,

M
4

Отдел Печати Московского Совета Р.
MOCKDA.
1919.

КОМУ ПРОЛЕТАРИАТ СТАВИТ ПАМЯТНИКИ

V

I
'

(X

ІІрилетауи,! мог .-<щ.ач, MlilMvmtf:
л

Ч

д

^

и

а>,ичк.

Ж

ЗИУЬ
Ж

Л : Р О З

&

Г

золя.

I:

I\ ?
F

^

Z

.

f

•/^С^ѵ:
Щ

^ t , / ®

.1

Отдел Печати Московского Совета F и К. Д.
МОСКВА.
1Q10

а**

Ч

2013123428
10-ая I'осударственная Типографии

эииль

золя.

э jM и Л Ь

золя

Восшествие Золя
Эмиль Ноля родился в 1 8 4 0 г.
Отѳп его — полуфранпув - «олуитальянец — был
известным строителем-инженером, от которого сын,
быть может, унаследовал aap изобретательности и
склонность к точности п научности в художественном
творчестве.
В школе Поля ѵчвиея плохо, а на аьшускном зкза
мене провалился,-что, однако, не помешало ему стать
одним из крупнейших писате»ей не только француз
ской, но и мировой литературы.
Молодым двадцатилетним человеком—после смерти
отца ок приехал из провинции, с юга, в Париж.
Получив место приказчика с более чем скромным
жалованием, он испытал здесь на себе иесь ужас про
летарского существования. По целым неделям ему
приходилось питаться одним только хлебом и сыром,
сидеть дома, так как все его платье было заложено.
Он сидел в своей нетоиленной мансарде, кутаясь в
црсстыню—„разыгрывай араба", иак он выражался
юмористически. После дслгих хлопот ему удалось
ѵстроніься приказчиком в большом книжном деле (у
П'ашетт). гак что материальное его положение несколько

улучшилось. По вечерам, после службы, os писал
стихи—довольно посреіственные, — потом перешел к
рассказам. Когда один из них он предложил хозяину
издать, тот, просмотрев его, вернул ему его со ело
вами: „Вы—революционер". Ничего революционного в
атом рассказе („Сесіра бедняков"), вошедшем в его
первый сборник „Сказки Нинон", не было; молодой
автор просто заступался за оедняков. но зтого было
достаточно, чтобы издатель—испугался. Золя не пал
духом, продолжал работать, нашел" издателя для своих
первых рассказов, и принялся затем за большие романы. В первом вз них „Исповедь Клода" он рассказал многострадальную историю такого же интеллигентного пролетария, каким недавно был он сам.
Золя скоро понял, что при характерной для буржуазного общества конкуренции между писателями ок
обратит на себя внимание издателей и публики только
в том случае, если сумеет предложить им нечто необычайное, нечто сенсационное, нечто такое, что ваставило бы всех говорить. И вот в его голове зародилась
мысль последовать примеру Бальзака, написавшегоряд романов под общим заглавием: „Человеческая комедии". рисовавших нравы французской бурасуазии 30
и 40 годов (эпохи июльской монархии), издать сериюя двадцать романов, тоже вод общим заголовком
долженствовавших изобразить нравы буржуазии эпохи
второй империи (50 и СО годов), причем—в отличие
от Бальзака—его романы должны были быть ой'едввены не только общим заглавием, но и личностью
героев, иринадлеиащих водному и.тоиу же семейному
роду. 'Гак как фамилия одной ветви этого рода была
„Ругозы", а другой—'„Маккар" (ниже мы увидим:
откуда взялись эти фамилии), то свою серию из двадратц,романов 3 м л и озаглавил „История семейства..
Руган Маккар". За . дебету он нрипялія в 1SG8. г.
Первый, роман увгдел свет, однако,, лишь в 1871 ,г.

(в виду начавшейся франко-прусской войны). С той
поры он почти каждый год выпускал по роману
Hepшй издатель (Лакруа) вследствие денежных затруднений прекратил свою издательскую деятельность,
однако, судьба послала молодому писателю другого
(Шарнантье). облегчившего ему своими хорошими
условиями выполнение стоявшей перед нвм огромной
вадачв.
Первые шесть романов прошли без особого успеха,
что не пометало автору продолжать свой труд с упорством и сп действием человека, уверенного в победе.
И он не ошибся. В 1876 г. вышел в свет роман
„Западня", и сразу все изменилось
О иисатѳле заговорили всюду: в литературных кружках, в салонах, в печати. О нем читались публичные
лекции. Вокруг его имени разгорелся ожесточенный
литературный спор никогда потом уже незатихавшиі.
В какие-нибудь два года роман „Западня" разошелся
в девяносто изданиях. Неменьший успех выпал три
года спустя яа долю другого романа—„Нана"; в одном
только Париже, в один только день разошлось 25.000
экземпляров. Материальное положение Золя теперь с,
каждым годом улучшалось в доходы его, как иисагеля
и журналиста, доходили в год до 80.000 и даже
100.000 руб. Когда-то голодавший, оя купил себе
теперь дом (в Медон), на славу отстроил его в украсил всевозможными антикварными н художестве иным к
п роив ведения ми (как писатель Сввдос в романе „Творчество", в лице которого Золя изобразил самого себя).
Четверть века работал Золя над своей историей
семейства „Ругоп-Макка. ". В 1898 г. издал он в
свет последний из двадпати романов—эпилог истории
семьи. В итоге он обогатил французскую литературу
огромным пронзві девном, впечатывавшем 9000 нѳчат
ных- страниц нлн иначе 2.500.0РО слов. В нем было
выведено более і £00 действующих, лиг и на одном

—

ь

—

—

французском языке, в», одном только издатель ѵгве
ІПарпантьѳ оно разотгібс.ь в количестве более цолѵ
миллиона экземпляров.
Так поднялся Золя из мрака безвестности н бедности
на солнечную высоту богатства и славы. Так завоевал
он—интеллигентный пролетарий — своими произведи,
ниями не только Париж, ие только Францию, но и
весь мир, как его герои завоевывают страну ила золотом, или роскошью, или силою слова, или пронырливостью.
Но он никогда не забывал, что в молодости жил в
голоде и холоде, и сохранил на всю жизнь, как ненависть к буржуазии, так и теплое сочувствие к беднякам.
II.
Золя, как писатель.
Когда Золя выступал па литературное поприщ»,
господствующим направлением в лите; .тури и в частности в романе был так називаеиый „романтизм",
наиболее ярким представителем которого был поэт
И і'юго. Писатель-рома ітик творил из глубины своего поэтического . д у х а " . В своем творчестве он опи
рался прежде всего на „воображение".
Золя понял, что „романтизм" уже не соответствует
установившемуся во Франции во второй половине XIX
пека промышленному (буржуазному) обществу с его
мировоззрением, покоющимся на данных и методах
науки. То, что Клод Пернар сделал дли модиципы.
бывшей до него искусством-ремеслом, а благодаря ему
ставшей точной дисциплиной, хотел сделать Золя в
области литературы. Исследование в о п ы т — в о т . но
его мнению, основы не только научного, но я худо
жественного творчества.

я

—

Так противоставил он литературе „романтической"
литературу „натуралистическую". Писатель обязан,
прежде всего, изучать с добросовестностью ученого
все те явления жизни, которые он намерен воспроиз
вести, дол же я, прежде чем отдаться во власть воображения, собирать материалы или—как Золя выражался—
документы,—как ту канву, на которой оп потом разошьет свои вымыслы. Роман должен стать чем то в роде
..опытного исследования", должен стагь „экспериментальным".
Золя и работал в таком духе, скорее, как ученый,
нежели, как поэт. Прежде, чем прпнятьса за творчество,
он делал всевозможные и порой очень кропотливые,
изыскания в области тех вопросов, которые имела то
яли иное отношение к намеченной теме. Он не только
прочитывал массу книг, но и наблюдал лично все те
стороны жизни, которые описывал в своих ромаиах
Если ему предстояло написать рассказ из жизни духовенства, он проводил целые дни в храме, приема
тривался к богослужению, к лицам, поведению и жестам
священников: если предстояло изобразить рынок в
Паражѳ, он изучал его не только дном, но даже и
ночью; если предстояло описать нравы углекопов, он
•отправлялся в северпую Францию и Бельгию, спускался в шахты, расспрашивал инженеров а рудокопов, обходил квартиры рабочих, заглядывал я в ка
бачки; ѳсля предстояло воспроизвести нравы кокоток
и проституток, он по целым часам выслушивал рас-сказы переживших империю Наполеона III жуаров,
знакомился с кокотками, осматривал их квартиры и т. д.
Насколько велико было стремление Золя в точности
изображения жизни, видно хотя бы из .того, что когда
он приступил к описанию смерти проститѵгкв Нана,
-ж написал эту сцену лишь нослѳ того, как получил
'о* одного знакомого подробнейшие данные о том.
Â, лакие вг^ются в той парижской гостиннице. где она
і
ИМЫІІІ
1
\В.I. и и /

умирает, комнаты, какова их цена, каков вид открывается из окон, какие с улвпы до верхввх этажей долетают звука и шумы
У современной ему науки Золя заимствовал не
только мысль о возможно более точном воспроизведении жизни, во и другую еще мысль, а именно, что
человек (как и все жввыѳ организмы) прежде всего
иродукт наследственности и среди. Характе,р, поступки, вся судьба человека зависит от того, какие
он нолучил от предков, качества и в какой общественной и ирофессиональвоіі среде сн вырос и вращается На этой мысли о влиянии наследственности
U среды на характер и судьбу человека и построил
Золя свою двадцатитомвую историю семейства РугонМаккар.
.
Следуя этой теории, Золя наделял своих героев той
ила иной чертой, подученной по наследству, присоединял к ней черты, об'ясяяемые действием среды (т. е.
класса, к которому принадлежит данное лицо, профессии, которую оно выполняет, исторической эпохи,
в атмосфере которой оно живет) и в таком, несколько
упрощенном, виде ставил их в а сцену жизни Как
психолог, Золя поэтому не отличался ни глубиной, ни
широтой анализа Тем с большей яркостью и силою
воспроизведена у него среда—ввеіпняя действительность—и здесь его перо порою спорило с кистью
художника. Достаточно указать, наир , на описание
рынка в его романе „Брюхо Парижа". Если далее
психология отдельных лиц у Золя не отличается ни
'широтою, ли глубиною, то тем более мастерски изображал он. массу в действии, картины массового движения
в коллективной психологии. Такие страницы, какдвігя;ение республиканского отряда в, романе „Карьера
Ругопов" или шествие забастовавших .углекопов -в
романе „Жерминаль" или накоиец, боевые: с е н ы в
романе „Растром" принадлежат к . числу паи *.олее

грандиозных видений, до которых поднималось когда
нкбудь творческое воображение писателя
Хотя Золя и стремился к невозможно более точному
,воспроизведению действительности, к тому, чтобы
.изрбраяіать жизнь так, как она есть н а самом деле,
однако, нарисованная им в его романах картина не
может быть названа впоіне об'ектпвной. В ней не
мало личного, суб'ективного. Впрочем, Золя сам определил художественное творчество, как воспроизведение
того или иного уголка жизна сквозь призму известного
темперамента (т.-е. темперамента писателя), а темперамент есть нечто, весьма суб'ектнвное, искажающее
в ту или иную сторряу воспринимаемую писателем и
воіироизводвмую им картину мира.
Так как Золя в годы работы над своей историей
ерме.йства Ругон-Маккар был настроен довольно нессв
мистически, то и рисовал ои жизнь красками, более
мрачными, чем она есть на самом деле. В его романах
ужасы, пресгуиления, ненормален пет и так обильно нагромождены друг на друга как это в жизни не бывает
нля бывает лишь и ввде исключения.. Тени слишком
преобладают в нарисованной им картине над светом.
Нивменные инстинкты господствуют в • его романах
над разумом и чувством, в человек в его изображении
слишком часто превращается в „человека-зверя", —как
и озаглавлен один из его романов.
Хотя Золя далее нротивополагал свой научный „эснериментальный" роман „романтическому" роману Гюго,
однако, у него есть немало романтических пережигков, как уже в романах Гюго (напр., в „Тружениках
моря") можно вайтя. зачатки натурализма Золя. Так.
Золи любил превращать те ила иные предметы в символы, т.-е. вносил ,в них н е ч ю такое, '-его в них, как
таковых, нет. Так кабак есті—для исследователя толькс кабак а для Золя оя пак бы демон алкоголизма
отравляющим рабочий Париж. (..Заиадйя"). Сад • где

ю г а бы благоухали самые прекрасные цветы, есть
сад и больше ничего, а в изображении Золя он превращается в „земной рай", в рай здоровой любви
(„Грех аббата Муре"). А иногда Золя-соаершѳнно,
как Гюго—превращал неодушевленные предметы в
одухотворенные существа—так, паровоз мчится у него
без машиниста по рельсам, как взбесившееся чудище
разносящее кругом гибель и смерть („Человек-Зверь"),
Словом: в романах Золя „ромг ѵтическпе" приемы мврно
уживаются рядом с „натуралистическими", „вообракѳ
яве" играет такую же роль, как н „исследование", и
трудно сказать, был ли он в большей степени „нату
радистом" или „романтиком". Сам он считал себя писателем-экспериментатором и только искусство, покоющееся на основе науки, было, по его имению, искусством, достойным демократической и республиканской
Франции.
Ш
План истории Ругон-Маккар
Начатая Золя в 1868 г. н законченная в 1893 г
история семьи Ругон-Маккар состоит из следующих
двадцати романов, расположенных в том порядке, в
каком они появлялись в свет.
1)
2)
3)
4)
5)
6)
7)
8)
9)

Карьера Гугонов (1871).
Добыча (1871).
Брюхо Парижа (1873).
Завоевание Плассана (1874).
Грех аббата Муре (1874).
Его Превосходительство Эжен Ругон (1876).
Западня (1876).
Страница любви (1877)
Напа (1879).

1 Oj Кипящий котел (1881).
П ) Дамское счастье (1882).
12) Радость жизни (1883).
13) Жерминаль или углекопы (І88бі.
14) Творчество (18861.
15) Земля (1887).
16) Мечта (1888).
17) Человек-зверь (1890».
18) Деньги (1891).
19) Разгром (1892).
20) Доктор Паскаль (18981.
В основу своей истории семьи Ругон-Маккар Золя
положил мысль о наследственной передаче потомкам
тех или иных качеств, которые йотом предопределяют
их судьбу. В этом смысле он назвал свою эпопею
„естественно научной" историей одной семьи
Как же связаны отдельные романы идеей наследственности?
Дочь крестьянина-огородника Аделаида Фук, отец
которой страдает безумием, вышла замуж эа служащего в огородничестве бедняка Ругон. Сын их, Пьер
Ругон, женвтся на лавочнице Фелнсаты Июеш, уроженке т о ю же, как и он, провинциального города
Шаосап. Истории этого брака рассказана в романе
„Карьера Ругонов" От брава Пьера Ругон и Фелнсаты
произошли:
1) Эжен —делец политик, министр Наполеона Ш , ге
рой в романе „Его превосходительство Элсен Ругон"
2) Аристид, делец-спекулянт и биржевик, выстуиа
ющнй в романах „ Д о б ы ч а " и „Деньги".
8) Паскаль, врач, давшай свое имя роману „Доктор
Паскаль".
4у Марта, вышедшая замуж за родственника коммерсанта Франсуа Мура (см. ниже, потомство Урсулы
MfaMtaJ»), гѵроив,я в романе „Завоевание Тілаееаш" и

Ъ) Оидония, дочь которой выступает в романе „ Мечта".
Аделаида Фук после смерти Ругона сошлась с ал ко
голмкозз-контрабандистом Маккар („Карьера Ругонбв"),
от которого имела:
'
,
I) дочь Урсулу, вышедшую за шляпочника Муре и
имевшую от последнего:
а) сына Франсуа, жеиившегос« на Марте Ругон (см
выше 4),
б) сына Сальвера, погибшего во главе восставших против
Наполеона I I I республикапцѳв („Карьера Ругонов"),
в) дочь Елену, вышедшую замуж за купца Гравжан.
дочь которой Жанна является героиней в романе
„Страница любви",
•г) сына Антуача, женившегося на прачке Жозефине
Гаводон, от брака с которой произошли:
а) дочь Лаза, вышедшая замуж за парижского лявочника ІСеню {„Брюхо Парижа"), имевшая в свою
очередь дочь Полину, высгуааюпдую в романе „Ра
дость жизни".
б) сын Жан, крестьянин, горой в романах „Земля"
и „Разгром" и
в) дочь- Жервсза, прачка,—история ее рассказана в
романе „Западня",—имевшая дочь Анну, ушедшую в
проститутка (Пана), и трех сыновей:
а-) машиниста Жака ( Человек-Зв'-рь),
б) углекопа Этьена („Жерминаль"),
ву художника Клода („Творчество").
.
Обе ветви—Ругоны и Маккары—скрещиваются потом,
благо да ни браку сыиа Урсулы Муре Франсуа на дочори
Ііьера Ругояа Марте От этого брака произошли:
1) Октав, служащий в магазине „Дімскои Счастье"
(„Кипящий копіел"), потом становящийся владельцем
этого огромного магазина („Дамское счистье").
.
2) Серж, надевающий священническую рясу („Грев: . >
аббата Муре")
• „. 31 дочь; идиотка 1 Дезире (гам же)

Перед нами две ветви одного рода; 8 одной преобладают хищнические инстинкты крестьянина-огородника Пьера Ругоиа и лавочницы Фелисаты Июош,
проявляясь у Эжена в виде честолюбия и властолюбия
(Его превосходительство Эжен Ругон), у Аристида в
виде жажды богатства и эолота („Добыча", Д е н ь г а " ) ,
вновь всплывая в характере одного из сыновей Фран
суа Мурѳ у Марты Ругон, Октава, („Дамское счастье").
Между тем, как Руюны. поднимаются в буржуазию,
потомки Аделаиды от алкоголика Маккар опускаются
в мещанство, как лавочника Лиза („Брюхо Парижа"),
как крестьянин Ж а я („Земли") или в пролетариат,
как ирачка Жервеза, причем в иотоистве последней
ярко сказываются вызванные безумием прапрадеда и
алкоголизмом прадеда признаки вырождения, проявляясь у Жана, как мания убийства на полокой почве
(„Человек Зверь"), а у Клода, как безгмиѳ („Творчество"), причем те же черты сказываются и R характере
остальных (кроме Октава) детей Франсуа Муре и Марты
Ругон, проявляясь у Сержа, как религиозно-половое
помешательство, а у его сестры Дезирэ, как идиотизм
(„Грех аббата Муре").
•>-.
Июбражонная Золя семья, жившая в эпоху Наполеона I I I , в эпоху второй империи, когда во Франция
у власти стояла буржуазия, воплощает, таким образом
такие черты, как жадность, честолюбие, властолюбие!
половое помѳшазельстао, идиотизм, безумие, или—как
нетрудно видеть—черты хищничества и вырождения.
А так как эта семья росла и действовала в атмосфере
буржуазной империи Наполеона III, то я.по, что рассказанная Золя история этой семьи была не столько
об 'чггивным воспроизведением жизни этой эпохи, а
скорее беспощадным обвинительным актом против империи и против буржуазии, представлявших благоприятную почву лишь для торжества грибитемеких инстинктов и безнадежного вырождения
' ••'••'
•••

\
Буржуазия в романах Золя.
В феврале 1846 г. пала под натиском восеіаыпи>
наряжав июльская монархия,и временное правительстве
провозгласило Францию республикой. Это была рѳсиублика буржуазная Так как она совершенно не заботилась об интересах пролетариата, то в в» не того л »
года парижские рабочие подлили восстание, подавленное генералом Кавеньяком в потоках крови. Победа
осталась за буржуазией. В июле і848 г . президентом
республики был избран племянник Наполеона I, Лув
Бонапарт, а 2 декабря 1851 г. он—по примеру дяди—
совершил государственный переворот, совершил — по
выражению Маркса—свое 18 брюмера, провозгласив
себя императором Наполеоном III. Эпоха „второй империи" была вместе с тем эпохой расцвета ааоиталияма,
эпохой восшествия буржуазии Строились железные
дороги, множились заводы в фабрияи, крупная тор
говля вытесняла мелкую, росла тяга из деревень в
города, росла кадры пролетариата.
Двадцатитомная история семейства 1'угон-Маккар.
построенная, как мы внделн на идеи наследственной
передачи потомству тех или иных качеств и чувств,
рисует вместе с тем картину нрав» в и быта второй
империи и ставшей у власти буржуазна.
В этом смысле она является не только „естественнонаучной", но и—как ее Воля назвал—„социальной"
историей одной семьи.
Республиканец но своим политическим убеждениям.
Золя ненавидел виновника государственного дерево
рота второго декабря, так же страстно, как и поэт В
Т'юго, и изображал его красками столь же темными,
как художник рисовальщик Домье (в роме чах „ Е г о
нревооохдвтольетво Эжен Ругон" и „Разгром"). Вторая

--

империя была в глазах Золя торжеством политической
и церковной реакции, н этот дух реакции он воплотил
в мастероки-нарисиванном портрете мпяиогра Наполеона Ш , в лице одного из сыновей лавочника Ругона
в лице „его превосходительства Эжена Ругон". Все
симпатии Золя были на стороне республиканской партии, которую узурпатор-деспот гнал о оесаощадностыо
труса и разбойника. В романе „Карьера Ругояов", он
противополагает сторонникам Наполеона отряд восставших республиканцев, с оружием в руках идущих на
выручку ііарижа и погибающих мужественной смертью
ва свободу республики во главе с юным Снльвером,
(сыном Урсулы Маккар, вышедшей замуж за шляночяика Муре), а в романе „Брюхо Парижа" он противопоставляет торжествующим лавочникам с сочувствием
обрисованный образ бежавшего из ссылка республиканца Флорая. продолжающего в ііарвже свою подпольную революциоаную деятельность, арестованного
полицией—дрн ангинном содействии лавочников—и
снова—и на этот раа уже навсегда—ссылаемого в
Кайевну, в эту француэскую Сноирь.
Так же отрицательно, как к Наполеону Ш , отнесся
Золя и к буржуазия. Uô этом свидетельствует уже одно
заглавие его поэмы. Для обозначения проныры, мошенника, ндута парижане придумали имя: tootp Макер.
Когда Наполеон I i i предательски захватил престол, то
республиканцы и демократы часто этим именем наэывали его. Этим именем, слегка переделанным из Робер Макѳр в JPyion Маккар, окрестил Золя изображенную им семью, олицетворяющую но его замыслу
буржуазию второй империи. Другими словами Золя
хотел сказать, что восторжествовавший в царствование
Наполеона I I I класо буржуазии—это класс проходимцев и мошенников.
В первом романе, открывающем собою „естественно
научную н социальную историю" семьи Ругонов, Золя
а

переносит нас в провинциальный город ГГлассан (город
Экс) и показывает, как сын огородника Ругон и Аделаиды Фук, Пьер, женившийся на лавочнице, пользуется условиями, созданными переворотом Наполеона,
чтобы положить основание богатству, могуществу и
влиянию семьи.
В лице сына Ньера, Аристида, семья переходит из
рядов мещанства в ряды крупной буржуазии. Аристид
приезжает в Париж, где брат его—Эжен—играет при
дворе влиятельную роль, меняет, чтобы лучше использовать его влияние, свою фамилию н а имя Саккар,
содействует смерти жены, мешающей его карьере, женится при содействии сестры (Свдонин), взявшей на
себя обязанности сводни, на богатой невесте, и. разбогатев, принимает самое деятельное участие в охватившей Париж строительной горячке, спекулируя н а
вемельных участках („Добыча"). Став миллионером,
он создает путем мошеннических проделок „Всеобщий
банк", развертывает блестящую финансовую деятельность, но скоро дутое предприятие равлбтается в прах
и десятки тысяч средних и мелких вкладчиков лишаются всяких средств существования. Покидая Париж
прогоревший миллионер снова появляется на поверх,ности жизни в Бельгии, где создает новое такое же
грандиозное и такое же мошенническое предприятие.
(„Деньги"). Если в романах „Добыча" и „Деньги" изображен мир крупной буржуазии—мир хищников и
мошенников, то в романе „Кипящий котел" Золя раввертывает картину нравов средней „образованной"
буржуазии, вскрывая характерные для этой среды
ханжество и лицемерие, бесстыдство и разврат, скрывающиеся под оболочкой „приличий", ссоры и дрязги
позолоченные внешней мвшурой.
.
Не менее непривлекательна картина быта мелкой
буржуазии,, нарисованная Золя в романе „Брюхо Парижа", где иеред нами—лавочники и лавочницы, жад-

ные и эгоистические, более всего дорожащие сытостью
и покоем, помогающие полиции ловить революционеров, ибо революция мешает им торговать и надувать.
Из города Золя переносит нас в деревню и в романе
„Земля" изображает быт французского крестьянства,
мелквх земельных собственников, показывая, как их жадность к земле является причиной ожесточенной войны
даже межіт родственниками, заставляя детей способствовать смерти престарелых родителей, чтобы скорее
завладеть-наследством, сестер ненавидеть друг друга
до смерти, чтобы стать единоличными владедьпамн
фермы, а собственников—выгонять на улицу всякого,
кто является лишним ртом.
Так царят во всех слоях буржуазии, городской и
деревенской, крупной, средней и мелкой,—жадность,
эгоизм, мошенничество, жестокость и разврат.
V.
Романы из рабочей жизни.
В своей двадцатитомной истории семейства РугонМаккар, в этой огромной фресковой картине, изображающей восшествие буржуазии, Золя отвел место и
рабочему классу. В пятидесятые годы—после кровавого подавления восстания в июне 1 8 4 8 г . , - ф р а н ц у з ский пролетариат находился в состоянии распыленности
и подавленности. Обескровленный и разбитый он не
был способен ни на экономическую, пи на политическую борьбу.
Этот период упадка в истории рабочего класса Франции воспроизведен в романе „Западня", написанном
четверть века снѵстя, (1876 г.). Как все романы Золя,
он печатался сначала фельетонами в газете („Общественное Благо"). С каждым новым номером росло
недовольство буржуазных читателей, и редактор был,
2*

в конце-концов, вынужден отказаться от его дальнейшего печатания. К счастью, нашелся мужественный
издатель другой газеты, писатель Катюлл Мѳвдес. предложивший автору столбцы своего органа, где и появилось окончание романа.
Героиней романа является дочь Антуана Маккара и
прачки Жозефины, Жервѳза. В роіном городе Плассанѳ она сошлась с бесдельником-рабочам Лантье, от
которого имела трех сыновей (Жака, Этьонна и Клода).
Брошенная сожителем, она перебирается в Париж, где
выходит замуж за кроврлыника Купо. Жизнь их складывается сначала удачно. В доме царят порядок, трудолюбие и довольство. Однажды Жѳрвеза с маленькой
дочкой Анной пошла встречать мужа, работавшего
высоко на крыше, девочка окликнула отца от неожиданности он оступился, упал на мостовую и тяжело
расшибся. Потеряв свою трудоспособность, Купо обречен н а бѳсдействие, все чаще заглядывает от нечего
делать в кабачок „Западня", где парижские рабочие,
утром, отправляясь па работу, вечером, возвращаясь
домой, отравляются алкоголем, и незаметно так втягивается, что становится безнадежными пьяницей. Жѳрвѳза сама принимается за работу, открывает прачечную
мастерскую и своим трудом содержит семью. Н а ее
горе возвращается ее бывший сожитель Лантье, поселяется в ее доме, и несчастная Жервеза вынуждена
быть женою обоих, и того, кто не может, и того, кто
не желает работать. Дела идут все хуже; с отчаяния
Жервеза сама начинает попивать, хозяйство и прачечная приходят в упадок, Купо умирает в припадке
белой горячки, Жервеза кончает свою жизнь на улиц»,
а дочь Анна („Нана") идет в проститутки.
Такова трагедия рабочей семьи.
Когда роман вышел в свет то зять К.'Маркса, П.
Лафарг, основоположник марксизма во Франции, обвинил автора в тенденциозности, в „буржуазном" под-

ходе к теме, в том, что он преднамеренно изобразил
парижских рабочих горькими пьяницами с тем, чтобы
доставить удовольствие мещанской публике. Такое
обвинение неосновательно. На каждой странице чувствуется, к а к сердце писателя обливалось кровью, когда он рисовал гибель рабочей семьи, картину торжества
демона алкоголизма. Роман Золя вылился из другого
совсем настроения, чем полагал Лафарг, из того настроения, которое сам Золя обрисовал в одной из своих
статей следующим образом:
„Моя книга была продиктована чувством жалости
и сострадании. Она настаивала на бережном отношении к женщинам и детям. Она показывала, как
лень и алкоголизм с'едают плоды труда работников. Ока
требовала: света, воздуха и просвещения для несчастных и бедных. Она требовала лучших для них
условии существования, дабы ими не могли злоупотреблять ради политической агитации".
Как видно из подчеркнутых слов, роман Золя вылился не из чувства неприязпи к рабочему классу, а,
напротив, из чувства сострадания к „бедным" и „несчастным".
И, однако, в характеристике действующих лиц явственно чувствуется перо писателя, смотревшего на
жизнь глазами не рабочего класса. Кровельщик Кѵпо—
работник трудолюбивый, человек хороший — покорно
песет свой тяжкий крест пролетария. Лантье, напротив, не чужд мятежных чувств-: в нем сидит инстинктивный революционер, но он вместе с тем изображен,
как лентяй и паразит. Рядом с ними поставлен третий
рабочий, кузнец Гуже, в обрисовке писателя, тип безусловно положительный, но те качества, которые Золя
в нем подчеркивает с особенной симпатией, а, именно:
трудолюбие, честность, рыцарская любовь к загнанной
жизнью Жервезе, как опп ни ценны, все же не те
качества, из которых слагается образ истинного lipo-

летария, представителя своего класса, посвящающего
свою жизнь борьбе за интересы и освобождение пролетариата.
Так явственно сказалось в обрисовке рабочих THIIOR
лерасноложение Золя к революционному мировоззрении»
и революционным идеалам пролетариата.
Начиная с средины шестидесятых годов рабочий
класс Франции медленно оживал после обессилившей
его июньской бойни, готовясь к новым классовым
битвам. В 1 8 6 4 г. в Лондоне возникло „Международное Товарищество Рабочих" плн первый Интернационал,
вдохновителем которого был Карл Маркс, напасавший
устав этого тайного революционно-пролетарского союза.
„Интернационал" поддерживал повсюду борьбу рабочих,—экономическую, а потом и политическую, работая
над их организацией, укрепляя их международные
связи.
Этот период пробуждения французского пролетариата
воспроизведен в романе „Жерминаль" или „Углекопы",
действие которого происходит в эпоху Интернационала, хотя самый роман написан гораздо позднее
(1884). Весною 1884 г. в северной Франции всныхвула стачка рудокопов. Золя поехал на север,
(а оттуда в Бельгию), чтобы на месте изучить быт и
правы рабочих, занятых в угольной промышленности,
и получить наглядную картину рабочей стачки. В
итоге этих наблюдений появился его роман, один из
лучших романов не только французской, но и .мировой
литературы, одна из грандиознейших картин массового
движения п коллективной психологии. На фоне вызванного эксплуатацией физического и духовного
вырождепия рабочих, в а фоне все разгорающейся
забастовки, вырисованы три фигуры, воплощающие те
три течения, которые всегда оспаривали господство
над умами рабочих, а именно: реформизм, анархизм
и коллективизм (социализм).

Носителем идеи реформизма является в романе
бывший рабочий, трактирщик -Рассенер. Мелкий буржуа, всецело зависящий от своих клиентов—рабочих,
он стоит на полпути между буржуазией и пролетариатом. „Постепеновец" илн „соглашатель", он доказывает рабочим, что „в один день мира 'не переделаешь",
что „насилие есть зло", что „необходимо ограничиться
частичными реформами".
Анархизм воплощен в лице русского агитатора Суварина,—намек на Михаила Бакунина, игравшего такую
видную роль в судьбах Интернационала, как вождь
анархистского крыла международного союза рабочих.
Не организованная борьба организованной массы освободит, по его мнению, рабочий класс из неволи, а
террористические выступления отдельных отважных
бойцов.
Посредине, между реформистом и анархистом, стоит
Эгьен Лантье, сын прачки Жервезы, героини ромава
„Западня". Сначала последователь—как и большинство
сознательных французских рабочих—мелкобуржуазного
социализма Прудона, потом,—уверовавший в ученье
Лассаля о производительных рабочих ассоциациях,
субсидируемых государством, он, в конце-концов, стал
сторонником теории классовой борьбы Маркса, автора
„Коммунистического манифеста". Вступив в ряды
„Интернационала", он прибыл в местечко Монеу, организовать стачку.
Забастовка, вдохновителем которой он является,
кончается поражением. Взрыв коней, виновником
которого был Суварин, влечет за собою лішіь ненужные жертвы. Коллективист Этьея и авархист
Суварин оба покидают копя Воре.
Поле действия остается за реформистом, которого рабочие раньше высмеивали, а теперь поднимают на щит.
Фрапцувская буржуазия об'явила роман Золя нроивведеняем революционным. Стоило только после 1»84 г.

где-нибудь во Франнии вспыхнуть стачке, ее виновником неизменно оказывался автор „Жерминаля".
Порою (как в 1887 г.) такие обванеяия по его адресу
раздавались даже в палате депутатов.
Французская буржуазия напрасно пред'являла Золя
обвинение в стремлении подрыть основы существующего строя. Он отнюдь не был ни революционером,
ни социалистом. Достаточно присмотреться к тому,
как он изобразил своего рабочего,—члена „Интернационала". Необходимо прежде всего вспомнить, что
Этіен—брат машиниста Жака, страдающего манвей
убийства на половой почве („Человек Зверь"), и
художаика Клода, впадающего в безумие („Творчество"). Выходит, таким образом, что, революциоявый
дух—такая же аномалия (ненормальность), как я помешательство и безумие. Этьѳн действует далее не во
имя революционного долга, не во имя пролетарского
идеала, а движимый честолюбием и властолюбием. Он
не помнит себя от радости при одной мысли, что
он—простой рабочий, с грязными и грубыми руками,
станет „центром движения", что его пошлют депутатом в Париж, где он в роскошном зале с высоты
трибуны произнесет первую речь рабочего, что он
будет „править миром силою слова". Этьен чувствовал, как все более утончались его вкусы и потребности, как он все дальше уходил от своих товарвщей,
как между ними и им ложилась пропасть. Он давал
себе слово покинуть навсегда шахту, переселиться в
Париж, посвятить себя всецело умственному труду,
стать „профессиональным политиком".
„Так,—заканчивает Золя свою характеристику рабочего революционера: — выростала в нем душа одного
из тех буржуа, которых он так ненавидел".
Борцы „Международного Товарищества Рабочих",
конечно, не были бесгрешвыми богами. У них были
свои—человеческие—-недостатке. Но если их можно

было н чбм-нвбудь нинить, так это менее всего а
желании стать „буржуа".
Это уже, несомненно, „буржуазный" подход к рабочей
революции.
Сам Золя, впрочем, подчеркнул, что его роман был
не обращенный к пролетариату призывом восстать, а
дружеским предостережением по адресу буржуазии. В
предисловии к „Жерминалю" (в газете Пти Руѳннэ,
где роман печатался фельетонами) он писал: „Мое
произведение не революционное, а, филантропическое,
Когда я работал над ним, у меня было одно
только желание крикнуть счастливцам, сильным мира:
„Будьте осторожны: загляните в шахты и посмотпите
на несчастных, там работающих в страдающих. Быті.
может, есть еще время предотвратить великую катастрофу. Но спешите расчистить почву для торжества
справедливости, ибо опасность уже ва-личо... Читайте
и вы, трудящиеся, мою книгу, и если из вашей груди
вырвется тот же крик о сострадании и справедливости, то я своей цели достиг. Да, я хотел только
кликнуть клич о жалости и справедливости. И если,
тем не менее, почва содрогнется и предсказанная мною
катастрофа потрясет мир, то случится это потому,
что мой голос не был услышан".
Как видно из этих слов Золя звал своим романом
не рабочих к мятежу, а капиталистов к гуманности.
Не сочувствие к революции, a желание ее избежать—
ног на какого настроения вырос „Жерминаль".
ГГ.
Разгром второй империи.

Построенная на гнилой ночве государственного переворота 2 декабря 1 8 5 1 г. вторая империя разлетелась в прах в 1871 г. Приняв вызов Германии

Наполеон III был раябит на голову при Седане и
попал в плен к немцам. Париж снова поднял знамя
республики.
Крушением второй империи закончил ->ола историческую часть своей поэмы о семье Ругон"в, к а к о й начал ее изображенном государственного переворота (в
.Карьере Ругонов"). „Разгром", - так озаглавил он
роман, посвящеяный франко-прусской войне, вызвавший
протвя него резкие обвинения со стороны „патриотов"
в „измене отечества".
Как всегда, Золя много работал нал собиранием
материала, прочел множество книг о войне 1870 г.,
перерыл множество дневников .и воспоминаний и сам
посетил все те места, через которые проходил седьмой
корпус, историю которого ои рассказывает в свіѳм
романе. Как в „Жерминале" он дал картину массовых движений рабочего класса, так здесь он развернул не менее грандиозную картину массовых военных
гцея,—таковы: движение армии Мак Магона к Седану,
уличвый бой в Базѳйлѳ, атака каваллернйской дивизии генерала Маргериг, картипа паники, обуявшей
расстроенные ряды разбитой армии.
Золя был убеледенным аатииилитаристом. уже в
одном вз первых своих рассказов, .Кровь" (вошедшем
в сборнике „Сказки Нпнон") он противопоставил войне,
которую принесли в мир цари и жрецы, как положительный идеал, картину мирного крестьянского
труда.
Таким антимилитаристом остался Золя и как автор
Разгрома". Войну он рисует, как хаос мрака и
ужаса—находимся ли мы на поле битвы, усеянном
трупами, вли к лазарете, где стонут и умирают раненые, н обстреливаемом ли неприятелем лесу, где в
смертельной тоске блуждают солдаты, или за острове,
где военнопленные умирают в муках голода. Более,
нежели какое-нибудь другое лвлеипе ждзни, давала

война ему возможность показать, как в человеке пробуждается его отдаленный предок—„зверь" и даже вы
веденные в романе интеллигенты с утонченной нервной организацией чувствуют, как в атмосфере крови
и дикости с них спадает „культурный лоск образован
ных людей".
Лишь кое-где на этой мрачной картине выступают
светлые пятна.
Оба героя романа, интеллигент Морис ж крестьянин
Жан (он же герой романа „Земля"), хотя принадлежат
к разным общественным группам, живут душа в душу,
как братья. Так призрачны н шатки сословные предрассудки, взлелѳянвыѳ в людях классовой организацией общества.
Или вот другая сцена: Германские солдаты засели
в крестьянской ферме. Крестьянка в ужасе прячется
от варвароя-завоеватеіей. И совершенно напрасно.
Рыжеволосый немецкий солдат взял на колени ее
ребенка, играет с ним и шутит, пока на его безааботяом личнке не проступает довольная улыбка. Пусть
правители об'являют друг другу войну,—народы остаются друзьями и братьями.
И как в вышеприведенном рассказе „Кровь", так
вдесь в романе „Разгром" Золя противополагает картине войны, принесенной в мир царями, картину мир.
ного крестьянского труда. Во лее главнейшие моменты
стоящего в центре романа седанского сражения в далекой перспективе, в ложбине, окаймленной крутыми
холмами, то я дело появляется, как светлое вндевие,
как намек ва лучшее будущее, фигура пахаря, под
грохот пушек возделывающего свою ниву.
YII.
Коммуна.
Когда французская буржуазия, утомленная осадой
Парижа пруссаками, мечтавшая, как можно скорее, вер-

вуться . к своим коммерческим делам, согласилась на
предложенные победителем унизительные условия мира,
рабочие и мещане Парижа свергли правительство национальной обороны и провозгласили столицу независимой
Коммуной в надежде, что ее примеру последует провинция и вся Франция превратится в федерацию, в
союз таких вольных самоуправляющихся коммун.
Власть в Париже перешла в рука рабочего класса.
Выла—впервые в истории—провозглашена диктатура
пролетариата.
В своей написанной но норучепаю центрального
комитета Интернационала брошюре „Гражданская война
во Франции" Маркс дал правильную оценку парижской
коммуны. „Удивительно,—говорит он,—во что превратила Коммуна (Іаряж. Не осталощ и следа от развратной столицы второй Империи. Париж работал,
думал, боролся, истекал кровью, почти забывая среда
строительств нового общества о стоявших у его ворот злодеях, сияя в б л е т е исторшѳской инициативы".
Против сто го зарояиавшегося в Париже нового пролетарского, социалистического мира, собрались в Версаль под оіраной немецких пушек все буржуазные
элементы страны, готовые задушить героическое восстание рабочих. Измена открыла версальцам ворота и
ояи потопили в потоках крози рабочую Коммуну.
„Даже ужасы, совершенные буржуазией в 1818 г.,
меркнут перед невыразимыми гпусностями 1871 г . " , —
говорит Маркс и заключает свою книжечву слоев ми,
что, несмотря на поражение и всгрѳблепис борце в,
„Париж рабочих, Париж Коммуны будет вечно жить,
как провозвестник новою (социалистического) общества".
Золя находился в Париже, когда Комиука доживала
свои послѳдпие дни, н ее описанием он закончил свой
роман о разгроме вгорой империи. Мы уже вндѳлн,
что ира всем своем сочувствии, „бедным" а несчаст-

ным", для которых он требовал „света, воздуха н просвещения", Золя не был ни революционером, ни социалистом, и своим описанием Коммуны он лишний
раз подтвердил правильность такого отзыва. Последние страницы „Равгрома" очепь мало напоминают
брошюру Маркса. Нет здесь нн характеристики строительства коммунарами нового общества, ни достаточно
обличающего опасапвя совершенных буржуазией „гнусносіей". Отводя много места изображению примазавшихся к революции мошенников—проходимцев, он
ни словом не упоминает светлых борцов, которым
Аряу воздвиг непреходящий памятник в своей брошюре
„Мертвецы Коммуны".
Одни из героев романа, интеллигент Морис, становится—правда, в ряды революционеров, но он—человек неуравновешенный, неврастеник, да и разочаровывается он все больше и в Коммуне, и в ее руководителях. Крестьянин Жан, напротив, сражается в ряіах
версальцев против рабочих. Золя правильно указывает,
что коммуна „оскорбляла его уважение в СОЙСІВѲНноста", его „стремление к порядку". Вся собственническая Франция и в том числе собственники крестьяне
единодушно восстали против диктатуры пролетариата.
Н<> Золя не только устанавливает этот факт, а и явно
сочувствует, „благоразумному" Жану,—ему „основе
Франции". При вгде начавшихся в Париже іожаров,—
Золя об'ясняет их, пак это делала буржуазия, действиями „поджигательниц",—крестьянин Жан проникается ярой ненавистью к рабочим, этвм „разбойникам",
и, ослепленный этой ненавистью, он закалывает своего
друга Мориса, притаившегося за баррикадой. И, именно,
в н е м - в крестьянине—виаит Золя призванного возродителя страны, опустошенной войной. Покидая Париж, горящий, как кратер вулкана, Жан уходит в
деревню, „навстречу великому и трудному д е л у " —
„пересоздать Францию".

Так были симпатии Зола иа стороне мелкого собственника-крестьянина, a яѳ на стороне прославленной
Марксом героической рабочей Коммуны -этой первой
попытки провозгласить диктатуру пролетариата и пересоздать общество на трудовых началах.
VIIL
Эпилог истории Ругонов.

Свою „естественно научную и социальную историю
од пой семьи эпохи второй империи" Золя вакончил
впилогом, озаглавленным именем герое: „Доктор Паскаль".
Этот роман интересен, между прочим, тем, что вдѳсь
Золя устами своего героя сделал характеристику
своего великого творения.
Ученый врач в привив циальном городке, доктор
Паскаль дедит свое сердце и свое время между служением науке и между служением беднякам, интересуясь вопросом о наследственности, который, по
его словам, настолько же—„область ученых", насколько
в „область поэтов", оп составил родословное древо
своей семьи, (т -е. героев, выведенных Золя в его
двадцати романах), присоединив к каждому имели
данные о характере и судьбе его носителя о т о древо
и приложено к французскому тексту романа). В бурную ночь он об'ясняет племяннице (будущей жене)
сделанный им рисуиок, и слова его заслуживают
внимания, потому что на место доктора Паскаля то
и дело становится Золя, разъясняющий и защищающий
свое творение. Оглядывая собранный материал, Паскаль восклицает (и эти слова вполне применимы к
двадцатитомной эпопее Золя).
„Это целое общество, целый мир, целая цавиливация.
Там вся жизнь с ее хорошими и дурными явлениями".

g X O i —продолжает он,—не только исследование о законах наследственности, но и „исторические документы". „Они рассказывают нам о второй империи
от государственного переворота и до поражения при
Седане. Есть тут очерка социологические: о крупной
и мелкой торговле, о проституции, о преступлениях,
о земле, о деньгах, о буржуазии и народе. Есть и
просто человеческие документы, интимные страницы,
истории любви. Есть, наконец, и много чисто фантастическое: полеты воображения по ту сторону действительности. Устами доктора Паскаля, Золя не только
описывает содержание своей эпопеи, но и защищает
ее против обвинения в бездушии и бесстрастии, в
ненаввсти к людям: . Е г о (т.-е. доктора Паскаля, на
самом деле его собственное) произведение было все
облито братским состраданием даже там, где, вазалось, оя самым злым образом издевался". Это было
творение „необыкновенно гуманное", „преисполненное
рыдания всего и в с е х " .
Заключительный роман истории Руговов любопытен
еще тем, что здесь преобладавший в большинстве
более ранних ромаяов пессимизм автора уступает
место оптимизму. Казалось, что нет спасения для
этого проклятого рода хищников-грабителей и вырождеицев. Казалось, нег надежды на возрождение,
на появление поколений более здоровых и светлых
людей... Заканчивая свою двадцатитомную историю
семьиРугон Маккар.Золя открывает теперь перспективу
в более розовое будущее. Он не только влагает в уста
своего любимца доктора Паскаля, устами которого он
так часто говорит, слова: „Надо верить в жизнь
вечно уничтожающую зараженные вещества, преобра
ауюшую тело,- чтобы заживить раны, вечно вновь стремящуюся, наперекор всему, к здоровью, к обновлению".
Золя заставляет своего героя жениться на племяннице,
и от его брака происходят ребенок, который и обно-

— за —
вит своею кровью, и воврокит своим духом иѳ только
свой род, но и всю ясень. А если вспомнить, , что
Паскаль — служитель науки, перед которой автор
Ругонои всегда так низко преклонялся, то не звучит
ли заключительный роман его двадцатитомной эпопеи,
в которой так много мрвкв и ужаса, апофеозом науки,
обнои то щей жизни, науки— этого—по мнению Золя—
главного двигателя прогресса, этого светоча на пути
человечества к лучшему будущему.
IX.
Золя в борьбе с церковью.

Закончив свою историю семейства Ругон Маккар,
Золя принялся ва новую работу.
В девяностых годах во Франции широкой волной
разлилось религиозно-церковное движение, как отражение нарос.тавнтей социально-политической рѳакпии.
Как из земли, выростяли всевозможные секты. Оккультизм (тайная наука) входи» в моту. Всюду гонг рил и
о „банкротстве науки". Зашевелилось духовенство,
ловя в мутной воде души покаявшихся грешников.
В Лурд, где якобы творились чудеса, шли густые
иолонны патомиикон. Католическая церковь поднимала
голову, решив отвоевать свои когда-то утерянные
позиции.
Золя, веривший всем существом своим в " науку,
был и раныпѳ противником клерикализма и католицизма. В своей иетория семейства Ругон Маккар он
два романа направил специально против церкви и
религии. В „Завоевании Плассана" он в лице аббата
Ф»жа изобразил представителя вовнетвуюшего лнтоли
цизма в самых темных красках. Поселившись в доме
коммерсанта Мѵре. Фожа подчиняет своей власти его
ж-ну, Марту. Она бросает на произвол судьбы хо-

— 33 —
эяйство, мужа и детей, вся уходя в богоугодные дела,
в посещение церкви и в молитвы. Между супругами,
раньше жившими в мире и ладу, все чаще происходят ссоры. Население города, покоренное пронырой —
попом, как и Марта, становится на сторону жеяы. и
Муре не может показаться на улице без того, чтобы
не подвергнуться оскорблениям. В конце концов, его
об'являют безумцем, но он бежит из сумасшедшего
дома и в припадке неистовства поджигает свой
особняк, под обломками которого гибнет и властол ю б и в ы й поп, „завоеватель Плассана".
Сын Муре, СѲРЖ, подпавший, как и его мать, под влияние аббата Фожа, покидает родительский дом и
надевает священническую рясу, дав обет целомудрия.
По половое чувство никакими обетами не накренить.
Аббат Муре влюбляется я девушке, с которой живет,—
как новый Адлм с Евой, в чудесном саду, наполненном благоуханием цветов. Не в силах порвать с церковными традвциями, он покидает девушку Зорю
(Альбину) и вечной рай. где с нею жил здоровым и
с частливым человеком, и снова запирается в своей келі е,
а она с неродившимся ребенком под сердцем убивает
себя.
Если роман „Завоевание Плассана" был напрашен
против стремления церкви к мирской власти, то его
продолжение „Грех аббата Муре" был направлен
против идущего вразрез с заколами природы аскетическою учения католицизма.
Когда "в девяностых голах во Франции поднялась
волна религиозно-церковного дввжѳзия, Золя решительно восстал против этой реставрации средневековья
Так зародилась в его голове мыгль о трех романах,
из которых кэяедый озаглавлен именем города и которые связаны друг с доугом личностью одного и того
же героя аббата Пьера Фромап, То романы—„Лурд",
„Рим" и „Париж",
Золя

—

M

—

Аббат Пьер, человек, глубоко верующий, отправляется сначала в Лурд, чтобы воочию убедиться в
творимых таи святым источником чудесах, но очень
скоро убеждается, что монахи и попы самым наглым
образом надувают верующий народ, обирая его, чтобы
пасть дохода отдавать на содержание папы, пасть на
борьбу с республикой. Роман Золя вызвал со стороны
церковников страшное негодование, был запрещен в
Лурде к продаже, а папой внесев в список запретных книг
Убедившись, что вера умерла в сердце церкви, аббат
Фроман иаломнвчает в Рвм, в надежде внушить папе,
главе католицизма мысль о необходимости помочь
страдающему трудовому народу не шарлатанскими „чудесами", а деятельными социальными мерами, мысль
о необходимости взять в свов руки решение социального вопроса в дуле заветов основателя христианской
религии, но он скоро приходит к убеждению, что цѳрновь
стоит настраже интересов господствующих классов,
что не от нее ждать помощи „бедным" и „несчастным".
И вот он в Париже.
В заключительном романе трнлогин о городах Золя
ставит рядом с аббатом Пьером его брата, химика
Гнльома. Безгранично верящий в силу и величие
науки—прямая противоположность проповедников идеи
„банкротство паука", Гильои много и долго работад
над изобретением страшно взрывчатого вещества, которое дало бы Франции возможность покорить вселенную, но не для того, чтобы угяѳгать оружием народы
и племена, а чтобы освободить их от рабства идеями
свободы и справедливое! и. Рабочий Сальва, бевработ
ный, вот уже много недель как голодающий, похищает у него бомбу, начиненную этим опасным вврывчатым веществом, чтобы взорвать Париж—отомстить
богачам и правительству, попадает в руки устраивающей ва него облаву полиции н когда его, арестованного, уводят, взор его падает на присутствующего при

-

ЯГ,

-

его аресте Гнльома, иоторому чудится, будто этот
взгляд говорит, „отомсти ва мена". С тел вор весь во
власти мысли о мести, Гвльом намерен сначала взорвать триумфальна арку, (в чем ярко .казалась
ненависть Золя к войне, к милитаризму)-зтот „проклятый памятник, увековечивший ненависть между
народами, дорого оплаченную кровавую славу завоѳ
ввтелей"—но потом останавливается в а мысли—уничтожить поднимающуюся на высотах Монмартра церковь
Сакрекер (Сердце Иисуса). Когда брат застигает его
в подземелье, ва его работой мстителя, Гильои так
об'ясняет ему мотивы своего решения:
Нельзя себе представить более нелепой мысли,
как мысль, что над нашим великим Парижем господствовать будет этот храм, воздвигнутый a честь суеверия. После вековой работы научной мысли можно
ли стерпеть такую насмешку над здравым смыслом.
Они (католическая партия, реакционеры) хотят, чтобы
Париж пал ннц, чтобы Париж раскаялся в том что
был носителем истины и справедливости. Но нет и
нет. Все что станет на пути к его свободе, должно
быть сметено. Пусть храм падет в орах вместе с
богом лжи и рабства"...
Под влиянием брата ученый отказывается от своего
замысла взорван, на воздух церковь вместе со всеми
богомольцами, и внимание читателя все более сосредоточивается на аббате Пьере, который чей дальше
тем глубже проникается сознанием, что современный
буржуазный строй прогнил до самого основания и чго
от церкви не приходится ждать исцеления от зла,
ибо она сама погрязла по уши в мирской суете и
явыческом духе. Отрекшись от церкви и от религии,
Пьер Фромяи снимает рясу, и, женившись, отдает свою
жизнь служению „несчастным" и „бедным". Вместе с
своим героем Золя превращался из борца против
церкви в социального реформатора,

Дело Дрейфуса.

Мы видели, что Золя был страстным противником
милитаризма и клерикализма К этим двум враждебным прогрессу человечества силам вскоре присоединилась третья, отель же темная и столь же гнусная.
То б ы л — а н т и с е м и т и з м , в девяностых годах поднимавший свой безобразный лик вместе с цѳрковнорелигиозной р»-акцией. Подходя ко всем явлениям
общественной жизни не с экономической, а с идеологической точки зрения, Золя проглядел, что антисемитизм имеет свои корпи в эковомичѳскнх причинах,
в антагонизме (вражде) классов, не понял тою, что в
нем связывается ненависть к еврейскому капиталу
со стороны мещанства и французского капитала, что
буржуазия пользуется им, дабы отвлечь внимание
рабочих масс от капитала вообще и направить его
на целую расу. В антисемитизме Золя видел только
„религиозную войну",—одно из многих уродливых и
опасных проявлений злобы и изуверства обманутых
церковью, отравленных религией "широких масс насѳ
лсния. Борясь с клерикализмом, он не мог обойти
молчанием и этого врага прогресса, и уже в 1 8 9 3 г.
в газете „Фигаро" написал статью в защвту евреев.
В девяностых годах все эти три темные сала — милитаризм, клерикализм, антисемитизм—соединились во
Франции вместе и создали дело, вскоре приковавшее
к себе взоры всего мира: 15 окт. 1894 г. по ордеру
генерального штаба был арестован капитан Дрейфус,
еврей, обвияениый в продаже одной державе (Германии) документов с военными тайнами, а 5 янв. 1895 г.
он был сослан на «Чортов острив». Работая над своим
романом «Рим», Золя не обратил на это дело никакого
внимавия Остался он в стороне и тогда, когда пол-

ковннк Ппкар высгуннл с разоблачениями, с доказательствами, что виновником продажи документов был
не капитан Дрейфус, а майор Эстергазя Б е откликнулся он и тогда, когда в „дело Дрейфуса* вмешался
тавой влиятельный человек, как севатор Шерер-Кествер. Так как пересмотр дела грозил скоыпрометтировать генеральный штаб и военное ведомство, то военная партия, к которой примкнули все реакционные
элементы, стала обвинять всех, кто заступался за
Дрейфуса, в том, что они подкуплены „жпдама 1 .
Осенью 1897 г. друзья показали Золя несколько документов, касавшихся дела, он заинтересовался, изучил весь имевшийся в его распоряжении материал,
убедился в невиновности осужденного, встретил в лице
главного редактора газеты „Фигаро" единомышленника,
предложил ему начать на столбцах его органа компанию в пользу пересмотра дела, и 2 5 ноября появилась
его первая сі-атья в защиту Дрейфуса («Господин ІІІѳ
рер-Кестнер*). Гак как читатели „Фягари" принадлежали к консервативным кругам, то редактор оыд
вынужден отказать Золя в дальнейшем помещении его
статей и Золя продолжал вести компанию уже путем
брошюр-памфлетов («Письмо к молодежи», «Письмо к
Франции»), Когда выяснилось, что военное министерство намерево затушить дело, Золя решил обратиться
с открытым письмом к президенту республики, обвиняя военное ведомство в сокрытии истинного виновника совершенного преступления. Письмо было наш.»
чатано в газете „Заря" под придуманным для него
редактором заглавием: „Я обвиняю", н с этим заглавием оно перешло в потомство
„Мне прекрасно известно,—так кончает Золя свой
вызов—что, обвиняя военные власти, я подвергаю себя
действию известных параграфов закона о печати. Я
делаю это сознательно. Людей, которых я обвиняю, я
лично не знаю. Я их никогда яе видел. Для мена

ови не более, как олицетворение социального ила, а
если я решился напечатать это насьмо, то оно для
меня лишь революционное средство добиться, наконец,
истины,ибо я одержимодпой только стристью—к истине...
Пусть меня привлекут к суду присяжных. Я жду.. ».
Письмо Золя произвело ваечатдение разорвавшейся
бомбы. Вся Франция разделилась на два враждебных
лагеря,—на сторонников и противников пересмотра.
Первыми была вся прогрессивная буржуазия и интеллигенция. (Именно, в пору дела Дрейфуса впервые во
Франции было пущено в оборот слово < интеллигенция>,
«интеллектуалы.). Против пересмотра была вся реакционная часть общества. Всюду происходили манифестации. Антисемиты шли но улицам города с криками:
„Долой жидов". Да здравствует армия". В провинции
дело не обошлось бее еврейских погромов. 20 января
1898 г. военвый министр (Бялльо) привлек Золя за
клевету. Дело началось слушанием 7 февраля под
председательством ген. Пелльѳ. Защищал обвиняемого
Лабори. Ни Золя, ни его адвокату суд не дал возможности привести доказательства виновности Эстергази.
Положение великого писателя было самое критическое,
на улице толпа его встречала свистом, полиции стоило
больших трудов доставлять его в здание суда невредимым, и его постоянно окружала гвардия друзей с
заряженными револьверами в кармане. Несмотря на
крайне тяжелое положение лицом к лицу с враждебной
публикой и столь же враждебным судом, Золя проявил
большое мужество. Когда однажды председатель позволил сѳоѳ пренебрежительное слово о нем, как о
писателе, Золя вскочил и заявил: „Есть много путей
служить отечеству. Если вы выигрывали битвы, то я
одерживал победы. Потомство сделает выбор манду
моим и вашим именем". В своей защитительной речи,
которую он читал, не будучи оратором, Золя между
прочим сказал:

• Все как будто говорит против меня: обе палаты,
гражданский и военный суд, наиболее р а ю р о с т р а я е ^
кие гавѳты и общественное мнение, отравленное этими
газетами У меня только два союзника, истина и
справедливость. Но и не унываю, ибо знаю, «с> победителем останусь я. Я не хотел допустить, чтобы ото
чество погрязло во лжи и несправедливости. В ы мо
жетѳ меня Уничтожить, но настанет день, и Франция
поблагодарит меня, что я спас ее честь' Суд аршо
Х и л Золя к году крепости и трехмесячному штрафу
" X подал кассационную жалобу. Кассационная палата
об'явила приговор недействительным так какне»военный министр, » военный суд должен был бы привлечь
к ответе™енн<'ст» автора письма „я обвиняю". Начался
второй процесс Золя. Т а к как ему было небезопасно
оставаться в Париже, он уехал тайком в Лондон. Между
тѳм событие развертывалось во Франпии с чрезвычайной быстротой. 2 6 сентября 1 8 9 8 г. было решено пе^
Усмотреть дело Доейфуса, а 10 июля он вернулся в
П а р и Г "оѳниый Суд в Ренне признал его снова ниновпьш но президент (Лубе) помиловал e m , в Дрейфус
принял помилование. Так как была об'яялена амнистия
да всех замешанных в дело, то и второй процесс ^оля
не смог состояться. Тщетво обращался Золя к президенту с заявлением, что он желает быть судимым, а
не помилованным-ответа не последовало.
Когда «Лига защиты человеческих нрав, поднесла
золотую медаль ему,-мужественному борцу за истину
к справедливость —он в ответной речи сказал:
Если бы дело шло только о том, чтобы спасти не
виновного, ТО наша победа была-бы полной. Но вам
Z e другая пель была дорога: Мы мечтали о том. что
Франция освободившись от старого рабства, пойдет во
главе с ее художниками, учеными и мыслителями
навстречу новому идеалу, что она пойдет- покорять
Европу пе оружием, а идеями. Никогда не было бо

лее удобного случая дать родявѳ полезное нравоучение,
ибо мы вложили персты в самую рану, раз'едающую
распадающееся общественное здание. Мы думали, что
будет достаточно этого указания, чтобы все принялись
за чистку дома, за исправление гнилых его частей.
Но тут мы потерпели поражение. По гнилым местам
прошлись губкой, воображая, что все сделано. Но балки
будут дальше гнить, пока не рухнет все здание. Вот
почему я опечален и не могу сегодня праздновать-по •
беду. Дрейфус, правда, ра свободе, но отечество заражено болезвью. Оно уже недостаточно сильно, чтобы
смотреть истине в глаза. И, однако, я гляжу в будущее
небезнадежно. Я верю в волю к труду и в силу гения родины".
Как ни достойно похвалы мужественное поведение
Золя, заступавшегося за невинно-осужденного, подвергая опасности себя—посдЬ дела Дрейфуса доходы Золя,
между прочим, никогда уже не превышали 8 0 0 0 0 р.,
тогда как раньше доходила до 100.000 р.,—исѳ же необходимо иметь в виду, что за процессом Дрейфуса
скрывалось столкновение двух групп французской буржуазии—реакционной и либеральной. Рабочий класс и
социалистическая партия остались в стороне от'дела,
считая его не „своим", но Золя никогда не разделял
программы н тактики рабочей партии.
XI.
Четыре евангелия
Дело Дрейфуса оказало большое влияние на Золя,
как ннсателя. Он с одной стороны увидел воочию,
что родина его „заражена болезнью", а с другой стороны он взял на себя роль врача, хотел указать на
рапы, раз,едавшие общественный строй, чтобы их скорее, валечвлв. Он, который до сих иор стремился, как

писатель, к „научному" воспроизведению жизни,—хотя
и не выдерживал научное беспристрастие—решал теперь, что обязанность писателя учить современников,
как жить.
Из натуралиста Золя превратился теперь в реформатора.
Тра опасности обет ушли, как ему казалось, страну,
во-цервых, убыль народонаселения, грозившая вымиранием, во-вторых, возможность социальной революции
и в-третьих, клерикально-церковный дух, так ярко сказавшийся в антисемитическом движении во время дела
Дрейфуса. На эти три опасности он и решил обратить
внимание общества.
Так возникла в его голове мысль о новых четырех
романах, ноторые должны была содержать положительную программу реорганизации общества, которые
должны были принести современнвкам как бы „благую весть" о возможности новой здоровой, разумной
и счастливой жизни. Он назвал поэтому эти четыре
романа „евангелиями" и озаглавил их „Плодородие",
„Труд", „Истина" и „Справедливость".
Кто же возродит Францию к новой жизни? Не разделяя марксистского мировоззрения, основоположниками которого во Франции были Лафарг и Гед, Золя
усматривал движущую силу истории не в классовой
борьбе, а в смене миросозерцаний, вадел творца новых
форм жизни не в пролетариате, а в интеллигенции.
Он был в этом отпошепии учеником не К. Маркса, а
О. Конта.
Стоя на такой идеологической точке зрения, Золя и
возложил обязанности возрождения Франции на четырех сыновей аббата Пьера Фромана, тероя трилогии о
городах, снявшего рясу священника н посвятившего
свою жвзнь мирянина делу социальной помощи угнетенным и обездоленным. Первое „еваніедие", озагла
вленноѳ „Плодородие1;, направлено против охватившего

все слои французской буржуазии мальтузианства (воздержания от деторождения), против которого еще раньше
был нанисан ряд романов другнмн писателями и против которого сам Золя выступил в одной из своих статей в газете „Фигаро". Хотя мальтузианство вызвано
целым рядом чисто экономических причин (в крестьянстве—нежеланием дробить и без того небольшие земельные наделы, в крупной буржуазии—нежеланием распылять капитал, в средней и мелкой буржуазии—боязнью
обречь детей на „пролетарское" существование), хотя,
очевидно, только коренпая реформа нрава собственности ва землю и средства производства может искоренить это зло, Золя, верный своей идеологической
точке зрения, полагал, что достаточно, если хороший
и умный человек подаст пример, —и все последуют по
его стопам. Старший сын аббата Пьера, Матфей, первый „евангелист", приходит в ужас при виде того, как
в крупной в средней буржуазии стремление к воздержанию от деторождения приводит к разврату и вымиранию, как рушится семейная жизнь, и страна идет навстречу смерти. Он понидает развратный город, уходит
в деревню, становится крестьянином-фермером, женитса на девушке, разделяющей его взгляд на семейвую жизнь, производит с ней многочисленное потомство,
которое в свою очередь также плодовато и заселяет
всю Францию и все ее колонии.
Если старший сын ІІьера спасает Францию от вымирания, то третий сын, третий „евангелист", Марк,
герой романа „Истина" спасает ее от цѳрковно-релнгнозного духа. В основу третьего „евангелия" лѳгдн
факты и впечатления дела Дрейфуса. В провинциальном городе живет всеми уважаемый учитель, еврей
Симон, которого обвиняют в убийстве подростка, на
самом деде совершенном монахом-сладострастником.
Симона судят и ссылают, как Дрейфуса. Роль Золи
выполняет в романе Марк Фроман, народный учитель,

борющийся за пересмотр дела невинно осужденного,
которого, как Дрейфуса, вторично осуждают, а после
осуждения милуют, как был помилован Дрейфус.
В этом последнем им написапном романе Золя снова
вступает в борьбу с церковью и религией, так как
считал „религиозный вопрос важнее социального". „Мы
никогда не сделаем шага вперед,—говорил он,—если не
победим церковь, ее—губительницу, отравительницу и
убийцу". Оя воплотил здесь католическую церковь в
образе брата Георгия, который, прекрасно зная, что
истинный убийца подростка—не еврей Симон, а монах
Фламидий, тем не менее всеми силами поддерживает
обман, дабы не пострадал престиж церкви. В конце
концов, он однако, не выдерживает и приносит публичное покаяние в своем преступлении, проклиная церковь,
опутывающтю ради своего господства души своих приверженцев 'ложью. Еврей Симон восстанавливается в
его гражданских правах, а потомки осудивших ого
дарят ему дом с надписью: „от внуков ого палачей".
Учитель Марк продолжает тем временем свою борьбу
с церковниками, грозящими захватить в свои руки
школу, и на его сторону становятся само небо, посылая чудо (подробность несколько неожиданная в романе, написанном таким отрицателем святых и чудес,
каким был автор „Лурда"). Во время народного праздника во славу науки н знания падает молния на
вовдвигнутую попами часовню, и она вместе с ними
сгорает до тла.
Место церкви в обновленной Франции занимает
школа,—„церковь будущего", школа где воспитание и
образование носят светский характер, где нет места
заблуждениям религии и насилию над совестью. Как
роман „Плодородие" завершается картиной, бьющей
через край плодовитости, заселяющей земной шар,
творящей всю новую жизнь, так роман „Истина" кончается гимном во славу пауки и знапия, ведущих чѳ-

ловечѳство uo пути к лучшему будущему в царство
истины.
Наибольший интерес иредставляет второе евавгѳлае
Здесь в „Труде" Золя выстуиает, как социальный
реформатор, проповедуя переустройство общества на
началах коллективного владения землей и средствами
производства. Или иначе—здесь Золя выступает, как
социалист.
В первой части романа он набрасывает мрачную
картину хозяйничания и нравов буржуавии, подчеркивая ее хищничество, ее развратность, тяготеющее над
ней вырождение. Как же из этого мира насилия, эксплоатацин я вырождения родится новое общество, построенное н а началах общественного владения землей
и фабриками?
Мы уже видели, что Золя не был сторонником марксизма, сторонником теории классовой борьбы, учения,
что только новый класс—пролетариат—может разрушить старый мир неправды н на его месте воздвигнуть царство „плодородия" и „труда", „истины" и
„справедливости". Мы видели, что он не был и сторонником революционных методов борьбы, что он стоял
за медленное и мирное переустройство общественных
отношений.
В основу своего второго евангелия Золя положил
поэтому не учение современных ему французских марксистов—Лафарга и Геда, а учение социалистов-утопистов прошлого, учение Фурье и его ученика Консидерана.
Как утописты-социалисты первой половины X I X века
в е р и м в возможность переустроить общество на раз'I Четвертое „евангелие" .Справедливость" так и осталось
ненаписанным, так как Золя умер (в 1902 г.) от угара, приступая к работе над ним. Содержание его нам совершенно
неизвестно.

умных началах путем добровольного соглашения между
классами, так в романе Золя Журдая, ученый и капиталист, интеллигент Лука, второй сын аббата Пьера,
и несколько рабочих соединяются вместе, и общими
усилиями создают небольшую промышленно-вемледѳльческтю общину, где хозяйство и жизнь покоются на
коллективных и коммунистических началах, нечто в
роде одного из т е х „фаланстеров", организацвю которых н а деньги филантропов капиталистов проповедывзл в первой ноловннѳ X I X в. Фурье, и этот пример
действует тая заразительно, что к ним присоединяются
все новые и новые общественные группы, все новые
города и деревни, так что, в конце концов, вся страна—
бев революционных потрясений, мирным путем—превращается в светлое царство социализма, где нет частной собственности на землю и средства производства,
где все принадлежит всем, где в с е должны трудиться
для преуспеяния целого, где н е т деления на классы,
нет противоположности между городим и деревней,
между умственным и физическим трудом, где наука и
техника достигли гряндиозніго совершенства, где все
равны, все братья и все счастливы.
По следам Франции идут другие страны мира; всюду
возникают такие коммунистические республики, преданные мирному производительному труду, и между
всеми племенами и народами, перепевавшими мечи в
серпы и плуги, устанавливаются навсегда дружеские и
братскяе отношения. Т а к родится в романе Золя ц»рство социализма не из борьбы классов, не как
результат завоевания пр ыетариатом власти, как учили
Маркс и его французские ученики,—Лафарг и Гѳд, как
это мы видим у нас, в России иосле октябрьской
революции пролетариата, а как следствие сотрудничества классов'по инициативе интеллигенции, постепенным и мирным путем.

Щ:

Так был Золя, как социальный реформатор, не революционный коммунист, а утопический социалист.
Е"-ли роман „Плодородие" завершается апофеозом
плодовитости, а ромап „Истина" - прославлением науки,
то роман „Труд" звучит почти на каждой странице,
как восторженный гимн в честь труда, творца, организатора и венца жизни.
XII.
Заключение

Золя не был пи революционером, каким его считала
французская буржуазия, ни социалистом в нашем
смысле слова (в смысле революционного коммунизма),
каким он себя противополагал на склоне жизни французской буржуазии.
Тем не менее, он один из тех писателей, имя и труды
которого мы обязаны всячески оберегать от забвения.
Он не только видел в писателе прежде всего научного работника и общественного деятеля, он не только
всегда задавался грандиозными задачами и не только
всегда выполнял огромные замыслы, он не только охватывал жизнь необычайно широким захватом, он н і
только создал множество романов, в которых изображ е н ы - в ы р а ж а я с ь словами Паскаля—„целое общество,
целый мир, целая цивилизация", „вея жизнь с ее хорошими и дурными явлениями", он не только создал
великое множество героев всех возрастов, всех темпераментов, всех профессий,—многими сторонами своего
миросозерцания, свои« отрицательным отношением к
церкви и милитаризму, своим преклонением перед
наукой и перед республикой он навсегда останется
нашим единомышленником и соратником.
Золя начал свою литературную деятельность убий.стреано мрачной картиной бур куазяого общества, хаоса,

хищничества и вырождения, в кончил ее—несмотря
на надвигавшуюся старость—юношески-восторженным
гимном во славу обновленного коллективизмом человечества.
Свою „Благую весть" о новой жвакя он озаглавил
словами: „Плодородие", „Труд", „ И с і и в а " и „Справедливость", и эти слова могли бы красоваться и на
фронтоне нашей советской коммунистической республики.
_
Автор „четырех евангелий" тем более нам бливок,
что его картина социалистического мира в романе
Труд" звучит местами, как апофеоз той идеи, во имя
которой мы начали нашу революцию, ва наших
главах переходящую в мировую, как апофеоз идеи
международного мира и братства народов.