; ну, а
если вы только „подмаксимовикъ*,—тесакъ вамъ да
ранецъ... Затѣмъ вопросъ: кто долженъ заняться
учрежденіемъ подобнаго трибунала? Правительство?
Общество? Но литературные и художественные вкусы
правительственныхъ учрежденій у насъ въ Россіи
далеко не тождественны съ критическою оцѣнкою
талантовъ обществомъ, и весьма многіе „любимцы
публики“ не нашли бы ни малѣйшаго снисхожденія
въ судѣ правительственнаго трибунала, равно какъ,
наоборогь, общество весьма равнодушно встрѣтило
152
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ
бы, напримѣръ, извѣстіе, что издатели иныхъ субси-
дированныхъ изданій отправлены рядовыми въ ба-
тальоны манчжурской арміи.
Люди таланта рѣдко жизнелюбивы. Между рус-
скими писателями прошлаго было много военныхъ
людей и много воинственно храбрыхъ, при чемъ во
главѣ списка надо поставить двухъ первыхъ по-
этовъ нашихъ—Пушкина и Лермонтова. Въ момен-
ты возбужденія страны войною, въ прежнее время,
русскіе талантливые люди не только не уклонялись
отъ дѣятельнаго участія въ грозѣ текущихъ собы-
тій, но, напротивъ, шли первыми въ ряды ополчен-
скихъ или добровольческихъ дружинъ, въ санитар-
ные отряды и т. п. Въ настоящей войнѣ оно, дѣй-
ствительно, не совсѣмъ-то такъ, и то обстоятельство,
что раздаются въ печати протесты противъ отпуска
на войну талантливыхъ людей, очень знаменательно.
Наша японская война—первая русская колоніальная
война, война за выгоды, за матеріальный успѣхъ.
Альтруистическаго элемента, какимъ болѣе или менѣе
дышали наши прежнія крестоносныя и освободитель-
ныя войны, создавая — естественные ли, искусствен-
ные ли — идейные подъемы Севастополя и Плевны,
въ ней нѣтъ нисколько. Воюя за какія-то матеріаль-
ныя блага, — къ тому же весьма вилами на водѣ
писанныя, — мы, какъ во всякомъ матеріальномъ
дѣлѣ, нынѣ не столько увлекаемся, сколько считаемъ,
прикидывая возможный балансъ прихода и расхода.
Смущаясь мыслью, чтобы не заплатить за грядущія
матеріальныя пріобрѣтенія слишкомъ дорогою цѣною,
общество инстинктивно придерживаетъ въ нѣдрахъ
своихъ внутреннія свои силы, какъ пригодныя на
лучшую затрату, чѣмъ въ этой войнѣ. Отсюда и
наивно построенный протесть противъ верстки „та-
Въ дни войны.
153
лантовъ" въ ряды дѣйствующей арміи, неслыхан-
ный и немыслимый въ періоды войнъ „убѣжденія",
когда талантливыхъ людей, отбывавшихъ къ Чер-
няеву и Скобелеву, провожали дружныя рукоплеска-
нія всей Россіи, и воинъ-крестоносецъ, освободи-
тель славянства, временно заслонялъ въ человѣкѣ
всѣ иныя его дарованія и пригодности. Ближній
Востокъ — столь старая и общеизвѣстная наша исто-
рическая арена, что всякое военное приключеніе на
ней легко объяснить даже самому темному россія-
нину весьма немноги словами, отъ единокровныхъ и
единовѣрныхъ славянъ до Олегова щита и креста
на Св. Софіи включительно. Дальній же Востокъ
слишкомъ новъ и неожиданъ въ числѣ нашихъ по-
литическихъ задачъ; въ русское самосознаніе онъ,
какъ искусственная прививка съ чужого дерева,
впитаться не успѣлъ; японская война разразилась
прежде, чѣмъ идеи Дальняго Востока были поняты
русскимъ обществомъ1. Пришлось воевать раньше,
чѣмъ массы могли постичь, за что воюемъ. Наши
несчастья въ началѣ войны послужили, до извѣстной
степени, къ благу хоть тѣмъ, что дали готовыя
отвѣтныя формулы на вопросы общества о ближай-
шихъ причинахъ войны: воюемъ, молъ, чтобы нака-
зать японцевъ — за атаку портъ-артурскаго рейда, за
„Петропавловскъ", за Ялу. Это хоть и грубо, но,
по крайней мѣрѣ, понимается легко, сразу, прямою,
образною мыслью. А вѣдь ранѣе—для того, чтобы
разобраться въ причинахъ, создавшихъ для насъ
роковое значеніе Манчжуріи, нужны были часовыя
лекціи — да и не только темнымъ людямъ, но и ин-
телигентнымъ. И, послѣ лекцій этихъ, люди уходили,
1 Да такъ онѣ н остались непонятнымиI... Па врядъ ли и есть
въ нихъ, что въ положительную сторону понимать!... 1911.
154
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
все-таки, качая головами, въ недоумѣніи. Теперь
война пріобрѣла физіономію и окраску, какъ „война
мщенія", раньше она двигалась совсѣмъ безликая
какъ Беллона подъ покрываломъ. Проектъ г. Бор-
скаго — одинъ изъ многочисленныхъ симптомовъ той
пытливости, съ какою общественное мнѣніе старается
заглянуть подъ это покрывало и опредѣлиться въ
разсчетѣ: стоитъ ли игра свѣчъ? не купить бы доро-
гою цѣною черезчуръ дешеваго товара?
Проектъ г. Борскаго не симпатиченъ мнѣ аристо-
кратическою тенденціей дѣлить человѣчество на соль
земли, достойную сохраненія подъ стекляннымъ кол-
пакомъ, и на пушечное мясо, которое — ничего,
если и пропадетъ. Но повторяю: мнѣ понятенъ
вполнѣ естественный порывъ жалости, которымъ сло-
жился этотъ проектъ, вѣроятно, подогнанный впе-
редъ трагическимъ впечатлѣніемъ напрасной гибели
Верещагина. Но критерій „таланта", все-таки, не
состоятеленъ какъ увольнитель гражданина отъ обще-
гражданской обязанности. И „таланты" слишкомъ
разнообразны, и слишкомъ надменное, почти боже-
ское, начало привилегіи кастовой слагается подобнымъ
критеріемъ, объединяющимъ нашихъ Ьоштез сГезргіі
въ египетское жречество какое-то, рожденное „не для
житейскаго волненія, не для корысти, не для битвъ".
И, наконецъ, почему одинъ талантъ жаль отпустить
на войну, а другой — иного характера, но равной
силы не только можно, но даже — въ томъ его
какъ бы признаніе и провиденціальное назначеніе?!
Макаровъ, въ своемъ родѣ, такая же богато одарен-
ная натура, какъ Верещагинъ, и, конечно, для об-
щей экономіи русскаго умственнаго капитала, ему
тоже гораздо лучше было бы остаться въ живыхъ,
чѣмъ лежать на днѣ Желтаго моря. Положимъ,
Въ дни войны.
155
Макаровъ, какъ военный, — „взявшій мечъ“, а „взяв-
шій мечъ отъ меча и погибнетъ*. Но, увы! Гдѣ же
то государство, да и то общество, которое согла-
сится, чтобы мечъ въ немъ брали только люди кру-
гомъ бездарные и махровые дураки, а люди ума и
таланта охранялись отъ прикосновенія къ мечу нена-
рушимымъ табу?
Отрицая справедливость выкупа отъ всеобщей
воинской повинности по критерію таланта, я думаю,
что 1) гражданинъ съ талантомъ долженъ нести свои
государственныя обязанности въ равной мѣрѣ со
всякимъ другимъ гражданиномъ, 2) дѣло обществен-
наго вниманія — поставить гражданина съ талан-
томъ, во время исполненія имъ своихъ государствен-
ныхъ обязанностей, такъ, чтобы подъ бременемъ
ихъ не погибъ безплодно его талантъ, не сломилась
дорогая обществу сила. Требованія строгой теоріи
умиротворяются практическими компромиссами. Дѣло
начальника части памятовать, что ввѣренный ему ря-
довой, Всеволодъ Гаршинъ — существо, Богомъ мѣ-
ченное и не должно быть истраченнымъ понапрасну
въ какой-нибудь безцѣльной рекогносцировкѣ или
просто замучась въ караулахъ. Рядовой Гаршинъ
несетъ честно свой военный долгъ, а общественный
долгъ военнаго міра — облегчить рядовому Гаршину
исполненіе военнаго долга въ той мѣрѣ, какъ то
возможно и поскольку того рядовой Гаршинъ самъ
пожелаетъ. Изъ опыта же мы знаемъ, что рядовые
Гаршины и поручики Лермонтовы къ облегченіямъ
не слишкомъ-то стремились. Мнѣ скажутъ: да вѣдь
найдется бурбонъ, который не только не облегчитъ,
а еще за долгъ почтетъ и съ особымъ аппетитомъ
устремится тѣснить, попавшаго во власть ему, обра-
зованнаго умника? Не невѣроятно — высѣкъ же
156
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
когда-то какой-то извергъ Достоевскаго! Но палачи
и мученики возможны, какъ злоупотребленія, на
почвѣ каждой государственной дѣятельности, и боль-
шее или меньшее количество ихъ въ томъ или дру-
гомъ міркѣ зависитъ отъ вліянія на мірокъ обще-
ственности, отъ единенія съ обществомъ, отъ кон-
троля его мнѣніемъ общества. Старинный замкну-
тый міръ солдатчины, куда ссылали людей, какъ въ
каторгу, и гдѣ сѣкли рядового Достоевскаго,
слава Богу, умеръ. Новый военный міръ, выдѣляе-
мый обществомъ чрезъ равную для всѣхъ повин-
ность, построенъ уже на иныхъ началахъ: онъ плоть
отъ плоти и кость отъ костей общества, и ничто,
дорогое и родное обществу, не можетъ быть ему
чуждымъ, и, что бережетъ общество, долженъ бе-
речь и онъ. Если встрѣчаются исключенія, они —
результаты слабаго общественнаго воздѣйствія, они,
въ значительной мѣрѣ, остаются на совѣсти самого
общества, стало быть мало единящагося съ средою
военною, если какой-либо корпоративный недоста-
токъ послѣдней можетъ оказаться въ ней сильнѣе
и властнѣе требованій общественнаго идеала. Гдѣ
офицеръ и солдатъ помнятъ въ себѣ гражданъ, гдѣ
высоко стоитъ общественное самосознаніе арміи,
тамъ никакому таланту не страшно отправленіе воин-
ской повинности и не надобны уловки къ дезертир-
ству отъ нея. Такъ вотъ и дай Богъ отечеству на-
шему какъ можно скорѣе и усиленно растить въ
войскахъ своихъ эту силу общественнаго самосозна-
нія, единящую солдата съ гражданиномъ, уничто-
жающую старинный феодальный предразсудокъ ихъ
противопоставленія одного другому... Вмѣстѣ съ
ростомъ этимъ погаснутъ и боязливыя скорби, въ родѣ
проекта г. Борскаго: общество перестанетъ стра-
Въ дни войны.
157
шиться; ввѣряя опекѣ арміи силы, ему дорогія; армія
постарается хранить ввѣряемыя ей силы со всѣмъ
благоговѣніемъ, какого онѣ заслуживаютъ. Не роб-
кимъ отстраненіемъ отъ военнаго міра сберегутъ
себя для отечества русскіе таланты, но обществен-
нымъ развитіемъ военной среды, неуклонно расту-
щимъ въ ней подъемомъ гражданскаго самочувствія
и самоотчета, необходимымъ взаимоуваженіемъ и
взаимосохраненіемъ меча и пера, пушекъ и парусовъ,
военнаго плаща и тоги... Работать на это единство,
на этотъ подъемъ, на это развитіе — прямой долгъ
каждаго образованнаго и мыслящаго гражданина, для
котораго міръ не кончается настоящимъ, а есть въ
немъ и вѣра, и прозрѣніе въ лучшее будущее.
1904.
О сибирскомъ земствѣ.
I.
Владѣя Сибирью слишкомъ триста лѣтъ, мы,
„римляне изъ Рима", „русскіе изъ Россіи", кажется,
ни одну изъ нашихъ „окраинъ" не знаемъ такъ
слабо, ни одною не интересуемся такъ мало, ни объ
одной изъ нихъ не имѣемъ столь смутныхъ и зыб-
кихъ представленій, какъ объ этой громадинѣ, ко-
торую даже на картахъ принято чертить въ умень-
шенныхъ масштабахъ, ради единства атласнаго фор-
мата. Не одинъ сибирякъ признавался мнѣ, что его
приводятъ въ негодованіе глупенькіе и легкомыслен-
ные вопросцы благополучныхъ россіянъ:
— Ну, какъ у васъ, тамъ, въ Сибири?
Словно спрашиваютъ:
158
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Ну, какъ у васъ, въ Псковской губерніи?
Любопытно, что наивныхъ представленій этихъ
не просвѣтилъ даже великій сибирскій путь, хотя
объ огромныхъ размѣрахъ его дистанцій писано, ка-
залось бы, болѣе чѣмъ достаточно и вотъ уже
около десятилѣтія, что „на ста языкахъ сто пѣвцовъ"
воспѣваютъ ихъ, эти размѣры, какъ нѣкую гордую
красавицу, которую мы любовью и златомъ своимъ
побѣлили. Когда барышня въ свѣтскомъ салонѣ
экзаменуетъ пріѣзжаго изъ Кузнецкаго или Канскаго
уѣздовъ, правда ли, что „у васъ въ Сибири ѣздятъ
на оленяхъ и собакахъ", это еще куда ни шло: отъ
такой дѣвственной географіи никому ни тепло, ни
холодно, — она при барышнѣ и останется. Но, блу-
ждая по Петербургу и слушая „гласы народные" о
текущей войнѣ, въ которой Сибири предстоитъ
сыграть такую важную транзитную роль, я не безъ
унынія убѣждался, что поиски Кузнецка по сосѣд-
ству съ Верхоянскомъ и Канска рядомъ съ Вилюй-
скомъ свойственны далеко не однѣмъ барышнямъ въ
свѣтскихъ салонахъ. Приходилось слышать изумляю-
щіе проекты, въ родѣ, напримѣръ, учрежденія госпи-
таля для тяжело раненыхъ въ Омскѣ.
— Понимаете? — восторгается прожектеръ, —
даже не выѣзжая изъ Сибири, наши бѣдные герои
уже получатъ полный комфортъ и образцовый уходъ
впредь до окончательнаго выздоровленія. Другіе,
вмѣсто Омска, предлагаютъ Уфу, но помилуйте!
Куда же тащить ихъ, бѣдненькихъ, въ Уфу? Шутка
сказать: вѣдь Уфа уже въ Европейской Россіи...
Нѣть, я за Омскъ. Чѣмъ ближе къ полямъ сраже-
нія, тѣмъ лучше. Я за Омскъ. А вы?
Я не выказываю ни малѣйшаго восторга. Про-
жектеръ озадаченъ.
Въ дни войны.
159
— Почему?
— Потому, что если съ театра военныхъ дѣй-
ствій вы повезете въ Омскъ сто тяжело раненыхъ,
то изъ нихъ девяносто пріѣдутъ въ состояніи без-
надежно умирающихъ, или, еще вѣроятнѣе, уже
умершихъ.
— Почему?!
— Потому, что между Омскомъ и театромъ
военныхъ дѣйствій, даже въ обыкновенныхъ усло-
віяхъ движенія, — дней десять пути, а когда война
загородила однорельсовый путь спѣшными воинскими
поѣздами и перевозкою матеріаловъ, то эти десять дней
вырастутъ въ двѣ, а можетъ быть и въ три недѣли.
— Но позвольте! Рекомендуютъ же Уфу...
Уфа еще дальше!
— Ровно на 1х/е сутокъ.
— Однако, видите: 11/2 сутокъ! Это разница...
Омскъ лучше Уфы, что хотите!
— А по-моему, что Омскъ, что Уфа, — хрѣнъ
рѣдьки не слаще! Разница развѣ только въ томъ,
что, ѣдучи въ Уфу, иной покойникъ опоздаетъ къ
панихидному сроку — къ девятому дню... Такъ и
на этотъ предметъ въ поѣздахъ имѣются особые,
поѣздовые батюшки, а при станціяхъ желѣзнодорож-
ныхъ — церкви.
— Гдѣ же, въ такомъ случаѣ, быть нашему
госпиталю, по вашему мнѣнію?
— Я не могу рекомендовать вамъ мѣста, потому
что не знаю тамошнихъ условій жизни, но, конечно,
не ближе Забайкалья.
— Позвольте! Но это... отъ Россіи... сколько
же? Это ужъ гдѣ-то у чорта на куличкахъ!
— Что же дѣлать, если и война-то кипитъ по-
близости къ симъ милымъ мѣстамъ?!
160
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Нѣтъ, знаете, это немыслимо... Помилуйте!
Мы о томъ и заботимся, чтобы перенести раненаго
изъ дикаго а Іа ^иегге сопіте а !а &иегге въ куль-
турныя условія цивилизованнаго центра, а вы со-
вѣтуете: къ чертямъ на кулички...
Я, что называется, увядаю, скулы мои тянетъ
скукою на зѣвоту, и я сонно отвѣчаю:
— Можно и въ Омскъ!., и въ Уфу!., и въ
Самару!., и хоть въ Любань!.. Только...
— Ну?
— Это ужъ выходитъ, что не вы свою благо-
творительность навстрѣчу тяжело раненымъ посы-
лаете, а требуете, чтобы тяжело раненыхъ къ вашей
благотворительности подвозили!..
Громадная транзитная полоса Сибири — при настоя-
щихъ условіяхъ превосходный урокъ намъ, что никогда
не слѣдуетъ откладывать па завтра того, что можно
сдѣлать сегодня. Извѣстно старое положеніе Дестю
де Траси, что богатыми странами называются тѣ, въ
которыхъ народъ бѣденъ. Въ Сибири, особенно
восточной, это положеніе выворачивается наизнанку:
мужикъ-чалдонъ, въ одиночку, богатъ, но край, какъ
неустроенная совокупность мужиковъ-чалдоновъ, дикъ,
унылъ и, на культурную потребность, нищенски-
бѣденъ. Кипящая война имѣетъ въ своемъ тылу этотъ
ниіценски-бѣдный, малолюдный край, должна па него
опираться, какъ на ближайшую продовольственную,
фуражную и вспомогательную, рабочую силу. Я не
хочу сомнѣваться въ надежности этой опоры, но не
могу и не указать на то, что если бы наши се-
годня не перекладывались на завтра, то она, опора
эта, могла бы создаться и гораздо прочнѣе, и на-
дежнѣе, и богаче, и проще. Сейчасъ ея устоями
являются: нравственнымъ—патріотизмъ, экономиче-
Въ дни войны.
161
скимъ—результаты административнаго хозяйства, по-
всемѣстно въ Сибири, какъ выяснилось совѣщаніями
1902 года, весьма неважные. Что касается патріо-
тизма, то, при всей его плодоносной энергіи, онъ,
даже въ стихійныхъ размѣрахъ, все-таки, остается
силою индивидуальною, психическою, а слѣдо-
вательно, условною и зыбкою, и, какъ говорится,
цыплятъ его по осени считаютъ. Въ Сибири, при
полномъ отсутствіи коллегіальныхъ учрежденій, груп-
пирующихъ и объединяющихъ населеніе, пріучаю-
щихъ его къ массовой самодѣятельности, особняче-
скій характеръ патріотическихъ организацій сказы-
вается по преимуществу. Дѣло обывательской помощи,
которое могло бы и должно бы быть земскимъ дѣ-
ломъ, — и всѣ это отлично тамъ понимаютъ и того
желаютъ, — вершится по случайной иниціативѣ
и случайными усиліями отдѣльныхъ кружковъ и
лицъ. „Масса" осталась въ сторонѣ. Ея усердію
негдѣ высказаться, у нея нѣтъ организаціи, во-
кругъ которой ей міромъ собраться. Сибирякъ —
скептикъ. Онъ потомокъ Васьки Буслаева, кото-
рый не вѣровалъ ни въ сонь, ни въ чохъ, а
вѣровалъ въ свой червленный вязъ: въ свое личное
чутье, въ свою смѣтку, въ свою энергію и силу.
Чиновникъ для него — исконный историческій врагъ,
богатый городской обыватель, купецъ, — такой же
исконный грабитель. Ни тому, ни другому онъ не
повѣритъ ни своего чувства, ни своихъ денегъ, ибо
и тѣмъ, и другими, — замкнутый, умный, энергич-
ный, — привыкъ распоряжаться по-хозяйски, самъ.
Изъ своего хозяйства его выводятъ лишь подать и
повинность. Сбывъ ихъ, онъ — въ своемъ дворѣ
воевода, во всей силѣ и во всемъ безсиліи зажиточ-
наго одиночества...
А. В. Амфитеатровъ. IX. И
162
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Забайкалье—край богатаго, стараго крестьянства,
съ большими хлѣбными залежами. Однако, мнѣ
лично пришлось слышать разсказы участниковъ от-
ступленія въ 1901 году изъ Цицикара, которые
говорили:
— Худо было въ походѣ, но настоя щая-то бѣда
къ намъ въ Забайкальѣ пришла... Тутъ по золо-
тому за каравай хлѣба платили. Негдѣ было взять:
только что прошли на войну наши войска, — ну, и
все пріѣли... Отощали мы до того, что даже всѣ
сдѣлались совершенно похожи другъ на друга:
знаете, какъ на картинкахъ— „Голодъ въ Индіи"...
Подойдетъ, бывало, къ тебѣ этакій какой, смотришь
на него: не то Владимировъ ? А, можетъ, и не Вла-
димировъ,— всю путину вмЬстѣ сдѣлали, а трудно
признать... Все равно какъ скелеты: всѣ на одно
лицо.
Такимъ образомъ, въ тылу у прошедшаго на
востокъ войска оказалась самая настоящая голодовка,
среди которой съ трудомъ двигался на западъ, теряя
десятками мертвыхъ, больныхъ и отсталыхъ, встрѣч-
ный отощалый караванъ въ пятьсотъ человѣкъ, съ
женщинами и дѣтьми. Онъ оказался уже въ тягость
краю и не могъ себя прокормить, представляя собою
пятьсотъ неожиданныхъ лишнихъ ртовъ, на которые
администрація не разсчитывала, а личная иниціатива
ихъ прозѣвала или полѣнилась организовать имъ
помощь.
Просматривая благотворительные отчеты и про-
екты, появляющіеся въ газетахъ, я замѣчаю въ нихъ
одну общую и, казалось бы, странную черту, о ко-
торой, однако, не слышно даже и разговоровъ:
рѣшительно всѣ они предполагаютъ всю заготовку
военной помощи организовать въ Европейской Россіи
Въ дни войны.
163
и, по мѣрѣ накопленія, весь матеріалъ перебрасы-
вать черезъ многія тысячи верстъ въ Манчжурію.
Сибири при этомъ какъ будто нѣтъ на свѣтѣ.
Очевидно, на Сибирь плохо разсчитываютъ. Почему?
Разумѣется, не по недостатку вѣры, что Сибирь
окажется менѣе участливою къ обще-русской воен-
ной страдѣ, чѣмъ другія части имперіи, а просто по
инстинкту, подсказывающему, что край, столь не-
уклюже огромный, разнородный во всѣхъ отно-
шеніяхъ и неупорядоченный во внутреннемъ своемъ
хозяйствѣ, не можетъ оказаться на высотѣ поло-
женія въ дѣлѣ, требующемъ стройной, обществен-
ной, всѣмъ міромъ работы на помощь государствен-
ной нуждѣ; что колоссальный, но пустынный и не
устроенный край находится въ слишкомъ перво-
бытномъ состояніи, чтобы оказаться полезнымъ въ
моментъ такого „культурнаго экзамена", какъ война
на сосѣдней окраинѣ.
Давнымъ давно въ одинъ голосъ взываетъ Си-
бирь о введеніи въ ея губерніяхъ земскаго само-
управленія. Пишутъ о томъ ея публицисты, взды-
хаютъ сибиряки, — и не только „интеллигенты", но
и сѣрая масса, отъ городскихъ тузовъ-милліонеровъ
до чалдона въ просторной, завѣшанной сытинскими
картинками, избѣ. Искренно желаетъ того, въ от-
кровенныхъ разговорахъ по душамъ, даже та мелкая
по чинамъ, но могущественная по мѣстному значенію
администрація, что поставлена имѣть постоянное и
непосредственное общеніе съ этими уѣздами, вели-
чиною въ четыре Бельгіи, съ этими округами, въ
границы которыхъ укладывается вся Германія. До
тѣхъ поръ, пока сибирякъ не получитъ возможности
самъ заботиться о хозяйствѣ своего мѣстнаго обще-
житія, до тѣхъ поръ край развиваться не можеть и
11*
164
Дождя 01 ШУМѢВШАГО КАПЛИ.
не будетъ, потому что обслуживать уѣзды-герцог-
ства и губерніи-королевства усиліями административ-
наго хозяйства, — въ тѣхъ размѣрахъ, какъ эти
уѣзды и губерніи того требуютъ, — не по силамъ
никакой государственной казнѣ. А въ тѣхъ раз-
мѣрахъ, какъ существуетъ и можетъ существовать
въ Сибири административное хозяйство, не обреме-
няя государственнаго бюджета, оно всегда останется
фиктивнымъ и безсильнымъ, способнымъ лишь про-
зябать, но не развиваться и процвѣтать. Сибирякъ
сейчасъ очень хорошо сознаетъ, что сперва скват-
терскій, потомъ усадебный, заимочный, періоды хо-
зяйства для него миновали, что наступилъ періодъ
объединиться въ обывательскихъ интересахъ съ со-
сѣдями, создать міръ и то хозяйство выборными
отъ міра, которое выразилось на Руси земствомъ.
Сотни тысячъ людей ждутъ земской реформы для
Сибири, чая вложить въ земское дѣло свою энергію.
Десятки милліоновъ сибирскаго капитала, недовѣр-
чиво молчаливаго при административныхъ начинаніяхъ
къ благоустройству края, готовы отозваться на зем-
скую иниціативу и оживить мертвенные нынѣ берега
Енисея, какъ спящую царевну.
Нечего и говорить, что земство сибирское будетъ
чисто мужицкимъ земствомъ: дворянинъ и купецъ
тамъ—въ слишкомъ жалкомъ меньшинствѣ. Это, къ
слову сказать, одно изъ главныхъ возраженій,
выставляемыхъ противъ возможности сибирскаго
земства его врагами х. Но мужикъ-то сибирскій,
чалдонъ этотъ — совсѣмъ особенный. Этотъ му-
жикъ, никогда не знавшій крѣпостной зависимости,
лаптя и пустыхъ щей, самъ за интеллигента отвѣ-
1 См. мои .Сибирскіе этюды".
Въ ДНИ ВОЙНЫ.
165
титъ. По практической смѣткѣ, смышленности, по
ясному сознанію своихъ нуждъ и пониманію налич-
ныхъ средствъ къ ихъ удовлетворенію, по энергіи,
чувству собственнаго достоинства, по крѣпости въ
устояхъ своего вѣкового быта и, въ то же время,
по легкости, съ которою онъ воспринимаетъ нов-
шества, провѣренныя и одобренныя его личнымъ
опытомъ и здравомысленною критикою, сибирскій
мужикъ, даже при безграмотствѣ, — интеллектуаль-
ная сила, заслуживающая удивленія и уваженія. Это—
люди взрослые, быть можетъ, изъ самыхъ взрослыхъ
людей Россіи, — и снять съ нихъ дѣтскія помочи,
позволивъ имъ самимъ устроиться въ своей хатѣ,
значить дать краю твердое и устойчивое, исправное
хозяйство, полное пониманіе мѣстныхъ потребностей
и быстрой на нихъ отзывчивости, — хозяйство об-
щественнаго самоуправленія въ лучшемъ смыслѣ этого
слова. Сейчасъ такого общественнаго хозяйства тамъ
страшно не достаетъ и не можетъ не доставать. Не
достаетъ не только краю, какъ краю, — для себя
самого, но и какъ части всероссійскаго организма.
Потому что, всплывающія подъ вихремъ войны на
поверхность, общественныя нужды требуютъ, на
откликъ, и общественной иниціативы, и об-
щественной организаціи.
Имѣй Сибирь земскую реформу, намъ не при-
шлось бы сейчасъ безнадежно зачеркивать ея ги-
гантскую площадь, какъ нѣкое бездорожное и
безхозяйное пустопорожнее мѣсто, черезъ которое
надо перескочить, чтобы попасть на настоящія „жир-
ныя мѣста*, — изъ-за нихъ же и идетъ война.
Военною помощью государству была бы не узень-
кая ленточка района великой сибирской дороги, но
вся богатая, но нынѣ безсильная полоса, насквозь
166
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ею продернутая. Земская группировка населенія
обезпечила бы государству энергическую, дружную,
постоянную мѣстную помощь, продовольственную и
рабочую, которой правильнаго и отчетливаго меха-
низма не въ состояніи замѣнить никакіе единичные
патріотическіе порывы, никакія административныя и
ео ірзо формально-требовательныя усилія. Но, что
не сдѣлано, то не ушло и... шіеих ѵаиі Іагсі цие
[апіаіз: что не успѣло сбыться до войны, пусть не
* задерживаетъ того война.
II.
„Рѣчи консерватора" въ № 20 „Гражданина"
(1904), направленныя противъ земской реформы
въ Сибири, встрѣчены въ столичной печати весьма
дружнымъ презрѣніемъ, а одною изъ газетъ, при
томъ отнюдь не либеральнаго лагеря, характеризо-
ваны даже какъ „глупыя" и „безстыдныя". Благо-
даря столь правильной и точной оцѣнкѣ удивитель-
наго произведенія кн. Мещерскаго чужими словами,
мнѣ нѣть надобности добавлять къ ней новыхъ эпи-
тетовъ отъ себя, кромѣ одного: глупыя и безстыд-
ныя слова, сказанныя кн. Мещерскимъ о Сибири,
еще и слова невѣжественныя, свидѣтельствующія со-
вершенное незнаніе кн. Мещерскимъ предмета, о
которомъ онъ пишетъ, и полное незнакомство его
сь краемъ, судьбы котораго онъ взялся судить и
рядить, съ обыкновенною своею заносчивостью и
претензіями на авторитетъ. Это слова вполнѣ не-
образованнаго человѣка.
„Нельзя же серьезно думать, — восклицаетъ
кн. Мещерскій, — что господа Санкюлотовы, реко-
мендуя земство для возрожденія Сибири, не знаютъ
Въ дни войны.
167
что другихъ элементовъ для составленія земства въ
Сибири, какъ политическихъ ссыльныхъ и обога-
тившихся казнокрадовъ и воровъ, не имѣется, и
что отдавать всю экономическую и умственную
жизнь народа въ Сибири такому земству равно-
сильно духовному смертному надъ ними приго-
вору".
Прежде чѣмъ заняться сими ошеломляющими
строками, подобныхъ которымъ, кажется, еще не
появлялось изъ-подъ пера даже россійскихъ лже-
охранительныхъ публицистовъ, по крайней мѣрѣ,
предполагаемыхъ въ твердомъ умѣ и трезвой памяти,
я позволю себѣ маленькое а рагіе. Знаете ли вы,
господа, какое впечатлѣніе самымъ острымъ врѣзы-
вается въ душу при зрѣлищѣ нашей лже-охранитель-
ной печати, если наблюдать ее послѣ двухлѣтняго
антракта? Впечатлѣніе невеселое: печать эта совер-
шенно одичала. Одичала, какъ на необитаемомъ
островѣ, какъ въ изоляторѣ лѣчебницы для душевно-
больныхъ. Она потеряла первое и основное мѣрило
способности къ общественной дѣятельности — ува-
женіе къ самой себѣ и къ человѣческому достоин-
ству своихъ ближнихъ. Дикости и свирѣпыхъ мыс-
лей было въ ней и прежде болѣе чѣмъ достаточно,
но сейчасъ съ ея столбцовъ раздаются прямо нече-
ловѣческіе вой какіе-то. Подумаешь, ея редакціи —
дебри Жюль-Вернова „Таинственнаго острова", на-
селенныя голодными Айртонами, алчущими повыто-
чить свѣжей кровушки изъ перваго случайнаго стран-
ника ! Чувствуешь себя въ жуткой обстановкѣ глу-
бокой ночи, въ которой, какъ сильно и хорошо
сказалъ когда-то Некрасовъ, —
Свободно рыщетъ дикій звѣрь,
А человѣкъ бредетъ пугливо...
168
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Звѣриная жестокость и звѣриное легкомысліе!
Одинъ, какъ ни въ чемъ не бывало, тычетъ паль-
цемъ на цѣлыя народности и религіи, въ зломъ кап-
ризѣ объявляя ихъ опасными для государствен-
наго строя. Другому „ничего не составляетъ" плю-
нуть въ цѣлый, уже совершенно русскій, быть мо-
жетъ изъ всѣхъ русскихъ краевъ самый русскій,
край обвиненіемъ, что въ его населеніи на роль вы-
борныхъ, по старинному, лучшихъ людей страны не-
кого взять, кромѣ воровъ и казнокрадовъ!.. Раз-
вязно — и именно по-звѣриному: даже безъ слѣда
работы задерживающихъ центровъ! Хищная мысль
сразу перешла въ хищное рыканіе и вылилась на
бумагу скверною, хищною клеветою, совершенно
беззаботною насчетъ послѣдствій. Нѣтъ, какъ хо-
тите, прежде охранители были умнѣе и хоть что-
нибудь читали, должно быть.
Политическіе ссыльные приведены кн. Мещер-
скимъ единственно для „красоты слога", для вящ-
шаго устрашенія круговъ, мало знакомыхъ съ дѣй-
ствительнымъ положеніемъ Сибири, и для доносца
въ обычномъ мещерскомъ духѣ: вотъ-де что и кто
плѣняетъ „господъ Санкюлотовыхъ", рекомендую-
щихъ къ скорому исполненію земскую реформу въ
Сибири. Всѣ эти милые цѣли и замыслы пусть при
кн. Мещерскомъ и останутся. Никому не трудно
взять съ полки томъ свода законовъ и ознакомиться
въ немъ съ положеніемъ о политической (админи-
стративной) ссылкѣ, изъ котораго совершенно ясно
и опредѣленно явствуетъ, что административно-ссыль-
ный и состоящій подъ гласнымъ надзоромъ не имѣ-
ютъ правь ни на какую общественную дѣятель-
ность, не только выборную, но даже, напримѣръ, на
судебное ходатайство иначе, какъ по своимъ соб-
Въ дни войны.
169
ственнымъ дѣламъ. Это извѣстно всякому не только
грамотному, но и безграмотному человѣку въ Си-
бири. За кого же принимаетъ свою публику, если
таковая у него имѣется, г. Мещерскій, когда запу-
гиваетъ ее политическими ссыльными, какъ возмож-
нымъ элементомъ сибирскаго земства? Надо совер-
шенно не уважать того, съ кѣмъ говоришь, надо
быть увѣреннымъ въ его кругломъ невѣжествѣ, что-
бы имѣть дерзость говорить прямо въ глаза такую
завѣдомую ложь. Завѣдомую, — потому что я не
могу предположить, чтобы публицистъ, работающій
перомъ, какъ кн. Мещерскій, чуть не сорокъ лѣтъ,
не зналъ, что безправное по закону положеніе рус-
скихъ политическихъ ссыльныхъ не только не допу-
скаетъ ихъ къ какой-либо общественной дѣятельно-
сти, но весьма строго ограничиваетъ и кругь дѣ-
ятельности личной. Договориться до политическихъ
ссыльныхъ въ роли земскихъ дѣятелей, при дѣйствую-
щемъ законадательствѣ, въ состояніи только круг-
лый неучъ или злонамѣренный инсинуаторъ, у ко-
тораго, при одномъ словѣ „земство", зеленѣетъ въ
глазахъ, и, чтобы потопить земство, ему всѣ сред-
ства хороши.
Итакъ, политическихъ ссыльныхъ, поставленныхъ
г. Мещерскимъ въ строку ради жупела и металла,
приходится совершенно устранить изъ вопроса: тутъ
„Гражданинъ", какъ говорится, „не въ тотъ дубъ
попалъ". Въ старыя, дореформенныя времена поли-
тическими ссыльными, — до Бакунина включитель-
но, — правительство и мѣстная администрація нахо-
дили возможность пользоваться, какъ интеллигентною
силою, прикомандировывая ихъ къ губернскимъ пра-
вленіямь и инымъ административнымъ учрежденіямъ,
въ качествѣ подневольныхъ чиновниковъ. Чрезъ
170
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
этотъ искусъ (къ слову сказать, превосходно изоб-
раженный Писемскимъ въ его „Людяхъ сороковыхъ
годовъ*) прошли сотни русскихъ образованныхъ
людей, впослѣдствіи очень знаменитыхъ: даже вѣр-
нѣе сказать будетъ, — многіе ли не прошли? Но —
то времена давно прошедшія Ч Съ шестидесятыхъ
годовъ политическій ссыльный отрѣзанъ отъ воз-
можности служить обществу до такой степени, что,
напримѣръ, опредѣленіе выдающагося этнографа Кона
на мѣсто вольнонаемнаго письмоводителя при мину-
синскомъ мировомъ судьѣ состоялось лишь по спе-
ціальному разрѣшенію двухъ министерствъ: юстиціи
и внутреннихъ дѣлъ. Таково грозное положеніе
„элемента", которымъ кн. Мещерскій вздумалъ отпу-
гивать земскую реформу отъ Сибири!
Обращаюсь къ „ворамъ и казнокрадамъ", кото-
рыми населенною воображаетъ Сибирь кн. Мещер-
скій, наслушавшійся съ дѣтства легендъ и сказокъ,
что Сибирь — „страна изгнанія", и не умѣющій
иначе представить ее, какъ тюрьмою, населенною
шестью милліонами изверговъ естества. Если бы
кн. Мещерскій потрудился прочитать какое-либо хоть
самое простое и прямолинейное изслѣдованіе о си-
бирской уголовной ссылкѣ, — не говорю уже:
самъ побывалъ въ ея полосахъ, — то, при всей
смѣлости и безапелляціонности своихъ сужденій, онъ,
я полагаю, покраснѣлъ бы за свою легкомысленную
выходку: она была бы клеветою уже три четверти
вѣка тому назадъ! „Не думай и не позволяй себѣ
думать, чтобы Сибирь населена была ссыльными и
преступниками. Число ихъ капля въ морѣ, ихъ почти
1 Послѣднимъ ссыльнымъ такого рода, — по крайней мѣрѣ, изъ
большихъ политическихъ извѣстностей, — былъ въ 1869 г. Германъ
Александровичъ Лопатинъ. 1911.
Въ дни войны.
171
не видно, кромѣ нѣкоторыхъ публичныхъ работъ.
Невѣроятно, какъ вообще число ихъ маловажно. По
самымъ достовѣрнымъ свѣдѣніямъ, они едва соста-
вляютъ до 21 тысячи въ годъ". Это писалъ еще
Сперанскій! Съ 1823 по 1888 годъ ссылка увела въ
Сибирь всего лишь 784,901 человѣка! Весь девят-
надцатый вѣкъ поселилъ въ Сибири не болѣе мил-
ліона преступниковъ, которыми попрекаегь окраину
кн. Мещерскій, то есть — девятнадцатый вѣкъ далъ
бы Сибири не болѣе х/б ея настоящаго населенія
даже въ томъ случаѣ, если бы милліонъ этотъ пре-
ступный находился весь въ Сибири. Но, — спра-
ведливо говоритъ Ядринцевъ, — „наличное ссыльное
населеніе въ Сибири составляегь громадную разницу
съ числомъ высланныхъ сюда и числомъ приписан-
ныхъ къ волостямъ. Мы видимъ, что кромѣ числа
вымирающихъ по дорогѣ, бѣгущихъ съ пути, оно
уменьшается противъ приписки немедленно по при-
бытіи отъ какихъ-то причинъ на 2/з и даже 4/б.
Такимъ образомъ, изъ 200,000 (ИВ: собственно
202,854, офиціально приписанныхъ къ волостямъ
ссыльныхъ, въ началѣ послѣдняго десятилѣтія XIX вѣ-
ка) мы вправѣ считать наличными едва 40 и 60,000
остающихся въ мѣстахъ ссылки, а, вмѣсто указывае-
мыхъ 500,000 ссыльныхъ (ЫВ: дошедшихъ во весь
періодъ) и милліона, выросшаго путемъ нарожденія,
намъ представляется 400,000 потеряннаго и неиз-
вѣстно куда дѣвшагося народа, умершаго или по-
гибшаго въ бѣгахъ". Каждая административная про-
вѣрка ссыльныхъ находила ихъ въ мѣстахъ при-
писки не болѣе какъ въ Ѵб, въ */з должнаго ко-
личества. Анучинъ, Гагемейстеръ (офиціальный ста-
тистикъ), генералъ Шалашниковъ, рядъ докладовъ
енисейскаго, томскаго, иркутскаго губернаторовъ
172
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
свидѣтельствовали, что ежегодный пригонъ ссыль-
ныхъ въ Сибирь ничуть не увеличиваетъ ея населе-
нія и уменьшаетъ благосостояніе, такъ какъ ссыль-
ные — почти сплошь нищіе, часто вынужденные да-
же предаться кочевому образу жизни. Изъ 100
ссыльныхъ въ Томской губерніи только 13 устраи-
вались земледѣльческимъ хозяйствомъ! И этого-то
элемента боится кн. Мещерскій для земства, забы-
вая, что 1) до выборныхъ должностей земскихъ —
ссыльно-поселенцу, съ отбытіемъ сроковъ полнаго
возстановленія въ гражданскихъ правахъ, надо ждать
чуть нЭдвадцать лѣтъ, а это условіе, при установлен-
номъ статистикою среднемъ возрастѣ ссыльно-посе-
ленцевъ на 30—50 лѣтъ, отсылаетъ ихъ опасное
земское честолюбіе на шестой и восьмой десятокъ,
когда и самъ князь Мещерскій, къ слову сказать,
попалъ въ гласные; 2) что земство требуетъ отъ
выборныхъ своихъ земельнаго ценза, котораго у
ссыльно-поселенца почти никогда нѣть, а если и
есть, то онъ тонетъ въ морѣ чалдонскихъ и ново-
сельскихъ хозяйствъ.
— Позвольте! — возразитъ кн. Мещерскій.—
Вы подмѣнили вопросъ. Я говорилъ не о всей мас-
сѣ ссыльныхъ, но о разжившихся въ ссылкѣ казно-
крадахъ и ворахъ...
Легенды о разжившихся казнокрадахъ и ворахъ,
якобы процвѣтающихъ въ сибирской ссылкѣ, пора бы,
въ очень значительной степени, передать въ область
миѳологіи. Обь Юханцевѣ ходили питерскіе слухи,
будто онъ въ Сибири цыганокъ шампанскимъ моетъ, а
онъ еле еле кормилъ себя, служа писцомъ у адвоката,
да цыганокъ-то въ Сибири не водится. Исѣевь
бился, какъ рыба объ ледъ, точно великую милость
Божію, сохраняя жалкое мѣстечко, только что не
Въ дни войны.
173
стрѣлочника, на одной станціи подъ Томскомъ. Ры-
ковъ попалъ въ село, гдѣ, на бѣду его, батюшка
оказался изъ вкладчиковъ скопинскаго банка, и по-
тому систематически налагалъ аресты на весьма скуд-
ныя крохи, которыя бывшій хищникъ получалъ изъ
Россіи. Разжившихся и хорошо устроившихся лю-
дей этой категоріи надо считать единицами, не до-
пускающими обобщеній, а тѣмъ паче обобщающихъ
выводовъ. Сибирякъ, по естественной, вѣковой, исто-
рической антипатіи къ ссыльно-поселенцу, не помощ-
никъ ему въ наживѣ, а лютый врагъ, часто не раз-
личающій средствъ, лишь бы разрушить нарастаю-
щее благосостояніе ссыльно-поселенца. Да, наконецъ,
изъ богатыхъ ссыльно-поселенцевъ, возвратившихъ
себѣ гражданское полноправіе, очень рѣдкіе остаются
въ Сибири: огромное большинство спѣшитъ назадъ
къ своимъ россійскимъ мѣстамъ — доживать вѣкъ
подъ родными липами. Смѣшно и нелѣпо вообра-
жать земскими кандидатами въ Сибири Юханцевыхъ,
Рыковыхъ, Исѣевыхъ! Если даже вообразить нѣчто
немыслимое и совсѣмъ нежелательное, — что сибир-
ское земство будетъ капиталистическимъ по принципу
и купеческимъ по составу, то и въ такомъ плачевномъ
случаѣ, все же, на каждый капиталъ, составлен-
ный „навознымъ" изъ Россіи, Сибирь въ состояніи
отвѣтить десятками своихъ Трапезниковыхъ, Бази-
левскихъ, Иваницкихъ, Кузнецовыхъ, Юдиныхъ, Ба-
даловыхъ, Сибиряковыхъ, Пашенныхъ и т. д. „На-
возный", новый капиталъ останется совершенно без-
силенъ въ этой мощной конкурренціи, даже еслибы
онъ существовалъ въ дѣйствительности, а не въ во-
ображеніи лишь кн. Мещерскаго.
Князь Мещерскій задаетъ „господамъ Санкюло-
товымъ* провокаторскій вопросъ: какого земства
174
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
они желаютъ? съ дворянами? И самъ отвѣчаетъ за
„господъ Санкюлотовыхъ": „да, если эти дворяне
будутъ Шиповы и Петру нкевичи"... Оцѣнка дѣя-
тельности гг. Шипова и Петрункевича не входитъ
въ задачи настоящей моей статьи. Но я не думаю,
чтобы „господа Санкюлотовы" были настолько без-
тактны — отвѣчать на общій вопросъ частными
примѣрами. Они скорѣе отвѣтятъ: земство сложится,
какъ и всюду слагается, изъ тѣхъ мѣстныхъ элемен-
товъ, которые удовлетворятъ законнымъ требованіямъ
ценза и правоспособности, означеннымъ въ земскомъ
положеніи. Гдѣ найдутся въ Сибири дворяне, —
конечно, земство не обойдетъ ихъ, тѣмъ охотнѣе, что
въ Сибири интеллигентнаго кандидата „черныя сотнии
не душатъ, а, напротивъ, хватаются за него обѣими
руками. Но такъ какъ въ Сибири дворянъ своихъ
нѣтъ, а навозныхъ мало, то, по всему праву и по всей
вѣроятности, надо ожидать, что главнымъ элементомъ
сибирскихъ земствъ будетъ богатый, смышленный,
самостоятельный и, — пусть кн. Мещерскій не тре-
пещетъ за отечество! — въ высшей степени спокой-
ный, здравомысленный и консервативный сибирскій
мужикъ, пресловутый „чалдонъ". А за нимъ —
купецъ, выбравшійся въ купцы изъ такихъ же чал-
доновъ. Но, какъ чалдонъ — не чета, по интел-
лектуальному вѣсу, великорусскому мужику, такъ и
сибирскіе „Наполеоны тайги", „американцы" и пр.,
своею энергіей и умѣніемъ понимать и дѣлать про-
грессъ родного края, далеко оставятъ за собою ку-
печескія земства русскаго центра. Изъ фамилій,
перечисленныхъ мною выше, каждая ознаменована
какою-либо серьезною жертвою на дѣло просвѣщенія
и благосостоянія своей страны, изъ нѣдръ которой
извлечено ихъ богатство. Было бы земство, а людей
Въ дни войны.
175
для земства въ Сибири — сколько угодно, и хоро-
шихъ людей, благожелательныхъ, не запятнанныхъ.
Зачѣмъ Сибири занимать своихъ земцевъ у уголов-
ной ссылки? Она сама, триста лѣтъ живя землею,
богата настоящимъ земскимъ умомъ.
Г. Мещерскій другимъ провокаторскимъ вопро-
сомъ своимъ предлагаетъ отвѣтить: „отчего русскій
человѣкъ, когда онъ по духовному міру демагогъ (!!!),
скорѣе совсѣмъ рехнется, чѣмъ подумаетъ о томъ:
не слѣдуетъ ли въ Сибири отъ правительственной
власти, усиленной и улучшенной, ожидать улучше-
нія Сибири?и Знаете ли что, князь? Рехнуться-то
кто-то рехнулся, только, повидимому, не „русскій
человѣкъ, который по духовному міру демагогъ", а
нѣкто, его будто бы обличающій совсѣмъ фантасти-
ческими допросами. Да что же въ Сибири земство—
само, что ли, изъ земли вырастетъ? Развѣ не отъ
правительства зависитъ создать его? Развѣ не пра-
вительству принадлежитъ контроль надъ земскимъ
самоуправленіемъ? Развѣ не правительства санкціей
осуществляется дѣятельность земствъ? Развѣ не
правительство утверждаетъ земскіе выборы? Развѣ
не къ правительству взываетъ о земствѣ Сибирь,
указывая на лѣкарство это, какъ на самое вѣроят-
ное къ своему излѣченію? Развѣ не представители
правительства — суровый иркутскій генералъ-губер-
наторъ Кутайсовъ и множество болѣе мелкихъ адми-
нистративныхъ чиновъ, пришедшихъ однако нынѣ
къ дружному, постоянно и всюду въ Сибири повто-
ряемому убѣжденію, что безъ земства сибирякамъ
становится жить очень трудно и жутко, а управле-
ніе краемъ все дорожаетъ и слабѣетъ? О чемъ вы,
князь? Откуда вы взяли это противопоставленіе си-
бирскаго земства дѣятельности правительства?!
176
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛЯ.
Если князю Мещерскому угодно превращать
обиняками своими общее въ частное и на мѣстѣ
правительства въ статьѣ его, какъ въ нѣкой алге-
браической задачѣ, надо подставить величину, подъ
названіемъ „усиленная и улучшенная мѣстная адми-
нистрація “, то, во-первыхъ, подстановки подобныя
врядъ ли умѣстны, и идея князя совсѣмъ неловко
выражена. А во-вторыхъ, отвЬтъ, почему улуч-
шенная и усиленная администрація не въ состояніи
замѣнить для народнаго хозяйства въ Сибири зем-
скаго самоуправленія, очень простъ, помимо даже
всѣхъ общихъ доводовъ и принципіальныхъ доказа-
тельствъ. Кто знакомъ съ пространствами Сибири,
хозяйства которыхъ кн. Мещерскій разсчитываетъ
обслужить административно, и съ насущными ну-
ждами ея, тотъ очень хорошо знаетъ, что дать ей
администрацію въ размѣрахъ потребности невоз-
можно, такъ какъ, прежде всего, это значило бы
мобилизовать для Сибири цѣлыя арміи чиновниче-
ства, непосильно дорогія для нашей казны. Сибирь—
какъ богатство Россіи, — очень двусмысленное и
далеко не такое щедрое достояніе, какъ, по старой
памяти, воображаютъ. Когда она живетъ попро-
сту, сама въ себя, своими соками, она становится
полнокровна и питаетъ своимъ избыткомъ Россію.
Когда съ нею начинаютъ административно мудрить,
она „не окупаетъ расходовъ", быстро оскудѣваетъ
и, въ захирѣніи своемъ, начинаетъ сосать обратно
соки Россіи. Не забудемъ, что Сибирь звѣропро-
мышленная давно умерла отъ истощенія, Сибирь
горнопромышленная также, золотопромышленная тя-
жело болѣетъ, а земледѣльческая похварываетъ, —
такъ что — С. Ю. Витте, проѣхавъ ея полосу, уже
поставилъ ей неутѣшительный діагнозъ, съ предска-
Въ ДНИ Войны.
177
заніемъ спѣшной необходимости создавать пятый
фазисъ Сибири — Сибирь торговопромышленную.
Устройство Сибири и излѣченіе ея недуговъ адми-
нистративными средствами изсосутъ казну (даже
безъ всякихъ злоупотребленій!) и тяжко перело-
жатся на весь русскій народъ, тогда какъ своимъ
домашнимъ земскимъ хозяйствомъ сибиряки разбе-
рутся у себя въ дѣлахъ своихъ легко, быстро и
дешево, за свой собственный сибирскій счетъ. Вы
говорите, что земство — грѣхъ? Очень хорошо.
Сибирь будетъ въ земскомъ грѣхѣ, — значитъ, Си-
бирь и въ отвѣтѣ.
Недавно я писалъ о благой роли, которую Си-
бирь, при существованіи земскаго благоустройства,
могла бы сыграть въ тылу театра войны. Можете
бранить земство, сидя въ своемъ кабинетѣ, сколько
угодно, но при участіи земскихъ организацій, мы
теперь не считались бы съ безобразными фактами —
въ ролѣ иркутскихъ войлоковъ по 70 коп. аршинъ,
амурскаго укрывательства хлѣбныхъ запасовъ, ачин-
ской стачки мясниковъ, либо плачевныхъ сообщеній
о самомъ жалкомъ и уныломъ состояніи восточно-
сибирской деревни, отпустившей на войну свою ра-
бочую молодежь и очутившейся теперь, за отсут-
ствіемъ рабочей и возовой силы, совсѣмъ на мели и
съ самыми мрачными предчувствіями на ближайшее
будущее...
Не разстроить, а устроить Сибирь въ ея все-
россійскомъ соглашеніи хотятъ путемъ земства тѣ,
кого г. Мещерскій величаетъ ругательно „господами
Санкюлотовыми*, а лоносительно — „демагогами
по духовному міру". Зачѣмъ Россіи тратить свои
силы, напрягаясь трудно и дорого толкать впередъ
тяжелую телѣжку сибирскаго развитія, когда Сибирь
А. В. Амфитеатровъ. IX. 12
178
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
жаждетъ везти ее своею земскою тягою? Зачѣмъ
покупать ребенку дорого стоющій станокъ съ по-
мочами, когда онъ въ состояніи уже ходить самъ?!
А что касается „демагоговъ по духовному
міру", — вотъ что слѣдовало бы сообразить кн. Ме-
щерскому. Вдругъ какой-нибудь, господинъ Санкю-
лотовъ возьметъ да, невѣсткѣ на отместку, и отпеча-
таетъ князю Мещерскому, прямо въ глаза: — „Есть
въ Петербургѣ журналъ, который, повидимому, изъ
всѣхъ силъ бьется, чтобы создать въ обществѣ дема-
гогическіе инстинкты. Можно было бы даже подумать,
что онъ издается именно съ этою цѣлью. По крайней
мѣрѣ отчаянные демагоги должны бы поставить ему
и группѣ, его издающей, памятникъ за оказанныя
имъ услуги. Не этотъ ли журналъ стремится воз-
вести крупное землевладѣніе въ политическую силу?
Не онъ ли постоянно и неутомимо проповѣдуетъ
объ абсолютной неравноправности всѣхъ лицъ гра-
жданскаго общества, объ абсолютной привилегиро-
ванности однихъ и объ „илотствѣ" другихъ? Не онъ
ли, этотъ журналъ или его группа, постоянно твер-
дитъ о какихъ-то „демократическихъ тенденціяхъ"
и своими собственными аристократическими тенден-
ціями вызываетъ въ Россіи тенденціи ультра-демо-
кратическія? Не онъ ли постоянно представляетъ
нашъ разумный, добрый, мирный народъ какимъ-то
пугаломъ общественнаго спокойствія, напоминая ни
къ селу ни къ городу только что не Пугачева и
Стеньку Разина"...
При такихъ грозныхъ выраженіяхъ, кн. Мещер-
скій, подобно Милонову въ „Лѣсѣ" пожалуй, запи-
щитъ:
— Но позвольте! За такія слова можно и отвѣ-
тить...
Въ дни войны
179»
И, конечно, найдетъ много проходимцевъ Була
новыхъ, готовыхъ ему радостно поддакнуть.
— Да чево тамъ — къ отвѣту? Прямо — къ.
становому! Мы всѣ свидѣтели!
Но тогда непочтительный „господинъ Санкюло-
товъ “ скажетъ, въ свою очередь, вынимая, какъ
Несчастливцевъ, книгу изъ кармана:
— Меня? Ошибаешься! Смотри: напечатано!
Одобряется къ тисненію!
И, водя по книгѣ перстомъ, прочтетъ князю:
— Сочиненія И. С. Аксакова, томъ второй, стра-
ница 340—341, о нѣкоторой газетѣ „Вѣсть41, коей
органъ вашего сіятельства есть прямое и очень пло-
хое продолженіе...
Система общественнаго запугиванія дикимъ кри-
комъ, вопомъ и конскимъ топомъ наобумъ, практи-
куемая кн. Мещерскимъ, черезчуръ устарѣла и
рѣдко кого устрашаетъ. А кто и пугается, то —
безъ малѣйшаго уваженія къ крикуну, лишь по сла-
бонервности, стихійно. Людей же съ болѣе крѣп-
кими нервами и болѣе отчетливыхъ въ своемъ са-
мосознаніи невѣжественный и капризный крикъ Ме-
щерскаго лишь безконечно изумляетъ, — нетерпѣ-
ливыхъ же и раздражительныхъ безъ нужды озло-
бляетъ. И въ охранительствѣ есть свои хорошіе,
искренніе, благонамѣренные люди, рядомъ съ кото-
рыми охотно и съ уваженіемъ могли бы работать
многія вполнѣ прогрессивныя группы общества. Но
когда глашатаемъ охранительства дѣлается кн. Ме-
щерскій, оно сразу становится злобнымъ, антипатич-
нымъ и непопулярнымъ повсемѣстно, потому что рѣд-
ко публицистъ обладалъ большимъ талантомъ компро-
метировать свое дѣло и отвращать отъ него общество
12*
180
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Изъ записокъ напраснаго молодого
человѣка.
Давненько я, напрасный молодой человѣкъ, не
бесѣдовалъ съ почтеннѣйшею публикою. Даже и
не вспомню — когда въ послѣдній разъ? То ли
когда вызывались добровольцы ѣхать въ Таліенванъ?
То ли когда гремѣлъ бобровскій инцидентъ? То ли,
когда другъ мой Миша Бишкинъ, возревновавъ къ
лаврамъ андреевской балалайки, основалъ общество
камерной музыки на полицейскомъ свисткѣ и мечталъ
оною возродить отечество? Таліенванъ, балалайка...
какая сѣдая, доисторическая древность! Кто помнитъ
теперь, гдѣ онъ лежитъ, Таліенванъ, и зачѣмъ намъ,
напраснымъ молодымъ людямъ, надо было и реко-
мендовалось туда ѣхать?! Балалайка, все-таки, сохра-
нилась нѣсколько лучше. Правда, ее упорно выво-
дятъ изъ порядочнаго оркестра, но — Ііепз! такова
судьба всѣхъ ходящихъ въ русскомъ платьѣ: ихъ
удаляютъ изъ всѣхъ мѣстъ, предназначенныхъ для
коллективнаго вкушенія плодовъ цивилизаціи! Бала-
лайка — инструментъ въ паневѣ: вотъ все его не-
счастье. Это — провиденція. Въ то время какъ
скрипка, віолончель и контрбасъ, инструменты во
фракахъ и пеплумахъ Ешріге, наслаждаются Бетхо-
венами, Вагнерами и Чайковскими, злополучная па-
невница-балалайка осуждена глазѣть на господское
веселье изъ-за оркестровой загородки, щелкать
подсолнухи „промежч себя14 и визжать о томъ,
„какъ поѣхалъ Ванька въ Питеръ, я не буду его
ждать"...
Какъ видите изъ распущенной мною язвитель-
ности въ высшемъ и бпагороднѣйшемъ стилѣ, я,
напрасный молодой человѣкъ, крѣпко заступаюсь за
Въ ДНИ ВОЛНЫ.
181
балалайку. Многіе заступаются. И мнѣ кажется:
такъ оно и быть должно, оно въ природѣ вещей.
Я часто думаю, что, заступаясь за балалайку, и я,
напрасный молодой человѣкъ, и другіе, мнѣ подоб-
ные, полублагоиолучные россіяне, заступаемся за
самихъ себя, за собственную душу, въ коей искони
дребезжитъ и трепещетъ сей національный инстру-
ментъ, несложнымъ, но зато и незлобивымъ трень-
каньемъ своимъ выражая все наше внутреннее со-
держаніе. Во время оно мы нѣсколько конфузились
своего балалаечнаго нутра, воображая по предраз-
судку, будто балалайка всегда бываетъ безструнная.
Зато — какъ мы обрадовались, когда намъ дока-
зали: Нѣтъ! безструнная балалайка — это превратное
мнѣніе клеветниковъ Россіи! Это — унизительный
миѳъ, созданный завистью тлетворнаго Запада къ
русской самобытности, миѳъ, который русскому чело-
вѣку давно пора забыть, а русской цензурѣ — вы-
черкивать изь книгъ, брошюръ и журналовъ! На-
стоящая, національная балалайка, таящаяся въ благо-
получной россійской душЬ, не безструнная, но —
вотъ она какова, голубушка!!!... И показали намъ
нѣкій сііеі д’оеиѵге изъ палисандроваго дерева, со
стальными струнами, такой красоты и съ такимъ
гулкимъ пустозвономъ, что каждому изъ насъ стало
ясно, что носить въ себѣ балалайку вмѣсто души —
отнюдь не срамъ, но честь и радость. И вотъ —
день за днемъ, годъ за годомъ мы дребезжимъ, дре-
безжимъ, гордые познаніемъ, что торчитъ въ насъ
не какая-нибудь, но палисандровая балалайка, —
двоюродная сестра мандолины и, съ лѣвой стороны,
племянница арфы.
Но, въ концѣ концовъ, чортъ съ нею — и съ
душою, и съ балалайкою! Неужели я, напрасный
182 Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
молодой человѣкъ, возобновилъ свои записки только
за тѣмъ, чтобы разсуждать о балалайкѣ?! Это не
ъ разсуждаю, — это дребезжатъ „задерживающіе
центры*... Богъ ихъ знаетъ, эти центры, какъ
странно устроены они у нашего брата! Мысль въ
головѣ прыгаетъ, какъ вспугнутый заяцъ, слова
льются съ языка, какъ изъ жолоба, а толка и дѣй-
ствія ровно никакого. Нѣтъ другой страны, гдѣ,
какъ въ Россіи, говорилось бы столько словъ и про-
леживалось бы столько дивановъ! Я не могу похва-
литься собою, чтобы дѣйствовалъ хотя бы пальцемъ
въ разрѣшеніи какихъ-либо общественныхъ вопро-
совъ, но съ гордостью могу сказать, что каждый
изъ нихъ стоитъ мнѣ дивана: такъ вращала и пере-
вертывала меня съ бока на бокъ гражданская скорбь.
Взять хотя бы эпоху бурской войны, когда я весь
былъ порывъ, и пружины подо мною стонали такъ
жалобно, что, казалось, вотъ-вотъ я сейчасъ встану
и куда-то пойду, пойду... А только и вышло, что
вмѣсто „таліенванца* стали дразнить меня „тран-
сваальцемъ*! А тутъ подоспѣла „желтая опасность*,
и мнѣ пришлось купить новый диванъ, чтобы обду-
мать, какъ бы я съ нею распорядился, если бы
имѣлъ власть и волю. И — знаете ли? На каждый
вопросъ — по дивану, — это кусается, наконецъ!
Положимъ, за военнымъ временемъ въ мебельномъ
дѣлѣ сейчасъ страшный застой и диваны достаются
дешево (особенно если, на всякій случай, закупать
оптомъ), но — сколько же и вопросовъ! И хоть бы
одинъ рѣшить путемъ!.. Только вертишься-вер-
тишься, пружины стонутъ-стонутъ, бока помяты-
натружены... а ни тпру, ни ну!.. Новоявленный
другъ мой, босякъ Константинъ Сатинъ, увѣряетъ,
будто все это —• именно отъ перемѣщенія задер-
Въ дни войны.
183
живающихъ центровъ: въ головномъ мозгу — ау!
ихъ не стало! и, слѣдовательно, мели, Емеля, твоя не-
дѣля, вали все въ кузовъ, послѣ разберемъ!.. А руки,
ноги — какъ оловянныя, и лѣнь сойти съ дивана,
такая удручающая тоскою лѣнь, что, кажется, просто
ужъ лучше умереть!.. За это благородное бездѣй-
ствіе я долгое время называлъ самъ себя Гамлетомъ,
покуда другіе не начали звать меня оболтусомъ.
Ругаться легко. Обругать всякій можетъ, а вотъ
вы наставьте! Знаете ли? Иногда мнѣ, напрасному
человѣку, становится страшно... Гдѣ я? на что я?
почему я? Я начинаю сомнѣваться въ самомъ себѣ: —
Да полно, — молодъ ли я? напрасенъ ли я? и —
даже — человѣкъ ли я? Я читалъ въ какомъ-то путе-
шествіи на луну, будто ея обитатели всѣмъ тѣломъ
перерождаются въ тотъ органъ, которымъ функціони-
ровать предназначаетъ ихъ житейскій укладъ: уче-
ный — весь мозгъ, кузнецъ — весь мускулистая рука
и т. д. Мнѣ иногда представляется, что и я — житель
луны, весь ушедшій въ собственные бока. Огромные
бока — и ничего болѣе! Боками отдуваюсь отъ жизни
и только боками жизнь чувствую! Я наминаю бока
о пружины дивана, — эмоція: больно! я негодую
всѣми ребрами, зачѣмъ лежу, когда мнѣ лежать больно,
и льются самобичующія слова, слова, слова... Хле-
щетъ по бокамъ чей-нибудь жгутъ, — эмоція: больно!
я негодую всѣми ребрами, зачѣмъ меня хлещутъ,
когда я лежу и никого не трогаю, и льются слова,
слова, слова обличительныя... Подоткнетъ кто-ни-
будь подъ бокъ подушку, — станетъ тепло и мягко:
льются слова благодарныя и признательныя! Лежу и
думаю: вонъ оно, какъ я благоустроился... жуа-де-
вивръ такой, что не продуть!.. Ну, и, значитъ,
того...
184
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Въ надеждѣ славы и добра
Впередъ гляжу я безъ боязни!
И сплю... Отчего я такъ много сплю? Словно
сонъ-травы объѣлся, либо держу подъ подушкою
„Проблемы идеализма" и „Основы реалистическаго
міросозерцанія “ ?... Сплю, сплю... Прежде хотя
сны видѣлъ и потомъ, выспавшись, умѣлъ о нихъ
разсказывать. А теперь и сновъ нѣтъ! ничего!
нирвана!.. А если и забрежитъ, замаячитъ снишко,
замерезжитъ, — не въ радость: дикое и предвѣчное
что-то грезится — хаосъ не хаосъ, чуланъ не чу-
ланъ, яма не яма... Пусто, темно, и въ темнотѣ кто-
то чавкаетъ... То ли упырь упокойника доѣдаетъ,
то ли князь Мещерскій о земствѣ статью пишетъ...
Ну ихъ! Лучше и впрямь ничего, чѣмъ этакое...
Ругаться легко, а вы наставьте! Дѣятельности
вамъ? дѣятельности? А гдѣ для меня, напраснаго
молодого человѣка, дѣятельность? Вы думаете, я
самъ не мечтаю о дѣятельности? Ошибаетесь! Чтобы
найти себѣ дѣятельность, я нѣкогда собирался съ
Миклухою-Маклаемъ колонизовать Новую Гвинею!
Я мечталъ ѣхать въ Таліенванъ, чтобы, путемъ смѣ-
шанныхъ браковъ, созидать тамъ желто-русскую расу,
и если не попалъ туда, то лишь оттого, что поза-
былъ, гдѣ онъ, Таліенванъ, — то же ли это, что
Сахалинъ, или то же, что Мадагаскаръ? Я потому
только не поѣхалъ къ бурамъ, что боялся не доѣхать
въ Трансвааль, такъ какъ путь-дорога — на Марсель,
а тутъ рукою подать до Моктскарло! Въ 1901 году
очень думалъ ринуться на театръ военныхъ дѣйствій
въ Китаѣ, но — тогда какъ разъ возвращающихся
воиновъ хюпнули таможнею на Байкалѣ и... и...
для какого же бы лѣшаго понесло меня нюхать ки-
тайскія фанзы, коль скоро легкое и портативное со-
Въ дни войны.
185
держимое оныхъ стало возможно ввозить въ Россію
лишь съ преогромною пошлиною?! Я чуть-чуть не
устремился къ Борису Сарафову освобождать Маке-
донію отъ турецкаго ига, и если сіе не состоялось,
то единственно по винѣ самого Бориса, приславшаго
мнѣ по телеграфу нижеслѣдующій и престранный
рескриптъ:
Въ Петербургъ. На почитаемый господинъ Напрас-
ный Молодой Человѣкъ.
Деньгата нимата. Болваната требата, да учтемо
векселитѣ.
Борисъ I,
лже-вождь.
Послѣ чего энтузіазмъ мой значительно охла-
дѣлъ — тѣмъ болѣе, что свои волонтерскія предло-
женія я адресовалъ въ дебри Охриды, а отвѣтъ былъ
почему-то датированъ все тѣмъ же фатальнымъ
Монтекарло, которымъ, по странному стеченію обстоя-
тельствъ, завершается большинство порывовъ славян-
скаго патріотизма.
Въ настоящее время я съ удовольствіемъ отдалъ
бы себя, со всею моею напрасностью, въ распоря-
женіе Краснаго Креста, но — не смѣю. Говорю
искренно: хотѣлъ и рвался, но былъ застигнутъ
ушатомъ холодной воды и... не смѣю! Дѣятель-
ность — хорошая штука, но есть нѣчто, чѣмъ обы-
ватель россійскій долженъ дорожить гораздо больше
всякой дѣятельности, и нѣчто это называется бла-
гонадежностью. Между тѣмъ — достаточно читать
журналъ „Гражданинъ", чтобы слѣдить за плачев-
нымъ процессомъ, какъ между Краснымъ Крестомъ
и благонадежностью треснула земля вглубь до пупа,
и трещина обращается въ бездну, и бездна бездну
призываетъ, и демонъ крамолы торжествующе хохо-
186
Дожди ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
четъ въ ней. Начались всѣ эти ужасы съ того
трагическаго момента, когда Красный Крестъ рѣшился
обратиться къ помощи отвратительнаго учрежденія,
называемаго земствомъ и, по слухамъ кн. Мещер-
скаго, составляемаго преимущественно изъ каторжни-
ковъ, приговоренныхъ къ пожизненнымъ работамъ
въ рудникахъ съ прикованіемъ къ тачкѣ. Изъ та-
ковыхъ земскихъ каторжниковъ особенно знамени-
тостью славится грозный атаманъ Шиповъ (двою-
родный правнукъ Стеньки Разина по женской линіи),
которому кн. Мещерскій, по званію заплечнаго
мастера россійской журналистики, еженедѣльно дважды
рветъ ноздри. Но вотще: таково сильно колдовство
этого страшнаго разбойника, что, отъ воскресенья
къ четвергу и отъ четверга къ воскресенью, ноздри
его возстанавливаются безвредно, что, конечно,
кн. Мещерскому не доставляетъ никакихъ восторговъ,
но даетъ поводъ писать ужасно много краснорѣчи-
выхъ статей. Само собою понятно, что, послѣ такой
компетентной рекомендаціи, я пришелъ къ убѣжденію,
что не долженъ компрометировать себя близостью
къ учрежденію, не брезгающему услугами каторж-
ныхъ корпорацій съ колдующими атаманами во главѣ.
Поэтому я написалъ въ Красный Крестъ одно слово:
„Стыдитесь!" и отправилъ закрытымъ письмомъ безъ
марки (пусть заплатятъ гривенникъ штрафа!) Рубль
же, который намѣревался пожертвовать на раненыхъ,
отправилъ кн. Мещерскому съ почтительнѣйшею
просьбою пріобрѣсти на всю эту сумму количество
розогъ, достаточное для обращенія на путь нрав-
ственности хотя бы одного кухаркина сына, одер-
жимаго „припадками идейности".
А ужасная эта болѣзнь идейность! Даже вчужѣ!
Столь ужасная, что — чѣмъ заболѣть ею, я ужъ
Въ дни войны.
187
предпочитаю лучше наминать себѣ бока о пружины
своего дивана отнынѣ и до конца дней своихъ. Су-
дите сами: вотъ примѣты, вѣрнѣе будетъ сказать:
симптомы этого грознѣйшаго заболѣванія. Я заим-
ствую ихъ изъ діагноза, поставленнаго тѣмъ же
кн. Мещерскимъ въ томъ же „Гражданинѣ". Больные
идейностью русскіе люди — непремѣнно „изъ кре-
стьянскаго сословія", учатся въ сельско-хозяйствен-
ныхъ училищахъ, проходятъ курсъ идейнаго разви-
тія по переводамъ Спенсера (кн. Мещерскій пишетъ
сего философа почему-то курсивомъ!), поступаютъ
въ интеллигенты (опять курсивъ!), то есть въ ре-
дакцію газеты, тамъ пробывъ (курсивомъ!) нѣсколько
мѣсяцевъ, уходятъ, а затѣмъ ищутъ учительскаго
(курсивъ!) мѣста... По вѣрѣ они — атеисты,
по убѣжденіямъ — толстовцы, но (!!!) съ виду
честные и добрые... Особая примѣта: въ карманѣ
револьверъ!
Нечего и говорить, что, при такихъ данныхъ
діагноза, предсказаніе болѣзни — самое мрачное:
ехііи пюгіаіі! Для „идейнаго человѣка изъ крестьян-
скаго сословія" въ Россіи двѣ дороги:
1) О, ужасъ! — въ учителя!!!
2) „Болѣе обыкновенный исходъ, — это посту-
пленіе въ агенты разныхъ подпольныхъ пропагандъ
или во враги существующаго строя". „Изъ десяти
разъ девять вы можете быть увѣрены, что это быв-
шій или будущій поднадзорный".
Весь свой діагнозъ кн. Мещерскій произвелъ по
наблюденію за какимъ-то молодымъ бѣднякомъ изъ
крестьянъ, пришедшимъ къ нему просить работы.
Работы благодѣтель не далъ, — какъ трижды о
томъ даеть понять, напуганный довольно дикою
мечтою воображенія: а нѣть ли у просителя револь-
188
Дождя ОГШУМЬВШАГО КАПЛИ.
вера въ карманѣ? — но искостить въ газетѣ иско-
стилъ. Да еще и не одного этого бѣдняка! ему-
то, пожалуй, подѣломъ! знай, дуракъ, къ кому обра-
щаться за помощью, и не унижай себя напрасно! —
но и все его сословіе. „А если тетка есть, то и
теткѣ*.
Я, напрасный молодой человѣкъ, не кухаркинъ
•сынъ, но дворянскій, и потому, какъ сами можете
понять, читалъ „Рѣчи консерватора" съ истиннымъ
восторгомъ, празднуя, такъ сказать, настоящіе име-
нины сердца. Именно! Такъ его! Жарь каналью!
Курсивами! Не читай, чортовъ сынъ, подлеца Спен-
сера! Я Спенсера не читалъ, но думаю, что, разъ
„Гражданинъ" пишетъ его курсивомъ, — непремѣнно
долженъ быть подлецъ! Не поступай въ интелли-
генты, а — поступилъ, такъ живи въ интеллиген-
тахъ, чортова перечница, дондеже не поколѣешь, а
не ищи учительскаго мѣста!.. Кстати: не забыть
спросить кн. Мещерскаго письменно, что за мѣсто
такое „интеллигентъ", на которое можно „поступить",
и велики ли оклады, а также — съ какой протек-
ціей?! Я думаю, что разъ кухаркинъ сынъ могъ
поступить въ интеллигенты, то дворянскому, съ хо-
рошими рекомендательными письмами ... гм?.. отчего
же?.. Не имѣй, анаѳема, честнаго и добраго вида,
если ты по вѣрѣ — атеистъ, а по убѣжденіямъ —
толстовецъ!.. Тутъ тоже есть маленькое недоразу-
мѣніе, о которомъ надо запросить князя въ томъ же
письмѣ: какъ это совмѣстить въ одномъ лицѣ тол-
стовца по убѣжденіямъ съ атеистомъ по вѣрѣ? Если
толстовецъ, то, значитъ, не атеистъ, если атеистъ,
то, значитъ, не толстовецъ... Тутъ чувствуется какое-
то совмѣстительство, котораго я постичь не въ со-
стояніи, но это — пустяки! все равно! Главное —
Въ дни войны.
189
тонъ и неукоснительности, а они пущены во весь
С-сіпг... Я читалъ, и вся балалайка души моей гре-
мѣла отзвучіями и пѣла, вторя автору „Рѣчей кон-
серватора" :
Ахъ, такой-сякой комаринскій мужикъ!
За идейность мы тебя — сейчасъ бжикъ! бжикъ!
Но признаюсь вамъ откровенно: при всемъ ба-
лалайномъ совершенствѣ „Рѣчей консерватора",
восторгъ мой былъ не полонъ. Я люблю куми-
ровъ цѣльныхъ и солнца безъ пятенъ. А въ
разсказѣ своемъ о визитѣ идейнаго комаринскаго
мужика со Спенсеромъ, кн. Мещерскій, какъ хотите,
далъ нѣсколько разъ большого маха, и я очень
боюсь, чтобы кухаркины дѣти не поймали его на
этихъ разахъ и не высмѣяли, къ величайшему огор-
ченію всѣхъ, кому дороги истинно-консервативныя
начала, которыя, какъ извѣстно, только въ одномъ
„Гражданинѣ" настоящимъ букетомъ и цвѣтутъ и за
умѣренныя деньги дважды въ недѣлю желающимъ
показываются.
Во-первыхъ, къ обидѣ моей, разсказъ показался
мнѣ не новымъ, равно какъ и разсужденіе объ иде-
яхъ, составляющее его нравоучительный центръ. Я
хотя и напрасный молодой человѣкъ, однако, лежа
на диванѣ, кое-что почитываю (не Спенсера курси-
вомъ!! сохрани Богъ!!!), и потому мнѣ не соста-
вило большого труда догадаться, гдѣ я впервые
ознакомился съ мыслями кн. Мещерскаго объ идей-
ности, и кто, такимъ образомъ, оказывается стар-
шимъ братомъ и наставникомъ вдохновителя „Гра-
жданина". Его звали Михайла, и, онъ, въ качествѣ
цирульника, услужалъ „Въ банѣ", описанной Анто-
номъ Чеховымъ. Сверхъ стрижки, бритья, откры-
190
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ванія крови банками и срѣзыванія мозолей, почтен-
ный труженикъ этотъ имѣлъ еще двѣ спеціальности:
сваталъ невѣстъ и сообщалъ нѣкоторому Назару
Захарычу, если кто въ банѣ „слова разныя произно-
ситъ... съ идеямии. Промыселъ сватовства былъ
въ упадкѣ, и современную невѣсту цирульникъ Ми-
хайло не одобрялъ совершенно по тѣмъ же причи-
намъ, по коимъ кн. Мещерскій не одобряетъ совре-
менную читающую публику:
— Прежняя невѣста желала выйти за человѣка,
который солидный, строгій, съ капиталомъ, который
все обсудить можетъ, религію помнитъ, а нынѣшняя
льстится на образованность.
Всѣхъ же образованныхъ цирульникъ Михайла
глубоко презиралъ — и опять совершенно по ре-
цепту кн. Мещерскаго, связующаго разговоры о
культурѣ съ „черными ногтями*:
„— ... Къ намъ сюда ходитъ одинъ образован-
ный ... Все превзошелъ, депеши выдумывать можетъ,
а безъ мыла моется, смотрѣть жалко*.
„Въ отвѣтъ на цирульныя рѣчи Михайлы, съ
полка донесся хриплый голосъ:
„— Бѣденъ, да честенъ! Такими людьми гор-
диться надо! Образованность, соединенная съ бѣд.
ностью, свидѣтельствуетъ о высокихъ качествахъ
души. Невѣжа!
„Михайла искоса поглядѣлъ на полокъ и увидалъ
голаго, волосатаго человѣка.
„— Изъ энтихъ... изъ длинноволосыхъ! — миг-
нулъ глазомъ Михайла. — Съ идеями... Страсть,
сколько развелось нынче такого народу! Не перело-
вишь всѣхъ... Ишь, патлы распустилъ, шкилетъ!
Всякій христіанскій разговоръ ему противенъ, все
равно, какъ нечистому ладанъ. За образованность
Въ дни войны.
191
вступился! Такихъ вотъ и любитъ нынѣшняя пу-
блика... Нешто не противно?"
И, чтобы доказать, что противно, Михайло спѣ-
шитъ разсказать подлѣйшій анекдотъ о „писателѣ".
„— Это клевета на печать! — гремитъ хриплый
басъ. — Дрянь! Не смѣй говорить о томъ, чего не
понимаешь. Писатели были въ Россіи многіе и
пользу принесшіе. Они просвѣтили землю, и за это
самое мы должны относиться къ нимъ не съ пору-
ганіемъ, а съ честью. Говорю я о писателяхъ какъ
свѣтскихъ, такъ равно и духовныхъ.
„— Духовныя особы не станутъ такими дѣлами
заниматься.
„— Тебѣ, невѣжѣ, не понять. Димитрій Ростов-
скій, Иннокентій Херсонскій, Филаретъ Московскій
и прочіе другіе святители церкви своими твореніями
достаточно способствовали просвѣщенію.
„Михайла покосился на своего противника, покру-
тилъ головою и крякнулъ:
„— Ну, ужъ это вы что-то тово, сударь ... Что-
то умственное... Недаромъ на васъ и волосы такіе.
Недаромъ! Мы все это очень хорошо понимаемъ
и сейчасъ вамъ покажемъ, каковъ вы человѣкъ есть.
„Пошелъ въ предбанникъ и заявилъ:
„— Сейчасъ выйдетъ изъ бани длинноволосый ...
Народъ смущаетъ... Съ идеями ... Сбѣгайте къ хо-
зяйкѣ, чтобъ за Назаромъ Захарычемъ послали —
протоколъ составить...
„— Какой же это длинноволосый?—встревожились
мальчики. — Тутъ никто изъ такихъ не раздѣвался...
Ты, знать, отца дьякона за длинноволосаго принялъ?
„— Выдумывайте, черти! Знаю, что говорю".
Но — увы! — мнимый длинноволосый, дѣйстви-
тельно, оказался дьякономъ!.. Тогда:
192
Дождя ОТШІ'МЪВШАГО КАПЛИ.
„— Отецъ дьяконъ! Простите меня, Христа ради,
окаяннаго!
„— За что такое?
„Михайла глубоко вздохнулъ и поклонился дья-
кону въ ноги.
„— За то, что я думалъ, что у васъ въ головѣ
есть идеи!"
Въ заключительномъ діалогѣ сходство между ци-
рульникомъ Михайлой и кн. Мещерскимъ теряется,
ибо князь не имѣетъ презрѣнныхъ пороковъ добро-
душія и простосердечія, которые заставили ничтож-
наго Михайлу (все-таки, кухаркинъ сынъ!) признать
свою ошибку и извиниться въ ней. Кн. Мещерскій
не изъ тѣхъ: іі пе зе ігопіре раз. И будь онъ на
мѣстѣ Михайлы, то, конечно, закаталъ бы къ На-
зару Захаровичу неповиннаго отца дьякона за на-
стоящаго „длинноволосаго" въ самомъ лучшемъ и
чистомъ видѣ... Но сходство во взглядѣ на идей-
ность и въ ненависти къ ней — поразительное. Ми-
хайла-цирюльникъ разсуждаетъ, словно онъ весь свой
вѣкъ издавалъ „Гражданинъ", писалъ „Дневники",
„Рѣчи консерватора", кн. Мещерскій — точно онъ
весь вѣкъ въ предбанникѣ стригъ, брилъ, кровь
отворялъ и мозоли рѣзалъ.
Человѣку свойственно ошибаться: ошибся и не-
погрѣшимо, казалось бы, наметанный глазъ цирюль-
ника Михэйлы, принявъ дьякона за „длинноволо-
саго". Я сильно опасаюсь, что современные длин-
новолосые подвергну гь сомнѣнію весь разговоръ
князя съ идейнымъ историческимъ мужикомъ, будто
бы его посѣтившимъ. Мнѣ, конечно, никогда и въ
голову прійти не можетъ, будто кн. Мещерскій лжетъ,
но „длинноволосые" не столь къ нему почтительны.
Они, пожалуй, скажутъ:
Въ ДНИ ВОЙНЫ.
193
— Ну, съ какой стати идейный человѣкъ изъ
крестьянскаго сословія, при томъ столь крайней марки,
что у князя съ перепуга въ глазахъ запрыгали при-
зраки револьверовъ, поѣдетъ за работой къ кн.
Мещерскому — завѣдомому врагу образованныхъ
людей изъ крестьянскаго сословія? ну, какъ это
архираднкалъ можетъ разсчитывать получить занятія
отъ кн. Мещерскаго, архнретрограда? Вретъ кн. Мещер-
скій ! Никакого „идейнаго человѣка изъ крестьянскаго
сословія" у него въ гостяхъ не было, а просто, вѣ-
роятно, приходилъ старшій дворникъ (кстати и по
описанію похожъ — „въ полукрестьянскомъ и по-
луинтеллигентномъ одѣяніи и съ перваго же дви-
женія производитъ впечатлѣніе развязностью своихъ
манеръ") — поздравить его сіятельство съ празд-
никомъ и попросить на чаекъ...
— Позвольте-съ, — возопіемъ, протестуя, мы,
благомыслящіе. — А разговоръ? Развѣ вы не чи-
тали, какой между княземъ Мещерскимъ и костром-
скимъ мужикомъ съ идеями возмутительный вышелъ
разговоръ?
Но длинноволосые — скептики и невѣры по на-
турѣ, чортъ ихъ дери. Они преспокойно возразятъ:
— А весь разговоръ князь выдумалъ.,
— Какъ выдумалъ?!
— Да, такъ — примѣнительно къ тому, какъ,
по мнѣнію князя, разговаривалъ бы его старшій
дворникъ, если бы сдавалъ въ участкѣ экзаменъ объ
„идейномъ недугѣ"... Гдѣ это видано, гдѣ это
слыхано, чтобы такъ вотъ пришелъ человѣкъ къ дру-
гому, впервые знаемому, да еще съ репутаціей князя
Мещерскаго, — и давай выкладывать: меня въ учеб-
номъ заведеніи „революціямъ" учили! У меня ре-
вольверъ въ карманѣ! Я по вѣрѣ атеистъ, но ищу
А. В. Амфитеатровъ. IX. 13
194
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
учительскаго мѣста I.. Это — ряженый старшій
дворникъ провокаторствуетъ, а вовсе не „револю-
ціонеръ*!... Это представленіе изъ той же кате-
горіи, которую съ годъ тому назадъ преостроумно
высмѣялъ самъ князь Мещерскій, изображая, какъ
часть петербургскаго Ііі&іі ІИе’а „спасала отечество,
сближаясь съ рабочимъ классомъ*... Только и
всего!
И вдругъ — представьте, князь: ну, какъ длин-
новолосые не врутъ, и вы... того... попали не въ
тотъ дубъ, на манеръ цырюльника Михайлы? Пре-
глупо! Потому что у Михайлы было хоть то утѣ-
шеніе, что онъ извинился предъ дьякономъ, но ваша
перспектива со старшимъ дворникомъ мнѣ, искон-
ному вашему поклоннику, рѣшительно не улыбается.
Я, напрасный молодой человѣкъ, будучи дворян-
скимъ сыномъ, смущенъ нѣсколько и тою рѣзкостью,
съ которою кн. Мещерскій объявилъ „идейность*
спеціальною принадлежностью „полуграмотнаго кре-
стьянина*. Какъ же такъ? Есть же, наконецъ, и у
насъ что нибудь въ головахъ... Вы вотъ говорите:
„Возьмите хорошаго, образованнаго, порядочнаго
человѣка; вы съ нимъ побесѣдуете часъ, два, три и
ни разу не услышите отъ него словъ: „гуманность,
культура*... Когда я прочиталъ эти слова ваши,
мнѣ вспомнился на сей разъ не Чеховъ, а нѣкто Ба-
кинъ изъ пьесы Островскаго „Таланты и поклон-
ники*. Ходитъ этотъ господинъ Бакинъ и выхва-
ляетъ нѣкоего князя Дулебова:
— И этотъ, господа, почтеннѣйшій во всѣхъ от-
ношеніяхъ человѣкъ и отличный семьянинъ пожелалъ
осчастливить своей благосклонностью дѣвицу Нѣ-
гину... Онъ очень учтиво приглашаетъ ее на со-
держаніе, а она изволила обидѣться и расплакаться.
Въ дни войны.
195
Дулебовъ. Нѣтъ ужъ, Григорій Антоновичъ,
оставьте, сдѣлайте одолженіе.
Бакинъ. Почему же, князь?
Дулебовъ. Вы когда начнете хвалить кого-
нибудь, такъ у васъ выходитъ, что почтенный во
всѣхъ отношеніяхъ человѣкъ оказывается совсѣмъ
непочтеннымъ.
Я сильно опасаюсь, что многіе князья Дулебовы,
которыхъ рекомендуетъ кн. Мещерскій, какъ хоро-
шихъ, образованныхъ, порядочныхъ тоже скажутъ
ему:
— Нѣтъ ужъ, Владиміръ Петровичъ, оставьте
пожалуйста!
— Почему же?
— Когда вы хвалите кого-нибудь, такъ у васъ
выходитъ, что хорошій, образованный и порядочный
человѣкъ совсѣмъ не хорошъ, не образованъ и не
порядоченъ.
Красиво было бы общество, въ которомъ понятія
о „гуманности" и „культурности" были бы устра-
нены изъ рѣчи хорошихъ, образованныхъ и поря-
дочныхъ людей и составляли бы принадлежность
„умственныхъ хулигановъ съ фигурою, заставляющею
думать о револьверѣ, который у него въ карманѣ"!..
Какъ хотите, князь, а это обидно! Вы отдали ку-
харкинымъ дѣтямъ слишкомъ много преимуществъ
предъ нашимъ братомъ, дворянскимъ сыномъ, хотя
мы никогда не огорчали васъ, обучаясь въ сельско-
хозяйственныхъ училищахъ, въ которыхь, вмѣсто
сельскаго хозяйства, преподаютъ идейность! Вы
лишаете насъ даже словъ, которыя г. Лейкинъ на-
звалъ бы „образованными", подобно тому какъ вы
называете платье „интеллигентнымъ". Лишили
идейности, лишили образованныхъ словъ, хотя тако-
13*
196
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
выя не чужды даже заблудшему моему другу, эксъ-
телеграфисту Константину Сатину на днѣ ночлежки...
Кстати сказать, я сильно подозрѣваю, не былъ ли
этотъ телеграфистъ, о которомъ писалъ Чеховъ, что
онъ въ банѣ безъ мыла моется по бѣдности, но не
идетъ на содержаніе къ богатой невѣстѣ, — именно
Константиномъ Сатинымъ?.. Ни мыслей, ни словъ...
Что же вы оставляете намъ? Какое готовите намъ
мѣсто въ природѣ? Мы обростемъ шерстью, пре-
вратимся въ Навуходоносоровъ, и погонятъ насъ на
подножный кормъ, какъ щедринскаго „Дикаго по-
мѣщика “, который изъ отказа отъ культурности
только ту пользу вынесъ, что пересталъ сморкаться
и получилъ возможность сѣять на шеѣ шампиньоны.
Еще долженъ я предупредить князя о возможно-
стяхъ вылазки противъ него статистической. Эта
неблагонамѣренная наука стоитъ въ одной очереди
гоненія съ культурностью и гуманностью, звучащими
такъ непріятно въ княжескихъ ушахъ. Она язви-
тельна и являетъ свои аргументы человѣку, завравше-
муся совершенно неожиданно и Богъ вѣсть изъ ка-
кихъ хитрыхъ и потайныхъ щелей. И вотъ—теперь.
Я сообщаю падшему другу моему, Константину Са-
тину, открытіе кн. Мещерскаго, что у каждаго идей-
наго человѣка изъ крестьянскаго сословія въ карманѣ
лежитъ револьверъ, а Константинъ Сатинъ опровер-
гаетъ :
— Скажи своему князю, що вінъ бреше.
— Почему?
— Потому что, если бы не брехалъ, то оружей-
ники въ Россіи были бы богачами, а у насъ во всѣхъ
городахъ, наоборотъ, оружейные магазины — такъ и
лопаются. Даже въ Тулѣ кустари всѣ съ голода по-
примерли!
Въ дни войны.
197
Еще — вотъ что, князь: послѣднее слово сму-
щеннаго празднаго и напраснаго, но любящаго васъ
молодого человѣка. Недѣлю тому назадъ вы объ-
явили мерзавцами шесть милліоновъ сибирскаго насе-
ленія, изъ которыхъ де даже лучшіе — воры и
казнокрады 1. Теперь объявили умственными хулига-
нами и разбойниками съ револьверами въ карманахъ
грамотную часть крестьянскаго сословія, что составить
опять не малые милліоны. Населеніе въ Россіи
весьма изрядное — до ста пятидесяти милліоновъ,
однако, если вы будете еженедѣльно объявлять внѣ
закона по нѣскольку милліоновъ россійскаго обыва-
тельства, то — увѣрены ли вы, что достанетъ для
вашего усердія? И не уподобитесь ли вы другому
щедринскому персонажу — пресловутому Пафнутьеву,
который, единожды принявшись упразднять, упразд-
нилъ всѣхъ въ природѣ до праведнаго Ноя съ пти-
цами и звѣрьми его и взялся уже было за упраздне-
ніе Адама и Евы, но тутъ его начальство остановило
за руку:
— Стой! А кто же, по твоему, плодиться и
множиться будетъ?
Хотя русскій гражданинъ и плодливъ, но если
истреблять его по мещерской усовершествованной
методѣ, то не воспротестуетъ ли сама природа?
Успѣютъ ли женщины пополнять убыль къ но-
вымъ срокамъ упраздненія?
Простите сомнѣнія новичка, князь! Я вѣдь не
противъ упраздненія человѣчества: сохрани Богъ!
Какъ напрасный молодой человѣкъ вполнѣ вашей
школы, я очень хорошо понимаю, что затѣмъ и со-
здавалось человѣчество оптомъ, чтобы быть упразд-
См. предыдущія статьи „О сибирскомъ земствѣ".
198
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
няемымъ въ розницу. Но на все есть своя метода,—
я лишь врагъ чрезмѣрной поспѣшности... Надо такъ,
чтобы было Іап&заш, аЬег ішшег ѵогап.
А то — что хорошаго? Одинъ публицистъ
истребить сегодня евреевъ, другой — сибиряковъ,
третій — мужика, четвертый въ самомъ дѣлѣ при-
мется за Ноя съ птицами и за Адама съ Евою.
И останемся въ концѣ концовъ мы съ вами, князь,—
вдвоемъ на пустырѣ: вы, редакторъ-издатель „Гра-
жданина", въ своемъ Гродненскомъ переулкѣ, а я,
читатель, напрасный молодой человѣкъ, на диванѣ,
въ пространствѣ... Вы будете ораторствовать, а я
читать, удивляться и подпѣвать. И никакой куль-
туры и гуманности. Только согласный балалаеч-
ный звонъ двухъ понимающихъ другъ друга сер-
децъ...
Но чортъ возьми I Неужели же въ самомъ
дѣлѣ культура и гуманность въ отечествѣ нашемъ
существовала только для того, чтобы разрѣшить
свою исторію дуэтомъ двухъ балалаекъ?!
Съ подлинными записками напраснаго молодого
человѣка вѣрно.
Честь и месть.
Напрасныя смерти.
Въ Петербургѣ разыгралась трагикомедія, столь
пошлая по существу, что даже кровь, пролитая въ
печальномъ финалѣ ея однимъ изъ героевъ, оказалась
безсильною скрасить ея внутреннее ничтожество и
увѣнчать ее ореоломъ рыцарства: такъ все въ ней
искусственно, фальшиво, аплике. Я говорю о дуэли
Максимова и Витгенштейна. Офицеръ отставной и
офицеръ дѣйствительной службы поссорились въ ва-
гонѣ изъ за какого-то погибшаго, но милаго созданія.
Драма! Офицеръ дѣйствительной службы полѣзъ на
стѣну: желаю стрѣляться! Офицеръ отставной, де-
сятки разъ доказавшій свою личную храбрость на
поляхъ сраженій, сдѣлалъ все отъ него зависящее,
чтобы кончить безсмысленную ссору миромъ. Нѣтъ!
Витгенштейнъ получилъ надлежащее разрѣшеніе на
дуэль и, во что бы то ни стало, пожелалъ проявить
свою удаль на барьерѣ. Максимову осталось одно:
принять вызовъ. Буффонада, начатая шансонеткою,
мѣняетъ тонъ, въ ней звучатъ уже грозныя траги-
ческія ноты. Дерутся не для формы, дерутся серьезно.
Пуля Витгенштейна провизжала у самаго уха Макси-
200
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
мова. Пуля Максимова уложила Витгенштейна
въ могилу. Всѣ жалѣли безвременнно погибшаго
молодого человѣка, но никто не могъ негодовать
на убійцу. Максимовъ былъ къ бою вынужденъ,
бой былъ честный, — изъ всѣхъ, виноватыхъ въ
смерти Витгенштейна, больше всѣхъ виноваты самъ
Витгенштейнъ и... законъ 1894 года, внесшій раз-
рѣшеніемъ офицерской дуэли самую безнадежную
путаницу и въ этическій и въ уголовно-судебный
укладъ нашего и безъ того не слишкомъ-то понят-
ливаго насчетъ своихъ правъ и обязанностей
общества.
Затѣмъ нашумѣло на всю Россію пресловутое
клыковское дѣло. Офицеръ застрѣлилъ въ Зоологи-
ческомъ саду пьянаго статскаго, который ни съ того,
ни съ сего сдѣлалъ ему глупый скандалъ. Статскаго
похоронили, офицера судили и слегка наказали. Уби-
тый Малиновскій велъ себя столь нелѣпо, что, —
несмотря на жалость къ опять-таки безвременно и
напрасно погибшей человѣческой жизни, — обще-
ственное мнѣніе оказалось скорѣе на сторонѣ убійцы,
чѣмъ жертвы. Однако дѣло это заставило многихъ
призадуматься надъ тѣми противоположеніями чести
воинской и чести общегражданской, которыя, далеко
не къ выгодѣ и къ пользѣ послѣдней, выяснились
клыковским ь процессомъ. Печать высказала нѣсколько
проектовъ — удачныхъ и неудачныхъ, — какими
средствами возможно предотвратить нежелательныя
дальнѣйшія столкновенія между военными и статскими.
Охранительная печать даже не закричала, — взре-
вѣла, что всѣ подобные проекты оскорбительны для
арміи, что интеллигенція ненавидитъ военныхъ, что
надо судить и карать толпу, набросившуюся на
убійцу-офицера въ защиту убитаго статскаго, и т. и.
Честь и месть.
201
Словомъ, принялась за обычные свои подвиги — за
проповѣдь сословнаго раздора; за враждебное раздѣ-
леніе общества на классы привилегированные, кото-
рымъ все можно, и классы опальные, которымъ можно
только сидѣть въ кутузкѣ; за доносы, подмигиванія,
покиванія, а затѣмъ — въ передовой статьѣ „Мо-
сковскихъ Вѣдомостей" и за откровенное „слово и
дѣло". Устами нѣкоего г. Хозарскаго московская га-
зета заявила, что, когда Клыковъ убилъ Малинов-
скаго, въ Зоологическомъ салу разыгрались сцены,
похожія на эпизоды изъ исторіи Пугачевскаго бунта
или изъ бунта военныхъ поселянъ. Это страшно.
Дальше идетъ еще страшнѣе: „самосудъ толпы надъ
офицеромъ", „роняйте побольше престижъ военнаго
мундира!" и тому подобные ужасы и язвительныя
запугиванія ужасами. А виноватою во всемъ Паули-
ною оказалась газета „Россія", высказавшая статьями
моею и В. М. Дорошевича мнѣніе, что офицерамъ
слѣдовало бы воздерживаться отъ посѣщенія такихъ
мѣстъ, какъ Зоологическій садъ, гдѣ нарваться на
скандалъ — перспектива фатальная, ибо бродитъ
тамъ среди публики великое множество субъектовъ,
которымъ не то что заботиться о „чести мундира<
встрѣчныхъ офицеровъ, а ни „налы", ни „мамы" уже
не выговорить. Практическая дѣльность предложенія
врядъ ли можетъ быть оспариваема. Не будетъ въ
пьяныхъ мѣстахъ мундира, — не будетъ возможно
сти и къ случайнымъ оскорбленіямъ чести мундира.
Логика простая и ясная. Но есть кромѣ логики здра-
ваго смысла еще „хозарская" логика, ей обратная.
Она возмущается разсужденіями по здравому смыслу,
она вопіетъ: „Слушая эти рѣчи съ большой публич-
ной трибуны, начинаешь понимать и эту толпу, ко-
торая учиняетъ сама судъ надъ офицеромъ. Онеі
202
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
тайте, іеі ёсоііег..." Такимъ образомъ, нечаянно-
негаданно мы произведены корреспондентомъ „Мо-
сковскихъ Вѣдомостей" въ „эмиссары Пугачева". Об-
виненіе грозно. Нечего дѣлать, пересмотримъ еще
разъ тѣ предложенія, за которыя мы удостоились
производства въ подстрекатели къ бунтамъ Пугачева
и военныхъ поселянъ. Мѣры противъ появленія мун-
дира въ мѣстахъ не подобающихъ совсѣмъ не но-
вость ни для Петербурга, ни для Россіи, ни для Ев-
ропы. Одно время петербургскіе офицеры были ли-
шены разрѣшенія посѣщать кафешантанъ „Алька-
заръ" — именно по тѣмъ мотивамъ, которые были
изложены, — изъ-за легкости нарваться на скандалъ.
Ничего обиднаго никто изъ офицеровъ въ запре-
щеніи этомъ для себя тогда не усматривалъ, да и
усматривать былъ не въ правѣ. Не знаю, снято оно те-
перь пли продолжаетъ быть въ силѣ. Обереганіе „че-
сти мундира" состоитъ вовсе не въ томъ, чтобы ру-
бить шашкою или убивать револьверною пулею пья-
ницъ, дерзающихъ, по невмѣняемости своей, говорить
офицерамъ ругательныя слова. Оно состоитъ прежде
всего въ корпоративной обязанности не ставить мун-
диръ въ неминуемую опасность безсмысленнаго оскор-
бленія; въ памятованіи, что ты, офицеръ, не отдѣль-
ная единица, случайная и вольная, но часть строй-
наго цѣлаго, которое опекаетъ твою репутацію сво-
имъ мундиромъ, а ты опекаешь его репутацію осто-
рожностью своихъ отношеній кь представителямъ
остальныхъ общественныхъ классовъ. Въ дѣйствительно
щепетильныхъ касательно „чести мундира" полкахъ
неоднократно случалось, что товарищи вѣжливо
просили оставить ихъ среду офицеровъ, черезчуръ
страстно и широко играющихъ въ карты. И не по-
тому, чтобы подозрѣвали ихъ въ нечестной игрѣ, —
Честь и месть.
203
нѣтъ. А просто потому, что страсть азартной игры
то и дѣло ставитъ одержимаго ею лицомъ къ лицу
съ людьми и обстоятельствами, не подходящими для
офицера, который бережетъ свою корпоративную
честь; потому, что онъ ежедневно можетъ быть по-
ставленъ въ самое неловкое и оскорбительное поло-
женіе не только обиднымъ жестомъ или словомъ, но
даже подозрительнымъ взглядомъ или насмѣшливою
интонаціей какого-нибудь разозленнаго игрока, худо
владѣющаго собою, грубо готоваго сорвать досаду
проигрыша на первомъ встрѣчномъ. Оскорбятъ-то
Ивана Ивановича Иванова, а отвѣчать-то приходится
поручику Иванову. И — по безумнымъ и без-
божнымъ традиціямъ военной чести — отвѣчать не-
премѣнно преступленіемъ, либо беззаконнымъ, какъ
Клыковъ, либо дозволеннымъ по закону, какъ Ма-
ксимовъ, убившій Витгенштейна. Г. Хозарскій совер-
шенно правъ, называя нашихъ офицеровъ „самыми
скромными и порядочными". И вотъ именно скром-
ность-то и порядочность русскихъ офицерскихъ об-
ществъ и служить имъ драгоцѣнною страховкою про-
тивъ того отвратительнаго бреттерства, тѣхъ гнус-
ныхъ войнъ въ мирное время, какія неминуемо раз-
виваются тамъ, гдѣ офицеръ обязанъ мстить за оскор-
бленіе чести полка, но не обязанъ самъ предвари-
тельно оберегать ее отъ возможности оскорбленія.
Офицеры „не бываютъ" во многихъ клубахъ, кафе-
шантанахъ, танцклассахъ, игорныхъ домахъ. Не по-
тому, что они лишены правъ тамъ бывать, а потому,
что офицеру — неприлично тамъ бывать, потому что,
бывая тамъ, онъ унижаетъ свою корпорацію. Такимъ
образомъ принципіально-то предложеніе В. М. Доро-
шевича давнымъ давно уже проведено въ жизнь, а
онъ проектировалъ лишь практическое его расшире-
204
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛЯ.
ніе. И ужъ если кому обижаться на Дорошевича
въ данномъ случаѣ, такъ отнюдь не офицерамъ, а
развѣ содержателю Зоологическаго сада, который
Дорошевичъ обстоятельно и краснорѣчиво при-
зналъ для офицеровъ неприличнымъ. Кстати, еще
примѣръ сословныхъ ограниченій, вынужденныхъ
корпоративными приличіями: закрыли же для офице-
ровъ третій классъ желѣзныхъ дорогъ, потому что
неудобнымъ показалось ихъ общеніе съ третьекласс-
ною пассажирскою публикою. И теперь офицеръ
за третій классъ платитъ, а ѣхать долженъ во
второмъ. Отклониться отъ публики Зоологическаго
сада, право, не болѣе жестокое для гг. офицеровъ
лишеніе, чѣмъ потеря мѣстъ въ третьеклассныхъ
коптилкахъ.
Это говорено съ точки зрѣнія сословной и кор-
поративной. Теперь станемъ на точку зрѣнія обще-
ственную, что у насъ въ Россіи покуда, слава Богу,
значитъ еще: общечеловѣческую.
Хозарская логика, вопія о Пугачевыхъ и воен-
ныхъ поселенцахъ, толкуетъ и усиленно подчерки-
ваетъ, будто былъ какой-то „самосудъ толпы надъ
офицеромъ", что надо сыскать и наказать толпу,
„которая въ публичномъ мѣстѣ избиваетъ палками
офицера за его частные счеты въ личномъ столкно-
веніи". Эти „частные счеты", результатомъ кото-
рыхъ оказался трупъ, это „личное столкновеніе" съ
выстрѣлами изъ револьвера среди тысячной толпы
прямо великолѣпны. По хозарской логикѣ выходитъ
такъ, что, когда на вашихъ глазахъ одинъ человѣкъ
убиваетъ другого, то вы не въ правѣ броситься на
помощь жертвѣ, особенно если нападающій со свѣт-
лыми пуговицами: это ихъ частные счеты, а не смер-
тельный бой, это личное столкновеніе, а не убійство.
Честь и месть.
205
Но это лишь къ слову, мимоходомъ сказано ; не въ
хозарской логикѣ суть, пусть разсуждаетъ какъ
хочетъ, — ея дѣло. А въ томъ суть, что, бро-
сившись на Клыкова, толпа, конечно, и не думала
бить „офицера". Она рефлектировала не на мундиръ,
а на фактъ убійства. Будь на мѣстѣ Клыкова-офи-
цера Клыковъ-студентъ, Клыковъ-купецъ, Клыковъ-
присяжный повѣренный, Клыковъ-врачъ, было бы то
же самое. Да, пожалуй, еще хуже, потому что, когда
толпа бросилась на офицера, то именно боязнь „мун-
дира", о погибели которой въ умахъ толпы горю-
етъ г. Хозарскій, должна была удержать хоть нѣ-
сколькихъ, успѣвшихъ дать себѣ отчетъ въ проис-
шествіи, умѣвшихъ не заразиться паникою и мсти-
тельною на нее реакціею. Не-офицеръ не вышелъ
бы живой изъ этой толпы, — хотя бы уже потому,
что онъ не нашелъ бы корпоративныхъ защитниковъ,
какъ посчастливилось найти Клыкову. Били не „офи-
цера", — съ чего „офицера" бить? У насъ на Руси
ни въ интеллигенціи, ни въ народѣ нѣтъ антипатіи
къ военнымъ, какъ нѣтъ ея нигдѣ въ государствахъ
съ всеобщимъ отбываніемъ воинской повинности.
Антипатія и ненависть къ военному сословію поро-
ждаются только тамъ, гдѣ изъ него стараются сдѣлать
исключительную и привилегированную касту, надмен-
ное преторіанство, служащее не столько для защиты
страны извнѣ, сколько для подавленія ея внутри.
У насъ на Руси, слава Богу, такой „военщины" давно
не существуетъ. Аракчеевы и присные ихъ давнымъ-
давно истлѣли въ гробахъ, „Бурцевы еры-забіяки"
тоже, а милютинская реформа и законы императора
Александра II, какъ свѣтлая радуга, вѣщаютъ, что въ
этомъ отношеніи въ Россіи „потопа больше не бу-
детъ". Били въ Зоологическомъ саду не офицера,
206 Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
но убійцу. И не было тамъ никакой пугачевщины,
никакихъ военныхъ поселеній. А былъ смертельный
перепугъ массы безпечныхъ и подвыпившихъ людей,
среди которыхъ вдругъ начали стрѣлять изъ револь-
вера, и была инстинктивная ярость тѣхъ же людей —
ближайшая, мстительная эмоція потрясенной испугомъ
души. Я увѣренъ, что изъ сотни людей, бросив-
шихся на Клыкова, едва ли одинъ понималъ, что бѣ-
житъ его бить, а многіе и теперь еще не знаютъ,
что они его били. Толпа — дѣло стихійное, исте-
рическое. За истерику судить нельзя. Она въ лю-
дяхъ не людьми создана, природа ею человѣчество на-
казуетъ. Такъ вотъ: не самосудъ тутъ былъ, а просто
то мгновенное озвѣрѣніе, то массовое помѣшатель-
ство, которое охватываетъ людей первобытныхъ и
возбужденныхъ, когда они видя тъ предъ собою смерть,
причиняемую однимъ человѣкомъ другому. Наша
русская толпа —: очень смирная, и о ней никакъ уже
нельзя сказать, чтобы она любила вмѣшиваться не
въ свое дѣло. Но она жизнелюбива, впечатлительна,
жалостлива и хорошо помнитъ заповѣдь „не убій".
Ругайся, дерись сколько хочешь, — это твое дѣло.
Ну, а за револьверъ не хватайся, шашки не обнажай,
кинжаломъ не пыряй: это — не дѣло, это не по-рус-
ски, этого ни славянская гуманность наша, ни здра-
вый смыслъ не позволяютъ, и необычайность такихъ
„гиш панскихъ- выходокъ всегда поражаетъ русскую
толпу, какъ громомъ, и превращаетъ ее въ испуган-
но-озлобленное, неспособное къ самоотчету, стадо.
Въ толпѣ нашей очень много честныхъ людей, но
почти нѣть пресловутыхъ „людей чести-, отъ кото-
рыхъ одинъ шагъ до бреттеровъ и бреттерскихъ раз-
сужденій, что публичное убійство представляетъ со-
бою „частные счеты въ личномъ столкновеніи". Эта-
Честь и месть.
207
кіе взгляды и въ западной-то, пять вѣковъ школен-
ной аристократами, толпѣ плохо держатся, а нашу
толпу, искони демократку, пришлось бы для нихъ
сплошь перевоспитывать. Виновата ли толпа, избив-
шая Клыкова? Да, виновата. Но не въ сознатель-
номъ самосудѣ, который навязываютъ ей „Москов-
скія Вѣдом.“, а просто — въ чрезмѣрной нервности,
которая истерически выросла въ неразсуждающую
свирѣпость. Виновна, но заслуживаетъ снисхожденія
и огромнаго, почти уничтожающаго вину, а мотивъ
къ снисхожденію — въ томъ, что она не любить,
чтобы стрѣляли изъ револьверовъ въ живыхъ и без-
оружныхъ людей. Ибо она боится пуль, — во-
первыхъ. А во-вторыхъ, изъ всѣхъ преступленій
уголовныхъ сознательное лишеніе жизни человѣка —
для нея самое богопротивное и омерзительное. А —
кто въ немъ повиненъ, — ей безразлично: она счи-
тается не съ сословнымъ представителемъ, но съ убій-
цею. Знаете старую поговорку: „коли ты іерей, —
іерействуй, коли ты дьяконъ, — дьяконствуй“. Ну
такъ вотъ и — коли ты офицеръ, — офицерствуй:
пали изъ револьверовъ на войнѣ и на ученьяхъ при-
мѣрной стрѣльбы, а, идя въ Зоологическій садъ,
оставь оружіе дома въ кобурѣ. Ибо туда не для
офицерства ты идешь, но какъ зритель, выпиватель,
ухаживатель, — словомъ, на обще-обывательскихъ
правахъ, совсѣмъ не обязанныхъ считаться съ тво-
ими спеціально-офицерскими понятіями. Ибо не обы-
вательство существуетъ для офицеровъ, но офицеры
для обывательства.
Отлично понимаютъ это офицеры въ Западной
Европѣ. И помогаетъ имъ въ пониманіи очень про-
стое средство: разрѣшеніе носить внѣ служебныхъ
обязанностей штатское платье. Я знаю очень мно-
208
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
гихъ итальянскихъ офицеровъ. Большинство изъ
нихъ — совсѣмъ не монахи: живутъ развеселою
жизнью, играютъ, пьютъ, посѣщаютъ женщинъ, но
всѣ они остерегаются попасть въ сомнительное об-
щество или сомнительную обстановку въ униформахъ
своихъ полковъ. А если ужъ случится такая неиз-
бѣжность, то они — несчастные люди: такъ и ви-
дишь, что дрожитъ человѣкъ за себя, душа у него
не на мѣстѣ, чувствуеть себя онъ подъ дамокловымъ
мечомъ отвѣтственности за каждое слово, за каждый
поступокъ, за каждую случайность. И, выйди съ нимъ
какой-либо скандалъ, — результаты будутъ, конечно,
еще хуже клыковскихъ: мундирныя корпораціи тамъ
не шутятъ. А человѣкъ въ сюртукѣ — самъ толпа.
И офицеръ въ мундирѣ на Западѣ — членъ корпо-
раціи, а офицеръ въ сюртукѣ — уже полувоенный,
членъ общества. Съ офицера въ мундирѣ — одинъ
спросъ, съ офицера въ сюртукѣ — другой. Случись
клыковскій скандалъ, напр., въ Римѣ, то, помимо во-
енно-уголовныхъ взысканій по преступленію, Клыкову
было бы поставлено въ вину и то обстоятельство,
что онъ понесъ форму своего полка въ неудобное
для нея увеселительное заведеніе. У насъ, къ со-
жалѣнію, ношеніе формы для военныхъ обязательно
всегда. Ну, такъ надо либо ослабить это суровое
правило, либо принять мѣры къ тому, чтобы „мун-
диры", съ ихъ спеціальною корпоративною „честью",
не появлялись въ злачныхъ мѣстахъ, достоинству кор-
пораціи мало отвѣчающихъ.
Злополучная витгенштейнова дуэль выяснила ми-
моходомъ чрезвычайно опасный пробѣлъ въ законѣ
о дуэли 1894 года. Оказывается, онъ не для всѣхъ
писанъ. И не только не для всѣхъ вообще, т. е.
равно военныхъ и статскихъ, но не для всѣхъ и
Честь н месть.
209
военныхъ, а только для военныхъ, состоящихъ на
дѣйствительной службѣ. Оказывается, что Витген-
штейнъ, по закону этому, имѣлъ полное право и
даже, если хотите, обязанность вызвать Максимова
на дуэль, но Максимовъ — отставной военный —
не имѣлъ права дуэли принять и долженъ отвѣчать
за то по закону. Оказывается, что если бы Витген-
штейнъ убилъ Максимова, то, по точному смыслу и
буквѣ „правилъ о поединкахъ между офицерскими
чинами", онъ не подлежалъ бы никакой отвѣтствен-
ности, такъ какъ „дуэли вовсе не наказуются, не-
смотря на исходъ ихъ, когда онѣ происходили по
приговору суда общества офицеровъ или были при-
знаны имъ за единственное средство для возстано-
вленія чести". Витгенштейнъ получилъ офицерское
разрѣшеніе на дуэль, — потому она и состоялась.
Случилось, однако, что въ „дуэли, вовсе ненаказуе-
мой, несмотря на исходъ ея", не Витгенштейнъ
убилъ Максимова, но Максимовъ Витгенштейна, не
офицеръ дѣйствительной службы отставного, но от-
ставной — офицера дѣйствительной службы. И что
же? „Ненаказуемости", обѣщанной правилами, —
какъ не бывало: Максимовъ былъ привлеченъ къ
уголовной отвѣтственности по общимъ законамъ и
имѣлъ въ перспективѣ заключеніе въ крѣпости отъ
2 до 4 лѣтъ!
Не только трудно, — немыслимо создать болѣе
двусмысленное и отчужденное отъ общества поло-
женіе, чѣмъ то достигается для офицеровъ прави-
лами о поединкахъ, въ такомъ странномъ и исклю-
чительномъ ихъ толкованіи. Разъ дуэль не нака-
зуема для офицеровъ и наказуема весьма тяжко для
всѣхъ остальныхъ членовъ общества, она тѣмъ самымъ
уже перестаетъ быть средствомъ защиты чести, а дѣ-
А. В. Амфитеатровъ. IX. 14
210
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
лается просто орудіемъ защиты людей въ мундирахъ
противъ людей безъ мундировъ. Думаю, что въ
такой защитѣ люди мундира не нуждаются, —
и было бы болѣе чѣмъ печально, если бы нужда-
лись. А между тѣмъ — это такъ: редакція правилъ
несомнѣнно „защищаетъ" ихъ — защищаетъ неловко
и даже нѣсколько обидно. Ибо въ то самое время,
какъ защитникъ своей чести въ мундирѣ пригла-
шается смыть свое оскорбленіе лишь смертною
опасностью .подъ пистолетомъ или шпагою, такой
же защитникъ своей чести безъ мундира обязанъ,
помимо той же самой смертной опасности, претер-
пѣть уголовное наказаніе. За что? Выходитъ: лишь
за то, что на немъ нѣтъ военнаго мундира. Потому
что остальныя условія какъ оскорбленія, такъ и от-
вѣта на оскорбленіе рѣшительно тождественны.
Итакъ, получается такое диі рго цио: небольшая
группа гражданъ Россійской имперіи имѣетъ право
безнаказанно защищать свою честь съ оружіемъ въ
рукахъ, потому что носитъ военный мундиръ; осталь-
ные граждане имперіи, мундира военнаго не носящіе,
такового права лишены и, въ случаѣ злоупотребленія
онымъ, должны сидѣть въ крѣпости отъ 2 до 4 лѣтъ.
Всякое лишеніе правъ предполагаетъ совмѣстно и
погашеніе извѣстныхъ гражданскихъ обязанностей.
Разъ государство вмѣняетъ мнѣ дуэль въ уголовный
проступокъ, достойный кары, — не ясенъ ли выводъ,
что, во исполненіе запрета со стороны государства,
я не только не могу вызвать кого-либо на дуэль, но
и обязанъ уклониться отъ дуэли, будучи вызванъ?
Вовсе нѣтъ. Правила гласятъ: „Лицо, отказавшее
вызывающему его на дуэль, несмотря на то, что
вызывающій принадлежитъ къ способнымъ дать удо-
влетвореніе, есть нарушитель обязанности честнаго
Честь и месть.
211
человѣка и исключается навсегда изъ общества, въ
которомъ вращаются офицеры и джентльмены Слѣ-
довательно, лишенный правъ дуэли, вы отнюдь не
избавлены отъ ея обязанностей, и уклоненіе отъ
нихъ государство караетъ, лишая васъ званія чест-
наго человѣка, изгоняя изъ круга порядочныхъ
людей. А исполненіе дуэльныхъ обязанностей, какъ
мы видѣли, влечетъ къ тому результату, что то же
самое государство, руководясь логикою уголовнаго
закона, сажаетъ васъ въ тюрьму.
Правилами о поединкахъ дуэль признается „обя-
занностью честнаго человѣка*. Но исполненіе обя-
занности — уголовное преступленіе. Одно изъ двухъ:
или несправедливо полагать честнымъ то, что пре-
ступно; или несправедливо карать за честный по-
ступокъ какь за преступленіе. То есть, — или
несправедливо считать честнымъ и обязательнымъ
убійство однимъ человѣкомъ другого, въ присутствіи
нѣсколькихъ свидѣтелей и по предварительному уго-
вору; или, — разъ такое убійство, облеченное ми-
шурнымъ псевдонимомъ „дѣла чести*, предполагается
законнымъ и обязательнымъ, — то какъ же можетъ
быть оно вмѣнено кому-либо въ вину, подлежать
уголовному суду и карѣ? Государству невмѣстно
играть въ законахъ своихъ словами, а законамъ не-
вмѣстно ни объявлять преступленій честными дѣя-
ніями, ни преслѣдовать честныя дѣянія, — буде они
таковы, — какъ преступленія.
Судя, однако, по тому, что право на ненаказуе-
мую дуэль законъ призналъ привилегіей исключитель-
наго и тѣсно ограниченнаго круга лицъ военной
корпораціи, надо думать, что государство наше не
отказалось, слава Богу, огь принципіальнаго взгляда
на дуэль какъ на дѣло преступное и плачевное.
14*
212
Дождя отшумъвшлго КАПЛИ
Дано не правило, а послабленіе изъ правила, приви-
легія. Но тогда, — все чрезъ тотъ же законода-
тельный парадоксъ, — куда какъ нерадостнымъ и
щекотливымъ становится положеніе сословія, удо-
стоеннаго чести получить привилегію столь сомни-
тельнаго характера. Собственно говоря, эта приви-
легія — противоестественно раздѣляя общество на
двѣ группы: на людей, имѣющихъ право быть пре-
ступными, и на людей, караемыхъ за однородное
преступленіе, — лишаетъ военныхъ всякой нравствен-
ной возможности добросовѣстно защищать честь
своего мундира и грудью стоять за него, въ случаяхъ,
когда обидчикъ — не мундирный человѣкъ. Вооб-
разите себѣ, что тотъ же самый Максимовъ, —
лучше зная законъ до дуэли, чѣмъ теперь пришлось
ему изучить послѣ дуэли — отвѣчалъ бы Витген-
штейну на вызовъ:
— Извольте, князь, — будемъ драться изъ-за
шального разговора и случайной француженки. Мнѣ
очень не хочется драться, но вы требуете, я по
закону долженъ исполнить „обязанности честнаго
человѣка", — я дерусь. Принимаю ваши условія
оружія, разстоянія и пр. Но одно условіе поставлю
съ своей стороны и вамъ. А именно: потрудитесь
сперва выйти въ отставку и снять мундиръ.
— Зачѣмъ?
— Затѣмъ, что честный бой возможенъ только
при равныхъ условіяхъ. Секунданты наблюдаютъ,
чтобы пистолеты одинаково заряжались, чтобы шпаги
были одинаковой длины, чтобы между противниками
не было ни шага въ пользу одного, съ перевѣсомъ
противъ другого. Они обязаны принимать въ сооб-
раженіе и нравственныя условія дуэли. По закону,
я, безмундирный, буду стоять подъ пистолетомъ
Честь и месть.
213
какъ преступникъ, а вы, въ мундирѣ, — какъ чест-
ный человѣкъ. Вы убить меня имѣете право, а мнѣ
убить васъ — преступленіе. Гдѣ же тутъ равен-
ство условій? И гдѣ же логика? Гдѣ, наконецъ,
нравственное право мнѣ, преступнику, стрѣлять въ
васъ, честнаго человѣка? Нѣтъ, пока вы въ мундирЬ,
у васъ слишкомъ много преимуществъ надо мною.
Снимите мундиръ, — и тогда извольте: будемъ стрѣ-
ляться, какъ честные люди, — оба на равномъ
положеніи преступниковъ.
— Но позвольте, — могъ бы возразить Витген-
штейнъ, — именно честь мундира-то и требуетъ,
чтобы я дрался съ вами. Не будь мундира, я и не
затѣвалъ бы исторіи. А вы хотите, чтобы я снялъ
мундиръ!
— Помилуйте! — отвѣтилъ бы Максимовъ, —
какая же честь можетъ быть защищена нападеніемъ
сильнаго на слабаго, человѣка во всеоружіи правь
на преступника, правъ лишеннаго? Если вы убьете
меня на дуэли, никто не воспрепятствуетъ вамъ,
отрапортовавъ о томъ по начальству, спокойно от-
правиться затѣмъ завтракать къ Кюба, но, если я
васъ убью, меня посадятъ на четыре года въ крѣ-
пость. Нѣтъ, вы хотите биться со мною черезчуръ
длиннымъ мечомъ: укоротите его, снявъ мундиръ, —
и я къ вашимъ услугамъ.
Вообразимъ, что Клыковъ не застрѣлилъ Мали-
новскаго какъ собаку, но, давъ ему вытрезвиться,
послалъ къ нему секундантовъ, чтобы затѣмъ „рас-
тянуть" его „въ строгихъ правилахъ искусства, по
всѣмъ предапьямь старины". Въ этомъ случаѣ онъ
не подлежалъ бы даже и той нестрогой карѣ, какую
понесъ теперь, — тогда какъ, воскресни Малинов-
скій, онъ уже подлежитъ суду за то... да, за то,
214
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
что его убили на дуэли, тогда какъ онъ, въ каче-
ствѣ статскаго человѣка, не имѣлъ права на дуэль
выходить.
Дать слишкомъ большое преимущество одному
общественному кругу предъ другими — дѣло дву-
острое. Что бы ни вопіяли бѣсноватые „Москов-
скихъ Вѣдомостей— ни народъ русскій, ни ин-
теллигенція русская, совсѣмъ не враждебны къ
военному сословію. Чтобы откопать архаическій
примѣръ интеллигентнаго недоброжелательства къ
военнымъ, „Московскимъ Вѣдомостямъ" пришлось
совершить экскурсію за сорокъ лѣтъ назадъ, припо-
миная насмѣшки надъ Всеволодомъ Крестовскимъ за
опредѣленіе его въ уланы: свѣжѣе случая не нашлось!
Газета преувеличиваетъ значеніе этого факта и упу-
скаетъ изъ вида, что дѣло было до введенія общей
воинской повинности, разбившей замкнутую, приви-
легированную, сплошь дворянскую „военщину" фрун-
тового офицерства, — унаслѣдованнаго отъ нико-
лаевской эпохи и, дѣйствительно, по воспоминаніямъ
даже самыхъ благосклонныхъ очевидцевъ, не слиш-
комъ-™ пріятнаго и утѣшительнаго въ качествѣ
элемента общественнаго. Нынѣшнее всесословное,
съ образовательнымъ и служилымъ цензомъ, офи-
церство любимо во всѣхъ кругахъ русской жизни,
оно всюду свое, родное, — и надо много вредныхъ
усилій, чтобы ослабить эту родственную связь, от-
чудить армію отъ выдѣляющаго ее общества. А
зачѣмъ такія усилія нужны, кому они будутъ по-
лезны,— это ужъ тайна „Московскихъ Вѣдомостей",
это ихъ спросить надо.
Къ числу вредныхъ и ошибочныхъ усилій разоб-
щенія надо, конечно, отнести и законъ о дуэляхъ.
Открывая офицеру привилегію оскорблять людей/»
Честь и месть.
215
требовать отъ никъ обязательнаго удовлетворенія и,
въ процессѣ этого удовлетворенія, превращать про-
тивника въ наказуемаго правонарушителя, безъ ма-
лѣйшей опасности для самого себя, — законъ со-
здастъ практически нѣчто совсѣмъ противоположное
тому, чего онъ добивается теоретически: онъ создастъ
группу людей, поведеніемъ которыхъ, какъ бы оно
ни было оскорбительно, никто оскорбляться не будетъ.
Офицеры станутъ не выше образованнаго общества, но
окажутся неизмѣримо ниже его нравственныхъ условій.
Ибо, при нынѣшнихъ офицерскихъ привилегіяхъ на
дуэль, вызовъ офицеромъ статскаго похожъ гораздо
больше на вооруженное нападеніе, чѣмъ на защиту
чести, — и, сколько бы ни грозилъ законъ лише-
ніемъ чести отказавшемуся отъ дуэли, здравый смыслъ
и совѣсть человѣческая будутъ порождать такіе
отказы массами. И никто не попрекнетъ за то от-
казавшагося, потому что онъ стоитъ предъ офице-
ромъ-дуэлянтомъ, какъ слабый предъ сильнымъ,
потому что дуэль требуетъ отъ него и жертвъ, и
храбрости гораздо больше чѣмъ отъ офицера, хотя
и жертвы и храбрость — профессія военнаго званія.
Максимовъ правъ въ своемъ письмѣ: пулю въ лобъ
получить — надо куда меньше мужества, чѣмъ на
четыре года сѣсть за тюремную рѣшетку.
Сомнительно, чтобы дуэльныя привилегіи содѣй-
ствовали поднятію нравственнаго уровня въ офи-
церствѣ. Людямъ деликатнымъ, совѣстливымъ, онѣ
въ тягость, какъ ненужное бремя антипатичныхъ
и неясныхъ обязательствъ. Людямъ грубымъ, пол-
нымъ животныхъ инстинктовъ, онѣ развязываютъ
руки къ наглости, которая — по существующимъ
условіямъ закона — останется для нихъ, въ девяносто
девяти случаяхъ изъ ста, безнаказанною. Начнется
216
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
снова то, что было въ тридцатыхъ-сороковыхъ
годахъ, но, слава Богу, перестало быть: разъеди-
неніе интеллигенціи военной и статской, ибо страшно
имъ станетъ уживаться вмѣстѣ; обособленіе воен-
ныхъ въ спеціальную касту, а — въ кастѣ, какъ
всегда: сословное одичаніе и воскресеніе „воен-
щины".
А какихъ бы акафистовъ ни пѣли во славу этой
дореформенной покойницы „Московскія Вѣдомости",
достаточно намъ одного Сергѣя Сергѣевича Скало-
зуба, чтобы не мечтать о возрожденіи сего перла
творенія. Да — что Скалозубъ! Человѣкъ старый!
Возьмите хоть „Печерскіе Антики" Лѣскова: кіев-
скую лѣтопись періода севастопольской кампаніи.
Нечего сказать, хорошо отличались тогда въ мир-
номъ обществѣ даже такіе люди, какъ напримѣръ
Радецкій, пользуясь именно привилегіей кастовой рас-
пущенности, ненаказуемой дерзости и полудозво-
ленной возможности „расшибить". А современное
прусское офицерство? То-то красивый, поучительный
идеалъ — и по существу своему и по обществен-
ной къ нему антипатіи!
Кончая этотъ набросокъ, я очень боюсь, чтобы
мнѣ не сказали:
— Слѣдовательно, вы проповѣдуете совершен-
ную отмѣну наказанія за правильную дуэль — какъ
для военныхъ, такъ и для статскихъ?
Нѣтъ, напротивъ: я думаю, что вовсе не
бываетъ на свѣтѣ правильныхъ дуэлей, что всякая
дуэль заслуживаетъ наказанія, и мечта моя, чтобы
были запрещены всѣ дуэли, какъ военныя, такъ
и статскія. Но это — ріа сіезісіегіа. Это — теорія
Считаясь же съ практикою существующаго законо-
дательства о дуэляхъ, позволительно желать, что-
Честь и месть.
217
бы, — разъ ужъ приходится ему смотрѣть сквозь
пальцы на уговорныя убійства, — по крайней мѣрѣ
хоть передъ лицомъ смерти-то, оставило бы оно
людей равными другъ другу, не выдавая однимъ па-
тента — убивать, а другимъ связывая руки для са-
мозащиты.
1901.
Объ „овечьихъ добродѣтеляхъ".
Пьяный босякъ ударилъ офицера по лицу. Офи-
церъ застрѣлился. Смерть его вызвала большое
возбужденіе въ обществѣ. Вся печать усердно об-
суждала вопросъ: хорошо ли поступилъ офицеръ?
Напечатанное въ „Развѣдчикѣ" мнѣніе генерала Дра-
гомирова подбавило масла въ ея огонь. Какъ всегда,
образнымъ и мѣткимъ языкомъ своимъ генералъ
бросилъ въ общество нѣсколько эффектныхъ лако-
ническихъ афоризмовъ, подхваченныхъ налету и
усердно повторяемыхъ и обсуждаемыхъ. Въ гене-
ралѣ Драгомировѣ, какъ писателѣ, характерна черта
прямолинейности и невозмутимо-яснаго постоянства
въ отправныхъ пунктахъ. Мыслитель строго-корпо-
ративный, онъ чуждъ отвлеченности и не любить
взглядовъ въ теоретическій корень. Мысль его
всегда — не только практическая, но и предвзято
спеціальная. Какой бы житейскій вопросъ она ни
изслѣдовала, результатомъ является прямо приклад-
ное приспособленіе вывода къ текущей жизни, съ
строго-военной точки зрѣнія. Когда генералъ Дра-
гомировь развиваетъ ту или другую полюбившуюся
ему идею, прямая цѣль его — показать, какъ мо-
218
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
жетъ воспользоваться этою идеей для дѣятельности
умъ, награжденный большимъ житейскимъ опытомъ
и тактомъ, — что называется, здравомысленный, —
чрезвычайно острый, но застегнутый въ мундиръ со
свѣтлыми пуговицами и обрѣтающій свое послѣднее
рѣшительное слово въ текстѣ и толкованіи военнаго
устава. Въ соотвѣтствіи тому, и мораль журлов-
скаго случая свелась у генерала Драгомирова къ
архи-практическому фронтовому разрѣшенію: „офи-
церъ сталъ у насъ ужъ слишкомъ мирнымъ, а бо-
сякъ развоевывается", „офицеръ казнилъ себя за
не находчивость", „ погибъ искупительною
жертвою, но за свою вину"; въ Радомѣ въ одно-
родномъ случаѣ „офицеръ, къ счастью, не поте-
рялся" и рубнулъ босяка и т. д.
Словомъ, генералъ сказалъ все, что могъ сказать
по предмету спора настоящій образцовый военный,
какъ военный, — „вояка", — исходя изъ правилъ
рыцарской чести своего сословія, — изъ „доблести
военной", противопоставленной имъ „добродѣтелямъ
овечьимъ".
Я оставлю покуда въ сторонѣ вопросъ о босякѣ-
оскорбителѣ, который многіе, — усерднѣе прочихъ
г. Меньшиковъ, — раздуваютъ полемически въ во-
просъ о босячествѣ. Явился-де на Руси такой на-
родъ, отъ котораго не стало житья порядочнымъ
людямъ: ходятъ по стогнамъ нѣцыи Гоги и Магоги,
бьютъ ни за что, ни про что встрѣчныхъ по фи-
зіономіи, а безвинные встрѣчные потомъ — стрѣ-
ляйся! На фантастическую тему эту буржуазный
страхъ, у котораго глаза велики, — инстинктивный
страхъ людей, чрезмѣрно сытыхъ, предъ отчаяніемъ
человѣка, чрезмѣрно голоднаго, — разыгрывалъ ва-
ріаціи, которыя были бы смѣшны, если бы не были
Честь и месть.
219
противны. Г. Меньшиковъ прямо провозгласилъ
Журлова вѣстникомъ и дѣятелемъ соціальной рево-
люціи и рекомендовалъ консуламъ распорядиться,
въ соотвѣтствіи съ этой аттестаціей, и съ Журло-
вымъ въ частности и съ босяками въ совокупности,
по всей строгости законовъ, какъ съ элементомъ
политически-неблагонадежнымъ. Въ сторону подоб-
ныхъ „извѣщеній" достаточно напомнить лишь, что,
по авторитетному свидѣтельству слѣдователя по дѣлу
о самоубійствѣ Кублицкаго-Піоттуха, босячество тутъ
было ровно не при чемъ. Охотникамъ до тенден-
ціозныхъ обобщеній не слѣдовало бы забывать, что
всего два года тому назадъ надъ Петербургомъ съ
такимъ же шумомъ и грохотомъ прокатилась пре-
словутая клыковская исторія: офицеръ Клыковъ за-
стрѣлилъ въ Зоологическомъ саду надворнаго совѣт-
ника Малиновскаго, который спьяну оскорбилъ его
дерзкими словами. Надворный совѣтникъ, кутившій
въ увеселительномъ заведеніи, конечно, былъ не бо-
сякъ, что не помѣшало ему нагло привязаться къ
незнакомому офицеру и получить въ отвѣть вы-
стрѣлъ въ упоръ. Слѣдовательно, не въ столкно-
веніи рыцарской чести съ босячествомъ суть исторіи
Кублицкаго-Піоттуха и не о зловредномъ босячествѣ,
по поводу ея, надо декламировать: босякъ въ ней
совершенная случайность. Если обобщать въ пра-
вило наглость босяка Журлова, то почему не обоб-
щить въ правило и наглости надворнаго совѣтника
Малиновскаго? Если теперь иные вопятъ, будто
босяки алчутъ крови и униженія военнаго сословія,
то почему не вопитъ того же и о надворныхъ со-
вѣтникахъ? Оно, если хотите, вышло бы даже нѣ-
сколько правдоподобнѣе. Такъ какъ, по обществен-
ному положенію, у офицера гораздо больше шан-
220
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
совъ столкнуться съ пьянымъ надворнымъ совѣтни-
комъ, чѣмъ съ пьянымъ босякомъ. Впрочемъ, „Мо-
сковскія Вѣдомости" тогда что-то именно въ этомъ
родѣ и вопили, ужасно оскорбляясь на всѣхъ, кто
въ столкновеніи Клыкова и Малиновскаго видѣлъ
просто грубый и пьяный скандалъ, случайно окра-
шенный кровью.
Клыковъ застрѣлилъ Малиновскаго. Кублицкій-
Піоттухъ, оскорбленный Журловымъ, застрѣлилъ себя.
Кто поступилъ лучше? Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣ-
нія, что съ точки зрѣнія генерала Драгомирова,
одобрившаго радомскаго мстителя за военную честь,
и тѣхъ, кто, отвѣчая генералу, паче всего старались
снять съ покойнаго Кублицкаго-Піоттуха „позоря-
щее" обвиненіе въ „ненаходчивости", — нѣтъ со-
мнѣнія, что съ такой точки зрѣнія находчивый Клы-
ковъ — молодчинище и долженъ быть предпочтенъ
ненаходчивому Кублицкому-ГІіоттуху. Съ послѣд-
нимъ, какъ съ „виновнымъ, но заслуживающимъ
снисхожденія" (за то, что „казнилъ" себя), та же
точка зрѣнія раздѣлалась короткимъ и съ высока
прощеніемъ: „пухомъ земля надъ нимъ!" И на-
столько эта точка зрѣнія увѣрена въ правдѣ своего
суда, что великодушную пощаду Журлова Кублиц-
кимъ-Піоттухомъ она разсматриваетъ какъ посту-
покъ психопатическій... То, что одинъ человѣкъ
не убилъ другого, оказывается симптомомъ безумія!
А тѣмъ же самымъ временемъ нѣкій морской лей-
тенантъ, судившійся въ Петербургѣ за покушеніе въ
подпитіи на жизнь оскорбившей его (какъ ему ка-
залось) проститутки, старался доказать обвиненію,
что пропоролъ этой дамѣ грудь кортикомъ въ
аффектѣ по психопатическому предрасположенію.
Одинъ — психопатъ, потому что не убилъ оскор-
Честь п месть.
221
бителя, другой — психопатъ, потому что пырнулъ
оскорбительницу... Кто же не психопатъ?!.
Я долженъ сознаться откровенно, что я — не
въ восторгѣ ни отъ находчиваго „геройства" Клы-
кова, ни отъ ненаходчиваго „мученичества" Кублиц-
каго Гііоттуха. Но послѣдняго мнѣ очень жаль, по-
тому что молодой человѣкъ этотъ умеръ слишкомъ
напрасно и, до отвращенія, противъ своей воли.
Мы не имѣемъ никакого основанія подозрѣвать въ
неточности слова г. Дворжицкаго, слѣдователя по
дѣлу о самоубійствѣ, а изъ оглашеній этихъ и еще
болѣе изъ прозрачныхъ намековъ въ фельетонѣ г.
Меньшикова, написаннаго на основаніи и отчасти въ
опроверженіе мнѣній г. Дворжицкаго, выясняется
одно: въ Петербургѣ совершилось ужасное и кро-
вавое дѣло, именуемое корпоративною казнью (слово
это генералъ Драгомировъ и употребилъ уже въ
„Развѣдчикѣ": „казнилъ себя за ненаходчивость")
и, какъ въ огромномъ большинствѣ корпоративныхъ
казней, „преступникъ" обязанъ былъ исполнить ее
надъ собою собственною своею рукою. Казнь
эта висѣла въ воздухѣ пять сутокъ, — быть можетъ
Кублицкій-Піоттухъ не сразу-то совмѣстилъ въ умѣ
своемъ, какъ это вдругъ сталъ онъ столь безъ вины
виноватъ, что даже повиненъ смертной казни... Въ
вѣкѣ и обществѣ, сомнѣвающихся цѣлою огромною
литературою, имѣетъ ли нравственное право умерщ-
влять преступныхъ членовъ своихъ даже государство,
корпоративная смертная казнь — явленіе безусловно
отвратительное... И за что была произведена она?
За то, что человѣкъ не убилъ другого! — За то,
что не успѣлъ убить, какъ „извиняютъ" его одни, — за
то, что оружіе его не было въ порядкѣ, нужномъ для
убійства въ мирное время,—какъ „извиняютъ" другіе.
222
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Церковь и народъ называютъ армію — „христо-
любивое воинство*. Оставимъ въ сторонѣ тѣ ученія,
которыя находятъ званія христіанина и воина несо-
вмѣстимыми вовсе, хотя я лично держусь того же
мнѣнія. Будемъ стоять на исходной точкѣ господ-
ствующаго воззрѣнія, выраженнаго въ лаконическомъ
опредѣленіи „христолюбиваго воинстваи. Изъ него
съ неопровержимою ясностью, слѣдуетъ, что хри-
стіанинъ можетъ быть воиномъ постольку, поскольку
того требуетъ любовь къ Христу, то есть къ Его
дѣлу и обществу. Любить Христа значитъ, прежде
всего, знать Его ученіе, затѣмъ посильно исполнять.
Нечего и говорить, что „рыцарская честь*, требую-
щая отъ воина убійствъ и самоубійствъ за личное
оскорбленіе, — совершенно не христіанская сила.
„Аще кто ударитъ въ десную твою ланиту, обрати
ему другую*, — звучитъ евангельскій идеалъ. „Аще
кто ударитъ въ десную твою ланиту, убей его на
мѣстѣ*, — повелѣваетъ „рыцарская честь*. Сблизить
эти два контраста невозможно никакими софизмами
и компромиссами. Воинство — „христолюбивое*, а
рыцарская честь, навязанная ему дурнымъ обычаемъ,
оспариваетъ Христа и ставитъ свой властный законъ
на мѣсто Его закона.
Говорю это въ напоминаніе, а не въ судъ и осу-
жденіе людямъ „рыцарской чести*. Общество наше,
ложно именующее себя христіанскимъ, отгородилось
отъ евангельской морали такимъ длиннымъ часто-
коломъ житейскихъ компромиссовъ, что компромиссъ
„рыцарской чести* — только капля въ ихъ морѣ.
Если онъ заставляетъ говорить о себѣ чаще и громче,
чѣмъ другіе, то лишь потому, что выстрѣлъ, трупъ
и мозги въ потолокъ, — слишкомъ краснорѣчивые,
потрясающіе свидѣтели нагляднаго разлада нашего
Честь и месть.
223
съ любвеобильнымъ завѣтомъ, который Ренанъ нѣжно
называлъ „генисаретскою идилліей". Но даже и но-
минальному христіанину надо выбирать одно изъ
двухъ: или христолюбіе, или неограниченное себя-
любіе — до предписаній обязательнаго убійства, либо
самоубійства въ случаяхъ оскорбленія. Нельзя „хри-
столюбиво" убить оскорбителя. Нельзя „христолю-
биво" приказать человѣку умереть за то, что онъ
не убилъ другого. Нельзя „христолюбиво" убить
себя отъ раскаянія, что не убилъ другого.
Итакъ, рыцарская честь — сила и понятія не хри-
стіанскія. Но они и не языческія: по крайней мѣрѣ,
родились не въ томъ умномъ и созерцательномъ
языческомъ мірѣ, который положилъ основы нашей
цивилизаціи и оставилъ намъ въ наслѣдіе философію
и мораль Сократа, Платона, Сенеки, Плотина. „Ни
греки, ни римляне, ни высокообразованные азіатскіе
народы древнихъ временъ не имѣли никакого понятія
объ этой чести и ея принципахъ", — говоритъ Шо-
пенгауэръ, геніальный, злобно насмѣшливый изслѣ-
дователь вопроса о роковомъ предразсудкѣ, съ ко-
торымъ мы теперь считаемся. Честь гражданина въ
античныхъ общинахъ и государствахъ была активная,
такъ сказать, служилая: она основывалась на томъ,
что человѣкъ самъ дѣлалъ въ семьѣ, общЛтвѣ и
государствѣ. Честь рыцарская, наоборотъ, пассивна:
она основывается на томъ, что съ человѣкомъ дѣ-
лаютъ другіе люди, что онъ претерпѣваетъ отъ со-
сѣда. Честь грека и римлянина росла въ зависимости отъ
его дѣятельной воли, изъ субъективной иниціативы;
честь рыцарская растетъ и гибнетъ въ исключитель-
ной и рабской зависимости отъ воли и иниціативы
другихъ. Послѣ Шопенгауэра трудно найти въ во-
просѣ о рыцарской чести неосвѣщенный уголокъ:
224
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
на всѣ ея сомнѣнія онъ отвѣтилъ съ прямолиней-
ностью и здравомысліемъ, которыя такъ характерны
для всей его практической философіи — философіи
съ девизомъ: „кто ясно мыслитъ — ясно выража-
ется “. Среди множества доказательствъ и примѣ-
ровъ, рисующихъ превосходство въ воззрѣніяхъ на
честь античной морали надъ нашею, Шопенгауэръ
напоминаетъ, между прочимъ, извѣстное „бей, но
выслушай “ Ѳе.мистокла, когда спартанецъ Эврн-
біадъ замахнулся на него палкою. Разсказавъ эпи-
зодъ, великій философъ иронически замѣчаетъ: —
„Какое, однако, негодованіе долженъ почувствовать
при этомъ читатель изъ „людей чести*, не найдя
далѣе извѣстія, что корпусъ аѳинскихъ офицеровъ
тотчасъ же заявилъ, что онъ не хочетъ дальше про-
должать службу подъ командою такого Ѳемистокла*.
Я вспомнилъ этотъ случай какъ контрастъ, перечи-
тывая недавно сцену въ „Людяхъ сороковыхъ го-
довъ* Писемскаго, гдѣ губернское дворянство, не
зная какъ отдѣлаться онъ негодяя-губернатора, за-
думываетъ наградить его публичною пощечиною,
послѣ чего-де оставаться на службѣ ему будетъ
нельзя, какъ человѣку, лишенному чести. Человѣкъ
совершилъ всѣ безчестные поступки, — а честь его
все-таЛі остается при немъ; человѣку влегѣла слу-
чайная оплеуха, и чести его какъ не бывало! Ѳе-
мистоклу Эврибіадовъ „жестъ съ палкою* былъ —
какъ съ гуся вода, но Мольтке и Скобелева могъ
бы обезчестить и выгнать въ отставку любой пьяный
и наглый фендрикъ.
Суровость Шопенгауэра къ „людямъ чести*, ко-
торыхъ онъ безъ церемоніи нротивоставилъ „чест-
нымъ людямъ*, доходила до такой высоты, что онъ
объявлялъ дуэль, какъ самосудъ, политическимъ пре-
Честь и месть.
225
отупленіемъ, бунтомъ противъ гражданскаго союза:
попыткою создать государство въ государствѣ. Иско-
ренять дуэль онъ совѣтовалъ стыдомъ: публичнымъ
тѣлеснымъ наказаніемъ и дуэлянтовъ и секундан-
товъ. Ожидаемые протесты предупреждалъ съ хо-
лоднымъ безстрастіемъ: „Можетъ быть, кто-нибудь
рыцарски мыслящій возразитъ мнѣ на это, что по
исполненіи такого наказанія иной „человѣкъ чести"
будеть въ состояніи застрѣлиться. Я отвѣчу на
это: пусть лучше такой дурень застрѣлитъ себя,
чѣмъ другого".
Чуждый христіанству, чуждый греко-латинской
культурѣ, чуждый разуму и гуманности, принципъ
рыцарской чести — „за пощечину кинжалъ"— пред-
ставляетъ собою германскій привносъ въ европейскій
укладъ. Латинская раса заразилась имъ сравнительно
поздно, да и до сихъ поръ ѵепсіеНа чрезъ убійство —
естественный страстный актъ ненависти и въ Италіи
и Южной Франціи, — популярнѣе поединка, искус-
ственнаго и условнаго акта „возстановленія чести".
Нравы, которыми мы любуемся въ СаѵаІІегіа Кпзіі-
сапа, свойственны Сициліи, гдѣ долго владычество-
вали норманны, и Испаніи, гдѣ они унаслѣдованы
отъ готовъ. Въ славянствѣ дуэльный обычай до
сихъ поръ — чужакъ, пришлый и не почтен-
ный гость. Даже у поляковъ, воспитанниковъ
западной культуры, онъ — далеко не поощряемая
случайность. Старинное шляхетское забіячество
Скшетускихъ и Володыевскихъ вышло изъ моды и
забылось вмѣстѣ съ кунтушами и карабелями. Ни
у болгаръ, ни у сербовъ кодексъ рыцарской чести
не привился вовсе. Когда года три тому назадъ
состоялась одна болгарская дуэль, газеты княжества
сь поразительнымъ единодушіемъ возстали противъ
А В. Амфитеатровъ. IX. 15
226
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
вызвавшаго, хотя онъ былъ очень оскорбленъ. Вся
страна завопила: не надо намъ этой иностранщины!
Не искати правды намъ у нѣмцевъ!
Стамбуловъ Савову въ отвѣтъ на вызовъ ска-
залъ:
— Если тебѣ надоѣла жизнь, пусти себѣ пулю
въ лобъ самъ, а зачѣмъ же мнѣ себя безпо-
коить ?..
Болгарскій диктаторъ безсознательно повторилъ
тутъ слова Марія, который въ подобномъ случаѣ
отвѣчалъ одному кимврскому вождю почти дословно
то самое. У насъ дуэль, вопреки даже искусствен-
ной ея прививкѣ закономъ 1894 года, встрѣчаетъ
повсемѣстную, твердую, убѣжденную, дѣятельную
антипатію. Достаточно напомнить неудовольствіе, съ
какимъ Петербургъ слѣдилъ за развязкою роковой
дуэли Максимова—Витгенштейна. Ни удѣльная, ни
московская Русь, ни Новгородъ, ни казачество не
знали дуэли.. „Поле" и „Божій судъ" — не дуэли,
но грубые юридическіе обряды первобытнаго права,
перенятые у варяговъ. Умная бабушка Русь, въ су-
жденіи о поединкахъ, всегда держалась взглядовъ не-
забвенной Василисы Егоровны изъ „Капитанской
дочки":
„— Ахъ, мои батюшки! На что это похоже? Какъ?
что? Петръ Андреичъ! Алексѣй Иванычъ! подавайте
сюда ваши шпаги, — подавайте, подавайте! Палашка!
отНеси эти шпаги въ чуланъ. Петръ Андреичъ! этого
я отъ тебя не ожидала, какъ тебѣ не совѣстно!
Добро Алексѣй Иванычъ: онъ за душегубство и изъ
гвардіи выписанъ, онъ и въ Господа Бога не вѣ-
руетъ: а ты что? туда же лѣзешь?"
Увы! добрая старуха Василиса Егоровна разсу-
ждала въ этомъ случаѣ и лучше и болѣе по-русски,
Честь и месть.
227
чѣмъ самъ великій творецъ ея, положенный въ мо-
гилу пулею французскаго бреттера. Безсердечныхъ
бреттеровъ-хвастуновъ западнаго типа въ русскомъ
обществѣ нѣть, а подражатели ихъ, играющіе роли
роковыхъ убійцъ изъ чести, въ родѣ поручика Соле-
наго въ „Трехъ Сестрахъ* или стариннаго тургенев-
скаго Авдѣя Лучкова, ведутъ невеселую одинокую
жизнь нравственныхъ парій. Русскій дуэлистъ — не-
чаянный, противовольный, распаянный: Пьеръ Безу-
ховъ, Базаровъ, Вязовнинъ... Байроническіе опыты
поэтизировать пистолетныхъ забіякъ не удавались
даже самымъ блестящимъ талантамъ русской лите-
ратуры: Сильвіо — мелодраматическая фигура, дуэль
Печорина и Грушицкаго — злая сатира, Долоховъ—
актеръ, типъ отрицательный и житейски-подража-
тельный: не столько лицо, сколько маска.
Въ изящной русской литературѣ есть замѣчатель-
ный разсказъ, анализирующій какъ разъ журловскій
случай, предсказанный съ почти буквальною дослов-
ностью. Это — „Фигура", повѣсть покойнаго Лѣс-
кова, объ офицерѣ, получившемъ случайные побои
отъ мертвецки пьянаго молодого казака. Разсказъ
этотъ слѣдовало бы распространять между фанати-
ками „рыцарской чести", предписывающей убійства
и самоубійства, какъ между алкоголиками распро-
страняютъ „Перваго Винокура", а въ тюрьмахъ „Док-
тора Ѳ. Гааза". Думаю, что, если бы несчастный
Кублицкій-Піоттухъ, умертвившій себя послѣ поще-
чины, полученной отъ безумнаго босяка, — оскор-
бительной, по справедливому выраженію г. Двор-
жицкаго, не болѣе укуса бѣшеной собаки, и кото-
рую самъ Кублицкій-Піоттухъ въ первыя минуты
оскорбленіемъ не почелъ, — если бы онъ былъ зна-
комъ съ этимъ прекраснымъ и глубокомысленнымъ
15*
228
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
произведеніемъ, — „Фигура*, быть можетъ, помогъ
бы найти ему выходъ изъ тяжкой борьбы съ да-
вленіемъ предразсудка и безъ пули въ лобъ. Потому
что герой Лѣскова (написанный портретно, съ жи-
вого лица) прошелъ всѣ мытарства корпоративныхъ
послѣдствій и осложненій дѣла, на которыя наме-
каетъ г. Дворжицкій, и не застрѣлился, какъ Куб-
лицкій-Піоттухъ, на пятый день, но, выйдя въ от-
ставку, устроилъ себѣ очень хорошую, честную, ра-
зумную, полезную, трудовую жизнь. Ему тоже при-
шлось-таки крѣпко и трудно постоять за свое право
на человѣколюбіе. Первымъ движеніемъ оскорблен-
наго Фигуры было — „найтись* (какъ назвалъ бы
это генералъ Драгомировъ) и зарубить казака. Но
дѣло было въ самую Христову ночь: Фигура вспо-
мнилъ, что онъ — христіанинъ, и пощадилъ своего
оскорбителя — запретилъ касаться его и солдатамъ,
которые хотѣли было его разорвать... Простилъ
казака „христолюбивый* воинъ, а тутъ и потянула
его на цугундеръ „рыцарская честь*, въ лицѣ пол-
ковника и товарищей и, наконецъ, самого богомоль-
наго фельдмаршала Дмитрія Ерофеича Остенъ-Сакена:
какъ смѣлъ простить?! И страшно многозначительны
были простые и естественные отвѣты христолюби-
ваго воина на властные, самоувѣренные, звучащіе
свысока, наскоки „рыцарской чести*:
— Подавайте въ отставку, — приказываетъ Фи-
гурѣ полковникъ: — мнѣ васъ жалко, но пеняйте
на себя и на того, кто вамъ внушилъ такія правила.
— Пенять я ни на кого не буду, — отвѣчаетъ
Фигура: — а особенно на того, кто мнѣ внушилъ
такія правила, потому что я взялъ себѣ эти правила
изъ христіанскаго ученія.
Полковнику отвѣтъ ужасно не понравился:
Честь и месть.
229
— Что вы мнѣ съ христіанствомъ? Я съ васъ
службу спрашиваю.
Остенъ-Сакенъ, — религіозный и богомольный,
его даже самъ знаменитый Филаретъ московскій про-
чилъ въ оберъ-прокуроры святѣйшаго синода на
мѣсто графа Протасова! — потребовалъ, однако, отъ
Фигуры:
— По крайней мѣрѣ — покайтесь.
Раскайся въ томъ, что поступилъ христіански, а
не звѣрски — не убилъ, а простилъ оскорбившаго
врага! Фигура отказался.
— Вы бы и второй разъ, пожалуй, простили?
— Во второй-то разъ оно легче.
— Вонъ какъ!.. Вонъ какъ у пасъ!.. Солдатъ
его по одной щекѣ ударилъ, а онъ еще и другую
готовъ подставить!
Фигура подумалъ: „Цыцъ! не смѣй этимъ шу-
тить! и — и „молча посмотрѣлъ на него съ таковымъ
выраженіемъ". Остенъ-Сакенъ смутился.
Но смутился фельдмаршалъ потому, что въ „ры-
царствѣ чести" онъ все-таки былъ человѣкомъ
исключительнымъ, такъ какъ читалъ Писаніе и вспо-
мнилъ, чьими словами онъ легкомысленно сыгралъ,
кѣмъ и какъ они были сказаны. Вспомнилъ, что
„овечьи добродѣтели", надъ которыми сейчасъ под-
труниваютъ иные авторитетные военные голоса,
имѣютъ въ свою защиту всю книгу ученія Христо-
ва, — вспомнилъ и прикусилъ языкъ. А другой ры-
царь чести, въ родѣ вышеупомянутаго полковника,
„почерпавшаго христіанскія правила изъ военнаго
артикула", ничуть не смутился бы, но съ убѣжде-
ніемъ нравственнаго долга повторилъ бы Фигурѣ:
— Что вы мнѣ съ христіанствомъ? я съ васъ
службу спрашиваю.
230
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Такъ точно вѣдь и истинно-рыцарскій и спра-
ведливо прославленный своею фронтовою гуман-
ностью генералъ Драгомировъ, въ сущности, отвѣ-
чаетъ теперь по журловскому дѣлу, когда скорбитъ
о ненаходчивости Кублицкаго-Піоттуха и о томъ,
что у офицеровъ недостаточно остро оттачиваются
шашки на случай столкновенія съ непріятелемъ въ
мирное время; когда онъ снисходительно объявляетъ,
что вина Кублицкаго-Піоттуха, за которую тотъ каз-
нилъ себя, есть не столько его вина, сколько чу-
жая: юношу, такъ сказать, среда заѣла, — офицеры
отъ долгаго мира распустились настолько, что раз-
учились рубить людей, и мысль рубить поздно при-
ходитъ имъ въ голову. Брутъ, конечно, честный
человѣкъ, а М. И. Драгомировъ, конечно, чело-
вѣколюбивѣйшій генералъ, но правила человѣколю-
бія онъ почерпаетъ все-таки не глубже какъ изъ
военнаго артикула.
Остенъ - Сакенъ стыдить Фигуру отсутствіемъ
„благородной гордости, которая возвышаегь чело-
вѣка-. Спокойный отвѣтъ Фигуры:
— Я ни про какую благородную гордость ничего
въ Евангеліи не встрѣчалъ, а читалъ про одну только
гордость сатаны, которая противна Богу.
Другой авторъ-философъ, уже совсѣмъ великій
писатель русской земли, и, какъ называлъ его Вл.
С. Соловьевъ, „почти пророкъ-, — Ѳ. М. Достоев-
скій, описалъ намъ подобное же поразительное и
мгновенное превращеніе офицера и „рыцаря чести-,
въ христіански мыслящаго человѣка, въ „христолю-
биваго воина- на барьерѣ поединка: внезапно оза-
ренный свѣтомъ человѣчности, какъ новый Савлъ
предъ Дамаскомъ, дуэлистъ, выдержавъ выстрѣлъ
противника, крикнулъ:
Честь и месть.
231
— Слава Богу! Не убили человѣка!
Бросилъ заряженный пистолетъ и извинился.
— Да что вы? Какъ же это? Нельзя! — проте-
стуютъ секунданты. Даже противникъ возстаетъ:
— Какъ же вы вчера-то?
—• Вчера я былъ глупъ, а сегодня поумнѣлъ.
Этотъ офицеръ сдѣлался впослѣдствіи старцемъ
Зосимою.
— Вчера я былъ глупъ, а сегодня поумнѣлъ,—
тѣмъ и заключилъ свои счеты съ претензіями ры-
царской чести христіанскій неофитъ, исходя изъ от-
кровенія евангельскаго. Теперь послушаемъ опять
суроваго, насмѣшливаго, менѣе всего христіанскаго
Шопенгауэра, разбившаго тотъ же предразсудокъ съ
точки зрѣнія античнаго здравомыслія. Онъ привелъ
мнѣнія Марія, Платона, Сократа, Цицерона, Демо-
сѳена, Музонія Руфа, Кратеса, Діогена, Сенеки . ..
И вдругъ — крутой, столь свойственный его стилю,
поворотъ и убійственный выстрѣлъ:
— Да, — воскликнете вы: — то были мудрецы!
— А вы развѣ глупцы? — Согласенъ!
Два полюса философскаго міровоззрѣнія — До-
стоевскій въ старцѣ Зосимѣ и Шопенгауэръ — со-
шлись въ отвращеніи къ институту и ритуалу рыцар-
ской чести даже до одинаковой рѣзкости выраженій.
Носитель русско-византійскаго православія и герман-
скій новый язычникъ равно казнили ея произволъ
силою убѣжденнаго, обоюдоостраго анализа. Пора-
бощаются ею слабость и недомысліе. Крѣпкій разумъ
и просвѣщенная воля ее презрительно отметаютъ.
Всюду одинаково: и въ кельѣ монаха Зосимы и въ
кабинетѣ франкфуртскаго мудреца...
1903.
Судъ и жизнь.
Диффамація.
Предстать предъ судомъ — не только за диффа-
мацію, но и вообще—мнѣ случилось въ первый
разъ въ жизни. До сихъ поръ она счастливо сла-
галась такъ, что, объѣхавъ множество странъ и го-
родовъ, переживъ не одну житейскую драму, испы-
тавъ сотни приключеній, я ни разу ни съ кѣмъ не
судился, ни разу никѣмъ не былъ приглашаемъ въ
свидѣтели. Даже что за птица мировой судья —
знаю лишь какъ зритель двухъ или трехъ сенсаціон-
ныхъ разбирательствъ, о которыхъ приходилось пи-
сать потомъ въ фельетонахъ. Однажды, правда,
мировой судья оштрафовалъ меня на три рубля, но
заочно: я не пошелъ на разбирательство. А не по-
шелъ потому, что обидѣлся. А обидѣлся — потому,
что—не конфузъ ли? Въ кой-то вѣки зовутъ
предъ очи правосудія, да и то, оказывается, „ пре-
ступленіе • совершилъ не я, а мой сенъ-бернаръ
Кончакъ, вздумавшій гулять по Пантелеймоновской
безъ намордника и тѣмъ нарушившій какую-то статью
1029!
И вдругъ — послѣ такой идилліи — сразу... су-
Судъ и жизнь.
233
дебная палата! Ехсизег би реи! Даже не окруж-
ный судъ, но судебная палата!
Меня оправдали и даже можно сказать съ бле-
скомъ, но... хорошенькаго понемножку, и больше
судиться я не имѣю рѣшительно никакого аппетита.
Съ тѣхъ поръ какъ я оставилъ школьную скамью
и пустился въ море житейское, оно неизмѣнно окру-
жало меня пестрыми, быстро мѣняющимися впеча-
тлѣніями. Испыталъ я волненія автора при появленіи
въ печати первой его строки, волненія жениха, вол-
ненія перваго дебюта на сценѣ, волненія успѣха и
провала, представлялся великимъ людямъ и евро-
пейскимъ государямъ, знаю, что за штука дуэль,
попалъ въ нѣсколько землетрясеній, тонулъ въ мо-
ряхъ, боролся съ грабителями на большой дорогѣ,
прогорѣлъ съ театральною антрепризою, бродилъ по
мышинымъ тропамъ, на заоблачныхъ высотахъ, и т. д.,
и т. д. Смутить человѣка столь бывалаго, казалось бы,
весьма трудно,—особенно, если претъ нимъ нѣтъ
никакихъ сверхъестественныхъ угрозъ, а просто
идетъ онъ положить свои поступки на алтарь пра-
восудія, да еще къ тому же и идетъ-то съ чистою
совѣстью, въ полномъ сознаніи своей правоты.
Въ перерывѣ предъ моимъ дѣломъ я замѣтилъ,
что розовыя щеки моего защитника, молодого по-
мощника присяжнаго повѣреннаго, юноши весьма
веселаго, не унывающаго, бодраго, начинаютъ вы-
цвѣтать, блекнуть, желтѣть...
— Что съ вами? Вѣдь мы, слава Богу, не на
морскомъ пароходѣ! — хотѣлъ я сказать ему, но
затрещалъ электрическій звонокъ, возвѣщая, что па-
лата идетъ, неся мнѣ судъ и расправу.
И вотъ — едва усѣлся я на вѣнскій стулъ ря-
домъ съ моимъ, все болѣе и болѣе отливавшимъ
234
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
подъ апельсинъ, защитникомъ, какъ почувствовалъ
и у себя именно то самое тоскливое сжатіе всѣхъ
внутренностей, которое является па морѣ вѣрнымъ
предвѣстіемъ скорой качки, а на гимназическихъ экза-
менахъ еще вѣрнѣйшимъ спутникомъ страшнаго пред-
чувствія :
— А вдругъ мнѣ вынется нечитанный билетъ?!
— Батюшки! да никакъ я теряюсь?! — съ ужа-
сомъ подумалъ я и... въ готъ же моментъ потерялся
окончательно.
— Подсудимый Амфитеатровъ! Признаете ли
вы себя виновнымъ въ томъ, что...
— Подсудимый! Однако и кличка! Ужасно дико
звучитъ она, когда ее присоединяютъ къ вашей фа-
миліи!— успѣваю подумать я, встаю и, съ кошкою
въ горлѣ, поперхнувшись, лепечу еле слышно:
— Н-нѣть... я не... не признаю.
Ни одна невѣста при обрученіи не говорила
своего „да" тише и стыдливѣе, чѣмъ я—свое под-
судпмое „нѣтъ"-
— Садитесь.
Сажусь. Мнѣ приходитъ въ голову:
— А вотъ меня посадили, и я теперь уже не
смѣю встать, покуда меня не вызовутъ. И если
встану, меня спросятъ» — зачѣмъ. И если я скажу: такъ,
просто, захотѣлось постоять, — мнѣ опять прика-
жутъ садиться. И этого со мною дѣйствительно
не было съ самой гимназіи.
И мнѣ стало казаться, что я вновь держу экза-
менъ на аттестатъ зрѣлости, и что, хотя готовился
я къ нему хорошо и имѣю всѣ шансы его выдер-
жать, но съ перепуга рѣшительно все перезабылъ,
и провалюсь я какъ пить дать. Судьи стали пред-
ставляться мнѣ экзаменаторами, и я, совершенно по-
Судъ и жизнь.
235
гимназически слѣдилъ за ихъ лицами, совершенно
по-гимназически размышляя :
— Предсѣдатель — ничего; у него бѣлые во-
лосы и бакенбарды, голосъ ласковый, — онъ добрый.
Членъ суда справа — тоже. Вотъ слѣва полный муж-
чина — Богъ его знаетъ: все глазъ не поднимаетъ,
въ бумагу глядитъ, перомъ пишетъ... Но — про-
куроръ?! Ахъ, съѣстъ меня прокуроръ!
Мы съ моимъ защитникомъ намѣревались явиться
на судѣ если не трагиками, то по меньшей мѣрѣ
резонерами —уличать нашего противника точнѣй-
шимъ допросомъ, воевать съ прокуроромъ, доказы-
вать суду важность и серьезность каждаго листка въ
кипѣ припасенныхъ нами документовъ... мы разожгли
себя, мы настроились, и вдругъ — меня спрашиваютъ,
безъ всякой трагедіи, словно о самой простой вещи:
— Можете представить обѣщанные вами на
предварительномъ слѣдствіи документы?
— Могу. Вотъ они.
— Передайте ихъ судебному приставу. Объ-
являю перерывъ засѣданія для ознакомленія палаты
сь документами подсудимаго Амфитеатрова.
Ахъ, опять этотъ „ подсудимый *!
Во время перерыва — а тянется онъ долго,
долго! — брожу по холоднымъ какъ зима коридо-
рамъ съ холодными какъ ледъ каменными полами,
отъ которыхъ дышитъ насморкомъ, бронхитомъ и
мышечнымъ ревматизмомъ, бесѣдую съ слоняющи-
мися по коридорамъ юными помощниками присяж-
ныхъ повѣренныхъ и кандидатами на судебныя долж-
ности, и предумышленное резонерство мое таетъ,
таетъ... болтаю, а самъ уныло думаю:
— Что они со мною сдѣлаютъ? Ахъ! что они
со мною сдѣлаютъ ? !
236
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Палата идетъ. Мгновенно мнѣ опять 17 лѣтъ, и я
не приготовилъ греку заданной страницы изъ Иліады, а
математику — Ньютонова бинома, который, помню,
одинъ изъ товарищей моихъ упорно именовалъ Би-
номовымъ ньютономъ. А когда его поправляли, по-
бѣдоносно возражалъ:
— Какъ будто не все равно!
Сижу и думаю въ новой подложечной тоскѣ:
— А что — если поднять руку и попроситься
выйти?
Документы приняты прокуроромъ и палатою.
На щеки моего защитника возвращается румянецъ.
Я чувствую себя, какъ будто мнѣ поставили по
меньшей мѣрѣ четыре за ехіешрогаіе, рѣшающее
роковой вопросъ послѣдней пересадки — буду я
допущенъ къ экзаменамъ или долженъ остаться въ
классѣ еще на годъ?.. О, теперь мы поговоримъ.
— Господинъ Амфитеатровъ!
Ага! то-то! теперь уже не подсудимый, а госпо-
динъ!.. Стало быть, добродѣтель уже торжествуетъ?
— Господинъ Амфитеатровъ!—объясните намъ,
откуда у васъ эти документы?
Хочу пустить токъ краснорѣчія, — мягко оста-
навливаютъ :
— Да, нѣтъ. Это вы, если хотите, потомъ въ
своей защитительной рѣчи скажете. Просто — объ-
ясните кратко ихъ происхожденіе.
Надежда сыграть резонера падаетъ еще нѣсколь-
кими градусами ниже. Объясняю достаточно несклад-
но, но понятно.
— Хорошо-съ. Садитесь.
Ладно! Изъ-за бумагъ ничего не вышло... за
то ужъ съ прокуроромъ придется сцѣпиться. Чув-
ствую! Ишь какъ онъ на меня глядитъ!.. Аспи-
Судъ и жизнь.
237
домъ глядитъ!.. Погоди же ты! Даромъ я тебѣ не
дамся!., такъ сцѣплюсь, такъ... костьми лягу, а не
уступлю!
Прокуроръ встаетъ и говоритъ весьма краснорѣ-
чиво, кратко, ясно, быстро, просто. Отъ трехъ
четвертей обвиненія отказывается, четвертую чет-
верть едва поддерживаетъ — „прокурорскаго чина
для". Садится. Я ошеломленъ и съ нѣкоторымъ
конфузомъ за недавнюю мнительную трусость по-
нимаю одно: онъ меня не только не съѣлъ, но и
ѣсть не намѣревался. Мое ехіетрогаіе защитило
меня блистательно, и теперь мнѣ остается лишь не
провалиться на устномъ экзаменѣ...
— Господинъ Амфитеатровъ! Слово за вами.
Встаю — и вдругъ мгновенно понимаю, отчего
мой защитникъ, готовясь говорить предъ судомъ,
имѣлъ видъ больного морскою болѣзню. Въ гла-
захъ кружки, колѣнки дрожатъ... Я способенъ ска-
зать рѣчь за столомъ, складное слово съ каѳедры,
но тутъ я что-то лопочу, бормочу, слышу, что ло-
почу и бормочу, съ ужасомъ думаю:—Господи!
да зачѣмъ же я бормочу и лопочу?!—и все-таки
остановиться бормотать и лопотать не въ состоя-
ніи... При этомъ почему-то машу правою рукою
передъ собственнымъ носомъ, а когда замѣчаю это
неприличное движеніе, поправляюсь тѣмъ, что ста-
раюсь поймать правую руку лѣвою. Выходить уди-
вительно красиво! Вспоминаю, что мнѣ подъ со-
рокъ годовъ, озлобленно свирѣпѣю и умолкаю —
кажется на полусловѣ, — ожидая общаго взрыва
смѣха: осрамилъ я, такъ сказать, свои преждевремен-
ныя сѣдины! Но лица „палаты" безстрастны.
— Больше ничего не имѣете прибавить?
— Рѣшительно ничего.
238
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Сажусь съ горькою мыслью: какой я трагикъ?
какой тамъ, къ чорту, резонеръ? Я просто — тре-
петная іп^епие сігатаііцие, да и то развѣ лишь до
третьяго акта! Защитникъ мой, теперь красный
какъ кумачъ, говоритъ что-то быстро, словно пустилъ
катиться по землѣ фейерверкъ-вертуна. Слышу про
птицу феникса, про Пушкина, про армянъ...
— Ну, что объ армянахъ!—мягко замѣчаетъ
предсѣдатель, — вы о дѣлѣ лучше!
Трещатъ картечью въ воздухѣ статьи закона,
бухнуло пушкой кассаціонное рѣшеніе. Договорилъ,
сѣлъ, цвѣтетъ піономъ...
— Палата опредѣлила: считать господина Амфи-
театрова по суду оправданнымъ.
Ура ! Экзаменъ зрѣлости свалился съ плечъ...
Мы знакомимся и раскланиваемся съ прокуро-
ромъ.
— Ну, поздравляю васъ, — слышу его слегка на-
смѣшливый голосъ, — цѣлы и невредимы вышли... До
свиданія, до... слѣдующей диффамаціи!..
-X- •»
44-
Вчера меня судили за диффамацію, — къ вели-
кому моему удивленію, въ первый разъ за всю мою
журнальную дѣятельность. Хранилъ меня до сихъ
поръ Господь Богъ отъ такой непріятности, вѣроятно,
потому, что частныхъ интересовъ я въ фельетонахъ
своихъ никогда не затрагивалъ; что же касается дѣя-
телей общественныхъ и представителей администра-
ціи, писалъ объ ихъ промахахъ и блудняхъ, лишь
твердо убѣдившись въ реальномъ существованіи та-
ковыхъ, а не по случайнымъ намекамъ, анонимамъ
и пикантнымъ письмамъ изъ провинціи. Съ тѣхъ
поръ какъ законъ разрѣшилъ обвиняемымъ въ диф-
Судъ и жизнь.
239
фамаціи защищать себя представленіемъ оправдатель-
ныхъ документовъ, должностныя лица и обществен-
ные дѣятели стали гораздо осторожнѣе въ возбу-
жденіи подобныхъ обвиненій, прежде поднимавшихся
необычайно часто, и — что замѣчено было неодно-
кратно и противъ чего именно и возстала, наконецъ,
справедливость закона — по большей части отличав-
шихся мотивировкою, откровенною до цинизма, до
наглости. Диффамированный чиновникъ какъ бы
говорилъ людямъ печати: „Ну, да!.. Я вотъ дѣ-
лалъ, дѣлаю и буду дѣлать мерзости, а говорить
о нихъ ты не смѣешь. А заговоришь, — пожа-
луйте въ кутузку, безъ разбора, справедливо
говорилъ ты или нѣть, имѣлъ фактическія основанія
говорить или просто вралъ наудачу!" И — если
гражданское мужество или редакціонный недосмотръ
втягивали журналиста въ ьольную или невольную
диффамацію — бѣдняга затѣмъ уже и не барахтался
противъ прущаго на него рожна, но,
Голову склонивъ на стебелекъ,
Уныло ждалъ своей кончины.
То есть, пройдя ради оттяжки времени черезъ
три судебныя инстанціи, въ концѣ концовъ все же
садился въ кутузку и отсиживалъ въ ней сколько
положено. Узилище — никому не радость. Анор-
мальность закона, силою котораго самый крупный
русскій публицисгь, редакторъ или фельетонистъ
могъ ежеминутно быть ввергнутымъ въ узилище по
жалобѣ перваго околоточнаго, принявшаго на свой
счетъ какую-нибудь замѣтку объ уличномъ безпо-
рядкѣ, привела къ двумъ крупнымъ житейскимъ
аномаліямъ.
Первая: желая застраховать правильный ходъ
240
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
своихъ изданій отъ случайностей, сопряженныхъ съ
частымъ вверженіемъ редакторовъ въ узилище, изда-
тели нашли выгоднымъ и удобнымъ имѣть въ газетѣ
двухъ редакторовъ — фактическаго, ведущаго дѣло
въ дѣйствительности, и отвѣтственнаго, требуемаго
закономъ и утвержденнаго главнымъ управленіемъ
по дѣламъ печати, но въ самой вещи-то существу ю-
іцаго лишь, какъ говорится „для модели, чтобы
люди глядѣли", да чтобы въ острогѣ сидѣли. Что
нѣмцы называютъ — Зііх-Кебакіог, Зігоіі-Кесіакіог.
Господа — въ родѣ старинныхъ вольниковъ, что до
закона о всеобщей воинской повинности нанимались,
за парней изъ богатыхъ крестьянскихъ семей въ
очередные рекрута. Въ изданіяхъ семидесятыхъ и
восьмидесятыхъ годовъ „редакторъ для высидки"
былъ лицомъ почти обязательнымъ. По признаніи
закономъ оправдательной силы документальныхъ до-
казательствъ, эта странная особь журнальнаго мірка
стала быстро сокращаться и въ настоящее время
уже почти исчезла.
Вторая аномалія: инстинктъ справедливости, вѣчно
присущій массѣ, заставилъ публику понять полную
беззащитность литературы и журналистики, за нее же,
публику, воюющихъ, предъ напоромъ диффамаціон-
наго обвиненія, — и нравственное значеніе строгихъ
приговоровъ за диффамацію упало въ общемъ мнѣ-
ніи до нуля. Скажу даже больше: процессы этого
рода стали было обращаться въ нѣчто почетное.
Признаніе оправдательной силы документальныхъ
доказательствъ повліяло въ области этой второй
аномаліи главнымъ образомъ на тотъ предметъ, что
въ значительной степени упорядочило случаи про-
явленія такъ называемаго гражданскаго мужества.
Какъ бы согласившись съ необходимостью обличи-
Судъ и жизнь.
241
тельнаго начала въ печати, законъ вмѣстѣ съ тѣмъ
потребовалъ отъ печати серьезности въ обличеніи.
Говоря правду, лѣтъ десять-пятнадцать тому назадъ
человѣку, пылающему страстью обличенія до готов-
ности сѣсть за оное въ тюрьму, не все ли равно
было — какъ расписать человѣка, обличенію подле-
жащаго? Лишь бы не было состава клеветы, а за-
тѣмъ — обличишь ли по непреложнымъ письмен-
нымъ доказательствамъ, хранящимся въ твоемъ кар-
манѣ, просто ли потому, что слышалъ-молъ такія
слова отъ Сидора Сидоровича и Карпа Карповича —
результатъ-то все одинъ и тотъ же. „Все одинъ
коленкоръ“, какъ говорятъ москвичи. Стало быть,
нечего и провѣрять матеріаловъ для диффамаціи, а —
заручился какими-нибудь данными, гарантирующими
отъ обвиненія въ клеветѣ, и валяй! „Не поглядѣвъ
въ святцы, бухъ въ колоколъ!".
Въ настоящее время, — это можно смѣло утвер-
ждать, — диффамація наобумъ, просто молодечества
ради, проскальзываетъ въ газеты только по редак-
торскому недосмотру, — слѣдовательно, является не
сознательною. Въ огромномъ большинствѣ случаевъ,
если газета диффамируетъ, — зна’пітъ, предъ нами
дѣйствительно сюжетъ, достойный диффамаціи, и у
газеты есть твердыя и ясныя подтвержденія такового
его достоинства. Это доказывается прежде всего
сокращеніемъ количества диффамаціонныхъ исковъ.
Жалобщики, прежде тягавшіе къ суду и праваго и
виноватаго, теперь, обжегшись раза два на молокѣ,
стали весьма и весьма дуть даже на воду.
Затѣмъ, принятіе документальныхъ доказательствъ
въ значительной степени содѣйствовало сокращенію
газетнаго шантажа, одного изъ прискорбнѣйшихъ
явленій такъ называемой „мелкой" прессы. Когда
А. В. Амфитеатровъ. IX. 16
242
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
диффамація потеряла значеніе не только преступле-
нія, но даже проступка, когда щегольство ею обра-
тилось какъ бы въ заслугу предъ публикою, чего
оставалось бояться шантажисту, который избиралъ ее
своимъ обычнымъ орудіемъ? Тюрьмы? Но тюрьма
страшна лишь до тѣхъ поръ, пока съ нею связанъ
нравственный позоръ; въ противномъ случаѣ ея
можно бояться развѣ только физически, когда она —
чуланъ, подземелье... Молъ —
Сижу за рѣшеткой, въ темницѣ сырой!
Наши гауптвахты, привилегированныя тюрьмы еіс.
лишены всякихъ средневѣковыхъ ужасовъ, и отбы-
вать въ нихъ наказаніе, — какъ хвалятся многіе ис-
пытавшіе, — возможно даже не безъ нѣкотораго
комфорта. Стало быть, со стороны физическихъ
удобствъ вверженіе въ узилище рѣшительно ника-
кихъ удольфскихъ ужасовъ и таинствъ не предста-
вляетъ. Со стороны нравственной, какъ уже ска-
зано, опозореніе тюрьмою личности въ диффама-
ціонныхъ случаяхъ совершенно отпадало. Чего же
было страшиться диффаматору-промышленнику? Онъ
не унывалъ, бряцалъ на лирѣ вдохновенной и, скверно-
словя, былъ ужасомъ мирнаго обывателя:
„Открой бумажникъ свой, скотина!
Не то махну по всѣмъ, по тремъ’*..
И взяткой тѣшился дѣтина,
И заливался соловьемъ!..
Возвративъ, въ глазахъ свѣта, доказанной, ули-
ченной въ неосновательности, диффамаціи видъ и
смыслъ дѣйствительнаго и понятнаго всѣмъ престу-
пленія, весьма не далеко ушедшаго отъ клеветы,
которую публика всегда понимала и ненавидѣла,
возвративъ наказанію за диффамацію позорящее зна-
Судъ и жизнь.
243
ченіе, — законъ, если не подрѣзалъ газетный шан-
тажъ въ корнѣ, то, во всякомъ случаѣ, глубоко над-
рубилъ его стволъ. Заливанье соловьевъ стало тише,
умѣреннѣе. Во всякомъ случаѣ уже далеко по-
зади остались тѣ удивительныя времена, когда, напр.,
по Петербургу ходило, со смѣхомъ повторяемое,
двустишіе, обращенное чьимъ-то злымъ поромъ къ
одному довольно бойкому журналисту, брату дру-
гого журналиста, еще бойчайшаго:
Скажи, Альфредъ: по таксѣ ль
Взимаетъ братъ твой Аксель?
Когда-то дѣлались на редакціи мелкотравчатыхъ
органовъ градоначальническія облавы, послѣ кото-
рыхъ микробы шантажнаго промысла летѣли, кто куда
гораздъ. А не то врывалась въ редакціи эта какая-
нибудь вышедшая изъ терпѣнія, но не желающая
тащиться въ безполезный, по тогдашнимъ условіямъ,
судъ жертва, и начиналось такое плюходѣйствіе,
что даже мимо проходящіе Расплюевы содрогались!
1899.
Тальма.
Это было въ 1896 году въ Москвѣ. Сижу я за
фельетономъ, — горничная докладываетъ:
— Васъ желаетъ видѣть полковникъ Тальма.
Фамилія эта тогда была у всѣхъ на языкѣ. Бол-
дыревское дѣло только что кончилось, проигранное
Тальмами во всѣхъ инстанціяхъ. Юный Александръ
Тальма былъ признанъ убійцею и поджигателемъ;
рѣшеніе утверждено и припечатано; самъ „извергъ
16*
244
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
естестваи отправленъ — черезъ нѣсколько этаповъ по
пересыльнымъ тюрьмамъ — на островъ Сахалинъ...
Прощай, городъ Одеста,
Ты нашъ карантинъ!
Завтра насъ погонять
На островъ Сахалинъ, —
я
какъ поетъ тоскливая острожная пѣсня... Не знаю
почему, но пѣсня эта для меня навсегда тѣсно свя-
залась съ именемъ и образомъ Александра Тальмы,
и имя его неизмѣнно заставляетъ ее звучать въ моей
памяти.
Полковникъ Тальма — двоюродный братъ осу-
жденнаго и нѣжнѣйшій другъ его, бывшій ему, какъ
въ лѣтописяхъ говорится, „въ отца мѣсто". Сред-
няго роста, красивый, пожилой уже мужчина, съ
желтоватымъ, безпокойнымъ лицомъ, оживленнымъ
яркими южными глазами, онъ пришелъ ко мнѣ,
какъ самъ потомъ говорилъ мнѣ:
— Не знаю почему, но хотѣлось пойти къ вамъ.
Рѣдко видалъ я человѣка болѣе взволнованнаго
и дѣлающаго болѣе гигантскія усилія воли, чтобы
удержать въ себѣ, скрыть, задавить волнёніе, на-
пускною корректностью замаскировать расходившуюся
нервность, ежеминутно готовую разразиться слеза-
ми, — чѣмъ былъ полковникъ Тальма въ первое
наше свиданіе. Еще Тургеневъ замѣтилъ, что аф-
фекты очень глубокаго горя выражаются на посто-
ронній глазъ слишкомъ театрально. Вотъ эта зло-
вѣщая театральность была и въ осанкѣ, и въ дви-
женіяхъ, и въ голосѣ, и даже въ нѣсколько искус-
ственной, слишкомъ литературно построенной рѣчи
полковника Тальмы. Къ слову сказать, г. Тальма —
отчасти литераторъ; онъ написалъ хорошую драму
Судъ и жизнь.
245
изъ русской исторіи, въ стихахъ. Будь это первый
мой опытъ встрѣчи съ героемъ страшной житейской
трагедіи, я навѣрное подумалъ бы о полковникѣ
Тальмѣ:
— Зачѣмъ онъ притворяется и играетъ трагиче-
скую роль какъ актеръ на сценѣ?
Такъ — увы! — не разбирали искренности горя
Тальмы и считали его притворщикомъ очень и очень
многіе, къ кому онъ обращался за помощью, —
люди счастливые, знакомые съ грозными образами
преступленія и наказанія, позора убійства и позора
каторги лишь по книжкамъ да газетамъ — въ дале-
комъ отъ себя отвлеченіи; неспособные, въ благо-
получіи своемъ, вообразить ни близкаго себѣ чело-
вѣка каторжникомъ, ни себя братомъ каторжника;
не видавшіе никогда „живого каторжника", да, по-
жалуй, и брезгливо не желающіе видѣть.
Къ счастью — очень печальному счастью — не-
задолго передъ Тальмою мнѣ пришлось разбираться
въ двухъ московскихъ семейныхъ исторіяхъ, тоже
съ мрачною карамазовскою уголовщиною на днѣ Ч
И теперь, когда полковникъ красиво сидѣлъ предо
мною и красивыми, отборными фразами разсказывалъ
свою бѣду и выяснялъ невиновность „Саши", я по-
ражался внѣшнимъ сходствомъ, которымъ позорь и
горе сравняли этого изящнаго офицера съ сѣрень-
кими героями тѣхъ первыхъ драмъ. Я чувствовалъ,
что въ его мнимой театральщинѣ трепещетъ глубокая
искренность — точно также какъ вотъ изжелта-
блѣдное, рѣзко очерченное лицо его казалось бы
совсѣмъ удачно застыло въ спокойную, джентльмен-
скую маску, — анъ нѣтъ: на вискѣ трепещетъ и ко-
1 См. мой сборникъ .Бабы и дамы-: .Семейство Ченчи-.
246
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
лотится, какъ муха въ паутинѣ, синяя жилка, и жа-
лобное біеніе ея выдаетъ всю бурю, что бушуетъ
въ глубинѣ души этого „выдержаннаго" человѣка.
— Для Саши кончено все, — говорилъ полков-
никъ, вѣжливо улыбаясь, и въ дрожь бросало отъ
его улыбки; хотѣлось крикнуть ему:
— Да не улыбайтесь вы I.. плачьте, кричите,
проклинайте, бѣснуйтесь, бейтесь головою объ стѣну,
дѣлайте какіе хотите ужасы гнѣва и отчаянія —
только не улыбайтесь!
Много, много разъ, когда мы потомъ бесѣдо-
вали съ полковникомъ Тальмою, эта ужасная жалкая
улыбка заставляла меня прерывать разговоръ и вы-
ходить изъ комнаты, или усиленно искать на пись-
менномъ столѣ чего-нибудь, совсѣмъ мнѣ ненужнаго
и даже тамъ небывалаго, — чтобы незамѣтно овла-
дѣть собою и „вести себя мужчиною". Рѣдко
испытывалъ я болѣе тяжелыя минуты, чѣмъ въ об-
ществѣ этого несчастнаго человѣка.
Просьба его ко мнѣ была простая: написать о
„Сашѣ* статью въ газетѣ, гдѣ я былъ тогда мо-
сковскимъ фельетонистомъ, и гдѣ меня послѣ бол-
гарскихъ моихъ странствій хорошо читали.
Проигравъ „дѣло Саши" во всѣхъ судебныхъ
инстанціяхъ, потерявъ всякую надежду на право,
полковникъ хотѣлъ теперь обратиться за помощью
даже не къ морали, а просто—къ инстинкту, чутью
правоты, живущему въ обществѣ. Утративъ воз-
можность законнаго пересмотра дѣла, онъ волею-
неволею примирялся съ роковою необходимостью
потерять брата на алтарѣ формальнаго правосудія,
но желалъ позвать послѣднее хоть на нравственный-
то судъ предъ высшимъ авторитетомъ — предъ этиче-
скимъ чутьемъ, задушевнымъ убѣжденіемъ общества.
Судъ и жизнь.
247
— Если Сашѣ суждено погибнуть, стать саха-
линцемъ,— говорилъ полковникъ,—какъ ни ужасно
это, — пусть: воля Божья! Предопредѣлено ему без-
винное страданіе, и надо будетъ его нести. Но онъ
невиненъ, и я хочу, чтобы публика русская узнала,
что онъ невиненъ. Займитесь этимъ дѣломъ, — вотъ
вамъ всѣ документы, я вызову и привезу вамъ изъ
Пензы всѣхъ живыхъ свидѣтелей, которыхъ вы по-
желаете видѣть и разспросить, я достану вамъ всѣ
подробности, которыя вы найдете нужнымъ вы-
яснить, я готовь сидѣть съ вами дни и ночи, отвѣ-
чая на каждое ваше сомнѣніе. Я не прошу васъ
сейчасъ вѣрить, что Саша невиненъ, я прошу васъ
увѣриться въ этомъ. Я не прошу васъ писать въ
защиту Саши, — я прошу только изложить безпри-
страстно все его дѣло, всѣ промахи и предрѣшен-
ность слѣдствія, стремленіе во что бы то ни стало
обвинить брата и систематическое устраненіе всѣхъ
данныхъ въ его пользу. Если вы найдете, что
слѣдствіе велось дѣльно и правильно, что Саша ви-
новенъ, я уйду отъ васъ съ болью въ душѣ, но,
вѣрьте мнѣ, безъ всякой на васъ обиды. Я не
милости и жалости хочу, а безпристрастія. Мнѣ
говорятъ: просите Государя о помилованіи, о смяг-
ченіи наказанія. Но вѣдь просить Государя значитъ
сказать на всю Россію: Саша дѣйствительно пре-
ступникъ, дѣйствительно убилъ, и только Высочай-
шая милость можетъ спасти его отъ заслуженной
кары. А она не заслужена, — Богомъ вамъ клянусь:
вы увидите, что онъ невиненъ! Значить, позоръ
преступленія останется на немъ и на помилован-
номъ... нѣтъ, пусть ужъ лучше идетъ на Сахалинъ
и страдаетъ, продолжая настаивать на своей правотѣ,
чѣмъ принять на себя такую страшную напраслину.
248
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Я сильно увлекся дѣломъ Тальмы и провелъ надъ
чтеніемъ документовъ, записокъ, дневниковъ, въ
него входящихъ, не одну безсонную ночь. Помимо
данныхъ судебнаго дѣла въ рукахъ моихъ была
масса матеріаловъ частнаго слѣдствія, произведеннаго
полковникомъ Тальмою — уже по осужденіи брата.
Надо сказать, что до осужденія защита велась край-
не слабо, спустя рукава, мало заботясь о накопленіи
данныхъ въ пользу подсудимаго; небрежничали и
родные, и приглашенная ими защита, и самъ обви-
няемый. И ставить имъ въ вийу небрежность эту—
трудно: никто тогда во всей Пензѣ не вѣрилъ,
что Тальма былъ убійцею генеральши Болдыревой,
всѣмъ были очевидны случайность и недостаточность
выставленныхъ противъ него уликъ; всѣ ждали, что
судъ надъ Тальмою окажется простою формальностью,
и молодой человѣкъ сойдетъ со скамьи подсудимыхъ
съ гордо поднятою головою, безъ малѣйшихъ за-
трудненій, не прилагая къ тому никакихъ усилій съ
своей стороны: такъ нелѣпо обвиненіе противъ него.
— Вѣдь его почему притянули, — комментиро-
вали пензенцы арестъ Тальмы, — высшее начальство
выразило неудовольствіе нашему начальству, что
долго не находится убійца Болдыревой. Ну, наше
начальство и поусердствовало: цапъ перваго, къ
кому прицѣпиться былъ въ дѣлѣ хоть какой-нибудь
крючекъ, — пожалуйте! вотъ вамъ преступникъ!..
Ну, а судъ — тотъ разберетъ.
Эта самоувѣренная неподготовленность правоты,
не вѣрившей въ возможность своей напрасной ги-
бели, и блистательный талантъ прокурора (г. Гром-
ницкій) создали — по небрежнему, неуклюже-одно-
стороннему слѣдствію — стройную, неумолимую
систему обвиненія, оставшагося на судѣ неопро-
Судъ и жизнь.
249
вергнутымъ, и привели къ роковому приговору.
Осужденіе свалилось на Александра Тальму, какъ
внезапный громъ съ безоблачнаго неба.
— Я ушамъ своимъ не повѣрилъ, — разсказывалъ
мнѣ самъ осужденный Тальма, при свиданіи моемъ
съ нимъ въ московскомъ тюремномъ замкѣ, въ зна-
менитой централкѣ — „Бутырской академіи", — гляжу
на судъ, думаю: что вы, господа? никакъ слова
перепутали — не то что надо говорите? Потомъ
привели меня въ камеру... Сижу и думаю: да
нѣтъ! не можетъ этого быть! И совсѣмъ былъ спо-
коенъ ...
Чѣмъ больше вчитывался я въ дѣло Тальмы,
тѣмъ больше заражался увѣренностью полковника
въ невиновности его брата, но и тѣмъ больше пред-
ставлялось мнѣ труднымъ доказать эту невинов-
ность; такъ много было нагромождено на перво-
начальныя данныя послѣдующихъ вредныхъ мелочей,
столько было упущено и позабыто важныхъ и по-
лезныхъ показаній, такъ обступили его зловѣщіе и
роковые пустяки. Вокругъ Александра Тальмы спле-
лась паутина, которую можно было разорвать, но
не расплести.
Свиданіе съ осужденнымъ Тальмою въ москов-
скомъ тюремномъ замкѣ еще больше укрѣпило меня
въ увѣренности, что Тальма — не убійца...
Сѣрая свита
И бубновый тузъ,
Голова обрита
И старый картузъ, —
стоялъ онъ передо мною, желтолицый, какъ моло-
дой татаринъ, съ быстрыми черными глазами, пол-
ными глубокаго недоумѣнія по поводу всего, что
съ нимъ творятъ, и фаталистической покорности:
250
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Ну, коли пропадать молъ, такъ пропадать!
Но убей меня Богъ, если я понимаю, за что про-
падаю.
Наше свиданіе имѣло для меня значеніе лишь
психологической провѣрки, что за человѣкъ этотъ
страшный пензенскій убійца, который рисовался мнѣ
при чтеніи дѣла вспыльчивымъ, не особенно нрав-
ственнымъ и хорошимъ ребенкомъ, но все же —
ребенкомъ, а не извергомъ естества, какъ осудилъ
его отнынѣ офиціально числиться страшный приго-
воръ. Какая у него физіономія? взглядъ? голосъ?
интонація? жесты? Только это я и расчитывалъ
узнать. Новаго къ дѣлу Александръ Тальма ничего
на разспросы мои не прибавилъ, да очевидно, и не
могь прибавить, потому что, въ фаталистической
безпечности своей, онъ, идя на Сахалинъ, трево-
жился судьбою своею, повидимому, гораздо меньше,
чѣмъ страдалъ за него старшій братъ, отпуская его
на Сахалинъ. Меньше интересовался онъ своимъ
дѣломъ, меньше зналъ его, меньше помнилъ... Гово-
ритъ-говоритъ и взглянетъ на брата:
— Какъ, бишь, вотъ это было? Ты лучше по-
мнишь, объясни...
Полковникъ Тальма тоже неоднократно пере-
бивалъ брата:
— Да, нѣтъ же, Саша! ты путаешь, ты совсѣмъ
не о томъ говоришь...
— Ну, ты лучше знаешь, — равнодушно возра-
жалъ осужденный и, пожавъ плечами, уступалъ рѣчь
старшему брату.
Страданіе и безпокойство, съ которыми послѣдній
принималъ обмолвки и небрежности Александра
Тальмы, были мнѣ глубоко понятны. Еще бы! Мало
ли намучились Тальмы именно оттого, что дѣло
Судъ и жизнь.
251
ихъ съ самаго начала было полно обмолвокъ и не-
брежностей, какой-то барственной надменности къ
обвиненію и безпечнаго равнодушія къ его раз-
вязкѣ! И вся эта школа, сломавшая и состарившая
полковника Тальму, все-таки прошла — точно съ гуся
вода—по Александру. Сидитъ себѣ человѣкъ, точно
его не на Сахалинъ везутъ, а просто — въ качествѣ
нашалившаго юнкера — посадили дня на три подъ
арестъ. Ужился въ тюрьмѣ, махнулъ рукою на
прошлое, въ будущее не глядитъ и — вотъ фило-
софъ-то! — кажется, даже обездоленнымъ себя не
полагаетъ!
— Пропадать, такъ пропадать!
— Онъ не понимаетъ своего положенія! — вы-
рвалось у меня, когда мы съ полковникомъ Тальмою
очутились за стѣнами острога.
— Не понимаетъ! — тяжело вздохнулъ онъ. —
Ну... а когда пойметъ?! Вѣдь тѣмъ ужаснѣе, тѣмъ
страшнѣе станетъ ему тамъ...
Конечно, обмолвки и недосказы брата волновали
полковника Тальму еще и въ другомъ отношеніи.
„Привелъ я, — вѣроятно, думалъ онъ, — писа-
теля къ ,невинно-осужденному1, чтобы убѣдить его
въ правотѣ нашего дѣла, — а невинно-осужденный
ведетъ себя съ такимъ равнодушіемъ къ своей
участи, точно онъ не одну генеральшу Болдыреву,
но всю родню перерѣзалъ, и почитаетъ себя вполнѣ
заслужившимъ и каторгу и Сахалинъ. На вопросы
отвѣчаетъ — точно заученный урокъ говоритъ и
мѣстами сбивается, подсказки требуетъ. Вѣдь этакъ
онъ произвелетъ впечатлѣніе не невинно-осужден-
наго, но дѣйствительнаго преступника, которому
родня и друзья подтасовываютъ оправданіе, учатъ
его что говорить, какъ показывать..."
252
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Это именно не только говорили, но чуть не на
перекресткахъ кричали въ Петербургѣ о Тальмахъ,
и подозрительность полковника ко мнѣ въ данномъ
отношеніи — оговариваюсь: если только была такая
подозрительность — имѣла полнѣйшее внѣшнее осно-
ваніе, хотя и была неосновательна по существу.
Повторяю: Александръ Тальма произвелъ на меня
сразу впечатлѣніе человѣка, не способнаго совершить
обуманное и хитрое преступленіе и еще менѣе хитро
и обдуманно скрыть его. По возвращеніи изъ острога
я немедленно телеграфировалъ о бесѣдѣ своей съ
Тальмою въ „Новое Время", высказалъ свое убѣжденіе
въ его непричастности къ убійству Болдыревой и
сѣлъ писать статью съ анализомъ этого дѣла. Къ
сожалѣнію, „Новое Время" было слишкомъ пред-
убѣждено въ пользу состоявшагося приговора и,
полагаясь на его непогрѣшимость, слишкомъ твердо
стояло на виновности Александра Тальмы. Статью
мою въ защиту послѣдняго оно не пожелало по-
мѣстить и увѣдомило меня телеграммою, что всякіе
дальнѣйшіе шаги въ этомъ направленіи будутъ на-
прасны. Для полковника Тальмы этотъ отвѣтъ га-
зеты, на вліятельную распространенность которой
онъ сильно расчитывалъ, былъ очень тяжелымъ
ударомъ, а у меня онъ отнялъ единственное оружіе,
какимъ я могъ быть полезенъ осужденному.
— Боже мой — говорилъ полковникъ, — что же
теперь дѣлать? Прямо судьба бьетъ: къ обществу не
достучишься, пресса не хочетъ заступиться, отдѣль-
ныя лица помочь безсильны...
Я повезъ его къ Льву Николаевичу Толстому.
Великій писатель долго и внимательно слушалъ го-
рячія рѣчи Тальмы, съ интересомъ разспрашивалъ
меня о впечатлѣніи, которое вынесъ я изъ свиданія
Судъ и жизнь.
253
съ заключеннымъ, — но посовѣтовать могъ лишь
одно:
— Просите за брата Государя. Только Государь
въ силахъ вамъ помочь.
Но эта послѣдняя возможность, какъ я уже го-
ворилъ, разрушала всѣ цѣли и старшаго и младшаго
Тальмы: высочайшее помилованіе спасало осужден-
ному жизнь, но не честь, а братья искали именно
возстановленія опороченной чести своего имени,
искали суда, а не одной пошады милосердія ради.
Хотѣлъ было я заняться дѣломъ Тальмы въ от-
дѣльной брошюрѣ, издавъ ее въ Петербургѣ, или,
если цензурныя условія оказались бы не подходящими,
въ Лейпцигѣ, но обстоятельства сложились такъ, что
мнѣ не удалось исполнить своего намѣренія: я опять
уѣхалъ въ Болгарію, потомъ перебрался на постоян-
ное житье въ Петербургъ, — и въ кипучемъ водо-
воротѣ газетной жизни дѣло Тальмы какъ-то затер-
лось среди новыхъ и новыхъ наплывающихъ впеча-
тлѣній. При томъ же — скажу прямо и откро-
венно — встрѣтившее меня въ Петербургѣ всеоб-
щее, прямо стихійное какое-то предубѣжденіе про-
тивъ Тальмы мало-по-малу стало охлаждать меня къ
затѣянному дѣлу сомнѣніями, понятными каждому
публицисту.
— А вдругъ молъ и впрямь никакой судебной
ошибки не было, и мы имѣемъ дѣло не съ невинностью,
но лишь съ ловко разыгрываемымъ притворствомъ?
Словомъ, сталъ уже вліять скверный, столь свой-
ственный русскому интеллигенту, страхъ — „не вле-
тѣть бы въ исторію". „Новое Время" отъ Тальмы
отказалось наотрѣзъ, другого органа знакомаго
у меня тогда не было, — я отошелъ въ сторону. А
Тальма тѣмъ временемъ уже плылъ къ мѣсту ссылки.
254
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Черное море,
Бѣлый пароходъ —
Куда ни посмотришь,
Все чужой народъ.
Погибъ я мальчишечка,
Погибъ навсегда...
Годы за годами
Идутъ, какъ вода.
Сахалинъ — что могила, но и могилы порою
раскрываются, какъ видно, и изъ нихъ встаютъ за-
гробные выходцы Ч
Искренно радуясь за самого Александра Тальму,
я едва ли не больше еще радуюсь за его брата,
чьей энергіи онъ безспорно и всецѣло обязанъ всей
борьбою за свое освобожденіе, да, вѣроятно, и
теперь — розысками настоящаго убійцы. Полков-
нику Тальмѣ пришлось пройти, во имя братской
любви, черезъ страшный искусъ. У насъ умѣютъ
добить человѣка, уронить его, разъ онъ стоитъ на
скользкой дорогѣ. Онъ искалъ правды, — его обви-
няли въ подтасовкѣ фактовъ, въ подкупѣ свидѣте-
лей, въ дрессировкѣ искусственныхъ свидѣтельницъ
съ продиктованными имъ самимъ дневниками и т. п.
Онъ душу клалъ за то, чтобы спасти брата, — и
недоставало лишь, чтобы за это и его самого
упекли вмѣстѣ съ осужденнымъ, потому что уже
цѣлый рой клеветъ и гадкихъ сплетенъ началъ было
окружать его самоотверженныя хлопоты. И тщетно
независимая часть печати пыталась отстоять его. Я,
Дорошевичъ, еще два-три журналиста оказались во-
истину голосами, вопіющими въ пустынѣ.
Писано въ 1899 г., когда объявился съ признаніемъ „настоящій"
убійца Болдыревой, сынъ мѣдника, Карповъ. Извѣстно, однако, что
судъ не повѣрилъ Карпову, и процессъ его не имѣлъ никакого вліянія
на судьбу Александра Тальмы. Послѣдній былъ возвращенъ съ Саха-
лина высочайшимъ помилованіемъ 1903.
Судъ и жизнь.
255
Вотъ что писалъ я во время карповскаго про-
цесса :
„Кто самый богатый человѣкъ въ Россіи?
„Послѣ разбирательства дѣла Карпова въ Пензѣ
мнѣ думается, что — полковникъ Тальма.
„Было много людей, которые покупали другихъ
людей себѣ въ крѣпостные. Но полковника Тальму
обличаютъ, что у него есть влеченіе покупать людей
себѣ въ каторжные. Эта забава должна стоить
страшныхъ денегъ, тѣмъ болѣе, что, по мнѣнію пен-
зенцевъ, полковникъ — оптовикъ и покупаетъ лю-
дей для каторги цѣлыми семьями.
„Карповы не первые, кого „купилъ" полковникъ
Тальма идти на каторгу, взамѣнъ его несчастнаго
брата. Былъ Коробкинъ, „купленный44 сдѣлать пол-
ное признаніе, что участвовалъ въ убійствѣ Болды-
ревой, московской полиціи, а потомъ отравиться и
умереть въ участкѣ. Была Бизяева, блѣдная, исто-
щенная, истерическая дѣвушка, „подкупленная" знать,
кто убійцы, а потомъ тоже умереть...
„Сколько однако въ Россіи охотниковъ идти въ
каторгу „за приличное вознагражденіе", и какъ легко
они находятся I.. Хоть рекомендательную контору
открывай на Невскомъ, всегда, моль, имѣются къ
услугамъ почтеннѣйшей публики каторжники-добро-
вольцы всѣхъ возрастовъ и на сроки по желанію;
огромный выборъ; ручательство за полную добросо-
вѣстность.
„Есть положенія, когда скорбь и обида не могутъ
быть выражены болѣе ни гнѣвомъ, ни слезами. Вы
истощили всю свою энергію, чтобы спасти любимое
дѣло, которое считаете правымъ, перескочили черезъ
десятки препятствій, одолѣли сотни враговъ. Вы у
цѣли. И вдругъ — здорово живешь! — предъ вами
256
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
неожиданно вырастаетъ стѣна, черезъ которую не
перелѣзть, которую ни ломомъ не прошибить, ни по
кирпичу не разобрать; торчитъ совсѣмъ не имѣв-
шійся вами въ виду посторонній рожонъ, противъ
него же не попреши.
„Такимъ смѣхомъ долженъ смѣяться сейчасъ пол-
ковникъ Тальма. Жестокая иронія безпрерывно по-
ражающей его судьбы безпримѣрна. Человѣкъ кла-
детъ свою жизнь въ хорошее дѣло — спасти брата,
котораго считаетъ невиннымъ, и каждая попытка
обращается на него новымъ оскорбленіемъ, новымъ
отчаяніемъ. Что остается теперь Тальмѣ? Покориться
и оставить брата гнить на каторгѣ? Бороться дальше?
Но какъ?
„Развѣ что, въ самомъ дѣлѣ, для начала новой
кампаніи пустить въ газеты объявленіе:
Въ виду полной справедливости пензен-
скихъ слуховъ о покупкѣ мною въ соб-
ственность свободныхъ и полноправ-
ныхъ людей для каторжныхъ работъ,
взамѣнъ несчастнаго брата моего Але-
ксандра, довожу до свѣдѣнія почтен-
нѣйшей публики, что съ сего 5 мая
1900 года расширяю свою дѣятельность
и принимаю самопродавцевъ по новому,
весьма выгодному для нихъ прейскуранту.
Адресъ тамъ-то и тамъ-то. Часы та-
кіе-то и такіе-то. Маклакамъ не прихо-
дить. При письменныхъ предложеніяхъ
должна быть приложена фотографическая
карточка. Требуется рекомендація отъ
судебнаго слѣдователя или отъ жертвы
послѣдняго совершеннаго преступленія.
Судъ и жизнь.
257
„Я не былъ въ Пензѣ и слѣдилъ за дѣломъ Кар-
пова лишь по газетнымъ отчетамъ — какъ по отче-
тамъ тѣхъ изданій, которыя относились къ дѣлу
зіпе іга, такъ и тѣхъ, которыя заранѣе приказали
своимъ корреспондентамъ, чтобы подсудимый Тальма
остался виноватъ, а подсудимый Карповъ вышелъ
невиненъ.
„Я не знаю, виновенъ ли, невиненъ ли оправдан-
ный Карповъ. Можетъ быть, и впрямь невиненъ.
Во всякомъ случаѣ, отъ его оправданія зла нѣтъ
никому — кромѣ, конечно, Александра Тальмы — и
лучше десять виновныхъ оправдать, чѣмъ одного
невиннаго засудить.
„Но покуда оправданъ лишь одинъ виновный,
то-есть, виноватъ, — не виновный, а только самъ
сознавшійся, что онъ виновенъ, но не признанный
за виновнаго судомъ. Неужели бѣдному Тальмѣ
ждать до спасенія своего еще девяти сомнительныхъ
оправданій?
„Изучая дѣло Тальмы пять лѣтъ тому назадъ, я
внутреннимъ убѣжденіемъ чувствовалъ, что Тальма
невиненъ, хотя подъ присягу въ томъ не пошелъ бы.
И теперь не пойду, хотя внутреннее убѣжденіе еще
громче кричитъ: „Тальма невиненъ!" Не пойду, потому
что дѣло запутанное, темное дѣло, а въ запутанныхъ
и темныхъ дѣлахъ нельзя довѣряться голосу инстинкта,
внутренняго убѣжденія. Между тѣмъ...
„Противъ Тальмы не было ни одной улики, — но
онъ попалъ въ каторгу по комбинаціи уликъ косвен-
ныхъ, даже не особенно искусной.
„Противъ Карпова были всѣ прямыя улики, — но
его оправдали, потому что онъ не соотвѣтствовалъ
своими показаніями заранѣе сложившейся комбинаціи
уликъ косвенныхъ.
А. В. Амфитеатровъ IX. 17
258
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ
„Итакъ, косвенныя улики гордо торжествуютъ надъ
прямыми, включая даже личное сознаніе виновнаго,
и построенное на нихъ внутреннее убѣжденіе стано-
вится исключительнымъ рѣшителемъ человѣческихъ
судебъ?!
„Повторяю: я не убѣжденъ, что Карповъ вино-
венъ, и, по-моему, лучше, что его оправдали.
Но, если невиненъ Карповъ, то почему же виновенъ
Тальма? Вѣдь невинность Карпова такъ же мало и
неясно доказана, какъ мало и неясно доказана была
виновность Тальмы.
„И если голосъ внутренняго убѣжденія города
Пензы осудилъ нѣкогда Тальму не столько за самое
убійство Болдыревой, сколько за всю болдырев-
щину,— я всю жизнь ея наказуя", то, кромѣ Пензы,
не грѣхъ бы прислушаться и къ внутреннему убѣ-
жденію остальной Россіи, не имѣющей данныхъ по-
сосѣдски судить болдыревщину, но во всеуслышаніе
которой оглашены обстоятельства болдыревскаго
убійства. А вѣдь именно оно-то, а не болдыревщина,
и подлежало суду.
„Внутреннее убѣжденіе это уже пять лѣтъ гово-
ритъ:
„— Тальма невиненъ.
„И пора бы успокоить общественную совѣсть, —•
или осязательно доказавъ пересмотромъ дѣла винов-
ность Тальмы, или сознавшись, чрезъ такой же пере-
смотръ, въ судебной ошибкѣ и возвративъ свободу
неправо потерпѣвшему".
Откуда народилось такое сильное предубѣжденіе
противъ Александра Тальмы, такая подозрительность
къ нему и даже недоброжелательство, смѣнившія
первоначальное всеобщее благорасположеніе?
Мнѣ кажется, тому есть нѣсколько причинъ.
Судъ и жизнь.
259
Первая — отталкивающее впечатлѣніе, которое про-
извели на общество обнажившіеся факты и пре-
увеличенные слухи о „тайнахъ болдыревскаго дома*.
Тайны эти дѣйствительно способны покоробить
даже не особенно щекотливое нравственное чувство;
семья, окружавшая мнимаго убійцу, живо напоми-
наетъ семейку братьевъ Карамазовыхъ. Общее убѣ-
жденіе, когда масса ознакомилась со складомъ бол-
дыревскаго дома, сказало: здѣсь рано или поздно
должно было случиться страшное преступленіе. И
если оно случилось, то виноватъ, разумѣется, кто-
нибудь изъ домашнихъ, потому что имъ естественно
его совершить, они фатально обречены на него, и
лишь удивительно, отчего они такъ долго его не
совершали. Это — какъ въ „Карамазовыхъ*: весь
городъ ждалъ, скоро ли разыграется въ ихъ семьѣ
уголовщина, и, когда она разыгралась, всѣ въ одинъ
голосъ закричали: кто убійца? Да разумѣется Митя
Карамазовъ!.. Митя Карамазовъ отвѣтилъ суду и
пошелъ въ каторгу за всю карамазовщину, а Але-
ксандръ Тальма за всю болдыревщину. И — въ зна-
чительной степени — судили Тальму не только за
самый фактъ подлежащаго суду преступленія, но
именно — за всю болдыревщину: за буйную жизнь
самого Тальмы, за коротенькую жизнь его моло-
денькой жены-полуребенка, за длинную и мрачную
жизнь убитой старухи Болдыревой.
Вторая причина — та халатность, распусти ру-
кава, которая была противопоставлена первоначаль-
ному обвиненію, въ увѣренности, что оно и безъ
того разлетится, какъ мыльный пузырь. А оно не
разлетѣлось. Спасти уже осужденнаго преступника —
задача куда труднѣе, чѣмъ спасти судимаго огь
осужденія. До осужденія большинство симпатій —
17*
260
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
за судимаго противъ обвиненія, послѣ осужденія —
большинство симпатій на сторонѣ обвиненія противъ
осужденнаго. Въ судебныя ошибки, при всемъ ихъ
множествѣ, люди все еще плохо вѣрятъ. Осудили, —
стало быть виноватъ! значитъ убійца и извергъ!
Затѣмъ причина третья и тоже немаловажная.
Несмотря на тридцатилѣтіе слишкомъ новаго суда, у
многихъ на Руси держится къ суду еще дорефор-
менное отношеніе. Оно неоднократно прогляды-
вало,— если, конечно, опять-таки, я не ошибаюсь,—
и въ поведеніи полковника Тальмы при сверхчеловѣ-
ческихъ стараніяхъ его спасти брата. Родные осу-
жденнаго, проученные первымъ опытомъ, въ какую
бѣду бросила ихъ недостаточность оправдательныхъ
доказательствъ, затѣмъ впали въ обратную ошибку.
Не вѣря болѣе въ правду допустившаго ошибку
суда, они стали норовить обойти судъ, наставить
крючковъ на его крючки. Они все время какъ бы
боялись, что тѣхъ оправдательныхъ данныхъ, кото-
рыя удалось имъ собрать дѣйствительно, будетъ
мало, и громоздили новыя, дробили на мелочи ста-
рыя, собирали въ кучу химеры и бредни. Такъ что
въ концѣ концовъ въ дѣлѣ стало трудно разобрать,
гдѣ кончается истина и начинаются истерическія
грезы. А тутъ еще экспертиза высказалась за искус-
стгенную фабрикацію одного изъ важнѣйшихъ оправ-
дательныхъ документовъ — дневника больной исте-
рической свидѣтельницы Бизяевой. Трудность отдѣ-
лить въ мѣсивѣ этой нервной защиты правду отъ
фантазій привела публику къ обобщенію, что правды
нѣтъ въ ней вовсе, и вся она — сплошная ложь
во имя родственной любви и семейной чести.
1900.
Судъ и жизнь.
261
Травля подсудимыхъ.
Въ зиму 1901 года вниманіе русскаго общества
неоднократно привлекалось сенсаціонными уголовными
дѣлами въ Москвѣ и Петербургѣ. Дѣла Краевской
(подозрѣвалась въ поджогѣ дачи и мужеубійствѣ) и
Карр& нашумѣли на всю Россію. Газеты, сообщав-
шія о нихъ, читались съ жадностью, нарасхватъ,
уличная печать ликовала: розничная торговля„ нашими
интересными преступниками" шла прямо съ изуми-
тельною бойкостью, биржевое настроеніе веселыхъ
листковъ и газетокъ ап ІіазагсГнаго пошиба крѣпчало
съ каждою новою „чертою изъ жизни", которою
обогащали редакціонный портфель ловкость или
пылкое воображеніе гг. репортеровъ.
Но репортерскія ловкость и фантазія суть начала,
хотя и весьма растяжимыя, однакоже не безпре-
дѣльныя. При томъ, растягивая ихъ асі ІіЬііиш, по-
жалуй дотянешься и до статьи, воспрещающей огла-
шеніе данныхъ предварительнаго слѣдствія, за что
ни одна редакція сотруднику спасибо не скажетъ.
А, между тѣмъ, публика ненасытна и неумолима:
она требуетъ новыхъ острыхъ ощущеній, — стало
быть, подай ей въ интересномъ дѣлѣ новые ужасы,
новыя пикантныя сцены, новые эффекты и неожи-
данности. Гдѣ взять?
Негдѣ, но... нѣкій геніальный поваръ, говорятъ,
умѣлъ готовить на сорокъ два способа, подъ разными
соусами, даже столь безнадежную провизію, какъ
лайковая перчатка, при чемъ обѣдающіе эксперты
принимали ее за мясо, рыбу, коренья, грибы, — за
какую угодно снѣдь, только не за лайку. Матеріалъ
въ этомъ родѣ представляетъ собою для уличной
печати громкія преступленія. Изъ ничего возникаетъ
262
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
нѣчто. Если положеніе дѣла не позволяетъ поварамъ
листковъ и газетокъ эксплоатировать его въ свою
пользу дѣйствительными ужасами, то —стоитъ лишь
перемѣнить соусъ, и дѣло будетъ съѣдено невзыска-
тельною публикою въ новомъ приготовленіи — ^иа8І-
беллетристическомъ — подъ формою уголовнаго
романа.
Романы о Краевской и о Карра появились и долго
тянулись въ столичной „мелкой прессѣ" гораздо
раньше того какъ дѣла Краевской и Каррй были
оглашены судебнымъ разбирательствомъ. Я не слѣ-
дилъ подробно за романомъ о дѣлѣ КаррА, но ро-
манъ о Краевской поразилъ меня наивною безцере-
монностью отношенія къ личности подсудимой, сви-
дѣтелей, предполагаемыхъ соучастниковъ, едва при-
крытыхъ прозрачными псевдонимами. Такъ, напри-
мѣръ, роль, параллельную той, которую судъ пред-
полагалъ за Краевскою, въ романѣ дана Гаев-
ской. Интрига романа повторяла дословно данныя,
изъ которыхъ сложился обвинительный акгъ по дѣлу
Краевской, съ тою, не въ пользу романа, разницею,
что все въ обвинительномъ актѣ только предпола-
гаемое и требующее доказательствъ въ романѣ изо-
бражено какъ дѣйствительно и несомнѣнно бывшее:
возможности обращены въ факты.
Впрочемъ „повторяетъ данныя" — не тѣ слова.
Потому что, какъ сказано, романъ печатался много
ранѣе обвинительнаго акта, такъ что скорѣе послѣд-
ній повторилъ данныя романа, чѣмъ наоборотъ, — и
выходитъ на повѣрку, что г-жѣ Краевской были
предъявлены два обвинительные акта: одинъ отъ
уличной печати, другой отъ суда.
Прилично ли беллетристу какого бы то ни было
уровня, •— даже не дождавшись суда.и слѣдствія по
Судъ и жизнь.
263
интересному дѣлу, — становиться на сторону обви-
ненія и содѣйствовать его цѣлямъ? Вопросъ, смѣю
думать, не имѣющій выбора отвѣтовъ, разрѣшимый
лишь отрицательно. А, между тѣмъ, скороспѣлые,
злободневные романы, о которыхъ идетъ рѣчь, ко-
нечно, работаютъ въ руку обвиненію и безсознательно
его подготовляютъ.
Будутъ судить Краевскую, въ романѣ же вы про-
читали уже слѣдствіе и судъ надъ Гаевскою. Авторъ
не пожалѣлъ для своей героини черныхъ красокъ, и вы
возмущены Гаевскою, не забывая въ то же время,
что она второе „яи Краевской. Наступилъ день
суда надъ Краевскою. Вы — публика. Вы приходите
въ судъ уже съ готовымъ предубѣжденіемъ противъ
Краевской, потому что романистъ успѣлъ настроить
васъ самыми враждебными чувствами противъ Гаев-
ской. Замѣтьте, что листки, промышляющіе такимъ
литературнымъ товаромъ, расходятся въ десяткахъ
тысячъ экземпляровъ, что равносильно сотнямъ ты-
сячъ читателей. Еще замѣтьте, что эти десятки и сотни
тысячъ, въ огромномъ большинствѣ своемъ, предста-
вляютъ собою среду мало интеллигентную, легко
поддающуюся печатному внушенію, относящуюся къ
„газеткѣ" безъ критики. Если не „такъ пишется
исторія", то, во всякомъ случаѣ, вотъ какъ слагается
общественное мнѣніе.
Я думаю, что настраивать общество противъ обви-
няемаго, каковъ бы онъ ни былъ, прежде чѣмъ онъ
выслушанъ судомъ,—дѣло очень нехорошее, и впасть
въ него литераторъ можетъ лишь безсознательно, „не
вѣдая чтд творитъ". Зачастую бываетъ, что, какъ бы
въ возмездіе дурного поступка, авторы уголовныхъ
романовъ и жадныя до нихъ газеты попадаютъ въ
глупыя и неб зопасныя положенія. Взять хоть бы
264
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
тотъ же романъ о Краевской. Краевская судомъ оправ-
дана. Слѣдовательно, обвинительный актъ разрушенъ
приговоромъ присяжныхъ, общественныя права Краев-
ской возстановлены, и приписывать ей дѣянія, дав-
шія основаніе разрушенному обвиненію, значитъ юри-
дически — клеветать на нее, распространять о ней
оскорбительные слухи, а ловкій адвокатъ могъ бы
доказывать, что и завѣдомо ложные.
На Литейной такое есть зданіе,
Гдѣ виновнаго ждетъ наказаніе,
А невиненъ, — отпустятъ домой,
Окативши ушатомъ помой.
Эти горькіе некрасовскіе стихи говорятъ о печаль-
ной необходимости, которую не избыть ни изъ какого
гласнаго судопроизводства, и которая представляетъ
собою едва ли не единственную темную его сторону.
Гласность суда, хотя бы и оправдательнаго, тяжелое
испытаніе для всякаго человѣка, и, конечно, гласности
печатной слѣдуетъ не растравлять, но облегчать стра-
данія, которыя, по роковой неизбѣжности, создаетъ
суровая сестра ея, гласность судебная. Къ сожалѣ-
нію, дѣло-то выходитъ наоборотъ. Васъ судятъ. Вы
оправданы, но осрамлены. Вашъ процессъ напеча-
танъ во всѣхъ газетахъ со всѣми подробностями
разбирательства, — слѣдовательно, помои растеклись
по всей Россіи. Вы такъ мужественны, что все это
претерпѣли, вынесли, — подозрѣнія противъ васъ
искуплены дорогою цѣною, пытка кончена, вы считаете
себя вправѣ вздохнуть свободно и желаете одного,
чтобы о васъ забыли и позволили вамъ жить спокойно.
И вотъ тутъ-то вамъ чья-нибудь досужая рука пре-
подноситъ новую кару: романъ, съ новымъ ушатомъ
помоевъ, безцеремонно увѣряющій, что вы дѣйстви-
тельно совершили все, въ чемъ васъ обвиняли и
Судъ и жизнь.
265
оправдали, пятнающій васъ, семейныя ваши тайны,
близкихъ вамъ людей... За что? по какому праву?
на какомъ основаніи? А такъ, здорово живешь, по-
тому что романисту нуженъ гонораръ, издателю роз-
ничная продажа, а интересъ публики къ вашимъ при-
ключеніямъ можетъ доставить и то и другое. Какъ
хотите, а это — торговля живымъ человѣческимъ
мясомъ.
Когда романы „о живыхъ людяхъ" пишутся про
свободныхъ и полноправныхъ членовъ общества, они
называются пасквилями, и случается, что лица за-
тронутыя расчитываются за нихъ съ авторами закон-
нымъ или незаконнымъ путемъ. Думаю, что па-
сквиль не становится лучше отъ того, что написанъ
противъ человѣка, находящагося подъ судомъ и слѣд-
ствіемъ, — а, напротивъ, обостряетъ свою вредность
и некрасивость. Потому, что онъ бьетъ уже лежа-
чаго. Потому, что романистъ въ немъ становится
на одну ногу съ сыщикомъ (любимые герои подоб-
ныхъ авторовъ) и взбирается на прокурорскую три-
буну даже раньше офиціальнаго прокурора, под-
готовляя послѣднему, черезъ общественное къ печат-
ному слову довѣріе, благодарнѣйшую почву, чтобы
закатать подсудимаго въ мѣста не столь или столь
отдаленныя. Я увѣренъ, что, если бы въ числѣ при-
сяжныхъ, судившихъ и оправдавшихъ Краевскую,
были люди, знакомые съ романомъ о Гаевской,
обвиняемая не сошла бы такъ легко со скамьи под-
судимыхъ, — столь „виновною, но достойною сни-
схожденія" изобразилъ ее авторъ.
Изъ какого матеріала можетъ сложиться уголов-
ный романъ прежде, чѣмъ подробности дѣла огласятся
судомъ и слѣдствіемъ? Изъ городскихъ толковъ,
сплетенъ, былей и небылицъ, съ прибавкою авторской
266
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
беллетристической фантазіи. И такіе источники должны
дать толчекъ общественному дѣлу, и подъ вліяніемъ
комбинаціи такихъ данныхъ можетъ быть рѣшенъ
вопросъ свободы и гражданскаго полноправія чело-
вѣка?
Скажутъ: вы преувеличиваете возможное вліяніе
бульварной беллетристики; ну, кто ее читаетъ, кто
съ нею соображается? Милостивые государи, авторъ
статьи этой, бесѣдуя однажды съ графомъ Львомъ
Николаевичемъ Толстымъ, слышалъ отъ него шутку:
— Единственный писатель, которому я завидую,—
это Кассировъ...
Вы, навѣрное, и фамиліи такой не слыхали, да
и негдѣ вамъ ее услыхать. А вѣдь графъ правъ въ
своей шуточной зависти, ибо, если Толстого читаютъ
сотни тысячъ русскаго народа, то безыменныя лубоч-
ныя листовки Кассирова и К°, распространяясь съ
московской Никольской улицы, держатъ въ полонѣ
милліоны. Это — на вопросъ о количествѣ чтенія.
Что касается его качества и вліянія, напомню лишь,
что по рецептамъ и подъ впечатлѣніемъ уличной бел-
летристики совершилась уже не одна уголовщина, ра-
зобранная русскимъ гласнымъ судомъ. Если уличный
романъ можетъ научить темнаго человѣка преступле-
нію, почему не можетъ онъ научить другого темнаго
человѣка какъ отнестись къ преступленію и судить
его? Второй гипнозъ даже несравненно легче пер-
ваго, такъ какъ не требуетъ отъ субъекта никакихъ
проявленій дъятельной воли: роковое зло будетъ
достигнуто просто тупымъ, пассивнымъ предубѣжде-
ніемъ.
Всѣ эти злополучные романы и повѣсти пишутся,
обыкновенно, людьми, нуждающимися въ деньгахъ и
въ соблазнѣ заработка, не отдающими себѣ точнаго
Судъ и жизнь.
267
отчета во вредѣ, который приносятъ они своею не-
разборчивостью своимъ героямъ, своимъ читателямъ
и, наконецъ, себѣ самимъ. Потому что, ходя у
смолы, трудно не замараться. Обращая печать въ
орудіе дѣла, нечистаго съ правовой точки зрѣнія и
вовсе грязнаго съ точки зрѣнія нравственной, недолго
потерять уваженіе и къ ней и къ себѣ самому, ея
отбросами кормящемуся.
1902.
Администрація или судъ?1
Родоначаліе современнаго поднадзорнаго уклада
ведется отъ 19 мая 1871 года, когда судебная про-
цедура по политическимъ дѣламъ, предположенная
уставомъ 1864 г., была на бумагѣ ограничена, фак-
тически же уничтожена предоставленіемъ министру
внутреннихъ дѣлъ права рѣшительныхъ вмѣшательствъ
въ подобныя обвиненія, съ развязкою ихъ въ адми-
нистративномъ порядкѣ, на основаніи жандармскихъ
дознаній, не доводя вопроса до судебнаго разбира-
тельства. Эта попятная реформа вызвана была тре-
мя причинами: 1) аристократическимъ, такъ сказать,
положеніемъ, которое создалъ для политическихъ
дѣлъ уставъ 1864 года, навязавъ имъ долгое кро-
потливое предисловіе двухъ предварительныхъ слѣд-
ствій (съ жандармскимъ дознаніемъ) и отдавъ ихъ
въ руки высшихъ чиновъ судебнаго вѣдомства; 2)
* Статья эта была написана въ 1904 году, незадолго до возвраще-
нія покойнымъ министромъ внутреннихъ дѣлъ В. К. Плеве дѣлъ по
политическимъ обвиненіямъ въ вѣдѣніе судебныхъ учрежденій. Напи-
сана она была по приглашенію откровенно .высказаться* **, но появиться
въ печати тогда не могла, ибо откровенность откровенности, очевидно,
рознь, и оказалось, что авторъ и министръ совершенно разно ее по-
нимали...
Считаю не лишнимъ огласить теперь эту статью, какъ своего
рода .историческій документъ-,—тѣмъ болѣе, что матеріаломъ къ ея
аргументаціи я имѣлъ подлинный докладъ В. К. Плеве. 1905.
Дл. Амф.
Администрація или судъ?
269
чрезмѣрнымъ накопленіемъ и долгою волокитою мел-
кихъ политическихъ дѣлъ, которыя обусловливалъ
именно этотъ медлительный и торжественный ари-
стократизмъ русскаго политическаго обвиненія; 3) не-
довѣріемъ къ обвинительной ретивости молодого
новаго суда, опасеніемъ, что процессуальная щепе-
тильность его окажется слишкомъ льготною при
разбирательствахъ, съ столь зыбкимъ и неустойчи-
вымъ юридическимъ основаніемъ и матеріаломъ,
столь бѣдныхъ прямыми уликами, столь густо запле-
тенныхъ въ сѣть намековъ и недомолвокъ, какъ то
обычно наблюдалось въ большинствѣ тогдашнихъ
политическихъ дѣлъ, даже крупныхъ въ родѣ нечаев-
скаго, не говоря уже о мелкихъ. Третья причина
была главнѣйшею, рѣшительною. Она дѣйствуетъ
и вліяетъ на вопросъ и по сіе время, и лишь не-
давно реальность ея какъ будто начала подвергаться
провѣркѣ и сомнѣніямъ: совершается, наконецъ, пе-
реоцѣнка и этой невысокой цѣнности.
Машина простая и грубая, хотя бы и не совер-
шенная, всегда побѣждаетъ въ житейскомъ обиходѣ
механизмъ тонкій и сложный. Упрощенный адми-
нистративный распорядокъ по политическимъ дѣламъ
превратился, мало-по-малу, изъ исключенія въ пра-
вило, облекся обычаемъ въ силу закона. Судебное
вѣдомство оказалось вскорѣ, фактически, почти со-
вершенно устраненнымъ отъ вопроса о политиче-
скомъ преступленіи, и въ то время какъ ростъ по-
слѣдняго, и количественный, и качественный, разви-
вался съ быстротою и несомнѣнною силою, полити-
ческій процессъ сдѣлался величайшею рѣдкостью
въ лѣтописяхъ русской общественной жизни. Къ
концу XIX вѣка русское политическое преступленіе
очутилось всецѣло въ распоряженіи министерства
270
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
внутреннихъ дѣлъ; санкція юридическая стала чисто
формальною и до такой степени исключительною,
что на многія тысячи „политически неблагонадеж-
ныхъ", караемыхъ въ административномъ порядкѣ,
едва ли наберется сотня преслѣдуемыхъ по суду.
Уставь 1864 года, при всѣхъ своихъ недостат-
кахъ, былъ созданіемъ органическимъ, и попятныя
посяганія на его цѣлость поэтому рѣдко оказыва-
лись удачными — чтобы не сказать, что не оказы-
вались никогда. Когда думали пресѣчь администра-
тивною мѣрою какое-либо зло, якобы вытекавшее
изъ устава 1864 года, почти всегда взамѣнъ того
зла выростало на мѣстѣ его зло новое и горшее
прежняго. Не касаясь остраго вопроса, насколько
успѣшно боролся съ русскимъ политическимъ пре-
ступленіемъ упрощенный административный поря-
докъ, необходимо признать тотъ печальный фактъ,
что мало-по-малу борьба эта, подобно нѣкой чу-
жеядной ліанѣ, такъ оплела древо министерства вну-
треннихъ дѣлъ, что за ея первенствомъ стушевались
остальныя функціи вѣдомства. И въ общественномъ
мнѣніи и въ иностранной печати русскій министръ
внутреннихъ дѣлъ разсматривается и оцѣнивается въ
послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ почти исключи-
тельно какъ спеціальный оберъ-борецъ съ противо-
правительственными внутренними теченіями. Положи-
тельное творчество, необходимое и доступное ми-
нистерству внутреннихъ дѣлъ по широкой его ком-
петенціи, парализовано, придавлено и отошло на
второй планъ. Русскій министръ внутреннихъ дѣлъ —
человѣкъ, которому фатально предоставлено пере-
черкнуть столько воображаемыхъ государственныхъ
минусовъ, что ему уже не остается времени и воз-
можности ставить плюсы. Полномочія 19 мая
Администрація или судъ?
271
1871 года за 33 года своего дѣйствія не остано-
вили теченій, противъ коихъ были направлены, но
заѣли творческую силу министерства внутреннихъ
дѣлъ, размѣнявъ ее на узкую спеціальность сопро-
тивленія. А въ сопротивленіи лишили его опоры
судебной, т. е. именно той, которой естественное,
прямое и принципіальное назначеніе — закономѣрно
сопротивляться фактамъ, нарушающимъ установлен-
ный государствомъ порядокъ во всей совокупности
общежитія. Какъ воплощенный „институтъ борь-
бы “ понимается министерство внутреннихъ дѣлъ и
тѣми, съ кѣмъ оно воюетъ.
Кто читалъ лѣтопись русскаго революціоннаго дви-
женія, напр., хотя бы хронографъ „За сто лѣтъ“
Бурцева, тоть вспомнитъ конечно, что въ теченіе
послѣднихъ трехъ десятилѣтій энергія противоправи-
тельственной атаки ударяла почти исключительно въ
министерство внутреннихъ дѣлъ, едва касаясь дру-
гихъ вѣдомствъ.
Ставъ спеціальнымъ „институтомъ борьбы “, ми-
нистерство внутреннихъ дѣлъ естественно прини-
маетъ на себя и отвѣтственность за способы и ре-
зультаты своей борьбы предъ обществомъ и вер-
ховною властью. Послѣ 33 лѣтъ дѣятельности
„институту борьбыи необходимо сознаться, что сред-
ства и способы его очень устарѣли, стали уже не ко
времени и, не пользуясь симпатіями общества, весьма
часто приводятъ къ результатамъ, совершенно об-
ратнымъ сь тѣми, которыхъ ищутъ. Накопленіе
политическихъ разслѣдован.й въ вѣдомствѣ, крайне
разностороннемъ и занятомъ, сдало ихъ, по необхо-
димости, на дно канцелярій и жандармскихъ упра-
вленій, откуда всплываютъ цѣлыя тучи дознаній чи-
сто формальнаго порядка, произведенныхъ людьми
272
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
не компетентными и не подготовленными, лишен-
ными юридическаго образованія, просвѣщеннаго
чутья, общихъ взглядовъ. Акты жандармскихъ до-
знаній, въ большинствѣ политическихъ, даже огла-
шенныхъ дѣлъ были обоснованы такъ слабо, что
юридическая часть обвиненія лишь съ великимъ тру-
домъ выбирала себѣ въ трясинѣ ихъ сколько-ни-
будь твердую точку опоры. Эта первобытность
предварительнаго слѣдствія, бюрократическая не-
брежность къ нему, какъ къ фазису чисто формаль-
ному и чуть не фиктивному въ дѣлѣ заранѣе пред-
рѣшенномъ, — одна изъ самыхъ слабыхъ и легко
уязвимыхъ точекъ въ русскомъ административномъ
распорядкѣ по политическимъ дѣламъ, постоянно
вызывающая много справедливаго недовольства и
заслуженныхъ нареканій. Часто слышатся въ об-
ществѣ, даже самомъ „лойяльномъ", рѣзкія фразы о
ссылкѣ „безъ суда и слѣдствія", о „комедіи" адми-
нистративнаго слѣдствія, отвѣчать на которыя мини-
стерство въ состояніи лишь формальными оправда-
ніями бумагъ объ арестахъ, обыскахъ, доносахъ и т. д.,
входящихъ и исходящихъ по бюрократическимъ ин-
станціямъ, но не живыми возраженіями по существу
дѣла, такъ какъ, конечно, жандармъ — не слѣдова-
тель, а административное распоряженіе на основаніи
жандармскаго дознанія — не судебный приговоръ.
Слабость слѣдственной части порождаетъ дурную
и зыбкую квалификацію политическаго преступленія,
а отсюда и ту поразительную неравномѣрность ад-
министративныхъ каръ, которыя за нихъ опредѣ-
ляются. На усмотрѣніе администраціи подвергается
не столько дѣяніе, сколько личность или, точнѣе,
предубѣжденіе противъ личности, почитаемой „опас-
ною". И вотъ — одинъ и тотъ же проступокъ
Администрація или судъ.
273
при разсмотрѣніи его въ административномъ по-
рядкѣ часто стоитъ Иванову короткаго ареста и не-
значительнаго допроса, а Петрова или Сидорова от-
правляетъ лѣтъ на пять въ сумракъ якутской ночи.
Эти колебанія, эта жесткая, шероховатая неопредѣ-
ленность административной кары превращаютъ ее въ
загадочную лотерею жизни и смерти, къ которой
общественное мнѣніе относится съ нескрываемымъ
отвращеніемъ, какъ къ силѣ случайной и капризной,
дѣйствующей по вдохновенію, подъ временнымъ
впечатлѣніемъ доноса или доклада, а не по логиче-
скому выводу и обсужденію живыхъ фактовъ обли-
чаемаго дѣянія. Получается такая видимость, будто
государство сводитъ особые частные счеты съ ли-
цами, умышляющими на его порядокъ, и судьба та-
ковыхъ зависитъ не отъ степени умысла обви-
няемыхъ, но отъ степени предубѣжденія про-
тивъ нихъ въ „институтѣ борьбыА гдѣ чув-
ствуются возможности предубѣжденія, тамъ предви-
дятся и возможности личныхъ увлеченій, то есть
субъективныхъ милостей и субъективныхъ жестоко-
стей, которыя могутъ быть направляемы вліяніемъ
людей и обстоятельствъ... Нужно ли выяснять,
сколько не государственныхъ и даже унизительныхъ
для государственности сторонъ включаютъ въ себя
подобныя, широко распространенныя и часто повто-
ряемыя представленія? Уничтожить же ихъ, вытравить
ихъ изъ сознанія общественнаго министерство вну-
треннихъ дѣлъ никакъ не въ состояніи, — напрасно
было бы и пытаться, — потому что, какъ „инсти-
тутъ борьбы", какъ органъ внутренней войны, оно
дѣйствительно очень значительно зависитъ отъ воли,
характера и убѣжденій или настроеній своихъ ше-
фовъ, — гораздо больше, чѣмъ всякое другое ми-
А. В. Амфитеатровъ. IX. 18
274
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
нистерство. Объ иныхъ изъ министерствъ, достиг-
шихъ болѣе или менѣе механической закономѣрно-
сти, русское общество даже и забываетъ порою,
кто именно въ данный моментъ стоить во главѣ
ихъ, — такъ мало интересуетъ это; въ нихъ ми-
нистръ скрывается за министерствомъ. Но мини-
стерство внутреннихъ дѣлъ — зеркало, очень чутко
воспринимающее въ себя фигуру своего руководи-
теля, инструментъ, очень послушный пальцамъ, ко-
торымъ играть на немъ ввѣрено. Поэтому въ ми-
нистерствѣ внутреннихъ дѣлъ, наоборотъ, министер-
ство часто скрывается за министромъ. Говорятъ,
„министерство путей сообщенія выступило съ та-
кимъ-то проектомъ, министерство земледѣлія пред-
лагаетъ то-то и то-то*. Но о министерствѣ вну-
треннихъ дѣлъ говорятъ: „диктатура сердца* Ло-
риса-Меликова, реакція Д. А. Толстого, и т. д.
Въ Россіи нѣтъ отвѣтственныхъ министровъ, но въ
сознаніи общественномъ министръ внутреннихъ дѣлъ
давно уже является нравственно-отвѣтственнымъ за
хорошій или дурной ходъ государственнаго корабля.
Онъ — не только „учрежденіе*, но и личность,
символъ, программа. И все, что ни свершается въ
его вѣдомствѣ добраго или злого, ставится на счетъ
не столько вѣдомству, сколько ему, министру, — и
какъ личности, и какъ символу, и какъ программѣ
государственной эпохи.
Договорившись до символа и программы, не-
трудно отмѣтить и еще одну щекотливую сторону
во всѣхъ политическихъ карахъ административнаго
порядка; это — объявленіе ихъ высочайшимъ име-
немъ. Мы видѣли, какими случайными и шаткими
мѣрами опредѣляется въ административномъ порядкѣ
степень виновности политическаго преступника, какъ
Администрація или судъ? 275
зыбки и произвольны способы и размѣры практику-
емыхъ противъ него наказаній. Между тѣмъ, все
это море тысячекратно возможныхъ ошибокъ, заблу-
жденій, двусмысленностей, да, наконецъ, иногда и
злоупотребленій, обвѣяно высшимъ государственнымъ
авторитетомъ, и высочайшій титулъ ставится какъ
отвѣтственная порука въ строгой законности совер-
шаемаго, безповоротно кончающая дѣло и процес-
суально и принципіально. Дальше обвиняемому
остается только одна спасающая ступень: проше-
ніе на высочайшее имя о помилованіи, — иныхъ
средствъ апелляціи нѣть и быть не можетъ. Такимъ
образомъ, мальчикъ, у котораго въ карманѣ тужурки
найдется нумеръ „Освобожденія“, не можетъ уже
найти себѣ правоспособной милости нигдѣ, кромѣ
высочайшей воли. Тогда какъ, напр., Александръ
Тальма, обвинявшійся въ матереубійствѣ и поджогѣ,
имѣлъ всѣ средства къ самооправданію противъ су-
дебной ошибки, которой онъ сталъ жертвой, въ те-
ченіе пяти лѣтъ — прежде чѣмъ средства эти исто-
щились, и лишь тогда пришлось ему постучаться
въ двери комиссіи прошеній на высочайшее имя.
Случаи ошибки нерѣдки и при хорошо организо-
ванной слѣдственной части и правильныхъ судахъ, —
во сколько же разъ возможнѣе и чаще случаи
ошибки административной, при узкихъ и нгумѣ-
лыхъ жандармскихъ дознаніяхъ, при бюрократиче-
скихъ полетахъ бумагь вверхъ по канцеляріямъ и де-
партаментамъ, при неясной квалификаціи и даже
сбивчивости въ самомъ понятіи политическаго пре-
ступленія?! Ошибка административная создается въ
тысячу разъ легче, чѣмъ ошибка судебная, а между
тѣмъ поправить послѣднюю въ семь разъ легче:
напрасное слѣдствіе можетъ быть прекращено про-
18*
276
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
курорскимъ надзоромъ, слабый обвинительный актъ
разрушается судебнымъ разбирательствомъ, которое
въ свою очередь можетъ быть обжаловано въ ин-
станціяхъ апелляціонной и кассаціонной и назначено
ко второму разбирательству при новомъ составѣ
суда... и вотъ когда, если и тутъ неудача, насту-
паетъ необходимость искать высочайшей милости!
Ошибка же административная ставитъ эту необходи-
мость уже въ первую очередь. Караемый высочай-
шимъ именемъ лишь высочайшимъ же именемъ мо-
жетъ быть избавленъ оть кары. Помимо легкой воз-
можности ошибокъ и недоразумѣній, нельзя не по-
думать о томъ, что говорилъ я нѣсколько выше: о
несоразмѣрности каръ въ связи съ дурной класси-
фикаціей дѣяній, о случайномъ, иногда и каприз-
номъ распредѣленіи ихъ. Верховная власть въ госу-
дарствѣ не должна являться отвѣтственною ни за
что, не имѣющее подъ собою совершенно ясныхъ и
твердыхъ устоевъ обвиненія, а въ особенности, ни
за какую случайность административныхъ недоразу-
мѣній, жестокости или неловкости.
Десятки бесѣдъ велъ я по этому поводу съ разными
русскими людми, прикосновенными къ вопросу объ
административныхъ карахъ и активно, и пассивно,
и съ блюдущими ссыльныхъ и подназорныхъ, и съ
поднадзорными и ссыльными. Нечего и говорить,
что въ средѣ послѣднихъ административный распо-
рядокъ не пользуется ни малѣйшимъ сочувствіемъ, и
нельзя услыхать о немъ ни одного добраго слова.
Часто встрѣчался я съ откровенною и искреннею
фразою: десять лѣтъ каторги по суду меньше оскор-
бляютъ, чѣмъ пять лѣтъ ссылки по административ-
ному произволу!..
Но почти тѣ же мысли случалось мнѣ встрѣчать
Администрація или судъ?
277
и у многихъ представителей администраціи, какъ
горѣ верху, такъ и въ особенности на землѣ низу,
притомъ у нѣкоторыхъ, имѣвшихъ доказанную репу-
тацію неукоснительной крутости. Всѣ эти люди по-
вторяли приблизительно одно и то же:
— Времена не тѣ... тяжело... трудно...
И прибавляли, словно сговорившись:
— Вотъ, если бы по суду!..
Возвратъ къ суду, къ программѣ устава 1864 г.,
замѣшенной, но никогда не отмѣненной — един-
ственный путь, какимъ могла бы быть внесена логи-
ческая правомѣрность въ тотъ странный и часто
трагическій хаосъ, въ которомъ разрѣшаются судь-
бы русскихъ „политиковъ-, какъ зовутъ под-
слѣдственныхъ и ссыльныхъ по тюрьмамъ и ссыль-
нымъ городксмъ. Нѣть никакого сомнѣнія, что
судъ спасъ бы свободу очень многимъ изъ нихъ
Существуютъ „охранительскія- опасенія, что онъ
оставилъ бы на свободѣ слишкомъ многихъ винова-
тыхъ, но не уличенныхъ. Но, во-первыхъ всякому
суду, а тѣмъ паче политическому, никогда не слѣ-
дуетъ разставаться съ прекраснымъ афоризмомъ Ека-
терины Великой, что лучше оправдать десять винов-
ныхъ, чѣмъ засудить одномъ невиннаго. Во-вторыхъ,
какъ будто дѣйствующій административный порядокъ
ужъ такъ непогрѣшимо гарантируетъ, что всѣ под-
лежащіе заточенію будуть заточены? Тѣ же рево-
люціонныя лѣтописи, вродѣ „За сто лѣтъ-, показы-
ваютъ очень обстоятельно, что сѣти административ-
ныхъ каръ гораздо легче уловляли мелкую рыбешку
противоправительственной борьбы, которой достава-
лось гораздо жестче, чѣмъ заслуживала ея незначи-
тельность, тогда какъ крупная, красная рыба дава-
лась въ полицейскія сѣти очень трудно, очень рѣдко,
278
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
а выскальзывала изъ нихъ часто и съ большимъ
искусствомъ.
Напримѣръ, съ террористами семидесятыхъ го-
довъ административный порядокъ боролся гораздо
суровѣе, быть можетъ, чѣмъ судебный, но нельзя
сказать, чтобы съ большей прозорливостью. Пра-
вительство упрекало судъ за оправданіе Вѣры Засу-
личъ, но — по скольку разъ администрація держала
въ рукахъ своихъ хотя бы Софью Перовскую, Же-
лябова, Халтурина и др., — однако, дѣятельность
ихъ остановить оказалась безсильною, а иногда даже
и не подозрѣвала, съ кѣмъ она имѣетъ дѣло — въ
лицѣ ихъ, арестованныхъ лишь по „служебному ин-
стинкту “ Ч
Такъ что преимуществами даже и въ этомъ, по-
лицейскомъ отношеніи, порядокъ административный
передъ порядкомъ судебнымъ врядъ ли можетъ хва-
литься. Какъ гарантія спокойствія правительствен-
наго, судъ— не слабѣе полиціи, какъ гарантія справед-
ливости и закономѣрности — онъ несравненно
выше.
Существеннымъ и, пожалуй, неоспоримымъ не-
достаткомъ въ судѣ надъ политическими преступни-
ками по уставу 1864 года быль уже помянутый
выше аристократизмъ его, — слишкомъ торже-
ственная, трудная и долгая обстановка со сборами
судей изъ высшихъ инстанцій, созданная вящшаго
устрашенія ради и съ разсчетомъ на рѣдкій случай,
когда еще не предвидѣлось столь многихъ и частыхъ
противоправительственныхъ дѣяній. Но если, въ
1 Личность Халтурина была раскрыта лишь послѣ повѣшенія его
въ Одессѣ подъ чужимъ именемъ, по дѣлу о вооруженномъ сопроти-
вленіи... Власти даже не подозрѣвали, что въ ихъ рукахъ находился
авторъ взрыва вь Зимнемъ дворцѣ. 1911. Ли. Амф.
Администрація или судъ?
279
интересахъ опрощенія процедуры, найдено было воз-
можнымъ перенести компетенцію политическихъ пре-
ступленій изъ министерства юстиціи въ министер-
ство внутреннихъ дѣлъ, изъ вѣдомства въ вѣдомство,
то, конечно, еще возможнѣе произвести опрощеніе
въ нѣдрахъ самого судебнаго вѣдомства. Если судеб-
ную палату замѣнитъ окружный судъ, прокурора
палаты, какъ обвинителя, — обыкновенный товарищъ
прокурора, члена суда, какъ слѣдователя, — обык-
новенный слѣдователь или слѣдователь по особо
важнымъ дѣламъ, — то, право, съ утратою показ-
ной помпы не утратится суть и смыслъ процесса,
не перемѣнятся его принципіальные результаты, и
не проиграютъ ни престижъ власти, ни интересы
подсудимыхъ.
Нѣтъ никакого сомнѣнія, — и это первое усло-
віе всей реформы, конечно, безъ котораго она те-
ряетъ весь смыслъ, такъ что я считаю его предпо-
сланнымъ, — что передачѣ политическихъ
дѣлъ обратно въ вѣдѣніе судебнаго вѣ-
домства должно предшествовать корен-
ное исправленіе соотвѣтствующихъ статей
законодательства русскаго о карахъ за го-
сударственныя преступленія.
Въ нынѣ дѣйствующемъ законодательствѣ кары
эти настолько круты, жестоки и грубо распредѣ-
лены, что не надо забывать, — бюрократическая
администрація семидесятыхъ годовъ именно жесто-
кость каръ выставляла императору Александру II
какъ мотивъ къ необходимости изъять, во имя гу-
манности, политическія преступленія изъ разбира-
тельства въ судебномъ порядкѣ Разумѣется, если
административный порядокъ преслѣдованія сулитъ
жертвамъ своимъ бичи, а судебный грозить скор-
280
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
піонами, то бичи остаются предпочтительнѣе скор-
піоновъ, тѣмъ болѣе при современной распростра-
ненности политическихъ преступленій. Переводъ
политическаго обвиненія въ судъ изъ администраціи,
безъ смягченія дѣйствующаго законодательства,
явился бы отнюдь не гуманнымъ актомъ, но скорѣе
обратно — свидѣтельствомъ, что, истощивъ всѣ по-
сильныя себѣ мѣры крутой расправы, министерство
внутреннихъ дѣлъ ищетъ въ министерствѣ юстиціи
новыхъ средствъ, еще крутѣйшихъ, и за мягкими
словами, такимъ образомъ, скрывается очень жесткая
суть. Нечего и говорить, что подобная двусмы-
сленная „льгота* совершенно недостойна столь круп-
ной и отвѣтственной силы, какъ министерство внут-
реннихъ дѣлъ, и болѣе чѣмъ опасна въ смыслѣ
системы политической. Возвращеніе политическихъ
дѣлъ въ вѣдѣніе судебнаго вѣдомства должно быть
построено на смягченіи нынѣ дѣйствующаго законо-
дательства. Это—сопсііііо зіпо чпа поп и настолько
строгое логически, что если его вынуть изъ фунда-
мента, то рушится и вся система доказательства въ
пользу суда, развитая выше. Ибо политическимъ
преступленіямъ, какъ и всякимъ другимъ, нуженъ
судъ скорый, справедливый и милостивый.
Обращать же судъ въ орудіе спеціальной суро-
вости, превосходящей даже суровость администра-
тивныхъ мѣръ, представляется крупною ошибкою и
противъ соображеній внутренней политики, и про-
тивъ логики жизни, и особенно противъ гуманныхъ
началъ, во имя которыхъ предпринимается реформа х.
1 Обстоятельства 1904—1906 г г. не замедлили оправдать мои пре-
дупрежденія: за маскою .гуманныхъ началъ** не оказалосьничего кромѣ
намѣренія .обратить судъ въ оружіе спеціальной суровости**... судеб-
ная практика послѣднихъ годовъ — сплошное избіеніе политическихъ
младенцевъ. 1906. Ал. Амф.
Администрація или судъ.?
281
Возвратъ отъ исключительныхъ административ-
ныхъ формъ борьбы съ политическими преступле-
ніями къ обычно установленнымъ судебнымъ фор-
мамъ — при указанномъ пересмотрѣ и смягченіи
узаконенныхъ каръ — внесъ бы много свѣта въ рус-
скую общественную совѣсть, позволилъ бы свобод-
нѣе вздохнуть многимъ, наболѣвшимъ въ напрас-
номъ молчаніи, грудямъ, ибо снялъ бы съ нихъ му-
чительную тяжесть долгихъ сомнѣній и угрызеній ...
Я увѣренъ, что возвратъ этотъ быль бы дружно
привѣтствованъ во всѣхъ и легальныхъ, и нелегаль-
ныхъ слояхъ русскаго общества, „и въ стрегущихъ,
и въ стрегомыхъ*. Что касается „стрегомыхъ*, вы-
годы ихъ ясны безъ доказательствъ: слишкомъ чув-
ствительна разница — будетъ ли судьба ихъ опре-
дѣляться случайными впечатлѣніями и, по впечатлѣ-
ніямъ, рѣшеніями единичныхъ, временно властныхъ и
часто преходящихъ лицъ или же закономѣрными и
принципіальными приговорами, исходящими изъ кол-
легіальнаго представительства общественнаго, съ за-
слушаніемъ судебнаго слѣдствія и слова защиты. А
изъ „стрегущихъ* — не думаю, чтобы многимъ до-
ставляло особенную радость тяжелое обязательство
принимать на свою совѣсть участь ближняго своего
въ той полной мѣрѣ и съ тою твердою вѣрою въ
свою непогрѣшимость, какъ оно теперь обстоятель-
ствами административнаго порядка обусловлено и
требуется. Меньше единичнаго авторитета въ от-
вѣтственности — меньше и, „грѣха на душу*. Тя-
желою обязанностью всегда пріятно подѣлиться съ
сосѣдомъ, особенно, если и обязанность-то, по су-
ществу и преимуществу, сосѣдская, а вамъ досталась
лишь случаемъ и обычаемъ... Политическая рас-
права — именно только давній случай и укореннв-
282
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
шійся обычай въ обязанностяхъ министерства вну-
треннихъ дѣлъ, и послѣднее, конечно, сниметъ съ
себя не малую ношу, когда подѣлится своею прак-
тикою по ея исконной и прямой принадлежности съ
сосѣдомъ — съ судебнымъ вѣдомствомъ.
1904.
Мартъ.
Царское Село.
Друзья,
I.
„Другъ".
Другъ пришелъ...
А, впрочемъ, почему „другъ*,— Богъ его знаетъ!
Двусмысленный это терминъ — „другъ". Въ тео-
ріи — „второе я", а съ обиходной точки зрѣнія —
просто человѣкъ, который около тебя околачивается.
И ты около него околачиваешься. И оба не знаете, —
съ какой стати и зачѣмъ. Если это взаимооколачи-
ваніе продолжается порядочный срокъ, года два-
три, скажемъ, оно начинаетъ слыть сперва друж-
бою, потомъ старою дружбою, а тамъ — глядь —
и въ хрестоматію попадешь, вмѣстѣ съ Орестомъ и
Пиладомъ, Дамономъ и Пиѳіемъ , Дружба сходственна
съ виномъ: мадера просто, мадера ѵіеих, мадера
ігез ѵіеих и, наконецъ, ігез ѵіеих ехігаогсііпаіге. съ
показаніемъ какого-нибудь фантастически давняго
года, — это значитъ, когда уже пора въ хресто-
матію. И какъ мадера обычно дѣлается совсѣмъ
не на островѣ Мадерѣ, но въ городѣ Кашинѣ, такъ
и дружбы россійскія имѣютъ удивительно постоянное
свойство возникать на почвахъ и при обстоятель-
ствахъ, казалось бы, къ дружбѣ столь же мало рас-
284
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
полагающихъ, сколь мало предрасположенъ городъ
Катинъ къ производству мадерныхъ лозъ. И, какъ
въ бутылкѣ кашинской мадеры, подъ красивымъ яр-
лыкомъ, нѣтъ ни капли благороднаго винограднаго
сока, такъ и въ дружбахъ россійскихъ, по большей
части, мы встрѣчаемъ весьма мало именно тѣхъ эле-
ментовъ, коими должны бы онѣ оправдываться и об-
основываться: сходства характеровъ, единства въ об-
разѣ мыслей и занятій, вѣры въ одни и тѣ же иде-
алы, — скажу даже больше: просто симпатіи. „И
ненавидимъ мы, и любимъ мы случайно". Свяжетъ
чортъ веревочкою, — и пошелъ Иванъ Ивановичъ
околачиваться объ Ивана Никифоровича лѣтъ этакъ
на двадцать на пять, пока не прилети гь поссорить
ихъ какой-нибудь гусакъ. Кромѣ того, какъ ни странно,
есть дружбы, прямо-таки построенныя на привычной
и постоянной грызнѣ и антипатіи. Изъ далекаго,
провинціальнаго дѣтства встаютъ предо мною образы
двухъ сѣдыхъ стариковъ — стараго протопопа и
купца, воротилы уѣзднаго города. Протопопъ былъ
славный, веселый человѣкъ, вдовецъ, охотникъ вы-
пить, побалагурить, душа честнѣйшая, полная той,
сама себя не замѣчающей, но глубокой и чистой
вѣры, что въ наивной цѣльности своей, теперь ка-
жется уже и не встрѣчается больше ни въ какомъ
сословіи. Купецъ — человѣка, тоже ничего себѣ,
но заноза несноснѣйшій и дѣлецъ хитроумный. Про-
топопъ считалъ его первѣйшимъ въ мірѣ плутомъ, а
купецъ протопопа — празднымъ лодыремъ и без-
дѣльникомъ. Оба отзывались другъ о другѣ за глаза
какъ нельзя хуже — и оба жить другъ безъ друга
не могли. И ничѣмъ нельзя было такъ угодить про-
топопу, какъ придти къ нему разсказать о какой-ни-
будь новой „подлости" его друга-врага. Домъ былъ
Друзья.
285
у протопопа огромный, съ длинною амфиладою про-
ходныхъ комнатъ, и съ утра, послѣ обѣленъ, въ
каждой комнатѣ — столикъ, а на столикѣ — гра-
финчикъ. Ходитъ протопопъ изъ комнаты въ ком-
нату, то у одного столика приложится къ графин-
чику, то у другого, а какой-нибудь гость, дѣлаю-
щій ему компанію, вретъ старику что въ голову при-
детъ про „Ефимъ Петрова"...
— А слышали вы, отецъ протопопъ, какъ вчера
Ефимка обставилъ краснухиискихъ мужиковъ на
овсѣ?
— Да ну? да что вы? Ну-те, ну-те, разсказы-
вайте поскорѣе, Богомъ молю...
Слушаетъ, всплескиваетъ руками, ужасается.
— Подлецъ-то! а? подлецъ-то какой! Казни за
такія дѣла мало ... Вѣдь нищіе краснухинскіе-то, съ
нищихъ суму снимаетъ... Да что же онъ, старый
хрѣнъ, вовсе что ли Бога забылъ?
— Видно, что забылъ.
— Такъ — хоть о смертномъ часѣ помнилъ бы!
Вѣдь помирать будемъ, недолго ужъ ему... старый
человѣкъ!., куда онъ себя готовитъ?!
— Въ мѣсто, надо полагать, не прохладное-съ!
— Прямо — къ Іудѣ Искаріотскому, — рѣши-
тельно утверждаетъ отецъ протопопъ, — такъ-таки
вотъ прямо въ одномъ котлѣ съ Іудою будетъ ва-
риться ... и съ Каиномъ!!!
И въ ту же минуту, взглянувъ въ окно и при-
мѣтивъ бредущаго черезъ соборную площадь Ефима
Петрова, вопитъ зычнымъ басомъ:
— Ефимъ Петровичъ! батенька! что же вы, ужели
мимо дружка пройдете — не побываете?
— Ваши гости, отецъ Иванъ, ваши гости, — слы-
шится ласковый отвѣть.
286
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
А протопопъ тѣмъ временемъ успѣлъ уже по-
жаловаться гостю:
— Ишь—тащится, христопродавецъ! Очень надо!..
И чего онъ шляется ко мнѣ? что ему у меня сладко?
Вѣдь знаетъ, что противенъ онъ мнѣ,—инда нутро отъ
вида его гнуснаго переворачивается, а каждый день—
у меня, да у меня... Я вамъ такъ скажу: лучше бы
мнѣ съ Варравою водку пить, чѣмъ съ этимъ извергомъ!
Ефимъ Петровъ входитъ на крыльцо. Протопопъ
встрѣчаетъ его съ самымъ искреннимъ радушіемъ,
нѣжнѣйшею вѣжливостью; старики обмѣниваются
любезностями, вмѣстѣ путешествуютъ между водоч-
ными столиками, пьютъ, закусываютъ, — наконецъ,
усядутся другъ противъ друга въ кресла, и... пошла
писать губернія!
О. И ва нъ (язвительно). Слыхалъ я, что васъ, Ефимъ
Петровичъ, надо поздравить съ покупочкой?
Ефимъ Петровъ (совершенно хладнокровно). Съ
какою, отецъ протопопъ? Много чего нонѣ покупать
приходится...
О. Иванъ. Овесъ, сказываютъ, въ Краснухинѣ
выгодно пріобрѣли...
Ефимъ Петровъ (сразу смекнувъ, от куда дуетъ вѣ-
теръ, — съ полнымъ безстрастіемъ). Овесъ? да, ништо,
отецъ протопопъ, не безъ пользы!
О. Иванъ (на зенитѣ язвительности). Ну, поздра-
вляю, поздравляю!
Ефимъ Пет р о въ (точно такъ же). Да ужъ по-
здравьте, поздравьте!
О. Ива н ъ (къ присутствующимъ). Вотъ, выходитъ,
и правда, что я сейчасъ говорилъ: хорошій человѣкъ
у насъ Ефимъ Петровичъ, — и себя не обидитъ, и
мужичкамъ какое подспорье даетъ!., жалѣетъ мень-
шого-то брата... не то, что другіе.
Друзья
287
Ефимъ Петровъ. Какъ мужичка не жалѣть? Му-
жикъ, онъ — кормилецъ!
О. Иванъ (про себя). Жалѣлъ волкъ кобылу, —
оставилъ хвостъ да гриву!
Ефимъ Петровъ (прекрасно все разслышалъ, но со-
храняетъ полную невозмутимость). Ась ? Простите
великодушно, отецъ протопопъ: я на ухо-то слабъ...
не разобралъ, что соблаговолили изрещи.
О. Иванъ. Ничего, Ефимъ Петровичъ, я такъ —
свои мысли... Неблагодарные, выходитъ, мужики-то.
Вы имъ благодѣтельствуете, они ревмя-ревутъ. Че-
резъ этого, говорятъ, Ефима Петрова мы всѣ скоро
по міру пойдемъ... Разбойникъ, говорятъ, онъ,
аспидъ, кровопійца, анаѳема! Вы извините, Ефимъ
I Іетровнчъ, что я вамъ такія слова передаю: не мое
а ихъ дурацкое разсужденіе...
Ефимъ Петровъ. Не извольте безпокоиться,
отецъ Иванъ! Развѣ переслушаешь всего людского
разговору? Извѣстное дѣло, — собака лаетъ, вѣтеръ
носить. На всякое чиханье не наздравствуешься...
Вонь и про ваше высокоблагословеніе сегодня въ
лавкахъ куда какъ нехорошо разговаривали, — такъ
нетто это возможно брать во вниманіе?
О. Иванъ (вскипая). То есть, что же это могли
про меня разговаривать?!
Ефимъ Петровъ. Извѣстно, что... люди глу-
пые... Дурашный, говорятъ, совсѣмъ дурашный
протопопъ у насъ сталъ, изъ ума старикъ выжи-
ваетъ, только и гораздъ что водку пить, а то, не-
бось, и въ книги-то честь разучился...
О. Иванъ (въ азартѣ). Это вы врете! Это вы
сами выдумали!
Ефимъ Петровъ. А вы про краснухинскихъ
мужиковъ выдумали!
288
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
О. Иванъ. Нѣтъ, не выдумалъ! Что вы гра-
битель — вся губернія знаетъ!
Ефимъ Петровъ. А вы спьяну двоюродныхъ
безъ оглашенія повѣнчали!..
И — этакъ препираются до поздняго вечера.
А затѣмъ разстаются, учтивѣйшимъ образомъ желая
другъ другу спокойной ночи и пріятныхъ снови-
дѣній, чтобы на завтра, при первой же встрѣчѣ, на-
чать новый бой. Сегодня — сраженіе у протопопа,
завтра — у Ефима Петрова. Ходятъ одинъ къ дру-
гому въ гости и ругаются... Прожили они въ по-
добномъ препирательствѣ лѣтъ сорокъ, а когда про-
топопъ умеръ, купецъ пережилъ его очень недолго,
и даже для самаго поверхностнаго наблюдателя по-
слѣднихъ дней его не оставалось сомнѣній, что вѣкъ
Ефима Петрова былъ укороченъ тоскою по другѣ-
спорщикѣ.
У автора этихъ строкъ нѣтъ старыхъ друзей, —
быть можетъ, потому, что я не успѣлъ еще выдер-
жать имѣющихся до ярлыка ігёз ѵіенх, а, быть мо-
жетъ и потому, что вообще не судьба мнѣ выдер-
живать ихъ до столь лестнаго для меня и для нихъ
хрестоматическаго этикета. Есть два словечка „хо-
рошія отношенія", которыя я считаю гораздо болѣе
осмысленными, вѣроятными, возможными и удоб-
ными, чѣмъ слово „дружба",—и, когда возникаетъ
изъ нихъ послѣдняя, я всегда грустно вздыхаю
мысленно:
— Вотъ и еще однимъ хорошимъ отношеніямъ
конецъ!..
Другъ — существо, быть можетъ, и прекрас-
ное, — иначе бы его не восхваляли въ хрестома-
тіяхъ, но и ужасное, — иначе вы не отправляли бы
друзей своихъ въ умѣ своемъ ко всѣмъ чертямъ
Друзья.
289
разъ по десяти на день!.. Другъ — это неснос-
нѣйшій тиранъ, котораго изобрѣлъ Вельзевулъ,
чтобы отравлять спокойствіе людей, ухитрившихся
въ жизни своей увернуться и отъ злой жены, и отъ
лютой тещи. Пока вы съ человѣкомъ только въ
хорошихъ отношеніяхъ, — даже при весьма значи-
тельной интимности, — есть между имъ и вами
стѣна „чужести", ея же не перешагнетъ никакое
амикошонство, есть своего рода поіі ше (ап^еге, со-
храняющее вамъ свободу личности. Но —другъ?!.
Это — человѣкъ, входящій въ домъ, по самоданному
пропускному листу, мимо прислуги, которая не
смѣетъ остановить его словами: «баринъ занятъ",
„нездоровъ", „барина нѣтъ дома", ибо:
— Занять? Да развѣ я помѣшаю? Развѣ я въ
состояніи помѣшать? Я другъ! Пусть занимается при
мнѣ,—я не въ претензіи!
— Нездоровъ? Что съ нимъ, такимъ-сякимъ?
Надо взглянуть! Эй ты, лежащій—болящій! нечего
валяться-то! подбодрись, баба! Авось болѣзнь не къ
смерти, а къ славѣ Божіей! Не видишь: другъ
пришелъ!
— Не одѣтъ? Да мнѣ-то что?! Очень мнѣ нужны
его церемоніи! Я — другъ... При мнѣ — хоть безъ
панталонъ!
— Нѣтъ дома? Ну, и ладно! Я подожду въ ка-
бинетѣ...
— Баринъ не любитъ, чтобы безъ него...
— Ну, ну, ну... пожалуйста!.. Не чужой я. Я —
другь.
И, возвратясь, вы находите друга — у письмен-
наго вашего стола: сидитъ человѣкъ и, ничто же
сумняшеся, разбираетъ вашу почту.
— А, здравствуй! вотъ и ты! Какъ я радъ, что
А. В. Амфитеатровъ. IX. 19
290
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
дождался! А твой олухъ не хотѣлъ было пускать
меня. Пожалуйста, внуши ты ему, чтобы онъ на-
учился различать своихъ отъ чужихъ... Эка, писемъ-
то тебѣ наслали сегодня!
— Да... Но зачѣмъ же ты распечаталъ нѣко-
торыя ?!
— А что за важность?!
— Да та важность, что письма адресованы мнѣ,
а не тебѣ.
— Ну, вотъ еще тонкости! Вѣдь къ тебѣ по
литературнымъ дѣламъ пишутъ, — какіе же тутъ
могутъ быть секреты? Да я и не разболтаю. Развѣ ты
не другъ мой?
— Другъ-то другъ, но все же, знаешь, чужая
корреспонденція...
—- Пустяки! Буду нѣмъ, какъ могила... А тебѣ
преинтересныя вещицы, однако, сообщаютъ. Вотъ
тутъ какая-то барыня описываетъ, какъ ея дочь мер-
завецъ одинъ соблазнилъ, увезъ и бросилъ... Фа-
миліи, конечно, проситъ сохранить въ тайнѣ.
— Какая же теперь къ чорту тайна, когда ты
прочиталъ письмо?
— Ну, вотъ! болтунъ я, что ли? Обидно даже!
Говорю тебѣ: могила!.. Ты что будешь дѣлать сей-
часъ?
— Я? Фельетонъ писать.
— Ага! Фельетонъ!.. Да неужто ты еще не на-
писалъ фельетона?
— Нѣтъ.
— Эка сѣчь-то тебя некому!.. Когда же ты
успѣешь? Вѣдь времени-то у тебя осталось — ой-
ой-ой какъ мало.
— Да, немного.
— И сколько разъ я совѣтовалъ тебѣ: пиши
Друзья.
291
наканунѣ!.. Ну, садись, садись, пиши, а то еще
опоздаешь... Пиши, пиши, я тебѣ не мѣшаю!..
Тіепз! одну минуту: ты слышалъ, Сигма получилъ
орденъ?
— Слышалъ.
— Какъ же, какъ же! „За неслужебныя заслуги".
Знаешь, мнѣ это очень нравится, потому что... Если
позволишь, я тебѣ наскоро выскажу свой взглядъ
на положеніе журналиста въ современномъ обще-
ствѣ... Вкратцѣ, вкратцѣ, я знаю, что ты долженъ
спѣшить...
Ту-ту-ту, ту-ту-ту, — застучала говорильная ма-
шина на добрые полчаса.
— Ну, вотъ я и кончилъ, — можешь не бо-
роздить чела своего морщинами нетерпѣнія! Охъ,
вы, литераторы... все важныхъ птицъ изъ себя
корчите! Садись, пиши, не мѣшаю... Да я и уѣду
сейчасъ. Который часъ? Четыре? А мнѣ къ пяти
на Балтійскій вокзалъ надо, — стало быть, въ по-
ловинѣ пятаго я отъ тебя уѣду. Ты позволишь
посидѣть эти полчаса у тебя?
— Сиди.
— Я почитаю газеты, а ты пиши, пожалуйста,
пиши, я никогда себѣ не прощу, если ты изъ-за
меня не исполнишь своей обязанности. Да! одно
слово: скажи, пожалуйста, а Потапенко—въ Парижѣ?
— Въ Парижѣ.
— Что онъ тамъ дѣлаетъ?
Мнѣ очень хочется отвѣтить:
— Вѣроятно, мается съ какимъ-нибудь париж-
скимъ другомъ точно такъ же, какъ я съ тобою,
эфіопъ ты этакій.
Но вспоминаю, что предо мною „другъ", сдер-
живаюсь и кротко отвѣчаю:
19*
292
Дожди ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— А кто жъ его знаетъ?
— Да-да-да... весело теперь въ Парижѣ, погода
хорошая, министерства летаютъ, какъ шары воздуш-
ные, ну, потомъ живого Дрейфуса привезутъ...
клѣтку, пишутъ въ телеграммахъ, уже приготовили...
— Какую клѣтку?!
— Тьфу! Заболтался! Вотъ ужъ языкъ-то что
тряпка: болтаетъ, а голова не знаетъ... Не клѣтку,
а тюрьму! Тюрьму, а не клѣтку! Ты радъ?
— Ахъ, мнѣ рѣшительно все равно сейчасъ!
— Какъ „все равно"? А еще литераторъ! Развѣ
литератору можетъ быть все равно, что привезутъ
Дрейфуса? Ты посмотри, какъ другіе литераторы
волнуются... Вонъ хотя бы Антонъ Чеховъ...
Кстати: Антонъ Чеховъ-то все боленъ... И Сенке-
вичъ боленъ... Съ чего это они всѣ расхворались?
какъ ты думаешь? а?
Смотрю на него взглядомъ раненаго на-смерть
мамонта и отвѣчаю съ посильнымъ смиреніемъ:
— Вѣроятно, съ нимъ слишкомъ много друзья
разговариваютъ.
— Хаха-ха! Это камушекъ въ мой огородъ?
Остри, остри! Острѣе комаринаго носа не будешь!
слыхалъ?.. Однако, я тебя и впрямь задерживаю.
Садись, пожалуйста, и работай, не отлынивай отъ
дѣла, — а то потомъ еще всю свою неаккуратность
на меня свалишь... О чемъ писать-то будешь? Не-
бось о Вальдекѣ-Руссо? Затаскали вы, господа
фельетонисты, этого Вальдека-Руссо... Заладила со-
рока Якова, твердитъ одно про всякаго!
— Да и не думалъ я про Вальдека-Руссо... ну
его!
— Помилуй! какъ же такъ? Да вѣдь это, бра-
тецъ, тема! злоба дня! Объ этомъ необходимо. Ты
Друзья.
293
долженъ отвѣчать интересу минуты: публика тре-
буетъ ...
— Ну, и пиши самъ, если нравится.
— А ты думаешь, не написалъ бы? Вотъ только
лѣнь, а то сѣлъ бы и написалъ... Ну — если не
о Вальдекѣ Руссо, такъ ужъ и ума не приложу, какой
сюжетъ можешь ты высосать изъ текущихъ событій...
Вотъ развѣ насчетъ Македоніи?
Вижу, что конца не будетъ болтовнѣ — и, въ
отчаяніи, вру:
— Да, да, именно насчетъ Македоніи.
Лицо друга проясняется.
— Македоніи?
Онъ опускается въ кресло, ставитъ цилиндръ на
полъ и смотритъ на часы:
— Эге! уже сорокъ минутъ пятаго... пятичасо-
вой поѣздъ, стало быть, — ау! Ну, и тѣмъ лучше...
Если ты о Македоніи, я тебя такъ не оставлю. Я
тебіі насчетъ Македоніи свои взгляды изложу. Это,
братъ, штука серьезная, я этимъ вопросомъ вплот-
ную занимался.
— Съ чѣмъ тебя и поздравляю.
— Какія знакомства свелъ ради этого! Только
что — ха-ха-ха! — Александра Македонскаго не
интервьюировалъ, а то — съ посланникомъ даже
бесѣдовалъ...
— Съ македонскимъ?! Другъ мой! очнись! пойди—
выпей стаканъ холодной воды!
— Не съ македонскимъ, — какой тамъ къ чорту
македонскій? А — съ посланникомъ Гебридскихъ
острововъ... Умнѣйшій, братецъ ты мой, человѣкь
и такой обходительный: все карамельки сосетъ...
А, впрочемъ, не иронизируй: и македонскіе по-
сланники въ свой срокъ будутъ. Ужъ мы съ Ко-
294
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
маровымъ постараемся... Ты меня разспроси, — я
тебѣ такія вещи поразскажу... фельетончикъ вый-
детъ,— публика пальчики оближетъ.
— Если только я успѣю его написать, а типо-
графія — набрать и напечатать, — пробую язвить я,—
увы! напрасно! — другъ неуязвимъ!
— Пустяки! лучше запоздать, но написать что-
нибудь основательное, чѣмъ зря верхоглядствовать...
Ты слушай...
Ту-ту-ту, ту-ту-ту... опять гулъ машины красно-
рѣчія — и уже не простой на этотъ разъ, но рота-
ціонной; рѣчь льется быстрѣе горнаго потока,—и
хоть бы на одномъ новомъ фактѣ, хоть бы на одной
оригинальной мысли пріостановила вниманіе! Только
удивляешься: угораздитъ же человѣка прочитать и
запомнить наизусть такую уйму передовыхъ статей!..
Слава Богу! Стопъ ходъ! Излился и переводить
духъ.
— Понялъ?
— Понялъ.
— Что скажешь?
— Да — что сказать... Скажу тебѣ некрасов-
скимъ стихомъ:
Не говори же чепухи
Ты, рьяный чтецъ, но критикъ дикій!..
— Ну, да, конечно, — обидѣлся другъ, — гдѣ же
намъ! Конечно, вы одни — профессіоналы — адепты
истины...
Я, не отвѣчая, со свирѣпостью сѣлъ къ письмен-
ному столу и написалъ: „Этюды СѴІІ.Л.. Затѣмъ
рука моя машинально, сама собою, точно на спирити-
ческомъ сеансѣ, вывела слова: „Другъ пришелъ"...
Другъ, между гЬмъ, сидѣлъ въ аршинѣ отъ меня
Друзья.
295
разстоянія, чего терпѣть не могу, курилъ сигаришу,
чего не выношу, шуршалъ огромною газетищею,
чего я слышать не въ состояніи... Я отвернулся,
чтобы не видать и не слыхать его, и рука моя за-
чертила по бумагѣ:
„Онъ много ѣздитъ по Россіи, хорошо знаетъ
ея бѣды и нужды. Онъ — только что изъ губерній
неурожая и привезъ съ собою много непосредствен-
ныхъ наблюденій надъ голодн..."
— А вотъ ужъ за это я не похвалю — раздался
голосъ. Я вздрогнулъ и оглянулся ...
Другъ, подобравшись на цыпочкахъ, стоялъ за
мною и, черезъ плечо мое, безцеремоннѣйшимъ
манеромъ читалъ, что я пишу.
— Не похвалю!.. — повторилъ онъ, не замѣчая
моего удивленнаго и даже нѣсколько негодующаго
взгляда, — голодъ да голодъ, неурожай да неуро-
жай, безправіе да поползновеніе... что у васъ, го-
спода, болѣе веселыхъ темъ, что ли, нѣту?.. Ну-ка
покажи, что ты тамъ дальше-то пишешь? Эхъ, не
послѣди за вами...
И — пользуясь тѣмъ, что, въ изумленіи, я не-
вольно приподнялся съ мѣста, — „другъ" безъ дол-
гихъ околичностей юркнулъ, за спиною моею, на мой
стулъ, и, вооружившись карандашомъ, забралъ въ
руки начатую рукопись... „Обрушься на меня, ты
вѣковое зданье!"... Есть же, наконецъ, шосіиз іп
геЬиз!
Я рѣшился — и позвонилъ. И, когда вошелъ
мой слуга, я спросилъ у него:
— Порфирій! нѣтъ ли у васъ по близости пред-
мета потяжелѣе?
— Утюгъ или безменъ-съ?
— Ударьте имъ — что есть у васъ силы —
296
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
этого господина по темени, а, когда будутъ соста-
влять протоколъ объ убійствѣ, покажите, что это
сдѣлалъ я...
Только теперь другъ мой, кажется, понялъ, что
онъ мнѣ нѣсколько надоѣлъ и мѣшаетъ. Онъ всталъ,
сдѣлалъ дружескій знакъ:
— Не безпокойтесь-молъ идти за безменомъ,
Порфирій!
И, пославъ мнѣ воздушный поцѣлуй, расточился
въ воздухѣ, яко дымъ.
И послѣ всего вышесказаннаго — о чемъ же
было мнѣ пи.ать какъ не о друзьяхъ, чортъ возьми?!
1899.
II.
Другъ-читатель.
(Запись стенографическая.)
— Позвольте рекомендоваться: Финиковъ.
— Очень радъ... прошу садиться...
— Да ужъ рады ли, не рады ли — ха-ха-ха! —
а принимайте соотечественника — ха-ха-ха!..
— Чѣмъ могу служить?
— Да, ничѣмъ, батенька... ха-ха-ха! чего мнѣ?..
Я — такъ.
— То есть?
— Да просто узналъ въ отелѣ, что по сосѣд-
ству русскій писатель пребываніе имѣетъ. Навожу
справки : кто такой ? Вы. Ну, какъ же мимо ком-
патріота проѣхать, не навѣстивъ? Я же, въ нѣко-
Друзья.
297
торомъ родѣ, читатель и поклонникъ... ха-ха-ха!..
Н-да... Какже-съ, какже-съ, читалъ „Анну Нико-
лаевну" вашу... очень одобряю.
— Виноватъ, но я никогда не писалъ никакой
„Анны Николаевны".
— О ? Не писали ? Ишь ты ! Ну... какъ бишь
ее тамъ? „Ольгу Федоровну", что ли...
— И „Ольги Федоровны" не писалъ... Вы, мо-
жетъ быть, о „Викторіи Павловнѣ" говорите?
— Павловну, такъ Павловну... не одинъ ли
чортъ, собственно говоря?.. Не Петръ, такъ Па-
велъ, не Павелъ, такъ Петръ... Ха-ха-ха! Такъ
вотъ вы тутъ все и сидите?
— Такъ вотъ все тутъ и сижу.
— И все пишете?
— Пишу помаленьку.
— Ишь!.. А въ Россію-то вамъ, поди, нельзя?
— Нельзя.
— Ха-ха-ха! Сидѣть-то, стало быть, не въ охоту?
— Большой радости въ томъ не вижу.
— А другіе, бываетъ, ничего, сидятъ.
— Кому какъ нравится.
— И все вы одинъ здѣсь, все одинъ? Ха-ха-ха.
— Чему же вы, собственно, такъ радуетесь?
— Да — такъ... Сидитъ одинъ... въ Италіи...
Ха-ха-ха!. Кругомъ—дыра... Смѣшно! Ха-ха-ха!
Совсѣмъ одинъ?
— Нѣтъ, иногда меня навѣщаютъ.
•— Литераторы?
— Да, былъ кое-кто и изъ литераторовъ.
— Напримѣръ?
— М-м-м... извините, но не все ли вамъ равно,
кто?
— Да — что вы боитесь? Вы, можетъ быть,
298
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
думаете, что я сыщикъ какой-нибудь? Такъ я вамъ
свой паспортъ покажу... хотите?
— Помилуйте, зачѣмъ мнѣ.
— Финиковъ, надворный совѣтникъ и въ душѣ
кадетъ. По мѣсту служенія не могу дозволить себѣ
большого либерализма, но въ душѣ — ха-ха-ха! —
кадетъ. А насчетъ того, кто у васъ бываетъ, спра-
шивалъ не по какому-либо другом}' интересу, но
исключительно — изъ любопытства къ литературѣ...
Люблю литературу, чортъ ее задери! И къ литера-
торамъ большую склонность имѣю... ха-ха-ха! Хо-
рошіе ребята — литераторы. Вѣдь правда?
— Вамъ лучше судить.
— Хорошіе, хорошіе... Жаль, — жиды больше!
А люблю...
— Позвольте, вы, кажется, сказали, что вы —
кадетъ?
— Кадетъ, батюшка, кадетъ въ душѣ... Ха-ха-ха!
А что?
— Да выражаетесь вы какъ-то... не по-кадетски?
— Я? А-а-а! Ха-ха-ха! Это вы насчетъ жи-
довъ? Ха-ха-ха! Дворянская привычка проклятая,
вѣчно обмолвлюсь... ничего не подѣлаешь! бѣлая
кость!.. Но вы, того, вы не бойтесь: я — юдо-
филъ! Я — за равноправіе! Чтобы, значитъ,
черту осѣдлости — къ чорту, политическія права и
все такое, прочее остальное... Не безпокойтесь!
Это я — такъ... Съ Боборыкинымъ видаетесь?
— Не видаюсь и не могу видаться, потому что
не знакомъ.
— Да ну? Не знакомы съ Боборыкинымъ?
Быть не можетъ.
— Однако, не знакомъ.
— Съ Боборыкинымъ весь свѣтъ знакомъ!
Друзья.
299
— Очевидно, не весь.
— Удивительно... ха-ха-ха!.. А я думалъ, вы
о немъ анекдотикъ мнѣ какой-нибудь новенькій раз-
скажете... Жаль!
— Анекдотикъ?
— Ну, да тамъ — Пьеръ Бобо и что-нибудь
еще въ такомъ родѣ...
— Послушайте, а вы не находите, что Боборы-
кинъ уже слишкомъ старый и заслуженный литера-
торъ, чтобы называть его Пьеромъ Бобо и вообще
говорить о немъ „въ такомъ родѣ“?
— Помилуйте! Развѣ я со зла? Вы какъ
будто недовольны... Кабы я что-нибудь дурное
сказалъ! По мнѣ, пущай его. Я — такъ. Ваську
давно видѣли?
— Что такое?
— Говорю: Ваську давно видѣли?
— Какого Ваську?
— Понятно, какого. Одинъ у насъ Васька.
Другого не выдумали. Про Немировича спрашиваю.
Про Данченко.
— Ахъ, это вы Василія Ивановича такъ изво-
лите... Вы — что же — давно съ нимъ знакомы?
близкій пріятель?
— Кой чортъ — пріятель? Совсѣмъ не зна-
комъ. Одинъ разъ на улицѣ — въ Миланѣ —
встрѣтились. Онъ — этакъ, а я — такъ... мимо
шелъ. А, можетъ быть, — въ Венеціи. Нѣтъ, по-
звольте и не въ Венеціи... вѣрно! въ Женевѣ.
А можетъ быть, это даже совсѣмъ не Данченко
былъ... чортъ его знаетъ! Мнѣ, собственно го-
воря, одинъ пріятель показалъ... То есть — не то
чтобы пріятель, а познакомились у Ландольта, за
однимъ столомъ пиво пили... Улыбаетесь?
300
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Нахожу, что для „Васьки" у васъ съ Васи-
ліемъ Ивановичемъ знакомства — какъ будто мало-
вато.
— Э! Мы люди простые, ѣдимъ пряники не
писаные. Любимъ попросту: у насъ — не време-
немъ, а человѣкомъ.
— Василія Ивановича, если ужъ васъ это инте-
ресуетъ, я видѣлъ мѣсяца два тому назадъ.
— Вретъ?
-— Кто?
— Да, — что вы, право, все — кто, да кто...
словно не понимаете! Вретъ, говорю, поди, Неми-
ровичъ-то?
— Послушайте. Василій Ивановичъ Немировичъ-
Данченко — мой старый другъ. Я его двадцать
пять лѣтъ знаю.
— Такъ что же изъ этого слѣдуетъ?
— То, что поддерживать такой разговоръ о немъ
я отказываюсь.
— Ну, вотъ и разсердились. Словно я обид-
ное что сказалъ! Ну, — не хотите, такъ и не
надо, не буду... Кабы я со зла, а то вѣдь—такъ.
Горькій пишетъ?
— Что пишетъ?
— Пишетъ вамъ Горькій, спрашиваю?
— Нѣтъ, давно не писалъ.
— Онъ на Капри?
— На Капри.
— Это тоже въ Италіи?
— Тоже въ Италіи.
— Поли, тамъ тепло?
— Вѣроятно.
— У кого грудь не въ порядкѣ, хорошо, чтобы
тепло. Правда ?
Друзья
301
— Правда.
— А вотъ въ Давосѣ холодомъ лѣчать. Посо-
вѣтуйте-ка Горькому въ Давосъ поѣхать.
— Нѣтъ, не посовѣтую.
— Отчего?
— Оттого, что онъ меня къ чорту пошлетъ.
Вы, скажетъ, не врачъ. Зачѣмъ суетесь не въ свое
дѣло?
— Ну, вотъ, будто одни врачи совѣтуютъ?
Я не врачъ, а совѣтую же. Надо попросту! Въ са-
погахъ ?
— Кто?
— Горькій-то, говорю, — въ сапогахъ?
— Вѣроятно, не безъ сапогъ.
— Ха-ха-ха-ха! Уморушка!.. Всю вселенную
человѣкъ объѣхалъ, а — въ сапогахъ!.. Удиви-
тельно!.. А Потапенко все въ рулетку играетъ?
— Не знаю.
— Какъ же! Систему изобрѣлъ, да плохо: про-
игрываетъ.
— И откуда вы всѣхъ этихъ подробностей уди-
вительныхъ набираетесь?
— Вотъ! Слава Богу, въ Петербургѣ живемъ,
въ трактирѣ „Вѣна" бываемъ... А Дорошевичъ-то
женился!
— Давно уже, года два.
— Да — ну?
— Васъ, кажется, это огорчаетъ?
— Нѣтъ, не то... а какъ же это я раньше не
зналъ? Я думалъ: послѣдняя новость.
— Увы, опоздали!
— Красавица, говорятъ?
— Да, Ольга Николаевна очень хороша собою.
— А Леонида Андреева вы любите?
302
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Не знакомъ.
— Ну, что это, право? О комъ ни спросишь,
не знакомъ. Вотъ что значитъ — въ трущобѣ-то
жить... Залѣзли въ берлогу и лапу сосете... да.
А правду про васъ разсказываютъ, что у васъ дол-
говъ много?
— Вамъ-то что же?
— Интересно.
— Вы развѣ собираетесь долги мои за меня
платить?
— Ха-ха-ха! Шутникъ... Дурака нашли! Нѣтъ,
я — такъ, вообще... для разговора...
— Пріятная тема.
— Вотъ у Льва Толстого, поди, долговъ нѣтъ?
— О, несомнѣнно.
— А зачѣмъ онъ печаталъ письмо, что никому
взаймы не даетъ?
— Откуда же я могу знать? Поѣзжайте въ
Ясную Поляну и спросите у Льва Николаевича.
— Ха-ха-ха! Такъ графиня меня кь нему и пу-
стила!.. Вотъ бы всѣмъ писателямъ такихъ женъ
имѣть! Да! Уважаю! Чтобы — какъ стражъ...
понимаете?
— Понимаю.
— А то — что? Живете вы, двери распахни,
лѣзетъ къ вамъ всякій, словно въ свою собственную
квартиру... Развѣ не правда?
— Правда.
— Люди вы всѣ занятые, временемъ должны
дорожить, а тутъ вдругъ ни съ того, ни съ сего
ввалится какой-нибудь дуракъ, разсядется часа на
два и трубитъ вамъ въ уши ерунду всякую...
Развѣ не бываетъ?
— Еще какъ бываетъ-то.
Друзья.
303
— Ему, дураку, что? Онъ — праздный. А у
васъ потомъ — цѣлый рабочій день пропалъ. Не
такъ ли?
— Золотыя слова. Сама истина глаголетъ вашими
устами.
— То-то! Я понимаю. Потому, что я литерато-
ровъ люблю. Жиды, а люблю! Послушайте, а вы,
часомъ, не еврей?
— Нѣтъ, не еврей.
— Скажите!.. А я гдѣ-то читалъ... въ „Вѣчѣ"
или „Русскомъ Знамени" что ли...
— Источники авторитетные.
— Да, вѣдь, что же? Отъ скуки, знаете, и не
то прочтешь... Хи-хи-хи!.. Любопытно, какъ писаки
другъ друга и въ ухо, и въ рыло, знаете... Слу-
шайте! А декаденты-то у насъ что дѣлаютъ? дека-
денты-то? Ха-ха-ха!
— А что?
— Помилуйте! Бальмонтъ — революціи льститъ,
къ рабочимъ въ дружбу напрашивается... Это —
послѣ звуковъ-то сладкихъ и молитвъ... Ну, къ
лицу ли? Ха-ха-ха! Рабочій тоже... соціалистъ!..
— Простите, но я долженъ васъ предупредить,
что этотъ періодъ творческаго прозрѣнія я считаю
лучшимъ въ поэтической жизни Бальмонта. И ни-
кому онъ не льстилъ и ни въ чьи дружбы не на-
прашивался, а вырвалось у него изъ сердца подспуд-
ное яркое, огромное пламя, смѣяться надъ которымъ,
по-моему, прямо таки грѣшно.
— Да? Вы думаете? Ну, конечно, ежели... Я
вѣдь и не думалъ худого чего-нибудь противъ ва-
шего Бальмонта... Я — такъ! Я говорю: дураки
наша публика-то... Пониманія въ ней никакого... не
можетъ она уразумѣть Бальмонта... Гдѣ ей... Да!..
304
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Гигантъ!.. А зачѣмъ Купринъ жеребячьи разсказы
пишетъ?
— Должно быть, такъ ему нравится.
— Ха-ха-ха!.. А это правда, что Арцыбашевъ
„Санина" съ себя писалъ?
— Я-то почемъ знаю?
— Можете, — я думаю, — судить?
— Откуда же? Я совершенно не знаю г. Арцы-
башева и не думаю, чтобы какой-либо авторъ поже-
лалъ разсказать свою автобіографію въ такихъ не-
приглядныхъ краскахъ, какъ написанъ „Санинъ44.
— Господа романисты всегда сами съ себя пи-
шутъ. Если бы я былъ романистомъ, все бы съ себя
самого писалъ... Слушайте! А что же это мнѣ про
васъ разсказывали, будто вы выпить не дуракъ? а?
— Могу во благовременіи... да вамъ-то что?
— Между тѣмъ — сколько времени я у васъ
сижу и вижу: вонъ у васъ на окнѣ бутылка сто-
итъ, — а вы меня виномъ не угощаете?
— Если угодно, — сдѣлайте одолженіе.
— А сами?
— Пью только за столомъ.
— Н-да... Ну, ваше здоровье... Дай вамъ
Богъ—опять въ Сибирь... Ха-ха ха! Это я шучу.
— И преоригинально шутите.
— Ха-ха-ха! Знаете, какъ охотникамъ желаютъ,
чтобы „ни пера, ни шерсти"... А если пожелать счаст-
ливой охоты, то никакой удачи не будетъ. Вино
у васъ, между прочимъ и къ слову сказать, дрянь...
кислое!..
— Итальянскія столовыя вина всегда кисловаты.
— Да? А я уже думалъ, что у васъ нѣтъ де-
негъ лучшее вино держать... Вѣдь, теперь вашему
брату за границею то зубы на полку класть прихо-
Друзья.
305
дится... Что вы на меня уставились? Развѣ я...
что-нибудь?., помилуйте! я — ничего, я — такъ...
Отъ Володи Тихонова давно извѣстій не имѣли?
— А онъ вамъ какъ „Володею* приходится?
Въ такомъ же родствѣ, какъ „Васька* Немировичъ?
— Нѣтъ, я, собственно говоря, такъ... Лично
его не знаю, но всѣ зовутъ... почему же мнѣ нельзя?
Я — ничего, я — такъ...
— Я вамъ рекомендую съ его братомъ, Луго-
вымъ, увидаться и, для перваго знакомства, его „Але-
шею* назвать...
— А что?
— Да, интересно было бы знать, что изъ этого
выйдетъ. Вы мнѣ потомъ напишите.
— Ха-ха-ха... Съ зубками, должно быть, дя-
денька-то? Напишу, напишу... А передъ отъѣздомъ
за границу видѣлъ я — тоже показали на улицѣ —
Щепкину-Куперникъ.
— И что же?
— Ничего! Какая она ростомъ-то маленькая!
Отчего?
— Ну, на этотъ вопросъ, я думаю, Татьяна
Львовна и сама затруднилась бы вамъ отвѣтить.
— Да, вотъ, подите, какъ странно. Одни ро-
дятся большого роста, а другіе маленькаго. И ни-
чего противъ не подѣлаешь.
— Рѣшительно ничего.
— Вона какъ васъ-то вытянуло... Еще бы пол-
вершка, на ярмаркахъ показывать можно... Ха-ха-ха!
А кто толще — вы или Максимъ Ковалевскій?
— Не мѣрялся.
— Экій вы какой! Что бы въ Парижѣ взвѣ-
ситься-то? Поди, любопытно... Ну, а что же, попъ
Петровъ переходтъ въ старообрядчество или нѣть?
А. В. Амфитеатровъ. IX. 20
306
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Могу, если васъ интересуетъ, запросить его
по телеграфу.
— Нѣтъ, что деньги тратить. Я — такъ. А вы
бы, на его мѣстѣ, перешли?
— Нѣть, не перешелъ бы.
•— Отчего?
— Оттого, что вѣроисповѣдный вопросъ для меня
давно уже не существуетъ. Кому неоткуда перехо-
дить, тому и некуда переходить.
— Стало быть, вы противъ перехода?
— Нѣтъ, не противъ.
— Какъ же это — и не перешли бы, и не про-
тивъ?
— Такъ, что я — не священникъ. Психологія
священника, который видитъ необходимость уйти въ
другую церковь, такое сложное и субъективное дѣло,
о которомъ съ вѣтру судить нельзя.
— А вонъ Михаилъ перешелъ.
— Да, перешелъ.
— Поди, старообрядцы-то теперь его золотомъ
обвѣшаютъ?.. „Въ горахъ*... „Въ лѣсахъ*...
— Какіе же горы и лѣса, когда его прочатъ въ
петербургскую епископію?
— Да вѣдь это я — такъ!
— Удивительныя, г. Финиковъ, эти два словечка
у васъ.
— Какія два словечка?
— А вотъ: „Я — такъ*.
— Ха-ха-ха! Вы замѣтили? Поговорка у меня.
Да. Да это — ничего! Я — такъ.
— Трудно не замѣтить. Превыразительная пого-
ворка ваша. Вы ее разъ двадцать уже повторили
сегодня и всегда — удивительно, какъ кстати. Пу-
стите подъ человѣка... струйку этакую — а, какъ
Друзья.
307
одернешь васъ, вы — сейчасъ же: да вѣдь я — ни-
чего, я — такъ...
— Ха-ха-ха! Ужъ вы больно придирчивы что-то!
Что же я про кого сказалъ? Никому ничего не-
пріятнаго... Просто — такъ. Не понимаю, за что
вы на меня вскинулись. А еще говорятъ, будто у
васъ мягкій характеръ...
— Ужъ не знаю, какой у меня характеръ, но...
— Да, самый непріятный характеръ. Сразу видно.
Сижу я у васъ уже битый часъ, а никакой отъ васъ
любезности не вижу. А, кажется, могли бы уважить
компатріота. Изъ-за любви къ литературѣ я, можетъ
быть, крюкъ сдѣлалъ, а вы ко мнѣ — медвѣдь, мед-
вѣдемъ... Нехорошо... Вотъ, поразскажу въ отече-
ствѣ то, какъ вы къ своимъ относитесь... пускай
васъ коллеги почешутъ! будетъ нехорошо! Вы от-
чего не въ духѣ-то сегодня? Работали, что ли, а
кто-нибудь помѣшалъ ?
— Кто-нибудь?!
— Не я, надѣюсь?
— Почему же, однако, вы надѣетесь? Именно вы.
— Такъ я же къ вамъ не надолго. Посижу еще
часочка полтора до поѣзда — и уйду. Я знаю, что
мѣшать человѣку въ работѣ — не деликатно. Я самъ,
ежели мнѣ въ работѣ помѣшаютъ... у-у-у! волкомъ
рычу... Ай-ай-ай! Однако — нѣтъ, скажите, пожа-
луйста, кто же это сочинилъ, что у васъ характеръ
мягкій? Долго ли мы съ вами говоримъ, а вы на
меня уже три раза окрысились. Да-да-да. Такъ вы
говорите: Горькій на Капри? А я читалъ въ газе-
тахъ, будто въ Римѣ?
— Можетъ быть, и въ Римѣ.
— Надо къ нему проѣхать.
— Воть какъ?
20*
308
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Скучаетъ, поди,- безъ соотечественниковъ-то?
Развлеку... познакомимся... поговоримъ...
— О, конечно, Горькій вамъ очень радъ будетъ.
Но — позволите дать вамъ одинъ совѣтъ?
— Ловлю слова ваши.
— Когда вы будете говорить съ Горькимъ, по-
старайтесь, чтобы свиданіе ваше происходило не
выше перваго этажа.
— Ха-ха-ха! А если онъ во второмъ живетъ?
— Постелите предварительно подъ окнами со-
лому, что ли, или еще что-нибудь мягкое.
— Вы думаете?..
— Да, знаете, оно вѣрнѣе.
— Гм!.. Вино у васъ, чортъ его побери, кислое,
а допить его, все-таки, надо... Брр! фу, дрянь ка-
кая!.. До поѣзда еще уйма времени... вы меня на
вокзалъ не проводите?
— Извините, не могу.
— Нечего сказать! любезный хозяинъ! Чего
тамъ? Проводили бы компатріота! Успѣете еще стро-
чить-то... Брр! и гдѣ вы только такую кислятину
покупаете? А еще говорятъ, человѣкъ пить умѣетъ!..
Брр... А знаете... все-таки... не найдется ли еще
бутылочки, чтобы до поѣзда провести время?
— Хоть двѣ, но — съ условіемъ.
— Повелѣвайте.
— Что вы возьмете ихъ съ собою и выпьете
гдѣ-нибудь на травкѣ...
— Ха-ха-ха! Экой вы какой!
— А мнѣ ужъ позвольте заняться своими дѣ-
лами ...
— Да ладно, ладно... нечего съ вами дѣлать...
скучный вы, батенька!., ухожу. Давно бы сказали,
что мѣшаю... Я человѣкъ деликатный, мѣшать ни-
Друзья.
309
кому не люблю, самъ ненавижу, когда мѣшаютъ.
Ну, протайте. А что лишняго сказалъ, на томъ не
взыщите. Кабы со зла, а то я — такъ. Знаете, про-
сто — любя литературу...
Ушелъ. Но нѣсколько минутъ спустя опять
оретъ подъ окнами, зоветъ:
— Александръ Валентиновичъ! Александръ Ва-
лентиновичъ!
— Что угодно?
— Совсѣмъ забылъ: нарочно съ полдороги вер-
нулся... Уфъ!.. Горькому-то отъ васъ кланяться?
Я поглядѣлъ на г. Финикова съ нескрываемымъ
ужасомъ и возопилъ.
— Нѣтъ!
— Но почему же нѣтъ? Развѣ вы въ дурныхъ
отношеніяхъ?
— Нѣтъ, боюсь хорошія испортить. Чтобы
Горькій думалъ, что это я васъ къ нему послалъ?!
Ни за что! Нѣтъ!
— Ну-ну... смѣетесь все... Развѣ я — что-ни-
будь дурное о комъ-нибудь? Я — ничего, я—такъ...
просто, любя литературу...
1907.
И моя встрѣча съ Л. Н. Толстымъ.
(Юбилейный отголосокъ) >.
28 августа 1908 года я, нижеподписавшійся,
мирно двигался, въ третьемъ классѣ пассажирскаго
1 Со словъ титулярнаго совѣтника А. П. Воспаряева въ точности
записано и своимъ не добавлено. Дл. Амф.
310
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
поѣзда, въ направленіи на станцію „Прныри",
Москва — Курскъ. За Тулою вздремнулъ. Просы-
паюсь подъ Мценскомъ, — вижу: сидитъ, насупро-
тивъ меня, новый пассажиръ, сѣдобородый, суроваго
вида, одѣтъ просто, по-русски. Вглядѣлся я, — такъ
и ахнулъ: Левъ Николаевичъ Толстой!!!
Сначала усумнился было: какими судьбами? куда?
въ такой-то день?
Но... онъ! онъ! несомнѣнно! Портреты то его
мнѣ, какъ всякому порядочному интеллигенту, слава
Богу, достаточно извѣстны!
Начинаю соображать:
— Позвольте! Да почему же нѣть? Сегодня
юбилей. Левъ Николаевичъ юбилейнаго чествованія
не желалъ и отъ него всячески уклонялся. Юбилей,
тѣмъ не менѣе, состоялся. Ясное дѣло: старикъ
взялъ да и удралъ отъ юбилея... торжествуйте
молъ безъ меня, а мнѣ утомительно.
Ъдемъ. Сидимъ. Толстой въ окошко глядитъ.
Я на Толстого любуюсь. Смерть хочется заговорить.
Начинаю:
— Позвольте спросить: далеко ли изволите ѣхать?
Онъ — изъ подъ бровей-то косматыхъ — по-
смотрѣлъ строго.
— Въ Кейвъ.
Такъ и сказалъ: въ Кейвъ, а не въ Кіевъ... по-
народному, знаете, по-мужицкому!
— А-а-а!.. По дѣламъ или такъ?
— Кто же, въ мои годы, „такъ" ѣздитъ? Из-
вѣстно, зачѣмъ въ Кейвъ странствуютъ: Богу мо-
литься, мотамъ поклониться...
Признаюсь вамъ: это меня опять немножко оша-
рашило. Понимаете: авторъ „Двухъ стариковъ" —
и вдругь ѣдетъ въ Кіевъ поклониться мощамъ!..
Друзья.
311
Чуть-чуть не усумнился: да ужъ полно, Толстой
ли? ..
А, впрочемъ, какъ же иначе-то? Разъ онъ отъ
юбилея скрывается, надо же ему какое-нибудь инко-
гнито принять и сохранять. Вотъ онъ и поетъ Лазаря,
паломникомъ прикидывается.
Говорю:
— Я вздремнулъ немножко... И не замѣтилъ,
когда вы изволили сѣсть.
Отвѣчаетъ съ видимою неохотою.
— Тутъ... на одной станціи маленькой... какъ
бишь ее?
Я съ лукавствомъ:
— Козлова Засѣка?
Онъ — какъ зиркнетъ на меня глазищами: дога-
дался, стало быть, что я его призналъ! — и бубнитъ
басищемъ то своимъ:
— А песъ ее знаетъ... можетъ быть, и Козлова
Засѣка! Али нѣтъ ?.. Совсѣмъ нонѣ у меня на имена
памяти не стало!
Понимаете? Неправды-то сказать не хочетъ, про-
тивъ его убѣжденія — неправду сказать, а признаться
непріятно, — такъ онъ двусмыслицею отъ меня отъ-
ѣзжаетъ, и все мужика валяетъ, все мужика!.. А
глазищами такъ меня и буравитъ: дескать, ужъ если
ты догадался, то — гдѣ наше не пропадало! твое
счастье! но — будь деликатенъ, уважай инкогнито,
держи языкъ за зубами, вида не подавай!..
— Ладно, — думаю, — уважимъ!
Но въ то же время ужасный, знаете, аппетитъ
разыгрался: какъ бы мнѣ его, хоть немножко, на ин-
когнито этимъ подразнить... чтобы не въ обиду ста-
ло, понимаете, но такъ — только пощекотать, да уста-
новить фамильярность пріятную, на общемъ секретѣ?
312
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Сижу и улыбаюсь ему съ таинственностью при-
личною. Теперь уже онъ спрашиваетъ:
— Что это вы, господинъ, на меня, какъ выпу-
чились?
Все народнымъ, знаете, стилемъ продолжаетъ.
Отвѣчаю со значительностью:
— Откровенно сказать, немножко изумленъ, что
вижу васъ здѣсь...
Удивился.
— А гдѣ же мнѣ еще быть?
—. Да, — говорю, — конечно... утомленіе...
скромность... преклонные годы... болѣзненное со-
стояніе... но, все-таки, столь знаменательный день...
— Позвольте, — возражаетъ, — да вѣдь сегодня
28 августа?
— Именно, — подчеркиваю ему,—именно 28 ав-
густа... въ томъ-то и заковыка!
— Не понимаю васъ, — говоритъ, — мнѣ 29-го
обязательно въ Кейвѣ надо быть, съ сыномъ съѣхаться
условлено... Такъ чтобы изъ-подъ Тулы въ Кейвѣ
къ 29-му попасть, само собою означаетъ, что дол-
женъ я 28-го на машину сѣсть. Иначе никакъ не-
возможно !...
— Ахъ, ты, — думаю, — что значитъ геніаль-
ный-то человѣкъ! Сейчасъ на всякое лыко въ строку
отвѣтъ готовъ! Такъ и вертитъ! такъ и вертитъ!
Какую козюлю ни подпусти, — въ ту же минуту
ногтемъ придавитъ!
Вижу, привсталъ онъ, снимаетъ мѣшокъ свой
дорожный съ полки верхней. Пуда два вѣрныхъ
потянетъ, а онъ—словно мочалку банную дернулъ.
— Однако, — замѣчаю, — силку-то вы въ себѣ
сохранили... ничего!
— Да, — говоритъ, — живу, не жалуюсь.
Друзья.
313
— Дай Богъ всякому такъ сберечь себя до восьми-
десяти лѣтъ!
Улыбнулся:
— Ежели человѣкъ хорошій и силу свою не
употребляетъ во зло, то дай Богъ ему хоть и до ста!
Понимаете? По-своему, по-толстовскому сентенцію
пустилъ, этику разводитъ. Ну, я, конечно, насто-
рожился. Думаю: это — шалишь! Уважаю тебя без-
конечно, но въ свою толстовскую вѣру ты меня не
обратишь. Это — ахъ, оставьте! самому дороже!
Это — шалишь!
А Толстой, тѣмъ часомъ, мѣшокъ свой развязалъ
и — представьте себѣ! — вынимаетъ узелокъ, а въ
узелкѣ у него — бѣлый хлѣбъ, колбаса вареная и
двадцатка казенки! Да-съ! Ни больше, ни меньше!
Колбаса и двадцатка!...
Я глазамъ своимъ не вѣрю: какъ же это? веге-
таріанецъ-то? трезвенникъ?
А онъ себѣ наливаетъ дорожный стаканчикъ водки,
чкнулъ, облизнулся и говоритъ:
— Лихо!.. Не прикажете ли за компанію?
Ну, понимаете, отъ чести выпить по маленькой
съ Львомъ Николаевичемъ Толстымъ — этакую дико-
винную рѣдкость пережить — какой же дуракъ
откажется?... Къ тому же часъ адмиральскій...
Хватилъ за его здоровье. Однако, не преминулъ
намекнуть, что изумленъ.
— Развѣ, молъ, вы потребляете?
Отвѣчаетъ:
— Въ дорогѣ какъ же безъ этого?
— Позвольте! — наступаю, — да вѣдь водка
зло?
Возражаетъ:
— Нѣтъ, ежели понемногу, — отчего же?
314
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Да вѣдь она отъ дьявола! Кто былъ первый
винокуръ-то? Вспомните-ка.
Отмахнулся рукою:
— О! — говоритъ, — эти сказки для глупыхъ
мужиковъ выдуманы, чтобы вовсе съ круга не спи-
вались... А мы съ вами, надѣюсь, люди съ понима-
ніемъ.
Это ужъ мнѣ и не понравилось немножко, лице-
мѣріемъ показалось. А, съ другой стороны, какъ
будто и пріятно, знаете, что вотъ онъ — и Толстой,
а тоже съ хитрецой и двубокій, себѣ на умѣ, нашъ
братъ Исакій, какъ всѣ мы, грѣшные, люди-чело-
вѣчки... Онъ же опять наливаетъ и угощаетъ.
— Прошу покорно, не церемоньтесь... водка
хорошая, графская.
— Знаю, говорю, что графская... Ха-ха-ха!
И онъ тоже:
— Ха-ха-ха!
Спрашиваю:
— И дома вы тоже... пріемлете? при гостяхъ?
Качаетъ головою.
— Нѣтъ, дома при гостяхъ — неудобно.
Подмигнулъ ему:
— Скрываете?
— Нѣтъ, не то что скрываю. Что же тутъ
скрывать? Какой порокъ особенный? Нонѣ курица—
и та пьетъ. А графиня этого не любитъ.
Ага! Подается кремешокъ, размягчился: вонь
ужъ въ какія интимности я его вогналъ! О графинѣ
заговорилъ!
— Да, — замѣчаю какъ бы вскользь, — стро-
гонька ваша графиня... по всей Россіи молва о ней
идетъ.
Возражаетъ:
Друзья.
315
— Не то что строга, а безобразія въ домѣ не
обожаетъ. Помилуйте! Развѣ возможно, чтобы ка-
ждый день — дебошъ?
Озадачилъ! Соглашаюсь:
— Дебошъ, конечно, нехорошо... однако, —
откуда же?!
— Оттуда, что лѣзетъ къ намъ въ домъ всякій —
званый и незваный. Со всѣхъ, можетъ быть, Европъ!
Каково это для хозяйки? Сами извольте судить.
— Да... трудно ей!
— Съ утра до вечера — чаи, кофеи, шоколады...
это надо взять въ расчетъ. Мы одной убоины пу-
довъ десять въ мѣсяцъ гостямъ скормимъ!
— Но сами-то вы... не вкушаете?
— Какъ не вкушать? Кабы не ѣли, то и живы
не были бы.
Я — опять съ лукавствомъ:
— Ну, положимъ, мы-то съ вами знаемъ, чѣмъ
люди живы.
Этотъ мой намекъ ему, должно быть, не понра-
вился, слишкомъ прозрачнымъ показался. Нахмурился
и бурчитъ:
— Рабочему человѣку безъ мяса нельзя... рабо-
чему человѣку силы набираться надо...
— А вѣдь я было думалъ, что вы питаетесь
только злаками?
— Помилуйте! за что же? Что я — корова или
лошадь, чтобы одни злаки жевать?
— Виноватъ, я не такъ выразился. Хотѣлъ
сказать: придерживаетесь вегетаріанской кухни?
— Какой-съ?
Даже зло меня взяло. Ну, чего, — думаю, —
ролю-то играешь, ломаешься? Однако, сдержался.
Упрощаю тонъ:
316
Дождя ОТШУМѢВШАГО клпли.
— Растительные продукты потребляете?
— Терпѣть ихъ не могу... сами видѣли: какъ
водку пили, колбасою закусывалъ.
— Я думалъ, это вы — тоже только по дорож-
ному положенію?
— Нѣтъ, я всегда... Мясца — всегда... На
первой недѣлѣ Великаго поста, на Страстной, дѣй-
ствительно не вкушаю, а то — всегда.
Часъ отъ часа не легче!
— Вы признаете посты?
Онъ взглянулъ на меня дико:
— Какъ же не признавать? Чай, они устано-
вленные... Великій постъ, Петровки, Филипповки,
Успленья-матушка.
Прежде я не вѣрилъ глазамъ своимъ, теперь
ушамъ едва вѣрилъ! А Толстой, знай, бубнитъ:
— По слабости здоровья, дѣйствительно, соблю-
дать поста въ полной строгости не могу, — такъ
мнѣ-то и врачъ приказалъ, и батюшка, отецъ Николай,
разрѣшаютъ, не взыскиваютъ на духу-то... Правда,
маленькую эпитимью наложили... да это — что
же! всегда съ полнымъ моимъ удовольствіемъ...
поклоновъ сто-двѣсти отмотать — плевое дѣло, и
въ расчетъ не возьму.
— Эпитимью? На духу? Отецъ Николай? Сто
поклоновъ?
Я былъ рѣшительно сбитъ съ толка. А Толстой
оставался совершенно невозмутимымъ и смотрѣлъ
ясно.
— Послушайте, — говорю, — да развѣ вы сохра-
няете отношенія съ духовенствомъ?
— Съ чего же мнѣ ихъ не сохранять? Чай, при
селѣ живемъ. Храмъ-то Божій у самой нашей усадьбы,
вотъ этакъ наискосокъ.
Друзья.
317
— Ну, а какъ же... ужъ извините, пожалуйста...
какъ же вы — того... насчетъ отлученія отъ церкви ?
Отвѣчаетъ преспокойно:
— На случай отлученія я на свое мѣсто мальца
ставлю.
— Мальца?!
— Н-да... Племянникъ у меня есть, сурьезный
парень... Тоже изъ графовъ молодыхъ иные радѣютъ
помочь мнѣ, стоять иной разъ, вмѣсто меня, за
конторкою-то.
— За какою конторкою?
— Извѣстно за какою: за ктиторскою.
— Извините, но — какое же вамъ дѣло до
ктиторской конторки ?
— Да — ежели міръ меня въ ктиторы выбралъ?
— А-а-а! Ну, это — другое дѣло! Теперь я
понялъ! Это интересно!
Странно, однако, какъ это ни Сергѣенко, ни
Тенеромо не отмѣтили столь замѣчательнаго факта,
что крестьяне Ясной Поляны, въ знакъ любви, вы-
брали великаго писателя земли русской своимъ при-
ходскимъ ктиторомъ. Замѣчаю:
— Такія событія слѣдовало бы оглашать въ га-
зетахъ!
Скромничаетъ:
— Помилуйте, господинъ! Что вы! Если о каж-
домъ ктиторѣ въ газеты сообщать, въ газетахъ и
мѣста не хватитъ:
Однако, по глазамъ вижу: доволенъ! Возражаю
съ удареніемъ:
— Не о всѣхъ, но есть нѣкоторые... о нихъ
нужно!
Разнѣжился старикъ, сталъ откровенничать.
— Я, по правдѣ говоря, очень неохотно въ кти-
318
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
торы-то пошелъ, можно сказать, силою меня міръ-то
взялъ, противъ воли...
— Ну, еще бы!
— Ну, міръ велитъ, — дѣлать нечего, надо слу-
шать, міра не перекричишь. Опять же графинѣ
было угодно. Потѣшь, говоритъ, мужичковъ! поди
въ ктиторы! Ну, знаете, графиня она властная:
что скажетъ, ея воля законъ!
— Такъ, такъ... слыхали, слыхали ...
— А что ктиторской обязанности касающе —
доложу я вамъ, сударь мой, самая она непріятная и
отвѣтственная. И совершенная ваша правда: рѣши-
тельно отъ церкви отлучиться нельзя. Потому, по-
нимаете, свѣчная выручка, храмовые вклады, перехо-
дящія суммы...
— Но вы же сказали: вамъ молодые графы
помогаютъ?
— Да — что! Какая отъ нихъ помощь! Пустая
публика! Куда они годятся! Одна канитель!
Даже сконфузилъ меня: не радъ, что загово-
рилъ! Вотъ ужъ не ожидалъ, чтобы Левъ Николае-
вичъ могъ такъ рѣзко отзываться о своемъ потом-
ствѣ. А онъ-то честитъ, онъ-то, знай, честитъ:
— Отъ нихъ, говоритъ, имѣнію одно разореніе
и безпорядокъ. Все врозь тащатъ. У меня по гра-
финѣ Марьѣ Антоновнѣ сердце убивается. Оставятъ
ее сынки да внучки нищею на старости лѣтъ.
— Виноватъ, — говорю, — какъ: Марьѣ Анто-
новнѣ? Графиню же Софьей Андреевной зовутъ?
— Кто это вамъ сказалъ? Никогда ни Софьей,
ни Андреевной не была, — отродясь Марья Анто-
новна!
— Но я самъ читалъ въ газетахъ...
— Врутъ, батюшка, ваши газеты! плюньте имъ
Друзья.
319
въ глаза! Я при графинѣ, слава Богу, пятьдесятъ
годовъ нахожусь, — пора мнѣ, стало быть, знать,
что она Марья Антоновна, а Софьей Андреевной
никогда не бывала... И отецъ ея былъ Антонъ, и
она Антоновна.
Ну, понимаете, не спорить же мнѣ противъ оче-
видности : кому же какъ не мужу знать, какъ зовутъ
его жену? Но только — подивился я тогда и по-
сѣтовалъ на газеты наши: нечего сказать, хорошо
онѣ насъ освѣдомляютъ! А старикъ — ну просто
непріятно! — такъ и катаетъ, такъ и катаетъ:
— Кабы, говоритъ, моя воля, такъ я бы, гово-
ритъ, лоботрясовъ этихъ, молодыхъ графовъ, къ
усадьбѣ на версту не подпустилъ бы!
Вижу: даже искры у него въ глазахъ запрыгали.
Неловко мнѣ. Погрозилъ ему перстомъ этакъ игриво:
— Ай-айай! А вѣдь нельзя противиться злу!
Отвѣчаетъ съ негодованіемъ:
— Именно, сударь, золотое слово сказали, что
никакихъ силъ моихъ не хватитъ противиться ихнему
злу, потому что — народъ самый неосновательный
и лѣзетъ нахрапомъ...
Фу-ты, Господи Боже мой! Терпѣть я не могу
носъ свой въ чужія семейныя тайны совать, а онъ-то
сыплетъ, онъ-то разливается... Чтобы сбить его съ
темы этой, заговорилъ о земельныхъ отношеніяхъ.
— У васъ, — говорю, — крестьяне благоден-
ствуютъ?
— Ничего, — рванулъ грубо такъ. — Что имъ,
лодырямъ, дѣлается? Пьянствуютъ да недоимку ко-
пятъ.
— Вѣдь въ земельныхъ вопросахъ вашъ руково-
дитель, кажется, Генри Джорджъ?
Опять залукавилъ, заактерствовалъ, будто не по-
320
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
нимаетъ, несносный человѣкъ! Нечего дѣлать, по-
ясняю:
— Въ земельномъ устройствѣ вы Генри Джорджа,
англичанина, придерживаетесь?
— Ахъ, говоритъ, виноватъ! Не разслышалъ!
Вы — насчетъ управляющаго? Генрихъ Егорычемъ
зовутъ... Какже, держимъ такого для агрономиче-
ской части... Только онъ не англичанинъ будетъ,
а нѣмецъ.
Опять таки и противъ того я спорить не сталъ:
конечно, Толстой лучше, чѣмъ я, освѣдомленъ, какой
націи Генри Джорджъ. Онъ же продолжаетъ:
— Только этотъ Генрихъ Егорычъ — тоже, до-
ложу вамъ, парень-ухо: пальца въ ротъ ему не клади.
Ужъ который годъ я докладываю графинѣ, что надо
его въ шею прогнать... такъ вотъ нѣтъ — себѣ
въ убытокъ держатъ: конфузятся, что образованный
нѣмецъ.
— Позвольте, говорю. Какъ держатъ? Откуда
прогнать? Развѣ Генри Джорджъ у васъ въ имѣніи
проживаетъ?
— Понятное дѣло, что въ имѣніи! Гдѣ же ему
еще жить? При своемъ мѣстѣ служенія находится.
— Вообразите: я, откровенно сказать, думалъ,
что Генри Джорджъ давно умеръ.
— Помилуйте! Съ чего ему? Этакій бычина не-
помѣрный! Здоровѣе насъ съ вами. И лодырь же,
тоже, доложу вамъ. Только и дѣлаетъ что за
бабьими хвостами прихлобыстываетъ.
— Да что вы? Ученый-то?
— Что жъ что ученый? Конечно, тоже живъ
человѣкъ, о живомъ и думаетъ.
— Г-мь, — думаю, — недурная сентенція въ
устахъ автора п Воскресеніяи!
Друзья.
321
Прищуриваюсь этакъ на него:
— Да, — говорю, — только отъ подобныхъ жи-
выхъ думъ Катюша погибла.
Онъ только рукою махнулъ:
— И не говорите! Развѣ Катька — одна? И
Пелагея-прачка, и Анна-пололка... всѣ тамъ и легли
и встали!.. Непремѣнно этого хахаля убрать отъ
насъ надо, и то противъ мужиковъ — скандалъ.
— Скажите! — удивился я, — а вѣдь всѣ увѣ-
рены, что вы за Генри Джорджа горою стоите!
Ажъ окрысился:
— Съ какой мнѣ стати? Что вы, господинъ?
Да, кабы не графиня, я бы его, дармоѣда... У
насъ съ нимъ, можетъ, до драки доходило! Вотъ ка-
ково мы другъ друга любимъ...
Я такъ и подскочилъ.
— До драки?!
Чуть я не крикнулъ:
— Левъ Николаичъ!!!
А онъ:
— Что же, что онъ нѣмецъ, — стало быть, ему
и въ зубы не загляни? Нѣмцы-то, поди, не святые,
а тоже, какъ и мы, грѣшные!.. Графиня мирволить.
Уважаетъ германскую націю. Въ совершенный убы-
токъ себѣ... А я — что же могу? Конечно, гра-
финя за преданность мою удостаиваетъ меня иногда
чтобы съ нею о дѣлахъ совѣщаться. Но все же
я человѣкъ подневольный и даже не управляющій
какой-нибудь, а такъ — какъ бы вродѣ, что въ
старину назывались, бурмистръ...
Ну, слышу, опять пошли семейныя ламентаціи!
Удивительный человѣкъ! Міровой геній, а такту —
извините: никакого! Языкъ на мокромъ мѣстѣ: что
есть въ печи, все на столъ мечи!
А. В. Амфитеатровъ. IX. 21
322
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ
Въ такихъ-то бесѣдахъ поучительныхъ доѣхали
мы до станціи Поныри. Тутъ мнѣ вылѣзать... Жаль,
а дѣлать нечего! Встаю, откланиваюсь.
— Искренно, —говорю, — счастливъ вашею пріят-
нѣйшею встрѣчею и лестнымъ знакомствомъ! Вѣкъ
не забуду этихъ достопамятныхъ минутъ! Умирать
буду — дѣтямъ закажу, чтобы чтили и помнили!
Представьте: такъ я его растрогалъ, что старикъ-
то сконфузился, покраснѣлъ, заморгалъ.
— Что вы, — говоритъ, — господинъ, что вы!..
Какъ можно?.. Намъ самимъ оченно пріятно...
Честь на моей сторонѣ...
Я только руками отмахиваюсь:
— Нѣтъ, нѣтъ, ужъ этого я и слышать отъ васъ
не хочу!.. Это ужъ униженіе паче гордости!.. Этого
вы мнѣ не говорите!..
Онъ бормочетъ:
— Ну, какъ угодно-съ... какъ вамъ будетъ
угодно съ...
А меня восторгъ охватилъ, — слеза проши-
баетъ.
— Дайте, — говорю, —дайте мнѣ еіце разъ пожать
могущественную руку, которой мы обязаны „Хол-
стомѣромь" и „Анною Карениною“.
Просвѣтлѣлъ... А еше говорятъ, будто онъ
старыхъ своихъ сочиненій не любитъ!
— Ахъ, — говоритъ, — вы и про „Холстомѣра44
и про „Анну Каренину“ слыхали?
— Да кто же про нихъ не слыхалъ?
Да-съ, — говоритъ, — точно, что „Холсто-
мѣръ* всему нашему конскому заводу былъ краса и
радость...
— А „Анна Каренинаи -то! „Анна Каренина “-то! —
восхищаюсь я.
Друзья.
323
— Да, — подтверждаетъ, — и „Анна Каренина"
была кобылка — ничего себѣ... лошадь!..
Заигрался старикъ: пересолилъ, знаете!
Но тутъ же омрачился:
— Только представьте себѣ, какое горе: вѣдь
„Холстомѣръ"-то нашъ, побывшился... околѣлъ!
— Да я же знаю! Читалъ!
— И Богъ его знаетъ съ чего: опоили, что
ли?.. Мытъ напалъ... Пришлось живодеру от-
дать.
— Какъ же! какъ же! помню! Еще потомъ
трупъ его въ оврагѣ волки сглодали...
— Такъ точно-съ... какъ обыкновенно... куда
же его еще? татарамъ на маханину, что ли?.. Уди-
вительно, однако, какъ вы обо всѣхъ нашихъ обсто-
ятельствахъ освѣдомлены!
— Кто же не освѣдомленъ, глубокоуважаемый?
кто?
— Нѣть, я, собственно, потому, что встрѣчать-
то васъ раньше въ нашихъ палестинахъ какъ будто
не приходилось...
Ну, понимаю: вызовъ—представиться. Достаю
бумажникъ, вынимаю визитную карточку.
— Позвольте рекомендоваться: Антонъ Петро-
вичъ Воспаряевъ, агентъ страхового общества „Под-
топка".
Толстой карточку взялъ, а пальцы — корявые,
рабочіе. Вертитъ ее въ рукахъ, конфузливо этакъ,
пеумѣло.
— Покорнѣйше благодаримъ-съ... Ужъ изви-
ните, что тѣмъ же соотвѣтствовать вамъ не могу...
Мы люди простые, карточекъ не держимъ...
Но я схватилъ его за руки-то мозолистыя, трясу,
а въ горлѣ духъ захватило, и слезы по щекамъ льются:
21*
324 Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ
— Да — зачѣмъ вамъ визитныя карточки? Кто
же васъ не знаетъ? Васъ? Гордость нашу? Славу
нашу? Васъ? Васъ? Васъ?
Инда онъ меня даже какъ будто испугался и отъ
себя слегка отталкивать сталъ.
А на станціи, между тѣмъ, слышу: второй зво-
нокъ къ отправленію. Хочешь, не хочешь, — уходи
изъ вагона-то. Толстой — Толстымъ, а дѣло —
дѣломъ.
На платформѣ, однако, я не выдержалъ. Вижу:
Толстой изъ окна вагоннаго на меня зорко-зорко
смотритъ и даже какъ бы съ подозрительностью.
Думаю:
— Дай хоть на прощанье сошкольничаю —
шутку сшучу!
Подошелъ къ окну, еще разъ руку протягиваю.
— Прощайте, — говорю, — Левъ Николаевичъ!
Счастливой вамъ дороги! Земной поклонъ вамъ
кладу отъ всей публики русской...
А поѣздъ, замѣтьте, уже на отходѣ...
— Прощайте господинъ, — говоритъ и онъ изъ
окна, — счастливо оставаться! И вамъ желаю
тоже всякаго въ дѣлахъ вашихъ преуспѣянія. Но
только это ваша ошибка: меня не Левъ Николаевичъ
зовутъ, а, извините, Сидоръ Никаноровнчъ...
Понимаете? До конца выдержалъ себя, — такъ
и не нарушилъ инкогнито! Этакій характерный
старичина!
Тронулся поѣздъ. Долго я вслѣдъ Толстому
шляпою махалъ, а онъ то мнѣ изъ окна — картузомъ,
онъ-то мнѣ картузомъ!..
1908.
Желѣзнодорожный разбой.
Старинный разбой на большихъ дорогахъ умеръ
вмѣстѣ съ большими дорогами. Взамѣнъ народился
разбой на желѣзныхъ дорогіхъ. То въ Одессѣ жен-
шину прикололи въ купэ, то на нижегородской линіи
изранили инженера. Съ послѣднимъ грабители по-
пали впросакъ: думали взять 45,000 руб., которые
инженеръ дѣйствительно получилъ въ этотъ самый
день изъ банка, но сейчасъ же и перевелъ телегра-
фомъ въ другой банкъ: при немъ въ купэ было
всего девяносто рублей; ими разбойники и восполь-
зовались, задешево проливъ кровь человѣческую.
Грабителей было двое. Инженеръ лежалъ на по-
душкахъ, головою къ дверцѣ купэ. Одинъ разбой-
никъ отворилъ дверцу, а другой въ то же мгновеніе
нанесъ ударъ кинжаломъ: раненый приподнялся было,
но второй ударъ, съ затылка, свалиль его замертво.
Лѣтъ семь-восемь тому назадъ, возвращаясь изъ-
за границы, я разговорился въ поѣздѣ съ жандарм-
скимъ офицеромъ, весьма любезнымъ и сообщитель-
нымъ человѣкомъ. Не помню на какой станціи, —
чуть ли не въ ГІетроковѣ, — онъ, взглянувъ въ
окно, вдругъ возопилъ:
— Ахъ, бестіи!
И стремительно выбѣжалъ изъ вагона.
326
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Я — къ окну: кого онъ тамъ увидалъ? кого
побѣжалъ „ташшить и не пушшать"? Однако, вижу:
никакихъ насильственныхъ дѣйствій спутникъ мой не
проявляетъ, а только прогуливается по платформѣ,
но съ какою-то особенною выразительностью, тор-
жественно, словно на показъ прогуливается. Наблю-
дая далѣе, я замѣтилъ, что прогулка жандарма по-
чему-то совсѣмъ не нравится двумъ молодымъ лю-
дямъ, довольно изящно одѣтымъ, атлетическаго сло-
женія. Они отошли къ лѣтнему буфету, выпили по
кружкѣ пива и, несмотря на второй звонокъ, не
спѣшили назадъ въ поѣздъ. Офицеръ, между тѣмъ,
стоя на подножкѣ вагона, тихо говорилъ что-то
станціонному жандарму, а тотъ держалъ руку подъ
козырекъ. Послѣ третьяго звонка спутникъ мой
возвратился и усѣлся на мѣсто, веселый и довольный.
— Видѣли этихъ двухъ негодяевъ? — сказалъ
онъ мнѣ, — запомните ихъ въ лицо. Если приве-
детъ случай встрѣтиться когда-нибудь въ вагонѣ,
сейчасъ же переходите въ другой. Опаснѣйшее же-
лѣзнодорожное жулье! Посмотрите, посмотрите: не
сѣли въ поѣздъ, остались... ну, въ городѣ-то не
нашалятъ: я жандарма предупредилъ, за ними слѣ-
дить будутъ.
— Отчего же, если они извѣстны въ лицо, вы
просто не арестовали ихъ?
— На какомъ же основаніи? На нихъ только
подозрѣній много, а они даже не судились ни разу.
Паспорта у нихъ чистые. Слѣдить за ними я могу
приказать, но арестовать — уже превышеніе власти:
не оберешься потомъ хлопотъ. Да одинъ изъ нихъ
еще германскій подданный...
Въ другой разъ на тереспольскомъ вокзалѣ, въ
Варшавѣ, мѣстный старожилъ показалъ мнѣ очень
Желѣзнодорожный разбой.
327
любопытную группу „обывательской самозащиты".
Пришелъ брестскій поѣздъ. Толпа пассажировъ, вы-
сыпавшихъ изъ вагона, запрудила платформу. Когда
она посхлынула немножко, изъ вагона третьяго
класса вышелъ огромнаго роста молодой еврей.
— Ба! — сказалъ мой знакомый, замѣтивъ бо-
гатыря,— вы сейчасѣ увидите интереснаго человѣка.
Слѣдомъ за молодымъ евреемъ показался дрях-
лый, согбенный старичокъ, почти нищенскаго вида,
а за нимъ опять трехъ-аршинный молодецъ, съ пле-
чами Самсона. Вся эта троица шла по платформѣ
весьма безпечно, будто бы — чужіе между собою,
но старикъ все время держался въ серединѣ, а
парни (одинъ — наискось слѣва, впереди, дру-
гой — точно такъ же справа, позади) — глазъ съ
него не спускали.
— Цадикъ, что ли, какой-нибудь? — спросилъ я
знакомаго.
— Нѣтъ, но особа не малозначущая. Это — че-
ловѣкъ, который если захочетъ, — завтра же въ
Варшавѣ будетъ фунтъ мяса по рублю. Вамъ не
разсказывали про тайный синдикатъ, управляющій
нашимъ городскимъ продовольствіемъ?
— Говорили мнѣ, но я не вѣрилъ: слишкомъ
ужъ сложная стачка.
— Нѣтъ, вы вѣрьте. Этотъ вотъ Маѳусаилъ —
казначей ихній. Это онъ — по посадамъ за сбо-
ромъ ѣздилъ, векселя на деньги мѣнялъ. Вѣдь у
нихъ, чтобы уликъ не было, не ведется никакихъ
книгъ и записей: все — на память двухъ-трехъ во-
ротилъ, да на вѣру вотъ этому старику. Дѣйстви-
тельно, честнѣйшій человѣкъ: стоитъ вѣры. Распо-
трошить сейчасъ его халатъ, такъ сотни тысячъ по-
сыплются.
328
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— И не боится онъ ѣздить по желѣзнымъ до-
рогамъ? Вѣдь у васъ тутъ идетъ, говорятъ, страш-
ное воровство?
— Батюшка, чтобы его обокрасть, надо его
вспороть: въ карманахъ у него грошика мѣднаго не
найдется. А чтобы его вспороть, надо, значитъ,
силой напасть, что въ вагонѣ третьяго класса, бит-
комъ полномъ народа, не слишкомъ-то возможно.
И, наконецъ, посмотрите, какихъ слоновъ онъ во-
зитъ сь собою тѣлохранителями... Подковы ло-
маютъ, двугривенные въ трубу вьютъ. Уже охоти-
лись, говорятъ, на него наши промыслители, да отъ-
ѣхали, не солоно хлебавъ, съ намятыми боками.
Старикъ-то, хотя и сѣдъ, а больше притворяется
развалиною: въ случаѣ надобности, и самъ еще по-
можетъ своимъ слонамъ сдачи дать.
Въ третій разъ, между Краковомъ и Львовомъ,
въ наше купэ влѣзъ какой-то неприглядный госпо-
динъ съ брильянтовою булавкою. Сидѣвшій насу-
противъ меня австрійскій офицеръ покосился на него
изъ-за „Кеие Ргеіе Ргеззе", потомъ положилъ газету
и, обратившись ко мнѣ, заговорилъ по-польски о
томъ, какъ теперь много по желѣзнымъ дорогамъ
расплодилось всякаго жулья:
— Воткнетъ этакая дрянь себѣ брильянтовую
булавку въ галстухъ и лѣзетъ въ первый классъ
высматривать перстни, цѣпочки, не топырится ли
карманъ отъ толстаго бумажника...
И пошелъ, и пошелъ. Я ждалъ скандала. Но
брильянтовый господинъ только пошевелился слегка
на мѣстѣ. А офицеръ не унимался.
— И всегда такіе господа въ брильянтахъ. Ло-
вятъ дураковъ! Опытный-то человѣкъ знаетъ, что —
у кого вь дорогѣ брильянты въ галстухѣ, у того,
Желѣзнодорожный разбой.
329
пожалуй, и склянка съ хлороформомъ въ кар-
манѣ.
Брильянтовый господинъ вынулъ сигару и спро-
силъ, ни къ кому не обращаясь:
— Позволено курить?
— Нѣтъ, — сказалъ офицеръ, — не позволено.
Купэ для некурящихъ.
Господинъ покорно вышелъ въ коридоръ и
остался тамъ. Офицеръ засмѣялся ему вслѣдъ:
— Ага! Сбѣжалъ!.. И совсѣмъ ему курить
не хотѣлось... Отъ меня удралъ.
— Вы ужъ очень жестоки, — замѣтилъ я. — А
вдруп> вы ошибаетесь, и это — порядочный человѣкъ.
Офицеръ даже обидѣлся.
— Этотъ-то—порядочный? Оставьте, пожалуйста!
Я здѣшній уроженецъ, колешу по краю, изъ конца
въ конецъ, по обязанностямъ службы пятнадцатый
годъ, пора мнѣ различать, который здѣсь человѣкъ —
порядочный, который — мошенникъ.
Пришелъ кондукторъ. Увидавъ господина въ
коридорѣ, онъ выразилъ на румяномъ, пучеглазомъ
лицѣ своемъ крайнее изумленіе совсѣмъ не восхи-
щеннаго свойства. Черезъ нѣсколько минутъ между
ними завязался крупный споръ, при чемъ кондукторъ
кричалъ на пассажира, а тотъ вяло огрызался. На
ближайшей станціи брильянтовый господинъ исчезъ.
Доѣхалъ ли онъ до мѣста назначенія, или пересѣлъ
въ другой вагонъ, не знаю.
— Что это за франтъ, съ которымъ вы брани-
лись? — спросилъ офицеръ кондуктора.
Тотъ сердито махнулъ рукою и пробормоталъ:
— А, чортъ съ нимъ, канальей...
Офицеръ бросилъ на меня торжествующій взглядъ:
— Вы видите: я былъ правъ!
330
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Ужасно много хищныхъ проходимцевъ скитается
по Ривьерѣ. Ницца и Монте-Карло — очаги, во-
кругъ которыхъ они вьются Я — одинъ изъ не-
многихъ русскихъ путешественниковъ, могущихъ по-
хвалиться, что, побывавъ въ Монте-Карло, не оста-
вилъ тамъ ни гроша, а, напротивъ, еще выигралъ
1.600 франковъ — и тутъ же забастовалъ навѣки,
хотя какая-то изъ моихъ сосѣдокъ по игрѣ, фран-
цуженка, совсѣмъ мнѣ незнакомая, увидавъ, что я
передаю мѣсто, пустила за это вслѣдъ мнѣ руга-
тельство, не совсѣмъ удобоповторимое и совсѣмъ
не лестное для моихъ мозговъ. Люди въ Монте-
Карло интереснѣе, чѣмъ деньги, и не столько при
самой рулеткѣ, сколько тѣ, что копошатся въ ея
окрестностяхъ, ловя крохи отъ стола ея. Боже мой,
что за каторжная толпа! Не бывалъ я на Сахалинѣ,
но думаю, что В. М. Дорошевичъ чувствовалъ себя
лицомъ къ лицу съ какимъ-нибудь Полуляховымъ
гораздо безопаснѣе чѣмъ блуждая въ змѣиныхъ
красотахъ земного рая, состоящаго на иждивеніи
дьявола-рулетки. Для низменной, полуживотной,
свирѣпой толпы, подонковъ общества, изобрѣтено
много оскорбительныхъ названій, но никогда мнѣ
не случалось видѣть людей, болѣе подходящихъ подъ
старинное слово, которое лишь въ нашъ вѣкъ стало
ругательствомъ, а прежде было просто классовымъ
опредѣленіемъ: „сволочь". Международная полу-
разбойничья, полунищенская шакалья стая, гдѣ ка-
ждый мужчина — лишь до случая не воръ и не
убійца, гдѣ каждая женщина — лишь до покупателя
не проститутка. Страшные элементы! И — тоже
все брильянтовые господа, въ сюртукахъ, надѣтыхъ,
подъ манишечною декораціей, прямо на голое гряз-
ное тѣло.
Желѣзнодорожный разбой.
331
Люди, хорошо знакомые съ Монте-Карло и нра-
вами Ривьеры, особенно предостерегаютъ противъ
шулеровъ, разъѣзжающихъ въ поѣздахъ, обыкновенно,
парочками. Завязываютъ разговоръ, вкрадываются
въ симпатію, непремѣнно бранятъ игру и рулетку,
затѣмъ появляется откуда-то колода картъ:
— Ъхать еще долго... не переметнуться ли?
Такъ — шутки ради, чтобы убить время.
Банкъ заложенъ, а черезъ четверть часа жертва
обобрана и воетъ:
— Раздѣли до-гола... Даже и для Монте-Карло
ни грошика не оставили!
Между этими шулерами попадаются настоящіе
Картуши — не только съ ястребиными глазами, но
и съ когтями. Улучивъ въ купэ одинокаго пасса-
жира, неподатливаго на соблазны, они безъ цере-
моніи хватаютъ его за горло и грабятъ по всѣмъ
правиламъ печальной памяти большихъ дорогъ: Іа
Ьопгзе ои Іа ѵіе! Подобные случаи нерѣдко выплы-
вали на свѣжую воду, — а сколько ихъ „замазано*
рулеточнымъ правительствомъ, необычайно трусли-
вымъ, когда пріобрѣтаютъ огласку скандалы, спо-
собные отпугнуть отъ Монте-Карло иностранцевъ!
Въ Миланѣ я познакомился съ молодымъ журнали-
стомъ. Онъ игрокъ. Въ разговорѣ объ язвахъ
Монте-Карло я сообщилъ ему, что на русскомъ
языкѣ есть очень сильная статья противъ рулетки
Вас. Ив. Немировича-Данченко, имя котораго въ
Италіи популярно, по многочисленнымъ переводамъ
его стихотвореній и нѣкоторыхъ романовъ.
— Есть памфлетъ Немировича-Данченко противъ
рулетки?! — обрадовался журналистъ. — Ахъ, ка-
кое несчастіе, что я не знаю по-русски!
— А что?
332
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Вотъ бы — перевести!.. Сразу можно стать
богатымъ человѣкомъ!
— Какимъ образомъ?
— Самымъ чистымъ и непредосудительнымъ. По-
ложимъ, вы поселились въ Ниццѣ и — выпустили
брошюру Немировича на трехъ языкахъ: француз-
скомъ, итальянскомъ, англійскомъ.
— Ну?
— Конечно, съ хорошею предварительною рекла-
мою, съ портретомъ, со статьею объ авторѣ...
Завтра же—ни одного экземпляра въ продажѣ, и
вы печатаете новое изданіе.
— Неужели публика на Ривьерѣ такъ чутка къ
печатному слову?
— Нѣтъ, публика не чутка, но администраторы
рулетки чутки: они купятъ книгу. Жарьте затѣмъ
изданіе за изданіемъ: ни одно не залежится. Ну,
въ концѣ-концовъ, конечно, станетъ невтерпежъ,
замолятъ о пощадѣ, придугь съ разными предложе-
ніями.
— И вы?
— И я благородно прогоню ихъ вонъ: какъ вы
смѣли?! Я не торгую своимъ перомъ!.. Я велъ про-
тивъ васъ честную войну по убѣжденію, но, если вы
осмѣливаетесь кричать, что я шантажистъ, заставляю-
щій васъ скупать мою книгу, такъ вотъ же вамъ:
я отказываюсь отъ дальнѣйшей репродукціи и завтра
же продамъ право изданія кому угодно, хоть пер-
вому встрѣчному! Мнѣ надоѣло возиться съ вашими
грязными исторіями...
— И дѣйствительно продадите?
— Конечно!.. Еще бы не продать? Завгра же
явится ко мнѣ книгопродавецъ (журналистъ назвалъ
мнѣ даже имя, но не вспомню сейчасъ какое) и
Желѣзнодорожный разбой.
333
начнеть торговаться, не продамъ ли я свои труды
въ его собственность? Я заломлю съ него сто ты-
сячъ франковъ; онъ предложитъ десять тысячъ, и
и на пятидесяти мы сойдемся... Я, передавая ему
право, дамъ серьезнѣйшій совѣтъ, — не медлить
дальнѣйшими изданіями, потому что книга какъ
разъ въ ходу, и надо ковать желѣзо, пока горячо.
Онъ душевно поблагодаритъ за товарищеское участіе
и — аминь: памфлетъ какъ въ воду канулъ. Много
они ихъ такъ скупили!
— Позвольте. Но зачѣмъ же вамъ для столь лов-
кой операціи нужны русскій языкъ и Немировичъ?
Развѣ вы не можете добиться такихъ же резуль-
татовъ, написавъ свой собственный памфлетъ?
Журналистъ вздохнулъ:
— Имени у меня нѣтъ. Что имъ какой-нибудь
Г—ни? Такъ, проигравшійся злецъ, неудачникъ.
Кому онъ нуженъ? Ну, дать ему тысячу франковъ
на голодные зубы, чтобы молчалъ, не лаялъ. А не
захочетъ,—и чортъ съ нимъ... Но имени они
боятся. О, имя — великое дѣло! Именемъ можно
горы двигать. Вотъ если бы вашъ Толстой напи-
салъ о рулеткѣ! — вдругъ вдохновился онъ, —
Боже мой! да вѣдь это— милліоны!..
И такъ у него горѣли глаза, и судорожно сокра-
щались пальцы, что я невольно отодвинулся, подумавъ:
— Однако, братъ, рулетка хороша, но тоже и
тебѣ въ лапы попасть — не обрадуешься!
Между желѣзнодорожными пиратами попадаются
удивительные ловкачи. Знаменитая Сонька Золотая
Ручка еще у всѣхъ въ памяти. А вотъ что мнѣ
разсказывалъ хорошій пріятель, недавно пріѣхавшій
изъ Вѣны:
— Было насъ въ купэ трое. Вдругъ входитъ
334
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
четвертый — очень изящный маленькаго роста, ста-
ричокъ, нѣмецъ, съ женскими манерами; въ рукахъ
у него маленькій кожаный сачокъ. Онъ очень взвол-
нованъ, руки трясутся.
— Простите, господа, — говоритъ онъ, — я по-
прошу позволенія пересѣсть къ вамъ изъ моего
купэ. Извиняюсь, что стѣсню васъ, но на послѣдней
станціи ко мнѣ сѣли какія-то личности, не внушаю-
щія довѣрія... А я, къ несчастью, везу съ собою
крупную сумму денегь... Я человѣкъ больной, сла-
бый... со мною все могутъ сдѣлать.
Дали ему мѣсто. Пошли взглянуть: что за Ри-
нальдо Ринальдини такіе забрались въ поѣздъ?
Дѣйствительно, рожи серьезныя: какъ Щедринъ,
знаешь, говоритъ—„ цыгане не цыгане, шулера не
шулера — иностранцы какіе-то!“ Словомъ: не то
что ночью въ лѣсу, а и среди бѣлаго дня, вдали
отъ городового, встрѣтиться непріятно. А старичокъ
дѣйствительно преболѣзненный. Едва усѣлся, какъ
вынулъ шприцъ и сдѣлалъ себѣ морфійное или
кокаинное впрыскиваніе. Хорошо. 'Ьдемъ. Дѣло
подъ вечеръ, въ окно туманъ лѣзетъ, міазмы съ
болотъ. Старичокъ проситъ закрыть окно. Закрыли.
Нѣкоторое время спустя распространяется въ купэ
какая-то гнуснѣйшая вонь. Надо открыть окно.
Старичокъ протестуетъ: сырость, ревматизмъ, лихо-
радки. •— Лучше, говоритъ, позвольте мнѣ озони-
ровать воздухъ нашего помѣщенія. Я всегда на та-
ковой случай вожу съ собою пульверизаторъ...
Но — только что онъ вытащилъ пульверизаторъ
изъ своего сачка,— какъ одинъ изъ нашей компа-
ніи, венгерецъ, здоровеннѣйшій парень молча всталъ,
взялъ старичка за шиворотъ и буквально выбро-
силъ его въ коридоръ вагона.
Желѣзнодорожный разбой.
335
— Что вы дѣлаете? — завопили мы, — за что?
какъ можно?
— А то, — говоритъ венгерецъ, — что иначе
мы черезъ полчаса всѣ спали бы крѣпкимъ сномъ,
а этотъ мошенникъ съ каторжниками изъ того
купэ очистили бы наши карманы. Эти пульвериза-
торы — штука извѣстная! Если я не правъ, то плутъ
вломится въ амбицію и сдѣлаетъ исторію, а — если
правъ, только мы его и видѣли... Пульверизаторъ!
Съ какой стати, спрашиваю васъ, у порядочнаго
человѣка въ дорогѣ будетъ съ собою пульвериза-
торъ?
— Но позвольте: у него, вообще, цѣлая аптека.
Онъ что-то впрыскивалъ себѣ.
— А почемъ я знаю что? Можетъ быть, ка-
кую-нибудь такую гадость, чтобы не заснуть вмѣстѣ
съ нами отъ хлороформа.
Всѣ эти милыя предположенія венгерецъ кри-
чалъ вовсе горло. Ни старичокъ, ни его компаньоны
не откликнулись ни звукомъ.
Должно быть, онъ былъ правъ: никакихъ по-
слѣдствій его грубость не вызвала.
Все это—усовершенствованные виды желѣзно-
дорожнаго пиратства. Но наши азіатскія желѣзныя
дороги подвергаются и самымъ первобытнымъ напа-
деніямъ. Въ Томскѣ мнѣ показывали хромого кон-
дуктора. Онъ сопровождалъ поѣздъ, шедшій со
скоростью... восьми верстъ въ часъ. Таежники бро-
сились на послѣдній вагонъ въ надеждѣ вспрыгнуть
на конечную площадку и оттуда ворваться въ по-
ѣздъ. Къ счастью, на площадкѣ стоялъ кондукторъ.
Не имѣя никакого оружія, онъ отбивался отъ бѣ-
гущихъ за поѣздомъ разбойниковъ ногами, а тѣ
изловчались рубнуть его топоромъ. Наконецъ, взявъ
336 Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
закругленія, поѣздъ прибавилъ ходу, и таежная шай-
ка отстала. У кондуктора оказалась обрублена
пятка на лѣвой ногѣ. За спасеніе поѣзда его на-
градили что-то очень щедро: кажется, разорились
чуть ли не на всѣ десять рублей. Съ тѣхъ поръ дозво-
лено было кондукторамъ сибирской желѣзной дороги
вооружиться револьверами, чего ранѣе, несмотря на
множество нападеній, упорно не разрѣшали. Очевид-
но, случай съ кондукторской пяткой доказалъ, что
какъ человѣкъ ни брыкливъ, отъ топора не отбры-
каешься!.. Въ Закавказьи поѣзда ходятъ хорошо,
но въ еще недавнее время быстрота не спасала отъ
грабителей. Закутавъ головы башлыкомъ, привычные
къ джигитовкѣ горцы съ полнымъ успѣхомъ опу-
скались на крыши вагоновъ съ низко висящихъ надъ
путемъ скалъ или вскакивали на подножки, пробѣ-
гали поѣздъ, хватали что подъ руку попало и —
исчезали такъ же волшебно, какъ появлялись. Иногда
этими продѣлками забавлялся даже не организован-
ный разбой, а такъ — хищническое дикое дурачество,
удали ради.
1900.
Аркадійское пожарище.
яГрудой пепла сталъ Пергамъ!*
О, „Аркадія*! бѣдная, уничтоженная, стертая въ
пухъ и прахъ „Аркадія*! Тебя нѣтъ болѣе, н все,
что было въ тебѣ пріятнаго, исчезло вмѣстѣ съ то-
бою !
Намъ, людямъ среді ихъ лѣтъ, аркадійское горе —
не горе, но я встрѣчаю старцевъ, убѣленныхъ сѣди-
нами, украшенныхъ розовыми лысинами со лба, что,
говорятъ, происходитъ отъ ума, и значительными
плѣшинами съ затылка, что является уже результа-
томъ любострастія. Старцевъ въ чинахъ, въ много-
тысячныхъ окладахъ, въ лондонскихъ сьютахъ, съ ро-
зочкой или орхидеей въ петличкѣ, и въ парижскихъ
галстухахъ. Они плачутъ, бѣдные старцы, — пла-
чутъ почти столько же горестно, какъ самъ владѣ-
лецъ „Аркадіи*, Поляковъ, а иные еще горше. Что
потерялъ Поляковъ? что у него сгорѣло? Зданіе.
Дерево. Балки и бревна. Поляковъ получитъ стра-
ховую премію и выстроитъ новое зданіе изъ новаго
дерева, съ новыми балками и бревнами. Но — ахъ!
того, что потеряли въ сгорѣвшей „Аркадіи* петер-
бургскіе старцы, уже не воротить и не выстроить
снова. Сгорѣло воспоминаніе: какое общество стра-
А. В. Амфитеатровъ. IX. 22
338
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
хуетъ воспоминанія? Сгорѣло эхо прошлаго: какое
общество выдаетъ премію за утрату и онѣмѣніе
искони привычнаго эха?
„Аркадія"!.. Сорокъ балетно-опереточныхъ вѣ-
ковъ смотрѣло на Петербургъ съ макушки этой гни-
лой, трухлявой пирамиды. О, мысль моя! расточись
по сему погорѣлому древу и ущекоти не послѣднія
времена его, когда оно отравилось демократическимъ
ядомъ, и сталъ обитать и посѣщать его сѣрый сред-
ній обыватель, охочій купить на грошъ пятака, но
тѣ славные годы, когда пышнымъ цвѣтомъ распу-
скался подъ сѣнью его петербургскій папильонажъ,
когда на сценѣ „Аркадіи" порхали „великія" италь-
янскія балерины, а за кулисами дѣйствительные стат-
скіе и тайные совѣтники, и мудрено сказать съ рѣ-
шительностью, кто порхалъ болѣе очаровательно.
— Гдѣ дѣвки?
— Замужъ выскакали.
— Гдѣ мужья?
— Померли.
— Гдѣ гробы?
— Черви съѣли.
— Гдѣ черви?
— Въ землю ушли.
Эта унылая русская присказка невольно вспоми-
нается мнѣ, когда я обращаю считающій персть на
порѣдѣвшіе ряды былыхъ аркадійскихъ ІіаЬіІиёз, от-
личавшихся отъ аркадскихъ пастушковъ лишь тѣмъ,
что, по недоразумѣнію судьбы, они, вмѣсто прови-
денціальнаго назначенія своего пасти овечекъ, упра-
вляли департаментами и водили въ сраженія войска.
Отъ этого въ департаментахъ часто приключалось
много бараньяго, а тамъ, въ глубинѣ Россіи, у на-
стоящихъ аркадскихъ пастушковъ, мужиками именуе-
Аркадій ское пожарище.
339
мыхъ, шла съ молотка послѣдняя овечка. Но малень-
кія непріятности не должны мѣшать большому удо-
вольствію, — сказалъ мудрецъ. Удовольствіе же
было большое, и много его было.
Да! оскудѣлъ петербургскій „папильонажъ"! Тай-
ные папильоны добраго, стараго аркадійскаго времени
частью впрямь уже „въ землю ушли", частью вы-
шли въ такіе саны и степени, что изъ павильоновъ
явныхъ должны были превратиться въ павильоновъ
потаенныхъ, папильонствуя уже безъ „книжки" (Іюп-
пу 8оіі яш шаі у репве! я разумѣю: абонементной,
конечно) и лишь въ тиши собственныхъ квартиръ и
укромно устроенныхъ уголковъ любви, — „эмуаровъ",
какъ сочинили теперь словцо парижане, впрочемъ
кажется больше изъ Нижняго-Новгорода; нѣкото-
рые, наконецъ, вмѣстѣ съ санами и степенями, удо-
стоились воспріять въ сердца свои духа лицемѣрія и
любоначалія. И сей нечистый, когда папильонъ ра-
скаявшійся встрѣчается съ павильономъ нераскаян-
нымъ, обязательно читаетъ послѣднему, устами пер-
ваго, моральную нотацію:
Нѣтъ, я не знаю
Тебя, старикъ. Пора бъ тебѣ усердно
Замаливать грѣхи свои: сѣдины
Шутамъ-забавникамъ нейдутъ. Да, снился
Мнѣ долго человѣкъ, такой же старый,
Въ конецъ испорченный, какъ ты, распухшій
Отъ пьянства и разврата, но проснулся
Я, къ счастію, и сномъ своимъ гнушаюсь...
— Знаете ли, — благосклонно говорилъ мнѣ
однажды нѣкто „великій міра сего", — кто долженъ
стать Генрихомъ V, тому нелишнее перебѣситься,
въ качествѣ принца Гарри, но, кто уже сталъ Ген-
рихомъ V, тому надо умѣть позабыть, что онъ былъ
22*
340
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
принцемъ Гарри... Эти Фальстафы, Пойнсы, ми-
стриссъ Купили... фи!
И, получивъ такой неожиданный репримандъ,
долго смотритъ нераскаянный папильонъ-Фальстафъ
вслѣдъ финансовому, путейскому, инженерному, же-
лѣзнодорожному Генриху V, насвистывая про себя,
въ состояніи полнаго ошеломленія, многозначительный
мотивчикъ Оффенбаха:
Въ нашъ вѣкъ повальной свистопляски,
Ногами вверхъ, внизъ головой,
Гуляетъ чортъ въ святѣйшей маскѣ
И шуіъ въ ливреѣ дѣловой..
Посуди! посуди!
Что же будетъ впереди?!
Такъ измерли, „погибоша, яко обрѣ*, тайные па-
пильоны былой „Аркадіи*. Что касается дѣйстви-
тельныхъ статскихъ, съ ними произошла самая про-
стая эволюціонная метаморфоза: они выслужились
въ тайные и, не утративъ чрезъ то принципіальнаго
папильонства, потеряли въ немъ практическую рѣз-
вость, ибо подагра — не тетка, и геморой — не
родимый братъ. Новымъ же притокомъ дѣйстви-
тельныхъ статскихъ совѣтниковъ кадры папильоновъ
освѣжаются слабо, такъ какъ — на что уже татары
въ ресторанахъ, а и тѣ нынѣ, махнувъ рукою, раз-
говариваютъ:
— Совсѣмъ теперь ничего не стоющій совѣт-
никъ пошелъ! Что онъ ѣстъ? Битокъ въ сметанѣ!
Какой это совѣтникъ?!
У прежняго совѣтника нутро веселилось и селе-
зенка ёкала. Сидитъ въ „Аркадіи* — самъ уфим-
скую землю, либо концессіонный куртажъ перевари-
ваетъ, середка у него сыта, ну и краешки играютъ. Пя-
литъ глаза на дѣвицу Бріанцу, губами жуетъ и думаетъ:
Арклдійское пожарище.
341
— Однако, и пятки!.. Безпремѣнно надобно
ей завтра, въ поощреніе таланта, брильянтовое колье
послать.
А нынѣшній совѣтникъ поджаростью и онколемъ
удрученъ. Онколь онъ, а не совѣтникъ. Смотришь
ему въ глаза и читаешь единую мысль:
— Аще бы ималъ чесо ограбити, облупихъ бы
оное яко фруктъ-апельсинъ. Но, понеже все, елико
бяшетъ въ Руссіи грабибельнаго, ограбяху предше-
ственники наши, того ради мужъ нарочито честенъ
явился есмь, плясавицы же и бахари яко блудницы и
тати числю! А, впрочемъ, если на чужой счетъ,
то — съ превеликимъ нашимъ удовольствіемъ.
Боже! Боже!.. Гдѣ теперь они, всѣ эти милые,
сытые, весело-чреватые люди, съ наивною похотью
въ ансьенъ-режимныхъ умахъ, съ дивною способ-
ностью цапать направо и налѣво куши, казенными
окладами непредвидѣнные, и еще съ большею при-
способленностью быстро переваривать эти, по акульему
схваченные и проглоченные, куши? „Дѣды! помню
васъ и я", какъ пѣлъ Денисъ Давыдовъ, упражняю-
щихся, будто не вѣсть какимъ серьезнымъ дѣломъ,
спорами о превосходствѣ Цукки надъ Бріанцою, Ли-
мидо надъ Дель-Эрою; состязающихся въ брильянто-
выхъ подношеніяхъ симъ „кумирамъ"; безжалостно
запустившихъ и засорившихъ дѣла во ввѣренныхъ
вамъ вѣдомствахъ, ибо некогда было вамъ ими за-
ниматься: надо было вести чуть не научную поле-
мику о поэзіи въ спинѣ Цукки, о стальномъ носкѣ
Дель-Эры, о штучкахъ Лимидо. Когда вышла въ
свѣтъ книга г. Плещеева „Нашъ балетъ", о ней
было много рецензій, но лишь одна — въ дальнемъ
„Уралѣ" или „Рудокопѣ" — выразила съ полною
силою все ея общественное значеніе. Книга „Нашъ
342
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
балетъ", гласила эта рецензія, собственно говоря, по
содержанію своему, конечно, не подлежитъ разбору
въ нашемъ изданіи, какъ въ органѣ горнопромыш-
ленниковъ. Но, къ удивленію нашему, именно въ
этой книгѣ мы нашли ключъ къ пониманію многихъ
недостатковъ и пробѣловъ въ нашемъ горномъ дѣлѣ,
создавшихся при вліяніи на оное, въ званіи дирек-
тора горнаго департамента, К. А. Скальковскаго и
минералога И. А. Кокшарова. Ибо книга „Нашъ ба-
летъ", полная именами этихъ просвѣщенныхъ покро-
вителей хореографическаго искусства, по крайней мѣ-
рѣ, открыла намъ, на что употребляли почтенные са-
новники драгоцѣнное время, котораго имъ такъ не хва-
тало для вниманія къ нуждамъ горной промышленности.
— О, дивныя аркадійскія тѣни!.. Вогь — Джіо-
ванина Лимидо, о которой кто-то изъ восторжен-
ныхъ папильоновъ выразился, что она „ногами дѣ-
лаетъ рулады и пируэтами поетъ". На нашъ
грубый взглядъ молодыхъ профановъ, это была
просто безобразная старуха, весьма быстро бол-
тавшая, въ тактъ скверной музыки, руками и ногами,
но папильоны зрѣли въ ней „какую-то эссенцію хо-
реографическаго классицизма, облеченнаго при этомъ
въ благородную, эстетическую форму". Курьезный
анекдотъ сохранился объ этой Лимидо. Балетоманъ
Похвисневъ ниписалъ для нея восьмистишіе, которое
знаменитая балерина должна была, подъ его начиты-
ваніе, заучить наизусть и сказать публикѣ. Пять
дней она учила стихи подъ руководствомъ автора,
но толку не добилась. Это для нея было труднѣе,
нежели дойти до Милана на пуантахъ, говорить
„Нашъ балеть". Чье положеніе въ анекдотѣ этомъ
глупѣе — бѣдной ли, безпамятной Лимидо, неспо-
собной зазубрить восемь любительскихъ стишковъ,
Аркадійское пожарище.
343
или папильона въ чинахъ, убившаго пять дней
жизни на столь производительное занятіе, какъ вну-
шеніе русскихъ стиховъ итальянской танцовщицѣ.—
дилемма, даже не требующая разрѣшенія: папильонъ
побилъ рекордъ.
Похвисневъ, Гриневъ, Базилевскій — странные,
комическіе призраки недавняго прошлаго, когда
пріѣздъ какой-нибудь Бріанцы или Бессонэ въ Арка-
дію или Ливадію заставлялъ многихъ изъ балетома-
новъ, собиравшихся кто за границу, кто въ деревню,
оставаться лѣтовать на берегахъ Большой Невки;
когда, отъ танцевъ Цукки въ „Эсмеральдѣ", по
классической фразѣ Похвиснева, „ плакали не только
въ ложахъ, но и въ партерѣ"; когда одинъ толстый
балетоманъ едва не умеръ отъ удара, прочитавъ
дерзкое стихотвореніе противъ итальянскихъ бале-
ринъ, написанное С. А. Андреевскимъ; когда газетно
состязались виконты Кабріоли д’Антрша съ Генера-
лами отъ Терпсихоры; когда беллетристъ Бѣжецкій,
слѣдуя модѣ, писалъ баллады въ честь Антоніэтты
Дель-Эры,—тоже одной изъ великихъ аркадійскихъ тѣ-
ней; когда, за многотысячными ужинами, оплаченными
по большей части Базилевскимъ, этою „золотою овцою
моего брата Кая", пили изъ потныхъ башмаковъ танцов-
щицъ, придавая себѣ аппетиту дурацкими виршами, —
въ родѣ сл ѣдующихъ, которыя заучивались балето-
манами наизусть, какъ верхъ поэтическаго остроумія:
Пью, поднявъ бокалъ Моэта,
Послѣ чуднаго жнго,
За красавицу балета
Въ роли славной „Камарго".
И въ адажіо узорномъ
Наша дива, въ новомъ ра§,
Исполненіемъ проворномъ
Поддержала Петипа!
344
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Милая папильонная Аркадія! Въ ней были свои
идеалы, своя исторія, своя пресса, своя этика...
Помню, какъ я, неопытный, впервые знакомящійся
съ Петербургомъ, молодой журналистъ, за однимъ
обѣдомъ, въ средѣ аркадійскихъ павильоновъ, — не
изъ самыхъ знаменитыхъ! — непочтительно выра-
зился о какой-то французской звѣздѣ, поминая ко-
торую въ разговорѣ, они даже голосъ понижали
вящшаго благоговѣнія ради. Папильоны уставились
на меня — кто съ сожалѣніемъ, кто съ презрѣніемъ,
кто съ ужасомъ: и не пожретъ же, дескать, земля
такого кощуна и святотатца!.. А когда общество
разошлось, мой въ немъ случайный Виргилій, старый-
длинный, худой адвокатъ, въ жидкой сѣдинѣ, при-
нялся отчитывать меня за мою выходку, и я впервые
видѣлъ этого спокойнаго, выдержаннаго человѣка
почти взбѣшеннымъ.
— Да что я сказалъ особеннаго? — оправды-
вался я, — почему ваша Ы заслуживаетъ большаго
почтенія, чѣмъ другія француженки? Такая же ко-
котка, какъ и всѣ.
Виргилій внезапно налился кровью и смѣнилъ
свой замогильный шопотъ на пронзительный визгъ:
— Кокотка-съ? кокотка-съ? — вопіялъ онъ, —
нѣтъ-съ! не кокотка! у нея однихъ брильянтовъ на
двѣсти тысячъ франковъ, — вотъ-съ какая она ко-
котка! У нея состояніе-съ, у нея средства-съ, а не
шишъ съ масломъ, какъ у нѣкоторыхъ-съ...
— Да вѣдь брильянты-то эти и состояніе все-
таки кокотнаго дѣла мастерствомъ же нажиты и до
сихъ поръ пріумножаются тѣмъ же самымъ спосо-
бомъ ? Не вы ли сами говорили мнѣ, что она обобрала
за этотъ сезонъ такого-то, такого-то и такого-то...
— Говорилъ. Такъ что же изъ этого?
Анкадійское пожарище.
345
— То, что я правъ: кокоткою она была — ко-
котка и есть.
Папильонъ махнулъ рукою:
— Нечего съ вами и говорить. Никогда вы
этой границы не поймете.
— Какой?
— А вотъ — гдѣ кончается кокотка, съ кото-
рою порядочному человѣку неудобно раскланяться
при обществѣ, и гдѣ начинается женщина, хотя и
доступной нравственности, но съ когорою вы обя-
заны раскланяться даже при своей женѣ, сестрѣ, ма-
тери. Нѣтъ, вы, пожалуйста, не называйте въ дру-
гой разъ Н кокоткою. Непріятности себѣ наживете
и смѣшнымъ станете. Это очень, очень порядочная
и уважаемая личность. Помилуйте! брильянтовъ на
двѣсти тысячъ франковъ! вилла на Ривьерѣ! шато
подъ Парижемъ! А вы: „кокоткаи !
А пресса аркадійская? Эта удивительная, фанта-
стическая пресса, тоже дѣлившаяся на большую и
малую и имѣвшая свои анкраморскія битвы, ведя ко-
торыя воюющія стороны взимали контрибуціи и съ
праваго и съ виноватаго? Къ чести петербургской
печати, въ аркадійской прессѣ почти не было жур-
налистовъ риг 8ап&: ее составляли странные сюжеты,
„владѣющіе перомъ“, но промысломъ своимъ из-
бравшіе околачиваться при какомъ-нибудь властномъ
учрежденіи, крупномъ коммерческомъ дѣлѣ или та-
роватомъ богачѣ. Имѣя громкіе, но голодные ти-
тулы и эффектное, но призрачное положеніе, они
завязывали связишки съ настоящею прессою, тискали
кое-гдѣ кое-какія статейки и когда начальникъ или
благодѣтель говорилъ:
— Устрой, пожалуйста, братецъ, чтобы „упомѣ-
стить“ эту штуку...
346
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Братецъ летѣлъ по редакціямъ и, найдя податли-
вую, „у помѣщалъ"-.
Были между этими балетно-папильонно-чиновпо-
мздоимно-газетными фэзерами субъекты, ухитрявшіеся
балансировать между печатью и самыми удивитель-
ными вѣдомствами. Одинъ, напр., дѣйствительный
статскій папильонъ вѣдомства „для чтенія въ серд-
цахъ" втирался въ редакціи какъ соглядатай, тонко
давалъ понять издателямъ свое тайное значеніе и,
играя на сей грозной струнѣ, извлекалъ изъ того
немалыя выгоды п почести. Въ редакціяхъ его счи-
тали полицейскимъ, а въ полиціи литераторомъ.
Другой, уже тайный павильонъ, кажется, нигдѣ, ни-
когда, ничего не писалъ и не печаталъ, но на его
обязанности лежало вырѣзывать изъ газетъ интерес-
нѣйшія свѣдѣнія и статьи для отправленія на про-
чтеніе одному весьма высокопоставленному лицу.
Этой странной и, казалось бы, невинной на первый
взглядъ должности было достаточно, чтобы старецъ,
получавшій по службѣ что-то тысячи полторы, жилъ
тысячъ на двадцать въ годъ, въ компаніи первыхъ
виверовъ и прожигателей жизни „веселящагося Петер-
бурга", да еще безъ счета должалъ. Умеръ онъ,
конечно, нищимъ.
Старецъ любилъ угоститься на чужой счетъ, по-
чему душа въ душу жилъ сь остальною „аркадій-
скою прессою". Вотъ приходитъ онъ какъ-то разъ
въ Аркадію и съ изумленіемъ видитъ, что изъ
„аркадійской прессы" нѣтъ въ саду ни одного че-
ловѣка. Бѣжитъ Поляковъ:
— Честь имѣю кланяться, ваше превосходитель-
ство!
— Э э-э... скажите, любезнѣйшій: гдѣ же, однако,
всѣ наши? Пустота у васъ сегодня какая-то... э-э-э...
Аркадійское пожарище.
347
— Всѣ тутъ-съ, ваше превосходительство; въ па-
вильонѣ сидятъ-съ.
— Э-э-э... почему же, однако, въ павильонѣ?
— Агентъ-съ изъ-за границы прибылъ, новую
марку шампанскаго въ Петербургѣ распространяетъ,—
такъ вотъ-съ просилъ меня, чтобы я предложилъ
господамъ „габитюямъ* ознакомиться.
— Э-э-э... даромъ?
— Какъ же иначе-съ?
— Новая марка, говорите вы, любезнѣйшій?
Э-э-э... знаете, это очень интересно! Э-э-э... это
очень, очень интересно!.. Э-э-э... знаете? прово-
дите-ка меня въ этотъ — какъ его? — павильонъ!
Я вѣдь знатокъ. Я... э-э-э... тоже попробую...
— Милости просимъ, ваше превосходительство.
Пришли въ павильонъ. Тамъ — „не стая воро-
новъ слеталась": цѣлое засѣданье „полупочтенныхъ"
папильоннаго званія. Между ними — юркій фран-
цузъ сопппіз-ѵоуа&еиг благороднѣйшаго типа. На
столѣ шампанскія бутылки и множество стакановъ.
Сидятъ мудрецы и смакуютъ.
— М-м-м... что-жъ, недурно! очень недурно!
— Съ игрой!
— Сладковато какъ будто, — замѣчаетъ кто-то.
— Да вѣдь какъ его разобрать, господа, э-э-э...—
вставляетъ мудрое слово только что пришедшій ста-
рецъ, — вѣдь мы его пьемъ... э-э-э... такъ ска-
зать, внѣ пространства и времени... Вотъ, если бы
его сравнить съ другими марками, болѣе намъ при-
вычными . .. э-э-э...
— Какую марку вы предпочитаете?—безстраст-
но спрашиваетъ великолѣпный коммивояжеръ.
— Я? Э-э-э ... Моэтъ! Этотъ чудный моэтъ, царь
напитковъ!..
348
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Человѣкъ!-принеси двѣ бутылки моэту!
— А я вотъ, — заявляетъ другой полупочтен-
ный, — моэту въ ротъ взять не могу, одно ропі-
шегу зес пью. А въ вашемъ шампанскомъ по-моему
только тотъ и есть недостатокъ, что оно на моэтъ
похоже...
— Человѣкъ! принеси двк бутылки ротшегу зес.
По заявленію остальныхъ полупочтенныхъ, по-
слѣдовало:
— Человѣкъ! принеси двѣ бутылки аи!
— Человѣкъ! принеси двѣ бутылки уайтъ старъ!
И такъ далѣе, и такъ далѣе. Компанія видить:
предстоитъ питва лютая и безмѣрная.
— Что же такъ пить-то? — раздаются голоса,—
натощакъ развѣ можно разсмаковать шампанское?
Сперва слѣдуетъ закусить, съѣсть мяса кусокъ, дичи,
что ли, — тогда совсѣмъ другой вкусъ...
— Человѣкъ! карточку! Господа! прошу васъ,
что кому угодно.
— А я вотъ, — хрипитъ одинъ толстякъ, —
шампанское только при хорошей сигарѣ люблю...
только тогда меня насчетъ его совершенствъ и
осѣняетъ...
— Человѣкъ! сигары! неси самыя лучшія...
И пошла писать губернія!
Тихо туманное утро въ столицѣ...
Старецъ и другой полупочтенный, качаясь, ѣдутъ
въ коляскѣ черезъ разводной мость и лопочутъ за-
плетающимися языками:
— Однако ... э-э-э... это даже жестоко, какъ
мы ... э-э-э... этого француза опили, объѣли...
э-э-э... вѣдь счетъ... э-э-э... сотни въ четыре, не
менѣе.
Аркадійское пожарище.
349
— Выручитъ свое! — отвѣчаетъ полупочтен-
ный, — нужна же ему, канальѣ, реклама: долженъ
заботиться о риЫісИё!
— Да, да... надо будетъ устроить ему хоро-
шую риЫісііё: премилый малый... э-э-э...
— Ну, что ты врешь? — перебилъ откровен-
ный спутникъ, — какъ это ты ему устроишь? Гдѣ у
насъ газеты, которыя новыя марки шампанскаго ста-
нутъ рекламировать? Самая поганая, и та за униже-
ніе почтетъ... Поживились около парня — и будетъ.
Вотъ и все.
— Э-э-э... какъ ты грубъ, мой милый! А, впро-
чемъ... э-э-э... я радъ, что, по крайней мѣрѣ, По-
ляковъ торговалъ хорошо...
Проходитъ два дня. У старика опять засосало
подъ ложечкою по даровой выпивкѣ, и ноги сами
понесли его въ „Аркадію" — не безъ расчета: не
встрѣтить ли тамъ опять доброхотнаго француза?..
У самаго входа въ садъ встрѣчаетъ Полякова —
мрачнаго, хмураго: едва кланяется, еле глядитъ...
— Э-э-э... что это вы, любезнѣйшій, какъ ту-
ча? А? э-э-э...
— Не съ чего радостнымъ-то быть, ваше пре-
восходительство. Одни убытки!
. — Наши здѣсь?
— Никакъ нѣтъ, съ того самаго вечера глазъ не
кажутъ, ваше превосходительство. Чего имъ!
— Ну, а французъ этотъ, скажите... э-э-э его
въ саду нѣту... случайно, э-э-э?
— Французъ-то? — воскликнулъ Поляковъ, и
глаза его засверкали, — французъ?.. Французъ этотъ,
ваше превосходительство, дошлѣе всѣхъ, про
хвостъ, оказался. Требовалъ того-этого, натребовалъ
чуть не на тысячу рублевъ, а, какъ счетъ подали,
350
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
вышелъ изъ павильона, будто бы по нужному дѣлу,—
да и растаялъ въ воздухѣ... ищи-свищи!.. На
квартиру къ нему посылалъ, — анъ, адресъ фаль-
шивый: никогда тамъ такого и не было.
— Скажите! — изумился старецъ, — слѣдова-
тельно, этотъ французъ былъ жуликъ?
— Жуликъ, ваше превосходительство, истинный
жуликъ! Плакали мои денежки.
Покачалъ старецъ головою и сказалъ съ презрѣ-
ніемъ:
— Сколько, однако, къ вамъ въ садъ жуликовъ
ходить! Просто бывать непріятно... Э-э-э... вы бы
того, приняли мѣры... А то — угощаетъ шампан-
скимъ, сидишь съ нимъ, пьешь и вдругъ... э-э-э...
жуликъ! Нехорошо!
То — старина, то и дѣяніе!
1900.
Изъ „Зачеркнутыхъ страницъ".
У одного изъ мировыхъ судей города Петербурга
не особенно давно разбиралось дѣло по обвиненію
артиста С. въ публичной ѣздѣ по Невскому, вер-
хомъ на французской актрисѣ П. Изъ разбиратель-
ства выяснилось, что артистъ С. ѣздилъ верхомъ на
француженкѣ П. не съ дурнымъ какимъ-либо умыс-
ломъ, но единственно затѣмъ, чтобы показать сте-
пень своей близости къ ней, француженкѣ, какому-
то уличному ловеласу, который приставалъ къ ак-
трисѣ П. и не хотѣлъ вѣрить, что артистъ С. — ея
знакомый. Актриса П. претензіи къ г. С. за наѣзд-
ническія упражненія его не имѣетъ и даже заявила
мировому судьѣ, что у нихъ во Франціи теперь это
такъ водится — ѣздить по улицамъ верхомъ на жен-
щинахъ, въ доказательство своего съ ними знаком-
ства.
Узнавъ изъ газетъ о фактѣ столь миѳологиче-
ской окраски, но, тѣмъ не менѣе, совершенно досто-
вѣрномъ, я отправился къ пріятелю, Эмилію Эрне-
стовичу де-Бетонь — старому обрусѣлому фран-
цузу — показать ему, какія у насъ на святой Руси
творятся чудеса въ рѣшетѣ, и разспросить, что и
какъ онъ о нихъ думаетъ. Французъ прочелъ, рас-
хохотался и руками замахалъ!
352
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Не можетъ быть! Это — анекдотъ!
— Однако, у мирового судьи ...
— Блага!
— Однако, протоколъ ...
— Не можетъ быть! А впрочемъ...
И вдругъ его осѣнило:
— Нашелъ! Я вамъ скажу, что это.
— Ну-съ?
— Это... это — сатира!
— Что-о?
— Ну, да! сатира! политическая аллегорія!
— Богъ съ вами! придетъ же въ голову!
— Я вамъ говорю: сатира! О! ваши журнали-
сты — хитрые! Они знаютъ, что у васъ, въ Рос-
сіи, очень много цензуръ, и умѣютъ находить
лазейку между цензуръ...
— Да это простая замѣтка въ ежедневной хро-
никѣ!
— О! быть сатирикомъ можно даже въ отдѣлѣ
отъѣзжающихъ и пріѣзжающихъ, даже въ справоч-
никѣ желѣзныхъ дорогъ.
— Вашими бы устами да медъ пить. То-то бы
у насъ Щедриныхъ развелось!.. Ну хорошо, пусть
будетъ по-вашему: сатира такъ сатира. На что же,
однако, милѣйшій мой Эмиль Эрнестовичъ ?
Онъ даже подпрыгнулъ:
— Какъ на что?! Но, разумѣется, само собою
понятно: на нашъ союзъ!
— Франко-русскій?!
— Ну, да! Удивляюсь, какъ вамъ не ясно! У
насъ, во Франціи, спросите любого буржуа, и онъ
вамъ эту аллегорію размотаетъ, какъ клубокъ ни-
токъ. Кому же изъ насъ неизвѣстно, что со вре-
менъ Тулона и Кронштадта вы, русскіе медвѣди, сѣли
Изъ «Зачеркнутыхъ страницъ*.
353
Франціи на плечи, и мы веземъ васъ, веземъ, какъ
добрые першероны ...
При этой клеветѣ во мнѣ заговорилъ патріотизмъ,
и я сердито перебилъ француза:
— Ну ужъ извините: это вы у насъ вотъ гдѣ
сидите, и мы васъ веземъ, а не вы насъ!
— Нѣтъ, мы васъ!
— Мы!!
— Мы!!!
— А займы?!
— А безъ насъ у васъ Вальдерзее давно бы
сидѣлъ парижскимъ генералъ-губернаторомъ!
— А Китай?
— Чтд Китай! Далеко Китай! Китаемъ насъ не
пугайте: не въ немъ коленкоръ! А вотъ — откач-
нись мы отъ васъ, и весь вашъ реваншъ тю-тю!
Останется, взамѣнъ всѣхъ мечтаній, одна статуя Страс-
бурга, да и той прусскіе новобранцы носъ отломятъ.
— Вы должны быть намъ признательны!
Нѣтъ, это вы должны!
— Вы!!
— Нѣтъ, вы!!!
— Если Россія будетъ въ опасности, французы
пойдутъ на врага ея какъ одинъ человѣкъ.
— Дудки!
— Вы смѣете сомнѣваться?
— Чего тамъ сомнѣваться? Увѣренъ. И вы на
нашего не пойдете, и мы на вашего не пойдемъ.
— О, да! Мы не забыли исторіи въ Фашодѣ...
— Помнить не лишнее.
— Русскій! Другъ мой! Неужели вы не видите,
что удивляете міръ своею неблагодарностью!
— Это объ Австріи принято говорить. Не о
насъ. Вы насъ съ Австріей не смѣшивайте: обижусь!
А. В. Амфитеатровъ. IX. 23
354
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Такія бурныя политическія драмы выходятъ у
насъ съ Эмилемъ Эрнестовичемъ почти при каждой
встрѣчѣ, что и естественно: я — патріотъ отечества
русскаго, онъ — патріотъ отечества французскаго, а
извѣстно, что два патріота вмѣстѣ — это сода и
кислота, изъ смѣшенія коихъ получаются шипучки
политическаго пустословія. Обыкновенно, отдавъ
послѣднему все должное и отъ насъ зависящее,
переругавшись всласть и до полнѣйшаго изнеможенія,
мы внезапно дѣлаемъ примирительную паузу, — и:
— А все-таки всегда скажу: вы, французы, хотя
и никуда не годитесь, а — народъ хорошій.
— Другъ мой! да развѣ я когда-нибудь отри-
цалъ величіе и достоинства русской націи?
— И Вольтеръ у васъ былъ, и Руссо, и Диде-
ротъ съ Даламберомъ...
— Ау васъ—графъ Алексѣй Андреевичъ Арак-
чеевъ! С?ие1 ^ёапі!
— Да, кабы его къ вамъ, а ихъ къ намъ, такъ,
пожалуй бы, и того...
— Еще какое „того“-то!
— Оптовое!
— Сразу два благоустройства
— Не было ни гроша, да вдругъ алтынъ!
— Вотъ видите. Говорю вамъ: мы и вы созданы
для братства! Мы—дѣти одной семьи! Мы и вы,—
какъ сказалъ вашъ великій Пушкинъ, который, къ
сожалѣнію, не всегда писалъ по-французски, —
Не боимся мы насмѣшекъ,
Мы сроднились межъ собой:
Мы точь-въ-точь двойной орѣшекъ
Подъ одною скорлупой.
— Ѵіѵе Іа Ргапсе!
— Ѵіѵе Іа Кііззіе!
Изъ «Зачеркнутыхъ страницъ*.
355
Накричавшись и наславословивши, мы жмемъ
другъ другу руки и расходимся, давая взаимно чест-
ное слово—не портить впредь своихъ печенокъ воз-
бужденіемъ политическихъ споровъ и разжиганіемъ
патріотическихъ страстей.
— Поймите же, дорогой мой,—бія себя въ грудь
кулачонками, жалобно говоритъ Эмилій Эрнесто
вичъ,—поймите, что вы уязвляете мое національное
самолюбіе. Не могу же я равнодушно слушать кол-
костей насчетъ того, что Наполеонъ съ арміей...
агпіёе! Іа ^гапбе аппёе!.. замерзали въ вашихъ снѣ-
гахъ, на подобіе таракановъ.
— Да и вы, батенька, щадите патріотизмъ ближ-
няго своего. Вы думаете, не болитъ мое русское
сердце, когда вы кричите на всю Европу, что у
насъ еще существуетъ крѣпостное право, и что
наши губернаторы ѣдятъ сальныя свѣчи вмѣсто мо-
роженаго.
Каюсь откровенно, — впрочемъ, и грѣхъ-то въ
полъ-грѣха, — даже не знаю: заслуживаю ли я за
него порицанія, или, наоборотъ Анны на шею, —
какъ у г. Сигмы, — „за неслужебныя заслуги". Каюсь
откровенно: движимый патріотическимъ одушевле-
ніемъ, радѣя о славѣ и доброй репутаціи своего оте-
чества, я, пользуясь легкомысліемъ и довѣрчивостью
Эмиля Эрнестовича, многое-таки и привираю въ
нашъ россійскій профитъ. Зная необузданный, хотя и
буржуазный, либерализмъ почтеннѣйшаго Эмиля, я—
когда даю ему свѣдѣнія о строѣ и прогрессѣ нашей
родины — употребляю всѣ усилія, чтобы втереть ему
розовыя очки и потрафить на его вкусъ. Я увѣряю
его, что въ Россіи отмѣнены тѣлесныя наказанія1,
• Писано въ 1901 году, когда отмѣна тѣлесныхъ наказаній, состо-
явшаяся въ 1904 году, причислялась къ лику безсмысленныхъ мечтаній
23*
356
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
что мы давнымъ-давно пользуемся благомъ всеоб-
щаго обученія, что рабочій день у насъ — восьми-
часовой и т. д., и т. д. Эти невинные обманы тѣ-
шатъ наивнаго француза какъ ребенка. Онъ пры-
гаетъ козломъ, потираетъ руки и кричитъ:
— Рісіііге!.. Вотъ это — прогрессъ... И при
этомъ какой порядокъ! какое пониманіе своихъ обя-
занностей и правъ! Сколько городовыхъ! Ахъ, ка-
кой порядокъ!
На что я ему солидно резонирую:
— Порядокъ у насъ, мусье Бетонъ, точно что
большой. Безъ порядку намъ нельзя. Онъ, порядокъ-
то нашъ, еще Рюрикомъ, Синеусомъ и Труворомъ
заведенъ: варяжскій-съ! Слѣдовательно, на манеръ
какъ бы антика выходитъ. Такъ-то-съ. Прежде земля
наша тоже, вотъ какъ теперь Франція ваша, была
велика и обильна, а порядку въ ней не было. Но
то было еще въ эпоху костомаровскихъ „Сѣвер-
ныхъ народоправствъ". А какъ только варяги при-
были,—такъ тугь сейчасъ же и вышло циркулярное
оповѣщеніе: обиліе отмѣнить, Костомаровыхъ упразд-
нить, а прочихъ, выдавъ имъ узаконенные паснорты,
считать впредь до судебнаго слѣдствія оправдан-
ными ...
— То есть, вы хотите сказать: упорядоченными?
— Инъ хоть и упорядоченными: отъ слова не
станется...
Послѣ настоящей пашей схватки изъ-за верховой
ѣзды артиста С. на француженкѣ П. мы примири-
лись по обычному расписанію. Я сталъ выхвалять
славныхъ мужей и женъ Франціи, онъ любезно воз-
ражалъ мнѣ диѳирамбами въ честь исполиновъ Россіи.
Правду сказать, разговоръ нашъ въ этомъ напра-
вленіи всегда напоминаетъ мнѣ нѣсколько подкарет-
Изъ .Зачеркнутыхъ страницъ-.
357
ную игру въ трынку. Я—подъ него—имя! А онъ—
имя именемъ покроетъ, да еще имя мазу!
И — такъ какъ онъ знаетъ, что я поклонникъ
строгихъ мѣръ и той крѣпкой власти, объ отсутствіи
которой искони печалуются „Московскія Вѣдомости44,
а я знаю, что его и сахаромъ не корми, только по-
либеральничай, съ нимъ легкоумнымъ, да пусти ему
стариннаго „жука44—ІіЬегіё, ё^аіііё, ігаіегпііё этакое,—
то оба мы стараемся другъ другу угодить, и равно-
вѣсіе въ трынкѣ получается самое умилительное ... Я
подъ него Викторомъ Гюго махну, а онъ Виктора
Михаиломъ Николаевичемъ Муравьевымъ замиритъ,
да шлетъ Каткова мазу. Я Жоресомъ козырну, а
онъ его хлопъ! Грингмутомъ покрылъ, да изъ ста-
рой колоды Ѳадея Булгарина вынулъ: ну-ка, молъ,
побарахтайся, прикрой-ка... И входимъ мы отъ вза-
имнаго усердія другъ другу угодить въ страшный
азарть. Такъ что, бываетъ, я крикомъ кричу:
— У васъ были Видокъ и маркизъ де-Садъ!
А онъ — съ чувствомъ собственнаго достоин-
ства — учтиво парируетъ:
— Ау васъ — Константинъ Аполлоновичъ
Скальковскій.
— Аіі! дпеі Ьопііепг!
— Аіі! диеі йёіісе!
— Ѵіѵе Іа Ггапсе!
— Ѵіѵе Іа Киз5Іе!
— АПопз, епГапіз сіе Іа раігіе!
— Здравствуй, милая, хорошая моя!
Хоть я и спорилъ съ мусье Бетономъ насчетъ
того, кто кого осѣдлалъ и кто на комъ верхомъ
ѣдетъ, мы ли на французѣ или французъ на насъ,
однако уходя отъ него, втайнѣ патріотически лико-
валъ, что на Невскомъ вышла именно такая, а не
358
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
обратная аллегорія — то есть, что вскочилъ россія-
нинъ на плечи къ француженкѣ, а не француженка
къ россіянину. Дружба дружбою, а денежки врозь!
И какіе ни прославляй тамъ альянсы, а предзнаме-
нованія-то пусть, все-таки, говорятъ лучше въ нашу
пользу, чѣмъ въ ихнюю!
Обладая хорошею памятью, я сообразилъ, что
осѣдланіе русскимъ плечъ француженки — далеко
не первый случай, когда, мы торжествовали надъ
иноплеменниками посредствомъ обращенія ихъ изъ
образа и подобія Божія въ образъ и подобіе лоша-
диные. Ужъ на зарѣ нашей исторіи лѣтопись взы-
ваетъ къ князю Роману Галицкому укорительную
пословицу: Романе! Романе! неправдою живеши, —
Литвою ореши. А въ сказкахъ Аѳанасьева есть
премилые анекдоты о томъ, какъ русскій и татаринъ
(варіанты: мордвинъ, нѣмецъ), идя въ долгій путь,
условились по-очереди нести другъ друга на пле-
чахъ, пока тотъ, кому достанется сидѣть на чужихъ
плечахъ, заснетъ. Бросили жребій, и напередъ до-
сталось нести русскому. Татаринъ взобрался на
плечи русскаго и запѣлъ: талды-булды. Пѣлъ, пѣлъ
и заснулъ. Русскій не пронесъ татарина и полу-
версты и грянулъ его съ плечъ оземь. Затѣмъ рус-
скій взобрался на татарина и запѣлъ: тили-тили!
Пѣлъ-пѣлъ... такъ долго, что татаринъ тащилъ его
на плечахъ верстъ двадцать, усталъ и спрашиваетъ
русскаго, на долго ли протянется его пѣсня. „Верстъ
на десятокъ потянетъ", — говоритъ русскій. А
татаринъ въ отвѣтъ: „Охъ, твои тили-тили совсѣмъ меня
съ а >гъ сбили!“ ... Право, даже и отвѣтъ этого древле
осѣдланнаго россіяниномъ человѣка — въ стилѣ горь-
ких? подозрѣній мусье Бетона, будто разсказъ га-
зетъ о публичной проѣздкѣ артистомъ С. францу-
Изъ .Зачеркнутыхъ страницъ**.
259
женки П. есть хитрая сатира, а самая проѣздка —
политическая аллегорія. И не столько знаменательно,
что артистъ С. считаетъ лучшемъ средствомъ къ
доказательству своей пріязни и близости съ ино-
странкою — вскочить ей на спину при всей почтен-
нѣйшей публикѣ: онъ — скиѳъ, а наѣздничество
свойственно скиѳу! — сколько важно то обстоятель-
ство, что иностранка подтверждаетъ права скиѳскаго
наѣздничества, торжественно заявляя:
— Теперь у насъ это принято!
Какъ хотите, а это... эволюція!
И хотя вольтеріанцы, въ родѣ мусье Бетона,
пытаются не признавать ея, объявляя случай на Нев-
скомъ сказкою, баснею,—тщетны ихъ усилія: втайнѣ
они и сами чувствуютъ правду, втихомолку ощупы-
ваются, нѣтъ ли сѣдла и на ихъ спинахъ, и слы-
шатъ наше торжественно и побѣдоносно жужжа-
щее надъ ними „тили-тили"... Молодецъ скиѳъ!
торжествуй, Атилла прелюбезная!
Въ наши дни, когда великолѣпная симфонія фран-
корусскаго союза звучитъ громче и упоительнѣе,
чѣмъ когда-либо, мнѣ, однако, слышатся иногда,
сквозь ея массивный, величавый наплывъ, одинокія
жалкія ноты, плачевно диссонирующія съ ея эффект-
ною полнотою... И, схватывая такую случайную
плаксивую ноту налету, я ставлю ее предъ собою
на допросъ съ пристрастіемъ:
— Отвѣтствуй мнѣ, о нота! о чемъ тоскуешь
ты и ноешь въ столь жизнерадостное время, когда
у каждаго патріота ликъ долженъ сіять, — но мень-
шей мѣрѣ, — какъ „Русское собраніе"?
Нота отвѣчаетъ странныя слова!
— Мнѣ грустно безъ Франціи.
— Безъ Франціи? О, нота! ты бредишь! Ты го-
360
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
воришь величайшую чепуху! Какъ безъ Франціи?
Теперь-то? Смотри: вся Франція съ нами, — тор-
жественная, гремящая, самодовольная и самоувѣрен-
ная, она — наша, она — счастлива нами...
— О, да, но...
Опять — надтреснутый звукъ:
— Мнѣ грустно безъ Франціи...
— Я отказываюсь понимать тебя, нота! Ты не-
довольна, что мы мирно завоевали Францію, стали
ея щитомъ и покровомъ?
— Ахъ, не то... Я боюсь: мы достигли ужъ
слишкомъ многаго... намъ нечего больше отъ нея
и желать, намъ дано все — тамъ, во Франціи...
— Объяснись подробнѣе.
— Изволь. Съ тѣхъ поръ какъ стала сози-
даться наша цивилизація, Франція культурно и идейно
вела насъ за собою, — сейчасъ мы поведемъ ее,
куда захотимъ. Свѣтъ ея прогресса былъ для насъ
идеаломъ, сейчасъ нашъ идеалъ взять нами на по-
сылки и думаегь объ одномъ какъ бы намъ, силь-
нымъ „ варварамъ— ибо вѣдь считать-то насъ
варварами французы не перестали, да и не за что
перестать! — какъ бы намъ угодить и съ нами по-
ладить. Франція была для насъ двѣсти лѣтъ вели-
кимъ моральнымъ судомъ, послѣднею инстанціей
общественнаго мнѣнія, — сейчасъ она заботится
лишь, какъ бы мы ея не осудили, да какое мы бу-
демъ о ней имѣть политическое мнѣніе. Прежде
общество наше видѣло во Франціи храмъ апелляціи
противъ насъ самихъ и произволовъ нашихъ во имя
цивилизаціи и правъ человѣческихъ. Сейчасъ Фран-
ція стала — какъ мы сами. Мы нашли пріятеля,
но потеряли учителя. Мы пріобрѣли политическую
опору силы и денегъ, но утратили общественно-
Изъ „Зачеркнутыхъ страницъ*.
361
нравственный идеалъ. Намъ есть съ кѣмъ пройтись,
на удивленіе и страхъ Европы, интимно обнявшись,
есть съ кѣмъ пропѣть патріотическій дуэтъ, но не-
кому — когда мы виноваты — пожаловаться на
насъ самихъ. Мы завоевали великую страну, но
духъ, ее созидавшій, отыде отъ нея, и подружи-
лись мы лишь съ мясомъ и костьми ея. И воть —
хлопаемъ мы мясо и кости по плечу запанибрата и
ласково говоримъ имъ, посмѣиваясь:
— Что, брать мусью? Нѣмчуры боишься? Не-
бось, небось, не выдадимъ: теперь ты — нашъ братъ
Исакій.
1901
Октябрь.
Владыки будущаго.
I.
Московскій хирургъ Модлинскій имѣлъ огромное
несчастье уморить паціентку, которой онъ сдѣлалъ
опасную операцію, не спросивъ на то разрѣшенія
ни самой больной, ни ея родныхъ. Впрочемъ, если
бы онъ и спросилъ разрѣшенія, много толку изъ
того не вышло бы, ибо и больная была, и родители
ея суть люди темные, мужики. Разъ докторъ со
свѣтлыми пуговицами приказалъ имъ необходимость
операціи, единственнымъ отвѣтомъ съ ихъ стороны
медицинскому начальству могло быть:
— Вы наши отцы, мы ваши дѣти. Батюшка,
дѣлай I
Батюшка сдѣлалъ и — зарѣзалъ. Зарѣзалъ по
всѣмъ правиламъ искусства. Самъ В. Ѳ. Снегиревъ сви-
дѣтельствовалъ на судѣ, что операція была произве-
дена на-славу, хирургъ не могъ работать чище, а
ужъ В. Ѳ. Снегиреву — извѣстное дѣло — не только
книги, но и Драги въ руки. Г. Модлинскій не за-
бывалъ въ животѣ оперируемой ни пинцетовъ, какъ
дѣлывали это иные хирурги, ни клубка нитокъ, какъ
случалось съ другими; все было чисто, аккуратно,
мило, благородно. Но больная, по упрямству и не-
Владыки будущаго.
363
благовоспитанности своей мужицкой натуры, все-
таки взяла да умерла. И не отъ чего было умереть,
а умерла. На-зло наукѣ, на-зло искусству хирурга,
на-зло констатированной необходимости сдѣлать
операцію, — по какому-то таинственному, посмѣявше-
муся и надъ наукою, и надъ хирургомъ, процессу
организма, который операціи не пожелалъ и ото-
мстилъ за нее жесточайшимъ воспаленіемъ брюшины
съ быстрымъ исходомъ.
Итакъ, положеніе лицъ и обстоятельствъ въ тра-
гической исторіи этой таково.
Ученый врачъ. Безграмотная больная.
Безграмотной больной, по мнѣнію ученаго врача,
подтверждаемому теоріей его науки, необходима не-
медленная и ранѣе непредвидѣнная операція. Безъ
операціи этой больная — человѣкъ пропащій. Спра-
шивать у больной, желаетъ она быть человѣкомъ,
пропащимъ безъ операціи, или хочетъ рискнуть,
авось выправить ее операція, — совершенно из-
лишне: больная — невѣжда, родители — невѣжды.
Обязанность врача — спасать находящійся въ ру-
кахъ его болѣющій организмъ всѣми средствами
своего знанія и искусства. Указуемымъ средствомъ
спасенія является для г. Модлинскаго операція. При-
бѣгая къ ней, онъ исполняетъ свой долгъ. Испол-
нилъ долгъ — и зарѣзалъ. И родители кричать,
что онъ не имѣлъ права исполнять свой долгъ, по-
тому что они не спрошены были о разрѣшеніи опе-
рировать, и вотъ — потому, молъ, что операція
была произведена безъ нашего разрѣшенія — боль-
ная вмѣсто того, чтобы спастись, неожиданно и не-
лѣпо умерла. Судите г. Модлинскаго! Убійца
г. Модлинск'й! И г. Модлинскаго судили и нашли
виновнымъ, и присудили къ семидневному аресту.
364
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
Наказаніе до смѣшного малое, если считать г. Мод-
линскаго отвѣтственнымъ и повиннымъ въ смерти
больной, но очень непріятное нравственно, если при-
нять въ соображеніе, что всѣ подробности опера-
ціи, зависѣвшія отъ воли г. Модлинскаго, за кото-
рыя онъ отвѣтственъ передъ закономъ, врачебною
этикою и собственною совѣстью, были выполнены имъ
не только образцово, — блестяще. Г. Модлинскій —
самъ не изъ маленькихъ хирургозъ, практикъ, ка-
кихъ мало: тридцатью тысячами больныхъ похва-
лился онъ на судѣ! — говоритъ, что операція не
могла погубить его паціентки. Г. Снегиревъ, уже
совсѣмъ большой медицинскій авторитетъ, его под-
держиваетъ. Надо вѣрить. Будемъ вѣрить.
Слѣдовательно, г. Модлинскій судился и обви-
ненъ только за то, что произвелъ необходимую по
наукѣ операцію, не спросивъ на нее позволенія у
людей, которые ни въ какихъ операціяхъ ровно ни-
чего не понимаютъ, и которыхъ — добавлю — онъ
обязанъ былъ не послушаться въ томъ случаѣ, если
бы, напримѣръ, они запретили ему операцію, а онъ
бы видѣлъ, что безъ операціи больная задыхается и
готова умереть. Иначе онъ былъ бы повиненъ въ
оставленіи больной безъ необходимой помощи, и —
вопреки всѣмъ желаніямъ и нежеланіямъ родныхъ —
подлежалъ бы суду товарищеской корпораціи, а че-
резъ таковую затѣмъ, весьма вѣроятно, и уголов-
ному.
Посмотримъ же теперь: что за счеты имѣются
между врачомъ, больнымъ и родными послѣдняго въ
правѣ и способахъ лѣченія? Насколько самъ боль-
ной, родные и прочіе властны „разрѣшать" и „не
разрѣшать", „соглашаться" и „отвергать"?
Нечего и говорить, что принципіальный отвѣтъ
Владыки будущаго.
365
на этотъ вопросъ можетъ быть только одинъ: всякій
человѣкъ — хозяинъ своей жизни, своего тѣла, и
безъ его личнаго позволенія ножъ хирурга не мо-
жетъ коснуться его членовъ. Но — даже что ка-
сается „личнаго позволенія" — нѣтъ правила безъ
исключенія; а ужъ что касается „личнаго позволе-
нія", перешедшаго въ другія руки, т. е. къ родите-
лямъ, опекунамъ, родственникамъ, то практика жи-
тейская здѣсь, право, похожа на глаголы третьяго
греческаго спряженія, которые чуть ли не всѣ измѣ-
няются по формамъ исключеній, еле соприкасаясь съ
формами правила.
Умершая паціентка г. Модлинскаго была невѣже-
ственная крестьянка, таковы же и ея родители. Но
вѣдь надо же сознаться откровенно: если бы и намъ,
гг. интеллигентамъ, авторитетный врачъ поставилъ на
выборъ — дѣлать или не дѣлать близкому намъ че-
ловѣку такую-то и такую-то операцію — мы оказа-
лись бы, въ девяти случаяхъ изъ десяти, въ затруд-
неніи отвѣтить, ничуть не меньшемъ, чѣмъ эти не-
вѣжественные люди. Ибо нѣсть незнанія вяіцщаго,
чѣмъ незнаніе россійскаго интеллигента во всемъ,
что касается его бѣлаго тѣла. Г. Протопоповъ, со-
трудникъ „Нижегородскаго Листка", напечаталъ свои
разговоры съ различными россійскими интеллигентами
по вопросамъ анатоміи, физіологіи, естественныхъ
наукъ. Я давно не хохоталъ болѣе отъ души, чѣмъ
читая этотъ сводъ почти фантастической белиберды,
но — надъ чѣмъ смѣетесь? надъ собой смѣетесь!
То-то и ужасно, что г. Протопоповъ совершенно
правъ: онъ ничего не преувеличивалъ, и россіянинъ,
часто украшенный титуломъ доктора правъ или
исторіи, не знаетъ, гдѣ у него печень, гдѣ почки,
сколько у иего въ спинномъ хребтѣ позвонковъ, и
366
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
каково строеніе самаго мозга, которымъ онъ не-
устанно работаетъ изо дня въ день. Помню такой
московскій анекдотъ. Въ моду вошла „блуждающая
почка". Къ Остроумову, который и ввелъ ее въ
моду, пріѣзжаетъ товарищъ профессоръ, филологъ,
человѣкъ насчетъ здоровья мнительный.
— Алексѣй Александровичъ, помогите.
— Что съ вами?
— Почка блуждаетъ.
— Гдѣ же боли вы чувствуете?
— А вотъ тутъ: сбоку, пониже праваго плеча,
между ребрами.
Покачалъ Остроумовъ головою:
— Да, — говоритъ, — здорово у васъ эта почка
заблудилась, — отсюда, пожалуй, ей никогда и до-
мой не попасть...
За весьма немногими исключеніями, мы — предъ
лицомъ медицины и естественныхъ наукъ — хуже,
чѣмъ дикіе: тѣ свое тѣло знаютъ, — мы просто
звѣри, въ родѣ того раненаго льва, который попался
навстрѣчу бѣглому Андроклу въ пустынѣ. Левъ за-
нозилъ себѣ ногу, вылъ, погибалъ и не зналъ какъ
отъ занозы освободиться. Андроклъ вынулъ ему
занозу, и левъ исцѣлѣлъ. Разумѣется, Андроклъ не
спрашивалъ на подвигъ своего милосердія согласія у
безсловеснаго льва, и, покуда производилъ операцію,
левъ и рычалъ, и голову ему готовъ быль скусить.
Однако, изъ того не слѣдуетъ, чтобы Андроклъ дол-
женъ былъ оставить льва безъ помощи. Не слѣду-
етъ и того, — чтобы, если операція не удалась бы,
и левъ бы подохъ, Андроклъ повиненъ былъ въ его
гибели, ибо сдѣлалъ операцію безъ предварительнаго
о томъ совѣщанія съ самимъ львомъ или съ его
степными родственниками.
Владыки будущаго.
367
Такъ вотъ, — что касается этой чисто практи-
ческой стороны въ современной хирургіи, какъ въ
искусствѣ выниманія всякаго рода занозъ и болячекъ
у безсловесно-недугующихъ паціентовъ, — то во-
просъ, возбужденный процессомъ г. Модлинскаго,
почти во всѣхъ его житейскихъ приложеніяхъ на
русской почвѣ, покуда рѣшительно не стоитъ мѣд-
наго гроша. Авторитетный хирургъ можетъ заявить
русскому паціенту, что для спасенія жизни ему не-
обходимо удалить оба мозговыя полушарія, кусочекъ
сердца, весь позвоночный столбъ — и паціентъ, въ
невѣжественной кротости своей, повѣритъ. Согла-
сится, нѣтъ ли, — другой вопросъ, оно отъ храб-
рости предъ ножомъ зависитъ, — но повѣрить. И,
если не согласится, то впослѣдствіи, хворая, даже
жалѣть будетъ:
— Вотъ вѣдь — говорили мнѣ, дураку: надо
желудокъ вырѣзать... не послушался, — анъ теперь
въ немъ и катарръ.
Я зналъ доктора, стараго, пьянаго госпитальнаго
шутника, который съ серьезнымъ видомъ спрашивалъ
больныхъ:
— Угодно вамъ, чтобы я подвергнулъ васъ аке-
фализаціи? Это единственный способъ возвратить
вамъ здоровье.
И, — по собственному его сознанію, — былъ
лишь однажды обруганъ за свою неумѣстную остроту
какимъ-то „изверженнымъ* дьякономъ, не позабыв-
шимъ греческаго языка.
Зналъ я и управляющаго однимъ большимъ юж-
нымъ имѣніемъ, человѣка необразованнаго, но весьма
смышленнаго, который позволилъ себѣ отрѣзать ногу
только потому, что ему понравилось слово „ампу-
тація*.
368
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Я тогда на паровой мельницѣ подъ приводной
ремень попалъ. Поранило не ахти-какъ, да запу-
стилъ рану — загноилась. Въ Харьковъ, въ кли-
ники. Смотрятъ — самъ Грубе покойный! — голо-
вами качаютъ. Спрашиваю: операція, пожалуй, пона-
добится?.. Нѣтъ, ужъ, говорятъ, какія тутъ опера-
ціи! Ампутировать ногу надо. Согласны на ампута-
цію?.. А я и радъ, что безъ операціи. Ампутація!
Слово звонкое! На амбицію даже похоже!.. Согла-
сенъ!.. Ну, дали хлороформу понюхать, — очу-
хался: нѣтъ ноги. Гдѣ нога?! — Отрѣзали! — Да
вѣдь не хотѣли рѣзать? Ампутацію обѣщали? — И
была вамъ ампутація, да еще какая блестящая...
Если бы г. Модлинскому удалось поставить на
ноги больную, за которую его судили, никто бы не
поднялъ даже голоса, чтобы спросить его, по ка-
кому праву произвелъ онъ операцію, спрашивалъ
онъ или не спрашивалъ паціентку и родныхъ. Звѣрь
Андрокловъ выздоровѣлъ — только это и требова-
лось доказать. Молодецъ Андроклъ! Да здравству-
етъ Андроклъ. Звѣрь Андрокловъ умеръ, — а! это
уморилъ его Андроклъ! Негодяй Андроклъ! Къ звѣ-
рямъ зато самого Андрокла!
Хирургія — наименѣе гадательная область меди-
цины; если прослѣдить статистически, то врачебныя
ошибки и несчастья въ ея области рѣже, чѣмъ во
всѣхъ другихъ. Но каждая ошибка хирургіи произ-
водитъ огромную сенсацію. Ибо хирургъ въ бѣломъ
передникѣ ходитъ, сталью сверкаетъ, кровью обли-
вается. Онъ — явленіе яркое, замѣтное, его не-
удачи трагически бросаются въ глаза. Ихъ характе-
ризуютъ словомъ „зарѣзалъ" — словомъ жуткимъ,
болѣе страшнымъ, чѣмъ даже „залѣчилъ", „отра-
вилъ", которыми весьма часто чествуемъ мы неудачи
Владыки будущаго.
369
терапевтовъ. Но на самомъ-то дѣлѣ какая принци-
піальная разница существуетъ между положеніемъ
хирурга, который, чтобы спасти жизнь больного, вы-
нужденъ пустить въ ходъ ножъ, и терапевта, выну-
жденнаго прописать стрихнинъ, мышьякъ, вообще
сильно дѣйствующее средство? Рѣшительно никакой.
И здѣсь, и тамъ орудія смерти должны стать въ ру-
кахъ искуснаго и знающаго человѣка орудіями спа-
сенія человѣческихъ жизней. Въ девяносто девяти
изъ ста случаевъ, когда врачъ оставляетъ на пись-
менномъ столѣ вашемъ рецепты, вы не знаете: ни
что онъ прописалъ, ни на какія ткани и вещества
въ организмѣ человѣческомъ составныя части пропи-
саннаго дѣйствуютъ, — ждете только цѣлебна» о дѣй-
ствія отъ лѣкарства по рецепту. И, разумѣется, ни
одному врачу не приходитъ въ голову, когда онъ
поставилъ діагнозъ, требующій подвергнуть организмъ
дѣйствію такихъ-то и такихъ-то лѣкарствъ, спраши-
вать больного:
— Позволяете прописать вамъ мышьякъ?
— Родители ваши согласны, чтобы я прописалъ
вамъ стрихнинъ?
— Угодно вамъ принимать саппаЬіз іпсііса?
Ибо и больной и родители, на вопросы эти, хло-
пали бы только глазами: а почемъ же они-то зна-
ютъ, позволять ли, соглашаться ли, угодно ли? Во-
просъ не въ томъ, вопросъ — надо ли; а надо ли —
можетъ рѣшить только врачъ, который для того и
призывается, а никакъ не собственное ихъ невѣже-
ство.
— Но, — скажутъ мнѣ, — терапевтамъ указаны
предѣлы, въ которыхъ они могутъ прибѣгать къ
сильнодѣйствующимъ средствамъ, не рискуя жизнью
больного, и за которыми для нихъ тоже начинается
А.. В. Амфитеатровъ. IX. 24
370
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
уже область преступныхъ злоупотребленій и жесто-
кой уголовной отвѣтственности. Въ хирургической
же области рискъ жизнью больного не ограниченъ,
почему и произволъ врача стѣсняется въ гораздо
болѣе узкія рамки.
1) Это возраженіе практическое, а не принци-
піальное. 2) Предѣлы риска, о которомъ въ немъ
говорится, до такой степени растяжимы, что ихъ въ
концѣ концовъ почти не существуетъ. Почитайте-ка
въ великолѣпной и мрачной книгѣ, которою талант-
ливый Вересаевъ такъ жестоко потрясъ современную
русскую медицину, о непостижимыхъ случайностяхъ
и цні рго цио въ этихъ „предѣлахъ". 3) И тера-
певтъ съ мышьякомъ и врачъ съ ножомъ подсту-
паютъ къ больному одинаково не затѣмъ, чтобы его
губить, но затѣмъ, чтобы дать ему выздоровленіе, —
оба предполагаются на то имѣющими право и доста-
точно искусными, — оба имѣютъ регламентацію
своего образа дѣйствій, — и обоимъ равно, чтобы
точно объяснить паціенту, что и зачѣмъ съ нимъ
будутъ дѣлать,—пришлось бы, предварительно, мѣ-
сяца два читать ему лекціи по анатоміи, физіологіи.
— Итакъ, — спросятъ меня, — ваше конечное
мнѣніе, что паціентъ въ рукахъ врача — до выздо-
ровленія своего — рабъ, вещь и долженъ слѣпо под-
чиняться врачу во всемъ, что тотъ ему ни велитъ и
что съ нимъ ни сдѣлаетъ?
— Нѣтъ, это не мое мнѣніе. Сохрани, Господи,
чтобы я сказалъ такое „долженъ", — я, всю жизнь
свою избѣгавшій докторовъ старательнѣе, чѣмъ чер-
кесовъ въ горахъ, и боявшійся лѣкарствъ больше,
чѣмъ самыхъ лютыхъ болѣзней. Нѣтъ. Это только —
практическая точка зрѣнія на современное отношеніе
между обществомъ русскимъ и его медицинскою по-
Владыки будущаго.
371
мощью. Первое слишкомъ мало развито, чтобы
имѣть возможность критиковать своихъ врачей по
существу, а, не имѣя возможности критики, пользо-
ваться правомъ ея значитъ работать не на дѣло, а
на форму. Принципіально Модлинскій кругомъ ви-
новатъ, но между принципіальными требованіями и
практическою жизнью легла пропасть такого взаимо-
непониманія, что въ концѣ концовъ вѣдь Модлин-
скій-то совершенно искренно недоумѣвалъ, а, можетъ
быть, и негодовалъ на судѣ:
— За что меня?! Кажется, я старался!
Невѣжество массъ русскаго общества, не говоря
уже о народѣ, создаетъ тотъ ученый, медицинскій
деспотизмъ, проявленіемъ котораго провинился Мод-
линскій. Провинился, потому что больная умерла, —
и отличился бы, если бы выздоровѣла. А вѣдь, что
деспотъ убивающій, что деспотъ излѣчивающій —
все деспотъ, все носитель и выразитель начала про-
тивообщественнаго. Этотъ научный медицинскій дес-
потизмъ, конечно, очень нежелательное явленіе, и
бороться съ нимъ надо. Но только не такими сред-
ствами, какъ обрушились на злополучнаго Модлин-
скаго, явившагося козломъ отпущенія — единственно
за то, что его каста о здоровьѣ человѣческомъ зна-
етъ очень много, а сами человѣки не знаютъ ровно
ничего.
1901.
II.
Въ Москвѣ опять хирургическая трагедія, и на
этотъ разъ совершенно обратнаго порядка, чѣмъ съ
жертвою-Черновою и „ злодѣемъ“-Модлинскимъ. Въ
24*
372
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
больницу поступилъ мальчикъ-крестьянинъ: спасти
его жизнь могла только быстрая операція. Врачъ,
„памятуя исторію г. Модлинскаго", не рѣшился на
операцію безъ согласія родныхъ. Родные въ деревнѣ.
Послали письмо въ деревню. Пока пришелъ разрѣ-
шающій отвѣтъ (черезъ четверо сутокъ!), больной
умеръ. Кто виноватъ въ его смерти? Вопросъ не-
трудный и отвѣтъ ясный: врачъ, который видѣлъ,
что операція необходима, но не посмѣлъ ее сдѣлать.
Но врачъ — лишь прямое, непосредственное, слѣ-
пое орудіе новаго хирургическаго преступленія, со-
вершеннаго въ Москвѣ. Онъ виновенъ, но заслу-
живаетъ снисхожденія, какъ человѣкъ, дѣйствовав-
шій не съ полнымъ разумѣніемъ своихъ правъ и
обязанностей. Истинная же виновница дѣяній — та
безобразная путаница, что царитъ въ вопросѣ меди-
цинской помощи вообще, хирургической, какъ ви-
димъ, въ особенности, а ужъ послѣ процесса г. Мод-
линскаго, сбившаго съ толку и врачей и паціен-
товъ, — нарочито.
Говорятъ, что Модлинскій — грубый, самовласт-
ный, заносчиво-самонадѣянный человѣкъ. Въ этомъ
духѣ говорили о немъ свидѣтели-сослуживцы. Въ
этомъ духѣ получилъ я письмо отъ одного читателя,
„имѣвшаго несчастье" лѣчить у г. Модлинскаго,
свою дочь. Все это весьма можетъ быть. Но личныя
качества г. Модлинскаго къ данному вопросу очень
мало относятся. Можно лишь сожалѣть, что оцѣнка
дурныхъ нравственныхъ сторонъ г. Модлинскаго,
примѣшавшись къ разбирательству принципіальной
стороны „инцидента", до извѣстной степени затем-
нила послѣднюю, и о дѣлѣ г. Модлинскаго многіе
до сихъ поръ судятъ какъ о частномъ поступкѣ
дурного человѣка и злого врача Модлинскаго, а не
Владыки будущаго.
373
объ общей возможности такого же поступка для
каждаго врача-хирурга, — будь онъ новый Малюта
Скуратовъ или ангелъ доброты и невинности, —
безразлично.
Между тѣмъ, только этотъ вопросъ принципіаль-
ной возможности и интересенъ общественно. Что
намъ до г. Модлинскаго ? Важенъ врачъ-хирургъ.
Пусть онъ будетъ хоть Вельзевулъ характеромъ, —
лишь бы хорошо лѣчилъ и лѣчилъ въ объемѣ правъ
своихъ и обязанностей. Ужъ болѣе крутого самодура,
болѣе типичнаго медицинскаго диктатора, чѣмъ по-
койный Захарьинъ, не выдумать. Да и вообще,
медицинскія знаменитости ни мягкостью характеровъ,
ни вѣжливостью не отличаются. Покойный Боткинъ
былъ отраднымъ исключеніемъ, — такъ зато и ста-
вятъ же его въ образецъ и поученіе всѣмъ меди-
цинскимъ свѣтиламъ вотъ уже скоро четверть вѣка:
его одного, не находя ему, по сердечности, ни за-
мѣстителя, ни въ уровень товарища. Важенъ не
Модлинскій, представитель школы и поколѣнія,
щеголяющихъ деспотизмомъ и грубостью, важна
даже не самая школа эта, ибо она есть явленіе пре
ходящее и временное, — важно обсудить тутъ
вѣчное и неизмѣнное: юридическое и нравственное
право врача-практика на необходимую помощь боль-
ному.
Врачъ грубый и рѣшительный провинился тѣмъ,
что у него умерла больная послѣ операціи, произ-
веденной безъ разрѣшенія родныхъ. Врачъ слабо-
характерный и трусливый провинился тѣмъ, что у
него умеръ больной оттого, что не была сдѣлана
операція, которой осторожный врачъ не хотѣлъ
произвести до разрѣшенія родныхъ Два полюса
условной медицинской этики, на которыхъ, однако,
374
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
какъ и на земныхъ полюсахъ, несмотря на геогра-
фическую противоположность ихъ, картины и усло-
вія одинаковы. И у Модлинскаго смерть и у его
коллеги-кунтатора — смерть. Но Модлинскій имѣетъ
хоть то если не извиненіе, то объясненіе, что —
хотѣлъ помочь больной, былъ увѣренъ, что помо-
жетъ, и, по отзывамъ экспертовъ, до Снегирева
включительно, сдѣлалъ все отъ него зависящее, чтобы
помочь, и мастерски сдѣлалъ. Кунктаторъ же памя-
товалъ единственно юридическую и нравственную
отвѣственность, которая обрушится на него, „какъ
на Модлинскаго", если онъ сдѣлаетъ операцію безъ
разрѣшенія родныхъ. Онъ четыре дня смотрѣлъ на
задыхающагося мальчика — весьма вѣроятно, что
глазами, полными сочувственныхъ слезъ, — и ничего
въ помощь больному не сдѣлалъ, хотя очень хорошо
зналъ и видѣлъ что и какъ надо сдѣлать. Г. Мод-
линскій слишкомъ грубо и круто примѣнилъ къ хи-
рургіи вывернутый имъ наизнанку девизъ, — ііаі
шипсііш регеаі іизШіа•: вышла бѣда. Кунктаторъ
самоохранительно застылъ на ортодоксальномъ де-
визѣ — регеаі типсіиз, Лаі іизШіа: вышла бѣда вящ-
шая. Очевидно, гг. медикамъ, юристамъ и предста-
вителямъ общественной мысли надо посовѣтоваться
и сговориться между собою о какой-нибудь благой
срединѣ между полюсами, на которой не выходило
бы столькихъ столкновеній между юстиціей и мун-
дусомъ, или, — если все-таки будутъ выходить —
то какъ-нибудь такъ, » :обы ни пшпсіиз, ни ]П8Іі(іа,
не чувствовалъ бы себя такъ удрученными и скон-
фуженными, какъ сейчасъ, предъ двумя московскими
жертвами.
Не мнѣ, случайно столкнувшемуся съ вопросомъ
и случайно имъ заинтересовавшемуся, предлагать
Владыки будущаго.
375
проекты къ его разрѣшенію. Тутъ нужны — го-
воря метафорически —
Наиріег іи Ніего^ІурЬепшйгеп,
Нййріег іп ТигЬап ипд зскхѵаггепі ВагеЙ,
РегііскепІіМиріег ипсі іаизеікі апсіге...
Но полагаю, что въ таковыхъ, усердныхъ и охо-
чихъ головахъ среди россійской интеллигенціи не-
достатка не окажется, — тѣмъ болѣе, что надо4 раз-
рѣшить дилемму, роковую и кровную для всякаго.
Странно и двусмысленно стоитъ сословіе вра-
чей въ русскомъ обществѣ Это — какіе-то и по
клоняемые нами и ненавидимые боги. Мнѣ часто
кажется, что, когда только еще зарождалась теокра-
тія, когда пророки, высшіе носители невѣдомыхъ
черни тайнъ духа, ходили по землѣ и властнымъ
словомъ покоряли народы своему этическому ярму —
происходилъ тотъ же смѣшанный процессъ обще-
ственныхъ умиленія и ярости, какой окружаетъ сей-
часъ врачей, этихъ носителей невѣдомыхъ тайнъ
плоти, которые съ каждымъ днемъ забираютъ
надъ нами большую и большую власть. Если мы
возьмемъ какую-либо изъ многочисленныхъ совре-
менныхъ утопій о будущихъ вѣкахъ человѣческой
исторіи, во всѣхъ нихъ, безъ исключенія, врачъ есте-
ствоиспытатель — господинъ міра, а наука его, пи-
тающая, охраняющая и совершенствующая тѣло
наше, — новая форма религіи, которою опредѣля-
ются и самыя соціальныя условія, съ ихъ медовыми
рѣками въ кисельныхъ берегахъ. Что верхніе слои
общественные уже повсюду, сознательно или без-
сознательно, исповѣдуютъ эту религію и молитвенно
подчинены могучимъ жрецамъ ея,—несомнѣнно: пра-
вила гигіены, санитарія и пр. уже господствуютъ
надъ обществомъ и управляютъ имъ, общество про-
376
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
пагандируетъ ихъ, караетъ грѣхи противъ нихъ.
Образованные классы увѣровали въ нихъ добро-
вольно, по знанію, разуму и убѣжденію, — въ тем-
ныя массы вѣра проводится, какъ всегда, силою:
хотя не огнемъ и мечомъ, — зато полицейскими
протоколами. Какъ религіи духа почитались отъ на-
родовъ обязанными, въ лицѣ представителей своихъ
производить благія чудеса духа, — такъ и новая
медицинская религія плоти для поклонниковъ ея
имѣетъ цѣлую іерархію чудотворцевъ плоти, съ ка-
кимъ-нибудь Захарьинымъ вверху и маленькимъ зем-
скимъ докторомъ внизу. Захарьинъ — великій, чу-
дотворецъ, папа медицины — обязанъ совершать и
великія явленія помощи здоровью своихъ вѣрую-
щихъ, кардиналы его — поменьше, прелаты — еще
меньше, и такъ далѣе до скромныхъ деревенскихъ кю-
рэ, умѣющихъ лишь, по старому Мольерову рецепту,—
Сіузіегііші сіопаге
Розіеа риг^аге!
И всѣ эти люди большого и маленькаго чуда
весьма любимы, чтимы и поклоняемы, — покуда
чудеса ихъ, большія и маленькія, имъ удаются, и мы
видимъ, что они дѣйствительно властью своею надъ
тѣломъ нашимъ сильнѣе насъ, и мы должны поко-
ряться волѣ ихъ, если хотимъ быть здоровы. Но
обязанность этого повиновенія, счеты съ этимъ
„если* втайнѣ тяготятъ насъ, и мы несемъ медицин-
скій гнетъ съ такою же подавленной строптивостью,
какъ іудеи въ пустынѣ тайно ненавидѣли Моисея и,
въ благоговѣйномъ ужасѣ, падая къ ногамъ его
послѣ каждаго грознаго и благодѣтельнаго чуда,
устраивали ему злѣйшіе скандалы всякій разъ, что
пророкъ не торопился и не хотѣлъ свою паству чу-
Владыки будущаго.
377
домъ ублажить. Въ „ Братьяхъ Карамазовыхъ44
очень тонко и вѣрно психологически описано зло-
радство, которое охватило цѣлый городъ, когда
умеръ старецъ Зосима, и никакихъ отъ него чудесъ,
которыхъ всѣ ожидали, не произошло, но сталъ
онъ самымъ естественнымъ порядкомъ разлагаться.
Когда старцы Зосимы медицины не оправдываютъ на-
деждъ нашихъ на чудеса ихъ іп ѵегЬіз, ЬегЬіз еі Іарі-
сііЬиз, общество охватываетъ приливъ такой же злорад-
ной ненависти, и нѣтъ для насъ уже существа болѣе
противнаго, болѣе достойнаго побіенія камнями,
чѣмъ неудачный медицинскій чудотворецъ. Зарѣ-
залъ! — Залѣчилъ! — Отравилъ!.. Разбойники...
шарлатаны!., подъ судъ! въ тюрьмѣ сгноить!.. —
Весь этотъ гулъ проклятій приходилось слушать
даже самымъ великимъ врачамъ-практикамъ, предъ
которыми еще наканунѣ съ благоговѣніемъ прекло-
нялись Парижъ, Лондонъ, Петербургъ, да и завтра —
послѣ новаго, очень ужъ ярко удавшагося, чуда —
опять преклонятся. У того же Модлинскаго прошло
черезъ руки 30,000 больныхъ. 29,999 онъ выполь-
зовалъ, а на одномъ чудо не вышло. И 29,999 чу-
десъ удачныхъ сразу забыты ради одного чуда неу-
дачнаго, и хуже Модлинскаго нѣтъ уже человѣка на
свѣтѣ. Чисто—самоѣдскіе идолы, которыхъ мажутъ
саломъ по губамъ, когда самоѣду везетъ на охотѣ, и
сѣкутъ розгами, когда у самоѣда ни пера, ни шерсти.
Когда при холерныхъ и иныхъ эпидеміяхъ ра-
зыгрываются народные бунты, всегда дорого обхо-
дящіеся медицинскому сословію, — интеллигенція,
обыкновенно, возмущается невѣжествомъ и грубостью
темной массы, зачѣмъ она не понимаетъ, что ей
хотятъ пользы, и бьетъ тѣхъ, кго несетъ ей по-
мощь и спасеніе. Мужикъ до сихъ поръ видитъ въ
378
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
докторѣ усовершенствованнаго знахаря, способнаго
вылѣчить, способнаго и уморить. Наблюдая смерть
въ массовомъ явленіи, онъ по прямолинейной логикѣ
первобытнаго неразвитаго ума приходитъ изъ оши-
бочной посылки къ ошибочному выводу: очутившись
на попеченіи ученыхъ знахарей, холерные не вы-
здоравливаютъ, а умираютъ, — значитъ, ученые
знахари не лѣчатъ, но морятъ. А — коли такъ —
бей знахарей! Это ужасно, и интеллигенція хорошо
дѣлаетъ, что возмущается и огорчается темнотою
народною. Но то остервенѣніе, съ какимъ она сама
набрасывается на каждую огласившуюся оплошку
врача, — нельзя не сознаться, — очень недалеко
ушло отъ „холерныхъ бунтовъ" нашего простона-
родья. Разница есть въ размѣрахъ, формахъ, но не
въ принципѣ. Ненависть къ идолу, не умѣвшему
произвести цѣлебное чудо, — та же самая, стремле-
ніе уничтожить его или хоть высѣчь въ залѣ суда и
на газетныхъ столбцахъ,—пожалуй, даже еще вящшее.
1901.
III.
Опять выплылъ на поверхность жизни вопросъ о
врачебной тайнѣ и, главнымъ образомъ, о правѣ или,
по мнѣнію другихъ, даже обязанности врача быть не
только цѣлителемъ тѣлесъ нашихъ, но и, такъ ска-
зать, „полицейскимъ отъ медицины": обличать гласно
и уличать паціентовъ, къ нему обратившихся, въ слу-
чаѣ, если таковые физически вредны для общества,
въ которомъ живутъ Нѣмцы, устами нѣкоторыхъ
своихъ аій'оритетовъ, властно и категорически выска-
Владыки будущаго.
379
зались за право разоблаченія. Именемъ науки о
здоровьѣ они желаютъ быть хозяевами народнаго
здоровья. Хорошій хозяинъ не допуститъ, чтобы въ
его стадо вошла паршивая овца, которая завѣдомо
заразитъ и перепортить другихъ овецъ. Разъ врачъ
становится и признается пастыремъ человѣческаго
стада, логическая послѣдовательность требуегь для
него права удалять отъ своей паствы прокаженнаго,
сумасшедшаго, т. е. всякаго, кто своимъ физическимъ
недугомъ въ состояніи нанести вредъ здоровью ближ-
няго въ настоящемъ времени чрезъ общеніе или въ
будущемъ чрезъ больное и порочное потомство.
Требованіе вполнѣ основательное и послѣдова-
тельное, но въ то же время ужасно непривычное и
даже грозное. Если вдуматься хорошенько въ этотъ,
казалось бы, второстепенный общественный вопросъ
о врачебной тайнѣ, онъ вырастаетъ въ неожиданно
громадную величину. Я рискну даже сказать: раз-
рѣшеніе вопроса въ пользу разоблаченія произвело
бы столь глубокій этическій и соціальный переворотъ,
что съ него исторія могла бы начать новую европей-
скую эру.
Въ теченіе всего прошлаго года не сходило съ
газетныхъ столбцовъ шумное дѣло хирурга Модлин-
скаго, который погубилъ больную неудачною опера-
ціей, сдѣланною безъ разрѣшенія родныхъ паціентки.
Врачъ, признавая себя отвѣтственнымъ за случившее-
ся насчастіе, какъ за плачевную нечаянность, съ
гордостью отстаивалъ свое профессіональное право
распоряжаться жизнью больного, ему ввѣреннаго,
какъ знаніе и наука велятъ ему, врачу, а не какъ
хотятъ сами больные или ихъ родственники... О
Модлинскомъ много писано рго еі сопіга. Оставимъ
въ сторонѣ жалкія слова, разсыпанныя по его адресу,
380
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
сентиментальные упреки, высокопарныя апологіи, вы-
раженія симпатій и антипатій образу его дѣйствій.
Меня поразили въ этомъ человѣкѣ не частныя его
достоинства и недостатки, о которыхъ повѣствова-
лось и на судѣ и въ печати какъ врагами Модлин-
скаго, такъ и его защитниками, въ объясненіе его
диктаторскаго своеволія. Я былъ глубоко заинтере-
сованъ тою повелительною силою вѣры въ науку и
въ право науки, которая сказалась въ этомъ сво-
евольномъ актѣ. Заинтересовалъ меня жреческій фа-
натизмъ Модлинскаго къ могучей богинѣ Гигіи, не
измѣнившій ему нимало и передъ лицомъ судилища.
Убѣжденная властность Модлинскаго, твердая,
искренняя увѣренность его что если онъ знаетъ, что
надо рѣзать тѣло, то и долженъ его рѣзать, не
справляясь, хочетъ ли тѣло быть изрѣзаннымъ, —
твердое исповѣданіе имъ вѣры, что воля науки выше
воли ея паціента, таили въ себѣ что то, какъ я ска-
залъ уже, жреческое, религіозное, вдохновенное.
Мы знаемъ, что Модлинскій не остался одинокимъ
при множествѣ противниковъ и порицателей, онъ
имѣлъ не менѣе пылкихъ защитниковъ. Слѣдова-
тельно, врачей фанатиковъ, для которыхъ медицина
сдѣлалась повелительною научною религіей, очень
много на свѣтѣ. Они проповѣдуютъ свою вѣру и
словомъ и дѣломъ и уже требуютъ покорности ей
отъ общества. Общество идетъ навстрѣчу ихъ про-
повѣди и притязаніямъ очень охотно. Вѣкъ нашъ
жизнелюбивый и болебоязненный. Храня свои тѣла
грѣшныя, мы ни въ какой другой интеллигентной
профессіи не нуждаемся такъ часто и настойчиво,
какъ въ медицинской, никакому другому контролю
надъ собою не подчиняемся съ такою покорностью,
какъ врачебному. Могучее теченіе общества подъ
Владыки будущаго.
381
медицинскій покровъ стихійно: его не въ состояніи
ни остановить, ни задержать даже откровенныя пре-
достереженія такихъ доброжелательныхъ „измѣнни-
ковъ корпораціи", какъ талантливый г. Вересаевъ.
Общество ищетъ положительныхъ ручательствъ за
свое здоровье. Ручательства предлагаетъ ей меди-
цинскій контроль. Съ каждымъ днемъ расширяя
свои права и претензіи, онъ готовитъ двадцатому
вѣку какъ бы новую властную религію плоти, съ
такою же священною корпораціей жрецовъ-профес-
сіоналовъ, съ такими же повелительными заповѣдями
и обрядами, какъ было въ старыхъ религіяхъ духа.
Сейчасъ интервьюируютъ профессоровъ о вра-
чебной тайнѣ: въ правѣ ли докторъ, зная, что же-
нихъ — люэтикъ, предупредить о томъ невѣсту и
ея родителей? Но еще въ 1901 году врачи Пиро-
говскаго съѣзда выразили ріа сіезісіегіа, чтобы же-
нихъ и невѣста до вступленія въ бракъ обязаны
были заручаться медицинскимъ свидѣтельствомъ, что
они не больны дурною болѣзнью въ заразительныхъ
и вредныхъ для потомства формахъ. Вотъ — луч
шее доказательство мысли, что медицина перестаетъ
быть только наукою и практикою науки, что она
перерождается соціально въ силу высшую, что об-
щество вручаетъ ей понемногу власть и обязатель-
ность религіозныя. Всякая религія получаетъ власт-
ное общественное значеніе лишь въ то мгновеніе и
чрезъ то обстоятельство, когда она накладываетъ
руку на формировку семьи, когда бракъ, чтобы
стать законнымъ и признаннымъ общественно, нуж-
дается въ непремѣнной его санкціи ею. Сейчасъ
бракъ узаконяется чрезъ церковный обрядъ, совер-
шаемый священникомъ, который, чтобы допустить
жениха и невѣсту къ вѣнчанію, требуетъ отъ нихъ
382
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
длинный рядъ условій пригодности къ браку съ ре-
лигіозно-нравственной точки зрѣнія, установленныхъ
неподвижно и очень давно. Освободительный, сво-
бодомыслящій духъ восемнадцатаго и девятнадцатаго
вѣковъ мало-по-малу расшаталъ авторитетъ этихъ
условій, и такъ какъ церковь, въ особенности като-
лическая и православная, не хотѣла уступить въ
нихъ обществу ни пяди, то исподволь создался ком-
промиссъ гражданскаго брака. На Западѣ онъ по-
лучилъ или получаетъ права законности, у насъ, по-
мимо фактическаго господства своего въ нелегаль-
ной или полулегальной семьѣ раскола, начинаетъ пе-
ретягивать къ себѣ симпатіи огромныхъ массъ ин-
теллигенціи, громко взываетъ о правахъ для себя,
рѣзко и единодушно, устами всей почти печати,
протестуетъ противъ отчужденія, создаваемаго для
брачущихся граждански и для дѣтей ихъ закономъ
государственнымъ и церковнымъ. Хорошо извѣст-
но всѣмъ, что и правительственная воля отчасти по-
шла навстрѣчу этимъ протестамъ: въ Россіи нѣтъ
болѣе „незаконнорожденныхъ1*, гражданскія права
„внѣбрачныхъ дѣтей1* нѣсколько расширены, облег-
чены способы ихъ узаконенія и т. д. Трудно со-
мнѣваться, что рано или поздно общество вынужде-
но будетъ признать равноправіе брака гражданскаго
съ бракомъ церковнымъ. Это — вопросъ срока, а
не принципа. Церкви, какъ то и было въ первыхъ
вѣкахъ ея, останется обрядъ, символически создаю-
щій семью, практическая же санкція созданія перей-
детъ въ руки государства или, какъ на Западѣ,
мѣстнаго самоуправленія, причемъ, конечно, въ ко-
рень измѣнятся и условія и процедура санкціи. За-
мѣчательная вещь! Мнѣ приходилось говорить на
эту тему со многими просвѣщенными представите-
Владыки будущаго.
383
лями нашего духовенства, и, къ удивленію моему, я
ни въ одномъ изъ нихъ не встрѣтилъ вражды къ
этимъ перспективамъ:
— Наше искреннѣйшее желаніе, — говорили
они, — чтобы отъ брака, какъ таинства церковнаго,
отпало все, что приноситъ въ него гражданскій за-
конъ; чтобы въ вопросѣ брачномъ священникъ былъ
только священникомъ, не примѣшивая къ духовнымъ
обязанностямъ своимъ функцій гражданскаго чинов-
ника; чтобы все предварительное слѣдствіе брачнаго
процесса (такъ называемый обыскъ) о правахъ всту-
пленія въ бракъ, со всѣми ихъ гражданскими усло-
віями и послѣдствіями, совершала свѣтская власть,
гражданское же учрежденіе, а къ намъ приходили
бы вѣрующіе лишь получить просимое таинство, ко-
тораго они достойны, въ обрядѣ и духѣ нашей ма-
тери-церкви.
Итакъ, семейное начало можно считать уже на
пути, хотя можетъ быть и не близкомъ къ эман-
сипаціи отъ церковнаго контроля, па переходѣ къ
контролю общественно-государственному, т. е. къ
свободному гражданскому контракту между брачу-
щимися, провѣренному спеціальнымъ государствен-
нымъ учрежденіемъ въ правоспособности сторонъ и
освященному, — для людей религіозныхъ, вѣрую-
щихъ, — обрядомъ церковнымъ. Законъ, глаго-
лавшій къ человѣческимъ обществамъ именемъ Бога,
ослабляетъ свою принудительную волю, см гчаетъ
силу, карающую ослушниковъ, принимаетъ компро-
миссы и даже ищетъ компромиссовъ.
Но привычка человѣка къ дисциплинѣ, диктуе-
мой силами, высшими его личной воли, не въ со-
стояніи оставить общество безъ пастыря Ослабѣла
власть стремившихся вѣщать духомъ, нарождается
384
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
власть учителей и жрецовъ, вѣщающихъ религію
плоти.
Общество оставляетъ тѣхъ, кто хотѣлъ спасти
его душу, и подчиняется тѣмъ, кто обѣщаетъ ему
сберечь какъ можно дольше и возможно благопо-
лучно его тѣло. Всѣ, кто учить видѣть въ тѣлѣ
врага человѣковъ, — враги медицины и медиковъ,
такъ какъ медицина есть именно наука тѣлолюбія...
На зарѣ христіанскаго аскетизма апостолъ Іаковъ
запрещалъ вѣрнымъ лѣчиться иначе какъ молитвою
и священнымъ елеемъ пресвитеровъ церковныхъ. И
почти двѣ тысячи лѣтъ спустя творецъ религіи са-
моотреченія, вышедшей изъ христіанскихъ началъ,
Левъ Николаевичъ Толстой, обрушился на медицину
съ тою же отрицающею ненавистью въ „Крейцеро-
вой Сонатѣ". Враговъ у медицины много, но все
враги не сильные, не исключая даже и Льва Тол-
стого. Расшатанный было медицинскій девизъ древ-
ней европейской культуры: шепз запа іп согроге за-
по,—двѣ тысячи лѣтъ боролся за свое существованіе
и, наконецъ, вторично покорилъ общество. Согриз
запиш повсемѣстно становится общественнымъ иде-
аломъ. Наука, обѣщающая превратить членовъ об-
щества въ согрога запа, дѣлается владычицей обще-
ства. Она требуетъ непреложной себѣ покорно-
сти, — именно религіознаго предъ собою благого-
вѣнія, — желаетъ получить власть и силу подчи-
нять личность своимъ запросамъ, ищетъ права и
возможности карать за неподчиненіе. Сеньера пят-
надцатаго вѣка никто не могъ обязать держать въ
чистотѣ дворъ своего замка или отправить въ го-
спиталь слугу, заболѣвшаго заразительнымъ неду-
гомъ; но, если до ушей инквизиціи доходилъ слухъ,
что сказанный сеньеръ произвольно толкуетъ дог-
Владыки будущаго.
385
матъ о Непорочномъ Зачатіи или отрицаетъ суще-
ствованіе дьявола, его тащили въ судъ, сажали въ
тюрьму, сожигали на кострѣ. Сеньеръ двадцатаго
вѣка свободно толкуетъ о какихъ угодно глубинахъ
духовной религіи, но ежели санитарный осмотръ
найдетъ дворъ его палаццо въ свинскомъ видѣ, то
сеньера оштрафуютъ, а при дальнѣйшемъ упрям-
ствѣ въ нечистоплотности онъ можетъ посидѣть и
подъ арестомъ. Религія согрогіз запі давно уже
требуетъ изъ семьи въ свое вѣдѣніе заразительно
больныхъ ея членовъ. Она вмѣшивается въ похо-
ронный ритуалъ, предписывая порядокъ погребенія
дифтеритныхъ, оспенныхъ и т. п. мертвецовъ, без-
опасный для живыхъ и здоровыхъ. Она входитъ
въ дома съ дезинфецирующими средствами и брыз-
жетъ сулемою въ углы и стѣны, чтобы убить ки-
шащихъ въ воздухѣ микробовъ совершенно съ тою
же энергіей и настойчивостью, какъ изстари въ до-
махъ вѣрующей паствы кропятъ святою водою, что-
бы брызгами ея освободить жилища людскія отъ
нечистой силы.
Контроль брака религіей положилъ начало цер-
ковной общинѣ, въ которой благомъ считалась стро-
гая, взыскательная дисциплина духа, зломъ — силь-
ная плоть, торжествующая надъ этою дисциплиною.
Контроль брака медицинскою наукою создаетъ об-
щину иного вида. Благомъ въ ней будетъ призна-
ваться сильная, жизнеспособная плоть, зломъ —•
все, что уменьшаетъ силу и жизнеспособность. Хри-
стіанинъ перваго вѣка полагалъ грѣхомъ лѣчиться
отъ болѣзни. Культура вѣка двадцатаго объявляетъ
грѣхомъ болѣзнь. Въ старомъ греко-римскомъ мірѣ
человѣкомъ, угоднымъ божеству, почитался властный
богачъ, въ мірѣ христіанскомъ — нищій и больной
А. В. Амфитеатровъ IX. 25
386
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
страдалецъ, измождившій свое тѣло, чтобы возвы-
сить духъ. Любимцемъ боговъ, по взглядамъ на-
плывающей въ міръ культуры, долженъ почитаться
человѣкъ, въ которомъ огромное тѣлесное здоровье
станетъ фундаментомъ для огромной мыслительной
способности. Задача вѣка — оздоровленіе общества.
Сифилисъ — первая болѣзнь, полицейскую власть
надъ которою врачи ищутъ взять въ свое вѣдѣніе:
первая, такъ сказать, ересь человѣческаго организма,
противъ которой хочетъ учредиться благожелатель-
ная медицинская инквизиція. Но вѣдь заразителенъ
и способствуетъ вырожденію не одинъ сифилисъ.
Страшенъ туберкулезъ, страшна проказа, страшны
психозы, да, наконецъ, мало ли болѣзней могутъ
быть признаны и объявлены заразительными и вред-
ными для потомства съ теченіемъ времени? Прин-
ципъ, что врачъ можетъ налагать ѵеіо на брачную
правоспособность жениха и невѣсты по ихъ болѣз-
ненности, не можетъ оставаться безъ развитія: ужъ
слишкомъ онъ широкъ, даетъ слишкомъ большую
власть надъ обществомъ, слишкомъ соблазнительно
растить его и укрѣплять и слишкомъ удобно ему
расти и укрѣпляться. Въ чьихъ рукахъ власть надъ
бракомъ въ обществѣ, та сила и господствуетъ въ
немъ. Какъ знать? Быть можетъ, на рубежѣ двад-
цать-перваго столѣтія правнуки наши, влюбясь и
мечтая побрачиться, будутъ волноваться уже не тѣми
затрудненіями, что вотъ — они кумъ и кума, что
его братъ женатъ на ея сестрѣ, что не истекъ срокъ
безвѣстнаго отсутствія перваго мужа или первой
жены и т. д.
Но:
— Я люблю васъ, Марья Ивановна, будьте моею
женою.
Владыки будущаго.
387
— Ахъ, Иванъ Ивановичъ! Не сомнѣвайтесь въ
моей взаимности, но, увы! жестокій рокъ разлучаетъ
насъ навѣки. Вѣдь, если не ошибаюсь, ваша ма-
менька умерла отъ туберкулеза легкихъ?
— Къ сожалѣнію, это такъ.
— Ау меня дядя сидитъ въ больницѣ Николая
Чудотворца, на попеченіи доктора Томашевскаго-
правнука. Сами посудите: возможенъ ли нашъ союзъ?
Какой врачъ согласится утвердить наше брачное сви-
дѣтельство? Развѣ мы имѣемъ право на потомство?
Это — уголовное преступленіе. Насъ подъ судъ
отдадутъ-
Религія духа исходила изъ идеи, что духъ чело-
вѣческій — дуновеніе Божіе, и человѣкъ не есть
собственникъ, но только владѣлецъ души своей, ко-
торая должна рано или поздно возвратиться къ Богу,
и Богъ спроситъ отвѣтъ съ нея за жизнь на землѣ,
въ тѣлѣ, чѣмъ она погрѣшила, чѣмъ она спаслась.
Это — идея отвѣтственности за себя. Изъ нея вы-
росло понятіе долга, которое, развиваясь въ благую
сторону, породило цивилизацію, а въ обратной эво-
люціи тормозило цивилизацію, создавая косное не-
вѣжественное суевѣріе и духовный деспотизмъ. Не
ушли отъ этихъ золъ ни еврейство, ни исламъ, ни
христіанство. Послѣднее, какъ скоро восторжество-
вало въ Европѣ и, дробясь на вѣроисповѣданія, стало
въ ней государственною религіей, повсемѣстно и зна-
чительно утратило свою первобытную чистоту и кро-
тость. Восемнадцатый и девятнадцатый вѣка усердно
работали, двадцатый работаетъ, чтобы снять съ
религій своихъ чуждое имъ наслоеніе повелитель-
ной властности — возвратить личности свободу
воли.
Добывъ или добывая себѣ право существовать
25*
388
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
по свободной волѣ, личность естественно дорожить
прежде всего сама собою, заботится о самоохране-
ніи, которое обезпечило бы ей какъ можно болѣе
длинный срокъ наслажденія жизнью: долголѣтіе, силу,
здоровье, хорошо работающіе мозги и мускулы.
Разъ смыслъ жизни сводится къ физическому само-
охраненію, естественно, что господами міра стано-
вятся не аскетъ и самоотреченникъ, не идеалистъ и
презритель тѣла, не теологъ и философъ-метафи-
зикъ, но тотъ, кто умѣетъ содѣйствовать физиче-
скому самоохраненію: ученый естествоиспытатель —
какъ теоретикъ и врачъ — какъ практикъ. Будущее
за врачами. Долго ли оно продлится, — Богъ вѣсть,
но ближайшее будущее за ними.
1903.
Сѣрая жизнь.
„Сѣрая жизнь, скучная жизнь, — сѣрая съ пят-
нами крови на ней“...
Такъ начинается одно декадентское стихотвореніе,
на-дняхъ доставленное въ „Россію* для „ у помѣщенія*.
Упомѣщено оно не будетъ, ибо плохо, но первый
странный стихъ удался автору сильно и красиво.
Ег&о: не смущайся, авторъ! не робѣй, Варсонофій
Петровъ! Парнассъ и Геликонъ тебѣ не заказаны.
Изъ всей поэзіи И. И. Мятлева, архи-популярной въ
сороковыхъ годахъ, безсмертія удостоился только
одинъ прелестный стихъ — „Какъ хороши, какъ
свѣжи были розы*, которымъ начинается стихотво-
реніе, тоже, въ общемъ, весьма вялое и нескладное.
„Сѣрая жизнь, скучная жизнь, — сѣрая съ пят-
нами крови на ней*...
Сѣрая, скучная и равнодушная. Жизнь людей
черезчуръ избалованныхъ и переутомленныхъ, пре-
сыщенныхъ и запуганныхъ. Жизнь безъ размаха,
жизнь маленькихъ, механически-увѣренныхъ дви-
женьицъ, расчитанныхъ на маленькія цѣли, жизнь
безъ силъ, дрожащихъ въ груди, безучастная, тупо-
самодовлѣющая; довольная собственнымъ прозяба-
ніемъ, если оно совершается сыто и безопасно, раб-
390
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ски-покорная, когда на сытость и безопасность эту
накладываетъ свою когтистую лапу капризъ власт-
наго и богатаго зла.
„Живемъ — хлѣбъ жуемъ!" Старая это иронія,
но горечь ея какъ-будто крѣпнетъ съ годами. И,
вступивъ съ XX вѣкомъ въ новую эру и въ новыя
надежды цивилизаціи, мы, все-таки,—увы! можемъ
характеризовать современный бытъ и складъ нашъ
не иначе, чѣмъ характеризовали его авторы обидной
поговорки, какіе-нибудь головотяпы XII вѣка или
пошехонцы, плутавшіе въ трехъ соснахъ:
— Живемъ, хлѣбъ жуемъ!
И дѣтски трепещемъ, чтобы хлѣбъ какъ-нибудь
не скользнулъ мимо нашего рта. Потому что ря-
домъ со своимъ бытомъ мы видимъ и иной — бытъ
людей, которые и хлѣба не жуютъ, за неимѣніемъ
онаго, и видимъ, что имъ — ахъ какъ не хорошо!
и упаси насъ и помилуй отъ того же, милосердый
Господи!
Жизнь, проводимая въ процессѣ жеванія, ужасна
тѣмъ, что она наполняетъ жующее существо какимъ-
то самоуглубленнымъ безразличіемъ, которое даже
и эгоизмомъ-то нельзя назвать. Жвачныя животныя
самыя спокойныя и равнодушныя въ мірѣ. Но быкъ—
не эгоистъ, и корова — не эгоистка. Они про-
сто — жвачныя животныя, цѣль и содержаніе жиз-
ни коихъ заключается въ жеваніи жвачки. Сохра-
нить жвачку для нихъ — все. Потерять жвачку —
болѣзнь и ужасъ. Безъ жвачки — конецъ, смерть.
Превращеніе человѣка въ особь жвачнаго семей-
ства, снабженную жвачками матеріальнаго и мораль-
наго свойства и девизомъ пес ріиз иііга, что пере-
водится нынѣ по-русски — „выше лба уши не рас-
тутъ", — вотъ довольно неожиданный результатъ
Сѣрая ЖИЗНЬ.
391
для столѣтія, въ которомъ жизнь мчалась впереди,
какъ поется въ какихъ-то куплетахъ, „по пароходу,
по паровозу, по телеграфу, по телефону"... Словно
люди измаялись отъ долгой, тряской и утомительно-
быстрой ѣзды и рады-радехоньки, наконецъ, что
дорвались до станціи, гдѣ есть щи, самоваръ и по-
стель съ подушкою. И — пусть станція грязна,
темна, тѣсна, пусть щи застоялись третьи сутки и
саломъ припахиваютъ, и убоина въ нихъ не первой
свѣжести, пусть постель обитаема всякимъ насѣко-
мымъ звѣрьемъ: наплевать! Это мы ужо завтра
станемъ разбирать и привередничать, а сейчасъ —
стопъ! отдыхъ! Ай да тепло: жильемъ пахнетъ!
Айда хлёбово! Айда храповицкій!
Согрѣлись, наѣлись, напились и спать повалились.
И когда повалились, то, покуда сами не про-
снемся, насъ уже не буди: не то — осерчаемъ.
А если и не осерчаемъ, такъ прока отъ пробужденія
нашего нѣтъ.
— Вставайте! — кричатъ вамъ надъ ухомъ, —
несчастіе!
— М-м-м... а что?
— Рядомъ съ вами въ комнатѣ постоялецъ за-
рѣзался.
— М-м-м... это не-хо-ро-шо.
— Да проснетесь ли вы, наконецъ? Вѣдь полна
комната людей, полиція тутъ, протоколъ пишутъ...
— Господи! и соснуть-то человѣку съ дороги
не дадутъ хорошенько! — плачевно восклицаетъ
злополучный путникъ, садится на кровати и, про-
тирая глаза, дико и тупо смотритъ, въ сонномъ
опьяненіи, на трепещущагб, хрипящаго, окровавлен-
наго человѣка... — Кошмаръ, что-ли, меня ду-
шитъ?!
392
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
— Да нѣтъ же! Вы не во снѣ, вы наяву!..
Фу! Да выпейте вы воды! Авось, очухаетесь.
А у путника — глядь, голова уже опять на по-
душкѣ, и носъ посвистываетъ, а въ замирающемъ
мозгу гаснутъ случайно встревоженныя мысли и впе-
чатлѣнія:
— Зарѣзался, — ну такъ и зарѣзался... это
его дѣло... а меня-то зачѣмъ будить? Я вѣдь не
рѣзался... Что за свинство?
И лишь властный гласъ околоточнаго или стано-
вого снимаетъ, наконецъ, съ ошалѣлаго путника
этотъ сонный дурманъ, и тогда путникъ вскакиваетъ,
какъ встрепанный, глядитъ ясно, отвѣчаетъ на во-
просы трезвымъ, хотя и канцелярскимъ, языкомъ и
вообще ведетъ себя молодецки... точь въ точь дви-
жущаяся кукла, въ которой тронули главную пру-
жину завода. Ибо все можетъ заспать и забыть
россійскій обыватель — собственное имя, и молитву
„Отче нашъ“, и свой адресъ, и таблицу умноженія,
и деньги въ своемъ карманѣ, — въ одномъ памято-
ваніи неизмѣнно твердъ онъ — сонный, яко бдящій,
пьяный, яко трезвый, — въ непоколебимомъ со-
знаніи, что:
— Съ полиціей не шутятъ!
Бываютъ народы, удивленные на всю жизнь, бы-
ваютъ народы, коихъ ничѣмъ не удивишь, какъ
будто вовсе лишенные способности удивленія. Не
будучи человѣкомъ даже пожилымъ, я однако
помню еще время, когда русскаго за границею узна-
вали по его постоянно изумленнымъ глазамъ, по нѣ-
сколько смущенной и даже какъ бы сконфуженной
физіономіи. Изумленіе, смущеніе и легкій конфузъ
за себя вывозились нами не только за предѣлы на-
шего отечества, въ качествѣ безпошлиннаго экспорта,
Сѣрая жизнь.
393
но и пребывали постояннымъ и многопотребимымъ
предметомъ внутренняго обращенія. Огласится по
Россіи какой-либо „возмутительный фактъ-, — и
вся пресса и все общество загудитъ, застонетъ от-
голосками горестнаго изумленія:
— Да неужели такое еще возможно?
— Да неужели мы такъ отстали?
— Да вѣдь послѣ этого стыдно другъ другу
въ глаза смотрѣть!
О, пусть то были весьма часто и, увы, даже въ
значительно болѣе частой, чѣмъ рѣдкой, степени
только „слова, слова, слова-! Пусть изъ словъ
этихъ чаще возрастали чертополохи, нежели пше-
ница! Пусть „слова- часто были даже лицемѣрны!
Пусть не одинъ, провозглашавшій ихъ, Мирабо на
дѣлѣ хлесталъ въ рыло стараго Гаврилу за измятое
жабо и прессовалъ мужиковъ вмѣстѣ съ свекловицей!
Пусть человѣки и тогда уже склонны были жевать
жвачку и мечтать о доходно-спокойно-ненарушимо-
безопасныхъ нирванахъ благоустроенной и благопри-
лично-буржуазной индивидуальности... Пусть! Но
и пустословъ понималъ, что онъ выражаетъ хорошія
слова, за которыми скрываются хорошія и необхо-
димыя для общежитія чувства; и лицемѣръ созна-
валъ, что для того, чтобы быть терпимымъ въ обще-
ствѣ, онъ долженъ держаться, хотя бы по виду,
симпатій, ничего общаго съ самодовлѣющею жвач-
кою не имѣющихъ; и даже слабодушно-падшіе жвач-
ники считали долгомъ окружить свои нирваны цѣ-
лымъ сонмомъ извиненій...
— Среда заѣла.
— Семья на плечахъ!
—• Противу рожна не попрешь.
— Исторія имѣетъ свои законы. Культура не
394
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
развивается скачками. Надо жить и дѣйствовать,
не опережая событія, но выжидая оныя.
— Что же все Западъ да Западъ? Пора намъ
и самобытнаго прогресса у себя поискать.
— Не все отрицать, обличать, да высмѣивать, —
время и трезвенное слово сказать.
— Свое!
— Домашнее!!!
— Доморощенное!!!
Вѣдь всѣ эти ходячія фразы, звучащія въ рус-
скомъ обществѣ съ начала восьмидесятыхъ годовъ,
суть не иное что какъ пробныя самоизвиненія лю-
дей, поколебавшихся между идеаломъ человѣческимъ,
воскрешеннымъ для Руси эпохою Александра И, и
соблазномъ жвачнаго инстинкта, шептавшаго и шеп-
чущаго русскому общественному дѣятелю вотъ уже
два десятилѣтія:
— Сдѣлай милость: плюнь ты на все и береги
свое здоровье!.. Сядь въ логовище и жуй!..
Не судите, да не судимы будете! Среди бѣгле-
цовъ отъ человѣческаго идеала къ соблазну жвач-
наго инстинкта есть не мало такихъ, предъ кѣмъ
сожалительно умолкаетъ обличающее слово упрека,
къ кому какъ нельзя лучше примѣнимо, будто прямо
по мѣркѣ вылитое, вѣщее слово поэта, слишкомъ
хорошо вѣдавшаго по собственному опыту, что есть
паденіе и что нравственное возстаніе...
Богъ на-помочь! Бросайся прямо въ пламя
И погибай!..
Но тѣхъ, кто несъ твое когда-то знамя,
Не проклинай!
Не выдали они — они устали
Свой крестъ нести.
Покинулъ ихъ духъ мести и печали
На полпути.
Сѣрая жизнь.
395
Но вѣдь не для суда надъ кѣмъ-либо, не для
жалобъ на кого-либо это сейчасъ и пишется, а лишь
для утвержденія факта, что общество оравнодушнено
до жвачнаго безразличія, и кору, облѣпившую его
вниманіе и сочувствіе, не прошибить даже изъ той
пушки, о коей мечталъ Кифа Мокіевичъ — на слу-
чай, кабы слонъ родился изъ яйца, — такъ для
пробитія скорлупы яичной
Въ весьма недавнее еще время общество дѣли-
лось на лагери. Одни мыслили „честно", другіе
мыслили „подло". Подло мыслящіе ненавидѣли и
гнали честно мыслящихъ, а честно мыслящіе прези-
рали подло мыслящихъ и избѣгали возможностей
подать имъ руку... Я не скажу, чтобы наши годы
расплодили количество „подло" мыслящихъ, какъ
посылаютъ черезчуръ суровые упреки восьмидеся-
тымъ и девяностымъ годамъ ветераны-шестидесят-
ники и ближайшіе ихъ ученики. Нѣтъ, не то. На-
противъ: если сравнить поступки и идеи, съ какими
„честной" мысли приходилось воевать лѣтъ три-
дцать-сорокъ назадъ, съ предметами современнаго
обличенія, то относительная мягкость нравовъ и
порождающая ихъ правильность понятій въ обще-
ствѣ нашего времени дадутъ ему прямой и легкій
перевѣсъ надъ обществомъ пятидесятыхъ, шестиде-
сятыхъ, семидесятыхъ годовъ. Убавилось и количе-
ство прежнихъ „подлыхъ" идей, и — параллельно —
количество ихъ проповѣдниковъ и сторонниковъ.
Никто, кромѣ незначительной кучки полусумасшед-
шихъ обскурантовъ, не осмѣлится сейчасъ вопить
противъ тѣлесной неприкосновенности каждаго рос-
сійскаго обывателя, противъ грамотности, женскаго
образованія и стремленія женщины къ расширенію
своихъ гражданскихъ правъ, защищать стѣснитель-
396
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
ныя мѣры цензуры, проклинать гласный судъ, все-
общую воинскую повинность, земское начало, прин-
ципы самоуправленія. „Гражданинъ** и „Московскія
Вѣдомости" сидягь безъ читателей, хотя въ первомъ,
напримѣръ, журналѣ работаютъ люди съ литера-
турными талантами, и читать ихъ часто бываетъ
небезынтересно. Но они пишутъ и защищаютъ то,
что уже поздно защищать и писать; противятся тому,
чему уже нельзя противиться; ненавидятъ и стара-
ются уничтожить то, что уже окрѣпло съ годами
до каменной твердости, и о чемъ уже можно смѣло
сказать по адресу каждаго изъ нихъ:
Ты напрасно мраморъ гложешь,
Только время тратишь въ томъ.
Ты вредить ему не можешь
Ни зубами, ни перомъ.
Никто не хвалится сейчасъ тѣмъ, что ударилъ
слугу, высѣкъ ребенка, грубо поступилъ съ подчи-
неннымъ, превысилъ власть, данную закономъ, по-
мирволилъ виновной сторонѣ противъ правой, въ
силу сословнаго начала и т. п. Что все это не хо-
рошо и противообщественно, — такое сознаніе уже
вошло въ плоть и кровь нашей интеллигенціи: это
уже — общія мѣста, трюизмы; обращать ихъ къ
взрослымъ людямъ 1901 года какъ будто даже и
конфузно, — точно съ чувствомъ вслухъ азбуку
читаешь!1 А посмотрите-ка „Современникъ", „Оте-
чественныя Записки", „Искру": дѣдамъ и отцамъ
нашимъ приходилось твердить азбуку эту изо дня
въ день, декламировать ее и кричать на всѣхъ ули-
цахъ на перекресткахъ — да не только съ чув-
1 Зато людей 1911 года — именно за эту азбуку —опять усажи-
вать приходится. И притомъ весьма барахтаются, не садятся... 1911.
Сѣрая жизнь.
397
ствомъ, съ толкомъ, съ разстановкою! нѣтъ: со
слезами, неистовымъ воплемъ негодованія и про-
теста, потому что зло и грубость царевали еще по-
всюду и царевали не наобумъ, но съ убѣжденіемъ,
наивно сознавая себя правыми. Сейчасъ же, если
онѣ во многихъ отрасляхъ жизни еще и царюютъ,
то уже безъ прежней самоувѣренности, чувствуютъ
себя виноватыми, и даже, когда нахальничаютъ, не
лишены нѣкоторой опаски и задней мысли.
— Хорошо, коли пройдетъ даромъ. А ну —
какъ меня за это за ушко да на солнышко?!
Тьма держится, но тьма дрогнувшая, посѣрѣвшая
зарею, хотя и жиденькою. Сумма „подлости*, рас-
точенной въ отечествѣ нашемъ, можетъ быть и не
умалилась, но разжидилась, выродилась, измельчала.
— И все-таки, — шепчетъ мнѣ демонъ неуго-
монной ночной тоски и неопредѣленныхъ недо-
вольствъ, — и все-таки
Бывали хуже времена,
Но не было подлѣй, —
это „про теперь* писано. И сколько ты ни спорь,—
вѣрно, вѣрно, вѣрно писано!
— О, демонъ! Можетъ быть, ты и правъ, и,
такъ какъ ты демонъ, то навѣрное правъ. Но не
говори мнѣ о накопленіи зла, — ищи причину въ
умаленіи и расточеніи добра.
Мысль, чувства, этическіе правила и девизы стали
лучше, но они утратили дѣятельность, — эту сует-
ливую, взыскательную, взаимно-экзаменующую дѣя-
тельность, что управляла нашею интеллигенціею, по-
куда она формировалась почти что изъ небытія. Фор-
мировка потребовала на себя затраты столькихъ
силъ, израсходовала такой запасъ энергіи, что ре-
398
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
акція восьмидесятыхъ годовъ была принята обще-
ствомъ именно какъ станція послѣ бѣшеной скачки,
набившей бока до синяковъ, станція съ тепломъ,
щами, мягкою подушкою.
Вотъ — я доѣхала и буду отдыхать. Всѣ бла-
гопріобрѣтенныя симпатіи и антипатіи мои — со
мною; я уже не прежняя „свинья", а созданіе въ
высокой степени культурное и мыслящее преблаго-
родно. Но — надѣюсь — имѣю же я право хоть
духъ-то перевести? Не сейчасъ же всенепремѣнно
я должна проявлять свою культурность и приводить
въ осуществленіе дѣйствіемъ усвоенныя культурныя
мысли? Достаточно уже и того, что я имѣю ихъ
въ головѣ и въ сознаніи, что я обрѣла теорію куль-
туры и благородства, знаю, что хорошо, что скверно,
и, уклоняясь отъ сквернъ, заявляю любовь къ добру
и намѣрена дружить съ благомъ. Но — единовре-
менно — и съ теплою станціонною избою, щами и
подушкою.
Говорятъ добрые люди и разныя многооснова-
тельныя науки, что побѣдоносность внѣшней поли-
тики страны всегда имѣетъ обратно-пропорціональ-
ное отраженіе въ упадкѣ внутренняго психологиче-
скаго уровня ея общества, понижаемаго чрезъ націо-
нальное самодовольство, самоувѣренность, развитіе
шовинизма и воинственныхъ стремленій. Но намъ,
правду говоря, не съ чего и самодовольствовать-то
особенно, ибо — гдѣ же она, побѣдоносность наша
„на всю Европу"? Нѣтъ ея, да и слава Богу, что
нѣтъ: не до грома побѣдъ намъ сейчасъ въ Россіи!
Франко-русскій союзъ, что ли, такъ насъ утѣшилъ
и удовлетворилъ? Но — ахъ! послѣдніе дни, когда
изъ за каприза г. Суворина напечатать нѣсколько
статей, не угодившихъ на французскіе интересы, па-
Сѣрая жизнь.
399
рижская пресса набросилась на насъ, русскихъ, съ
почти дѣтскою яростью, — лишь подтвердили ста-
рое мое убѣжденіе: хороша Маша, да не наша!
Любезенъ союзъ, да непроченъ. Въ одну телѣгу
впрячь не можно коня и трепетную лань! И подо-
бенъ онъ жизни человѣческой въ индійской сказкѣ: —
На корнѣ деревца, надъ пропастью, повисъ оборвав-
шійся съ тропы странникъ, а двѣ мыши — черная
и бѣлая — грызутъ корень остренькими зубками, и,
какъ перегрызутъ онѣ его, — конецъ! бултыхнетъ
человѣчекъ въ пропасть... только его и помнили!
Повоевали мы немножко въ Китаѣ и лишь дока-
зали, что рѣшительно воевать не хотимъ. Вонъ —
пріѣхалъ знакомый воитель съ театра войны. Спра-
шиваю:
—• Георгія привезли?
— Нѣть.
— Что же такъ?
— Да — подите-ка, заслужите его съ такимъ
непріятелемъ, который даже и драться-то съ собою
не позволяетъ. Мы — въ поле, а онъ, глядь, ушелъ,
спины верстахъ въ двухъ скорымъ маршемъ исче-
заютъ... такъ и улепетываютъ. Дождь пойдетъ,—
армія расходится по домамъ: не желаетъ мокнуть
подъ ливнемъ — для удовольствія сразиться съ рус-
скими. Развѣ это война?!
Нѣтъ, дѣло не въ побѣдоносности и преуспѣяніяхъ,
которыми мы восторгаемся скорѣе въ любезный кре-
дитъ самимъ себѣ, чѣмъ съ реальными основаніями.
Дѣло именно въ томъ, что двадцать лѣтъ назадъ
переутомленіе могучимъ разбѣгомъ жизни заставило
насъ черезчуръ охотно и неосторожно принять пред-
ложенную подушку, а теперь, когда бы, казалось,
давно уже пора выспаться, славянская тяжеловѣсная
400
Дождя ОТШУМѢВШАГО КАПЛИ.
пассивность, общественная обломовщина мѣшаютъ
поднять съ подушки голову, отяжелѣвшую, сонную,
съ мутнымъ міровоззрѣніемъ въ облѣнившихся моз-
гахъ.
Ничто не изумляетъ, потому что, въ сущности,
ни до чего дѣла нѣтъ, кромѣ самаго близкаго, не-
посредственнаго, почти животнаго „своегоГнѣздо,
семья, карьера, биржа, развлеченія — это такъ, это
свое, это — инстинктивно схваченная нами и про-
жевываемая жвачка, безъ которой, мы знаемъ, нельзя
существовать. Но — затѣмъ... либо — мертвыя
точки, либо, въ лучшихъ случаяхъ, поверхностныя,
скоропреходящія эмоціи, мелкія и расплывчатыя, какъ
круги на болотѣ отъ брошеннаго камня...
Экзальтаціи мы теперь ужасно не любимъ, какъ
не любимъ и людей, которые „хотятъ удивить“.
Нужна ровная, спокойная, золотая середина, не
столь впечатлительная, сколь созерцательная. Экзаль-
тація же — нашъ злѣйшій врагъ, и мы съ болѣз-
неннымъ сжатіемъ сердца слѣдимъ за всѣми явле-
ніями, способными встряхнуть общественный сонъ и
дать поводъ къ экзальтаціи... 'Вдутъ люди голод-
ныхъ бессарабцевъ кормить, — ахъ, какая экзаль-
тація! Спѣшатъ дѣвушки и молодые люди на тифъ,
холеру, проказу, — браво! но... какая экзальтація!
Мы посочувствовали бурамъ: нельзя же! теорія-то
порядочности вѣдь за нихъ! — но посочувствовали
опять-таки безъ экзальтаціи, солидно, въ рамкахъ
умѣренности и аккуратности. И, хваля папа Крю-
гера, не безъ удовольствія повторяли мерзкіе анек-
доты о забубенныхъ головушкахъ, которыя экзаль-
тировались бурскими несчастіями до того, что отпра-
вились умирать въ Трансвааль подъ англійскими пу-
лями:
Сѣрая жизнь.
401
— Что имъ терять-то! Авантюристы!
Экзальтація, восторгъ идеи, мысль въ пользу
ближняго, переходящая въ энергію сознательнаго
дѣйствія, воображаются или аномаліей, или авантю-
ризмомъ и предоставляются, потому, людямъ, кото-
рымъ „нечего терять"; да молодежи, которая-де
„зелена еще, и ей простительно". Ну, о зрѣлости
оставимъ вопросъ вь сторонѣ: ужъ очень разныя
нынѣ зрѣлости-то выспѣваютъ. А вотъ — насчетъ
того, что намъ есть что терять... полно—есть ли?
И не окажется ли, въ концѣ концовъ, при ближай-
шемъ разсмотрѣніи, это драгоцѣнное нѣчто, — не-
теряемое, уберегаемое, какъ зѣница ока, — оно, ради
чего мы изолировали жизнь свою въ святилище са-
моохраненія, не вѣдающее ни дѣятельной жалости,
ни участливаго гнѣва, во имя чего мы обособились
другъ отъ друга и исполнили бытъ свой равнодуш-
ной разобщенности и себялюбиваго одиночества, —
не окажется ли оно позоромъ нашимъ? Именно —
жвачкою, съ превосходною полнотою заполняющею
существованіе скотины, но унижающею званіе и до-
стоинство человѣка?
1901.
А. В. Амфитеатровъ. IX.
26

Собраніе сочиненій
А. И. ЛЕВИТОВА.
Съ портретомъ автора и вступительной статьей
А. А. Измайлова.
8 томовъ по I руб., въ изящн. переплетахъ 12 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
В. В. МУЙЖЕЛЯ.
Съ портретомъ автора.
9 томовъ въ изящныхъ переплетахъ 14 руб. 25 коп,
Допускается разсрочка платежа по ! руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
ВАС. И.
НЕМИРОВИЧЪ-ДАНЧЕНКО.
Подъ наблюденіемъ автора.
ІО томовъ въ изящныхъ переплетахъ І9 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Н. Ф. ОЛИГЕРА.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 руб. 75 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Н. М. ОСИПОВИЧА.
Подъ наблюденіемъ автора.
4 тома по I руб. 25 коп., въ изящныхъ переплетахъ 7 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Каталогъ изданій Т-ва „Просвѣщеніе" высылается, по требованію, безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Тмпо лит. Акц. О-ва .Само-
образованіе*. С.-Петербургъ,
Забалканскій пр., д 75

2007085059