I
10.11. МИХАЛЕНКО
Ф БЭКОН
и ею у чение

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
Ю.П. МИХАЛЕНКО
Ф БЭКОН
и его учение
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

МОСКВА 1975

В книге охарактеризованы жизненный путь и творчество вы¬

дающегося английского мыслителя Ф. Бэкона, его социально-по¬

литические воззрения, новаторские методологические идеи, их

влияние на последующее развитие науки. Использованы многочис¬

ленные источники, не имеющиеся в русском переводе. В книге

критикуются попытки буржуазных интерпретаторов принизить

значение идей Бэкона.
Ответственный редактор

В. М. БОГУСЛАВСКИЙ
Ю501	.211
042 (02)—75 Б,3‘ ^	© Издательство «Наука», 1975

Моей сестре

Ирине Петровне Михаленко

посвящаю
ВВЕДЕНИЕ
В 1976 г. исполняется 350 лет со дня смерти выдающегося

английского мыслителя Френсиса Бэкона, внесшего значительный

вклад в различные области знания.
Научная деятельность Бэкона заслужила высокую оценку

К. Маркса. Маркс писал, что Бэкон — «настоящий родоначальник

английского материализма и всей современной экспериментирую¬

щей науки» [7, стр. 142]. Идеи Бэкона и по сей день занимают

видное место в борьбе материализма и идеализма, науки и рели¬

гии, диалектики и метафизики. Недаром западногерманский

теолог Г. Келер усмотрел одну из задач буржуазного историка

философии в критике идейных источников марксизма в истории

европейской мысли, в том числе в критике материализма Бэкона

[152, стр. 8, 85]. Марксистский анализ философии Бэкона это

один из способов борьбы против враждебных извращений материа¬

лизма.
Для современных буржуазных философов характерна необы¬

чайная пестрота мнений о выдающемся английском мыслителе,

отражающая не только остроту борьбы за его идейное наследие,

но и глубину его влияния. Бэкон был одним из наиболее видных

деятелей позднего Возрождения. Даже неосхоластик Ф. Коплстон

вынужден признать его «первым выдающимся философом после-

средневекового периода в Англии» и «ведущей фигурой филосо¬

фии Ренессанса» [145, стр. 292, 293]. В трудах Бэкона нашли

отражение не только философские, но и антирелигиозные, естест¬

веннонаучные, правовые, этические и эстетические идеалы того

времени.
Но влияние Бэкона не ограничивается одной эпохой. Он был

политиком и идеологом, активно содействовавшим становлению

нового, буржуазного уклада в Англии. В его трудах нашли от¬

ражение проблемы формирования английской нации и англий¬

ского национального языка, объединения Англии и Шотландии,

колонизации Ирландии и Нового Света.
Бэкон был провозвестником буржуазной эры. Вдохновляющее

влияние его идей признали деятели английской и французской

буржуазных революций. Но и это еще не все. Бэкон оказал

влияние на развитие всей мировой культуры.
3

Бэкоп — родоначальник философии Нового времепи. Его уче¬

ние дало мощный толчок развитию материализма и эмпиризма

в Европе и Америке, оно оказало влияние на рационализм Лей¬

бница, труды представителей немецкой классической философии

Канта п Фейербаха, на развитие мировой прогрессивной фило¬

софской мысли в целом. Заслуги Бэкона вышли за рамки фило¬

софии. Он был предшественником английской классической по¬

литэкономии и одним из первых английских историков. Он же

сыграл выдающуюся роль в обосновании путей развития есте¬

ствознания. Вывод Маркса о том, что Бэкон был родоначальни¬

ком всей современной экспериментирующей науки, подтвержден

современными историками естествознания. По мнению Л. Айс-

ли, Бэкон более, чем кто-либо другой, «сознательно поставил нас

на путь современной науки» [228, стр. 6].
Бэкон первый в Новое время осознал значение метода научно¬

го исследования и сосредоточил свои усилия на его разработке.

Английский профессор Б. Фаррингтон усматривает заслугу Бэ¬

кона в том, что он понял необходимость применить науку в

производстве с целью повышения благосостояния людей [171,

стр. 112]. Французский неотомист Э. Жильсон признает Бэкона

провозвестником научно-технического прогресса. «Труды Бэко¬

на,— утверждает он,— были манифестом индустриального века,

в котором мы живем» [156, стр. 36].
Несмотря на признанные достижения Бэкона, многие совре¬

менные буржуазные философы далеки от того, чтобы восхвалять

его. Их оценки, как правило, двусмысленны, а зачастую и прямо

враждебны, и причина этого — бэконовский материализм, борьба

против которого связана с отказом от прогрессивного наследия.

Способы их критики разнообразны, но не новы, так как были

уже использованы юмистами и неокантианцами еще в прошлом

веке. Весьма показательно, что в подготовленном английскими нео¬

позитивистами А. Айером и Р. Уинчем издании «Британские

эмпирические философы» [144], в историко-философском труде

немецкого экзистенциалиста К. Ясперса «Великие философы»

(1957) не нашлось места для характеристики учения Бэкона.
Стремясь принизить историческое значение материализма, не¬

которые буржуазные авторы пытаются исключить Бэкона из чис¬

ла основоположников философии Нового времени. Например,

неопозитивист С. Хэмпшир утверждает, что Бэкон был «наполо¬

вину средневековым по своим понятиям» [149, стр. 20].
Нередки попытки отрицать заслуги Бэкона даже в разработке

индукции, где, казалось бы, его новаторство очевидно. Индукция

Бэкона истолковывается упрощенно и формалистически.
Б. Фаррингтон говорит, что логики XIX и XX вв. «неправо¬

мерно сузили рамки бэконовской научпой программы исключи¬

тельным вниманием к его индукции» [173, стр. 16, 32], тогда как

она — часть целого, рассчитанного на изменение всего образа жиз¬

ни [171, стр. 115].

Некоторые буржуазные философы вслед за Ж. де Мэстром

[185, стр 91] пытаются умалить и даже полпостыо отрицать

значение Бэкопа как родоначальника эмпирического естествозна¬

ния на том основании, что разрабатывая метод науки, он не сде¬

лал с его помощью каких-либо фундаментальных открытий.

Но прав индийский исследователь С. Сен, считая, что Бэкон за¬

нимает самое видное положение в истории науки, что он первый

оцепил ее место в человеческой жизни и указал пути ее развития

[203, стр. 54].
Бэкоп, утверждает английский ученый Д. Гроутер, «стал

первым из нового типа людей, характерных для научной эпо¬

хи,— государственным деятелем от науки», задача которого

прежде всего состоит не в том, чтобы делать научные открытия,

а в том, чтобы осуществлять общее руководство научной работой

как фактором социального прогресса. В XVII в. многие ученые

сделали значительные открытия в различных областях знания,

но лишь Бэкон обрисовал общий план развития науки на несколь¬

ко столетий вперед. Он заложил основания проблемы «наука и

ученый в современном обществе». «Сейчас соединение им госу¬

дарственной деятельности с наукой представляется глубочайшим

аспектом его гения», который в настоящее время «сияет более

ярко, чем когда-либо» [179, стр. XI].
Подводя итог борьбе за идейное наследие Бэкона, француз¬

ский философ П. Шуль утверждает: «На протяжении веков он

оставался живой фигурой, вокруг которой не переставали кипеть

страсти» [200, стр. 77].
Необходимость развернутой марксистской оценки учения Бэко¬

на сейчас тем более яспа, что оно переживает новый взлет

своей популярности ввиду непрерывного ускорения научно-тех-

нического прогресса.
В предлагаемой работе использован ряд малоизвестных про¬

изведений Бэкона, способных пролить новый свет на представле¬

ния о духовном развитии английского материалиста и о том прог¬

рессивном вкладе, который оп внес не только в философию и ме¬

тодологию естествознания, но и в историческую науку, в правове¬

дение и в другие области знания.

БЭКОН И ЕГО ВРЕМЯ
На заре буржуазной эры. К началу XVII в. Англия стала од¬

ной из передовых стран Европы благодаря раннему и бурному раз¬

витию капитализма, чему способствовали благоприятные обстоя¬

тельства, например уничтожение ленной зависимости крестьянина

от феодала. К. Маркс утверждает: «В Англии крепостная зависи¬

мость исчезла фактически в конце XIV столетня» [1, стр. 728],

и большинство населения с тех пор составляли свободные кре¬

стьяне. Кроме того, именно в Англии очень рано проявились

такие основные черты первоначального капиталистического на¬

копления, как вытеснение крупных феодалов и отделение непо¬

средственных производителей от средств производства, прежде

всего крестьян от земли. Этот процесс в классической форме

происходил только в Англии, которую К. Маркс в «Капитале» и

приводит в качестве примера.
Потомки древних аристократических родов перебили друг дру¬

га в войнах Алой и Белой розы. Вытеснившие их представители

«нового» дворянства были мало похожи на своих предшественни¬

ков, они принимали самое активное участие в капиталистиче¬

ском предпринимательстве, перестроив на буржуазный лад сель¬

ское хозяйство в процессе пресловутых огораживаний. Общность

интересов поднимающейся буржуазии и «нового» дворянства яви¬

лась важнейшим условием окончательной победы капитализма в

Англии.
Изменению социального лица земельной аристократии немало

способствовала политика Тюдоров, опиравшихся па буржуазию в

борьбе против своеволия феодалов. Уже при Генрихе VII, воца¬

рение которого (1485 г.) положило конец войнам Алой и Белой

розы, был нанесен сокрушительный удар могуществу феодалов

широкой конфискацией их земель и роспуском феодальных дру¬

жин. Его сын Генрих VIII подорвал внутри страны основы

идеологического и экономического могущества католической церк¬

ви, этого общеевропейского оплота феодальной реакции. Ф. Эн¬

гельс указывал, что Генрих VIII, осуществивший разрыв с

Римом, «массами создавал новых лендлордов из буржуазии, щед¬

ро раздавая и продавая за бесценок церковные имения; к тому же

результату приводили беспрерывно продолжавшиеся до конца
6

XVII	века конфискации крупных именин, которые затем разда¬

вались всевозможным выскочкам» [6, стр. 309].
Отец Ф. Бэкона стал лендлордом после того, как был пожало¬

ван имением на конфискованной монастырской земле. Не случай¬

но Бэкон восхваляет правленпе Тюдоров за поддержание в стране

кальвинистской реформации. При этом он не упускает из виду

факты «огромного значения для гражданского состояния», а имен¬

но — сохранение колоссального богатства внутри страны, ранее

утекавшего за границу, а также распределение массы церковных

земель (до одной трети всей земли в государстве), доходы от ко¬

торых «до сих пор без пользы растрачивались в монастырях»,

в «такие руки, от которых теперь страна получает службу и силу»

[133, стр. 52-53].
Представители «нового» дворянства, которые находились в ан¬

тагонизме с вытесняемой ими с исторической сцены старой родо¬

вой знатью н со сгоняемыми ими же с общинных земель крестья¬

нами, либо сдавали землю в капиталистическую аренду, либо же

сами вели хозяйство на буржуазный лад, проявляя заботу об

улучшении почвы и пород скота, организуя прядильные и ткац¬

кие мануфактуры, эксплуатируя угольные и рудные копп с при¬

менением технических усовершенствований.
Бэкон характеризовал («О богатстве») земельную собствен¬

ность как источник современных ему способов обогащения: «Наи¬

более естественный путь к богатству лежит через увеличение

плодородия почвы»; «когда люди с большими капиталами берутся

за сельское хозяйство, это весьма умножает их богатства. Я зна¬

вал в Англии вельможу, имевшего больше доходов, чем любой из

моих современников: были у него п пастбпща, и овцы, и лес,

и зерно, и каменноугольные копп, и свинцовые и железные руд¬

ники, и еще многое другое. Земля для него была словно океа¬

ном, откуда вылавливал он все новые ценности» [19, стр. 432].
«Новое» дворянство было, безусловно, наиболее политически

влиятельным сословием в канун революции, выдвигая своих обра¬

зованных представителей на высшие государственные посты.

К числу последних принадлежал и сам Ф. Бэкон, и его отец

Н. Бэкон, и шурин Френсиса У. Берли — лорд-казпачей королевы

Елизаветы. На местах представители «нового» дворянства занима¬

ли многочисленные административные и судейские должности.

Сильное богатством, сплоченностью, образованностью, политиче¬

ским весом и престижем, оно было наиболее подготовлено к роли

гегемона в буржуазной революции. Не случайно, что из этой

среды вышел Оливер Кромвель и многие другие деятели англий¬

ской революции.
Но процессы, упрочившие экономическое могущество «нового»

дворянства и буржуазии п скрепившие пх социально-политиче¬

ский союз, имели катастрофические последствия для основного

английского населения. Процессы обезземеления крестьян пол¬

ным ходом развертывались в период жпзнн и государственной
7

деятельности Бэкона, хотя йомены, т. е. независимые крестьяне,

все еще были многочисленнее, чем арендаторы.
Тон, в котором Бэкон характеризует «огораживания», не име¬

ет ничего общего с тоном Т. Мора, оплакивающего судьбу массы

обездоленных. В «Истории правления Генриха VII» Бэкон

утверждает, что в отношении «огораживании» король и парла¬

мент проявили «мудрость, достойную изумления». Правительство

понимало, что замена массы земледельцев немногими пастухами

влечет падение субсидии и налогов, так как сокращает число

налогоплательщиков, и что она же уменьшает контингент поддан¬

ных, пригодных к воинской службе. Заметим, что субсидия, т. е.

налогообложение землевладений в начале правления Елизаветы

(1558 г.), составила 194 326 ф. ст., а в 1606 г.—только 124 ОООф. ст.,

хотя страна стала много богаче, ибо новые богатства накаплива¬

лись в промышленности и торговле [179, стр. 238].
«Мудрость» короля и парламента Бэкон усматривает в том, что

они попытались устранить действие, сохранив причину. Они не

запретили «огораживаний». По утверждению Бэкона, «это проти¬

воречило бы природе и полезности» [135, стр. 63]. Под «приро¬

дой» Бэкон подразумевает здесь потребность буржуазного хозяй¬

ства, а под «полезностью» — буржуазный своекорыстный интерес,

которые получали в Англии все более преобладающее влпяпие.
Но, допустив «огораживания», королевский статут вместе с

тем ограничил обезлюдение сельской местности, взяв под защиту

домовладения с 20 акрами земли и выше. По закону, утверждает

Бэкоп («Об истинном величии королевств и республик»), были

установлены «размеры ферм и земельных участков с тем расче¬

том, чтобы земля обеспечила подданному довольство и независи¬

мость и за плугом ходил бы сам владелец его, а не наемный бат¬

рак» [19, стр. 419].
Именно по поводу этих слов Маркс замечает, что тайпу бес¬

плодности борьбы правительства против «огораживаний» «иепред

намеренно выдал нам сам Бэкон» [1, стр. 731]. Все правитель

ственные статуты против «огораживаний» оказались в конечном

счете бесплодными, так как они противоречили тем же самым

«природе и полезности». Развитие капитализма было невозможно

без превращения свободных производителей в наемных работни¬

ков, а их средств труда — в капитал.
К. Маркс отметил взгляд Бэкона на связь между стойкой пе¬

хотой и классом земледельцев, здоровых телом и свободных от

рабской принижепности. Английские стрелки из лука не раз на¬

носили поражение французской дворянской коннице. Так, заклю¬

чает Бэкон, «король тайно посеял зубы дракона, чтобы собрать

урожай воинов» [135, стр. 64].
Классовая борьба в английской деревне в конце XVI — нача¬

ле XVII в. достигла высокого накала. Согнанные с земли и

лишенные привычных условий существования, крестьяне ответи¬

ли вооруженной борьбой. В 1607 г. произошло восстание в цепт-
8

ральноп Англин. Оно было жестоко подавлено. В его ходе впер¬

вые возникли течения левеллеров и диггеров, позднее оформив¬

шиеся как крайне левые течения английской буржуазной

революции.
Несмотря на тяжелые последствия для народных масс, обеззе¬

меление крестьянства создавало предпосылки капиталистического

производства, порождая класс наемных рабочих. Жизнь и дея¬

тельность Бэкона совпали во времени с началом замены в

Англии ремесленного, опутанного цеховой регламентацией произ¬

водства капиталистической мануфактурой. В Англии стремительно

развивалась промышленность, быстро росло городское население.

Усиленный спрос на сырье и продукты питания вел к интенсифи¬

кации земледелия. Технический прогресс стал знамением вре¬

мени. Бэкон как глашатай применения науки к производству

плыл иа гребпе волны. Среди работ по техпике, пользующихся

повышенным спросом, особенно известными были труды В. Би-

рингуччо н Г. Агриколы о металлургии. Бирингуччо («Пиротех-

ния», 1540 г.) законно гордился тем, что его работа черпала

сведения не из других книг, а пз опыта природы и ремесел.

Агрикола («О металлах», 1546 г.) сделал важнейший вывод о

влиянии металлургии на прогресс, позволивший людям выйти из

животного состояния [171, стр. 10, 11, 12]. По сравнению с эти¬

ми работами труды Аристотеля и Плиния по «естественной исто¬

рии» казались устаревшими. Бэкон обратил внимание па произве¬

дение Агриколы [18, стр. 244].
Развитие капитализма неотделимо от формирования нации и

национального рынка. Толчок ускоренному национальному объе¬

динению Англии был дан еще норманским завоеванием. Бэкон

явился очевидцем, и пе только очевидцем, завершения этого

процесса. С воцарепием Джемса шотландского на английском

троне происходит слияние Англии и Шотландии в единое госу¬

дарство. При нем же вновь — уже в который раз — завоевана

Ирландия. Короче, именно в пору государственной деятельности

Бэкона сложилась территория королевства Великобритания,

на протяжении столетий служившая базой развития английского

капитализма. Хозяйственные, правовые, лингвистические и дру¬

гие проблемы национального слияния Англии и Шотландии,

а равно и колонизацпп Ирландии находятся в центре внимания

Бэкона — государственного деятеля и мыслителя.
Хозяйственная деятельность буржуазии становится источни¬

ком обогащения королевского двора и финансирования политики

правительства. Последнее со своей сторопы принимает меры для

поддержания промышленности, торговли и мореплавания. На этой

почве сложился политический союз короны и буржуазии, кото¬

рый, однако, был нарушен уже в конце правления Елизаветы.

Нарастание социальных противоречий с этого момента привело

к революции 1640 г. Недаром этот период К. Маркс пазвал «про¬

логом английской революции» [5, стр. 95].
9

Господствующий в Англип способ производства уже но был

феодальным. Однако политические права буржуазии н «нового»

дворянства, которые были представлены в палате общин, были

крайне ограниченны. Важнейшим из них было право дать вотум

согласия на налогообложение нации или отказать в нем. Но за¬

конодательная инициатива палаты общин всегда могла быть пре¬

сечена палатой лордов н короной. А между тем по своему «со¬

циальному положению буржуазия была теперь важнейшим клас¬

сом в государстве» [8, стр. 168], она не могла долго мириться

со своим почти бесправным политическим положением и с много¬

численными феодальными пережитками. В связи с последними

Бэкону как чиновнику короля приходилось принимать определен¬

ные политические и судебные решения.
Особое раздражение буржуазии и «нового» дворянства вызы¬

вали так называемые рыцарские держания, которые были связа¬

ны с обременительными повинностями в пользу короля. Корона,

вопреки требованиям буржуазии, упорно цеплялась за «рыцар¬

ские держания» как за источник доходов, не зависимый от парла¬

мента. В эту борьбу был вовлечен и Бэкон, который, хотя и

состоял на службе у короля, сумел оценить веяния времени и

советовал отменить этот устаревший институт. В 1604 г. Бэкон

был одним из активнейших членов комиссии нижней палаты, хо¬

датайствовавшей об отмене «держаний». В 1610 и 1611 гг. палата

общин возобновляет свою просьбу об отмене феодальных ограни¬

чении собственности на землю. Король сорвал соглашение об

этом. Но ходатаем палаты общин перед ним выступил королев¬

ский генерал-атторней Бэкон.
Другой источник доходов, из которого широко черпала корона

в обход парламента,— это раздача за солидную плату патентов

на монопольную деятельность в той или иной сфере промышлен¬

ности и торговли. Первое столкновение по этому поводу между

короной и палатой общин произошло в конце правления Елиза¬

веты, которая была вынуждена отменить некоторые наиболее не¬

навистные монополии. Не так повели себя ограниченные и упря¬

мые представители дома Стюартов.
Еще одним характерным для Англии источником первона¬

чального капиталистического накопления служили международ¬

ная торговля и колониально-торговый грабеж. Бэкон отметил на¬

чало колониально-торговой политики при Геприхе VII, которо¬

му лишь случай помешал первому воспользоваться открытием

Колумба. Великий мореплаватель, не получив поддержки в Пор¬

тугалии, послал своего брата Бартоломео в Англию с предложе¬

нием об организации экспедиции на Запад, но тот был перехва¬

чен пиратами. В 1497 г. Генрих VII снабдил венецианца

С. Кабота кораблем и средствами для обследования северо-за¬

падной части Нового Света. С ним отплыли английские купцы на

трех судах с товарами. Открытие Колумба, замечает Бэкон, про¬

извело на Генриха VII столь сильное впечатление, что такие
10

экспедиции он отправлял неоднократно и в последующие годы

[135, стр. 149].
В поисках новых земель и новых торговых путей англичане

проникают в различные части света. В 1553 г. они (Чэнселлор)

достигли Архангельска и зимовали на Новой Земле. Сообщения

этих экспедиции о природных условиях России и Новой Земли,

о животном мире, производимых продуктах и обычаях населения

Бэкон использовал в своей «Естественной истории». Путешествия

чрезвычайно расширяли кругозор, пополняя запас географиче¬

ских, метеорологических, антропологических, этнографических

сведений, разрушая представления, почерпнутые из трудов древ¬

них авторитетов. Ссылаясь на новые сведения, Бэкон поставил

вопрос: почему пределы физического мира неизмеримо расшири¬

лись, а умственного — продолжают оставаться прежними? [ 16,

стр. 139—140, 151].
Английская внешняя торговля и морское судоходство особен¬

но стремительно развивались после разгрома англичанами испан¬

ской «Непобедимой армады» (1588 г.), который явился кульмина¬

ционным пунктом борьбы за гегемонию на море. В Англин растет

число акционерных компаний, занимающихся торговлей и коло¬

низацией новых стран. В 1600 г. основана Ост-Индская компания,

положившая начало английской экспансии в Индии. Среди наибо¬

лее видных ее пайщиков числились принц Карл и лорд-канцлер

Бэкон [221, стр. 36]. Последний был одним из инициаторов

английской колониальной политики; он занимался разработкой

колониальных проектов, в частности проекта колонизации Вирги¬

нии, первой английской колонии в Америке, и состоял в совете

Виргинской компании [193, стр. 402]. Английские флибустьеры

грабили испанские караваны, перевозившие золото и серебро пз

Америки, и наживались на работорговле с испанскими колониями.

Они заложили основание британского морского могущества, сыг¬

рав решающую роль в разгроме Армады. Позднее Бэкон поэтизи¬

ровал подвиги елизаветинских корсаров, посягнувших на амери¬

канские сокровища Испании, этого «дракона, охраняющего свое

золотое руно» [133, стр. 334]. Не случайно и то, что прообраз

общества будущего, владеющего развитой наукой, Бэкону виделся

в «Южном море»—Тихом океане. Возможно, что этим указанием

в «Новой Атлантиде» он хотел поощрить английских авантюри¬

стов к открытию новых земель в этой малоисследованной части

света. Даже испанцы проявили интерес к поискам «Острова Сола-

моны» [176, стр. 175].
Дальние морские плавания способствовали уточнению астро¬

номических таблиц, составленных еще Птолемеем, совершенство¬

ванию артиллерийского вооружения и навигационных приборов.

Порох и компас, по мнению Бэкона, символизировали великие

географические открытия, которые в свою очередь вели к измене¬

нию в мировоззрении — СЫшз 1п1е11ес1иаНз.
Характерной чертой эпохи первоначального каппталпстиче-
11

ского накопления стала жажда наживы, охватившая буржуазию

и дворянство. Последние, осознав власть золота, не останавли¬

ваются в погоне за ним ни перед чем — насилием, грабежом,

обманом. «Что касается богатств,— говорил лорд-канцлер Бэкон

в палате общин,— то никто не может игнорировать всеобщее идо¬

лопоклонство перед деньгами в наш вырожденный век, как будто

они способны доставить все в личной и общественной жизни»

[133, стр. 415].
«Верным путем к обогащению» Бэкон считал ростовщичество.

Позиция Бэкона отражала изменение экономической роли ростов¬

щичества в условиях, когда рост товарно-денежных отношений

уже спльно подорвал феодальный способ производства. При по¬

следнем денежный кредит не играл существенной роли, поэтому

идеологи феодализма (например, Фома Аквинский) относились к

ростовщичеству как к отрицательному общественному явлению.

Католическая церковь наложила даже формальный запрет на та¬

кого рода деятельность. В Англии ростовщичество было запре¬

щено государством до 1545 г. Но этот запрет нарушался с по¬

мощью фиктивных контрактов о продаже товаров.
Вождь религиозной реформации Кальвин без обиняков зая¬

вил, что бог запретил ростовщичество для бедных, но не для

богатых. И этот «глас пророка» был услышан в Англии, где

вопрос о ростовщичестве был очень злободневным и неоднократ¬

но обсуждался в правительстве и парламенте. Бэкон один из

первых рассматривал ростовщичество с экономической, а не с

морально-теологической точки зрения. Впрочем, последпяя не от¬

сутствует у Бэкона полностью. Вслед за Фомой Аквинским он

повторяет, что ростовщик ест хлеб в поте чужого лица. Но эта

теологическая фраза служит у Бэкона для того лишь, чтобы

набросить ханжеский покров на буржуазный «интерес»: потреб¬

ность обеспечить денежный кредит растущей торговле в условиях,

когда банковское дело только зарождалось. Он озабочен тем, что

отсутствие кредита «может повести к застою в торговле». В про¬

тивоположность Фоме Аквинскому Бэкон хочет отсечь дурные

стороны ростовщичества, сохранив «хорошие его стороны» [19,

стр. 445, 446], будто буржуазный прогресс возможен без его отри¬

цательных последствий. Так как люди согласно своей «природе»

«не хотят ссужать безвозмездно, то ростовщичество должно быть

дозволено» при известном регулировании со стороны властей п

под особенно высокий процент в главных торговых городах. «Это

не даст иссякнуть кредиту... это поощрит промышленность и вы¬

годные усовершенствования» [19, стр. 445, 447].
Бэкон и сам поддался гипнозу быстро наживаемого буржуаз¬

ного богатства. Именно в буржуазном предпринимательстве Бэ¬

кон усмотрел «большие дела» своих современников. Философ ука¬

зал на связь своей новой логики с буржуазной деятельностью,

а равно на связь той и другой со здравым смыслом и изобре¬

тательностью. Характеризуя буржуазную конкуренцию, он писал:
12

«Кому выпадет счастье опередить других в каком-нибудь изобре¬

тении или привилегии, может иной раз нажить несметные богат¬

ства, как это было с первым, кто стал добывать сахар на Канар¬

ских островах. Так что, если человек окажется подлинно искуспым

в логике и проявляет как здравое суждепие, так и изобрета¬

тельность, ему суждены большие дела, особенно, когда времена

этому благоприятствуют» [19, стр. 433].
Бэкон и Ренессанс. Речь пойдет об отношении Бэкона к таким

явлениям, как революция в науке, религиозная реформация и

расцвет искусства.
Буржуазному перевороту в сфере производства соответствова¬

ла научная революция. Достижения античности в области астро¬

номии, математики и механики были связаны с именами Птоле¬

мея, Евклида и Архимеда. Науки особенно интенсивно стали

вновь развиваться в эпоху Возрождения, когда производство поз¬

волило накопить новые наблюдения' и доставило средства для

экспериментирования. Астрономия и механика достигли повых

значительных успехов усилиями Коперника, Тихо да Браге, Кеп¬

лера, Леонардо да Винчи и Галилея, анатомия и медицина этого

периода представлены Везалием, Парацельсом и Серветом.
Великобритания пе осталась в стороне от этого могучего на¬

учного движения. В области физики У. Гильберт (1540—1603)

с помощью ряда блестящих экспериментов положпл прочное осно¬

вание науке о магнетизме и электричестве. Выдающийся матема¬

тик Т. Гарриот (1560—1621), один из создателей учения об ал¬

гебраических формулах, предвосхитивший открытия Декарта в

области аналитической геометрии, в 1606 г. сообщил Кеплеру пер¬

вое правильное объяснение цветов радуги. В 1610 г. (раньше

Галилея) он открыл солнечные пятна. У. Гарвей (1578—1657)

«благодаря открытию кровообращения делает науку пз физиоло¬

гии» [9, стр. 501]. Шотландец Д. Непер (1550—1617) открыл

логарифмы, что позволило сильно упростить утомительные вычис¬

ления, в особенности характерные для астрономии.
Успехи экспериментальных наук в XVI—XVII вв. свиде¬

тельствовали о плодотворности новых методов накопления наблю¬

дений и их рациональной обработки. Не было недостатка и в

философах-реформаторах, так или иначе отражавших повые вея¬

ния в науке и общественной жизни. Среди них выдающиеся

итальянские натурфилософы Б. Телезио, Д. Бруно и Т. Кампа-

нелла. Для них было характерно критическое отношение к схола¬

стике, стремление сконцентрировать научные интересы на приро¬

де и человеке, апелляция к опыту как источнику знания. В их

учениях складывались некоторые очень важные черты материа¬

лизма, часто связанные со стихийной диалектикой.
Наиболее выдающийся из итальянских натурфилософов Д. Бру¬

но находился в Англии в 1583—1585 гг., выступив на публич¬

ных диспутах и опубликовав ряд работ [96, стр. 40], в которых

защищал идеи единства универсума, о бесконечности материи,
13

о прогрессе познания н господстве человека над природой [33,

стр. 134—135]. Эти идеи могли оказать непосредственное влияние

на молодого Бэкона.
Учение другого выдающегося итальянского натурфилософа Те-

лезно, отвергавшего авторитет Аристотеля и ратовавшего за опыт¬

ное познание природы, Бэкон подверг специальному исследо¬

ванию («О началах и истоках») и охарактеризовал его как

подлинного «искателя истины», как «первого мыслителя, проник¬

нутого духом современности» [17, стр. 71]. Требования экспери¬

ментального изучения природы, связи науки с практикой, поста¬

новка проблем классификации наук встречаются в трудах

испанских философов — Л. Вивеса, находившегося при дворе

Генриха VIII, и X. Уарте, труды которого неоднократно издава¬

лись в Англии.
Однако, несмотря на успехи нового естествознания и определен¬

ные завоевания материализма, передовая наука продолжала раз¬

виваться в крайне неблагоприятных условиях, встречая бешеное

сопротивление господствующей церкви. Естествознание не обла¬

дало еще едпной программой, отчетливым осознанием своих целей

и задач. Оно еще петвердо стояло на почве опыта, не было

свободно от грубых суеверий и фантастических представлений.

Так, Парацельс отдал дань алхимии, а Порта — магии. Еще мно¬

гим естествоиспытателям было свойственно «топить» удостоверен¬

ные наукой факты в цитатах из Аристотеля, Галена, Птолемея и

других авторитетов, принимаемых на веру. Остро ощущалась по¬

требность в новом методе и материалистической теории, кото¬

рые, обобщив успехи естествознания, обосновали бы его обще¬

ственное значение и указали бы пути его дальнейшего про¬

гресса.
Мысль Возрождения не вполне удовлетворяла этим требовани¬

ям. Она не выдвинула целостного материалистического учения и

сама еще в значительной мере находилась в плену старого миро¬

воззрения, стремясь к созданию универсальных систем. Ей был

свойствен хаос философских симпатий и пестрота мнений, в кото¬

рых находили отражение перипатетизм, платонизм, эпикуреизм,

скептицизм и другие античные концепции. Даже ее наиболее вы¬

дающиеся представители Бруно и Кампанелла сочетали наивно-

материалистический гилозоизм с платонизмом.
Мировоззренческие и методологические основы новой науки

впервые были достаточно полно разработаны в материалистиче¬

ском учении Ф. Бэкона. Новая наука исходила из материали¬

стической предпосылки, но лишь бессознательно. Для натурфило¬

софии эпохи Возрождения была характерна все нарастающая

материалистическая тенденция, но лишь у Бэкона она перера¬

стает в сознательно защищаемый материализм. Между Бэконом

н одним из наиболее ярких представителей итальянской натур¬

философии Бруно, по утверждению М. А. Дынника, «то громадное

и неоспоримое различие, что Бэкон — убежденный материалист,
14

созпательпо разрабатывающий метод эмпирической науки, между

тем как материализм Джордано Бруно лишь пе вполне очерчен¬

ными контурами проступает под пеленой схоластической терми¬

нологии» [86, стр. 28].
Многочисленные предшественники, предвосхитившие в какой-

то мере те или иные стороны учения Бэкона, вовсе не умаляют

его заслуг, а, наоборот, подчеркивают тот факт, насколько полно

н глубоко он выразил коренные тенденции своего времени. То но¬

вое, справедливо утверждает Н. Городенский, что «мы находим

у Бэкона, не есть, конечно, его личное, чисто индивидуальное

достояние. Ни один век не пойдет за мыслителем, в котором но

найдет выражения своих духовных стремлеппй» [83, стр. 3]. Так,

аналогичная попытка Роджера Бэкона (1214—1294) привлечь

внимание современников к естествознанию и эксперименту не

имела при его жизни успеха, как и известный ему порох не

получил в то время применения.
К. Маркс указывал, что «материализм — прирожденный сып

Великобритании», а Ф. Бэкон—«родоначальник английского ма¬

териализма» [7, стр. 142]. Интенсивное развитие естествознания

и техники на заре капитализма и сопутствующий ему научно-

технический прогресс сыграли основную роль в подготовке мате¬

риализма Бэкона. Но нельзя обойти молчанием еще одной при¬

чины, способствовавшей зарождению материализма в Англии,

а пменно — известного развития веротерпимости и свободомыс¬

лия в этой стране в условиях религиозной реформации, еще одно¬

го могучего общественного движения, порожденного эпохой Воз¬

рождения.
В борьбе против феодализма буржуазия должна была сокру¬

шить его оплот — католицизм. Движение против католицизма

опиралось на подъем науки, прежде всего естествознания, и на

основательное знакомство с богатейшим наследием античности.

Ф. Энгельс указывал: «Духовная диктатура церкви была сломле¬

на» [9, стр. 346]. Северные страны Европы в большинстве своем

приняли протестантизм. В форме кальвинизма он дал идейное

знамя и для английской буржуазной революции XVII в.
Английский буржуазный историк Маколей отметил, что ре¬

формация подорвала авторитет схоластики. Связь между послед¬

ней и Ватиканом была столь тесной, что тот, кто отверг власть

Ватикана, должен был выступить и против авторитета схоласти¬

ки [102, стр. 95, 96]. Кальвинизм (пресвитерианство) утвердился

сначала на севере Великобритании — в Шотландии в то самое

время, когда в Англии Генрих VIII порвал с Римом и объявил

себя главой англиканской церкви. Кальвинизм на английской

почве — пуританизм. Генрих VIII равно преследовал как като¬

ликов, так и протестантов, но его преемники были вынуждены

постепенно уступить пуританизму, направленному не только про¬

тив великодержавных притязаний Рима, но и против гегемонии

Испании, поднявшей знамя католической реакции.
15

Бэкоп говорит о необходимости поддерживать «пашу проте¬

стантскую религию», имея в виду пресвитерианство в той мере,

в какой оно было официально признано. Среди пуритан, по его

мнению, много честных людей, «ибо такова наибольшая часть

совокупности подданных» [136, стр. 406]. Но совсем другое отно¬

шение у Бэкона вызывают левореформистские течения. Вслед за

Лютером он характеризует их как опасные секты. Например,

анабаптистов, посягнувших на «священную» частную собствен-

ность, Бэкон приравнивает к закоренелым разбойникам и пира¬

там, которые «совершенно порвали с законами природы» и долж¬

ны быть признаны «общими врагами человечества». Поэтому, если

они не подчинятся, «сотрите их с лица земли» [133, стр. 482,485].
Перипетии реформации в Англии во многом содействовали

распространению свободомыслия. Согласно пресвитерианству,

судьба человека предопределена свыше, и он не в силах изменить

ее каким-либо способом. Это учение освобождало верующего от

духовной власти католической религии, которая обещала своим

адептам «спасение» на небе в награду за соответствующее пове¬

дение на земле. Но учение о предопределении не обрекало про¬

тестанта па пассивность. Как раз наоборот. Судьба верующего

зависит от активной деятельности. Пуритане были стойкими бор¬

цами против феодальной реакции. Но вместе с тем пуританизм

набрасывал ханжеский покров строгой нравственности на стяжа¬

тельские устремления английской буржуазии, на неразборчивость

в средствах, ибо в успехах, достигнутых на этой стезе, он ус¬

матривал знак высшей Милости. Живи бедно, но умри богатым! —

такова была заповедь буржуа-пуританнна. Бэкон учит своего чи¬

тателя бережливости, полагая, что опа полезна «и для имущества,

и для нравственности». Он же утверждает, что из всех способов

разбогатеть «скупость является одним из лучших» [19, стр. 416,

432].
Пуританизм служил выражением буржуазного индивидуализ¬

ма. При феодализме социальное положение каждого человека

было строго определено от рождения. Но капитализм разрушал

ранее устойчивые отношения. Дворянин, потерявший феодальную

службу у своего сеньора, вместе с тем лишился и наследствен¬

ного манора, а заодно — и «героической лени». Силой обстоятельств

он превращался в разбойника, мануфактуриста или купца-

аваптюриста. Крестьянин, освобожденный от крепостной зависи¬

мости, но вместе с тем и от связи с землей, мог превратиться

и поденщика или бродягу, но наряду с этим он мог и разбога¬

теть, а его потомки даже выбиться в дворяне и в крупные коро¬

левские чиновники. Так, еще дед Бэкона сначала был йоменом,

а затем в качестве управляющего монастырским поместьем разво¬

дил овец, а отец Бэкона был уже рыцарем и министром [177,

стр. 17].
«Новые» дворяне и буржуа в отличие от старой аристокра¬

тии не питали привязанности к феодальным традициям, опи были
16

готовы покончить и с духовным прошлым. Разрушая феодальные

отношения, капитализм ставил человека в условия жизненной

борьбы, в которой человек мог полагаться лишь на свои силы,

разум и волю. Касаясь этой борьбы, Бэкон утверждает, что

случай, конечно, способствует счастью, но «главным образом судь¬

ба человека находится в его собственных руках». Фортуна же,

«хотя сама она и слепа, однако не является невидимой». Бэкон

напоминает, что «каждый — кузнец своего счастья». В угоду бур¬

жуазному индивидуализму он полагает, что чрезмерная привязан¬

ность к своему господину и даже к родине может явиться поме¬

хой в борьбе за счастье [19, стр. 434, 443, 444]. Капитал превыше

отечества! Космополитическая тенденция проявилась в буржу¬

азном индивидуализме очень рано и оказалась очень устойчи¬

вой.
Буржуазный ипдивидуализм нашел выражение в религиозном

индивидуализме, отрицавшем в делах веры внешние авторите¬

ты и опиравшемся на голос совести. При свободе обсуждения

религиозных вопросов в индепендентских конгрегациях они были

рассадниками свободомыслия и веротерпимости.
Переводы библии на английский язык немало способствовали

широкому пх обсуждению и свободомыслящей критике, подрывая

авторитаризм, исходивший от всякой официальной церкви, а не

от одной только Римской. О последней Бэкон утверждал, что та

«под предлогом толкования Писания не останавливается перед

добавлениями и изменениями, находит там то, чего нет, и под

видом охраны старого вводит новое» [19, стр. 477]. Нет ни¬

чего удивительного в том, что Римская церковь запрещала пере¬

водить библию на национальные языки. Власти также опасались

дать слишком сильный толчок свободомыслию. В день коронации,

при объявлении амнистии, Елизавете довелось выслушать просьбу

«освободить», помимо прочих, еще пятерых видных заключенных,

а именно апостола Павла и четырех евангелистов, отгороженных

от простого народа латинским языком. Но она ответила, что еще

неизвестно, захотят ли они сами быть «освобождены» [132,

стр. 387]. Мать Бэкона занималась переводами протестантских

текстов с латыни и итальянского, внося свой вклад в идейную

борьбу своего времени. Переведенная ею с латыни «Апология

англиканской церкви» епископа Джюэла считалась выражением

кредо англикапской церкви.
В начале XVII в. существовало уже не менее 10 различ¬

ных переводов библии на английский язык. Чтобы подчинить

деятельность переводчиков официальной политике, было решено

создать канонизированный перевод, для чего была учреждена ко¬

миссия (1604—1611). В 1604 г. Бэкон опубликовал трактат, по¬

священный Якову I, «Соображения, касающиеся наилучшего уми¬

ротворения и укрепления Англиканской церкви». Хэмптонская

конференция, которая приняла решение о создании канонизиро¬

ванного перевода библии, одобрила и некоторые предложения Бэ¬
17

кона, направленные на защиту веротерпимости [233, стр. 124].
Переводы потребовали обращения пе только к латинским,

но и к более древним источникам. С этой целью еще Ген¬

рих VIII учредил в Оксфорде и Кэмбридже кафедры древнегре¬

ческого и древнееврейского языков. В комиссии 1604—1611 гг.

работало 47 переводчиков, а ведущую роль играл один из близких

Бэкону людей епископ Л. Эндрюс, которому он посвятил сочине¬

ние «Объявление о священной войне». Эндрюс был самым выда¬

ющимся филологом в Англии. Он знал древнееврейский, халдей¬

ский, сирийский, древнегреческий, латынь и 10 других языков.

Интенсивная филологическая работа оказала влияние на форми¬

рование национального языка [88, стр. 261]. Она сказалась н на

литературном стиле Бэкона, который использовал библейские об¬

разы и фразеологию. Термин «Возрождение» употреблялся в связи

с возрождением интереса к античной культуре и раннему христи¬

анству. Бэкон воспользовался этим популярным термином для воз¬

рождения интереса к античному материализму. Распространению

вольнодумства содействовало и книгопечатание, изобретенное око¬

ло 1440 г. И. Гутенбергом. В 1477 г. была основана типография

в Вестминстере, затем типографии возникают в Оксфорде и

Лондоне. Только с этого момента появилась возможность самого

широкого распространения литературы. Книгопечатание нарушило

духовную монополию монахов, основанную на переписке сочине¬

ний и устной проповеди. Наряду с порохом печатный станок

сыграл роль наиболее мощного оружия, определившего перевес

буржуазии над приверженцами старого строя. Недаром Бэкон

назовет эти два изобретения в числе трех великих, изменивших

облик мира.
Но развитию свободомыслия и религиозной веротерпимости

способствовала также политика самой королевской власти Тюдо¬

ров. Следуя за зигзагами религиозной политики правительства,

одно поколение англичан несколько раз было вынуждено изме¬

нить свое вероисповедание. В 1533 г. Генрих VIII порвал путы

зависимости от римской церкви, но догма англиканской церкви и

богослужение при этом мало изменились. Его сып Эдуард VI

ввел протестантские верования. Его сестра Мария восстановила

верность Риму. Но ее сестра Елизавета с 1558 г. вновь постепен¬

но возвращается к протестантизму.
Столь частые реформы подрывали уважение ко всякой рели¬

гии. Более того, они постепенно привели к признанию известной

веротерпимости самим государством. Бэкон в качестве королев¬

ского генерального солиситора говорил об инакомыслящих, что

таковые существуют среди нас, «однако открытое презрение

к их религии нетерпимо» [134, стр. 386].
Легко понять, что перипетии религиозной борьбы в образо¬

ванной части английского общества порождали религиозный ин¬

дифферентизм. Отсюда та легкость, с какой государственные дея¬

тели вроде Н. Бэкона, отца философа, н У. Берли, шурина
18

Френсиса, приняли католичество в правление Марии (католички),

чтобы с тон же легкостью вернуться в лоно протестантизма с

воцарением Елизаветы. Таковы исторические корни того самого

религиозного ханжества, на которое указывал Ф. Энгельс [6,

стр. 302]. Зато в практической жизни поднаторевшие не только в

политике, но и в богословских спорах государственные деятели

эпохи Тюдоров были свободны от недостатков ученых педантов.

Маколей утверждает: «Никто не следил внимательнее за знаме¬

ниями времени. Никто не обладал большим практическим знани¬

ем человеческой природы» [102, стр. 10].
Эта характеристика вполне прнложнма и к Ф. Бэкону. Ирре-

лигиозность образованных кругов Англии подготовила почву для

материализма Бэкона.
Знание «человеческой природы» легло в основу этических и

политических учений, литературы и искусства эпохи английского

Возрождения. Вслед за Италией, Францией и Германией и одно¬

временно с Испанией Англия, по словам Ф. Энгельса, переживает

«классическую эпоху своей литературы» [9, стр. 346]. Английское

Возрождение расцветает еще в царствование Елизаветы (1558—

1603) — в поэзии Спенсера, в прозе Сиднея, в драмах Марло,

в произведениях других знаменитых писателей,— но основные

труды его наиболее выдающихся представителей В. Шекспира

и Б. Джонсона, У. Роли и Ф. Бэкопа были написаны лишь в на¬

чале XVII в., когда уже наблюдался упадок ренессансных тен¬

денций и зарождался классицизм. Произведения этих авторов

заложили осповы английского национального языка [193, стр.

403].
Уже К. Марло (1564—1593) создал образы титанических лич¬

ностей (Тамерлан, Фауст), наделенных неукротимой энергией,

но лишенных моральных оков и угрызений совести, выразив ха¬

рактерные для господствующих классов индивидуализм, жажду

власти и господства над силами природы. Но расцвет драматур¬

гии связан с именем В. Шекспира (1564—1616), изображавшего

столкновения характеров при предельном напряжении страстей

в условиях острых социальных конфликтов. Особенно символич¬

но социальное лицо таких шекспировских героев, как Ричард III

(в «Ричарде III»), Бастард (в «Короле Иоанне») и Эдмунд (в «Ко¬

роле Лире»). Бастард, хотя и не является главным действующим

лицом в пьесе, тем не менее представляет в ней господствовавшую

среди зрителей шекспировского театра точку зрения эгоистиче¬

ского интереса. В отличие от других литературных героев с их

верой в наследственные права и в значение родового прошлого,

шекспировские «злодеи» отрицают старые убеждения и верят в

свои способности н силы, стремятся к господству, не считаясь ни

с какими нравственными обязательствами; они цинично осмеива¬

ют нравственные цеппости — дворянскую честь, святость кров¬

ных уз — все, что так высоко ценилось в феодальном обще¬

стве.
19

«Человеческая природа», освобожденная от феодальпых пут,

представляется идеологам буржуазии «человеческой природой»

в ее чистом виде, а человек, отвергающий нравственное и рели¬

гиозное прошлое,— «естественным» человеком в отличие от тра¬

диционного христиански-феодального человека. В названных пье¬

сах Шекспира традиционное п «естественное» находятся в со¬

стоянии непримиримой борьбы, феодальный мир подвергается

нападению и разрушению со сторопы индивидуалистического «я».

Свобода от суеверий и предрассудков ведет к той гибкости ха¬

рактера, которая свойственна и другим шекспировским «злоде¬

ям» — Яго, Макбету. В этих образах художественно воплощен

принцип индивидуализма: «человек — мера всех вещей».
Эти образы типичны для той новой атмосферы, которая начи¬

нается в Англии с Марло в искусстве и с Бэкона в философии

и восходит к Макиавелли [142, стр. 52]. Исследователи отмечают

распространенность макиавеллизма при дворе Елизаветы [146,

стр. 136]. А. В. Луначарский проводит аналогию между судьбой

шекспировских героев, которые, как правило, гибнут, и крахом

карьеры Бэкона и приходит к выводу, что драматизм биографии

последнего типичен для своего времепи; он подчеркивает значи¬

тельность «Бэкона как типа в культурном развитии человече¬

ства» [101, стр. 319].
Другим выдающимся драматургом позднего апглийского Воз¬

рождения был Б. Джонсон (1573—1637), придворный драма¬

тург при Якове I, сочинявший «маски», или спектакли, для прид¬

ворных праздников. Последние не обойдены молчанием Бэконом

(«О масках и триумфах»). Бэкон и сам сочинял «маски». Имен¬

но в них он впервые выразил зарождающуюся у него идею науч¬

ной реформы. Джонсон принадлежал также к ближайшему окру¬

жению философа-канцлера. В его лучших драматургических про¬

изведениях нашли выражение бэконовские идеи об общественно-

воспитательной роли искусства. Бэкон утверждал, что драма¬

тургия, «для которой театр — это весь мир, может приносить

исключительную пользу при условии правильного попимания сво¬

их целей. Ибо театр может быть и великой школой истины,

и опасной школой пороков. Что касается пороков, то театр на¬

саждает их в изобилии». Государства пренебрегают воспитатель-

ной функцией театра. В противоположность этому Бэкон призы¬

вает возродить традицию древних, которые «настойчиво стреми¬

лись к тому, чтобы театр стал школой воспитания гражданской

доблести» [18, стр. 186].
Усилиями Рэли, Бэкопа, Кэмдена, Стоу, Селдена и других за¬

кладываются осповы исторической науки в Апглии. Это событие

названо буржуазными исследователями «исторической революци¬

ей» [142, стр. 28]. Расцвет исторической науки отражал рост на¬

ционального самосозпапия. О том же свидетельствовали правовые

исследования. В своей работе «Максимы права» Бэкоп указал на

древнеримское право и обычаи как на основу английского права.
20

В искусстве доминировала архитектура. Ее подъем был связан

с интенсивным строительством дворцов разбогатевшими дворяна¬

ми и буржуа. Лондон перестраивается и превращается из деревян¬

ного города в каменный. Это паходит отражепие в «Опытах»

Бэкона («О строениях»). К строительству собственных дворцов

имели вкус и отец Бэкона, и он сам. Сочинение Бэкона «О са¬

дах» оказало влияние на устройство садов в Англии в XVII —

XIX вв. [237, стр. 12].
Подчеркнуть прежде всего следует не то, чем эпоха обязана

Бэкону, а то, чем Бэкон обязан елизаветинской эпохе, которую

американский историк У. Дюрант называет величайшей из пере¬

житых Англией. «Никто не упустил бы случая расцвести в такой

стране в такой момент, если в нем вообще были хоть какие-то

задатки» [146, стр. 106]. Сам Бэкоп неустанно подчеркивал зна¬

чение эпохи. «Порождением времени» он назвал свою новатор¬

скую научную программу уже в заголовке своего первого про¬

изведения.
Живопись, преимущественно портретная, удовлетворявшая

запросам той же части населения, отмечена искусством фламанд¬

ских, итальянских и французских приезжих мастеров. Лучшие из

известных портретов Ф. Бэкона принадлежат кисти Корнелиуса

Янсена (прибыл в Англию в 1618 г.) и Ван Сомера (ум. 1621)

[127, стр. XVII, XIX].
Но, несмотря на обилие выдающихся имен в различных обла¬

стях науки и искусства, все же «самым замечательным автором

века был Френсис Бэкон» [137, стр. 74]. Элементы новых воззре¬

ний, складывавшиеся в различпых областях творчества — в лите¬

ратуре и искусстве, в критике религии и схоластики, в достиже¬

ниях нового естествознания,— слились в учении Бэкона в

целостное материалистическое мировоззрение, в котором они си¬

стематизированы, углублены и развиты. Значительна заслуга Бэ¬

кона в привлечении европейского общественного мнения на сторо¬

ну прогрессивных явлений культуры, ибо в Европе тогда не было

другого человека, который мог бы сделать это столь авторитетно,

кроме английского лорда-канцлера, прославленного своими науч¬

ными трудами.
Бэкон в какой-то мере еще принадлежит позднему Возрожде¬

нию. Оп наделен разносторонней образованностью, характерной

для передовых деятелей эпохи. Что касается знания аптичных

источников, он вряд ли уступил бы кому-либо; он же был знато¬

ком творчества новейших писателей — Комина, Гвиччардини, Ма¬

киавелли, Эразма, Моптеня и других.
Спустя столетия Бэкон воспринимается как основной выра¬

зитель английского Возрождения. Таково отношение к нему аме¬

риканского поэта XIX в. Р. Эмерсона [219, стр. 116] и немецкого

поэта конца XIX — начала XX в. Гуго фон Гофманшталя [201,

стр. 1-15; 218, стр. 194-201].
К Бэкону применимы в известной мере слова Энгельса о
21

том, что эпоха Возрождения «нуждалась в титанах и породила

тнтанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонно¬

сти и учености». «Тогда не было почти ни одного крупного чело¬

века, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил

бы на четырех или пятп языках, не блистал бы в нескольких

областях творчества». «Но что особенно характерно для них, так

это то, что они почти все живут в самой гуще интересов своего

времени, принимают живое участие в практической борьбе». «От¬

сюда та полнота и сила характера, которые делают их цельны¬

ми людьми» [9, стр. 347].
Многое в облике Бэкона отвечает приведенной характеристи¬

ке: блестящее знание языков как древних, так и новых; много¬

гранное творчество, оставившее след не только в философских

дисциплинах, но и в правоведении, исторической и экономической

науках, филологии. Путешествие во Францию позволило ему еще

в молодости составить детальное представление о политическом

положении европейских стран. И вместе с тем Бэкон — оратор

и политик, судебный и государственный деятель, занятый пробле¬

мами объединения Англии и Шотландии, проектами колонизации

Ирландии и Виргинии и лелеющий замыслы создания Британской

империи. И все же Бэкон не принадлежит безраздельно Возрожде¬

нию. Хотя его творчество уходит корнями в эту эпоху, он первый

выдающийся философ Нового времепи и в этом его значение.
Бэкона сравнивают с двуликим Янусом, который сочетает гу¬

манизм Возрождения с натуралистической философией XVII в.

[211, стр. 470]. Хотя «сам Бэкон в совершенстве знал классику

и ни в коем случае не избежал ее влияния», его программа во

многом направлена против ренессансного гуманизма [163, стр.

102]. Гуманисты предпочитали исследование не природы, а чело¬

века, ставя во главу угла развитие индивидуальных способностей

и достижение душевной гармонии. Такова позиция Петрарки,

Эшема, Шаррона и Монтеня. Последний утверждал: «Тот предмет,

который я изучаю больше всякого иного,— это я сам. Это моя

метафизика, это моя физика» [56, стр. 365].
Для Бэкона же познание самого себя и других людей — лишь

подготовительное средство к познанию и покорению природы.

Бэкон не только отказывается от принципа «человек — мера всех

вещей», но и выступает против него.
Английский неосхоластик Ф. Коплстон, признавая Бэкона един¬

ственным крупным философом английского Ренессанса, отмечает,

что Бэкон отличался от всех других философов эпохи недовери¬

ем к спекуляциям; основные надежды он возлагал па индукцию

и развитие естествознания [145, стр. 293].
Вопреки духу Ренессанса научной программе Бэкона свойст¬

венна характерная черта естествозпапия и философии XVII —
XVIII	вв.: она построена не столько на основе возрожденной

античной мысли, сколько па противопоставлении ей. Прежде
22

всего речь идет об отчетливом осознании неудовлетворительности

с точки зрения потребностей нового естествознания старого спеку¬

лятивного метода. В силу этого высокая оценка Бэконом некото¬

рых нз античных мыслителей неотделима у него от критического

отношения к ним в целом, от убеждения в необходимости прео¬

доления слепого преклонения перед авторитетами. Сам термин

«восстановление», встречающийся в названии, которое он дал своей

научной программе,— «Велпкое восстановление наук» — относит¬

ся не к античной мысли, а к человеческому господству над си¬

лами природы с помощью новых научных методов, принципиаль¬

но отличных от античных [173, стр. 59].
При всем том значении, которое Бэкон определенно призна¬

вал за научным наследием, завещанным античностью, его ос¬

новные усилия направлены на постановку новых проблем, на¬

целенных в будущее, и на новаторские разработки. Именно это

позволило ему впервые дать развернутую критическую оценку

культурного наследия прошлого, не ограничиваясь критикой

схоластики, которая занимает в его ученпн немаловажное место.
С Бэкона начинается история философии Нового времени,

благодаря впервые осуществленному нм систематическому обос¬

нованию мировоззренческих основ, задач и методов нового эм¬

пирического естествознания. Это, а не какие-либо специальные

естественнонаучные открытия, делает его, по словам Маркса,

родоначальником не только английского материализма, но н

«всей современной экспериментирующей науки» [7, стр 142].
Бэкон, безусловно, был титаном мысли, по праву давшим свое

имя эпохе бурно развивающегося эмпирического естествознания.

Насколько далеко Англия обогнала основные страны Европы в

развитии капитализма, настолько же Бэкон ушел от эпохи Воз-,

рождения. Это позволило ему несравненно глубже любого нз

предшественников сформулировать задачи нарастающей револю¬

ции в сфере науки и техники, но в этом же надо искать корень

противоречий его жизненного пути.

УЧЕНЫЙ И ПОЛИТИК
Детство и юность. Френсис Бэкон родился 22 япваря 1561 * г.

Он был младшим из двух сыновей от второго брака Николаса

Бэкона, который в царствование Елизаветы свыше 20 лет служил

лордом-хранителем большой королевской печати с правами лорда-

канцлера. Современники считали Н. Бэкопа вторым человеком

при дворе после лорда-казначея У. Берли, который возглавлял

правительство на протяжении почти 40 лет. Берли был женат

на сестре матери Френсиса. Н. Бэкон стал рыцарем и славился

своей широкой образованностью. Мать Френсиса Анна, дочь Ан¬

тони Кука, наставника Эдуарда VI в молодости, получпла бле¬

стящее для своего времени образование.
У. Роли, выполнявший долгое время при жизни Ф. Бэкона

обязанности его личного секретаря и духовника, а после смерти

философа ставший его литературным душеприказчиком и первым

биографом, замечает: «При таких родителях легко вообразить,

что могло сделать воспитание» [127, стр 3].
Эти слова по праву могут быть отнесены не только к умст¬

венному кругозору людей, окружавших Френсиса с колыбели, но

и к вскормившей его социальной среде. Родители будущего ре¬

форматора науки принадлежали к кругам высшего служилого

дворянства, благополучие которого не было обеспечено родовыми

манорами, а всецело зависело от милостей монарха и от тех

талантов, которые они могли принести на службу своему госпо-

дину. Отсюда атмосфера живого интереса к проблемам поли¬

тики и науки и прекрасной в них осведомленности, характерная

для этой семьи и ее окружения. Увлеченность наукой и полити¬

кой, пробудившуюся у него в этой атмосфере, Бэкон пронес через

всю жизнь. Мать учила детей древнегреческому, латыни, фран¬

цузскому и, возможно, итальянскому, с которого она переводила.

Можно смело утверждать, что вкус к изучению языков Френсис

впитал с молоком матери.
Влияние отца на детей было еще более значительным. Он

дал им первые уроки в области политики, права, ораторского
♦ Если вместо этого указывают 1560 г., то не в результате ошибки, как

иногда полагают [18, стр. 5]. В этом случае имеется в виду финансовый

год, начинавшийся 25 марта [233, стр. 9].
24

искусства. Дом Бэконов посещали наиболее видные люди своего

времени — королева, У. Рэли и другие. Дети рано получили до¬

ступ ко двору и в канцелярию отца. В своем имении Горхэмбе-

ри отец выстроил новый дом. Этот памятник ренессансной архи¬

тектуры существует и поныне. Френсис пеоднократпо посещал

строительство и ознакомился с различными профессиями, что спо¬

собствовало формированию его взглядов на роль ремесел в чело¬

веческой культуре. В Горхэмбери в зале висела картина, изоб¬

ражающая Цереру, обучающую людей возделыванию хлебных зла¬

ков. В «Новом Органоне» Бэкон указывает на овладение

искусством выращивать хлеб как на веху в прогрессе культуры

[16, стр. 191]. На стенах дома были изображены античные ученые,

прославленные успехами в логике, грамматике, риторике, музыке,

математике, астрономии вместе с посвященным каждому двусти¬

шием на латыни и английском. Этот факт нашел отражение в

«Новой Атлантиде» в описании галереи ученых и изобретателей

[19, стр. 523]. Но уже в одном из своих ранних произведений

Бэкон утверждает, что образование не должно ограничиваться

экскурсией по портретной галерее древних авторов [173, стр. 120].
Детство Френсиса протекало в атмосфере пе только церков¬

ной реформы, но и реформы в области образования. По поруче¬

нию Генриха VIII Н. Бэкон принимал участие в разработке

проекта учебпого заведения для подготовки администраторов, ко¬

торый позднее возродился как проект^Лондонского университета.

От отца же он унаследовал стремленпе кодифицировать англий¬

ские законы.
Сохранились свидетельства о раннем пробуждении у будущего

философа исключительной одаренности. Его быстрое развитие

обращает на себя внимание окружающих. Уже в детстве он неред¬

ко проявлял находчивость, за что королева называла его «мой

юный лорд-хранитель печати». В 12 лет Френсис был достаточно

подготовлен, чтобы поступить в университет. Королева лично эк¬

заменовала его, и он с честыо выдержал экзамеп. В Тринити-кол-

ледж в Кембридже Френспс поступил в 1573 г. и менее чем за

три года прошел весь курс «свободных наук» того времени.
В Кембридже влияние схоластики в значительпой мере было

уже подорвано распространением пдей Реформации и ренессанс-

пого гумаппзма, по пе устранено. Профессора иптересовалпсъ

главпым образом политикой и религией. Основными предметами

оставались логика, риторика и этика. Позднее Бэкон указывал,

что со времен Лютера потребность в красноречии с целью

«увлечь парод» породила тот стиль, сторонники которого, «пре¬

вознося до неба Цицерона и Демосфепа», «скорее заботились о

словах, чем о самих предметах» и «больше стремились к изяще¬

ству выражения... нежели к основательности содержания» [18,

стр. 109—110].
Аристотель все отце оставался главпым авторитетом в обла

сти логики. Практиковались диспуты на греческом и латыни
25

Учптель Бэкопа Д. Уитгпфт, позднее ставший архиепископом

Кентерберийским, привлекал к диспутам Бэкона наряду с други¬

ми наиболее способными учениками. В Кембридже Бэкон полу¬

чил блестящее классическое образование. Он многое почерпнул

из трудов Аристотеля, через них же он впервые познакомился

с идеями досократиков. Тем не менее У. Роли свидетельствует,

что Бэкон много позднее признавался ему, что еще на студен¬

ческой скамье он не взлюбил философию Аристотеля, авторитет

которой был еще прочен, п не потому, что не ценил этого мыс¬

лителя, но за практическую бесплодность метода, сильного толь¬

ко в спорах, и сохранил эту неприязнь до конца своих дней

[ 127, стр. 4].
В 1576 г. отец отправил своего младшего сына во Францию

с целью подготовки к политической карьере в свите английско¬

го посла А. Паулета. Бэкон прибыл в Париж через четыре года

после Варфоломеевской ночи. Печальный пример Франции вну¬

шил ему мысль о религиозных войнах как о величайшем бедст¬

вии для государства. Вскоре политический опыт Бэкона был уже

достаточен, чтобы посол мог использовать его для передачи де¬

пеши королеве. Впоследствии Бэкон вспоминал (в письме Эссексу

ок. 1598 г.) об этом поручении как о начале своей карьеры, ут¬

верждая, что он «с ее величества королевской руки сделал служ¬

бу ее величеству делом своей жизни» [135, стр. 240].
Выполнив поручение и заслужив одобрение, Бэкон вернулся

к прерванному путешествию, которое он использовал для изуче¬

ния языков, обычаев народов, форм государственного правления

и характеров государственных деятелей. Результатом образова¬

ния и личных наблюдений, приобретенных в путешествии, яви¬

лась работа «О состоянии Европы», написанная Бэконом, когда

ему едва ли исполнилось 19 лет (ок. 1580 г.). В этой работе

дана политическая характеристика не только государств Западной

и Центральной Европы, но и Московского государства, в част¬

ности упоминается о деспотическом правлении Ивана Василье¬

вича и его воинах с татарскими ханствами и Польшей [133,

стр. 3].
Несомненно, глубокими были впечатления юного Бэкона от

соприкосновения с передовой культурой Франции. Здесь были

живы антиаристотелевскпе идеи Г1. Рамэ, широкое распростране¬

ние получил антпсхоластический скептицизм, подготовивший

появление материализма [122]. В Пуатье Бэкон посещал лекции

в университете, где мог слушать Ж. Бодэна [230, стр. 7].

В Париже прославленный успехами в химии, геологии, агроно¬

мии, гончарном деле Б. Палпсси как раз в это время читал

лекции и демонстрировал экспонаты естественного музея, оказав

влияние на понимание Бэконом роли техники и «естественной

истории» в развитии науки. Несомненно, что идеям Бэкона со¬

звучна следующая мысль Палпсси: «Вы узнаете больше о естест¬

венной философии но вещам, экспонируемым в этом музее, чем
26

за пятьдесят лет изучения древних философов» [173, стр. 33].

Имеются основания предполагать, что в «Новом Органоне» под

мастером-одиночкой, стремящимся к полезным открытиям, Бэкон

имел в виду именно Палнсси [16, стр. 147].
Воспоминания о путешествии во Францию пригодились Бэкопу

при написании «Опытов» («О путешествиях» — это лишь наибо¬

лее наглядное, но не единственное тому свидетельство) н тех

страниц «Новой Атлантиды», где описано, как члены Дома Соло¬

мона отправляются за море в поисках «Нового Света» истины.
Бэкону пришлось покинуть Францию в связи с внезапной

смертью отца (февраль 1579 г.). Н. Бэкон не успел выполнить

своего памеренпя обеспечить материально будущее своего млад¬

шего сына, который оказался в затруднительных обстоятельствах.

Помышляя о службе при дворе, Ф. Бэкоп избрал профессию

юриста и окончил юридическую школу Грейз-Инн. Этот шаг

определенно не был только вынужденным, как полагают некото¬

рые биографы Бэкона [131, стр. IV], необходимостью изыска¬

ния средств существования после смерти отца, ибо он был за¬

думан как подготовительный к карьере еще при жизни лорда —

хранителя печати. Бэкон вступил в общество Грейз-Инн в нюне

1575 г., т. е. до путешествия за границу, а приступил к регу¬

лярным занятиям как студент только в 1579 г. Он стал адвокатом

в 1582 г. [127, стр. 5, прим. 2] и вскоре стал читать лекции

в Грейз-Инн.
В своей профессии Бэкон быстро приобрел известность юриди¬

ческой практикой и рядом трактатов об обычном английском пра¬

ве. Он рано нрославнлся своим литературным дарованием. При

дворе восхищались его красноречием и разносторонней система¬

тической образованностью. Елизавета прислушивалась к его сове¬

там, пользовалась его пером, но не торЬпилась продвигать по

службе. Правда, она назначила его своим экстраординарным уче¬

ным советником, однако без жалованья.
Бэкон неоднократно обращался к своему шурнпу лорду каз¬

начею Берли и двоюродпому брату, государственному секретарю

Р. Сесилю (впоследствии графу Солсбери) с просьбой о месте на

государственной службе. Первый выхлопотал для него назначение

кандидатом на должность клерка в Звездной палате (1589 г.),

но вступить в нее он смог лишь 20 лет спустя, в царствование

Якова I (1608 г.). Предполагают, что Р. Сесиль даже тайно

противодействовал притязаниям Бэкона, опасаясь найтн в нем

способного соперника. Но не в одном противодействии Сесиля

причина неудачи Бэкона. Она прежде всего в той политической

позиции, которую он занял в парламенте по отношению к короне

и буржуазии.
Бэкон был избран впервые в палату общнн в 1584 г. Здесь

он выступал за упорядочение мер и весов, в пользу веротерпи¬

мости, реформы права и т. п. В парламенте 1593 г. Бэкон про¬

тиводействовал чрезмерным финансовым притязаниям короны.
27

Не возражая в принципе против запрошенных субсидий, оп

высказался против их выплаты в короткий срок, ссылаясь на нуж¬

ды «народа», опаспость возбудить обществеииое недовольство и

создать нежелательный прецедент в ущерб интересам своим и своих

потомков [136, стр. 88]. Палата общин отклонила предложение

правительства обсудить вопрос о субсидиях совместно с палатой

лордов. Она сделала это но инициатдве Бэкона, который указал

на то, что совместное обсуждение подорвало бы привилегию па¬

латы общин решать вопрос о субсидиях. Так Бэкон выступил в

защиту имущественных и правовых интересов буржуазии. Д. Гроу-

тер утверждает: «Лидерство Бэкона явилось важным вкладом в

усиление власти парламента» [179, стр. 174].
Эти события произошли в последнее десятилетие правления

Елизаветы, когда впервые стало резко обнаруживаться расхож¬

дение интересов крепнущей буржуазии и английского абсолютиз¬

ма. Маколей усматривает в первых политических выступлениях

Бэкона симптомы приближающейся революции. Внимательный ис¬

торик, по его словам, «может легко распознать в последних пар¬

ламентах Елизаветы зародыш великих и вечно памятных собы¬

тий». «Отрывки бэконовой речи дышат духом Долгого парламен¬

та» [102, стр. 22, 24].
Выступления Бэкона в парламенте, его социально-политиче¬

ские и юридические труды, отразившие коренные интересы бур¬

жуазии, завоевали ему высокий авторитет в нижней палате, ко¬

торый он долго сохранял и при Якове I, вплоть до своей опалы.
Но те же выступления обострили его отношения с королевой,

которая сделала ему резкий выговор через своих министров.

В письмах Бэкона заметно его стремление шантажировать коро¬

леву своим политическим поведением в парламенте. Он пишет ей,

предлагая свою службу с целью искупить вред, причиненный

короне его речами [136, стр. 91]. Он высказывается не без

самомнения, основанного, по-видимому, на преувеличенном пред¬

ставлении о своих правах в отношении двора, вытекающих из

его происхождения и связей, и об услугах, которые он мог бы

оказать. Бэкон позволяет себе быть чрезмерно требовательным и

нетерпеливым. Он выговаривает лорду Берли за медленное выпол¬

нение своих просьб. Граф Эссекс пытался найти оправдание для

поведения Бэкона [135, стр. 232], который жаловался брату

Антони, что королева так отозвалась о его домогательствах:

«Если я буду продолжать таким же образом, то она предпочтет

искать солиситора по всей Англии, чем взять меня» [136, стр.

102].
Не найдя поддержки у близких родственников в правитель¬

стве, Бэкон ищет ее у главы противоборствующей придворной

партии, у графа Р. Эссекса, предложив ему свои услуги в виде

политических и хозяйственных советов. Эссекс, не добившись про¬

движения по службе для своего протеже, подарил ему из личдых

средств земельный участок. Несдержанный нрав Эссекса толкнул
28

его на заговор против королевы, когда та не выказала желания

идти навстречу его планам, и на вооруженный мятеж, который

был без труда подавлен. Последовали осуждение и казнь графа.

Но в свое время Эссекс отличился в боях против испанцев во

Фландрии, а затем при налете на Каднкс (1596 г.), где англи¬

чане уничтожили остатки Армады. Поэтому суд над ним; был

крайне непопулярен. Бэкон же по распоряжению Елизаветы был

одним из судей. Буржуазные авторы используют этот факт для

морального порицания великого материалиста. Поэт Эмерсон,

высоко ценивший творчество Бэкона, готов даже усмотреть в его

отречении от Эссекса «второе грехопадение человека» [219, стр.

128].
После казни графа королева поручила Бэкону же написать

и опубликовать «Декларацию о государственных преступлениях

графа Роберта Эссекса» (1601 г.). Предполагают, что это пору¬

чение было навязано Бэкону его врагами в правительстве, чтобы

погубить его как известного дружбой с Эссексом в обществен¬

ном мнении и обратить на него гнев недовольных. В самом деле

Бэкон навлек на себя общественное негодование. Его поносили

как человека, который пытался убить доброе имя своего благо¬

детеля после того, как правительство убило его физически.

Напрасно Бэкон указывал, что долг перед государством выше

долга личной дружбы. Он опасался за свою жизнь. Это заставило

его опубликовать в свою защиту «Апологию» [133, стр. 208].
На самом деле Эссекс был обязан Бэкону больше, чем Бэкон

Эссексу. Френсис и его брат Антони снабжали графа политиче¬

ской информацией и советами. Ф. Бэкон предостерегал Эссекса

от противозаконного сопротивления королеве и, когда исчерпал

все средства воздействия на него, немедленно порвал с ним. По

поручению Эссекса Антони вел переговоры с королем Шотландии

об унаследовании последним английского трона после Елизаветы.

В этом причина быстрого возвышения Ф. Бэкона при Якове I.
Дружбе Бэкона с Эссексом, несмотря на ее печальный ко¬

нец, мы все же обязаны тем, что благодаря ей в библиотеке

наследников графа сохранились рукописные фрагменты ранних

работ Бэкона и его письма.
Заботы о карьере и юридической практике не заглушили

формирующихся философских интересов Бэкона. В одном из пи¬

сем к лорду Берли он сообщает, что разделил свою жизнь на

активную и созерцательную, и если первую намерен посвятить

государственной службе, то вторую — философии.
Около 1584 г. Бэкон написал свой первый философский трак¬

тат «Величайшее порождение времени» («Тетропз Раг1из Ма-

х1тиз»). Трактат не сохранился. О нем Бэкон упоминает в

письме (ок. 1625 г.) к своему венецианскому корреспонденту

Фульгенцио, указывая, что он написан около 40 лет наэад

[233, стр. 16]. Эта работа была первой попыткой выразить ве¬

ликий замысел, который он выиашпвал не менее 35 лет, и слу¬
29

жила еще в рукоппсп для пропаганды идей научной реформы

среди членов парламента [173, стр. 13]. К пропаганде этих идей

Бэкон возвращается в произведении «Похвала познанию» (1592г.),

которое было использовано Эссексом для театрализованного пред¬

ставления («маски») в день рождения Елизаветы. Другая мас¬

ка», поставленная в 1594 г., явилась прообразом «Новой Атлан¬

тиды».
В 1597 г. Бэкон впервые издает свои «Опыты пли настав¬

ления нравственные п политические». В этом издании число

«Опытов» было равно всего лишь десяти, п эта работа еще не

успела стать блестящим произведением, отразившим колоссальный

социально-политический опыт автора.
Ф. А. Коган-Бернштейн видит слабые стороны этого первого

издания в преобладании этической тематики над социально-по¬

литической, в аморфности литературной формы и ее заимство¬

ванном характере [93, стр. 178—180], имея в виду влияние

«Опытов» М. Монтеня (1580 г.). Бэкон следует Монтеню даже

в названии отдельных «оиытов» и в тематике ряда других. Но,

несмотря на это, «Опыты» Бэкона и в таком виде несколько раз

переиздавались и доставили автору известность.
А. И. Герцен отмечает известное влияние «Опытов» Монтеня

на взгляды Бэкона в формировании противоположного схоласти¬

ке «практически философского воззрения», не подчиненного «ни

одному абстрактному учению, ничьему авторитету», основанного

«на жизни, на самомышлении и на отчете о прожитых событи¬

ях, отчасти на усвоении, на долгом живом изучении древних

писателей». Монтень был в некотором отношении предшест¬

венником Бэкона, а Бэкон — гений этого воззрения» [37, стр.

248].
Около 1603 г. Бэкон написал «Введение в истолкование при¬

роды», в котором содержится единственный сколько-нибудь зна¬

чительный вышедший из-под его пера автобиографический очерк.

В нем Бэкон говорит о целях и планах своей жизни, о том,

как рано он пришел к мысли, что правильный метод исследо¬

вания прпроды дал бы ключ к ее тайнам и к господству над

вещами. Бэкон оценивает свои способности и приходит к выводу,

что ни для чего другого он «пе был так пригоден, как для ис¬

следования истины», так как находит у себя «ум достаточно

живой и разносторонний, чтобы схватывать сходства вещей

(что является главным), и в то же время достаточно острый,

чтобы замечать и выделять их тонкие различия; ум, жадный в

поиске, терпеливый в сомнении, склонный к размышлению,

неторопливый в утверждении, готовый к пересмотру, осторожный

в отказе, тщательный в упорядочении материала, не преклоняю¬

щийся перед старым и не увлекающийся сверх меры новым;

и ненавидящий всякий род обмана» [129, стр. 507, 508]. Это вы¬

сокая самооценка, и тем не мепее она представляется справедли¬

вой. Бэкон далее замечает, что «мои происхождение и образовацие
30

подготовили меня к делам государства», я «с детства был напоен

политикой». В этих двух сферах — в философии и политике — он

и планировал всю свою деятельность. Эти сферы не совсем исклю¬

чают друг друга, так как почетный пост в государстве позволил

бы ему «распоряжаться усердием и возможностями других людей»

в целях научной работы. Д. Спеддинг утверждает, что вся жизнь

Бэкона явила «весьма замечательный пример верности первона¬

чальному замыслу» [129, стр. 508].
Неудачные попытки выдвижения при Елизавете заставили Бэ¬

кона подумывать о том, чтобы отказаться от политической карь¬

еры и целиком посвятить себя научной и литературной работе.

3 июля 1603 г. он пишет Р. Сесилю: «Я решил как можно мень¬

ше вмешиваться в дела королей и возложить все надежды на

свое перо» [136, стр. 130].
Еще в 1608 г. Бэкон помышляет о том, чтобы встать во

главе какого-либо колледжа с целью завладеть «умами и перь¬

ями» для организации экспериментальной работы [173, стр. 46].

Но судьба распорядилась иначе, она вывела Бэкона па мировую

сцену политической деятельности. Благодаря этому его философ¬

ские идеи не былп плодом усилий чисто кабинетного ученого,

они формировались пе только в сопоставлении различных кон¬

цепций, но и в условиях столкновений крупнейших социальных

сил и личностей, активным участником которых ему довелось

быть.
Возвышение Бэкона. Елизавета умерла в 1603 г. На англий¬

ский престол взошел король Шотландии Джемс VI, принявший

имя Якова I, душевно мелкий, тяготящийся государственными

обязанностями и пренебрегающий ими ради развлечений, тще¬

славный любитель лести, игрушка в руках своих фаворитов.

Во внешней политике невоинственный Яков стремился к союзу

с Испанией вопреки интересам нацпональной буржуазии. Послед¬

ними он пренебрегал и в своей внутренней политике, стремясь

править без парламента, рассматривая его как узурпатора своей

властп. Яков прибегал к произвольным налогообложениям и по¬

борам, используя различного рода незаконные проекты.
Бэкон просит нового короля о милостях и добивается их.

В 1603 г. он возведен в рыцарское достоинство; в 1604 г.

назначен на оплачиваемую должность ординарного члена Ученого

совета; в 1607 г. Бэкон уже королевский солиситор; в 1613 г.—

генеральный атторней; в 1616 г.— личный советник короля с

сохранением должпостп геперальпого атторнея; в 1617 г.—лорд-

храпптель большой печати; в 1618 г. — лорд-канцлер Англии.

В 1617 г. во время поездки короля в Шотландию Бэкон выполнял

функции регента Англии. В 1618 г. Бэкон получил титул барона

Веруламского, а в 1620 г. — впконта Сент-Альбанского. Его дохо¬

ды становятся зпачптельпымп, по еще более значительны его

расходы. После смерти брата Антони оп унаследовал фамильный

манор в Горхэмберп, обремепенный долгами (1601 г.).
31

В пачале своего возвышения Бэкоп выгодно женился на до¬

чери Б. Барнхема, альдермена г. Лондона, Алисе, но детей не

имел. У. Роли полагает, что у него «были другие средства уве¬

ковечить свое имя»: его паучные труды, в создании которых он

был подобен Юпитеру, породившему Миперву из головы [127,

стр. 8].
Даже в ходе революции 1640—1689 гг. английская буржу¬

азия оставалась долгое время монархически настроенной. Это

тем более верно в отношении буржуазии в предреволюционный

период. В освященной длительной традицией королевской власти

английская буржуазия видела надежную защиту от жестоко экс¬

плуатируемого народа. Способ обогащения короля и его прибли¬

женных все более становился буржуазным. Буржуазия была не

против того, чтобы двор и остатки старой феодальной знатп

участвовали наряду с нею в буржуазном обогащении. Но широ¬

кие круги английской буржуазии были недовольны усиливающим¬

ся стремлением двора к поборам в обход существующих зако¬

нов, использованием для этого устаревших феодальных обычаев,

т. е. ущемлением «законных» интересов буржуазии, нарушением

свободы конкуренции (выдачей за большую плату патентов на

монополии и т. д.).
В этих условиях политическое поведение Бэкона на высших

государственных постах можпо охарактеризовать как топкое по^

литическое лавировапие между короной п парламентом в пред¬

революционный период нарастания кризиса в отношениях между

ними. В письме к королю от 31 мая 1612 г. он предлагал:

«Я всегда был совершенным роялистом, тем не менее мне часто

говорили, что я никогда не был лишеп доверия нижней палаты,

Не поручит ли мне Ваше величество обдумать подготовительные

меры для будущего парламента?» [136, стр. 134].
Отражая в своих трудах существенные интересы буржуазии,

Бэкон долгое время как высокопоставленный чиновник король

продолжал пользоваться доверием нижней палаты парламента,

которая неоднократно избирала его для предъявления королю

своих жалоб. Парламент 1605 г. избрал его для представления

петиции о поставщиках короля, от которых, говорил Бэкон, более

всего страдают «простые люди и мопее — знать» [133, стр. 246].

В письме к всесильному фавориту короля Д. Вильерсу, впослед¬

ствии герцогу Букипгему, Бэкоп указывает, что поставщики часто

прибегают к злоупотреблеппям. В пекоторых частях государства

они принуждены к твердым ценам; это необходимо сделать пра¬

вилом для всего государства [133, стр. 460].
Но служебное положение Бэкона целиком зависело от прихо¬

тей короля и его фаворита, и оп был вынужден продавать своп

талант, знания и опыт в обмеп па пх милости. В письме Букпнге-

му от 30 мая 1616 г., стремясь занять место лорда-хранптеля

большой королевской печати, Бэкоп заявляет: «Если Вы употре¬

бите свое влияние в этом деле, то его можно считать сверпшв-
32

шимся. А если будет сделано это, то можно будет начать многие

другие дела» [135, стр. 407]. Бэкон определенно дает понять

фавориту, что в своем новом качестве он будет полезен ему лично.
В момент нарастания разногласий между королевской властью

и буржуазией Бэкон, признав в своих теоретических работах

интересы буржуазии главными интересами нации, в своем поли¬

тическом поведении защищает интересы короля, направленные

против буржуазии и нижней палаты парламента.
В начале своего восхождения по служебной лестннце Бэкон

писал, советуя фавориту защищать свободу торговли, эту основу

буржуазного предпринимательства: «Но особенно нужно позабо¬

титься о том, чтобы монополии, которые являются губителями

всякой торговли, не допускались в целях общественного блага»

[133, стр. 452]. Фаворит пренебрег как этим, так и многими

другими советами. Выдачу незаконных патентов на монополии

он использовал для личного обогащения. Кроме того, он разда¬

вал по своему произволу должности, предрешал судебные дела

и т. д.; все это пе без корысти. Эти незаконные акты лорд-хра¬

нитель и канцлер Бэкон почти автоматически скреплял государ¬

ственной печатью. У высшего судебного лица в государстве не

хватало мужества следовать требованию, которым он считал не¬

обходимым руководствоваться при подборе судей: «Невежествен¬

ный человек не может, а трусливый не смеет быть хорошим

судьей». Он поясняет, для чего в данном случае необходима

смелость: «Судьи должны быть свободны от влияния властей»

[133, стр. 434].
Строгое следование закону при отправлении судебной долж¬

ности было и в самом деле небезопасно. Генеральный атторней

Г. Элвертон, окончивший Грейз-Инн вместе с Бэконом, был осуж¬

ден Звездной палатой за противодействие незаконным патентам

[136, стр. 312]. Средн высших должностных лиц были и другие

деятели, противившиеся незаконным устремлениям короля. 19 ап¬

реля 1617 г. Бэкон с беспокойством пишет королю о «горьких

плодах» расхождения мнений в Совете по различным вопросам

внутренней и внешней политики [135, стр. 462].
К числу сторонников строгого осуществления законности при¬

надлежал Э. Кок, выдающийся юрист своего времени. Он опубли¬

ковал книгу «Докладов», содержавшую такую интерпретацию су¬

дебных прецедентов, в которой король усмотрел угрозу своей

прерогативе. «Доклады» Кока послужили идеологической подго¬

товке английской буржуазной революции в правовой сфере. Сме¬

щенный со своего поста (1616 г.), Кок стал одним из лидеров

буржуазной оппозиции в палате общин при Якоёе I и Карле I.
Бэкон, занимаясь по поручению короля «чисткой» «Докладов»

Кока, писал, что этот последний во всем «создавал беспокойст¬

во и новые вопросы» — в отношении свободы религиозной совести,

юрисдикции судов и в понимании законов в случае государствен¬

ной измены [136, стр. 201].
2 Ю. П. Михаленко
33

Две меры, в которых особенно ярко проявилось беззаконие

королевской власти, накалили политическую атмосферу в пред¬

революционной Англии. Первая — это усиленное налогообложение

экспорта и импорта на основе древних феодальных обычаев.

Бэкон в теории отдавал свободе торговли предпочтение перед

устаревшими обычаями, но как политик он защищал сомнитель¬

ное право короны пользоваться этими обычаями. Некий Бейтс

подал в суд, пытаясь оспорить законность этого налогообложения.

«Бейтс,— восклицает Бэкон,— был первым человеком с сотворе¬

ния мира, подавшим в суд с целью оспорить это право» [133,

стр. 371]. Коропа отказалась от этого права только в революцион¬

ном 1641 г.
Другая мера — это попытка короля вынудить у подданных

«добровольные» пожертвования, после того как парламент отка¬

зал ему в деньгах. Букингем цинично выразился об этом способе

получить дар: это не то, что подданный добровольно дает, а то,

что король добровольно берет. Бэкон защищал эту меру в Совете

и пытался успокоить возбужденное общественное мнение, высту¬

пая в парламенте.
В угоду королю и фавориту Бэкон заботился об их личных

интересах, в частности о повышении доходности их земель и

рудников, о создании новых торговых компании [130, стр. 149,

359]. Но он был плохим хозяином своего собственного имущест¬

ва. Бэкон писал королю, что только долг заставил его заботиться о

королевских финансах: «Если я не достигну совершенства в этой

несвойственной мне области, я возмещу это в другой сфере, где

я лучше подготовлен» [136, стр. 4]. Бэкон имел в виду свои

научные труды, которыми он обещал прославить царствовапио

Якова I. В письме Генриху, принцу Уэльскому, он пишет, что,

«разделив свою жизнь на деятельную н созерцательную части»,

посвящает ему с королем плоды обепх [135, стр. 321].
До своего выдвижения на крупные государственные посты

(1607 г.) Бэкоп имел сравнительно много досуга для научных

занятий. В 1605 г. он опубликовал работу «О прогрессе учено¬

сти». По мнению Эмерсона, это «одна пз главных книг па англий¬

ском языке», на которых основано «право нации на мудрость».

Ее язык — «единый поток мыслей и великолепия» [219, стр. 127].

Впоследствии значительно расшпрепный п переработанный, этот

труд составил первую часть «Великого восстановлепия наук».

Уже е! то время Бэкон заботится о переводе ее на латынь

(язык ученых того времени). Предлагая доктору Плейферу взять

на себя этот перевод, оп ппшет, что перевести на латинский —

значит «дать второе рождение книге», сделав ее достоянием дру¬

гих народов. Задумав реформу существующих наук, Бэкон ут¬

верждает, что он взял па себя только роль «звонить в колокол,

чтобы собрать другие умы», а потому и стремится «сделать этот

колокол слышимым как можно дальше» [135, стр. 289]. Однако

этот перевод удалось осуществить лишь значительно позже.
34

И в дальнейшем Бэкон не прекращал научных занятий, ко¬

торые заменяли ему отдых и развлечение, поглощая весь его

досуг. В 1609 г. он опубликовал трактат «О мудрости древннх»,

где в форме аллегорического истолкования древнегреческих мифов

он излагает свое материалистическое понимание многих важней¬

ших философских проблем.
Успех этого произведения был предопределен интересом чи¬

тателей, пробужденным многочисленными исследованиями гума¬

нистов, посвященными античным мифам, начиная с «Генеалогии

богов» Боккаччо. Еще при жизни Бэкона его работа неоднократно

издавалась в Англии на латыни и английском и была переведена

на французский и итальянский. По некоторым подсчетам в тече¬

ние XVII в. вышло девять изданий этого произведения Бэкона

на латыни, пять — на апглийском и одно — на немецком. Оно

подготовило признание бэконовой философии [173, стр. 121].
В 1612 г. выходит новое издание «Опытов», значительно по¬

полненных (38 «опытов»). «Опыты» Бэкона еще при его жизни

стали популярными не только в Англии, но и в других странах

Европы. В 1618 г. вышло их итальянское издание (вместе с ра¬

ботой «О мудрости древних», в переводе Т. Мэтыо, друга Бэко¬

на), в 1619 г.— их французское издание. У. Роли упоминает о

том, с каким нетерпением в Италии ждали новых работ Бэкона

[127, стр. 15]. Изложенные в краткой и меткой форме «Опыты»,

как замышлял автор, будили мысль, «подобно зернам соли» [135,

стр. 321—322]. Однако подлинный источник их необычайной по¬

пулярности в содержании, отразившем богатейший социально-по¬

литический опыт автора, его жизненные успехи и поражения.

Но «Опыты» ни в коем случае не отражают одно личное мнение

автора. В письме принцу Генриху Бэкон пншет, что старался при¬

дать «Опытам» «такой характер, чтобы в них находили то,

чего много в опыте и мало в книгах, так что они не повторе¬

ние и не вымысел» [135, стр. 322]. Современники находили в

них не только свой социально-этический портрет, но и практи¬

ческие рекомендации поведения в типических ситуациях.
В письме к И. Вейдемейеру (5 марта 1852 г.) К. Маркс

указал, что классовую анатомию буржуазного общества впервые

раскрыли буржуазные политэкономы. В этом отношении Бэкон

является предшественником классической английской политэко¬

номии. Несомненно, что государственная деятельность Бэкона

нашла отражение уже в издании «Опытов» 1612 г., в котором

сделан решительный поворот от этической тематики к социаль¬

но-политической. Именно в этом пзданнн впервые появляются

очерки «О богатстве», «Об истинном величин королевств и респуб¬

лик», «О дворянстве», «Об искусстве повелевать», в которых Бэ¬

кон делает первые попытки анализа сословно-классового состава

современного ему общества, рассматривая как одну нз основных

задач правительства регулирование отношений между сословиями.
В значимости социальных обобщений, в превосходстве мате¬
35
2*

риализма над абстрактным гуманизмом и скептицизмом в трак¬

товке проблем науки, религии и социального поведения — основ¬

ное отличие нового издания «Опытов» Бэкона от «Опытов» Мон¬

теня. Основным источником бэконовской мудрости являются те¬

перь те авторы, которые подобно Макиавелли, Гвиччардини, Ко-

мину исходят из опыта социальной борьбы в раннебуржуазный

период.
От опыта своей социальной среды Бэкон ведет читателя к

опыту всемирно-историческому. Идейная близость Бэкона древ¬

ним социально-политическим писателям, особенно идеологам ве¬

ликодержавного Рима, несомненна. Недаром одна из его излюб¬

ленных идей заключалась в том, что Англии пора уже достичь

и превзойти былое величие Римской империи. Мнения древних

авторов и Бэкона были созвучны, так как отражали природу

классового общества со свойственными ему устремлениями к вла¬

сти и богатству, хотя и в различных исторических условиях.

Прежде всего Бэкон ссылается на Сенеку. Он пишет принцу

Генриху об «Опытах»: «Слово это позднее, вещь же ранняя.

Письма Сенеки к Луцилию таковы же; это рассыпанные размыш¬

ления, хотя и переданные в форме писем» [135, стр. 321]. Но,

может быть, еще большее влияние, чем Сенека, на Бэкона да и

на всю социальную мысль Возрождения оказал Тацит, его исто¬

рические труды.
Зенита власти и почестей Бэкон достиг одновременно с вер¬

шиной своих научных достижений. В 1620 г. увидел свет «Новый

Органон» — его главный философский труд (вторая часть «Вели¬

кого восстановления наук»), плод многолетних усилий. У. Роли

рассказывает, что он «видел по меньшей мере двенадцать» вари¬

антов «Нового Органона», которые автор переделывал из года в

год, подобно тому как животные вылизывают детенышей, пока

они не встанут на ноги [127, стр. 11]. В письме королю от

12 октября 1620 г. Бэкон сообщает, что «был увлечен мыслью

об этой книге около тридцати лет». «И причина, по которой я

опубликовал ее теперь, все еще незавершенную, говоря прямо,

состоит в том, что дни мои сочтены и я хотел бы ее спасти»

[136, стр. 307]. Известно, что Бэкон просил Г. Уоттона послать

экземпляр «Нового Органона» И. Кеплеру [177, стр. 130].
«Новому Органону» при его первом опубликовании предпо¬

слано «Предисловие» ко всему «Великому восстановлению наук»,

включающее план этого грандиозного труда — «Роспись сочине¬

ния», с краткой характеристикой идей, которые должна содер¬

жать каждая из шести его частей [16, стр. 86; 18, стр. 72].
Первая часть труда — обзор существующих наук — с тем,

«чтобы легче достигнуть и усовершенствования старого, и досту¬

па к новому» [18, стр. 72]. Вторая часть трактует о новом, ин¬

дуктивном методе научного исследования, служащем средством

дальнейшего развития наук. Это — «Новый Органон». Третья

часть — «Естественная история» — «обнимает явления мира, т. е.
36

разнообразный опыт», который должен лечь в оспову теории [18,

стр. 78]. В четвертой части Бэкон считал необходимым дать

примеры исследования и открытия согласно нашему правилу и

Методу [18, стр. 81], примеры наибольшей важности.
Пятая часть должна содержать ту теорию, которая выработа¬

на старым умозрительным методом и которая в силу необходи¬

мости «применяется только временно» до ее проверки или замены

новой — на основе фактов и истинного метода. В отношении та¬

кой теории устанавливаются «известные степени достоверности»

[18, стр. 83]. Накопец, шестая часть должна состоять из науч¬

ных знаний, выработанных на основе строго проверенного опыта

строгим научным методом.
Нетрудно видеть, что схема «Великого восстановления наук»

предлагает не план одного, хотя бы и очень крупного труда,

а программу развития наук на многие столетия вперед. Не уди¬

вительно, что Бэкон не рассчитывал осуществить ее своими сила¬

ми. Так, о шестой части задуманного им труда он пишет: «За¬

вершить эту последнюю часть и довести ее до конца — дело,

превышающее и наши силы, и наши надежды. Мы дадим ей лишь

начало, заслуживающее (как мы надеемся) некоторого внимания,

а завершение даст судьба человеческого рода, притом такое, ка¬

кое, пожалуй, людям, при нынешнем положении вещей и умов,

нелегко постигнуть и измерить умом» [18, стр. 83].
Лишь первая часть «Великого восстановления наук» была раз¬

работана Бэконом достаточно полно. Во второй части — «Новом

Органоне» — обстоятельно излагается лишь процесс исключений.

В двадцать первом афоризме второй книги «Нового Органона»

Бэкон называет девять тем, которые ему еще предстоит разрабо¬

тать. Из них изложен только вопрос о «прерогативных инстан¬

циях». На этом «Новый Органон» обрывается.
От третьей части остались работы, написанные и опублико¬

ванные в разное время. К четвертой части может быть отнесен

пример исследования формы теплоты во второй книге «Нового

Органона» и другие менее значительные работы Бэкона. К пятой

части, т. е. к спекулятивной теории,— натурфилософия Бэкона

и некоторые его методологические идеи. Сохранились предисло¬

вия, написанные для четвертой и пятой частей.
Разумеется, деление «Великого восстановления наук» на шесть

частей должно восприниматься как в достаточной мере условное,

ибо невозможно сколько-нибудь строго отделить теорию от фак¬

тов, на которые она опирается, или от метода, которым она поль¬

зуется. Вводя свое деление, Бэкон стремился подчеркнуть важ¬

ность всех этих частей для науки (вопреки пренебрежению,

с которым схоластики относились, например, к опыту илн к ин¬

дуктивному методу) и их взаимосвязь, а не изолировать их друг

от друга. Ведь «Естественная история», или обращение к опыту,

вводится Бэконом как необходимая предпосылка теории, и было

бы абсурдно приписать ему мнение, что наука должна сначала
37

полностью запершить описанне фактов и только затем переходить

к теории. Точно так же Бэкон прямо утверждает, что метод

должен постоянно совершенствоваться вместе с открытиями [18,

стр. 313]. Эта характеристика метода дана в первой части «Вос¬

становления». В 1625 г. в письме к Фульгенцио Бэкон сам обра¬

тил внимание на то, что уже опубликованные части «Естествен¬

ной истории» — «История ветров» и «История жизни и смерти» —

содержат первые наброски теории этих явлений [177, стр. 135].
И для других работ Бэкона характерно сочетание тематики

различных частей «Восстановления». Так, около 1612 г. нм

написаны две (незавершенные) связанные между собой работы

«БезспрЫо С1оЫ 1п1еПес1иа118» («Описание интеллектуаль¬

ного мира») и «ТЬеша СоеН» («Теория неба»). В первой раз¬

рабатывается принцип классификации наук по способностям ума

(это предмет первой части «Восстановления»), эмпирический

принцип познания (предмет второй части), а наряду с этим ха¬

рактеризуются небесные явления (часть «Естественной истории»,

т. е. третьей части) с соответствующей им предварительной тео¬

рией (относится к пятой части «Восстановления»).
В 1616 г. Бэконом написан трактат «Бе Р1ихи е1 КеИихи

Мап8» («О морских приливах и отливах»). Эта проблема была

крайне актуальной в век великих географических открытий, до¬

ставивших об этом предмете новый богатейший материал, кото¬

рый Бэкон, подобно ряду крупнейших ученых своего времени,

пытается систематизировать н обобщить. Таким образом, содержа¬

ние этого трактата может быть отнесено как к третьей, так п к

пятой, а, может быть, и к шестой частям «Восстановления».

Известны научные контакты Бэкона с Галилеем по поводу теорпн

морских приливов и отливов. Друг Бэкона Т. Мэтью сообщил ему

(в письме от 14 апреля 1619 г.), что Галилей ответил на трактат

Бэкона и что Р. Уайт отбыл из Флоренции в Англию, имея на

руках все работы Галилея, одни опубликованные, другие нет;

среди последних трактат о морских приливах и отливах, который,

по-видимому, никогда не был напечатан.
До того как Бэкон приступил к работе над «Новым Органоном»,

он пытался изложить свою концепцию в ряде менее совершен¬

ных произведений, которые не были опубликованы при его жиз¬

ни. Из этих, работ видно, что идея нового метода зародилась у

Бэкона раньше замысла «Великого восстановления паук». Глав¬

ная мысль этих работ в том, что задача науки состоит в истол¬

ковании природы и в практическом овладении ее силами. Спед-

динг заметил, что ни в одном из своих ппсем до 1609 г. Бэкон

не употребил термин «Восстановление» [127, стр. 107]. Произ¬

ведение же Бэкона «РагМз 8есипс1ае БеПпеаИо еЬ Аг^шнеп1ит»

(«Очерк п аргументация второй части») написано не позже

1607 г. Это набросок плана «Нового Органона» [129, стр. 543].
«Новый Органон» занимает среди работ Бэкона исключитель¬

ное положение. Он является не просто одной из частей «Восста¬
38

новления», так как трактует не только о методе. «Новый Органон»,

утверждает Эллис, «содержит центральные идеи бэконовской

философии, а все «Восстановление» является лишь их развитием.

В юности Бэкон выработал понятие нового индуктивного метода,

и с того момента это понятие определяло характер всего его

философствования. Позднее он замыслил план всеохватывающего

труда, но метод оставался его душой, животворящим началом,

ибо только он позволял надеяться на достижение намеченных

великих целей» [127, стр. 83]. Таким образом мировоззрение

Бэкона формируется вокруг методологических идей. Недаром он

называл себя создателем нового метода, но отнюдь не системы.
Хотя, утверждает Спеддинг, «мы не можем проследить Идею

вплоть до ее великого рассвета», «когда в бесстрашной уверен¬

ности двадцатнчетырехлетнего возраста» он написал «Величайшее

порождение времени», тем но менее сохранившиеся ранние про¬

изведения Бэкона достаточно четко обрисовывают напряженные

поиски, характеризующие предысторию «Нового Органона».

В этих фрагментах видно, «как рано эта идея возвращения че¬

ловеку господства над природой возникла у него, и возникла не

как смутная спекуляция или поэтическая мечта», а «как высо¬

чайшая цель, какую только может поставить себе человек», как

непоколебима была его уверенность в предлагаемых нм средствах,

«к какому огромному интеллектуальному напряжению» эта уве¬

ренность его побудила — из года в год и десятилетие за десяти¬

летием [129, стр. 172].
Отметим наиболее важные из этих работ. Это «Валерпус Тер-

минус об истолковапии природы с замечаниями Гермеса Стеллы»

(«Уа1епиз Тегпипиз о! 1Ъе 1п1егрге1а1юп о! ^Ьиге чуНЬ

ЪЬе Аппо1аТлопя о? Негшез 81е11а»), само название которой

намекает на «доблестное» устранение старых заблуждений. Здесь

уже изложено учение об идолах и многие идеи, развитые позд¬

нее в работе «О прогрессе учености» и в первой книге «Нового

Органона». Началу второй книги «Нового Органона» соответствует

учение об «освобождении направления», которое стало позднее

учением о познании форм. Эта работа была написана около 1603 г.
Примерно в это же время написано «Плодотворнейшее порож¬

дение времени» («Тетропз Раг1из Мазсн1н8»). В подзаголовке

этой работы выражение «Восстановление человеческого господст¬

ва над природой» служит для характеристики основной задачи

науки Нового времени. «Опровержение философий» («НеЛагдиНо

РЬНозорЫагиш») написано около 1608 г. В двух последних

работах говорится о необходимости преодоления догматического

почитания древних философов и перехода от словесной учености

к изучению вещей.
Сочинение «Мысли и заключения об истолковании природы,

или о действенной науке» («Со&На1а е1 У1за: Бе 1п1егрге1а-

Мопе Ка1игае, 31Уе де 8с1епИа ОрегаНуа») было написапо

около 1607 г. Термином «действенная наука» естествознание гря¬
39

дущего противопоставляется натурфилософии прошлого. На про¬

тяжении 2000 лет, от Фалеса до Телезио, для философии были

типичны трактаты «О природе вещей», посвященные созерцанию

природы. Теперь же вопрос поставлен о ее покорении [174,

стр. 13]. Содержание этой работы в основном воспроизведено

в первой книге «Нового Органона», за которой следует во второй

книге прпмер применения нового метода. Последний мы находим

и в работе, написанной тоже около 1607 г., «Нить в лабиринте,

или закономерное исследование движения» («РПит ЬаЪуппМп,

51Уе 1щ[Ш8Шо Ье^Шта йе Мо1и»). О том, что он приступил

к исследованию движения, Бэкон сделал запись в своем дневни

ке 26 Н 27 июля 1608 г. [129, стр. 624]. Наиболее полно он)о

изложено во второй книге «Нового Органона». Две последние ра¬

боты подводят нас непосредственно к структуре и содержанию

«Нового Органона». Поэтому естественно предположить, что к это¬

му времени относится начало работы Бэкопа уже не только над

тематикой «Нового Органона», но и пад сампм его текстом, что

и дает указанные Роли 12 лет (1608—1620). Во всяком случае

изучение ранних работ Бэкона свидетельствует, что 1603—1608 гг.

были решающими для становления его философии. В возрасте

48 лет Бэкон «достиг полноты зрелости мысли» [174, стр. 22],

хотя его основные труды были опубликованы значительно позднее.
Бэконовская идея реформы наук далеко не сразу завоевала

признание. Г. Кафф, оксфордский ученый и секретарь Эссекса,

ознакомившись с одним из ее ранних вариантов, сказал, что

дурак не смог бы написать такую вещь, а умному не следовало

бы этого делать [136, стр. 308]. Известна переписка Бэкона с

Т. Бодлеем, которому была послана рукопись «Мысли и заключе¬

ния». Бодлей, основатель знаменитой библиотеки в Оксфорде,

названной Бэконом «ковчегом, предназначенным для спасения

учености от потопа», в своем ответе 19 февраля 1607 г. обна¬

ружил полное непонимание замысла Бэкона, что заставило по¬

следнего воздержаться от опубликования сочинения.
Отдавая себе отчет в том, что его научный авторитет недо¬

статочен, чтобы убедить читателя в необходимости коренной

реформы науки, Бэкон прибегает к различным формам пропаган¬

ды своих взглядов. «Плодотворнейшее порождение времени» на¬

писано в форме отчета о судебном процессе, на котором филосо¬

фы прошлого призваны к ответу. В «Опровержении философий»

сделана попытка опереться на авторитет вымышленного ученого

собрания в Париже. Бэкон предполагал разделить свое учение

на эзотерическую и экзотерическую части как «для того, чтобы

избежать злоупотреблений среди исключаемых, так и ради усиле¬

ния приверженности избранных» [132, стр. 156].
Чтобы преодолеть догматическое преклонение перед древними

авторами, Бэкон высказывался о них в резко критическом тоне.

В его дневнике имеется запись (26 июля 1608 г.): «Отзываться

препебрежительно о философии греков, с несколько большим
40

уважением о егнптяпах, персах, халдеях и о самой крайней древ¬

ности и о тайнах поэтов», «Выказать больше уверенности и ав¬

торитета в рассуждениях такого рода» [129, стр. 525—526]. Но от

пренебрежительного отношения к древним Бэкон позднее отказал¬

ся, подчеркивая, что в полемике с ними важно сопоставление не

личных мнений, а путей и эпох.
Приведенная запись в дневнике получила развитие в поздних

работах Бэкона. Поскольку догматизм коренился в слепом прек¬

лонении перед учениями Платона и Аристотеля и опирался на ав¬

торитет древности, постольку Бэкоп находит естественным опе¬

реться в борьбе против догматизма на авторитет еще большей

древности, а именно досократиков и древнегреческих ми¬

фов. Оценить интерпретацию Бэконом мифов можно, лишь уяснив

цель автора, которая состоит не в том, чтобы выяснить подлин¬

ное историческое значение мифов, а в том, чтобы преподнести

читателю материалистические воззрения в своеобразной форме.

Впрочем, вольная порой трактовка Бэконом мифов как философ¬

ских аллегорий не лишена и подлинного исторического значения,

ибо космогонические идеи античности были выражены впервые

в мифологической форме. Таким образом, Бэкон, по словам Спед-

динга, «заставил эти мифы служить отчасти как пионеров, про¬

кладывающих себе путь, а отчасти как помогающих укрепить свой

авторитет» [129, стр. 174].
Этот прием привел к написанию «О мудрости древних» и не¬

оконченного трактата «О началах и истоках», который особенно

важен для понимания материалистического учения Бэкона о при¬

роде.
Памятуя, что пророка почитают, но не на его родине, Бэкон

мечтает опубликовать свои работы вначале за границей, напри¬

мер во Франции, о чем свидетельствует запись в его дневнике

(июль 1608 г.).
Но в конце концов Бэкон, заключает Спеддинг, «отказался

от всех покровов и выразил свои убеждения в наиболее естествен¬

ной для себя манере». Он уже не первый год был лордом-канц-

лером, приобрел высокую репутацию не только в научном мире,

но и в палате общин. И «эта репутация придала его имени вес,

которого ему раньше недоставало, и в такой мере, что в то вре¬

мя, возможно, не было голоса в Европе, который мог бы привлечь

более обширную аудиторию или возвестить с большим авторите¬

том пророчество о наступающей новой интеллектуальной эре,

чем голос Френспса Бэкона» [129, стр. 175].
Посвящая королю «Новый Органон», Бэкон помимо прочего

имел в виду одну чисто научную цель, а именно побудить Яко¬

ва I содействовать составлению «Естественной истории», т. е. экс¬

периментальным исследованиям. Оп просит Якова I в письме от

12 октября 1620 г.: «...не смогу ли я получить помощь в одной

задуманной части этого труда, а именно в составлении естест¬

венной п экспериментальной истории, которая должна быть глав-
41

иым основанием подлинной и действенной философии?» Исполь¬

зование государственных средств и власти, полагает Бэкоп, «мо¬

жет вдохнуть жизнь» в этот «новый кусок глины» в руках короля,

т. е. в идею «Нового Органона» о реформе науки. Общественная

организация научной работы позволит выиграть столетия, продол¬

жает он, «ибо я убежден, что эта работа завоюет умы людей на

протяжении веков, но Ваше благоволение позволит сделать это

более быстро» [136, стр. 308—309]. К этой же теме Бэкон воз¬

вращается в письме к королю от 19 октября 1620 г., ожидая от

пего такой же помощи в научной работе, какую Александр Ма¬

кедонский оказывал Аристотелю при подготовке «Естественной

истории животных». Бэкон выражает надежду, что при поддерж¬

ке государства еще в его век будут сделаны многие важные изо¬

бретения, «раз теперь открыт этот рудник истины», т. е. новый

научный метод [136, стр. 311]. Но Яков I обманул надежды

Бэкона как в этом, так и в других отношениях.
Парламент, который король, нуждаясь в деньгах, собрал после

семплетиего перерыва 20 япваря 1621 г., занялся расследовани¬

ем произвольных налоговых мер правительства. Среди них наи¬

большее возмущение вызывали королевские патенты, отдававшие

на откуп ежегодные налоги с постоялых дворов и с продажи

изделий пз золота и серебра. Дельцы грешили вымогательствами

н прибавкой к драгоценным металлам меди. В злоупотреблениях

были замешаны родственники Букингема. На своих секретных

совещаниях палата общин обсуждала вопрос о законности всей

деятельности фаворита.
Пренебрегая, как правило, советами Бэкона, Букингем все же

очень хорошо усвоил по крайней мере одни. Наставляя фаворита,

когда звезда того только что начинала восходить, Бэкон писал,

что короли не могут ошибаться, это должно быть перенесено на

плечи их министров. «Так что,— подводил он итог,— Вас могут

предложить в качестве жертвы для успокоецня массы» [133,

стр. 426]. Теперь Бэкону довелось на себе испытать силу этого

совета. Чтобы спасти фаворита, король решил пожертвовать дру¬

гими лицами, среди них лордом-канцлером. В своей речи перед

парламентом король признал некоторые ошибки администрации

и отменил наиболее ненавистные патенты. Лорд-канцлер был пре¬

дан суду. Король дал понять парламенту, что эти меры были

предложены фаворитом, который якобы только теперь убедился,

что его доверием злоупотребляли. На Бэкона было направлено

возмущение палаты общпн, где когда-то, по его нризпанию, он

«впервые приобрел общественный вес», который теперь нашел

здесь же «место своего погребения» [136, стр. 38].
Так, почти сразу же после того, как при дворе было отпразд¬

новано шестидесятилетие лорда-канцлера, он предстал перед

судом. В своем первом письме в палату лордов Бэкон просит дать

ему возможность защищаться [134, стр. 529]. Но король обязал

его отказаться от своей собственной защиты и от явки в суд,
42

опасаясь разоблачений подсудимого, знакомого со всеми тайна¬

ми двора и прославленного познаниями и красноречием. Король

обещал Бэкону защиту при вынесении приговора и последующее

вознаграждение, но обманул его.
Не явившись в суд под предлогом недомогания, Бэкон признал

справедливость пред7>явленного ему в письменном виде обвине¬

ния, хотя и отрицал, что «в порочной привычке получения воз¬

награждении будто бы извратил правосудие, как бы ни был

я слаб и причастен к злоупотреблениям нашего времени» [136,

стр. 38]. В злоупотреблениях были повинны прежде всего король

и фаворит.
Так, соперник Бэкона, претендовавший на пост лорда-капц-

лера, предлагал Якову I 30 000 ф. ст., а Букингем получил

20 000 ф. ст. от другого лица за продвижение его на пост лорда-

казначоя [177, стр. 44].
Приговор, вынесенный палатой лордов 3 мая 1021 г., был

очень суров: штраф в 40 000 ф. ст, заключение в Тауэр на срок

по усмотрению короля, запрещение занимать какие-либо государ¬

ственные или общественные должности, выступать в парламенте

или суде.
Природа полнее раскрывает свои тайны, любил повторять Бэ¬

кон, когда она подвергается насилию, подоб»но тому как характер

человека раскрывается полнее, когда он выведен из себя. Когда

лорд-канцлер был выбит из седла, оказалось, что он тайно брал

взятки, а при пазначении судей во всеуслышание провозгла¬

шал: «Ваши руки пусть будут чисты от взяточничества». Не ме¬

нее красноречиво говорит Бэкон о высоком назначении правосу¬

дия и в «Опытах» («О правосудии») [19, стр. 477, 479]. Своим

поведением он подтвердил так часто им цитируемое изречение,

приписываемое Соломону: «Кто спешит к богатству, тот не оста¬

нется честным» [18, стр. 102].
Бэкон, который неоднократно выступал публично против под¬

рывающего экономическую мощь государства ввоза наряду с дру¬

гими предметами роскошп дорогого французского вина, вместе с

тем получил 1000 ф. ст. от французских купцов за принуждение

виноторговцев Лондона приобрести у пих вино по цене выше

продажной. В письме в палату лордов Бэкон пытается объяснить

этот свой шаг, ссылаясь па слова короля, что это дело «затрагива¬

ет интересы его пошлин и флота» [134, стр. 546]. Итак, буржуаз¬

ный экономист в теории на деле помогает двору наживаться.
Спеддпнг считает преувеличенными сентенции о нравствен*

ном грехопадении Бэкона ввиду практики того времени, для ко¬

торой было обычным взяточничество должностных лиц. «Ибо

редкая добродетель устоит от соблазна, которому уступают все»

[127, стр. 8]. По-видимому, только обыденностью и широким рас¬

пространением этого порока при дворе Якова I можно объяснить

ту форму, к которой без обиняков и без ханжества прибегает

подсудимый, предлагая королю следующую сделку как раз в то
43

время, когда суд рассматривал его дело. Бэкон просит короля с

помощью своей «абсолютной власти помилования» спасти его от

приговора и заключает: «Но так как тот, кто брал взятки, скло¬

нен их давать, я пойду дальше и предложу вашему величеству

взятку. Ибо если ваше величество предоставит мне покой и досуг,

а бог продлит мои дни, я подарю вашему величеству хоро¬

шую историю Англии и лучший свод ваших законов» [136,

стр. 41].
Чиновника, не принимающего дары, автор «Новой Атлантиды»

поместит в Утопию, как нечто отсутствующее в реальности.

В «Новой Атлантиде» Бэкон изображает такую сцену: когда чи¬

новнику государства Бенсалем на корабле чужестранцев пред¬

ложили дары, он ответил с улыбкой, что «не может дважды

получать плату за труды; это (насколько я понимаю) означало,

что он получает достаточное жалованье от государства. Как я

узнал позже, «дважды оплаченными» они называют чпповнпков,

берущих дары» [19, стр. 492]. В том факте, что автор «Новой

Атлантиды» затрагивает больную для себя тему уже после свое¬

го крушения, проглядывает не только сетование на обошедшуюся

с ним круто судьбу, но и попытка самооправдания, ибо Бэкон

не мог сказать о себе, что он «получает достаточное жалованье

от государства». Высокие должности при дворе требовали колос¬

сальных личных затрат, поэтому занимать их могли только очень

состоятельные люди. В отличие от своего отца Бэкон не при¬

надлежал к их числу.
Противоречие между теорией Бэкона и его поступками слу¬

жит иллюстрацией к характеристике Энгельсом этического реля¬

тивизма буржуа, которые, если им это выгодно, нарушают собст¬

венные мораль и закон «всякий раз, когда могут это сделать

безнаказанно» [10, стр. 299].
В XVII и XVIII вв. в пору признания идей Бэкона в Ан¬

глии и на континепте его моральный облик не привлекал к себе

сколько-нибудь пристального внимания буржуазных идеологов

и воспринимался чаще всего как рядовой для дворянски буржуаз¬

ного политика. Но в XIX в. в период буржуазной реакции на

материализм ажиотаж вокруг грехопадения Бэкона стал одним

из ходячих приемов, с помощью которого пытаются дискредити¬

ровать не только его личность, но и его учение. Типична пози¬

ция Маколея, который, порицая Бэкона, в то же время весьма

снисходителен к прегрешениям, например, Сенеки. Помимо

материализма буржуазные идеологи явно не могут простить Бэ¬

кону (как п Макиавелли) того, что его пример выявляет темные

стороны буржуазной морали. Сетуя на то, что Бэкон увлекся

практической деятельностью, а не посвятил себя целиком чистому

знанию, Маколей видит в этом причину того, что Бэкон был

тем, «кто первый трактовал о законодательстве как науке» и

вместе с тем «одним из числа последних англичан, которые про¬

давали правосудие» [102, стр. 138]. Сентенции Маколея игно¬
44

рируют общеизвестные связи буржуазного государственного и

судебного аппарата с организованной преступностью.
Отдавая дань традициям буржуазной историографии, Фейер¬

бах усматривает «коренную ошибку» Бэкона в том, что тот,

в отличие, например, от Спинозы, не отдался целиком своему

научному призванию, позволив себе увлечься еще и политикой.

В силу этого, по словам Фейербаха, Бэкон «раскололся, нару¬

шил единство своего духа» [65, стр. 87]. Созерцательный мате¬

риалист в своей оценке оказывается позади «умного» идеалиста

К. Фишера, который справедливо возражает: сетовать на то, что

Бэкон отвлекался ради политики от научных занятий, равносиль¬

но требованию совершенно изменпть характер его философии,

устранив ее практическую ориентацию [123, стр. 3].
Нет недостатка в сетованиях по поводу того, что Бэкона

увлекла политика, и среди современных буржуазных авторов. Ан¬

глийский исследователь Б. Бевип утверждает: «Это была трагедия

Бэкона — он был раздвоенным человеком» [164, стр. 44]. Но бо¬

лее вдумчивые мыслители согласны с точкой зрения Фишера.

Дюрант отмечает, что Бэкон, подобпо Сенеке, осуществлял мечту

Платона о государственном деятеле-фплософе [146, стр. 108].

Д. Гроутер полагает, что судьба спасла Бэкона от ухода в чисто

академическую жизнь и что «как первый государственный дея¬

тель от наукп он впес вклад более высокого порядка, чем тот,

который может сделать чисто академический ученый» [179,

стр. 13].
Самому Бэкону было свойственно подчеркивать практический

характер своих воззрений и их неразрывную связь со своей дея¬

тельностью политика. Он утверждал, что мало ценит в науке то,

что лишено практического значепия, «может быть именно пото¬

му, что мы всю жизнь посвятили политике» [18, стр. 328].
Оп порицал философов за то, что они, стремясь к душевной

гармопии, пе приучали душу к «столкновению крайних, противо¬

положных мотивов». Опп поступали так в силу замкнутого образа

своей жизни, свободной «от общественных дел и необходимости

считаться с чужими интересами» [18, стр. 416].
Противоречия бэконовского учения и его жизненного путп,

по замечанию В. Ф. Асмуса [71, стр. 340], не обладают чисто

личными свойствами, в них отразились многообразные противо¬

речия эпохи, и только поэтому они оказались плодотворными для

развития философии.
В заточении Бэкон пробыл всего два дня, король освободил

его от штрафа, а три года спустя даровал ему полное прощение.

Бэкон в письмах к королю и фавориту молит о помощи, напоми¬

нает, что помимо освобождения от исполнения приговора ему

обещана ежегодная пенсия в 2000 ф. ст. вначале и в 3000 ф. ст.

поэднее [136, стр. 348]. Он утверждает, сгущая краски, что у

него «едва хватает на пропитание себе и семье», просит позабо¬

титься о нем, чтобы «в будущем он не клянчил у двери» [136,
45

стр. 427]. Драматизируя ситуацию, он восклицает с почти теат¬

ральным пафосом: «Помогите мне, пожалейте/меня, чтобы я не по¬

шел с сумой. Я хочу жить ради учености, но не буду ли я вы¬

нужден учиться жить» [136, стр. 58].
В своем новом положении Бэкон пытается найти утешение в

том, что наконец-то он может полностью отдаться своему основ¬

ному призванию: «Я решил целиком посвятить себя созданию

паучпых трудов» [133, стр. 465]. Тем не менее он тоскует о бы¬

лом величии и предпринимает неоднократные, настойчивые попыт¬

ки так или иначе вернуться к общественной деятельности.
Бэкон обращается к королю: «Если когда-либо ваше величест¬

во сочтет подходящим в своих делах использовать меня снова

официально, я буду так жить и проводить свое время, что ни

перерыв не сделает меня непригодным, пн несчастье пе обеску¬

ражит меня» [136, стр. 376]. Букингему он твердит о том же:

«Я сильно полюбил частную жизнь; но все же я буду так про¬

водить время, чтобы не дать завянуть своим полезным способ¬

ностям» [136, стр. 339]. При сближении Англии с Фрапцией

против Испании Бэкон предлагает свою службу для установления

надежной связи с Парижем [136, стр. 401]. Но все его попытки

вернуться па политическую сцепу были пресечены опасениями

двора вызвать взрыв общественного негодования. Бэкон просит

(1623 г.) о месте ректора Итонского колледжа: «Это была бы

отличная келья для моего счастья» [136, стр. 385]. Ему вновь

отказано по той же причине.
Все это не может охладить в нем пеугасимую страсть полити¬

ка. До конца дней своих он дает письменные советы Букингему

по политическим вопросам, хотя понимает, что прошлого не

вернуть: «Я слишком стар, а моря слишком обширны, чтобы я

вновь мог достичь мыса Доброй надежды» [136, стр. 378].
Так же, как и политике, Бэкон до конца своих дней остался

верен другой страсти своей жизни — научной и литературной дея¬

тельности. Оп неоднократно говорил, что литературный и науч¬

ный труд помог ему стойко перенести житейские невзгоды. Не¬

счастья — испытания характера. Он не винит себя в чем-либо,

«за исключением может быть излишней мягкости в начале сво¬

их бед. Но после, хвала богу, я не жпл, как трутень, или как

растерявшийся человек. Хотя мир и отобрал у меня свой дар, дар

божий я употребил в дело» [136, стр. 347—348].
В письме к епископу Винчестерскому Бэкон противопостав¬

ляет свое поведение поведению Цицеропа и Сенеки в сходных

обстоятельствах. Цицерон, указывает он, отстраненный от обще¬

ственных дел, «так размяк, что почти ничего не писал — за исклю¬

чением нескольких бабьих ппсем», хотя в гонении па него не

было ничего унизительного. Сенека же, осужденный п сосланный

на уединенный остров, писал труды на пользу грядущим векам.

«Правда, он мог бы лучше выбирать свои посвящеппя» [133,

гтр. ^?Л\. Их мог бы лучше выбирать и сам Бэкон. Хотя он пи¬
40

шет, что всегда был «врагом льстивых посвящений» [133,

стр. 466], однако в «Великом восстановлении наук» он сравни¬

вает Якова I, этого ничтожного короля, с Соломоном [18, стр. 61].
Еще в 1605 г. в работе «О прогрессе учености» Бэкон затра¬

гивал тему об отношении ученых к сильным мира сего. Он пи¬

сал, что «ничто не наносит такого вреда достоинству науки, как

грубая и отвратительная лесть». Он осуждал «обычай посвящать

книги какому-нибудь покровителю», так как хорошие книги

«должны считать себя в услужении лишь у истины и разума»

[18, стр. 107]. Эти слова напоминают об ответе Спинозы на

предложение посвятить какое-либо из своих сочинений Людо¬

вику XIV: «Свои произведения я посвящаю истине».
Но Бэкон поступал не так, как писал. Ибо король, наследный

принц и Букингем — отнюдь не самые достойные люди своего

времени — были первыми, кому он адресовал свои посвящения.

Это он оправдывал тем, что его программа требовала поддержки

государства. Указывая на зависимость ученых от сильных мира

сего, он заключал, что «ученые уступают здесь не людям, а са¬

мому времени» [18, стр. 108].
Бэкон предлагал послужить королю не только своим полити¬

ческим опытом, но и своим литературным дарованием. «Короли

возвышают и низлагают не без причины, по величайшее дело

есть исследование причин». «Я подобеп неистощенной почве. Если

я буду предоставлен самому себе», я произведу натуральную

философию. «Но если король вновь меня вспашет и засеет, я на¬

деюсь дать ему кое-какой урожай». «Ваше величество укажет мне

какую-либо цель, или литературную область, чтобы я мог по¬

служить Вам са1ашо, если не сопзШо» (пером, если пе советом)

[136, стр. 376]. Бэкон предлагал составить свод английских за¬

конов и написать общий трактат о законах и правосудии. Из за-

думаппого в этой области написано лишь «Предисловие к своду

английских законов» [127, стр. 10]. Бэкон жаловался в письме

епископу Винчестерскому, что оп не сможет один, своими си¬

лами завершить эту работу и потому ее отложил [133, стр.

463].
Бэкон приступил к работе над историческими трудами, ио ус¬

пел завершить только «Историю правления короля Генриха VII».

Он начал «Историю правления короля Генриха VIII», но ра¬

ботал над ней всего лишь одно утро, написав несколько страниц

[127, стр. 10]. По этому поводу он сообщает принцу Карлу,

что «отчаялся в состоянии своего здоровья» и был вынужден

избрать другую работу, которую мог бы надеяться завершить в

оставшиеся днп [136, стр. 399]. Осталась неосуществленной и

задуманная им «История Англии», для которой он написал лишь

предисловие [139, стр. 194].
Удалившись от дел, Бэкон продолжает работать над «Великим

восстановлением наук», которое, он говорит, «я ценю как свою

великую работу и которую продолжаю потихоньку» [136, стр. 51],
47

прилагая своп талант «к тем вещам, которыо могут быть непре¬

ходящими» [136, стр. 342].
В посвящении к своей работе «Объявление о священной вой¬

не» Бэкон также говорит о «Восстановлении» как о нетленном

фундаменте науки, «который будет нерушим». Он дает понять,

что речь идет о расширении его работы «О прогрессе учености»,

которая в первоначальном виде могла быть только подготови¬

тельной работой к «Восстановлению», теперь же она должна стать

его первой частью [133, стр. 463].
«О прогрессе учености» еще при жизни Бэкона переводился

па ппостранные языки; в частности, на французский эта работа

была переведена не без содействия французского посла в Лондо¬

не маркиза Фиата [136, стр. 75].
Бэкон спешит сделать кое-что в области «Естественной исто¬

рии», чтобы оставить потомству хотя бы пример применения им

эмпирического метода. В 1622 г. он опубликовал «Шз1опа

Ма^гаНз ай сопйепйаш РЫ1озорЫат» («Естественная исто¬

рия, предназначенная служить основанием философии»), в ко¬

торой лишь одна часть из шести, а именно «Шз1опа Уеп1огит»

(«История ветров») изложена подробно. Сверх того, в этом изда¬

нии содержатся лишь предисловия к остальным частям. Фраг¬

менты двух частей «Шз1опа УНае е1 МогЫз» («История жиз¬

ни и смерти»), «Шз1опа Бепз1 е! Кап» («История плотного

и разреженного») опубликованы У. Роли лишь в 1658 г.
В этп же последние годы жизнп (около 1624 г.) Бэконом

написана другая часть «Естественной истории» — «8у1уа 8у1-

уагит» («Лес лесов»), которая представляет собой собрание опы¬

тов, существенных, по его мысли, для естествознания того вре¬

мени. Совокупность знаний о каком-либо предмете, по мысли

Бэкона, подобна дремучему лесу, в котором трудно ориентиро¬

ваться без помощи рационального метода. Разнородный же опыт

оп назвал «Лес лесов».
«8у1уа 8у1\тагиш» была опубликована У. Роли после смерти

Бэкона в 1627 г. вместе, соответственно желанию автора, с дру¬

гой его работой — «Новой Атлантидой» (написана в 1621 г.,

около 1625 г. переведена на латынь). Если в «Новой Атлантиде»

Бэкон обрисовал образец научного учреждения, планомерно ве¬

дущего естественнонаучные исследования, то в «Естественной

истории» он предлагал образец такого исследования.
В 1625 г. Бэкон вновь издал «Опыты» одновременно на анг¬

лийском н латыни. Он писал, что из всех его произведений они

«получили наибольшее распространение», ибо «они ближе всего

к практическим делам и чувствам людей. Я увеличил их число

и улучшил достоинство, так что они представляют совершенно

новое сочиненпе». «Они принадлежат к лучшим плодам», кото¬

рые вышли из-под моего пера [19, стр. 351]. В этом последнем

прижизненном издании число «опытов» достигло 58.
Бэкон не погрешил в высокой оценке своего произведения. Он
48

трудился над его совершенствованием не менее 28 лет (1597—

1625). По мнению А. Грина в нем выражена «соль человеческой

природы» [233, стр. 76]. В оригинале и бесчисленных переводах,

которые не поддаются точному учету, оно разошлось по всему

свету. (Известно издание «Опытов» на санскрите). При трактов¬

ке предмета Бэкон прибегает к антитезам. Он излагает аргументы

за п против тезиса, предоставляя окончательный вывод читателю.

Указание на этот метод мы находим в «Примерах антитез». До¬

статочно сравнить аргументы за и против нововведений [18,

стр. 391—392] с «опытом» «О новшествах» [19, стр. 404—405].

Этот способ изложения — источник неослабевающего интереса к

«Опытам», ибо в каждую эпоху они могут быть прочитаны по-

своему.
В «Опытах», как нигде, Бэкону удалось добиться органиче¬

ского единства формы и содержания. По мнению Грина, они

«отполированы, как сталь» клинка [233, стр. 85]. Бэкон дорожит

каждым словом, раскрывая бесконечные богатства в немногих

выражениях. Иногда параграф по содержанию равен книге. «Опы¬

ты» трудно прочесть сразу и целиком, их следует читать неболь¬

шими отрывками. По словам К. Уолласа, как «мастерский образец

точного выражения», «Опыты» Бэкона «изучались почти всеми

английскими и американскими школьниками» [208, стр. 225].

В них «язык Бэкона достиг бессмертия» [177, стр. 87], ибо

он представляет собой «столь же великолепную прозу, как язык

Шекспира — великолепные стихи». Избыток метафор — «единст¬

венный недостаток бэконовского стиля» [146, стр. 110]. Недаром

Б. Джонсон назвал Бэкона «символом акмэ» английского языка

[193, стр. 404].
Задумываясь о том, что он оставляет грядущим поколениям,

Бэкон утверждал, что когда человек «публикует свои труды пе¬

ред смертью», то это — «предвосхищение того, что должпо следо¬

вать человеку в жизни, а не того, что должно уйти из нее

вместе с ним» [133, стр. 466]. Жалуясь своему другу Т. Мэтью,

что он «потерял много времени в этом веке», Бэкон заявляет,

что «был бы рад восполнить эту потерю с потомками» [136,

стр. 395].
Чтобы сделать свои труды достоянием всех народов, он забо¬

тится о переводе их на общенаучный язык того времени — ла¬

тинский. Он пишет о латинском пздании первой части «Великого

восстановления наук» (1623 г.), что «цель перевода ее на латынь

состояла в том, чтобы ее могли читать всюду» [136, стр. 399],

ибо «эти современные языки рано или поздно приведут книги к

банкротству» [136, стр. 395].
В таком виде, писал Бэкон принцу Карлу, эта «книга, я ду¬

маю, будет жить и будет гражданином мира, каковыми английские

книги не являются» [136, стр. 399].
Заботясь о переводе своих трудов на латынь, Бэкон имел в

виду малую популярность в Европе литературы на английском
49

языке. Однако его ожидание, что латинский язык сделает его

труды более доступными для читателя на континенте, оказалось

недальновидным. Если в XVII и XVIII вв. этот шаг достиг

своей цели, то в XIX и XX вв. латинский язык уже скорее за¬

труднял доступ к его трудам даже среди ученых. Новые, живые

языки, в том числе английский, решптельпо вытеснили латынь

из научной сферы.
Бэкон сообщал королю о переводе своих работ на латынь:

«У меня были хорошие помощники» [136, стр. 399]. Среди пере¬

водчиков были такие выдающиеся личности, как Т. Гоббс и

Б. Джонсоп. Последний уже в то время был прославленным

драматургом и ученым-филологом. Гоббс значительно позднее

обессмертил свое имя как философ. Бэкон любил, чтобы во время

прогулок сопровождавщие его лица записывали его мысли, и на¬

ходил, что нпкто не делает это столь хорошо, как Гоббс. Близкое

знакомство с Бэконом в последние годы его жизни, несомненно,

содействовало тому, что Гоббс стал, по словам Маркса, «систе¬

матиком бэконовского материализма» [7, стр. 143].
Бэкон проявил заботу о сохранении для потомства своих ре¬

чей и писем. Обращаясь с просьбой к епископу Линкольнскому

взять на себя эту задачу, он говорит, что поступает так по при-

меру Демосфена, Цицерона и Плпння Младшего, и полагает, что

речи могут быть опубликованы немедленно после его смерти,

а письма — по истечении некоторого времени, так как в них

слишком много говорится о последних делах государства [136,

стр. 72]. Этп речи и письма являются прекрасным источником,

характеризующим историю Англии того периода и социально-

политические воззрения Бэкона.
Бэкон умер 9 апреля 1626 г., простудившись во время опыта

по консервированию мяса холодом. В последнем своем письме гра¬

фу Аранделу, в доме которого он вынужден был остановиться в

связи с болезнью, он сравнивает себя с Плинием Старшим, кото¬

рый погиб, наблюдая извержение Везувия, и сообщает, что его

эксперимент «отлично удался» [136, стр. 75].
В своем завещании Бэкон заботится о помещении всех своих

трудов, своей «нетленной части» «как на английском, так и на

латыни, в виде хорошо переплетенных книг» в библиотеках ко¬

ролевской, университетов Кембриджа и Оксфорда, Тринити-кол-

леджа, «где я сам учился и где учился мой отец», а также в

библиотеках Итонского колледжа и архиепископа Кентерберий¬

ского [136, стр. 446]. На свои средства он учреждает курсы

лекций в каждом из университетов, в том числе по натуральной

философии н наукам, имеющим к ней отношение [136, стр. 451].

Эта часть завещания выполнена не была, так как долги Бэкона

(22 371 ф. ст.) более чем в 3 раза превысили стоимость остав¬

ленного им имущества (7 000 ф. ст.). Гроутер бросил упрек

англичанам в том, что более чем через 300 лет после смерти

Бэкона, никто в Англии не позаботился о том, чтобы учредить
50

в его честь упомяпутые в его завещании курсы лекций [ 179,

стр. 351].
Рукописи Бэкона, не опубликованные им при жизни, его ду¬

шеприказчик Бозвелл передал издателю И. Грутеру, который

в 1653 г. издал такие работы Бэкона, как «Мысли и заключения»,

«Описание интеллектуального мира», «Теория неба», «О морских

приливах и отливах», «О началах и истоках» и другие. Грутер со¬

общил, что в распоряжении Бозвелла находились также рукоппси

Бэкона на темы морали и политики. Их дальпейшая судьба не¬

известна. Некоторые фрагменты работ Бэкона были опубликова¬

ны другим его душеприказчиком У. Роли — «Посмертное. Разное»

(«Оризси1а уапа розЬЬнта»).
Рукописи неизданных работ Бэкона и его письма, обнаружен¬

ные среди бумаг, принадлежавших графу Оксфорду, были опуб¬

ликованы (1734 г.) королевским историографом Р. Стефеном

(«ЬеНегя аш1 Каша1п^» — «Письма и докумепты»). Среди них

«Валериус Термннус» и «Нить в лабиринте, или формула иссле¬

дования».	^
Достаточно полное собрание сочинений Бэкона в 10 томах

появилось лишь в первой четверти XIX в. Но наиболее полное

издание в 14 томах было опубликовано в Лондоне в 1857—

1874 гг. Из них первые семь томов были подготовлены совмест¬

но сотрудниками Трииити-колледжа в Кембридже Р. Эллисом,

Д. Хитом и Д. Спеддннгом. Далее Спеддинг продолжал работу

одип, посвятив изучению и изданию трудов Бэкона около 30 лет.

Эллис, Хит и Спеддинг в трактовке идей Бэкопа отдают извест¬

ную дань ошибочным юмистским, неокантианским и теологиче¬

ским концепциям, по что касается фактической стороны дела,

то их издание остается непревзойденным п по сей день. В 1968 г.

оно было перепечатано без изменений в Нью-Йорке. Б. Фарринг¬

тон правильно утверждает, что эти 14 томов «составляют вели¬

чайший из монумептов, воздвигнутых в честь Френсиса Бэкона»

[171, стр. 174].
Бэкон, согласно своему завещанию, был похоронен у Сент

Майклз Черч, близ Сент-Альбанса, где ранее была похоронепа

его мать. Надгробный памятник ему был воздвигнут Т. Меотисом,

служившим у него секретарем в последние годы его жпзпи; над¬

пись для памятника сочинена Г. Уоттоном. Оба опи — родствен¬

ники Б. Джопсопа. Памятник изображает Бэкона сидящим в

кресле с раскрытым фолиантом на коленях в позе мыслителя.

Согласно надписи, этот светоч науки и красноречия, открыв тай¬

ны естественной философии и человеческой истории, сам, пови-

пуясь закону природы, возвратился к элементам.

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ
Буржуазные симпатии Бэкона прослеживаются в его истори¬

ческих и юридических трудах и в социально-экономических иде¬

ях. Его политика на государственных постах была направлена

на развитие тех тенденций в рапнебуржуазной Англии, которые

проявились прп Тюдорах. Поэтому естественно обратиться преж¬

де всего к его историческим трудам, к его взглядам на историю

Англии, чтобы затем присмотреться к его воззрениям на ее буду¬

щее. Для своих исторических исследований Бэкон как раз выби¬

рает наиболее близкий по времени период английской истории,

который он характеризует как такой, который «значительно богаче

разнообразными событиями», чем равный по времени период в

истории любого другого государства. Это период «от союза Алой

и Белой розы до объединения королевств Англии и Шотландии»

[18, стр. 174].
Бэкон успел завершить лишь самую первую часть задуманно¬

го исследования — «Историю правления Генриха VII». В раз¬

личных его работах содержится достаточно подробная характери¬

стика завершающей части этого периода, охватывающего правле¬

ние Елизаветы и первые акты правления Якова I. С момента

объединения Англии и Шотландии Бэкон — активный деятель

английской истории, оставивший немало примечательных доку¬

ментов.
Бэкон-историк. Согласно бэконовской классификации, исто¬

рия — это та часть знания, которая опирается на память, в от¬

личие от поэзии, пользующейся воображением, и от философии,

основанной на рассудке [18, стр. 156]. Как продукт памяти исто¬

рия возможна в применении не только к обществу, но и к при¬

роде — это «Естественная история». Такое объединение естествен¬

ной и гражданской истории имеет уже то преимущество, что

«натурализует» последнюю [16, стр. 147], требует объективного,

строгого изложения фактов. Бэкон не одобряет тех авторов, ко¬

торые оставляют на изложении отпечаток «своих чувств и, думая

об интересах своей партии, оказываются не слишком достоверны¬

ми свидетелями событий» [18, стр. 169], иные даже измышляют

исторические «факты». Хотя любая серьезная исторпческая тема

«чревата политическими уроками», «но все же сам писатель не

должен уподобляться повивальной бабке» [18, стр. 179]. Что¬

бы устранить искажения истории, Бэкон считает необходимым со¬

поставление противоположных свидетельств, ибо истина находит¬

ся «где-то посредипе между двумя крайностями» [18, стр. 173].
Хотя история опирается на источники, объективность не сво¬

дится для Бэкона к простому описанию фактов, при котором глав¬

ные события трудно отличить от малозначительных. Он не одобря¬

ет тех историков, которые «роются во всяких мелочах, не имею¬

щих никакого значения для понимания сущности событий» [18,

стр. 169]. Бэкоповская классификация наук, несмотря на искусст¬

венное размежевание областей знания, все же не исключает науч¬

ных обобщений в сфере истории. Дело в том, что душевные спо¬

собности — память, воображение, рассудок, соответственно кото¬

рым Бэкон проводит деление знания, указывают одновременно на

три ступени познания. Их Бэкон находит и в пауке об обществе.

Последняя, на ступепп обобщений, носит у него пазвапие «граж¬

данской наукп» [18, стр. 437].
Таким образом, наряду с объективностью подхода, Бэкон вы¬

двигает перед исторической наукой еще одно важнейшее требова¬

ние причинного объяснения событий. Это «то, что составляет

достоинство и как бы душу гражданской истории». Необходимо,

чтобы «одновременно с перечислением событий говорилось и о

причинах, их породивших» [18, стр. 167].
Требование причинного объяснения возникало и в античной

историографии, но лишь спорадически. Оно было характерно для

Фукидида, но последующие историки в большинстве своем не

удержались на его уровне [64, стр. 223]. Во времена император¬

ского Рима это требование возродил К. Тацит. Его сочинения

вновь привлекли внимание в период роста абсолютизма в государ¬

ствах Европы в XVI в. Государственные деятели и теоретики

права пытались извлечь политические уроки из характеристи¬

ки Тацитом власти императоров. Хотя сам Тацит не был ее сто¬

ронником, его имя стало ассоциироваться с именем первого круп¬

ного теоретика абсолютизма в начале XVI в.— Макиавелли.
Для античной историографии, как и для раннего итальянско¬

го Возрождения, были характерны, по преимуществу, художест¬

венные критерии оценки исторического повествования, от кото¬

рых отказались как Макиавелли, так и Бэкон. Исторические собы¬

тия поучительны только в том случае, если они поддаются причин¬

ному объяснению. При таком подходе падает роль «божественно¬

го провидения» как «фактора» в истории, ибо сверхъестественные

«причины» нельзя ни предвидеть, ни контролировать. Ссылкам на

судьбу отводится роль морализирующей риторики. Так, указав на

естественные причины падения Ричарда III, Бэкон не забывает

добавить, что он погиб в силу «божьей кары».
Не только Бэкону и Макиавелли, но уже и Тациту [63,

стр. 394] было свойственно искать причину исторических событий в

«человеческой природе», относя это понятие прежде всего к пси¬
53

хологической мотивации поведения людей. Хотя «человеческая

природа» понята этими мыслителями абстрактно в том смысле,

что в ней зачастую исчезают различия классов и эпох, все же об¬

ращение к ней имеет то преимущество перед религиозной интер¬

претацией, что позволяет выявить реальные устремления людей,

их склонности, привычки и цели. Бэкон заявляет, что «нам есть

за что благодарить Макиавелли и других авторов такого же рода,

которые открыто и прямо рассказывают о том, как обычно посту¬

пают люди, а не о том, как они должны поступать» [18, стр. 420].
Если Тацит и Макиавелли придерживаются в основном воен¬

но-политической канвы событий, учитывая пастроепие войск и

народа, памерения выдающихся личностей и т. п., то Бэкоп зна¬

чительно расширяет круг факторов. Это и реформа церкви, и роль

различных сословий, значепие паук и искусств и, что особенно

характерно, возрастающее влияние ремесел, торговли, мореплава¬

ния и правовых норм. Тем не менее Бзкопу, как и всем предста¬

вителям домарксовой историографии, не удалось выделить решаю¬

щие причины исторического развития.
Знаппе материальных и психологических факторов пе может

быть позаимствовано пз какой-либо религиозно-философской кон¬

цепции, отсюда то значение, которое Бэкон придавал ирнмепепию

в «гражданской науке» своего индуктивного метода [10, стр. 189].

Еще Макиавелли подчеркивал, что знапие политики оп приобрел

«долгим опытом и постоянным чтением древних» [52, стр. 209].

Бэкон развивает мысль Макиавелли о значении социального опы¬

та: если факты приводятся только для иллюстрации, то они «раб¬

ски следуют за рассуждением», но, если учтепа вся сумма обстоя¬

тельств, то она определяет вывод, который освещает факты. Зна¬

ние, извлеченное из фактов, «лучше знает обратный путь к этим

фактам» [18, стр. 467].
Подход Бэкопа к проблемам исторического исследования по¬

зволяет считать его имя вехой в историографии Нового времени.

Сходными путями шел французский историк Л. Попелиньер

(1541—1608), хотя его труды были малоизвестны. Опи с Бэкопом

вряд ли зпали друг о друге [206, стр. 354].
К заслугам Бэкона перед исторической наукой следует от-

пести и то, что в его трудах впервые предметом исследования

становилась английская история Нового времепи. До 1600 г. в уни¬

верситетах изучали только античную историю [224, стр. 5].

Бэконовская «История правления Генриха VII» оспована на

усердном исследовании источников. Нарисованный в пей биогра¬

фический портрет английского короля и попыне признается «луч¬

шим пз существующих» [177, стр. 102].
Бэкоп не случайно начинает свою «Историю» с Бозвортского

сражения, положившего конец феодальной анархии и создавшего

предпосылки формирования национального рыпка, национального

языка, государства и других факторов буржуазного развития.

В облике Генриха VII постепенно исчезают черты короля-воина,
54

первого среди рыцарей, какими были английские короли времеп

феодальных войн. Зато в нем все явственнее проступают черты

короля-стяжателя, первого среди купцов. Жажда богатства стала

уже главным стимулом деятельности не только буржуа, но и само¬

го короля. Для последнего, отмечал Бэкон, война всегда была

предметом торга, имеющего целью наполнить денежные сундуки.

Таково было поведение этого короля в войне против Франции.

«Подобно хорошему купцу», который удачно спекулирует как па

экспорте, так и па импорте, он извлек прибыль сначала из соб¬

ственных подданных, получив от них субсидии па ведение войны,

а затем и из врага, заставив его заплатить хорошую цену за

мир [135, стр. 81]. Большая английская армия осадила Булонь,

по мир вскоре был заключен. «В оплату издержек своего путе¬

шествия,» иронизирует Бэкон, Генрих получил 745 тысяч дука¬

тов наличными и сверх того еще по 520 тысяч крон ежегодно.

«Это была скорее торговая сделка, чем мирный договор»,— заклю¬

чает он [135, стр. 90].
Король при этом не посчитался с интересами знати. Как и все

его преемники Тюдоры, Генрих VII проводил политику система¬

тического ослабления феодальной знати в целях укрепления

королевской власти. В данном случае он вынудил лордов пойти на

расходы, связанные с экспедицией в Бретань. Он пробудил в них

надежду па военный грабеж, но обманул ее. Знатные роптали:

«Король, чтобы опериться, ощипал знать и народ». Зато, не без

удовольствия замечает Бэкон, альдермены Лопдона были доволь¬

ны тем, что сундуки короля наконец-то наполнены. Впрочем,

и они предпочли бы, чтобы уплаченный ими налог был бы не бо¬

лее, чем займом [ 135, стр. 91].
Аналогичным образом повел себя король, когда собрался вое¬

вать с Шотландией. Умышленно преувеличив опасность, он полу¬

чил от парламента 120 000 ф. ст. на ведение войны. «Его вой¬

ны,— замечает Бэкон,— всегда были для него подобны приискам

странного рода» «с железом па поверхности и золотом и серебром

в глубипе» [ 135, стр. 128].
При Генрихе VII всем знатным и богатым угрожало обвине¬

ние в государственной измене. По такому обвинению был казнен

У. Стенли, тот самый, который спас королю жизнь в бою и воз¬

ложил па него корону в Бозвортских полях. Но Стенли был бога¬

тейшим из подданпых, а король слишком хорошо знал, что казнь

за государственную измену по закону влечет конфискацию иму¬

щества [135, стр. 107].
Бэкоп сообщает, что Генрих VII оставил после себя

1 800 000 ф. ст., сумму, огромную для того времени [135, стр. 182].

Характеристике Генриха VII подведен итог в словах: «Он был

мудрый король, его алчпость вызывает изумление» [135, стр. 171].

Бэкон отметил выдвижение в политике Генриха VII на первый

план имущественных вопросов, «проблем моего и твоего» [135,

стр. 184].
55

Пристальное внимание Бэкопа привлекала законодательная

деятельность Генриха VII, ибо законы рисуют «портрет време¬

ни» [135, стр. 66]. Бэкон сетует, что даже лучшие историки не

всегда сообщают о законах, принятых в то или иное время.

Он одобряет сотрудничество Генриха VII с парламентом, а рав¬

но и соблюдение им законов. Первый из Тюдоров не полагал, что

это «умаляло его прерогативу» [135, стр. 183]. Последние слова

звучат упреком Якову I, который стремился действовать в обход

законов п парламента, как и наследовавший ему Карл I.
Законы Генриха VII были направлены, с одной стороны,

против феодальной знати, па устранение феодальных обычаев.

Они запретили похищение женщин, применение силы частными

лицами в отношении друг друга. Все это — законы, «очень нуж¬

ные в то время» [135, стр. 57]. С другой стороны, были приня¬

ты акты, направленные против угнетенного народа,— законы про¬

тив бродяжничества. Бэкон пишет: «Король всегда следил за маг¬

натами и народом» [135, стр. 171]. «Свою знать он держал в по¬

виновении, предпочитал выдвигать священников и юристов,

но мало интересовался народом» [135, стр. 187—188]. К чинов¬

ничеству, выдвинувшемуся на юридическом поприще, принадле¬

жали родственники Бэкона и он сам. Таким образом, политика

Генриха VII вполне соответствовала программе Бэкона, который

полагал, что королевская власть должна держать в узде как фео¬

дальную знать, так и угнетенный народ, опираясь на буржуазию

и мелких и средних дворян.
В «Опытах» Бэкон утверждает, что самым важным сословием

в государстве является купечество. Это «воротная вена» полити¬

ческого тела; «когда оно не процветает, государство может иметь

хорошо сформированные члены, но крови в его сосудах будет

мало и питания недостаточно». За дворянами второго ранга Бэкон

также признает очень важные функции, ибо «они составляют как

бы противовес высшему дворянству, не давая ему слишком уси¬

литься»; поставленные «непосредственно над простым народом,

они всего лучше умеряют народные волнения» [19, стр. 395].
Высшая зпать, если слишком многочисленна, «несет стране

разорение, ибо увеличивает расходы», ничего не производя [19,

стр. 379]. Кроме того, она же является источником смуты в госу¬

дарстве. Поэтому государю следует держать ее «на почтительном

от себя расстоянии» [19, стр. 395]. Знать вообще не является

необходимой для государства. Бэкон утверждает: «Демократиям

она не нужна; там где нет знатных родов, обыкновенно бывает

больше покоя и меньше склонности к смутам; ибо внимание лю¬

дей устремляется тогда на дело, а не на лица». Республики

Швейцария и Голландия покоятся «на принципе полезности» [19,

стр. 379], т. е. буржуазной выгоды, а не привилегий.
Исключительное внимание Бэкон уделяет проблеме предотвра¬

щения и подавления народных восстаний, прежде всего придавая

значение устранению их «материальных причин», а именно голо¬
56

да и нищеты, путем повышения занятости, поощрения промыш¬

ленности и торговли [19, стр. 385]. Затем он рассматривает по¬

литические средства: нельзя допустить, чтобы недовольная знать

объединилась с возмущепным народом [19, стр. 382, 395]. Для

регулирования отношений со средним дворянством и буржуазией

Бэкон считал важнейшим средством использование парламента,

где бы представители «народа» имели «возможность приносить

жалобы и изливать недовольство» [19, стр. 384], а правительст¬

во — следить за настроением народа. Налоги, взимаемые с согла¬

сия парламента, не кажутся столь обременительными [ 19,

стр. 418]. Бэкон — решительный сторонник реформ и нововведе¬

ний в науке и технике, образовании и гражданском праве, но кон¬

сервативен в вопросах государственного устройства. Он думает

лишь о том, чтобы приспособить традиционные формы, сложивши¬

еся при Тюдорах, к новым условиям. Здесь пе следует легко

«решаться на новые опыты» «кроме случаев крайней необходимо¬

сти и очевидной пользы» [19, стр. 405]. При этом следовало бы

«брать пример с самого времени», которое производит перемены

исподволь и почти незаметно [18, стр. 392].
В работе Ф. Коган-Бернштейн [93, стр. 177—194] обстоятель¬

но проанализировано социально-политическое содержание бэко-

новских «Опытов». Ниже мы остановимся подробнее на других

исторических, социальных и политических трудах Бэкона.
Характеризуя отношение королевского правительства к бур¬

жуазии и рыцарям графств, лорд-канцлер Генриха VII Мортон,

обращаясь к их представителям в парламенте, говорил, что ко¬

роль желает, «чтобы вы были богаты» и потому он «уверен, что

вы не захотите, чтобы был беден он» и поддержите его субсиди¬

ями, таможенными сборами и т. д. «То, что поступает от вас,

подобно туману, поднимающемуся от земли, который собирается в

облако и вновь падает на землю дождем. И вы хорошо знаете,

как королевства, опираясь па вас, все более возвышают свое

величие» [135, стр. 53].
Мортон призывал палату общин рассматривать мирный дого¬

вор с Францией не только как гарантию безопасности государст¬

ва, но и как акт, рассчитанный на поощрение торговли и реме¬

сел, на «прекращение утечки наших богатств в обмен на иност¬

ранные товары» и па возрастание «запаса богатств в королевст¬

ве» [135, стр. 52].
Правительство излило «дождь благодеяний» на английскую

буржуазию в виде протекционистской торговой политики. Парла¬

мент издал закон о запрещении вывоза сырой шерсти из страны

«для поддержания мануфактурного дела» [135, стр. 65]. Был за¬

прещен вывоз золота и ввоз в страну шелка и изделий из него.

Бэкон замечает, что этот закон указывал на правильный прин¬

цип: протекционистский закон должен или устранить иностран¬

ный товар из потребления, если он излишество, или же породить

его производство внутри страпы [135, стр. 170].
57

Заботясь о росте морского флота, король повелел ввозить вппа

и краски из Франции лишь в английских трюмах, полагая, что

рост богатства ведет к росту могущества государства [135, стр. 64].

О восстановлении взаимовыгодных торговых отношений с Фланд¬

рией Бэкон пишет: Генрих VII был «королем, который любил

богатство и деньги, оп не потерпел бы, чтобы торговля захирела»

[135, стр. 127]. К этому же времени относятся законы в защи¬

ту свободы торговли для всех английских купцов против купцов

Лондона, пытавшихся монополизировать торговлю с Фландрией.

О монополиях этого времени Бэкон замечает, что такого рода

«нововведения были устранены парламентом» [135, стр. 128].

Такова характеристика Бэконом правления первого из Тюдоров

па английском троне. В политике последней из Тюдоров, Елиза¬

веты, Бэкоп паходит развитие тех же тенденций. Несмотря на то

что ему ие удалось добиться благоволеиия королевы, он неодно¬

кратно выступал в защиту как внутренней, так и внешней поли¬

тики ее правительства още при ее жизни, в частности против

инсппуацнй, распространяемых агентами испанского короля [133,

стр. 39]. Не нзмепилась оценка им деятельности королевы и после

ое смерти.
Правительство, указывал оп (1592 г.), обеспечило впутреппий

мир и политическое единство страны. Родовая знать обедпела и

утратила былое влияние, «но это характеризует лучшим образом

наше время». Ибо знать «порождала смуты в страпе», «что было

небезопасно для короны и для парода» и «было пресечено зако¬

нами», так что все «теперь зависят от государства и законов и ни

от кого другого» и это соответствует «духу времени» [133, стр. 66].
Бэкон отмечает единство коропы и «народа», т. е. третьего со¬

словия, в борьбе против знати, которое способствовало установле¬

нию в стране единого правопорядка.
В этих условиях временпого, хотя и достаточно длительного,

совпадения осповных интересов буржуазии и правительства ниж¬

няя палата парламента охотно вотировала субсидии на войны

против Испапни, на поддержание военно-морского флота. Эти суб¬

сидии были получены «с согласия парламента, соответственно

древним обычаям государства». Они были употреблены для за¬

щиты подданных, а не для роскоши. Поэтому в целом, заключал

Бэкон с нациоиальпо-буржуазной гордостью, «апглпчанин являет¬

ся в наибольшей степени хозяином своих цеипостей, и его коше¬

лек страдает всего меньше» по сравнению с тем, что имеет место

в других странах Европы, папрнмер, в Испании, песмотря на при¬

текающее в нее американское золото [135, стр. 70].
Бэкоп восхвалял Елизавету за поддержапие «чистоты» рели¬

гии, т. е. за укрепление п развитие кальвипнстской реформации в

Англии, которая дала идеологическое знамя революционным уст¬

ремлениям буржуазии.
Помимо разногласий между парламентом и правительством ь

области налоговой политики, по вопросу о монополиях предметом
58

противоборства между парламентом и королями новой династии

Стюартов стал вопрос о конституционных правах парламента и о

королевской прерогативе. Тем не менее политика правительства,

особенно в первые годы правления Якова I, далеко не сразу утра¬

тила свой пробуржуазный характер. Эта тенденция отчетливо вы¬

ражена в выступлениях и деятельности Бэкона в этот период.
Крупнейшим политическим событием в правление Якова I

было объединение Англии и Шотландии в одно государство. Бэкон

был одним из наиболее активных членов парламентской комиссии,

созданной в 1603 г., которой было поручено подготовить сообра¬

жения об объединении. Свою точку зрения он выразил в доклад¬

ных записках королю и в парламентских речах.
Знамением времени, полагал Бэкон, является образование на¬

циональных государств, устраняющих феодальную раздроблен¬

ность. Он не видел существенных причин, препятствующих слия¬

нию англичан и шотландцев в одну нацию,— ни естественных

труднопреодолимых рубежей — гор, морей, больших рек, ни зна¬

чительного различия в языке [133, стр. 256]. В последнем случае

имеет место скорее различие диалектов одного и того же языка,

которое обещает обогащепие одного языка «путем соединения и

вбпрання подходящих и значительных слов обоих языков, чем

продолжение их раздельного существования» [133, стр. 262, 271].

Именно в этом указанном Бэконом направлении и пошло разви¬

тие английского языка.
Объединение было подготовлено также характером деятельно¬

сти двух пародов. Хотя Шотландия отставала от Англии в своем

развитии, даже «при неравенстве богатств все же они — другие

мы». По своим способностям они люди предприимчивые, трудолю¬

бивые, отважные, крепкие телом, активные. Они и мы вылеплены

из одного куска [133, стр. 296]. Нетрудно видеть, что здесь Бэкон

воспевает черты буржуазной предприимчивости (в противовес

феодальной «героической лени»), формировавшиеся в условиях

нового социального уклада и свойственных ему форм деятельно¬

сти, затронувшей, хотя и в разной степени, не только Англию, но

н Шотландию. Насколько он принимает во внимание эти новые, бур¬

жуазные формы деятельности в своих предложениях по объеди¬

нению Англин и Шотландии, видно из его мысли: «основной по¬

казатель» объединения двух пародов заключается в «совместном

участии» в общей хозяйственной деятельности и обмене товаров.

Торговля между этими народами должна поэтому осуществлять¬

ся свободно и открыто, товары с обеих сторон должны иметь

хождеппе без каких-либо ограничений в рамках целого [133,

стр. 285] . Для равного пользования свободой торговли Бэкон

предлагает совместное участие английских и шотландских купцов

в торговых компаниях, в частности в тех, которые вели торговлю

с Московским государством, а также проведение единой таможен¬

ной политики в Англии и Шотландии [133, стр. 280, 282] и введе¬

ние единой денежной системы [133, стр. 275]. Эти предложения
59

вели к формированию единого рынка в объединенном государст¬

ве. За регулированием товарообмена должно было последовать

регулирование пользования недвижимым имуществом, порядка

наследования и т. д.
Такие мысли выражены Бэконом в отчете членов комиссии по

объединению Англии и Шотландии как основные для поставлен¬

ной перед ней задачи. Эти мысли касаются важнейших сторон

экономической деятельности буржуазии и отражают ее глубочай¬

шие интересы, которые комиссия пером Бэкона предлагала за¬

крепить законодательно в единых актах для Англии и Шотлан¬

дии. Объединение Англии и Шотландии было осуществлено лишь

в ходе английской буржуазной революции, годы которой и яви¬

лись временем наивысшего спроса на новые издания тех сочине¬

ний Бэкона, в которых подвергнуты анализу пути такого объеди¬

нения [232, стр. 5].
Какие цели Бэкон провозглашал как государственный дея¬

тель? В прокламации о парламенте, составленной от имени коро¬

ля (1620 г.), Бэкон видит задачу в поддержании внутренней и

внешней безопасности, свободы торговли, строгой законности,

в использовании относительного избытка населения для колониза¬

ции Ирландии и Америки, в содействии процветанию наук и ис¬

кусств [136, стр. 25]. Эта прокламация была составлена как

обращение короля к «нации», т. е. к буржуазии и «новому»

дворянству, представленным в нижней палате парламента, и из¬

ложенная в ней программа была рассчитана на то, чтобы найти

у них отклик. Эта программа в своих основных чертах находила

одобрение английской буржуазии и в XVIII, и в XIX вв.— в

период «свободного» развития капитализма,— так как, по словам

Маколея, была направлена на создание системы, при которой

было бы возможно «быстро накоплять богатства и безопасно ими

пользоваться» [102, стр. 105].
В письме Д. Вильерсу, впоследствии герцогу Букингемскому,

Бэкон дал ему совет придерживаться политики, укрепляющей на¬

циональную буржуазию, интересы которой он отождествлял с на¬

циональными интересами. Внутренняя и внешняя торговля, мели¬

орация земель, углубление рек для судоходства, добыча минера¬

лов займут много рабочих рук и приведут к накоплению богатств

внутри страны. Но самый ценный минерал, восклицает он, это

рыба наших морей, как показывает пример Голландии. Море ме¬

шает нам расширить территорию государства, но в нем самом

скрыто наше богатство [133, стр. 449—451, 457].
Бэкон указывает па выгоды скотоводства, в частности выве¬

дения породистых лошадей. О последнем нужно заботиться также,

исходя из интересов военного дела.
В торговле Бэкон рекомендует меркантилизм — политику, рас¬

считанную на накопление в стране богатства в денежной форме.

«Нужно заботиться о том, чтобы стоимость экспорта превышала

стоимость импорта, ибо тогда торговый баланс неизбежно выра-
60

знтся в виде дохода в звонкой монете или в слитках золота и

серебра» [133, стр. 351].
Бэкон считал необходимым поощрять производство зерна не

только для внутреннего потребления, но и для экспорта, припоми¬

ная, что во времена Елизаветы из-за нехватки зерна много золо¬

та утекало за границу. «Улучшение земледелия — самое богатое

ростовщичество» [133, стр. 450, 457].
Он рекомендовал препятствовать, с помощью налоговых и та¬

моженных мер, ввозу предметов роскоши. Ввозить товары пужно

лишь «для удовлетворения необходимых потребностей», «а не для

роскоши» [133, стр. 455]. Английские дамы питают слабость к

дорогим кружевам из Италии, Франции, Фландрии; если наладить

их производство в Англии, то кружева будут обходиться во много

раз дешевле [133, стр. 451]. Бэкон высказывается за пуритан¬

ское самоограничение в потреблении: «Нужны законы, направлен¬

ные против роскоши в пище и платье. Излишество в вине обхо¬

дится государству дорого, и не дает ничего кроме пьянства и

болезней. Если мы должны быть пьяны, то можем быть таковы¬

ми от своего вина через год или два» [133, стр. 457]. «Будем

продвигать» на внешние рынки свои национальные товары. Что¬

бы найти применение для большего числа рабочих рук, он пред¬

лагает вывозить не сырье, а готовые изделия: то, что стоит один

шиллинг в материале, будет стоить не менее пяти шиллингов в

изделии [133, стр. 457]. Так Бэкон учил умножать националь¬

ные богатства Англии.
Предметом особых забот Бэкона является укрепление военно-

морского флота. 18 октября 1620 г. Бэкон сообщает о подготовке

общегосударственных законов, рассчитанных на укрепление флота

[136, стр. 25]. В отчете о делах Совета короля он говорит об

обязательстве купцов Лондона вносить 20 ООО ф. ст. в год в коро¬

левскую казну для борьбы против пиратов [136, стр. 211].

В письме к королю об общем состоянии государственных дел он

говорит о внешней торговле Англии и росте ее военно-морского

флота: «...морские стены острова крепнут, Ваши купцы охватили

весь земной шар» [136, стр. 4].
Королевство — остров, окруженный морем. Поэтому флот это

его крепостные стены, каждый большой корабль — неприступный

форт, порты — редуты. Ни одна страна в мире ие сравнится с

Англией в дубовом лесе для судостроения, его надо беречь [133,

стр. 446]. Леса — материал для стен не только домов, но и го¬

сударства, утверждает Бэкон в письме к королю, поэтому «хоро¬

ший закон и хорошая политика для государства» должны быть

направлены на его защиту [134, стр. 233]. Ни одна страна не

превосходит Англию в судостроении, в Англии обилие моряков,

которыми ее обеспечивает постоянная морская и речная торговля

[133, стр. 447], а также рыболовство, которое нужно развивать

помимо всего прочего и по этой причине. «Это в высшей степени

поддержит военно-морской флот» [133, стр. 451]. Но такелаж при¬
61

ходится покупать у соседей, необходимо наладить его производст¬

во внутри страны [133, стр. 446]. Так у Бэкона совпадают соци¬

ально-политические и военно-политические цели. Морское могуще¬

ство Англии обеспечивается также ее союзом с Голландией, «его

надо хранить нерушимо». Судоходство этих двух стран столь мо¬

гущественно, что никто не в силах его подорвать [133, стр. 448].
Превосходство Англии над другими странами в судострое¬

нии и мореходстве, замечает Бэкон, дает ей решающее преимуще¬

ство перед ними в борьбе за приобретение колоний. «Судоходст¬

во этого государства столь возросло и стало столь мощным п

могучим, что этот остров стал, как того заслуживает его естест¬

венное положение, господином морей. Этот факт обладает столь

значительными последствиями, что можно понстине сказать, что

господство на море есть основная предпосылка, пли суть всемир¬

ной монархии» [133, стр. 28].
Правовые воззрения. В законодательной п судебной деятельно¬

сти Бэкон видит способ обеспечить юридически хозяйственную дея¬

тельность буржуазии. Давая исторический обзор английских юри¬

дических институтов в работеЭлементы обычного права Англии»

(1596 г.), он находит, что «единство» интересов короны и «народа»

проявлялось в постепенной замене юрисдикции графов на местах

юрисдикцией шерифов, непосредственно подчиненных королю

[134, стр. 85]. Таким образом право становилось средством «луч¬

шего объединения человеческого общества, а не его разрушения

и поколебания» [134, стр. 6].
Но Бэкопа не удовлетворяет достигнутое. Оп ставит вопрос о

реформе существующего английского права, проявив в этой обла¬

сти ту же историческую прозорливость и широту кругозора, что

и в своем замысле реформы наук. Став генеральным атторнеем,

Бэкон указывал Якову I на возможность использования при коди¬

фикации права государственного судебного аппарата. Он призывал

короля следовать примеру римского императора Юстиниана, свед¬

шего римские законы в единый кодекс. Кодификация права на¬

зрела в передовых странах Европы, в Англии еще при Генри¬

хе VIII была создана комиссия для «чистки» канонического

права, а во Франции Людовик XI «был намерен создать совер¬

шенный и единообразный кодекс на основе римского граждан¬

ского права» и французских обычаев [134, стр. 364, 368].
Юридические нормы, сложившиеся к этому времени в Англии,

представляли собой пеструю смесь остатков римского права, мест¬

ного обычного права и королевских статутов. Они формировались

в пору феодализма и в еще более отдаленные исторические вре¬

мена и были плохо приспособлены к новым хозяйственным и по¬

литическим условиям. Насколько Бэкон был впереди своего вре-

мепп в требовании правовой реформы, видно нз того, что анало¬

гичная реформа права во Франции была осуществлена только

200 лет спустя в «Кодексе Наполеона». В Англии же она вообще

не была осуществлена, так как с точки зрения добившейся ноли-
62

тического господства буржуазии запутаипые правовые нормы ока¬

зались более удобным средством подавления трудящихся, чем

упорядоченное, кодифицироваппое право.
Кое-какие судебные реформы, проведенные английскими вла¬

стями в XIX в., могут рассматриваться лишь как слабый памек

на реализацию бэконовской программы. Устранение сомнительных

норм п внесение большей ясности в законодательство Соединен¬

ных Штатов также осуществило лишь «часть бэконовского плана»

[204, стр. 477].
Бэкон утверждал, что взялся «за изучение законов нашего го¬

сударства с намерением пе меньшим, чем сделать эти законы

лучше», «так что неопределенность законов, которая является ос¬

новным и справедливым упреком законам нашей страны в на¬

стоящее время», будет устрапена [134, стр. 9].
Но старые юридические нормы уже наполнялись новым, бур¬

жуазным содержанием ввиду радикальпого пзмепепия соотноше¬

ния классовых сил в Англин. Недаром Бэкон восхваляет сущест¬

вующую систему правовых отношений за охрану «пашпх лично¬

стей, имущества и доброго имени» [134, стр. 5]. Свобода лич¬

ности от феодальпой зависимости и «обеспечение права

собственности на имущество и землю» [134, стр. 81] ^ежат в ос¬

нове тех буржуазных «свобод», без которых невозможно эффек¬

тивное развитие капитализма.
Среди различпых форм приобретения права собственности на

землю Бэкоп пазывает «вступление», т. е. захват земли еще пе

занятой никем. Его оп выводит пз принципа: земля принадлежит

тому, кто ее обрабатывает и заставляет ее давать плоды [134,

стр. 95]. Этот припцип лишен у Бэкона демократизма, хотя носит

аптнфеодальпый характер. При феодализме право собственности

на землю вытекало пе нз вложеппого в ее обработку труда, а из

службы сепьору. При «огоражпваппях» право собствеппости на

землю мог присвоить лишь тот, кто в состоянии вложить в ее

эксплуатацию значительный капитал. Кроме того, этот припцип

служил орудием английской колонизации в борьбе против Испа¬

нии, претендовавшей на исключительное право занятия «свобод¬

ных» земель в Америке.
Задача объединения закопов Англии и Шотлапдип дала повод

Бэкону вновь поставить вопрос о том, чтобы «пересмотреть и си¬

стематизировать наши законы» [133, стр. 309]. Английские зако¬

ны столь же смешанны, как и английский язык. Опп основаны

па обычаях, кельтских и принесенных в Англию римскими, сак¬

сонскими, датскими п норманскими завоевателями, нз которых

сохранились лишь те, которые устоялп во всех нзмепепнях [134,

стр. 365]. Постоянное «накоплепне законов без пх кодпфикацпп

приводит лишь к хаосу и замешательству и часто превращает за¬

коны в ловушку для людей» [133, стр. 309]. В настоящее время,

утверждает Бэкон, законы полны неопределенностей н противоре¬

чий. Это на руку кляузникам, а честпые люди угпетепы процес¬
63

сами. Это же ведет к произволу судей, отчего страдают собст¬

венность и законность [134, стр. 366]. Бэкон сравнивает закон с

кораблем без балласта.
Необходимость систематизации и кодификации норм англий¬

ского права Бэкон связывает с требованием строгой общегосу¬

дарственной законности, призванной обеспечить единые и четкие

нормы буржуазной предпринимательской деятельности, свободы

торговли, отношений собственности [134, стр. 288].
В существующем статутном праве, указывает Бэкон, имеется

ряд устаревших уголовных законов, которые не применяются в

настоящее время, так как их карающая сила слишком велика,

но они, «если будут применены в плохие времена, сотрут под¬

данных в порошок» [134, стр. 367]. Бэкон словно предвидел «пло¬

хие» для английских подданных предреволюционные времена,

когда королевская власть привела в действие эти полузабытые

законы.
Старая правовая форма была неудовлетворительна и при регу¬

лировании имущественных отношений, так как судебные решения

часто опирались, ввиду неполноты закона, на прецеденты — пред¬

шествующие судебные решения, иногда весьма отдаленные. Все

прецеденты, настаивает Бэкон, заполняющие многие тома, но не

являющиеся на сегодня законами, должны быть исключены [134,

стр. 371], а старые феодальные обычаи, явно не соответствующие

новым условиям жизни, отменены. Бэкон апеллирует к абстракт¬

ному разуму и абстрактной справедливости, за которыми скрыва¬

ется буржуазный разум: «Обычай не может подтвердить то, что

так или иначе неразумно само по себе». «Справедливость не одоб¬

рит такого способа правления, при котором неизбежно должно

совершаться зло» [134, стр. 307].
Общегосударственная законность, с точки зрения Бэкона, со¬

стоит не только в подавлении королевской властью феодального

произвола, в подчинении судей на местах единому закону, что

дает народу защиту короля от произвола судей [134, стр. 305—

307], но и в ограничении власти короля законом. Закон, а не

абсолютпая власть короля должен регулировать отношения меж¬

ду королем и подданными.
В Англии все более крепла сила буржуазии и «пового» дво¬

рянства, представленных в нижней палате парламента. Признание

этой силы нашло выражение в предоставлении имущим классам

ряда свобод — свободы личности, свободы торговли, свободы вы¬

ражения мнения в парламенте, который становился новым цент¬

ром власти в стране, прежде всего законодательной и отчасти

судебной. Бэкон видит один пз признаков «справедливости» суще¬

ствующего способа правления в том, что новые законы не могут

быть приняты, а старые отменены без согласия парламента [133,

стр. 439].
Имеппо парламент стал центром организации революционных

сил буржуазии против королевской власти. Признание силы бур-
64

жуазип и «пового» дворянства в правосознании Бэкона вырази¬

лось в том, что классическую двуединую формулу феодального

права «отдайте богу богово, а цезарю — цезарево» он заменяет

триединой формулой «отдайте богу богово, цезарю — цезарево,

а подданным — то, что нм принадлежит» [134, стр. 365].
Бэкоп пытается склонить Якова I и Букппгема к «справедли¬

вому» правлению, опирающемуся на закопы, «беспристрастного

арбитра» между королем и подданными, благодаря которому наря¬

ду с королевской прерогативой подданные имеют «паилучшую

свободу». «Народ этого королевства любит его законы, и ничто

не обязывает его больше, чем уверенность в свободном следова¬

нии им» [133, стр. 434].
Через парламент, полагал Бэкон, король имеет возможность

следить за настроением буржуазии и «пового» дворянства, приоб¬

ретавших все больший экономический и политический вес. Он го¬

ворил в палате общпн (1610 г.): «Королевский суверенитет и

свобода парламента подобны двум элементам и принципам

этого государства», которые «не мешают и не разрушают друг

друга; наоборот, они усиливают и поддерживают друг друга. От-

пимите свободу парламента, печали подданных пе найдут выраже¬

ния, опасные настроения не смогут рассеиваться» [133, стр. 366].
Парламент Бэкон рассматривал как место компромисса меж¬

ду королевской властью и новыми, решающими социальными си¬

лами. Характерно, что стремление к компромиссу с королевской

властью, которая давала готовую и удобную, освященную тради¬

цией форму классового господства, английская буржуазия про¬

несла через всю революцию 1640—1689 гг. Опа стремилась к

нему даже после решительной военной победы над силами рояли¬

стов и казни Карла I. Лишь песпособпость последышей англий¬

ского абсолютизма приспособиться к условиям новой, буржуазной

эпохи заставила победившую буржуазию пойти на решительное

ограничение власти короля в ордонансе 1688—1689 гг.
Буржуазия добивалась от королевского правительства Якова 1

и Карла I лишь осуществления законодательной власти совмест¬

но с парламентом, а исполнительной власти — на основапии суще¬

ствующих законов. Бэкон отстаивал права буржуазной нижней

палаты и в докладной записке королю оспорил мнение, что

законы в монархии имеют второстепенное значение, так как го¬

судари находят способ их обходить. Такие мнения, утверждал он,

не мудры и не добродетельны. «Ибо определенно, что хорошие

законы представляют собой пзвестпую» защиту, смягчающую

даже тиранию, как законы Солопа — тиранию Писистрата в Афи¬

нах [134, стр. 375—376].
В должпостп генерального солиситора Бэкон говорил в коро¬

левском казначействе, что не «король прежде всего», а «истина

прежде всего». Задача, по его мпенпю, состояла в том, чтобы

сделать «обычную власть короля более определенной и регуляр¬

ной», ибо полнота власти есть полпота певзгод. Хотя король и
3 Ю. П. Михаленко
65

еднновластеп, «все же его действия и решения ограничены зако¬

ном, и мы оспариваем их ежедневно» [134, стр. 319, 325].
В одной пз своих речей в палате общин Яков I вынужден

был признать парламент (не без совета своего лорда-канцлера)

инструментом, совершенствующим монархию, укрепляющим ее

своим советом и помощью [133, стр. 403].
Парламент защищает буржуазию прежде всего от произволь¬

ного налогообложения. Осповпую привилегию англичан Бэкон ви¬

дит в том, что нет подданного, который был бы обязан короне

податью с земли, налогами и другими имущественными повин¬

ностями, «нпаче как по решепшо парламента», как нет земли

нодданпого, не ведущей права владепня от короны, «на основа¬

нии обычного права»; это владения ГеойаНа, а ЕГе 1пЬи1апа.

Так конституция соедипяет «черты суверенности короля и свобо¬

ды подданного от палогов» [134, стр. 235—236]. Король не вме¬

шивается, как когда-то, в вопросы моего и твоего, если не задеты

интересы государства [134, стр. 437].
Владение землей ГеоДаНа обязывало поддаппого службой ко¬

ролю, а не податыо (1пЬи1апа). Феодальпая служба во времена

Бэкона потеряла зпачеппе, каждый поддапный был обязан в слу¬

чае надобности к воинской службе по жребию; земля, как п дру¬

гая собствеппость, использовалась в основном уже по-буржуазпо-

му, по формы феодальпого права сохранялись, как и многие остат¬

ки феодальных повнппостей, и королевская власть цепко держа¬

лась за них как за источник получения средств в обход пар¬

ламента.
По поводу одной из таких паиболее обременительных повин¬

ностей, связанных с владением землей и опекой, Бэкон, королев¬

ский солиситор, говорил в комиссии палаты общип (1610 г.), под¬

держивая петицию к королю с просьбой пе применять устарев¬

шие феодальпые нормы. Право владеппя и опеки приносит коро¬

лю огромные доходы на оспове феодальных статутов и обычаев.

Этих прав пе было в древнем римском праве, лежащем в основе

английского гражданского права, им пе обладали даже римские

императоры в пору своего панвысшего могущества. Эти права по¬

теряли свои основания, ибо «было время, когда опи служили

иной цели», по теперь они уже не являются «шпорами чести», ибо

сейчас «служба и защита государства» мало от них зависят, одна¬

ко, «вещь исчезает, а слово остается» [133, стр. 357, 358].
По поводу отношения старой, феодальной формы к новому,

буржуазному содержанию Бэкон выдвигает формулу «ТЬе сопуег-

зюпз о! ттйз аге по1 зо з\уИ1 аз 1Ье сопуегзюпз оГ Ишез» *

[133, стр. 312].
От феодального права Бэкоп апеллирует к более древпему

римскому гражданскому праву, которое К. Маркс назвал первым

систематическим правом, регулирующим отношения товаропропз*
*	«Изменения сознания не столь быстры, как те изменения, которые не¬

сет с собой время».
66

водителей. Характерно, что много поздпее Наполеон I воспользо¬

вался также римским гражданским нравом для своей, буржуазией

по существу, реформы французского гражданского права. Бэкон,

внося свои предложения, заверяет, что им руководит забота «о

лучшей службе королю и всеобщему благу» [133, стр. 363]. Бур¬

жуазия очень рано начала отождествлять свой интерес с общест¬

венным.
То, что нижняя палата парламента представляла интересы

именно буржуазии и обуржуазившегося дворянства, Бэкон при¬

знает без обиняков в составленном им, лордом-канцлером, обра¬

щении к нации от имени короля по поводу созыва парламента.

В этом обращении он рекомендует избирать в парламент, хотя и

«без ущерба для свободы выбора» и опять же «исходя пз заботы

об общем благе», но все же представителей буржуазии (о! 1Ье

Ьиг^еззез) и рыцарей графств — «солидных граждан и вообще та¬

ких, которые имеют долю и интерес в делах государства», остере¬

гаясь избирать банкротов, «жаждущих долгого парламента ради

личной безопасности», и «низких слуг знати, голоса которых оп¬

ределялись бы хозяевами» [136, стр. 29; 133, стр. 328]. Старую,

родовую зиать Бэкон характеризует как «угнетателей народа» и

«соперников короны» [136, стр. 3, 4].
Предложения Бэкона затронули широкий круг социально-пра¬

вовых вопросов. Английский профессор Б. Фаррингтон полагает,

что они были направлены на то, чтобы «радикально изменить

тип культуры» в Англии [174, стр. 5]. Он имеет в виду смену

феодальной культуры буржуазной [171, стр. 151]. А английский

буржуазный историк С. Гардинер даже утверждает, что если бы

предложения Бэкопа были в свое время осуществлены, то это по¬

зволило бы избежать революции. Точка зрения Гардинера нриия-

та буржуазной историографией [161, стр. 7; 172, стр. 24]. Дея¬

тели английской буржуазной революции действительно воспри¬

няли многое из программы Бэкона. Но либеральный подход меша¬

ет буржуазным авторам понять, что столь обширные преобразова¬

ния были невозможны без революционной борьбы.
Буржуазный подход выразился у Бэкона и в том, что этот

апостол просвещения заботился о распространении знаний лншь

среди имущих. В совете королю о «прогрессе просвещения» он го¬

ворит, что низших школ в Англии «уже слишком много», а это

опасно, ибо «причиняет как нехватку, так и избыток». Одно нз не¬

желательных последствий широкого распространения просвеще¬

ния — «нехватка в деревне и городе рабочих рук для ведения

сельского хозяйства и учеников в ремесле». Другой опасный ре¬

зультат: избыток образованных, которых подготовлено больше,

чем нужно (имущим классам), и которые окажутся непригодны¬

ми к другим занятиям, став источником беспокойства в государ¬

стве [133, стр. 389].
В Звездной палате, высшей судебной инстанции Англии, гене¬

ральный атторпей Бэкон выступил против дуэлей и феодальпых
67
3*

понятий о честп, которые околдовывают души ложными образами.

Средневековые понятия о чести, как и философские учения прош¬

лого,—это для Бэкона идолы [134, стр. 401]. Он их опровергает,

ссылаясь на отсутствие таких понятий ранее у народов, прослав¬

ленных военной доблестью. Древние греки и римляне были самы¬

ми одухотворенными и доблестными народами. Более того, опи

жили в свободных государствах, а не в монархиях. Тем не менее

у них не было дуэлей [134, стр. 405]. Бэкон показывает, что ду¬

эли, вытекавшие из феодального кулачного права, не соответству¬

ют новым понятиям о доблести и критериям справедливости ссоры.

Требование готовности ставить в любой момент жизнь на кар¬

ту — это «неумение ценить человеческое я». Ценность буржуаз¬

ного «я» измеряется богатством. Бэкон рекомендует бережливость

«в расходовании крови, как и при трате денег» [134, стр. 402] и

считает необходимым преследовать дуэли по закону как подменя¬

ющие государственное правосудие частным [134, стр. 409].
В дворянских титулах Бэкон не видит знаков дворянской

чести. Да и сам английский король давно уже смотрел на присво¬

ение рыцарского звания подданному как на источник обогащения

короны, так как оно было связано со значительными подарками

в пользу короля, а попросту говоря, король продавал рыцарское

звание. Поэтому король стремился широко раздавать это звание

разбогатевшим сельским сквайрам, купцам-авантюристам, город¬

ским бюргерам, королевским судьям. В Англии в это время при¬

своение рыцарского звания считалось уже скорее обременитель¬

ной обязанностью, чем привилегией. Добиваясь от короля этого

звания, Бэкон пишет Р. Сесилю 3 июня 1603 г., что он не отка¬

зался бы от «этого почти проституированного титула рыцарства»

ради карьеры и выгодной женитьбы [136, стр. 130].
В истолковании происхождения государства и права Бэкон сто¬

ит на позициях, соответствующих времени. К. Маркс отметил, что

мыслители Нового времени от Макиавелли до Гегеля (включая

Гоббса, Спинозу, Гроция, Руссо) стремились освободить понятия о

государстве и праве от мистического покрова и что вехой в этом

движении было разграничение Бэконом истин науки и «откровений»

религии [4, стр. 111]. В юридических аргументах Бэкона встреча¬

ются ссылки на бога, но их надо понимать как уступки церкви

и Якову I, мечтавшему о неограниченной власти. Так, Бэкон за¬

являл, что короли правят по поручению бога [133, стр. 241] и даже

что «король — смертный бог на земле» [132, стр. 380]. Но подоб¬

ные высказывания пе отражают существа его концепции, и оши¬

бочно полагать, как А. Грин, будто Бэкон сохранил верность

средневековым представлениям о божественном происхождении

государства и права [233, стр. XIV].
Бэкон отмечал, что ирп обращении к основаниям права ссыл¬

ка на бога имеет смысл, если бог отождествляется с «естествен¬

ным законом», или «естественным разумом». Поэтому он предла¬

гал, «оставляя в стороне сверхъестественное», руководствоваться
68

опытом и разумом [133, стр. 508]. В эпоху Возрождения склады¬

валась «естественная» теория права, исходящая из «человеческой

природы». Ее представляли Н. Макиавелли и А. Гентилис (1551 —

1611) — итальянец, завершивший свою карьеру профессором в

Оксфорде. Наряду с этим известны попытки, например, Ж. Бодэ¬

на (1530—1597) взглянуть на происхождение права исторически.

Оба эти подхода свойственны Бэкону. Недаром он заслужил одоб¬

рение Пуффендорфа, этого наряду с Гроцием, основоположника

классической буржуазной теории права.
Еще Аристотель утверждал, что «государство — продукт есте¬

ственного возникновения» [28, стр. 7]. Естественное возникнове¬

ние государственной власти, по Бэкону, происходит путем разра¬

стания семьи (патриархальный способ) или завоевания [134,

стр. 323—324]. Государственная власть, таким образом, возника¬

ет раньше юридических институтов. Здесь содержится попытка

естественноисторнческого подхода к вопросу о возникновении го¬

сударства. В понимании же оснований права для Бэкона харак¬

терен тот абстрактпо-логический подход, который затем развивал

Гоббс. Основания права, согласно Бэкону, таковы: людей объеди¬

няет справедливость: «Только благодаря величию справедливости

человек человеку бог, а не волк», а «справедливость состоит в том,

чтобы не делать другому того, чего не желаешь себе» [18, стр. 382].

Это принцип буржуазного права. При феодализме сюзерен не был

юридически равен вассалу, тем более крепостному. Общество же

товаропроизводителей признает формальное равенство всех перед

законом.
Бэкон рассуждает далее: кое-кто совершает несправедливость

ради выгоды. Другие, усмотрев в этом опасность для всех, объеди¬

няются и принимают законы для защиты от несправедливости

[18, стр. 507].
Концепция Бэкона игнорирует классовую природу государства

и права. Но, ссылаясь на исторический опыт, Бэкон признает нор¬

мы права объектом борьбы между различными общественными

группами. Если закои «угрожает интересам более значительной

и более могущественной группы людей, чем та, интересы которой

он охраняет, то эта группировка уничтожает закон, и это случа¬

ется довольно часто». Закон, таким образом, может существовать,

лишь опираясь на силу, и то, что признается за справедливость

одними, выглядит как несправедливость для других; «насилие

иногда принимает обличив закона, и иной закон иногда больше

говорит о насилии, чем о правовом равенстве» [18, стр. 507].

В подобных случаях возможно, что место порядка «займет об¬

щественный разбой и человек человеку поистине станет волком»

[18, стр. 461].
Сила же выступает у Бэкона как основание международ¬

ного права. Именно в отношениях между государствами он усмат¬

ривает состояние «войны всех против всех». Он ссылается на древ¬

них авторов (Демосфен, Платон и др.), согласно которым между
69

государствами пе существует подлинного мира, а лишь явная или

скрытая воина. О «воине всех против всех» говорил и Тацит

[64, стр. 182]. Мирный договор с другим государством бесполе¬

зен, утверждает Бэкон, если оно не принимает условии, лишаю¬

щих его возможности причинять нам вред [133, стр. 501—502].

Войны выясняют соотношение сил между государствами, и поэто¬

му они — «наивысшее испытание права». Тем не менее правовые

нормы это не пустые слова, прикрывающие господство силы. Пра¬

во подчиняет себе само ведение войны, ибо «война это не резня

и хаос», и на войне «ничто не должно совершаться вопреки меж¬

дународному праву и законам чости» [133, стр. 39].
Если вмешательство «божественной справедливости» исключе¬

но пз рассмотрения, то какая сила обеспечивает соблюдение меж¬

дународного права даже самыми сильными государствами? Это

складывающееся сообщество европейских государств. Бэкон ука¬

зывает па то, что в свое время Генрих УЧИ английский, Фран¬

циск 1 французский и Карл V испанский так бдительно следили

друг за другом, что, когда один пз них нарушал мир, двое других

объединялись, чтобы восстановить равновесие в Европе [133,

стр. 502].
Взгляд философа на силу как последнее основание права яв¬

ляется достаточно глубоким. Но последовательно научным его

нельзя назвать, так как он игнорирует классовый характер этой

силы.
Бэкон различает войны справедливые и несправедливые. Схо¬

ластики, «более пригодные руководить перочинными ножами, чем

мечами», считают, что война справедлива лишь в качестве воз¬

мездия за ущерб или нападение. И это «вопреки урокам истории»,

согласно которым государство должно скорее предупреждать удар,

чем отражать его. Поэтому «обоснованные опасения будут спра¬

ведливой причиной превентивной войны» [133, стр. 501, 503].

Справедливой будет наступательная война за свержение тирании,

а оборонительная война за ее сохранение — несправедливой [ 19,

стр. 247].
Бэкоп резко осуждает воины за распространение религии; их

«редко можно одобрить, вернее никогда, если в них нет примеси

земных притязаний» [133, стр. 492, 495]. «Из-за того, что мы

христиане, должны лп мы забыть, что другие — люди?» [133,

стр. 477]. Войны за распространение католичества вела Испания,

магометанства — Турция. Бэкон рассматривал эти войны как

проявление феодального хаоса, препятствующего развитию меж¬

дународной торговли.
Как политик Бэкон не считал, что государство должно вести

одни только справедливые войны. В условиях «войны всех про¬

тив всех» интересы собственного государства превыше всего.

Нужно иметь справедливый повод на случай войны, чтобы легче

поднять дух войск и народа, привлечь союзников и т. д. Таковы

обиды, нанесенные послам, купцам и т. д. [19, стр. 421].
70

Бэкон считал необходимым прибегать к войне для подавления

торговых конкурентов, при захвате колопий. А раз войны неиз¬

бежны, то в народе необходимо поддерживать привычку нести

бремя военных расходов, военное искусство и мужество с помощью

легких войн за рубежом. Если гражданская война «подобна

горячке» и подрывает силы государства, то легкая внешняя войпа,

«еслп и горячит, то лишь как упражнение, способствующее здо¬

ровью» [19, стр. 422]. Легкая война — это не война в Европе,

где с образованием национальных государств территориальные

приобретения даются с трудом, а за океаном, в тех краях, «где

плохо развито военное дело» и «противник не знаком с военной

тактикой и вооружением пришельцев» [18, стр. 199]. Это про¬

зрачный намек на колониальные захваты.
О колонизации. Бэкон стоит у истоков политики и идеологии

британского колониализма. Он анализировал перспективы прев¬

ращения Великобритании в мировую державу, учитывая ее пре¬

восходство в буржуазном развитии и предвосхищая крушение

Испанской и Оттоманской империй [133, стр. 413].
Сила государства, замечает Бэкон, зависит пе от больших раз¬

меров территории, которая может быть даже обузой при нехватке

сил. Сила государства не определяется и богатством самим по себе,

которое, если население пе воинственно, может оказаться легкой

добычей для завоевателя. Богатства птальяпских государств до¬

ставались без труда французам и испанцам. Бэкон оспаривает

мнение, что «деньги—мускулы войны», напоминая, что выска¬

завший его первым полководец римского императора Веспаспана

Муциан [64, стр. 87] имел в виду гражданскую войну, в кото¬

рой сражались равные по доблести граждане.
Как и Макиавелли, Бэкоп считает решающим для военного

превосходства мужество воинов и лучшее оружие. Издержки вой¬

ны следует переложить па покоренные народы. «Война оплачивает

сама себя» [133, стр. 415],—ссылается он на французские по¬

ходы в Италию н ограбление Франции англичанами в ходе Сто¬

летней войны. Бэкон напоминает слова Ликурга о том, что золото

Креза достанется тому, кто; лучше владеет железом. Сильные

укрепления городов, если их жители лишены доблести,— это

лишь овца в волчьей шкуре и пе устоят перед мужеством и ре¬

шительностью. Государство должно заботиться о том, чтобы его

народ был воинствеипым; именно таковы англичане и шотландцы,

хотя это и связано с тем неудобством, что, подобно древним рим¬

лянам, они плохо поддаются управлению [133, стр. 296]. Для

такого государства важно, чтобы «каждый обычный подданный по

жребию был пригоден стать солдатом, а не только люди опреде¬

ленного рода н звания» [133, стр. 407—408].
Так Бэкон подходит к социальным причинам военной мощи

государства. «Только люди определенного рода и звания» — это

дворяне. Сила же государства в способности всего поселения к

воинской службе. Для этого население должно быть физически
71

здоровым и обладать определенной гордостью, т. е. взращенным

не в нищете и рабской зависимости от господина.
Условие военного могущества Бэкон усматривал «в характе¬

ре правительства, способного поддерживать в подданных велико¬

душие и смелость, а не держать их в рабски зависимом положе¬

нии» [133, стр. 408]. В Англии крестьяпе освободились от

феодальной зависимости значительно раньше, чем в странах кон¬

тинентальной Европы. Правительство поддерживало даже в пе¬

риод «огораживаний» класс свободных крестьян-йоменов, состав¬

лявших основу английской армии, ее пехоту. В других же

странах, где военная служба считалась уделом преимущественно

дворян и их челяди и где крестьяне были к ней мало пригодпы

ввиду забитого, крепостного положения, при хорошей коиппцс

отсутствовала хорошая пехота. Населеппя много, говорит Бэкон,

имея в виду Францию и Италию, а солдат мало, но «на Бритап-

ских островах лучшие солдаты в мире» [133, стр. 307]. «Доб¬

лесть Ваших подданных,— обращается он к Якову I,— способна

овладеть мпого большей территорией, чем та, которая выпала

па их долю» [133, стр. 414].
Превосходство Англии в буржуазном развитии дает ей не

только лучших воинов, но и лучшие возможности для использо¬

вания общественного богатства для войны. Лучше, когда часть

народа бедна, чем когда все богаты. Чрезмерное богатство делает

мужчин женственными, боящимися потерь [133, стр. 418—

419]. Важно, чтобы богатство можно было легко использовать

на нужды государства. Не таково богатство аристократии, которая

живет на широкую ногу, свободна от налогообложений, не склоп-

на нести затраты на общие нужды, даже когда опа в этом более

всего заинтересована.
Преимущество имеют те государства, богатство которых «на¬

ходится в руках купцов, бюргеров, торговцев, фригольдеров, сель¬

ских фермеров». Помимо Англии наиболее яркий тому пример,

указывал Бэкон, наш сосед и союзник — Нидерланды. Буржуаз¬

ное богатство более способствует мощи государства, чем феода ль

ное, потому что оно лучше поддается учету и находится «в тех

руках, в которых всего скорее можно ожидать их величайшей

экономии и роста» [133, стр. 420, 421].
Важным фактором мощи Великобритании Бэкон считал ее гео¬

графическое положение, которое обусловило ее превращение в

морскую державу и давало легкий доступ к заморским террито¬

риям — объекту завоевания.
При учете всех этих факторов Англия, говорил Бэкон в пала¬

те общин в 1608 г., с присоединением Шотландии, «цивилпзова-

нпем» Ирландии (так он называл ее колонизацию) — второго

острова Атлантики, в союзе с Нидерландами, при развитом мор¬

ском флоте и судоходстве «является одной пз величайших монар¬

хий, если оценивать по силам, из всех когда-либо существовавших»

[133, стр. 305]. Эти факторы уподобляют даже сравпптель-
72

по малое государство горчичному семени, которое «обладает свой¬

ством расти и расширяться» [133, стр. 408], и составляют «потен¬

циально тело и ствол, достаточный для навуходоносорова дере¬

ва» великой монархии, «если богу будет угодно» [133, стр. 414].

Не вырастет ли горчичное семя в большое дерево? «Кто знает!»

[133, стр. 401] — пророчески восклицал Бэкон.
Превращение королевства в мировую державу, по мысли Бэ¬

кона, должно происходить путем колонизации вновь открытых

земель и материков, а также близлежащей Ирландии, завоевание

которой английскими королями началось еще в XII в.
Великобритания, говорил лорд-канцлер Бэкон, впервые при

Якове I «получила долю в новом мире» с колонизацией Вирги¬

нии [133, стр. 401]. Хотя Яков I и стремился к союзу с Испа¬

нией, все же и оп не мог игнорировать интересы английских

купцов и предпринимателей, которым было уже «свойственно

представлять дело своей частной прибыли государственным делом

королевства» [133, стр. 330]. Даже правительство Якова I не со¬

гласилось исключить своих подданных, в угоду Испании, из тор¬

говли с Америкой и не признало прав испанской короны, вытекаю¬

щих из дара папы, на области Нового Света, фактически не

оккупированные испанцами.
Яков I остался верен договору между Англией и Испанией,

который был заключен после поражения «Непобедимой армады»

в 1588 г. и который Бэкон оценивает как самое блестящее из

внешнеполитических достижений правления Елизаветы. В нем

говорится: «Все нации могут торговать в Восточной и Западной

Индиях; а также открывать и оккупировать любую территорию,

которой испанцы фактически не владеют и не управляют, неза¬

висимо от дарования папы» [133, стр. 90].
В колонизационных проектах Бэкоп предлагал использовать

относительный избыток населения, который образовался в Анг¬

лии в условиях сравнительно длительного мира. «Излишнее»

население могло быть источником внутренних неурядиц, и коло¬

низация должна была его устранить [133, стр. 294].
Колонизация, предлагаемая Бэконом, отличалась от проводив¬

шейся феодальной Испанией своим буржуазно-предприпиматель-

ским духом. Основную цель его проекты усматривали не в поис¬

ках золота и серебра, а в производстве товаров п торговле. Места

для колонизации он советовал искать вблизи моря для удобства

сообщения с Англией, с реками для внутреннего сообщения и

рыболовства, богатые минералами, лесами, особенно корабель¬

ным лесом, плодородными почвами для выращивания зерна и

разведения скота. Место должны выбирать сами предпринимате¬

ли, чтобы колонизация не выглядела ссылкой; не следует прибе¬

гать к принуждению, «ибо это было бы наказанием, а не заняти¬

ем, достойным свободного человека». Но все колонии должны

основываться с разрешения короля, по его патенту и под его

верховной властью и защитой. Королю надлежит позаботиться
73

об обороноспособности английских колонистов, снабжая их ору¬

жием и опытными военными руководителями, чтобы они «не ока¬

зались добычей другой нации, подготовив для нее место поселе¬

ния». Король же позаботится о поддержании в колониях анг¬

лийской церковной дисциплины, чтобы оттуда в Англию не

проникла ересь. Еретики и уголовные преступники должны отсы¬

латься в Англию тотчас же по их обнаружении, ибо они «непри¬

годны, чтобы закладывать основы новой колонии» [133,

стр. 452—455]. Здесь политика, которую рекомендовал Бэкон,

прямо противоположна той, которой придерживалось, например,

французское правительство, рассматривая американские колонии

как место ссылки неисправимых уголовных преступников. Безус¬

ловно, это различие в политике давало преимущество жизнеспо¬

собности английским колониям.
Жители колоний, полагал Бэкон, должны оставаться поддан¬

ными английской короны и управляться но английским законам,

ибо, патетически восклицает он, выступая в палате общин

(1608 г.), «они пригодны править миром» [133, стр. 295].
Житель колонии должен сохранить права подданного Англии.

В этом принципе Бэкон усматривал одно пз важных условий бы¬

строго роста колониальных владений. Как и Макиавелли, он ви¬

дел причину быстрого роста Римской империи в той легкости,

с какой иностранцам давали римское гражданство [133, стр. 261].

С ростом римских владений римляне для укрепления государст¬

ва предоставили права римских граждан латинянам, а затем и

большей части галлов [63, стр. 190]. И это в отличие от Спар¬

ты, которая придерживалась противоположной политики в отно¬

шении своих союзпнков, что явилось причиной ее упадка [133,

стр. 412].
Труды Бэкона произвели сильное впечатление на английских

колонистов и нх потомков. На первых монетах, выпущенных

англичанами на Бермудских островах, был изображен не король,

а бэконовская эмблема. Яков I запретил вывоз этих монет с ост¬

ровов. В 1910 г. в Ньюфаундленде была выпущена почтовая

марка в ознаменование 300-летия этой английской колонии с

изображением Бэкона и посвященными ему словами: «Направ¬

ляющий дух колонизационных планов» [193, стр. 403].
Особенно выгодной представлялась Бэкону колонизация близ¬

лежащей Ирландии. Насаждение протестантизма и вместе с ним

религиозной розни, дающей в Ирландии горькие плоды «цивили¬

заторской» миссии Англии и поныпе, Бэкон считал основным

орудием политики. Допуская известную веротерпимость в самой

Англии, в Ирландии, он полагает, «в делах религии возможно при¬

нуждение». На почве католической религии они сплотились

против нас — протестантов — и соединились с Испанией и Римом

[135, стр. 264]. Для внедрения протестантизма Бэкон считал

нужным послать в Ирландию способных проповедников. Время,

полагал он, будет способствовать распространению нашей релп-
74

гии, так как большинство колонистов — протестанты [133,

стр. 434].
Бэкон пе скрывал, какие именно классы английского населе¬

ния рынграют от колонизации Ирландии. Если участки земли,

рассуждал он, давать тем, кто всего более в ней нуждается,

то «они не будут в состоянии нести расходы добротной и осно¬

вательной колонизации». Поэтому колонизация должна быть

предприятием тех, «кто обилен средствами, а не беден ими»,

и способен вложить их под долгосрочные проценты [133,

стр. 320]. Бэкоп предусматривал также объединение средств пред¬

принимателей в партнерстве [133, стр. 324].
Для привлечения к участию в колонизации богатых людей

Бэкон не считал возможным пренебрегать таким стимулом, как

честь [133, стр. 321]. В Англии уже в то время дворянские ти¬

тулы передко присуждались за подвиги буржуазной предприим¬

чивости.
Бэкон предусматривал не только предоставление определенных

льгот колонистам, но и затрату государственных средств с целью

ускорения колонизации. Необходимо, утверждал он, «поощрение

предпринимателей». Под льготами он имел в виду низкие цены

на земельные участки, легкое налоговое бремя, свободу торговли

и хозяйственной деятельности, т. е. «свободу перевозить любые

товары, производимые во вновь заселяемых странах; свободу

вывозить отсюда все необходимое для их пользования, свободу

от таможенных сборов; свободу брать лес и другие материалы в

лесах Вашего величества там». Государство, по мнению Бэкона,

должно нести расходы на строительство общественных зданий,

мостов, стен городов, дорог, церквей. Все это, он полагал, быстро

окупится возрастающими богатством и силой государства [133,

стр. 319, 322, 323].
75

РЕЛИГИЯ И НАУКА
Как идеолог эксплуататорских классов Бэкон не мог не оце¬

нить важнейшую роль религии в подавлении трудящихся масс.

Недаром он называл религию «главной связующей силой общест¬

ва» [19, стр. 355]. Превознося роль науки как орудия буржуаз¬

ного прогресса, он заботился об установлении определенных от¬

ношений между религией и наукой.
Бэкон подверг резкой критике религиозное мракобесие, пре¬

пятствующее развитию науки, но его критика религии и церкви

далеко еще не столь решительна, как борьба против них фран¬

цузских материалистов XVIII в. Отношение Бэкопа к религип

определялось в конечном счете социальными устремлениями

буржуа, который пытается «сидеть на двух стульях», примирив

религию и науку. Поскольку буржуазия, подобно всем эксплуата¬

торским классам, пуждается в религии для удержания в повино¬

вении трудящихся масс, постольку критика религии буржуазны¬

ми идеологами, как правило, непоследовательна, полна оговорок.
Как государственный деятель раннебуржуазного периода

Бэкон отлично понимал значение церкви и религии, этого инстру¬

мента королевской политики, и признавал их «права». Задолго до

Вольтера он оценил их социальную и даже полицейскую функцию.

Поэтому, несмотря па заботу о прогрессе науки, Бэкон все же ог¬

раничивает в определенном смысле пауку в пользу религии. Он

избегал вступать в открытый конфликт с господствующей рели¬

гией, остерегался хоть сколько-нибудь резко задеть клерикалов,

считал излишним доведение борьбы против религии до решитель¬

ного конца. Более того, как один из идейных вождей господст¬

вующего класса он усматривал важнейшую задачу в том, чтобы

найти приемлемую форму столь нужного именно буржуазии ком¬

промисса между религией и наукой. Поиски этого компромисса

привели к тому, что учение Бэкона, по словам К. Маркса, «еще

кишит теологическими непоследовательностями» [7, стр. 143].
Компромисса между наукой и религией Бэкон пытался достичь

с помощью теории двух истин, которой придерживались еще

Аверроэс, Ибн-Сина и другие арабские мыслители, из английских

схоластиков — Д. Скот и У. Оккам, а позднее — многие мыслители

Ренессанса. Бэкон пытался избежать прямого столкновения вза-
76

имопсключающих по сути дела сил — религии и науки, веры и

разума — путем формального разграничения их функций. При

этом религия признавалась компетентпой только в сфере ирра¬

циональных «заповедей бога» и других «таипств» веры, наука

же — при рациональном постижении законов природы.
Познание всей совокупности вещей, по мысли Бэкона, входит

в задачу науки, и исследование причин не должно быть «ограж¬

дено никаким запрещением» со стороны религпп [16, стр. 159].

Религия не вправе подавлять познание мира, а естествознание не

нуждается в предписаниях теологии. Столь резко и решительно

ограничивалась в пользу свободного паучного исследования рели¬

гия, которая еще в совсем недалеком прошлом была всесильна

в вопросах совести и разума.
Но вместе с тем Бэкон полагал, что не дело разума, науки

поучать верующих в вопросах веры. И речь идет пе просто о

свободе совести, а о попытке сохранить религию как форму

авторитарной идеологии, хотя и введенной в определенные рам¬

ки. Иррациональной вере, религиозному откровению, по мысли

Бэкона, позволено противоречить разуму в вопросах, касающих¬

ся божественных «тайн», хотя и только в нпх. Религия иррацио¬

нальна, и поэтому «мы должны верить слову божьему, даже если

разум сопротивляется этому» [18, стр. 538].
Ограждая святая святых религии от посягательств со стороны

науки, Бэкон зачастую приводил в действие словесный арсенал

клерикалов. Если тайны природы, утверждал он, доступны по¬

знанию человека, то в отношении откровенпых тайп бога невоз¬

можно совершенное познание. Потому-то человек и не должен

надеяться стать «слишком хорошим знатоком богословия» [129,

стр. 267, 268], т. е. с помощью одного только своего разума и

изучения природы «проникнуть в божественные тайпы» [18,

стр. 92].
Бэкон весьма озабочен тем, чтобы научный прогресс не по¬

родил «неверие в божественные таинства» [18, стр. 70]. «Отдай

вере то, что ей принадлежит» [18, стр. 215],—настойчиво пов¬

торял он. Но если клерикалы стремятся к тому, чтобы бесконеч¬

ные словопрения о боге, его воле и т. д. сделать основным содер¬

жанием науки, то для Бэкона подобные рассуждения служили

основанием для разграничения сфер науки и религии и исключе¬

ния религии из сферы рационального.
Смешение религии с наукой опаспо, полагал Бэкон, как для

религии, так и для науки. Оно приносит «бесконечный вред»

[129, стр. 219], делая нас «адептами еретической религии и

лживой философии» [19, стр. 285]. Из «безрассудного смешения

божественного и человеческого,— писал Бэкоп,— выводится не

только фантастическая философия, но и еретическая религия»

[16, стр. 131]. От смешения религии и науки последняя стано¬

вится ложной, фантастической, так как разум подавляется рели¬

гиозным энтузиазмом, фантазией и т. п.; религия же становится
77

еретической, так как попытка обсуждения религиозных вопросов,

как свидетельствует история, низводит религию с единственно под¬

ходящей для пее почвы авторитета п слепого повиновения, по¬

рождает религиозные распрп, в которых борющиеся стороны об¬

виняют друг друга в ереси. Эти распрп разрушают единство

веры и церкви. Следовательно, заключал Бэкон, от разграничения

их сфер должны выиграть как религия, так и наука.
Оба родоначальника философии Нового времени — Бэкон п

Декарт — делали серьезные уступки религиозной идеологии. Эти

уступки они распространяли па разработанную ими повую мето¬

дологию. Бэкоп утверждал, что при решении проблем метода не

следует идти «далее трезвой меры», чтобы «открытие путей

чувств», т. е. ппдукцпп, и яркий естественный свет не породили

в паших душах певерие в божественные тайны п учение церкви

[ 18, стр. 70].
В противоположность схоластикам, стремившимся к рацио¬

нальному доказательству «бытпя бога», Бэкон утверждал, что

дпже с помощью нового метода эта проблема неразрешима:

«Лнпть одпп бог обладает той особенностью», что его природа

недоступна познанию. Для нндуктивпого обобщения существен¬

но срлвненне сходных вещей, удержание общего в нпх и исклю¬

чение частного. Бог же, по предположению схоластиков,— это

первопричина мира, он сходен лишь с самим собой п не подобен

какой-либо вещи, доступной органам чувств. Поэтому в данном

случае не могут иметь места сравнение, обобщеппе п т. д. и су¬

щественнейшая часть ипдукции, «метод исключений никогда

пе может завершиться каким-либо положптельпым определеппем»

[17, стр. 17—18; ср. 129, стр. 218].
На основании подобпых рассуждений может сложиться впе¬

чатление, что Бэкон склонялся при решенпи кореппых проблем

мировоззрения к скептицизму, который впоследствии возобладал

в апглнйскоп эмпирической философии. Но на самом деле корен-

пые проблемы мировоззрения Бэкоп лишь по видимости оставлял

в вёдепип релпгип. «Высшую общпость движения, или суммар¬

ный закон природы, бог все же должен оставлять скрытым»

[129, стр. 220]. «Высший закон бытия п природы, действие кото¬

рого сказывается неизменно во всех измепеппях вещей», «есть

нечто, па позпаппе чего человеческий разум претепдует, по что

оп едва лп может постигнуть» [17, стр. 15]. Не зачатки лп это

позитивизма? Или неверие в силы и способности человеческого

разума? Такой вывод был бы преждевременным.
/Говоря о неограниченной способности человека к познанпю,

Бэкон утверждал: Пусть люди «дерзают и смело стремятся

в бесконечную даль», лишь бьт это не порождало пренебрежения

к религии [18, стр. 94].
Бэкон отдавал формальную дань религиозному смирению, ког¬

да считал это пужпым. При решеппп же теоретических проблем

он умел обходить запреты, паложенпые религией.
78

Несмотря на компромисс с религией, Бэкон не отошел от ма¬

териалистического решения основных проблем мировоззрения.

Тем не менее в его учении намечена тенденция к узкоутилитар¬

ной трактовке познания, утвердившаяся позднее в английской

эмпирической философии. Бэкон сводил задачу науки к познанию

природы и ее подчинению человеку, исключая возможность ис¬

пользования науки как инструмента общественного преобразова¬

ния. Теория двух истин не служит для Бэкопа основанием изме¬

нить материализму в коренных проблемах мировоззрения, но его

новаторство заметно тускнеет, лишь только от естественнонауч¬

ных проблем он переходит к проблемам социологии и этики, где

заметнее его компромисс с феодальной идеологией.
Говоря, что наука должна служить для «блага и облегчения

состояния» людей [129, стр. 221—222], Бэкон имел в виду, что

к этому следует стремиться на пути покорения природы, а не

изменения отношений между людьми. Последние как «освящен¬

ные религией» он, наоборот, охраняет от покушения, особепно

снизу. Бэкон утверждал, что познание природы должно быть пред¬

назначено «для употребления и действия», имея в виду произ¬

водственное употребление и действие, но отнюдь не действие со¬

циального преобразования. Он присовокуплял, что все познание

«должно быть ограничено религией» [129, стр. 218]. Действи¬

тельно ли это ограничение имеет в виду общественные проблемы?
Познание естественных вещей, тайн природы «не ограждено

никаким запрещением» [16, стр. 159]. Вместе с тем Бэкон утвер¬

ждал: «Подлинные границы человеческого познания определяют¬

ся требованием, чтобы философия не стала тщеславной». Позна¬

ние следует «принимать с осторожностью» [129, стр. 218] как раз

в том смысле, что человек не должен рассчитывать с помощью

одного только своего ума открыть основания морали. Христиан¬

скую легенду о грехопадении Адама и Евы он истолковал таким

образом, что причиной грехопадения следует считать не стрем¬

ление к позпанню тайн природы, как полагают религиозные

фанатики, а гордую претепзню человека опираться на свои соб¬

ственные силы, дать самому себе нравственный закон «п не за¬

висеть более от заповедей бога» [129, стр. 265—266; ср. 18,

стр. 70].
Гоббс, впервые в апглийской философии отказавшийся от

«религиозной санкции» при обосновании морали и построивший

ее на чисто рациональных основаниях, разрушал «теистические

предрассудки бэконовского материализма» [7, стр. 144] прежде

всего в этой области.
Компромиссом с религией объясняется тот факт, что этике

Бэкон, в противоположность Гоббсу и Спинозе, уделял сравни¬

тельно мало внимания. Бэкон критиковал философов сократиче¬

ской традиции за то, что они сосредоточили внимание на пробле¬

мах этики в ущерб познанию природы, но он же полагал, что в

этике остается мало что добавить к тому, что уже сказало древ¬
79

ними философами, и тем более теологами, приспособившими их

учения к требованиям христианской религии. Важнейшая часть

этики, утверждал Бэкон,— учение о нравственном идеале — «уже

великолепно разработана». Древние показали себя здесь основа¬

тельными учеными, теологи же оставили их далеко позади себя

[18, стр. 406].
Бэкон решительно боролся против того, чтобы естествознание

было простой «служанкой религии» и вместе с тем он был готов

примириться с тем, что моральная философия «является всего

лишь служанкой теологии», в силу чего она должна «во всем

повиноваться теологии и исполнять ее приказания». Согласно

бэконовской классификации наук, важнейшая часть этики — уче¬

ние о воспитании души—«относится к религии» [18, стр. 423,

432].
Итак, по мысли Френсиса Бэкона, новая философия в борьбе за

науку должна позаботиться о том, чтобы не подорвать социаль¬

ную функцию религии. В этом компромисс буржуазного мысли¬

теля с феодальной идеологией. Английской буржуазии нужно

было привести политическую и идеологическую форму в соот¬

ветствие со своим возрастающим экономическим могуществом,

она нуждалась не в коренной ломке отношений господства или

освящавшей пх идеологии, а лишь в известном их реформирова¬

нии и приспособлении к своим потребностям.
Потребность буржуазии в научно-техническом прогрессе, по

Бэкону, необходимо совместить с ее же заинтересованностью в

сохранении различных форм социального гнета. Его позиция

удивительно напоминала поведение генералов парламентской ар¬

мии, выступивших в английской буржуазпой революции XVII в.

против войск короля в первый период войны. Эти генералы даже

при значительном перевесе сил проявляли чрезмерную заботу о

том, чтобы не нанести королю решительного поражения, рассчи¬

тывая на достижение с ним компромисса.
Религия против науки. Уступки религии, сделанные Бэконом,

немаловажны. В теории двух истин он проявлял заботу о защите

ветшающих догм религии, которые все более приходили в проти¬

воречие с данными естественных п исторических наук. С ростом

научных знаний этот аспект приобретал все более реакционное

значение, ибо означал, что религия пе должна опасаться научного

прогресса потому, что науке не разрешено в силу формального

запрета вмешиваться в дела религиозной веры. Но Бэкон был

не в состоянии привести какое-либо рациональное основание

в пользу отказа от научной критики религии, кроме ссылки на

признанный в его время ее внешний авторитет. Он не склонялся

к воинствующему атеизму. Напротив, его теория двух истин

утверждала религию на приемлемой для нее почве авторитаризма.
В пору пробуждения критической мысли, когда нападкам под¬

вергались авторитеты всякого рода — научные, политические,

церковные,— религия закрепляла свои позиции с помощью теории
80

двух истин. В последней но сутн дела нет речи о том, будто

религия способна противопоставить научной истине какую-то свою

«истину». Бэкоп делал уступку религии не как своего рода «исти¬

не», отличной от научной, а как могучей социальной силе,

неразрывно связанной со всей совокупностью отношений ранне¬

буржуазного общества, исходя из «соображений государственной

мудрости».
Гоббс сделал логический вывод из концепции Бэкона, указав

тот способ установления религии, который представлялся ему

наиболее естественным для авторитарной идеологии, а имен¬

но — путем декретирования ее государством. Такой вывод впол¬

не соответствовал положению и способу упрочения англиканской

церкви.
Стремление Бэкона к компромиссу науки с религией обуслов¬

лено еще и тем, что английская буржуазия, как ранее и голлан¬

дская, шла к своей революции под знаменем протестантизма,

который представлял собой в это время основную идеологию бур¬

жуазии. Лишь идеологи французской буржуазной революции

XVIII в. развернули более решительную борьбу против религии

под знаменем правовых воззрений. Бэкон был одним из мысли¬

телей, заложивших основы буржуазного мировоззрения в филосо¬

фии и теории права, в историографии и в экономической науке.
Избегая открытого столкновения с религией и церковью, Бэ¬

кон порой демонстративно выражал к ним почтение и даже на¬

писал кое-какие, хотя и незначительные по объему и содержанию,

псалмы и молитвы.
В 1597 г. Бэкон не забыл упомянуть в посвящении к своим

«Опытам», что не находит их в чем-либо «противными религии

или же вредными для нравов» [19, стр. 349]. Руководящее

научное учреждение государства Бепсалем он назвал Домом Со¬

ломона, или коллегией шести дней творения. В ранний период

научной деятельности проблемы религиозной идеологии, по-види-

мому, больше интересовали Бэкона. Усилению пррелигиозности

в его воззрениях способствовало распространение свободомыс¬

лия в Европе, а равно и приобретение Бэконом более незави¬

симого общественного положения.
Секретарь и духовник Бэкона У. Роли сообщает о соблюдении

философом религиозных обрядов. Но трудно поверить в пскреп-

ность религиозпого настроения мыслителя, который доказывал

независимость материального универсума от каких-либо потусто-

ронпих сил, всеобщую детерминированность вещей и чисто есте¬

ственное происхождение окружающего нас мира. Однако социаль¬

ные условия, давление среды часто оказываются сильнее самых

доказательных, но отвлеченных аргументов. Воинствующий атеизм

может быть привит только личным участием в непримиримой об¬

щественной борьбе против религии. Таким борцом Бэкон не был,

не говоря уже о том, что в то время такая борьба не могла опи¬

раться на устремленпя какого-либо класса. Нельзя забывать ни
81

о притязаниях Бэкопа на высшие государственные посты, пред¬

полагавших религиозную лояльность, ни о его положении при

короле, главе англиканской церкви.
В словах Бэкона не всегда легко отделить формальное почте¬

ние к религии от иронического к ней отношения. Эта эзоповская

двусмысленность позволяет при желании истолковать его выска¬

зывания в духе религиозной апологетики. Именно так п посту¬

пают многие буржуазные интерпретаторы его философии. Они

хватаются за мертвое у Бэкона и даже за то, что он сам, вопреки

своему собственному способу выражения, постарался показать

как мертвое. Издатель работ Бэкона и философ теологического

толка Эллис готов понимать все высказывании Бэкона о религии

в буквальном смысле, и поэтому он приходит к выводу, что фило¬

софия Нового времени «не разрушила никакой веры и не свергла

никакого алтаря». Эллис готов превозносить мнимую «религиоз¬

ную искренность» Бэкона, противопоставляя ее ироническому

тону Галилея, работы которого полны «неискреннего почтения»

к религии и «аффектированного сомнения» в цениостн своих соб¬

ственных научных открытий [127, стр. 64, 67].
Из современных авторов «религиозность» Бэкона стремится

подчеркнуть его биограф Б. Бевии [164, стр. 40]. Видный анг¬

лийский неосхоластпк Ф. Коплстоп выражает падежду, что мате¬

риализм Бэкона, благодаря теории двух истин, пе ведет к ате¬

изму [145, стр. 300]. А американский теолог Я. Пеликан даже

хвалит Бэкона за то, что он нашел для теологии «новый», ирра¬

циональный способ выражепня после того, как попытки схоласти¬

ков решить ее задачи с помощью рациональных аргументов «дис¬

кредитировали себя на протяжении предшествующих веков» [187,

стр. 469].
Но теологи напрасно надеются на свой союз с Бэконом про¬

тив Галилея.
Наука против религии. На самом деле и Галилей, и Бэкон

придерживались теории двух истин. Для них она служила сред¬

ством обеспечить свободное развитие пауки. По-видимому прав

В. В. Соколов, который полагает, что и в XVII в. теория двух

истин еще не исчерпала свое прогрессивное содержание [117,

стр. 89].
При длптельпом господстве религии в Средние века материа¬

листическая мысль выработала тонкие способы защиты. К ним

относится теория «двух истин», с помощью которой материализм

обратил против религии формулу христианского апологета II —

III вв. Тертуллиана: «верую, потому что нелепо». У Тертуллиана

и его последователей эта формула служила для того, чтобы под¬

черкнуть превосходство веры над разумом. У представителей

возникающей науки Нового времени принцип «двух истин», лишь

внешне сходный с формулой Тертуллиана, был призван обеспе¬

чить свободу научпого исследования. «Отдайте вере то, что ей

принадлежит»,— требовали церковники, заботясь о том, чтобы
82

научные открытия не поколебали ветшающие религиозные догмы.

Бэкон же, пытаясь устранить вмешательство религии в дела нау¬

ки, предлагает отдать вере «лишь то, что ей принадлежит» [16,

стр. 131]. Так, сторонники религии и науки, по выражению

Виндельбанда, требовали отделения веры от знанпя с совершен¬

но противоположными целями [79, стр. 115].
Но на самом деле наука и религия непримиримы, поэтому ком¬

промисс между ними на основе теории «двух истин» мог быть

только временным. Наука всегда остается незавершенной без

материалистического решения коренных проблем мировоззрения.

Но в XVII в., когда религия и церковь были еще очень могуще¬

ственными, принцип «двух истин» обеспечивал свободу естест¬

веннонаучного исследования, неодинаковую в различных стра¬

нах Европы.
Бэкон проявил заботу о защите пауки и ученых от религиоз¬

ных преследований. Но преодолеть сопротивление могуществен¬

нейшей церкви можно было лишь при известной поддержке

господствующих классов пли хотя* бы пх просвещенной части,

свободной от религиозных предрассудков. Бэкон один из первых

в Англии проповедовал свободомыслие только для привилегирован¬

ных при сохранении религиозного дурмана для прочей «грубой

массы». Недаром Ф. Энгельс указывал, что английский материа¬

лизм и свободомыслие носили аристократический оттенок [6,

стр. 311]. Сторонники свободомыслия этого рода сами были

склопны доверять лишь данным опыта и науки. Они, впрочем,

не были против религии, но только для тех, кто верпт в чудеса

и откровение. Такова позиция Бэкопа и других английских ма¬

териалистов XVII—XVIII вв., а также крупнейших предста¬

вителей эмпиризма агностического толка — от Юма до Рассела,

стоявших на позициях иррелигнозностп и пытавшихся найти

способ прпмирить новейшие данные естественных наук с рели¬

гией [106, стр 38—39; 116, стр. 154—186].
Несомпенно, что теория двух истин способствовала развитию

свободомыслия в образованных кругах. Исключение религии пз

сферы рационального могло порождать лишь пренебрежительное

отношение к религиозным догмам как к чему-то вульгарпому,

как к суеверию, для которого пагубен свет разума н существова¬

ние которого лишь терпят в силу известной необходимости, позво¬

ляя укрыться под покровом авторитета и государственной защиты.
Теория «двух истин» не была, вообще говоря, рассчитана на

устранение научной критики религии. И речь идет не только о

борьбе против крайних проявлений религиозного мракобесия,

т. е. попыток подавления науки, но и о критике самых основа¬

ний религиозной веры. Эта теория не содержит какие-либо веские

аргументы в пользу отказа от научной критики религии. Поэто¬

му, строго говоря, она не исключала такую критику религии,

а лишь придавала ей эзотерический характер и обращала в до¬

стояние избранпых. О религии Бэкоп говорит языком, понятным
83

посвященным, но скрывающим от прочих критическое отношение

к ней автора. В этом отношении Бэкоп — предшественник Воль

тера. Они оба готовы были выяснить теоретическую несостоя¬

тельность религии в кругу единомышленников и вместе с тем

предпочитали, чтобы их слугп сохрапили религиозную веру. Но тот

же подход указывает па идейное расхождение между Бэконом,

с одной стороны, Спинозой и французскими материалистами,—

с другой. Последних в их беспощадной критике религии не могли

остановить житейские соображения, характерные для Бэкона.
Хотя рассуждепия Бэкона полны, по словам Маркса, «теоло¬

гическими непоследовательностями» [7, стр. 143], его уступки

теологии часто носят формальный характер. Посмотрим, не за¬

ключена ли в его выражениях смущающая теологов «непочтитель¬

ная ирония».
О тех, кто пытался основать естествознание на «священном

писании», он замечает: «Они ищут мертвое среди живого» [16,

стр. 131]. В угоду теологам «мертвым» здесь назвала наука,

«живым» — религия. Но следует вспомнить, что это выражение

приведено там, где Бэкон анализирует вред, причпнеппый на про¬

тяжении веков религией развитию естествознания, который он

как раз и собирается устранить разграничением сфер религии и

науки. Значение теологической фразы в силу контекста оказы¬

вается противоположным буквальному, т. е. «вывернутым напзпап-

ку»: «мертвое» по сути дела оказывается «живым», и наоборот.
В работе «О прогрессе учености» Бэкоп характеризует систе¬

му наук с целью наметить пути их реформы и прогресса. Теоло¬

гия в то время составляла еще прпзнаппую часть «системы паук».

Но у Бэкона теория двух истпн служит превосходпым средством

устранения теологии из системы знания.
Так как откровение и знаппе исключают друг друга, заявляет

философ, то теологию прпходптся «обойти молчанпем» [18,

ср. 537]. И он действительно в осповном молчал о ней. Заключая

систему паук, Бэкоп охарактеризовал социологию, полагая, что

«вместе с ней мы завершили рассмотрение философии человека,

а с философией человека — и всей философии вообще» [18,

стр. 535]. Подводя итог классификации и системе существую¬

щих наук, он заявлял, что наш корабль «проплыл по всему древ¬

нему и новому миру наук» [18, стр. 537].
Правда, Бэкон добавляет, что теперь пора бы перейти к хри¬

стианской теологии откровения, т. е. «к той науке, которой не

знали былые времена», иронически замечая, что «они не были

удостоены такого счастья» [18, стр. 536]. Вместе с его же дока¬

зательствами, что эта «наука» вовсе и не наука и что о ней луч¬

ше помолчать, этп слова воспрпппмаготся как пасмешка.
Хотя Бэкон и заявлял, что теология откровения завершает

всю систему зпанпя, являясь гаванью, куда сходятся все чело¬

веческие размышлеппя [18, стр. 209], тем пе мепее, изложив

обстоятельпо свои взгляды на природу и пути ее позпанпя на
84

нескольких сотнях страниц, лишь в конце, да и то очень кратко,

оп говорит об этой «пристапи и месте отдохповепия от всех чело¬

веческих трудов» [18, стр. 536]. Причем ему остается сказать о

ней в основном то, что «если бы мы собирались говорить о ней,

то нам пришлось бы пересесть из утлого челна человеческого ра¬

зума на корабль церкви», который один вооружен «божествен¬

ным компасом» [18, стр. 537]. Уже в столь пренебрежительно

кратком рассмотрении петрудно усмотреть полное теоретическое

отрицание религии и теологии.
Внешнее, формальное почтение к религии Бэкон не забывал

выразить при изложении едва ли не любого философского вопро¬

са даже тогда, когда развпваемая им научная точка зрения явно

противоречила религиозной догме. Это противоречие его нисколь¬

ко не смущало. Он был уверен, что просвещепньтй читатель пой¬

мет его правильно. Разрушая антропоморфные представления,

Бэкоп указывал на ничтожность Земли по сравнению с грандиоз¬

ностью мироздания. Люди на Земле, по его словам, это «неболь¬

шая куча пыли», но, он не забывает оговориться, «исключая бо¬

жественность души» [129, стр. 314—315].
Напоминая о неизбежности смерти и разрушения тела, оп до¬

бавлял, что в силу божественного провидения не только разум,

но и очищенные аффекты и измененное тело получат бессмертие.

Но ведь он с самого начала «отделил божественные свидетель¬

ства от человеческих» [129, стр. 318—319]. В силу этого отде¬

ления о «божественных свидетельствах» вообще не было нужды

упоминать наряду с человеческими. Даже независимо от наме¬

рений автора это настойчивое сопоставлепие истин науки с «ис¬

тинами» откровеппя неизбежно воспринимается как их противо¬

поставление и пробуждает критическое отношение к религии.
Внешнее почтение к религии заметно и в парламентских вы¬

ступлениях Бэкона. Отчет комиссии по объединению Англии и

Шотландии оп начипал словами, что члепы комиссии действова¬

ли, «обращаясь к непогрешимым и первоначальным основаниям

природы и здравого смысла» и следуя «за демонстративным све¬

том разума». Заключал же он словами, что успех работы «мы не

можем приписать своему собственному умению или смелости,

а только руководству святого божественного провидения» [133,

стр. 284, 286]. Как говорится, начал «во здравпе», а кончил «за

упокой»! Но последпяя фраза в то время была принятым оборо¬

том речи. И английская буржуазная революция свершилась под

зпамепем религии.
Свое понимание коренпых проблем мировоззрения Бэкон раз¬

вивал в форме интерпретации античных мифов, которые он рас¬

сматривал как философские аллегории, обращая внимание на то,

что двусмысленность последних допускает их неоднозначное ис¬

толкование. Аллегория, утверждал он, оказывается «палкой о

двух концах» и «может быть использована в прямо противополож¬

ных целях... Она может затемпять смысл, но может и раскрывать
85

его. В первом случае она — хитроумное орудие обмана, во вто¬

ром — определенное средство обучения». Религия же широко

пользуется аллегорией и с ее помощью «осуществляет связь меж¬

ду божественным и человеческим» [18, стр. 136].
Хотя Бэкон не ставит точек над «Ь>, читателю не составляет

труда догадаться, что религия «улавливает» души с помощью ино¬

сказания.
Одну из догм религии — «мир вышел из божественного сло¬

ва» — Бэкон даже приводит среди примеров параболической поэзии

[18, стр. 190]. Но нас это уже не может удивить после того,

как он установил связь религии с иносказанием, художественным

вымыслом.
При трактовке коренных проблем мировоззрения Бэкон лишь

«по обязанности» признает религиозные догмы и не сомневает¬

ся в том, что правильное решение этих проблем не требует каких-

либо религиозных предпосылок. Изложив материалистический

взгляд на происхождение уипверсума, Бэкон добавляет: следует

«принять во внимание, что изложенные здесь воззрения умоза¬

ключены и провозглашены на основании авторитета одного лишь

человеческого разума и в соответствии со свидетельством чувств,

одряхлевшие и издыхающие оракулы которых по справедливости

отвергаются с тех нор, как нас озарил лучший и более верный

свет божественного откровения» [17, стр. 12].
В устах человека, который всю свою научную деятельность

посвятил борьбе против схоластики, т. е. отвлеченных умозрений

о природе бога, за материализм и экспериментальное естество¬

знание, эти слова звучат как слабо завуалированный сарказм.

Даже нсосхоластик Коплстоп вынуждеп признать, что, отделив

науку от теологии, Бэкон дал свободу материалистическому ис¬

толкованию природы [145, стр. 300].
Но даже если Бэкон и не разделял тех мыслен, которые оп

же высказывал в пользу религии, опи составляют серьезную не¬

последовательность его материализма. Вольно или невольно он

придавал религиозную окраску своим трудам. Даже способ вы¬

ражения имеет значение, ведь не всякий читатель поймет авто¬

ра, а иной и не захочет его правильно понять. Двусмысленный

способ выражения Бэкона — это то, что мешает открытой н эф¬

фективной борьбе материализма против религии и за что хватают¬

ся клерикалы. Так, американский теолог Г. Келли, тщательно

собрав все высказывания Бэкона в пользу религии, пытается

представить дело таким образом, будто Бэкон был близок орто¬

доксальной догматике и проводил грапь между верой н наукой

лишь в интересах четкой классификации [180, стр. 277, 282].
При исследовании вопроса о «рациональной, или боговдохно¬

венной» душе Бэкон пишет, что пужно «передать этп вопросы

на рассмотрение и определение религии», п вместе с тем без

тени смущения тут же утверждает, что «все такого рода вопросы

могли бы получить в философии более глубокое и тщательное
86

исследование по сравнению с тем состоянием, в котором они на¬

ходятся в настоящее время» [18, стр. 281]. II это после того как

религия и опирающаяся на нее теология занимались их истол¬

кованием на протяжении многих веков! В самом деле, учение о

происхождении души первоначально не имело никакого отноше¬

ния к христианской религии, оно возникло и было достаточно

подробно разработано задолго до ее появления. Поэтому философ¬

ская проблематика, дает понять Бэкон, должна быть изъята из

ведения теологии и в своем полном объеме возвращена философии.
Теория двух истин дает Бэкону превосходное средство для

устранения теологии из системы научпых знаний. Не следует

«рассуждать о таинствах веры» и любопытствовать, «каким об¬

разом совершается это таинство» [18, стр. 215]. Теологи, пы¬

таясь делать это «слабыми» силами человеческого ума, «недо¬

стойным образом смешивают божественное и человеческое» [16,

стр. 158]. Поэтому теология это не что иное, как «испорченная

наука», или ересь, и должна быть устранена.
В то же время схоластики пренебрегают естествознанием,

т. е. не желают «учиться на божественных творениях» [18,

стр. 119], каковы, согласно религиозному вымыслу, явления при¬

роды. Так Бэкон вскрывает глубочайшие противоречия в догмах

схоластиков, вытекающие из попытки примирить непримири¬

мое — веру и разум — и построить пх на одном, рациональном

основании. Подобно тому, как Д. Скот умел заставить самое тео¬

логию проповедовать материализм, так и Бэкон обращает теоло¬

гические аргумепты на пользу нового естествознания. В религи¬

озно окрашенной атмосфере XVI—XVII вв. при широко рас¬

пространенном церковном образовании и начптанпости в священ¬

ном писанин доводы подобного рода были особенно доходчивы.
Теология, по мысли Бэкопа, приносила вред, порождая рели¬

гиозные распри, отвлекавшие умы и силы от естественных наук.

Ведь теологи «стремились вознестись к тайнам бога на восковых

крыльях чувств» [129, стр. 267] и порождали заблуждения. Сто¬

ронники различных сект обвиняли друг друга в ереси. Отчетливо

чувствуется стремление Бэкона представить как еретическую

римскую католическую церковь, многовекового врага англикан¬

ской церкви. Он ставил ее в один ряд с суеверием и языческой

религией — злейшим врагом христианства — на том основании,

что и те, и эта большую роль придавали внешней обрядности и

формам почитания, в отлпчпе от строгих нравов пурптап [129,

стр. 251].
Теология порождала ересь еще и потому, что она смешала

христианскую религию с дохристианскими воззрениями. Схоласти¬

ки не только берут на себя дерзость выступать учителями в тай¬

нах верьг, полагаясь всего лишь на своп слабые умы, они, более

того, «почти включили претенциозную философию Аристотеля в

учение христианской религии» [129, стр. 499]. Бэкон использо¬

вал теорию двух истин для дискредитации спекулятивного метода,
87

рассчитанного на доказательство «бытия божия», и для защиты

нового эмпирического метода.
Признавая «тайны бога» недоступными для человеческого ра¬

зума, теория «двух истин» подрывала самую возможность рели¬

гиозных споров. Бэкон утверждал, что опасно «рассуждать о та¬

инствах веры, или убеждать более или менее настойчиво» кого-

либо в этих вопросах [18, стр. 215]. Этот тезис отражал посте¬

пенное ослабление религиозной борьбы в Европе, крушение папско¬

го авторитаризма в ряде стран, разграничение сфер влияния като¬

лицизма и протестантизма. Среди факторов, облегчающих про¬

гресс наук, Бэкон предвидит «прекращение споров по религиозным

вопросам ввиду того, что иссякло, по-видимому, все, что можно

было придумать или сказать на эту тему, споров, давно отвлекав¬

ших множество умов от занятий другими науками» [18,

стр. 535].
С помощью теории «двух истин» Бэкон рассчитывал найти

способ сосуществования религии и науки. Особое преимущество,

утверждал он, которое христианская религия песет для продви¬

жения подлинного знания, состоит в том, что она исключает че¬

ловеческий разум из исследования тайн веры [129, стр. 251],

освобождая его для познанпя «творений бога», т. е. явлений при¬

роды.
Несмотря па разграничепие веры и разума Бэкон сохранил за

теологией определенное, хотя и скромное место в системе наук.

Всю теологию он разделил на теологию откровения и так назы¬

ваемую естественную теологию. В первой разум непосредственно

подчинен догматам веры. Гораздо своеобразнее положение «есте¬

ственной теологии», которую Бэкон определял как «такое знание

или скорее даже искру знания, которое можно получить о боге

с помощью света самой природы и‘созерцания его творений»,

т. е. с помощью опыта и разума. Это «наука» божественная по

предмету и естественная по методу. Ее цели сводятся к «опро¬

вержению атеизма, а также к раскрытию законов природы, она

но ставит своей задачей установление религии» [18, стр. 214],

ибо одпого разума недостаточно для понимания «природы бога».

Правда, эта «наука» может дать известное представление об ат¬

рибутах бога, а именно о его всемогуществе, всеведении, всебла-

гости и т. п. В «естественной теологии» присутствует этический

аспект, указывающий на необходимость определенного обществен¬

ного поведения, который оказывается существенным при выясне¬

нии отношения Бэкона к атеизму.
На первый взгляд, включение теологии в систему наук — кри¬

чащая непоследовательность, отступление Бэкона от теории двух

истин. Но следует помнить, что Бэкон давал обзор системы наук

прошлого и настоящего, в которой теология занимала определен¬

ное место, как и деление теологии на откровенную и «естествен¬

ную». Именно схоластики усматривали задачу философии в до¬

казательстве «бытия божия»; догматы же веры, «таинства» рели-
88

гип, с их точки прения, пе требуют доказательства, вытекая не¬

посредственно из священного писания.
В бэконовской системе наук к позпанию универсальных зако¬

нов природы, наряду с «естественной теологией», стремится

«метафизика» — теоретическое естествознание *. Но между «есте¬

ственной теологией» и «метафизикой», согласно Бэкону, сущест¬

вует принципиальная разница. Если «метафизика» усматривает

в уппверсальном законе природы проявление всемогущества са¬

мой же природы, то «естественная теология» относит тот же за-

коп к всемогуществу божию. Первый вывод естествеп, второй —

надуман. Не нужно большой остроты ума, чтобы выбрать из

этих двух выводов правильный. В то же время читатель волен

воспользоваться любым из них в зависимости от умонастроения.

Таков бэконовскнй способ примирения науки и теологии.
Симпатии Бэкона конечпо же не на стороне теологов. Потому-

то он и полагал, что прогресс необходим в естествознании, по от¬

нюдь пе в теологии. Неправомерно подходить «к небесным тай-

пам религии с мерками нашего разума», поэтому, пе без иронии

утверждал он, «я не вижу ппкакпх недостатков в этой части есте¬

ственной теологии, скорее уж здесь можно найти некоторые изли¬

шества» [18, стр. 215] . То же верно в отношении откровенной

теологии, где не видно «буквально ни одной области или направ-

леппя, которые оставались бы совершенно заброшенными или

неисследованными — столько рвения проявили люди, сея здесь и

пшеницу, и плевелы» [18, стр. 537].
Каким же образом, согласно Бэкону, «естественная теоло¬

гия» служит для опровержения атеизма? Опа «дает замечатель¬

ное лекарство против неверия и заблуждения» [18, стр. 128].

указывая на божественное всемогущество, запечатленпое в его

творепиях в виде универсального закона. Речь идет о действи¬

тельном всемогуществе, так как пе существует вещей вне дей¬

ствия этого закона. Но божественно ли всемогущество? Или речь

идет о всемогуществе прпроды?
Пояспяя мысль о «божественном промысле» в мире, Бэкон

говорил, что оп готов скорее поверить в «истипы» Талмуда и Ко-

рапа, чем в то, что «устройство Вселенной лишено разума»: «По-

истппс поверхностпая философия склоняет ум человека к безбо¬

жию, глубипы же философии обращают умы людей к религии».

И вот каким образом: в первом случае разум погружается в иссле¬

дование «вторичных» причин, упуская из виду первопричину; «но,

когда оп охватил пх цепь целиком, объединил и связал друг сдру-
*	Американский теолог Келли, всемерно преувеличивая значение «естест¬

венной теологии» в учении Бэкона, пытается представить его последова¬

телем Фомы Аквинского. Бэкон якобы даже выступал против Аверроэса,

Помпонацци и других сторонников теории двух истин, полагая, что ра¬

зум противоречит вере только в тех случаях, когда его вводят в заблуж-

допие «идолы» [180, стр. 266, 267, 273, 2821. К подобному же выводу

стремится П. Жильсон, приписывая Бэкону томистскую трактовку «ме

тафизикп» [157, стр. 132].
89

гом, он пензбежпо воспаряет ввысь, к провидению и божеству».

Эта цепь естественных причин, воспетая Гомером, как полагают,

«прикована к трону Юпитера» [19, стр. 386; ср. 18, стр. 93—94].
Отношение разума к религии Бэкон рассматривает на приме¬

ре античного политеизма, нашедшего отражение в поэзии Гомера,

и таких враждебных христианству монотеистических религий, как

ислам и иудаизм. Бэкон дает понять, что эти религии родствен¬

ны христианству в истолковании естественного закона. Существен¬

но, что в глазах Бэкона христианство и другие религии родствен¬

ны суеверию.
Главное, что родпит христианство с суеверием, — признание

«разума», проявляющегося в мире. Это признание свидетель¬

ствует об аптропоморфпых взглядах на естественную необходи¬

мость — всеобщую связь причин. Развитие научных представле¬

ний о мире шло по пути освобождения от аптропоморфпых пред¬

ставлений, хотя его следы еще долго были заметпы в учениях

философов разлпчпых направлений. Аптропоморфпый способ вы¬

ражения отмирал и того медленнее. Анаксагор утверждал, что ра¬

зум в природе— «впновнпк благоустройства мира и всего мирово¬

го порядка» [23, стр. 25]. Представления античных материалистов

о логосе, или мировом разуме, указывали на способность челове¬

ка с помощью своего собственного разума познавать естествен¬

ный закон и ориептпроваться в окружающем его мире. Сопо¬

ставление же Бэконом «откровений» писапня «с мифологически¬

ми представлениями гомеровской «Илиады» характеризуют его

отношеппе к христианству как к донаучному мировосприятию.
Бэкон указывал на постепенное формирование монотеисти¬

ческих идей па основе политеистических представлений: «У за¬

падных индейцев есть имепа для всех пх отдельпых богов, хотя

у ппх пет нмепп для бога (как и язычнпки имели имена — Юпи¬

тер, Аполлон, Марс н т. п., но пе слово «Деиз»); это показы¬

вает, что даже у этих варварских народов имеется понятие о

боге, хотя и пе во всем его объеме п широте». Эту мысль, вы¬

раженную в «Опытах», Бэкон только но видимости направляет

против атеистов: «Так что против безбожников даже дикие наро¬

ды выступают совместно с самыми утонченными философами»

[19, стр. 387]. «Опыты» были популярным, экзотерическим тру¬

дом, а их язык в наибольшей степени — эзоповским, двусмыслен¬

ным. Цель Бэкона не в том, чтобы подкрепить этнографическим

материалом мпепня «глубокомысленных фплософов»-схоластиков,

а в том, чтобы свести их к грубым представлениям диких и варвар-

ских времеп.
Бэкон показал, что представления о «мировом разуме», есте¬

ственной необходимости, «цепи причин» совершенно не требуют

религиозных предпосылок и были впервые достаточно полно раз¬

виты материалистами Ионийской школы. Бэкоп развивал мате¬

риалистический детерминизм в форме интерпретации учений

досократиков.
90

Хотя научный прогресс привел к замене «естественной теоло¬

гии» чисто научной дисциплиной — «метафизикой», учением о

наиболее общих законах природы, Бэкон утверждает, что «все,

кто заппмался метафизикой и изучал вечное и неизменное в при¬

роде, отвлекаясь в какой-то мере от преходящих вещей, прихо¬

дили одновременно с этим к занятиям естественной теологией»

[18, стр. 192], в силу чего «естественная философия есть вер¬

нейшее лекарство против суеверия и тем самым достойнейшая

инща для веры». Потому-то «ее справедливо считают верней¬

шей служанкой религии» [16, стр. 159].
Эти мысли исходили не столько от самого Бэкона, сколько от

теологов, мнения которых оп приводит в системе наук. В пору

подъема античного материализма философия освобождалась от

религиозных наслоений. Но христианство превратило философию

в «служанку богословия». Бэкоп, однако, не был против того, что¬

бы «ради популярности», т. е. обмапа масс, церковь продолжала

использовать науку как «служанку религии», но в чисто теорети¬

ческой сфере он выступал против какого бы то ни было подавле¬

ния науки.
Материалисты, выясняя гносеологические корни религии, рас¬

познали в «атрибутах бога», его всезнании и всемогуществе ги¬

постазированные черты природы, идеалистически извращенное,

поставленное на голову представление о ее закономерностях. Де¬

лая словесную уступку теологам, материалисты вкладывали в бо¬

гословские термины повое, материалистическое содержание; вы¬

ражению «атрибуты бога» они придали условный характер,

понимая под ними уииверсальпые свойства природы. Таково по¬

нятие Спипозы «бог, пли природа».
Как показал В. М. Богуславский, Монтень, пе доводивший,

правда, свой антирелигиозный скептицизм до сознательного ате¬

изма, стоял, подобно Бруно, на позициях материалистического

пантеизма, отождествляя бога с природой [74, стр. 177]. Монтень

и Бруно оказали непосредственное влияние па Бэкопа. Все они —

предшественники Спипозы. Союзниками Спинозы являются деи¬

сты, согласно которым, бог, сотворив природу, больше не вмеши¬

вается в течение событий и пе может нарушать естественные

законы. Бэкон — ближайший предшественник английского

деизма. Согласно Марксу, деизм для материалиста — это лишь

удобный «способ отделаться от религии» [7, стр. 144].
Бэкон утверждал, что если бог и осуществляет свою волю в

мире, то делает он это «не непосредственно, пе нарушая зако¬

нов природы» [ 132, стр. 467].
Английский деизм XVIII в. сочетался с конституционно-

монархическим способом правления в Англии. В деистической

тенденции теории двух истин Бэкон выразил стремление буржуа¬

зии иметь такую исполнительную власть, которая действовала бы

в рамках строгой закопностн. Канцлер вложил соответствующие

слова в подготовленную для Якова I речь. Вспомппая об этом,
91

Бэкон писал: Яков I, завершая один труднейший процесс, гово¬

рил: «Короли правят согласно с законами своих государств точно

так же, как бог правит в согласии с законами природы; и они

так же редко должны пользоваться своим правом преступать за¬

коны, как редко совершает чудеса сам бог» [18, стр. 419]. За деи¬

стической тенденцией у Бэкона скрывается материализм.
Отождествив бога с естественной необходимостью, Бэкон при¬

обрел могучее оружие для завуалированной защиты атеизма. Он

утверждал: «Ведь бог никогда не творил чуда для того, чтобы

обратить в веру атеиста, ибо тот может прийти к познанию

бога и с помощью самого света природы; чудеса же существуют

для обращения идолопоклоиников и суеверных» [18, стр. 214—

215]. Этот аргумент, изложенный от имени теологов, придуман не

от хорошей жизни. Для просвещенного атеиста, всерьез размыш¬

ляющего о причинах явлений, чудес не существует, их теологи

приберегают для невежественных идолоиоклонников, которых

легко ввести в заблуждение относительно непознанных причин.

Не пытаются ли церковники с помощью этого аргумента завуали¬

ровать обман, содержавшийся в тех «чудесах», которыми полно

писание?
Если Бэкон утверждал, что человеческий разум «по своему

характеру не допускает существования подлинного атеиста» [18,

стр. 379], то он имел в виду иознание человеком закономерно¬

сти природы, которая для деиста равнозначна атрибуту бога.

Именно с этих позиций Бэкон проводил защиту материалистиче¬

ской и атеистической линии Демокрита — Эпикура. Так, он пола¬

гал, что она заслуживает не большего обвинения в безбожии,

чем линия Платона — Аристотеля: «Даже та школа, которую

больше всех обвиняют в безбожии, в действительности демонст¬

рирует свою большую религиозность, т. е. школа Левкиппа, Де¬

мокрита и Эпикура. Ведь в тысячу раз более вероятпо предполо¬

жение о том, что четыре изменяющихся элемента и одна

неизменная пятая сущность, должным образом и определенно

расположенные, не нуждаются в боге, чем предположение о том,

что великое множество бесконечно малых неупорядоченных ча¬

стиц или семян могли бы произвести весь этот порядок и красоту

без божественного распорядителя» [19, стр. 386].
«Божественный распорядитель», к которому прибегают антич¬

ные атомисты, это и есть естественная необходимость, определен¬

ное взаимодействие атомов, из которых строится миропорядок.
Эпикура обвиняли в том, что он втайне отрицал божий промы¬

сел. На это Бэкон возражал словами самого Эпикура: «Кощун¬

ство не в том, что отрицают богов толпы, а в том, что богам

приписывают мнения толпы». Бэкон добавляет: «Платон вряд ли

сказал бы лучше» [19, стр. 387]. Бэкон отводит нападки апологе¬

тов и от других, известных в прошлом атеистов — Диагора, Биона,

Лукиана, замечая, что «их представляют большими атеистами,

чем они были на самом деле, ибо все те, кто подвергают сомне-
92

пию принятую религию плп укоренившиеся суеверия, клеймятся

противной стороной как безбожники» [19, стр. 387].
Понятия естественной необходимости, с позиций атомизма

Эпикура, вполне достаточно, чтобы объяснить связь, порядок и

функционирование мироздания. Эта необходимость господствует

над всем, что существует, и, следовательно, она не отличается от

того, что верующие приписывают богу, если не считать «личного

характера» последнего, который относится к антропоморфным

представлениям и от которого как от суеверия понятие бога

должно быть очищепо. После такого «очищения» «бог» вообще

отпадает, остается лишь природа.
Бэкон развивает защиту атеизма: «Древние государства по¬

шатнула не школа Эпикура, а стоики» [18, стр. 378]. Стои¬

цизм — один пз источников христианства. Известно, что Сенека

оказал влияние на «послания Павла» и на взгляды Тертуллиана и

тем не менее, по Бэкону, не эпикуреизм с его материалистиче¬

скими и атеистическими устремлениями, а стоицизм опасен для

общества.
Слова Лукреция, защищавшего взгляды Демокрита и Эпику¬

ра, Бэкоп сопровождает комментарием: «Ведь прекрасно сказал

тот поэт, который украсил секту, в других отношениях уступав¬

шую остальным» [19, стр. 353]. Разным читателям в зависимости

от их умонастроения Бэкон предлагает здесь противоположные —

эзотерические и экзотерические идеи, а по сути дела он одоб¬

ряет материализм под предлогом его осуждения.
Бэкон выступил в защиту нравственного облика атеистов. Тео¬

логи утверждали, что только благодаря религии человек отличен

от животных. Бэкоп излагает эту аргументацию: «Те, кто отри¬

цает бога, уничтожают благородство человека, ибо человек по

телу своему, несомненно, близок животным; и если он не будет

близок богу по своему духу, то останется презренным и низмен¬

ным созданием. Они уничтожают также великодушие и возвышен¬

ность человеческой натуры». Даже собака в присутствии хозяина,

«который для нее является как бы богом», преисполняется велико¬

душием и мужеством. «Так и человек, когда он полагается па бо¬

жественную защиту и благосклонность и уверен в ней, накапливает

такую силу и веру, которой человеческая натура сама по себе не

могла бы добиться» [19, стр. 387—388].
Но вера — это фантастическое отражение в сознании человека

его собственной социальной и нравственной природы, на которой

религия спекулирует. Бэкон показывает, что атеизм не лишает

человека его нравственной природы: «Безбожие пе отнимает у че¬

ловека разума, философии, естественных чувств, законов, ре¬

путации; все они могут быть путями достижения внешней мо¬

ральной добродетели ... но суеверие все это уничтожает»; и «мы

видим, что времена, склонные к безбожию (как, например, време¬

на Цезаря Августа), были спокойными..., суеверие же явилось при¬

чиной смуты во многих государствах» [19, стр. 388—389].
93

Бэкоп отпоспл к суеверию любую религию, кроме признавае¬

мой англиканской церковью, и в религиозных войнах усматривал

основную угрозу гражданскому обществу и нравственпой природе

человека. Еще Лукреций осуждал религию за преступления,

на которые она толкает людей, в частности за человеческие жерт¬

воприношения [50, стр. 11]. Бэкон развивает эту мысль. Если бы

Лукреций мог узнать о зверствах, которые принесла с собой хри¬

стианская религия, о заговорах, свержении правительств, массо¬

вых избиениях, подобных Варфоломеевской ночи, то он «стал бы

еще большим эпикурейцем и атеистом, нежели был» [19, стр. 358].

По мысли Бэкона, атеист, опирающийся па знание законов приро¬

ды и общественных обычаев, ничем пе хуже верующего, ибо,

руководствуясь собственным разумом, способен ориентироваться

как в естественных явлениях, так и в вопросах нравственного

поведения. Эти идеи Бэкона развивал П. Бейль [31, стр. 143—

145], за ним — французские материалисты. Опи заслужили высо¬

кую оценку К. Маркса [7, стр. 141—142].
Подлинными атеистами Бэкон считал не «бескорыстных теоре¬

тиков», а тех, кто, пе следуя законам природы п нравственности,

спекулирует «священными» предметами ради корысти. «Самые

величайшие безбожники в действительности лицемеры, которые

постоянно хватаются за святые предметы» [19, стр. 387].
Одна из причин распространения безбожия — «скандальное по¬

ведение священников» [19, стр. 387]. К безбожппкам Бэкоп отпо-

снл и многих прелатов, упоминая об уловках, «па которые они

идут ради собственного честолюбия и выгоды». Деятельность

церкви, по его мнению, во многих случаях лишена подлинных

нравственных устоев, оп уличает ее «чрезмерную внешнюю фари¬

сейскую святость» [19, стр. 389].
Когда было нужно подвергнуть критике «безбожную» практи¬

ку церкви, Бэкон всегда прибегал к ссылке на практику рим¬

ской католической церкви, критика которой неизменно доброже¬

лательно встречалась в протестантских страпах. Читатель без

труда относил эту критику к деятельности любой церкви.
Клерикалы обвиняли атеистов в своекорыстии. Бэкон ссыла¬

ется па мнение первых о том, что существование бога отрицают

лишь те, «кому было бы выгодпо, еслп бы бога пе было» [19,

стр. 386]. Но он же противопоставляет ему другое: церковники,

осуществляя насилие пад совестью, «обычно имеют при этом соб¬

ственные корыстные цели» [19, стр. 359]. Отсюда недалеко до

утверждения, что причина религии кроется в обмапе. Француз¬

ские материалисты прямо и открыто провозгласили: религия —

своекорыстный обман церкви. Но Бэкон не сводил причины рели¬

гии к обману. Еще Лукреций указывал, что страх перед неведо¬

мым заставляет людей обращаться к вымыслу о богах [50,

стр. 371]:
«В полном незпаньи причин вынуждаются люди ко власти

Вышних богов прибегать, уступая им царство над миром».
94

К причипам распрострапоппя и укрсплепия религии Бэкоп от-

посил пе только страх, но и бедствия, особенно те, которые охва¬

тывают целые пароды и государства [19, стр. 389].
Говоря об очищении религии, Бэкон имел в виду борьбу ре¬

формации против папизма, освобождение от религиозной нетерпи¬

мости. Для избранных «очищение» могло доходить до атеизма.

Но Бэкоп не стремился к освобождению народа от религиозного

дурмапа, полагая, что «следует остерегаться, чтобы (как это слу¬

чается в пездоровых очищениях) хорошее не изымалось вместе с

дурным, что обычпо бывает тогда, когда реформатором выступает

народ» [19, стр. 390].
В собственно научной сфере Бэкону более свойствен тон не¬

примиримости в отношении религии. Человеческие чувства и ра¬

зум, заявлял оп, сходны с солпцем, они «лик земного шара

раскрывают, а небесного свертывают и сокрывают» [18, стр. 70].

Бэкоп указывал, что именно этот аргумент служит церковникам

основанием для гопепий на пауку [129, стр. 264]. Бэкон требовал

перехода от теологических умозрений к опытпому познанию при¬

роды. Разве его программа реформы наук пе посила антирели¬

гиозного характера?
Оценивая историческую борьбу науки против религии, Бэкоп

отмечал, что «главпыми еретиками былп ученейшие люди, а наи¬

более просвещенные эпохи были склонны к атеизму» [18, стр. 90].
Опираясь на материалистический детерминизм, Бэкон отрицал

возможность чудес, на которые ссылалась религпя. По его мысли,

«пе должно отступать от исследования, пока свойства и качества,

открываемые в вещах такого рода, которые могут почитаться за

чудо природы, не будут сведены» к закону, так, чтобы «откры¬

лось, что всякая ... едпипчпость зависит от какой-либо общей

формы, а чудо состоит только в тонких отличиях, в степени,

в редкостном совпадеппп» и т. п. [16, стр. 263].
Согласпо Бэкону, всякое явление природы включено в универ¬

сальную цепь прпчип. Такая трактовка не оставляет места для

сверхъестественных явлепий. Материализм Бэкопа неизмеримо по¬

следовательнее, чем возобладавший в апглийской буржуазией фи¬

лософии, начиная с Юма, агпостпцнзм. Для агностика причинная

связь не более, чем постоянное следоваппе одной вещи за дру¬

гой. Такой подход предполагает пе необходимость иричпппой свя¬

зи, а только ее вероятпость, а, значит, и возможность ее нару¬

шения, т. е. свершения «чуда».
В целом отношение Бэкопа к релппш нельзя определить од¬

нозначно. Он пе был нейтральным в отношении религип, высту¬

пая против нее в теоретических вопросах, всеми силами ограж¬

дая естествознание от ее влияния. Но, стремясь сохранить рели¬

гию в качестве средства подчнпения масс, он был ее политическим

союзником. Таково осповпое противоречие всех его сложпых рас¬

суждений. Имеппо в отпотпепин к религии обнаруживается непо¬

следовательность, метафизичность бэконовского материализма. По¬
95

зиция Бэкона может быть охарактеризована как иррелигиозность.

Она объективно вела к атеизму, но Бэкон уклонился от его наи¬

более решительных выводов.
Учение Бэкона, безусловно, подготовило почву для атеистиче¬

ских выводов Гоббса, Спппозы, французских материалистов и

Фейербаха. Те из французских просветителей, которые подобно

Гольбаху и Дидро доводили материализм до открытого атеизма,

склонны были и позицию Бэкона трактовать как атеистическую.

Как Лукреций и Бэкон, Гольбах полагал, что страх смерти под¬

держивает легенду о загробной жизпп [39, стр. 270]. Гольбах

опирался на бэконовские «Опыты» в критике религиозного суеве¬

рия и фанатпзма, оправдывавшего самые разнузданные страсти и

постыдные пороки. Гольбах видел в Бэконе союзника в борьбе

против церкви, добившейся исключения антирелигиозных выска¬

зываний из французского перевода бэкоповскпх «Опытов» [39,

стр. 633-634].
Но стремление усмотреть в Бэкопе атеиста заставляло Голь¬

баха вкладывать в слова апглийского философа более радикаль¬

ный смысл, чем тот, к которому стремился Бэкоп. Непримиримый

противник религии, «личный враг бога», Гольбах по ходу дела

вносил коррективы в позицию Бэкона, устраняя из пее на свой

лад теологические непоследовательности [39, стр. 665, ср.

стр. 700].
В эпоху реставрации, выступая против атеизма просветителей,

Ж. де Мэстр находпл его корпи в учеппи Бэкона. «Нпчто пе

является столь неприятным для Бэкопа,— утверждал оп,— как

союз теологии и философии» [186, стр. 56]. Ж. де Мэстр заметил,

что предложенпе Бэкона основывать релпгию не на разуме, а па

откровении не спасает религию, так как откровение это тоже все¬

го лишь откровение человека, который способен ошибаться [185,

стр. 233]. Его поражала та смелость, с какой Бэкон «насмехается

над священным писанием», над рассуждениями теологов о боже¬

ственном происхождении человеческой души, ибо пигде тот по

показал «более утонченного лицемерия» [185, стр. 244, 245].

В подтверждение своего мпепия о Бэкопе Ж. де Мэстр ссылался

на Лассаля, служившего у Бэкона секретарем, а позднее пере¬

водившего сочинения Бэкона на французский. Бэкон говорил Лас-

салю, что в присутствии короля оп пе может вполне откровенпо

высказывать свои взгляды, которые слишком противоречат гос¬

подствующим предрассудкам [186, стр. 90].
Примирение науки и релпгии в той или иной форме харак¬

терно для всей последующей английской эмпирической филосо¬

фии. Деизма придерживались выдающиеся мыслители XVII в.

Гоббс и Локк, а в XVIII в. — материалисты Толапд, Гартли,

Пристли, Коллипз, Додуэлл и другие. При истолковапии

движения механицизм деистов был неотделим от «божествен¬

ного первотолчка», а это вело к теоретическому компромиссу с

религией.
96

Юм предложил иную форму компромисса, которая оказа¬

лась наиболее устойчивой в позитивистски ориентирующейся

английской эмпирической философии — вплоть до Б. Рассела и

самых новейших представителей «аналитической» школы [116,

стр. 154—186]. Агностики согласны с Бэконом в том, что рели¬

гиозные высказывания лишены какого бы то ни было научного

зпачения [214, стр. 487, 488]. Но они считают возможпым осно¬

вать религию па экстазе. Они допускают «обоснование» религии

не логическими, а эмоциональными средствами, хотя и склоппы

иронизировать по поводу религиозной веры, а зачастую, как это

делал Юм в «Естественной истории религии» и Рассел в книге

«Почему я не христианин?», подвергать критике вред, причиняе¬

мый религией, ие касаясь, однако, ее социальных корней.
Подход Бэкона, а позднее и Юма, служил для прикрытия

«стыдливого материализма» естествоиспытателей. Выдающиеся

деятели «Лондонского королевского общества» пачиная с Р. Бой¬

ля и И. Ньютона стремились к примирению религии и науки.

Характерна позиция ие только Т. Гекели, впервые употребивше¬

го термин «агностицизм», но и Ч. Дарвина, который в беседе с

Э. Эвелннгом и Л. Бюхнером говорил этим двум атеистам: «Я

думаю точпо так же, как и вы, только слову «атеист» я предпо¬

чел бы назваппе «агностик». Соглашаясь с тем, что агностик —

это лишь салонный атеист, а атеист — это агрессивный агностик,

Дарвин вопрошал: «Почему же вы так агрессивны? Разве мы вы¬

играем что-нибудь от попытки привить эти новые идеи массам?

Все это очень хорошо для воспитанных, образованных, мыслящих

людей, но разве массы уже созрели для этого?» [45, стр. 26—27].
Стремясь ослабить аптирелигпозпое воздействие «Происхожде-

ппя видов», Дарвин снабдил книгу тремя подходящими для этой

цели эпиграфами; одип из них взят из сочинений Бэкона. Раз¬

граничение сфер религии п наукп проникло в официальные акты

английского правительства. В 1853 г. в связи со свирепствовав¬

шей в стране холерой Эдппбургская пресвитерия обратилась к

апглпйскому правительству с просьбой провести всенародное по¬

каяние. Ответ гласил, что «делами мира сего управляют есте¬

ственные законы и что от соблюдения или пренебрежения ими

зависят благополучие или бедствия человечества» [75, стр. 427—

428].
Борьба вокруг теории «двух истин» Бэкона не утихает и по¬

ныне. Некоторые современные теологи пытаются представить Бэ¬

кона своим союзником. Так, американский теолог У. Дэвис

утверждает, что, согласно Бэкону, ученый, несущий людям свет

познаппя, подражает самому богу, создавшему в первый день тво¬

рения только свет, и что, в силу этого, смысл бэконовского

«Великого восстановления паук» — в примирении человека с бо¬

гом [169, стр. 170].
Такой подход связан с неприкрытым извращением бэконов¬

ского учения. Более «солидный» способ борьбы против матерпа-
Ю. П. Михаленко
97

лизма Бэкона состоит, по замечапшо Ф. Андерсона, в том, что

его обвиняют в песпособностп пли хотя бы в отказе «соединить

в единой системе» бога, природу, познание и этику [161, стр. 12].

Исходя пз подобных соображений, Ф. Коплстон оценивает Бэкона

пиже континентальных «метафизиков» XVII—XIX вв. [145,

стр. 309].
Антихристианский характер воззрений Бэкона достаточно хо¬

рошо выяснен. Он предлагал новый, отличный от феодально¬

церковного, тпн культуры. Согласно христианству, земное назна¬

чение человека — в уходе от мирской суеты, в душевпом спасении

и в ожидании загробной жизни, а лучший мир должеп возник¬

нуть после катастрофического конца. В противоположность этому,

указывает фрапцузскнй исследователь Ж. Эска [230, стр. 27],

Бэкоп отдавал предпочтение активной жизни перед созерцатель¬

ной, считая человека хозяином своей судьбы.
Ключ к аптихристианским идеям Бэкона Г. Уайт усматривает

в его трактовке древнегреческого мифа о Прометее [215, стр. 33].

Согласно этому мифу, человека сотворил пе Зевс, а Прометей,

бросающий вызов богам. Бэкон полагал, что этот миф выражал

сокровеннейшую суть человека [19, стр. 276—286]. Б. Фарринг¬

тон заметил [171, стр. 99], что для Бэкона человек — пе слуга

бога, а «слуга и истолкователь прпроды» [18, стр. 83]. Вопреки

христианству, Бэкон убежден в возможности неограниченного

прогресса пауки п утверждения человеком своего господства над

вещами без помощи сверхъестественных сил [177, стр. 29]. У. Дю¬

рант отмечает, что эпикурейской этике Бэкон отдает предпочте¬

ние перед религпозпой вопреки своим почти бескопечным завере¬

ниям в «верпости» христианству [146, стр. 111]. Энтузиазм

Бэкопа заметно снижается, когда он заговаривает о христиан¬

ских добродетелях — умерщвлении плоти, подавлении мирских

желанпй и прочем [147, стр. 177]. Немецкий исследователь

В. Шпайдерс, вслед за Гнппелем, считает возможным, не без из¬

вестного преувеличения, утверждать даже, что до марксизма «ник¬

то более энергично не представлял антихристианское мировоз¬

зрение, чем Бэкон» [199, стр. 451]. Если учесть, что Бэкон

подготовил почву для атеизма Гоббса п французских материали¬

стов, что все они оказали влияние на утопических социалистов,

а с этимп последними — на революционных демократов в России

и других странах, то п в этом утверждении есть доля истины.

НАТУРФИЛОСОФИЯ БЭКОНА
Бэкон о происхождении материального мира. Основной вопрос

философии, утверждал Ф. Энгельс, «мог быть поставлен со всей

резкостью ...лишь после того, как население Европы пробуди¬

лось от долгой зимней спячки христианского средневековья.

Вопрос ...о том, что является первичным: дух или природа, —

этот вопрос, игравший, впрочем, большую роль и в средневе¬

ковой схоластике, вопреки церкви принял более острую форму:

создан ли мир богом или он существует от века?» [10, стр. 283].
Несмотря па теологическую непоследовательность, Бэкон воп¬

реки господствовавшей христианской теологии, учившей о сотво¬

рении мира богом, решительно возвращается к материалистиче¬

ской трактовке проблемы становления мира, показав, что есте¬

ствознание не нуждается в понятии бога. Бэкон развивал

положения древнегреческой натурфилософии о происхождении

универсума из единого материального начала. Уже благодаря

этому Бэкон на голову выше тех механицистов XVII—XVIII вв.,

копцепцнп которых испытывали потребпость в «божественном

первотолчке».
Бэкон полагал, что в вопросе о становлении мира наиболее

близки к истине самые ранние воззрения, выраженные еще в

античной мифологии. Но это пе означало, что оп делал шаг на¬

зад — от философского образа мышления к дофилософскому. Бэ¬

кон дал свою интерпретацию мифу о происхождении мира пз

хаоса с точки зрения потребностей нового естествознания. Кроме

того, он последовательно анализировал взгляды па происхождение

вселенной Фалеса, Анаксимена, Гераклита, Демокрита, Анакса¬

гора, Эмпедокла, платоников, перипатетиков и ряда мыслителей

эпохп Возрождения, но не соглашался вполне ни с одним из них.

Отпошение Бэкопа к этим учениям нельзя охарактеризовать и

как чисто отрицательное. Он использовал их для обогащения сво¬

ей точки зрення, которая развита им по существу как «отрицание

отрицания», как восстановлеппе первоначального воззрепия,

обогащенного результатами последующего развития. Бэкон опре¬

деленно усматривал образец такого подхода в аристотелевской

«Метафизике». Здесь же Бэкон дал пример сочетания логического

метода исследования с историческим. Его постановка вопроса о
99
4*

создании истории наук — в помощь новому естествознанию — не

оставляет сомнения в том, что этот прием применен им соз¬

нательно.
Бэкон отдавал явное предпочтение материалистической тради¬

ции, в особенности атомизму Демокрита, который из всех учений

прошлого в наибольшей степени следовал за мудростью, изложен¬

ной в мифе [17, стр. 64].
Именно в вопросе о происхождении материального универсу¬

ма, как заметил К. Маркс о Бэконе, «Анаксагор с его гомеоме-

риями и Демокрит с его атомами часто приводятся им как авто¬

ритеты» [7, стр. 142]. Бэкон прямо противопоставил религиоз¬

ной легенде о сотворении мира богом гипотезу гомеомерий,

согласпо которой «мир происходит из беспорядочного смешения

семян» вещей, и атомизм Левкиппа — Демокрита, провозглашав¬

ший, что «для создания всего разнообразия вещей вполне доста¬

точно» материальных первооснов [18, стр. 190].
Подобно античным стихийным материалистам и диалектикам,

Бэкон исходил из движения вечной и бесконечной материи, в ко¬

торой борьба таких противоположных сил, как «раздор» и «согла¬

сие» вещей, играет существенную роль. Бэкон с одобрением отно¬

сился к мнению Демокрита, что «мир может спова впасть в

первоначальное состояние хаоса» [19, стр. 255, 256], т. е. допу¬

скал как возникновение существующего мира, так и его гибель.

Бэкоп ссылался также на авторитет Гераклита, согласно которо¬

му «ныне существующий мир будет когда-нибудь разрушен огнем,

а затем снова восстановлен, и эта смена и последовательность

сгорания и возрождения пепрерывны» [17, стр. 32].
Противопоставляя материалистическую линию теологии, Бэ¬

кон говорил, что «тот, кто философствует в соответствии с чув¬

ственным опытом, будет утверждать вечность материи, но отри¬

цать вечность мира (такого, как мы его видим теперь)». Этот

взгляд развивал Демокрит, «яснее других утверждавший вечность

материи и отрицавший вечность пашего мира» [19, стр. 255].
Тезис о материальном происхождении универсума — исход¬

ный в философии Бэкона. Это, по словам прогрессивного англий¬

ского мыслителя А. Мортона, позволяет считать Бэкона отцом

материализма Нового временп [109, стр. 86]. В отличие от Бэко¬

на, который «принимал существование внешнего мира как бе¬

зусловно данное» [179, стр. 115], Декарт ослабил материалисти¬

ческие предпосылки своей «физики» тем, что в силу требований

своей же идеалистической «метафизики» был выпужден доказы¬

вать существование внешнего мира ссылкой па «правдивость

бога» [214, стр. 490]. Гипотезе о происхождении универсума из

хаоса Декарт придал механистическую форму, оговариваясь, что

бог создал хаос и впервые внес в него движение [46, стр. 292].
Древние мыслители учили о возникновении мира из хаоса,

хаос же для них означал «нерасчлепенную массу» материи [17,

стр. 12—13]. Здесь Бэкон внес существенную поправку к наивной
100

диалектике древних. Оп не призпавал возможпостп существова¬

ния бесформенной материи, а, следовательно, и хаоса в букваль¬

ном смысле слова. Бэкон придавал термину «хаос» относитель¬

ный, более гибкий смысл, при котором на первый план высту¬

пало Возникновение данного состояния мира пз предшествующего,

пеобязательпо нам известного. Он условно признавал хаосом низ¬

шее, менее оформленное состояние материи по отношению к выс¬

шему, более оформленному и организованному.
Представление о происхождении универсума из хаоса — нача¬

ла материального — Бэкоп противопоставляет догме о том, что бог

сотворил мир пз ппчего. О материалистах он утверждал: «Творе¬

ние из ничего они не могут переварить» [ 17, стр. 64].
Аристотель свидетельствует о том, что, согласно древнейшим

натурфилософам, «возникновение из несуществующего невозмож¬

но» [29, стр. 14—15]. Их концепция исключала сверхъестествен¬

ное происхождение вещей. По словам Лукреция, «из ничего пе

творится ничто по божественной воле» [50, стр. 15].
О мнении теологов, что существующая вселенная как создан¬

ная богом должна быть лучшей из возможных, материалисты,

по словам Бэкона, «мало беспокоятся, так как мы видим, что

они ее считают тленной и изменчивой» [17, стр. 64].
В рассуждениях Бэкона уже достаточно ясно выступает поня¬

тие природы, или материальной субстанции, как причины самой

себя, не зависящей от чего-либо другого, позднее подробно раз¬

работанное Спинозой. Бэкоп утверждал: первичная материя «яв¬

ляется причиной всех причин, не будучи сама обусловлена ника¬

кой причиной». Более того, «эта первичная материя и ее специ¬

фические силы и действия не могут иметь никакой собственной

причины (бога мы всегда исключаем), ибо до ппх ничего не было»,

«не было никакой производящей их причины и ппчего более пер¬

вичного в природе» [17, стр. 13].
Бэкон полагал, что идея материальной первопричины «едва ли

пе величайшая пз всех когда-либо высказанных» [17, стр. 14].

Она принадлежит к основным в его философии. Ф. Энгельс при¬

знавал учение о материи как причине самой себя выдающимся

завоеванием материалистической диалектики; материя и ее способ

существования — движение — песотворимы и, следовательно,

являются своими собственными конечными причинами [9, стр. 569].

В отличие от Бэкона, Спиноза пе распространял понятие суб¬

станции как причины самой себя па движение, понимая его в

духе механицизма и определяя его через протяженность. Для

Бэкона же материя и движение неразрывны. Для него, по сло¬

вам А. Деборина, «движение составляет не внешнее свойство

материи, а присущий ей атрибут» [85, стр. 9]. Толанд в своей

знаменитой критике понимания движения Спинозой, несомненно,

следовал Бэкону.
Бэкон усмотрел необходимость применить специфические ло¬

гические средства при формулировке понятия материи. В отличие
101

от всех других естественных вещей первопричина пе может быть

пн познана, ни определена через свою причину, ибо не суще¬

ствует более общего— «ни рода, нп.формы» [19, стр. 261]. «Вот

почему, что бы ни представляли собой эта материя и ее силы п

действие, она является чем-то данным и необъяснимым и должна

быть взята так, как мы ее находим» [17, стр. 13].
Механистическая философия XVII—XVIII вв. рассматри¬

вала причинпую связь, исходя из представления о передаче дви¬

жения путем толчка, а причину и действие — как две вещи, одна

из которых следует за другой. Попытка представить цепь причин

в природе вела в бесконечность и, казалось, предполагала необхо¬

димость «божественного первотолчка». По Бэкоп показал, что

цепь причин в природе, восходящая от частного к общему, на¬

ходит естественное завершение в понятии всеобщего, материаль¬

ной первопричины: «Дело в том, что цепь причин в природе име¬

ет несомпенный и определенный предел, и исследовать и вообра¬

жать себе какую-нибудь причину там, где мы дошли до последней

сплы» природы, является «неразумной и поверхностной филосо¬

фией». И «ничто так не способствовало искажению философии»

[17, стр. 13, 14], как идеалистические поиски причин материаль¬

ного первоначала, ибо «легковесный и певежественпый философ

есть тот, кто ищет причины для всеобщего, в такой же степени,

как и тот, кто пе стремится к познанию причин низших и подчи¬

ненных вещей» [16, стр. 120].
На необходимость специфических логических средств при

определении материн и других наиболее общих понятий указывал

В. И. Лепии [12, стр. 149]. Материя может быть определена

только через ее отпошение к сознанию, как первичная в отноше¬

нии созпання, как объективная реальность, отражаемая в созна¬

нии; у Бэкона отсутствует философское определение материи.

Подход к нему мы впервые встречаем у Гольбаха [39, стр. 84].

Бэконовское понятие материи пе философское, а натурфилософ¬

ское, которое отождествляет материю с природой.
Хотя материя, согласно Бэкону, не имеет причипы более уни¬

версальной, чем природа, тем пе мепее материя имеет причину в

виде своих частей, проявлепий. Как частпое отдельные вещи п

явления имеют своей причиной всеобщее, универсум, так и всеоб¬

щее, хотя и безразлично к специфической форме своих частпых

проявлений, однако не может существовать вообще без них и,

следовательпо, имеет их своей причиной. Причина и действие на¬

ходятся, таким образом, и в дапиом случае пе в состоянии одно¬

сторонней обусловленности, а во взаимодействии. Потому-то

Ф. Энгельс и утверждал, что понятие саиза зш, причины самой

себя превосходно выражает взаимодействие [9, стр. 546].
Бэкоп пе дает отчетливой формулировки попятил первопричи¬

ны как взаимодействия. И все же это попятие у него предпола¬

гается — в тезисе о неразрывной связи материн, движения и фор¬

мы. Схоластики усматривали в материи пассивное начало вещей.
102

Таким же был подход Платона и Аристотеля. Метафизические

материалисты пе находили в самой материн, природе источник

движения и качественной определенности и вынуждены были в

конечном счете прибегать к предположению о «божественном пер¬

вотолчке», допускать субъективный характер некоторых качеств

материи. Бэкон же усмотрел источник движения н качествен¬

ной определенности материи в ней самой. На заре новой филосо¬

фии Бэкон отстаивал это требование, опираясь на предшествую¬

щую материалистическую мысль, не лишенную стихийной диа¬

лектики.
Бэкон решптельпо отверг учение схоластики о сверхъесте¬

ственном «первом двигателе» как «прямо противоположное при¬

роде» [130, стр. 450]. Перипатетики удовлетворялись антропо¬

морфными представлениями о движении; их философия, «прони¬

цательная в исследовании материальных начал вещей, в исследо¬

вании пачал движения... оказывается небрежной и бессильной»

[19, стр. 261].
Бэкон высоко оценивал позицию античных материалистов —

Эмпедокла, Анаксагора, Апаксимепа, Гераклита и Демокрита, ко¬

торые при всем различии мпенпй «определяли материю, как актив¬

ную, как имеющую некоторую форму, как наделяющую этой

формой образованные из нее предметы и как заключающую в себе

принцип движения». Бэкон отстаивал тезис о неразрывной связи

материи, формы и движения, вошедший впоследствии в сокро¬

вищницу материалистической диалектики. «Эти три стороны,—

утверждает он,— пи в коем случае не могут быть отделены

друг от друга, а лишь различены» [17, стр. 22, 23].
Отмечая эту сильную сторону учения Бэкона, К. Маркс ука¬

зывал, что в этом учении «первичные формы материи суть жи¬

вые, индивидуализирующие, внутренне присущие ей, создающие

специфические различия сущпостные силы» [7, стр. 142].
Но Фалес, Анаксимен и Гераклит, согласно Бэкону, непра¬

вильно принимали за принцип нечто тленное, частное, чувствен-

но-наглядпое (воду, воздух пли огонь), ибо принцип всех вещей

должен обладать свойствами универсальности и неуничтожпмо-

стн; их наивная диалектика, таким образом, страдала от недо¬

статка обобщенности. Этот недостаток был в известной мере устра¬

нен последующей спекулятивной мыслью, выработавшей понятие

«абстрактной» материи, которое получается па пути восхождения

от частного к общему. Однако при этом было утрачепо крупней¬

шее достижение натурфилософской диалектики — утверждение о

неразрывной связи материн, движения и формы.
Понятие «абстрактной» материи Бэкоп признавал законным

инструментом человеческого разума, хотя и отрицал правомер¬

ность превращения его в принцип бытия платониками и перипа¬

тетиками. По существу Бэкоп вскрывал гносеологические корни

объективного идеализма, показывая, что опн состоят в гипостазп-

ровапни, приписывании самостоятельного существования вне че¬
103

ловеческой головы нашим идеям, таким, как «материя», «форма»

и т. д. Таким образом, критика Бэконом понятия «абстрактной»

п «пассивпой» материи разворачивалась в критику идеализма —

липни Платопа.
«Абстрактная материя», пояснял Бэкон, правомерна лишь как

идея, с помощью которой «мы лучше всего можем мысленно

охватить и распозпать природу реальных существ» [17, стр. 21 —

22]. Именно поэтому она есть всего лишь «материя дискуссий,

а пе материя вселенной» [17,-стр. 23], которая от века паделена

формой и активностью. Абстрактная и лишенная активности ма¬

терия ни в коем случае не есть первоначало, ибо невозможно

«образовать реальпые существа из воображаемых вещей» [17,

стр. 21]. Ведь «первично сущее должно существовать не менее

реально, чем то, что из него вытекает, а в известном смысле

даже более реальпо. Ибо это первично сущее существует само¬

стоятельно, между тем как остальное существует благодаря ему»

[17, стр. 22].
Бэкон утверждал, что разговоры о происхождении мира из

«абстрактной» материи имеют не больше смысла, чем утвержде¬

ния, что все сущее образовано «из категорий и подобных логиче¬

ских понятий» [17, стр. 22]. Имепно в подобного рода «объясне¬

ниях» состояла суть идеализма Платона, средневекового «реализ¬

ма», следовавшего Платону в предположении, что общие идеи ве¬

щей существуют реально до самих вещей как их прототипы,

а равно и христиапской легенды, что мир произошел от «боже¬

ственного слова».
Идеализм, продолжал Бэкон, может состоять также в гипо-

стазированни форм, отвлеченных от материальных вещей, в пред¬

ставлении, что формы это «нечто более реальное, чем материя».

В самом деле, ведь материя скрыта от непосредственного наблю¬

дения. «Формы же, напротив, представляются явными». «Отсюда,

по-видимому, возпикло представление о сущем как царстве

форм и идей... и абстрактпые идеи и их преувеличенная оценка

воцарились в науке» [17, стр. 20—21]. Бэкон имел в виду не

только схоластику, но и положения некоторых мыслителей эпо¬

хи Возрождения, в частности пеоплатопика Патрицци.
Сторонники «пассивной материн» считают ее лишенпой «всех

активных способностей». Но в этом предположении, утверждал

Бэкон, кроется «огромпая теоретическая ошибка» [17, стр. 72].

Всякая идея, исключающая предположение о возникновении мира

из хаоса, является «плодом субъективного измышления» [17,

стр. 63—64].
Одно из существенных отличий учения Бэкона от античной

натурфилософии состоит в том, что оп делал пусть самые первые,

но все же совершенно определенные шаги от созерцательности

к попытке опереться на данные опыта и практики. Ссылаясь на

опыт великих географических открытий и бурпого развития капи¬

талистического производства, он утверждал, что представление о
104

пассивной материи «было бы естественно для человека, удаленно¬

го от мира вместе со всеми механическими искусствами, которые

эксплуатируют материю (ша1епаш уехап1), и наблюдающего про¬

сто устройство мира»; оно, по его ироническому замечанию, яв¬

ляется «чем-то вроде пасторальной философии, наблюдающей мир

спокойно и благодушно» [17, стр. 63].
В своей научной программе Бэкон поставил цель дать мате¬

риализму солидное естественнонаучное обоснование.. Свою натур¬

философию он относил к «предварительной науке», изложенной

па основе старого спекулятивного метода, антиципаций (предвос¬

хищений) и подлежащей в дальнейшем строгой проверке [16,

стр. 99].
Материалисты исходили из предположения о пеуничтожпмо-

сти материи. Оно было известно еще Эмпедоклу [42, стр. 26].

Аристотель сообщает, что, согласно древнейшим натурфилософам,

материя пребывает в вещах, лишь меняя свои свойства, и «ничто

не возникает и не погибает» [23, стр. 23]. Погибают конкрет¬

ные вещи, а не «элементы», из которых опи состоят. По словам

Лукреция
На тела основные природа
Все разлагает опять и в ничто ничего не приводит.
[50, стр. 19].
Развивая эти идеи, Бэкоп утверждал, что «сумма материи

вечна и не может быть увеличена или уменьшена». Таково свой¬

ство, «в силу которого материя сохраняется» [17, стр. 71].

«Из ничего ничего не происходит» и «ничто не уничтожается»

[16, стр. 301]. В работе «Мысли о природе вещей» Бэкон писал,

что, несмотря на то что в мире нет ничего неизменного, тем не

менее, «в действительности ничто не уничтожается» и «общее

количество материи остается одним и тем же» [130, стр. 426],

хотя количество ее в конечном объеме является разным для каче¬

ственно различных тел. Причем, количества материи в равных

объемах тел разного качества находятся в постоянном соотно¬

шении.
Изначальную активность материи Бэкон обнаружил в том са¬

мом явлении, которое, как ошибочно полагали его идейные про¬

тивники, свидетельствовало в пользу ее пассивности. Бэкон утвер¬

ждал, что не может быть пассивной «сила, благодаря которой

материя сохраняет себя от разрушения в такой мере, что ни одна

малейшая ее часть не может быть ни одолена всей массой мира,

ни разрушена совокупной силой всех агентов, ни вообще как-ни¬

будь уничтожена и сведена на нет», и благодаря которой, напро¬

тив, всякая малейшая часть материи «сохраняет способпость со¬

противления» и «всегда отстаивает свое существование». Таким

образом, эта сила является из всех,сил материи «наиболее могу¬

щественной и совершенно непреодолимой» [17, стр. 72].
Принцип неуничтожимое™ материи, продолжал Бэкон, каса¬

ется не только количественного сохранения, но имеет отношение
105

также к ее «форме и действию» [17, стр. 71], т. е. характери¬

зует материю также с точки зрения неуннчтожпмости качествен¬

ного разнообразия форм ее существования и движения. Сопротив¬

ление материн уничтожению Бэкон называл одним пз главных

видов движения материи [16, стр. 324].
Воззрепня Бэкона на неуничтожимую, существующую от века,

изначально активную, качественно бесконечно разнообразную ма¬

терию конкретизировались в учепии атомизма, хотя он и не при¬

нимал атомизм безоговорочно в той форме, в какой тот сложился

в учениях Левкиппа, Демокрита и Эпикура. Тем не мепее Бэкоп

развивал атомизм как исключительно плодотворную традицию.

«Учение Демокрита об атомах,— ио его утверждению,— пли

истинно или полезно для доказательства. Ибо нелегко схватить

в мысли пли выразить в словах подлинную тонкость природы...

без предположения об атоме» [130, стр. 419]. Согласно Бэкону,

человеческая мысль неизбежно «приходит к атому, который явля¬

ется реальным существом, обладающим материей, формой, изме¬

рением, местом, силой сопротивления, стремлением (арреШлип),

движением н эмапациями» [17, стр. 65]. Из свойств атомов «воз¬

никает и приобретает окончательную форму все разнообразие ве¬

щей», а их действие «сказывается неизменно во всех изменениях

вещей» [17, стр. 15].
Бэкон критиковал Демокрита за известную непоследователь¬

ность в понимании движения атомов. Его критика пе потеряла

своего зпачеиия и для борьбы против метафизического способя

мышления механицистов XVII—XVIII вв., которые сводили всю

совокупность движения в природе к простой сумме механических

движений атомов. Механицизм находил опору во взглядах Де¬

мокрита, который приписывал атомам только движение переме¬

щения: легким — вверх, тяжелым — вниз. Спекулятивная гипоте¬

за Демокрита не является вполне удовлетворительной с точки

зрения Бэкона, потому что опа «предполагает пустоту и не теку¬

щую материю (и то и другое ложно)» [16, стр. 206].
Согласно Бэкону, Демокрпт в вопросе о движении атомов от¬

ступил от собственного принципа различения между сущностью

и явлением. Считая атомы п их свойства определяющими в си¬

стеме мироздания, а следовательпо, и существенно отличными от

явлений, воспринимаемых ощущением, Демокрит совершенно не¬

ожиданно приписал атомам паиболее очевидные движения макро¬

тел, что, по мысли Бэкона, «непоследовательно и почти противо¬

речиво». Приписав атому специфические субстанцию и свойства,

утверждал Бэкон, естественно сохранить «особенность н исключи-

тельпость атома» также и в отпошепии свойственного ему движе¬

ния [17, стр. 17]. Атомная физика подтвердила правоту Бэкона

в этом вопросе 300 лет спустя. Именно из разнородности (гете¬

рогенности) специфических свойств атомов и макротел Бэкон вы¬

водил неограниченную мощь природы, бесконечное разнообразие

ее форм и превращений.
106

Р. Эллис полагает, что Бэкоп «глубоко проник в принципы

атомистической теории», что «прппцнп гетерогенности» Бэкона

сделал атомпзм способным к дальнейшему развитию, что идеи

Босковича, с именем которого связано освобождение наших пред¬

ставлений о корпускулярном строении вещества от механицизма,

хотя и пе означают конечного пункта, до которого атомистиче¬

ская теория может быть доведена, по, тем не менее, они были

существенным шагом вперед и полностью соответствовали тому,

что говорит здесь Бэкон [129, стр. 70, 71].
Эллис упоминает о влпяппи Бэкона па Лейбница, которое за¬

ставило последнего отказаться от механицизма. Лейбпиц нашел

у Бэкона «намеки на более глубокую точку зрения», чем кар¬

тезианская [129, стр. 71, 72]. В противовес картезианству Лейб¬

ниц сделал вывод, что для истолкования природы «недостаточ¬

но принимать во внимание одну только протяженную массу, что

необходимо еще прибегать к понятию силы» [49, стр. 113—114].

Эллпс полагает, что монадология Лейбница это «лишь абстракт¬

ная атомистическая теория», «которая могла быть выведена из

системы Демокрита путем утверждения и развития принципа ге¬

терогенности Бэкона». Признав глубину философии Бэкона, Лейб¬

ниц утверждал, что по сравпепню с Бэконом Декарт представля¬

ется «ползающим по поверхности» [129, стр. 72].
Для атомизма с момепта его возникновения была характерна

абсолютизация атома как предела количественной делимости ма¬

терин. Бэкон сделал определенный шаг к разрушению этой мета¬

физической грапи. Натурфилософы давно подчеркивали, что чело¬

веческий разум не в состояпин остановиться на каком-либо коли¬

чественном пределе делимости материи, и склонны были признать

«атом» актуальной бесконечно малой величиной.
В «исчезающе малом атоме» Бэкон усматривал лишь абстракт¬

ное, а пе реальное начало. Чтобы быть реально существующим

объектом, а пе просто инструментом разума, атом должен обла¬

дать конечной величиной, ибо «бесконечпо малому» объекту труд¬

но приписать качественную определенность и бескопечпую потен¬

циальность. В спекулятивных рассуждениях об атоме как акту¬

альной бесконечно малой величине в полумистпческой форме

содержался подход к мысли о безграничной делимости материи,

о ее бесконечности вглубь. Бэкоп пашел способ удержать эту

важнейшую мысль. Оп допускал возможность бескопечпой дели¬

мости материи, возможность того, что принципов, или начал, т. е.

абсолютизированных «кирппчиков» мироздания, «вообще нет» и

что «всякая вещь может считаться принципом» [17, стр. 66], т. е.

относительным пределом делимости. Но Бэкон не считал возмож¬

ным ограничиться одними умозрениями о природе атома, а требо¬

вал исследовать экспериментально «истинное строение» тел, обра¬

щаясь к «истинным частицам, как они открываются» [16, стр. 205,

206]. Развитие Бэконом атомизма — одни из источников его

влияния на механистическое естествознание и философию
107

XVII—XVIII вв. — па учения Бойля, Ньютона, Гоббса п

Локка.
К подлинно научному выводу о безграничности материи

вглубь пришел лишь В. И. Ленин на основании новейших дан¬

ных естествознания.
Другой глубокий вывод Бэкона — о том, что «постоянным п

вечным являются лпшь закон п порядок изменений, сущности же

непостоянны и изменчивы» [17, стр. 66]. Правда, этот вывод, как

и предыдущий, Бэкон сформулировал в качестве одного из воз¬

можных. Но это глубокий вывод. К. Маркс утверждал на основа¬

нии данных не только естественных, но н общественных наук:

в мире нет ничего неизменного, «пеподвнжна лишь абстракция

движения» [3, стр. 133]. Бэкон рассматривал свою натурфилосо¬

фию как предварительную и подлежащую дальнейшей проверке

новым методом. Детальное оправдание этих выдающихся положе¬

ний он предоставил будущему. Существенно, что подтверждение

нашли именно эти выводы Бэкона, которые вошли в фонд мате¬

риализма. Таким образом уже при решении основного вопроса

философии Бэкон сформулировал исключительно плодотворные

пдеи, которые таят «в себе в наивной форме зародыши всесто¬

роннего развития» материализма [7, стр. 142].
Из понятия становления прпроды Бэкон выводил целый ряд

глубоких идей, прежде всего об универсальном движении в при¬

роде. Согласно Бэкону, движение не только изначально присуще

материи, т. е. является ее атрибутом, но именно благодаря про¬

цессу возникновения прпроды из единого материального первона¬

чала (пз предшествующих состояний материи) оно уппверсально,

т. е. охватывает все вещи и явления материального мира, в кото¬

ром все находится «в беспрерывном движении» [18, стр. 196].
Как и Бруно, Бэкон решительно выступил против перипатети¬

ческой традиции, проводившей резкое различие между «подлун¬

ным», тленным миром и миром вечным, небесным п наделявшей

небесный мир субстанцией, принципиально отличной от земной.

По мнению Аристотеля, подлунный мир составляют тленные

вещи, образующиеся из сочетания четырех элементов — земли,

воды, воздуха и огня. Звездный же мир неизменен и образован

иной, так называемой пятой сущностью — квинтэссенцией. Ари¬

стотель утверждал: «Из природных существ одни не рождены н

не погибнут в вечные времена, другие причастны возникновению

и гибели» [27, стр. 49]. Исходя из материального единства уни¬

версума, Бэкон полагал, что мнения о различии между земным и

небесным мирами «нужно придерживаться с умеренностью», помня

о единстве природы, и «скорее различать, чем разделять такие

вещи и не делать разрыва в их созерцании» [130, стр. 437].
Схоластики усердно пытались «исключить» из картины звезд¬

ного неба новые явления. Бэкоп указывал на новые факты — из¬

менения орбит небесных тел, появление новых звезд и комет и

другие. Почему, спрашивал Бэкон, не могут небесные тела под¬
108

вергаться воздействию друг друга и в силу этого измепяться?

И на небесах должно происходить «сгущение и разрежение тел,

что могло бы повести и подготовить путь для порождений и изме¬

нений» [130, стр. 531]. Он заключал, что «между небом и землей

в отношении изменения не существует большого различия» [130,

стр. 526].
Бэкон считал необходимым исследовать, каким образом звезды

рождаются и умирают. И хотя в этой области было накоплено

мало фактов, он, тем не мепее, выразил уверенность, что для

такого исследования «наступит подходящее время, и план, и ме¬

тод» [130, стр. 523, 540—541].
Хотя Бэкон и пе был естествоиспытателем в точном смысле

этого слова, тем не менее, оп, по замечанию Ж. Эска, способ¬

ствовал созданию теоретических предпосылок физической астро¬

номии, указав раньше Галилея на необходимость установления

материального и закономерного единства подлунного и звездного

миров [230, стр. 26—27]. Вслед за Брупо, Бэконом и Галилеем

Декарт исходил из материального единства вселенной, утверждая,

что «во всем мире существует только одна материя» и что «мате¬

рия пеба не разнится от материи Земли» [46, стр. 476].
Духовные явления Бэкон также пытался рассмотреть, исходя

из универсального материального движения. Его привлекали по¬

пытки тех философов, которые стремятся привести «все способ¬

ности души к движению» [18, стр. 196]. Он усматривал причину

ощущений в материальном движении — внутреннем и внешнем

[16, стр. 259]. Бэкон говорил о «движении впечатления», которое

«всегда зависит от первой движущей силы, так что, если она бу¬

дет удалена или прекратится, тотчас погибпет и отпадет и оно»

[16, стр. 339]. Эта мысль получила дальнейшее развитие в тру¬

дах английских материалистов (Гоббс, Гартли, Пристли) и фран¬

цузских (Ламетри, Дидро, Гольбах).
Еще Аристотель сводил познание природы к изучению различ¬

ного рода движений, утверждая, что «незнание движения необ¬

ходимо влечет за собой незнание природы» [29, стр. 49]. От проб¬

лемы познания природы Бэкон переходит к проблеме практиче¬

ского на нее воздействия. Люди, он полагал, могут воздействовать

на окружающие предметы лишь посредством какого-либо естест¬

венного движения (перемещения, тепла и т. д.) [16, стр. 349],

«ведь вся власть человека над природой ограничивается властью

над движением» [18, стр. 159]. Задача практики в том, чтобы

«возбуждать, увеличивать, возобновлять, умножать, успокаивать

любое движение материи» [130, стр. 426], т. е. приводить в дей¬

ствие естественные силы, восходящие к универсальному движе¬

нию; «остальное,— утверждал он,— совершается природой, дейст¬

вующей изнутри» [131, стр. 506].
По мысли Бэкона, материальное движение универсума охва¬

тывает не только природу, но и общество. Рассматривая такое об¬

щественное явление, как язык, он отмечал, что и здесь, например,
109

«пропзпошеппс все время пзмспяется и не остается постоянным»

[18, стр. 337]. Его иптересовали поиски «общего в сложных яв¬

лениях как естественного, так п политического мира» с целью

«дать почувствовать единство природы» [18, стр. 212]. Бэкону, как

и всем домарксистским философам, не было дано быть материа¬

листом в понимании общественных явлений в силу неуменпя по¬

нять их специфику, основные движущие силы общественного раз¬

вития. В понимании общества ему был свойствен натурализм,

ставящий па одни уровень явления обществеппые н естественные.
Движение в системе взглядов Бэкона абсолютно, лишь оно

должно быть понято через само себя, а его противоположность—

покой — относителен н рассматривается всего лишь как один пз

видов движения и называется «движением отдыха». Покою, заме¬

чает Бэкон, казалось бы «едва ли подходит названпе движения,

и все же оно вполне есть движение», так как и здесь проявля¬

ется изначальная активность материи — сопротивление тел любо¬

му усилию вывести их пз состояния покоя п стремление «снова

обрестп свой покой», когда тела из этого состояния выведены

[16, стр. 345]. «Ибо простого и абсолютного покоя,— развивает

свою мысль Бэкон,— как в частях, так и в целом, не существует;

но то, что представляется таковым, является действием некоторо¬

го препятствия, предотвращения и равновесия движений». Так,

вода из опрокинутого сосуда не потечет, если крышка плотно за¬

крыта, не в силу статпчностп природы, «ибо вода пытается па¬

дать». Так и поверженный борец лежит не потому, что не дела¬

ет усплпй подняться, а потому, что удерживается более сильным;

«движение сопротивления не становится слабее от того, что оно

не преобладает и прочно удерживается более сильным движени¬

ем». Различие агрегатных состояний тел — жидкого и твердого —

сводится Бэконом к особенностям взаимодействия противоборст¬

вующих сил — тяготения и сцепления. Последнее «свойственно

воде, как п дереву, но в дереве оно сильнее, чем движение

тяготения, в воде слабее». Однако, замечает Бэкон, колонна из

дерева тоже рухнет под действием силы тяжести, если будет на¬

рушена пропорция между ее основанием и высотой [130, стр.

429—430]. Таким образом, покой это своеобразное проявление

движепия.
Поппманне вещей п явлений материального мпра Бэконом

близко к гераклитовскому «все течет». «Достаточно хорошо из¬

вестно,— утверждал он,— что все вещи изменяются» [130,

стр. 426]; «одно можно сказать с достоверностью: матерпя не

знает покоя н находится в вечном движении» [19, стр. 482].

Вещи постоянны лишь постольку, поскольку известпое постоян¬

ство свойственно их измепению. Если некоторые тела кажутся

покоящимися, то это верно в применении к целому или всему

телу, по в применении к частям это ошибочно [130, стр. 429].

Вещи «обладают постоянством не т тйтйио, но посредством

последовательности п смены частей», подобно постоянно поддер¬
110

живаемому огню, который все же не однн н тот же, а в «по¬

стоянном обновлении». И так все земное: море постоянно испа¬

ряется солнцем и вновь пополняется дождями. Части вещей пре¬

ходящи, но сами вещи сохраняются в смене своих частей [134,

стр. 215]. Тела представляют собой «переменное постоянство»

[130, стр. 559].
Английский философ М. Халл называет Бэкона вдохновителем

механицистов XVII в., которые искали в движении причину лю¬

бого явления [106, стр. 445]. Это утверждение можно признать

справедливым, если не забывать, что в отличие от механицистов

Бэкон не сводил любое движение к его механической разновид¬

ности. Фаррингтон идет дальше, полагая, что взгляд Бэкона на

связь материи и движения — это «одип из его наиболее важных

вкладов в философию» и что он предвосхитил современные пред¬

ставления о динамизме природы [171, стр. 79].
Возникновение всех вещей и явлений природы в едином про¬

цессе обусловливает, согласно Бэкону, их универсальную взаимо¬

связь. При этом законы природы суть законы возникновения и

развития вещей и явлений. Едипство природы, по Бэкону, носпт

материальный характер, природа едина в силу материальности

своего происхождения, становления из хаоса, исключающего воз¬

можность происхождения ее каким-либо ипым, нематериальным

способом.
Идея всеобщей взаимосвязи вещей и явлепий природы была

сильной стороной диалектики древних, хотя у них эта идея бы¬

ла выражена в наивной форме. У Анаксимена, поясняет Бэкон,

«воздух является как бы всеобщей связью вещей», ибо он про¬

никает всюду сам и является проводящей средой для света, зву¬

ка и запаха. И у Гераклита огонь «объединяет природу», ибо

тела в состоянии огня теряют «всякое несходство между собой»

[17, стр. 29, 31].
Универсальное единство природы, согласно Бэкону, ведет к

универсальной взаимообусловленности вещей и явлений мира, об¬

разующих неразрывную «цепь причин в природе» [17, стр. 13].

Предположение о существовании каких-либо предметов, исключен¬

ных из универсальной обусловленности, Бэкон отвергал как не¬

основательное, отрицая, что «во Вселеппой, подобно острову в море,

может существовать хоть что-нибудь, что было бы свободно от

естественной взаимосвязи вещей» [18, стр. 192]. Это положепие

у Бэкона не более чем догадка, хотя и замечательная. Чтобы

оценить се, вспомним мысль Ф. Энгельса, что «о телах впе движе¬

ния, вне всякого отношения к другим телам, ничего нельзя ска¬

зать» [11, стр. 67], которой оп придал форму строго научного

вывода в период, когда естествознание стало наукой о процессах

и о связи, соединяющей эти процессы природы в одно великое це¬

лое.
Перед наукой Бэкон ставил задачу познания законов природы,

пли «форм», выражающих единство явлений. «Тот, кто знает фор¬
111

мы,— утверждал Бэкон,— тот охватывает единство природы в не¬

сходных материях» [16, стр. 198].
Природа, согласно Бэкону, «образует собой своего рода за¬

остренную пирамиду», восходящую от единичных явлений через

виды и роды к всеобщему [18, стр. 192]. Естествознание не

должно остановиться, открыв отдельные частные формы, в преду¬

беждении, что «природа в самых корнях своих многообразна и

разделена» [16, стр. 255]. Оно должно открыть «большую форму»,

т. е. законы, которые всеобщностью своей обусловливают настоя¬

щее единство природы. Для выполнения этой задачи естествозна¬

нию потребовалось около 250 лет.
Крупнейший исследователь истории философии нового време-

ни К. Фишер находит, что поиски универсальной связи вещей

ставят Бэкона выше более позднего метафизически ограниченно¬

го эмпиризма, сближая со спекулятивной философией. Эти поиски,

утверждает Фишер, были «у него, как у всякого великого мысли¬

теля: позпапие целого он постоянно держал перед глазами науки

о природе, как последнюю цель» [123, стр. 88, 89]. Эти поиски

сближают Бэкона со Спинозой. Но в отличие от Спинозы Бэкон

хочет вывести это единство не из какого-либо принципа, а инду¬

цировать из самой природы. Вслед за Бруно и раньше Спинозы

Бэкон усматривал в вещах па1ига па1ига1а, а источник их един¬

ства в па1ига па1игапз [16, стр. 197].
Пристальное внимание Бэкона привлекали те явления, кото¬

рые свидетельствуют об отсутствии в природе непереходнмых

граней. Он призывал к изучению «подобий и соответствий ве¬

щей как в целых вещах, так и в их частях» [16, стр. 261]. Пар¬

менид и Платон утверждали, что в природе «все поднимается по

некоей лестнице к единству». Бэкон полагал, что их положение

«очень верно... хотя у них оно было чисто умозрительным» [18,

стр. 239], и ставил вопрос об обосновании этого положения дан¬

ными конкретных наук. Р. Эллис находит в этой бэконовской тен¬

денции влияние учения Аристотеля о категориях [127, стр. 48].

Подобно последнему Бэкон рассматривал природу как лестницу

форм, или ступеней, восходящих от низшего к высшему.
Окидывая мысленным взором всю доступную наблюдению при¬

роду, Бэкон разыскивал сходства и аналогии, усматривая в них

«первые и низшие ступени к единству прпроды» [16, стр. 258],

то, что «расстилает дорогу к нахождению форм» [16, стр. 255],

объединяя вещи.
Принцип аналогии служил Аристотелю для установления

единства биологических форм. Наряду с принципом постепенно¬

го повышепия организации он подготовил учение об органиче¬

ской эволюции [27, стр. 151; ср. стр. 27, 28]. Бэкон развивал эти

идеи Аристотеля. Указывая на сходство между человеком и жи¬

вотными, между животными и растениями, между растениями и

неорганическими телами, он утверждал: «Ведь ни один из сущест¬

вующих в природе видов не может рассматриваться как простой,
112

но всегда предстает как заимствующий что-то у другого вида и

как бы слитый из двух элементов», так что «но существу все об¬

ладает двойственной природой и любая вещь оказывается резуль¬

татом соединения элементов высшего и низшего видов» [18,

стр. 193]. Бэкон замечает, что «летающие рыбы — среднее между

птицами и рыбами; летучие мыши — среднее между птицами и

четвероногими»; обезьяна — зверь, столь похожий на человека

[16, стр. 265]. Аристотель рассматривал лестницу органических

форм как развернутую в пространстве, а не во временной после¬

довательности. Бэкон стоит ближе к теории органической эволю¬

ции, зачатки которой он воспринял с учением о гомеомериях Ана¬

ксагора и гипотезами Эмпедокла, Демокрита и Эпикура о проис¬

хождении жизни на Земле.
Г. В. Платонов утверждает, что «Бэкон был убежден в изме¬

няемости органических форм» [44, стр. 12]. Недаром он поставил

вопрос о целенаправленном выведении новых видов животных и

растений. Бэкон допускал, что человек и животные могли бы об¬

ладать большим количеством органов чувств [16, стр. 258—259].
Бэкон распространял принцип аналогий как на органический,

так и на неорганический мир. Он отмечал аналогию не только

между плавниками рыб, ногами четвероногих и крыльями птиц,

по и между глазом и зеркалом, между механизмом возникновения

эха и действием органов слуха, между оргапами чувств и отра¬

жающими телами [16, кн. 2, аф. 27]. Бэкон усмотрел сходство

между очертаниями Южной Америки и Африки, полагая, что

это не случайно [16, стр. 262]. Последнее соображение легло в

основу теории континентальных дрейфов.
Существа, наделенные чувством, также не отделены от неор¬

ганической материн непереходимой гранью, так как, по мнению

Бэкона, все тела, «хотя и не обладают ощущением, все же обла¬

дают перцепцией» [132, стр. 1]. И в этом нет гилозоизма, ибо

Бэкон не забывает подчеркнуть специфическое различие между

природой одушевленной и неодушевленной, отказываясь припи¬

сать «всем телам обладание чувством». Ведь невежество в

этом вопросе было причиной того, что «всем без исключения те¬

лам приписывали душу» [18, стр. 287, 288]. «Перцепция в бес¬

чувственных телах» [132, стр. 1] для Бэкона это простая воспри¬

имчивость, способность притяжения и отталкивания, химическое

избирательное сродство и т. д. Бэкон умел взглянуть на ощуще¬

ние как на родственное другим свойствам материи, а на все дру¬

гие свойства материи — как на способность отражения, лежащую

в самом фундаменте материи. Эти идеи Бэкона напоминают о раз¬

личении Лейбницем перцепций и апперцепций. «Кажется,— заме¬

чает К. Фишер,— ни в одном месте Бэкон не говорит в такой сте¬

пени в духе Лейбница, ибо и Лейбниц полагал аналогию всех ве¬

щей, эту главную мысль своей философии, в «рпширшт рег-

серИуит»; и он отличал эту вездеприсущую силу представления

от ощущения и сознания» [123, стр. 190].
113

Все функции сознания — воображение, воля, рассудок и па¬

мять — для Бэкона тесно связаны друг с другом как функциональ¬

но, так и с помощью своей материальной основы— «душп». Они

все подчинены мышлению, будучи его проявлениями [18, стр. 196].

К. Уоллас утверждает: «Бэкон определенно рассматривал челове¬

ка как целостность» [209, стр. 156].
Установление названных аналогий, согласно Бэкону, еще не

дает знания законов природы, однако в них «есть то, что объ¬

единяет природу н начинает строить науки» [16, стр. 261]. Эти

аналогии нужно рассматривать как «первые и низшие ступени к

единству природы» [16, стр. 258]. Фишер находит, что именно в

поисках систематической аналогии всех явлений природы Бэкон

особенно ярко проявляет спекулятивный дух исследования и мыс¬

лящий разум. Вспомним о высокой оценке Гегелем понятия «спе¬

кулятивный». «Мы нарочно указали, — пишет К. Фишер, — па

черты сходства между Бэконом и его антагонистами, чтобы пока¬

зать, как широко мыслил Бэкон... Так, в основании философии он

согласуется с Декартом, в своей физической точке зрения со Спи¬

нозой, а теперь во вспомогательных войсках его философии от¬

крывается даже сходство со спекулятивными понятиями Лейбпн-

ца, Гердера и Шеллинга. Не наша вина, что предшествующие

излагатели Бэкона не обратили внимания на это» [123, стр. 83].
К преимуществам бэконовских аналогий Фишер справедливо

относит и то, что в них полет спекулятивной фантазии умерял¬

ся строгими требованиями индукции: «Может быть,— пишет он,—

никогда еще в сжатой форме краткого афоризма и в бегло рас¬

сеянных примерах не был излагаем такой многообещающий взгляд

на связь мироздания». С помощью этих аналогий «индукция мо¬

жет внести действительное единство в науку о природе и от¬

крыть внутреннюю связь вещей» [123, стр. 93].
При объяснении источника самодвижения в природе Бэкон

пользовался еще старым, антропоморфным способом выражения,

полагая, что «источник движения в осязаемом теле» есть его дух

[16, стр. 298]. Тем не менее этот дух для Бэкопа сам вполне

материален и означает не более, чем принцип самодвижения тел,

присущие им внутренней активности. Эти «духи не что иное, как

естественное тело». Они имеются «во всех осязаемых телах; и они

почти никогда не пребывают в покое, и от их движений происте¬

кают» все действия природы, так как «это самые активные из

тел» [131, стр. 282].
К. Маркс так характеризует концепцию Бэкона: «Первым и

самым важным из прирожденных свойств материи является дви¬

жение, — не только как механическое и математическое движение,

но еще больше как стремление, жизненный дух, напряжение,

или, употребляя выражение Якова Бёме, мука ((}иа1) мате¬

рии» [7, стр. 142].
О «духах», пли ппевме, как тончайшей материи, родственпой

воздуху и огпю, говорили Лукреций [50, стр. 153, 155, 157], Галей
114

п последователи Гиппократа [42, стр. 136]. В Средние века «духи»

были истолкованы идеалистически. Материалистическую их трак¬

товку возродили Везалий, Телезио и другие мыслители эпохп Воз¬

рождения [42, стр. 271]. Это понятие существенно для материа¬

листического учения Бэкона о душе. Он проводил различие меж¬

ду душой рациональной (боговдохновенной), свойственной только

человеку, и чувственной (животной) [18, стр. 280].
Лишь формально Бэкон предоставил религии решение проб¬

лем рациональной души. Его способ исследования душевных спо¬

собностей чисто материалистический. Отмечая влияние физиче¬

ского состояния на душевное настроение, он поставил вопрос,

какие органы тела осуществляют функции сознания [18, стр. 256—

258]. Бэкон утверждал, что чувственная душа определенно обла¬

дает телесной субстанцией, разреженной под влиянием тепла,

а потому невидимой и лишенной веса. Она сходна с пламенем и

воздухом; «податливость воздуха дает ей возможность восприни¬

мать впечатления извне, мощь огня делает ее активной». Она

«расположена по преимуществу в голове, проходит по нервам».

Так, заключает Бэкон, учат Телезио и его ученик Дониус [18,

стр. 282]. Последнее замечание немаловажно. Как показал Эллис,

взгляды Телезио тяготели к материализму, имматериальный прин¬

цип был для него чужеродпым добавлением. Соответственно До¬

ниус «полностью его опускает» [127, стр. 52]. Ссылаясь на До-

ниуса, Бэкон дает понять, что он отказывается от дуализма в

трактовке «души» в пользу материализма.
Бэкон о качественной несводимости и переходе количествен¬

ных изменений в качественные. Позпанпе человека имеет своим

предметом не только единство природы, но и бесконечное раз¬

нообразие вещей и явлений. Универсальное движение материи,

дифференцируясь в разнообразные процессы, порождает многооб¬

разие материальных форм. Как и Гераклит, Бэкон полагал, что

«все существующее, подобно морскому приливу и отливу, перехо¬

дит от разнообразия к единству и от единства к разнообразию»

[17, стр. 31].
Именно в движеппи Бэкон видит источник организованности

природы, утверждая, что дух, или имманентное телам движение

«оформляет тело, расчлепяет, упорядочивает, оргаппзует» [16,

стр. 298]. Своеобразию деятельности «духов» «соответствует опре-

делеппая фигура, очертания тел» [131, стр. 440]. Движения для

Бэкона «сложны не менее, чем сами тела» [16, стр. 324] (Д. Дид¬

ро впоследствии взял на вооружение эту мысль Бэкопа против ме¬

ханической ограниченности современной ему метафизики). Сог¬

ласно Бэкону, материя способна обладать самыми различпыми ка¬

чествами, она может быть плотная пли редкая, тяжелая или лег¬

кая, холодная или горячая, простая или сложная и т. д. Наряду

с этим она может быть «чувствительна и бесчувственна, разумна

или лишена разума» [18, стр. 231]. В результате у Бэкопа, в от¬

личие от механицистов, материя, по словам Маркса, «улыбается
115

своим поэтпчески-чувственным блеском всему человеку» [7,

стр. 143].
Характеристика Бэконом специфики движений еще довольно

папвпа; метафизична его попытка перечислить все виды движе¬

ния [16, стр. 324—344], но его трактовка пе лишена достоинств.

Бэкон отклоняет как бесплодные чисто логические деления, имея

в виду не только схоластиков, но и Аристотеля. Последний пы¬

тался классифицировать движения чисто умозрительно, а потому

и пришел к таким категориям, как «происхождение, прохож¬

дение, возрастание, уменьшение, изменение и перемещение» [22,

стр. 87], каждая из которых может быть применена к любому

виду движения, не выражая специфики ни одного.
В противоположность этому Бэкоп выдвигает на первый план

те виды движепия, которые уже сталп объектом естественнона¬

учного исследования. К числу важнейших оп относил самопроиз¬

вольное вращение планет, магпптное и гравитационное притяже¬

ние, сопротивление сжатию, тепловое движение, световое и т. д.

Рассматривая всякое движение как своего рода проявление уни¬

версального движения материи, Бэкоп нашел ключ к пониманию

специфики видов движения, которым естествознание овладело

много позднее.
Ф. Энгельс подчеркивал преимущество бэконовского учепия о

теплоте (несмотря па его паивпость) и противопоставлял его бо¬

лее поздней, антидиалектической теории теплорода. Энгельс пи¬

шет: «Первое, наивное воззрение обыкновенно правильнее, чем

позднейшее, метафизическое. Так, уже Бэкон говорил (а после

него Бойль, Ньютон п почти все англичане), что теплота есть

движение (Бойль уже, что — молекулярное движение). Лишь в

XVIII веке во Франции выступил на сцену са1опдие (теп¬

лород) и его приняли на континенте более или менее повсемест¬

но» [9, стр. 594]. Как мы видпм, Энгельс здесь прямо указывает

на вклад Бэкона в диалектику природы.
Количество видов движения, хотя Бэкон и пытался пх пере¬

числить, для него практически безгранично, так как он считал,

что «могут быть прибавлены другие виды», ибо «мы старательно

разыскиваем повсюду естественные устремления тел» и, как толь¬

ко нам повстречается новое, «его надо выделить в особый вид»

[16, стр. 344, 345]. Помимо качеств, обнаруживаемых человеком

в природе, Бэкон предвидит создапие человеком па основании

знания законов природы новых качеств, которые в природе не

встречались [16, стр. 198—199]. Здесь предвосхищена идея моле¬

кулярного синтеза.
Бэкон подвергал критике уже начавшую проявляться в его

время механистическую тепденцию сведения всего качественного

своеобразия мира к одному или нескольким «первичным» качест¬

вам. Он отвергал мысль о каких-то «первых, элементарных каче¬

ствах» [16, стр. 131], ибо «ни одпп из существующих в природе

видов не может рассматриваться как простой» [18, стр. 193].
116

Характерпа антиметафизпческая трактовка Бэконом механиче¬

ского движения. Оп полагал, что при истолковании перемеще¬

ния тел нужно исходить из его причины, освобождения тела от

сжатия, возникшего при ударе. Этому виду движения Бэкон да¬

ет название «двпжепия освобождения» [16, стр. 326].
Сложное в природе для Бэкона песводимо без остатка к

простому, к простой арифметической сумме элементов. Так, жи¬

вые организмы полны жизни лишь до тех пор, пока пе нарушена

их целостпость. Припцип качественной несводимости Бэкон лю¬

бил иллюстрировать древней притчей о пучке прутьев, которые

легко переломать лишь по отдельности [18, стр. 113]. Между ка¬

чественными состояниями материи он постулировал вполне опре¬

деленную связь, которая должна быть предметом естественнона¬

учного исследования. В этом исследовании Бэкоп считал необхо¬

димым различать ие только качества первые и вторые, но и

доводить исследование «до качеств третьей и четвертой степени,

вместо того, чтобы преждевременно оборвать рассмотрение» [16,

стр. 132]. Таким образом, степепь качества для Бэкона сущест¬

вует лишь в данном отношении, в сравнении, и теряет смысл вне

него.
Тем не менее различие между сложным и простым, низшим и

высшим в этих относительных рамках существует и определяет¬

ся сложностью строения тел. Наиболее высокоорганизованное

естественное существо это человек. «Из всех вещей, составляю¬

щих Вселенпую,— ппшет Бэкоп,— человек является наиболее со¬

бирательной и наиболее разнородной, так что древние имели все

основания пазвать его малым миром... Человеческое тело оказы¬

вается пз всех существующих вещей и самым смешанным, и са¬

мым органичным; от этого оно приобретает еще более удивитель¬

ные достоинства и способности» [19, стр. 279].
Качественная определенность вещей требует специфического

научного подхода. Французский исследователь Барро отмечает,

что вопреки односторонней механико-математической тенденции

XVII в. Бэкон, следуя античной и ренессансной традиции, стре¬

мился к синтезу количественных и качественных методов, подчер¬

кивая значение не только точных наук, но и иных, например

биологии [243, стр. 11, 153]. По мнению Дюранта, Бэкона не

удовлетворила бы механистическая биология Декарта [147,

стр. 177]. Вопреки механицизму, идея синтеза количественного и

качественного подходов не исчезла бесследно и пережила новый

расцвет в XIX—XX вв.
Связь между различными качественными состояниями мате¬

рии осуществляется, согласно Бэкону, путем превращения тел

друг в друга на основе универсального движения. «В природе

нет уничтожения»,—утверждал оп [130, стр. 320]. Тела пе уни¬

чтожаются, а только измепяются. Материя, подобно мифологиче¬

скому Протею, «претерпевает удпвительпьте превращения, прини¬

мая различные образы, переходя от одного изменения к другому»
117

[19, стр. 258]. Учение о взаимопревращении материальных форм

подсказало Бэкопу выводы, которые опережали развитие пауки и

практики на несколько столетий,— о создании искусственных вр

ществ, новых видов растений и животных и многого другого.

Бэкон вовсе не думал, что этого будет легко достигнуть. «Это

определенно трудная вещь п требует глубокого изучения прпроды»,

и все же «мнение о невозможности должно быть отвергнуто и

должпы быть найдепы средства для этого» [131, стр. 417]. Эллис

указывает, что предвпдепие Бэкона о превращении элемептов,

долго и упорно отрицавшееся в пыотоповскпй век науки, получи¬

ло признание лишь во второй половине ХТХ в.
Связь различных качественных состояпий материн выражает¬

ся у Бэкона с помощью категорий количество — качество — мера,

в понятии закономерного перехода от количественных изменений

к качественным. Меру Бэкон образно называл «дозой прпроды».

Дозы природы, по его словам, «указывают, как количество тела

воздействует на меру способностей» [16, стр. 322], п «до какого

предела прпрода что-либо совершает», после чего происходит «пе¬

реход природы к другому» [16, стр. 272]. Учитывая это своеобра¬

зие процессов природы, Бэкон рекомендовал такое правило: «Во

всяком исследовании прпроды должпо заметить количество тела,

требуемого для какого-либо действия, как бы дозу его; и долж¬

но соблюдать осторожность в отношении как чрезмерпого, так и

недостаточного количества» [16, стр. 323].
Ф. Энгельс и В. И. Ленин отпосилп закон перехода количест¬

венных изменении в качественные к основным законам диалектики

[9, стр. 343, 384; 14, стр. 203]. В диалектике марксизма-ленпппз-

ма этот закон подтвержден даппыми высокоразвитого естествозна¬

ния и общественных наук. Бэкон же приближается к этому зако¬

ну путем умозрения. Тем не менее он, в отличие от своих пред¬

шественников, считал уже недостаточным ограничиваться общими

соображениями о связи количественных и качествеппых измепе-

ппй, требуя конкретного, естественпопау^ного определения мер

вещей. Так, оп ссылался па опыты Галилея, опровергшие перипа^

тетические домыслы о том, что пз двух свинцовых шаров вдвое

более тяжелый падает вдвое быстрее. «Ведь было бы естественно

подумать,— замечает Бэкон,— что количество и способность про¬

порциональны», по оказалось, что это «совершенно ложно». «По¬

этому меры должпы быть отысканы в самих вещах, а не получе¬

ны по правдоподобию пли по догадке» [16, стр. 323].
Отвечая па вопрос, обсуждавшийся астрономами, сходпы лп

звезды с земными огнями, Бэкоп утверждал, что даже если это

так, то все же онп могут обладать иными качествами, чем зем¬

ной огонь. Даже последний в очень больших количествах и по¬

мещенный в межзвездное пространство приобрел бы иные каче¬

ства, так как «вещи приобретают весьма различные свойства в

зависимости как от количества, так и от относительного положе¬

ния» [130, стр. 538].
118

Бэкоп указывал па необходимость учитывать, что «природе

свойственны в течение какого-то периода постепенные измене¬

ния, а затем — внезапные, скачками, и чередование этих про¬

цессов». Он заметил, что категория постепенных изменений сама

по себе недостаточна для объяснения универсума, «строение ко¬

торого требует, чтобы вещи, очень различные, были отделены

друг от друга и все же находились во взаимной близости». Так,

вода непосредственно соприкасается с землей, а воздух — с водой

и землей. Если бы в природе происходили только постепенные

количественные изменения без каких-либо качественных скачков,

то «не могла бы быть образована никакая структура вещей или

органическое образование» [130, стр. 521]. Потому-то Бэкоп на¬

стойчиво советовал, как уже сказало, не забывать, что природе

свойственно чередовать как постепенные, количественные, так и

внезапные, качественные изменения: «Какой огромный скачок (в

отношении расширения материи) от земли и воды к воздуху».

«Не меньший скачок (в отношении субстанциальной природы) из

области воздуха к области луны» [130, стр. 545].
О перерыве постепенности и чередовании количественных н

качественных изменений говорил еще Аристотель, по мнению ко¬

торого «ни расти, ни убывать нельзя непрерывно»; «если изменя¬

ющееся делимо до бесконечности, это не значит, что делимо и ка¬

чественное изменение, но оно часто происходит сразу, как, на¬

пример, замерзание» [29, стр. 173]. Но если Аристотель ограничи¬

вался простой констатацией скачков в природе, то Бэкоп

предпринял попытку объяснить их неизбежность.
Д. Гроутер отмечает, что способ рассуждения Бэкона был вос¬

произведен Н. Бором, по мысли которого без кванта энергии ко¬

личества вещества и эпергни бесконечно варьировались бы и при¬

рода представляла бы собой хаос [179, стр. 95].
Понятие меры послужило Бэкону для синтеза категорий коли¬

чества и качества, выяснения их относительности и действитель¬

ных рамок применимости. Но Бэкон использовал понятие меры

для связи также и других парных, взаимно противоположных ка¬

тегорий. Он требовал соблюдать меру при определении значений

той или иной философской категории, не преувеличивая этого

значения в ущерб противоположной. В таком понимании «мера» —

это способ выяснить относительность и соотносительность катего¬

рий, а в более общей форме — и взаимопроникновение противопо¬

ложностей.
О соотношении диалектики и метафизики в учении Бэкона.

Натурфилософия Бэкона вплотную подводит нас к проблемам ме¬

тодологии, в частности к вопросу о соотношении диалектики и

метафизики. Именпо в натурфилософии наиболее очевидна связь

учения Бэкона со стихийной диалектикой античности и Ренессан¬

са. Отношение Бэкона к диалектике весьма противоречиво. Он был

одним из основоположников буржуазной философии Нового време¬

ни, в которой получил преимущественное развитие метафпзиче-
119

ский метод. Взглядам Бэкона свойственна теологическая непосле¬

довательность. В учении «родоначальника английского материализ¬

ма» и «экспериментирующей науки» нового времени не могла не

получить отражение односторонне аналитическая тенденция, уже

настойчиво пробивавшая себе путь в современном ему естество¬

знании. Но вместе с тем названная тенденция при жизни филосо¬

фа еще не восторжествовала в науке, не подчинила она себе пол¬

ностью н его мировоззрения. Лишь у Гоббса, как указывает

К. Маркс, «материализм становится односторонним», механисти¬

ческим. У Бэкона же «материализм таит еще в себе в наивной

форме зародыши всестороннего развития» [7, стр. 142]. В этих

словах X. Н. Момджан видит «признание диалектических до¬

стоинств бэконовского материализма» [107, стр. 153].
Критика Бэконом философских учений прошлого, часто очень

резкая, не может скрыть тот факт, что он испытал сильное вли¬

яние некоторых из них. При оценке античных учений Бэкон от¬

давал предпочтение натурфилософской диалектике досократиков

и Демокрита перед диалектикой более поздних мыслителей, муд¬

рость которых «расточалась в спорах» [16, стр. 138]. Но Бэкон

был знатоком приемов мышления и других философских школ ан¬

тичности и умел учиться у них. Так, он высоко ценил учение

Парменида о единстве универсума [18, стр. 239] и индукцию

(диалектику) Платона, в которой он находил много общего со

своим собственным методом [16, стр. 171]. Вряд ли вполне спра¬

ведливо и обычное противопоставление Бэкона Аристотелю как

антагонистов. Если бы Бэкон не воспринял некоторые диалекти¬

ческие идеи «Гегеля древнего мнра», за что он величал бы его

«поистине выдающимся», «действительно великим философом»

[18, стр. 132, 219]? И речь идет не только о взгляде на приро¬

ду, как на «лестницу», ведущую от низшего к высшему, но и об

искусстве оперировать понятиями, вскрывая противоречия в суж¬

дениях оппонента и обращая против него его собственные дово¬

ды [18, стр. 133—134].
В системе современных Бэкону наук «диалектика» была пред¬

метом логики и риторики, необходимых элементов гуманитарного

образования, особенно философского и юридического. А именно в

этих областях знания он получил профессиональную подготовку,

закрепленную богатым опытом. Оставленные им блестящие образ¬

цы ораторского искусства свидетельствуют, сколь совершенно он

владел такого рода «диалектикой», а как политик он хорошо по¬

нимал ее практическое значение. По мнению Бэкона, применение

диалектики «уместно в науках, основанных на мнениях и воззре¬

ниях», а логика и риторика нужны для того, чтобы они «питали

диспуты, украшали речи и прилагались для надобностей препода¬

вания и гражданской жпзпи» [16, стр. 105, 114]. Он относил эти

дисциплины к числу главнейших, полагая, что «это науки наук»,

и предлагал, следуя завету Платона, заниматься ими не в юноше¬

ском, а в зрелом возрасте, что должно воспрепятствовать вырож¬
120

дению диалектики в софистику [18, стр. 1521. В задачу «диалек¬

тики», согласно Бэкону, входит «раскрытие формы доказательств,

необходимой для защиты интеллекта» от заблуждений. Диалекти¬

ка показывает, что «противоположности обладают одной и той же

сущностью, хотя они и противопоставляются на практике». В ри¬

торике диалектика используется для аргументации «за» или «про¬

тив» какого-либо положения [18, стр. 353; ср. стр. 311—312].

С. Уорхафт [211, стр. 468] указывает на связь бэконовской трак¬

товки диалектики и риторики с его же «учением о жизненной

карьере» [18, стр. 441].
К диалектике Бэкон относил также искусство сообщения,

«нзобретеппя аргументов» [18, стр. 342]. К. Уоллас отмечает ри¬

торический стиль произведений Бэкона, рассчитанный па привле¬

чение читателей [208, стр. 140, 171]. Но дело пе только в этом.

Бэкоп определенно высказывался за синтез античных диалектиче¬

ских приемов мышления и новых, опытпых методов исследования

природы. По его словам, это «два истока учений... никоим обра¬

зом не враждебные и не чуждые друг другу, но связанные взаим¬

ной помощью и союзом» [16, стр. 106].
Декларируя правомерность диалектики, Бэкон все же предо¬

ставил ее заботам других учепых, посвятив свои усилия разра¬

ботке опытного метода позпапия. Тем самым эта фундаменталь¬

ная область логических исследований была отдана Бэконом «на

откуп» своим идейным противникам, что обусловило метафизиче¬

скую ограниченность его материализма. Собственные результаты

достигнуты здесь Бэкопом не в специальных исследованиях, а при

разработке конкретных вопросов теории и метода. Они не носят

в его учении определяющего характера, но представляют, тем не

менее, интерес как образец творческих поисков домарксова мате¬

риализма.
Отстаивая опытный метод позпанпя природы, Бэкон выступа;

против специфического применения античной диалектики — спе¬

кулятивных попыток предрешать с ее помощью проблемы естест¬

вознания. Но ему ие было суждено преодолеть неизбежную еще в

его время созерцательность диалектики. Насколько он сам созна¬

вал это, показывают деления, введенные нм в «Великое восстанов¬

ление наук». Лишь его шестая часть должна была состоять из

знании, выработанных новым методом. Бэкон не успел присту¬

пить к разработке этой части, завещая эту задачу грядущим по¬

колениям [18, стр. 83]. Его теория, следовательно, должна быть

отнесена к так называемой предварительной науке [16, стр. 86;

18, стр. 82], которая «применяется только временно» и лишь до

тех пор, пока ие сделаны заметные успехи в индуктивном ис¬

следовании природы. «Предварительная наука» по необходимости

выработана старым умозрительным методом [16, стр. 99].
Речь здесь пдет о методе «антиципаций», пли предвосхище¬

ний разума, который Бэкон считал характерным для диалектики,

восходящей к великим мыслителям античности [16, стр. 113,114],
121

п который он противопоставлял «истолкованию» природы. Таким

образом, по свидетельству самого Бэкона, в его трактовке проблем

теории и метода можно найти примеры применения умозритель¬

ной диалектики. Следовательно, он применял в своих исследова¬

ниях метод, отличный от того, который он предлагал естество¬

знанию.
Хотя элементы диалектики, выгодно отличающие философию

Бэкопа от механистической, павеяпы мыслью прошлого, он отпюдь

не был эпигопом последней, так как применял диалектику для

решения принцпппальпо новых задач. Связь со стихийной диалек¬

тикой определяет как наличие в материализме Бэкона «зароды¬

шей всестороннего развития», так и их наивпый характер. Эле¬

менты диалектики в мировоззрении Бэкона отражали революци¬

онные устремления его класса в кануп английской буржуазной

революции XVII в., те грандиозные материальпые п научные

пзменеппя, свидетелем и участником которых ему дове¬

лось быть.
И все же Бэкон, как и Локк, известен прежде всего как мысли¬

тель, который, по словам Ф. Энгельса, перенес метафизический

метод из естествознания в философию [8, стр. 21], требуя изу¬

чать отдельные вещи, прежде чем станет возможным составить

целостную копцепцию природы.
В историко-философских исследованиях в СССР и за рубежом

авторы пытались вылепить соотиошепие метафизики и диалекти¬

ки в воззрепиях Бэкопа. Эту проблему кратко характеризует
А.	М. Деборин, преувеличивая, однако, близость умозрительпых

мпенпй Бэкопа к паучным выводам К. Маркса [85, стр. 15].
В. Ф. Асмус в работе «Маркс и буржуазный историзм» (1933)

дает иптересную характеристику Бэкопа как представителя нату¬

ралистического историзма, еще пе сумевшего, однако, поднять исто¬

ризм на высокую ступень. К достижениям Бэкона автор относит

разработку вопросов, касающихся роли науки в истории общества.

Он показывает, что папболее яркие диалектические положения

Бэкопа нужно искать пе в его исторических воззрениях, в кото¬

рых пет и памека па тот «мост над пропастью между теорией и

практикой, который с такой гениальной простотой был возведеп

Ф. Бэконом в области наук естествеппых» [70, стр. 14].
К. Милонов значительное место уделяет характеристике мета¬

физичности взглядов Бэкона, которую впдит в поисках неизмен¬

ных закопов природы [105, стр. 22] и в схематичности ппдук-

тпвных приемов [105, стр. 142—143]. Но его оценка диалектики

Бэкона, несмотря на нризпанио ее наивности, тоже достаточно

высокая. Милонов связывает признание диалектики в воззрениях

Бэкона с характеристикой их К. Марксом как содержащих в на¬

ивной форме зародыши всестороннего развития материализма.

Он показывает, что характеристика Маркса не противоречит ут¬

верждению Энгельса о том, что Бэкоп и Локк — основатели мета¬

физики в Новое время, и что английская буржуазная фплософпя
122

усвоила лишь метафизику Бэкона, отвергнув его диалектику

[105, стр. 172]. Последнюю Милонов видит в приемах критики

Бэконом догматизма, против которого Бэкон использует оружие

скептицизма. Но мнению Милонова, в данном вопросе Бэкон пре¬

восходит Декарта, так как последний, найдя исходный достовер¬

ный пункт своей философии, больше не нуждается в скептициз¬

ме, Бэкон же рекомендует использовать скептицизм как нро-

тивоядие от догматизма на каждом этаие научного исследования.

Бэкону здесь, но утверждению автора, нужно «сомнение для уве¬

ренности» [105, стр. 172].
Признавая идеализм Бэкопа в трактовке истории общества,

Милонов, вместе с тем, отмечает, что Бэкон указал на отдель¬

ные существенные факторы общественных изменений, в частности

на «одно из основных противоречий, двигающих науку», а именно

на противоречие «между закостенелой теорией и живой практи¬

кой», в котором Бэкон усматривал «источник всего своего учения»

[105,стр. 100].Но автор неправомерно сближает взгляды классиков

марксизма и Бэкона на соотношение свободы и необходимости,

теории и практики [105, стр. 116, 126, 132—133], недооценивая

принципиальное отличие диалектики Бэкона от диалектики марк¬

сизма. Подобная же оценка свойственна А. Варьяшу [78,

стр. 4, 5].
Б. Быховский в статье «Бэкон и его место в истории фило¬

софии» (1931 г.) говорит о необходимости классовой оценки тех

высказываний Бэкона, которые имеют внешнее сходство с положе¬

ниями марксизма. Хотя Бэкон и поставил вопрос о значении

практики для познания, но практические задачи науки для него

сводились к чисто техническому овладению природой и «были на¬

правлены на подчинение природы в целях не общечеловеческой,

а буржуазной культуры» [76, стр. 95].
С конца 30-х годов внимание односторонне концентрирова¬

лось на метафизических чертах философии Бэкона. В его сочине¬

ниях находили даже такую метафизику, какой у него нет. С. Суб¬

ботник приписывает Бэкону признание «первоначального божест¬

венного толчка» [119, стр. 105], а Г. Тымянский во вступительной

статье к изданию бэконовского «Нового Органона» (1935 г.) ут¬

верждает, что Бэкон был «далек от диалектического мышления» и

«стоял на позициях формальной логики» [16, стр. 57]. Это проти¬

воречит общеизвестному факту борьбы Бэкона против абстрактно¬

го мышления схоластиков, за содержательную разработку научных

понятий.
Некоторые диалектические идеи Бэкона эти авторы признают,

не употребляя, однако, само слово «диалектика». Г. Тымянскйй го¬

ворит о понятии активной и многокачественной материи в систе¬

ме взглядов Бэкона [16, стр. 49]. С. Субботник находит, что Бэкон

«высказывает соображения, которые в дальнейшем легли в осно¬

ву закона сохранения энергии» [119, стр. 106]. Он же отмечает

попытку Бэкона объединить эмпирический и рациональный мето¬
123

ды познашш [119, стр. 124], требование изучать предмет в раз¬

витии [119,стр. 147].
Из работ о Бэконе этого периода выделяются труды

Г. Ф. Александрова, который говорит о диалектике Бэкона более

смело. К ним примыкает статья «От издательства» в издании

бэконовского «Нового Органона» 1938 г. Характеризуя материа¬

лизм Бэкона как метафизический в своей основе, Г. Ф. Алексан¬

дров находит, вместе с тем, «живой запрос диалектических реше¬

ний сложных вопросов, запрос, который чувствуется во всех со¬

чинениях Бэкона» [67, стр. 14; 68, стр. 92]. В статье «От изда¬

тельства» указывается, что, несмотря на метафизику, материализм

Бэкона заключает в себе зародыши всестороннего развития, «в том

числе и известные элементы диалектики». «Глубокие проблески

диалектической мысли» встречаются в понимании движения, не¬

разрывной связи его с матерней, многообразия форм движения

[15, стр. VIII, IX].
Г. Ф. Александров отмечает взгляды Бэкона на самодвижение

материи, на борьбу противоположных начал в природе. Он нахо¬

дит диалектику и в учении Бэкона о причинности, которое обна¬

руживает «переход, т. е. связь форм друг с другом» [68, стр. 91].

Связи природы, указывает Александров, находятся в центре вни¬

мания Бэкона [68, стр. 78]. И, наконец, он обращает внимание

на антиформальный характер индукции Бэкона, которая требует

всестороннего охвата предмета [68, стр. 79]. И в статье «От из¬

дательства» говорится, что индукция Бэкона основана «на прин¬

ципе единства материи» [15, стр. XIII].
Тенденция к недооценке диалектики в трудах материали¬

стов XVII-—XVIII вв., в том числе в трудах Бэкона, стала

сдавать свои позиции лишь к концу 50-х — началу 60-х годов под

влиянием подъема историко-философской мысли в СССР и усиле¬

ния интереса к философскому наследию прошлого. «Без изучения

этого наследия, — утверждает X. Н. Момджан, — едва ли можно

рассчитывать на полное н всестороннее освещение истории и тео¬

рии диалектики». Ведь «материалистическая философия стихий¬

но тяготеет к диалектическому методу». Изучение материализма

Бэкона, Декарта, Дидро и других «полностью подтверждает ска¬

занное» [107, стр. 150, 151].
Советские исследователи послевоенного периода отказались от

односторонней трактовки философии Бэкона как только метафи¬

зической. В. Ф. Асмус, например, отмечает, что в рамках учения

Бэкона противоречие между диалектикой и метафизикой лишь

отражало сложность социально-политических и научпо-техниче-

ских условий его века. В. Ф. Асмус делает вывод о плодотвор¬

ности этого противоречия для учения Бэкона [71, стр. 140].

X. Н. Момджап относит Бэкона к числу тех материалистов прош¬

лого, у которых, несмотря на общую метафизическую направлен¬

ность, вызревали, хотя и стихийно, диалектические мысли, осо¬

бенно при объяснении явлений природы [107, стр. 150]. Диалек¬
124

тика Бэкона наряду с другими прогрессивными чертами его уче¬

ния становится предметом изучения. В «Истории философии»

(1957) приводятся слова К. Маркса о том, что для Бэкона пер¬

вичные «формы материи суть живые, индивидуализирующие,

внутренне присущие ей, создающие специфические различия сущ¬

ностные силы» [7, стр. 142], и сделан вывод: «В бэконовском ма¬

териализме проявляются, правда еще в наивной форме, элементы

диалектики» [90, стр. 365].
В. Голосовым в монографии «Очерки по нстории английского

материализма XVII—XVIII вв.» (1958 г.) напнсан раздел «Бэ¬

кон о деятельной материи. Элементы диалектики в учении Бэко¬

на о единстве материи и движения» [82, стр. 94]. Автор пишет:

«Представление о неразрывности материн и движения, о деятель¬

ной материи является краеугольным камнем» учения Бэкона [82,

стр. 9-7]. В «Истории философии» сказано, что учение об актив¬

ности материи выгодно отличает взгляды Бэкона от механицизма

[90, стр. 365]. «Главное у Бэкона,— утверждает Голосов,— в его

стремлении разработать понятие деятельной материи», рас¬

крыть механизм самопроизвольного движения в природе [82,

стр. 116].
В. Голосов утверждает, что слова К. Маркса о движении у

Бэкона как «жизненном духе», напряжении материи указывают

на борьбу различных материальных сил, на «стремление материи

освободиться от преобладания одного из видов движения, ведуще¬

го к установлению покоя». Не случайно, указывает автор, Бэкон

в «Новом Органоне» рассматривает различные виды движения как

«примеры борьбы» [82, стр. 106]. Бэконовскую «активную мате¬

рию» Голосов называет «глубоким зародышем диалектического

понимания реального мира как естественноисторического процес¬

са, движущегося борьбой» и «совпадением противоположностей»

[82, стр. 114].
Отмечая, что особо важное место в диалектике материализма

XVII—XVIII вв. занимала проблема связи материи и движе¬

ния, X. Н. Момджан утверждает: «В новых исторических усло¬

виях Фрэнсис Бэкон восстанавливал и развивал некоторые сторо¬

ны античной стихийной диалектики», в частности учение о само¬

движении материи. Развивая идеи Гераклита, Бэкон находит в

«мире огромную массу противоположностей..., которые враждеб¬

но сталкиваются и попеременно разрушают друг друга» [107,

стр. 152, 153]. Момджан указывает, что при этом внимание

фиксируется на наличии противоположностей и значительно

меньше улавливается их «единство, взаимопроникновение, взаи-

мопереходы». Однако, полагает автор, прн историческом подходе

к диалектике Бэкона, следует признать, что в то время «уже

констатация борьбы противоположностей была ступенью к диа¬

лектическому восприятию мира»; для XVII в. утверждение «о

непрерывном развитии материи есть диалектическая идея» [107,

стр. 153, 154].
125

М. Н. Мельвиль обращает внимание на понимание Бэконом

связи движения и покоя. Рассматривая движение как абсолют¬

ное, а покой как относительный, Бэкон обнаруживал «явные эле¬

менты диалектики» [104, стр. 36—37]. Идея Бэкона о неразрыв¬

ной связи материи, движения п формы и о взаимопревращении

материальных форм позволяет поставить вопрос о том, что «Бэкон

усматривал основу единства мпра в его материальности» [104,

стр. 20].
В. Голосов возражает против утверждения об одностороннем

пндуктпвизме Бэкона. В такой оценке, утверждает автор, «замал¬

чивается глубокая связь между началами диалектического мате¬

риализма н методом Бэкона, то коренное обстоятельство, что метод

познания, предложенный Бэконом, вытекал из существа опреде¬

ления материи как первичной и деятельной, нз его утвержде¬

ния единства материи и движения», пз универсальной взаимообу¬

словленности вещей [82, стр. 137].
В. И. Черкесов находит у Бэкона мысль о единстве логики и

теории познания, которая определяет магистральный путь разви¬

тия философии [97, стр. 70]. Г. В. Аптонов, оценивая место Бэко¬

на в истории логики и диалектики, утверждает, что Бэкон требу¬

ет «конкретного анализа мышления» [69, стр. 49]. Сверх того

Бэкон сумел «дать ряд ценнейших мыслей в области диалектики

суждений». К ним относится попытка «диалектического решения

вопроса о связи общего и отдельного, о переходе от отдельного

к общему» [69, стр. 60]. Показывая необходимость эксперимен¬

тального обоснования посылок силлогизма, Бэкон, по мнению ав¬

тора, вместе с тем показал ценность силлогизма для раскрытия

связи единичного, отдельного н общего. Суждение у Бэкопа —

мысль, выражающая объективное отношение, поэтому «логика его

совпадает с теорией познания». «Все это намечено Бэконом,

но не раскрыто до конца и не систематизировано» [69, стр. 45,

46].
По вопросу об отношении между различными формами мате¬

риализма советские исследователи в последние десятилетия при¬

ходят к выводу об известной исторической преемственности меж¬

ду ними. X. Н. Момджан утверждает, что, несмотря па метафи¬

зичность материализма Бэкона, Дидро и ряда других мыслителей

XVII—XVIII вв., между античным стихийно-диалектическим

материализмом и метафизическим материализмом Нового време¬

ни, а также между последним и диалектическим материа¬

лизмом, пе существует непереходимых границ и было бы «ошиб¬

кой отрицать преемственность диалектической мысли на качест¬

венно различных ступенях развития материалистической филосо¬

фии» [107, стр. 170]. Советские исследователи отмечают

преемственность между диалектическими идеями Бэкона п антич¬

ных мыслителей, Леонардо да Винчи, Ибн-Рошда, Д. Бруно [82,

стр. 69, 75, 81—83], они говорят о влиянии диалектических

идей Бэкона на творчество Дидро [107, стр. 152], Толанда, Прист-
126

лп [82, стр. 38], Фейербаха [77, стр. 107], подорвавших в извест¬

ной мере механистическое мировоззрение.
Пристальное внимание советских философов к диалектиче¬

ским идеям материалистов XVII—XVIII вв., в частности к

диалектическим идеям Бэкона, объясняется интересом к теорети¬

ческим источникам марксизма. Наиболее полно проблема иссле¬

дована в «Исторпп диалектики XIV—XVIII вв.» (1974) [89].
В буржуазной философской литературе диалектика Бэкона не

обойдена молчанием, хотя исследована слабее. Д. Гроутер видит

диалектику Бэкона в синтезе противоположных точек зрения.

Автор утверждает, что философия Бэкона «проникнута антитети¬

ческим, или диалектическим методом мышления. Его наиболее

глубокие афоризмы разрешают столкновение противоположностей».

Гроутер и жизненный путь Бэкона рассматривает как борьбу

между противоположными — активным и созерцательным — нача¬

лами [179, стр. 85].
Б. Фаррингтон находит диалектику в трактовке Бэкона тео¬

рии и практики. Он пишет: «Утверждение тождества теории и

практики» сделало Бэкона одним из пионеров исторической на¬

укп [171, стр. 45]. Немецкий философ Г. Шмидт замечает, что в

третьем афоризме первой книги «Нового Органона» [16, стр. 108]

«выражена диалектическая противоположность», здесь отождест¬

влено знание и могущество. Согласно Бэкону, с помощью зпания

человек господствует над природой. Но прп этом, утверждал

Шмидт, следует заметить ту «диалектическую топкость», что че¬

ловек пе только противостоит природе, но и принадлежит ей.

Поэтому каждая победа человека над природой есть в то же время

его победа над самим собой [198, стр. 483, 484]. Шмидт полагает,

что Бэкоп [16, стр. 119—120] предвосхитил кантовские апти-

номпп в трактовке пространства и времепи [198, стр. 494, 495].
Но, несмотря на то, что учение Бэкопа пе было чуждо диа¬

лектике, все же не следует забывать, что основные установки

его методологии являются метафизическими, направленными на

позпапие отдельных вещей. Пафос своей критики Бэкон направ¬

лял против умозрительности, т. е. универсальных построепий,

не опирающихся на исследование частностей. Его усилия погло¬

щены индукцией — методом, неотделимым от анализа, т. е. разло¬

жения тел на отдельные свойства и их исследования но отдель¬

ным причинным связям.

КРИТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ МЕТОДА БЭКОНА
Хотя Бэкон не сделал каких-либо фундаментальных естест¬

веннонаучных открытий (как, например, Галилей и Ньютон),

он может быть признан родоначальником опытных паук Нового

времени, потому что он выдвинул на первый план проблемы ис¬

следования природы, а его обшпрпая программа во многом пред¬

восхитила путп развития естествознания. Под влиянием производ¬

ства естествознание добилось успехов в конце XVI— начале XVII в.

Среди передовых ученых уже складывалось представление о том,

каким должеп быть паучный метод. Но в целом науке не хватало

идейной связи, продуманных организационных форм, надежного

метода исследования. Какая-либо отдельная научная дисциплина

пе могла решить общих проблем, их могла решить только филосо¬

фия. Бэкон сосредоточил впимание па проблемах методологии с

целью обеспечить дальнейший устойчивый прогресс естествозна¬

ния. Внимание к проблемам метода свидетельствовало, что оп

верно угадал переломный момент в развитии науки, когда резко

возросло влияпие естествознания на производство и па формиро¬

вание мировоззрения.
В методологическом обосновании науки Бэкон различал два

аспекта: 1) критический, рассчитанный на преодолепие препятст¬

вий к познанпю, коренящихся в его социальных н гносеологиче¬

ских особенностях; 2) позитивный, состоящий в обосновании не¬

обходимости введения нового метода п в его разработке. Крити¬

ческая часть должна предшествовать позитивной. Профессор Ба¬

зельского университета Г. Хойсслер правильно утверждал: «Еще

раньше чем Декарт Бэкон начинал философию с разрушительной

части, с радикального сомнения» [234, стр. 134].
Бэкон о субъективных особенностях познания. Буржуазные

историки философии, в особенности же те, которые придержива¬

ются юмпстской и пеокантпанской ориентации, рассматривают до-

юмовский период как век «догматической» философии, которая

якобы некритически исходила пз предпосылки о способности че¬

ловеческого разума познать объективную истину и строила все¬

объемлющие системы на этом основании. По их мнению, только

Юм, а вслед за ним и Кант «выяспплп далеко пе безграничный

характер познавательных способностей человека». Р. Эллис утвер¬
128

ждает, что Бэкон, «хотя и говорит часто об ошибках и недостат¬

ках чувств, однако так и не пришел к рассмотрению вопроса...

не ведет ли субъективный характер ощущений с необходимостью

к скептицизму, если не будут найдены более высокие осповапия

истины» [127, стр. 45]. Но на самом деле Эллиса и его едино¬

мышленников не удовлетворяют лишь материалистические выво¬

ды Бэкона, который не пришел к сомпению в познавательных

способностях человеческого разума.
В юмистской и неокантианской традиции сказывается не толь¬

ко недооценка методологических исследований докантовского ма¬

териализма, но и сознательное намерение принизить пх зпачение

для борьбы против догматизма и скептицизма. Это тем более оче¬

видно, что Эллпс высказал свое замечание при изложении зна¬

менитого учения Бэкона об идолах, в котором впервые в филосо¬

фии Нового времени подробно анализируются психологические и

некоторые социальные особенности познания.
В постановке вопроса о познавательных способностях материа¬

лизм Бэкона имеет решающее преимущество перед агпостицизмом

Юма и Капта, ибо исходит не только из «чистого» разума, но учи¬

тывает также объективные факторы, включая данные практики.
В отличие от схоластики, видевшей в познании результат

воздействия активного духа на пассивную материю, и от зарож¬

давшейся механистической философии, для которой познание

было результатом внешнего воздействия вещей на пассивную

душу («чистую доску»), Бэкоп рассматривал познание как про¬

дукт взаимодействия вещей и человека. Познание начинается со

свидетельства чувств, посредством которого скрытая сущность ве¬

щей, или их «форма», проявляется для человека. «Форма вещи,—

утверждает Бэкон,— есть сама вещь, и вещь не отличается от

формы иначе, чем явление отличается от сущего, или внешнее

от внутреннего, или вещь по отношению к человеку — от вещи

по отношению к вселенной» [16, стр. 223]. Задачу познания Бэ¬

кон видит в том, чтобы определить, какова вещь объективно,

т. е. «по отношению ко вселенной». Но исходить приходится

только из знания вещи «по отношению к человеку». Для дости¬

жения истины необходимо отделить в дапных органов чувств

объективное от субъективного. Бэкон считал необходимым иссле¬

довать способности человека, его чувства и разум не только с той

пх стороны, которая ведет к познанию истины, но и с той, кото¬

рая препятствует познанию. Так у него нашла выражение задача,

поставлеппая Сократом,— «познай самого себя!»,— которую Бэкоп

трактует материалистически. Ее решение для него не самоцель,

а лишь способ обоснования неограниченного прогресса науки.
Выступив против концепции сверхъестественного происхож¬

дения человеческого разума, Бэкоп отверг представления как о

его непогрешимости, так и о его бессилии. Он утверждал, что

«как бы ни были люди самодовольны, впадая в восхищение и
5 Ю. П. Михаленко
129

едва ли не преклонение перед человеческим духом, несомненно

одно: подобно тому как перовное зеркало изменяет ход лучей со¬

образно своей собственной форме и сечению, так и разум, под¬

вергаясь воздействию вещей через посредство чувств, при выра¬

ботке и измышлении своих попятий грешит против верности тем,

что сплетает и смешивает с природой вещей свою собственную

природу» [18, стр. 77]. Однако это вовсе не означает, что, соглас¬

но Бэкону, субъективные недостатки служат неодолимым препят¬

ствием познанию.
Буржуазная культура была в значительной мере враждебной

культуре феодально-церковной. Поэтому прогрессивные мыслите¬

ли Нового времени так много внимания уделяли критике пороков,

связанных с традиционными религиозно-философскими догмами и

с предрассудками, навязанными воспитанием, образованием и

обиходным языком. Но в отличие, например, от Локка, который

в известном понятии «чистой доски» рассматривал отдельного че¬

ловека изолированно от истории познания, абсолютизируя отли¬

чие своего учения от концепций прошлого, Бэкон пмел в виду

реального исторического человека с его унаследованной от прош¬

лого культурой.
Для Бэкона сознапие человека отпюдь не «чистая доска».

Он утверждает: «Ведь человеческий ум, затемненный и как бы

заслоненный телом, слишком мало похож на гладкое, ровное, чи¬

стое зеркало, неискаженпо воспринимающее и отражающее лучи,

идущие от предметов; оп скорее подобен какому-то колдовскому

зеркалу, полному фантастических и обманчивых видепий» [18,

стр. 322]. В самом деле, разве пе были фантастическими измыш¬

лениями догмы религии и теологии?
Сознание человека формируется воспитанием. С того самого

момента, утверждает Бэкон, когда ребенок начинает понимать

речь окружающих, оп впитывает в себя вместе с определенным

кругом представлений характерные для своего времепп и своей

среды предрассудки. А многие очень опасные ложные понятия

людям навязывают церковь и государство [173, стр. 108]. Чтобы

достичь истины, простого доверия к показаниям паших чувств,

«было бы достаточно, если бы человеческий разум был ровен и по¬

добен гладкой доске (1аЪи1а аЬгаза)». Но «умы людей настоль¬

ко заполнены, что совершенно отсутствует гладкая и удобпая поч¬

ва для восприятия подлинпых лучей вещей» [18, стр. 77]. По мыс¬

ли Бэкона, в сознании людей, которые не заботятся об «очище¬

нии интеллекта», господствуют ложные образы, или, как он их

называет, «призраки», или «идолы». Что касается «идолов», то

этим словом «мы обозначаем глубочайшие заблуждеппя человече¬

ского ума, влияние которых «заражает и извращает все восприя¬

тия интеллекта» [18, стр. 322].
Учение Бэкона об «идолах» имеет отношение к известному об¬

разу пещеры, с помощью которого Платон указывал на «несовер¬

шенство» человеческого познания. Но если Платоп с помощью
130

этого образа пытался дискредитировать обычный человеческий

разум, который якобы заключен в теле, как в темнице или в

пещере, и способен иметь представления лишь о тенях вещей,

а не о самих вещах, то Бэкон ставил задачу изучения «призра¬

ков» человеческого разума, чтобы освободить его от них и рас¬

чистить путь к познанию истины. Не идеализм Платона, а мате¬

риализм Эмпедокла, Гераклита, Демокрита, Эпикура и Лукреция

является подлинным античным источником бэконовской критики

«призраков». Уже Эмпедокл говорил об обмане чувств, которые

выдают ложные «призраки» за истину [42, стр. 26]. Бэкон ссыла¬

ется на Демокрита, который различал между «темным» и «свет¬

лым» познанием. Бэкон указывает на значение учения Геракли¬

та о ясном разуме как сухом свете, в противоположность влаж¬

ному свету, т. е. разуму, затумапенному страстями [129, стр. 226].

И это учение Гераклита, но его словам, «было благоприятным

предзнаменованием в самом начале философии» [173, стр. 71].
В.	Ф. Асмус указал на связь «идолов» Бэкона с терминоло¬

гией Эпикура. Но если для Эпикура «идолы» могут означать

истинные образы вещей, то для Бэкона они — глубочайшие за¬

блуждения [71, стр. 386]. Лукреций, следуя Демокриту и Эпику¬

ру, утверждал: «Есть у вещей то, что мы за призраки их почи¬

таем; тонкой подобно плеве, от поверхности тел отделяясь, в воз¬

духе реют они» [50, стр. 209]. Призраки вещей, согласно Лук¬

рецию, сочетаясь в воздухе, образуют ложные образы

[50, стр. 249].
Бэкон ссылается на Эпикура, указавшего, что люди порожда¬

ют идолов, представляя богов по своему образу и подобию.

В самом деле, замечает Бэкон, каждое чувствующее существо, по-

видимому, только свой внешний вид и считает красивым. Но по¬

добного рода ошибки мало чему научили людей [129, стр. 241].
Оба термина, которыми пользовался Бэкон, «призраки» и «идо¬

лы», употреблял Цицерон, ссылавшийся на Демокрита и Эпикура

[53, стр. 83].
По мнению У. Дюранта, на выбор Бэконом термина «идолы»

могла оказать влияние его неприязнь к пышной католической об¬

рядности, которую он характеризовал как идолопоклонство [146,

стр. 124].
Бэконовское «учение об очищении разума» [18, стр. 77] ока¬

зало влияние па виднейших мыслителей Нового времени. Неда¬

ром учение о «призраках» М. Мерсенн воспринял как главную

часть «Нового Органона». Вслед за Бэконом проблемой освобож¬

дения разума от пагубного влияния страстей, субъектив¬

ных склонностей, привычек, традиционных предрассудков занима¬

лись Декарт, Гоббс, Спиноза, Кондильяк и другие выдающиеся

материалисты. Влияние бэконовского учения об «идолах» не огра¬

ничилось XVII и XVIII вв. В наши дни американский про¬

фессор Р. Макайвер направляет его против идей маккартизма, ра¬

совой сегрегации п шовинизма [187, стр. 502, 504].
131
5*

Учение об «идолах», или «призраках», Бэкон отнес ко второй

части «Великого восстановления наук», к своему учению о методе

[18, стр. 77], ибо устранение препятствий к познанию со стороны

этих «ирнзраков» необходимо для успешного применения индук¬

ции. «Призраки и ложные понятия, которые уже захватили чело¬

веческий разум и глубоко в нем укрепились», затрудняют до¬

ступ истине. Они же преградят ей путь «при самом обновлении

наук ... если только люди — предостереженные — не вооружат¬

ся против них, насколько возможно». Поэтому учение о «призра¬

ках» в отношении индукции представляет собой то же, что и

«учение об опровержении софизмов — для общепринятой логики»

[16, стр. 115, 116].
Для успешной борьбы против «призраков» Бэкон считал важ¬

ным их детальное изучение и классификацию. Он проводил раз¬

личие между «призраками» врожденными и приобретенными.

Врожденные «присущи природе самого разума» [18, стр. 77], они

воздействуют на интеллект «или в силу самих особенностей об¬

щей природы человеческого рода, или в силу индивидуальной при¬

роды каждого человека, или как результат слов, т. е. в силу особен¬

ностей самой природы общения. Первый вид мы обычно называ¬

ем идолами рода, второй — идолами пещеры и третий — идолами

площади» [18, стр. 322]. Приобретенные же «призраки» «всели¬

лись в умы людей либо из мнений и учений философов, либо из

превратных законов доказательств» [18, стр. 77]. Это «идо¬

лы театра».
Можно предъявить немало претензий к классификации Бэко¬

ном заблуждений человеческого разума. Достаточно ли она полна

и строги ли ее деления? Не находятся ли, например, «призраки»

рода и пещеры в отношении субординации, а не координации?

На каком основании можно считать «идолы рынка» врожденными?

Не на том лн, что язык неотделим от общественной природы че¬

ловека? Нельзя ли отнести те или иные «идолы» сразу к несколь¬

ким видам? Например, представление о том, что Солнце движется

вокруг Земли, будет «идолом рода», если придерживаются види¬

мости; «идолом рынка», если находятся под впечатлением приня¬

тых оборотов речи («солнце восходит», «солнце заходит»); «идо¬

лом театра», если следуют учению Птолемея. Коперник мог бы

рассматривать мнение Птолемея как идол пещеры» [100,

стр. 61]. Но на все подобные вопросы ответ может быть только

один: никакая классификация столь сложных явлений, которые

Бэкон рассматривает в учении о «призраках», не может быть

законченной. Классификация Бэкона, несмотря на ее недостатки,

сыграла выдающуюся историческую роль в оценке субъективных

особенностей познания.
Но Бэкон, по-видимому, и не считал свою классификацию

«ирнзраков» совершенной и вполне законченной. Критика «идо¬

лов» в сочинениях Бэкона проделала определенную эволюцию.

В работе «О прогрессе учености» отсутствует деление на врожден¬
132

ные и приобретенные «призраки», отсутствуют и «призраки теат*

ра», которые стали наиболее существенным поздпейшим добав¬

лением. В работе «Очерк н аргументация второй части» та же

классификация, что и в «Росписи сочинения» [18, стр. 76—78].

Здесь всего три вида «призраков», которые делятся на врожден¬

ные и приобретенные, а приобретенные еще и на те, которые

происходят от ложных философий и от ложных способов дока¬

зательства. Последние два вида были объединены позднее в

«призраки театра». Зато отсутствовал весьма важный вид —

«призраки рынка». Здесь отчетливо проявилось дихотомическое

деление, характерное для некоторых диалогов Платона и популя¬

ризировавшееся в новое время П. Рамэ. Позднее Бэкон отказался

от этого принципа и невысоко отзывался о нем [18, стр. 348].
В работе «Валериус Терминус» уже налицо знакомое деле¬

ние «призраков» на четыре вида; 1) нации, или племени (рода);
2)	дворца (рынка, или площади); 3) пещеры и 4) театра. Но Бэ¬

кон не считал это перечисление исчерпывающим, завершив его

многозначительными словами «и т. д.» Кроме того, он утверждал,

что каждый из названных видов «содержит много подразделений»

[129, стр. 242]. И эта классификация «идолов» не была для Бэко¬

на окончательной, он даже допускал, что при освобождении от

старых «идолов» могут появиться их новые разновидности: если

попытаться отрешиться от «идолов постоялого двора», можно

пасть жертвой «идолов пути» [173, стр. 72].
Учение о препятствиях познанию встречалось уже у англий¬

ского философа XIII в. Роджера Бэкона. Высказывались предпо¬

ложения о заимствовании у него Ф. Бэконом учения об «идолах».

Но неизвестно, имел ли Ф. Бэкон возможность ознакомиться в руко¬

писи с работой Р. Бэкона «Ориз Ма]из» («Главный труд»), в ко¬

торой говорится о препятствиях познанию, опубликована же эта

работа была только в XVIII в. Между классификациями этих

философов очень мало сходства. Р. Бэкон счптал препятствием

познанию ненадежный авторитет, привычку, общепринятое мне¬

ние и сокрытие невежества. В окончательном варианте Ф. Бэкон

тоже называет четыре вида «призраков», но его классификация,

несомнепно, более всеобъемлюща и глубока. Это позволило Элли¬

су сделать вывод: «Ничто не является более ясным, чем то, что

существенные учения» Ф. Бэкона, включая учение о призраках,

«полностью его собственные» [127, стр. 89].
Задачу учения о «призраках» Бэкон видел не в их полном

искоренении, ибо они «не могут быть полностью удалены» из че¬

ловеческого разума. Если призраки приобретенные устранить

трудно, то врожденные и вовсе невозможно. Тем не менее ни те,

ни другие не составляют непреодолимой преграды для познания,

ибо, изучив их, можно нейтрализовать причиняемый ими вред.

Поэтому, утверждал Бэкон, «здесь нет извинения для скептициз¬

ма» [173, стр. 88]. Неоценимую помощь в критике «идолов» дол¬

жен оказать новый индуктивный метод: «Построение понятий и
133

аксиом через истинную индукцию есть, йесомйенйо, подлинйоб

средство для того, чтобы отвратить и удалить призраки» [16,

стр. 116].
В самом деле, ведь для Бэкона разум не подобен «чистой до¬

ске». Поэтому если на доске «нельзя написать новое, пока

не стерто старое, то в разуме нельзя стереть старое иначе, как

написав новое» [173, стр. 103]. Отсюда следует, что избавиться

от заблуждений можно, лишь заменив их истинными понятиями.
Вооружая разум против «идолов», Бэкон считал нужным

«указать их, отметить и изобличить эту враждебную уму силу»,

чтобы стало «ясным, что приносила с собой природа вещей и

что —- природа ума» [18, стр. 77—78], а для более детального

исследования «призраков» — говорить «о каждом из этих родов

заблуждений в отдельности, чтобы предостеречь разум человека»

[16, стр. 118]. Каждый род «призраков» оп подвергает детально¬

му анализу.
Бэкон о «призраках» рода, пещеры и театра. Что же такое

«призракп» рода? Это те препятствия познанию, которые «нахо¬

дят основание в самой природе человека, в племени или в самом

роде людей» [16, стр. 116], т. е. определяются устройством н

функционированием органов чувств и разума, «механизмом» эмо¬

ций и их воздействием на разум и чувства. Влияние этих «приз¬

раков» нашло выражение в попытках судить о природе «по анало¬

гии с действиями и поступками человека», подобных «ереси ант-

ропоморфйтов, родившейся в уединенных кельях глупых монахов»

[18, стр. 324].
Препятствия познапию обнаруживаются уже на его чувствен¬

ной ступени. Поэтому Бэкон решительно выступает против мне¬

ния Протагора, будто «чувство есть мера вещей». «Недостаточность

чувств,— продолжает оп,— двояка: они или отказывают нам в

своей помощи, или обманывают нас». Органы чувств бесполезны,

когда в силу их слабости от нас ускользает множество вещей;

и «это происходит либо вследствие тонкости тела, либо вследст¬

вие малости его частей, либо вследствие дальности расстояния,

либо вследствие замедленности или быстроты движения» [18,

стр. 76]. Так от непосредственного наблюдения ускользает то, что

называется изменением, которое по сути дела есть не что иное,

как движение мелких частиц.
Даже попытка воснолнить несовершенство органов чувств с

помощью приборов ипогда бывает недостаточно эффективной, и

«орудия для расширения и обострения чувств», хотя и приносят

определенную пользу, все же «немногого стоят» сами по себе

[16, стр. 121], ибо органы чувств способны и в этом случае об¬

манывать нас. Даже если чувство «схватывает» предмет, его сви¬

детельства «покоятся на аналогии человека, а не на аналогии

мира» [18, стр. 76], т. е. несут субъективную окраску.
Недостатки органов чувств, согласно Бэкону, осложняют по¬

знание, но, тем не менее, они не являются для него неодолимым
134

препятствием, ибо в показаниях органов чувств объективное мо¬

жет быть отделено от субъективного с помощью рационального

анализа, опирающегося на активное воздействие на предмет ис¬

следования с помощью экспериментов, т. е. «соответствующих це¬

лесообразно поставленных опытов». В борьбе против идолов рода,

коренящихся в особенностях органов чувств, Бэкон предлагал

прибегать к опытам: «Ведь тонкость опытов намного превосхо¬

дит тонкость самих чувств, хотя бы и пользующихся содействием

изысканных орудий» [18, стр. 76]. В эксперименте «чувство су¬

дит об опыте, опыт судит о природе и о самой вещи» [16, стр. 121].

При таком подходе, заключает Бэкон, мы не придаем чрезмерно¬

го значепия «непосредственному восприятию чувств самому по

себе» [18, стр. 77], а следовательно, и связанным с ним препят¬

ствиям познанию.
Анализируя проблему достоверности чувственного познания,

Бэкон не остановился на результате античного скептицизма: чув¬

ства недостаточны для позпапия в силу своего несовершенства.

С его точки зрения, чувства недостаточны для позпапия объектив¬

ной истины лишь «сами по себе», т. е. вне взаимодействия с

другими средствами позпапия, находящимися в распоряжении че¬

ловека. Здесь же обнаруживается превосходство материалистиче¬

ского истолкования опытного познания Бэконом пад субъективиз¬

мом и агностицизмом Беркли, Юма и пх последователей, для ко¬

торых было характерно рассмотрение эмпирической стороны

познания «самой по себе», а, следовательно, и абсолютизация ее

недостатков.
Показав, что ошибки восприятий можпо при определенных ус¬

ловиях устранить, Бэкон справедливо утверждает, что его крити¬

ка «идолов рода» направлена пе па дискредитацию познаватель¬

ной роли органов чувств, а на выяснение ее действительного

значения. Поэтому мы «предстаем бережпымп покровителями

чувств (от которых нужно всего искать в исследовании природы,

если только мы не хотим безумствовать), а ие малоопытпыми

истолкователями», так что «мы самим делом чтим и охраняем

чувства» [18, стр. 77].
А каким образом «призраки рода» порождаются свойствами

человеческого разума? Разум, замечает Бэкон, «оказывается го¬

раздо более склонпым к заблуждениям, чем чувства» [18, стр. 77].

Этот вывод, безусловно, паправлен против вознолнчеппя схоласти¬

ками спекулятивного мышления и принижения чувств. Вселенная

бесконечпа, разум же отдельного человека ограничен, «пз его ог¬

раниченности» как раз и вырастают «призраки» [16, стр. 122].
Так возникают те «идолы», которые связаны с антропоморф¬

ным взглядом па природу, усматривающим повсюду цели; конеч¬

ные причипы «имеют своим источником скорее природу человека,

нежели природу вселеппой, и, исходя пз этого источника, удиви¬

тельным образом искажают философию» [16, стр. 120]. Француз¬

ский философ Ж. Эска утверждает: «Бэкоп здесь положил нача¬
135

ло отрицанию антропоморфизма... первому шагу классической фи¬

зики». В этом он предвосхищает Декарта и Спинозу, которые

«нашли у Бэкона все элемепты своей критики конечных причин»

[230, стр. 32]. (Спиноза подвергает критике аптропоморфизм в

своей «Этике» [62, стр. 394—401]).
Бэкон указывает, что способность разума к абстрагированию,

отвлеченпю общего от частного и к систематизации, при неосто¬

рожном обращении, также может явиться источником заблужде¬

ний: «Человеческий ум по природе своей устремляется к отвле¬

ченному и текучее мыслит как постоянное» [16, стр. 121], он «по

своей склопности легко предполагает в вещах больше порядка и

единообразия, чем их находит», придумывая «параллели, соответ¬

ствия и отношения, которых нет» [16, стр. 118]. По сути дела

здесь Бэкон очень точно указывает гносеологический источник

схоластической метафизики — абсолютизацию абстракций.
В качестве примеров произвольной систематизации явлений

Бэкоп приводит такие восходящие к Аристотелю схоластические

представления о природе, как выдумка, что «в небесах все дви¬

жется по совершенным кругам», как произвольное определение

плотностей «элементов» — огня, воздуха, воды и земли — «один

на десять» [16, стр. 118]. Эти догмы укоренились в сознании

исключительно в силу длительного господства схоластики и за¬

трудняли развитие естествознания.
Бэкон не видит непреодолимых препятствий научному позна¬

нию в особенностях человеческого разума, указывая и здесь сред¬

ства преодоления «идолов». Против ограниченности разума отдель¬

ного человека он рекомендует объединение умственных усилий

многих людей, общественную организацию научной работы, пре¬

емственность научной деятельности многих поколений. Против

спекулятивных фантазий он предлагает новый индуктивный

метод.
Наконец, указывает Бэкон, «призраки рода» возникают «из

внушения страстей» [16, стр. 122], овладевающих духовной

жизнью человека. «Человеческий разум,— утверждает Бэкоп,—

не холодный свет, его пптают воля и чувства», а это порожда¬

ет субъективные искажения истипы. Многообразны страсти, губи¬

тельно влияющие на познание: «Человек скорее верит в истин¬

ность того, что предпочитает. Он отвергает трудпое, потому что

нет терпения расследовать; трезвое,— ибо оно угнетает надежду;

высшее в природе — из-за суеверия; свет опыта — из-за надмен¬

ности и презрения к нему, чтобы не оказалось, что ум погружа¬

ется в низменное и непрочное; парадоксы — из-за общепринято¬

го мнения. Бесконечным числом способов, иногда незаметных,

чувство пятнает и портит разум» [16, стр. 120]. Вслед за Бэко¬

ном для многих выдающихся мыслителей нового времени, напри¬

мер, для Декарта и Сппнозы, стало характерным исследование

искажающего влияпия аффектов на познание истины п способов

его устранения.
136

Познанию истины, продолжает Бэкон, часто вредит какое-ни¬

будь очень сильное впечатление, внезапно поразившее и заполнив¬

шее воображение. В таком случае и все остальное разум пред¬

ставляет себе таким же, как и то, что овладело им вначале

[ 10, стр. 119].
Далее, люди часто множат предрассудки из соображений пре¬

стижа, ибо, раз приняв какое-либо мнение, то ли в силу его рас¬

пространенности, то ли под влиянием какой-либо склонности, они

уже самолюбиво дорожат им и защищают его как нечто личное.

И в таком случае, «какова бы ни была сила и число обстоятельств,

свидетельствующих о противном, разум или не замечает пх, или

пренебрегает ими» [16, стр. 118].
Бэкоп направляет свою критику «идолов» этой разновидности

против религиозных предрассудков. «Таково,— утверждает он,—

основание почти всех суеверий — в астрологии, в сновидениях,

в предзнаменованиях, в божественных определениях и тому подоб¬

ном» [16, стр. 119]. Бэкон напоминает о наивной вере в рели¬

гиозные обеты, которые якобы предохраняют от кораблекрушения.

Верующие ссылаются на примеры спасшихся людей, забывая о

тех, кто при подобных же обстоятельствах погиб [18, стр. 323].
В сфере науки вредное влияние аффектов проявляется в том,

что разум легче «поддается положительным доводам, чем отрица¬

тельным, тогда как по справедливости он должен был бы одина¬

ково относиться к тем и другим». А это, безусловно, мешает ис¬

правлению ошибочных мпений и способствует укоренению дог¬

матизма, в силу чего в науках «то, что раз признано, заражает

и подчиняет себе остальное, хотя бы последнее было значитель¬

но лучше и тверже» [16, стр. 119].
Развитию познания, указывает Бэкон, мешает и чрезмерное

преклонение перед древними авторитетами. Здесь призраки рода

соприкасаются с призраками театра [16, стр. 150].
Бэкон предвидел, что методологические приемы старой фило¬

софии, которые приобрели прочность предрассудка, будут мешать

признанию разрабатываемых им новых методов, ибо «разум пле¬

нен и опутан привычкой» [16, стр. 235].
Хотя препятствия познанию, порождаемые эмоциями, нельзя

полностью устранить, однако наносимый ими ущерб Бэкон считал

возможным свести к минимуму, подвергая сомнению все, что

«особенно сильно захватило и пленило» разум [16, стр. 124]. Эф¬

фективным средством против вредного влияния аффектов должен

служить строгий метод, предписывающий испытывать научные

положения с помощью разпосторонпих доводов и «отрицательных

инстанций».
Бэкон считал «величайшим препятствием на пути движения

паук» то отчаяние, которое порождала схоластика, исключавшая

возможность новых открытий. В противоположность этому, Бэкон

стремился пробудить у людей надежду, культивировать положи¬

тельные эмоции, способствующие научному поиску [16, стр. 161,
137

102]. Гоббс, вслед за Бэконом, изучал психологические особен¬

ности, которые содействуют росту познания.
Второй род «призраков», выделенный Бэконом,— это «идолы

пещеры», коренящиеся в индивидуальных особенностях познания.

Бэкон ссылается па известный образ пещеры из произведения

Платона «Государство» [18, стр. 324]. Но если Платой невысоко

оценивал чувственное познание человека, то Бэкон стремится к

выяснению трудностей с целью их преодоления. Бэкон согласен с

Гераклитом, который «правильно сказал», что люди ищут знаний

в собственных малых мирах, а не в большом, или общем, мире.

Таковы схоластики, которые ищут истину не в изучении вещей,

а в «тайниках» своего ума. «Призраки пещеры,— утверждает

Бэкон,— суть заблуждения отдельного человека. Ведь у каждого

помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя осо¬

бая пещера, которая разбивает и искажает свет природы [16,

стр. 117].
«Призраки пещеры» происходят от присущих индивиду душев¬

ных и физических свойств, они зависят от воспитания, нрпвычек

и случайных обстоятельств. Таких призраков очень много, и Бэ¬

кон считает необходимым отметить лишь те, которые требу¬

ют «больше всего осторожности». Он подчеркивает, что мыслите¬

ли часто портят философию под влиянием занятий, которыми они

всего более поглощены. Так, Аристотель «свою натуральную фи¬

лософию совершенно предал своей логике и тем самым сделал

ее спорной и почти бесполезной» [16, стр. 122]. Подобная ошиб¬

ка настолько широко распространена, что до сих пор «естествен¬

ная философия еще не была чистой, а лишь отравленной и испор¬

ченной: в школе Аристотеля — логикой, в школе Платона — есте¬

ственной теологией, во второй школе Платопа, Прокла и дру¬

гих — математикой» [16, стр. 165]. Подобную же ошибку

допускали некоторые естествоиспытатели. Так, химики на основа¬

нии немногих опытов пытались создать всеобщую философию,

а физик У. Гильберт после усердного изучения магнита «тотчас

придумал философию, соответствующую тому, что составило для

него преобладающий интерес» [16, стр. 122].
Бэкон предостерегал против ошибочного способа судить о ми¬

роздании в целом по аналогии с более узким кругом предметов,

хотя бы и более известных. Но критика Бэконом методологических

основ натурфилософии Аристотеля ни в коем случае не оз¬

начает, что он ставит под сомнение зпачение логики Аристотеля

для анализа понятий. Он лишь указывает, что логика Аристотеля

была неправильно примепена к исследованию природы. Критика

Бэконом мировоззренческих выводов Гильберта также направле¬

на не против экспериментальных достижений последнего. В ис¬

следовании магнита Гильберт одним из первых успешно приме¬

нил экспериментальный метод. Его книгу «О магните» (Лондон,

1000) как «основанную на тщательнейших и обстоятельных экс¬

периментальных данных» [18, стр. 194] Бэкон высоко цепил;
138

но «Новая философия» Гильберта, с которой Бэкоп был зпаком в

рукописи, пе выходила за рамки старых, средневековых пред¬

ставлений [38, стр. 350], поэтому Бэкоп отпес ее к призра¬

кам».
Бэкон не только выясняет природу «идолов пещеры», но и

разрабатывает способы их преодоления. В помощь индукции он

привлекает «уединенные примеры». Это примеры чего-то необыч¬

ного в природе, встречающиеся при максимальном расширении

опыта о том или ипом предмете исследования. Они «весьма цен¬

ны, ибо они обостряют и оживляют исследование и врачуют ра¬

зум, испорчеппый привычкой и тем, что совершается обычпо» [16,

стр. 263].
Сходную роль должны играть и «отклоняющиеся примеры».

Это так называемые уродства; они «восстаповляют разум против

навыков» [16, стр. 264], разрушая предрассудки.
Следующий вид идолов Бэкон называет «призраками театра

или теорий» [16, стр. 127]. Оп избрал это название потому, что

спекулятивные философские системы пмеют определенное сходст¬

во со сценическими представлениями: сколько существует «фило¬

софских систем, столько поставлено и сыграно комедий, представ¬

ляющих вымышленные и искусственные миры» [16, стр. 117]. Как

и во всяком театре, философские сцены «более слажены и краси¬

вы и скорее способны удовлетворить желаниям каждого», нежели

реальность. Этого рода идолы «многочисленны и их может быть

еще больше» [16, стр. 127], «так как сказки такого рода могли бы

быть сложены и составлены» [16, стр. 117] в неограниченном ко¬

личестве. Бэкон указывает на разнообразие философских систем

античности, которое пыталась устранить христианская религия и

церковь.
Хотя призраки театра «не врожденны и не проникают в разум

тайно, а открыто передаются и воспринимаются из вымышленных

теорий и превратных законов доказательств» [16, стр. 126] и мо¬

гут быть поэтому пзгпаны из человеческого разума, Бэкон считает

излишним запиматься опровержением ложпых теорий — «призра¬

ков» по отдельпости, призпавая порочпыми сами принципы по¬

строения паук в прошлом, предлагая строить пауки на совершеп-

по повом, эмпирическом основании, а «те пелепые и как бы обезь¬

яньи изображения мира, которые созданы в фплософиях вымыс¬

лами людей, мы предлагаем совсем рассеять» [16, стр. 187].
В борьбе против «идолов театра» должны быть устрапепы п

норочпьте доказательства, которые «суть как бы защита и прикры¬

тие призраков». Бэкон показывает, что схоластическая философия

порочна как в своих оспованиях, так и по методу. Она не может

вести к познапшо природы, ибо пренебрегает фактическим изуче¬

нием вещей, систематическим накоплением и обработкой опыта;

ее метод культивирует только искусство оперирования термппа-

ми, ее способы доказательства «подчиняют мир человеческим раз¬

мышлениям, а размышлеппя — словам» [16, стр. 135].
139

Бэкон о «призраках рынка». Слова же сами являются источ¬

ником глубочайших заблуждений — «идолов рынка», или «идолов

общественной площади». Этот последний род «идолов» свидетель¬

ствует о всей глубипе понимания Бэкопом сложности познания.

Критика схоластики и ее античных источников («призраков теат¬

ра»), а также ходячих мнений («призраков пещеры») ха¬

рактерна для многих философов нового времени; спекуля¬

ция на трудностях чувственной ступени познания («идолах рода»)

свойственна берклеанству и юмизму, на особенностях рациональ¬

ной ступени познания — кантианству. Бэкон же в учении об

«идолах» не только охватывает все это разнообразие проблем,

но и ставит вопрос о трудностях познаппя, связапных с его ре¬

чевой формой. Последний вопрос стал особенно актуальным в

XX в., в связи с бурными успехами математической логики. Он —

предмет излюбленных спекуляций различных школ «логического

анализа». Для гносеологических проблем философии нового вре¬

мени Бэкон с материалистических позиций намечает основатель¬

ные решения, не доступные для идеалистических систем XVII—

XX вв. Немецкие философы Г. Кнапп и Ф. Таше указывают, что

разработка Бэконом проблематики «рынков площади» «напомина¬

ет об аналитико-лингвистической философии» [207, стр. 298].
Проблема теоретико-познавательной роли языка была постав¬

лена еще в античности. Во времена Бэкона эта проблема приоб¬

рела особую остроту в связи с критикой методологических основ

схоластики, которая превратилась в чисто словесную ученость.

Внимание схоластиков было поглощено словами, а не вещами и

мыслями. Замыслив реформу наук, Бэкон должен был показать,

что роль слов в познании природы не следует преувеличивать в

ущерб роли фактов и понятий о вещах.
«Призраки рынка» непосредственно связаны с «призраками

театра». Ложные абстракции, полученные путем спекуляций, при¬

годны не для понимания природы, а для спора и служат, следо¬

вательно, «для общения между людьми в силу соответствия и

участия человеческих умов в такого рода ошибках» [129, стр. 244],

слова же способны прикрывать дефекты спекуляций, породивших

такое множество заблуждений.
«Призраки общественной площади» возникают в силу необхо¬

димости пользоваться словами, с помощью которых люди обмени¬

ваются своими мыслями, т. е. «из взаимной связанности и сооб¬

щества людей». Поэтому, утверждает Бэкон, мы называем эти

призраки, «имея в виду порождающее их общение и сотоварище¬

ство людей, призраками рынка» [16, стр. 117].
Эта разновидность «призраков» «тягостнеевсех» [16,стр. 124],.

и понятно почему. «Призраки театра» можно преодолеть с по¬

мощью научной критики, и одну философскую систему можно за¬

менить другой. «Призраки рода» врождепы и их невозможно

устранить полностью, но все же изучение их источника

позволяет людям свести приносимый ими вред к минимуму. На¬
140

конец, образование, уравнивающее знания людей, позволяет за¬

щититься от «призраков пещеры». «Призраки» же площади неот¬

делимы от общественной природы человека. «Люди верят,— раз¬

вивает свою мысль Бэкон,— что их разум повелевает словами.

Но бывает тт так, что слова обращают свою силу против разума»

[16, стр. 124]. Бэкон показывает, что язык — продукт и средство

совместной умственной деятельности — становится в какой-то мепе

препятствием для нее. Не поняв прпроды языка, человек не в

силах «помешать обманчивому и чуть ли не колдовскому харак¬

теру слова, способного всячески сбивать мысль с правильного

пути, совершая пекое насилие над интеллектом, и, подобно татар¬

ским лучникам, обратно направлять против интеллекта стрелы,

пущенные им же самим» [18, стр. 325]. И. С. Нарский заметил,

что Бэкон поставил проблему «лингвистического отлучения» и его

преодоления в своей критике «призраков общественной площади»

[111, стр. 32].
Бэкон ставит вопрос о происхождении значения языковых тер¬

минов и выражений. «Идолы площади», утверждает он. прони¬

кают в «человеческий разум в результате молчаливого логовопа

между людьми об установлении значения слов и имен» [18,

стр. 325].
Договорная теория была связана с номиналистической тради¬

цией в английской философии. Номинализм, по словам Маркса,

«служил первым выражением материализма» [7, стр. 142]. Бэкон

пспользовал номинализм против схоластического «реализма», вос¬

ходившего в Платопу и учившего о том, что значение слов обла¬

дает сверхъестественным происхождением, в силу чего слова яко¬

бы способны непосредственно выражать вечную и неизменную

сущность вещей. Схоластики подкрепляли эту точку зрения ссыл¬

ками на священное писание, согласно которому прачеловек Адам

еще в раю раз и навсегда установил значение слов, дав всем

тварям имена, «каждому сообразно его природе» [18, стр. 70, 90].
Критикуя «реализм», Бэкон доходит до его первоисточипка —

теории языка Платона, полагавшего, что «правильные» имена,

соответствующие сущностям вещей, способпы давать лишь очень

редкие среди людей «законодатели имен», владеющие диалекти¬

ческим искусством определения попятий [59, стр. 422, 423, 425].

Именно против Платона выступил Бэкон, утверждая, что мпеппе,

будто «уже с самого начала имена отнюдь не давались вещам

произвольно, а сознательно выводились из значения и фупкции

вещи», призвано прикрыть произвол в трактовке предмета [18,

стр. 333-334].
Но позиция Платона была более гибкой, чем схоластический

«реализм». «Правильные» имена он связывал с вечными и неиз¬

менными «идеями». Таковы, по его мнению, «имена, установлен¬

ные для того, что существует вечно» [59, стр. 433]. Для вещей

же изменчивых и преходящих Платон готов был допустить, что

«имена — это результат договора» [59, стр. 482].
<41

Выбор термина «пдолы рынка» мог быть подсказап Бэкону

изучением Платона, у которого бог Гермес «ловок обмапыватъ

словами, он же покровитель рынка, а все эти занятия связаны с

властью слова» [59, стр. 448].
Договорную теорию языка поддерживали Демокрит [53, стр.

151] и Аристотель. Последпий утверждал: «Всякая речь имеет

значение, но не по природе, а ... вследствие соглашения» [24,

стр. 25]. Договорная теория рассматривает значения слов как от¬

носительные и изменчивые, как продукт более или менее произ¬

вольного соглашения между людьми. Эта теория сыграла опреде¬

ленную положительную роль. В самом деле, вещи, как и наши

представления о них, подвержепы изменению; пзмепчпвы поэто¬

му и значения слов. Связав какое-либо слово с определенной ве¬

щью, люди не только призпают зпачепием этого слова ту истипу

о вещи, которой они обладают в данный момент, но молчаливо со¬

глашаются признать его зпачепием всякое будущее пстпппое зна¬

ние о ней.
По замечанию Бэкона, как язык, так и вещи, о которых люди

высказываются, подвержены изменению. Расхождения между сло¬

вами и обозначаемыми ими вещами возникали особенно часто при

коренных социальных изменениях, при переходе от феодализма

к буржуазному строю. Имущественные отношения становились

буржуазными, а регулирующие их нормы оставались старыми,

феодальными. Выступая за отмену устаревших феодальных норм,

Бэкон указывал в парламентской речи, что они потеряли свою

былую роль, ибо «слово остается, а вещь исчезает» [133,

стр. 358]. В том факте, что различпые люди в разное время вкла¬

дывают в одни и те же слова различный смысл, и заключена

возможность обмана нашего сознания нашим языком.
Но платоновская теория языка, связывавшая значения имеп

с «идеями», не была во всех отношениях порочной. Значения

слов и языковых выражений определяются той истиной о вещах,

которую они призваны выразить. Эти зпачения, следовательно,

в известном смысле объективно обусловлены и пе могут опреде¬

ляться совершенно произвольно. Но Бэкоп ведь припимоет поми-

налистическую гипотезу лишь с серьезпътмп оговорками. Оп вовсе

пе считает, что зпачения слов устанавливаются совершенно про¬

извольно в результате некоего формального соглашения. Слова

для него приобретают значепие лишь путем «молчаливого» дого¬

вора, что подчеркивает стихийный характер формирования их

значений в процессе общения между людьми. Если, папример,

ученые предлагают свои определения вновь вводимых паучпьтх

терминов, то последние становятся элементами языка только в

том случае, если они будут приняты и закреплены в языко¬

вом общении, которое производит отбор обществеппо необходи¬

мого.
Человек пользуется языком для передачи информации, чтобы

убедить в чем-либо других людей пли ввести их в заблуждение.
142

Но возможности, которые предоставляет язык, могут быть исполь¬

зованы отдельным человеком лишь пе полностью в силу общест¬

венного характера языка, массовости его носителей, повседневно

формирующих и изменяющих его. Бэкоп совершенно определенно

указывает на стихийное участие массы людей в формировании

языка: «Люди объединяются речью. Слова же устанавливаются

сообразно разумению толпы» [16, стр. 117], большая часть

слов «имеет своим источником обычное мненпе и разделяет ве¬

щи по линиям, наиболее очевидным для разума толпы» [16,

стр. 12 \].
Значения слов, складывающиеся в повседневном обиходе,

приноравливаются к так называемому здравому смыслу. Они не

являются научно выработанными и по необходимости несовершен¬

ны. «Поэтому плохое и нелепое установление слов удивительным

образом осаждает разум» [16, стр. 117]. Если язык формируется

«исходя из уровня понимания простого народа», то в том случае,

когда ученые пытаются пересмотреть значения слов, чтобы точнее

выразить истину, «слова становятся помехой» [16, стр. 124]. По¬

этому легче дать совет говорить, как простой народ; думать же,

как мудрецы, чем так поступать, ибо этому препятствуют приня¬

тые значения слов [18, стр. 325].
Систематизацией «призраков площади», которую предложил

Бэкон, позднее воспользовался Гоббс, продолживший бэконовскую

критику религиозно-схоластических предрассудков. «Призраки,

которые навязываются разуму словами,— говорит Бэкон,— быва¬

ют двух родов. Одни суть названия несуществующих вещей

(ведь подобно тому, как бывают вещи, у которых нет названия,

потому что их не замечают,— так бывают и названия, которые

лишены вещей, потому что выражают вымысел)». Таковы понятия

«судьба», «первое движение» и «другие выдумки такого же рода,

которые проистекают из пустых и ложных теорий». Здесь очевид¬

ца непосредственная связь «идолов площади» с «идолами театра».

Для преодоления тех и других «достаточпо постоянного опровер¬

жения и устаревания теорий» [16, стр. 125].
Призраки этой разновидности порождают все религиозные раз¬

ногласия и споры, ибо это споры о вещах, которых нет: «Люди

сами создают несуществующие противоречия и облекают их в но¬

вые слова» [19, стр. 357—358].
Другая разновидность «призраков рынка» связана с названи¬

ями существующих вещей, но это названия «неясные и плохо оп¬

ределенные»; значение этих терминов «происходит из плохих и

невежественных абстракций», «необдуманно и необъективно» от¬

влеченных от вещей. Имепно потому что этот вид «призраков»

происходит пз плохих и невежественных абстракций, он «сло¬

жен и глубоко сидит». Понятия, имевшие хождение в науке того

времени, были неопределенны, а зачастую и самопротиворечивы.

Например, под «влажное», которое определялось как то, что «лег¬

ко распространяется вокруг другого тела» [16, стр. 125], попа-
143

далп наряду с водой и воздух, и огонь, и многие другие ве¬

щества.
Придавая большое значение точному выражению значения

слов, Бэкоп предложил создание так называемой философской

грамматики, которая в отличие от грамматики обычной исследо¬

вала бы «пе аналогию между словами, но аналогию между слова¬

ми и вещами, т. е. смысл» [18, стр. 333]. Бэкон выдвигает тре¬

бование строгости определения научных терминов. Оценивая вы¬

соко характерный для точных наук, в особенности для математи¬

ки, метод строгого и непротиворечивого выражения — точного

определения исходных терминов и строгого построения на их ос-

пове системы знания,— Бэкон полагал, что этот метод должен

быть принят каждой научной дисциплиной, чтобы она была в со¬

стоянии излагать мысли «простой и незапутанной речью» [16,

стр. 199]. Он ссылался на Платона, который «неплохо сказал» о

научной роли определений, об умении «определять и разделять»

понятия [16, стр. 258]. Не только определение, но и разделение,

а именно разграничение свойств вещей, а следовательно,

и разграничение понятий, играет существенную роль в методе Бэ¬

кона. Гоббс, как и Бэкон, признал значение научных определе¬

ний. В преимущественно синтетическом методе Гоббса определе¬

ние как исходный пункт синтеза играет даже большую роль, чем

у Бэкона.
Несмотря на признание значения определений для точного вы¬

ражения мысли, Бэкон, однако, не считал этот метод достаточным

сам по себе для естествознания, интересы которого он ставит на

первое место. Полагая, что определения, «предпосылаемые изло¬

жению той или иной науки (по разумному примеру математиков),

способны исправлять неверно понятое значение слов», он все же

замечает, что «все это оказывается недостаточным для того, что¬

бы помешать» обману нашего сознания словами, хотя обычно и

считается «лекарством от этой болезни». Ведь «и сами определе¬

ния состоят из слов, и слова рождают слова» [18, стр. 325], пре¬

вращаясь в болезнь познания, в споры относительно слов [16,

стр. 124], когда бесчисленные толкования слов «прямо насилуют

разум» [16, стр. 117]. Поэтому указанная «болезнь», по мысли

Бэкона, «нуждается в каком-то более серьезном и еще не приме¬

нявшемся лекарстве» [18, стр. 325]. В этом пункте, как и во

многих других, Бэкон противопоставляет свою научную програм¬

му старой спекулятивной философии. Он находит это новое «ле¬

карство», чуждое последней, в эмпирическом способе проверки

языковых значений. «То, что в наблюдении не определено и

смутно, — утверждает он, — в представлении ложно и неверно»

[16, стр. 166]. Чтобы устранить путаницу в значениях слов, их

определения должны быть «привязаны» к строго установленным

фактам, исключающим возможность разногласий; «необходимо

дойти до частных явлений, их рядов и порядка» [16,

стр. 124-125].
144

Идеалистическая философия, магия, алхимия и астрология

были скорее фантастическим, чем научным отражением мира. На¬

уку предстояло заново построить на прочном основапии опыта.

Бэкон вводит эмпирический принцип как обоюдоострое оружие,

как средство не только построения новой научной теории, но и

ниспровержения порочной старой. Принцип верификации, провер¬

ки научпой теории в опыте и фальсификации ложных спекуля¬

ций указанием на несоответствие опыту отнюдь не является

изобретением новейшего позитивизма, для которого характерно

лишь неправомерное использование этого прицппа для «распред¬

мечивания» философии, попытки представить ее коренные вопро¬

сы как псевдопроблемы. Все рациональное в принципе верифи¬

кации разработано родоначальником английского материализма

и опытных наук нового времени. Например, Бэкон заметил, что

«выдумка Аристотеля... о следовании кометы за какой-нибудь

звездой уже давно лопнула», так как «опыт явно показывает

неправильное движение комет» среди звезд па небе [16,

стр. 275].
Одна из существенных причин крушения неопозитивистской

программы «проясненпя» значений языковых терминов и выраже¬

ний — в стремлении чисто по-юмистски свести эти значения без

остатка к фантам, игнорируя роль понятий. Поскольку невозмож¬

но указать факты, непосредственным отображением которых яв¬

ляются такие абстракции, как «материя», «объективная необхо¬

димость», постольку неопозитивистские «аналитики» объявили их

бессмыслепными. Бэкоп избегает этой ошибки; основоположник

эмпирического принципа не повинен в эмпирическом редукцио¬

низме, полагая, что слова относятся к вещам не непосредственно

и обозначают, как правило, не отдельные вещи, а выражают наши

мысли или понятия о них. Значения языковых терминов и вы¬

ражений, утверждает Бэкон, определяются целым рядом факторов:

1) собственным значением слова; 2) намерением произносящего;
3)	пониманием воспринимающего [134, стр. 258]. Функция язы¬

ка состоит в том, чтобы «человек мог сделать понятным» то, что

оп имеет в виду [133, стр. 271].
В принципе эмпиризма Бэкон видит средство фальсификации

лишь ложных абстракций, а наряду с этим и средство обоснова¬

ния, или верификации, научных понятий. Вслед за Аристотелем,

который в работе «Об истолковании» [24, стр. 23] «правильно

говорил, что слова — это знаки мыслей», Бэкон утверждал, что

слова «это символы и знаки понятий», понятия же составляют

«душу слов», поэтому, если понятия «дурно и опрометчиво от¬

влечены от вещей, смутны и недостаточно определены и очерче¬

ны, короче, если они порочны во многих отношениях, то все

рушится» [18, стр. 74, 298; 16, стр. 110].
Язык выполняет служебпую роль в познании. Языки «являют¬

ся лишь носителями знания» [129, стр. 229], они служат «для

выражения познания» [129, стр. 222] и для «передачи познания»
145

[132, стр. 128]. Вместе с тем общественная и теоретико-познава¬

тельная роль языка, по Бэкону, необычайно велика. Язык оказы¬

вает на развитие познания не только отрицательное воздействие

(в «идолах площади»). Философ говорит о языке как об орудии

научного прогресса, о благословенном «даре языков, которые яв¬

ляются не чем иным, как двигателями знания» [18, стр. 127].

Поэтому в своей системе наук он отводит видное место учению о

языке, этом искусстве «передачи, или сообщения и выражения

того, что найдено, о чем вынесено суждение и что отложено в

памяти» [18, стр. 330]. В идеях Бэкона о познавательной роли

языка, о языке как средстве общения, о материализации мысли

в языке мы находим плодотворные зародыши будущего всесторон¬

него развития материализма, закладывающие основы научной

теории языка.
Специфической формой буржуазного общения, становившегося

в эпоху Бэкона все более характерным для передовых страп

Европы, был товарный обмен. Философ не удержался от близко¬

го буржуазному сознанию сравнения языковых знаков с денеж¬

ными знаками товаров. В языковом знаке, по его утверждению,

мы видим «своего рода денежный знак интеллигибельных ве¬

щей, и было бы полезно знать, что, подобно тому как монеты

могут делаться не только из золота и серебра, так можно

чекапить и другие знаки вещей помимо слов п букв» [18,

стр. 332].
Исследуя историю языка, Бэкон обратил внимание на про¬

грессивный процесс перехода от знаков-эмблем, сходных с обозна¬

чаемыми ими вещами, к чисто формальным знакам — буквенному

письму. Прогресс состоял в переходе от неограниченного числа

знаков-эмблем, «ибо их должно быть столько же, сколько суще¬

ствует корневых слов» [18, стр. 332], к небольшому числу, всего

лишь нескольким десяткам формальных знаков, сочетания кото¬

рых способны выразпть все богатство мысли. Именно в этом по¬

следнем виде язык и стал мощным средством науки.
Бэкон указывал, что язык дает возможность научного обще¬

ния между поколениями, искусственного увеличения объема па¬

мяти и т. д.; так как язык служит единственным средством выра¬

жения мысли, без него не было бы и ее развития. Бэкон

напоминает слова Фемистокла о том, что речь подобна ковру,

когда он разостлан и узор выступает на нем ясно; тогда как

мысль — это тот же ковер в свернутом виде. Речевое выражение

«проясняет» мысли, с его помощью человек острит свой ум, как

острят нож о камень; хотя этот последпий сам и пе остер [19,

стр. 412—413].
Научное познание было бы певозможпо без языка еще п пото¬

му, что язык, позволяя фиксировать мысли в некоей материаль¬

ной форме, служит средством накопления значительного объема

научной информации, сопоставления мыслей и их обработки. Язы¬

ковое выражение мысли «сводит интеллигибельное к чувственно¬
146

му» [18, стр. 329]. «Основным вспомогательным средством памя¬

ти,—утверждает Бэкоп,— является письменность. Вообще следует

понять, что память без такой помощп не может справиться с ма¬

териалом достаточно обширным и сложным» [18, стр. 326—327],

ибо «слова, произпесенпые устно, улетают, а паипсанные остают¬

ся» [18, стр. 332].
Указав, что Бэкон развивал идеи о языке античных мыслите¬

лей, немецкий философ К. Вайманн называет Бэкона предше¬

ственником осповоположника «философии языка» в новое время

А. Гумбольдта [213, стр. 498].
Анализ Бэконом языковой формы познания особенно важеп в

связи с его борьбой против схоластики, которую он рассматривал

как чисто словеспую учепость.
Критика Бэконом умозрительности — коренного порока схола¬

стики. Бэкоп полагал, что песостоятельпость методов схоластики

определялась отсутствием направленности на изучение природы

и на удовлетворение практических нужд людей.
Он сделал обзор научному ипструмептарию схоластики: это и

высказывания древних авторов, и общепринятые понятия, и ка¬

жущееся естественным согласие ума; это связность системы поня¬

тий и установление основных принципов, к которым сводятся

остальпые положения наукп; это очевидные показания органов

чувств и, наконец, обобщение, в котором не встречается противо¬

речащего случая,— «таковы были пути познания истины, и ни

один из них не является абсолютным и непогрешимым» [132,

стр. 149].
Схоластики не обладали критерием, с помощью которого мож¬

но было бы отличить истинные методы от ложных. Такой кри¬

терий должен был бы отправляться от самих вещей. Но поглощен¬

ные теологическими спекуляциями схоластики мало заботились

об исследовании природы, удовлетворяясь сведениями, почерпну¬

тыми из сочппеттий древних авторов, прежде всего из естественно-

паучпых трудов Аристотеля, и стремясь приспособить эти сведе¬

ния к религиозпьтм догмам. Бэкон утверждает, что схоластики

«отвергают азбуку природы» [18, стр. 119] и «нет ничего уди¬

вительного, еслтт природа пм пе открывалась» [18, стр. 78].

Пренебрегая углублеппьтм изучением природы, схоластики през¬

рительно относились к опыту. За основу натурфилософии они

принимали «какие-то слухи об опыте... и приписали им все же

значепие законного свидетельства» [16, стр. 166]. Их наблюдения

«не многочисленны и тте глубоко почерпнуты» [16, стр. 152],

поэтому в обобщениях они могли претендовать не на достовер¬

ность, а лишь па правдоподобие. В схоластических системах

речь шла скорее пе о том, каковы вещи на самом деле, а о том,

какими отпт могли бы быть соответственно некоторым предвзятым

прпппипам.
Не умея оценить значение опыта для позпания природы, схо¬

ластики полагались на умозрительное решение проблем, на сплы
147

«чистого» разума, который в их употреблении, по замечанию

Бэкопа, «скоро устает от опыта» и «стремится подняться к наи¬

более общему, чтобы там успокоиться» [16, стр. 111 —112]. Умо¬

зрительность состоит не только в произвольном оперировании

имеющимися абстракциями, но прежде всего в произвольном об¬

разовании самих абстракций. Для правильного образования абст¬

ракций необходимо наличие двух полюсов — разума и данных

опыта. Но схоластики пренебрегали детальным анализом опыта и

систематическим восхождением от частного к общему. Они пере¬

ходили от поверхностного опыта сразу же к абстракциям напвыс-

шей общности, обращая внимаппе по преимуществу «на исследо¬

вание начал вещей и последних оснований природы» [16,

стр. 133]. «Высшие же и самые общие аксиомы (которые у нас

имеются),— писал Бэкон,— умозрительны и отвлеченпы, п у них

нет пичего твердого» [16, стр. 170].
Этот способ, предопределенный теологическими интересами

схоластиков и их пренебрежением к практическим целям науки,

Бэкон называл «антиципациями» (предвосхищениями) природы

в отличие от ее истолкования, т. е. установления причинных за¬

конов. «Антиципации» были связаны с фантастическими представ¬

лениями о природе.
Умозрительности, присущей и античной фплософии, ее спеку¬

лятивным приемам исследования природы Бэкон дает такую харак¬

теристику: «Какая форма исследования и открытия была у древ¬

них,— об этом и сами они заявляют и это видно из самой внешно¬

сти их писаний. Она состояла лишь в том, чтобы от каких-либо

примеров и частностей (прибавив обычные понятия и, быть мо¬

жет, некоторую часть общепринятых суждений, более всего при¬

шедшихся по вкусу) воспарить к наиболее общим заключениям

или к основам наук», а из них уже выводить частные положе¬

ния. «А когда выдвигались и проводились новые примеры и ча¬

стности, противоречащие их мнениям, они их искусно подчиняли

своей системе посредством тонких различений или нового разъяс¬

нения своих правил пли же наконец попросту отводили посред¬

ством исключений. Причины же тех частных вещей, которые им

не противоречили, они упорно и трудолюбиво приводили в соот¬

ветствие со своими началами... и эта склонность воспарять к наи¬

более общему погубила все» [16, стр. 188].
Вслед за Бэконом Декарт подвергал критике способ рассужде¬

ния древних философов и схоластиков, которые, по его словам,

пытались «одним прыжком взобраться на верх здания, пренебре¬

гая ступенями лестницы», т. е. опытом [46, стр. 95].
Бэкон утверждал, что спекулятивный метод вел к непра¬

вильной оценке познавательных способностей. Оп направил свою

критику не только против схоластиков, но и против Платона,

который полагал, что опыт служит лишь толчком для деятель¬

ности разума, для «воспоминания» прирожденной разуму истины.

Таким образом, по словам Бэкона, умозрительный способ рассуж-
148

деппя основан па «отчуждении разума» от опыта, он подчиняет

опыт «предвзятой схеме истолкования» [173, стр. 66, 82].
Согласпо Платону, истина доступна лишь разуму, осво¬

божденному от пут опыта, окрыленному разуму, который

парит в поднебесье [60, стр. 182, 185]. В противоположность этому

Бэкоп считал нужным придать разуму «не крылья, а скорее сви¬

нец и тяжести» [16, стр. 170]. Еще раньше этот аргумент вы¬

двинул против умозрительной философии Монтень, утверждая,

что мы «вопреки распространенному мнению, большей частью

нуждаемся в нашей умственной деятельности скорее в свинце,

чем в крыльях» [56, стр. 49].
Спекулятивность вела к теоретической бесплодности схоласти¬

ки, ибо в ее понятиях «нет ничего здравого ...Все они вымышлены

и плохо определены» [16, стр. 110]. Но если сами понятия «будут

плохо п произвольно абстрагированы от реальных явлений, то раз¬

рушится все здание» [18,стр. 298].
Схоластика была бесплодна также практически, так как аксио¬

мы средней общности, дедуцированные из предвзятых общих

принципов, не могут быть истинными. Но вся польза науки для

практики, по словам Бэкона, «заключается в открытии средних

истин» [16, стр. 133], ибо «бог всегда все совершает в природе

только через вторичные причины» [18, стр. 93].
Развивая свою мысль, Бэкон указывал, что «коренные ошиб¬

ки, сделанные при первых усилиях ума», бывает трудно испра¬

вить впоследствии [16, стр. 114], да схоластики и не пытались

сделать это, предпочитая «сражаться за ложное» [16, стр. 233].

При обнаружении новых, противоречащих их произвольным гипо¬

тезам, фактов они пытались подогнать их под старые догмы и

спасти последние «посредством какого-либо прихотливого разли¬

чения, между тем как истиннее было бы исправить саму аксиому»

[16, стр. 113]. Отсюда «бесполезная утонченность», «пустое умо¬

зрение или пустые споры» [18, стр. 112—113]. Произвольные об¬

щие принципы служили для схоластиков в качестве «твердой оси,

вокруг которой должны вращаться рассуждения». Это путь ско¬

рый, но «не ведущий к природе, а предрасположенный к спо¬

рам и приспособленный для них» [18, стр. 75].
Античпой диалектике, указывал Бэкон, также был свойствен

спекулятивный характер. «Но это зло еще увеличила диа¬

лектика своими пышными диспутами», сразу устанавливая

«некие общности, отвлеченные и бесполезные» [16, стр. 112].
Произвольные обобщения, мало пригодные для истолкования

природы, были необходимы для диспута в форме диалога, как

его исходные принципы, не подлежащие обсуждению. В силу это¬

го обстоятельства диалектика способствовала закреплению ходя¬

чих предрассудков. Диалоги Платона содержат примеры примене¬

ния диалектики для умозрительного доказательства, а аристоте¬

левская «Топика» излагает теорию диалогического диспута.

Именно эффективность диалектики в этом ее виде для целей по¬
149

лемики, игравшей важпуго роль в жизни древнегреческого поли¬

са, закрепила господство умозрительного метода в античной фи¬

лософии. А ввиду пригодности этого метода для теологических

спекуляций он на мпогпе столетия стал осповным в средневеко¬

вой схоластике.
Несостоятельность спекулятивного метода при «объяснении»

природы была видна из того, что попытка перепрыгнуть от по*

верхностного опыта к наиболее общим научным положениям,

на первый взгляд уводившая в сферу «высших материй», в дей¬

ствительности оставляло разум па почве обыденного опыта п пов¬

седневных понятий. Бэкон утверждает: «То, что до сих пор от¬

крыто науками, лежит почти у самой поверхности обычных по¬

нятий» [16, стр. 111].
Этот недостаток спекулятивной философии особенно бросается

в глаза в одном пз ее папболее значительных образцов, а именно

в сократических диалогах Платона, в которых он устами своего

учителя Сократа анализирует справедливость, красоту и другие

понятия, известные каждому человеку и сложившиеся в личном

опыте. Такой анализ Платой вслед за Сократом счптал способом

установить скрытый смысл философских, этических и эстетиче¬

ских категорий. Традиция критики спекулятивного метода, восхо¬

дящая к Бэкону, не угасла п в современной английской эмпириче¬

ской философии. С точки зрения Б. Рассела, диалог «является

хорошим средством выявления истины» лишь в том случае, если

предмет носит скорее чисто логический, чем фактический харак¬

тер. В результате на таком пути можно прпйти к определению,

лучше всего соответствующему принятому словоупотреблению,

по это будет «лишь лингвистическое открытие» [115, стр. 112],

а не какое-либо открытие в области фактов, ибо фактическую

основу открытий «невозможно вставить в диалог без большой

искусственности» [115, стр. 110]. Так, данные, полученные с по¬

мощью микроскопа, нельзя установить посредством диалогов,

к которым прибегали Сократ и Платон.
Диалектику, соотвотствепно ее первоначальпому определепию,

Рассел необходимо связывает с формой диалога, или диспута,

но он неправомерно использует критику спекулятивного метода

для дискредитации пе только античной диалектики, по и любой

иной.
Пренебрегая опытом, разум схоластиков, по выражению Бэко¬

на, «не знает удержу», «искажает природу вещей и себя самого

и, стремясь к далекому, он всякий раз оказывается где-пибудь

поблизости» [17, стр. 14]. Оставаясь в плену обычпых понятий,

схоластики отдавалп предпочтение познанпю, осповаппому па тон¬

костях здравого смысла, в противоположность тому, которое добы¬

то в «глубоких рудниках» прпроды, опыта п эксперимента и кото¬

рому «в пекоторьтх пунктах случается противоречить здравому

смыслу» [129, стр. 503]. Основным источником вульгаризации

философских понятий служила также религия.
150

Бэкон справедливо указал на то, что непригодность спекуля¬

тивного метода для познания природы была связана с преувели¬

ченным представленном об эвристической роли силлогистики, ин¬

тенсивное развитие которой в античности было вызвано потребно¬

стями того же диспута. Силлогистические приемы были весьма

основательно разработаны древнегреческими мыслителями и де¬

тально изложены в аристотелевских «Аналитиках». Силлогистика,

как и дедуктивные методы вообще, продолжала более или менее

успешно разрабатываться позднее. Эти методы составляли ос¬

новной предмет логических исследований. До сих пор, указывал

Бэкоп, «в обычной логике почти вся работа строится вокруг сил¬

логизма» [18, стр. 75].
Но силлогистика как учение о «чистых» формах мышления

оперировала готовыми понятиями. Нуждаясь в общих положени¬

ях как исходных принципах дедукции, силлогистика отвлекается

от способа образования научных положении, она не компетент¬

на в выработке тех понятий, которыми оперирует. Поэтому Бэкон

утверждает: «Силлогизм не приложим к основам науки, он бес¬

плодно прилагаем к средним аксиомам, так как далек от тонко¬

сти совершенства природы» [16, стр. 110].
Однако внешне строгая логическая форма, которую спеку¬

лятивные философы придавали своим натурфилософским рассуж¬

дениям, была способна породить иллюзию глубины и содержа¬

тельности их понятий, хотя они представляли собой не более,

чем поверхностные мнения о природе. Имея в виду заблуждение

этого рода, Бэкон говорит: силлогизм «подчиняет себе мнения,

а не предметы». «Логика, которой теперь пользуются, скорее слу¬

жит укреплению и сохранению ошибок, имеющих свое основапие

в общепринятых понятиях, чем отысканию истины. Поэтому она

более вредна, чем полезна» [16, стр. 110].
Подвергая критике научную функцию силлогистики, Бэкон

стремился показать, что дедукция вне связи с опытом, экспери¬

ментом и индукцией недостаточна для познания законов приро¬

ды. Но не следует думать, что он вообще отвергал силлогистиче¬

ское доказательство. Еще Ж. де Мэстр, который видел в силлоги¬

стике единственное орудие науки, обвинил Бэкона в том, что тот

якобы его разрушает [185, стр. 36]. Ж. де Мэстр пытался таким

способом дискредитировать историческое значение материализма

Бэкона. С тех пор подобные утверждения, несмотря на всю их

нелепость и несоответствие действительной позиции английского

материалиста, широко распространены в буржуазной философии

[127, стр. 66; 151, стр. 225].
В своих выражениях Бэкон порой крайне решителеп, по па са¬

мом деле он имел в виду лишь ограниченность силлогистики, ко¬

торая недостаточна, вне связи с другими научпыми средствами,

для постижения законов природы. Именно в этом смысле он от¬

вергал «доказательство посредством силлогизмов, потому что оно

действует неупорядоченно и упускает из рук природу» [18,
151

стр. 74]. Гегель высоко оценил критику Бэконом старого умозри¬

тельного «метода рассмотрения явлений, в котором разум ткал

паутину схоластико-арпстотелевских понятий». При этом Гегель

совершенно верно заметил, что Бэкон восставал «не против умо¬

заключения вообще», а против той формы, в которой оно приме¬

нялось в схоластике [35, стр. 221, 223].
Дополнить учение о формах правильного мышления методом

образования истинных понятий и уже к этим последним приме¬

нять силлогистическое доказательство — вот в чем видит Бэкон

назревшую проблему. Поэтому В. Ф. Асмус утверждает, что кри¬

тика Бэконом силлогистики перипатетиков выдвигала «перед

наукой и перед логикой важнейшую задачу: преодолеть

разрыв между логической формой и содержанием» [71,

стр. 404].
Бэкон признавал значение силлогистики как искусства опери¬

ровать понятиями в вопросах, основанных на противоречивых

мнениях, таких, как гражданские, судебные и другие, и даже

усматривал в силлогистическом умозаключении необходимость,

роднящую его с математическим доказательством, ибо «никто не

может сомневаться в том, что содержания, совпадающие со сред¬

ним термином, совпадают между собой (в этом заключена некая

математическая достоверность)» [18, стр. 74]. Тем не менее он

стремился защитить естествознание от чрезмерных претензий сил¬

логистики быть единственным или хотя бы основным способом

познания природы. Именно преувеличенное представление о воз¬

можностях силлогистики порождало презрение к опытным мето¬

дам естествознания и практическим результатам науки.
О результатах, к которым вел на деле метод «антиципаций»,

или предвосхищений природы, можно судить по содержанию

«Физики» Аристотеля, полной фантастических утверждений о

природе, против которых развивающемуся естествознанию приш¬

лось вести длительную и упорную борьбу. Таковы были утвержде¬

ния о том, что скорость падения тел пропорциональна их весу,

что тела небесные, в отличие от земных, движутся по «совер¬

шенным» круговым орбитам, что звездный мир состоит из сущно¬

сти иной, чем мир подлунный. Какова роль силлогизма при

образовании подобных положений? Рассмотрим пример. Небесные

тела вечно движутся по круговым орбитам. Но вода и земля па¬

дают вниз, а воздух и огонь поднимаются вверх. Следовательно,

небесные тела не состоят пз земли, воды, воздуха и огня, а из

некоей пятой сущности.
Это умозаключение правильно по форме, но вывод ложен,

ибо ложны посылкп, как обобщения, основанные на поверхностном

опыте. Схоластики упорно держались за подобные выводы вопре¬

ки новым наблюдениям и экспериментальным данным. Ошибки

натурфилософии Аристотеля не могут поставить под сомнение

его исследования в силлогистической логике. Но в кругах естест¬

воиспытателей складывалось предубеждение и против самой
152

силлогистики, хотя винить следовало бы ее неправомерное упот¬

ребление в той области, где она непригодпа.
Бэкон всеми силами стремился вызвать и утвердить публич¬

ное презрение к словесной учености схоластиков, которая, пыта¬

ясь «открыть истину в споре», а не «в новом предмете» [129,

стр. 498], разлагается на ряд «лающих» и «червивых» вопросов.

Схоластики «рассуждениями побеждают и подчиняют себе про¬

тивника», а не «делом природу» [18, стр. 74]. Их наука «пло¬

довита в спорах, но бесплодна в делах». У них мы находим «беско¬

нечные повторения одного и того же». Но все их споры не

разрешают затруднений, а «укрепляют и питают» [18, стр. 63,64]

эти затруднения.
Но не одни схоластики были повинны в сведении науки к

искусству полемики *. Тому же самому способствовали деятели

религиозной реформации, вызвав взрыв религиозных споров, по¬

глотивших лучшие научные силы своего времени. Чтобы подкре¬

пить свою позицию в борьбе против Рима, Лютер, по замечанию

Бэкона, «пробудил всю аптичность», взывая к ее помощи. Его

современники слишком много усилии тратили на филологические

изыскания и риторические упражнения, они «начали больше охо¬

титься за словами, чем за содержанием», за украшением речи,

чем «за весомостью содержания» [129, стр. 283, 284]. Такого

рода ученость также была чужда исследованию природы. Она со¬

четалась с преобладанием спекулятивных построений у мыслите¬

лей эпохи Возрождения, несмотря на пробуждение у них интере¬

са к опытному исследованию природы. Следует заметить, что

Бэкон как истинный сын эпохи Возрождения и «правоверный»

протестант тоже разделял в какой-то мере недостаток напыщен¬

ного красноречия, прибегающего к ярким метафорам и эпитетам,

обильному цитированию античных источников, красноречия, рас¬

считанного на то, чтобы завладеть вниманием читателя. Лишь

последующие философы-эмпирики Локк, Юм и другие выработали

краткий и точный стиль изложения.
Свой индуктивный метод Бэкон счптал в корне отличным от

схоластической индукции через простое перечисление, выводы ко¬

торой всегда мог опрокинуть первый противоречащий пример.

Индукция служила способом вспомогательным в спекулятивном

методе и разделяла все его недостатки. Не придавая большого

значения исследованию природы, схоластики не заботились о том,

чтобы вооружить естествознание научной теорией и методом.
Зачатки эмпирических наук существовали паряду со схола¬

стикой и, в значительной мере, независимо от нее. Ученые-эмпи¬

рики в своем большинстве были беспомощны в методологическом

отношении. Если схоластики обручили разум с пустыми понятия¬
* Своим союзппком п борьбе за реформу наукп Бэкон не счптал п П. Рамэ.

Если Рамэ видел цель в «изобретении» новых аргументов, то Бэкоп —

в технических изобретениях [210, стр. 291].
153

ми, то эмпирики — с голым опытом [132, стр. 120]. «Такой эмпи¬

рический путь пе мепее тщетеп, чем схоластический» [132,

стр. 153—154]. «Смутный и руководящийся лишь собой опыт»,

не направленный истинным методом, «есть чистое движение па

ощупь и скорее притупляет ум людей, чем осведомляет их» [16,

стр. 168].
Ввиду отсутствия научной теории и метода элементы подлин¬

ного знания о природе сочетались с массой фантастических пред¬

ставлений, неизбежных при господстве религии. Уже философия

Пифагора, замечает Бэкон, «была полна суеверий», именно она

породила «чудовища воображения», которые позднее фигуриро¬

вали в школах Платона и мпогпх других [132, стр. 42]. Сама

религия была источником вымыслов о чудесах отшельников и му¬

чеников. Когда же обстоятельства проясняются, замечает Бэкон,

то эти вымыслы расценпваются как обман духовенства п способ¬

ствуют дискредитации религии [129, стр. 287—288].
К фантастике, которая есть «порча философт» [16, стр. 361],

Бэкон относил и представления о том, что все силы и тела в

природе действуют на основании скрытых симпатий и аптипа-

тий. Если ои при классификации видов движеппя все же причис¬

лил к ним «симпатии и антипатии» материи, то для того, чтобы

остаться верным своему правилу: избегать введения новой терми¬

нологии, отпугивающей читателя, но в старый способ выражения

вкладывать новый смысл [18, стр. 218]. Упрекать его за это —

значит спорить о термпиах. Этот прием, который, возможно, оправ¬

дывался тактическими соображениями идейной борьбы в свое вре¬

мя, может ввести в заблуждение относительно подлинной точки

зрения Бэкопа. Но в действительности, не отказываясь от антро¬

поморфного способа выражения, Бэкон и в данном случае

выступает против антропоморфных представлений.
Согласно Бэкону, одна из первоочередных задач пауки — осво¬

бодиться от вымыслов. Эта работа подобна «труду Геракла, очис¬

тившего авгиевы конюшни», она сохраппт лишь то, что совершен¬

но естественно [132, стр. 43], и устранит «все, что вступает в

очевидное противоречие с физическими основаниями» [18,

стр. 230]. Но Бэкон предостерегает против того, чтобы в ходе

этой «геракловой чистки» вместе с вымыслами и суевериями утра¬

тить какпе-лпбо цепные, по недостаточно проверенные наблюде¬

ния. Пример тщательного отбора фактов и отделения достоверно¬

го от вымышленного подает, по его мнению, Аристотель в своей

«Естественной истории животных».
Ф. Ланге выразил попытку, характерную для многих буржуаз¬

ных философов, дискредитировать материализм Бэкона, обвиняя

его в «пенаучности» в заимствовании многих суеверий у магии и

алхимии [98, стр. 160]. Но эта попытка несостоятельна. На самом

дело Бэкоп различал цели этих дисциплин и способы их осуще¬

ствления. Он считал подлинной целыо паук рост человеческого

могущества путем проникновения в тайны природы. Благодаря
154

стремлению к этой цели алхимия и магия сумели в какой-то

мере поддерживать свой престиж, выигрывая по сравнению с

практически бесплодной схоластикой. Алхимия и магня восходили

к дохристианской традиции, их сторонники полагали, что «всемо¬

гущество бога» пе исключает могущества и чудес природы,

которые они даже противопоставляли «чудесам святых». Они

стояли вне официальной науки, а католическая церковь преследо¬

вала их. В эпоху Возрождения при пробуждении интереса к прак¬

тическим результатам науки алхимия и магия стали популярны.

Дань им отдали передовые мыслители и естествоиспытатели

Д. Кардано, Т. Парацельс, П. Северин и другие. В тезисе «чело¬

век — слуга и истолкователь природы» Бэкон соглашался с целя¬

ми магии и алхимии, выразив антихристианскую тенденцию. Но он

же резко осуждал фантастическую «теорию» магии и алхимии, по¬

пытки осуществить свои цели мистическими средствами.
Среди алхимиков Бэкон находил своих союзников еще и пото¬

му, что они больше, чем схоластики, ценили опыт. Он хвалит •

Парацельса и Северина за то, что они «возвысили свой голос»

в пользу опыта [173, стр. 71]. Только благодаря опыту, хотя

они и имели в виду опыт бессистемный, случайный, алхимикам

удалось кое-чего достигнуть в науке, подготовив почву для химии

нового времени. «Не следует все-таки отрицать,— писал Бэкон,-

что алхимики изобрели немало и одарили людей полезными от¬

крытиями» [16, стр. 153], но если бы они опирались на истин¬

ную теорию и правильный метод, то их успехи были бы значи¬

тельнее.
Высокую оценку Френсис Бэкон дал экспериментальной

деятельности своего однофамильца. Характеризуя алхимиков, он

утверждал, что «среди них имеется стоющая группа, не совсем

порабощенная своими теориями, которая пытается тонким приме¬

нением механики расширить область открытий. Одним из них был

Роджер Бэкон» [173, стр. 67]. Р. Бэкон выдвинул понятие «на¬

туральной магии», задачу которой он видел в том, чтобы осуще¬

ствить цели алхимии и магии — омоложение, превращение видов

животных и растений, превращение «низких» металлов в золо¬

то — путем познания естественных, а не мистических свойств ве¬

щей. Ф. Бэкон воспользовался термином «натуральная магия»,

выразив долг своему предшественнику, для обозначения той части

естествознания, цель которой — практические приложения. Он же

унаследовал его девиз «знание — сила».
Несмотря на высокую оценку отдельных выдающихся пред¬

ставителей, магия и алхимия подвергнуты Ф. Бэконом суровой

критике. Если кто-либо рассмотрит деятельность алхимиков, утвер¬

ждал он, «что более любопытно, чем здраво», «оп, пожалуй, при¬

дет в сомнение, чего эти работы более достойны — смеха или

слез». «Алхимик вечно питает надежду», относя неудачи «к своим

собственным ошибкам», а не к порочности своих методов и «тео¬

рий» и «потому до бесконечности повторяет опыт», всякий раз
155

бесплодно. В «дебрях опыта» они отыскивают что-либо лишь

благодаря удаче, а не умению [16, стр. 153].
Общий вывод, к которому приходит Бэкон, оценивая методы

науки прошлого, неутешителен: «Как науки, которые теперь име¬

ются, бесполезны для новых открытий, так и логика, которая

теперь имеется, бесполезна для открытия наук». Это вызывает

необходимость разработки нового, подлинно научного метода [16,

стр. 110].
Критика Бэконом догматизма. Важнейшую причину длительно¬

го застоя в науках Бэкон совершенно справедливо усматривал

в господстве схоластического догматизма с закрепляющими его

традициями, организационными формами функционирования на¬

уки и методами ее преподавания. Критика догматизма Бэконом

имеет непреходящее историческое значение. Она подводит итог

той критике, которая была направлена в адрес схоластики и по¬

лучила развитие в эпоху Возрождения; она же закладывает осно¬

вы критического духа философии Нового времени. Недаром крити¬

ка такого рода стала знаменем прогрессивной философии (Де¬

карт, Спиноза, Гоббс, Локк, деятели французского Просвещения).
Критика Бэконом схоластики сохраняет значение для борьбы

против любых форм догматизма, ибо родоначальппк английского

материализма первым в истории философии Нового времени дал

всесторонний анализ средневековой схоластики в целом — этого

классического п наиболее глубоко укоренившегося вида догматиз¬

ма, имеющего за собой традицию тысячелетнего господства,

освященного непререкаемым авторитетом господствующей хри¬

стианской религии, не имеющего равного по широте распростра¬

нения и по силе поддерживающих его материальных, политиче¬

ских и духовных средств.
Догматизм, как правильно заметил Бэкон, был неотделим от

господствовавшего в античной философии умозрительного метода,

который в сфере естествознания был приспособлен лишь к упоря¬

дочению известных фактов, а не к установлению новых. Наи¬

больших успехов в античности достигла астрономия, которая

опиралась на наблюдения, накопленные в течение предшествую¬

щих столетий вавилонскими астрономами. Математизировав аст¬

рономию, Птолемей поднял ее от голой эмпирии «до уровня,

непревзойденного на протяжении 15-ти столетий» [203,

стр. 54].
Но самым энциклопедическим умом среди древних греков был

Аристотель, он систематизировал не только логические знания

древности, но и дал умозрительные обобщения в метафизике,

физике, космологии, биологии, метеорологии и других областях,

стремясь представить каждую из них как тесно связанную систе¬

му понятий, выводимых из наименьшего числа посылок. Подоб¬

ную же систематизацию в геометрии осуществил Евклид. В силу

слабого развития техники и экспериментальных средств широкое

накопление новых фактов было невозможно осуществить вплоть
156

до позднего средневековья. Поэтому система наук, завещанная ан¬

тичными мыслителями, сохранялась в основных чертах на протя¬

жении более полутора тысяч лет.
Бэкон в работе «Опровержение философий» утверждал, что вс©

наши познанпя — это «просто сохранившиеся фрагменты древне¬

греческой философии». Они могут быть сведены к трудам Ари¬

стотеля, Платона, Гиппократа, Галена, Евклида и Птолемея. На¬

учное богатство человечества — это «личная собственность» этих

немногих мыслителей [173, стр. 106]. В их взглядах не содер¬

жалось указания на дальнейший научный прогресс. Не только

софисты Протагор, Горгий, Гиппий и другие «претендовали на то,

что знают все» [173, стр. 111], но и Аристотель «считал свою

работу исчерпывающей» [18, стр. 273].
Догматизм, полагал Бэкон, был закреплен длительным господ¬

ством древнегреческой научной традиции, воспринятой древнерим¬

скими, а затем арабскими философами и схоластиками, приспосо¬

бившими ее к христианской теологии. Даже мыслители Ренессанса

стремились прежде всего к ее восстановлению, и только позднее

появились признаки расхождения с ней. Б. Фаррингтон замечает,

что эта традиция «все еще занимала высокое положение в уни¬

верситетском образовании Англии в период Реформации», ее пре¬

стиж был колоссален, хотя она и не могла дать толчок есте¬

ствознанию, ведущему к господству над природой [174, стр. 19].
Бэкон правильно указывал на влияние христианской религии

и церкви как на один из основных источников догматизма. Като¬

лическая церковь требовала единообразия в истолковании и обо¬

сновании догматов религии, а также в трактовке философских

проблем, исключающего открытую борьбу мнений. Потому-то Бэ¬

кон и утверждал, что «общее согласие — самое дурное предзнаме¬

нование в делах разума» [16, стр. 144]. В философии Аристотеля,

например в его учении о первопричине, римская церковь искала

авторитетное подкрепление монотеизма. Бэкон утверждал о кано¬

нах Тридентского собора: «...мы обязаны Аристотелю многими

пунктами нашей веры» [132, стр. 442].
Древнегреческой философии до Аристотеля было свойственно

разнообразие мнений и их борьба, которая препятствовала закреп¬

лению ошибок. Это разнообразие было в какой-то мере устране¬

но еще Аристотелем, способствовавшим тем самым утверждению

догматизма. Аристотель, по словам Бэкона, ревниво относился к

учениям других философов, уподобляясь оттоманскому султану,

который не чувствовал себя в безопасности, пока был жив хотя

бы один из его братьев [16, стр. 134]. Но вряд ли тот, воскли¬

цал Бэкон, кто обрек человечество на интеллектуальное рабство,

может быть назван его благодетелем [173, стр. 107].
Догматики, утверждал Бэкон, это «те, которые легко прихо¬

дят к окончательным утверждениям». Не заботясь о развитии

познания, схоластики «делают науки докторальными и догматиче¬

скими». Догматизм — это некритическое отношение к авторитетам,
157

которое «Подавляет разум» и делает пауки бесплодными [16,

стр. 134]. Бэкон отнюдь пе отрицал вообще значение авторитетов,

необходимость усвоения наследия, оставленного великими мысли¬

телями прошлого. Но при этом важно было, по его мысли, соблю¬

сти меру, которую схоластики нарушали. Некритическое отноше¬

ние к авторитетам прошлого в корне подрывало всякие попытки

прогресса в пауке; оно превратило древние авторитеты в источ¬

ник не совета, а диктата, который вызывает «скорее послуша¬

ние и подчинение, чем согласие» [16, стр. 144].
При господстве догматизма был нарушен принцип научной

преемственности, который, по мысли Бэкона, предполагает не

только стремление учеников развивать принципы своего учителя,

но н заботу последнего о том, чтобы воспитать в учениках кри¬

тическое отношение к своим словам. «Сейчас науки преподносят¬

ся для того, чтобы быть принятыми на веру, а пе для исследова¬

ния и дальнейшего развития» [132, стр. 163]. Ученые стремятся

не к тому, чтобы сказать новое слово в науке, а к славе второго

сорта — лучшего систематизатора, интерпретатора и т. д. Но воды

не могут подняться выше своего источника. «Так и познание,

заимствованное у Аристотеля и огражденное от свободы исследо¬

вания, не поднимется» выше оставленных им знаний [129,

стр. 290]. Декарт этому аргументу, направленному против пери¬

патетиков, придал несколько иную форму: «Они, что плющ, кото¬

рый не стремится подняться выше деревьев, поддерживающих

его; зачастую, добравшись до их вершины, он даже свешивается

вниз» {46, стр. 311].
По мнению Бэкона, спекулятивный метод вел к догматизму

еще и потому, что был связан с совершенно определенными

способностями, результаты же его применения были недоступны

строгой проверке и могли быть приняты только на веру. Потому-

то чары древних писателей «столь связали мужество людей, что

они, словно заколдованные, не смогли привыкнуть к самим вещам»

[16, стр. 151]. Умозрительные системы Платона, Аристотеля и

других выглядели более значительными у своих создателей, у их

же преемников они теряют свой блеск и величие.
Бэкон отмечал, что упрочению догматизма способствовала

постановка научной работы и преподавания, косные мнения, по¬

рядки и обычаи упиверситетов, занятия в которых почти полно¬

стью ограничены изучением трудов нескольких признанных авто¬

ров [129, стр. 502]. В университетах Европы, утверждает он,

сейчас учат только верить и «прежде всего верить тому, будто

кто-то знает то, чего он на самом деле пе знает» [132, стр. 120].

По его мысли, «в нравах и обычаях школ, академий и колле¬

гий», которые предназначены для служения науке, на самом деле

«все оказывается противным движению наук вперед... нелегко мо¬

жет кому-либо прийти в голову обдумывание и созерцание того,

что отличается от привычного». Более того, если кто-либо устре¬

мится к новому, то от «общения с другими он не получит для
158

себя ничего полезного» и убедится, что «эта деятельность и отва¬

га составляют немалое препятствие в снискании благополучия.

Ведь в местах такого рода занятия люден заключены, как в

темнице, в писаниях некоторых авторов. А еслп кто-либо пе сог¬

ласится с ними, то он будет тотчас обвинен, как бунтарь и

алчный до перемен человек» [16, стр. 160].
Бэкон решительно выступал за естественнонаучный прогресс,

хотя и отличался склонностью к политическому компромиссу.

Буржуазия, став уже экономически господствующим классом,

еще надеялась удовлетворить свои политические интересы путем

соглашения с существующей властью, но опа не могла пожертво¬

вать своими хозяйственными интересами, а следовательно, и сво¬

бодой естественнонаучных исследований, связанных с технически¬

ми приложеппями.
Преисполненные тщеславия, утверждает Бэкон, догматики «за¬

ботятся только о том, чтобы их паука расценивалась как совер¬

шенная и чтобы все оставшееся до сих пор не открытым или

непознанным считалось вообще недоступным открытию и позна¬

нию в будущем». Схоластики «обращают бессилие своей науки в

клевету против природы. И то, что недостижимо для их науки,

то они на основании той же науки объявляют невозможным и в

самой природе. Конечно, никакая наука не может быть осуждена,

раз опа сама же и судит» [16, стр. 156].
Бэкон указал па неисчислимый ущерб, который догматики

причинили человечеству, вызвав многовековой застой в науках.

«Никто не в состоянии определить вред, который они наносят

прогрессу» [173, стр. 110]. Ошибочное мнение об избытке науч¬

ных изобретений и открытий, утверждает Бэкон,— причина их

недостатка. В самом деле, неудивительпо, что люди не овладели

тем, чем овладеть и не пытались [129, стр. 496—497]. Но мнение

догматиков о невозможности новых открытий «составляет неспра¬

ведливую оценку человеческих сил и ведет к падуманному и

искусственному отчаянию», подрывая стремление к научной и

изобретательской деятельности. Схоластики хотели бы «совершен¬

но убедить людей в невозможности ожидать от науки или от

труда человека ничего высокого, такого, что могло бы повелевать

природой и подчинить ее» [16, стр. 156]. «Все это имеет тен¬

денцию к ограничению человеческого могущества», подавляя

«усердие попытки» [129, стр. 496, 497].
Таким образом, заключает Бэкон, чем острее были умы, тру¬

дившиеся па ниве схоластики, тем больше вреда они принесли.

«Ибо, насколько они были сильны, чтобы заставить верить себе,

настолько же они были убедительны для того, чтобы загасить и

оборвать исследование. Они не столько принесли пользы своими

способностями, сколько вреда тем, что погубили и совратили спо¬

собности других» [16, стр. 102]. В результате вот уже мпого веков

науки стоят на месте [129, стр. 498], людьми же потеряны неис¬

числимые приобретения, потому что они даже не имеют правиль¬
159

ного представления о своих собственных возможностях и силах

[132, стр. 157].
Даже те из схоластиков, которые действительно всерьез и глу¬

боко хотели заниматься наукой, не могли сделать этого в силу

ложного метода и малочисленности «вещей, которые до сих пор

владели умами людей» [16, стр. 153], замечает Бэкон. Много

книг — мало мыслен. Изучают не вещи, а тексты. В видимом мно¬

гообразии трудов мы находпм бесконечные повторения одного и

того же, по способу изложения различные, но по содержанию

заранее известные, так что все это, с первого взгляда представ¬

ляющееся изобильным, после проверки оказывается скудным [18,

стр. 63].
Бэкон ставит под сомнение даже начитанность схоластиков,

которая ограничена узким кругом известных авторов. Из неболь¬

шого по количеству материала, при бесконечном беспокойстве

духа они выткали «изощренную паутину» своих систем. Таков

этот «вид выродившейся учености» [129, стр. 285]. «Но это лишь

паутина остроумия, и она ничего не может произвести» [132,

стр. 119]. Бэкон в таких словах характеризует бесплодность дог¬

матизма: «Те, которые бросили полезные занятия ради пустых

схоластических спекуляций, подобны олимпийским игрокам, кото¬

рые воздерживаются от необходимых трудов, чтобы быть при¬

годными для других, которые таковыми не являются» [132,

стр. 445]. Поглощенные словопрениями и бесконечными повторе¬

ниями, схоластики повинны в том, что в течение многих веков

науки не сдвинулись с мертвой точки.
Непременное условие прогресса паук Бэкон видит в освобож¬

дении их от пут догматизма: «Доколе, наконец, мы будем видеть

в лице немногих избранных писателей что-то вроде геркулесовых

столбов, дальше которых мы якобы не имеем права продвинуться

в науке?!» [18, стр. 146].
Исключительное право отвергать или одобрять идеи при гос¬

подстве католицизма принадлежало церкви. Бэкон выступил про¬

тив этого оплота догматизма, призывая «воспользоваться правом,

общим для всех людей, критиковать и отвергать» согласно своему

собственному суждению. «Сбросьте цепи, которые вас давят,—

призывал он современников,— и станьте хозяевами самих себя»

[173, стр. 118, 131].
Рассчитывая подорвать слепое преклонение перед всякими

авторитетами, Бэкон прежде всего восставал против авторитета

Аристотеля. В работе «Опровержение философий» он обращался

к читателям: «Если вами буду руководить я, вы станете отри¬

цать пе только за этим человеком, по и за любым смертным,

ныне живущим, или тем, который будет жпть впоследствии, пра¬

во диктовать вам своп мнения». Следуйте людям, если вы убеж¬

дены в их правоте, но не следуйте ни за кем, как слепой за

поводырем. «Вы никогда не раскаетесь, положившись на свои

силы, если хоть раз испытаете их. Вы можете быть ниже Ари¬
160

стотеля в целом, но не во всем». Хотя бы в одном вы «далеко

впереди него — в прецедентах, опыте, уроках времени» [173,

стр. 114—115].
Мпогпе буржуазные философы, вслед за Ж. де Мэстром. упре¬

кают Бэкона в пристрастности, в «несправедливости» к древним

авторам, особенно к Аристотелю. Но, как верно заметил Б. Бы-

ховский, в тех условиях, когда раздутый авторитет древних авто¬

ров служил сильнейшим тормозом научного прогресса, «излиш¬

няя» резкость их оппонентов была оправданной, а «справедливость»

была бы робостью, эклектичностью [76, стр. 77]. В своей критике

Аристотеля, утверждает Б. Фаррингтон, Бэкон не стремится к

оценке исторической фигуры, он «нападает на живое влияние».

В начале XVII в. это имело свое оправдание: «Огромное боль¬

шинство ученых века испытывало потребность в разрыве» с Ари¬

стотелем [173, стр. 35, 115].
Бэкон пе подвергал систематическому разбору системы древ¬

них авторов, считая излишним их опровержение по отдельности.

Для спора нужно, по его словам, согласие в первых принципах.

Он же расходился с древними в основных вопросах — в понима¬

нии целей философии, в исходных пунктах метода. «Я ставлю

под сомнение,— утверждал он,— не их гениальность, а цель, ме¬

тод, авторитет» [173, стр. 103, 110]. Но это не значит, что

бэконовская критика лишена объективной ценности. Бэкон указал

на оторванность античных учений от практики, на пороки умо¬

зрительного метода, на ограниченность силлогистики, на ее не¬

эффективность при исследовании природы. Тем не менее Бэкон

готов был признать «известпую пользу», «правда, ограниченную»,

знаний, добытых древними [173, стр. 71]. Подрывая авторитет

Аристотеля, Бэкон все же признает его достижения в различных

областях знания.
Серьезны заслуги Бэкона и в исследовании античного мате¬

риализма. Б. Быховский справедливо писал, что позицию Бэкона

осуждают те, которые не могут простить ему, что, принизив зна¬

чение античного идеализма, оп подчеркнул роль материалистиче¬

ской натурфилософии досократиков [76, стр. 77]. Б. Фаррингтон

указывает, что Бэкон «стал энтузиастом и пионером исследова¬

ния их фрагментов» в новое время [173, стр. 111], он первый

увидел в них предшественников современной физики, подготовив

исследования XIX в. [171, стр. 86].
Бэкон подчеркивал заслуги в исследовании природы Эмпедок¬

ла, Гераклита, Анаксагора, Демокрита, Парменида и Ксенофана,

а также материалистов более позднего периода — Эпикура и Лук¬

реция. Он сообщает, что был скрупулезно усерден в поисках

всех источников информации о них. Аристотель опровергает их,

Цицерон цитирует их, Плутарх составил небольшое собрание

их мнений; имеются «Жизнеописания» Лаэрция, поэма Лукреция

и разбросанные ссылки в других источниках. В полном изложе¬

нии учения досократиков, несомненно, выиграли бы. Но даже на
6	Ю. П. Михаленко
161

основании столь скудной информации он «составил не низкое

мнение о их достоинстве». Они «обнаруживают близкое знаком¬

ство с природой». Некоторые из них проникли в ее тайны «с

большей глубиной и проницательностью, чем Аристотель», так

как больше доверяли опыту [173, стр. 84]. Бэкоп с одобрением

воспринимает критику, которой Эпикур подвергал идеалистиче¬

скую трактовку конечных причин. Даже «числовая философия»

Пифагора, по его мнению, «полна обещанием», хотя тот и был

основоположником суеверия [173, стр. 71].
Бэкон высоко оценил традицию научной критики и самокри¬

тики досократиков, у которых пе только допускалась, по и поощ¬

рялась прямая критика учениками своего учителя. Эта традиция

была нарушена с утверждением идеалистических систем. Правиль¬

ные взаимоотношения между учителем и учениками, по мысли

Бэкона, должны состоять в следующем. Всякий, кто хочет учить¬

ся, должен, конечно, решиться верить учителю, но только вре¬

менно, пока не постигнет науку. Ученики «не должны полностью

отрекаться от свободы п обрекать на вечное рабство свои ум».

После того, как суждение ученика достаточно окрепло, он «дол¬

жен руководствоваться собственным мпением» [18, стр. 117], что¬

бы ответить на вопрос, заслуживают ли доверия познания, пере¬

данные ему учителем [129, стр. 290].
К. Поппер, вслед за Бэконом, отдает предпочтение досократн-

ческой натурфилософии перед последующими античными учения¬

ми за то, что первую отличала свобода мысли, а в последних

утвердилась авторитарность мышления и были нарушены пра¬

вильные взаимоотношения между учителем и учеником [158,

стр. 168].
Учения более древпих досократиков Бэкон противопоставлял

авторитету Аристотеля. Если бы древность почиталась в дни Ари¬

стотеля, как в наши, писал Бэкон, то он не был бы признан

великим философом. Или мы слишком робкп, чтобы относиться к

нему так, как он относился к своим предшественникам? [173

стр. 114].
Хотя Бэкон высоко ценил достижения античных материали¬

стов, он был далек от некритического к ним отпошения, ибо,

как он писал, их познания свидетельствуют «скорее об усердии,

чем о какой-либо развитой науке» [173, стр. 67]. Не мог удов¬

летворить новое естествознание и их метод, который, как и у

всех древних, был умозрительным. «Все греческие философы,—

утверждал Бэкон,—находились в одной лодке» [173, стр. 117].
Не на древние авторитеты должна опираться новая наука,

а на накопленный в новое время опыт, па новые технические

усовершенствования и новые методы познания; поэтому «пусть

великим ученым честь воздается таким образом, чтобы не лишать

ее самого великого автора, отца истпны — времени». О древности

следует вспомипать, выбирая наилучший путь, когда же он вы¬

бран, надо, «не зная устали, шагать вперед» [18, стр. 117, 118].
162

Об относительности знаний. Критика Бэконом философий

прошлого рассчитана на то, чтобы преодолеть застои в науках.

Расчищая путь для развития науки, Бэкон стремится освободить

человеческий разум от устаревших учении, привычных догм, заб¬

луждений и некритических представлений. Готовое противоядие

от догматизма Бэкон находит в учении античных диалектиков об

относительности человеческих знаний, подрывающем любые пре¬

тензии на обладание истиной в последней инстанции. Именно с

его помощью он ставит под сомнение каноны и методы схоласти¬

ки, утверждая, что «ни один из них не является абсолютным и

непогрешимым» [132, стр. 149]. Это сомнение, по мнению К. Фи¬

шера, составляет «дух противоречия, логическое жало того про¬

свещения, которое последователи Бэкона распространили по все¬

му свету» [123, стр. 76].
Оружие сомнения было отточено еще античным скептициз¬

мом. В пору позднего Возрождения в трудах Ф. Санхеца, М. Мон-

теня, II. Шаррона и других получил широкое распространение

антисхоластический скептицизм [74, стр. 78, 79]. К скептицизму

Бэкон относился не столь отрицательно, как к догматизму, при¬

знавая его известные научные заслуги. Он отмечал, что школа

Платона ввела понятие акаталепсии, или невозможности безу¬

словного знания, в противовес софистам — Протагору, Гиппию

и другим, которые «больше всего боялись показаться сомневаю¬

щимися в чем-либо» [16, стр. 134]. В работе «Валериус Терми-

нус» Бэкон указал на заслуги в борьбе против догматизма вто¬

рой школы академиков и школы Пиррона, расчищавших почву,

на которой становилось возможным построить нечто новое и луч¬

шее [129, стр. 244].
Само пробуждение сомнения в догматических канонах Бэкон

считал невозможным без основательной учености [16, стр. 102].

Потому-то он и полагал, что сомневаться «более почтенно, чем

выносить произвольные решения» [16, стр. 134]. Сверх того, в про¬

тивоположность догматикам, скептики не ставят преграды даль¬

нейшим исследованиям, хотя и считают их результаты не более,

чем вероятными.
Бэкон согласен со скептиками, когда они направляют принцип

относительности человеческих знаний против тех, кто претендует

на непогрешимость в науке; он полагал, что сторонники акаталеп-

сни приводили доводы, «которыми, конечно, нельзя пренебречь»

[16, стр. 102]. Но только в этом и совпадает метод Бэкона со

скептицизмом; в остальном они в корне различны и прежде всего

в понимании принципа относительности человеческих знаний, ко¬

торый не может быть проведен последовательно скептицизмом

как тоже своего рода догматизмом.
По определению Бэкона, догматизм состоит в «неумеренпостн,

с которой философы выражают свое согласие или несогласие с

чем-либо» [16, стр. 134], т. е. в попытках абсолютизации знания,

в нарушении меры при определении границ истинности того или
163

иного утверждения. Но если догматики чрезмерно настаивают на

истинности тех или иных положительных утверждений, то скепти¬

ки делают то же в отношении отрицательного утверждения. Ибо,

замечает Бэкон, они «вступили па противоположную дорогу и

утверждали, что решительно ничего нельзя знать» [16, стр. 102].
В результате догматизм и скептицизм для Бэкона — это «две

ошибочные крайности» [16, стр. 134]. Демонстрируя великолеп¬

ное умение анализировать понятия диалектически, Бэкон показы¬

вает, что каждая из этих крайпостей, пли противоположностей,

превращается в свою собственную противоположность, и это про¬

исходит в силу нарушения меры, абсолютизации принятых поло¬

жений. Считая, что достоверное познание невозможно, сторонники

акаталепсии «решительно превзошли меру» [16, стр. 102], впав в

догматизм. Это и позволяет Бэкону утверждать, что новая акаде¬

мия «возвела акаталепсшо в догму». Провозгласив невозможность

познания, она «приговорила людей к вечному мраку» [16, стр. 134,

142]. Бэкон показывает, что догматизм, в свою очередь, имеет

оборотной стороной тот же скептицизм, ибо догматики объявляют

«абсолютно недоступным для познания все то, что им самим пе

удалось постичь» [17, стр. 60]. Тем самым догматики чисто скеп¬

тически подрывают веру в возможность более глубокого раскры¬

тия тайн природы. Объявляя исследование природы законченным,

они «превращают слабость своих открытий в клевету против са¬

мой природы»; «насколько они были сильны для того, чтобы за¬

ставить верить себе, настолько же они были убедительны, чтобы

загасить и оборвать исследование» [16, стр. 102, 142].
Анализируя соотношение скептицизма и догматизма, Бэкон по¬

казал, каким образом противоположности оказываются тождест¬

венными. Вместе с тем он умел также вскрыть в тождественном

противоположности. Признав известное соответствие своего мето¬

да и скептицизма в истоках, он далее утверждает, что в заверше¬

нии они «разъединяются и противополагаются». Если скептики

«просто утверждают, что ппчто не может быть познано», то, сог¬

ласно Бэкону, «в природе тем путем, которым ныне пользуются,

немного может быть познано» [16, стр. 115]. Для основательного

познания природы необходим надежный метод.
Правильное соотношение между утверждением и сомнением до¬

стигается, согласно Бэкону, восстановлением меры, нарушенной,

с одной стороны, догматизмом, а с другой — скептицизмом. Для

этого он советует «избегать обеих крайностей» [18, стр. 121],

благоразумно удерживаясь «между самонадеянностью окончатель¬

ных суждений и отчаянием акаталепсии» [16, стр. 102]. Здесь

Бэкон «разрушил два заблуждения, столкнув пх лбами, и открыл

средний путь истине» [173, стр. 71].
Гармоничное соотношение между сомнением и уверенностью

открывает возможность прогресса, позволяя «установить связь и

преемственность между древней и новой наукой» [18, стр. 219],

а для этого «нужно соблюсти такую меру, чтобы и не отбрасывать
164

*о, что правильпо положено древними, и не пренебречь тем,

что правильно прппесено новыми» [16 стр. 123]. По мысли

Бэкона, «настоящее подобно ясновидцу с двумя лицами, одно из

которых обращено к будущему, а другое — к прошлому» [173,

стр. 68].
Верное понимание принципа относительности человеческих

знаний придает смысл постановке Бэконом вопроса о привлечении

истории философии в помощь новому естествознанию. Пользу для

физики от изучения истории философии он видит не в том, будто из

древних теорий можно извлечь «точную истину». Для «подлинного

исследования истины необходимы совсем иные, строго паучные

принципы», отличные от спекулятивных методов древней натурфи¬

лософии. В самом деле, фи;шка Нового времени опиралась на стро¬

гие основания опыта, недооценивавшиеся древними. И, тем не ме¬

нее, естествознанию Нового времени «полезно также познакомить¬

ся с разнообразными несогласными друг с другом философскими

учениями, с различными толкованиями природы, из которых одно,

может быть, ближе к истине в одном вопросе, другое — в другом»

[18, стр. 235], лучшими же они могут быть заменены лишь по

истечении некоторого времени. Натурфилософские учения прошло¬

го, по мысли Бэкона, должны содействовать всесторонности подхо¬

да к изучению вещей.
Сколь большое значение придавал Бэкон изучению истории

естествознания и насколько усердно он сам занимался ее изучени¬

ем, видно из того, что он считал необходимым собрать все доступ¬

ные естественнонаучные сведения, встречающиеся у Платона,

Аристотеля, Плутарха и в книгах «христианских и языческих писа¬

телей (Лактанция, Филона, Филострата и др.)» [ 18, стр. 235—236].
Схоластика тоже основывалась на преемственной связи с духов¬

ной культурой прошлого, но стремилась не к развитию унаследо¬

ванной культуры, а лишь к ее повторению. Если схоластикам было

свойственно переоценивать наследие прошлого, то Аристотель,

по мнению Бэкона, его педооцепивал. Он «из какого-то духа про¬

тиворечия объявляет войну всей древности... старается уничтожить

и предать забвению всю предшествующую науку, так что нигде

даже не упомипает ни самих древних авторов, ни их учений, еслп

не считать, конечно, тех случаев, когда он критикует их или опро¬

вергает пх точку зрения» [18, стр. 218]. Однако «было бы весьма

полезно проявить немножко больше скромности и повнимательнее

изучить их» [18, стр. 235], ибо стремление говорить лишь от

своего имени, «совершенно не считаясь с наследием прошлого, яв¬

ляющегося, если можно так сказать, отцом нашего знания, не пред¬

вещает пичего хорошего для истины». Мы же, заключает Бэкон,

желаем, «насколько это в наших силах, установить связь и преем¬

ственность между древней и новой наукой» [18, стр. 219].
М. Н. Мельвиль правильно считает, что в «признании историче¬

ского подхода существенным, необходимым моментом исследования

предмета сказалось диалектическое чутье Бэкона» [104, стр. 17].
165

Трактовка Бэконом сомпепия соответствует точке зрения Ге¬

геля о том, что философия «содержит в себе скептицизм как мо¬

мент, именно диалектический момент. Но философия не останавли¬

вается на одном отрицательном результате диалектики, как это

происходит со скептицизмом» [36, стр. 139]. Оружием сомнения

Бэкон, как позже и Декарт, опровергает схоластику, претендовав¬

шую на абсолютную истину. Не ограничиваясь этим отрицатель¬

ным результатом, он удерживает из достижений прошлого то, что

в них было относительно истинного.
Согласно В. И. Ленину, наше познание, несмотря на его отно¬

сительность, содержит элементы объективной и абсолютной исти¬

ны [13, стр. 44]. Бэкону чуждо абсолютизированное сомнение

скептиков. Оп признает, что человеческий разум, пользуясь пра¬

вильным методом и очищаясь от призраков, способен познавать

объективную истину. В противоположность произвольным абстрак¬

циям схоластиков'Бэкон призывает построить «в человеческом ра¬

зуме образец мира таким, каков он оказывается, а не таким, как

подскажет каждому его мышление» [16, стр. 186—187].
Абсолютную истину Бэкон также считал доступной для разума,

хотя определенно не претендовал на то, что обладает истиной в

последней инстанции. Его программа научного развития, как он

полагал, может быть выполнена усилиями многих поколений лю¬

дей. Теологическая непоследовательность Бэкона проявляется в

том, что материалистическое решение вопроса о возможности поз¬

нания человеком абсолютной истины у него несколько завуалиро¬

вано. В его сочинениях часто встречается библейская фраза, что

«человек не может раскрыть от начала и до конца содеянное богом»

[18, стр. 91]. Однако лишь на первый взгляд высказывается сми¬

рение человеческого духа перед «божественным всемогуществом».
Но гораздо чаще в его словах звучит убеждение в неограничен¬

ности познавательных спл людей. Комментируя ту же библейскую

фразу, Бэкон сводит на нет заложенное в ней предубеждение про¬

тив способности человеческого разума. Он утверждает, что хотя

Соломон, по-видимому, «дает понять, что этот высший порядок при¬

роды... не может быть познан человеком, это отнюдь не умаляет

способностей человеческого познания, но скорее должно быть от¬

несено» к препятствиям, которые встречаются па пути науки; «дух

человека подобен божественному светочу», с помощью которого

он исследует сокровенные тайны природы. Даже религиозное бла¬

гочестие, по мнению Бэкона, пе препятствует познанию, а дает

«ему полную возможность без всякого ограничения охватить цели¬

ком всю природу» [18, стр. 91, 92]. Таким образом, согласно

Бэкону, человечеству, поскольку речь идет о познании природы,

доступна абсолютная истина, хотя дается она и не легко, а ценой

длительных титанических усилий.
В любом исследовании Бэкон считал необходимым постоянно

прибегать к сомнению. Физик, по его мнению, должен иметь «пе¬

речень сомнений, т. е. проблем, существующих в науке о природе»,
166

необходимый «для пробуждения разумного сомпения, составляю¬

щего весьма важную сторопу всякого научного исследования»

(хороший пример составления подобных перечней дал Аристотель).

«Выдвижение сомнений приносит двоякую выгоду. Во-первых, сом¬

нение предохраняет» от ошибок, заставляя воздерживаться от окон¬

чательного решения в вопросах, еще пе вполпе ясных. Во-вторых,

«сомнепия, высказанные в паучпых сочпнепиях, сразу же становят¬

ся своего рода губками, которые постоянно привлекают к себе и

впитывают новые достижения науки». Однако, предостерегает

Бэкон, узаконенное таким образом сомнение пе должно быть прев¬

ращено в самоцель, как у скептиков, которые употребляют все

усилия ума па то, чтобы поддерживать и увековечивать сомнение,

а пе на его разрешение, «считая своим долгом не столько утверж¬

дать, сколько сомневаться, тогда как единственно законным упот¬

реблением человеческого разума является стремление превратить

сомнение в твердое знание, а не подвергать сомнению то, что впол¬

не достоверно». Сомнения должны устраняться «по мере роста на¬

шего знапия» и разрешения сомнепий [18, стр. 233—234].
Если скептицизм воздерживается от позитивиых утверждений,

то Бэкон рекомендует лишь времеппо воздерживаться от оконча¬

тельных суждений, пока исследование не продвинется достаточно

далеко. Сомпепие впачале должно предохранить от ошибок и сом¬

нений в дальнейшем. Не претендуя па непогрешимость, оп говорит

о том, что в предлагаемых им методологических и естественнонауч¬

ных положениях могут встречаться ошибки; особенно «в начале

дела неизбежно должно происходить нечто подобное» [16, стр. 180].

Он заботится о том, чтобы предостеречь от этих ошибок и чтобы

они были исправлены в дальнейшем.
В «Теории неба» Бэкон утверждал о своих теоретических поло¬

жениях: такими я вижу вещи, стоя «па пороге естественной исто¬

рии и философии». «Тем пе менее я еще раз повторяю, что я пе

намерен себя связывать этими (положениями), ибо в них, как и

в других вещах, я уверен в своем пути, но не увереп в своей пози¬

ции. Однако я ввел пх в качестве пптерлюдин, чтобы не думали,

что из-за колебаний или неспособности утверждать я предпочитаю

отрицательные суждения». Поэтому, подобно самим телам, в тео¬

рии и методе я сохраняю «переменное постоянство» [130, стр. 559].
Излагая иптересующие его эксперименты, Бэкон предупреждает

о возможных ошибках, ибо, утверждает оп в работе «Алфавит

природы», «это может стимулировать других разработать лучшие

и более точпые методы». «Какая пужда мне в гордости и в обмане,

учитывая, что я столь часто заявляю, что мы пе располагаем такой

обильной историей и экспериментами, которые желательны, и что

без них истолковапие природы не может быть завершено»; и что

поэтому «для мепя достаточпо поставить дело па поги?» [130,

стр. 208].
Бэкоп старается излагать своп мысли так, чтобы другие, «уз¬

нав, как обосновано каждое из наших положений», моглн легче
167

усмотреть, «какая в чем может скрываться и корениться ошибка,

и побуждались к более верным и более изысканным доказательст¬

вам», и с той же целью повсюду рассыпает «папомипапня, оговор¬

ки и предупреждения» в своих сомнениях [18, стр..81]. Если «мы

в чем-либо приняли на веру ложное, или задремали и пе были до¬

статочно внимательны, пли, утомившись в пути, оборвали иссле¬

дование,— если это и так, все же мы показываем вещи обнажен¬

ными и открытыми таким образом, что наши ошибки можно отме¬

тить и выделить раньше, чем они проникнут в глубину тела науки,

а вместе с тем оказывается легким и удобным продолжение наших

трудов» [18, стр. 69—70].
К. Фишер отмечает, что метод Бэкона «берет с собой сомнение

как постоянного спутника всех своих исследований и не заканчива¬

ет ни одного исследования, не выслушав и не успокоив этого спут¬

ника». Это сомнение «делает опыт критическим» [123, стр. 74].
Принцип относительности человеческих знаний Бэкон применя¬

ет и к своему методу, которому он не приписывает «ни абсолютной

необходимости» (так как открытия возможны и без метода, хотя

этот путь и ненадежен), «ни совершенства» [16, стр. 193]. Он

определенно говорит о необходимости постоянного совершенство¬

вания метода исследования: «Ведь только пустой и ограниченный

ум способен считать, что можно создать и предложить некое с са¬

мого начала совершенное искусство научных открытий». Нет,

«подлинное и надежное искусство открытия растет и развивается

вместе с самими открытиями». Ученые должны совершенствовать

свои методы соответственно успехам научпой работы, если толь¬

ко «хотят подняться к вершинам зпапий» [18, стр. 313, 314,

318].
Бэкон полагает, что к мысли совершенствовать искусство от¬

крытия вместе с самими открытиями мы приходим, если рассмат¬

риваем человеческий разум «пе только в его собственной спо¬

собности, но и в его связи с вещами» [16, стр. 194]. Таким

образом, необходимость совершенствовать метод обусловлена

потребностями познания бесконечно разнообразных, сложных и

изменяющихся вещей. Бэкон не только не догматизирует метод,

который он предлагает естествозпанию, но и предостерегает от

догматизации какого бы то ни было метода. Принципом относи¬

тельности натппх знаппй в методологии паучного псследоваппя

оп пользуется против огрубления, абсолютизации наших знаппй,

подрывая гносеологические корни схоластической метафизики.
Материалистическое истолкование принципа относительности

человеческих знаний позволяет Бэкону поставить вопрос о неог¬

раниченном прогрессе познания. Обоснование последнего состав¬

ляет одну из важнейших заслуг Бэкона. Насколько смелой была

эта идея в свое время, свидетельствует тот факт, что даже наибо¬

лее образованные из его современников воспринимали ее с край¬

ней осторожностью. Так, Т. Бодлей, основатель крупнейшей Окс¬

фордской библиотеки, ознакомившись с рукописью одной из
168

ранних бэконовских работ, возражал протйв идеи бесконечного

прогресса познания. Он ссылался на распространенное мнение о

непревзойденности умственных достижений древних греков и

рнмлян в период расцвета пх интеллектуальной деятельности,

предполагая, что причиной упадка науки могло быть осознание

невозможности «идти дальше, достигнув вершины», в результате

чего люди «добровольно повернули назад, забыв те исследования,

в которых была наибольшая нужда» [135, стр. 312]. Такое

«объяснение» представляется наивно-идеалистическим, игнорирую¬

щим социальные условия научной деятельности. Но мнение Бод-

лея свидетельствовало о нрочпости предубеждения против идеи

дальнейшего научного прогресса.
В противоположность подобным воззрениям Бэкон подходит

к пониманию истины как процесса. Рассматривая истину как

«дочь времени, а не авторитета», отличительную черту време¬

ни — этого, по выражению Бэкона, «автора авторов» — он видел

в том, чтобы «дальше и дальше открывать истину» [129, стр. 290].

Призывая людей предпринять «попытку бесконечного прогресса»

познания и умения, углубления «все дальше и дальше в рудник

естественного познания» [129, стр. 219, 268], Бэкон указывает

на неограниченные познавательные способности людей: «Жаден

разум человеческий. Он не может ни остановиться, ни пребывать

в покое, а порывается все дальше» [16, стр. 119]; «ошибочно

предполагать существование фиксированного верхнего предела

достижений» [173, стр. 126]. Американский профессор Л. Айсли

правильно утверждает: «Бэкон обладал огромной верой в способ¬

ности человеческого разума, хотя никто лучше него не охаракте¬

ризовал его ошибки». «Локк почти столетие спустя гораздо бо¬

лее робок» [229, стр. 38].
В этом бесконечном процессе познания происходит переход

от незнания к знанию. При индуктивном обобщении после над¬

лежащих исключений устанавливается положительное знание,

т. е. «из незпания выводится ... понятие предмета» [17, стр. 18].
Бэкон не сомневается, что еще непознанное будет познано.

Он утверждает, что в природе таится многое, что «до сих пор еще

не открыто, но без сомнения в ходе и круговороте многих веков

и это появится, как появилось предыдущее» [16, стр. 174].
Если Бэкон иногда упоминает о том, что наука когда-либо

окончательно познает «формы», т. е. основные законы природы,

то все же и в таком случае он оставляет за наукой беспредель¬

ное поле деятельности в познании «вторичных» причин.
По поводу умения Бэкопа взглянуть на познание как на исто¬

рический процесс К. Фишер замечает, что «может быть, из всех

философов Бэкон был единственным, который хотел не проти¬

виться течепию времени», а «держаться на этом течении» [123,

стр. 151—152].
Бэкон подходит к пониманию истины как общественно-орга-

ннзоваппого процесса, утверждая, что «нужно считать возмож¬
169

ным и выполнимым все то, что может быть достигнуто кем-ни¬

будь, хотя п необязательно каждым, и то, что может быть дос¬

тигнуто объединенными усилиями людей, хотя необязательно

одним человеком, и то, что может быть достигнуто на протяжении

ряда веков, хотя и недоступно для одного только века, и, нако¬

нец, то, что может быть достигнуто благодаря государственной

поддержке и субсидиям (заботе и богатству всего общества), хотя

п остается недостижимым для усилий и средств отдельных лю¬

дей» [18, стр. 155].
Ум и энергия Бэкопа были направлены на то, чтобы придать

развитию науки общественные, организационные формы с исполь¬

зованием для этой цели государственной власти [136, стр. 307—

311]. «Новая Атлантида» — наиболее яркий образец его идей

такого рода.
Бэкон избегал системы при изложении своих взглядов потому,

что она создает видимость завершенности учения и играет роль

интеллектуальных оков, препятствующих прогрессу познания.

При нетерпении, утверждает он о системосозидателях всех вре¬

мен, с каким они спешат построить учение, наука «уже не мо¬

жет больше развиваться и расти» [18, стр. 119].
По примеру иапболее древних искателей истины, которые

«не притворялись, что владеют всеобщей наукой и не обещали

этого» [16, стр. 154—155], Бэкон отдает предпочтение изложе¬

нию в виде отдельных афоризмов; «мы видим, что вся древняя

мудрость» была изложена в этой форме [134, стр. 11]. Он упоми¬

нает притчи Соломона, афоризмы Гиппократа, а также афоризмы

выдающихся античных мыслителей Фалеса, Ксенофана, Геракли¬

та, Демокрита и других. Следуя античной традиции, многие пи¬

сатели эпохи Возрождения излагали свои мысли в афоризмах.

Так, друг Бэкона Г. Уоттон опубликовал «Афоризмы об образо¬

вании» [163, стр. 108]. Как и у древних авторов, у Бэкона

афоризмы отличаются особой глубиной и стилистическим своеоб¬

разием благодаря стихийной диалектике. В середине XIX в.

У. Ювелл, подражая Бэкону, изложил в афоризмах свою «Исто¬

рию индуктивпых паук». Но по сравнению с бэконовскими его

афоризмы выглядят плоскими, так как (по замечанию Д. Гроуте-

ра) в них отсутствует «диалектическое качество соединения

противоположностей» [179, стр. 97].
Изложенные в виде афоризмов, полагает Бэкон, науки способ¬

ны двигаться вперед. Философия Бэкона, замечает К. Фишер,

«безгранична» как царство изобретения. Опа — «подвижный инст¬

румент, а не неподвижная система» [123, стр. 36].
Афористическую форму Бэкон придал не только своему зна¬

менитому «Новому Органону», по и собранию естественнонауч¬

ных опытов «Сильва сильварум», своему юридическому труду «Ос¬

нования обычпого права Англии» и многим другим. Но было бы

ошибкой предположить, что изложение в афоризмах отрицает

систематическую связь бэконовского учения. Так, например,
170

А.	Грип считает, что Бэкоп «не создал и не придерживался ка¬

кой-либо системы философии» [233, стр. 134]. Прав Ф. Андерсон,

утверждая, что учение Бэкопа пе лишено системы, это «всеохва¬

тывающий материалистический патурализм» [161, стр. 17].

Бэкон говорит о том же. Во введепип к «Сильва сильварум» он

замечает, что опыты, изложенные в этой работе, не лишены не¬

которого скрытого порядка, хотя он и не расположил их по ка¬

кому-то единому методу, чтобы их излишняя систематичность не

вела к заключению о завершении всего дела [131, стр. 237—

238].
В предисловии к «Основаниям обычного права Англии» Бэ¬

кон высказывает предположение, что читателю было бы прият¬

нее, если бы автор придал своим высказываниям больший поря¬

док, обнаружив тем самым пх более глубокую взаимозависимость.

Бэкон утверждает, что он уклонился от этого, так как изложе¬

ние в афоризмах способствует более свободному и разносторонне¬

му применепию идей [134, стр. 11]. Тем более нечего и гово¬

рить, что афоризмы «Нового Оргапопа» не могут скрыть от нас

систематической связп бэкоповских взглядов.
К тому же п отрицание системы Бэкоп не возводит в догму,

утверждая, что не предлагает ее пока лишь потому, что наука

не дала еще материала для достаточно полной картины мира, и,

следовательно, «еще не пришло для этого время» [16, стр. 178].

Д. Гроутер находит в трактовке данного вопроса Бэконом еще

один «пример его диалектического способа мышления, который

одновременпо за и против систематизации» [179, стр. 96].
Однако способ изложения Бэконом своего учения создает до¬

полнительные серьезные трудности при исследовании его филосо¬

фии, которое должно вскрыть систематическую связь его идей,

скрытую за афоризмами. Бэкон прибегал к различным способам

исследования и изложения и сам указал на то, что многообраз¬

ный предмет требует разнообразных подходов [18, стр. 346].

НОВАЯ ИНДУКЦИЯ
Бэкон о значении нового метода. При бурном росте буржуаз¬

ного хозяйства и технических изобретений была особенно очевид¬

ной методологическая отсталость схоластики, которая никак не

могла быть средством новых научных открытий и технических

изобретений. Бэкон подчеркивал, что те немногие технические

изобретения, которыми уже располагало человечество, были сде¬

ланы случайно. Производство развивалось стихийно, без содейст¬

вия науки. Уместно вспомнить, что древние египтяне обожеств¬

ляли животных, подражанию которым опи приписывали многое

из своего практического умения.
Когда заходит речь об изобретениях, пишет Бэкон, или

«о происхождении той или иной науки, скорее благодарят случай,

чем искусство». Так, нельзя себе представить, что такое откры¬

тие, как добывание огня, «было результатом сознательного ис¬

следования», человек «случайно напал на это открытие». Вслед

за Демокритом, Лукрецием и Вергилием Бэкон полагал, что учи¬

телями человека до сих пор были упорный труд да жестокая

нужда. Речь идет об «интересе к какой-то одной вещи и о посто¬

янном упражнении с ней» [18, стр. 295—296]. Но такой способ

не отдавал должного способностям человека. Бэкон подчеркивает

стпхийный характер процесса открытий в прошлом.
Отсюда, замечает он, «медлительность этого процесса» откры¬

тий, которыми мы «обязаны случаю». И причина в том, что «до

сих пор люди в своих открытиях слабо использовали возможно¬

сти разума и никогда не прибегали к помощи искусства» [18,

стр. 296]. (Речь идет об искусстве научных открытий и техни¬

ческих изобретений). Существующие науки не суть «пути откры¬

тия и указания новых дел» [16, стр. 109]. Известные открытия

и изобретения лежат почти на самой поверхности доступного че¬

ловеку в природе. Опи не основаны на знапии законов природы.
Естествознание, по мыслп Бэкона, путем открытия законов

природы должно стать решающим средством технических нововве¬

дений, ведущих к практическому могуществу человека. Для этого

необходимо преобразование всех существующих паук, которые

на это пока что не рассчитаны. Чтобы превратить науку в ис¬

кусство открытий, ее следует вооружить соответствующим мето¬
172

дом. Потребность в разработке пового метода диктуется тем, что

человек, хотя и обладает врожденпой способностью к познанию,

тем пе мепее пе многого может достпчь, не вооруженный искус-

ствсшшми средствами. Как опыт, так п разум не имеют сами по

себе большой силы. «Здаппе этого нашего мира и его строй

представляют собой пекпй лабиринт для созерцающего его чело¬

веческого разума, который встречает здесь повсюду столько за-

путапных дорог, столь обманчивые подобия вещей и знаков, столь

извилистые и сложные петли и узлы природы». Сам по себе ра¬

зум пе в состоянии найти путь в этом лабиринте [18, стр. 68].
Дело еще больше осложняют «призраки», препятствия на пути

познания. Человек пе умеет правильно пользоваться своими спо¬

собностями и пе склонен обременять свой разум строгостью,

«пока этого пе предпишут ему суровые законы и сильная власть»

[16, стр. 149]. Познание должно быть подчинено строгому и

определенному методу, осмысливающему наиболее эффективные

условия постижения природы.
Стремление вооружить разум искусственными средствами воз¬

никло весьма рано. Проблемы методологии были поставлены еще

в античности (о достоверности человеческого познания, надежно¬

сти чувств, логических доказательствах). Имея в виду учения

как древнего (Платон, Аристотель, стоики), так и нового време-

пи (П. Рамэ), Бэкоп утверждает, что значение методологии пер¬

выми оценили создатели логики, «опи искали помощи разуму,

подвергая сомнению прирожденное и самопроизвольное движение

ума» [16, стр. 103]. Те, «кто приписал величайшее значение

диалектике, надеясь найти в ней самую верную помощь наукам,

вполне справедливо и правильно поняли, что человеческий разум,

предоставленный самому себе, не заслуживает доверия» [18,

стр. 67].
Но основатели старых логических учений мало заботились о

познании законов природы. Кроме того, несмотря на глубину и

эффективность при оперировании понятиями, эти учения не со¬

ответствуют, по мысли Бэкона, новым научным задачам еще и

потому, что понятия, к которым они применялись, были непра¬

вильно отвлечены от вещей. Следовательно, необходим еще и пра¬

вильный метод образования понятий. Методы, рассчитанные на то,

чтобы оперировать уже готовыми понятиями, не могут исправить

коренные ошибки, возникшие при образовании абстракций. Уси¬

лия на ложном пути лишь множат заблуждения. В «Собрании

изречений старых и новых», составленных Бэконом, мы находим

афоризм о том, что в сложном лабиринте природы схоластики с

их умозрительными методами лишь спешат заблудиться [132,

стр. 446]. Подчеркивая необходимость правильного метода, Бэкон

неоднократно повторяет, что тот, кто идет хотя бы медленно,

но верной дорогой, рапо илп поздно достигнет цели; но тот, кто

избрал ложный путь, заблудится тем скорее, чем быстрее

идет.
173

Освобожденный от призраков разум сам пытается идти к ис-

типе посредством собственной природной силы. Ибо истолко¬

вание есть «нстинпое и естественное творение ума, освобожден¬

ного от всех препятствий. Однако ... благодаря нашим правилам

все будет более доступным и гораздо более достоверпьтм» [16,

стр. 193—194]. Бэкон имеет в виду, что разум пытается идти

по правильному пути как естественному для него, но это доступ¬

но пе каждой человеческой голове, а только хорошо подготовлен¬

ной, ибо метод есть обобщение всей истории познавательной дея¬

тельности людей. Бэкон подводит к этой мысли, хотя и не фор¬

мулирует ее отчетливо.
Задачи научного прогресса концентрируются для Бэкона в

проблеме создания нового метода, который должен послужить

средством построения наук. Естествознание должно быть еще

только создано, но «было бы безумным и в себе противоречивым

ожидать, что будет сделано то, чего до спх пор никогда не было,

иначе как средствами, никогда доселе пе пспытанпыми» [16,

стр. 109].
Бэкон первый провозгласил, что назначение передовой фило¬

софии его времени — в создании нового метода. Правильно, что

«целью всякой науки является ее практическая полезность». Но

было бы недальновидно обвинять философию в бесплодности, ибо,

подобно тому, как из желудка питательные вещества поступают

во все части тела, так и от философии «поступают жизнепные

соки и силы во все профессии и искусства» [18, стр. 149].
Для пояснения своей мысли Бэкон прибегает к сравнениям:

«Ведь точно так же, как и все остальное, можно приобрести за

деньги, так и все остальные науки могут быть созданы при помо¬

щи этой науки», т. е. нового метода [18, стр. 294]. Если высоко

ценится какое-нибудь отдельное открытие, то насколько выше

следует ценить «то, посредством чего может быть открыто все

другое» [16, стр. 192—193].
Если метод «содержит в себе возможность всех других откры¬

тий», а те, в свою очередь, ведут к господству над природой, то

создание метода «будет плодотворнейшим порождением времени»

[173, стр. 92]. Поэтому учение о методе Бэкоп выдвигает как

главную часть «Великого восстаповлепия наук», утверждая, что

проблема метода «это самая важная проблема из всех сущест¬

вующих», и поэтому мы намерены о пей «написать специальное

сочинение» [18, стр. 310]. В результате вознпк «Новый Органон»

в качестве второй части «Великого восстановления наук».
Источник познавательных сил человека Бэкон находит преж¬

де всего в его общественной природе, которая восполняет его

естественные недостатки. Обществеппые сплы человека выра¬

жаются в его культуре. Отвергая схоластический догматизм, свя¬

занный с почитанием авторитетов древттей философии, Бэкоп не

отказывается от достижений предшествующей культуры. Под

унаследованной культурой он понимает прежде всего практиче¬
174

ское умепие, накопленное в сфере ремесла и сельского хозяйства*

практические искусства, воздействующие на природу с помощью

орудий труда.
Не исключено, что успешное применение новой техники в

производстве, мореплавании, военном деле подсказало Бэкону

идею нового метода. Великие географические открытия были

связаны с появлением более совершенных навигационных средств.

Бэкон утверждает, что «в прежние века, когда люди в морских

плаваниях направляли свой путь только посредством наблюдений

звезд, они могли, конечно, обойти берега Старого Света или пере¬

сечь некоторые малые и окруженные землями моря; но, прежде

чем переплыть океан и открыть области Нового Света, необходи¬

мо было узнать употребление мореходной иглы как более верного

и надежного вожатого в пути» [18, стр. 68—69]. «И подобно

тому как нам никогда не удалось бы открыть Вест-Индию, если

бы этому не предшествовало изобретение морского компаса»,

так и устойчивый научный прогресс невозможен без строгого

научного метода [18, стр. 294].
Бэкон настойчиво проводит аналогию между новым научным

методом и новыми техническими средствами. Он утверждает:

«Голая рука и предоставленный самому себе разум не имеют

большой силы. Дело совершается орудиями и вспоможениями,

которые нужны не меньше разуму, чем руке. И как орудия руки

дают или направляют движение, так и умственные орудия дают

разуму указания или предостерегают его» [16, стр. 108]. Успех

был бы незначителен, «если бы люди взялись за механические

работы голыми руками без помощи орудий». Подобно этому и в

науке нельзя рассчитывать на серьезный успех без помощи пра¬

вильного метода [16, стр. 103].
Бэкон указывал, что «во всякой большой работе, за которую

берется человеческая рука без орудий и машин, силы отдельных

людей не могут ни быть вполне напряжены, каждая в отдельно¬

сти, ни соедипепы все вместе». Он имел в виду, что капиталисти¬

ческое производство добилось резкого повышения эффективности

за счет кооперации и разделения труда в мануфактуре. Нечто

подобное, как он предполагал, возможно и в науке, и новый ме¬

тод должен быть приспособлен к кооперации и разделению труда

в научной работе, тогда как спекулятивный метод схоластиков

был рассчитап только на применение разума отдельного челове¬

ка и учил «сумасбродствовать по известному правилу» [16,

стр. 104].
Спекулятивная философия не могла объяснить процесс на¬

учных открытий, а ограничивалась ссылкой на гениальное озаре-

пие, интуицию ученого как на источник идей. Согласно схоласти¬

кам, занятия наукой доступны только гениальным личностям,

способным претендовать па создание философских систем, рас¬

крывающих непосвященным «абсолютную» истину. На самом же

деле спекулятивный метод вел к субъективизму. При его приме¬
175

нении «ни один человек Не может точно объяснить, как оп при¬

шел к своей концепции» [129, стр. 248]. Отсюда множественность

спекулятивных систем.
Производство при капитализме становится массовым и удов¬

летворяющая его потребности паука должна стать повседневной

работой многих людей со средними способностями. Потому-то и

методы научной работы должны быть рассчитаны па многих спе¬

циалистов, не прибегающих к гениальной интуиции. Как прп

ремесленном производстве качество изделия зависело целиком от

искусства мастера, а при машинном — нет, так и при повых фор¬

мах развития науки процесс научных открытий должен зависеть

не только от дарования.
Бэкон отразил в своем учении и эту новую характерную осо¬

бенность научного развития, возпикшую лишь вместе с буржуаз¬

ным способом производства. Он всесторонне разрабатывает спе¬

циальный и строгий метод познания природы с тем, чтобы чело¬

веческий разум «уже с самого начала пикоим образом не был

предоставлен самому себе, но чтобы оп был постоянно управляем

и чтобы дело совершалось как бы механически» [16, стр. 103],

«вследствие чего немногое остается на долю сил и превосходства

ума» [18, стр. 69]. Противопоставляя свой новый метод отвле¬

ченным спекуляциям, Бэкон утверждает: «Наш же путь откры¬

тия наук таков, что он немногое оставляет остроте и силе даро¬

ваний, но почти уравнивает их. Подобно тому как для проведения

прямой линии или описания совершенного круга много значит

твердость, умелость и испытанность руки, если действовать только

рукой,— мало или совсем ппчего пе значит, если пользоваться

циркулем или линейкой; так обстоит и с нашим методом» [16,

стр. 126-127].
Но не следует думать, будто, согласно Бэкону, новую индук¬

цию можно применять механически и будто она уравнивает лю¬

дей с различными способностями. Такому предположению противо¬

речит структура научного учреждения, охарактеризованного Бэко¬

ном в «Новой Атлантиде», где широкий круг рядовых работни¬

ков науки, участвующих в экспериментах, трудится под руковод¬

ством выдающихся ученых-теоретиков. По мнению американского

профессора Л. Айсли, Бэкон, обдумывая организационные формы

науки, не исключал роли гениев, хотя и не хотел предоставить

паучный прогресс случайности их появления [229, стр. 38].

Другой американский профессор, Л. Мамфорд видит заслугу Бэ¬

кона в том, что он понял необходимость коллективной поддержки

ведущих ученых. По мысли Мамфорда, в связи с применением

сложной и дорогостоящей аппаратуры никакая серьезная совре¬

менная научная работа не может быть выполнена вне научного

учреждения. Поэтому паучпые разультаты зависят от возмож¬

ности привлечь «не только немногие великие руководящие умы,

но и массу специализированных частных работников, имеющих

узкую подготовку... деятельность которых все больше напоминает
176

роль фабричных рабочих у линии сборки» [190, стр. 508].

И Бэкон предвидел это одним из первых.
Строгость паучного метода, согласно Бэкону, связана прежде

всего с тем/ что полет творческой интуиции мыслителя должен

быть ограпичен природой вещей. Это требование научной методо¬

логии остается нерушимым.
Методологическое значение бэконовского материализма. Ма¬

териализм составляет пе только основу мировоззрения Бэкона,

но и первый нрнпцип его методологии. Он дает ему острейшее

оружие против субъективизма схоластиков. Бэкон рассматривает

содержание человеческой мысли как производное от вещей. Прин¬

цип материалистической теории познания утверждается Бэконом

в первом же афоризме «Нового Органона», где говорится, что

человек лишь столько понимает, сколько постиг в порядке при¬

роды [16, стр. 108]. Материя и ее силы, утверждает Бэкон,

«должна быть взята так, как мы ее находим, и мы не должны

судить о пей па основании предвзятого понятия» [17, стр. 13].

Пстому-то оп видит задачу науки в том, чтобы строить «в чело¬

веческом разуме образец мира таким, каков он оказывается,

а не таким, как подскажет каждому его мышление» [16,

стр. 186—187].
Материализм Бэкона обнаруживается в элементах теории отра¬

жения, в критерии, сопоставляющем образ с объектом. «Ведь

именно та философия,— утверждает он,— является настоящей,

которая самым тщательнейшим и верным образом передает слова

самого мира и сама как бы написана под его диктовку; она есть

не что иное, как его подобие и отражение, она ничего не при¬

бавляет от себя, по только повторяет произнесенное им» [18,

стр. 198]. Познание, говорит Бэкон, «есть не что иное, как пред¬

ставление истины», но «истина бытия и истина познания суть

одно н то же, различаясь не более, чем прямой свет и отражен¬

ный» [129, стр. 287]. И это он не устает повторять: «Познание

есть копия того, что существует» [132, стр. 118], ибо знание

«есть изображение бытия» [16, стр. 182].
Элементы теории отражения обнаруживаются и в трактовке

Бэконом функций органов чувств. «Органы чувств,— утверждает

он,— действуют по принципу отражения. Это имеет место и в

области зрительного восприятия — ведь глаз подобен стеклу или

воде; и в области слухового восприятия — ведь орган слуха мож¬

но сравнить с пустой полостью, отражающей звук. Этих немногих

примеров, полагаю, достаточно, чтобы понять мою мысль»

[18, стр. 212].
Отражение для Бэкона состоит не в простом копировании ве¬

щей, а в постижении пх сущности, лежащей за явлениями, «не¬

изменных и нерушимых законов» природы [18, стр. 91]. Детер¬

минизм Бэкопа лег в основу материалистического направления в

теории познания. Спиноза дал ему такую формулировку: «По¬

рядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей» [62,
177

стр. 407]. Бэкон показывает, что только материалистический

детерминизм, указывая путь к позпапию причин, законов приро¬

ды, дает ключ к объяснению вещей, пониманию прошлого, настоя¬

щего и будущего, «того, что было, и того, что есть, и того, что

будет» [19, стр. 258].
Познание законов природы, согласно Бэкону, позволяет не

только предвидеть события, но и управлять ими. Научная мето¬

дология должна указывать каждой науке ее цель — познапие

законов природы. Человеку, не пользующемуся научным методом,

утверждает Бэкоп, пе придет па ум искать законы природы.

И у него были для такого утверждения веские основания, так

как алхимики и астрологи стремились не к познанию естествен¬

ных законов, а к схватыванию неких якобы присущих вещам ми¬

стических свойств. В противоположность этой ложной установке

родоначальник опытных наук нового времени полагает, что есте¬

ствознание может успешно развиваться только при предположе¬

нии универсальной детерминированности природы, познавая ее

законы и отклоняя какие бы то 'ни было ссылки на сверхъесте¬

ственные силы.
В теории познания материалист Бэкон выступает как эмпи¬

рик, рассматривающий опыт источником всякого знания. На ма¬

териалистической почве эмпиризм, или сенсуализм, разрабатывал¬

ся далее в английской философии Гоббсом и в особенности Лок¬

ком. В дальнейшем английская эмпирическая философия, начи¬

ная с Беркли и Юма, порвала с материализмом и разрабатывала

этот принции с позиций субъективизма и агностицизма.
Материалистически истолкованный эмпиризм служил у Бэкопа

действенным оружием против субъективизма схоластиков, поро¬

дивших крайнюю пестроту мнений о природе. С его помощью

Бэкон осуществляет требование строгости естественнонаучного по¬

знания. Принцип верификации (проверки) научных положений в

опыте и опровержения спекулятивных теорий указанием на их

несоответствие «грубым» фактам, получивший столь широкое рас¬

пространение в XIX и XX вв. в различных позитивистских шко¬

лах, по существу был обоснован Бэконом. Его развитием послужи¬

ла критика «врожденных» идей Д. Локком, сыгравшая немаловаж¬

ную роль в борьбе материализма против идеализма. Высокую

оценку бэконовского эмпиризма дал Гегель, который утверждал,

что Бэкоп первым сознательно порвал с «потусторонним содер¬

жанием» философии и «отверг слепоту к тому, что лежит перед

глазами». Гегель заключает: «Он поэтому признается вождем

всей опытпой философии» [35, стр. 215].
Всякое осведомление, утверждает Бэкон, «начинается от чув¬

ства». Именно здесь «начало дела» [16, стр. 312]. К. Маркс го¬

ворил о Бэкопе: «Согласно его учению, чувства непогрешимы и

составляют источник всякого знания» [7, стр. 142].
Чувственное познаппе для Бэкопа пстинно прежде всего пото¬

му, что в нем «процесс совершается непосредственно... не нуж¬
178

даясь пи б каких промежуточных звеньях. Ведь по отношению

к своим первичным объектам чувство одновременно воспринимает

вид объекта и соглашается с его истиппостыо» [18, стр. 319].

Но это по озпачает, что Бэкон придержпвается папвпого реализ¬

ма, согллспо которому объектпвпо вещь такова же, какой она

дана в ощущеппп. Соглашаясь с критикой наивного реализма

античпым скептицизмом, он, тем не мепее, пе ставит под сомпе-

пие достоверность чувственного познания. Скептикам он возра¬

жает: «Их главпая вина заключалась прежде всего в том, что онп

клеветали на чувственные восприятия и тем самым в корне под¬

рывали всякое зпаппе» [18, стр. 299].
Скептики ошибочпо трактовали чувственное познанпе, рас¬

сматривая его изолированно, вне связи с мышлением и практикой.

Согласно Бэкону, хотя чувственпое познание и обременено «идо¬

лами» рода и пещеры, тем не мепее, опо ведет к объективной

истине, ибо встречающиеся ошпбкп исправляются взаимной по¬

мощью чувств, приборов, рациональным анализом, т. е. «посред¬

ством всеобщего рассужденпя и философии» [16, стр. 306]. Осо¬

бенно велика роль эксперимента и его рационального аналпза.

Бэкон не сомневается в достоверности чувственпого позпапия, ко¬

торое оп рассматривает в связи с рациональным познанпем и

простейшей практикой.
Возможные заблуждения чувств не создают принципиальных

трудностей для познания, так как «в союзе с активной деятель¬

ностью человека опи могут давать нам вполне достаточные зна-

пия: и это достигается не столько с помощью инструментов (хотя

и опи в пзвестпой мере оказываются полезными), сколько бла¬

годаря экспериментам, способным объекты, недоступные нашим

органам чувств, сводить к чувственно воспринимаемым объек¬

там» [18, стр. 299]. Эксперимент — это целесообразно поставлен¬

ный опыт. Топкость таких опытов «намного превосходит тонкость

сампх чувств», хотя бы и вооруженных прпборами [18, стр. 76—

77]. В эксперименте «чувство судит об опыте, опыт судит о при¬

роде п самой вещи» [16, стр. 121].
Перед юмнзмом п берклеанством бэконовская трактовка опыта

имеет решающее преимущество. Согласно Бэкону, опыт инфор¬

мирует человека о вещах в их целостности и многообразии реаль¬

ных связей. Юмпсты же и берклеанцы берут за основу опыта

«абстрактные» ощущения, из которых они затем «конструируют»

всем известные вещи.
Учепие Бэкона о связи ощущений и восприятий с «идеями»

воображения и разума предвосхищает психологические построе¬

ния последующей апглпйской эмпирической философии. По сути

дела Локк, Берклп и Юм так или иначе перефразируют поло¬

жения Бэкопа применительно к особенностям своих концепций.

Психологические взгляды Бэкона паглядпо показывают, что

субъективизм Беркли и Юма возник как абсолютизация отдель¬

ных моментов человеческого познания.
179

Объекты восприятия, по Бэкону, это отдельные вещи. Они

порождают впечатления, которые «являются первыми и наибо¬

лее рапппмп элементами человеческого духа и представляют

собой как бы первичный материал познания». Далее Бпкотт обра¬

щает вппмапне «па происхождение умствепных впечатлений»,

т. е. идей ума, отмечая, что «образы индивидов получаются чувст¬

вом и закрепляются в памяти. Они переходят в память целиком

точно такими, какими они были восприняты». Весь исходный ма¬

териал, которым только может располагать сознание, ограничеп

этими впечатлениями, которые доставлены органами чувств, ибо о

вещах, которые «не были объектом чувства, пе может быть ...

даже грезы» [130, стр. 503—504].
Затем впечатления становятся объектом воображения, которое

может комбинировать их двояко: или следуя порядку самих ве¬

щей, как в науке, или произвольно, как в поэзип. «В философии

дух связан вещами, в поэзии он освобожден от этих уз и выду¬

мывает, что ему угодно» [130, стр. 503].
Разум, согласно Бэкону, «соединяет и разделяет части, из

которых состоят» впечатления, ибо «отдельные пндивиды имеют

как нечто общее друг с другом, так п нечто различное». В пауке

разум отделяет общее от различного «соответственно природе

вещей, какова она на самом деле». Воображепие же, «пе связан¬

ное никаким законом или необходимостью природы илп материи,

может соединять вещи, которые никогда пе паходятся вместе в

природе, и разделять вещи, которые в природе пикогда пе нахо¬

дятся раздельно» [130, стр. 503—504].
Итак, материалистическая теория отражения Бэкона предпола¬

гает, что все познание человека имеет своим источником впечат¬

ления чувств, полученные от воздействия материальных объектов,

что даже в своей фантазии человек не может выйти за пределы

материала, доставленного органами чувств, хотя способ располо¬

жения этого материала может быть и произвольным.
По сути дела в этих кратких рассуждениях Бэкона очерчен

весь круг идей, на которых основаны гносеологические построе¬

ния английского эмпиризма. Однако уже у Гоббса эти идеи

получают отчетливую механистическую окраску. В рассуждепиях

Локка появляются первые признаки субъективизма в трактовке

чувствепного опыта, получившие полное развитие у Беркли и

Юма. В любом случае Бэкон стоит выше последующих интер¬

претаторов эмпиризма, как и в понимании абстрагирующей дея¬

тельности разума, которую тот осуществляет при рациопальпой

обработке даппых опыта. Если Беркли и Юм счпталп впечатле¬

ния ума лишь бледными копиями впечатлений чувства, а универ¬

сальные понятпя математики — продуктом произвольного согла¬

шения людей, пе имеющим какого-либо отношения к опыту, то

Бэкоп развивает теорию отвлечения разумом общего от единич¬

ных вещей, которое в конечном счете находит свое выражение в

закопе вещей, плп пх «форме».
180

«Форма», или закон, это для Бэкона отражение объективно

общего в вещах. До этой точки зрения в последующей английской

эмппрпческой философии не поднимается даже Локк. Согласно

копцептуалпзму Локка, понятие, хотя и соответствует многим

вещам, объедппяя их по сходпым или общим признакам, тем не

менее, оно пе более, чем продукт разума, ибо объективного суще¬

ствования общего Локк не признает, полагая, что объективно су¬

ществуют ли,ль индивидуальные, единичные вещи.
Чувственное познание непосредственно знакомит нас лишь с

явлениями природы, но, чтобы проникнуть в их сущность, вскрыть

закоп явлеппй, необходимо подвергнуть их истолкованию. Для

этого Бэкон и разрабатывает повый индуктивный метод, который

должен опираться не на случайные, отдельные «впечатления» —

ттзлюбленпьтй предмет спекуляций идеалистического эмпиризма,—

а па опыт, всесторонний и подготовленный для обобщения.

Систематическое накопление и предварительная обработка опыта

является делом «Естественной истории».
Бэкон о «естественной ,историиъ. Наука должна быть основа¬

на на опыте, но в силу его бесконечного многообразия в нем

певозможпо разобраться без соответствующего подхода. Обобще¬

ние опыта и открытие законов природы доступно только индук¬

ции, но сама индукция не может доставлять материал для по¬

знания. Этим занимается естественная история. Тот, кто намерен

«пе выдумывать какпх-то обезьян мира и басни о мире», а по¬

знавать подлинный мир, «тому надо все искать в самих вещах».

И нпкакая чистая мудрость и размышление, «хотя бы сошлись

все силы всех умов, не могут оказаться достаточными», чтобы заме¬

нить накопление фактов о мире [18, стр. 78]. Следовательно,

прежде всего необходимо подготовить достаточную и хорошую

естественную историю, которая «есть основа дела» [16, стр. 207].

Ее задача состоит в точном и непредубежденном описании фак¬

тов. Бэконовская постановка вопроса достаточно глубока и не ли¬

шена элементов историзма. Во многих случаях Бэкон понимает

опыт человека как общественный, прежде всего ремесленно-про¬

изводственный, передаваемый из поколения в поколение в тех¬

нических изобретениях, в произведеппях науки и искусства с

помощью специально выработанных организационных форм, т. е.

как опыт, неразрывно связанный с человеческой практикой.

В требовапии создать естественную историю сказывается прямая

забота философа о планомерном накоплении общественного опы¬

та и глубокое попимание того, что этот опыт послужит почвой

для. экспериментальной науки Нового времопи, отрекшейся от

праздных спекуляций. Как на могущественный фактор научно¬

го прогресса, порожденный его эпохой, философ указывал на

«покоренпые просторы океана, кругосветные путешествия, дав¬

шие нам многочисленные сведения, неизвестпые дрсвпим и при¬

ведшие к небывалому расцвету естественной петорпп» [18,

стр. 535].
181

Естественная история составляет, по замыслу Бэкона, третью

часть его «Великого восстаповлепия наук». Если прожпяя спе¬

кулятивная философия и опиралась па опыт, то только па слу¬

чайный. В отношении к опыту прежде всего обнаруживается

противоположность нового, экспериментального естествознания

спекулятивной схоластике. Потому-то Бэкон и утверждает, что

пачало восстановленпя наук «надо почерпнуть в естественной ис¬

тории» [18, стр. 79].
Бэкон предъявляет к своей естественной истории ряд жестких

требований, заботясь о том, чтобы накопленпый в пей опыт яв¬

лялся подлинно научным. Первое требование состоит в строгой

проверке отбпраемых фактов. До сих пор те «факты», на кото¬

рые ссылались философы, зачастую не отвечали требованию до¬

стоверности. Некоторые «ученые», говорит Бэкоп, «приняли для

построения или укрепленпя своей философии какие-то слухи об

опыте п как бы молву о пем или его дуповеппо и прпппсалп

им? все же зпачение закоппого свидетельства» [16, стр. 166].

Но необходимо, чтобы естественная история была ^пригодна для

основания философии», была истипной и строгой [18, стр. 62].
Бэкоп требует принимать в естествеппуто историю только оче¬

видные факты, утверждая, что «мы пе приводим ппчего прп-

крашенпого с пелью вызвать удивлеппе» [18, стр. 80]. Он за-

ботптся также об опровержении ходячих вымыслов, которые «по¬

лучили сплу и укоренились на протяжепии многих веков» [18,

стр. 80—81]. Среди них «наиболее сомнительными» надо считать

те, «которые в какой-либо мере зависят от религии», и те, о ко¬

торых рассказывают сторонники магии и алхпмип, ибо «все они

искатели и любители сказок» [16, стр. 264].
Учитывая потребности экспериментального естествознания,

Бэкон подчеркивает необходимость точной количественной обра¬

ботки фактов. Но до сих пор мы ничего «пе паходим в есте¬

ственной истории должпым образом разведаппого, проверепного,

сосчитаппого, взвешеппого п измеренного» [16, стр. 166]. Оп пе

забывает подумать п об псправлеппи любой ошибки, которая мо¬

жет вкрасться в еетоствеппуто историю, в которой кто-либо «мо¬

жет без сомпения патолкпуться па что-лпбо мопоо достоверпое

или совершеппо ложпое в самих опытах». Но «в начале дола

неизбежно должно происходить почто подобпоо». Ошибочные

опыты можпо будет спустя какое-то время «отвергнуть и отбро¬

сить на оеповаппи пайдеттпых причип и аксиом» [16, стр. 180].

Для предотвратпеппя оптпбок Бэкон предлагал к сообщению о

каждом новом опыте присоединять описапио, чтобы было видно,

«какая в чем может скрываться и коропптьея ошибка» [18,

стр. 81].
Требоваппо строго провороппого опыта стало прпппппом всего

последующего экепоримоптальпого остоствозпаттпя. Второе требо¬

вание Бэкона к естественной истории состоит в том, чтобы опыт

характеризовал. явлепия не однобоко, а всесторонне, что также
182

направлено против спекулятивного метода, опиравшегося на слу¬

чайный опыт. До сих пор, по словам Бэкопа, в подтверждение

теории не было собрано «изобилия частностей» [16, стр. 166].

А между тем «опыт подобен водам: чем он обширнее, тем сво¬

боднее от замутненности» [173, стр. 110].
Схоластика не считала достойными внимания обыденные фак¬

ты. Но, по Бэкону, ничто «не преграждало так путь филосо¬

фии, как то, что люди не останавливались» па них «и не име¬

ли обыкновения доискиваться их причины». Ибо «нельзя соста¬

вить никакого суждения о редких или замечательных вещах и

еще менее того — извлечь на свет новые вещи, пока не будут

по порядку проверены и открыты причины обычных вещей».

В самом деле, не существует чего-либо не достойного внимания

науки. Все вещи подчинены естественным законам, и потому

каждая вещь способна пролить свет на познание этих законов.

Таким образом, даже самые обычные вещи «должны быть при¬

няты в естественной истории не менее, чем прекраснейшие и

драгоценнейшие». Естественная история этим не будет оскверне¬

на. Ведь солнце одинаково проникает и во дворцы, и в клоа¬

ки, ибо «то, что достойно для бытия, достойно и для знания,

которое есть изображение бытия» [16, стр. 181—182].
В естественной истории Бэкон предполагал рассмотреть, во-

первых, природу свободную, которая «развивается своим собст¬

венным путем», беспрепятственно; во-вторых, природу в ее от¬

клонениях, или уродствах, в которых природа «сбивается» с «при¬

вычного» для нее пути насилием препятствий; и, наконец, при¬

роду стесненную, или связанную «искусством», т. е. деятельно¬

стью человека [130, стр. 505—506]. Каждое из этих проявлений

природы существенно для отыскания ее законов.
Бэкон предполагал выделить существенные свойства вещей,

такие, которые «могут считаться как бы основными в природе

и на которых явно утверждены начала природы». К ним отно¬

сятся: плотное и разреженное, теплое и холодное, твердое и жид¬

кое, тяжелое и легкое и другие [18, стр. 80]. Эти свойства и

связанные с ними движения — сопротивление, сжатие, расширение

«можно считать коренными и всеобщими в природе». Естествен¬

ную историю этих свойств и движений он считал весьма важной,

так как открытие «форм» с помощью индукции должно быть

обращено прежде всего па эти основные свойства вещей, а они

менее всего исследованы [130, стр. 510]. Здесь у Бэкона прояв¬

ляется аналитическая тенденция к изучепию вещей по их от¬

дельным свойствам, составившая метафизическую ограниченность

его философии.
Изучение ряда других свойств Бэкон явно недооценивал. Оп

осуждал как праздное любопытство попытку дать полное описа¬

ние признаков растений и животных, усматривая в естественном

разнообразии простую игру природы. По его мнению, в этой об¬

ласти уже «проявилась достаточно полно деятельность ученых»,
183

йо «результатом ее было скорее изобилие ненужных сведении

(например, всевозможные описания внешнего вида животных или

растений)» [18, стр. 165]. Он считал даже, что эта информа¬

ция для науки «почти бесполезна» [130, стр. 508]. А между

тем накопление таких фактов и их классификация явились пред¬

посылкой теории органической эволюции.
Бэкон придавал большое значение изучению отклонений, или

«чудес» природы: «Ведь кто узнает пути природы, тот также

легче заметит и отклонепия. А кто узнает отклонения, тот тща¬

тельнее опишет пути». Поэтому необходимо «сделать собрание

или частную естественную историю диковин и чудесных порожде¬

ний природы, словом, всякой новизны, редкости и необычности в

природе» [16, стр. 264]. Бэкон оказался прав в предвидении,

что изучение патологии явлений в различных областях (анато¬

мии, физиологии) может оказаться могучим средством научного

познания. Другая задача этой «частной естественной историп» —

способствовать разоблачению вымышленных «фактов», религиоз¬

ных «чудес», суеверных представлений.
«Чудеса» природы — средство против поспешных обобщений,

против привычки схоластиков основываться «на избитых и широ¬

ко известных примерах» [18, стр. 160]. Они «восстановляют

разум против навыков» и предохраняют от ошибок [16, стр. 263,

264]. При этом Бэкон не забывал интересов практики, предпо¬

лагая «пайти более удобный и легкий переход от чудес приро¬

ды к чудесам искусства». Для этого нужно «зорко следить за

природой, когда она внезапно отклоняется от естественного хо¬

да», чтобы можно было восстановить «ход развития и заставить

природу подчиниться» [18, стр. 160—161]. Такие примеры «на¬

ставляют практику» [161 стр. 264].
Естественная история, по замыслу Бэкона, не исключает та¬

ких экспериментов, которые могут принести непосредственную

пользу. Он писал о консервировании продуктов [131, стр. 358]

и о парниковом выращивании овощей и фруктов, о скрещивании

пород животных и растений с целью получения более продук¬

тивных [131, стр. 400], о повышении удоев молока, о подража¬

нии полету птиц [132, стр. 35—36]. Буржуазный практицизм виден

в замечании о парниковом растениеводстве: ранние овощи, ягоды,

фрукты и цветы ценятся на рынке много дороже обычных, следо¬

вательно, это «благородпый эксперимент» [131, стр. 401].
Но в теории Бэкон возвышается над узким практицизмом.

Главное достоинство естественной истории он видит не в извле¬

чении непосредственной пользы, а в той ее части, которая «слу¬

жит основой п материалом истинной и подлинной ппдукцип и

является первой кормилицей философии» [18, стр. 164]. Отдель¬

ные практически выгодные эксперименты оказываются «как бы

процентами, пока не окажется возможным получить самый капи¬

тал» [16, стр. 180], т. е. открыть фундаментальные законы при¬

роды.
184

Наиболее важпую часть естественной истории должна соста-

иить «механическая и опытная история», вобравшая в себя ис¬

торически накопленный производственный опыт. Учитывая про¬

изводственную практику, Бэкон дал неизмеримо более плодотвор¬

ную и более близкую к научной трактовку опыта, чем та, кото¬

рая получила хождение в буржуазной эмпирической философии

под влиянием Беркли, Юма и их позитивистских последовате¬

лей. Современные позитивисты, выдающие себя за единственных

иредставителей «научно ориентирующейся» эмпирической тради¬

ции в философии, также не идут дальше истолкования опыта

как «потока перцепций».
Бэкопу была свойственна попытка преодоления созерцатель¬

ности в истолковании опыта, возникшая как противоядие от умо¬

зрительности и субъективизма. Эта попытка отражала в конечном

счете социальные и научные изменения эпохи. Не вина Бэкона,

а его беда в том, что он не смог до конца преодолеть созерца¬

тельность. Подобно всякому буржуазному мыслителю, он был не

в состоянии подняться до понимания практики как преобразо¬

вания общественных отношений. Тем не менее его попытка со¬

держала одну из возможностей всестороннего развития материа¬

лизма.
Во всяком случае Бэкону было доступно понимание опыта не

только как созерцания и описания вещей, но и как пх преобра¬

зования человеком. Естественная история, по его замыслу, долж¬

на охватывать факты пе только «свободной», предоставленной

самой себе природы, «но в гораздо большей степени природы,

обузданной и стесненной, когда искусство и занятия человека

выводят ее из ее обычного состояния, воздействуют на нее и

оформляют ее. Поэтому мы описываем все опыты механических

искусств» [18, стр. 79—80]. Для него было «совершенно ясно,

что история искусств имеет для естественной философии в выс¬

шей степени важное и основополагающее значение», она должна

включать все «многообразные формы практической деятельности,

чтобы ничто не было пропущено из того, что служит развитию

человеческого разума» [18, стр. 163].
Важное значение Бэкоп придает «примерам могущества», т. е.

наиболее выдающимся творениям человека [16, стр. 265]. Тво¬

рения человека имеют то решающее преимущество перед «чуде¬

сами» природы, что «способ образования и сотворения подобно¬

го рода чудес искусства по большей части очевиден, тогда как

в чудесах природы он обычно более затемнен» [16, стр. 266].

Бэкон указывал на связь технического опыта со своим гепетиче-

ским методом. Нетрудпо понять, что как «механическая история»,

так и генетический метод трактуют о сходном: о возникновении

вещей. Потому-то Бэкон п проявлял такую заботу об осмысли¬

вании всех практических действий: «Надо проследить и глубоко

проникнуть во все механические, а также изящные искусства

(поскольку они относятся к практике), и из них почерпнуть со¬
185

брание, или частную историю великих, мастерских и наиболее

совершенных творений в каждом из искусств вместе со способами

осуществления или производства» [10, стр. 267]. В других «част-

пых историях отдельных искусств» [16, стр. 349] Бэкоп предпо¬

лагал описать уже известные орудия труда и изобретения.
Естественная история пе, была совершенно новым делом во

времена Бэкона, который указывал, что «этот тип сочинений ос¬

вящен примером самого Аристотеля» [18, стр. 160]. Стагирит с

помощью средств, предоставленных Александром Македонским,

положил начало систематическому накоплению фактов в своей

«Естественной истории животных». Ученик Аристотеля Теофраст

составил естественную историю растений. В древнем Риме полу¬

чила известность «Естественная история» Плиния. Но эти труды

не соответствовали задачам повой науки. Прежде всего Бэкону

приходилось бороться против ходячих представлений о роли «ме¬

ханических искусств». Бэкоп выступил против предубеждения,

что создания человека в корне отличпы от творений природы.

Многие авторы считали достаточным «составить историю живот¬

ных, растений и минералов, пе упоминая эксперименты механи¬

ческих искусств (которые как раз п являются папболее важны¬

ми для философии)» [130, стр. 506]. Естественные истории, как

правило, включают «разнообразно естественных впдов, а не опы¬

ты механических искусств» [16, стр. 167]. В качестве исклю¬

чения Бэкоп пазывал «Естественную историю» Плиния [18, стр.

159]. Но и в ней он находил многие недостатка.
Существующие естественные истории не удовлетворяли Бэко¬

на и по другим причипам. Они пе были предназначены служить

фундаментом всего человеческого зпания, зачастую довольствуясь

удовлетвореппем любопытства, а в лучшем случае — извлечением

выгоды из отдельных удачных экспериментов. Эти естественные

истории носили частпый характер, пе стремясь охватпть всю сфе¬

ру человеческого опыта. Было им чуждо и строгое изложение

фактов, они пе препебрегали вымыслами как средством развлече¬

ния. Поэтому Бэкоп призывал пе обольщаться громкпми имепа-

ми дровнпх мыслителей и огромпымп томамп по данному пред¬

мету, заключая, что это пе те естествеппые псторип, которые

могли бы быть пригодпы для построепия наук [130, стр. 507,

508]. Он пе находил в них подробного описаппя такпх фактов,

как атмосферные явления, морские приливы и отливы, ветры и

другие [18, стр. 165], которые приобрели серьезпое значение в

век Великих географических открытий.
Бэкон утверждает, что «индуктивная история», которая долж¬

на подготовить материал для обобщений, «еще ждет своей раз¬

работки» [18, стр. 165]. В своей «Естествеппой истории» оп на¬

чал систематизацию фактов по ряду актуальпьтх естественнонауч¬

ных вопросов, по не сумел добпться сколько-ппбудь существен¬

ного прогресса. Копечпо, было бы пеправомерпо требовать от од¬

ного человека выполнения работы, которая по плечу только все¬
186

му естествознанию в его поступательном развитии. Один писатель

XVII в. образно назвал составледие естественной истории делом

для человека в тысячью рук и с тысячью глаз [173, стр. 32].

К тому же Бэкон не ставил своей целью исчерпать поднятые

им проблемы. Его заслуги в этой области, следовательно, нужно

оценивать не по фактически проделанной работе, а по поставлен¬

ным им методологическим проблемам естествознания. Именно

здесь он гениально уловил коренной поворот в развитии науки.
Важнейшее значение Бэкон придавал производственной прак¬

тике и, соответственно, научному эксперименту. Техника и техно¬

логия производства имеют, на его взгляд, прямой аналог в науч¬

ных приборах и приемах экспериментирования, а совершенство

научных приборов и возможность поставить более или менее

сложный опыт непосредственно зависят от уровня техники. «Ис¬

тория», добытая с помощью экспериментов, примыкает к исто¬

рии механических искусств, потому что в том и другом случае

речь идет об одном и том же искусстве воздействия на при¬

роду.
Эксперименты с помощью приборов «усиливают, пополняют

и исправляют непосредственное действие чувства», «выводят не¬

чувственное к чувственному», «указывают продолжительность про¬

цесса», «возбуждают внимание чувства и его способность заме¬

чать» [16, стр. 294]. «Очевидно,—продолжает Бэкон,—что сре¬

ди чувств первое место в отношении осведомления занимает зре¬

ние, для которого поэтому особенно важно изыскать помощь»

тогда, когда предмет или слишком далек, или слишком мал, или

вообще воспринимается неясно. Бэкон говорит об оптических

приборах, которые, «сильно увеличивая видимые размеры тел, по¬

казывают их скрытые и невидимые подробности и потаенные

схематизмы и движения» [16, стр. 295]. Телескоп, продолжает

он, изобретенный «достопамятными усилиями Галилея», сделал

возможным «более близкое общение с небесными телами». Бла¬

годаря ему выяснилось, что млечный путь есть собрание звезд,

«вполне исчислимых и разделенных, о чем древние только дога¬

дывались». Стали различимы хороводы малых небесных тел вок¬

руг Юпитера, из чего можно заключить, что в движениях не¬

бесных тел «много центров». Теперь яснее видны светлые и тем¬

ные части на поверхности Луны, «так что может быть созда¬

на некая селенография»; открыты «пятна на Солнце и другие

явления этого рода; все это, конечно, значительные открытия»

[16, стр. 297 ].
Наряду со зрением к важнейшим чувствам Бэкон относил ося¬

зание, ибо «эти два чувства осведомляют широко и об общих

предметах, тогда как остальные осведомляют только о свойствен¬

ных им предметах» [16, стр. 297].
Особое внимание Бэкон обращал на экспериментальную рабо¬

ту, которая соответствовала аналитической тенденции его филосо¬

фии. Выявление многообразных различий между вещами, расчле-
187

Кение природы 11а части Ёэкон считал знамением времени. Диа¬

лиз в деятельности экспериментатора, полагал он, характеризует¬

ся «примерами Демокрита», или «рассекающими примерами» [16,

стр. 310].
Аналитическая тенденция в естествознании опиралась на ко¬

личественные методы исследования, которым Бэкон придавал важ¬

нейшее значение. Тончайшее внутреннее строение тел непосредст¬

венно недоступно восприятию, и «в этом также осведомление

идет посредством выведения», замечает он [16, стр. 300], ука¬

лывая на физические исследования различий впутреннпх строений

веществ на основании различий количеств материи, содержащих¬

ся в равных объемах этих веществ [16, стр. 301]. Бэкон отметил

и успехи аналитической химии: «В этой области люди упорно

работали посредством перегонок и искусственных разделений»

[16, стр. 304].
Бэкон не только обобщал результаты экспериментального ес¬

тествознания, по и ставил перед ним иовые задачи. Оп отме¬

чал, например, что «действие чувств происходит в движении,

а движение во времени. Следовательно, если движение какого-

либо тела совершается столь медленно или столь быстро, что не¬

соразмерно мгновениям, в течение которых совершается действие

чувства», то мы или не замечаем движения, например, стрелки

часов, или самого движущегося предмета, например, летящей пу¬

ли. «Однако движение, которое не замечается по причине его

медленности, легко вывести к чувству через сумму этих движе¬

ний; те же движения, которые не замечаются по причине их

быстроты, до сих пор еще не измерены хорошо. Однако иссле¬

дование природы требует сделать и это» [16, стр. 305].
И наука не прошла мимо этой задачи — в баллистике, зало¬

жившей основы теоретической механики. В самое последнее вре¬

мя в одной из американских лабораторий изучался полет пуль,

выпущенных из стволов современных образцов стрелкового ору¬

жия. «Выведение к чувству» (в терминах Бэкона) было осуще¬

ствлено фотографированием с экспозицией в 0,000001 сек. Было

обнаружено, что наибольшей разрушительной силой обладают

пули малого калибра с максимальными начальными скоростями,

и это позволило сделать практические рекомендации по примене¬

нию малокалиберного оружия в боевых и промысловых условиях.
Очень важные научные задачи Бэкон поставил в следую¬

щем замечании. «Выведение к чувству» человека может совер¬

шаться через восприятие какого-либо «животного, чувствитель¬

ность которого в некоторых случаях превосходит человеческую.

Таково, например, действие некоторых запахов па чутье собаки,

действие света ... на зрение кошки, совы и тому подобных жи¬

вотных, видящих ночью» [16, стр. 305]. Исследования в этой об¬

ласти привели через несколько столетий по меньшей мере к двум

важнейшим результатам. Во-первых, сравнение строения и функ¬

ционирования органов чувств животных и человека указало на
188

эволюцию органов ощущения от низших ступеней животного

мира к высшим и на факторы формирования высшей первной

деятельности человека. Во-вторых, было обнаружено сходство не¬

которых органов животных с рядом технических изобретений,

и это положило начало ультрасовременной науке — бионике.
Там, где ни сам предмет, ни его действия не доступны чув¬

ству, даже вооруженному научными приборами и эксперимен¬

тальными приемами, Бэкон, считал возможным суждение по ана¬

логии. Например, о поведении газообразных масс, которые не

смешивались бы с воздухом, можно получить известное представ¬

ление, наблюдая капли масла в воде. Однако Бэкон сознавал

слабость метода аналогий и советовал применять его с большой

осторожностью.
Наряду с экспериментальными средствами исследования дру¬

гой важнейший фактор безграничного научного прогресса Бэкон

усматривал в письменности. Помимо индивидуальных человек об¬

ладает еще и общественными, несравненно более могуществен¬

ными средствами сохранения и передачи накопленного опыта.

Речь идет о средствах культуры как материальной, так и духов¬

ной. Важнейшие из них — техника и технология — переходят из

поколения в поколение непосредственно в сфере труда вместе с

накопленными трудовыми навыками и неразрывно связанным с

ними знанием свойств предметов и явлений. Этот процесс пере¬

дачи опыта на протяжении очень длительного исторического вре¬

мени оставался стихийным. Поставив вопрос о создании «истории

механических искусств», Бэкон наметил первые шаги к тому,

чтобы превратить этот процесс из стихийного в осознанный. Но на

этом он не остановился.
Письменность позволяет рационально организовать накопле¬

ние и передачу опыта. Понятно стремление Бэкона провести ана¬

логию между письменностью и производственной техникой. По¬

добно тому, как орудия труда вооружают руку человека и умно¬

жают его физические силы, письменность в не меньшей степени

вооружает ум человека и умножает его интеллектуальные силы.

Именно письменность позволяет наиболее полно фиксировать, на¬

коплять, рационально обрабатывать и, наконец, передавать опыт

от человека к человеку, от народа к народу и от поколения

к поколению.
Лишь письменность, замечает Бэкон, позволяет реализовать

предъявляемые в естественной истории к опыту требования стро¬

гости и универсальности. Письменность при знании языков де¬

лает достоянием ученых не только тот или иной частный опыт,

по и опыт различных времен и народов. Она же дает возмож¬

ность обмена сведениями между различными научными дисцип¬

линами. И благодаря такому обмену опытом, «который мы зовем

письменным, может быть открыто много нового» [16, стр. 169].

Бэкон надеялся, что «письменный опыт» позволит реализовать

те возможности кооперации, которые открывались перед экспери¬
189

ментальным естествознанием — п отличие от спекулятивной схо¬

ластики. С его помощью «могут быть наилучшим образом рас¬

пределены и затем сопоставлены труды и работы людей (особен¬

но в том, что касается собирания опыта)» [16, стр. 176].
Письменность позволяет практически неограниченно увели¬

чить объем долговременной «памяти» человечества и извлекать

из нее в нужном порядке любой запас информации. В результа¬

те, неисчерпаемые богатства общечеловеческого опыта становят¬

ся легко обозримыми и доступными для научной обработки. Идея

«письменного опыта» произвела сильное впечатление на ученых

XVII—XVIII вв.; наиболее полно она была реализована в эн¬

циклопедиях. Лейбниц считал необходимым собирать познания лю¬

дей различных профессии, которые превосходят все, что успело

стать достоянием книг [173, стр. 43]. В Англии значению реме¬

сленного опыта для науки посвятил трактат Р. Бойль. Той же

проблемой занимался Р. Гук. Дидро и Даламбер в «Энциклопе¬

дии» уделили значительное внимание ремеслам и искус¬

ствам [233, стр. 277].
В «дремучем лесу фактов» нелегко найти правильный путь;

поэтому, утверждает Бэкон, «разума все еще отнюдь не достаточ¬

но, чтобы он сам по себе и по памяти подвизался в этом мате¬

риале... Одпако до сих пор в исследовании больше значения

имело обдумывание, чем писание, и до сих пор опыт не знал

грамоты. Но исследование не может быть удовлетворительным

иначе как в письме» [16, стр. 168].
Наконец, замечает Бэкон, только письменность путем сведе¬

ния опыта в таблицы сходств и различий, позволяет сосредото¬

чить его «в знании и суждении одного человека» [16, стр. 169]

и приступить к обобщению, ибо естественная история не само¬

цель, а подготовка к индукции. Да и сама естественная исто¬

рия должна уже содержать какую-то теоретическую трактовку

эмпирического материала. Различию между эмпирией и теорией

соответствует деление естественной истории па повествователь¬

ную и индуктивную. Естественная история, утверждает Бэкон,

«используется либо для познания самих вещей... либо как пер¬

воначальный материал для философии» [18, стр. 164].
Задача повествовательной истории состоит в простом ознаком¬

лении нас с фактами, их свойствами и возможными практиче¬

скими приложениями. Теория на этой ступени «откладывается»,

здесь надо «исследовать факты природы, а не причины» [130,

стр. 513]. На этом уровне Бэкон, как будто, собирается предста¬

вить факты в «чистом» виде. Естественная история, утверждает

он, «дает первую искру чистого и реального света природы»

[130, стр. 508], «простое описание фактов, как если бы ниче¬

го не было сделано искусством», и «лишь эксперименты и наб¬

людения были бы аккуратно собраны и описаны со всей ясно¬

стью». Повествовательная история должна содержать «чистые и

простые» явления, «сейчас почти слитые с догмами», ибо только
190

«чистые и отдельпые» факты открывают путь истине [130, стр.

511-512].
Известно, что «чистые» факты составляют излюбленный пред¬

мет спекуляций берклеапцев и юмпстов. Но для Бэкона факты

оказываются «очищенными» прежде всего от их схоластически-

догматической интерпретации. Одну из задач повествовательной

истории Бэкон видит в опровержении ложных теорий и понятий,

противоречащих фактам. В противоположность «чистым» эмпи¬

рикам Бэкон не придает «чистым» фактам самодовлеющего зна¬

чения. Разумный подход человека к окружающей действитель¬

ности предполагает восприятие любых фактов в рамках некоторой

концептуальной схемы; поэтому любая попытка представить фак¬

ты в «чистом» виде обречена на неудачу. Бэкоп же, по мпению

Эллиса, «определенно считал возможным так отделить наблюде¬

ние от теории, чтобы процессы собирания фактов и извлечения

выводов из них осуществлялись независимо друг от друга раз¬

личными людьми». Эллис полагает, что именно такого рода орга¬

низацию научной работы Бэкон предлагает в «Новой Атлантиде»

[127, стр. 61-62].
Но Бэкон не ошибся в своем предвидении, предлагая в струк¬

туре «Дома Соломона» научное разделепие труда, уже доказав¬

шее свою эффективность в капиталистической мануфактуре. С тех

пор разделение труда все больше проникало в естествознание,

став характерной чертой специализированных научных учрежде¬

ний. В физике оно нашло выражение в появлении специально¬

стей физика-теоретика и физика-экспериментатора, несмотря на

относительную противоположность между теоретизированием и

экспериментированием. Эта самая противоположность выражена

Бэконом в делении естествознания на естественную историю и

индукцию.
Бэкон прав, по-видимому, в том, что собирание фактов в

общем предшествует теоретической работе. До конца XVIII в.

естествознание было преимущественно собирающей паукой, и

лишь в XIX в. оно стало паукой упорядочивающей. В научпой

деятельности Ч. Дарвипа четко различимы два периода: экспе-

римептатора-натуралиста, отправившегося в кругосветное путе¬

шествие на корабле «Бигль», и основоположника теории органи¬

ческой эволюции. Дарвин писал* что во время путешествия ему

довелось «заняться несколькими разделами естественной исто¬

рии», но лишь позднее пришло решение обобщить собраппые фак¬

ты. По его словам, он пользовался «подлинно бэконовским мето¬

дом и, без какой бы то ни было теории, собирал в весьма об¬

ширном масштабе факты, особенно относящиеся к одомашненным

организмам» [40, стр. 90, 128]. Дарвип принимал во внимание

высказывания Бэкопа о значении практики для естественной ис¬

тории. Точно так же собранный материал натолкнул Р. Майера

па мысль о превращении и сохрапепии эпергпп. Потому-то оп

п пришел к выводу, что важпейшее требование естествознания
191

в том, чтобы «познакомиться с явлениями, прежде чем начать

искать» какие-нибудь объяснения [51, стр. 226].
Бэкон резко противопоставлял пе факты п теорию вообще,

а лишь факты и ложную теорию. Вместе с тем четкое раз¬

деление в системе естественных паук теоретизирования и экспе¬

риментирования должно было подчеркнуть значение последнего

(в противовес традиционному, глубоко укоренившемуся к пему

пренебрежению) как раз в тот исторический момент, когда си¬

стематическое накопление строго проверенных фактов стало пер¬

воочередной задачей почти всех отраслей науки.
Если повествовательная естественная история подчеркивает от¬

личие опыта от теории, известную самостоятельность экспери¬

ментирования, то индуктивная история отдает должное связи

опыта с теорией, ибо уже на этом уровне начинается обобще¬

ние опыта. Естественная история пе только уделяет внимание

индивидам, но по сути дела трактует о видах, так как «благо¬

даря существующему во многпх отношениях сходству между все¬

ми предметами, входящими в один вид», можпо сказать: «если

известен один, то известны и все» [18, стр. 156]. Следовательно,

«это был бы излишний и бесконечный труд говорить о них по¬

рознь» [130, стр. 505].
Далее, материал в индуктивной истории должен быть под¬

готовлен к обобщению путем отбора и систематизации фактов.

Естественная история, утверждает Бэкон, при обилии материала

«столь разнообразна и рассеяна, что приведет разум в замеша¬

тельство и расстройство, если не будет установлена и предложе¬

на в должном порядке» [16, стр. 207]. Индуктивная история

характеризуется «отбором и расположением, учитывающим даль¬

нейшее» [18, стр. 79], и имеет целью «создать надежпый и удоб¬

ный доступ к природе и доставить разуму доброкачественный п

хорошо подготовленный материал» [18, стр. 81].
Индуктивная история в отличие от повествовательной должна

обращать внимание на причины явлений, «а не ограничиваться

их простым описанием» [18, стр. 165]. К описапию фактов и

экспериментов необходимо присоединять замечания об их сущно¬

сти «как некие первые обращения и наставления и как бы ок¬

на из истории в философию, чтобы в этом был для людей и за¬

лог того, что они не всегда будут оставаться в пучинах исто¬

рии, и чтобы тогда, когда мы дойдем до дела разума, все было

более подготовлено» [18, стр. 81].
В индуктивной истории необходимо «всецело обратить внима¬

ние» на исследование подобий вещей, ибо это «начинает строить

наукп» [16, стр. 261]. Сходства и различия вещей, по Бэкону,

устанавливаются с помощью специально предназначенных для

этого таблиц. Путь от дапных опыта к установлению законов при¬

роды он делит схематически на три части: 1) естественная ис¬

тория; 2) таблицы и сопоставления примеров; 3) наведепие.

Только последнюю, третью часть принято называть индукцией.
192

Одпако все три части сущсствеппы для нстолковаппя природы. Но

две первые — подготовительные для третьей; поэтому последпяя

должна определять их содержание. Индукция имеет целью оты¬

скание законов природы, или ее «форм».
Бэкон о познании форм. Согласно Бэкону, уппверсум в це¬

лом не имеет иной причины, кроме самого себя; причиной же

любого явления и любой вещи может быть только другое явле¬

ние или другая вещь. Потому-то он не одобрял тех, которые

искали причину всеобщего, но пе стремились «к познанию прн-

чип низших и подчиненных вещей» [16, стр. 120].
Для обозначения причин Бэкон пользовался восходящим к

Платону и Аристотелю термином «форма». В. Ф. Асмус [71,

стр. 395] и М. Н. Мельвиль [104, стр. 35] обращают внимание

на неоднозначность определения «формы» Бэконом. Но, по мысли

Б. Быховского, эта неоднозначность пе создает серьезных труд¬

ностей «при уяснепии связи между различными определениями,

имеющимися у Бэкона» [76, стр. 89]. Осповой для него служит

трактовка формы как причипы, выражеппой в законе природы,

или аксиоме.
Для обозначения причипы Бэкон находит и другие синонимы,

утверждая, что форма и закон это «одно и то же» [16, стр. 235].

Он пишет: «Дело и цель человеческого знания в том, чтобы

открывать форму данной природы, или истинное отличие, или

производящую природу, или источник происхождения» [16,

стр. 197]. А эти «формы, пли истинные различия вещей суть

законы чистого действия» [16, стр. 142]. «Истпнпое отличие»

это определенно другое название сущпости, а «производящая при¬

рода» и «источник происхождения» — причипы.
Позпапие, согласно Бэкону, есть углубление от поверхности

явлений к сущпости вещей. Оп утверждает: «Форма вещи есть

сама вещь, и вещь не отличается от формы иначе, чем явле¬

ние отличается от сущего, или впешнее от внутреннего, или

вещь по отпошепшо к человеку — от венш по отношению к все-

лепной» [16, стр. 223].
На чувственной ступени познания человек имеет дело лишь

с «впешпим», т. е. с вещами, каковы они «по отношению к че¬

ловеку». Здесь разум человека осаждают «призраки» рода и пе¬

щеры. В противоположность этому, сущпости, пли «внутреннее»,

т. е. вещи, каковы они сами по себе, или «по отношению к все-

лепной», открываются человеку лишь на высшей, т. е. рацио-

нальпой, ступени позпапня. Сущпость вещи — это то устойчивое,

что сохраняется во всех ее многообразных взаимодействиях с

другими вещами, восприятие же человеком вещи — лишь одно

из бесчисленных проявлений ее сущности.
Сущность вещи есть источник ее проявлений, поэтому она

же — причина явлений. В силу же способности к различным про¬

явлениям вещь измепчива, поэтому сущность, или то устойчи¬

вое, что сохраняется во всех изменениях вещи, есть в то же вре-
7	Ю. П. Михаленко
193

мя закон изменения, или закоп явлений. Таким образом, сущность,

причина и закон это лишь различные аспекты одного и того же

внутреннего содержания вещи.
Бэкон указывал, что Платон «в своем учении об идеях уже

видел, что формы являются истинным объектом паукп, хотя оп

и не сумел воспользоваться плодами этого в высшей степени

правильного положения». Бэкон даже направляет авторитет Пла¬

тона против схоластиков, сомневавшихся в возможности познания

законов природы и полагавших, что «никакие человеческие уси¬

лия пе в состоянии раскрыть сущностные формы вещей или их

истинные отличительные признаки» [18, стр. 237].
Но в противоположность как Платону, так и схоластикам,

Бэкон поппмал «формы» материалистически, резко выступая про¬

тив идеалистического их истолкования как чего-то чужеродного

материи, внесенного в нее богом, духом, или «идеей». Он ут¬

верждал, что следует изучать «закоп действия или движения, ибо

формы суть выдумки человеческой души, если только не назы¬

вать формами эти законы» [16, стр. 121]. Бэкон просит не от¬

носить предлагаемого им понятия естественного закона к схола¬

стическим «отвлеченным формам и идеям, или вовсе пе опреде¬

ленным в материи или плохо определенным» [16, стр. 235], и

при исследовании форм не «блуждать за пределами состояний ма¬

терии» [16, стр. 271].
Платон, по мысли Бэкона, пменпо в силу идеалистического

подхода погубил рациональное зерно своего учения о формах,

придав ему теологический характер, «поскольку рассматривал и

воспринимал формы как печто совершенно отвлеченпое от мате¬

рии н не детермипнроваппое ею. Имеппо по этой прпчипе оп

свернул с правильпого пути и обратился к теологическим спе¬

куляциям, что наложило отпечаток на всю его естественную фи¬

лософию и пспортило ее» [18, стр. 237].
«Внесение» причин в природу извне, продолжает Бэкон, было

характерно и для школы Аристотеля, последователи которой, хотя

и признавали, что подлинное познание возможно лишь посред¬

ством причин, или форм, однако это познание они допускали

посредством «только тех форм, которые они соблаговолят допу¬

стить».
Именно для перипатетической традиции было характерно

павязывать природе вымышленные связи вместо того, чтобы ус¬

танавливать связи реальные. Следовательно, заключает Бэкон

свою мысль об этой школе, «благодаря ей также до сих пор мы

обладали лишь тепью познания природы» [132, стр. 146].
Подчеркивая, что для Бэкона закон природы это не формаль¬

но, а материально определенное общее, А. Деборин считал воз¬

можным использовать бэконовскую трактовку закона природы и

критику им отвлеченных перипатетических «форм» против фор¬

малистического п идеалистического истолкования «закона» юмиз-

мом и неокантиапством [85, стр. 13].
194

От Аристотеля схоластика унаследовала деление причин па че¬

тыре вида — материальные, действующие, формальные и целе¬

вые. Бэкоп сохраняет эти термины, изменяя их значение. Все

естествознание он делит на две части — физику (которая изучает

материальные и действующие причины) и метафизику (иссле¬

дующую формы и цели) [18, стр. 217]. Таким образом, термин

«метафизика» приобретает значение, отличное от принятого в

схоластике. Метафизика для Бэкона это пе учение о сверхпри-

родпых сущностях, а наиболее важная часть учения о той же

природе. Бэкон утверждает, что метафизику мы «считаем одной

нз частей естественной философии» [18, стр. 219]. Термину «ме¬

тафизика» Бэкон придал значение, отличное от того, которое

он имел в системе перипатетиков. Для последних «метафизика»

это то же самое, что «первая философия» — учение об основаниях

сущего. Для Бэкона же «метафизика», как часть естествознания,

отлична от «первой философии», содержащей принципы, общие

для всех наук [18, стр. 219].
При исследовании законов природы целям, согласно Бэкону,

нет места. Метафизика изучает цели лишь в связи с практикой,

трактуя о достижении практических результатов на основапии

познанной объективной необходимости. Что же касается познания

форм, то Бэкон отличает метафизику от физики по большей сте¬

пени общности; «физика изучает то, что материально и измен¬

чиво, метафизика же — главным образом то, что абстрактно и не¬

изменно... физика рассматривает изменчивую... подвижную сторо¬

ну причин и не касается того, что в них является постоянным»

[18, стр. 220]. Так, физика устанавливает, что тепло является

причиной затвердевания глины, причина же затвердевания

воды — холод. Но это ближайшие причины. Общая же причина

тепла и холода — движение мельчайших частиц вещества.
Физика, продолжает Бэкон, рассматривает природу «в раз¬

дробленном состоянии, т. е. все многообразие вещей» [18, стр.

221]. Но физику он делит «на две части: физику копкретпого

и физику абстрактного». Первая «изучает субстанции со всем

разнообразием их акциденций, вторая изучает акциденции во

всем разнообразии субстанций». Каждое конкретное тело — лев,

дуб и другие — обладает множеством свойств. Отдельные же свой¬

ства, например, теплота, тяжесть, могут быть присущи многим

телам. Так как «вся физика занимает срединное положение

между естественной историей и метафизикой, то первая ее часть...

ближе к естественной истории, вторая — к метафизике [18,

стр. 221]. Так дихотомическое деление наук служит у Бэкона не

только для их различения, но и для установления связи между

низшими и высшими.
Физика и метафизика изучают по сути дела одни и те же

вещи и их свойства. Но в отличие от физики, метафизика не

останавливается на «преходящих причинах» [18, стр. 238], а рас¬

сматривает «основные и общие законы, которые образуют формы»
195
7*

[16, стр. 202]. В учении о формах и их познании Б;жон раз

работал тот круг антидиалектических идей, которые были иос-

приняты метафизической философией XVII—XVIII вв. и соста¬

вили ее ограниченность. В XVII—XVIII вв. эти идеи получили

механистическую трактовку. Их антндиалектичность у Бэкона об¬

наруживается прежде всего в том, что формы для него это такие

законы природы, которые «вечны п неподвижны» [16, стр. 206].
Формы, по мысли Бэкона, должны отличаться универсально¬

стью. Причиной белизны, пояснял он, может быть тонкая смесь

воды и воздуха, как в снеге или пене. Но здесь названа част¬

ная, имеющая конкретное воплощение, т. е. физическая, причи¬

на. Это не есть форма, т. е. общая причина белизны, пригод¬

ная для объяснения любого ее проявления, например, белизны

смеси воздуха со стеклянным порошком. Конкретная причина —

это «лишь действующая причина, которая есть не что иное, как

носитель» формы [18, стр. 238].
Форма белизны по Бэкону (согласно понятиям того времени)

такова: «Два прозрачных тела, равномерно смешанные между

собой в мельчайших частях и в простом порядке, создают бе¬

лизну» [18, стр. 238]. Такая формулировка, конечно, давно ус¬

тарела, но важно стремление философа исследовать универсаль¬

ные причины и законы. В свое время оно выражало назреваю¬

щую аналитическую тенденцию в науке. Это была еще одна ме¬

тафизическая черта, которую, по словам Ф. Энгельса, Бэкон вместе

с Локком перенес из естествознания в философию [8, стр. 21].

Анализ выражал назревшую потребность естествознания перейти

от общих умозрений к исследованию частностей. В свое время

эта тенденция была прогрессивной. Метафизика в указанном смы¬

сле, писал Бэкои, «не получила еще необходимого развития»

[18, стр. 238]. Но она есть наиважнейшая часть науки о при¬

роде. Выделение метафизики в специальную отрасль естествозна¬

ния отдавало должное роли анализа в науке того времени.
Метод схоластиков был преимущественно сиптетическим.

Грандиозные фантастические конструкции создавались па основе

сравнительно бедного фактического материала. В противополож¬

ность схоластикам, Бэкон выдвинул на первый плап задачу ана¬

лиза вещей и явлений. Науки, по его мысли, до сих пор шли

неправильным путем, пытаясь проникнуть в суть вещей, не¬

зависимо от их сложности, путем ли случайного эксперимента

(как в алхпмпи) или некоего гениального прозрения. Этот путь

обрекал пауки па неудачу, ибо они начинали с того, чем сле-

д вало кончить. Отправляясь от сложного, учение о природе, ут¬

верждает Бэкон, «почти не соприкасается непосредственно с са¬

мой природой» и потому терпит пеудачу [18, стр. 232]. Он вы¬

двигает принцип движения в познании от простого к сложному.

Начинать следует с анализа.
Синтетический метод, согласно Бэкону, непригоден непосред¬

ственно и для изучения движения, потому что различного рода
196

движения «слагаются, разлагаются и вновь слагаются многообраз¬

ными способами», которые не очевидны [130, стр. 426]. Разо¬

браться во всем этом многообразии можно, если попытаться вы¬

делить в нем некоторые простые составные элементы. Только

после этого можно приступить к объяснению сложного. Бэкон опи¬

рался на пример фонетики, которая все разнообразие речи сво¬

дит к немногим элементарным звукам. Нечто подобное, как он по¬

лагал, нужно сделать н в отношепии вещей.
Каковы же, согласно Бэкону, те простые «движения, которые

возникают из самих глубин природы»? [18, стр. 232]. Он пы¬

тается перечислить некоторые из них, давая нм наивные назва¬

ния, соответственно уровню естествознания своего времени. К ним

оп относил «действие антитипии», т. е. препятствование взаимо¬

проникновению; «действие сцепления», или стремление сохранить

непрерывность и избежать пустоты; сопротивление сжатию и ра¬

стяжению; сгущение и разрежение тел и другие. Покой Бэкоп

также причисляет к простым видам движения [18, стр. 232].

Сочетания же простых движений, их «многообразное соединение

образуют сложные формы движений, которые обычно восприни¬

маются» [18, стр. 233]. И разве не по этому самому пути, в

принципе, пошло развитие науки? Спачала было изучено простей¬

шее, механическое движение, а затем более сложные формы дви¬

жения.
Аналогично Бэкон трактовал «простые» качества, которые оп¬

ределяются скрытым, внутренним строением вещей, процессами

незаметными для непосредственного наблюдения. Познание чело

века, утверждает он, до сих пор не проникало глубоко; «все, чт<

певидимо, как в отношении топкости самого тела, или малости

его частей, пли сложности, мало исследовано. А между тем это

как раз все то, что в основном управляет природой, и без чего

невозможны никакие подлпнпый анализ и разъяснение процес¬

сов прпроды» [131, стр. 281—282].
Конкретные тела многообразны и сложны, но можпо выделить

сравнительно немногие качества, общие различным вещам. Бэкон

предлагал принять их за «простые» и «первоначальные» и иссле¬

довать их причины в первую очередь. Это упрощает задачу нау¬

ки, так как, хотя эти качества н «немногочисленны, однако свои¬

ми количественными и порядковыми соотношениями образуют

все многообразие вещей» [18, стр. 239—240]. Стало быть, иссле¬

довав причины отдельных качеств, мы найдем путь к познанию

целостных, наделенных этими качествами вещей.
Отысканпе в сложном простого как отправного пункта объяс¬

нения сложного и, следовательно, предварительное мысленное

разложение сложного на простые части Бэкоп считал необходи¬

мым требованием строгости научного метода, утверждая, что «чем

больше исследование склоняется к простым природам, тем более

все переходит от многообразного к простому, от несоизмеримого

к соизмеримому, от невнятного к учитываемому, от бесконеч¬
197

ного и смутного — к конечному п определенному, подобно тому,

как мы видим это в элемептах письма и в топах созвучии» [16,

стр. 206]. Требование строгости метода было подхвачено филосо¬

фией и наукой нового времени, оно было тогда неотделимо от

аналитической тенденции.
С целью облегчить познание простых свойств Бэкон считал

необходимым предварительно составить «историю» тех качеств,

«которые могут считаться как бы основными в природе и на ко¬

торых явно утверждены начала природы как па первичных пре¬

терпеваниях и стремлениях материи, а именно о плотном, раз¬

реженном, теплом, холодном, твердом, жидком, тяжелом, легком

и многом другом» [18, стр. 80].
Отыскание «простого» в природе, а затем переход от просто¬

го к сложному это вполне здравый научный принцип, руковод¬

ствуясь которым естествознание проникло к молекулярному дви¬

жению как источнику теплоты, выработало понятия электромаг¬

нитного и гравитационного полей, установив причипы звуковых

п световых явлений. Но в метафизике XVII—XVIII вв. этот

принцип получил форму редукционизма — попытки сведения, без

остатка, всякого сложного явления природы к его «простым»}

составным частям. Однако, согласно диалектике, сложное не мо¬

жет быть сведено без остатка к своим частям, ибо при разло¬

жении целого на части утрачивается качественная специфика

целого, в частности способ соедипепия частей.
В учении о генетическом методе Бэкон попытался объяснить

специфику целостных вещей, рассматривая их происхождение.

Но чрезмерное подчеркивание пм роли анализа в познании, бе¬

зусловно, дало толчок развитию метафизической тенденции ре¬

дукционизма в науке и философии XVII—XVIII вв. А опре¬

деленные успехи аналитического естествознания Нового времени

были использованы идеалистическим эмпиризмом для закреплепия

этой тенденции вплоть до XX в.
Бэкон способствовал утверждению метафизического способа

мышления и своей попыткой выделить из всего многообразия

естественных качеств и движений простые, которые можно было

бы противопоставить всем остальным — сложным. Длительное раз¬

витие науки убедительно показывает, что пе существует абсо¬

лютно простых качеств и движений. Но это не значит, что за¬

дача выделения простого как объекта первоочередного исследо¬

вания, поставленная Бэконом, лпшепа научпого значения. В самом

деле, если абсолютно простых свойств и движений не сущест¬

вует самих по себе, или, в терминах Бэкона, «по отношепню

ко вселенной», то пначе дело обстоит с ними «по отношению к

человеку», которому более простыми кажутся непосредственно

данные в восприятии. Их-то Бэкон и выделяет как «простые».

Редукционисты эти качества, простые лишь с точки зрения позна¬

ния, возводят в абсолют, рассматривая как первоначальные «кир¬

пичики» мироздания, из которых они «конструируют» систему
198

универсума. Такая трактовка свойственна не только эмпирикам

идеалистического толка от Беркли и Юма до Рассела и Айера, но

и представителям некоторых других идеалистических школ, напри¬

мер, А. Н. Уайтхеду.
У Бэкона тенденция редукционизма была еще далека от за¬

вершения. Лишь представители механицизма выделили в качест¬

ве «первичных качеств» ограниченное число строго определен¬

ных механических и количественных характеристик тел. Для

Бэкона, как было сказано, первоначальными для изучения

являются все чувственно воспринимаемые качества, но взятые

по отдельности. Бэкон называет лишь некоторые, для примера,

из ставших предметом естествознания. Охарактеризовав элемен¬

тарные, с его точки зрения, движения в природе, оп заявляет:

«Итак, мы уже показали существующие в природе папболее об¬

щие виды или простые элементы движений, устремлений и дей¬

ствующих способностей, и в этом очерчена немалая часть естест¬

венной пауки. Однако мы не отрицаем, что могут быть прибав¬

лены и другие виды и что, следуя более истинным разветвле¬

ниям вещей, эти самые разделения могут быть перенесепы и, нако¬

нец, сведены к меньшему их количеству» [16, стр. 345].
Позиция Бэкона содержит возможности как дальнейшего раз¬

вития редукционизма, так и его преодоления, ибо он вносит

элемент относительности в понимание простого.
Поставив в новых условиях проблему анализа, Бэкон разви¬

вает традицию античного атомизма. Он утверждает: «Лучше рас¬

секать природу на части, чем отвлекаться от нее. Это н делала

школа Демокрита, которая больше, чем другие, пропикла в приро¬

ду» [16, стр. 121]. Бэкоп советует обращать особое внимание

па те факты, которые «раскрывают устройство частей вселенной

и совершают как бы некую анатомию ее членов» [16, стр. 258].
Анализ играет главную роль в методологии Бэкопа, отражая

исторически обусловленную потребность в переходе к исследова¬

нию частей, без чего невозможно познан не целого. Изучение

частей, деталей природы тогда сильно отставало от разработки

общих принципов мировоззрения. Выдвижение Бэконом проблемы

анализа на первый план было обусловлено потребностью подвести

под материалистическое мировоззрение, выработанное еще антич¬

ными мыслителями, прочный фупдамеит фактических знаний.
Анализ природы для Бэкопа это пе только познание форм,

но и непосредственное, практическое разложение тел с помощью

орудий труда и инструментов с целью обнаружения недоступного

непосредственному паблюдению строения тел, пх «скрытого схе¬

матизма». Здесь Бэкон отмечал некоторые успехи, поддерживая

формирующееся эмпирическое естествознание. «Несомненно пра¬

вильно и с пользой,— утверждал оп,— уделяется труд анатомии

органических тел (каковы тела человека и животных); это пред¬

ставляется топкой вещыо и хорошим исследованием природы.

Но этот род анатомии основан на зрении, т. е. подчинен чувст¬
199

ву и имеет место только для органических тел». Притом — это

нечто близкое и очевидное по сравнению со скрытыми схематпз-

мами в тех телах, которые считаются однородными, каковы ме¬

таллы, камни, части растении и животных. «Но даже и здесь

человеческое усердие не всецело бездействовало, ибо к этому

направлено разложение однородных тел путем перегонки и други¬

ми способами разложения, обнаруживающими неоднородность це¬

лого» [16, стр. 204].
В исследованиях мелких частиц «усилия химиков пролили

некоторый свет, дав возможность различать путем разделения

маслянистые, грубые, чистые, нечистые, тонкие, крупные части

тел и т. п. И врачи согласны прпзнать, что травы и лекарства

состоят из различных частей» [128, стр. 380].
Но все это, продолжает Бэкоп, только начало дела, ибо «что

касается более тонких различий мелких частей» и их движений,

которые невидимы, но «оказывают такое огромное влияние», «они

совершенно не затронуты исследованием». Тем пе менее, и они,

вплоть до самых атомов, о которых говорил Демокрит, так или

иначе должпы быть доступны опыту. Перед анализом Бэкон ста¬

вил также задачи раскрытия внутренних механизмов телесных п

душевных двнжепий и связи между ними [128, стр. 380].
Одпако главное в анализе — не фактическое разложение тел,

пе экспериментальное вторжение в скрытое строение и невидимые

процессы; главное — в рациональных методах исследования.

«Итак,— утверждает Бэкон,— следует совершать разложение и раз¬

деление природы, конечно, не огнем, а разумом, который есть

как бы божественпый огонь» [16, стр. 234]. «Разделение и раз¬

ложение» тел наиболее эффективно «посредством размышления»

и ппдукции, «с помощью опытов, а также посредством сравне¬

ния с другими телами и сведения к простым природам и их

формам, сходящимся и слагающимся в сложном. Решительно еле

дует перейти от Вулкана к Минерве, если мы намерены извлечь

на свет истинное строение и схематизм тел (от чего зависит

всякое скрытое и, как его пазывают, специфическое свойство и

способность в вещах и из чего также выводится правило всякого

значительного изменения и превращения)» [16, стр. 205].
Бэконопскпе приемы исследования природы К. Маркс охарак¬

теризовал в следующих словах: «Паука есть опытная наука и

состоит в применении рационального метода к чувственным дан¬

ным. Индукция, апализ, сравнение, наблюдение, эксперимент суть

главные условия рациопальпого метода» [7, стр. 142].
Рациональный анализ восходит от фактов через «частные фор¬

мы» к «большим формам» [16, стр. 255], или паиболее абстракт¬

ным понятиям о вещах и их свойствах. Но эти понятия в от¬

личие от абстракций спекулятивной философии основаны па

копкретпом исследовании вещей. Возможно, пишет Бэкон, «кому-

пибудь и наши формы покажутся несколько абстрактпыми по

топ причине, что они смешивают и сочетают разнородные вещи».
200

Ведь красные цвета розы п радуги в чем-то различны, как* и

теплота солнца отлична от теплоты огня. Однако пусть люди

знают, чю их разум «пленеп и опутан привычкой, кажущейся

целостностью вещей и обычными мпениями. Ибо совершенно оче¬

видно, что хотя эти вещи разнородны и чужды одна другой,

однако они сходятся в той форме илп законе, которые управля¬

ют теплотой или красным цветом» [16, стр. 235].
Анализ, «разлагая» вещи на их свойства, которые рассмат¬

риваются порознь, в то же время объединяет различные вещи

но общим для них свойствам, разыскивая общее в различном,

исходя из универсального едипства природы. Тот, кто знает фор¬

мы вещей, утверждает Бэкоп, тот «охватывает единство приро¬

ды в песходпых материях» [10, стр. 198]. Обобщение есть све¬

дение сложного к простому, одновременно подведение многооб¬

разия под единство, т. е. «объединение или сведение» [16, стр.

125] разнородного к единому и простому.
Но это единство вещей, установлеппое при познании форм,

отлично от единства мира в трактовке спекулятивной философии;

пе похоже оно и на конкретное единство универсума, о кото¬

ром Бэкоп говорит при интерпретации античпой мифологии.

Анализ ведет к выводу, что связь между вещами осуществляется

через общие для пих качества и определяющие их закономер¬

ности. И этот повый взгляд на единство природы, свойственный

«веку анализа», был первым шагом к естественнонаучному обо¬

снованию концепции упиверсальпого единства природы, возник¬

шей у аптичных натурфилософов как догадка. Связи между ве¬

щами, с точки зрения естествоиспытателя, это причинные связи;

опи должны быть установлены путем индукции.
Индуктивные приемы. Среди буржуазпых логиков и философов

XIX—XX вв., интерпретировавших бэконовский материализм с

позиций неокантианства и томизма, распространено мнепие об

одностороннем индуктивизме метода Бэкопа, которое опирается

па то основание, что Бэконом разработапа, в общих чертах,

лишь индукция. Но в целом бэкоповская концепция истолкова¬

ния природы была неизмеримо шире. «Новый Органон» остался

незавершенным. О тех частях метода, которые должны были стать

предметом последующего изложения, Бэкоп только упоминает в

конце своего труда [16, стр. 368]. Но свой метод он видел в

том, чтобы сначала выводпть аксиомы пз опыта, а затем выво¬

дить из аксиом новые опыты [16, стр. 207]. Мы «извлекаем не

практику из практики и опыты из опытов (как эмпирики), а при¬

чины п аксиомы из практики и опытов, и пз причин и акси¬

ом — снова практику и опыты» [16, стр. 179].
Обобщение опыта, восхождение от пего к аксиомам, формули¬

ровкам законов прпроды (т. е. собственно индукция) это лишь

одпа сторона бэконовского метода. Другая его сторопа — в де¬

дуктивном пзвлечепин следствий пз аксиом пауки с целью их

применения к опыту и практике. При подходе к исследованию
201

этой последней части «Новый Оргапоп» обрывается, и судить о

пей можно лишь по разрозненным отрывкам из различных про¬

изведений Бэкопа. Таким образом, идея метода у него намного

выше ее реализации. Следует согласиться с Р. Эллисом, что не

только наше знание метода Бэкона менее совершенно, чем при¬

нято считать, но что некоторые его части не сформировались

вполне даже в его собственном уме [127, стр. 21]. Но замысел

Бэкона был настолько обширен, что вряд ли можно требовать

его выполнения от одного человека.
Но и первая часть, трактующая о восхождении от опыта к

аксиомам, пе сводится Бэконом к индукции, хотя она в конеч¬

ном счете и дала название всему методу. Эта первая часть в

свою очередь подразделяется на части под названием «вспомо¬

жение чувству» (естественная история), «вспоможение памяти»,

т. е. «таблицы и сопоставления примеров», располагающие эмпи¬

рический материал так, «чтобы разум мог по пим действовать»,

и, наконец, «вспоможение уму», т. е. собственно индукция. По¬

следняя «есть самый ключ истолкования». «При этом,— заклю¬

чает Бэкон,— должно начать с конца и затем уже открыто воз¬

вращаться к остальному» [16, стр. 207].
Последнее замечание показывает определяющую роль индук¬

ции во всем методе Бэкона, и не только в методе. Мы уже;

видели, что расположение материала в естественной истории оп¬

ределяется идеей индуктивного обобщения. Служебная роль «таб¬

лиц и сопоставлений примеров» станет ясной при рассмотрении

индуктивных приемов. Если же принять во внимание, что из

всех уже известных научных положепий Бэкон предполагал

удержать только те, которые выдержат проверку новым мето¬

дом, то очевидно, что индукция — ключ не только к методу, но

и ко всему его мировоззрению.
Каковы же индуктивные приемы, разработанные Бэконом?

При достаточном фактическом материале можно приступить к

самому наведению, которое должно установить причины вещей,

или «состоит в том, чтобы была открыта другая природа, кото¬

рая могла бы быть превращена в данную природу» [16, стр.

120]. Причина это то, что порождает. В этом главное, с мате¬

риалистической точки зрения, в причинной связи — необходимая

связь между причиной и действием.
Необходимость причинной связи находит свое выражение в

постоянном соединении причины и действия. Бэкон утверждает,

что форма «какой-либо природы такова, что когда она установ¬

лена, то и данная природа неизменно за ней следует», форма

«постоянно пребывает, когда пребывает и эта природа», но «когда

она удалена, то и данная природа неизменно исчезает», и «она

постоянно отсутствует, когда отсутствует эта природа» [16, стр.

200]. Таким образом, необходимая связь между причиной и дей¬

ствием отыскивается как связь постоянная, пе знающая каких бы

то ни было исключений. Каков порядок ее отыскания?
202

1.	Составляется список, или таблица примеров, в которых

данная «природа», или свойство, присутствует, хотя бы и в са¬

мых различных материальных условиях. Это «таблица присутст¬

вия» [16, стр. 207, 210]. (Такой способ получил дальнейшее

развитие в индуктивной логике Д. С. Милля, а пмеппо в методе

согласия, или совпадения признаков).
2.	Составляется список, или таблица, примеров, лишенных

данной «природы», или признака. Но число таких примеров

заведомо бесконечно, поэтому «отрицательное должно быть под¬

чинено положительному». Это значит, что перечисление отрица¬

тельных примеров ограничивается рассмотрением только «наиболее

родственных тем, в которых данная природа присутствует», т. е.

положительными примерами, вошедшими в предыдущую таблицу.

Это таблица отклонений, или «отсутствия в ближайшем» [16,

стр. 210].
3.	Поскольку форма составляет сущность вещи, постольку она

не только «всегда вместе с данной природой и присутствует и

отсутствует», но совместно с ней также «возрастает и убывает»

[16, стр. 233], и «никакую природу нельзя принимать за истин¬

ную форму» в противном случае [16, стр. 223]. Так, интенси¬

фикация движения ведет к увеличению теплоты и паоборот.
Поэтому необходим еще один список примеров, в которых

«исследуемая природа присутствует в большей пли в меньшей сте¬

пени. Это возможно пли посредством сопоставления роста и умень¬

шения этого свойства в одном и том же предмете, или посред¬

ством сравнения его в различных предметах» [16, стр. 222—

223]. Такова таблица степеней, или сравнения. В логике Милля

ей соответствует метод сопутствующих изменений.
Эти три таблицы представляют примеры разуму, после чего

начинает действовать само наведение. На основании первого пред¬

ставления примеров разуму Бэкон считает полезным сделать

первую попытку определения формы — «первый сбор плодов»

[16, стр. 239].
Сам процесс наведения сводится к отбрасыванию, или исклю¬

чению, тех «природ, которые не встречаются в каком-либо при¬

мере, где присутствует данная природа, пли встречаются в ка-

ком-либо примере, где отсутствует данная природа, или встре¬

чаются растущими в каком-либо примере, где данная природа убы¬

вает, или убывают, когда данная природа растет». После таких

исключепий «останется положительная форма, твердая, истинная

и хорошо определенная» [16, стр. 234].
Схематически упрощенно этот процесс наведения можно изо¬

бразить следующим образом. Пусть исследуется прнчина свойст¬

ва А, которое в таблице присутствия постоянно встречается

вместе со свойствами ВСБ. Таблица присутствия указывает на

то, что свойство А встречается также вместе с другими свойст¬

вами, папример Е и Р, в комбинациях Л В С О Е, А В С В Р.

Но ни одно свойство, которое отсутствует хотя бы в одном при¬
203

мере, в котором А присутствует, не может быть причиной А в силу

отсутствия постоянной связи между ними. Так, Р отпадает как

искомая причина, так как оно отсутствует в примере А В С В Е,

Е — так как оно отсутствует в А В С Б Р.
Итак, из таблицы присутствия можно извлечь, что подозре¬

ваемыми па причинную связь с А могут быть только свойства,

неизменно встречающиеся с А вместе во всех известных приме¬

рах, где А присутствует, т. е. В, С, Д которые одни только и

могут нас интересовать в дальнейшем наведении. Поэтому табли¬

цу отклонений следует в данном случае составлять только для
В,	С, В, что Бэкоп и называет «отсутствием в ближайшем», т. е.

искать те примеры, в которых хотя бы один из таких призна¬

ков присутствует при отсутствии А. Пусть такой случай отно¬

сится к В: ВН. Оп указывает на отсутствие постоянной связи

между А и В. Следовательно, между А и В нет причинной

связи. В дальнейшем рассматриваются как подозреваемые на при-

чипную связь с А лишь В, С, если для них не найдено при¬

меров отсутствия. Исследуется комбинация А В С.
Если в таблице степеней, или сравнения, найдутся примеры

авСЕ, АВСМ, АВсР, свидетельствующие, что свойства А и В

одновременно усиливаются и ослабевают, чего нельзя сказать о

свойствах А и С, то прпчинпая связь возможна лишь между

А и В. Вот такую-то обработку данных опыта Бэкон п называет

разложением природы, осуществляемым не огнем, а разумом. Так

совершается исключение свойств, которые, как оказывается, не

имеют отношения к форме. При этом, добавляет философ, для

исключения какого-либо свойства достаточно не только таблиц,

по «даже какого-либо из отдельных примеров, содержащихся в

этих таблицах» [16, стр. 236], т. е. тех доказательных примеров,

которые сразу позволяют исключить лишние свойства, пе имею¬

щие отношения к форме. Это замечание указывает на то, что

составление таблиц Бэкон считал в достаточной мере формальным

звеном индукции, не во всех случаях обязательным.
Бэкон говорит, что даже одпого примера из таблиц исключе¬

ния достаточно, ибо «каждый противоречивый пример разрушает

предположение о форме» [16, стр. 236]. В силу предположения

о необходимости причинной связи «совершенно не может быть

никакого противоречащего примера» [16, стр. 239]. Поэтому

«в построении всех истинных аксиом большая сила — у отрица¬

тельного довода» [16, стр. 119].
Доводы Бэкопа определяют особо важное зпачение отрицатель-

пых примеров в индукции — исключения «природ», или свойств,

не имеющих отношения к искомой форме. Таким образом, Бэкон

стремится изучать положительное, форму, через отрицательное,

исключая все, что не имеет к пей отношепия. В самом деле,

хотя наведение «не завершепо до тех пор, пока не утверждает¬

ся» в положительном, тем пе мепее пмеппо в «исключении зало¬

жены основы истинного наведения» [16, стр. 238].
204

Не следует начинать с поспешной попытки установления фор¬

мы на осповапни небольшого количества одних только положи¬

тельных примеров, от которой «произойдут призрачные, сомни¬

тельные и плохо определенные понятия и аксиомы, которые надо

будет ежедневно исправлять» [16, стр. 233—234]. Но именно

такой была индукция через простое перечисление схоластиков,

которым был неизвестен метод исключений; ее выводы были под¬

вержены «опасности от противоречащего примера» [18, стр. 75],

и она не могла «привести ни к чему другому, кроме более или

менее вероятного предположения». Бэкон считал, что естествен¬

ный человеческий разум, если он не обременен ложными теория¬

ми, «опираясь на свою врожденную силу, способен на более со¬

вершенную индукцию», чем та, которой пользовались схоластики

[18, стр. 297], но с меньшим успехом, чем при сознательном

применении научной индукции [16, стр. 112].
Бэкон усматривал в методе исключеппй наиболее оригиналь¬

ное свойство своей индукции. Но оп указывал на его связь с

индукцпей (диалектикой) Платона, который «отчасти пользовал¬

ся этой формой наведения для того, чтобы извлекать определения

и идеи» [16, стр. 171]. Отсюда, по мнепию Р. Эллиса, следует,

что Бэкоп «был очень далек от претензии, будто он первый

предложил ипдуктивный метод» [127, стр. 205]. Но различие

между подходами к индукции Платона и Бэкона — это различие

между спекулятивным и эмпирическим методами. Своп достиже¬

ния, указывал Бэкон, Платон «исказил и сделал бесплодными»,

стремясь открыть имматериальные формы и «черпая примеры для

своей индукции лишь из поверхностного и вульгарного опыта»

[173, стр. 115].
Попытки обобщения опыта были характерпы для древней ме¬

дицины. Бэкон ссылается на «введепный Гиппократом в высшей

степени полезный обычай» регистрации опыта [18, стр. 265].

Эта ссылка, по словам У. Дюранта, указывает «па действитель¬

ный источник индуктивной логики у древних греков» [ 146,

стр. 132]. Аристотель рассматривал индукцию как способ отыска¬

ния общих положений науки. Для него индукция — это обобще¬

ние опыта, удержание из восприятий о предмете того, что в пих

«содержится как тождественное» [21, стр. 287, 288]. Вслед за

Аристотелем проблемой индукции занимались Теофраст и Гален,

представители Александрийской школы, арабские мыслители.

В XIII в. оксфордский учепый Р. Гроссетесте охарактеризовал

индукцию в комментариях к работам Аристотеля, он зпал приемы

анализа и синтеза. Ученпком Гроссетесте был Р. Бэкон, который

пытался открыть причину цветов радуги путем сравнения приме¬

ров, в которых обнаруживались радужные цвета [223, стр. 76,

219-220].
Но зпачение этих источников не следует преувеличивать, так

как иазвапные мыслители пе предложили тщательно разработан¬

ных индуктивных приемов и не пошли дальше общих соображе-
205

ниц об пстолкованпп опыта. Индукция в той или иной форме

применялась независимо от Бэкона его совремеппиками-естест-

воиспытателями. Но, как справедливо утверждает И. Фишль,

Бэкон «первый дал систематическое изложение индукции» и в

этом его «величайшее научное достижение» [148, стр. 94, 101].

Самое значительное нововведение Бэкона в индукцию — это про¬

цесс исключений.
Признание Бэконом определяющей роли исключений при оты¬

скании формы свидетельствует о глубине его проникновения в

логическую природу индукции. В самом деле, из необходимости

причинной связи следует ее постоянство, но пе наоборот. Однако

индукция, т. е. эмпирическое обобщение, идет обратным путем —

от постоянства связи к доказательству ее необходимости. Но в

опыте невозможно обозреть все случаи, в которых могут встре¬

титься сопоставляемые признаки. В поле зрения исследователя по

необходимости попадает лишь ограниченное число случаев. Поэ¬

тому, если известный опыт свидетельствует, что до сих пор приз-

паки А и В встречались всегда вместе, логика ручается, что это

пе может служить доказательством необходимой связи между А

и В. Вопрекп прошлому опыту, эта связь может оказаться случай¬

ной, так как не исключено, что в будущем опыте мы встретим эти

признаки разъедппепнымп. Так, до открытия Австралии европей¬

цам были известны только белые лебеди, но это не означало,

что белое оперение необходимо присуще этим птицам.
Хотя даже очень большое число примеров сочетания в опыте

двух признаков Л и В не может служить доказательством не¬

обходимой связи между ними, опыт может дать очень легкое

опровержение любого предположения о необходимости связи между

А и В путем одного отрицательного примера, в котором А и

В разъединены (т. е. налицо только А или только В). Этот

логический анализ причинной связи исходит из предположения,

что постоянство связи необходимое, но пе достаточное ее условие.

Таким образом, при исследовании причинной связи опыт может

быть доказательным лишь в отрицательном выводе (достаточно

одпого отрицательного примера, чтобы доказать, что причинной

связи нет), но пе может быть доказательным в положительном

выводе (пикакого числа положительных примеров недостаточно

для доказательства необходимости).
Этот анализ логической природы причипной связп обычно при¬

нято считать заслугой Юма. Однако, по сути дела, Юм лишь

воспользовался учением Бэкона о значении исключений в процес¬

се ппдукцпн, истолковав его в духе агностицизма. Переход от

индуктнвнзма к агностицизму Юм совершил путем абсолютизации

приемов сравнения и исключения, приписав им самодовлеющее

значение в процессе познания. Однако методология Бэкопа пред¬

полагала прпменсппо индукции пе самой по себе, но наряду с

экспериментом, практическим действием в ремесленном производ¬

стве и дедуктивными выводами из эмпирических обобщений, ве-
206

дущпми к новым опытам п практике, п, следовательно, содержа¬

ла возможности преодоления односторонностей индукции, кото¬

рые полностью игнорировались юмистами вплоть до новейших

позитивистов XX в.
Юму также, как правило, приписывается честь опровержения

концепции метафизиков XVII в.— Декарта, Гоббса, Спинозы,

Лейбница и других,— отождествлявших причинную связь с логи¬

ческо-математической. Ил этой концепции вытекало, что причин¬

ная связь доступна познанню чисто логическими и математиче¬

скими средствами — логической и математической интуицией и

демонстрацией. Но уже Бэкон признавал, что причинная связь

по своей природе физическая, а не логическая, и что логика и

математика сами по себе, без помощи опыта, недостаточны для

ее познания. Выявив недостаточность силлогистики для познания

природы, Бэкон, по сути дела, показал неправомерность отожде¬

ствления реальной причинной связи с идеальной, логической.
Исключения указывают на необходимость всестороннего рас¬

смотрения предмета, привлечения всех фактов, способных пролить

свет на форму. «Действительно,— пишет Бэкон,— кто поручится,

что какое-нибудь явление, полностью противоречащее его выво¬

дам, пе остается неизвестным ему, когда отдельные факты, из¬

вестные непосредственно или же по памяти, представляются ему

лишь односторонне» [18, стр. 297]. Метод исключений застав¬

ляет разум обращаться «к далеким и разнородным доводам, по¬

средством которых аксиомы испытываются как бы на огне» [16,

стр. 119]. Но и он не гарантирует абсолютной достоверности ин¬

дуктивного вывода.
Допуская «первый сбор плодов», Бэкон сознавал приблизитель¬

ность этого обобщения и необходимость дальнейшего «шлифова¬

ния» формы. Предварительные заключения о форме, хотя они пе

непогрешимы, все же необходимы для разума, который должен

опираться на что-то устойчивое, ибо «истина все же скорее воз¬

никает из ошибки, чем из спутанности» [16, стр. 239]. В про¬

цессе наведения Бэкон не рассматривал противоположность меж¬

ду истиной и заблуждением как застывшую. Разум при этом

«должен быть так подготовлен и образован, чтобы удерживаться

в должных степенях уверенности и все же помнить (особенно

вначале) о том, что настоящее во многом зависит от дальней¬

шего» [16, стр. 238]. Движение к положительному утверждению

о форме совершается через ряд промежуточных, ошибочных, пли

отчасти ошибочных, утверждений.
Трудпости, с которыми сталкивается индукция, усугубляются

тем, что исследователю приходится приступать к анализу явле¬

ния с помоп;ью старых, неудовлетворительных попятпй. Поэтому

исключепие «никоим образом не совершенно и пе может быть

таким с самого начала» [16, стр. 238]. Но несправедливо мне-

пие, будто Бэкон не разрабатывал метод образования правильных

понятий [127, стр. 39]. Для него таким методом была та же
207

индукция, пригодная «не только для открытия аксиом, но и для

определения понятий» [16, стр. 171]. И он по-своему прав, так

как аксиомы, т. е. общие положения науки, суть предложения,

«предложения состоят из слов, а слова суть знаки понятий» [16,

стр. 110]. Формулируя аксиомы, мы одновременно образуем по¬

нятия. Например, если аксиома содержит утверждения о причи¬

не того или иного свойства тел — цвета, теплоты и других,— то

она тем самым раскрывает содержапие понятий цвета, теплоты

и т. д.
Тем не менее эта процедура выявляет лишь одну, эмпириче¬

скую сторону, общую для аксиом и понятий, оставляя в стороне

их логическую специфику. Особый интерес к эмпирическому обо¬

снованию научных положений и понятий был в свое время исто¬

рически оправдан, так как предшествующая наука преувеличива¬

ла значение логической специфики, не уделяя должного внимания

эмпирическому обоснованию.
Поскольку наш опыт по необходимости ограничен, а в мышле¬

нии наши знания приобретают форму общности, постольку в

мышлении всегда есть нечто большее, чем в опыте. Это опреде¬

ленные связи, реальные, еслп они усмотрены в самих вещах,

или, в противном случае, фантастические. Но переход от опыта к

мышлению невозможен без определенного скачка от частного к

общему. В пору господства спекулятивного метода этот скачок

неизбежно принимал форму разрыва, так как опыт еще не сыграл

сколько-нибудь значительной роли в познании ввиду слабого раз¬

вития производства и эксперимента. Скачок этот Бэкон связывал

с природой самого разума, утверждая, что человеческий «дух

стремится подняться к наиболее общему» [16, стр. 111 —112].

При этом «разум по своей склонности легко предполагает в ве¬

щах больше порядка и единообразия, чем их находит» [16,

стр. 118]. Но Бэкон озабочен и тем, чтобы преодолеть разрыв

между опытом и мышлением, который в схоластике, да и в ан¬

тичной натурфилософии, вел к произвольным концептуальпым по¬

строениям. У схоластиков «разум перескакивал от частпостей»

к слишком поспешным обобщениям [16, стр. 169].
Новая индукция рассчитана у Бэкона на то, чтобы устранить

разрыв между опытом и мышлением путем постепенного восхож¬

дения от менее общего к более общему и перейти от произ¬

вольных натурфилософских построений к точному естествознанию.

По его утверждению, индукция «выводит аксиомы из ощущений

и частностей, подппмаясь непрерывно и постепенно, пока наконец

не приходит к наиболее общим аксиомам» [16, стр. 111]. Опыт

при этом служит тем средством, с помощью которого он соби¬

рается придать разуму «не крылья, а скорее свипец и тяжести,

чтобы опи сдерживали всякий прыжок и полет» [16, стр. 170].

Но неправильпо было бы приписать Бэкопу отрицаппе скачка

при переходе от чувственного к рациопальному. По сути дела,

Бэкон имеет в виду последовательность восхождения с одной
208

ступени обобщения па другую, каждый шаг которого представля¬

ет собой своего рода скачок. Бэкоп проявляет заботу о том, чтобы

научное положение не только обладало формой общности, но и

соответствовало фактам.
Каждая ступень обобщения, даже достигнутая с помощью но¬

вой индукции, все же представляется Бэкопу скачком от чувст¬

венного к рациональпому но той причине, что сама по себе ин¬

дукция не может дать доказательства завершенности обобщения.

Процесс исключений, отделяющий от истинной формы случайные,

сопутствующие призпаки, никогда не может быть завершен

ввиду бесконечного разнообразия явлений природы. Следовательно,

положительные утверждения о форме, пли индуктивные обобщения

как таковые, всегда носят приближенный, относительный харак¬

тер. Для юмнзма, который рассматривает ипдукцию как самодов¬

леющий метод исследования, это всегда служило одним из осно¬

ваний для вывода о недоступности человеческому разуму объек¬

тивной истины.
Бэкон же, хотя и подчеркивал важность новой индукции,

понимал, что объективная истипа достижима только на пути со¬

четания ипдуктивных и дедуктивных приемов исследования, опи¬

рающихся на производственную практику. Все эти элементы

бэконовского метода находят свое место в его целостном материа¬

листическом мировоззрении, в рамках которого Бэкон изыскивает

средства преодоления ограпичепности индукции. Первым шагом

па этом пути являются так называемые «преимущественные» при¬

меры, или «прерогативные инстапции».
Наиболее известные из «преимущественных» примеров — «при¬

меры креста», или «решающие эксперименты». Они позволяют

сделать выбор в том случае, когда разум колеблется, какой из

нескольких «природ» приписать прнчипу исследуемого явления

[16, стр. 278]. Так, если при исследовании веса неяспо, является

лп его причиной строение тел или притяжение Земли, то Бэкон

советует сравнить ход гиревых и пружинных часов на поверх¬

ности земли, на высокой башне и в глубокой шахте. Если в

шахте гиревые часы пойдут быстрее, чем на башне, то причина

веса — притяженпе Земли [16, стр. 284—285]. (Соответствующий

эксперимент был осуществлен английским ученым Эйри в 1854 г.,

и он подтвердил правильность предположения Бэкона.)
При исследовании природы цвета Бэкон считал особенно по¬

казательными опыты с прохождением света через призму, кото¬

рые обнаружили, что цвет «есть не что иное, как видоизмене¬

ние изображения посланного п воспринятого света» [16, стр. 247].

Известен «эксперимент креста» И. Ньютона, который пропускал

свет последовательно через две призмы. При прохождении через

вторую призму свет более не разлагался на составные части. На

основаппп этого Ньютон заключил, что цвет присущ природе

самого света, а пе призмы, и что каждый цветпой луч имеет

свой угол преломления [57, стр. 57].
209

Бэкон называет и другие разновидности «преимущественных»

примеров, которые указывают на разъединение «природ, которые

обыкновенно встречаются вместе». Их поэтому следует применять

«для вскрытия ложных форм» [16, стр. 292]. Так, ложность спе¬

кулятивного предположения Б. Телезио о постоянном соединении

света и тепла вытекает из того, что свет луны не греет.
Но наряду с достоинствами методу Бэкона были свойственны

и серьезные недостатки. Нельзя однозначно определить отпошение

Бэкона к математике. Оценка Бэконом ее роли очень высока.
С.	Гемпшир заявляет, что Бэкон в отличие от Декарта «не пред¬

видел применения математики в исследовании природы» [149,

стр. 19]. Это противоречит утверждению Бэкона, что в «природе

существует много такого, что не может быть пи достаточно глубо¬

ко понято, ни достаточно убедительно доказано, пи достаточно ум¬

но и надежно использовано на практике без математики» [18,

стр. 250].
Бэкон указал причину быстрого развития математики, особен¬

но в новое время, по сравнению с другими естественнонаучными

дисциплинами. Она в том, что количество — предмет математи¬

ки — является «наиболее абстрактной и легче других отделимой

от материи формой». Поскольку количество — это «мера природы»

и одна из ее существенных форм, постольку математику можпо

было бы рассматривать как часть метафизики. Но, учитывая важ¬

нейшую роль математики как интеллектуального орудия физики,

астрономии и других дисциплин и ее значение для практики,

Бэкон решил, в конечном счете, «отнести ее в приложения» к

этим наукам и «определить как вспомогательную для них дис¬

циплину». Вслед за Аристотелем он утверждает, что «физика и

математика рождают практику, т. е. механику» [18, стр. 248,

249]. По мнению М. Карре, такие слова о соединении физики

и математики мог бы высказать и Галилей [167, стр. 343].

Л. Айсли утверждает, что Бэкон здесь «пишет, поистине, как

современный теоретический физик» [228, стр. 12]. Но это лишь

одна сторона дела.
Сами по себе правильные общие положения не были подкреп¬

лены личным вкладом Бэкона в развитие математики и ее при¬

ложений. Поэтому, утверждает Ч. Брод, он лишь формально от¬

давал должное математике [227, стр. 64]. Бэкон стремился

подчинить математику физике, помимо прочего, потому, что астро¬

номия, на его взгляд, злоупотребляла математическими гипотеза¬

ми, которые давали различные описания фактов, забывая о физи¬

ческой стороне вопроса [18, стр. 222—223]. Бэкон не оценил

значение теории Н. Коперника для обоснования материализма.

Наряду со стремлением к компромиссу с религией причина этого

в том, что теория Коперника носила математический, а не физи¬

ческий характер. Все это породило у многих буржуазных фило¬

софов неверпое мнение, будто Бэкон не сумел оценить роль ма¬

тематики в естествознании. Об этом пишут И. Фпшль [148,
210

стр. 102], Г. Майер [153, стр. 209], К. Шиллинг [154, стр. 365]

н другие.
Но Бэкон все же недооценил значение математики для раз¬

работки метода научного исследования. В этом он серьезно

отстал от Галилея, Декарта и других представителей математи¬

ческой физики XVII в. Декарт воспринял многие методологи¬

ческие положения Бэкона — о значении естественной истории и

эксперимента [143, стр. 36], генетического подхода [234, стр. 135]

и другие, но в своей основе их методы были противоположны¬

ми; метод Бэкона — индуктивный, а метод Декарта — дедуктив¬

ный. У Бэкона математика играла подчиненную роль, у Декарта —

эксперимент, служивший для проверки следствий из гипотез,

имеющих математическую формулировку. Основу наук, согласно

Декарту, составляют интуитивно достоверные положения, п это,

прежде всего,— положения математики. В связи с недооценкой

математики Бэкон не уделил должного внимания роли гипотез,

а также творческого воображения, необходимого при их формули¬

ровке, хотя он и не игнорировал эту задачу полностью. Бэкон

предпочитал говорить не о гипотезах, а об аксиомах, которые не

что иное, как те же гипотезы. Его метод исключений, по словам

М. Мэрфи, рассчитан, по сути дела, на опровержение альтерна¬

тивных гппотез, а «первый сбор плодов» представляет собой ра¬

бочую гипотезу, требующую дальнейшей проверки. Мэрфи при¬

ходит к выводу, что метод Бэкона был «гипотетико-дедуктивно¬

индуктивным», хотя не все его части он разработал с одинако¬

вой обстоятельностью, и послужил «основой научных приемов,

применявшихся от его дней до наших» [187, стр. 462].
Многие выдающиеся ученые XVII—XIX вв. пспыталп влия-

пие индукции Бэкона. В XVII в. среди них были И. Ньютон,

Р. Бойль. X. Гюйгенс, Р. Гук и другие. Гук писал, что никто

лучше Бэкона не выразил идею научного метода, считая, однако,

необходимым дополнить его философской алгеброй [179, стр. 8].

Гюйгенс в письме от 16 ноября 1691 г. Лейбницу предлагал сле¬

довать плану Бэкона в разработке методов физики. Лейбниц в

своем ответе (8 января 1692 г.) указал, что этот план необхо¬

димо дополнить каким-то искусством догадки. Гюйгенс ответил

ему, что у Бэкона это искусство предполагается [143, стр. 174].
Многообразие природы вызывает к жизни различные подходы.

Наука пе может пренебрегать каким бы то ни было из них,

еслп он ведет к успеху. Например, открытие У. Гарвеем кро¬

вообращения свидетельствовало о том, что аристотелевскпе мето¬

ды не утратили значения для биологии. Отсутствие достаточно

сильного микроскопа не позволяло Гарвею установить связ-

пость кровеносной системы экспериментально. Оп сочетал индук¬

цию с положением Аристотеля о том, что бесконечно лишь кру¬

говое движение, и с категорией целевой причины. Бэкон же исклю¬

чал цели из природы. Гарвей пришел к своему открытию, свя¬

зав структурно-функционально пульс, устройство и движения
211

сердца и сосудов и другие известные факты с кровообращением

как целевой причиной [240, стр. 203].
Ввиду важности исключепий Т. Котарбиньскпй делает вы¬

вод, что именно Ф. Бэкон заложил основы современной научной

индукции. Хотя сам термин «исключающая индукция» ведет свое

пачало от Д. С. Милля, но «идея мыслительной процедуры та¬

кого рода принадлежит Бэкону, равно как различение ее глав¬

ных составных действий» [94, стр. 593].
М. Мэрфи утверждает, что «Новый Органон» «был первым ве¬

ликим трактатом об индуктивном методе и, каковы бы ни были

его недостатки, он направил людей по дороге будущего» [187,

стр. 461]. По мнению Д. Гроутера, в последующем логики лучше

объяснили многие детали ипдукцшт, по за счет бэконовской уни¬

версальности [179, стр. 91].
Со времен Бэкона индуктивная «техника» шагнула далеко

вперед. Бэконовскпм индуктивным приемам отдавал должное

И. Ньютоп в своих «Математических припцппах философии при¬

роды» [110, стр. 34]. Далее индукция, осповы которой были за¬

ложены Бэконом, разрабатывалась выдающимся английским аст¬

рономом Д. Гершелем, философом и логиком Д. С. Миллем и

другими мыслителями.
Особенно значительный прогресс индуктивной техппки связан

с применением к ее задачам методов теории вероятностей. По¬

зитивистски настроепные авторы склонны даже считать теорию

вероятностей основой современной индукции [ИЗ, стр. 15]. При¬

менение математических методов в ипдуктивном исследовании об¬

легчается тем, что в пем причнна (А) и ее действие (В) рас¬

сматриваются как два постояппо сопутствующих друг другу

прпзпака. Математика предлагает методы вычисления вероятности

совместного появления А и В в будущем на основании частоты

их совместного появления в прошлом. Если математическая ве¬

роятность равна 1, то между А и В существует необходимая

связь.
Г. Кнапп и Ф. Таше [207, стр. 304—305] указывают, па-

сколько простую форму принимает бэкоповский процесс исключе¬

ний в символах теории множеств. Обозначим простые «природы»

или свойства: п\, П2, пт. Положительные инстанции (прпмеры

присутствия), /Р, р = 1, 2, ..., к. Отрицательные инстапцпп (приме¬

ры отсутствия): /, р = 1'л У	В этом случае процесс ис-
к
ключений выражается формулой П -^р/ Ы	(Пересечение
Р=I Р=Н-1
/р, р = 1, 2, ..., к минус объединение /Р, р = к+1, ..., п).
Например:
Положительные инстапцпп:
/1 = {пв, и8, л19, И22в» ^337}*
/2 =	7*126» 7*126» 7222б» ^317» ^337).
212

/з = {«5’ «19» «32» «226» «33?}*
/4 = (ГСо» И3; П7, Л19, М48, И226» «33?}-

1ь — («19» «126» «226» «337, «501» «33?}*
Отрицательные инстанции:
/в = {«4, ^18, «72» «11э1-

17 = {/1б, И3о, И78, /г82» «95» «Юг}*
1% = («334» «418» «626» «532}*
/в = {«5, «48, «125}‘
Ло = {”15. «18» «48» «33?)«
Процесс исключении имеет вид:
/ 5 10 \
(Г) 1р = {«19» «226» «337}/ и = («19» «22в}«
4=1	р=8 /
Приведенная формула дает возможность обрабатывать с по¬

мощью электронно-вычислительных машин неограниченный объ¬

ем информации [220, стр. 3]. Таким образом, замечает американ¬

ский профессор Г. Маргенау, в настоящее время статистический

анализ способен много эффективнее выполнять роль бэконовскнх

таблиц сравнения [188, стр. 488—489].
Но теория вероятностей пе дает доказательства объективной

истинности своих выводов, они принимаются за истинные потому,

что до сих пор на деле онн всегда подтверждались, особенно

точно — в отношении большого объема статистической информа¬

ции. В этом сходство между теорией вероятностей и индукцией,

которая также сама по себе не может обосновать объективную

истинность своих обобщений. Юмизм и современный позитивизм,

абсолютизирующие эту ограниченность индукции, делают отсюда

выводы в пользу агностицизма. В этом смысле Б. Рассел утверж¬

дает, что проблема индукции «остается нерешенной» по настоя¬

щее время [115, стр. 564].
Но совершенно напрасно Д. Чаттерджи бросает Бэкону упрек

в том, что он не сделал попытки обоснования «принципа едино¬

образия природы и производного от него принципа причинности,

па котором основано все индуктивное исследование» [151, стр. 224—

225]. Подобные утверждения игнорируют связь индукции

Бэкона с его учением в целом. Если в смысле логической тех¬

ники индукция со времеп Бэкопа шагнула далеко вперед, то

философское «обоснование» ее выводов позитивистами представ¬

ляет определенный регресс, ибо Бэкон признавал достоверность

индуктивных выводов. Среди «преимущественных» примеров мы

находим такие, которые прямо указывают па связь новой индук¬

ции с основами бэкоповского материализма, под углом зрения

которого отыскиваются формы [16, стр. 312 и сл.]. Здесь Бэкон
213

подчеркивает значение для исследования форм таких категорий,

как пространство, время, количество, качество и мера, высказы¬

вает соображения о взаимодействии тел в пространстве, предвос¬

хищающие споры физиков о блпзкодействпи и дальнодействии, дает

классификацию видов движения материи [16, стр. 323—348]. Та¬

ким образом, материалистическая теория представляет собой

пзвестную концептуальную схему, направляющую индуктивное

исследование форм, но и в свою очередь в его ходе подвергаю¬

щуюся эмпирической проверке.
Предлагая пример исследования формы, а пмеппо формы теп¬

лоты, Бэкон исходил не только из опыта, но также из теории,

которая трактует об универсальном материальном движенпи. По

Бэкону, движение это «родовое понятие» для теплоты, и ее фор¬

му следует искать как специфическое проявление движения. Эта

форма есть само движение «п ничто другое, ограниченное, одна¬

ко, отличиями», которые нужно установить [16, стр. 240]. В ито¬

ге Бэкон пришел к выводу, что теплота есть «движение распрост¬

ранения, затрудненное и происходящее в малых частях» [16,

стр. 245]. Этот вывод он считал подлежащим дальнейшему уточ¬

нению. Но его попытка исследования формы на примере теплоты

оказалась плодотворной именно в силу того, что она исходила

из идеи универсального материального движения. Согласно сов¬

ременной физике, теплота — это молекулярное движение.
Ф. Энгельс [9, стр. 594] отметил заслугу Бэкона в изучении

теплоты и преимущество его учения перед теорией теплорода,

получившей хождение в XVIII в. Взгляды Бэкопа дали толчок

исследованиям Бойля, Ньютона и друтпх ученых, ведущих, в ко¬

нечном счете, к молекулярно-кинетической теории. Бэкон здесь

был одним из первых предшественников современных ученых, ибо

он не был узким ипдуктивистом.
Форму теплоты Бэкон рассматривал как особенное, связываю¬

щее частные' ее проявления со всеобщим — движением. И это

не случайно. Хотя он начинал индуктивное исследование с рас¬

смотрения причины и действия как «природ», постоянно сопутст¬

вующих друг другу, постоянство соединения для него всего лишь

внешний признак причинной связи, а причина и действие —

вещи отнюдь не однопорядковые. Именпо рассмотрение прпчпны

наряду с действием как одной вещи паряду с другой ведет к

агностицизму [106, стр. 111 и сл.]. Познаппе, с точки зрения

Бэкона, проникает от явлений к их сущности, а сущность (при¬

чина) есть некоторое общее в отношении своих проявлений

(действий). Бэкон утверждал, что действие отличается от при¬

чины, пли формы, как «явление отличается от сущего», форма же

служит «ограничением более общей природы» [16, стр. 233].
В силу этого, правильно утверждает Ф. Андерсон, для

Бэкопа форма это «причина, имманентная данному виду мате¬

рии». а «причина и действие пе разделены во времени (тогда
214

как в более наивном учении Юма опн разделены)» [161, стр. 12,

17]. Взгляд па форму как на некое особенное, связывающее от¬

дельное со всеобщим, позволяет Бэкону изучать причинную связь

как укладывающуюся в известную, построенную дедуктивно кон¬

цептуальную схему, в рамках которой разум нисходит от всеоб¬

щего через особенное к новым опытам и запросам практики.

Такая трактовка позволяет ему поставить вопрос о связи индук¬

ции и дедукции, анализа и синтеза в познании.
Связь анализа и синтеза. Бэкон творил в эпоху, когда естест¬

вознание перестало удовлетворяться одними общими, отвлечен¬

ными соображениями о природе и приступило к конкретному ис¬

следованию отдельных вещей, к их анализу. Бэкон был тем ве¬

ликим мыслителем, который в обобщенной форме выразил эту

уже определившуюся тендепцпю конкретно-научного исследова¬

ния в своем новом индуктивном методе. Эти усилия Бэкона не

пропали даром. Односторонне аналитическая тенденция возоблада¬

ла в английской эмпирической философии начиная с Локка. Под¬

крепленная успехами опытного и точного естествознания, она

господствует в философии Юма и его последователей вплоть до

Б. Рассела и современных «аналитиков». В этом смысле Ф. Эн¬

гельс указывал, что Ф. Бэкон и Д. Локк перенесли метафизи¬

ческий метод пз естествознания в философию [8, стр. 21]. Од¬

нако указанный факт был результатом, в известном смысле, дея¬

тельности Бэкона, но не его сознательной воли и памерения.

К. Милонов, говоря о метафизических аспектах философии Бэко¬

на, отмечает, что последующая буржуазная философия «усвоила

лишь их», игнорируя его материалистические и диалектические

идеи [105, стр. 172].
Бэкон был далек от абсолютизации аналитического метода;

его собственный метод не был односторонне аналитическим. Бэ¬

кон не призпавал абсолютной противоположности анализа и син¬

теза. Анализ при познании природы предполагает у него сиптез,

ибо осуществляется при исходном предположении об универсаль¬

ном единстве природы. Бэкон полагал, что школа Левкиппа —

Демокрита из всех школ прошлого добилась наибольшего успеха

в изучении природы, так как шла по пути анатомировапия ве¬

щей, преувеличивая, однако, зпачение анализа. Она «так погру¬

зилась в части вещей, что пренебрегает их построением; другие

же так ошеломлены пристальным рассмотрением построения ве¬

щей, что не проникают в простоту природы. Поэтому эти со¬

зерцания должны чередоваться и сменять друг друга с тем, чтобы

разум сделался одновременно проницательным и восприимчивым»

[16, стр. 123].
Синтез в познании природы, согласно Бэкону, бесплоден и

даже невозможен без предварительного анализа, ибо формы суб¬

станций, т. е. конкретных вещей, сами по себе слишком слож¬

ны. Поэтому до анализа не может быть и речи о познании са¬

мих конкретных вещей, т. е. «соединенных форм», которые
215

представляют собой «сочетания простых природ, возникшие из

общего хода вещей в мире» [ 1(5, стр. 234].
Анализ, которым занят Бэкон,— мысленное разложение конк¬

ретных вещей на так называемые «абстрактные» качества. Имен¬

но он стал предметом чрезмерного увлечения метафизических

эмпприков. В отличие от них, такого рода анализ для Бэкона

не самоцель; его задача подготовить условия для мысленного

синтеза конкретной вещи п, более того, для практического вос¬

создания вещи на основании позпанпых форм.
Бэкон не ограничился общей постановкой вопроса о связи

анализа и синтеза. По существу он устанавливает, что в каждом

пз этих методов можно видеть ого противоположность. В самом

деле, анализ чувственно-конкретного, т. е. познание форм «абст¬

рактных» качеств, состоит в подведении разнородного под об¬

щий закон, в объединении разнородного, в сведении его к един¬

ству, т. е. в синтезе, восходящем к универсальному единству

природы.
Вплотную к мысли о тождестве аиалпза п синтеза в про¬

цессе познания форм Бэкон подошел, установив, что уяснение

единства различных объектов позволяет понять характер разли¬

чий между ними. Здесь уже у него синтез, в свою очередь, вы¬

ступает в качестве необходимого условия анализа. Схоластики

полагали, что небесные предметы в принципе отличны от зем¬

ных; например, солнечное тепло — от земного, ибо тепло пебес-

ное рождает и согревает, а земное, наоборот, губит и разрушает.

Но, указывал Бэкон, виноградная лоза созревает в теплице не

хуже, чем на солнце. Поэтому разнородность небесного и земно¬

го огня не есть подлинная, они суть видоизменения одной об¬

щей природы. Отсюда разум, «отбросив разнородность в сущест¬

венном, легко поднимается к исследованию, каковы на самом

деле различия между теплом солнца н огня, благодаря которым

действия солнца и огня становятся столь необходимыми, хотя

они сами причастны к одной общей природе» [16, стр. 273].
Таким образом, согласно Бэкону, те объекты исследования,

которые на первый взгляд представлялись в корне различными,

оказываются, по сути дела, тождественными по своей природе,

а в конечном счете разновидностями одного рода. Здесь Бэкон

продемонстрировал искусство гибкого оперирования понятиями.
Но конечную цель науки Бэкон видел не в познании абст¬

рактных форм, а в удовлетворении практических потребностей

людей, с которыми наука связана не только через «метафизику» —

абстрактное естествознание,— а через физику — знание конкрет¬

ных вещей. Анализ он видел также в исследовании «скрытого

схематизма», т. е. внутреннего строения тел, и скрытых процес¬

сов, происходящих в вещах. Этот род анализа ведет к познанию

сущности не «абстрактных» качеств, а конкретных вещей, или

«соединенных форм», вскрывает неоднородность того, что чувству

представляется однородным [16, стр. 204]; здесь рассматрпвают-
216

ся «частные и особые навыки природы, а не основные п общие

закономерности, которые образуют формы» [16, стр. 202]. Скры¬

тый процесс еще не составляет формы вещей, утверждает Бэкон,

хотя.он и «ведет к форме» [16, стр. 264].
Однако в то же самое время познание «скрытых процессов»,

поскольку оно опосредствовано открытием абстрактных форм,

есть синтез, соединение знания абстрактных форм в знании кон¬

кретных вещей, которые теперь уже не разлагаются мысленно

па «абстрактные» качества, ибо этот род исследования относится

уже «к естествам слитым — или собранным в одном построении»

[16, стр. 202], а их сущность выражается «соединенными фор¬

мами». Тем не менее познание конкретных вещей, согласно Бэ~

кону, невозможно без предварительного исследования абстракт¬

ных форм, ибо «в открытии каждого скрытого строения истинный

и ясный свет, действительно разгоняющий всякий туман и неяс¬

ность, проистекает от первичных аксиом» [16, стр. 205], т. е.

познания абстрактных форм.
В свою очередь, познание «абстрактных» качеств находит свое

завершение только в познании конкретных вещей, так как это

познание подготавливает, согласно Бэкону, как рациональный

(в теории), так и практический (при воссоздании) синтез кон¬

кретных вещей на основе скрытого процесса. Как буквы алфави¬

та сами по себе, вне осмысленной речи, не приносят пользы,

«так же и семена вещей (т. е. универсальные формы.— Л?. М.),

сильные своими возможностями, совершенно пе могут быть ис¬

пользованы, кроме как в своем развитии» [16, стр. 183].
Итак, познание, согласпо Бэкону, идет, с одной стороны, от

конкретных вещей, данных в наглядном представлении, через

мыслепное их разложеппе на «абстрактные» качества к познанию

причин последних; а, с другой,— от абстрактных форм к объяс¬

нению с их помощью целостных конкретных вещей па основании

скрытого схематизма и скрытого процесса. Таким образом, позна¬

ние представляется Бэкону достаточно сложным и противоречи¬

вым процессом, в котором между двумя противоположными ме¬

тодами — анализом и синтезом, как, соответственно, и между дву¬

мя родами причин — абстрактными формами н соединенными

формами — существует пе какая-либо односторонняя обусловлен¬

ность, а взаимодействие.
Методическое исследование, по Бэкону, завершается построе¬

нием восходящей и нисходящей лестниц аксиом [16, стр. 247],

при котором н должны получить развитие в собственно теорети¬

ческой сфере методы как анализа, так и синтеза. Аксиоматиче¬

ская наука о природе, положения которой были бы получены

новым, строгим научным методом, должна была составить послед¬

нюю часть «Великого восстановления наук», которую Бэкону не

суждено было осуществить и которую он мыслил возможной толь¬

ко после анализа вещей: «Завершить эту последнюю часть и до¬

вести ее до конца — дело, превышающее н наши силы п наши
217

надежды. Мы дадим ей лишь начало... а завершение даст судь¬

ба человеческого рода, притом такое, какое, пожалуй, людям, при

нынешнем положении вещей и умов, нелегко постигнуть и из¬

мерить умом» [16, стр. 100].
Итак, Бэкон не только гениально уловил потребность совре¬

менного ему естествознания в переходе от односторонне синтети¬

ческого метода старой философии к преимущественно аналитиче¬

скому методу, но и предугадал, что естествознание в более или

менее отдаленном будущем вновь придет к обобщенной, синтети¬

ческой картине мира, но уже па новом, более прочпом основа¬

нии — знании систематически исследованных частей, деталей.

Здесь Бэкопом намечены те самые узловые пункты развития

науки, которые Энгельс подводпт под закон отрицания отрицания.

И такое время, которое Бэкон предвидел, действительно наступи¬

ло в XIX в., когда естествознание, по словам Ф. Энгельса, в силу

простого накоплеппя эмпирического материала вновь стало нау¬

кой о процессах «п о связи, соединяющей эти процессы природы

в одно великое целое» [10, стр. 303].
К сиптезу и дедукции Бэкон прибегает и при систематизации

существующего зпания. Исходный принцип классификации наук

Бэкона — соответственно душевным способностям (памяти, вооб¬

ражению, рассудку) — субъективен. Но, как указывает

Б. М. Кедров, в эпоху Возрождения этот принцип был прогрес¬

сивным [92, стр. 60]. Он возрождал и видоизменял подход Пла¬

тона и Аристотеля. Его придерживался испанский философ
XVI	в. X. Уарте, но наиболее полно он был развит Бэконом,

Дидро и Даламбером. Этот принцип соответствовал признанному

среди мыслителей эпохи Возрождения положению «человек —

мера всех вещей»; у Бэкона он способствовал освобождению

наук от засилья теологии. Бэкон пытался преодолеть этот субъ¬

ективный принцип. Разделив науки соответственно памяти, во¬

ображению и рассудку на три главных раздела (историю, поэ¬

зию, воображение), он в дальнейшем прибегает к делению наук

по их предмету (бог, природа, человек), цели (теоретические и

практические науки) и степени общности (нпсходя от общего к

частному).
В своей классификации Бэкон подвел итог развитию наук от

Аристотеля до Нового времени. Известных успехов за это время

достигли эмпирическое и математическое естествознание, истори¬

ческие науки, учепие об обществе и человеке, теория государст¬

ва и права. Недаром В. Вупдт, который тте выражает особой

благосклонности к учению Бэкона, все же вынужден признать

его классификацию «новой великой классификацией наук», ко¬

торая «покоилась на удивительно точном для своего времени

знании главнейших областей» науки и оставалась канонической

на протяжении 200 лет [81, стр. 32, 34]. Ж. Даламбер и Д. Дид¬

ро сохранили ее в своей «Энциклопедии» с небольшими измене¬

ниями. Лишь в начале XIX в. она была заменена системами
218

К. А. Сен-Симона, А. М. Ампера и других мыслителей, осно¬

ванными па объективном принципе классификации.
В классификации наук Бэкон проводит свою идею единства

анализа и синтеза, полагая, что при различении наук не сле¬

дует забывать об их изначальном единстве. К достоинствам Бэ¬

кона как мыслителя Эллис относит «ясное понимание сущест¬

венного единства науки» [127, стр. 65]. Различные науки, со¬

гласно Бэкону, сходны «с ветвями дерева, вырастающими из

одного ствола» [18, стр. 210]. В единстве, или в связи, в ко¬

торой «каждая часть поддерживает другую», состоит «сила всех

наук». Если же рассматривать аксиомы паук по отдельности,

то можно «оспаривать их, перегибать и ломать их в свое удо¬

вольствие». Именно таков метод схоластиков, которые мелочно¬

стью своих различении и разделений «ломают прочность и связ¬

ность наук» [129, стр. 286].
Поэтому при аналитическом рассмотрении наук все те деле¬

ния, которые Бэкон вводит в своей классификации, «должны

мыслиться и проводиться таким образом, чтобы они лишь наме¬

чали или указывали различия наук, а не рассекали и разрывали

их, с тем чтобы никогда не допускать нарушения непрерывной

связи между ними. В противном случае пауки, отделенные одна

от другой, становятся бесплодными, пустыми и ошибочными, не

получая питания и поддержки от пх общего родника» [18,

стр. 251—252]. Г. Хойсслер считает, что Декарт следует за Бэ¬

коном, проводя идею систематической связи всех наук [234,

стр. 135]. Декарт утверждал, что все науки «находятся во взаим¬

ной связи и зависимости одна от другой» [46, стр. 81].
Единство наук соответствует у Бэкона целостности универсу¬

ма. Принцип единства позволяет ему предвосхитить возникнове¬

ние новых наук, еще не существующих, заметить отсутствующие

в общей связи звенья и охарактеризовать их соответственно духу

целого. Бэкон предвидел появление таких наук, как история фи¬

лософии, патологическая анатомия, социальная психология и дру¬

гие. В классификации Бэкона К. Фишер усматривает дух его

философии, «стремление к целому» и открытию недостающего.

«То же стремление, которое дало Колумбу заметить недостаток

одной части света и потому повело его за океан, объемлет дух

Бэкона и заставляет его искать и находить столь многие части

§1оЬиз т1е11ес1иа11з» [123, стр. 158].
Оценив по достоинству аналитическую тенденцию современно¬

го ему естествознания, Бэкон предвидел потребности естество¬

знания далеко вперед, учитывая необходимость сочетания проти¬

воположных методов исследования — анализа и синтеза и иных

подходов, например, генетического.
Изучение природы в развитии. В постановке Бэконом вопро¬

са об исследовании скрытых процессов содержится требование

изучать не только отдельные, взятые сами по себе вещи, но и

процессы природы, объединяющие ее в одно великое целое. Труд-
219

по переоценить значение этого требования, которое Бэкон выдви¬

нул в самом начале эры господства метафизического метода, ког¬

да естествознание только еще становилось наукой об отдельных

вещах. Тем самым он показал, насколько глубоко он понимал

потребности развития естествознания.
Схоластики, указывал Бэкон, наблюдали «природу только об¬

рывками, с промежутками и после того, как тела стали оконча¬

тельными и завершенными, а не во время ее работы» [16,

стр. 306]; они были заняты поисками пассивных, или «мертвых

начал природы» [132, стр. 150], забывая о ее живых способ¬

ностях и силах. Опи исследовали «покоящиеся основания вещей,

а не движущие, посредством которых происходит вещи» [16,

стр. 132—133]. Однако, по мысли Бэкона, такой метод, сам по

себе, бесплоден и годится лишь для того, чтобы «сеять разговоры

и питать споры» [130, стр. 424].
В противоположность схоластикам Бэкон счптал предметом

естествознания «принципы, источники, причины и формы движе¬

ний», «одним словом, универсальный процесс движения» [130,

стр. 425]. Для него важно такое исследование вещей, которое

«охватывает и происхождение вещей, и их существование, и их

гибель» [18, стр. 191]. Оно направлено «на конкретные тела,

как они открываются в природе в ее обычном течении» [16,

стр. 201], что невозможно без знания «об изменении и превра¬

щении» тел [16, стр. 204], без исследования «скрытого процесса,

продолжающегося непрерывно от очевидно действующего начала

и очевидной материн вплоть до вновь данной формы» [16,

стр. 197].
Исследование процессов входит в задачу различных дисцип¬

лин. Минералогия должна исследовать возникновение металлов

от «первых зачатков до совершенного минерала», физиология —

процессы питания, происхождение растения — «от первых сгуще-

пий соков в земле или от семян до сформировавшегося расте¬

ния» [16, стр. 201].
Бэкон счптал необходимым изучать не только очевидные, но

и скрытые процессы в тканях растений и животных, ведущие

к явным изменениям [16, стр. 202, 203]. Л. Айслн считает, что

учение Бэкона о скрытых процессах легло в основу биологии —

теории эволюции, генетики, эмбриологии. Многие эксперименты в

эмбриологии животных и растений были проведены под влияни¬

ем идей Бэкона. Айслн ссылается на итальянского ученого
XVII	в. М. Мальпиги, исследовавшего развитие зародыша в ку¬

рином яйце [228, стр. 42]. Мальпиги — иностранный член Лон¬

донского королевского общества — был верен экспериментальным

методам Бэкона, которого он называл «великим человеком и ве¬

ликим учителем» [42, стр. 362].
По мнению Эллиса, «из всего, что было обнаружено с по¬

мощью микроскопа, ничто другое не заинтересовало бы Бэкона

больше, чем открытия Шлейдена и Шванна, которые привели
220

пас так близко к Ыепз ргосеззиз (скрытым процессам. — 10. М.),

образующим ткаии органического тела» [129, стр. 162]. В. Лун-

кевич указывает, что открытие М. Шлейденом клеточного строе¬

ния растительных тканей опиралось па методологию Бэкона, к ко¬

торому «с большой почтительностью относился не щедрый на

комплименты Шлейден» [43, стр. 332]. В области психологии

Бэкон считал необходимым изучать связь волевых актов с поступ¬

ками — «от первого впечатления воображения и последователь¬

ных усилий духа вплоть до сгибаннй и движений членов тела»

[16, стр. 202]. Подобная задача вскоре стала предметом иссле¬

дования в трудах Т. Гоббса, Д. Гартли, Д. Пристли и других.
В познании процессов природы наука, согласно Бэкону, наи¬

более тесно соприкасается с практикой. «Исследование движе¬

ния — задача того, кто заботится о делах». Ведь «недостаточно

знать, из чего вещи состоят, если вы не знаете путей и средств

их изменения и преобразования». Если я знаю, из каких мате¬

риалов приготовляют сахар, стекло и одежду, значит ли это, что

я владею искусством их приготовления? [130, стр. 424]. Сле¬

дует научиться «возбуждать, сдерживать, увеличивать, возобнов¬

лять, умножать, успокаивать и останавливать любое движение

материи, доступное наблюдению; и тем самым сохранять, изме¬

нять и преобразовать тела» [130, стр. 426].
Бэкон даже полагал, что с точки зрения практики генети¬

ческий метод может оказаться «более легким и более близким

и подающим больше надежды» [16, стр. 202], чем исследование

форм. Он попытался подойти к познанию творений природы по

аналогии с более близкими и очевидными творениями рук чело¬

веческих, считая природу (а не бога, в отличие, например, от

Платона) демиургом, творцом: «Ведь если кто пожелает рассмат¬

ривать и исследовать дарование какого-либо мастера, то он будет

стремиться не только к тому, чтобы осматривать сырые материа¬

лы его искусства, а затем завершенную работу, но скорее пред¬

почтет присутствовать при том, как мастер работает и двигает

вперед свое дело. Нечто подобное этому надобно сделать в отно¬

шении природы» [16, стр. 306]. Ведь «переход к новому», т. е. к

познанию сущности вещей, легче в творениях искусства, чем при¬

роды, так как «способ образования и сотворения подобного рода

чудес искусства по большей части очевиден, тогда как в чудесах

природы он обычно более затемнен» [16, стр. 266]. Г. Хойсслер

указывает, что Бэкон опередил Декарта, признав «достоинство

генетического взгляда на природу» [234, стр. 109].
В истории мысли такая постановка вопроса имела чрезвы¬

чайно далеко идущие последствия. Но Бэкон не сумел сделать

из нее необходимых выводов. Эту ограниченность учения Бэкона

использовали в борьбе против материализма Юм и его последо¬

ватели. По Бэкону, причипиая связь отыскивается, исходя из по¬

стоянного следования действия за причиной. Там, где присутст¬

вует форма, там и вещь «неизменно за пей следует», а когда
221

форма удалена, то и вещь «неизменно исчезает» [16, стр. 200].

Но постоянство соединения не доказывает еще необходимой свя¬

зи между причиной и действием.
Между тем в постановке вопроса Бэконом содержались все

существенные элементы для обоснования такого перехода — преж¬

де всего требование сочетания индукции и дедукции на основе

практики, которое Юм игнорировал. Но у Бэкона эти элементы

были только в зародышевой форме. Их необходимо было еще со¬

единить общей связью. Напрнмер, Бэкон говорил, что за позна¬

нием форм должно последовать познание процессов природы, но

все же он не указывал достаточно ясной связи между этими

актами. Эта связь выяснена вполне только Ф. Энгельсом, соглас¬

но которому индукция приводит к предположению, остающемуся

гипотетическим до тех пор, пока мы на его основе практиче¬

ски не воспроизведем явление из его условий [10, стр. 284].
Но Бэкон все же поставил вопрос о соединении эмпириче¬

ского и рационального методов исследования. Он замечает, что

взятые отдельно разум и опыт бессильны, они блуждают, один —

в дыме утонченных умозрений, второй — в лесу фактов; «опро¬

метчивое н злополучное расторжение и разлучение» их [18,

стр. 70] порождает бесплодность познания. Но эмпирический и

рациональный методы должны быть «прочно соединены и связа¬

ны друг с другом» [19, стр. 282]. Если эмпирики, как муравьи,

только собирают, а рационалисты, подобно паукам, ткут паутину

остроумия, то пчела «избирает средний способ, она извлекает

материал из цветов сада и поля, но располагает и изменяет его

собственным умением». И философия также не основывается

только «на силах ума и не откладывает в сознании нетронутым

материал опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме»

[16, стр. 164].
Проблема соединения противоположных методов эмпирическо¬

го и рационального, индукции и дедукции и др.— одна из карди¬

нальных в истории философии. Она не была полностью решена да¬

же в немецкой классической философии. Признавая Бэкона предше¬

ственником Канта в попытке синтезировать эмпирический и ра¬

циональный методы, К. Фишер замечает, что, подобпо Канту,

Бэкон «признает свою точку зрения за новую и высшую» по отно¬

шению к предыдущим, за «такую, которая разрешает и соединяет

предшествующие противоположности» [123, стр. 76, 77, 101]. Прав

и Л. Айсли, который утверждает, что ввиду величия поставленной

задачи Бэкон не сумел довести ее до конца; в результате «дедук¬

тивная сторона его логики осталась мало затронутой», и «оп соз¬

навал это» [228, стр. 10].
Несмотря на паивность учения Бэкона, его постановке вопро¬

са о соединении эмпирического и рационального присуще то ре¬

шающее преимущество перед кантовской, которое привело к пра¬

вильному решеппю па пути соединения позпания и практики.
222

КОНЦЕПЦИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА
Бэкон о связи теории и практики. Бэкон понимал практику

материалистически, но очень узко. Он сводил ее, в основном,

к ремесленно-мануфактурному п сельскохозяйственному произ¬

водству. Материализм Бэкона остается естественнонаучным; в до¬

ступном ему понимании практики человек реализует свое гос¬

подство над природой, ио не над своими общественными отно¬

шениями. Это не позволило ему преодолеть созерцательность

мировоззрения. Тем не менее в узких рамках связи естество¬

знания с производственными потребностями людей ои сумел вы¬

яснить определенные противоречивые отношения между теорией

и практикой.
Бэкон сумел взглянуть на проблему связи теории и практики

в ее развитии от настоящего к будущему, от фактического со¬

стояния к такому, каким оно могло и должно было стать через

ряд поколений. Его определенно не удовлетворяло пн существую¬

щее отношение между практикой и наукой, ни то, каким оно

было на протяжении веков. Бэкон говорил, что «он ясно видел»,

что практическая цель науки «почти никогда не выдвигалась и

не принималась в намерениях и исследованиях человека» [132,

стр. 164]. Но «если никто до сих пор не определил хорошо конеч¬

ную цель наук, то неудивительно, что во всем подчиненном этой

конечной цели последовало блуждание» [16, стр. 148].

От разрыва между наукой и практикой страдали как наука, на¬

ходившаяся в состоянии застоя, так и практика, «рабски устрем¬

ленная на свое дело» [18, стр. 78]. Реформа наук направлена

па то, чтобы теория и практика «соединились более прочными

узами, чем до сих пор» [18, стр. 122]. Всякое знание должно

быть «связано с употреблением и действием» [132, стр. 123].
Метод исследования проблемы Бэконом не сводится к индук¬

ции, которую он предлагал естествознанию нового времени, ибо

предмет рассмотрения, в своем развитом виде, лишь вырисовы¬

вался в грядущем перед его мысленным взором. Концепция тео¬

рии и практики Бэкона в значительной мере должна быть отне¬

сена к пятой части его «Великого Еосстановленпя наук», а имен¬

но к так называемой предварительной науке [16, стр. 86; 18,
223

стр. 82], которой пользуются до того, как сделаны заметные

успехи в индуктивном познании природы, и которая по необхо¬

димости выработана старым умозрительным методом, восходящим

к античной диалектике. Таким образом, по свидетельству самого

Бэкона, в трактовке связи теории и практики он дал пример умо¬

зрительной диалектики; но он применил ее к новым задачам, по¬

ставленным развитием науки. Слабость развития производства,

не затронутого сколько-нибудь серьезно влиянием естествозна¬

ния, обусловила созерцательность подхода Бэкона. Но, несмотря

па это, анализ категорий науки и практики позволяет ему выя¬

вить объективные тенденции.
Бэкон выступил против Аристотеля, который полагал, что

подлинная паука та, которой занимаются ради пее самой, и что

поэтому она стала возможной, «когда оказалось налицо почти все

необходимое, а также то, что служит для облегчения жизни и

препровождения времени» [23, стр. 22]. Именно это мнение, со¬

гласно Бэкону, было главным препятствием па пути пауки. Но

мысль о технологическом применении науки высказывали уже в

древности Архимед, Герон Александрийский и другие, в Средине

века —Р. Бэкон. Более решительно ее отстаивают ученые эпохи

Возрождения, особенно Леонардо да Винчи, который утверждал:

«Наука — капитан, практика — солдаты». «Под каждым принци¬

пом запиши его применение, чтобы знание пе осталось бесплод¬

ным» [42, стр. 237]. Но многие сочинения Леонардо не были

опубликованы при его жизни. Идею связи теории и практики впер¬

вые сколько-нибудь полно разработал Ф. Бэкон.
В противоположность перипатетикам он считал человека

прежде всего деятельным существом, рассматривая науку под

углом зрения практических потребностей. Принцип единства тео¬

рии и практики Бэкон выдвинул в первом же афоризме «Нового

Органона», утверждая, что человек «столько совершает и пони¬

мает, сколько постиг в порядке природы делом и размышлением,

и свыше этого он не знает и не может» [16, стр. 108]. Свер¬

шение и понимание, дело и постижепне (размышление), наука и

искусство *, исследование и изобретение — эти слова у Бэкопа

всегда рядом, ибо он полагал, что пути к человеческому могу¬

ществу и знанию «ближайшим образом соединены» [16, стр. 198].

Вся научная деятельность Бэкона проникнута стремлением содей¬

ствовать росту науки в практических интересах. Выдвинув в на¬

чале «Нового Органона» идею единства теории и практики, он в

конце возвращается к ней, но уже в ее развитом виде, пред¬

сказывая торжество человеческого труда, соединенного с наукой.

Подобно аристотелевской целевой причине эта идея проходит че¬

рез всю цепь рассуждений Бэкона и служит раскрытию катего¬

рий познания.
* «Искусство» Бэкон трактует в самом широком смысле этого слова — как

умение пользоваться знанием о природе для овладения ее силами.
224

Идея неразрывной связи теории и практики — «центральная

и определяющая мысль учения Бэкона о науке»,— пишет

В. Ф. Асмус [71, стр. 369]. В ней «весь дух его философии»,

она составляет «фундаментальную идею бэконовского метода»,

утверждает Р. Эллис [127, стр. 26, 43].
Вначале знание и практическое умение выступают у Бэкона

просто как тождественные: «Знание и способность человека со¬

впадают». Они совпадают, так как практическое умение сильно

лишь знанием того, как нужно действовать. Знание — вот под¬

линная сила! В самом деле, «то, что в созерцании представляет¬

ся причиной, в действии представляется правилом», поэтому

«незнание причин устраняет результат» [16, стр. 108], к кото¬

рому стремится деятель. Таким образом, познание неотделимо от

деятельности и может рассматриваться как ее идеальный аспект.

Но и знание, со своей стороны, обнаруживается, лишь утверж¬

дая себя как силу в действии. Лишь овеществляемое знание

заслуживает своего названия. Практическое умение — вот под¬

линное знание! Только овладев какпм-лнбо процессом природы на

деле, мы можем утверждать, что познали его. Таким образом,

деятельность — это род познания. Поэтому «два человеческих

стремления — к знанию и могуществу — понстпне совпадают в

одном и том же» [18, стр. 83].
Исходя из совпадения теории и практики, Бэкон устанавли¬

вает далее противоположные аспекты. Все знание о природе он

делит на две части, теоретическую и практическую. «Первая ис¬

следует недра природы, вторая переделывает природу, как железо

на наковальне» [18, стр. 217]. Эти слова нуждаются в поясне¬

нии. Деление наук на теоретические (логика, метафизика, мате¬

матика, физика) и практические (этика, политика, риторика, поэ¬

тика) восходит к Аристотелю. Но если для Аристотеля теорети¬

ческие науки отличаются от практических по своему предмету,

то для Бэкона каждая наука имеет теоретический и практиче¬

ский аспекты, различающиеся лишь по цели и применению.

В своей теоретической части научная дисциплина исследует за¬

коны природы, а в практической применяет их. Так, метафизике

соответствует натуральная магия, физике — механика [18,

стр. 243]. Поэтому для Бэкона не существует наук, пе предна¬

значенных служить практике. По словам В. Вундта, мысль

«о всепроникающем .отношении теоретической науки к подчинен¬

ной ей», практической «представляет собою одну из самых пло¬

дотворных» идей Бэкона, воспринятых новой наукой [81, стр. 33].

Кроме того, «практические» науки Аристотеля относятся к «сло¬

весной учености», Бэкон же говорит прежде всего о практике

производственной.
Взаимосвязь между этими противоположностями — теорией и

практикой — для Бэкона далеко не однозначна, но противоречи¬

ва и выступает как диалектика средства и цели. Прежде всего

наука это — средство, обслуживающее практику. До сих пор конеч-
1/г8 Ю. П. Михаленко
225

пая цель наукп не была определена правильно, а она «не может

быть иной, чем наделение человеческой жнзнп новыми открытия¬

ми н благами» [16, стр. 147]. Здесь «речь идет не только о со¬

зерцательном благе, но нопстннс о достоянии п счастье челове¬

ческом и о всяком могуществе в практике» [18, стр. 83].

Наука, решительно утверждает Бэкон, должна служить «для

удовлетворения жизненных потребностей» [16, стр. 348], для

«открытия и указания новых дел» 116, стр. 109]. Соответствен¬

но, Бэкон строит всю свою программу «Великого восстановления

наук» таким образом, что она подводит к практике во «Второй

философии, или действенной науке», т. е. в «шестой части наше¬

го сочинения (которой остальные служили и ради которой су¬

ществуют)» [16, стр. 86, 99—100; 18, стр. 83].
Поскольку наука служит средством для достижения практи¬

ческих целей, постольку именно практике, ее потребностям при¬

надлежит решающее слово прп определении ценности научных

достижений. Бэкон утверждает: «Среди признаков нет более вер¬

ного и ясного, чем принесенные плоды. Ибо плоды и практиче¬

ские изобретения суть как бы поручители и свидетели истинно¬

сти философий» [16, стр. 140]. «Что в действии наиболее по¬

лезно, то и в знании наиболее истинно» [16, стр. 200).

Открытие новых видов работ и руководств к действию, неизвест¬

ных ранее, «является единственным приемлемым критерием» на¬

учной истины. «Природа этого критерия не только в том, при¬

быльно ли познание», но также и в том, истинно ли оно [132,

стр. 149]. Связь науки и практики не сводится Бэконом к не¬

посредственному подчинению наукп насущным практическим

нуждам. Дело в том, что наука не может вполне успешно вы¬

полнить свою роль средства, обслуживающего практику, не сбро¬

сив путы рабской зависимости от повседневных потребностей.^

До тех пор, пока знание неглубоко, невелика и приносимая им

практическая польза. Бэкон выступает против утилитарного под¬

хода к науке, сторонники которого «почти всегда с излишне то¬

ропливым и несвоевременным усердием отклоняются к практике».

[16, стр. 137]. Поэтому Д. Дыои неправ, пытаясь сблизить уче¬

ние Бэкона с прагматизмом [155, стр. 29].
Говоря о связи с практикой, Бэкон не имеет в виду науку,

«стремящуюся к непосредственной выгоде. Ведь я прекрасно по¬

нимаю, насколько это задержало бы развитие и прогресс науки и

папомппало бы о золотом яблоке, брошенном перед Аталаптой:

она нагнулась, чтобы поднять его, и это помешало ее бегу»

[18, стр. 122]. Наука должна служить практике, главным обра¬

зом, не отдельными удачными опытами и открытиями, которые

сразу же оказываются полезными. Впрочем, такого употребления

науки он тоже не исключает, хотя видит в нем скорее побочный

результат основной научной, т. е. теоретической, деятельности,

или задачу прикладной наукп. Тех, кто стремится к практиче¬

ской выгоде «посредством одного лишь обращения к опытам»,
226

т. е. до открытия фупдаментальпых закопов природы, Бэкон пе

осуждает, но сами мы, утверждает он, не срываем «по-детски

золотые яблоки, но все возлагаем на победу науки в беге над

природой, и не спешим снять посев в зеленых всходах, а ждем

своевременной жатвы» [16, стр. 180].
Решающее воздействие на практику, согласно Бэкону, наука

оказывает открытием форм и аксиом, т. е. наиболее глубоких

законов природы. Именно в этой специфической сфере своей дея¬

тельности, и прежде всего в ней, наука о природе в состоянии

раскрыть полностью свое не только теоретическое, но и практи¬

ческое назначение. Отсюда требование «всегда помнить о том (мы

повторяем это непрестанно), что к светоносным опытам следует

стремиться еще настойчивее, чем к плодоносным» [18, стр. 310].

И более того: «Вначале и в первое время мы ищем только

светоносных опытов, а не плодоносных» [16, стр. 182], т. е. таких,

которые «содействуют открытию причин и аксиом», если даже они

«сами по себе не приносят пользы» [16, стр. 167].
Знание законов природы, по мысли Бэкона, есть тот свет,

которым наука должна осветить путь практике. Хотя в процессе

открытия целостной системы аксиом и некоторое время после это¬

го — до осознания всего их значения — аксиомы еще не приносят

какой-либо непосредственной пользы, зато они обещают ее в буду¬

щем. Они «бесполезны в настоящем, но бесконечно полезны в

дальнейшем» [16, стр. 183]. От них зависят «коренные воздейст¬

вия на природу» [16, стр. 202]. Истиппые «аксиомы вооружают

практику не поверхностно, а глубоко, п влекут за собой много¬

численные ряды практических приложений» [16, стр. 137]. Знание

этих аксиом «открывает доступ к самым глубинам практических

приложений, могущественно охватывает и влечет за собой все

колонны и войска этих приложений» [16, стр. 183]. В самом деле,

хорошо известно, что законы Ньютона, закон сохранения энер¬

гии и другие служат мощным средством воздействия на практику,

так как при конструировании машин, использовании различных

видов энергии и тому подобном псходят именно из них.
Таким образом, сформулировав в начале «Нового Органона»

тезис о непосредственном единстве, совпадении теории и практи¬

ки, Бэкон затем показал, каким образом их взаимодействие раз¬

вивается до полной противоположности между абстрактной тео¬

рией и практической деятельностью. При этом теория ревниво

охраняет свою «чистоту» и самостоятельность от практически

конъюнктурных соображений. И эта противоположность необхо¬

димо возникла в развитие тезиса о практическом назпаченин

науки, которое она, как теперь оказывается, в состоянии пол¬

ностью раскрыть, лишь перестав быть средством и превратив¬

шись в противоположность — в самоцель, завоевав право па само¬

развитие и утвердив себя как «чистую» науку. Чем выше позна¬

ние возносится над чувственно-практической сферой, по-видимо¬

му, удаляясь от нее, тем более сильное воздействие на нее оно
гг7
8*

способно оказать. И, наоборот, попытка сохранить первоначальную

непосредственность нх связи, подчинить науку ближайшим прак¬

тическим потребностям неизбежно подрывает влияние науки на

практику. Чем более паука рассматривается только как практи¬

ческое средство, тем менее она способна им быть.
С целью защитить науку, от слишком непосредственного влия¬

ния практических интересов, исходя опять-таки из этих послед¬

них, по более глубоко понятых, Бэкон утверждает, что «созерца-

лше вещей... более достойно само по себе, чем все плоды откры¬

тий», «созерцание истины достойнее и выше всякой полезности и

величия дел» [16, стр. 186, 193]. По сути дела, Бэкон здесь

вторит Платону и Аристотелю, которые видели в человеке прежде

всего мыслящее, а не практически активное существо. Но эти

слова Бэкона лишь по видимости противоречат его псходпому

тезису о практическом назначении науки, опи для пего лишь

«момент истины» во взаимодействии категорий теории и практики.
При позпании законов природы практика, выступавшая преж¬

де как цель паукп, в свою очередь становится средством, об¬

служивающим науку, т. е. превращается в свою собственную

противоположность. Практика не только доставляет науке богатый

фактический материал для ее теоретических обобщений, ее ре¬

шающее значение для познания определяется тем, что она вскры¬

вает сущность вещей путем пх преобразования. Генетический

метод Бэкона опирается па практическое преобразование вещей

в производстве и эксперименте. Практические методы ускоряют

процессы, происходящие в природе, и делают пх наглядными

для познания: «Вулкан — это вторая природа», оп «быстрее со¬

вершает» то, на что природа «тратит много времени» [18, стр. 217].

Но дело не ограничивается этим. Вторгаясь в естественные про¬

цессы, разрушая, воспроизводя и создавая заново вещи, практи¬

ка обнаруживает пх скрытую от непосредственного взора сущ¬

ность. Как душевные способности «лучше обнаруживаются тогда,

когда человек подвержен невзгодам», так и «скрытое в природе

более открывается, когда оно подвергается воздействию механи¬

ческих искусств, чем тогда, когда оно идет свопм чередом» [16,

стр. 167].
Даже при разработке новых чисто интеллектуальных приемов

и приборов для эксперимента, по мысли Бэкопа, люди опираются

в какой-то мере на аналогичное применение орудий труда в про¬

изводстве. Рациональный метод есть инструмент, пли орудие на¬

учной работы, а орудия, заявляет Бэкон, «нужны не меньше

разуму, чем руке», которые без них «пе имеют большой силы»

[16, стр. 108].
Ввиду решающего зпачеипя практики для развития пауки

проблемы последпей, по мысли Бэкона, нужно рассматривать в

неразрывной связи с развитием практической деятельности. Не¬

даром он выдвигает задачу систематизации всего накопленного

людьми производственного опыта в истории наук и «искусств»,
№

которая, по его мысли, послужит падежпой основой прогресса

науки, имея для последней «основополагающее значение» [18,

стр. 163]. Для Бэкона важна именно техническая и технологи¬

ческая сторона истории развития знаний, поэтому история наук

и «искусств» носпт у него название этой своей существенной

части—«механическая и экспериментальная история» [18,

стр. 158].
Однако, что касается целей познания, то отыскиваемые наукой

причины — это не то, что нужно человеку от вещей непосредст¬

венно. Требуемый результат лежит в чувствеппо-практической

сфере, он совершенно отличен от того способа, которым дости¬

гается, и от причин, которые для этого приводятся в действие.

Оказывается, утверждает Бэкон о причинах, что «их ищут не ради

них самих» [18, стр. 80]; они пужны лишь для овладения веща¬

ми п процессами природы. Практика вновь овладевает знанием

как своим средством. Познание начинается с непосредственного

восприятия. «Но все дело завершается в практике: если там

было начало дела, то здесь его конец» [16, стр. 312]. Но это

уже не первоначальное непосредственное знание, опо обогаще-

по результатами поиска объективной пстппы как самодовлеющей

цели. Зпание и действие вновь совпадают, но это совпадение

уже не является непосредственным, неразвитым. Наоборот, оно

опосредствовано развитием познания как рациональной теории,

обогащено познанием законов природы, которые, по словам фило¬

софа, служат «основанием как знанию, так и деятельности» [16,

стр. 198].
Отношение между теорией и практикой в развитом виде не

представлялось Бэкону застывшей противоположностью, где одна

была бы только определяющей, а другая — определяемой. Бэкон

показывает их взаимодействие, в котором каждая выступает то

как причина, то как действие, то как цель, то как средство, то

как определяющее, то как определяемое. Всю систему знания

Бэкон предполагал строить, с одной стороны, в виде лестницы

аксиом, восходящей от опыта и практики к законам все большей

общности, а с другой — в виде лестницы аксиом, нисходящей от

наиболее общего к частному п, в конечном счете, к практиче¬

скому применеппю знания [16, стр. 207].
Достигая познания форм, т. е. основных законов природы,

наука, по мысли Бэкона, становится решающей практической си¬

лой. Познание форм ставит естественную необходимость на служ¬

бу человеку, делая его господином природы. Именно в открытии

форм «кроются вершины и кульминационные точки человеческого

познания и человеческого могущества» [17, стр. 59]. Познание

законов природы дает человеку возможность «осуществить господ¬

ство над прпродой» [16, стр. 184].
К. Маркс указал на связь учепнй Бэкона и Декарта: «Де¬

карт, как и Бэкон, в изменении способа производства и в практи¬

ческом господстве человека над природой видел результат перемен
№

в методе мышлепия» [1, стр. 402]. Декарт писал, что «можпо

достигнуть позпапий, очень полезных в жнзнп, и вместо той умо¬

зрительной философии, которую преподают в школах, можно най¬

ти практическую философию, при помощп которой, зная силу и

действие... окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем

различные занятия наших ремесленников, мы могли бы... сде¬

латься хозяевами и господами природы» [46, стр. 305]. Здесь,

по мнению Б. Фаррингтона, Декарт «говорит совершенно по-бэко-

новскн» [171, стр. 16]. Декарт не ссылается на Бэкона только

потому, что идеи последнего о практическом назпаченип науки

прочно вошлп в сознание передовых ученых.
Каких же наиболее значительных результатов ожидает Бэкон

от господства человека над природой? Устами представителя «Дома

Соломона» в «Новой Атлантиде» он заявляет: «Целью нашего об¬

щества является познание причин и скрытых сил всех вещей;

и расширение власти человека над природою, покуда все не ста¬

нет для него возможным» [19, стр. 514]. В работе «Валериус

Термннус» Бэкон так поясняет свою мысль: «Говоря просто и

ясно, речь идет об открытии всех действий и возможностей дей¬

ствий от бессмертия, если это возможно, до простейшей механи¬

ческой практики» [132, стр. 128].
Некоторые из предвидений Бэкона сбылись, другие еще ожи¬

дают осуществления. Ученые «Дома Соломона» стремятся к реше¬

нию разнообразных задач. Среди них использование потоков, во¬

допадов и ветра «для получения многих видов движения» с

помощью различных механизмов, создание машин, порождающих

теплоту движением, исследование принципов полета, создание

судов, выдерживающих бурю и плавающих под водой [19,

стр. 514—521], создание новых строительных материалов, тканей,

продуктов питания и удобрений, совершенствование физической

красоты людей и их душевных способностей, излечение от болез¬

ней и продление жизни [131, стр. 231]. Они получают новые

породы животных путем скрещивания видов и владеют способами

выведения из низших видов высших. Они же предупреждают об

эпидемических заболеваниях, землетрясениях и других стихий¬

ных бедствиях и учат бороться против них.
Бэкон не обходит молчанием идею алхимиков делать золото

из менее благородных металлов (ртути, свинца и других). Оп

приводит в своей «Естественной истории» рецепты, взятые из по¬

пулярных алхимических сочинений, которые свидетельствуют

лишь о том, насколько его интересовала эта проблема, решить

которую, однако, оп собирался строго научным путем. Бэкон

утверждал: «Само это дело я считаю возможным», но привле¬

кавшиеся для этого средства ошибочными, а теории — ложными.

Но, зная «пстпниые пути п средства природы», позволяющие осу¬

ществить превращения тел, экспериментируя с металлами п ми¬

нералами, можпо прийти и «к этому великому результату» [131,

стр, 352? 353]. Напомним, что исследовать способ образование
230

металлов Бэкон предполагал с помощью генетического метода.

Наука осуществила и эту мечту Бэкона. Академик Г. Флеров

утверждает: «Современный физик, облучив ртуть в нейтронном

потоке реактора, «превратит» ее в золото» [126, стр. 4].
Бэкон предвидел, что человек, вооруженный наукой, в своем

могуществе станет подобен богу, создавая качественно новые, не¬

известные ранее вещества. Люди это «смертные богн» [173,

стр. 106], ибо тот, кто знает формы н улавливает единство при¬

роды в несходных вещах, тот «может открыть н произвести то,

чего до сих пор не было, чего никогда не привели бы к осущест¬

влению ни ход природных явлений, ни искусственные опыты, пи

самый случай» [16, стр. 198—199]. В XX в. химический синтез

привел к созданию новых материалов с заранее заданными свой¬

ствами, неизвестными в природе. Наука, по словам М. В. Келды¬

ша, «открыла возможности создавать вещества, по своим свой¬

ствам близкие к природным и превосходящие их» [124,

стр. 2].
Наука, согласно Бэкону, дает человеку возможность побеж¬

дать случайность, не только предвидеть, но и воссоздавать те

явления природы, которые раньше казались случайными, ибо

«нельзя воспроизвести и предвосхитить случай... пначе как че¬

рез открытие форм» [16, стр. 267]. Случайно делались людьми и

изобретения. «Ведь самыми полезными открытиями мы обязаны

опытному знанию, и эти открытия подобны некоему дару, достав¬

шемуся людям по счастливой случайности» [18, стр. 197]. Позво¬

ляя побеждать случайность, наука делает человека свободным от

порабощенности силами природы.
Бэкон о свободе и необходимости. Родоначальнику англий¬

ского материализма было чуждо плоское понимание свободы ме¬

тафизиками XVII в., согласно которому свобода состоит в неза¬

висимости от принуждения или внешних препятствий. Свободу

Бэкон понимал как господство человека над природой на основа¬

нии ее познанных законов. Такой взгляд на свободу был значи¬

тельным шагом вперед по сравнению с предшествующей мыслью.

В Древней Греции свободный эллин противостоял варвару-рабу,

в природе которого Аристотель усматривал способность не к сво¬

боде, а к подчинению. Но уже некоторые древнеримские мысли¬

тели (например, Цицерон) поставили вопрос о господстве челове¬

ка над вещами [173, стр. 28, 29]. Христианство провозглашало

уход от мира, считая человека «рабом божьим», а схоластика

рассматривала свободу воли через призму не отношения человека

к природе, а отпущенной человеку самостоятельности при осу¬

ществлении «промысла божья». Даже для многих гуманистов Ре¬

нессанса свобода — это всего лишь независимость сознания от

внешних авторитетов. До Бэкона о способности человека господ¬

ствовать пад вещами, уподобляющей его «смерному богу», говорил

Д. Бруно [33, стр. 134]. Но Бэкон впервые дал этой идее сколь¬

ко-нибудь обстоятельную трактовку.
231

Человек существует в условиях универсальной детерминиро¬

ванности природы, он не может ни разбить, пн ослабить цепь

естественных причин. Но Бэкон ищет решение проблемы свободы

не в мнимой независимости от естественной необходимости, а на

ее основании. И он предложил достаточно глубокое решение этой

проблемы, которая была камнем преткновения для большинства

механпцпстов. Он полагал, что человек немощен и порабощен

силами природы лишь до тех пор, пока он не знает причин и

не умеет ими распоряжаться. Здесь природная необходимость

противоположна свободе человека. Проблему свободы Бэкон ре¬

шает путем развития понятия необходимости, в результате чего

свобода человека оказывается не противоположной необходимости

природы, а тождественной с ней.
«Природа,— утверждал он,— побеждается только подчинением

ей» [16, стр. 108]. «Ибо над природой не властвуют, еслп ей не

подчиняются» [16, стр. 192]. Но речь идет не о подчинении слу¬

чайным, слепым проявлениям естественных сил и не о подчине¬

нии пассивном. Напротив, свобода связана с активным использо¬

ванием человеком законов природы для своих целей. «Ибо чело¬

век,— по словам Бэкона,— слуга и истолкователь природы, столь¬

ко совершает и понимает, сколько охватил в порядке природы

делом или размышлением; п свыше этого он не знает и не может.

Никакие силы пе могут разорвать или раздробить цепь причин;

и природа побеждается только подчинением ей. Итак, два чело¬

веческих стремления — к знанию и могуществу — поистпне со¬

впадают в одном п том же; и неудача в практике более всего

происходит от незнания прпчпн» [18, стр. 83].
Пункт, в котором, по мысли Бэкона, совпадают знание и мо¬

гущество,— не что иное, как «открытие форм» [16, стр. 236],

т. е. законов природы. «Невозможпо сделать независимым могу¬

щество человека», «расширить его и возвысить до новых задач

и способов действия, кроме как обнаружением и открытием форм»

[16, стр. 235—236]. И, наоборот, «за открытием форм следует

истинное созерцание и свободное действие» [16, стр. 199]. Таким

образом, в пределах использования законов природы «человек

может все, еслп же такой возможности нет, он ничего не может»

[18, стр. 159].
Об истолковании Бэконом проблемы свободы и необходимости

М. Н. Мельвиль правильно говорит: «Это не только материали¬

стическая, но и глубоко диалектическая мысль», одна из тех,

которые позволили Марксу подметить в его учении зародыши

всестороннего развития материализма [104, стр. 28].
Диалектика Бэкона здесь глубже, например, диалектики Спи¬

нозы, для которого свобода есть сознание необходимости, свобода

мудреца, обуздывающего страсти перед лицом познанной естест¬

венной необходимости. Бэкон увязывает свободу человека не толь¬

ко с познанием, но и с практикой. Суть различия в понимании

свободы Бэконом и Спинозой К. Фишер выразил предельно крат¬
232

ко: «Цель Спинозы — созерцание. Цель Бэкона — культура» [123,

стр. 43].
Господство над природой включает для Бэкона умение вла¬

деть самим собой, своими страстями, но не сводится к нему.

Восхищаясь вместе с Сенекой властью над собой, которую человек

способен проявлять в бедствиях, он полагает, что недостойно че¬

ловека «быть рабом» страстей [19, стр. 360, 371]. Но в целом

свободу Бэкон понимает несравненно шире, а именно как власть

над всевозможными силами природы. Призвание человека он ви¬

дит в господстве «над природными вещами, телами, лечебными

средствами, машинами и бесконечным множеством других вещей»

[19, стр. 289]. Потому-то для него познание необходимости есть

лишь предпосылка свободы, но еще не она сама. Для подлинной

свободы требуется, сверх того, искусство, т. е. умение практически

применять знание. Власть человека над вещами заключается в

«искусствах и науках» [16, стр. 192]. «Ведь тот, кто знает свое

дело, тот достигает своей цели, и всякий мастер — повелитель

своего творения» [19, стр. 289]. Чтобы быть свободным, нужно

«желать умело» [16, стр. 348], т. е. предвидеть практическую

действенность своих поступков, подбирая средства для достиже¬

ния целей.
Но именно познание указывает путь к цели, дает направление

деятельности. Чем полнее и глубже познание человеком причин

вещей, тем свободнее его выбор средств для своих целей. На¬

правление является случайным, ненадежным, когда мы знаем

лишь частные причины явления и располагаем только частными

средствами для достижения цели. Углубление познания приро¬

ды — вот путь увеличения средств, ведущих к свободе, ибо «не¬

совершенно могущество того, кто может производить действие

только на некоторые материи» [16, стр. 198]. Наиболее свободен

человек в выборе средств, когда он достиг познапия формы —

субстанциальной причины.
Таким образом, согласно Бэкону, пмепно в своей объектив¬

ной истинности познание тождественно человеческой свободе. Он

утверждает, что познание должно быть «точным, свободным или

ведущим к действию». Но «это то же самое, что и открытие истин¬

ной формы» [16, стр. 200]. Руководство к действию, или направ¬

ление, которое наука предлагает для достижения какой-либо це¬

ли, должно удовлетворять условиям достоверности и свободы,

а они в известном смысле совпадают. Направление свободно, ког¬

да оно «не ограничивается некоторыми определенными средства¬

ми, но включает все возможные способы и пути» [132, стр. 142].

Например, если сложно получить теплоту с помощью механиче¬

ской энергии, то ее можно получить с помощью электрической,

химической, атомной или иной. Все они охватываются законом

сохранения и превращения энергии — фундаментальным законом

природы, или, в терминах Бэкона, одной из форм вещей. Когда же

знание было ограниченным и человек мог получить тепловую
9 Ю II. Михаленко
233

энергию (огонь) только за счет механической (трением), то он

был значительно менее свободен.
Таким образом, по Бэкону, слабое знание ведет к ограниче¬

нию свободы. «Ибо те частные средства, с которыми оно связано,

могут находиться вне нашей власти». Таким образом, как недо¬

статок достоверности лишает успеха, так и «недостаток разнооб¬

разия в направлении пресекает» попытку [132, стр. 142]. Позна¬

ние же форм «в наибольшей степени раскрепощает и освобож¬

дает могущество человека и выводит его на бескрайнее, широко

открытое поле деятельности». У мудрости «всегда достаточно са¬

мых разнообразных средств» [18, стр. 240].
В рамках своей концепции свободы Бэкон ищет способ пре¬

одолеть противоположность между категориями причинности и

целесообразности. Схоластики препятствовали развитию естество¬

знания, подменяя исследование причин поисками целесообразного

устройства природы как признака «божьего провидения». Поэто¬

му Бэкон изгоняет категорию цели из физики, утверждая, что

здесь «исследование конечных причин бесплодно» [18, стр. 243].

Именно о физическом исследовании он говорит, что цель «не

только бесполезна, но и извращает наукп» [16, стр. 198].
Бэкон осуждал злоупотребление целями, характерное для Пла¬

тона, Аристотеля, Галена и их последователей, которые «частень¬

ко садятся на эту мель» [18, стр. 240—241]. При этом в телеоло¬

гическом насилии над природой, по мнению Бэкона, гораздо более

повинен Аристотель, чем Платон. У последнего проявления целе¬

сообразности в природе выступают непосредственным результатом

«промысла божия». Этот род телеологии, полагал Бэкои, менее

опасен для физики, так как отделяется от нее теорией «двух

истин». Аристотель же вводил целевые причины не на теологи¬

ческих, а на логических основаниях, в силу чего у него сама

природа становилась чреватой целями. Именно такой подход был

серьезным препятствием для исследования физических причин.
Но исключая цели из физики, Бэкон говорит, что они могут

быть «достойными внимательного изучения в метафизике» [18,

стр. 241]. Он определенно развивает мысль, что природа может

быть исследована под углом зрения категорий причина — дейст¬

вие и цель — средство. Если бы конечные причины «можно было

удержать в своих границах, то в этом случае было бы очень

большим заблуждением думать, что они вступают в резкое проти¬

воречие с физическими причинами», пбо «и тот, и другой род

причин великолепно согласуется между собой» [18, стр. 242]. Эта

постановка вопроса напоминает физико-телеологпческую антино¬

мию Канта. Признаки целесообразности в органической природе

и в деятельности человека слишком очевидны, чтобы Бэкон мог

попросту сбросить со счетов категорию цели. Если замечания

Бэкона о целесообразности в сфере органической жизни [18,

стр. 241] остались неразвитыми, то его рассмотрение отношения

человека к природе имеет то решающее преимущество перед уче¬
234

нием Канта, что намечает путь к правильному решению вопроса

о связи категорий причинности и целесообразности на основе

практики. Категория цели бесполезна, утверждает Бэкон, «если

речь идет не о действиях человека» [16, стр. 198]. Он показы¬

вает, каким образом любая ''стественная причина может стать

средством для человеческих целей. Именно в своей практической

деятельности человеку естественно рассматривать природу не

только по ее причинным связям, но и сообразно с целями. В по¬

знании человек устанавливает причины вещей, в практике он

рассматривает эти причины как средства для достижения своих

целей — действий этих причин. В силу универсальной детерми¬

нированности природы по причинной цепи вещей как но цепи

своих средств человек способен достичь любого действия или яв¬

ления в природе и овладеть им как своей целью.
С этой точки зрения допустим взгляд на человека как на

центр мироздания, и Бэкон в своей интерпретации античного

мифа о Прометее отмечает, что человек рассматривается здесь

как центр мироздания, ибо там, где причины явлений известны,

«все служит человеку, он же извлекает и получает пользу из

каждой окружающей его вещи. Ведь круговращения н фазы све¬

тил помогают определять время и ориентироваться в пространст¬

ве. Небесные явления служат для предсказания погоды, а ветры

для мореплавания, для приведения в движение мельниц и других

машин. Всевозможные растения и животные служат и для по¬

стройки жилища человека, и для изготовления одежды и дают

ему пищу и средства лечения от болезней или облегчения стра¬

даний и трудностей или, наконец, служат для развлечения и

удовольствия человека, так что складывается впечатление, что

все они существуют не ради самих себя, а ради него» [19,

стр. 278-279].
Оценивая роль наук и искусств как средства господства над

природой, Бэкон не обходил молчанием их значение для регули¬

рования отношений между людьми, символизируемого, как он

полагал, античным мифом об Орфее, сладкозвучием музыки заста¬

вившем хищников и их жертвы забыть дикие инстинкты. Бэкон

утверждает: «Конечно, роль науки в гражданских делах, в устра¬

нении неприятностей, которые человек приносит человеку, не во

многом уступает другим ее заслугам в борьбе с теми трудностями

человеческой жизни, которые создаются самой природой» [18,

стр. 129]. Тем не менее Бэкон не стремился к социальному осво¬

бождению человека, оставаясь в этом вопросе далеко позади даже

утопических социалистов, например, своего великого соотечест¬

венника Т. Мора. Под социальной гармонией он понимал не более

чем господство буржуазной законности. Бэкон был впереди своего

времени в разработке идеи научно-технпческого господства над

природой, но он не шел дальше интересов буржуазии.
Неудивительно, что господство над людьми наряду с господ¬

ством над вещами Бэкон считал «законной» целью человеческих
235
9*

устремлении. Паука, по его мнению, предлагает «два рода

власти» — над природой и над людьми, «тот, кто поймет до конца

природу человека... рожден для власти» [19, стр. 289].
Таким образом, концепция Бэкона все же имеет многочислен¬

ные точки соприкосновения с религиозно-схоластической. Но в

учении о научно-техническом прогрессе Бэкон показал себя ре¬

шительным противником феодально-религиозных взглядов. Он

разделял иллюзию многих представителей буржуазного просвеще¬

ния, что наука и техника способны содействовать всеобщему про¬

цветанию независимо от социальных условий. Призывая людей

объединить усилия в борьбе против природы, Бэкон пишет, что

существует три рода человеческих домогательств: 1) Распростра¬

нение личной власти в своем отечестве. «Этот род низмепен и

подл»; 2) распространение господства своего отечества над други¬

ми странами. Здесь «больше достоинства, но не меньше жад¬

ности»; 3) попытка «установить и распространить могущество и

власть самого человеческого рода по отношению к совокупности

вещей». Она «без сомнения разумнее и почтеннее всех осталь¬

ных» [16, стр. 192]. Называя себя трубачом, возвещающим о

наступлении новой эры развития наук о природе, Бэкон добав¬

ляет, что «наша труба зовет людей не ко взаимным распрям или

сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они, заключив

мир между собой, объединенными силами встали на борьбу с

природой, захватили штурмом ее неприступные укрепления и раз¬

двинули... границы человеческого могущества» [18, стр. 251].
В борьбе за овладение силами природы, согласно Бэкону, осо¬

бенно велика роль человеческой руки, в которой он видит «ору¬

дие орудий» [19, стр. 280]. Значение руки подчеркивали еще ан¬

тичные материалисты, например, Демокрит [53, стр. 150] и Анак¬

сагор. О руке как «инструменте инструментов» говорит и Аристо¬

тель, который, однако, истолковал это понятие идеалистически.

Если по Апаксагору «человек самое разумное из животных бла¬

годаря рукам», то, по мнению Аристотеля, имепно «вследствие раз¬

умности он имеет руки» [27, стр. 151]. В самом деле, как разум

человека обладает безграничной способностью к познанию, так и

его рука способна превратить любой предмет природы в средство

своей деятельности. Однако Бэкон, разумеется, еще чрезвычайно

далек от самой постановки вопроса об историческом происхожде¬

нии способности человека к труду и специфики его руки. Не¬

смотря па слабое развитие производства, только еще вступавшего

в мануфактурную стадию, Бэкон обращает внимание на роль «ме¬

ханических искусств» в овладении человеком силами природы:

«Ведь человеческая жизнь многим им обязана, ибо из их сокро¬

вищ складывались в значительной мере н обряды религии, и бла¬

гоустройство гражданской жизни, и, наконец, вся материальная

культура» [19, стр. 266].
Подвиги героев, подчиняющих человеческому роду те или

иные силы природы, по мнению Бэкона, делают их достойными
236

обоготворения, так как самих людей они делают подобными бо¬

гам. Не потому ли «у язычников самой высшей честью считалось

удостоиться божеских почестей», того, что греки называли «апо¬

феозом» [18, стр. 128—129]? В распределении почестей «древ-

пие придерживались следующего порядка: основатели госу¬

дарств, законодатели, тираноубийцы, отцы отечества и те, кто

особенно отличался в государственных делах, удостаивались толь¬

ко титула героев и полубогов». Это Тезей, Ромул и другие. Но

«изобретатели и создатели новых искусств, те, кто своими откры¬

тиями сделал человеческую жизнь лучше и богаче, всегда при¬

числялись к высшим божествам, как это произошло с Церерой,

Вакхом, Меркурием, Аполлоном и другими. 11 это, конечно, было

вполне справедливо и разумно. Ибо заслуги первых ограничивают¬

ся едва ли не пределами одной эпохи и одного народа... благо¬

деяния же вторых, подобно дарам самого солнца и небес, вечны

во времени п бесконечны в пространстве» [18, стр. 129]. Не¬

даром в «Новой Атлантиде» Бэкон предлагает создание пантеона

не богов, а героев, изобретателей и ученых.
Наиболее значительную силу природы, которой овладел чело¬

век, Бэкон видит в огне. Роль этой силы в жизни людей такова,

что герой античной мифологии Прометей, похитивший огонь у

богов и одаривший им людей, признается Бэконом олицетворяю¬

щим «человеческую природу» [19, стр. 361], т. е. призвание господ¬

ствовать над естественными силами. Наука обещает неограничен¬

ное возрастание могущества человека. «И тем не менее,— утверж¬

дает Бэкон,— человек в самом начале своего пути представляется

чем-то беззащитным, обнаженным, беспомощным, нуждающимся,

наконец, во множестве вещей. Поэтому Прометей поспешил изо¬

брести огонь, который необходим для удовлетворения чуть ли не

всех потребностей людей и приносит им помощь и облегчение,

так что если душа есть форма форм, если рука — это орудие

орудий, то огонь по праву может быть назван средством средств

или богатством богатств. От него происходит множество опера¬

ций, от него пошли механические искусства, от пего бесчислен¬

ными способами исходит помощь самой пауке» [19, стр. 280].
Союз практики с наукой обещает человеку такое господство

над вещами, которое верующие приписывают одному богу. Пото¬

му-то Бэкон и утверждает, что вряд ли можно «найти где-нибудь

такое могущество п такую власть, какой образование наделяет

и с помощью которой возвеличивает человеческую природу» [18,

стр. 141]. Это предвидение позволяет ему на последних страницах

«Нового Органона» бросить вызов «божественному проклятию».

Согласно христианской легенде, бог создал человека по своему

образу и подобию, «со свободной волей» [132, стр. 468], сделав

его господином над всеми творениями. Падший же человек в силу

божественного проклятия лишился «владычества над созданиями

природы». Но Бэкон, вопреки религиозной догме, утверждает, что

положение вещей может быть «исправлено и в этой жизни»
237

и отнюдь но молитвой и покаянном, по познанном и деятель¬

ностью. Наука обещает «улучшение состояния человека и расши¬

рение его власти над природой». Ведь «проклятие не сделало тво¬

рение вполне и окончательно непокорным». Оно «после многих

трудов (но, конечно, не посредством споров или пустых логических

действий) все же отчасти понуждается подавать человеку хлеб,

т. е. служить человеческой жизни» [16, стр. 368]. Эти слова зовут

не к молитве и посту, а к труду и познанию.
Касаясь той же легенды в работе «Валернус Термпнус», Бэкон

лишний раз подчеркивает, что речь идет о таком труде, который

соединен с умственной деятельностью и характеризуется усилиями

не только тела, но и интеллекта, ибо «выбор средств более сущест¬

вен, чем умножение усилий» [129, стр. 223]. По словам К. Фише¬

ра, у Бэкона изобретательный человеческий разум «подчиняет

природу своим целям, основывает человеческое господство и воз¬

вышает до безграничности человеческую силу, восстановляя ее

против богов» [123, стр. 137].
Чтобы оценить полнее возможности всестороннего развития

материализма, содержавшиеся в наивной форме в понимании

Бэконом свободы, вспомним слова Энгельса: «Не в воображаемой

независимости от законов природы заключается свобода, а в по¬

знании этих законов и в основанной на этом знании возможности

планомерно заставлять законы прпроды действовать для опреде¬

ленных целей». Энгельс считает крупнейшей вехой па пути к

свободе добывание огня трением, которое «превосходит еще паро¬

вую машину по своему всемирно-историческому, освобождающе¬

му человечество значению. Ведь добывание огня трением впер¬

вые доставило человеку господство над определенной силой при¬

роды и тем самым окончательно отделило человека от животного

царства». Паровая же машина, согласно Энгельсу, олицетворяет

такое развитие производительных сил, которое делает возможным

социальное освобождение людей [8, стр. 116—117].
Если Бэкон и говорит об исключительной роли овладения

огнем для утверждения человеком своего господства над приро¬

дой, то все же его выводы далеки от подлинного историзма.

Понятие же о социальных условиях освобождения человека оста¬

лось целиком за рамками его концепции. Один из «капитанов»

американской индустрии, Р. Блоу, призывал правительство «осно¬

вывать свои решения на естественных экономических законах»,

чтобы использовать все возможности капитализма в соревновании

с социализмом. При этом он ссылался на Бэкона, утверждая,

что природой не управляют, если ей не подчиняются [125,

стр. 4]. Но не Бэкон, а К. Маркс открыл законы развития ка¬

питализма. Блоу определенно вспомнил о Бэконе, чтобы избежать

более уместной здесь ссылки на Маркса.
Невозможно решить проблему свободы, игнорируя социаль¬

ные условия освобождения. Об этом свидетельствует хотя бы по¬

ложение ученого в буржуазных странах, которое, по мнению
238

Л. Мамфорда, не имеет ничего общего с образом якобы незави¬

симого ученого прошлого. Современная научная деятельность не¬

возможна без финансирования правительством или промышленны¬

ми корпорациями. Ученый не в состоянии изменить условия своей

работы или повлиять на использование своих открытий даже в

случаях, подобных злоупотреблению ядерной энергией, угрожаю¬

щих будущему человечества. Наука не обладает «независимостью,

которой она требовала для себя во время своих знаменитых спо¬

ров с церковью. Сейчас величайшая опасность для науки исходит

не от враждебности устаревших институтов, а от покровительст¬

ва современных» [190, стр. 509].
Факторы исторического прогресса. Развитие наук и «искусств»

составляет, по Бэкону, содержание человеческой истории. На заре

нового времени он внес значительный вклад в теорию прогресса,

зачатки которой имелись уже у античных материалистов; они

считали, что при становлении мира человеческий род возник пу¬

тем неоднократных, не сразу оказавшихся удачными попыток и

лишь позднее возникли общество и культура. Согласно Демокри¬

ту, люди «мало-помалу, научаемые опытом», изобрели то, что

«относится к удобствам жизни». Постепенно людям стало «извест¬

но употребление огня». Затем «были изобретены ими искусства»

н остальное, что может быть «полезным для общественной жиз¬

ни» [53, стр. 150]. В. Тимошепко правильно пишет, что Демокрит

высказал догадку о развитии общества в противовес восходящей

к Гесиоду легенде, оплакивающей безвозвратно канувший в Лету

«золотой век» [121, стр. 14].
Лукреций повествует о том, как людп постепенно научились

употреблению металлов, орудий труда, как появились семья, язы¬

ки, правовые и другие институты. Он подчеркивал роль времени

в совершенствовании изобретений [50, стр. 365]. И Демокрит,

и Лукреций указывали, что первым учителем людей, воспитав¬

шим в них изобретательность, была нужда. Все эти элементы

нашли отражение в концепции Бэкона, хогя она и не сводится

к нпм.
Христианская религия враждебна самой идее прогресса, рас¬

сматривая жизненные невзгоды как «божыо кару» за прегреше¬

ния людей. Но концепция Бэкона была далека от того, чтобы

списать социальные пороки на счет «божественного проклятия».

В эпоху Возрождения утверждению идеп прогресса мешало чрез¬

мерное преклонение иных гуманистов перед античной культурой,

которую они считали недосягаемой вершиной человеческих дости¬

жений. Первым шагом к преодолению такого отношения была тео¬

рия циклического развития, согласно которой периоды подъема и

упадка цивилизации чередуются. Эта теория обещала новый рас¬

цвет культуры. Ее придерживался, например, Ж. Бодэн. Макиавел¬

ли считал, что государства переходят от порядка к беспорядку и

наоборот. Но теория циклов, полагает Г. Барон, уже не могла

удовлетворить Бэкона, так как она пе давала уверенности в том.
230

что новое время может превзойти дровпее в способности к со-

вершенствованию [162, стр. 7].
Теории циклов придерживался и К. Тацит, который утверж¬

дал, что «всему существующему свойственно некое круговое дви¬

жение, и как возвращаются те же времена года, так обстоит и

с нравами» [63, стр. 106]. Но, несмотря на идейную связь Бэкона

с Тацитом, их взгляды на социальные изменения были различны¬

ми. Оба были свидетелями общественных перемен. Но своп иде¬

алы Тацит искал в прошлом, в институтах и нравах республи¬

канского Рима, Бэкон же был провозвестником грядущего.
Идею неограниченного прогресса человечества до Бэкона вы¬

сказал Д. Бруно, который развенчал мысль о «золотом веке»,

когда, но его мнению, люди, в силу праздности, немногим отли¬

чались от животных. Опираясь на античный материализм, Вруно

полагал, что трудности и нужда привели к изобретению ремесел

и искусств, а это позволило людям отдалиться от животного со¬

стояния и приблизиться к положению смертных богов [33,

стр. 135]. И все же концепция неограниченного прогресса впер¬

вые получила сколько-нибудь основательную разработку только

у родоначальника английского материализма. Как правильно за¬

мечает Г. Уайт, она «в огромпой степени — продукт сознательных

усилий Френсиса Бэкона» [216, стр. 7]. Концепция прогресса

Бэкона оказала влияние на передовых мыслителей буржуазной

эпохи, особенно на французских просветителей, которые отдали

ей дань в пору восхождения своего класса. Учение Бэкона здесь

имеет известное преимущество перед гегелевекпм. Если для Геге¬

ля прогресс завершается реализацией абсолютной идеп, то, по

Бэкону, наука и техника ведут к неограниченному господству

человека над природой.
Признание исторического прогресса позволило Бэкону рассмат¬

ривать как исторически относительные нравы, обычаи и научные

идеи людей. Но, подобно всем домарксовским философам, Бэкон

не был материалистом в понпмапии истории. Рассматривая чело¬

века как часть природы, он полагал, что наука о человеке и

гражданском обществе это «лить часть» науки о самой природе

[18, стр. 251]. Натуралистический подход пе давал возможности

выделить решающие факторы общественных изменении и попять

специфику общественных явлений; тем не менее и он в свое

время сыграл положительную роль, так как представлял собой

попытку найти рациональное (в отличие от сверхъестественного)

объяснение общественных явлений. Согласно теории «двух истин»,

религия и теология отделены от исследования естественных при¬

чин. Бэкон же требует, чтобы при изложении истории «одновре¬

менно с перечислением событий говорилось и о причинах, их по¬

родивших», полагая, что это требование составляет саму «душу

гражданской истории» [18, стр. 167]. Деизм учит, что бог, сотво¬

рив мир, не вмептпвается далее в естественный ход событпй. Сле¬

довательно, люди, по Бэкону,— творцы своей истории.
240

Какие же наиболее важные причины действуют в истории

общества? К ним он относил пауки и «искусства», т. е. познание

природы и умение практически им пользоваться. Тем самым Бэ¬

кон отдавал дань идеализму в трактовке истории. Он учитывал

влияние некоторых материальных факторов, например, техники,

но не придавал им решающего значения.
В науках и искусствах Бэкон усматривал источник сущест¬

венных различий в уровне общественного развития. Пусть кто-

нибудь подумает, предлагал он, «какова разница между жизнью

людей в каком-либо наиболее культурном краю Европы и в ка¬

кой-нибудь наиболее дикой и варварской области Новой Индии,

и он увидит: между ними такое различие, что — по справедли¬

вости можем сказать — «человек человеку — бог» ...вследствие

разницы их состояния. И это происходит пе от почвы, не от

климата, не от телосложения, а от наук» [16, стр. 191 — 192].
Если научное развитие определяет общественный прогресс,

то преемственность в науках и искусствах между различными

эпохами и народами составляет существенный фактор развития

самой науки, позволяя сохранять научные достижения, распро¬

странять их по всему свету ко взаимному обогащению достиже¬

ниями. По словам философа, «совершенствования науки нужно

ждать не от способностей или проворства какого-нибудь отдель¬

ного человека, а от последовательной деятельности многих поко¬

лений, сменяющих друг друга» [19, стр. 285].
Преемственность в науках и «искусствах» существовала не

всегда. В глубокой древности, утверждал философ, «каждая на¬

ция обращала мало внимания за пределы своих территорий, и в

мире тогда не было общего света, который появился в нем позднее

благодаря торговле и мореплаванию, в силу чего не могло быть

взаимного обогащения умов» [129, стр. 225]. Необходимую пред¬

посылку преемственности научного развития Бэкон видел в тех¬

нических (мореплавание) п экономических (торговля) условиях.

Раз возникнув, преемственность в науках и искусствах состав¬

ляет связующую пить различных народов и времен, «знания и

открытия мгновенно распространяются и разлетаются по свету,

ибо передача знания подобна бурно вспыхнувшему пламени, заж¬

женному от другого пламени» [19, стр. 288].
Бэкон подчеркивал особую роль институтов, служащих для

передачи и распространения знания. Блага науки и искусства,

утверждал он, не исчезают с лица земли, а сохраняются, пере¬

даваясь из поколения в поколение, «в книгах, преподавании, бесе¬

дах и главным образом в определенных местах, предназначен¬

ных для этого,— в академиях, коллегиях, школах, где науки по¬

лучают как бы постояпное местожительство и, сверх того, возмож¬

ности и средства для своего роста и укрепления» [18, стр. 147—

148].
Он развивает свою мысль: «Если изобретение корабля счита¬

лось столь замечательным и удивительным делом, так как он пе-
241

ретюзит товары и богатства из одной страны в другую, соединяет

области, расположенные в совершенно различных местах, давая

им возможность взаимно потреблять продукты и другие блага

каждой из них, то насколько же больше имеют на это право наукп,

которые подобно кораблям, бороздя океан времени, соединяют са¬

мые далекие друг от друга эпохи в союзе и сотрудничестве та¬

лантов и открытий» [18, стр. 144].
Бэкоп называет исторические эпохи расцвета наук и ис¬

кусств в древности — у греков и римлян и у народов Западной

Европы — в Новое время [16, стр. 145].
Ввиду определяющего значения наук и искусств он задумал

«всеобщую историю науки», которой «до сих пор еще не создано»

[18, стр. 166]. Здесь речь должна идти о том, «какие наукп и

искусства, в какие эпохи, в каких странах мпра преимущественно

развивались», об пх развитии и «распространении по разным

частям света» и вообще обо всем, что «имеет отношепие к со¬

стоянию и развитию науки», чтобы можно было вызвать «словно

по волшебству сам дух наукп того времени». Историческая паука

без этой своей важнейшей части слепа, подобно Полифему, ли¬

шенному своего единственного глаза, т. е. не удовлетворяет тре¬

бованию причинного объяснения [18, стр. 166, 167].
История общества для Бэкона не сводится к истории царей,

великих полководцев и даже великих ученых, так как история

наук и «искусств» включает у него историю производства как

свою важнейшую часть. В этом новаторство Бэкона, ибо ранние

историки обращали внимание на роль производства лишь эпизо¬

дически. Бэкон здесь — предшественник английских классических

экономистов, создавших теорию отношений товаропроизводителей,

пробудившую интерес к истории хозяйственной и технической

деятельности.
Бэкопа особенно занимала актуальная в то время задача пре¬

одоления последствий упадка наук и искусств, прежде всего

наук о природе, наступившего вслед за вторым, древнеримским

периодом ее расцвета. Он подробно анализировал некоторые при¬

чины этого упадка, указывая наряду с нашествием варваров на

Римскую империю на засплье религии и теологии и связанное

с пими мракобесие, пренебрежение к естествознанию и техниче¬

ским задачам. После того, как в Европе утвердилось христиан¬

ство, «преобладающая часть лучших умов посвящала себя теоло¬

гии», этим занятиям «были в изобплип предоставлены средства

вспомоществования всякого рода»; они и поглотили «ту треть

или тот период времени, который принадлежит нам, западным

европейцам». Но и в древности преобладала моральная и полити¬

ческая философия, особенно с тех пор, как Сократ «низвел фило¬

софию с неба на землю», а она «была для язычников как бы

теологпей» [16, стр. 145—146]. Отвлекая умы и силы от естест¬

вознания, теология и этика мешали осуществить власть человека

над природой. Религия была повинпа и в гонениях на пауку.
242

Однако п в период средневекового кризиса культуры, при

засилье теологии, общественный прогресс не был остановлен пол¬

ностью, хотя он и был односторонним (затронув преимущест¬

венно техническую сферу), медленным и стихийным, лишенным

целенаправленной и систематической поддержки науки. Стихий¬

ность прогресса в этот период, по мыслп Бэкона, вытекала из

особенностей взаимодействия техники и науки. Важнейший эле¬

мент культуры н могущественнейший фактор прогресса Бэкон ви¬

дел в исторически накопленном практическом опыте. Начавшийся

в его время коренной переворот в развитии науки и техпики

(частично отмеченный им, а в значительной мере еще только

предвосхищенный) не случаен, он обусловлен не чьей-либо лич¬

ной инициативой, или какими-либо другими случайными причи¬

нами, которые» сделали бы возможным этот переворот в любое

другое время. Новое в науке, утверждал Бэкон, «скорее надо счи¬

тать порождением времени, чем дарования» [10, стр. 144].
Бэкон указывал, что начавшийся переворот в науке и техни¬

ке определяется исторически переломным моментом в накоплении

опыта освоения новых стран света и технических изобретений,

ознакомления со свойствами материальных вещей. Лично себе

он приписывал лишь роль человека, который одним из первых

заметил этот уже начавшийся переворот и о нем возвещает с

целью оказать ему поддержку. Истину, утверждал он, «надо искать

не в удачливости какого-либо времени, которая непостоянна, а в

свете опыта природы, который вечен» [16, стр. 123]. Именно

исторически накопленный человечеством опыт делает неизбеж¬

ным в новое время рост пауки и техники. Ведь в древности

«знание было слабым и ограниченным как по времени, так и по

месту, а это хуже всего для тех, кто все возлагает на опыт»

[16, стр. 139].
Исторический переворот в науке и технике подготовлен,

во-первых, распространением человеческого опыта па более об¬

ширные области земного шара, чем это имело место ранее. В са¬

мом деле, древние «знали только малую часть стран п областей

мира». «В наше же время становятся известными многие части

Нового Света и самые отдаленные части Старого Света и до бес¬

конечности увеличилось количество опытов» [130, стр. 139—140];

«Не должно считать малозначащим и то, что дальние плавания в

странствования (кои в наши века участились) открыли и показа¬

ли в природе много такого, что может подать новый свет филосо¬

фии. Поэтому было бы постыдным для людей, если бы границы

умственного мира оставались в тесных пределах того, что было

открыто древними, в то время как в наши времена неизмеримо

расширились и приведены в известность пределы материального

мира —то есть земель, морей, звезд»* Во*вторых, продолжает Бэ¬

кон, новая эпоха располагает опытом, накопленным за более дли¬

тельный исторический период. Поэтому от нашего времени «сле¬

дует большего ожидать, чем от былых времен, ибо это есть стар¬
243

шее время мира, собравшее в себе бесконечное количество опытов

и наблюдении». Потому-то «правильно называют истину дочерью

времени, а не авторитета» [ 16, стр. 151]. Новый опыт ведет к

изменениям не только в естествознании, но и в науках об об¬

ществе. Аристотель собрал законы 255 государств, но, замечает

Бэкон, «я не сомневаюсь, что обычаи и пример единственного

Римского государства стоят больше, чем все они вместе взятые,

поскольку дело касается военной и политической наук» [173,

стр. 115]. Оп призывал не поступиться перед ранее признанными

авторитетами тем, чем мы обязаны учителю учителей — времени

[18, стр. 117].
В работе «Валериус Терминус» Бэкон пишет, что «вновь от¬

крытый мир земли не большее добавление к древнему континен¬

ту, чем остающийся в паши дни неизвестным мир изобретений

и наук в отношепии того, что уже известно, но с тем отличи¬

ем, что позпаштя древних покажутся варварскими по сравнению

с позианиямп Нового времени, как вновь открытые страны ка¬

жутся варварскими по сравнению с многими странами Старого

Света» [129, стр. 223].
Для формирования самого исторического опыта людей Бэкоп

считал решающим появление новых технических средств господ¬

ства над силами природы, изобретений. В особенности он под¬

черкивал значение трех, по его мнению, великнх открытий, зна-

мепующих характерный для его эпохи коренной перелом в разви¬

тии практической деятельности, влекущий за собой не менее

решительный переворот в пауке. Бэкон имел в виду изобретение

пороха (а вслед за ним и огнестрельного оружия), компаса и

книгопечатания. Об их историческом значении оп говорил, что «эти

три изобретения изменили облик и состояние всего мира» в делах

научных, воепных и в мореплавании. «Отсюда последовали

бесчислеппые изменения вещей, так что никакая власть, никакое

учение» пе смогли бы оказать большего влияния «на человече¬

ские дела, чем эти механические изобретения» [16, стр. 192].
Древние считали человека неспособным уподобиться громо¬

вержцу Зевсу. Бэкон же настойчиво проводил мысль, что в своих

делах его современники не уступят богу. Благодаря книгопеча¬

танию, неизвестному древним, открытия «теперь распространя¬

ются подобно вспышке молнии». С молнией же человек срав¬

нялся и в применении артиллерийских орудий. А с помощью

корабля он, как и небо, охватил весь земной шар [173, стр. 95,

131].
В. Ф. Асмус пишет, что Бэкоп понял, как никто до него,

«место и роль пауки в обществе. Болес того. С этой точки зре¬

ния он стал рассматривать историю самого общества. Он первый

оценил эпохальное значение» трех известных изобретений [71,

стр. 366].
Ф. Энгельс назвал также три, но совершенно другие великие

открытия, как символизирующие иной, новый исторически пере-
244

ломпый момепт и развитии пауки [10, стр. 304]. Способом выра¬

жения, аналогичным бэконовскому, Энгельс косвенно указал на

связь пового переломного момента с программой развития естест¬

вознания английского материалиста.
Как делаются сами изобретения? На этот вопрос Бэкоп дал

следующий ответ. До сих пор философия и наука не были их

источником. Философия была спекулятивной, оторванной от опы¬

та, она не обладала ни точными познаниями о природе, ни стро¬

гим методом ее исследования. Философии были свойственны лишь

мнения о природе, по то, что основано на «мнении,— меняется,

но не растет» [16, стр. 141]. Поэтому «всеми самыми полезны¬

ми открытиями мы обязаны опытному знанию, и эти открытия

подобпы некоему дару, доставшемуся людям по счастливой слу¬

чайности» [18, стр. 197]. Только «то, что основано на природе,

растет и увеличивается» [16, стр. 141].
Люди пришли к многим открытиям, или «подсмотрев» что-ли¬

бо у природы, или комбинируя уже известные вещи. Первым спо¬

собом они получили шелк (наблюдая шелковичных червей), стек¬

ло (обнаружив его после удара молнии в морской песок), сахар

(собирая и культивируя наиболее питательные коренья) и многое

другое. Лукреций описывает, как на этом пути люди научились

добывать огонь и металлы [50, стр. 345, 353]. По мпению Бэко¬

на, лишь случай может объяснить, почему «в открытии огня Про¬

метей Новой Индии шел иным путем, чем Прометей Европы. Кре¬

мень редок в Новой Индии. Ясно, что в изобретениях, которые

зависят от наличпых материалов, случай играет большую роль».

Другим способом люди получили порох, обратив впимаппе на

взрыв случайно смешанных и подожженпых серы, селитры и дре¬

весного угля. Даже такое выдающееся изобретение, как книгопе¬

чатание, «потребовало пе более, чем соединения вещей уже из¬

вестных» [173, стр. 95, 96].
Все подобпые открытия носят случайный характер, так как они

не опираются па позпаппе законов природы, поэтому их нельзя

предвидеть, они едипичпы, не связаны друг с другом. Бэкон ут¬

верждает: «Если бы порох был открыт благодаря не счастливому

случаю, а научному руководству, то это открытие не было бы

изолированным, а сопровождалось бы сонмом родственных значи¬

тельных приобретений» [173, стр. 71]. Но, несмотря на случай¬

ный, ненадежный характер открытии в прошлом, Бэкоп далек от

их недооценки. Именно они на протяжении веков, вели и продол¬

жают вести к пеуклоппому, хотя и медленпому, техническому

прогрессу. Случай — «в любой век плодовитый отец открытий и

нет оснований считать, что он состарился» [173, стр. 95]. И это

еще не все.
Непосредственный контакт человека с силами природы осуще¬

ствлялся в ремесленном и сельскохозяйственном производстве,

где происходило постепеппое пакопление технического опыта и

нововведений. На постепенное накопление опыта указывали уже
245

Демокрит и Лукреций. И К. Тацит утверждал, что люди совер¬

шенствовались в ремеслах, руководствуясь «исподволь накоплен¬

ным опытом» [64, стр. 192]. Этот опыт и был основой неуклон¬

ного прогресса. Исходя из этого, Бэкон полагал, что «естествен¬

но для искусств находиться в постоянном беспокойстве и росте»

[129, стр. 502]. В пауках и искусствах всегда наблюдается «ки¬

пение ноных работ и дальнейший прогресс» [173, стр. 79]. Тогда

как спекулятивная философия, оторванная от опыта, топчется на

месте, в механических искусствах, «основание которых — природа

и свет опыта, мы видим, происходит обратное. Механические

науки (с тех пор как они привлекли к себе внимание), как бы

исполненные некоего дыхания, постоянно растут и увеличиваются.

Сначала они грубы, затем пристойны, потом изощренпы и посто¬

янно возрастают», «так что скорее прекратятся и изменятся стрем¬

ления и желания людей, чем эти искусства дойдут до предела

своего совершенствования» [16, стр. 77, 141].
Этот постоянный, но неуклонный технический прогресс, по

мысли Бэкопа, и привел к изобретениям, оказывающим решаю¬

щее влияние на судьбы человечества. Он же является основой

дальнейшего безграпичного прогресса человеческой культуры,

в частности беспредельного роста познания.
Бэкон подчеркивал спонтанность роста изобретений, его неза¬

висимость от чьей-либо отдельной индивидуальной воли. Зарож¬

даясь в какой-либо сфере деятельности, нововведения вначале мо¬

гут быть незначительными и даже поистине ничтожными, но,

применяемые многими людьми, из которых каждый может доба¬

вить что-либо свое, они становятся основательными. Бэкон от¬

мечал, что «в прикладных науках первые изобретатели создали

сравнительно мало, а время дополнило остальное, развило и усо¬

вершенствовало». «Так, мы видим, что артиллерия, кораблестрое¬

ние, типографское искусство вначале были несовершенными, поч¬

ти не оформившимися и весьма сложными для тех, кто занимал¬

ся этими искусствами, с течением же времени они усовершенст¬

вовались и сделались более доступными» [18, стр. 116]. Механи¬

ческие искусства, «грубые вначале, со временем становятся при¬

годнее н совершеннее». Здесь «время пополняет и совершенству¬

ет» всякое изобретение, так как «многие умы и усилия вносят

вклад в одно дело» [132, стр. 132].
Для исторического прогресса, полагал Бэкон, характерна та

особенность, что общий результат деятельности людей оказывает¬

ся отличным от того, к которому каждый из них стремптся в

отдельности. Сознание н воля людей направлены на удовлетворе¬

ние их повседневных нужд, преследуемые при этом цели интере¬

суют только отдельных людей. Бэкон говорит, что «любое усердие

в опытах всегда с самого начала с преждевременной и неумест¬

ной торопливостью устремлялось на какие-нибудь заранее наме¬

ченные практические цели; оно искало, хочу я сказать, плодо¬

носных, а пе светоносных опытов» [18, стр. 67], т. е. люди пыта¬
246

лись овладеть теми пли иными процессами природы преждевре¬

менно — до открытия соответствующих форм и аксиом.
Бэкон подходил к пониманию некоторых аспектов противоре¬

чивости исторического прогресса, указывая, например, что те же

самые средства, которые созданы для увеличения могущества и

благосостояния человека, могут быть использованы и во вред ему.

Так, изобретательность может стать орудием роскоши и порока, из

того же источника рождаются «даже орудия смерти». Таким обра¬

зом, «механические искусства могут приводить к противополож¬

ным результатам, могут приносить вред, но и находить средство

исправить его» [19, стр. 266, 267]. Но Бэкон обходил молчани¬

ем источник противоречий буржуазной культуры, а те способы,

которые он предлагал для их преодоления, были рассчитаны не

на устранение порока, а на его затушевывание. «Пусть человече¬

ский род только овладеет своим правом на природу, которое на¬

значила ему божественная милость, и пусть ему будет дано могу¬

щество. Пользование же будет направляться разумным суждением

и здравой религией» [16, стр. 193].
Подмеченные Бэкоиом противоречия прогресса не ограничива¬

ются вышеназванными. Люди, как правило, совершают поступки

независимо друг от друга, не направляя их по единому плану к

общей цели. Общественный же результат их деятельности — рост

изобретений, наук и искусств, а, следовательно, и общественный

прогресс в целом — с необходимостью прокладывает себе путь как

процесс, не зависящий от устремлений отдельных людей, от их

сознания и волн. При этом «даже ничтожные начала с неизбеж¬

ностью влекут за собой результат». «Все движется постепенно,

без шума и звона, и дело совершается раньше, чем люди по¬

думают о том, что оно совершается, или заметят это!» [16,

стр. 163].
Предшествующий технический прогресс подготовил, по мысли

Бэкона, определенный скачок в изменении отношения теории к

практике, который, в копечном счете, и была призвапа выразить

его научная программа. А последней он придавал значение только

как «порождению времени» [18, стр. 61], а не своего гения.

Раньше опыт давал небольшое изменение производства, а техни¬

ческие нововведения делались случайно, без помощи науки. «Усер¬

дие ремесленников делает небольшие улучшения в изобретаемых

вещах, а случай в экспериментировании иногда позволяет нам

натолкнуться па что-то новое; но все споры ученых никогда не

пролили света ни на одно ранее неизвестное действие природы»

[132, стр. 119].
Об уже сделанных так или иначе открытиях он говорил, что

«мы всем этим обязаны случаю» [18, стр. 295]. Но до тех пор,

пока прогресс предоставлен пгре случая, он ненадежен и крайне

медлен. «Случай иногда делает открытия, но для него нужны не

годы, а века» [129, стр. 496]. Так было в прошлом, но эпоха

вносит и здесь существенные изменения. Технические пзобрете-
247

ния должны были стать делом пе одних ремесленников, люден

практики, а, прежде всего, учепых, опирающихся на предвари¬

тельное исследование природы, познание ее законов. Предвидение

Бэкопа свидетельствует о творческой силе материализма. В его

время еще не были известны сколько-нибудь значительные при¬

меры воздействия науки на производство. И тем не менее его

постановка вопроса предвосхищала, в принципе, влияние науки

на технику в «век пара», в «век электричества», когда за от¬

крытием законов природы последовал почти бесконечный ряд их

технических приложений. Например, теоретические исследования

электромагнитных явлений в первой половине XIX в. повели на

протяжении нескольких последующих десятилетий к изобретению

телефона и телеграфа, электролампы и электромотора, рентгенов¬

ского аппарата и многого другого.
Бэкон предвидел коренное изменение общественной роли нау¬

кп. Опираясь на успехи практического освоения материального

мира, паука должна была в свою очередь начать оказывать ре¬

шающее воздействие на практическую деятельность, превратив

процесс открытий и изобретений в научно организованный, ме¬

тодически обоснованный общественный процесс, дающий изобилие

технических средств господства над природой, оказывающий кар¬

динальное воздействие на производство [132, стр. 150].
В трактовке общественного прогресса Бэкон не идет дальше

приемлемого для буржуазии требования развития естественных

наук и их технических приложений, полагая, что это развитие

само по себе покончит с бедствиями людей, сделав пх «мирными,

счастливыми, процветающими и огражденными от опаспостей»

[173, стр. 72]. Он далек от мысли, что достижения наукп п тех¬

ники определяют социальный прогресс не непосредственно, а че¬

рез изменение общественных отношепнй. У. Дюрант, пытаясь из¬

влечь из произведений Бэкона «наиблагороднейший из всех уро¬

ков, что человек не должен воевать с человеком», а лишь с при¬

родой [146, стр. 135], также умалчивает о необходимых для этого

социальных условиях. Концепция прогресса Бэкона п его после¬

дователей потерпела крушение в эпоху империализма, когда с

особой силой обнажились противоречия капитализма и отрица¬

тельные последствия буржуазного применения пауки и техники.

Д. Бернал отмечает, что если в прошлом веке под впечатлением

успехов промышленной революции идея прогресса стала почти

банальной в кругах «просвещенных» буржуа, то теперь они склон¬

ны видеть в дальнейшем развитии науки и техники угрозу са¬

мому существованию цивилизации [73, стр. 16].
Предвидение Бэкона сбылось в той мере, в какой оно каса¬

лось чисто технического использования науки. В овладении зако¬

нами прпроды, в производстве материальных благ наука и техни¬

ка продемонстрировали свою способность к неограниченному

прогрессу. Указывая на этот факт, Б. Фаррппгтон пишет, что

последние 300 лет «часто называют бэконианской революцией»,
248

преобразовавшем жизнь на значительной части земного шара [174,

стр. 3].
Но Бэкоп проявил буржуазную ограниченность, упустив из

виду, что нужны иные, отличные от капиталистических, соци¬

альные условия для того, чтобы достижения пауки и техники

могли быть использованы на благо всех людей. При капитализ¬

ме же, с его коренными социальными пороками, невозможпо спра¬

ведливое распределение произведенных материальных благ, со¬

храняется угроза использования пауки и техники для массового

уничтожения людей. В результате, утверждает американский про¬

фессор Л. Айсли, мы живем в такое время, «когда наука, кото¬

рую прошлый век славил как спасителя человечества, стала ужа¬

сом настоящего» [228, стр. 82]. По словам Л. Мамфорда, наука,

как и предвидел Бэкон, сделала почти все вещи возможными. Но

значит ли это, что она сделала их все желательными? [190,

стр. 511]. Самое большое, на что способны буржуазные идеологи,—

это на отвлеченные призывы пе увлекаться производством мате¬

риальных благ, не забывать о внутреннем мире личности. Так,

Р. Дюбос считает необходимым дополнить концепцию прогресса

Бэкона идеями М. Унамуно и X. Ортега-и-Гассета [170, стр. 149].

Но они умалчивают, естественно, каким образом при капитализме

могли бы быть удовлетворены духовпые запросы личности.
Бэкон утверждал, что над природой не властвуют, если ей не

подчиняются. Но буржуазная хищническая эксплуатация природ¬

ных ресурсов ставит под угрозу саму среду обитания людей, под¬

рывая основы пе только настоящего, по и будущего благополу¬

чия человечества. Подчинение природе и господство над ней, по-

видимому, предполагают, что возрастающему использованию

человеком природных ресурсов должна сопутствовать соответст¬

вующая забота об их восстановлении.
Социально-исторический пессимизм современных буржуазных

идеологов обусловлен тем, что для них неприемлем единственно

возможный выход из противоречий капитализма, указанный

К. Марксом,— замепа капитализма социализмом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Историческое значение идейного наследия Бэкона велико. На¬

ряду с Декартом он — основоположник философии Нового вре

мени, внесший вклад в различные отрасли знания; он — родона¬

чальник всей экспериментирующей пауки, обосновавший идею

научно-техпического прогресса со свойственными ему обществен¬

ными организационными формами, приемами экспериментального

исследования и рациональной обработки эмпирических данных.

Значительна роль Бэкона в разработке научной методологии,

прежде всего индукции.
Идеи Бэкопа пе сразу завоевали признание. Среди власть

имущих при дворе Елизаветы и Якова I модным было увлече¬

ние философией итальянского неоплатонпка М. Фнчпно, предла¬

гавшей идеал аристократического государства. Деятели Реформа¬

ции придерживались или платонизма, пли перипатетизма. Про¬

фессора университетов, отходя постепенно от физики Аристотеля

под влиянием успехов естествознания, еще долго оставались вер¬

ными его метафизике, логике, риторике и этике. Все это мешало

распространению идей экспериментальной философии.
Первую серьезную поддержку научной программе Бэкона ока¬

зали деятели английской буржуазной революции. Под влиянием

реформаторов образования Д. Уэбстера и С. Хартлиба О. Кром¬

вель был намерен превратить университеты в научно-исследова-

тельскпе учреждения по типу «Дома Соломона». Для реформы

предполагалось использовать денежные фонды церкви [161, стр.

331]. Для ее проведения был приглашен (1641 г.) выдающийся

чешский педагог Я. А. Коменскпй, находившийся под влиянием

идей Бэкона [238, стр. 11—12]. Кромвель предупредил, что уни¬

верситеты будут закрыты, если они не примут методы Бэкона.

Эти планы осуществить не удалось, так как внимание Кромвеля

было отвлечено ситуацией в Ирландии и проблемами государст¬

венного устройства [161, стр. 317].
Но насколько реальными были эти планы создания научно-

исследовательского учреждения, видно из того, что они тогда же

начали реализоваться благодаря деятельности энтузиастов, кото¬

рые в 1645 г. образовали кружок экспериментаторов, названный

Р. Бойлем «невидимой коллегией», при Грэшем-колледже в Лон¬
250

доне. В 1648 г. его участники перебрались в Оксфорд, под на¬

чало Д. Уилкинза, одного из университетских администраторов

и зятя О. Кромвеля. В 1660 г. этот кружок вновь обосновался в

Лондоне. В 1662 г. оп был утвержден официально как «Лондон¬

ское королевское общество» [195, стр. XI, XII]. Это Английская

академия наук. Ее записки открываются утверждением, что «ос¬

нование королевского общества — это один из наиболее раппих

практических результатов философских трудов Френсиса Бэкона»

[179, стр. 2]. В первой истории общества, написанной Т. Спратом

в 1667 г., говорится, что произведения Бэкона — лучшее преди¬

словие к этой истории, так как в них изложены наилучшне ар¬

гументы в пользу экспериментальных наук [171, стр. 18].

Б. Фаррингтоп недаром призпает, что 60 лет (1603—1662) — от

опубликования работы Бэкона «О прогрессе учености» до образо¬

вания Лондонского королевского общества — это основной этап пе¬

рехода в Англии к новому, естественнонаучному мировоззрению

[173, стр. 25]. Общество это сыграло выдающуюся роль в разви¬

тии естествознания уже в XVII в.; его деятели сознательно ис¬

ходили из программы Бэкона. Поэтому Фаррингтон прав, утвер¬

ждая также, что общество — «величайший памятник» Бэкону

[171, стр. 18]. О популярности идей Бэкопа свидетельствует и

непрерывный рост числа изданий его работ: в 1660 г. — около

75 изданий за один год [159, стр. 235].
Научпые общества, прообразы будущих академий наук, воз¬

никали примерно с середины XVI в. сначала в Италии, а затем

в Гермапии и Франции [42, стр. 341, 342], но ни одно из них не

сыграло столь значительной научной роли, как Лондонское коро¬

левское общество, о чем свидетельствуют имена И. Ньютона,

Р. Бойля, Р. Гука и имена иностранных членов общества М. Маль¬

пиги, X. Гюйгенса, А. Левенгука и других. Поэтому именно оно

было принято за образец при создании академий наук в других

государствах. В 1666 г. Ж. Кольбер при основании фрапцузской

«Академии наук, надписей п архитектуры» воспользовался сове¬

том X. Гюйгенса «воплотить план Бэкона» [178, стр. 146]. «Ког¬

да Бенджамин Франклин основал Американское философское об¬

щество, он считал необходимым подчеркнуть его цель — спо¬

собствовать полезным знаниям», следуя Бэкону же [190, стр. 507].

В развитие бэкоповской идеи паучной кооперации Я. А. Комен-

ский предложил создание всемирного научного учреждения «Кол¬

легии света» [238, стр. 12]. 100 лет спустя о том же писал

Ж. Кондорсэ [168, стр. 278].
На заре Нового времени Бэкон отстаивал и развивал мате¬

риализм — передовое мировоззрение эпохи. Его последователи в

Англии — это такие выдающиеся мыслители, как Гоббс и Локк,

а также Толанд, Гартли, Пристли и другие. Но Бэкоп был не

только родоначальником материализма английского. Наряду с

Локком и Гоббсом он, по словам Ф. Энгельса,— отец французско¬

го материализма XVIII в. [6, стр. 301]. Даламбер и Дидро при¬
251

няли принципы Бэкона за основу при создании «Энциклопедии».

В ней воспроизведена с незначительными изменениями бэконов-

ская классификация наук. Французский революционный конвент

недаром принял специальное постановление (1794 г.) о публика¬

ции его трудов за государственный счет, признав их вдохновляю¬

щее влияние.
Учение Бэкона заслужило высокую оценку Гассенди и Конди¬

льяка, Вольтера и Руссо, Лейбница и Впко. Но даже во многих

случаях, замечает У. Дюрант, когда дух критики превалирует

над духом преемственности, влияние Бэкона очевидно [146, стр.

135]. А. Лалапд утверждает, что Декарт, Паскаль и Мальбранш

заимствовали из работ Бэкона больше, чем обычно полагают

[235, стр. 296]. Так, Декарт, при всем своеобразии его метода,

следовал Бэкопу в критике схоластики, в понятии о систематиче¬

ской связи всех знаний и о практическом их назначении, в раз¬

работке генетических принципов исследования и в ряде других

случаев [235, стр. 297—310]. Декарт ссылался на идею естест¬

венной истории Бэкона и его приемы экспериментирования [200,

стр. 66, 77]. Несомненно влияние Бэкопа на представителей шот¬

ландской школы «здравого смысла» и позитивистов Д. С. Милля

и О. Конта.
Но победа буржуазии в осповных странах Европы привела к

отказу ее идеологов от прогрессивного идейного наследия, в пер¬

вую очередь — от материализма. Уже Юм предостерегал от «пре¬

увеличенной» оценки места Бэкопа в истории философии [66,

стр. 827]. Английские эмпирические философы, начиная с Беркли

и Юма, перешли на позиции субъективизма и агностицизма,

а буржуазные логики XIX и XX вв. перевели разработку ипдук-

тивпых приемов на почву формализма и релятивизма. Идеолог

реставрации во Франции Ж. де Мэстр, пападая на французский

материализм и на атеизм, обрушился и на его ндейпый источ¬

ник — учение Бэкона. Оно стало излюбленным объектом критики

и в Германии после поражения революции 1848 г. Юмистская

и неокаптиапская историография второй половины XIX—XX в.

ведет борьбу против Бэкона как живого идейного противника, не

гнушаясь никакими приемами. Лассоп, Зигварт, Ланге и другие

стремятся свести к нулю значение Бэкона в истории мысли, ис¬

ключая его из истории новой философии, отрицая новаторский

характер его методологии, ее влияние на последующее научное

развитие, обвиняя Бэкопа в заимствованиях у схоластики, в не¬

достатке специальных знаний, используя его нравственное грехо¬

падение для дискредитации его учения. К этому хору враждеб¬

ных голосов присоединил свой голос известный немецкий химик

10. Либих [99]. Б. Быховский совершенно прав [76, стр. 76],

утверждая, что позицию Либиха нельзя объяснить только мотива¬

ми личной обиды, так как его аргументация характерна для всех

антибэконовских выступлений. Сводку претензий буржуазной фи¬

лософской реакции к Бэкону мы находим у Н. А. Иванцова [87].
252

Обвинения буржуазных философов, адресуемые Бэкону, сво¬

дятся, в конечном счете, к утверждению, что Бэкоп не выполнил

научной работы, которая по плечу только многим поколениям

ученых, и связаны с рассмотрением бэконовского материализма

вне его исторических условий. Бэкоп предвидел возможность та¬

кого отношения к своей научной программе, сравнивая ее судьбу

с судьбой завоеваний Александра Македонского. Современникам

достижения Александра казались почти невероятными, но позд¬

нее Ливий вынес о них более верное суждение, сказав, что

Александр решился пренебречь ложными опасениями. «Нечто по¬

добное,— утверждает Бэкон,— последующие поколения скажут обо

мне. Освобожденные, хозяева самих себя, узнав на опыте свои

собственные силы, опи уйдут далеко вперед по сравнению с мои¬

ми первыми тагами. В приговоре, который они мне вынесут, они

будут правы. Но опи ошибутся, приписав мпе дерзость, а не

скромпость» [173, стр. 132].
Бэкопу было чуждо стремление навязать потомкам свои воз¬

зрения как окончательную истину. Он ожидал, что они пе оста¬

новятся на пути открытий и что в этом они будут правы.
Из работ буржуазных философов XIX в. о Бэконе выделяется

основательное исследование К. Фишера (1856), который призна¬

ет выдающееся значение философии Бэкона и ее влияние пе

только на английскую эмпирическую философию, но и на пемец-

ких мыслителей Лейбница и Канта. Из повейших исследований

в первую очередь заслуживают впимания труды Ф. Андерсона,

Б. Фаррипгтона и Д. Гроутера. Несмотря па натиск враждебной

материализму идеологии, даже более или менее объективные бур¬

жуазные исследователи вынуждены признать заслуги Бэкопа.

Н. Городенский пишет, что его положепие в истории мысли

«прочно настолько, что ни один историк философии или научной

методологии тте сочтет себя вправе обойти молчаппем имя п тру¬

ды Бэкопа». «Что повая научная мысль пошла по тому пути, ко¬

торый ей указывал Бэкон, в этом пельзя сомпеватъся» [83, стр. 1,

2]. «Пророческое величие Бэкона,— утверждает М. Карре,— и его

место в истории европейской мысли неустранимы, и никакая пре¬

небрежительная критика деталей его воззрений пе в состоянии

поколебать его славу» [167, стр. 348].
Отметим определенное влияние Бэкона па классическую не¬

мецкую фплософию, одип пз теоретических источпиков марксиз¬

ма. Речь идет, прежде всего, о Канте и Фейербахе. Кант призпа-

ет заслуги Бэкопа в разработке опытного метода последования

природы [48, стр. 349]. Более того, оп утверждает, что усилия

Бэкона дали толчок развитию естествознания, в результате чего

совершилась революция в способе мышления [47, стр. 85]. По мне¬

нию Г. Шмидта, избрав ко второму пзданпю «Критики чистого

разума» эпиграф пз бэконовского «Великого восстановления на¬

ук», Капт недвусмысленно дал понять, что оп воспринял про¬

грамму Бэкопа, дав ей другое наименование [198, стр. 495].
253

И действительно, Кант, несомненно, сознательно развивал попытки

Бэкона преодолеть противоположность между чувственным и ра¬

циональным, односторонними эмпиризмом и рационализмом, стре¬

мление учесть в познании практическую деятельность людей,

хотя и дает им совершенно иное истолкование. Фейербах в сво¬

ем исследовании дал высокую оценку материалистической теории

и метода Бэкона, критикуя его, однако, за уступки теологии [65].
Но влияние Бэкона не ограничивается областью собственно

философии. Его методология, в частности идея о роли опыта в

воспитании человека, оказала влияние, как непосредственно, так

и через последователей, на английский и французский утопиче¬

ский социализм [138, стр. 35, 38, 84].
К. Маркс отметил влияние, методологии Бэкопа на классиче¬

скую политэкономию, утверждая, что «ранние английские эконо¬

мисты примыкают к философии Бэкона и Гоббса», позднее же

философом политэкономии стал Локк [1, стр. 402]. В идеях Бэ¬

кона основоположник марксизма с гениальной прозорливостью

усмотрел зародыши всестороннего развития материализма [7,

стр. 142].

ЛИТЕРАТУРА
1.	Маркс К. Капитал, т. I.—

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочи¬

нения, т. 23.
2.	Маркс К. Письмо к Вейдемейе-

ру (5 марта 1852 г.).— К. Маркс

и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 28.
3.	Маркс К. Нищета философии.—

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочине¬

ния, т. 4.
4.	Маркс К. Передовица в № 179

«КШтзсЪе 2еИип&».— К. Маркс

и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1.
5.	Маркс К. Хронологические вы¬

писки— Архив Маркса и Эн¬

гельса, т. VIII.
6.	Энгельс Ф. Введение к англий¬

скому изданию «Развития со¬

циализма от утопии к науке».—

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочи¬

нения, т. 22.
7.	Маркс К. и Энгельс Ф. Святое

семейство. Сочинения, т. 2.
8.	Энгельс Ф. Анти-Дюринг.—

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочи¬

нения, т. 20.
9.	Энгельс Ф. Диалектика приро¬

ды.— К. Маркс и Ф. Энгельс.

Сочинения, т. 20.
10. Энгельс Ф. Людвиг Фейербахи

конец классической немецкой

философии.— К. Маркс и Ф. Эн¬

гельс. Сочинения, т. 21.
И. Энгельс Ф. Письмо к К. Марксу

(30 мая 1873 г.) — К. Маркс и

Ф. Энгельс. Сочинения, т. 33.
12.	Ленин В. И. Материализм и

эмпириокритицизм.— Полное со¬

брание сочинений, т. 18.
13.	Ленин' В. И. Три источника и

три составных части марксиз¬

ма.— Полное собрание сочине¬

ний, т. 23.
14.	Ленин В. И. Философские тет¬

ради.— Полное собрание сочи¬

нений, т. 29.
15.
16.
17.
18.
19.
20.

21.

22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
Бэкон Ф. Новый Органон. М.,

1938.
Бэкон Ф. Новый Органон. Л.,
1935.
Бэкон Ф. О принципах и нача¬

лах. М., 1937.
Бэкон Ф. Сочинения в двух то¬

мах, т. 1. М., 1971.
Бэкон Ф. Сочинения в двух то¬

мах, т. 2. М., 1972.
Английские	материалисты
XVIII в., т. 1. М., 1967.

Аристотель. Аналитики. М.,
Категории. СПб.,

Метафизика. М.—

Об истолковании.
1952.
Аристотель.
1859.
Аристотель.
Л., 1934.
Аристотель.
СПб., 1891.
Аристотель. О возникновении

животных. М.— Л., 1940.

Аристотель. О душе. М., 1937.

Аристотель. О частях живот¬

ных. М., 1937.
Аристотель. Политика. Мм

1911.
Аристотель. Физика. М., 1937.

Бейль П. Исторический и кри¬

тический словарь, т. 1. М., 1968.

Бейль П. Исторический и кри¬

тический словарь, т. 2. М., 1968.

Бруно Д. Диалоги. М., 1949.

Бруно Д. Изгнание торжествую¬

щего зверя. СПб., 1914.
Гегель. Лекции по истории фи¬

лософии, кн. 1.— Сочинения,

т. 9. М., 1932.
35.	Гегель. Лекции по истории

философии, кн. 3 — Сочинения,

т. И. М.— Л., 1935.
36.	Гегель. Наука логики — Сочине¬

ния, т. 1. М.— Л., 1929.
37.	Герцен А. И. Избранные фило-
255

софскис произведения, т. 1.М.,

1948.
38.	Гильберт В. О магните. М., 1956.
39.	Гольбах П. А. Избранные про¬

изведения, т. 1. М., 1963.
40.	Дарвин Ч. Автобиография. М.,
1957.
41.	Дарвин Ч. Полное собрание со¬

чинений, т. I. М.— Л., 1925.
42.	Лункевич В. В. От Гераклита

до Дарвина, т. 1. М., 1960.
43.	Лункевич В. В. От Гераклита

до Дарвина, т. 2. М., 1960.
44.	Платонов Г. В. Дарвин, дарви¬

низм и философия. М., 1959.
45.	Эвелипг Э. Чарльз Дарвин.

Жизнь и деятельность. М., 1923.
46.	Декарт Р. Избранные произве¬

дения. М., 1950.
47.	Кант И. Сочинения, т. 3. М.,
1964.
48.	Кант И. Сочинения, т. 6. М.,

1966.
49.	Лейбниц Г. В. Избранные фи¬

лософские сочинения. М., 1890.
50.	Лукреций. О природе вещей.

Л., 1945.
51.	Майер Р. Закон сохранения и

превращения энергии. М.— Л.,

1933.
52.	Макиавелли Н. Сочинения, т. 1,

М.— Л., 1934.
53.	Материалисты Древней Греции.

М., 1955.
54.	Монтенъ М. Опыты, т. 1. М.—

Л,. 1954.
55.	Монтенъ М. Опыты, т. 2. М.—

Л., 1958.
56.	Монтенъ М. Опыты, т. 3. М.—

Л., 1960.
57.	Ньютон И. Математические на¬

чала натуральной философии.

Оптика. Оптические лекции. Л.,

1931.
58.	Вавилов С. И. Исаак Ньютон.

М., 1961.
59.	Платон. Кратил.— Сочинения,

т. 1. М., 1968.
60.	Платон. Федр.— Сочинения, т. 2.

М., 1970.
61.	Родоначальники позитивизма,

вып. первый. СПб., 1910.
62.	Спиноза Б. Избранные произве¬

дения, т. 1. М., 1957.
63.	Тацит К. Сочииспия, т. 1. Л., 1969.
64.	Тацит К. Сочинения, т. 2. Л., 1969.
65.	Фейербах Л. История филосо¬

фии нового времени от Бэкона

Веруламского до Бенедикта

Спинозы.— Собрание произве¬

дений, т. 1. М., 1967.
66.	Юм Д. Сочинения, т. 2. М.,

1966.
67.	Александров Г. Ф. Материа¬

лизм XVII столетия. М., 1940.
68.	Александров Г. Ф. Очерк исто¬

рии новой философии на Запа¬

де. М., 1939.
69.	Антонов Г. В. От формальной

логики к диалектике. М., 1971.
70.	Асмус В. Ф. Маркс и буржуаз¬

ный историзм. М.— Л., 1933.
71.	Асмус В. Ф. Френсис Бэкон.—

Избранные философские труды,

т. I. М., 1969.
72.	Баре М. А. Народные низы в

английской буржуазной рево¬

люции XVII в. М., 1967.
73.	Бернал Д. Наука в истории об¬

щества. М., 1956.
74.	Богуславский В. М. У истоков

французского атеизма и мате¬

риализма. М., 1964.
75.	Боклъ Г. История цивилизации

в Англии, т. 2. СПб., 1866.
76.	Быховский Б. Бэкон и его ме¬

сто в истории философии.—

«Под знаменем марксизма». М.,
1931,	№ 6.
77.	Быховский Б. Людвиг Фейер¬

бах. М., 1967.
78.	Варъяш А. История новой фило¬

софии, т. I, ч. 2. М.— Л., 1926.
79.	Винделъбанд В. История новой

философии, т. I. СПо., 1902.
80.	Владиславлев М. Логика. СПб.,

1881.
81.	Вундт В. Введение в филосо¬

фию. СПб., 1903.
82.	Голосов В. Очерки по истории

английского материализма

XVII—XVIII вв. Красноярск,
1958.
83.	Городенский Н. Франциск Бэ¬

кон, его учение о методе и эн¬

циклопедия наук. С. Посад, 1915.
84.	Деборин А. Введение в филосо¬

фию диалектического материа¬

лизма. М.— Пг., 1923.
85.	Деборин А. Фрэнсис Бэкон.—

«Под знаменем марксизма»

1926, № 4—5.
86.	Дынник М. Материализм Френ¬

сиса Бэкона и его теория не¬
ба.— «Фронт науки и техники»,
1936,	№ 10.
87.	Иванцов Н. А. Франциск Бэкон

и его историческое значение.—

«Вопросы философии и психо¬

логии», 1899, № 49—50.
88.	История английской литерату¬

ры, т. 1. М.— Л., 1943.
256

89.	История диалектики XIV—
XVIII	вв. М., 1974.
90.	История философии, т. I. М., 1957.
91.	Карасевич П. Бэкон Верулам-

ский как моралист и политик.—

«Русский вестник», 1874, т. 112,

№ 7-8.
92.	Кедров Б. М. Классификация

наук, т. I. М., 1961.
93.	Коган-Бернштейн Ф. А. «Новая

Атлантида» и «Опыты» Ф. Бэ¬

кона.— Ф. Бэкон. Новая Атлан¬

тида. Опыты и наставления. М.,

1962.
94.	Котарбинъский Т. Лекции по

истории логики.— Избранные

произведения. М., 1963.
95.	Котарбинъский Т. Проблемы ма¬

териализма в истории филосо¬

фии.— Избранные произведе¬

ния. М., 1963.
96.	Кузнецов Б. Г. Джордано Бру¬

но и генезис классической нау¬

ки. М., 1970.
97.	Кузнецов В. К 400-летию со

дня рождения Бэкона.— «Вест¬

ник МГУ», серия VIII. Эконо¬

мика, философия, № 3, 1961.
98.	Ланге Ф. История материализ¬

ма. СПб., 1899.
99.	Либих Ю. Бэкон Веруламский

и метод естествознания. СПб.,

1866.
100.	Литвинова Е. Ф. Бэкон. СПб.,

1891.
101.	Луначарский А. В. Фрэнсис Бэ¬

кон.— Собрание сочинений, т. 6.

М., 1965.
102.	Маколей Т. Лорд Бэкон.— Пол¬

ное собрание сочинений, т. III.

СПб., 1862.
103.	Маколей Т. История Англии.—

Полное собрание сочинений,

т. VI. СПб, 1861.
104.	Мель в иль М. Н. Фрэнсис Бэкон.

М., 1961.
105.	Милонов К. Философия Фр. Бэ¬

кона. М., 1924.
106.	Михаленко Ю. П. Философия

Д. Юма — теоретическая основа

английского позитивизма XX

века. М., 1962.
107.	Момджан X. Н. Диалектика в

мировоззрении Дидро.— «Век

просвещения». Москва — Па¬

риж, 1970.
108.	Мортон А. Л. Английская уто¬

пия. М., 1956.
109.	Мортон А. Л. От Мэлорп до

Элиота. М., 1970.
110.	Москаленко Ф. Я. Учение об

индуктивных выводах в истории

русской логики. Киев, 1955.
111.	Нарский И. С. Западноевропей¬

ская философия XVII в. М.,

1974.
112.	Наука о науке. М., 1966.
ИЗ. Нейман Ю. Вводный курс тео¬

рии вероятностей и математи¬

ческой статистики. М., 1968.
114.	Попов П. С. История логики но¬

вого времени. М., 1960.
115.	Рассел Б. История западной

философии. М., 1959.
116.	Современные религиозно-фило¬

софские течения в капитали¬

стических странах. М., 1962.
117.	Соколов В. В. Фрэнсис Бэкон —

философ-новатор своей эпохи.—

«Вопросы философии», 1961,

№ 4.
118.	Субботин А. Л. Бэкон. М.,

1974.
119.	Субботник С. Ф. Бэкон. М.,
1937.
120.	Суслин М. Бэкон и его трактат

«О принципах и началах».—

«Под знаменем марксизма», М.,
1936,	№ 9.
121.	Тимошенко В. Е. Материализм

Демокрита. М., 1959.
122.	Тревельян Д. М. Социальная

история Англии. М., 1959.
123.	Фишер К. Реальная философия

и ее век. СПб, 1870.
124.	«Правда», 3 апреля 1966 г.
125.	«Правда», 2 ноября 1966 г.
126.	«Правда», 8 марта 1971 г.
127.	ТЪе АУогкз о! Р. Васоп, уо1. I.

N. У, 1968.
128.	ТЬе АУогкз о! Р. Васоп, уо1. II.

N. У, 1968.
129.	ТЬе АУогкз оГ Г. Васоп, уо1. III.

N. У, 1968.
130.	ТЬе АУогкз о! Р. Васоп, уо1. V.

N. У, 1968.
131.	ТЬе ЧУогкз о! Р. Васоп, уо1. I.

Ьопйоп, 1826.
132.	ТЬе АУогкз о! Р. Васоп, уо1. И.

Ьопйоп, 1826.
133.	ТЬе \Уогкз Р. Васоп, уо1. III.

Ьопйоп, 1826.
134.	ТЬе \Уогкз о! Р. Васоп, уо1. IV.

Ьопйоп, 1826.
135.	ТЬе АУогкз о! Р. Васоп, уо1. V.

Ьопйоп, 1826.
136.	ТЬе ДУогкз о{ Р. Васоп, уо1. VI.

Т.оп(1оп, 1826,
257

137.	Рагтег И. Ь. Вй1ат апй Ше

81иаг1з. Ьопйоп, 1965.
138.	НагНзоп 7. Р. КоЬег1 О^еп апй

Ше ОчуепИез т ВгИат ап(1

Атепса. Ьопйоп, 1969.
139.	НШ С. Рго^езЪапИзт апй Ше пзе

о! сарИаНзт. —СарИаНзт апй

Ше ге^огтаНоп. Ьопйоп, 1967.
140.	Л^/ 7. 1пйиз1гу апй ^оуеттеп!

т Ггапсе апй Еп^1апй 1540—

1640. РЫ1айе1рЫа, 1940.
141.	НаЪИп§ Н. Ршпеегз о! Ше Ра-

с1^1с. 8уйпеу, 1966.
142.	ВЬакезреаге зигуеу, 20. Сат-

Ъпй^е, 1967.
143.	8аЪга А. ТЬеопез о{ Н^ЬЬ

йют БезсагЬез 1о №лу1оп. Ьоп-

(1оп, 1967.
144.	ВгШзЬ етршса1 рЬИозорЬегз.

N. У., 1968.
145.	Сор1ез1оп Р. А Ыз^огу о! рЬПо¬

зорЬу, уо1. III. Ьопйоп, 1953.
146.	В\хгап1 И7. ОиШпез о!’ рЫ1озо-

рЬу. Р1а1о 1о НиззеН. Ьопйоп,

1962.
147.	ВигаМ И7, апй А. ТЬе з1огу оГ

стНгаИоп, р. 7. ТЬе аде о!

геазоп Ье^тз. N. У., 1961.
148.	РъзсЫ 7. СезсЫсМе (1ег РЫ1о-

зорЫе, ВЙ. 2. Огаг — ВакЬигд —

ДУ1еп, 1950.
149.	ТЬе бгеа! а^ез о! ^ез1егп рЫ-

1озорЬу. уо1. 3. Воз1оп, 1957.
150.	НггзсТгЪег^ег 7. СезсЫсЫе (1ег

РЬПозорЫе, ВЙ. 2. РгеШигд,

1955.
151.	Н1з1огу о! рЬПозорЬу Еаз1егп

апй ДУезЪегп, уо1. 2. Ьопйоп, 1953.
152.	КбЫег Н. Огипйе йез Й1а1екИ-

зсЬеп Ма1епаНзтиз т еигора1-

зсЬеп Бепкеп. МйпсЬеп, 1961.
153.	Меуег Н. АЬепй1апЙ13сЬе \Уе11-

апзсЬаиипд, Вй. IV. РайегЬогп —

ДУйггЬигд, 1950.
154.	ЗсМШпв К. ДУеИ^езсЫсЫе Йег

РЫ1озорЫе. ВегНп, 1964.
155.	Бете у 7. Кесопз1гис1юп Й1 рЫ-

1озорЬу. N. У., 1937.
156.	СИзоп Е. Б’Апз1о1е а Бапут еЬ

ге!оиг. Рапз, 1971.
157.	СИзоп Е. Сой апй рЬПозорЬу.

^\у Науеп, 1960.
158.	Роррег К. В. РгезосгаИсз апйШе

гаШтаНз! 1гайШоп. «ЕТС», 8ап-

Ггапс13со, 1967, уо1. XXIV, N 2.
159.	Угскегз В. Ггапс13 Васоп апй

Ше Непа138апсе ргозе. СатЬйй-

8е, 1968.
160.	Апйегзоп Р. Н. ТЬе рЬПозорЬу

о? Ггапс1з Васоп. СЫса^о, 1948.
161.	Апйегзоп Р. Н. Егапс1з Васоп.

Шз сагеег апй Ыз Шои^ЬЪ. N. У.,
1962.
162.	Вагоп Н. ТЬе диегеИе о! Ше ап-

с1еп!з апй 1Ье тойегпз аз а

ргоЫет ?ог Кепа1ззапсе зсЬо-

1агзЫр — «1оигпа1 о! Ше ЫзЪогу

о! 1Йеаз», 1959, уо1. 20, № 1.
163.	Вещатгп Е. В. Васоп апй Тась

1из.— «С1азз1са1 рЫЫо^у». СЫ-

са^о, 1965, уо1. 60, N 2.
164.	Веиап В. С}иаг1егсеп1;епта1—

Егаптз Васоп (1561—1626).—

«Соп1етрогагу геу1ету», Ьопйоп,
1961,	уо1. 199, N 1140.
165.	Веиап В. ТЬе геа1 Егапс1з Ва¬

соп. Ьопйоп, 1960.
166.	На11 М. В. 1п йе!епзе о! Ва¬

соп’з У1е^з оп Ше ге^огт о!

зс1епсе.— «РегзопаНзЪ>. Ьоз Ап¬

теке, 1963, уо1. 44, N 4.
167.	Саггё М. Н. Кгапс1з Васоп:

1561—1626.— «(}иаг1ег1у геУ1-

е^». Ьопйоп, 1961, N 629.
168.	С1агке I. Р. Васоп’з «№чу АНап-

Из»: В1иергт1 !ог рго^гезз.—

«Ги1игез». СиПйГогй — N. У.,

1972, уо1. 4, N 3.
169.	Баггз IV. В. ТЬе та^егу о!

Васоп’з 1а1е >уогк.— «Мойегп

1ап^иа^е диаг1ег1у». ЗеаШе,

1966, уо1. 27, N 2.
170.	БиЪоз В. 8с1епИз1 апй риЬНс.—

«8с1епсе». N. У., 1961, уо1. 133,

N 3460.
171.	Рагпп^оп В. Кгапс13 Васоп.

РЬПозорЬег о! 1пйиз1йа1 зс1в^-

се. N. У., 1949.
172.	РагНп^Ьоп В. Ггапс1з Васоп рш-

пеег о! р1аппей зсхепсе. N. У.,

1969.
173.	РагппдЪоп В. ТЬе рЬПозорЬу о!

Ггапс1з Васоп. СЫса^о, 1966.
174.	Рагг1п$1оп В. Ргапс1з Васоп

(1561—1626).— «1трас1 о! зсх¬

епсе оп зотеЪу». Рапз, 1962,

уо1. 12, N 1.
175.	Рагпп§гоп В. Егапс1з Васоп апй

Ше ^ог1й’з пеей о! зсгепсе 1о-

йау — «8с1еп11Йс ^ог1й». Ьоп¬

йоп, 1961, уо1. V, N 2.
176.	СегЪег С. Ггапс13 Васоп ипй йаз

А11ап11зга1:8е1. Ет ВеНгад гиг

БеиШп^здезсЫсМе. — «Еог-

зсЬипдеп ипй Гог1зсЬпие». 1962.

Н. 6.
177.	Сгееп А. \У. 8]‘г Ргапсгз Васоп.

N. У., 1966.
178.	СгоюНгег 7. С. Ргапс13 Васоп.—
258

«Ко\\’ 8С1С1)Мя1». Ьопс1оп, 1901,

уо1. 9, N 218.
179.	ОтоЫкег /. О. Егапаз Васоп.

ТЬе &гз1 зШезшап о{ зс1епсе.

ЬопДоп, 1960.
180.	Ке11у Н. А. ТЬе (1ер1оутеп1 о{

!аИЬ апй геазоп т Васоп’з ар-

ргоасЬ 1о кпо^1е(1^е.— «Мойегп

зсЬоо1тап». 8^ Ьошз. 1965,

уо1. 42, N 3.
181.	Ьагзеп Н. Е. ТЬе апзЪоЪеНашзт

о! Васоп’з «хЧоуит Ог^апит».—

«1оигпа1 о! 1Ье Ыз1югу о! Ме-

аз». Ьапсаз1;ег, 1962, уо1. 23,

N 4.
182.	ЬеЪъеИегп О. Васоп 111 (1ег Коп-

1гоуегзе: ЫеЫ^-§1^аг1;. «81и-

йшт ^епега1е». 1964, Н. И.
183.	Ьеит I. Ргапс1з Васоп. \Уа-

зЫп^оп — Ьопйоп, 1970.
184.	Ма§а1каёз~УИ§епа V. (1е. Васоп

е% ГапИдиНе.— «Кеуие рЫ1о-

зорЫдие (1е 1а Ргапсе еЬ с1е 1’ё1-

гап^ег». Рапз, 1961, N 1.
185.	МаЬзгге /. (1е. Ехатеп (1е 1а рЫ-

1озорЫе (1е Васоп, I. 1. Вгихе1-

1ез, 1838.
186.	Магзгге У. йе. Ехатеп (1е 1а рЫ-

1озорЫе (1е Васоп, I. 2. Вгихе1-

1ез, 1838.
187.	«ТЬе тПиепсе о! заепсе ироп

тойегп си11;иге». Соп!егепсе

соттетогаПп^ 1Ье 4001Ь ап-

туегзагу о! Ше Ыг1Ь о{ Егап-

С13 Васоп. Вропзогей ]от11у Ьу

1Ье Атепсап рЫ1озорЫса1 зо-

с1е1у апй Ше Ш1уегз11у о! Реп-

пзу1уата, 1ап. 23—24, 1961.—

«РгосеесИп^з о{ 1Ье Атепсап

рЫ1озорЫса1 зос1е1;у». РЫ1а-

(1е1рЫа, 1961, уо1. 105, N 5.
188.	Маг^епаи Н. Васоп ап(1 тойегп

рЬуз1сз: а сопИгопЪайоп.— «Рго-

сеесЦп^з о! 1Ье Атепсап рЫ1о-

зорЫса1 зос1е!у», 1961, уо1. 105,

N 5.
189.	МеНоп Н. К. 8щ§1е1юп8 ап<1

тиШр1ез т зс1еп1;Шс сИзсоуе-

гу.— «РгосеесИп^з о! 1Ье Атеп¬

сап рЫ1озорЫса1 зос1е1у», 1961,

уо1. 105, N 5.
190.	Мит]огс1 Ь. 8с1епсе аз 1есЬпо-

1о^у — «РгосеесИп^з о! 1Ье Ате¬

псап рЫ1озорЫса1 зос1е1у», 1961,

уо1. 105, N 5.
191.	МсИ1с1го11 А. 7. ТЬе соп1етрога-

гу сЬаНеп^е 1о 1Ье 1га<1Шопа1

1(1еа1 о! зс1епсе.— «ТЬоплзЬ. \Уа-

зЫп^оп, 1961, уо1. 24, N. 2—4.
192.	МоНоп А. Ь. Ргапс13 Васоп —
рЬНозорЬег оГ паЪиге.— А. Ь.

МогЬоп. ТЬе таИег оИ ВгИаш.

Еззауз т а Нуш& си11иге. Ьоп-

(1оп, 1966.
193.	Рагез С. М. Васоп апй 1Ье

кт^Ыз о{ 1Ье Ье1те1.— «Атеп¬

сап Ьаг аззос1аЦоп ]оигпа1».

СЫса^о, 1960, уо1. 46, N 4.
194.	РгоЪзЬ К. Е. ТЬе тНиепсе о!

Васоп’з сопсер! о! кпо^ес^е оп

1Ье еуо1иИоп о! Ше зеуепйепЬЬ-

сепЪигу Шегагу сгШс1зт.— «Ке¬

уие Дез 1ап^иа^ез у1уап1ез».

ВгихеНез, 1972, уо1. 38, N 6.
195.	Ригиег М. ТЬе гоуа1 зос1е1у: соп-

серЬ ап(1 сгеайоп. Ьопйоп, 1967.
196.	ЯозЬапд, У. Васоп еЬ 1е {гои1.—

«Кеуие (ГЫз1о1ге (1ез зс1епсез еЬ

(1е 1еигз аррНсаиопз». Рапз,
1963,	уо1. 16, N 2.
197.	Ношзе А. Ь. А тап о{ Ыз Шпе

ап(1 оГ оиг ота.— «№^ Уогк 11-

тез Ьоок геу1е^», 1963, ]и1п 23.
198.	8сктЬсН С. 1з1 \У1ззеп МасЬ1?

ОЬег (Не Ак1иаН1а1 уоп Васопз

«1пз1;аигаМо Ма^па».— «Кап1; —

8инНеп». Вопп, 1967, Н. 4.
199.	ЗсТгпегйегз IV. Ет^е Ветегкип-

^еп 2ит ^е^еп^агИ^еп 8Ьапс1

Зег Васоп — РогзсЬип^.— «2е11;-

зсЬгШ; 1йг рЫ1озорЫзсЬе Еог-

зсЬип^». Ме1зепЬе1т ат 01ап,
1962,	ВЙ. 16, Н. 3.
200.	ЗскиМ Р. М. Ьа репзёе Де 1ог(1

Васоп. Вогйаз, 1949.
201.	8скиШ Н. 8. Но!таппз1Ьа1 апй

Васоп. ТЬе зоигсез о! 1Ье СЬап-

(1оз 1еиег — «СотрагаЦуе 1Иега-

1иге», 1961, уо1. 13, N 1.
202.	8еШе1 Н. Ветегкип^еп гит

МеШойепргоЫет Ье1 Васоп.—

Б1е татзйзсЬ^еттзИзсЬе

РЫ1озорЫе ипй (Не 1есЬтзсЬе

Кеуо1иЫоп. Ма1епаНеп (1ез рЫ-

1озорЫзсЬе Коп^геззез 22—24.

4.1965, 1п ВегНп, 1965.
203.	8еп 8. N. ТЬе Ье^ттп^з о! зсь

епИКс теЬЬос1 111 Еигоре. Соп1-

г1ЬиИоп8 оГ Васоп аш! Безсаг-

1ез.— «8с1епсе апс1 си11иге». Са1-

си11а, 1964, уо1. 30, N 2.
204.	8%опе К. Ь. Васоп аз 1а^уег апй

]’ипз1.— «АгсЫу 1иг КесМз ипй

8о21а1рЫ1озорЫе». \У1езЬа(1еп,

1968, Ва 54, N 1
205.	8у1иез1ег Ь. Егапс1з Васоп.—

«№лу з1а1езтап». Ьопйоп, 1962,

уо1. 63, N 1632.
206.	8уркег С. IV. 81тПапиез Ье1-

\уееп 1Ье зс1еп11йс апй Ше Ыз-
259

1опса1 гоуо1иМопз а1 Ию епс1 о!

Ше Кепа1ззапсе.— «.[оигпа! о!

Ше ЫвЪогу о! Шеаз». Ьапсаз1ег,

1965, уо1. 26, N 3.
207.	Тазске Р., Кпарр О. МеШо-

(Ик ипй 1п1епИоп. 2ит ,\У1з-

зепзсЬаЙзЬе^гШ уоп Ргап^з Ва¬

соп.— «ХеИзсЬпИ Шг рЬПозо-

рЫзсЬе ЕогзсЬипд». Ме15епЬе1т

ат С1ап, 1971, В(1. 25, Н. 2.
208.	И7а11асе К. В. Егапаз Васоп оп

соттитсаШт апс1 гЬе1опс.

СЬаре1 НП1, 1943.
209.	1Уа11асе К. В. Егапс1з Васоп оп

Ше паЬиге о{ тап. Т1ю 7аси-

еЦез о! тап’з зои1. ШЪапа, 1967.
210.	И7аЫоп С. Катиз апй Васоп оп

теШой.— «1оигпа1 о{ Ше ЫзЪо-

гу о{ рЬПозорЬу». Вегке1еу,

1971, уо1. 9, N 3.
211.	\Уагка{1 8. Васоп апй Ше Ке-

па1ззапсе хс1еа1 о{ зеИ — кпо\у1ей-

§е.— «РегзопаИзЪ). Ьоз Ап^е1сз,
1963,	уо1. 44, N 4.
212.	И7аЫ Е. В. 1озерЬ йе Ма1з1ге

апй Ше Шои^Ыз о! сЬапсеИог

Васоп.— «Аиз1гаНап ]оигпа1 о1

ро1Шсз апй ЫзЪогу». 81. Ьис1а,

1971, уо1. 17, N 3.
213.	IVехтпапп К. Н. Уогз1и!еп йег

8ргасЬрЫ1озорЫе НитЬоИЬз

Ье1 Васоп ипй Ьоске — «2еН-

зсЬп{1 {иг йеи1зсЬе РЫ1о1о^1е».

ВегНп, 1965, Вй. 84, Н. 4.
214.	\УкеаНеу Р. М. Васоп’з гейеП-

пШоп о! те1арЬуз1сз.— «Регзо-

паНзЪ». Ьоз Ап^е1ез, 1961, уо1.
42,	N 4.
215.	\УкИе Н. В. Васоп апй Ше ог-

рЫс туШ.— «8ос1а1 гезеагсЬ»,

N. У., 1960, уо1. 27, N 1.
216.	У/кИе Н. В. Реасе атопд Ше

\уП1о\уз. ТЬе ро1Шса1 рЬПозорЬу

оГ Егапс1з Васоп. ТЬе Па^ие, 1968.
217.	УУИНатпз 8. Егапс1з Васоп о{

ВгНат.— «Соп1етрогагу геуЬ

ечу». Ьопйоп, 1968, уо1. 213,

N 1233.
218.	ТУипЪегё О. Егапаз Васоп, йег

ЕтрГап^ег йез Ьогй-СЬапйоз-

Впе^ез уоп Ни&о уоп НоИтапп-

зШа1.— «Оегтап Ше апй 1е11егз»,

СЫогй, 1962, уо1. 15, N 3.
219.	\Уупкоор IV. М. ТЬе сЬПйгеп

о{ Ше ишуегзе. Етегзоп’з У1е^г

о! 8Ьакезреаге, Васоп апй МП-

1оп. ТЬе На^ие, 1966.
220.	81. А1Ъапз. 81г Егапс1з Васоп.

«А8с\У ]оигпа1». Ьопйоп, 1961,

уо1. 7, N 2.
221.	СкаиЛкип К. N. ТЬе Еп^ИзЬ

ЕазЬ 1пй1а сотрапу. Ьопйоп,
1965.
222.	Сгеззоп А. Егапс1з Васоп. 8аУ1е,

зоп оеиуге ауес ип ехрозё йе за

рЬПозорЫе. Рапз, 1948.
223.	СготпЫе А. С. Аи^изИпе 1о Са-

1Пео. ТЬе ЫзЪогу о! зс1епсе.

Ьопйоп, 1952.
224.	Воюеп С. В. Егапс1з Васоп. ТЬе

1етрег о{ а тап. Ьопйоп, 1963.
225.	Вохоеп С. В. ТЬе зеагсЬ {ог

Егапсгз Васоп. «АИап1лс топШ-

1у». Возит, 1966, уо1. 217, N 1.
226.	Впёёз А. Е. Б1й 8Ьахрег лугИе

8Ьакезреаге? — «Атепсап Ьаг

аззоаайоп ]оита1», 1960, уо1.
46,	N 4.
227.	Вгоай С. В. ТЬе рЬПозорЬу о!

Егапс1з Васоп. СатЬпй^е, 1926.
228.	Е1зе1еу Ь. Егапс1з Васоп апй Ше

тойегп йПетта. N. У., 1970.
229.	Е1зе1еу Ь. С. Егапс1з Васоп аз

ейисаЪог. — «8с1епсе». \УазЬт§-

Юп, 1961, уо1. 133, N 3460.
230.	Езсаг С. Васоп. Рапз, 1968.
231.	Ргоз1 IV. Васоп ипй Й1е Ш1иг-

рЬПозорЫе. МйпсЬеп, 1927.
232.	Риззпег Р. 8. ТЬе Ыз1;опса1 ге-

уо1иЦоп. Ьопйоп, 1962.
233.	Огееп А. IV. 81г Егапс1з Васоп.

Шз Ше апй \уогкз. Бепуег, 1952.
234.	Неизз1ег Н. Егапс1з Васоп ипй

зете ^езсЫсЬШсЬе 81е11ип§.

Вгез1аи, 1889.
235.	Ьа1апйе А. 8иг дие1диез 1ех1;ез

йе Васоп е1 йе Безсаг^ез.— «Ке-

уие йе те1арЬуз1дие е! йе то-

га1е». Рапз, 1911, Ап. 19, N 3.
236.	МсВае В. ТЬе ргоЫет о! Ше

ипПу оИ Ше зс1епсез: Васоп 1о

Кап!;. Тогоп1;о, 1961.
237.	МаИпз Е. Еп^НзЬ 1апйзсар1п§

апй ШегаШге 1660—1840. Ьоп¬

йоп, 1966.
238.	Ра1оска У. 1оЬапп Атоз Соте-

шиз.— «8с1еп1;Шс ^ог1й». Ьоп¬

йоп, 1957, N 2.
239.	РаЫск /. М. Егапс1з Васоп. Ьоп¬

йоп, 1961.
240.	ВаЫег Н. \УПНат Нагуеу: то¬

йегп ог апс1еп1 заепйз!;? —

«ТЬот1з1;». ХУазЬт^оп, 1961,

уо1. 24, N 2—4.
241.	8еп N. В. \УИ апй шзйот о! з1г

Ггапс13 Васоп. N6^ Бе1Ы, 1961.
242.	81иП М. Егапсхз Васоп. Ьопйоп,
1932.
243.	Ваггаий Н. /. 8с1епсе е! рЫ1о-

зорЫе. Рапз, 1968.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕЙ
Агрикола Г. 9.
Айер А. 4, 199
Айсли Л. 4, 169. 176, 210, 220, 222,

249.
Александров Г. Ф. 124.
Ампер А. М. 219.
Анаксагор 90, 99, 100, 103, 113, 101,

236.
Анаксимен 99, 103, 111.
Андерсон Ф. 97, 171, 214, 253.
Антонов Г. В. 126.
Аристотель 9, 14, 25, 26, 41, 69, 92,

101, 103, 105, 108, 109, 112, 113,
116,	119, 120, 136, 138, 142, 145,
147,	152, 154, 156—158, 160—162,
165,	167, 173, 186, 193, 194, 205,
210,	218, 224, 225, 228, 231, 234,
236,	244, 250.
Архимед 13, 224.
Асмус В. Ф. 45, 122, 124, 131, 152,

193, 225, 244.
Барон Г. 239.
Бевин Б. 45, 81.
Бейль П. 94.
Беркли Д. 135, 178, 179, 180, 185,
Берли У. 7, 18, 24, 27, 28.
Бернал Д. 248.
Бирингуччо В. 9.
Богуславский В. М. 91.
Бодлей Т. 40, 168, 169.
Бодэн Ж. 26, 69, 239.
Бойль Р. 97, 108, 116, 190, 211, 214.
Бор Н. 119.
Брод Ч. 210. !
Бруно Д. 13—15, 91, 108, 109, 112,
126,	234, 240.
Букингем (Вильерс Д.) 32, 34, 42,
43,	46, 47, 60, 65.
Быховский Б. Э. 123, 161, 193, 252.
Бэкон Анна 24.
Бэкон Антони 28, 29, 31.
Бэкон Николае^, 18, 24, 25, 27.
Бэкон Роджер 15, 133, 155, 205.

Бюхнер Л. 97.
Вайманн К. 147.
Варьяш А. 123.
Везалий А. 13, 115.
Вергилий 172.
Вивес Л. 14.
Виндельбанд В. 82.
Вольтер Ф.-М. 76, 86, 252.
Вундт В. 218, 225.
Гален 14, 114, 157, 205, 234.

Галилей Г. 13, 38, 81, 109, 118, 210,
211.
Гарвей У. 13, 211.
Гарриот Т. 13.
Гартли Д. 96, 109, 221, 251.

Гвиччардини Ф. 21, 36.
Гегель Г. В. Ф. 68, 114, 120, 152,
166,	178, 240.
Гемпшир С. 210.
Генрих VII 6, 8, 10, 54—58.

Генрих VIII 6,14,15, 18, 25, 68, 70.

Гераклит 99, 100, 103, 111, 115,

131, 138, 161, 170.
Герцен А. И. 30.
Гильберт У. 13, 138, 139.

Гиппократ 115, 157, 170, 205.
Гоббс Т. 50, 68, 69, 79, 81, 96, 98,
108,	109, 120, 131, 143, 144, 156,
178,	180, 207, 221, 251, 254.

Голосов В. 125, 126.
Гольбах П. 96, 102, 109.

Городенский Н. 15.
Грин А. 49, 68, 171.
Гроссетесте Р. 205.
Гроций Г. 68, 69.
Гроутер Д. 5, 28, 45, 50, 119, 127,

170, 171, 212, 253.
Гук Р. 190, 211, 251.
Гумбольдт А. 147.
Гюйгенс X. 211, 251.
261

Даламбер Ж. 190, 218, 251.
Дарвин Ч. 97, 192.
Деборин А. М. 101, 194.
Декарт Р. 13, 78, 100, 107, 109, 114,
128,	131, 136, 148, 156, 158, 166,
207,	210, 211, 219, 221, 229, 230,

250 252.
Демокрит 92, 93, 99, 100, 103, 106,
107,	ИЗ, 120, 131, 142, 161, 170,
172,	199, 200, 215, 236, 239, 246.

Джонсон Б. 19, 20, 49, 50, 51.

Дидро Д. 96, 109, 115, 126, 190, 218,

251.
Дынник М. А. 14.
Дьюи Д. 226.
Дюрант У. 21, 45, 98, 117, 131,
205,	248, 252.
Елизавета Тюдор 7—9, 10, 17—20,

24, 27-31, 58, 61, 73, 250.

Евклид 13, 153, 156.
Жильсон Э. 4, 89.
Иванцов Н. А. 252.
Кальвин Ж. 12.
Кампанелла Т. 13, 14.
Кант И. 4. 128, 129, 222, 234, 235,
253,	254.
Кедров Б. М. 218.
Келдыш М. В. 231.
Кеплер И. 13, 36.
Кнапп Г. 140, 212.

Коган-Бернштейн Ф. А. 30, 57.

Колумб X. 10, 219.
Коменский Я. А. 250, 251.

Коперник Н. 13, 132, 210.

Коплстон Ф. 3, 22, 81, 86, 98.

Котарбинъский Т. 212.
Кромвель О. 7, 250, 251.
Ксенофан 161, 170.
Ланге Ф. 154, 252.
Левкипп 92, 100, 106, 215.
Лейбниц Г.— В., 4, 107, ИЗ, 114,
190,	207, 211, 252, 253.
Ленин В. И. 102, 108, 118, 166. ^

Леонардо да Винчи 13, 126, 224*3

Либих Ю. 252.
Локк Д. 96, 108, 122, 130, 152,
156,	178, 179-181, 196, 215, 251,
254.
Лукреций 93, 94, 96, 101, 105, 1.13,
131,	161, 172, 239, 245, 246.

Луначарский А. В. 20.
Лункевич В. В. 221.
Лютер М. 16, 25, 153.
Майер Г. 211.
Манор Р. 192.
Макайвер Р. 131.
Макиавелли Н. 20, 21, 36, 44, 53,
54,	68, 69, 71, 74, 239.
Маколей Т. 15, 19, 28, 44, 60.

Мальпиги М. 220, 251.
Мамфорд Л. 176, 239, 249.

Маргенау Г. 213.
Мария Тюдор 18, 19.
Маркс К. 3, 4, 6, 8, 9, 15, 23, 35, 50,
66,	68, 76, 84, 89, 91, 94, 100, 108,

114, 115, 120, 122, 125, 141, 178,
200,	229, 238, 249, 254.
Марло К. 19, 20.
Мельвиль М. Н. 126, 165, 193, 232.

Милль Д. С. 203, 212, 252.

Милонов К. 122, 123, 215.
Момджан X. Н. 120, 124—126.

Монтень М. 21, 22, 30, 36, 91, 149,
163.
Мор Т. 8, 235.
Мортон А. 100.
Мэрфи М. 211, 212.
Мэстр Ж. д-5, 96, 151, 161, 250.

Мэтью Т. 35, 38, 49.
Наполеон I 62, 67.
Нарский И. С. 141.
Непер Д. 13.
Ньютон И. 97, 108, 116, 209, 211,
212,	214, 227, 251.
Оккам У. 76.
Палисси Б. 26, 27.
Парацельс Т. 13, 14, 155.
Парменид 112, 120, 161.
Пеликан Я. 81.
Петрарка 22.
Пифагор 154, 162.
Платон 41, 69, 92, 103, 104, 112,

120, 130, 133, 138, 141, 142, 144,

148—150, 157, 158, 163, 165, 173,
193,	194, 205, 218, 221, 228, 234.

Платонов Г. В. ИЗ.
Плутарх 161, 165.
Попелиньер Л. 54.
Поппер К. 162.
Пристли Д. 96, 109, 126, 221, 251.

Протагор 134, 157, 163.
Птолемей И, 13, 14, 132, 156, 157.
Рамэ П. 26, 133, 153, 173.
Рассел Б. 83, 97, 150, 199, 213, 215.

Роли У.24, 26, 32, 35, 36, 40, 48, 51,
81.
Рэли У. 19. 20, 25.
Санхец Ф. 163.
Северин П. 155.
262

Сен-Симон К. А. 219.
Сесиль Р. 27, 31, 68.
Скот Д. 76, 87.
Соколов В. В. 81.
Сократ 129, 150, 242.
Снеддинг Д. 31, 38, 39, 41, 43, 51.

Спиноза Б. 45, 47, 68, 79, 86, 91,

96, 101, 112, 114, 131, 136, 156,
177,	207, 232, 233.
Спрат Т. 251.
Субботник С. 123.
Тацит К. 36, 53, 54, 70, 240, 246.

Таше Ф. 140, 212.
Телезио Б. 13, 14, 40, 115, 210.

Теофраст 186, 205.
Тертуллиан 81, 93.
Тимошенко В. Е. 239.
Толанд Д. 96, 101, 126, 251.

Тымянский Г. 123.
Уайт Г. 98, 240.
Уайтхед А. Н. 199.
Уарте X. 14, 218.
Уилкинз Д. 251.
Уоллас К. 49, 114, 121.
Уэбстер Д. 250.
Фалес 40, 99, 103, 170.
Фаррингтон Б. 4, 51, 67, 98, 111,
127,	164, 230.
Фейербах Л. 4, 45, 96, 127, 253, 254.

Фишер К. 45, 112—114, 163, 168—
170,	219, 222, 232, 238, 253.

Фишль И. 206, 210.
Флеров Г. 231.
Фома Аквинский 12.
Франклин Б. 251.
Фукидид 53.
Хартлиб С. 250.
Хойсслер Г. 128, 219, 221.
Хэмпшир С. 4.
Цицерон 2, 5, 46, 50, 131, 161, 231.
Чаттерджи Д. 213.
Черкесов В. И. 126.
Шаррон П. 22, 163.
Шванн Т. 220.
Шекспир У. 19, 20.
Шеллинг Ф. В. 114.
Шлейден М. 220, 221.
Шмидт Г. 127.
Эвелинг Э. 97.
Эллис Р. 39, 51, 81, 107, 112, 118,
128,	129, 133, 192, 202, 205, 219,
220,	225.
Эмерсон Р. 21, 29, 34.
Эмпедокл 99, 103, 105, ИЗ, 131, 161.
Энгельс Ф. 6, 15, 19, 21, 44, 83, 99,
101,	102, 111, 116, 118, 122, 196,
214,	215, 218, 222, 238, 244, 245,

251.
Эпикур 92, 93, 106, 113, 161, 162.
Эска Ж. У», ГОЭ, 135.
Эссекс Р. 26, 28—30, 40.
Юм Д. 83, 95—97, 128, 135, 153,

178-180, 185, 199, 206, 207, 215,

222.
Ясперс К. 4.
Яков I 9, 17, 20, 27, 28, 31, 34, 41—
43,	47, 52, 56, 59, 62, 65, 66, 68, 72,
73,	91, 92, 250.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение			3
Бэкон и его время			6
Ученый и политик			24
Социально-политические воззрения 			52
Религия и наука			76
Натурфилософия Бэкона			99
Критическая часть метода Бэкона		128
Новая индукция		172
Концепция исторического прогресса . . . • ...	223
Заключение			250
Литература		255
Указатель имен		261
Юрий Петрович Михаленко

Ф. Бэкон и его учение
Утверждено к печати Институтом философии АН СССР
Редактор издательства И. А. Мораф

Художественный редактор Н. Н. Власик. Художник Я. Ф. Шканов.

Технические редакторы Т. С. Шарикова, В. В. Волкова

Корректор Л. С. Агапова

Сдано в набор 4/III 1975 г. Подписано к печати 7/УН 1975 г.
Формат 60х90]/|б. Уел. печ. л. 16,5. Уч.-изд. л. 18,8. Тираж 10 300.
Бумага типографская 2. Тип. зак. 1828. Т-10552. Цена 1 р. 20 к.
Издательство «Наука». 103717 ГСП, Москва, К-62, Подсосенский пер., 21

2-я типография издательства «Наука». 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10

ЯЗДАТЕЛЬСТВОвНАУКА*
X

*■ •<

§

с
я
г