Алексей Николаевич
портреты и судьбы
ИСТОРИЯ МОСКВЫ
толстой
40 к.
Алексей Николаевич
ТОЛСТОЙ
Этот семиэтажный дом стоит
на одной из самых тихих улиц
Москвы и «смотрит» на шумную
магистраль проспекта Калинина,
а с противоположной стороны —
на Никитские ворота
и Тверской бульвар. У входа
в дом стоят изваяния —
два льва, обветшавшие,
сдвинутые со своих мест,
но сохранившие доброе
выражение.
Этот дом и другие московские
здания, связанные с именем
Алексея Николаевича Толстого,
напоминают о вехах его
жизненного и творческого
пути.
портреты и судьбы
А.М. КРЮКОВА
Алексей Николаевич
ТОЛСТОЙ
МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ
1989
ББК 83.3Р7
К85
Рецензент:
кандидат филологических наук
Н. В. Гамалий
0503020900-02215_89
К М172(03)-89
ISBN 5-239-00163-4
ББК 83.3Р7
©Издательство «Московский рабочий», 1989
От автора
Среди имен русских советских писателей, чьи жизнь
и творческая биография оказались тесно связанными с
Москвой, одним из первых следует назвать Алексея
Николаевича Толстого. По жизненной, органичной и
естественной плотности этой связи и ее творческому
выражению А. Н. Толстого вполне можно считать мо-
сквичом, таким же, какими были Пушкин, Грибоедов,
А. Н. Островский (в отличие, к примеру, от Достоев-
ского или Блока, причисляемых нами преимуществен-
но к петербургским писателям). При всей условности
такого «негласного» разделения реальных человече-
ских судеб, бывших в действительности и творческом
своем бытии, несомненно, более сложными, читатель-
ская привязанность их к определенным историческим
и культурным центрам страны все же оправданна, на
наш взгляд. И дело здесь не в месте рождения или ре-
альном сроке проживания писателя в том или ином го-
роде, а в чем-то совсем другом: можно предположить,
что для творчески одаренной личности географическая
среда обитания имеет чаще всего не столько житей-
ский, обыденный смысл, но проявляет собою какие-то
внутренние закономерности, созвучные, или, точнее, по-
рождающие или стимулирующие ее главное — творче-
ское бытие...
Так произошло и с А. Н. Толстым. Мысль о смыс-
ловой, идейно-творческой значимости того или иного
периода его жизни была подсказана самим писателем
неоднократно в автобиографических выступлениях,
подчеркивавшим связанность, неразделимость двух
ипостасей своего бытия: жизненно-биографической и
творческой.
3
«Я думаю,— рассказывал он об истории замысла
романа «Петр Первый»,— если бы я родился в городе,
а не в деревне, не знал бы с детства тысячи вещей,—
эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях,
святки, избы, гаданья, сказки, лучину, овины, которые
особым образом пахнут, я, наверно, не мог бы так опи-
сать старую Москву. Картины старой Москвы звучали
во мне глубокими детскими воспоминаниями...»
Какая связь существовала в творческом сознании
писателя между «картинами старой Москвы» и «глубо-
кими детскими воспоминаниями»? В чем тайна и при-
тягательный для нас, современных читателей Толстого,
интерес в установлении этой глубокой внутренней свя-
зи? Эти вопросы непременно встают перед нами, когда
мы углубляемся в тему. Причем они интересуют нас не
только в биографическом или чисто краеведческом ас-
пектах: на первое место выдвинута здесь проблема
творческих связей Толстого с Москвой, поскольку глав-
ный интерес личности и биографии Толстого, как, впро-
чем, и любого другого писателя, заключен именно в ху-
дожнической его сущности («Я — поэт, этим и интере-
сен»), и именно такой подход представляется нам наи-
более плодотворным со всех точек зрения: и научной,
и популяризаторской, и идейно-воспитательной...
Тема связей Толстого с Москвой велика и многооб-
разна, поскольку охватывает, по существу, всю созна-
тельную жизнь писателя: несмотря на то что непосред-
ственно московский период его жизни начался лишь с
осени 1912 г., первые встречи писателя с Москвой от-
носятся к значительно более раннему времени, к 1901—
1906 гг., и продолжаются, со все увеличивающейся ин-
тенсивностью, вплоть до решения избрать постоянным
местом жительства именно Москву, к чему он придет
уже в 1911 г. Первый московский период жизни Тол-
стого, начавшись, таким образом, в первое десятилетие
века, продолжался до весны 1918 г., т. е. до того вре-
мени, когда он с семьей уехал из Москвы, отправив-
шись в литературное турне на Украину, а затем, в ап-
реле 1919 г., покинул Россию, взвихренную револю-
цией, и оказался в эмиграции. После четырехлетнего
пребывания на чужбине, явившегося по позднейшему
признанию писателя самым тяжелым периодом его
жизни, в августе 1923 г. он возвратится на родину.
С этого времени начнется второй, качественно отлич-
4
ный от первого этап его встреч и общений с Москвой,
также завершившийся решением окончательно пере-
ехать в Москву, что он осуществит в 1938 г. Москва
оказалась последним местом жительства Толстого;
здесь, не дожив всего двух с небольшим месяцев до по-
бедного окончания Великой Отечественной войны, он
скончался; в Москве на Новодевичьем кладбище поко-
ится прах писателя.
Московская тема в жизни А. Н. Толстого распада-
ется, таким образом, на два этапа, которые и состав-
ляют содержание двух частей этой книги: часть первая
охватывает период с 1906 по 1918 г., часть вторая — с
1923 по 1945 г.
Реальная биография писателя сложилась таким об-
разом, что в каждом из этапов можно выделить ряд
последовательных хронологических периодов (и соот-
ветственно глав книги), в развитии представляющих
жизнь и творческую судьбу писателя и, что еще более
значимо для нашей темы, сопровождающихся его точ-
ным московским адресом. Вместе с тем предметом рас-
смотрения в книге являются не только периоды непо-
средственного проживания А. Н. Толстого в Москве, но
и все другие многообразные контакты с городом, отно-
сящиеся к другим временным моментам его жизни; это
позволяет более полно представить сегодня общую
картину отношений писателя к историческому городу,
сердцу России и Советского государства, понять ее
глубоко патриотический и духовно содержательный
смысл. Для современного читателя, обостренно вгля-
дывающегося в прошлое отечественной культуры, мос-
ковская тема в судьбе одного из ее крупнейших пред-
ставителей приоткрывает возможность нового прочте-
ния этой судьбы. Сложность и драматизм эпохи не
миновали художника; трагический отсвет ее наложил
особый отпечаток на его творческое и гражданское по-
ведение... «Россия пожалеет не раз,— писал К. А. Фе-
дин,— что Толстой не поднялся на ту высоту, которую
должен был занимать по природе. Художник в нем
вечно бился с человеком за свои высшие права, но
чересчур часто человек брал верх своими выгодными
правилами». Здесь все верно или почти верно, но
пройдет еще немало времени, и ясен и ощутим станет
трагизм этого противоречия: «Россия пожалеет не
раз...»
Глава 1
«В Москву, в Москву!
Бог с ним, с Петербургом!»
1906—1911 гг.
(Зубово, Долгий переулок, дом Коротова, 3)
Характеристика А. Н. Толстого как московского пи-
сателя может показаться странной читателю, знакомо-
му с его жизненным и творческим путем: ведь на про-
живание в Москве пришлось у Толстого всего тринад-
цать (из шестидесяти двух) лет жизни, а большая
часть ее прошла вдали от Москвы. Толстой, как изве-
стно, родился в 1883 г. на степном хуторе Сосновка
под Самарой, на Волге; в Самаре и Сызрани прошли
его детские годы, впечатления той ранней поры, как о
том мы тоже хорошо знаем, послужили творческим
импульсом к созданию не только первой значительной
книги его прозы, сразу поставившей его в ряд круп-
нейших писателей России начала века (цикл «Завол-
жье», 1910), а затем и романов («Две жизни», 1911;
«Хромой барин», 1912), но, как упоминалось выше, и
всего последующего творчества: прекрасные создания
отечественной литературы, принадлежащие перу Тол-
стого— «Детство Никиты» (1920), «Петр Первый»
(1930—1945), также несут отпечаток раннего, заволж-
ского, периода, вдохновлены им. В последующие годы
жизнь Толстого довольно продолжительное время ока-
зывалась связанной не столько с Москвой, сколько с
Петербургом; именно Петербург, его культурно-эстети-
ческая среда отразились в первых произведениях писа-
теля или, лучше сказать, так же, как и заволжская
пора жизни, послужили своего рода импульсом к их
созданию. И все же мы говорим о решающей роли
Москвы в формировании творческого облика писа-
теля...
Сейчас трудно сказать, почему восемнадцатилетний
Толстой, решивший продолжить свое образование, от-
правился с этой целью не в Москву, а в Петербург, на-
6
ходившийся от его родного города, Самары, дальше, чем
бывшая столица, да и менее известный по рассказам
знакомых и близких ему людей, например, горячо лю-
бимой им матери, Александры Леонтьевны Толстой
(Востром), детской писательницы, не раз живавшей
подолгу в Москве в связи с устройством своих книг к
изданию: ее живые и заинтересованные московские
впечатления сохранились в огромной переписке с му-
жем, Алексеем Аполлоновичем Бостромом, отчимом
Толстого. Что влекло молодого человека в Петербург,
а не в Москву, трудно сказать с точностью, но можно
предположить, что немалую роль в этом сыграли авто-
ритет столицы государства да еще, пожалуй, дремлю-
щая, таящаяся пока в подсознании тяга к художест-
венному творчеству, способная выразиться вполне, как
могло показаться по молодости лет, лишь в условиях
блестящей столичной жизни...
Как бы то ни было, вырвавшись из родной ему сре-
ды средней полосы России, Толстой начал новый этап
жизни в столице. Это произошло в 1901 г. Здесь и со-
зреет у него вскоре решение оставить инженерные за-
мыслы и посвятить жизнь литературной работе.
Таким образом, первое проявление литературного
таланта Толстого, зарождение и оформление его, про-
изошло в Петербурге. И хотя здесь совершились лишь
литературные дебюты, а дальнейшее развитие и совер-
шенствование таланта молодого писателя происходили
уже в других местах, и, как мы увидим далее, именно
в Москве, и питался он, этот талант, совсем другими, не
петербургскими только соками, но значение раннего,
петербургского, периода жизни писателя не стоит пре-
уменьшать. Оно усиливается еще и потому, что именно
в этом городе он встретил ту литературную среду, ту
атмосферу первых литературных знакомств и дружб,
которая всегда так необходима начинающему писате-
лю. Впрочем, обо всем этом Толстой подробно расска-
зал в многочисленных автобиографических очерках и
письмах, которые сейчас хорошо известны. Писатель
неизменно подчеркивал большую роль, которую сыгра-
ли в его судьбе первые литературные знакомства, пере-
шедшие в дружбу,— с поэтом Максимилианом Воло-
шиным, поэтом и критиком Иннокентием Анненским и
писателями Вяч. Ивановым, Алексеем Ремизовым,
Леонидом Андреевым, Андреем Белым...
7
Следы воздействия литературно-эстетических иска-
ний начала века мы вполне можем почувствовать в
первых увидевших свет книгах Толстого — сборниках
стихов «Лирика» (1907) и «За синими реками» (1909),
которыми он сам, однако, остался недоволен, почувст-
вовав сразу же явную чужеродность их отвлеченной
образной патетики здоровому, жизнелюбивому сущест-
ву своего таланта. В этом недовольстве, как можно
предположить, уже была заключена плодоносящая
сила: недаром одновременно с внешним и поверхност-
ным декадентским настроением зрели в его душе за-
мыслы «Заволжья» и первых романов из жизни — из
жизни хорошо ему знакомого и близкого по духу мира
заволжских чудаков, «красочных и нелепых», по его же
позднейшей характеристике, и уходящего быта заволж-
ского поместного дворянства, с которыми он и вошел
в литературу.
Сложно и неоднозначно, в противоборстве разных
творческих тенденций складывалось начало литератур-
ного пути писателя. Тем более сложно, что речь ведь
шла не о внешних выражениях литературной биогра-
фии— общениях, дружбах, знакомствах, эстетических
симпатиях и творческих ориентациях, но о становле-
нии его собственного творческого лица, вызревании ху-
дожественного сознания...
Такое неровное, мы бы сказали, даже мятущееся,
начало литературной биографии Толстого проявилось и
в лично-биографическом плане, в том, в частности,
факте, что она формировалась одновременно в двух
исторических и культурных центрах страны — Петер-
бурге и Москве. И хотя принципиальной разницы во
внешнем — в реальной литературной среде обеих сто-
лиц, т. е. в непосредственной среде обитания, не было
(одни и те же близкие Толстому люди проживали то в
одном из этих городов, то в другом), внутреннее ощу-
щение себя Толстым в этих городах было различным.
Знакомясь с фактами начальной поры жизни писате-
ля, приходится просто удивляться той внутренней тяге,
внутренней расположенности его к Москве и в то же
время — отталкиванию от Петербурга, в котором он
проживал в те годы и который тогда, как, впрочем, и
позднее, остался Толстому внутренне чуждым: вырос-
ший и нравственно воспитавшийся в средней полосе
России, он просто не мог принять уклад жизни север-
8
ного, чопорного города, «буржуазный» стиль поведе-
ния его жителей, самое атмосферу его, которую он по-
чувствовал сразу же, при первом знакомстве, и не при-
нял, в противовес чем-то невыразимо симпатичной и
близкой ему Москве. «Останавливались мы в Москве
и в Питере,— писал Толстой 20 июня 1901 г. родителям,
вскоре после первого посещения обоих городов.— Мо-
сква куда больше понравилась, чем «северная столи-
ца». Город русский, все нараспашку, все красиво, бле-
стяще, мило и радушно. <...> Конечно, видел все свя-
тыни и памятники Москвы. В Питере мне очень понра-
вился Казанский собор. Поистине величие божье, хоть
он должен производить эмоцию молитвенного настрое-
ния. Мрачный, со скрытым богатством, роскошный и
тяжелый. Остальное все прекрасно и холодно. Поисти-
не ледяная столица...»
«Петербург — куда все нации и племена посылают
отбросы — хищников, сутенеров, убийц, воров, грабите-
лей, конквистадоров. Петербург беспросветный — сы-
рой, туманный днем, промозглый, с зеленоватым све-
том ночью...
И в Петербург посылает Россия юношество в шко-
лу, в горнило, в науку...» — такую запись делает Тол-
стой в своем дневнике в 1913 г., вскоре после переезда
в Москву на постоянное жительство. Критическое от-
ношение к Петербургу здесь выражено весьма ясно;
возможно, это «оформление» своего восприятия этого
города, которое в творческом своем наполнении найдет
более сложную художественно обоснованную мотиви-
ровку. Напомним описание первых петербургских впе-
чатлений героя романа «Егор Абозов» — произведения
во многом автобиографического, интересного для нас
тем, что оно явилось первым прозаическим произведе-
нием Толстого, задуманным вскоре после переезда его
в Москву.
«В большое волнение меня приводят эти фасады,
колонны, пустынные окна,— рассказывает Егор Абозов
о впечатлениях первого петербургского дня.— Мне хо-
чется представить себе людей, которые строили эти
дома. Подумать только, здесь сосредоточена Россия.
Город, как сердце, гонит со страшной силой кровь и
вновь ее засасывает. Но каждый раз смущает меня ка-
кое-то постоянное противоречие: огромный дом, совсем
дворец, а внизу вывеска: «Свечная и мелочная торгов-
9
ля» или «Скопы яиц». Весь город покрыт этими лавчон-
ками, никуда не укроешься от глубоко мещанского
запаха керосина, селедки и прели...» От этих сцен и
впечатлений уже недалек путь к начальным страницам
романа «Хождение по мукам», на которых звучит как
величественный и трагический рефрен тема Петербур-
га как завершившейся страницы отечественной исто-
рии.
«Что делаешь ты, милый Георгий? — спрашивал
Толстой своего петербургского приятеля, писателя
Г. И. Чулкова, в одном из московских писем, 27 фев-
раля 1914 г.— Очень жаль, что ты уехал из Москвы.
Сандро (А. С. Ященко) ее ругает, действительно от нее
попахивает, как от портянок, но запашок этот все-таки
каратаевский...» Говоря о своем отношении к Москве
с писателем, не чуждым декадентских и эстетских на-
строений (а они были свойственны Г. И. Чулкову в те
годы), Толстой не без иронии замечает о «запахе» Мо-
сквы; но обратим внимание на то, что «запах» этот,
т. е. «дух» Москвы,— «каратаевский», т. е. народный,
целительный и здоровый (каким он и воплотился в ро-
мане Л. Н. Толстого).
Такого рода высказываний немало встретится нам
как в письмах Толстого предмосковского периода,
1903—1912 гг., так и в особенности в его дневниковых
московских записях 1913—1914 гг.; сохранятся они и в
последующие годы. Здесь важно обратить внимание на
постоянство московских мотивов в сознании писателя,
которые чаще всего, даже на уровне жизненно-биогра-
фическом, реализуются у него в сопоставлении и про-
тивопоставлении Москвы, т.е. «московских» начал жиз-
ни,— Петербургу и всему петербургскому... Конечно, в
таком подходе можно почувствовать воздействие на
писателя классической литературной традиции (Пуш-
кина, Гоголя, Достоевского), широко захватившей рус-
кую литературу начала века и весьма своеобразно в
ней интерпретированной (крайнее выражение ее легко
почувствует современный читатель в романе Андрея
Белого «Петербург»). Но для Толстого, художника ор-
ганичного, литературная традиция и собственные жиз-
ненные впечатления составляли как бы одно целое, и
то и другое закономерно входило в художественное со-
знание, переплавлялось в собственный взгляд на вещи,
концепцию бытия.
10
Так, весьма значимым идейно и художественно яв-
ляется то обстоятельство, что роман о Петре Первом,
о начале строительства и созидания новых государст-
венных начал в России, когда, по слову писателя, «за-
вязывался русский характер», этот роман почти совсем
лишен описаний Петербурга (в рассказе 1918 г. «День
Петра» писатель словно «выговорился» на эту тему, а
затем перешагнул через современную ему литератур-
ную интерпретацию ее). Роман о Петре буквально
«перенасыщен» московскими сценами, восхитительны-
ми картинами старой Москвы, которые действительно
звучат как эмоционально пережитые самим писателем
«глубокие детские воспоминания»:
«За воротами Земляного вала ухабистая дорога по-
шла кружить по улицам, мимо высоких и узких, в два
жилья, бревенчатых изб. Везде — кучи золы, падаль,
битые горшки, сношенное тряпье,—все выкидывалось
на улицу.
Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели
трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных
колпаках и толсто стеганных, несгибающихся кафта-
нах с высокими воротниками — тигелеях. Это были
ратники Василия Волкова. ...
Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, крича
и хлеща по лошадям, много дворян и детей боярских
в дедовских кольчугах и латах, в новопошитых феря-
зях, в терликах, в турских кафтанах,— весь уезд съез-
жался на Лубянскую площадь, на смотр, на земельную
верстку и переверстку. Люди, все до одного, смеялись,
глядя на Михайлова мерина: «Эй, ты,— ворону на
кладбище ведешь? Гляди, не дойдет...» Перегоняли,
жгли кнутами,— мерин приседал... Гогот, хохот, свист...
Переехали мост через Яузу, где на крутом берегу
вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за
санями и обозами проехали по площади вдоль бело-об-
лезлой церкви с квадратными башнями и пушками
вдоль зубцов. В Мясницких низеньких воротах —
крик, ругань, давка,— каждому надобно проскочить
первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани,
лошади лезут на дыбы...»
Можно еще долго продолжать чтение начальных
страниц «Петра Первого», которые воссоздают атмос-
феру, «дух» старой Москвы. Но и приведенные фраг-
менты достаточно убедительно показывают ее какие-то
11
характерные, сущностные черты, сквозь развороченный
историей (предысторией — в концепции романа) траги-
ческий срез народной жизни просвечивает в этих сценах
оптимистическое, жизнеутверждающее и исторически
перспективное, национальное начало; недаром картины
московской жизни даются здесь в восприятии мальчи-
ка (Алексашки Меншикова), ребенка, и действительно
звучат «глубокими детскими воспоминаниями»...
Образ народной жизни как образ бытия всеобщего,
космического, который мы почувствуем в романе «Петр
Первый», и в его московских сценах в том числе, воз-
ник в творческом сознании Толстого задолго до вре-
мени непосредственной работы над произведением; мо-
жно сказать, что он существовал в нем изначально,
таился в природе его дарования, но вылился наружу,
как бы сконцентрировался в словесно-образном настое
именно в годы его московской жизни. Дневник Толсто-
го этого периода помимо эстетических, культурных впе-
чатлений наполнен, как это ни покажется странным,
записями именно народно-бытовых сцен московской
жизни: «На Скатертном кликнул извозчика, с ним раз-
говаривал босяк. Босяк побежал ко мне, сказал: «Не-
удачному человеку согреться». Я подал, он сказал —
«Счастливой дороги», потом извозчику: «Смотри, ло-
шадь не урони». <...> Когда я спросил, извозчик, сра-
зу перейдя в дружеский тон, сполз с козел и уселся на
подножке по-простецки».
«На Новинском шли парень и молодая баба. Он
держал ее обеими руками за вытянутую руку, за кисть
и повыше локтя».
«На Скатертном гуляла горничная в желтой шали.
Около нее две болонки с бантиками. Неподалеку бо-
сяк, опустив пешню, говорил дворнику: «Что же мне
за 8 гривен три дня колупать». Еще подальше стоят
два господина в каракулевых шапках, глядят на дом.
А еще извозчики, и больше ничего во всем переулке
нет».
«Гуляли с Федором <Ф. Ф. Комиссаржевским> по
Тверской, прошли пешком до дома. Дул сильный ветер,
и от ходьбы было жарко. На улице множество акте-
ров».
Их очень много, такого рода записей, сделанных
Толстым в первые годы проживания в Москве; среди
12
них, как видим, нет впрямую оценочных, выражающих
вполне отношение Толстого к Москве, т. е. его первич-
ное (еще не претворенное в художественную ткань)
восприятие Москвы. Но все-таки все вместе они созда-
ют у нас, современных читателей Толстого, особое чув-
ство причастности к чудодейственному акту — напря-
женному, аналитическому стремлению художника по-
стичь «дух» Москвы, из отдельных, разрозненно наблю-
даемых картин встреч и бесед, уличных сценок города
воссоздать его панораму, его общую атмосферу. Мы
почувствуем в этих записях, как сквозь поиск общей
идеи — народно-нравственного начала жизни — про-
свечивает и нечто личное, глубоко сокровенное — ощу-
щение писателем близкого ему быта, московского жиз-
ненного уклада, воспринимаемого в его художническом
воображении в каком-то всеобщем, всечеловеческом
охвате, в размерах вселенной...
В одном из автобиографических очерков (1922)
Толстой воссоздал обобщенно-поэтический образ своей
жизни (взгляд на себя «со стороны», особенно остро
проявившийся в нем в трагические годы пребывания на
чужбине), отметив при этом, что все наиболее сущест-
венные, переломные моменты его внутренней жизни
происходили в Москве.
«Каково его <т. е. воображаемого героя очерка.—
Авт.> тело в прошлом? Росло в деревне, покойно, не-
подвижно, в благодати. Потом поползло в Петербург
и там без особенных тревог и извивов существовало до
того времени, покуда не попала в него заноза. Тогда
оно начало извиваться и метаться: уже не одни только
медлительные соки жизни — сотрясали его и страсти,
и душевная тревога.
Однажды, лежа в гостинице на Скобелевской пло-
щади, в Москве, ночью, совершенно ясно почувствова-
ло и поняло, что оно, конечно, умрет,— уткнется носом
в землю. Оно ужасно сотряслось от этой очевидной и
беспощадной мысли. Огонек, плывущий по нему,
вспыхнул тревожно и ярко, и пламя его стало прозрач-
нее...» Приводимый в очерке факт может быть отнесен
ко времени после 1911 г., периоду очень сложному как
в личной жизни Толстого (назревающий разрыв с же-
ной, С. И. Дымшиц), так и главное — в его творческой:
исчерпав тему воспоминаний в названных выше рома-
нах, писатель мучительно искал «ток современности».
13
«Наступает полное, казалось бы, истощение»,— как го-
ворит он сам в другом автобиографическом очерке.
Но характерно это осознание своего личного бытия
на грани жизни и смерти — Толстой никогда более не
скажет о нем, ни раньше, ни позднее, оно вырвалось у
него вот так однажды (как у Л. Н. Толстого, записав-
шего в своем дневнике о пережитом во время пребы-
вания в Арзамасе в 1869 г., почти физическом ощуще-
нии конца своего реального бытия, страхе смерти; эти
ощущения великого писателя потрясли, в свою оче-
редь, Горького, назвавшего их «арзамасским ужасом»
Л. Толстого...).
Еще более характерно и значимо для нашей темы,
чТо и высвобождение от этого «страха» произойдет у
Толстого опять-таки в Москве, о чем он расскажет в
том же автобиографическом очерке 1922 г.: «Зимой, в
Москве же, подъезжая в автомобиле к Николаевскому
вокзалу, оно с потрясающей ясностью (потрясающей —
потому что было восторженно) почувствовало, что
смерти нет. Оно тотчас (или одновременно) увидело
внутренность автомобиля полной чего-то такого, что
сейчас же вошло в него, в тело. Оно закрыло глаза,—
настолько это было ослепительно и бессмертно востор-
женно...»
Может показаться недостаточно убедительным
наше предположение, но по совокупности фактов оно
все же вполне реально,— а именно: неслучайность са-
мих мест, в которых происходят такие глубокие внут-
ренние потрясения в душах художественно одаренных
натур. Дальнейшее углубление в тему заведет нас да-
леко в сторону от конкретной задачи. Но, размышляя
здесь о жизненно-биографических связях Толстого с
Москвой, мы не должны забывать и о более глубоких
перспективах духовного, бытийного общения писателя
с миром, а значит, и с близким ему городом — Моск-
вой...
Конечно, образ города, местности складывается в
сознании писателя из совокупности многих обстоя-
тельств и внешнего и внутреннего порядка, а в конеч-
ном счете определяется уровнем, качеством общения
его с конкретными людьми, с которыми так или иначе
сталкивает его судьба. Применительно к Толстому
дело обстояло именно так.
«Первый визит мой был к Вульф,— пишет он о сво-
14
их первых впечатлениях от посещения Москвы в пись-
ме М. Волошину из Петербурга в конце 1908 г.— Очень
любезно рассказали, что интересного в Москве, обеща-
ли ввести в Клуб свободной эстетики. У m-me спокой-
ные большие глаза и вся она немного усталая и интел-
лигентная.
А он любезный и погруженный.
Потом был у Вернадских два раза. Там по-другому:
m-me растрепанная, растерянная и до трогательности
милая, и настоящий передовой и не бородой седой вну-
шающий уважение к науке профессор. В кабинете кни-
ги, персидские ковры и письменные столы, от которых
не оторвешься, только сядь...
Потом был я у Кругликовых. Об этом писал Елиза-
вете Сергеевне...
У Кругликовых смесь чиновного холода и скуки с
истинно чеховским флигелем, где скучают и покоряют-
ся три сестры... Пьют чай, никогда не ссорятся, посме-
иваются друг над другом и любят.
А в глазах у всех та неуловимая печать нежизни, от
которой цепенеет душа...»
Все перечисленные в этом письме лица: и семья ху-
дожницы Веры Васильевны Вульф, и семья Владими-
ра Ивановича Вернадского, известного ученого-геохи-
мика, профессора Московского университета, и сестры
Кругликовы — Мария, Наталья, Ольга и Елизавета
Сергеевны (последняя — известная художница, долгое
время жившая в Париже, где, кстати, с ней и познако-
мился Толстой; в Москве Кругликовы проживали в те
годы, как вспоминает Е. С. Кругликова, «на Арбате, в
небольшом деревянном доме») —все они не были тог-
да друзьями или достаточно близкими Толстому людь-
ми (и не станут ими и позднее). Но как характерны и
важны для писателя их внешнее поведение и человече-
ская сущность! Какую загадку представляют для него
«спокойные большие глаза» и «немного усталая и ин-
теллигентная» внешность «m-me Вульф»? Что значат
такие детали домашнего обихода, как «книги, персид-
ские ковры и письменные столы, от которых не ото-
рвешься, только сядь...» в доме профессора Вернадско-
го? И каков смысл этого символического «чеховского
флигеля, где скучают и покоряются три сестры» в доме
художницы Е. С. Кругликовой? Не есть ли все это в со-
четании с народными и уличными сценками, скупо за-
15
печатленными в дневниковых записях, то творческое
предощущение Москвы или, во всяком случае, путь к
нему?..
В письмах Толстого этого времени весьма ощутимо
для нас подсознательное сопоставление Москвы и Пе-
тербурга, о чем уже упоминалось. За неимением места
мы не можем проиллюстрировать эту мысль примера-
ми из писем хотя бы к тому же адресату (М. Волоши-
ну), из которого приведены московские характеристи-
ки Толстого. Но одно место из петербургского письма,
одновременного с приведенным, мы все же процити-
руем.
«Приняли меня очень хорошо,— пишет Толстой Во-
лошину в декабре 1908 г.— Алексей Михайлович < Ре-
мизов^ сразу взял меня в ученики и обругал и обхва-
лил, сказки приняты и будут печататься... Но все это
какой-то — еще не знаю какой — разврат, одно чувст-
вую, что есть во всем этом нехорошее, что не позволяет
мне писать стихи.
Словно забылось светлое, словно солнце зашло и
зажглись фонари электрические и заиграла музыка.
В Петербурге хорошо поскандалить, но работать труд-
но...»
Читатель, возможно, обратил внимание на то, что в
произведениях Толстого очень немного встретится стра-
ниц, содержащих описание улиц Петербурга, пейзаж-
ных зарисовок города и т. п. (кроме, пожалуй, началь-
ных страниц романов «Егор Абозов» и «Хождение по
мукам»). А вот описания Москвы присутствуют в его
произведениях довольно часто. Причем эти описания,
уже готовые войти в ткань художественного произве-
дения, существуют у писателя на самой первичной ста-
дии восприятия, в его дневниковых записях: «Есть та-
кие улицы узкие и в конце убегающие в сторону, где
дома высоки, серого цвета, с фонарями и балконами, в
них так и тянет уйти, кажется, что повернет эта улица
направо и налево, и вдруг в конце увидишь дом с кра-
шеными высокими крышами, с воротами, зеленым дво-
ром и на траве у крыльца белую лошадь...» Не есть ли
это вполне реалистическое описание одного из арбат-
ских переулков, района, в котором писатель жил сам,
где жили его ближайшие друзья (и где, очевидно, не
случайно он поселил свою героиню, Катю, в «Хождении
по мукам», по приезде ее из Петербурга в Москву ле-
том 1918 г.)?
А природа? «В феврале иногда выпадает настоя-
щий февральский день,— записывает Толстой в днев-
нике на 1913 г.,— влажный, хотя холодный ветер пого-
нит косой снег, и свет сквозь него густой, нежный, но
небо все же высокое». Разве не почувствуем мы в этом
(и других сходных с ним) описании нежного, сынов-
него чувства к своей земле и своему городу. Ведь не
случайно «самые» московские страницы у Толстого не-
пременно зимние, ведущие нас по ассоциации к восхи-
тительному зимнему пейзажу, с которого начинается
его волшебная повесть о детстве («Детство Ники-
ты»)...
Снежная девушка — береза в инее,
Дома и заборы белы и пушисты.
Снег то желтый, то темно-синий,
Солнце во мгле нежно и чисто.
На белых березах вороны большие.
Скрипы и говор веселых прохожих.
Дымы из труб, как столбы голубые,
Если бы мчаться на санках рогожных...
Это стихотворение, написанное Толстым вскоре
после первого посещения Москвы, содержит и первую
попытку создать художественный образ города —
сквозь призму личных ощущений, в нежной поэтиче-
ской интонации, в какой-то мере предвосхищающей и
поэтическую интонацию «Детства Никиты», и прекрас-
ные описания «старой Москвы», молодой, чистой и ве-
селой, в романе «Петр Первый».
«Кривые переулки Арбата были засыпаны снегом.
Бесшумно проезжал извозчик, и толстая дама, сидя
на его санках, прятала в муфту иззябший нос. На бе-
лом дереве каркала ворона, осыпая с ветки снежные
хлопья. Снег лежал на тумбах, на каменных столбах
церковной ограды, скрипел под сморщенными башма-
ками девочки, пробегавшей из ворот в молочную ла-
вочку. Два гимназиста, шатаясь по тротуару, толкали
друг друга на сугроб. Снежные мухи крутились у фо-
наря... Неяркое небо, задернутое ровной пеленой обла-
ков, мягко светилось над переулками...
Они вышли на площадь. В неясном свете вечера ви-
сели опаловые фонари. Со звоном скрещивались трам-
ваи. Над сугробами сутулился в бронзовой шинели но-
сатый Гоголь. За его спиной деревья бульвара уходи-
ли в голубоватый сумрак...»
17
В этом описании, которым начинается рассказ
Толстого «Для чего идет снег» (1915), словно соткан-
ном в тонкой, прозрачной, почти импрессионистической
манере, мы отчетливо видим вполне реальный, истори-
чески точный облик старинного уголка Москвы — это
Арбат, его переулки, в том числе Кривоарбатский, в
котором одно время поселился Толстой, Хлебный, в ко-
тором жила семья Крандиевских; лишь недавно (в ап-
реле 1909 г.) установленный неподалеку, на Пречи-
стенском (ныне Гоголевский) бульваре, прекрасный
памятник Гоголю работы скульптора Н. Андреева,
уже успевший стать достопримечательностью города;
наконец, его жители: извозчик, дама, гимназисты, и
над всем этим — типичная московская природа: «неяр-
кое небо», «голубоватый сумрак» и снег, снег...
Что за таинственная сила влекла писателя в этот
город? И чем была Москва для него как для творче-
ской личности, гражданина, наконец просто человека?
И каков глубинный, символический смысл московской
темы в его жизни и творческой судьбе?
Поразмышляем над этим вместе, читатель.
Толстой в мыслях своих никогда не расставался с
Москвой. Вот небольшая дневниковая запись 1919 г.,
относящаяся ко времени, когда Толстой, как упомина-
лось выше, покинул Москву: «Блуждаем всю ночь у
берегов Сицилии, Мессина. Весь город серовато-пыль-
ный, весь в развалинах. <...> Апельсиновые кущи.
Узкие улицы — ступенями. <...> Беловатый камень и
желтая, выжженная трава. Лимонное дерево. Лимон,
как дома, в Москве, на чайном столе». Мельчайшая
деталь домашнего быта, и писатель, едва перешагнув-
ший порог своего дома, уже мысленно возвращается в
него...
А. Н. Толстой впервые приехал в Москву в октябре
1906 г. Как уже говорилось, ему случалось бывать
здесь и раньше, проездом, по пути из Самары в Пе-
тербург, но эти кратковременные посещения не оста-
вили, как можно предположить, сколько-нибудь замет-
ного следа в его жизни. А вот первая реальная встреча
с Москвой, осенью 1906 г., оказалась весьма значи-
тельной в его судьбе.
В августе 1906 г. у Толстого умерла горячо люби-
мая им мать, Александра Леонтьевна Толстая. Чувст-
во невосполнимой утраты сохранится в Толстом мно-
18
гие годы; не раз он примется описывать это потрясе-
ние языком художественной прозы, но докончить
описание никогда не сможет, сюжет оборвется на полу-
слове (один рассказ у Толстого так и называется —
«Смерть»); лишь в «Детстве Никиты», в образе ма-
тери маленького героя, сумеет он прекрасно выразить
свое чувство к ней.
С этого момента, как он напишет в позднейшей ав-
тобиографии, «наступает перелом в <его> жизни».
«Я решаюсь покинуть Россию, которую плохо знаю,—
пишет Толстой,— увлекаюсь живописью, новой поэзи-
ей, начинаю сам писать стихи и в 1908 г. попадаю в
Париж...»
Но еще до отъезда в Париж Толстому довелось по-
бывать в Москве у своей тетки, сестры его матери,
Марии Леонтьевны Тургеневой. Судя по сохранившим-
ся воспоминаниям, семья Тургеневых была очень
дружной, а сама Мария Леонтьевна, человек неза-
урядный, к тому же детская писательница, как и мать
Толстого, давно стала членом семьи, дорогим Тол-
стому с самого детства. Вполне понятно, что, пережив
огромное горе, потерю матери, Толстой буквально бро-
сился к Марии Леонтьевне, желая найти в ней и уте-
шение и поддержку.
В воспоминаниях М. Л. Тургеневой первый визит
Толстого к ней в Москве не нашел отражения (мо-
сковский раздел ее воспоминаний начнется с 1907 г.).
Но вот в письме к своему самарскому другу Евгению
Степановичу Струкову от 4 января 1907 г. она коротко
упомянула об этом визите. «Алеша уехал, но успел со
мной поговорить — он смотрит совершенно безнадежно
на Леонтия (т. е. на Л. Н. Комарова, племянника
М. Л. Тургеневой, послужившего прототипом ранних
толстовских героев.— Авт.) и находит, что мои труды
даром будут потрачены. Молодежь тороплива и любит
все быстро делать...» — рассуждала Мария Леонтьев-
на о своих планах перевоспитания непутевого племян-
ника, опираясь на поддержку другого, А. Н. Толстого.
Наверняка можно предположить, что никаких слов
о постигшем семью горе в доме Марии Леонтьевны не
произносилось, но горе чувствовалось, совместно раз-
делялось. «Что у тебя — ты какой-то удрученный
был,— писала М. Л. Тургенева племяннику вскоре пос-
ле этого визита,— и что-то боюсь за тебя, Алехануш-
19
ка,— хоть изредка извещайте — благополучны ли Вы?»
То обстоятельство, что Толстой стремился найти в
Марии Леонтьевне опору в кризисном состоянии духа,
подтверждают письма ее к нему, к счастью сохранив-
шиеся. В них раскрываются прекрасные черты лично-
сти Марии Леонтьевны, ее богатый и цельный духов-
ный облик, воздействовавшие на формирование Тол-
стого не только как на писателя, но и как на человека.
«Дорогой Алеханушка,— писала Мария Леонтьев-
на ему вскоре после его отъезда из Москвы, в январе
1907 г.,— такие серьезные вопросы, как целая жизнь
человеческая, нельзя обсуждать урывками, да и плохо
поймем друг друга. Ты меня спросил, что я буду де-
лать?
Решаясь жить вместе с Левой и М. А. Н.— ты, я ду-
маю, соображаешь, что я не думала, что будет лег-
ко,— наоборот, я думала, что много тяготы будет.
Когда я была молода, я очень быстро все решала,
судила и ставила свои приговоры — но жизненный
опыт научил меня быть осторожной в суждениях о лю-
дях. Много лет уже я только и занимаюсь тем, что в
каждом человеке стараюсь его доброе находить, даже
если оно заслонено целым ворохом разного наносного
хлама...»
Мы хотим понять стиль отношений Толстого со
своей ближайшей родственницей, жившей в Москве;
почувствовать атмосферу ее московской жизни, в ко-
торой для Толстого как бы слились воедино детские
воспоминания о давно покинутом самарском доме и
ощущение возврата к нему; как хорошо он скажет в
конце жизни в «Петре Первом» о радости возвраще-
ния в родной дом после долгого «небывания» в нем.
Облик Марии Леонтьевны отразился в характере
определенного женского типа в творчестве Толстого,
особенно в произведениях начальной поры (рассказах
«Неделя в Туреневе», «Мишука Налымов», романе
«Две жизни» и др.), в котором писатель неизменно вы-
делял такие привлекательные черты, как доброту и
порядочность, способность к милосердию и искренней
любви к ближнему, широту натуры, изысканность ду-
шевного поведения. «Алексей Николаевич любил ее
(Марию Леонтьевну.— Авт.) не только как родного
человека, но и как женский тип,— свидетельствует
20
С. И. Дымшиц,— как образ чистой талантливой жен-
щины, своим личным благородством резко выделяв-
шейся в окружавшей ее уродливой среде вымирающе-
го дворянства». Ее роль в судьбе Толстого оказалась
тем более значительной, что духовное общение с нею
пришлось на период первых шагов писателя в открыв-
шейся для него новой области жизни — литературном
труде. М. Л. Тургенева с полной отдачей и безгранич-
ной ответственностью стремилась заменить Алехануш-
ке, как она называла Алексея Николаевича с его дет-
ских лет, мать: он обращался к ней за денежной по-
мощью и житейскими советами, за душевной поддерж-
кой и неизменно находил отклик на любые просьбы и
пожелания. «Ты стоишь на хорошей дороге — мое иск-
реннее желание, чтобы этот твой капиталец остался не-
прикосновенным до окончания твоих ученических мы-
тарств»,— отвечала она племяннику в сентябре
1906 г. на его просьбу о денежных делах и предлага-
ла— в очередной раз — ему свою помощь: «Я поэтому
и на тебя не могу смотреть, как на должника, и делаю
постольку, как могу, как бы мы это сделали с мамой...»
Еще более важным в общении Толстого со своей
московской тетушкой было ее творческое участие в его
литературных трудах. Как хранительница семейных
преданий рода Тургеневых, она подсказала молодому
писателю сюжеты многих произведений заволжского
цикла, а своими рассказами во многом способствовала
созданию в них реальной бытовой атмосферы, точной
и художественно полнокровной языковой среды. «Але-
ханушка, несколько выражений вспомнила и несколь-
ко таких обрядов»,— писала она Толстому в конце
1907 г. и на двадцати одной странице перечисляла ста-
ринные пословицы и поговорки, народные изречения и
частушки, которые потом мы не раз встретим в произ-
ведениях Толстого. «Задал ты мне задачу, то слова
пиши, то хронику рассказывай»,— из письма от 31 де-
кабря 1908 г.
В общении с Марией Леонтьевной раскрывались
какие-то важные, сущностные стороны жизни и душев-
ного состояния Толстого; подробно информируя ее о
своих творческих делах, Толстой, как нам кажется
теперь, уяснял что-то важное для себя, для своих
творческих и жизненных принципов. Приехав в Па-
риж, Толстой писал ей летом 1908 г. в Москву: «Жизнь
21
не то что в Петербурге — однообразная. Интересы су-
жены, людей мало, и те мало дают развитию, книг
тоже нет. Вообще, посмотрев Европу, полюбишь и оце-
нишь Россию...» А в январе следующего года сообщал
ей: «Дела мои идут все лучше и лучше, очень все хва-
лят и хорошо относятся, да и в журнале много вещей
пошло... Сейчас работаю над большой повестью, ка-
жется, выходит недурно...» Не только эту повесть («Не-
деля в Туреневе»), но и все другие произведения этой
поры Толстой посылал Марии Леонтьевне; именно от
нее он ждал и строгой оценки, и критики, и душевной
поддержки в своих литературных трудах. «Дорогой
Алеханушка, прочла повесть (речь идет о названной
выше «Неделе в Туреневе».— Авт.),— писала она Тол-
стому,— но я не могу быть судьей — слишком это
близко, и те чувства, которые так недавно пережиты
и болезненны в душе, затемняют самую повесть. Оста-
лось тяжелое чувство взворошенных, незажитых ран.
Но все же и я чувствую тонкий юмор, который разлит
во всей повести...»
Где же жила в те годы Мария Леонтьевна? Изве-
стен ее первый московский адрес: Плющиха, Большой
Трубный переулок, дом Болихиной; однако в конце
1906 г. она уже снимала другую квартиру, неподалеку
от прежней, в доме в районе Зубовской площади, в
Долгом переулке (теперь ул. Бурденко). Мария Леон-
тьевна проживала на первом этаже в одном из трех
двухэтажных домов, принадлежавших домовладельцу
Коротову (д. 3); дома были ветхие, еще до революции
пришли в негодность и сейчас, понятно, не сохрани-
лись.
Читателю, возможно, интересно будет узнать, что
спустя восемь лет после первого приезда А. Н. Толсто-
го в дом своей родственницы в одном из домов в Дол-
гом переулке поселился молодой М. А. Шолохов; одно-
временно с Толстым на этой, как считалось тогда ок-
раинной, улице проживал И. А. Бунин; а еще раньше
Долгий переулок был местом жительства поэтов
А. Н. Плещеева, А. А. Фета, художника В. И. Сури-
кова...
Атмосфера в доме Марии Леонтьевны была чрез-
вычайно скромной: старая, привезенная из приураль-
ского имения Коровино мебель; скромная пища, тиши-
на, покой, т. е. все то, что в те годы воспринималось
22
как провинциальная патриархальность, но что было
чрезвычайно необходимо молодому А. Толстому.
В воспоминаниях Марии Леонтьевны сохранился
эпизод, относящийся к 1907 г. «Пошли мы обедать в
ресторан,— пишет она,— это был обычай, когда Але-
ша приезжал в Москву; мой стол был прост, и вина
тоже к столу не имелось. Е. Ст. (Евгений Степанович
Струков, самарский помещик, друг М. Л.— Авт.)
тоже был в это время в Москве — Алеша шел с Сонич-
кой впереди, а мы сзади...»
Мария Леонтьевна проживала в этом доме, опекая
своих многочисленных родственников (личная жизнь
ее не сложилась), с начала 1900-х годов до 1915 г.
Позднее она насовсем переселилась в семью Толсто-
го, в те годы нанимавшую квартиру в доме на Малой
Молчановке, и прожила в его семье, помогая воспи-
тывать детей, до своей кончины в 1938 г. Скончалась
она в доме престарелых под Ленинградом. Адрес
М. Л. Тургеневой на несколько лет и стал первым по-
стоянным адресом Толстого в Москве.
«В ту осень (1907 г.— Авт.) приехал ко мне Алеша,
читать в Москве свои стихотворения,— вспоминает Ма-
рия Леонтьевна.— Он мне объявил, что разошелся с
Юлией (Ю. В. Рожанской, своей первой женой.— Авт),
это меня очень озадачило. «Что же, поссорились?» —
«Нет, по обоюдному согласию».— «А с Юрочкой (сы-
ном Толстого и Ю. В.— Авт.) как?» — «Юрочка будет
жить у бабушки и дедушки»...
Все это было тревожно. Волновали и стихи его —
они мне нравились; но я думала — «лучше бы писал
прозу». Не могу объяснить, почему; а чувство такое у
меня было».
Воспоминания Марии Леонтьевны прекрасно вос-
создают атмосферу общения ее с молодым Толстым,
показывают внутреннюю потребность такого общения,
проистекающую с обеих сторон. Все важно в этих вос-
поминаниях— вплоть до замечания, что от стихов мо-
лодого поэта ей было тревожно. Действительно, тре-
вожно: стихи, которые Толстой писал в те годы в боль-
шом количестве, были отмечены столь свойственными
русской поэзии начала века настроениями упадниче-
ства, тоски, невыраженных «безумных» желаний...
Вот одно из них, навеянное первыми московскими
впечатлениями; стихотворение называлось «Вечером»;
23
в сокращенной редакции оно было напечатано единож-
ды, в 1908 г., в московском журнале «Образование» и
современному читателю практически неизвестно.
За окнами тихо, мороз голубой,
Улицы, тумбы, заборы.
Тетушка вяжет петлю за петлей,
Искрятся в стеклах узоры.
Старая тетушка смотрит в очки,
У губ и на веках морщины.
Поет самовар, зазывает сверчка.
Мебель из старой гостиной.
— Скучно мне, тетушка... Жить я устал.
Прошел я, слепой, мимо счастья.—
В сморщенных пальцах крючок задрожал.
Глянула вдумчиво:
Счастье! —
На стол положила крючок костяной.
Голос спокойный и строгий.
— Только в любви твой великий покой,
В ней ты в весельи и в боге.
Молодо бродит зеленый угар,
То радость, то мир весь постылый.
Хочешь чайку, еще жив самовар.
Скушай варенья, мой милый.
Ложкой по банке в буфете стучит
Тетушка в шали пуховой.
Пузан самовар все кипит, все кипит...
— Морозец сегодня здоровый.
Все замечательно и интересно для нашей темы в
этом стихотворении: и детали московского быта и мо-
сковских городских улиц, и портрет тетушки, и содер-
жание бесед автора, лирического героя, с нею: как ни
отвлеченно-поэтически излагаются они, вопрошающая
интонация стихотворения и самая направленность воп-
росов («Скучно мне, тетушка... Жить я устал») сов-
падают с документально-реалистическим описанием
этих бесед в приведенных выше воспоминаниях и пись-
мах Марии Леонтьевны...
Говоря об отношениях Толстого к Москве в разные
периоды его жизни, есть опасность представить их в
однозначном или схематически идеализированном
виде. Поэтому всякий раз мы должны помнить о раз-
ных уровнях общения Толстого с Москвой и за обоб-
щенно-поэтическим образом города, идущим из глубин
24
творческого сознания писателя, созданным его худо-
жественным воображением, не забывать фактов жи-
тейского, биографического плана, трансформирован-
ных в этом образе.
Так, в период с 1907 по 1911 г., т. е. до переезда в
Москву на постоянное жительство, мы не раз встре-
тим в письмах Толстого весьма иронические высказы-
вания о столь милой его сердцу Москве. «Нахожусь я
в такой атмосфере, где не только сосредоточиться, од-
ному остаться почти невозможно»,— пишет он своему
другу поэту М. Волошину зимой 1908 г. из Москвы.
«Здесь холодно и много едят. Мы видели «Синюю
птицу», нам не понравилось. Также мы были во всех
музеях, и очень понравилось... Москва мне очень нра-
вится»,— из письма М. Волошину 1910 г.
«Мы с Соней в восторге от московских музеев,—
продолжает Толстой эту тему в письме отчиму из Мо-
сквы, того же периода,— взгляд на вещи как будто
претворился, увидели то, чего не замечали раньше. Ви-
дели знаменитую «Синюю птицу» Метерлинка, но по-
становка не удовлетворила — мало сказочности и от-
сюда наивной философии, насыщена которой пьеса в
чтении, слишком феерично, утомляет».
«Какие здесь ведут практические разговоры, уши
отсыхают. Я теперь знаю, как вести дела по наследст-
ву (в это время происходил раздел наследства между
родственниками после умершего отца Марии Леон-
тьевны.— Авт.), по вводе во владение, по эксплуата-
ции свеклы и какой процент взимают за пищевые про-
дукты.
Вчера отказался от какого-то наследства — угово-
рили...»
«Я, кажется, писал тебе,— продолжает Толстой мо-
сковскую тему в другом письме тому же адресату,—
что работаю сейчас над сказками в прозе, работа ус-
пешно идет... но условия невозможные — тетка больна,
1000 человек ходят в трех комнатах, едят щи и разго-
варивают... Пишу между двумя дверями и прихожей...»
Однако эти детали московского быта Толстого так и
остаются на уровне семейной биографической инфор-
мации в письмах другу. Интересно и то, что ни одна из
реалий подобного типа не получит выхода в творчест-
ве, они не меняют главного в отношении Толстого к го-
роду: «Москва мне нравится...»
25
В цитированных воспоминаниях Марии Леонтьевны
обращает на себя внимание одна деталь, о которой
она в дальнейшем не упоминает как о само собою ра-
зумеющейся: «В ту осень приехал ко мне Алеша, чи-
тать в Москве свои стихотворения...» Здесь надо ска-
зать о том, что Москва привлекала Толстого еще и
этой возможностью — «читать свои стихотворения»,
получить признание в литературном мире Москвы у
самых строгих и взыскательных ценителей поэзии, ко-
торые группировались вокруг Брюсова. В. Я. Брюсов,
один из метров символизма и вождей новой русской
поэзии, был наиболее привлекательной фигурой среди
московских литераторов для Толстого, особенно в пе-
риод с 1906 по 1911 г., когда его общение с Москвой и
ее литературной средой только еще начиналось. Так,
большой интерес представляло для Толстого «Обще-
ство свободной эстетики», бывшее наиболее модным и
репрезентативным объединением московских литера-
торов, музыкантов и художников. Оно возникло как
раз в те годы, когда рождались и первые литератур-
ные контакты Толстого с Москвой, в 1907 г., по ини-
циативе Брюсова (вышло из недр Литературно-худо-
жественного кружка, организованного несколькими
годами раньше). «Общество» имело целью «способст-
вовать успеху и развитию в России искусств и лите-
ратуры и содействовать общению деятелей между со-
бой» (так записано в уставе «Общества», утвержден-
ном 10 апреля 1907 г.).
Заседания «Общества» проходили там же, где со-
бирался Литературно-художественный кружок,— в
доме купца Вострякова на Большой Дмитровке, 15
(Пушкинская ул.; здание представляет собой харак-
терную постройку начала века — стиль модерн; сохра-
нилось).
«Для петербуржцев,— вспоминала близкая к лите-
ратурным кругам тех лет Н. И. Петровская,— литера-
турная Москва казалась царством Брюсова, очень не-
приятной «монархией», царством «ежовой рукавицы».
«Молодые поэты поднимались по лестнице (гости-
ницы «Метрополь», где в двух комнатах на чердаке
находились редакции руководимых Брюсовым журна-
лов «Скорпион» и «Весы».— Авт.) с затаенным сердце-
биением,— читаем мы в тех же воспоминаниях,— здесь
решалась их судьба — иногда навсегда, здесь произ-
26
водилась строжайшая беспристрастная оценка их да-
рований, знаний, возможностей, сил. Здесь они стано-
вились перед метром, облеченным властью решать, су-
дить, приговаривать».
Не всем удавалось пройти этот экзамен (в литера-
туре, например, известен факт длительного непризна-
ния Брюсовым поэтического дарования Марины Цве-
таевой), но перед теми, кто получил благословение у
«метра», открывались большие возможности на изб-
ранной стезе...
Не миновал этого своеобразного экзамена на поэти-
ческую зрелость и молодой Толстой.
Познакомившись летом 1908 г. в Париже со многи-
ми русскими литераторами и художниками, Толстой
писал отчиму: «За последние 2 недели устраивается
ряд триумфов. Волошин, Бальмонт, Вал. Брюсов, Мин-
ский, Вилькина, Венгерова, Ольштейн сказали, что я
оригинальный и крупный талант, я не хвалюсь тебе,
потому что талант есть что-то вне нас, о чем можно го-
ворить объективно. Мои вещи они устраивают в раз-
ные журналы...»
Возвратившись домой, в Россию, Толстой поспе-
шил в Москву, чтобы подтвердить свою так внезапно
и счастливо открывшуюся репутацию. Толстой при-
ехал в Москву зимой 1908/09 г. Молодой писатель ока-
зался в столь желанной для него атмосфере дружб,
споров, поэтической состязательности и взаимной под-
держки.
«В Москве встретили меня любезно, но из литера-
торов пока еще никого не видел, может быть, завтра
в Кружке свободной эстетики познакомлюсь»,— писал
Толстой в одном из писем этого времени.
Вот как вспоминает об одном из первых посещений
Толстым «Общества» художница Валентина Ходасе-
вич:
«...Я впервые увидела Толстого на вечере Игоря
Северянина в «Обществе свободной эстетики» (мемуа-
ристка относит этот факт к 1906 г.; скорее всего, одна-
ко, это произошло несколько позже, в 1907—1908 гг.—
Авт.).
Входили мужчины и женщины какого-то странного
вида. Меня поражали и бледность их лиц, и преобла-
дание черных сюртуков особого покроя на мужчинах,
и какие-то балахоноподобные, из темных бархатов,
27
платья на женщинах. Они скорее проплывали, чем
ходили, в каком-то замедленном ритме. В движении
были вялость и изнеможение. Говорили нараспев, слег-
ка в нос.
Уже появился и сам Северянин, впервые выступав-
ший в Москве. Все заняли места в комнате, где про-
ходили выступления.
Настала благоговейная тишина, и вдруг какой-то
шум привлек внимание всех к входным дверям, в ко-
торые торопливо и слегка властно входил молодой,
красивый человек очень холеного вида, с живым, нор-
мального цвета лицом и веселыми глазами. И мне по-
казалось, что это человек из какого-то другого, более
жизнерадостного мира, чем большинство присутство-
вавших, хотя что-то «особенное», но другое, было и в
нем. Вошел Алексей Николаевич Толстой».
Конечно, в указании на необычность появления мо-
лодого поэта в обществе избранных литераторов чув-
ствуются позднейшие впечатления автора воспомина-
ний; но интересно и то, что образ Толстого восприни-
мался современниками как нечто примечательное, вы-
падающее из принятого стиля поведения.
Многие из посетителей «Общества» вскоре станут
ближайшими друзьями Толстого, со многими из них
дружеское общение сохранится на долгие годы: с Вяч.
Ивановым, К. Бальмонтом, режиссером Малого театра
А. И. Сумбатовым-Южиным и, конечно, с самим Брю-
совым.
«Здесь Москва знакомилась с Алексеем Толстым,
которого подчеркивал Брюсов, как начинающего... поэ-
та,— свидетельствует Андрей Белый.— Толстой читал
больше стихи, он предстал романтически: продолгова-
тое, худое еще, бледное, гипсовой маской, лицо, и —
длинные, спадающие, старомодные кудри, застегнутый
сюртук; и — шарф вместо галстука: Ленский! Держал-
ся со скромным надменством». Здесь подчеркивается,
как видим, внешность Толстого, стиль его поведения;
а о стихах нет и речи, они произвели, очевидно, мень-
шее впечатление...
Посещение Толстым «Общества» не прошло неза-
меченным и самим Брюсовым: оно отмечено в его днев-
нике как одно из событий «зимы 1908/09 г.»:
«Год неудач. Неожиданный оборот дела с «Веса-
ми». Я оставляю «Весы».
28
«Дом Песен». «Эстетика». Гр. А. Толстой в Моск-
ве».
Для самого же Толстого выступление в «Обществе
свободной эстетики» оказалось большим и значитель-
ным событием в жизни:
«Получил от Вульф (т. е. от упоминавшейся выше
художницы В. В. Вульф.— Авт.) письмо и в понедель-
ник, захватив с собой тетрадь со стихами, пошел в «Эс-
тетику»,— сообщал Толстой в письме М. Волошину.—
После неудачного реферата попросил меня Брюсов чи-
тать.
При гробовом молчании, замирая от ужаса, осве-
щенный двумя канделябрами, положив руки на крас-
ную с золотой бахромой скатерть, читал я «Чижика»,
и «Козленка», и «Купалу», и «Гусляра», и «Приво-
рот».
А против сидели каменные поэты и роскошные
дамы (женщины). После чтения подходят ко мне Брю-
сов и Белый, взволнованные, и начинают жать руки.
В результате — приглашение в «Весы»...»
Иронический стиль письма здесь ничего не значит:
признание общества «каменных поэтов» и «роскошных
дам (женщин)» — весьма существенно в судьбе моло-
дого поэта: «В результате — приглашение в «Весы»»
(крупный журнал символистского направления, выхо-
дивший в Москве, в котором действительно вскоре не
без участия Брюсова, одного из его редакторов, будут
напечатаны первые стихи Толстого), а также укрепле-
ние дружески заинтересованных отношений с Брюсо-
вым и другими поэтами его окружения.
«Мне писал Толстой, что виделся с Вами в «Эсте-
тике» и читал при Вас стихи свои,— писал М. Воло-
шин Брюсову вскоре после получения письма Толсто-
го.— Скажите, какое впечатление вынесли Вы? Мне он
кажется весьма самобытным, и на него можно возла-
гать всяческие надежды. В самом духе его есть что-то
подлинное, «мужицкое» в хорошем смысле». Ответ
Брюсова Волошину нам неизвестен, но самый факт
цитированной выше записи в дневнике о выступлении
Толстого в «Обществе свободной эстетики» весьма
красноречиво свидетельствует о его растущем интере-
се к молодому поэту. Об этом же, кстати сказать, го-
ворит и переписка Брюсова и Толстого 1908—1911 гг.
(сохранились лишь письма последнего), приоткрываю-
29
щая характер их отношений, вскоре перешедших в от-
ношения равных, хотя в чем-то существенном и разли-
чающихся— по творческим принципам, мировосприя-
тию, личностным характеристикам — художников.
«Многоуважаемый Валерий Яковлевич,— писал Тол-
стой в одном из первых писем Брюсову, в декабре
1908 г.,— очень, очень я рад еще раз слышать от Вас
мнение о стихах моих. Сознаюсь, мне было страшно
свеситься на чаше весов Ваших, но теперь я еще силь-
нее укрепился в той исходной точке творчества, кото-
рая намечалась всегда и независимо от моих хотений».
С самого начала между ними установились хотя и вза-
имно заинтересованные, но внутренне независимые от-
ношения. Об этой заинтересованности свидетельствует
и известный отзыв Брюсова 1911 г. о сборнике стихов
Толстого «За синими реками», в котором поэт отмеча-
ет «какое-то бессознательное проникновение в стихию
русского духа», составляющее, по тем же словам Брю-
сова, «своеобразное очарование поэзии гр. Толстого».
Забегая вперед, скажем, что отношения Толстого с
Брюсовым продолжались и позднее, когда Толстой пе-
реехал на постоянное жительство в Москву. «Бывали
мы (в зиму 1912/13 г.— Авт. ) и у Валерия Яковлевича
Брюсова (очевидно, в его знаменитом доме на 1-й Ме-
щанской— ныне просп. Мира, 30.— Авт.),— вспомина-
ет С. И. Дымшиц,— где за скромно накрытым столом
слушали тихие и умные речи хозяина, его размеренное
чтение стихов, его критические замечания, произноси-
мые тоном непререкаемого авторитета...»
(В 1917 г. общественная работа в Комиссариате по
делам печати вновь временно объединит их, однако
различие творческого и личностного темперамента и
поведения не позволит им дружески сблизиться и в те
годы. «Холод какой-то вокруг Валерия Яковлевича,—
вспоминает слова Толстого о Брюсове той поры сов-
ременница.— Даже физический, могильный какой-
то!»)
...Однако пройдет совсем немного времени, и отно-
шение Толстого не только к Брюсову, но и к столь же-
ланному для молодого поэта «Обществу свободной
эстетики» резко переменится: уже в 1910 г. он крити-
чески отзовется о поэзии «подбрюсовского толка», в
которой так мало, по его словам, «настоящей красоты,
таинственной грусти», а в дневнике за 1913 г. появится
30
запись явно иронического толка: «В «Эстетике» я пред-
седательствовал, речи Б. Валеро. Художник с бород-
кой и подергивающимся ртом. Другой юноша в бархат-
ной блузе. Третий — улыбающийся уродец». Здесь что
ни характеристика, то образ: «Б. Валеро» — явный на-
мек на переводческую, с французского, деятельность
Брюсова...
Вместе с тем то обстоятельство, что люди, с кото-
рыми так удачно начали складываться литературно-
дружеские отношения, живут (или часто бывают) в
Москве, послужило, можно предположить, дополни-
тельным стимулом к переезду сюда Толстого. Уезжая
весной 1912 г. из Петербурга в Коктебель к Волошину,
Толстой уже знал, что обратно на жительство в сто-
лицу он не возвратится: вопрос о переезде в Москву
был им окончательно решен. 18 мая 1912 г. Волошин
писал К. В. Кандаурову в Москву: «В Коктебель на
все лето приехали Толстые и на зиму переселяются в
Москву. Я очень рад этому. Мы с ним пишем вместе
это лето большую комедию из современной жизни
(литературной)».
Глава 2
«На свете ничего нет
лучше Москвы»
1912—1914 гг.
(Новинский бульвар, дом кн. С. А. Щербатова, 101)
Решение о переезде в Москву на постоянное жи-
тельство возникло у Толстого еще в 1911 г.
«В Москву жена и я действительно собирались,—
писал Толстой Брюсову осенью 1911 г.,— но ребенок и
нанятая еще с весны квартира помешали нам дви-
нуться.
В декабре же я наверное попаду в Москву и наде-
юсь Вас видеть. Да и вообще в Москву, в Москву! Бог
с ним, с Петербургом. Третьего дня, например, у Куп-
рина было с Л. Андреевым столкновение, да такое, что
Андреев остался едва жив. Скоро, должно быть, у нас
будут ходить в толедских кольчугах под платьем и
вооруженные...»
Конечно, не только внешние обстоятельства лите-
ратурной жизни Петербурга способствовали решению
Толстого расстаться с этим городом, как, впрочем, и
не исключительное «стремление бежать из среды, ду-
шившей и отравлявшей творчество» (как о том гово-
рится в литературе о писателе). Потому что, устрем-
ляясь в Москву, Толстой надеялся встретить в ней всю
ту же литературную среду, с которой была связана
начальная пора его творческой жизни, прошедшая в
Петербурге. Он прекрасно знал о намерении своих
ближайших друзей переехать на постоянное житель-
ство в Москву: в его письмах 1910—1911 гг. часто
встречаются суждения, свидетельствующие о постепен-
ном вызревании и его собственного желания осущест-
вить подобное намерение.
«Говорят, что в Москву приехал Волошин,— пишет
Толстой Брюсову,— если Вы увидите его, напомните,
пожалуйста, обо мне».
32
«Я слышал, Ваше здоровье было нехорошо этой
весной и тревожился,— замечает Толстой в другом
письме поэту.— Надеюсь увидеть Вас зимой в Мо-
скве».
«Правда ли, что Вяч. Иванов переезжает в Моск-
ву?» — спрашивает он своего московского друга
Г. И. Чулкова несколько позднее.
И наконец, поздравляя своих московских друзей
Кандауровых с новым, 1912 годом, Толстой уже гово-
рит: «Милые друзья, Аня и Костя, с праздником! Пью
здоровье Москвы, и да провалится Петербург к чер-
ту— скучный и вялый и неврастенический город...»
Реально осуществить свое намерение о переезде в
Москву Толстому удалось лишь осенью 1912 г. «В Мо-
скву мы поехали потому, что еще весной, по желанию
Алексея Николаевича, было принято решение уехать
из Петербурга,— вспоминала С. И. Дымшиц.— Мо-
сква, старинный русский город, была Толстому милее,
чем чиновная столица. Он считал, что в «московской
тиши» сумеет еще больше и продуктивнее работать...»
Литературная среда и в Петербурге, и в Москве ос-
тавалась та же, что и раньше (может быть, лишь рас-
ширилась за счет включения в нее новых имен), ме-
нялся сам Толстой.
«1910 и 1911 годы я мучительно пытаюсь уловить
ток современности,— пишет он в цитированной авто-
биографии 1916 г.,— это мне не удается, я вновь воз-
вращаюсь к прошлому — роман «Хромой барин»... На-
ступает полное, казалось, истощение. Я решаюсь пере-
ехать в Москву.
Летом 1912 года пишу первую пьесу, неудачную,
после нее сейчас же вторую, «Насильники», она идет
в имп. Малом театре...»
Обстоятельства творческой жизни, коротко обозна-
ченные здесь, можно охарактеризовать таким поняти-
ем, как творческий кризис. Это состояние напряжен-
ных творческих поисков продлится у писателя вплоть
до начала первой мировой войны, когда Толстой, при-
званный на войну в качестве журналиста, впервые уви-
дит, как он напишет впоследствии, «подлинную жизнь»
и «русский народ». Попыткой выйти из этого состоя-
ния, найти какие-то новые творческие импульсы и было
вызвано, очевидно, решение писателя о переезде в Мо-
скву.
33
В деловом плане оно осуществлялось исподволь:
Толстой отказывается от сотрудничества с петербург-
ским издательством «Шиповник», издававшим произ-
ведения писателей преимущественно декадентского
направления (здесь вышли два тома Собрания сочине-
ний и самого Толстого), и пытается установить дело-
вые отношения с московским издательством К. Ф. Не-
красова (сам издатель жил в Ярославле).
В письмах К. Ф. Некрасову он не раз говорит о сво-
ем желании порвать отношения с «Шиповником» и из-
давать свои сочинения в Москве. «Хочу верить, что в
нынешнем году,— пишет он издателю в октябре
1912 г.,— на моих книжках будет стоять Ваша фами-
лия».
Еще большую настойчивость проявляет писатель в
переносе редакции «Издательского товарищества писа-
телей», организованного при участии Толстого в Пе-
тербурге, в Москву (в литературу оно вышло под на-
званием «Московское издательское товарищество пи-
сателей»). «Поэтому я настаиваю,— писал Толстой од-
ному из организаторов «Товарищества» Н. С. Клестову
(Ангарскому),— как подписавший устав товарищест-
ва, перенести контору и редакцию в Москву, выбрать
штатным редактором В. В. Вересаева, выбрать заве-
дующим издательством Вас, оставив М. В. Аверьянова
представителем издательства в Петербурге».
Интерес Толстого к этому издательству демократи-
ческой ориентации и активное участие в его работе
способствовали значительному расширению круга его
литературных знакомств, включению в него ряда писа-
телей, так или иначе связанных с горьковским «Зна-
нием», а отношения Толстого с А. Серафимовичем,
И. Буниным, Н. Телешовым, И. Шмелевым, Б. Зайце-
вым и другими членами «Московского товарищества»
очень скоро перерастут в дружбу.
Еще живя в Петербурге, он передает роман «Хро-
мой барин» для печатания «Московскому издательско-
му товариществу писателей», активно общается с дея-
телями этого издательства (М. В. Аверьяновым,
Н. С. Клестовым, В. В. Вересаевым и другими), неод-
нократно бывает там (издательство находилось на Ни-
китском бульваре, теперь Суворовском, д. 10, кв. 5),
принимает участие в организации журнала при изда-
34
тельстве; здесь же несколько позднее выходят и Сочи-
нения А. Н. Толстого (тома 3—10).
Начиная с 1910 г. в разных письмах Толстого (на-
пример, к Брюсову) проскальзывают суждения, свиде-
тельствующие о новом, глубоко захватившем его ув-
лечении — интересе к театру; он мечтает об обновлении
современной сцены, говорит о необходимости появле-
ния пьес, возвышающих человека, рисующих перед
ним какие-то невиданные, поистине космические гори-
зонты (именно поэтому он приветствует пьесу
В. Я. Брюсова «Земля»), Тогда же, как можно пред-
положить, Толстой всерьез задумывается и о своих
собственных возможностях в новой, открывшейся пе-
ред ним области творчества (его первые драматурги-
ческие опыты относятся еще к 1906—1907 гг.). Изве-
стно, что в 1912 г., находясь в Коктебеле, он делает
попытку написания совместно с М. Волошиным пье-
сы— попытка не удается, и в том же году Толстой
создает свою первую пьесу, «День Ряполовского», ко-
торая также оказывается неудачной.
«В августе 1912 года я привез в Москву пьесу под
названием «День Ряполовского» — первый драматиче-
ский опыт. <...> Я отдал читать ее Владимиру Ивано-
вичу Немировичу-Данченко в полной уверенности, что
Художественному театру только этой пьесы не хвата-
ет...» Пьеса была отвергнута, и, как пишет Толстой в
цитированной статье «Моя первая пьеса», «на другой
день после беседы с Владимиром Ивановичем я вниз
головой бухнулся в мутную пучину новой пьесы...».
Так начался новый период в жизни и творчестве
Толстого.
В Коктебеле, в доме М. Волошина, Толстой позна-
комился со многими из тех деятелей культуры, с кото-
рыми судьба сведет его позднее в Москве. Среди них
Константин Васильевич Кандауров, театральный ху-
дожник, работавший декоратором в московском Ма-
лом театре, личность во многих отношениях примеча-
тельная, о котором тепло вспоминают многие совре-
менники (М. Волошин, М. Цветаева).
«Кандаурова я встретила в Москве у Эфронов,—
свидетельствует А. И. Цветаева,— помню его веселым,
смеющимся, яркие глаза, рыжеватая бородка...» Да и
сам А. Толстой не раз вспоминал позднее этого заме-
чательного и чудаковатого человека, в общении с ко-
35
торым прошли его первые московские дни, связанные
с театром.
«Помог мне мой друг, Константин Васильевич Кан-
дауров, который с незапамятных времен заведовал в
Малом театре солнцем и луной, грозой и бурей,— рас-
сказывал, в несколько ироническом стиле, Толстой о
своих первых шагах на театральном поприще.— Всех
в театре — директора, актеров, режиссеров и рабочих
на сцене — он считал превосходнейшими людьми и
страшными чудаками. Когда он замечал в ком-нибудь
чудачество, то начинал любить этого человека, от ду-
ши потешался и оказывал ему тысячи услуг.
На этом основании мы с ним очень подружились...»
Кандауров и его жена Анна Владимировна стали
близкими друзьями Толстого в Москве (их имена и
«рассказы Кости» очень часто встречаются в дневни-
ке Толстого на 1913 год), а их племянница Маргарита
Кандаурова, артистка балета Большого театра, вскоре
станет предметом нового большого увлечения Тол-
стого.
В доме Кандаурова на Большой Дмитровке (теперь
Пушкинская ул., д. 9; постройка XIX в., сохранилась)
и устроилась на жительство семья Толстого, приехав в
сентябре 1912 г. в Москву. Вскоре с помощью Канда-
уровых, как вспоминает Дымшиц, Толстые подыскали
себе квартиру «в новоотстроенном особняке на Новин-
ском бульваре, доме 101, принадлежащем князю
С. А. Щербатову». (Дом был построен в 1913 г. по про-
екту архитектора А. И. Таманяна; он сохраняется в на-
ше время как памятник архитектуры начала века; это
огромное, даже по нынешним представлениям, но
изящное и строгое здание бледно-розовой окраски
можно увидеть и сейчас — это дом И по ул. Чайков-
ского.) Так у Толстого появился первый собственный
адрес в Москве; до 1915 г. он сохранялся на его мо-
сковских письмах, отпечатанный типографским спосо-
бом.
«Как в Петербурге, так и в Москве творческая
жизнь Алексея Николаевича шла размеренно и точ-
но,— вспоминает об этом периоде С. И. Дымшиц,—
вставал он в девять часов утра. После завтрака шел
гулять. Ровно в двенадцать часов дня, вооружив-
шись кофейником с крепким черным кофе, он уходил
в свой кабинет...
36
Это была комната, оклеенная синими обоями, на
стенах — гравюры. Мебель красного дерева: неболь-
шой диванчик, столик, несколько кресел. Одна стена
была целиком занята книгами. Недалеко от окна стоял
дубовый пульт, перед ним высокий табурет. За этим
пультом до шести часов дня ежедневно работал Алек-
сей Николаевич. Точно в шесть часов он заканчивал
дневную работу и появлялся в столовой».
Этот образ жизни Толстого дополняется интересной
характеристикой И. А. Бунина: «Переселившись в Мо-
скву и нанявши квартиру на Новинском бульваре, в
доме князя Щербатова, он в этой квартире повесил
несколько старых, черных портретов каких-то важных
стариков и с притворной небрежностью бормотал го-
стям: «Да, все фамильный хлам»,— а мне опять со сме-
хом: «Купил на толкучке у Сухаревой башни!»
Очерк Бунина «Третий Толстой» (написан в
1949 г.), из которого приведены эти слова, содержит,
как известно, не совсем объективную характеристику
Толстого по причине многолетних сложных отношений
писателей друг к другу. Но свидетельства его о мо-
сковской жизни Толстого представляют для нас осо-
бый интерес, поскольку сделаны они точной, худож-
нически выверенной рукой. К тому же эти свидетель-
ства— еще один штрих к литературным отношениям
Толстого московского периода, значительно расширя-
ющий и обогащающий общую картину его литератур-
ных связей и интересов. Во всяком случае, можно не
сомневаться, что Бунин, признанный великолепный
мастер русской прозы, был одной из таких внутренне
притягательных для Толстого фигур: недаром, только
что переехав в Москву, один из первых визитов он на-
нес именно Бунину — об этом мы знаем из тех же его
воспоминаний о Толстом:
«Но вот однажды Толстой неожиданно нанес нам
визит в той московской гостинице (это гостиница
«Столица», Арбат, д. 4.— Авт.), где мы останавлива-
лись, вместе с молодой черноглазой женщиной типа
восточных красавиц, Соней Дымшиц... Дымшиц была
одета изящно и просто, а Толстой каким-то странным
важным барином из провинции: в цилиндре и в огром-
ной медвежьей шубе. Я встретил их с любезностью, по-
добающей случаю...
— Очень рад возобновлению нашего знакомства
37
(они познакомились еще в 1908—1909 гг., в редакции
московского журнала «Северное сияние», где Бунин
«редактировал беллетристику».— Авт.), входите, пожа-
луйста, снимайте свою великолепную шубу...
И он небрежно пробормотал в ответ:
— Да, наследственная, остатки прежней роскоши,
как говорится...
И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной
довольно скорого нашего приятельства: граф был че-
ловек ума насмешливого, юмористического, наделен-
ный чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал,
вероятно, мою невольную улыбку и сразу сообразил,
что я не из тех, кого можно дурачить. К тому же он
быстро дружился с подходящими ему людьми и по-
тому после двух, трех следующих встреч со мной уже
смеялся, крякал над своей шубой, признавался мне:
— Я эту наследственность за грош купил по слу-
чаю... А ведь какое барское впечатление производит
на всех!»
Как замечательны эти воспоминания: в них целый
образ Толстого, и всего лишь через одну деталь вне-
шнего облика. Но обратим сейчас внимание и на то,
как разнится внешнее поведение Толстого в описании
Бунина сравнительно с тем, каким оно было всего три-
четыре года назад, по приведенным выше свидетельст-
вам других современников писателя. Или, может быть,
не разнится: в характере Толстого, наверное, всегда
это было — отменный артистизм, способность к пере-
воплощению,— а просто не было схвачено попервона-
чалу менее наблюдательными, чем Бунин, собеседни-
ками Толстого...
И еще очень важная деталь в воспоминаниях Бу-
нина: стремление Толстого расширить круг литератур-
ного общения за счет «подходящих», как сказал Бу-
нин (в другом, правда, смысле, чем мы здесь говорим),
людей: ведь «подходящими» для него оказываются в
этот период такие разные писатели, как Бунин и даже
Горький...
Расширение круга литературно-творческого обще-
ния Толстого осуществлялось в эти годы по разным на-
правлениям: в него попадали не только писатели про-
фессионально-демократической ориентации и не толь-
ко наиболее крупные фигуры литературного движения,
такие, как Бунин и Горький,— Толстой сам заинтересо-
38
ванно и пристально следил за литературной ситуацией
в Москве и вовлекал в нее только что вступающих на
литературное поприще молодых писателей. Так, боль-
шим открытием для него, которым он поспешил поде-
литься с друзьями и знакомыми литераторами, был
поэт Н. Клюев. Уже 16 октября 1912 г. Толстой писал
К. Ф. Некрасову, что «вчера и сегодня... слушал поэта
Н. Клюева»: «Его стихи больше, чем талантливы. Есть
вещи по высоте и выражению вдохновенные, нельзя
их слушать без волнения. <...> Клюев совершенно
необыкновенный человек, черт знает, какие сокровища
есть у нас». Такая высокая оценка незнакомого ему
поэта сопровождалась в письме издателю просьбой из-
дать «хороший томик... его божественных стихов» (что,
кстати сказать, было принято во внимание К. Ф. Нек-
расовым, выпустившим в 1913 г. сборник стихов Клю-
ева «Лесные были»). Слушание стихов Клюева, о ко-
тором Толстой сообщал в письме К. Ф. Некрасову,
происходило, скорее всего, в «Обществе свободной эс-
тетики»: в воспоминаниях современников (например,
И. Н. Розанова) сохранились свидетельства о выступ-
лениях Клюева в «Обществе». Впечатление Толстого
от стихов поэта было настолько значительным, что он
и позднее не оставлял случая отметить встречи с по-
этом: так, в дневниковой записи 4 ноября 1913 г. он
вновь пометил как значительный факт, который не
должен забыться: «Клюев».
Можно предположить, что отношения Толстого с
поэтом приобрели в дальнейшем весьма дружеский ха-
рактер: в воспоминаниях Н. В. Крандиевской сохра-
нилось описание одной из встреч, весной 1917 г., в мо-
сковском доме Толстого на Малой Молчановке; эта
встреча с Клюевым была тем более замечательна, что
в ней участвовал С. Есенин...
Вообще удивительная вещь, эти самые первые от-
клики Толстого на события и факты его московской
жизни: многие записи в его дневнике, касающиеся ха-
рактеристик отдельных людей, с которыми его сводила
судьба в Москве, независимо от их занятий (будь то
владельцы литературных салонов или деятели теат-
ра— ив тех, и в других Толстой, заметим, известный
писатель и начинающий драматург, был весьма заин-
тересован),— эти характеристики носят в основном
иронический характер. И лишь иногда, в исключитель-
39
ных, можно сказать, случаях, интонация дневниковых
записей Толстого становится не только прямо оценоч-
ной, строгой и серьезной (как в записи о Клюеве), но
даже и патетической.
«13 февраля (1913 г.— Авт.) видел Павлову,— за-
писывает Толстой в дневнике.— Она танцевала лебедя
и мотылька. Это величайшая красота, вошедшая в мою
жизнь» .
Общения, встречи с московской культурной средой
становились настоятельно необходимы Толстому, они
отвечали складу его натуры, характеру творческой ра-
боты; многие из них продолжали старые петербург-
ские связи, как, например, с писателем Георгием Ива-
новичем Чулковым, который вслед за Толстым пере-
ехал на постоянное жительство в Москву,— в его доме
на Смоленском бульваре (д. 8, кв. 2) часто бывал
Толстой в 1915—1917 гг. Или с Александром Семено-
вичем Ященко (в дружеских кругах его называли
Сандро), знаменитым петербургским философом, по-
следователем Вл. Соловьева, писателем и юристом,
который хотя и не стал московским жителем, но часто
бывал в те годы в Москве, останавливался в доме сво-
их родственников в Скатертном переулке (д. 9), где так-
же не раз бывал Толстой. (Позднее оба оказались в
эмиграции, встречались, переписывались, мечтали о
возвращении домой; хотя расхождение общественной
позиции и тогда давало о себе знать, а после возвра-
щения Толстого на родину и вовсе стало очевидным.
В дневнике Толстого на 1932 г. появится запись, под-
водящая черту их отношениям: «Ященко проворонил
Россию. А Россия обошлась без него»...)
Старые дружеские связи обогащались новым содер-
жанием, обретали глубину, человеческую и профессио-
нальную завершенность. Почтительное отношение к
писателю Алексею Михайловичу Ремизову, которое
мы можем почувствовать в цитированных выше выска-
зываниях о нем в письмах Волошину 1908—1909 гг., в
новый период жизни Толстого, ставший периодом
творческой зрелости, обогащается интонацией друже-
ского, человечески заинтересованного понимания: Тол-
стой, укрепившийся на московском литературном
Олимпе, помогает писателю в издательских делах, а во
время приездов Ремизова из Петербурга в Москву ча-
сто встречается с ним. «В Москву мы приехали в на-
40
чале сентября,— пишет Толстой Ремизову в 1916 г.,—
и пошли разыскивать Вас на Кречетниковский, но не
застали — вы уже отбыли, как сказал какой-то непри-
ветливый мущина у ворот, в Питер...»
Кратковременное знакомство с Мариной Цветае-
вой, происшедшее во время посещений Толстым Мо-
сквы в 1910—1911 гг., переходит в московский период
его жизни в постоянное дружеское общение. Марина
Ивановна Цветаева со своей семьей проживала в
1913—1922 гг., до отъезда за границу, на Арбате, в до-
ме 6 по Борисоглебскому переулку (теперь ул. Писем-
ского). Мемуаристы, и в первую очередь сам Толстой,
в своих дневниковых записях свидетельствуют о ча-
стых встречах писателей, происходивших как в доме
Марины Цветаевой, так и в разных других местах: в
доме М. А. Волошина (Ржевский пер., д. 7), Р. М. Хин-
Гольдовской (Большой Николопесковский, д. 3/30), на
заседаниях «Общества свободной эстетики», наконец,
несколько позднее, в доме самого Толстого, на Малой
Молчановке, дом 8, где в одной из комнат на седьмом
этаже проживали сестры С. Я. Эфрона Вера и Лиля
Эфрон, а в соседней комнате, там же, знаменитая в их
среде Пра, Елена Оттобальдовна Волошина, мать Во-
лошина; квартира 19 в этом доме, которую занимал
Толстой с семьей, находилась на пятом этаже...
«У Марины Цветаевой,— записывает Толстой в сво-
ем дневнике зимой 1913 г.— Блины. Толкающиеся го-
сти. Узкая комната наверху. Вонючая лампочка. Сти-
хи Макса о Лиле. Чтение стихов Марины с Асей».
Среди записей этого периода — рассказы о разного
рода мистификациях, столь свойственных культурной
«богеме» той поры, например, рассказ «о том, как Ма-
рина вдруг вскочила и принялась клянчить в две-
рях»...
«Наши друзья приводили с собой своих друзей, и
каким-то чудом мы все усаживались за одним узким,
длинным столом»,— вспоминает актриса Мария Ива-
новна Гринева, в 1914—1915 гг. проживавшая в доме
на Малой Молчановке, в одной из комнат по соседству
с сестрами Эфрон. Ее рассказ изобилует живописными
деталями:
«С одной стороны вдоль стола служил диваном ог-
ромный сундук, покрытый мягким, ярким, цветастым
ковром изделья поморов. С другой стороны — два сту-
41
ла, табуретка и старое уютное кресло для нашей лю-
бимой Пра. На столе всегда стояло огромное блюдо с
винегретом. Раздавались новые звонки, приходили ста-
рые и новые друзья, и чаще всех приходили Марина
с Сережей. Бывали у нас поэты, актеры, музыканты,
художники. Всегда не хватало стульев. Мы бежали за
ними в свои комнаты, боясь пропустить чью-нибудь
интересную новость или остроумную шутку...» В этот
своеобразный литературный клуб часто поднимался со
своего пятого этажа Толстой. «Он приходил всегда «на
минуту»,— продолжает свой рассказ мемуаристка,—
но быстро заражался общим весельем, начинал удачно
каламбурить, всегда по-своему озоровать, забывал, за-
чем пришел, и вдруг спохватывался: «А, ну вас! Меня
работа ждет! До свиданья!» И тут же убегал. Звали
мы его Алехан.
Однажды, поднявшись к нам на 7-й этаж, он тихо
спросил Веру:
— Обормоты все дома?
— Алехан! — засмеялась Вера.— Как Вам не стыд-
но называть нас так?
— Почему стыдно? — удивился он.— Я весь ваш
обормотник очень люблю.
С тех пор нас многие стали звать обормотами, а на-
шу квартиру «обормотником».
Эти общения были естественной, так сказать, сре-
дой обитания его жизни: не вписываясь в нее по ка-
ким-то внутренним — думается, в первую очередь твор-
ческим— законам, он вместе с тем отдавал ей немало
времени, сил, душевной энергии. «Толстые — хотя и
тесно с ними («обормотником».— Авт.) дружат, но уже
понемножечку «отодвигаются» от этого кочевого табо-
ра и стремятся занять более солидное положение,— за-
мечает наблюдательная современница, Хин-Гольдов-
ская, рассказывая об одной из литературных встреч,
18 февраля 1913 г., в ее доме.— Как зрелище, вся эта
компания забавна чрезвычайно».
Наиболее значимым для Толстого было, однако, чи-
сто литературное общение с этой средой; можно пред-
положить, что его заинтересовали стихи Марины Цве-
таевой, ее манера исполнения их: в дневнике писателя
не раз встречаются упоминания на эту тему. «Вечер
у Комиссаржевских,— записывает он 13 марта 1913 г.—
Марина и сестра, два цыпленка». Речь идет, очевидно,
42
о популярном дуэте сестер, выступавшем с чтением
стихов Марины на литературных вечерах, в москов-
ских домах и художественных салонах. «Марина и Ася
вдвоем читают Маринины стихи,— читаем мы в цити-
рованных выше воспоминаниях Хин-Гольдовской о
встрече в ее доме.— Стройные, хорошенькие, в старин-
ных платьях, с детскими личиками, детскими нежными
голосами, с детским взглядом, по-детски, нараспев,
они читают, стоя рядышком у столика, чистые, трога-
тельные, милые стихи... Ужасно странное впечатление!
Какое-то далекое-далекое, забытое, не нынешнее,
словно на миг мелькнувшее во сне прошлое, которое
сейчас-сейчас исчезнет...»
Анастасия Цветаева тоже вспоминала позднее о
впечатлении, которое производило на слушателей их
вдохновенное, искреннее чтение необычных стихов Ма-
рины.
Был замок розовый, как зимняя заря,
Как мир — большой, как ветер — древний,
Мы были дочери почти царя,
Почти царевны...
Но был и другой пласт литературно-творческого
общения Толстого.
«В Москве наши знакомства,— вспоминает
С. И. Дымшиц,— пополнились рядом людей, никакого
отношения к искусству не имевших, но пытавшихся на
него влиять и красоваться в его лучах. Это были бур-
жуазные меценаты...»
Действительно, Толстой в эти годы стал частым
посетителем салона Евфимии Павловны Носовой:
«...салон ее был известен тем, что «мирискусники»
Сомов, Добужинский и другие расписывали в нем
стены и потолки...» (ее дом находился на Введенской
площади; теперь пл. Журавлева, д. 1; сохранился). Са-
лон Генриэтты Леопольдовны Гиршман: ее «салон был
поизысканнее. Висели портреты, написанные с хозяйки
и ее мужа Серовым» (дом находился на Мясницком —
теперь Кировском — проезде, д. 6; не сохранился). Са-
лон Маргариты Кирилловны Морозовой: «Здесь гос-
подствовали англоманские вкусы, все было по-буржу-
азному деловито» (она владела несколькими домами
в Москве, чаще всего приемы устраивались в ее доме
у Никитских ворот). «Князь Сергей Александрович
Щербатов (тот, у которого Толстой нанимал квартиру
43
на Новинском бульваре) был не только меценат, но
немного художник. Дом его (на Новинском бульваре,
д. 103; теперь — ул. Чайковского, д. 13; сохранился)
был обставлен и украшен с изысканным вкусом, ли-
шенным противного купеческого снобизма, столь ха-
рактерного для салонов других меценатов».
«Дом Сергея Ивановича Щукина (Большой Зна-
менский пер.; теперь ул. Грицевец, д. 8; не сохранил-
ся), известного собирателя произведений новейшей за-
падной живописи, остался у меня в памяти,— продол-
жает С. И. Дымшиц,— благодаря тому, что здесь мы
получили однажды незабываемое музыкальное насла-
ждение. Невысокий человек с большими пушистыми
усами, с необыкновенным блеском глаз сел за рояль и
мгновенно овладел небольшой, напряженно слушавшей
его аудиторией. Это был Скрябин».
К этим свидетельствам С. И. Дымшиц стоит доба-
вить, что не только Толстой охотно бывал в этих до-
мах, но и что его весьма охотно в них принимали: он
пользовался там своеобразной популярностью, был
своего рода знаменитостью...
«В дореволюционной Москве,— вспоминал писа-
тель Л. В. Никулин,— в кругу молодых литераторов
Алексея Николаевича любили за то, что, несмотря на
титул, он был удивительно прост в обращении, благо-
желателен, добродушен. Демократизм, непринужден-
ность Алексея Николаевича, его простота в обращении
многих несколько удивляли...
В его голосе, в манере разговора, в раскатистом
смехе угадывалась талантливая, широкая натура хоро-
шего русского человека. Его признали даже в солид-
ном «профессорском» органе, «Русских ведомостях»
(газете, выходившей в Москве, в которой Толстой со-
трудничал с начала первой мировой войны.— Авт.),—
впрочем, это нисколько ему не льстило. Алексея Ни-
колаевича с нетерпением ждали в литературных круж-
ках, или, как их тогда называли, литературных сало-
нах...»
Можно сказать, что не было в те годы хоть сколько-
нибудь причастного к литературе человека, который
так или иначе не отреагировал бы на появление Тол-
стого как на восходящую «звезду» на небосклоне рус-
ской литературы, «нового Толстого». Именно так оце-
нивались первые выступления молодого писателя
44
Горьким, А. В. Амфитеатровым и другими известны-
ми писателями.
Рассказывая о более близких ей встречах с Бло-
ком, поэтесса Елизавета Юрьевна Кузьмина-Каравае-
ва (в дальнейшем известная участница французского
Сопротивления в годы второй мировой войны) вспо-
минает, как об одном из событий в своей жизни, о
встречах с Толстым осенью 1913 г.: «Месяца через пол-
тора после приезда (в Москву.— Авт.) встречаю слу-
чайно на улице первую петербургскую знакомую, Со-
фью Исааковну Толстую. Она с мужем тоже перееха-
ла в Москву, живут близко от меня, на Зубовском
бульваре. Зовет к себе. Вскоре опять, 26 ноября, мы
вместе с Толстым у Вяч. Иванова на Смоленском...»
Воспоминания Е. Ю. Кузьминой-Караваевой созда-
вались много лет спустя после описываемых ею собы-
тий, отчего произошли некоторые незначительные, но
весьма характерные неточности: Толстой жил в это
время в доме на Новинском бульваре, а автор воспо-
минаний— в другом месте: казенная квартира ее мужа
полковника Д. В. Караваева находилась в Лефортове
(Кадетский плац, теперь Краснокурсантская площадь;
дом сохранился), а вот спустя годы все это казалось
расположенным весьма «близко». Поэт Вячеслав Ива-
нов проживал в это время не на Смоленском, а на Зу-
бовском бульваре, в доме 25. Здесь часто бывал Тол-
стой, о чем сохранились многочисленные записи в его
дневнике на 1913 г. ...
«Вчера обедали Толстые и Волошин,— записывает
8 января 1913 г. в своем дневнике близкая к литера-
турным кругам современница Р. М. Хин-Гольдовская
(она жила на Арбате, в доме 3/30, на углу Арбата и
Большого Николопесковского пер.; теперь ул. Вахтан-
гова; дом сохранился).— Просидели у нас до 12 ча-
сов. Толстые мне понравились, особенно он. Большой,
толстый, прекрасная голова, умное, совсем гладкое
лицо, молодое, с каким-то детским, упрямо-лукавым
выражением. Длинные волосы на косой пробор (мог-
ли бы быть покороче). Одет вообще с нынешней «пре-
тенциозностью»... И все-таки милый, простой, не «гени-
альничает»... Он совсем прост, свободен, смеется, ост-
рит, горячится, мучается в теоретических форнитурах
Макса (М. А. Волошина), желает с 5-ю молодыми
драматургами учиться, как надо писать пьесы...»
45
Подобное ощущение ожидания взлета, открытия
таланта было у многих современников Толстого, встре-
чавшихся с ним в первые годы его пребывания в Моск-
ве; даже весьма критически настроенный к нему
В. И. Немирович-Данченко, отказавшийся взять пьесу
начинающего драматурга в свой театр, замечает в од-
ном из писем лета 1912 г.:
«Сам он (т. е. Толстой.— Авт.) производит впечат-
ление любопытное. Молодой. Лет 30. Полный блондин.
Типа европейского. Цилиндр, цветной смокинговый
жилет, черная визитка. Работает много. Каждый день
непременно несколько часов пишет. Говорит без ин-
тереса, скучно.
Пьесу, вероятно, не возьму. Но упустить его не хо-
чется. Все думается, что он может что-то написать вы-
дающееся...»
Конечно, все это свидетельства внешнего, так ска-
зать, ряда. Но они в совокупности дают нам некото-
рое представление о литературно-творческом общении
Толстого с Москвой, приоткрывая и какие-то грани
внутренней, духовно-творческой жизни писателя. Тем
более что многие из этих свидетельств мы можем со-
поставить с характеристиками самого Толстого, за-
печатленными в его дневниковых записях того же пе-
риода.
«Заседание Философского кружка у Морозовой,—
читаем мы в дневнике Толстого на 1913 г.— Назади в
восточной комнате хихикающие молодые люди рассе-
лись по дорогим креслам. Крестьянин, который выти-
рал глаза платком — болели. Молчаливые попы — не
угадаешь: нравится им или нет.
Председатель, который качал головой в сторону
лектора и улыбался, издали походило, что он строил
ему рожи».
«Вечер у Высоцких. Миллиоти (жевал губами). Ря-
бушинский. Змейка. Бледный хозяин. Стол, под конец
покрытый сеткой серпантина».
«У Лосевой. Вспомнить освещение, как сидели ху-
дожники в глубоких креслах, как читал Тастевен. При-
шел Макс, сел к столу, глаз не было видно, блестело
одно пенсне».
«Детали к вечеру у Лосевой.
Крымов — большое веснушчатое лицо с тяжелой
нижней челюстью, голубые ясные глаза и моложавый
р°т-	46
Кожебаткин — лицо простое, скрытое отчасти за
пенсне, добродушная улыбка. К сюртуку коричневые
панталоны.
Миллиоти — приподнятые плечи, лицо такое акку-
ратное— боится его сморщить, хотя у рта уже нажиты
морщины...»
«На «Эстетике» Генриэтта Гиршман сидела обхва-
тив колено. Рядом с ней Лосева, точно только что вы-
лезла из перины».
Дневниковые записи Толстого первых лет жизни в
Москве можно продолжать еще долго. Но и приведен-
ных достаточно, чтобы понять их общую ироническую,
критическую направленность (о чем уже мы упоми-
нали). Но не только это. Мемуаристы, знакомые,
друзья Толстого и близкие ему люди обращают внима-
ние на внешний рисунок поведения писателя, на про-
явления его самовольно взятой на себя «роли» (по ед-
кому замечанию Бунина), не догадываясь об огром-
ной внутренней работе художника, совершающейся на
их глазах...
Все то привлекает внимание Толстого, что содержит
творческий интерес или дает творческий импульс. В са-
мый напряженный момент жизни, отплывая в апреле
1919 г. на пароходе «Кавказ» из Одессы во Францию,
он вдруг совершенно, казалось бы, не к месту, неожи-
данно делает в своем дневнике такую запись: «Не за-
быть описать постановку пьесы Кузмина у Носовой».
Зачем ему понадобилась сейчас пьеса Кузмина? Можем
только предположить, что художественное впечатле-
ние, испытанное Толстым от нашумевшей постановки
пьесы Кузмина «Венецианские безумцы» в салоне Но-
совой в феврале 1915 г. (а именно о ней, скорее всего,
идет здесь речь), служит для него творческим импуль-
сом к «спасению» — стремлению отойти от непонят-
ной для него, взвихренной, сумбурной жизни, которое
он вскоре попытается осуществить на творческом уров-
не в пьесе «Любовь — книга золотая» и в повести
«Граф Калиостро», но эта попытка оказывается для
него не вполне удачной...
Что было все-таки главным в жизни Толстого в пер-
вые годы пребывания в Москве? Конечно, творческая
работа, то направление ее, которое было связано у пи-
сателя с занятиями драматургией.
После неудачного дебюта с пьесой «День Ряполов-
47
ского», которую сразу отверг руководитель Художест-
венного театра, Толстой продолжал работать над дра-
матургическими замыслами, не оставлял попытки про-
должить отношения с этим театром. Осенью — зимой
1912/13 г. он не раз встречался с Вл. И. Немировичем-
Данченко, в доме у режиссера (он жил тогда на Боль-
шой Никитской, теперь ул. Герцена, в доме Немчино-
ва), а также и в самом театре. 25 ноября 1912 г. Тол-
стой записывает в дневнике: «Был у Немировича-Дан-
ченко. Дождался. Пришел сам, повторил слово в сло-
во то, с теми же выражениями, что говорил осенью...»
Или в другом месте: «Я читал пьесу у Немировича...»
Однако отношения с МХТом у Толстого не складыва-
лись: отвергнув пьесу «День Ряполовского», Вл. И. Не-
мирович-Данченко не принял к постановке и следую-
щую пьесу Толстого, написанную специально для это-
го театра,— «Дуэль», которую автор после критики
Немировича-Данченко уничтожил; не подошла театру
и третья пьеса Толстого — «Выстрел» («Кукушкины
слезы»)... Впрочем, сам автор в течение всего этого
времени был настроен весьма оптимистично. «Все
время работал над новой комедией для Художествен-
ного театра (речь идет о пьесе «Дуэль».— Авт.),—
писал он отчиму, А. А. Вострому, 9 марта 1913 г.— но
пьеса вышла неудачной в отношении сценичном, я ее
уничтожил и этой весной начинаю другую. Отноше-
ния с Художественным театром у меня установились
довольно прочные, они ссужают меня деньгами и, я ду-
маю, в сезоне 13/14 г. поставят комедию».
Увы, этого не произошло, и в дальнейшем, как за-
мечает биограф писателя Ю. А. Крестинский, Толстой
не предлагал своих новых пьес театру, они шли на
других московских сценах. В конце жизни писателя
была принята к постановке во МХТе его пьеса «Иван
Грозный», но увидеть спектакль, премьера которого
состоялась в феврале 1946 г., ему уже не пришлось...
Неудача во МХТе, однако, не сломила молодого
драматурга. Тем более что он сразу же получил и
одобрение и поддержку в другом московском театре —
Малом.
Будучи еще раньше знаком с руководителем Мало-
го театра Александром Ивановичем Южиным-Сумба-
товым, Толстой вскоре по приезде в Москву встретил-
ся с ним. «Я пошел читать пьесу («Лентяй») к нему
48
на дом (А. И. Южин-Сумбатов проживал тогда в доме
по Большому Палашевскому переулку, д. 5; теперь
Южинский переулок), вспоминал Толстой о своих пер-
вых театральных встречах в Москве.— Александр Ива-
нович слушал сначала серьезно и несколько торжест-
венно, потом начал ужасно смеяться. Он сказал, что
комедия ему нравится и он будет ее ставить. <...>Мое
название «Лентяй» он не одобрил, и мы совместно при-
думали новое название — «Насильники»... Пьеса была
принята... Репетиции начались с сентября 1912 г.».
Премьера спектакля, назначенная на февраль сле-
дующего года, из-за болезни актрисы Ольги Осиповны
Садовской, игравшей главную роль, была отложена и
состоялась лишь 30 сентября 1913 г. Спектакль при-
влек большое внимание московской публики... Так
Толстой вступил в новый, оказавшийся для него при-
тягательным мир театра.
«К первым дням войны я отношу начало моей те-
атральной работы как драматурга,— писал Толстой
в последней своей автобиографии.— До этого—-в
1913 году — я написал и поставил в московском Ма-
лом театре комедию «Насильники»... Она вызвала
страстную реакцию части зрителей и вскоре была за-
прещена директором императорских театров.
С четырнадцатого по семнадцатый год я написал и
поставил пять пьес: «Выстрел», «Нечистая сила», «Ка-
сатка», «Ракета», «Горький цвет».
Писатель вернулся в них к своей прошлой теме —
теме Заволжья, дополнив ее, как он писал, «струйкой
современности». И хотя он настойчиво искал в те годы
«ток современности», осознать его художнически писа-
телю пока не удавалось: не случайно трагедия «Гека-
та» («Опасный путь») на другую тему, по его собст-
венным словам: «Мировая война, нравственный распад
человечества и моральная идея — убийство, как по-
следнее испытание на пути к освобождению»,— так и
остается неоконченной...
«Драматическое искусство страшно захватило
меня и я (что самое главное) чувствую в нем больше
сил, чем в писании романа»,— писал Толстой А. А. Во-
строму в январе 1913 г.
Драматургия — это целая большая тема в творче-
ской жизни Толстого, пришедшаяся на пору его мо-
сковской жизни. Первые пьесы Толстого были не
49
только написаны в Москве, но и впервые поставлены
на сценах московских театров: «Насильники» —
30 сентября 1913 г. в Малом театре; «Кукушкины сле-
зы», под заголовком «Выстрел»,— на сцене московско-
го Театра К. Н. Незлобина 20 октября 1914 г. (театр
находился на Театральной площади). В том же теат-
ре состоялась и постановка пьесы в новой редакции,
под заглавием «Кукушкины слезы», в январе 1918 г.;
«Касатка» — премьера в Московском драматическом
театре (бывш. Корша) 12 декабря 1916 г. (находился
в бывшем Петровском пер.— ныне ул. Москвина); «Ра-
кета»— написана для Московского драматического
театра, но поставлена там не была; 16 января 1917 г.
состоялась постановка ее на сцене Малого театра;
«Горький цвет» — премьера в Московском драматиче-
ском театре 2 сентября 1917 г. (Каретный ряд, сад
«Эрмитаж»)...
Однако не только писание пьес и устройство их в
театры захватило Толстого: можно сказать, что его за-
хватил самый мир театра, мир сцены, общение с дея-
телями театра в более широком смысле; его москов-
ский дневник полон упоминаний о знакомствах и
встречах с Вл. И. Немировичем-Данченко, К. С. Ста-
ниславским, А. И. Южиным-Сумбатовым, Б. Е. Пла-
тоном и многими другими театральными деятелями.
Театральный мир стал интересен писателю не столько
с литературно-практической, так сказать, точки зре-
ния, но как предмет его исследовательского, художни-
ческого внимания.
«Не забыть об особом настроении на сцене посреди
декораций, во время антракта на генеральной все воз-
буждены немного, ходят парами то с тем, то с тем,—
записывает Толстой в дневнике летом 1913 г.— Гово-
рят повышенно, берут за плечи, за талию; плотники
стоят молча и неподвижно между декорациями, бега-
ет режиссер.
После окончания разъезжаются, сговариваются,
иные исчезают, внезапно заняв «десятку».
А перед театром уже толпа, текучая и живая, солн-
це на западе, блестят лужи, сильный влажный ветер».
Здесь тонко подмечен контраст театра, «выдум-
ки» — и реальной жизни, «влажного ветра» (любимый
толстовский образ: влажный — значит, живой, плодо-
носный), воссоздана целая картина жизни.
50
...1914 год принес большие перемены в личной и
творческой судьбе Толстого. Жизнь в доме на Новин-
ском бульваре подошла к концу; отношения с
С. И. Дымшиц, давшие трещину еще до отъезда в Мо-
скву, привели к разрыву. «Соня отправила тебе два
письма,— писал Толстой в августе 1914 г. М. Л. Тур-
геневой, находившейся в отъезде в своем имении Ку-
ликовичи, на Волыни.— Мы с ней расстались друзья-
ми. Квартиру я бросаю, нанял уже себе меньшую,
где буду жить один». Это квартира в Кривоарбатском
переулке (д. 3, кв. 11), где Толстой прожил всего не-
сколько месяцев. В адресных книгах Москвы указан
еще один адрес Толстого 1914 г.— Савеловский пере-
улок, 15 (теперь Савельевский), однако у нас нет све-
дений о проживании его в этом доме. В декабре 1914 г.
Толстой вступил в гражданский брак с Наталией Ва-
сильевной Крандиевской. Дом, в котором она останав-
ливалась в Москве, приезжая из Петербурга, находил-
ся в Хлебном переулке, недалеко от Арбата (д. 1;
сохранился); в нем проживали ее родители — отец Ва-
силий Афанасьевич Крандиевский, известный книж-
ный издатель, и мать Анастасия Романовна Кранди-
евская, писательница. Вскоре, как пишет в своих вос-
поминаниях Н. В. Крандиевская, она подготовила
квартиру для своей новой семьи, куда она с сыном от
первого брака (Ф. Ф. Волькенштейном) и Толстой,
вернувшийся с Кавказского фронта, и переехали в
феврале 1915 г.
Так у Толстого появился в Москве новый адрес.
Глава 3
«Роднее, милее Молчановки
ничего нет»
1915—1918 гг.
(Малая Молчановка, д. 8, кв. 19)
Этот большой, даже по теперешним временам, се-
миэтажный дом стоит и сейчас на одной из самых ти-
хих улиц Москвы. Со стороны фасада дом смотрит на
шумную магистраль проспекта Калинина, а за ним —
Арбат и его многочисленные, давно воспетые в лите-
ратуре переулки, дальше — Кремль. С противополож-
ной стороны дом упирается «взглядом» в Никитские
ворота и Тверской бульвар, а далее — в улицу Горь-
кого. У входа в дом стоят небольшие каменные извая-
ния— два льва, сейчас пообтершиеся от времени, сдви-
нутые со своих мест, но, как, очевидно, и прежде, со-
хранившие доброе, домашнее выражение морд и позы.
Над входом в здание выгравирована дата —MCMXIV,
год застройки дома, но львы пришли сюда явно из
прошлого века, так они похожи своей «нестрашно-
стью» на своих братьев, находящихся и сейчас у вхо-
да в некоторые старинные московские здания, напри-
мер, Музея Революции на улице Горького (бывшее
здание Английского клуба на Тверской улице). Львы
на Малой Молчановке замечательны еще и тем, что
они запечатлеются в сознании Толстого как удивитель-
ная и характерная деталь отошедшего быта, возникнут
на страницах его сатирической повести о современно-
сти («Похождения Невзорова, или Ибикус»): «Дом
был с колоннами и даже с двумя львами на кирпичных
столбах; Семен Иванович нет-нет да и поглядывал на
них: «Собственные львы, неужто возможно?»
«В Москве мы жили на Малой Молчановке, в боль-
шом семиэтажном доме (редкость для тогдашней Мо-
сквы),— вспоминает Ф. Ф. Волькенштейн (Крандиев-
ский).— Это был новый дом, построенный в начале
52
первой мировой войны. Мы занимали квартиру из семи
комнат с огромными окнами, из которых были видны
Воробьевы горы. С нашего углового балкончика на пя-
том этаже мы переговаривались с длинным балконом
третьего этажа, где стояли друг против друга два шез-
лонга... Я теперь часто прохожу мимо этого дома. За
свою более чем шестидесятилетнюю жизнь он пооблез,
у одного из львов отломана лапа, дом состарился вме-
сте с нами и потерял свой парадный вид...»
Но какое-то своеобразное очарование этого дома
все же сохранилось и сегодня: так и представляешь се-
бе, что откроются парадные двери, и выбежит из них
стайка молодых актрис, или степенно пройдет при-
сяжный поверенный, или заспешит в суету московской
жизни вечно занятый, молодой, в расцвете своих жиз-
ненных и творческих сил писатель... «Милая Малая
Молчановка! Милый дом 8! — ностальгически восклик-
нет позднее одна из этих актрис, Мария Ивановна
Гринева, проживавшая в этом доме, чьи воспомина-
ния мы уже здесь цитировали.— Семь этажей. Тяже-
лые входные двери, а справа и слева у них по огром-
ному льву. Мы, три актрисы Камерного театра, Вера,
Лена и я, усталые после спектакля, входим в подъезд.
Мягко, пружинисто идем по ковровой дорожке к лиф-
ту. Поднимаемся до последнего, седьмого этажа...»
Далее она подробно расскажет о других обитателях
дома: кроме В. Я. Эфрон, о чем упоминалось, в одно
время с Толстым здесь проживала ее сестра Лиля
Эфрон, Е. О. Волошина (Пра — мать М. Волошина),
профессор Борис Александрович Грифцов («...читал у
нас на курсах Халютиной историю искусств»,— уточ-
няет автор воспоминаний), известная актриса Нина
Быстренина и другие.
Потом жители этого дома и близлежащих арбат-
ских переулков так или иначе возникнут в художест-
венном сознании Толстого, при всей индивидуальности
их личных человеческих судеб внимательный взор пи-
сателя сумеет обнаружить в них и нечто общее, объе-
диняющее, за каждодневным и суетным бытового су-
ществования выявить какой-то высший всечеловече-
ский, бытийный смысл.
«Катю, портниху, не знали? Очень хорошая была
портниха и брала недорого. А уж наговорит, бывало,
во время примерки, пока с булавками во рту ползает
53
по полу,— прикладывает, одергивает,— узнаете все,
что случилось захватывающего на Малой Молчанов-
ке...» Мы отчетливо слышим новую интонацию в тол-
стовском повествовании о Москве, изменившуюся по
сравнению с недавним элегически спокойным описа-
нием. И новые герои появляются в его произведени-
ях— портниха Катя, «простая душа» (в одноименном
рассказе), присяжный поверенный Василий Петрович
(в рассказе «Милосердия!»), неожиданно и помимо
своей воли вовлеченные в исторический процесс и вме-
сте с тем не отделимые от него...
Вы входите в дом, поднимаетесь по ступенькам к
лифту, расположенному в просторном холле, и подни-
маетесь на пятый этаж, в квартиру 19. Блеск холла
сейчас во многом утрачен, ковров и зеркальных окон в
нем, конечно, нет. Да и планировка квартиры Толсто-
го сейчас изменена, и на сегодняшний взгляд она уже
не кажется такой просторной, какой воспринималась
ее первыми жильцами. Но одно в этом доме осталось
неизменным и примечательным: маленький, всего на
одного-двух человек, изящный и прочный балкон, с
чугунной витой решеткой, выходящий в сторону Арба-
та, с которого была видна «вся Москва». Это и есть
тот балкон, на котором Толстой провел многие дни и
часы в февральские и октябрьские дни 1917 г., наблю-
дая бурлящую внизу, огромную и непонятную для не-
го жизнь...
«Вечер. Москва с балкона. Над всем городом мгла
опустившихся испарений. Полосы света на куполе
храма Христа Спасителя»,— записывает Толстой в
дневнике летом 1915 г.
«Весной на балконе 7-этажного дома. Закат, ды-
мы, вдали в тумане огромное здание с круглой, мер-
цающей стеклами, крышей. Тишина. Тучи. Запах лист-
вы...»— из записей 1916 г.
«Смотрели с балкона — Кремль, башни, колоколь-
ни, громада дворца с плоским куполом и шпилем... На
колокольне Ивана Великого засияло солнце, тучи раз-
дались над городом... Ближе красные прямоугольни-
ки домов, крыши. Весь город полон автомобилей. Не-
громко щелкают выстрелы, и вдруг рычит пулемет.
На Молчановке — в госпиталь из автомобиля вы-
несли юнкера, держа в сидячем положении, за ним
пронесли сапог» — вот такие реалии жизни запечат-
54
леваются в дневнике Толстого 28 октября 1917 г.: чи-
татель конечно же обратит внимание на то, как резко
меняется тональность изложения события да и содер-
жание самих характеристик...
Когда мы с вами проходим сегодня по этому ти-
хому переулку (известному, пожалуй, современному
москвичу другой достопримечательностью — мемори-
альным Музеем М. Ю. Лермонтова, открытым недавно
по соседству с толстовским домом), тихость и непри-
метность которого особенно бросаются в глаза по
контрасту с шумным, официальным и ничего не гово-
рящим сердцу и уму проспектом Калинина,— то нам
как-то трудно представить эту улицу (улочку) Малая
Молчановка в качестве эпицентра больших историче-
ских событий, какой она оказалась в бурные дни
1917 г. Впрочем, эти события будут восприниматься
нами как большие и значительные благодаря глубоко-
му художественному изображению их в произведениях
Толстого...
Чтобы завершить экскурсию по дому, отметим еще
одну достопримечательность, в какой-то мере символи-
ческую: речь идет о внутреннем дворике дома 8, су-
ществующем и сейчас, так или иначе возникающем во
многих произведениях писателя. «Ночью на дворе. Мо-
розец. Большие, ясные звезды. Стояли с Берлинским
(присяжным поверенным С. М. Берлинским, прожи-
вавшим в этом доме.— Авт.) у дров и говорили о тан-
го, оккультных книгах, войне и социальной революции.
Загоралась жаркая перестрелка на Поварской и Ар-
бате. Изредка бухало орудие. Ревел снаряд...» — эта
дневниковая запись сделана Толстым вечером 31 ок-
тября 1917 г.
«Дежурил в сумерки на дворе,— записывает Тол-
стой 29 октября 1917 г. (Дежурил — это значит по ре-
шению домового комитета, созданного в те дни, «охра-
нял» свой дом от нападения грабителей, воров, разбой-
ников.— Авт.)—Все время над головой пели пули.
Когда громыхала пушка — поднимались стаи ворон.
В звуки выстрелов вдруг влился мягкий колокольный
звон. И на минуту все затихло. Точно весь город при-
слушался— звонят к вечерне. Ночью дежурил там же.
За домом, что на Поварской, мерцало зарево. Ходив-
ший со мной коммерсант пугался кошек и пятился от
пуль».
55
Потом еще не раз нам встретятся записи в днев-
нике о «дежурствах» во дворе дома, о долгих мучи-
тельных разговорах, сомнениях и надеждах.
А в статье, написанной Толстым в те дни и напеча-
танной в московской газете «Луч правды» (1917, № 1,
ноябрь), будет подробно рассказано о содержании
этих «дворовых» разговоров и наблюдений, в которых
выкристаллизовывалась, получала эстетическую фор-
му и позиция писателя в отношении к происходящим
в стране событиям. Углубление национально-патри-
отического чувства, осознание неразрывной связи со
своей родиной и ответственность за ее будущее, кото-
рыми было проникнуто это и другие выступления Тол-
стого той поры, найдут воплощение в художественном
творчестве писателя; позиция, выраженная в извест-
ных словах: «Октябрьская революция дала мне как
художнику все»,— имела своим истоком и те трагиче-
ские и трудные дни 1917-го...
«Мы, русские люди, много лет, думаю, не меньше
трех поколений, жили у себя в России, как на постоя-
лом дворе,— говорит собеседник (вымышленный или
реальный?) автора.— Немило нам было ни отечество,
ни обычай родной, ни прошлое. Даже слово — роди-
на— признавалось всеми подгнившим, с душком, от-
давало не то охранным отделением, не то опричниной.
Настоящий русский, сознающий себя, человек должен
быть мировым гражданином, отечество его земля, а
Россия — лишь случайное место рождения, говорили
мы. <...> Нет, не она наша возлюбленная, а какая-то
будущая родина, та, которую мы выдумаем, подожди-
те, дайте срок. И за границу-то ездили только затем,
чтобы там хоть глазком посмотреть, а какова, мол,
будет, примерно, наша Россия, если города в ней по-
строить на немецкий манер, а дороги на француз-
ский и если народ наш либо перевоспитать заново, а
то, еще лучше, вместо него какой-нибудь другой по-
садить, скажем, голландский — вот была бы родина
так родина, Россия — всем странам страна...
А в России, тем временем, шло свое тихое, забро-
шенное житьишко... почесывался, кряхтел русский на-
род, покинутый всеми, затерянный в необъятных про-
сторах земли...
И вот теперь пришел страшный час встречи. Не
из-за облаков пришла наша возлюбленная, родина. Не
56
в венце свобод. Не в чистых одеждах. А поднялась вот
здесь от земли, рядом с нами.
Отскочили. В ужасе отпрянули мы. Что это? Кто
эта страшная и дикая, с одеждой в земле, с руками в
крови и ранах, с искаженным мукой, безумным лицом?
Я не знаю тебя! Я не звал тебя. Кто ты?
Я твоя родина!»
Точно ли о том беседовали жители дома 8 по Ма-
лой Молчановке, или все это привиделось в разгоря-
ченной фантазии писателя—не будем гадать, предо-
ставив свободу выбора и сопереживания в этих раз-
думьях и себе и читателю... К тому же мы сейчас и не
могли бы установить точно, с кем конкретно беседо-
вал Толстой во дворе своего дома в те страшные и
тревожные дни; ведь помимо упоминавшихся выше
жильцов его в нем по адресной книге Москвы числи-
лись и другие, нам неизвестные люди. Вот сравнитель-
но недавно (в 1964 г.) журналист Владимир Швейцер
тоже поделился своими воспоминаниями о встречах с
А. Толстым в те дни:
«Мы долго шагали по темному маленькому двори-
ку. В небе не было ни одной звезды. Где-то недалеко
постреливали, должно быть, у Никитских ворот. Шла
одна из ночей Московского вооруженного восстания
1917 года.
Первой жертвой гражданской войны в нашем пе-
реулке был один из каменных львов, охранявших с
улицы парадный подъезд нашего дома. Шальной пу-
лей лев был ранен в ухо, из каменной завитой гривы
сочилась известка...
В дворике на Молчановке чавкал под ногами жид-
кий осенний снег. <...> Где-то, может быть, в Замо-
скворечье, бухали пушки...»
Остановитесь, читатель, возле этого дома, в нем
все-таки есть тайна, художественная, во всяком уж
случае, точно... Толстой однажды назвал дом Воло-
шина в Коктебеле — теперь знаменитый, запечатлен-
ный в стихах «Дом поэта» — кораблем. Таким кораб-
лем, выстоявшим в мощных волнах времени, остался и
дом на Малой Молчановке, в котором А. Толстой жил
в 1917 г. Но вернемся к началу молчановского сюжета:
что же предшествовало переселению Толстого сюда,
какие личные и общественно-литературные обстоятель-
ства способствовали этому?
57
Ранней весной 1914 г. Толстой переехал, как уже
говорилось, из дома на Новинском бульваре в нанятую
им квартиру в Кривоарбатском переулке. Он проживал
в ней один (в одном из писем К. В. Кандаурову из Ко-
ктебеля он просит передать Пелагее — очевидно, при-
слуге,— чтобы она заклеила окна на зиму в его холо-
стяцкой квартире), в доме царил беспорядок: в упо-
минавшемся рассказе «Для чего идет снег», в котором
много автобиографического, неуютная и нехарактер-
ная для Толстого обстановка его жизни описана до-
статочно подробно и не без иронии:
«Николай Иванович проснулся поздно в малень-
кой спальне. На зеленых обоях лежал снежный свет.
Снег медленно падал за трехстворчатым окном. <...>
Книги, рукописи, начатые листы, окурки и пепел
завалили весь стол. Страшно было подсесть, не толь-
ко работать в таком хаосе...»
Потом Николаю Ивановичу (образ, в котором от-
разились черты личности и жизненной ситуации са-
мого Толстого) «пришлось лезть в трамвай, ехать на
Петровку обедать». И хотя реальная героиня этого
рассказа, будущая жена Толстого Н. В. Крандиевская,
проживала в Москве у родителей в Хлебном переулке
(то, что речь идет здесь именно о ней, бесспорно. «Про-
чти в сегодняшнем номере «Русских ведомостей» за
27 сентября (1915 г.) мой рассказ о начале нашей люб-
ви, и ты поймешь — какой силой мы связаны»,— писал
А. Н. Толстой М. Л. Тургеневой), местом действия в
рассказе является не Хлебный переулок, не Кривоар-
батский, а столь любимая писателем Малая Молча-
новка: «Все так же мягко опускался d неба на землю
крупный снег. Но только в сумерки Николай Ивано-
вич решился пойти на Молчановку и позвонить в тре-
тьем этаже налево... Стало ясно — на улице делать
нечего, у себя дома сидеть невозможно... Он перешел
улицу, сел на сугроб и принялся глядеть на тускло ос-
вещенное окно в третьем этаже. У Николы на Курьих
Ножках благовестили к вечерне...» Конечно, чита-
тель обратит внимание на то, что в описании Москвы
вновь присутствуют типичные толстовские детали:
снег, тихие сумерки, сугробы на улице, маленькая цер-
ковь. Вот последняя деталь московской городской сре-
ды тоже весьма характерна для толстовского образа
Москвы, мы не раз встретимся с нею в произведениях
58
писателя. «Вывески у Кати не было, жила она на Ма-
лой Молчановке, в низку, на углу, против Николы на
Курьих Ножках, когда войдете в ворота — направо ее
дверь...». Рассказ «Простая душа», в котором речь идет
о больших исторических событиях 1917 г. и их прелом-
лении в судьбе «маленького человека» (в данном слу-
чае— портнихи Кати) содержит ту же деталь москов-
ской городской архитектуры; интересно, что первона-
чально в рукописи Толстой написал здесь «против
церкви Николы на Курьих Ножках», а потом слово
«церкви» убрал: ведь всякому москвичу (тогдашнему)
ясно же, о каком «Николе» идет речь... В произведе-
ниях Толстого той поры возникает своеобразный ху-
дожественный «микроклимат», который, как уже го-
ворилось, сводится конкретно-географически к Малой
Молчановке и ее жителям. Надо сказать, что этот рай-
он привлекал внимание не только Толстого; описание
этих мест мы встретим, например, у И. А. Бунина
(проживавшего в те годы на Поварской ул., 26), в том
числе, например, и упоминание у него же церкви Ни-
колы на Курьих Ножках, замечательной своей мо-
сковской уютностью, тихостью, незаметностью... Эта
небольшая старинная церковь, получившая свое на-
звание вследствие особенностей своего архитектурно-
го строения — она стояла на высоких пнях срубленных
здесь же деревьев,— находилась на Большой Молча-
новке, между Борисоглебским и Большим Ржевским
переулками; в 1930-е гг. она была снесена, как и дру-
гие достопримечательности этих мест, также фигури-
рующие и у Толстого, и у Бунина,— церковь Бориса и
Глеба на Поварской улице, церковь Ржевской богома-
тери на углу Ржевского переулка и др.
Известие о начале первой мировой войны Толстой
встретил, возвращаясь из Коктебеля в Москву: «На
Харьковском вокзале (теперь Киевский.— Авт.) был
знаменитый борщ,— рассказывал Толстой в одной из
статей того врмени.— Весь поезд весело устремился в
зал I класса. Но вместо борща ждало известие о мо-
билизации. На переполненном, гудящем вокзале про-
давалась летучка «листок в четверку» с неслыханным,
жутким жирным заголовком: «Мобилизация!» Собы-
тие, изменившее нормальный ход развития страны,
государства, не только затронуло, но решительно пе-
ревернуло личную и творческую судьбу писателя.
59
«Милый папочка, сейчас я вновь вернулся в Моск-
ву и сижу здесь, жду, когда пустят в действующую
армию. Немирович-Данченко, Брюсов, Куприн и я си-
дим и ждем. До времени, пока весь наш фронт четы-
рехмиллионной армии не вступит в бой, корреспон-
дентов пускать не будут... Сейчас все интересы, вся
жизнь замерла, томлюсь в Москве бесконечно и очень
страдаю, потому что ко всему я люблю очень странную
и таинственную девушку, которая никогда не будет
моей женой. (Речь идет о Маргарите Павловне Кан-
дауровой, молодой балерине Большого театра, пле-
мяннице Кандаурова.— Авт.)
Я работаю в «Русских ведомостях», никогда не
думал, что стану журналистом, буду писать патриоти-
ческие статьи. Так меняются времена»,— пишет он от-
чиму в начале августа 1914 г.
В творческой работе Толстого впервые открывается
новая область — публицистическая: как корреспон-
дент газеты «Русские ведомости» писатель выезжает
на фронт, пишет статьи о событиях на фронте (из-
вестные циклы — «По Волыни», «По Галиции», «На
Кавказе»); в группе русских журналистов в 1916 г.
посещает Англию, результатом чего был цикл пре-
красных статей «В гостях у англичан».
Нет необходимости здесь подробно рассказывать о
содержании этих выступлений писателя; скажем толь-
ко, что война была воспринята Толстым как тяжелое
испытание народа, вставшего на защиту своего оте-
чества. В критике у нас долго преобладала упрекаю-
щая писателя интонация за то, что он что-то не понял,
ошибся и т. д. в оценке событий той поры; сейчас пред-
взятость подобных оценок творчества Толстого стано-
вится нам все более очевидной, время и последующие
величайшие испытания в жизни народа подтвердили
созидательный смысл патриотического поведения пи-
сателя... «Народ пошел воевать не для славы, не из-за
ненависти, а за общее дело, которому настал час,—
писал Толстой в статье «Отечество»,— словно вся Рос-
сия стала одним хозяйством, приспело время жатвы, и
все, взяв серпы, пошли жать...»
Публицистическая работа усиливает социальную
направленность его творчества, расширяет горизонты
его работы. Статьи Толстого полны наблюдений над
происходящим в стране, он отмечает в настроениях
60
различных слоев общества проявления социальной и
политической активности. «Я приехал на фронт из Мо-
сквы, из тыла, истерзанный разговорами о том, что
Россия вообще кончается, что нельзя продохнуть от
грабежей и спекуляции, общество измызгано, все про-
дано и предано»,— говорится в одной из статей Тол-
стого того периода, характерно озаглавленной «Из
дневника на 1917 год».
В творческом же плане эта работа позволила пи-
сателю впервые прикоснуться к реальной жизни. «Мне,
наконец, открывается то, что я так долго искал,— дух
времени»,— скажет он в те дни. Причем современная
жизнь воспринималась художником отнюдь не только
в конкретном и сиюминутном наполнении, в жанре не-
посредственного публицистического отклика на собы-
тие— он стремится осознать время в глубоком фило-
софском плане: «Таинственный, космический дух ми-
ровой войны перекинулся на Москву»,— записывает
Толстой в те дни. В таких подходах рождалась худо-
жественная тема его знаменитой трилогии...
«Война и женитьба на Наталии Васильевне Кран-
диевской были рубежом моей жизни и моего творчест-
ва,— напишет Толстой в позднейшей автобиографии.—
Я ушел от литературных кружков к жизни, к страда-
нию, к страстям и коснулся жизни. Моя жена дала
мне знание русской женщины».
Два события поставлены рядом: война и женитьба
на Н. В. Крандиевской. Поэтому и о втором из них
необходимо хотя бы коротко рассказать здесь, тем бо-
лее, как это часто бывает в жизни, в личной теме пе-
реплелись и жизненно-биографические линии судьбы,
и интересующий нас ее московский сюжет.
Знакомство Толстого с Н. В. Крандиевской про-
изошло в Москве, в рождественские дни 1913 г., в до-
ме поэта Казимира Балтрушайтиса. Балтрушайтис
был женат на М. И. Оловянишниковой, проживавшей
в Москве в собственном доме (Покровка, д. 10; те-
перь ул. Чернышевского). «На этот раз в гостиной у
Балтрушайтиса,— вспоминала много лет спустя
Н. В. Крандиевская,— «скорпионы» были представле-
ны немногочисленно, но достаточно веско: Поляковым
Сергеем Александровичем (жизненной опорой книго-
издательства «Скорпион»), Высоцким (чайным), вла-
дельцем знаменитого сапуновского букета, и коллек-
61
ционером Гиршманом. Писатели и художники подоб-
раны были из числа тех, кто группировался вокруг
издательства «Скорпион». Пожалуй, только один Тол-
стой не был вынянчен в этой колыбели, что, впрочем,
нисколько его не стесняло; казалось, он всюду чувст-
вовал себя дома...»
Далее в тех же воспоминаниях подробно расска-
зано о многих незабываемых деталях, нюансах того
прекрасного вечера, перевернувшего их жизнь.
«Мы разговаривали долго и так свободно, как буд-
то знали друг друга давным-давно,— продолжает
Н. В. Крандиевская.— Многое можно было недогова-
ривать, так легко доходило от одного к другому то, что
хотелось сказать. От зажженной елки в гостиной было
золотисто-сумрачно и уютно. Все обходили нас, слов-
но сговорились не мешать...
Проходя мимо елки, Толстой снял золоченый орех
и сунул его в мою бисерную сумочку.
— Если это положить под подушку, приснится хо-
роший сон.
— Положу,— сказала я.
Когда я проснулась на другой день, мне подали
пакет, только что принесенный посыльным. Я развер-
нула его. Это была книга Толстого «За синими река-
ми» с надписью на первой странице:
Не робость, нет, но произнесть
Иное не покорны губы,
Когда такая нежность есть,
Что слово — символ только грубый.
Я долго перечитывала эти четыре строчки, стараясь
и боясь их понять, потом нащупала под подушкой зо-
лотой орешек — уж не он ли наколдовал все это?»
Цитировать или пересказывать этот поэтический
рассказ (а Н. В. Крандиевская была к тому же дей-
ствительно поэтессой, автором трех стихотворных
сборников) нет никакой возможности; отошлем чита-
теля к страницам ее воспоминаний и предоставим сло-
во самому Толстому, который в ту пору был счаст-
лив, может быть, единственный раз в своей жизни
счастлив по-настоящему. Сохранилось огромное коли-
чество писем Толстого к Н. В. Крандиевской, и все
они, во всяком случае письма начальной поры их сов-
62
местной жизни, были пронизаны настроением счастья:
«Моя нежная Наташа, весь день сегодня — как сон,
томительный и радостный. <...> Я хочу радости и
счастья, дай мне их, а я твой весь. <...> Наташа, пой-
ми— это счастье. Нужно сознавать каждое мгнове-
ние— это счастье. Оно не померкнет и не может ни-
когда померкнуть, потому что любовь между мной и
тобой вся в движении, она на единственном, только
одном, пути, которому нет конца, все же другие — воз-
вращаются к своему началу».
«Московский» рассказ Толстого «Для чего идет
снег», в котором, как уже упоминалось, художествен-
но воспроизведена история этой любви, завершается
неожиданно: его сюжет обрывается как бы на полу-
слове — почувствовав неизбежность зародившегося
чувства, герои расстаются; и в этой незавершенности,
недосказанности сюжета заключен не только глубокий
художественный смысл, но, на наш взгляд, и по-чело-
вечески оправданный, сдержанный и целомудренный...
Как бы то ни было, Толстой вступил в 1917 г. в со-
стоянии большой творческой и жизненной активности
и большого духовного подъема. Он много ездил в это
время по стране, как служащий Всероссийского зем-
ского союза, писал пьесы и ставил их на московских
сценах: в январе 1916 г. состоялась премьера спектак-
ля по пьесе Толстого «Нечистая сила» в Театре Кор-
ша в Москве, имевшая большой успех; в декабре того
же года — премьера «Касатки» в московском Театре
К. Незлобина, в начале 1917 г.— премьера «Ракеты» в
Малом театре с Е. С. Жихаревой в главной роли. Мно-
го сил заняла у него пьеса «Горький цвет». «Я отлич-
но помню момент ее написания,— вспоминал позднее
Толстой.— Я жил тогда под Москвой и бродил по ов-
рагам, заросшим березой, придумывая сюжет». Ее
много раз читали и обсуждали — на квартире у ре-
жиссера Ю. С. Озаровского на Тверской улице (в до-
ме, в котором сейчас находится Музей Н. А. Остров-
ского), наконец, пьеса была поставлена тогда же на
сцене Театра Корша. По предложению этого театра
Толстой взялся в декабре 1917 г. переделать для по-
становки трагедию немецкого писателя К. Бюхнера
«Смерть Дантона», в которой обратился, как он сам
писал, «к историческим материалам, своим наблюде-
ниям и переживаниям нашей революции», однако при-
63
сутствовать на премьере (в сентябре 1918 г.) ему не
пришлось — к тому времени он уже покинул Москву...
С восторгом и воодушевлением встретил Толстой из-
вестие о Февральской революции, принял участие в
демонстрации на Тверской улице 1 и 12 марта 1917 г.
12, 13, 14 августа 1917 г. присутствовал на московском
Государственном совещании Временного правительст-
ва (обо всем этом он тогда же рассказал в своих
статьях). Начал активно заниматься общественно-по-
литической работой. Недавно нам удалось найти удиви-
тельные документы той поры: «Удостоверение Времен-
ного правительства», от «марта 29 дня 1917 г. № 539»,
подписанное «комиссаром по г. Москве Н. Кошки-
ным», в котором «гражданин граф А. Н. Толстой»
уведомлялся в том, что «в заседании Исполнительно-
го комитета московских общественных организаций от
27-го сего марта» он назначался «комиссаром по ре-
гистрации печати». Как вспоминает Н. В. Крандиев-
ская, Толстой весьма активно взялся за это дело; вме-
сте с В. Я. Брюсовым, Г. А. Рачинским, историком
В. В. Каллашем «они разбирали какие-то архивы».
Брюсов придавал большое значение этой работе (в
дневнике на 1917 г. он отметил работу в комиссариате
вместе с Толстым как одно из событий своей жизни),
и главное содержание ее заключалось не в разборке
архивов, но собирании их. Все три члена этого комис-
сариата были людьми высококультурными, понимав-
шими исторический смысл своей деятельности. Она
заключалась в собирании всей печатной продукции,
появлявшейся в Москве в те дни, как-то: книг, газет,
брошюр, прокламаций, воззваний, афиш и т. д.— в од-
ном месте, «так как они представляют огромный ин-
терес для культурной истории и непременно должны
быть собираемы в государственных и общественных
книгохранилищах,— говорилось в официальном обра-
щении комиссариата.— Экземпляры должны быть до-
ставляемы по адресу комиссариата: Малый Кисельный
пер., дом Франка, кв. 4». Может быть, во многом бла-
годаря этой бескорыстной и благородной деятельности
мы имеем сейчас возможность прикоснуться ко мно-
гим документам своей недавней истории...
Надо сказать, что этот общественно-политический
настрой не изменил Толстому и после ноябрьских
событий 1917 г.— зимой 1917/18 г. писатель активно
64
участвовал в работе Кинематографического коми-
тета...
Формы общественной деятельности Толстого были
в ту пору чрезвычайно многообразны: стоит упомянуть
еще о его активной работе в Клубе московских писа-
телей, заседания которого проходили сначала в редак-
ции журнала «Бюллетени литературы и жизни», в до-
ме В. А. Крандиевского,— Хлебный переулок, дом 1, а
затем были перенесены в Художественный театр (но-
вая сцена) в Камергерском проезде (теперь проезд
Художественного театра). Это был центр интеллекту-
альной жизни Москвы тех дней, здесь обсуждались
такие проблемы, как «Судьба культурных ценно-
стей в политическом строительстве жизни» (доклад
Г. А. Рачинского 27 апреля 1917 г.), «Будущий строй
России и художественная культура» (доклад Андрея
Белого 4 мая 1917 г.), «Революция и культура» (до-
клады его же 21 и 28 мая 1917 г.) и т. д.
Высок был накал как внешнелитературной, так и
внутренней жизни писателя. «Странная жизнь,— за-
писывает он в своем дневнике в первые дни 1918 г.,—
восстания, убийства, борьба за власть, декреты, голод,
война, а жизнь простая, ежедневная идет, как шла,—
ходят в театры, интересуются искусством, читают лек-
ции, собираются, устраивают выпивки, танцы, ездят
ряжеными — наперекор всему, и в этом несокрушимая
сила жизни, которая все поглотит и сделает все так,
как надлежит быть».
Современники вспоминают об этих встречах; на-
верное, они были им необходимы, в какой-то степени
облегчали каждодневность и объясняли ее.
«Зимой 1917/18 года мы часто бывали у С. Г. Ка-
ра-Мурзы, верного и бескорыстного друга писателей,—
вспоминает И. Г. Эренбург,— там мы ужинали, чита-
ли стихи, говорили о судьбе искусства. Возвращались
мы поздно ночью ватагой. Кара-Мурза жил на Чистых
Прудах, а мы — кто на Поварской, кто на Пречистен-
ке, кто в переулках Арбата. Алексей Николаевич за-
бавлял нас нелепыми анекдотами и вдруг останавли-
вался среди сугробов — вспоминая строку стихов то
Есенина, то Н. В. Крандиевской, то Веры Инбер».
И в который раз мы убеждаемся, что, как ни ценны
подобные воспоминания, они не открывают, не могут
открыть нам всего Толстого, всю глубину его внутрен-
65
ней духовной жизни. Значительно больше в этом плане
нам дадут первичные впечатления писателя, зафик-
сированные в его дневниках, и его художественное
Слово.
«Стоял ноябрь тысяча девятьсот семнадцатого года,
холодный, страшный. За мутноватыми стеклами не-
охотно падал редкий снег. Крыши, покатые, длинные,
крутые, устланные белым снегом, во множестве уходи-
ли до мглистой полоски Воробьевых гор...»
«Он опять остановился у окна. Вдалеке в большом
доме светом заката пылали, точно полные углей, мно-
жество стекол. Два купола Христа Спасителя протя-
нули над городом два гладких луча...»
«На Арбате было людно, шумно. Шли и шли с
Брянского вокзала, кучками и в одиночку, бородатые
солдаты, согнутые под тяжестью самодельных сун-
дучков и котомок...»
Откуда эти почти документальные, точные зарисов-
ки Москвы 1917 г.? Разве не очевиден здесь ракурс
жизненных наблюдений, столь полно, с хроникальной
дотошностью воспроизведенных Толстым в одном из
первых художественных откликов на события 1917 г.—
рассказе с символическим названием, столь понятно
звучащим сейчас, в конце века,— «Милосердия!».
И разве не предчувствуем мы здесь масштаб будущих
художественных открытий, глубину исторического по-
знания действительности?
Впервые пробуждается в эти годы у Толстого инте-
рес к русской истории. Позднее писатель неоднократ-
но назовет конкретный биографический факт, которым
был вызван этот интерес: историк В. В. Каллаш по-
знакомил его с архивами, с актами Тайной канцелярии
и Преображенского приказа, так называемыми дела-
ми «Слово и Дело». По свидетельству Н. В. Кранди-
евской, «у изголовья тахты, на которой Толстой спал,
лежала на столике книга профессора Новомбергского
«Слово и Дело» (пыточные записи, сделанные дьяка-
ми конца XVII века). Толстой читал эту книгу и делал
пометки в записной книжке. Так подготавливался
«День Петра» и «Наваждение»... Ф. Ф. Крандиевский
вспоминает, что эти рассказы были написаны Тол-
стым в доме на Малой Молчановке.
В его дневниках появляются записи, продолжаю-
щие приведенные выше московские уличные сцены, но
66
теперь эти наблюдения получают у него совсем другую,
обостренно-социальную направленность: «Разговор с
извощиком о мужицком восстании: «Он (помещик)
три-четыре службы в городе имеет, захочет — все день-
го в одну ночь проиграет в карты. А мы на него рабо-
тай. А на что ему земля? Десять лет будем бунтовать,
с голыми руками пойдем, ружья отнимем, свое возь-
мем...»
Эти услышанные на московских улицах разговоры
мы встретим в романе «Егор Абозов», над которым пи-
сатель продолжал работать; они войдут в художест-
венную ткань романа «Хождение по мукам»; неожи-
данным образом возникнут в начальных главах рома-
на «Петр Первый»...
В поле зрения художника попадают, казалось бы,
незначительные и разноплановые по социальному смы-
слу, реалии жизни: «девка на Кривоколенном», бесе-
дующая с солдатом, «жаркая перестрелка на Повар-
ской и Арбате», госпиталь на Молчановке, горящий
дом Ламановой на Тверской улице и аптека на Ни-
китской, манифестация на Арбате, Поварская, словно
опустившаяся под воду в лучах «бледно-оранжевого
большого солнца»... Но сквозь эту разноплановость и
явно суженный избранной жизненной позицией гори-
зонт наблюдения можно почувствовать мощную худо-
жественную силу, сконцентрированную в этих первых
зафиксированных в слове откликах писателя на тво-
рящуюся на его глазах историю.
«Утром. Туман. Изредка грохот орудия. Затем ту-
ман растаял, и в чистом синем теплом небе плывут
только разорванные клочки облаков. По Молчановке
бегут... Высоко над Арбатской разрыв, и белое плотное
облачко мгновенно растерзал, унес ветер» (запись
29 октября 1917 г.).
«С утра грохот пушечных выстрелов. Мимо дома с
глухим ревом проносятся снаряды. Иногда лопается в
воздухе шрапнель. ...Приходят, сообщают слухи, всему
верят, то в радости, то в отчаянии. В общем, ничего не
известно. Но ясно, что большевики окружают Алек-
сандровское училище по бульварам, занимая Кудрино,
Никитские ворота, Пречистенские. Сейчас бомбарди-
руют дом Перцова» (запись 30 октября).
«Утром. Пришли газеты с разноречивыми и пе-
чальными вестями. Грохот пушек не прекращается. На-
67
против, на Кривоколенном, упал тяжелый снаряд и
поднялся кирпично-бурый столб, величиной в дом...
На Тверском бульваре горит дом, угловой, тот, что
с драконом. Очевидно, дракон был сбит снарядом и за-
горелся чердак. Белый негустой дымок и красноватое
пламя в круглом окне, на углах... Мягко сложилась и
пропала в огне и клубе дыма крыша, как бумажная...»
(запись 31 октября 1917 г.).
Тот, кто интересуется реальной историей октябрь-
ских дней 1917 г. в Москве, не пройдет мимо дневника
Толстого, поскольку достоверность содержащихся в
нем фактов не подлежит сомнению: читатель может
пройти путем, проделанным когда-то автором этих
строк: сопоставить толстовские описания с газетными
сообщениями тех лет или с дневниками других писа-
телей, например И. А. Бунина, посвященными тому же
периоду,— чтобы убедиться в этом...
Однако сейчас нас интересует не только эта факти-
ческая или фактографическая точность толстовского
взгляда: время запечатлевается в сознании художника
каким-то особым путем, дает какие-то новые обобще-
ния, выходящие далеко за пределы сиюминутного
смысла.
Так и хроника московских событий 1917—1918 гг.
заканчивается в дневнике Толстого выходом на какие-
то новые уровни понимания происходящего.
«Были у Рачинских,— записывает Толстой весной
1918 г.,— выходим — луна, тихо, светло и, влажные
от росы, пахнут липы. Темные тени. Темный сад по-
зади.
У Ходасевича. Вид на Москву-реку.
Вокзал, затонувшие баржи, лодки. Вдалеке налево
мост и в четырехугольной башне огонек.
Он рассказывает, как на Новинском бульваре на
скамейке спят три красногвардейца с ружьями. Вок-
руг собрались няньки, баба, какой-то старичок с газе-
той и шепотом пугают спящих».
Казалось бы, это обычная бытовая сцена; однако в
ее конкретности открывается нам какая-то новая глу-
бина обобщения: мир, по мысли Толстого, наполняется
новыми звуками, ожиданием покоя, тишины, мира,
мечтой о счастье.
«Возвращались по Молчановке,— записывает Тол-
стой в дневнике весной 1918 г.— Солнце стояло в кон-
68
це улицы. За деревянным забором дерево, и заметно,
как уже на голых ветвях набухли почки. Я подумал:
прошла война, прошла революция, вся Россия стала
уже не та, а дерево распускается так же, как прошлой
весной, как много весен назад...»
Выше мы упоминали об особом, творчески значи-
мом смысле общения писателя с городом, в котором
ему довелось жить в трудные, переломные моменты:
здесь постигал он глубинные основы бытия, яснее и
творчески объемнее виделась собственная жизнь и
судьба отечества и народа.
«На седьмой день, когда стрельба прекратилась,
мы с Толстым пошли на Хлебный, проведать родите-
лей,— вспоминает об октябрьских днях 1917 г. в Моск-
ве Н. В. Крандиевская.— Улицы были еще пусты. Лишь
кое-где кучками стоял народ возле первых приказов,
вывешенных новыми хозяевами города. Пожилой гос-
подин с бородой, в пенсне, стоявший рядом, сказал:
— Кончилась Россия!
И тут же чей-то веселый голос из толпы ответил:
— Это для вас кончилась, папаша... Для нас —
только начинается!
Толстой обернулся, отыскал глазами говорившего
и долго разглядывал его. Вечером в тот же день он за-
писал в своем карманном блокноте: «Разговор у при-
каза. Старик в пенсне. Веселый парень. Для одних —
кончилось, для других — начинается».
И в этой задумчивой, словно застывшей в ожида-
нии интонации уже предчувствовались перемены — как
общей, народной судьбы, так и конкретной, частной
судьбы писателя и человека.
Глава 4
«Живу я частью у Коли,
частью в Горках (у Горького)»
1923—1938 гг.
(Горки —Малая Дмитровка, д. 21, кв. 25)
В июле 1918 г. А. Н. Толстой покинул дом на Малой
Молчановке, расстался с Москвой. Внешние обстоя-
тельства отъезда в воспоминаниях родственников пи-
сателя рисовались довольно просто. Весной 1918 г. в
Москве весьма сильно ощущался продовольственный
голод.
«Я помню,— рассказывала Н. В. Крандиевская,—
когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что
провизии нет и обеда не будет. То есть как это не бу-
дет?
— Что за чепуха? — возмутился Толстой, которому
доложили об этом.— Пошлите к Елисееву за сосиска-
ми и не устраивайте паники.
Но выяснилось, что двери... магазина Елисеева (на
Тверской улице) закрыты наглухо и висит на них
лаконичная надпись: «Продуктов нет» («И не будет»,—
приписал кто-то сбоку мелом)...»
Толстой действительно, как вспоминала Н. В. Кран-
диевская, согласился в этот момент на предложение
антрепренера Левидова отправиться в литературное
турне на юг страны, сначала в Одессу, потом на Укра-
ину, с чтением своих произведений; с ним вместе еха-
ла его семья, состоящая из пяти человек (Толстой, как
свидетельствует Н. В. Крандиевская, хотел использо-
вать поездку как летний отдых), и литератор, сосед по
дому на Малой Молчановке, М. О. Цейтлин с еще бо-
лее многочисленной семьей. (Вскоре этот отъезд, как
и все путешествие, весьма иронически будут изобра-
жены Толстым в повести «Приключения Невзорова,
или Ибикус».)
«Извозчик повернул с Мясницкой в Кривоколен-
ный переулок (обычный путь с Арбата к Курскому вок-
70
залу). Думал ли кто-нибудь из нас тогда, что мы не
вернемся в Москву ни этой, ни следующей осенью, что
мы покидаем Москву на пять долгих лет?..»—вспоми-
нал много позднее Ф. Ф. Крандиевский.
Начался новый период в жизни Толстого, период
скитаний и неустроенности в разоренной и взбудора-
женной Одессе, завершившийся отъездом в начале ап-
реля 1919 г. в эмиграцию, сначала в Париж, а спустя
два года — в Берлин. Этот период, самый тяжелый в
жизни писателя, по его позднейшему признанию, вре-
мя невыносимо трудной разлуки с родиной, оказался,
однако, для него весьма насыщенным творчески: без-
действие равно нравственному преступлению — так
оценивал он впоследствии внутренний стимул, побу-
дивший его к столь мощному проявлению творческих
возможностей. Можно без преувеличения сказать, что
весь последующий А. Толстой, зрелый художник, вы-
шел из этих трудных, скитальческих, непостижимых
лет: ведь в эти годы был задуман и осуществлен (в
первой части) роман «Хождение по мукам», написаны
великолепные книги — «Детство Никиты», фантасти-
ческий роман «Аэлита», сатирическая повесть «При-
ключения Невзорова, или Ибикус», здесь родилась
прекрасная историческая романистика Толстого («По-
весть Смутного времени»), и уже брезжили художест-
венные рассветы темы Петра. И все эти произведения,
сполна проявившие меру художественного таланта
писателя, родились на почве национальной истории,
материале взвихренной революцией современности,
свидетелем и невольным участником которой он был.
В таком взлете уже была заключена какая-то важней-
шая закономерность большого искусства, как и дру-
гие крупные русские писатели, оказавшиеся в ту пору
в эмиграции (вспомним И. А. Бунина, А. М. Ремизо-
ва), в подлинной сфере жизнедеятельности — именно
творческой — не порывали внутренней связи с родиной,
так и Толстой своей судьбой словно подтверждал эту
тайну, закономерность — его связь с родиной не толь-
ко не прерывалась в те суровые и тревожные годы, но,
обретя столь мощный творческий выход, становилась
сознательным служением высшим духовным потребно-
стям своего отечества; достойно и мужественно являл
Толстой и в те годы облик национального писателя...
Тот образ Толстого, который возникает в воспоми-
7J
наниях современников, близко общавшихся с ним в те
годы, содержит именно такую характеристику. Даже
недоброжелательно настроенный к Толстому И. А. Бу-
нин (что весьма ощутимо, как мы видели, в его воспо-
минаниях «Третий Толстой») не мог все-таки погасить
в себе чувства приятия этой основной, творческой чер-
ты облика Толстого и внутреннего согласия с ним: поч-
ти одновременно покинув родину и оказавшись в эми-
грации, они активно общались в этот период, под-
держивая друг друга в испытаниях судьбы и в неуст-
роенности...
А вот в воспоминаниях другого русского писателя,
Глеба Алексеева, о «живых встречах» со своими со-
отечественниками в эмиграции (так называется его
книга, вышедшая в Берлине в 1923 г.) образ Толстого
рисуется уже полностью слившимся с атмосферой мос-
ковской жизни, словно вкоренившейся в его облик:
«Их сиятельство, барин, солидно подавшись на за-
док, с Малой Кисловки, на дутых заворачивает к Со-
бачьей площадке; шляпа по-московски ссажена на за-
тылок, в мороз отворена шуба на груди; у церкви Бо-
риса и Глеба скинул шляпу, покрестился размашистым
крестом; вылез — не запахнув полости, не глядя, сует
трешку осадившему лихачу. <...> Он — ее (роди-
ны.— Авт.) крепость родного поля, бытие обжитых буд-
ней Арбата и Молчановки, дородные щеки и мягкие
козьи туфли...» В этих зло написанных воспоминаниях
Г. Алексеева схвачено что-то очень важное, сущност-
ное в облике Толстого. Вот, например, писатель чита-
ет в одном литературном собрании Парижа страницы
своей повести «Детство Никиты». «И такой полнотой
здоровья, свежим навозом разбухших по весне сараев,
сухим треском спадающих капель и полей, отворенных
к весеннему божьему чуду,— пахнуло в прокуренный
папиросами зал, к зализанным затылкам и вздетым
прическам, что я испугался,— продолжает тот же ав-
тор воспоминаний.— Господи, зачем он все это?» Или,
скажем мы, почему?..
Уже к 1921 г. в сознании писателя созрела мысль о
необходимости возвращения на родину. Переезд
осенью 1921 г. в Берлин, интенсивное дружеское обще-
ние с Горьким, проживавшим в те годы в Германии,
участие в газете «Накануне» (газете, выходившей на
русском языке, органе сменовеховцев) и других бер-
72
линских изданиях, лояльно относящихся к советской
России, исподволь подготавливали практическое осу-
ществление этого решения. Став в 1922 г. редактором
литературного приложения к газете «Накануне»,
А. Толстой широко публикует на страницах приложе-
ния произведения писателей из советской России:
С. Есенина, М. Булгакова, Вс. Иванова, К. Федина,
П. Орешина, М. Зощенко, переписывается со многими
из них, приглашая к участию в берлинских изданиях,
внимательно и заинтересованно вглядывается в состо-
яние современной ему культуры в советской России.
Что, впрочем, вовсе не исключало ее строгой и требо-
вательной критической оценки: в статьях о новой лите-
ратуре, публиковавшихся на страницах «Накануне» и
в советской печати по возвращении на родину, А. Тол-
стой не раз с болью и гневом говорил о разрушитель-
ных тенденциях формализма, распространявшихся в
молодом советском искусстве активными, но малота-
лантливыми людьми. «Должен сказать, что у вас, мо-
сквичей, что-то случилось с языком,— писал он, на-
пример, в одном из писем на родину еще в 1921 г.,—
прилагательное позади существительного, а глагол —
в конце предложения... Искусственная фраза — насле-
дие 18 века — умерла, теперь писать языком Тургене-
ва невозможно, язык должен быть приближен к речи,
но тут-то и проявляются его органические законы...»
хМюжно предположить, что подобные наблюдения в не-
малой степени способствовали решению писателя вклю-
читься в созидательную работу по строительству оте-
чественной культуры нового времени...
Наконец, в ноябре 1922 г. на страницах «Накану-
не» появляется его знаменитое, хорошо всем извест-
ное сейчас «Письмо Н. В. Чайковскому», одному из ру-
ководителей русской эмиграции в Париже, в котором
Толстой объявляет о своем разрыве с эмиграцией и о
решении возвратиться на родину.
А в письме московскому приятелю, писателю Анд-
рею Соболю, он так объясняет свое решение: «Те-
перь— о моем письме в «Накануне». Видишь ли, Анд-
рей: когда-нибудь настанет век, когда мы будем жить
в прекрасных городах, общаться с прекрасными людь-
ми, с природой, со звездами, писать прекрасные рас-
сказы. Очень хорошо. Но раньше, чем дожить до этого
века, нужно перестать быть парием, презренной сво-
73
лочью, каковыми мы, русские, являлись до сей поры
в этом мире. Но перестать быть сволочью можно, толь-
ко почувствовав себя частицей — единого, огромного,
сильного и творящего добро. Таковое есть — отечест-
во...
Я отрезаю себя от эмиграции. Эмиграция ругает
меня с остервенением: я ее предал. Но меня ругают и в
России: я нарушил давнишнюю традицию интелли-
генции— будировать правительство. Но эту роскошь
я не могу себе позволить, покуда отечество на самом
краю бездны. <...>
Пишу тебе, Андрей, так подробно потому, что
знаю — многие в Москве, кого я люблю и уважаю, не
понимают меня, моих мыслей, моих чувств...»
Как бы то ни было, в конце апреля 1923 г. А. Тол-
стой, оставив семью в Берлине, впервые после четырех-
летнего пребывания за границей, приезжает в Москву.
* * *
А. Н. Толстой приехал в Москву из сытой, благо-
устроенной Европы в разоренную годами войны и ре-
волюций страну. Уже пересекая границу у станции
Себеж, писатель обратил внимание на некоторые при-
меты новой жизни в стране: «Солдаты на скамейке.
Собака при базарных весах. Почтовые чиновники и
барышни в тулупчиках. Бабы кружками продают
съестное. Девочка с мешком...» Страна с трудом зале-
чивала раны, нанесенные войной и разрухой; они еще
довольно долго давали о себе знать как в экономиче-
ском состоянии всей страны, народа, так и во многих
конкретных, частных, так сказать, судьбах; не минова-
ли эти трудности и Толстого: в одном из писем жене,
Н. В. Крандиевской, еще в сентябре 1927 г., Толстой
писал из Москвы: «Здесь пока никого еще не видал,
кроме тетки Ольги (т. е. Ольги Аполлоновны Востром,
сестры его отчима, всю жизнь проживавшей в Моск-
ве.— Авт.), на которую наткнулся на Петровке, она
стояла в хвосте у стены такая убогая, что я испугался:
уж не дошла ли она до нищенства? Оказывается, стоит
в хвосте, собралась купить шляпку, т. к. на службу ид-
ти не в чем. Сказала, что собрала на это 2 руб.». И по-
том еще долго во многих толстовских письмах 1923—
1927 гг. будет звучать тягостный мотив материальной
нужды... И все-таки бытовое, жизненное неустройство
74
было ничто или, во всяком случае, менее значимо по
сути по сравнению с тем, что он возвращался на роди-
ну, на свою землю, в свой дом. Толстой испытывал ог-
ромную радость, душевный подъем от сознания этого
нового, нормального поворота в своей судьбе. В статье,
напечатанной в газете «Известия» 8 мая 1923 г., т. е.
спустя несколько дней по прибытии в Москву, он ска-
зал об этом: «Начиная от самой границы, от Себежа,
видишь совсем другой мир, других людей, людей жи-
вых. В Европе, в Германии, там все рушится, здесь же
несомненный подъем...»
Однако не забудем, что в конце апреля 1923 г. Тол-
стой прибыл в Москву всего лишь в командировку по
литературным делам, связанным с изданиями произ-
ведений советских авторов за границей, с поручением
от газеты «Накануне». Контора редакции газеты (т. е.
ее московское отделение) находилась неподалеку от
Тверской улицы, в Большом Гнездниковском переулке,
д. 10, в знаменитом доме «Нирнзее», называвшемся
так по имени его владельца и строителя и бывшем в ту
пору самым высоким зданием в Москве, которое сохра-
нилось до сих пор и функционирует и сейчас в куль-
турно-просветительной роли (здесь находятся Управ-
ление музыкальных ансамблей и редакция журнала
«Вопросы литературы»). В этом доме, несомненно,
Толстой бывал часто во время своего пребывания в Мо-
скве весной 1923 г. А на жительство он остановился в
хорошо знакомой ему квартире родителей жены,
В. А. и А. Р. Крандиевских, в Хлебном переулке (д. 1,
кв. 59). Квартира, правда, по новым московским усло-
виям была несколько сжата в размерах (в ней прожи-
вала теперь еще семья Надежды Васильевны Кранди-
евской), располагалась на четвертом этаже большого
жилого дома, а внизу, на первом этаже, по-прежнему
находилась редакция тонкого литературно-критическо-
го журнала «Бюллетени литературы и жизни», редак-
тором и издателем которого до конца существования
журнала (1924 г.) оставался В. А. Крандиевский
(правда, на некоторых номерах «Бюллетеней», как и
в 1916—1917 гг., значились, очевидно для рекламы, два
редактора-издателя: В. А. Крандиевский и граф
А. Н. Толстой). Жизнь Крандиевских, как и прежде,
во многом зависела от этого издания. Дом был явно
тесен: редакция занимала две спаренные квартиры;
75
сюда же по почте приходили ежедневно книги с пе-
чатью «На отзыв», которые затем оседали в редак-
ции,— так образовывалась огромная библиотека, зани-
мавшая еще ряд комнат, перегороженных книжными
полками.
«Утро дедушка проводил в редакции и поднимал-
ся лишь к обеду,— вспоминал Ф. Ф. Крандиевский о
своей жизни в этом доме как раз в 1923—1924 гг.—
На него все набрасывались с вопросом:
— Ну как? Сколько сегодня?
Дедушка, потирая руки, отрывисто отвечал: «Пять»,
или «Двенадцать», или «Тридцать семь». В последнем
случае все хлопали в ладоши. Я совершенно не пони-
мал смысла этих кабалистических чисел, но хлопал в
ладоши вместе со всеми. Лишь много времени спустя
я узнал, что речь шла о числе подписавшихся на
«Бюллетень» в этот день...»
А. Толстой прожил в доме своих родственников ме-
сяц, но не оставил никаких свидетельств о своем не-
посредственном пребывании в нем; обычная, бытовая
жизнь, повторим, отступила для него на второй план,
скорее всего просто не замечалась им, поглощенная
общей атмосферой новой жизни, открывшейся ему с
возвращением на родину...
Он был очень активен в эти дни, жизненно, обще-
ственно, творчески возбужден: очень интересовался по-
становками своих пьес на московских сценах. Извест-
но, например, что 21 мая Толстой был в хорошо зна-
комом ему Московском театре комедии (бывший театр
Корша) на спектакле по своей пьесе «Касатка» (те-
атр по-прежнему находился на Большой Дмитровке).
В эти же дни встречался с артистами Первой студии
МХТ В. А. Подгорным и С. Г. Бирман в здании студии
на Триумфальной площади, дом 1/29 (теперь пл. Ма-
яковского) в связи с репетициями спектакля по своей
пьесе «Любовь — книга золотая»... Надо сказать, что
эта пьеса и ее постановка заняла большое место в жиз-
ни писателя в эти и последующие годы. Написанная в
марте — апреле 1919 г., «в тоске и холоде» накануне
«бегства из Одессы», как о том говорится в дневнике
Толстого, пьеса как бы демонстративно уводила чита-
теля (зрителя) в сказочный и недостижимый мир со-
циальной и нравственной гармонии: сюжет ее построен
на материале русской истории XVIII в., времени прав-
76
ления Екатерины II, одним из действующих лиц ко-
торого и является царица, вовлеченная причудливой
фантазией автора в незамысловатую любовную интри-
гу, разрешающуюся всеобщим согласием крепостных,
молодой княгини, старого незадачливого князя да и
самой царицы. Пьеса, как писал Толстой, с большим
успехом шла на французской сцене, в театре «Colom-
bier» («Старая голубятня») в Париже; положительно
отнесся к ней заменитый артист М. А. Чехов, видев-
ший одну из ее репетиций в Первой студии МХТ в Мо-
скве; даже В. И. Немирович-Данченко, весьма крити-
чески настроенный к Толстому-драматургу, о чем уже
упоминалось выше, заинтересовался пьесой. В одном
из писем того времени (от 18 ноября 1923 г., О. С. Бок-
шанской) он рассказал об истории ее постановки:
«Студии (Первой) ничего не дали,— писал Немиро-
вич-Данченко.— Если не считать приготовленную в
прошлом году пьесу Толстого «Любовь — книга золо-
тая», которую дали без декораций, в костюмах, по-
добранных в театре. У нас как из-за этой пьесы, так и
принципиально идет война с Главреперткомом (Глав-
ный репертуарный комитет), который желает забрать
в руки театры, как нигде никакая цензура. Эту «Зо-
лотую книгу» он не разрешает. Он не разрешает и тог-
да, когда находит пьесу контрреволюционной, и когда
находит недостаточно советскою, и когда в пьесе есть
цари («Снегурочка») или власти («Воевода»), и когда
есть красивое прошлое или церковь («Дворянское
гнездо»), и когда ему, Главреперткому, вообще что-
нибудь кажется, и когда ему удобнее проявлять свою
власть... Но пока ему мало что удается. Однако вот
«Зеленое кольцо» снято, «Золотая книга» не дается...»
Пьеса Толстого была все же поставлена в Первой
студии МХТ: 3 января 1924 г. состоялась премьера пье-
сы в постановке С. Г. Бирман, в декорациях Д. Н. Кар-
довского, с участием артистов Е. И. Корнаковой,
Л. А. Волкова, А. М. Жилинского, Л. И. Дейкун,
С. В. Гиацинтовой, А. И. Поповой. «Мы вложили в этот
спектакль всю нежность к пьесе, оттого, несмотря на ее
иногда грубый юмор, лирическая струя победила»,—
вспоминала С. Г. Бирман. Она же рассказала о радо-
сти, которую испытал Толстой, когда узнал, что пье-
са включена в репертуар театра (это было во время
его первого приезда в Москву весной 1923 г.): «Как он
77
был счастлив! Скольких впоследствии достиг он гро-
мадных побед, но «первенькая» эта удача, как под-
снежник из-под снега, шепнула его сердцу, что зима
прошла... Как он целовал нас — добрых вестников!»
Тогда же В. И. Немирович-Данченко написал в од-
ном из писем: «В 1-й студии сыграли пьесу Ал. Толс-
того «Любовь — книга золотая» — очень хорошо в ак-
терском отношении, но пьесу публика приняла холод-
но...» Очень важное замечание — об отношении пуб-
лики. Чтобы завершить сюжет с постановкой этой пье-
сы, отметим, что А. Толстому, проживавшему в это
время в Петрограде, очень хотелось увидеть свою пье-
су на сцене. «К постановке «Любовь — книга золотая»
приеду, хотя бы меня травили мышьяком, ибо — люб-
лю всех вас страшно и хочу видеть мою пьесу у вас —
насладиться досыта всеми родами честолюбия и хвас-
товства самим собой»,— писал он в начале сентября
1923 г. своему московскому приятелю артисту
К. П. Шиловцеву. Однако на долгожданной премьере
ему все же не довелось быть, он не смог приехать в
Москву из-за отсутствия денег...
В Политехническом музее, в знаменитой Большой
аудитории, пропитанной отголосками незатухающих
поэтических баталий начала 1920-х гг., Толстой в этот
же приезд в Москву выступил перед москвичами с лек-
цией о Франции «Париж последних дней». Стенограм-
мы этого выступления не сохранилось, однако некото-
рое представление о его содержании может нам дать
следующая характеристика в одном из писем 1922 г.
К. И. Чуковскому: «Европа не живет, а зализывает ра-
ны, рычит и скалится на старые обиды, над шелудивым
телом вьются, липнут трупные мухи — неистовая сво-
лочь, паразиты. Лишь в Германии можно поучиться
труду и мужеству. А на Западе от Рейна, пожалуй, что
и этого нет,— т. е. мужества и труда. Деревня пустеет,
работать не желают. Города переполнены. В городах
скука, одурь и безразличие, пьянство. Это — современ-
ность, конечно. Старая культура прекрасна, но это мав-
золей: романский, пышный, печальный мавзолей на
великом закате, а у подножия — уличная толпа, не
помнящая родства, с отшибленной за годы войны па-
мятью, с вылущенной совестью...» Эта характеристика
позволяет нам еще глубже осознать внутренние при-
чины, ускорившие возвращение Толстого на родину.
78
Большую активность проявил Толстой в этот при-
езд, знакомя москвичей со своими последними произ-
ведениями. Так, многие современники вспоминают о
чтении им своего рассказа «Рукопись, найденная под
кроватью». Это небольшое произведение, законченное
в марте 1923 г., т. е. накануне приезда в Москву, было
написано страстно и темпераментно, в нем шла речь о
крахе славянофильских идей, не выдержавших реаль-
ных исторических испытаний. Возможно, не случайно
именно этот рассказ читал тогда Толстой в ряде мос-
ковских литературных собраний: это было, как он,
очевидно, полагал, находясь на расстоянии от реаль-
ной обстановки московской жизни 1920-х гг., его про-
пуск на приятие настоящего...
«Давно, когда был еще студентом Московского ин-
ститута слова, первый раз увидел его (А. Н. Толсто-
го.— Авт.) у нас на институтском литературном вечере
на Большой Никитской,— вспоминал много лет спустя
литературовед А. В. Алпатов.— Писателя привел в Ин-
ститут слова его давний приятель Вс. Ю. Мусин-Пуш-
кин, странный человек с какой-то очень «старорежим-
ной» внешностью — холеное лицо, яркий румянец на
щеках, но притом пухлый до болезненности и согнутый.
Алексей Николаевич Толстой читал тогда с эстрады
«Рукопись, найденную под кроватью», рассказ о двух
последышах уходившей в прошлое дворянской России.
Читал рассказ выразительно и живо, но не без иронии
поглядывал на сидевшего с ним рядом за столиком
грузного Мусина-Пушкина, потомка когда-то тоже
знаменитой дворянской фамилии...»
В этих воспоминаниях ничего не сказано об отно-
шении студенческой аудитории к автору рассказа, но
сама трактовка рассказа, хотя уже и позднейшая (к
тому же традиционная в нашем литературоведении),
свидетельствовала о весьма урезанном понимании его
смысла...
В ряде других воспоминаний сходный эпизод ин-
терпретируется иначе.
«В Доме Герцена (очевидно, в здании, в котором
находится сейчас Литературный институт имени
А. М. Горького, на Тверском бульваре д. 25, сохранил-
ся.— Авт.), впервые после возвращения Толстого (т. е.
весной 1923 г.— Авт.) был устроен вечер, на котором
Толстой читал свой недавно написанный рассказ «Ру-
79
копись, найденная под кроватью»,— рассказывает пи-
сатель Вл. Лидин.— В этой вещи Толстой с предель-
ной искренностью и внутренней силой разоблачил ту
группу русской интеллигенции, которая бежала от ре-
волюции и растеряла в эмиграции последние остатки
своего идейного багажа.
То ли оттого, что тема была слишком чужой или не
в настроении оказались собравшиеся, Толстого встре-
тили холодновато. Он, неизменно пользовавшийся на
вечерах успехом даже только как чтец, был разочаро-
ван. В очень дурном настроении покинул он залу гер-
ценовского дома...»
Далее в тех же воспоминаниях рассказывается о
том, что Толстой вместе с автором воспоминаний всю
ночь провел в «погребке на Тверской», переживая свою
неудачу. «Над Тверским бульваром, над памятником
Пушкину, уже зеленело небо рассвета»...
Были и другие литературные встречи, однако ат-
мосфера холодности по отношению к Толстому в среде
московских литераторов не исчезала, давала знать о се-
бе все серьезнее, все глубже.
Биограф М. А. Булгакова Лидия Яновская в своей
книге о писателе рассказала недавно (в 1983 г.) об од-
ной из таких встреч. 30 мая 1923 г. Михаил Булгаков,
знакомый с Толстым заочно, через «Накануне» (в
1922 г. Толстой опубликовал в литературном прило-
жении его повесть «Записки на манжетах»), устроил
литературный ужин в честь приехавшего на родину
писателя. Прием состоялся в доме друзей Булгакова,
Зинаиды Васильевны и Владимира Евгеньевича Ко-
морских (Коморский был юристом, к литературе отно-
шения не имел). Их квартира в Малом Козихинском
переулке, «выбегающем на Бронную у Патриарших
прудов», неподалеку, кстати сказать, от Хлебного пе-
реулка, была редкостью для тогдашней Москвы. «Ка-
ким-то образом в гуще Москвы не квартирка, а бон-
боньерка в три комнаты,— рассказывал Булгаков о
доме своих друзей в одном из очерков 1920-х гг.— Ван-
на, телефончик, муж. Манюшка готовит котлеты на
газовой плите, и у Манюшки еще отдельная комнатка.
Четыре комнаты — три человека. И никого посторон-
них...» Вот в этом уютном доме и встречала литератур-
ная Москва А. Толстого, встречала, как полагает
Л. Яновская, «тепло», однако, как свидетельствует
80
сам М. А. Булгаков в своем знаменитом романе, став-
шем известным сравнительно недавно, недостаточно
тепло, а еще точнее, и вовсе недоброжелательно, со
страхом и завистью. Во всяком случае, рассказ об этой
встрече, содержащийся в сатирическом «Театральном
романе» Булгакова, написанном в гоголевских тонах,
позволяет сделать именно такое заключение (хотя
и с учетом преувеличений и коррекций реальных об-
стоятельств, присущих художественному стилю ро-
мана):
«Следом за вошедшим, нежно обнимая за талию,
Конкин вовлек в столовую высокого и плотного кра-
савца со светлой вьющейся и холеной бородой, в рас-
чесанных кудрях.
Присутствовавший здесь беллетрист Фиалков, о ко-
тором мне Рудольф шепнул, что он шибко идет в гору,
был одет прекрасно (вообще все были одеты хоро-
шо), но костюм Фиалкова и сравнивать нельзя было с
одеждой Измаила Александровича. Добротнейшей ма-
терии и сшитый первоклассным парижским портным
коричневый костюм облекал стройную, но несколько
полноватую фигуру Измаила Александровича. Зубы
его сверкнули, и он крикнул, окинув взором пиршест-
венный стол:
— Га! Черти!
И тут порхнул и смешок и аплодисменты, и послы-
шались поцелуи. Кой с кем Измаил Александрович
здоровался за руку, кой с кем целовался накрест, пе-
ред кой-кем шутливо отворачивался, закрывая лицо
белою ладонью, как будто слеп от солнца, и при этом
фыркал... Звон хрусталя ласкал слух, показалось, что
в люстре прибавили свету. Все взоры после третьей
рюмки обратились к Измаилу Александровичу. Послы-
шались просьбы: «Про Париж! Про Париж!»
Рассказ Измаила Александровича «про Париж» мы
здесь воспроизводить не будем, поскольку очевидно,
что к прототипу булгаковского героя А. И. Толстой
уже и вовсе не имеет отношения (верно схвачен лишь
«поступок» — возвращение из Парижа), литературный
герой Булгакова, так же, как и его возможный прото-
тип, целиком является плодом остроумной фантазии
талантливого писателя...
Нет, мы не можем сейчас утверждать, что так дол-
го ожидаемая встреча с Москвой в действительности
81
подарила Толстому лишь радостные и приятные впе-
чатления...
Тем не менее Толстой покидал Москву в хорошем
настроении, московские встречи словно подтверждали
правильность принятого им решения о «разрыве с эми-
грацией», придавали уверенность всему его поведе-
нию, вносили новые черты во весь его облик, что, кста-
ти сказать, было сразу же замечено остающимися пока
за рубежом русскими писателями. «Приехал Ал. Тол-
стой, все говорят, что поездка в Россию отразилась на
нем очень плохо. Зазнался»,— сообщал Горький в од-
ном из писем в Москву 14 июля 1923 г.
А. Толстой первым из русских писателей возвращал-
ся на родину. «Жизнь у нас налаживается,— писал он
в феврале 1924 г. писателю И. Ф. Наживину, оставшему-
ся в эмиграции.— С каждым месяцем процесс восста-
новления государственной жизни идет все быстрее. Мо-
сква приобрела такой же вид, какою была до войны,
только народу там больше и движения, как в столице,
больше. Кое-что ушло навсегда, кое-что прибавилось.
Жизнь интересная. Страна здоровая. Сил много.
И сколько бы нас ни хоронили за границей, мы будем
жить и творить сами свою жизнь...»
Правда, местом его постоянного жительства стано-
вилась не любимая им Москва, куда он стремился всю
жизнь, а Петроград. Именно там ему была предостав-
лена квартира, которую его давний друг художник
В. П. Белкин без особого труда подыскал в пустовав-
шем доме, в котором проживал и он сам,— на Жда-
новской набережной (д. 3/1, кв. 24).
В Петроград Толстой с семьей прибыл 1 августа
1923 г. пароходом «Шлезиен» на постоянное житель-
ство; здесь и начался новый период его жизни на ро-
дине.
* * *
Дальнейший рассказ о встречах А. Толстого с Мо-
сквой приобретает по необходимости фрагментарный
характер. Довольно частые поездки Толстого из Пет-
рограда (Ленинграда) в Москву, возобновившиеся с
1924 г., после некоторой поправки его материального
положения, имели преимущественно деловой характер
(устройство своих пьес к постановкам на московских
82
сценах и издание произведений в центральных — мос-
ковских— издательствах). Самая деловая пестрота но-
вых встреч Толстого с Москвой прерывает, казалось бы,
сюжет внутреннего общения писателя с дорогим для
него городом. Всматриваясь сегодня в этот своеобраз-
ный калейдоскоп московских встреч и общений А. Тол-
стого, особенно в первое десятилетие его новой жизни,
просто удивляешься все увеличивающемуся их разно-
образию и количеству, к концу этого десятилетия при-
нявшему такой размах, что перед писателем уже вско-
ре встал вопрос о переезде в Москву на постоянное
жительство.
«Вчера, Буба, я на выгодных условиях получил
квартиру на Нижнекисловском переулке,— пишет Тол-
стой Н. В. Крандиевской 12 июня 1932 г. из Москвы.—
Это — надстройка этажа,— к декабрю квартира будет
готова. Комбинация такова: заявку на этаж получают
Крючков (секретарь Горького Петр Петрович Крюч-
ков.— Авт.), я, Паша Сухотин (Павел Сергеевич Сухо-
тин, ленинградский писатель, соавтор Толстого.—
Авт.) и Юрий Соболев. Т. к. Крючков очень заинтере-
сован в том, чтобы получить квартиру, то все дело с
надстройкой будет реализовано в спешном порядке,
по-видимому, мы получим льготный кредит для опла-
ты матерьялов и работ. На днях будут составлять план
квартиры: 1) кабинет, 2) твоя комната, 3) Фефина,
4) Митина, 5) Никитина, 6) общая. Комнаты, разуме-
ется, маленькие. Кабинет — надстройка наверху. Ра-
зумеется— центральное отопление, газ. Детское (т. е.
дом в Детском Селе, в котором Толстой с семьей про-
живал с 1928 г.— Авт.) мы не будем ликвидировать,
я подумаю — как устроить так, чтобы закрепить дом за
мной прочно,— все же работать нигде так не хорошо,
как в Детском. Московская же квартира будет про за-
пас, для наездов, там будет жить Фефа. Старух, разу-
меется, оставим в Детском...»
Замысел о переезде в Москву в те годы не был осу-
ществлен; возможно, это было связано с затянувшим-
ся ремонтом дома в Нижнекисловском переулке, а за-
тем и серьезным заболеванием А. Н. Толстого; однако
последовавшие в 1935 г. изменения в семейной жизни
Толстого (разрыв с Н. В. Крандиевской и женитьба
на Л. И. Баршевой) еще более обострили необходи-
мость переезда Толстого в Москву; правда, до практи-
83
ческого осуществления этой идеи пройдет еще пять лет,
и только в 1938 г. она будет осуществлена...
Эту перспективу, конечную устремленность
А. Н. Толстого к Москве, необходимо иметь в виду,
рассказывая о деловых связях писателя с городом и в
рассматриваемый период.
Можно с достаточной точностью установить все по-
сещения Толстым Москвы в 1925—1938 гг., но простой
перечень этих посещений вряд ли поможет нам выя-
вить что-то характерное, лишь Толстому присущее, в
отношении его к городу: общение с городом непремен-
но должно включать в себя реальные, живые челове-
ческие связи...
Ну, в самом деле. После посещения Москвы весной
1923 г., о котором рассказывалось, Толстой приедет
сюда лишь в сентябре 1925 г., в связи с изданием свое-
го Собрания сочинений (для заключения договора с
ГИХЛом). В течение 1926 г. он посетит Москву еще
четыре раза (в январе, марте, июле, октябре), хлопоча
о постановке своей пьесы «Азеф» в Московском драма-
тическом театре (бывшем Театре Корша), а также в
связи с устройством на той же сцене только что напи-
санной им пьесы на тему о современности — «Чудеса в
решете». Вообще связи Толстого с этим театром ока-
жутся наиболее прочными в 20-е гг.: возможно, это
объясняется давним интересом театра к Толстому, еще
до революции не раз обращавшегося к толстовскому
драматургическому репертуару, о чем упоминалось в
предыдущей главе; к тому же в первые годы после ре-
волюции театр возглавлялся некоторое время другом
Толстого, Н. М. Радиным, а в труппе было немало его
давних друзей. Во всяком случае, все написанные Тол-
стым в этот период драматургические сочинения были
впервые поставлены именно в этом театре и долгое
время не сходили с его сцены: в октябре 1924 г. здесь
состоялась премьера пьесы Толстого «Анна Кристи»,
в марте 1925 г.— «Заговор императрицы», в январе
1926 г.— «Азеф (Орел или решка)», в ноябре того же
года — «Чудеса в решете», в декабре 1927 г.— «Фабри-
ка молодости»... Конечно, работа с этим театром не
исключала обращений Толстого и в другие московские
театры. Так, в течение 1924 г. усилиями Н. М. Радина
возобновилась постановка пьесы Толстого «Касатка»
в Дмитровском театре — был такой театр, ведущий
84
свое название от улицы, на которой он находился,—
Дмитровской (Пушкинская ул.); сейчас здесь находит-
ся Музыкальный театр имени Станиславского и Неми-
ровича-Данченко. Пьеса «Анна Кристи» прошла в
1924 г. на сцене Театра московского отдела народного
образования, а в 1925 г.— на сцене филиала Малого
театра, «Азеф» ставился в Московском драматическом
театре имени А. С. Пушкина и в других; а пьеса «Петр
Первый» была впервые поставлена в феврале 1930 г.
на сцене МХАТа Второго, театра, преобразованного из
Первой студии МХАТа, с которой, как упоминалось, у
Толстого были давние и прочные отношения. Но все-
таки связь с Московским драматическим театром со-
ставляла едва ли не самое главное содержание дело-
вых визитов Толстого в Москву в этот период, особен-
но в первой половине 1920-х гг.
«Я рассчитываю выехать сейчас же, как только по-
лучу деньги,— писал Толстой Н. В. Крандиевской из
Москвы, где находился проездом, в октябре 1923 г.—
Хотя Дюна просит меня остаться до воскресенья —
крестить Наташку...»
«Я ужасно досадую, что из-за денег приходится тор-
чать в Москве,— сообщал Толстой Н. В. Крандиевской
в сентябре 1927 г., по пути в Ессентуки, на отдых.— На
прожитье (150 р.) я достал. Но нужно достать на по-
ездку 800 руб. Только сегодня я добился наконец от-
вета: театр (Корша.— Авт.) дает мне в понедельник
500 р. и «Земля и фабрика» аванс 300 р. За это при-
дется написать им повестушку...»
«Сегодня — второй день, как я в Москве,— пишет
Толстой Н. В. Крандиевской в сентябре 1927 г.,— ве-
чером читаю пьесу у Корша и думаю, что в субботу
смогу выехать в Ессентуки. Задача, помимо устройства
пьесы,— достать денег, по возможности побольше»...
И т. д.
Пусть не удивляет читателя некоторая приземлен-
ность, меркантилизация, так сказать, интереса Толсто-
го к Москве в тот период. Не будем забывать о неус-
тойчивом материальном положении писателя в ту
пору, связанном не только с уровнем экономической
жизни в стране, но и обстоятельствами его личной, се-
мейной жизни: ведь на руках Толстого находилась ог-
ромная, многосложная и все возраставшая семья (со-
став ее был таков: пасынок, два подрастающих сына
85
и их няня, в 1923 г. с ними поселилась приехавшая из
Москвы Мария Леонтьевна Тургенева, а после смерти
В. А. Крандиевского— А. Р. Крандиевская, также по-
кинувшая свой московский дом в Хлебном переулке),
и содержать и поддерживать семью на соответствую-
щем уровне должен был один человек, зарабатываю-
щий «на хлеб» не журнализмом даже, а большой и на-
пряженной творческой работой...
«13 сентября (1927 г.) назначено у Корша чтение
моей пьесы («Фабрика молодости»), и я буду читать
сам, стало быть, 12-го до 5 часов пьеса должна быть
окончена. У меня была Попова и Кторов. Я им читал
2 акта. Они были взволнованы и восхищены» — такой
лейтмотив московских впечатлений Толстого тоже весь-
ма характерен для его писем близким людям. «К 5 ча-
сам пьеса должна быть окончена». Спустя четыре дня
после цитированного письма Толстой уже сообщал
Н. В. Крандиевской, что «пьеса принята к Коршу, пой-
дет, видимо, в конце ноября, т. е. в самое лучшее вре-
мя... Я читал ее вчера труппе. Понравилось очень, хо-
хотали. Но мне не понравилась 4-я картина, и я решил
ее переделать, и пользуюсь сейчас задержкой в день-
гах, чтобы переделать. Во вторник будет готова.
Действительно — взяться написать и устроить пье-
су— хлопот много». (Театр Корша, находившийся в
дореволюционные годы в Богословском переулке, влил-
ся позднее в Московский драматический театр — Ка-
ретный ряд, сад «Эрмитаж»; здесь долгое время вы-
ступал Театр имени Моссовета; сюда и приходил или,
скорее, приезжал на конке Толстой.)
Действительно, «хлопот» у писателя было много, а
с годами объем их, а значит, и объем деловых связей
с Москвой, все увеличивался. Возрастали и трудности,
и не только материального, но и творческого харак-
тера.
В 1928 г. Толстой посетил Москву трижды — в ян-
варе, июне и декабре, последнее посещение оказалось
особенно памятно: он читал свою новую пьесу «На
дыбе» («Петр Первый») во МХАТе Втором В. И. Ка-
чалову, И. М. Москвину, Н. С. Леонидову, П. Н. Мар-
кову— пьеса была принята плохо. В этот же приезд
Толстой читал ее вторично на квартире у артиста
И. Н. Берсенева (ул. Каретный ряд, д. 12) в присутст-
вии С. В. Гиацинтовой, В. А. Подгорного, Б. В. Липа-
86
това — это чтение тоже оказалось неудачным по ре-
зультатам. Тем не менее в феврале 1930 г., как уже го-
ворилось, пьеса была поставлена на сцене МХАТа
Второго, А. Н. Толстой присутствовал на ее премьере.
Постановка вызвала резкую критику рапповской прес-
сы; печально памятная напостовская дубинка, уничто-
жавшая все талантливое и значительное в советской
литературе, не миновала и Толстого. По поводу пье-
сы «Петр Первый» критик И. Бачелис писал в статье
«Комсомольской правды», озаглавленной «Для кого
сие?»: «Пьеса А. Н. Толстого — бывшего графа,— в
прошлом певца разорившегося дворянства, до послед-
него времени числившегося в рядах мелкобуржуазных
«попутчиков», злобная, бешеная вылазка классового
врага, прикрытая искусной маской «историчности».
Здесь, как видим, очень точно схвачены те «претен-
зии», которые предъявлялись писателю воинствующи-
ми демагогами. Литературно-общественная обстанов-
ка, в которой находился А. Толстой в первые годы
после возвращения на родину, была для него столь
тяжелой, оставила столь неизгладимый след в его
жизни, что спустя много лет, в последней автобиогра-
фии (1943), ставшей своеобразным завещанием, он
вновь вернулся к этому вопросу. «Две или три попыт-
ки вернуться в тридцатых годах к театру были встре-
чены решительным отпором троцкиствующей части пе-
чати и РАППа,— писал он.— Только после роспуска
РАППа, после очищения нашей общественной жизни
от троцкистов и троцкиствующих, от всего, что нена-
видело нашу родину и вредило ей,— я почувствовал,
как расступилось вокруг меня враждебное окружение.
Я смог отдать все силы, помимо литературной, также
и общественной деятельности...»
Нерадостны были новые встречи Толстого с Моск-
вой; значительно прочнее и уютнее чувствовал он себя
в своем большом ухоженном доме на Московской ули-
це (д. 10) в Детском Селе, в окружении многочислен-
ной семьи, заботливого друга — жены, взрослеющих
сыновей, близких по духу друзей, живущих здесь же,
в Детском, рядом с его домом: В. Я. Шишкова,
К. А. Федина, Ю. А. Шапорина, П. П. Лазарева,
Н. Н. Качалова... Здесь ему хорошо работалось над
продолжением романа «Хождение по мукам» (правда,
печатался роман все же в Москве, в журнале «Новый
87
мир», и едва ли не ежедневно летели в Москву, в
дом 48 на Тверской улице, главному редактору жур-
нала В. П. Полонскому, письма и телеграммы Толсто-
го с сообщениями о ходе работы над романом, с прось-
бами об авансах и проч.— более шестидесяти писем
с обеих сторон, связующих Детское Село с Москвой,
сохранилось сейчас). Здесь писались рассказы из сов-
ременной писателю жизни — знаменитые «Гадюка» и
«Голубые города» — о годах нэпа; научно-фантастиче-
ский роман «Гиперболоид инженера Гарина»; рожда-
лись новые замыслы, и среди них главный — тема
Петра.
Круг деятельности А. Толстого постепенно расши-
рялся: помимо непосредственно сценических и изда-
тельских забот писателя влекли в Москву различные
общественно-литературные начинания, рождавшиеся в
ту пору по инициативе Горького (в мае 1931 г.
А. М. Горький вернулся в Москву из-за границы, по-
селился в доме 6/2 на Малой Никитской). Среди них
главное — «История гражданской войны», создание
серии художественных и публицистических книг на эту
тему, участие в которой немало помогло Толстому в
создании его трилогии. «Мы все с радостью пойдем в
это дело»,— писал Толстой Горькому в Сорренто, при-
ехав в апреле 1930 г. в Москву вместе с Фединым для
обсуждения этой «Истории...»
А в конце 1931 г. Толстой находился в Москве до-
вольно продолжительное время как член конкурсной
комиссии по строительству московского Дворца Сове-
тов. «Ежедневно работаю в Комиссии по Дворцу Со-
ветов и пользуюсь здесь большим почетом»,— писал
Толстой Н. В. Крандиевской из Москвы в январе
1932 г. Впереди был Первый Всесоюзный съезд писа-
телей, состоявшийся в августе 1934 г., большая обще-
ственно-литературная работа по его организации и
проведению (и связанные с нею многочисленные поезд-
ки в Москву), всевозрастающий авторитет Толстого
как писателя и художника, одного из крупнейших дея-
телей советской культуры, выход на международную
арену с докладами и выступлениями на темы защиты
культуры и человеческой цивилизации в преддверии
надвигающейся мировой катастрофы...
Творческая жизнь Толстого все более организаци-
онно и внутренне сосредоточивалась в Москве.
88
Приезжая в столицу, Толстой останавливался, как
упоминалось, чаще всего у своих родственников Кран-
диевских в Хлебном переулке, хотя, как можно понять
из переписки писателя, это в какой-то мере и тяготило
его. Во всяком случае, при первой же возможности он
пытался обрести некоторую свободу в этом вопросе.
«В среду я думаю выехать в Москву,— писал Тол-
стой Н. В. Крандиевской, находившейся в мае 1928 г.
в Москве у постели умирающего отца.— Напиши
мне — где мне остановиться? Так как мне предстоит
много дел и беготни — может быть, лучше в гости-
нице?»
Но в гостинице было тоже не лучше. «Я остановил-
ся в гостинице «Селект» на Большой Лубянке (пл.
Дзержинского; здание не сохранилось.— Авт.), номер
за 8 рублей с ванной, которой пользуется еще один но-
мер» (из письма от сентября 1927 г.).
«Остановился сначала в гостинице (скорее всего,
в гостинице «Метрополь», на Театральной пл.; здание
сохранилось.— Авт.), но там было так гадко и беспо-
койно (за стеной два кавказца устраивали еженощно
афинские ночи), что переехал к Радиным» (из письма
от января 1932 г.). И т. д.
«Живу я частью у Коли (Н. М. Радина.— Авт.), ча-
стью в Горках (у Горького.— Авт.), но больше бегаю,
мотаюсь, звоню, пишу и пр.». Такой своеобразный мо-
сковский «адрес» становится постепенно едва ли не
постоянным обозначением местожительства Толстого в
Москве в 30-е гг.
Этот адрес весьма значим для нашей темы, по-
скольку за ним стоят два имени, сыгравших большую
роль в жизни Толстого, имена двух замечательных дея-
телей отечественной культуры — артиста Николая
Мариусовича Радина и Алексея Максимовича Горько-
го, с каждым из которых Толстого связывала много-
летняя дружба. Общение с этими людьми приоткры-
вает нам еще одну грань отношений Толстого с горо-
дом, выявляет их глубоко внутренний, духовно содер-
жательный смысл.
В воспоминаниях людей, встречавшихся с Толстым,
но внутренне от него далеких, сохранился несколько
односторонний образ писателя — весельчака и балагу-
ра, души любого общества, жадного до веселья и
земных радостей. Такой образ, создававшийся в нема-
89
лой степени благодаря его собственным усилиям, с по-
мощью нарочито надетой артистической «маски», мож-
но сказать, преследовал А. Н. Толстого всю жизнь,
начиная с его первых появлений в литературной среде
и до конца жизни. Именно в таком образе недолюбли-
вал Толстого, как свидетельствовал он сам, Блок: его
известный отзыв о Толстом 1912 г. содержит резкое
неприятие избыточности, шума, присущих, с точки зре-
ния Блока, Толстому; и такой тонкий художник, как
П. П. Кончаловский, показал Толстого в известном
портрете 1940 г. тоже неполно: Толстой изображен в
центре пышного застолья, за столом, уставленным
в изобилии яствами, среди которых выделяется
большой кусок полусырого мяса, по цветовой гам-
ме совпадающий с цветом лица и всего облика ге-
роя...
Л. И. Толстая подробно запечатлела в своем днев-
нике ту атмосферу радостного возбуждения, в которой
проходила работа художника. «Позавчера Алеша
(А. Н. Толстой.— Авт.) поехал в мастерскую к
П. П. Кончаловскому,— записала она 13 апреля
1940 г.— Тот давно его просил попозировать, а тут по-
звонил, что «все уже кругом написал»,— нужен Але-
ша до зарезу сеанса на 3—4. <...> На большом по-
лотне на фоне бревенчатой стены набросан силуэт че-
ловека за столом, покрытым богатырскими яствами —
огромный окорок, полсемги, гигантские помидоры...
Это Алешин портрет». В этом описании никак не вы-
ражена ни позиция автора дневника, ни автора кар-
тины, ни самого объекта художественного «исследова-
ния», т. е. Толстого. Правда, обращает на себя вни-
мание небольшая деталь в работе над картиной: сна-
чала написано «все кругом», т. е. образ в сознании ху-
дожника уже существует; в действительности же, судя
по тем же свидетельствам Л. И. Толстой, реальный ге-
рой картины (т. е. Толстой) в задуманный сюжет в ка-
честве натуры никак не вписывался.
Тем более кажется сейчас странным столь одно-
значное и, пожалуй, несправедливое понимание внут-
ренней сущности писателя, запечатленное художни-
ком; недаром же этот портрет, хранящийся в Третья-
ковской галерее, словно по молчаливому уговору за-
нимающихся Толстым авторов не воспроизводится ни
в одной работе о писателе...
90
«И он всегда резко приметен на людях. Надменный,
замкнутый, нарочито сухой — с «чужими», людьми не
писательского круга,— его лицо тогда строго, покатая
с четырехугольным лбом голова туго поворачивается
на шее, от 8 до 12 вечера может не сказать ни одного
слова — не заметит; лихоумец, выдумщик, балагур —
с людьми, ему приятными, людьми, которых приемлет:
тогда одним анекдотом может свалить под стол...» —
таким воспринимался Толстой автором цитированных
здесь воспоминаний, Г. Алексеевым.
Близкие Толстому люди, в первую очередь его сы-
новья, не раз пытались опровергнуть такой — чисто
внешний — рисунок поведения Толстого. Возможно,
именно с этой целью они все едва ли не слово в слово
рассказывали о том, о чем сам писатель никогда не
упоминал (кроме разве небольших замечаний, разбро-
санных в письмах редакторам с просьбами об аван-
сах...),— именно о его невероятной работоспособности,
о его истовой страсти к творчеству.
«Он не мог не работать. Работа была для него поч-
ти физиологической потребностью. За мою долгую
жизнь рядом с отчимом были лишь считанные дни, ко-
гда он не работал,— свидетельствует Ф. Ф. Крандиев-
ский.— Отчим посмеивался над писателями и поэтами,
которые могут писать лишь в минуты «вдохновения».
Это — удел дилетантов. Писательство — это профес-
сия...»
«Трудолюбивость отца, его бесконечное терпение в
достижении литературного совершенства, беспощадная
регулярность в работе были для всех близких глубоко
назидательны. Болен не болен, насморк, грипп, болит
голова или живот — никакой поблажки, каждый день,
с утра до обеда, с кофейником и трубкой... отец сидел
за письменным столом, появляясь к обеду, часа в четы-
ре-пять. Лицо его было еще багрово от напряжения,
он помалкивал, а к концу обеда отходил, начинал ве-
селый разговор...» — вспоминает Н. А. Толстой.
Этот культ творчества, осознававшийся им с моло-
дости как жертвенное служение, абсолютная самоот-
дача творчеству, был основным свойством личности
Толстого, человека и художника, настолько сильным,
что, казалось, заслонял все другие формы его общения
с жизнью. «Он не мог отдыхать от трудов — его рабо-
та стала частью его самого»,— утверждает младший
91
сын писателя, Д. А. Толстой. Сохранилось большое
число фотографий А. Толстого разных лет, изобража-
ющих его за работой — стоящим за стойкой, словно
прикованным невидимыми цепями к орудию своей
«пытки» — перу и бумаге. И что самое важное, сохра-
нилось огромное количество написанного им — Полное
собрание его сочинений содержит пятнадцать томов, а
ведь в него вошла лишь небольшая часть созданного
А. Толстым в течение жизни, многое затерялось в пе-
риодической печати, осело в архивах, осталось неопуб-
ликованным и неизвестным читателю.
Толстой работал даже тогда, когда, казалось, ду-
мать об искусстве было нельзя, когда, как он сам пи-
сал, «гроза была за окнами»; он сидел за пишущей
машинкой на палубе парохода, увозившего его с ро-
дины в далекую неизвестность, в эмиграцию; он пи-
сал, когда раздавались в общественной жизни в его
стране хлысты упоминавшейся рапповской «дубинки»;
последние страницы шестой главы третьей книги ро-
мана «Петр Первый» дописывались им в небольшие
промежутки времени, когда на мгновения еще отсту-
пала смертельная болезнь и рука была еще в силах
держать перо...
Сейчас трудно понять во всем объеме смысл этого
несоответствия — между внешним рисунком поведе-
ния человека, добровольно взятой ролью и его творче-
ской сущностью. Можем лишь предположить, что само
это несоответствие — тоже одно из проявлений талант-
ливости натуры Толстого, ведь говорится же о Пушки-
не близко знавшими его друзьями (С. Соболевским,
например), что он хочет казаться на людях много
хуже, чем он есть на самом деле,— здесь весь смысл
в этих словах: хочет казаться.
Оглядывая всю жизнь Толстого, не приходится в
связи со всем вышесказанным удивляться тому, что у
него было совсем немного настоящих, преданных и лю-
бимых им друзей. «У таких натур, каким был отец, не
могло и не может быть настоящих друзей,— считает
Д. А. Толстой.— В нем самом жило так много людей,
которые превращались в персонажи, что художник
Алексей Толстой пожирал в нем человека». Сказано
резко и определенно, сказано близким Толстому чело-
веком, и мы не можем не учитывать такого подхода к
личности писателя. Однако, с другой стороны, мы не
92
можем не почувствовать здесь и некоторого холодка
непонимания: мог ли, в самом деле, художник всю
жизнь играть («в общении с людьми он часто играл»),
защищая свое потаенное, творческое существо от суе-
ты будней?.. На наш взгляд, А. Н. Толстой порой все
же открывал себя подлинного — в молодости — в об-
щении с М. А. Волошиным (в ранний, петербургский
период их отношений, до отъезда А. Н. Толстого в Мо-
скву в 1912 г.), а в зрелую пору — в общении с
В. Я. Шишковым, Н. М. Радиным и в какой-то мере
с А. М. Горьким.
Известно, что 1930-е гг. были чрезвычайно трудным
периодом в литературно-общественной жизни страны;
тяготы и неудачи той поры не миновали и А. Толстого,
что следует отнести к самой литературно-нравствен-
ной атмосфере тех лет, в которой ему довелось жить и
работать, и к системе человеческих взаимоотношений.
С болью и горечью писал Толстой в одном из писем
того времени своему другу ленинградскому писателю
Н. Н. Никитину: «У нас нелепая жизнь. Когда-то такие
письма между писателями — о впечатлении, критиче-
ские, полемические, хвалебные, составляли часть лите-
ратурной жизни. Это увеличивало чувство важности
дела, приподнимало, создавало напряженную и ответ-
ственную обстановку для творчества. Теперь, конечно,
смешно немного читать, как Аксаков ночью ворвался к
Грановскому, разбудил его, обнял и со слезами про-
щался с другом навсегда, потому что они идейно ра-
зошлись. Злоба и зависть, конечно, были и тогда, и не
в меньшей степени, но было и другое, а у нас именно
этого другого, перекидывающего мостки друг к другу,
и нет...» Но тем большее значение приобретает то об-
стоятельство, что даже в тех условиях А. Толстой был
не только постоянно окружен близкими и преданными
ему людьми, но и сам был открыт полноценному дру-
жескому общению: это ли не есть прекрасное прояв-
ление талантливости его натуры!..
Общение с Вячеславом Яковлевичем Шишковым,
приходящееся на период их проживания в Детском
Селе, занимает очень важное место в жизни А. Н. Тол-
стого, однако оно выходит за рамки нашей темы; ска-
жем только, что сохранившиеся письма Шишкова к
Толстому (а письма самого Толстого к Шишкову про-
пали в начале Великой Отечественной войны, при
93
вступлении немцев в город Пушкин— (Детское Село),
адресованные в Москву, когда Толстой уже поселился
здесь на постоянное жительство, несут в себе очаро-
вание этой дружбы, простоты и естественности их че-
ловеческих и литературных, творческих отношений.
«Я с немалым огорчением узнал от Людмилочки
(Л. И. Толстой.— Авт.), что тебе опять занедужи-
лось,— писал В. Шишков Толстому 1 октября 1944 г.
из санатория в Переделкине, под Москвой.— Не бере-
жешься ты, все думаешь, что ты молоденький. Впро-
чем, тебе, богатырю, записываться в старцы еще рано.
Вот я — другое дело: неделю хожу, два дня лежу.
И навестить тебя, при всем желании, мне очень труд-
но... Я тебя очень люблю, и как писателя, и как чело-
века. Писатель ты, по своему таланту, на голову выше
всех нас, и человек ты обаятельный». Так уж случи-
лось, что это письмо оказалось последним приветом
А. Н. Толстому от старого друга: вскоре одновременно
они уйдут из жизни; тем больший смысл приобретают
слова признания, содержащиеся в этом письме.
Дружба с Н. М. Радиным заняла большое место в
жизни А. Н. Толстого. Они познакомились в Москве,
еще в 1915 г., во время репетиции спектакля по пьесе
Толстого «Нечистая сила» в Театре Суходольской
(премьера состоялась 20 января 1916 г.), в которой Ра-
дин играл одну из главных ролей, а затем и подружи-
лись во время репетиций спектакля по пьесе Толстого
«Касатка» (впервые поставленном в Театре Корша в
декабре того же года). Именно тогда Толстой, потря-
сенный исполнением артистом роли князя Бельского в
этом спектакле, подарил ему свою фотокарточку с
надписью: «Нет большей радости, как радость вопло-
щения идеи в форму. Тончайшему художнику вопло-
щения Николаю Мариусовичу Радину горячо полю-
бивший его гр. А. Н. Толстой». Надпись оказалась
столь значительной по содержанию, что рассматрива-
ется и сейчас как важнейшее высказывание Толстого
о природе художественного творчества (она напеча-
тана в Полном собрании сочинений писателя), а фо-
тография до конца жизни висела в рабочем кабинете
Радина, над его письменным столом. 1916 год и завер-
шился для них на такой высокой дружеской ноте; как
вспоминала много позднее Елена Митрофановна Шат-
рова, жена Н. М. Радина, они вместе встречали но-
94
вый, 1917 г., «в небольшой, но избранной компании:
Бунин с женой, еще несколько литераторов», А. Н. Тол-
стой и Н. В. Крандиевская, в доме Толстого на Малой
Молчановке. «Несколько напуганная этой избранно-
стью,— вспоминает Е. М. Шатрова,— получив пригла-
шение, я пыталась отказаться. Радин настоял, чтобы
мы пошли. С Алексеем Толстым после «Касатки» его
связывала не только творческая, но и сердечная друж-
ба. Новый год они хотели встречать обязательно вме-
сте...» Конечно, были у них встречи и после, в 1917—
1918 гг.; так, по тем же воспоминаниям, они встреча-
лись летом 1917 г. в доме на Малой Молчановке, ког-
да Толстой читал группе актеров свою только что на-
писанную пьесу «Горький цвет»; по инициативе Ради-
на Толстой взялся в декабре 1917 г. за переделку
пьесы немецкого драматурга К. Бюхнера «Смерть Дан-
тона» для постановки ее на сцене Театра Корша (пьеса
была показана на сцене лишь однажды, в октябре
1918 г., а потом была снята с репертуара; произведе-
ние, занявшее у автора много душевных сил, открыло
вместе с тем новое направление в его драматургиче-
ской работе: умение приспособить «чужую» вещь к по-
становке на русской сцене, так была переделана в
1924 г. Толстым пьеса чешского драматурга К. Чапека
«Бунт машин»); были, наверное, в те годы у них и дру-
гие возможности для дружеских контактов. А потом
жизнь разнесла их в разные стороны: Толстой уехал
в эмиграцию, Радин и Шатрова в начале 20-х гг. на
некоторое время оставили московскую сцену, отпра-
вившись в продолжительную гастрольную поездку по
стране...
Новый этап отношений Толстого и Радина насту-
пил именно в 30-е гг. Радины по возвращении прочно
обосновались в Москве, в большом доме дореволюци-
онной постройки на Малой Дмитровке, д. 25, кв. 21
(теперь ул. Чехова), недалеко от Садового кольца.
Как рассказывает Ф. Ф. Крандиевский, не раз бывав-
ший у Радиных в те годы, «их квартира помещалась
в бельэтаже большого по тогдашним представлениям
серого дома. Поднявшись на несколько ступенек, вы
входили в громадную выбеленную переднюю, освещае-
мую тусклой лампочкой. Широкая стеклянная дверь
вела во внутреннюю часть квартиры. Вы попадали в
крошечную проходную комнату, служившую столовой.
95
В ней стояли дубовый буфет, обеденный стол и не-
сколько венских стульев, задвинутых под стол. Когда
бывали гости, в этой комнате оказывалось невозмож-
ным перемещаться: оставалось только протискивать-
ся». В этой столовой и собирались семья Радиных и их
многочисленные гости, когда приезжавший в Москву
по своим делам Толстой читал здесь актерам только
что сочиненные пьесы; здесь же эти произведения за-
частую и дописывались и перерабатывались. Однако
больше Толстой любил находиться в другой комнате
этого дома, в «большом кабинете Радина с широким
уютным диваном и маленьким письменным столиком».
«Ему нравилось спать в кабинете Николая Мариусови-
ча на диване,— вспоминает Шатрова.— Толстому вру-
чался ключ от квартиры, он приходил и уходил, когда
ему вздумается...»
«Тусинька, если тебе нетрудно, купи и пошли Леле
(домашнее имя Е. М. Шатровой.— Авт.) коробку хо-
роших конфет из кондитерской с Мойки и, если хва-
тит денег — то купи для Лели большую чайную чашку
с блюдечком (на Невском в Фарфортресте) и пришли
посылкой,— писал Толстой Н. В. Крандиевской в янва-
ре 1932 г. из Москвы.— Дело в том, что они так милы,
так на меня расходуются, что мне совестно». А спустя
два месяца продолжал эту тему: «Леля осталась очень
довольна чашкой. Она предлагает тебе остановиться
здесь же. Спать ты будешь на Колиной постели. Это в
10 раз лучше, чем у Крючковых...»
В доме Радиных Толстой был окружен искренней
заботой, жил в атмосфере открытого и радостного дру-
жеского общения. Сохранившиеся письма Радина Тол-
стому полны очарования подлинности, искренности
дружеского расположения к Толстому.
Гуляя, чтоб размять застой,
Присущий всем нам — старикам,
Смотрю: аршинный «А. Толстой»
Слепит глаза с афишных рам.
Так, значит, в среду Вы у нас
И прямо к завтраку с вокзала!
Готовить встречу дан указ
И мной, и Леля приказала,—
так начинается письмо Радина Толстому от 23 августа
1933 г. И другие письма Радина полны признаний:
«Дорогой Алеша, узнав из газет о перенесении съезда
96
(т. е. Первого съезда писателей.— Авт.) на осень, за-
грустил, что разлука наша с тобой может оказаться
на этот раз длительной. Хорошо было бы, если б
какие-нибудь дела (машина, квартира) заставили
тебя все-таки побывать в июне в Москве...» (2 июня
1933 г.)
«Дорогой Алеша, радостные слухи бродят по Моск-
ве— слухи о твоем близком появлении в нашем доме.
Точно ли это? И когда ждать тебя, так давно не ви-
данного? Отзовись, друже!» (5 сентября 1933 г.)
Это было действительно радостное, приятное, вза-
имообогащающее общение двух талантливых русских
людей. Н. М. Радин был замечательным актером и за-
мечательной, талантливой личностью.
От своего отца, великого балетмейстера Мариуса
Петипа, он унаследовал многочисленные и разнообраз-
ные таланты, или, как пишет Д. А. Толстой в своих
воспоминаниях, «не только жажду жизни, но и искус-
ство жизни». «В те годы,— вспоминает Ф. Ф. Кранди-
евский,— Николай Мариусович считался самым остро-
умным и самым элегантным человеком в Москве».
«Его приезда (в дом Толстого в Детском Селе.— Авт.)
ждала вся семья, как публика ждет гастролей про-
славленного комического актера,— свидетельствует
Д. А. Толстой.— Когда Радин что-нибудь рассказывал,
все глядели ему в рот с восхищением. Он показывал
сценки и рассказывал анекдоты из театральной жиз-
ни...» Е. М. Шатрова вспоминает об озорных «придум-
ках» в повседневном общении, на отдыхе, на которые
так падки были оба — и Радин и Толстой.
Конечно, общение с Радиным для Толстого было
приятно и потому, что он был прекрасным актером
(в 1930-е гг. Радин работал в Малом татре), играл
едва ли не во всех спектаклях по пьесам Толстого (а
также в пьесах А. Н. Островского, Горького), вообще
был популярной и весьма примечательной и харак-
терной, как нам кажется, именно для Москвы лично-
стью (в чем-то напоминая замечательного человека
П. В. Нащокина, общение с которым было всегда так
естественно-радостно для Пушкина). «Я видел его в
«Ревизоре» в Москве,— рассказывает Д. А. Толстой.—
Он играл почтмейстера, это была его коронная роль.
Завсегдатаи Малого театра весь спектакль ждали, как
он скажет в последнем акте городничему: «Руки ко-
97
ротки». Говорили, что никто так еще не произносил
этой реплики, как он».
В письмах Толстому Радин не раз рассказывал,
как он работает над ролью, сколько невероятных труд-
ностей он испытывает, и не только внешнего порядка
(обстановки театральной жизни и т. д.), но внутренних
поисков, исканий, сомнений, неизменно присущих боль-
шому художнику, и это, очевидно, его тоже сближало с
Толстым.
«14-го (декабря 1932 г.— Авт.) играю впервые
«Стакан воды», а потому занят сейчас генеральными
репетициями до одури,— писал Радин Толстому.— Ни-
чего занимательного у меня из роли не выходит, а ме-
жду тем я чувствую себя в положении экзаменующе-
гося молодчика, хотя экзаменаторы — мои сотоварищи
по театру, блистая недоброжелательными огоньками в
зрачках, сами не ахти какие профессоры. Но от этого
унизительно-поганое ощущение во мне не умаляется.
Вздохну на весь Московский округ, когда так или ина-
че свалю с себя эту обузу».
Он действительно счастливо «вздохнул» после этого
памятного многим москвичам спектакля по пьесе Скри-
ба, в котором блистательно сыграл одну из главных
ролей. «Подбодрил меня успех в «Стакане воды»,—
писал Радин Толстому 8 января 1933 г.— Очевидно,
роль задалась, потому что и публика принимает здо-
рово, и по городу разговоров много на мой счет — и
весьма лестных...»
Закончим рассказ о Радине, предоставив слово
ему самому, приведя его письмо Толстому (поздрав-
ление с Новым годом), наиболее, пожалуй, полно ра-
скрывающее характер личности этого человека: «Без
5-ти минут 12-ть 31 числа я, в свежем белье, выбри-
тый, пахучий и с виду корректный, вхожу, дорогой
друг, в Вашу музейную столовую и после приветствий
усаживаюсь за полный новогодний стол, улыбаясь
всем милым и совсем родным мне лицам. Шумно и бод-
ро после боя часов все встают, и пожелания, поцелуи
(я особенно причмокиваюсь к Тусе) льются вместе с
абрау, щекочущем горло (отчего иногда неуместно
рыгнешь),— и этим завершается официальная часть.
Затем после моего категорического заявления, что я
не пью водки, мы начинаем глушить ее большими
рюмками, я перестаю пахнуть чем-нибудь, кроме спир-
98
та, белье мнется, и борода растет на глазах у всех —
или им так кажется с пьяных глаз. Я ужасно и непри-
лично острю — особенно если на столе стоят крутые
яйца,— но это радует Фефу и Никиту — иногда грохо-
чешь и ты. Затем моя память атрофируется, и я забы-
ваю все — как будто и не был у Вас. Ergo — не стоит
и приезжать (положим, я и не могу приехать)—ре-
зультат один и тот же, а что тебя, Тусю и всех вам
присных я люблю и желаю Вам всяческих приятно-
стей— это вы и так хорошо знаете. Я буду дома встре-
чать 34-й год и подниму бокал за наших детскосель-
ских друзей...» На 1934 г. у них (т. е. у Толстого и Ра-
дина) было задумано много всяческих планов: пред-
полагалось поехать вместе отдыхать на озеро Селигер,
как это они уже совершали не раз; Толстой настойчиво
советовал Радину переселиться насовсем в Ленинград,
поступить работать в Ленинградский драматический
театр, что позволило бы Радину решить свои профес-
сиональные проблемы и дало возможность им чаще об-
щаться друг с другом (этот план уже давно обсуждал-
ся ими в письмах со всей обстоятельностью, однако
Радин, несмотря на все трудности театральной жизни
той поры, никак не мог покинуть Москву); по совету и
настоянию Толстого Радин начал писал мемуары и
предполагал отправить своему учителю и наставнику,
каковым являлся в данном случае Толстой, очередную
порцию своего труда. «Алеша, любимый, туго подви-
гается непривычное для меня дело писания автобиог-
рафии,— писал Радин Толстому 11 ноября 1934 г.—
Все-таки думаю осилить его к декабрю и мечтаю при-
вести свой opus тебе, чтобы ты мог непосредственно
изругать меня за малоспособность...»
Но в 1934 г. Н. М. Радин тяжело заболеет, будет
долго лечиться (Толстой не раз навестит его в подмо-
сковном санатории на Клязьме), а в июне 1935 г. уйдет
из жизни. Толстой не сможет проводить его в послед-
ний путь, ему недостанет на это ни душевных, ни фи-
зических сил...
В общении с Радиным как-то широко раскрылись
лучшие стороны художественно одаренной натуры
Толстого — артистизм, изящество, любовь к жизни.
Толстой всегда был окружен людьми из мира искусст-
ва (живописи, театра, музыки) и людьми науки. Дру-
жеское общение с композиторами Ю. А. Шапориным
99
и Д. Д. Шостаковичем, художником В. П. Белкиным,
позднее — П. Д. Кориным, художниками и поэтами
М. А. Волошиным и Андреем Белым, артистами
М. С. Нароковым, М. М. Климовым, А. Д. Лаврентье-
вым и в первую очередь с Н. М. Радиным — открывали
в Толстом то, что, повернись его судьба как-то ина-
че, так и оставалось бы втуне, неизвестным ему, скры-
тым от окружающих.
Интересно, что все мемуаристы отмечают какую-то
особую художественность, чувство меры и красоты, ко-
торые Толстой проявлял в организации своей бытовой,
так сказать, жизни — есть какое-то сходство в описа-
нии обстановки со стороны почти всех встречавшихся
с Толстым в разные периоды его жизни людей: и на
Спиридоновке он жил в атмосфере праздника, радост-
ности бытия — Толстого окружают красивые, музей-
ные вещи, старинная мебель, картины старых масте-
ров и т. д. И также нет ни одних воспоминаний, в ко-
торых не рассказывалось бы об особом артистизме
чтения Толстым своих произведений, неизменно прису-
щем ему на протяжении всей жизни. «Читал Алексей
Николаевич отлично,— свидетельствует, например,
Е. М. Шатрова.— Показывая ненавязчиво, а намечая
в основных чертах характер персонажей, выявляя
главное в сценах. В Толстом в то время (да и после)
было много ребяческого. Он не скрывал досады, когда
замечал, что кто-то реагировал не так, как бы ему хо-
телось, и довольно улыбался, видя нужную реак-
цию...»
Увлечение театром, драматургией, сценой, захва-
тившее Толстого еще в начале его творческого пути,
вовсе на исчерпывалось для него «скромной» ролью ав-
тора пьес, он мечтал попробовать силы непосредствен-
но на сцене. «Толстой всегда очень любил театр, и ему
удавалось иногда «дорваться» до участия в профессио-
нальных спектаклях в качестве актера»,— вспоминает
В. М. Ходасевич. У многих москвичей сохранилось в
памяти впечатление от выступления Толстого в каче-
стве актера — исполнителя роли Желтухина в спек-
такле по своей давней пьесе «Касатка», поставленном
на сцене Московского мюзик-холла в мае 1933 г. Со-
стоялись два представления (12 и 18 мая), сборы от
которых поступили в пользу подшефных МТС. Идея
этого спектакля и его организация полностью принад-
100
лежали Н. М. Радину, которому первому пришла в го-
лову мысль пригласить А. Толстого в качестве актера.
Радину же удалось привлечь к этой работе крупных
московских актеров: М. М. Блюменталь-Тамарину,
А. Е. Хохлова, Н. А. Белевцеву; конечно, участвовал в
спектакле, в своей коронной роли князя Бельского, и
он сам, а Касатку играла, как и в прежние годы,
Е. М. Шатрова.
«— На суфлера не надейся! — сказал Радин авто-
ру пьесы.— Помещение громадное, но суфлерской буд-
ки нет! Запорешь текст — освищут!
Смешно и трогательно было смотреть на Толстого,
зубрившего свое собственное сочинение,— вспоминает
Е. М. Шатрова.— Алексей Николаевич отдувался, пых-
тел, слушал указания режиссера Радина.
На спектакле Желтухина — Толстого всякий раз
встречали аплодисментами. Это его подбодрило. Но
волновался он отчаянно. Поначалу, особенно на пер-
вом спектакле, мямлил текст (по другим воспомина-
ниям, даже пропустил несколько фраз.— Авт.), ози-
рался испуганно, но потом вошел в роль, и, хотя под-
линного мастерства в его игре, разумеется, не было,
все, что он делал на сцене, дышало жизнерадостно-
стью, непосредственностью и искренним юмором...»
Вообще надо сказать, что артистическая карьера
Толстого была многообразной; так, вспоминают, как в
одном писательском собрании в Москве Толстой и зна-
менитый артист И. М. Москвин, давний приятель Тол-
стого, изображали смешную сцену — импровизацию по
рассказу Чехова «Сирена»; в годы войны, находясь в
Ташкенте, Толстой выступил в концерте в пользу эва-
куированных детей вместе с артистом С. Михоэлсом.
Когда спектакль шел к концу, Толстой, как расска-
зывал впоследствии Михоэлс, подошел к нему и шепнул
умоляюще: «Давай поиграем еще — не уйду со сцены,
тебе, может, уже надоело, ты актер, а я вот дор-
вался...»
Надо сказать, что эта сторона публичной деятель-
ности Толстого не всеми современниками принималась
благосклонно; Горький, например, решительно осуж-
дал ее, считая ее недостойной для писателя, компроме-
тирующей его облик,— об этом рассказал сам Толстой
в последней своей статье, посвященной памяти Горь-
кого, названной весьма значимо: «Заветы мастера»...
101
Но уж таково было свойство личности А. Н. Тол-
стого: его органический, природный художественный
дар требовал разных форм самоотдачи. Хотя, конечно,
на первом месте оставалась для него главная из
них — писательство, проявление себя в художествен-
ном Слове. Именно здесь соприкасались жизненные и
творческие пути Горького и Толстого, здесь находи-
лось взаимопонимание, обнаруживалось глубокое внут-
реннее родство.
В мае 1931 г. Горький окончательно возвратился
из Италии на родину (первый раз он приезжал из-за
границы в Москву еще в 1928 г.), ему был предостав-
лен дом на Малой Никитской (дом 6/2 по теперешней
ул. Качалова), ставший в какой-то степени и новым
московским местом жительства А. Толстого. Необхо-
димо заметить, что этот огромный особняк своеобраз-
ной постройки вошел во все энциклопедические архи-
тектурные справочники как блестящее воплощение
модного в начале века архитектурного стиля модерн.
Он был построен в 1906 г. по проекту знаменитого ар-
хитектора Ф. О. Шехтеля для миллионера В. А. Рябу-
шинского, а мозаичные панно, украшающие стены зда-
ния внутри и снаружи (мы можем без труда увидеть
их сейчас, например, над входом в дом, со стороны
огромного балкона, выходящего на ул. Качалова на-
против церкви Большого Вознесения), были изготовле-
ны по эскизам известного художника М. Врубеля.
Этот особняк не нравился Горькому. Несмотря на мно-
гочисленные переделки здания — например, устройст-
во книжных шкафов в комнатах, коридоре, прихожей,
вдоль знаменитой витой лестницы, ведущей на второй
этаж,— из него не «выветривался» какой-то мрачный
холод давно ушедшего, отшумевшего времени; впро-
чем, читатель может обо всем этом подробнее узнать
из литературы, специально посвященной этому дому и
жизни Горького в нем... Не нравился, однако, этот
дом и А. Толстому, воспринимавшему его как выраже-
ние недемократичного, вненационального архитектур-
ного стиля XX в. (стоит напомнить, что Толстой не при-
знавал и другие проявления архитектурного новатор-
ства, например, знаменитую интернациональную «баш-
ню Татлина», к счастью, не оставшуюся навечно стоять
в Москве, или строения архитектора Корбюзье, воз-
веденные в Москве в начале 20-х гг. и до сих пор ре-
102
жущие глаз современников своей чужеродностью тра-
диционному облику города). «Стиль всегда связан с
определенным мироощущением,— вспоминает А. В. Ал-
патов слова Толстого, сказанные в 1940 г., во время
встречи в доме писателя в Барвихе.— У нас в дорево-
люционную эпоху возникло декадентство, или модерн,
искусство, отмеченное усталостью, депрессией... Как
раз сегодня мне пришлось быть в городе в одном доме:
типичная постройка предреволюционных лет. Над вхо-
дом, над дверями, на стене сделан барельеф — слабе-
ющая, умирающая волна — в расплывчатых, нечетких
контурах. Это очень характерно для стиля модерн...»
Как бы то ни было, в этом доме прошла часть жиз-
ни Толстого в 30-е гг.: здесь в огромной столовой, ус-
тавленной громоздкой мебелью, изготовленной по за-
казу хозяина (Горького), с огромным окном во всю
стену, выходящим в сад, перевитым затейливой чугун-
ной решеткой, за громадным столом часто собирались
советские писатели, деятели советской культуры и
науки; здесь проходили их знаменитые встречи с ру-
ководителями партии и правительства. Здесь не раз
бывали И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, С. М. Буден-
ный, А. С. Щербаков, В. М. Молотов; здесь были про-
изнесены столь памятные слова о писателях — инжене-
рах человеческих душ, прозвучали определения мето-
да советской литературы как метода социалистическо-
го реализма; здесь осуществлялась подготовка Перво-
го Всесоюзного съезда советских пис^пелей, проходи-
ли приемы зарубежных писателей (в том числе и
самый знаменитый из них — прием французского писа-
теля Ромена Роллана, впервые в 1935 г. приехавшего
в Советский Союз; Толстому не случилось, правда,
присутствовать на этом приеме, он находился в это
время в Париже, на Международном конгрессе в за-
щиту культуры) ...А рядом, стоило только выйти за
ограду сада, окружавшего горьковский дом, находи-
лось здание (д. № 8 по ул. Спиридоновке), которое
станет последним постоянным местом жительства
А. Толстого в Москве. Во дворе дома находились ре-
дакции многочисленных изданий, которыми руководил
в 30-е гг. Горький и с которыми так или иначе был
связан и А. Н. Толстой: журналов «Литературная уче-
ба» и «Колхозник», редакции изданий «История граж-
данской войны», «История фабрик и заводов».
103
Вот описание одной из встреч в горьковском доме.
«На Никитской вечер,— вспоминает бывший комен-
дант этого дома И. М. Кашенков.— Из столовой вы-
шли в соседнюю комнату (ту, в которой находилась
библиотека Горького) А. Д. Сперанский, М. А. Шоло-
хов, И. М. Москвин и Алексей Н. Толстой. Распивая
нарзан, Москвин говорит Толстому:
— Алешка, Алексей Максимович — творец. Вам так
не создавать.
Толстой, перебив Москвина:
— Пусть нам скажет профессор.
Сперанский заходил взад и вперед по комнате и
редко, слово за словом, произнес:
— Нет написанной ни одной строки у Горького,
чтоб он не видал.
Все замолчали, и Сперанский еще добавил:
— Для этого нужно родиться гением.
Шолохов молча постоял и удалился в столовую.
Москвин подошел вплотную к Толстому и, взяв его
руку, сказал ему:
— Алешка, равных (Горькому.— Авт.) не будет.—
И более громко: — Всех вас собрать, и у вас не наскре-
бешь на...»
Чем закончился этот вечер в доме на Никитской,
мы не знаем (запись мемуариста обрывается), одна-
ко описание вечера очень точно, как нам кажется, пе-
редает атмосферу уважения, любви и поклонения Горь-
кому, которая царила в читательской и писательской
среде в стране в те годы. Правда, мы не знаем, как
отреагировали крупнейшие советские писатели на мо-
тив сопоставления (и противопоставления) их творче-
ских возможностей с художественным даром Горького,
мотив, весьма распространенный как в те годы, так и
в последующие: М. А. Шолохов, как говорится здесь,
молча удалился в другую комнату (встреча происхо-
дила в 1932—1933 гг., и уже вышли первые книги «Ти-
хого Дона»), и Толстой, с его неизменной веселостью
и артистизмом, также не обнаружил перед посторон-
ними людьми своего собственного отношения к этому
вопросу (к этому времени у него также были написа-
ны первые две книги «Хождения по мукам» и дописы-
вались последние страницы первой книги «Петра Пер-
вого»).
Хотя, несомненно, справедливым было то положе-
104
ние, что Горький стоял во главе всего литературного,
общекультурного процесса советской эпохи, и Толстой
и Шолохов не могли не признавать этого. Однако сто-
ит прислушаться к мнению Д. А. Толстого, бывшего
свидетелем отношений Горького и Толстого, которые
характеризуются им как дружеские, но непростые:
«Отец (А. Н. Толстой.— Лет.) при жизни Горького
представлял литературу, так сказать, вторым номе-
ром, и это ко многому обязывало...»
Горький познакомился с будущей семьей Толстого
задолго до встречи с ним самим: он хорошо знал ро-
дителей Н. В. Крандиевской, А. Р. и В. А. Крандиев-
ских, находился в дружеских и организационно-лите-
ратурных отношениях с С. А. Скримунтом, близким
другом семьи Крандиевских, издателем, владельцем
книжного магазина, в дореволюционные годы переда-
вавшим через Горького средства на издание революци-
онной литературы; хорошо знал Горький, бывая в
доме Крандиевских, Н. В. Крандиевскую, которую он
называл, как в ее детстве, Тусей. «Отца это немного
стесняло, так как давало возможность Горькому отно-
ситься к нему слегка покровительственно»,— замечает
Д. А. Толстой...
Они познакомились, как уже говорилось, скорее
всего в 1912—1913 гг., в Москве, на почве увлечения,
каждый по-своему, театром — Горький мечтал о созда-
нии экспериментального импровизированного театра,
по примеру итальянских уличных представлений, и
пытался вовлечь в этот замысел труппу первой студии
Художественного театра, а Толстой активно общался
со студией с целью постановки своих пьес. Потом они
встретились в Берлине, в 1921—1922 гг., тогда же ме-
жду ними возникли вполне дружеские отношения. Но
наибольшую активность эти отношения приобрели, ко-
нечно, в 1930-е гг., после возвращения Горького на ро-
дину. Впервые после возвращения Горького Толстой
встречается с ним в октябре 1931 г. (очевидно, в доме
на Малой Никитской), куда он приезжал с целью об-
суждения плана издания книг по истории граждан-
ской войны. А в марте-апреле 1932 г. Толстой уже на-
ходился по приглашению Горького в Сорренто (Ита-
лия); в этот период и возникли между ними теплые
дружеские отношения, укрепившиеся в частом обще-
нии и деловых встречах в Москве.
105
Адрес горьковского дома в Москве становится сво-
им для Толстого; на многих его корреспонденциях это-
го периода так и приписано: «Ответь мне твое реше-
ние телеграммой на адрес: «М. Никитская, 6, Горько-
му, для меня»,— писал Толстой Н. В. Крандиевской
8 июня 1932 г., приглашая ее приехать в Москву.
Однако значительно чаще Толстой бывал в другом
горьковском доме, в Горках под Москвой, в котором
большую часть времени (по сравнению с домом на
Никитской) проводил и сам Горький со своей много-
численной семьей.
Горьковский дом в Горках, так же как и особняк
на Никитской, и образ жизни в нем не раз подробно
описывались в литературе о Горьком. Но посмотрим,
однако, на него глазами близких Толстому людей.
«Машина въехала через распахнутые ворота в те-
нистый парк, шурша по гравию, обогнула громадную
клумбу и остановилась у подъезда горьковского до-
ма,— рассказывает Ф. Ф. Крандиевский о своем пер-
вом приезде в Горки вместе с А. Н. Толстым и
Н. В. Крандиевской летом 1932 г. (или 1933 г.).— Это
была задняя сторона большого двухэтажного дома
желтого цвета с белыми колоннами. Пройдя через
внутренние комнаты, мы попали на огромную застек-
ленную веранду, с которой во все стороны открывался
дивный вид.
Дом Пешковых стоял на высоком берегу Москвы-
реки. Сад круто спускался к воде. Сколоченная из до-
сок лестница зигзагами вела вниз к купальне. Дальше
вилась стеклянной лентой Москва-река, по другую сто-
рону которой простирались необъятные зеленые луга,
окаймленные вдоль горизонта темной полоской леса...»
Конечно, Толстому чрезвычайно приятно было на-
ходиться здесь, на этой дивной природе, среди близ-
ких ему творчески, профессионально и интересных для
него людей.
«Здесь чудно,— писал Толстой Н. В. Крандиевской
из Горок в июне 1932 г.— Едим с огорода клубнику,
теннис и купанье». Спустя полтора месяца, также из
Горок, вновь говорит об этом впечатлении: «Здесь
очень мило, только очень шумно и утомительно. Ку-
паюсь, играю в теннис, физически чувствую себя не
очень важно. Я люблю собранность, а тут — собранно-
сти не получается». И тогда же, из Горок: «Я немного
106
работаю, играю в теннис, купаюсь, хожу босиком, лечу
зубы и по вечерам сражаюсь в круглые дураки. В об-
щем— отдых, хотя много суеты и обжорства».
Приезжая в Москву и постоянно, так сказать, ос-
танавливаясь на жительство у Радиных, Толстой поч-
ти ежедневно бывал в Горках: несомненно, его влекли
туда не только дела, но и потребность в дружеском
приятном общении.
«Я здесь четвертый день хожу без пальто,— писал
Толстой Н. В. Крандиевской из Москвы, от Радиных,
в мае 1933 г.— Вчера ездили с Максом (т. е. М. А. Пеш-
ковым, сыном Горького.— Авт.)... на рыбную ловлю в
два места — на реку Сходню (где ловили линей), по-
том в Архангельское (где ловили лещей сетями). Та-
кая красота, весна,— с ума сойти». В другом письме,
тогда же: «Был в Горках, завтра еду туда опять. Алек-
сей Максимович очень мил». «Конкурсная комиссия
(по самодеятельному драматургическому творчест-
ву.— Авт.) собирается только 26. Мне подвалили чи-
тать 10 пьес. Был в Горках, Алексей Максимович очень
мил. Сегодня опять еду туда — читать пьесы. Это кош-
мар». И т. д.
И вот если нам довериться исключительно этим
признаниям Толстого, то его пребывание в Москве в
1930-е гг., общение с Горьким, да, пожалуй, и вся его
жизнь этого времени может представиться в таком иск-
лючительно радостном, «милом» свете. Но не будем
подходить к крупной, масштабной личности талантли-
вого, природно талантливого, человека с обычными
мерками и представлениями нашего делового, весьма
прагматичного века; в облике и судьбе значительной
личности столь же талантливо, как и она сама, пере-
плетаются в единый, неразделимый, гармонический
клубок большое и малое, великое и смешное, высокое
и поверхностное и т. д., т. е. все то, что образует поня-
тие «жизнь художника», понятие, в котором равно важ-
ны, содержательны по сути оба слова: и большая
жизнь мира, и отдельная, частная жизнь художника.
«Конечно, А. Н. Толстой вносил в жизнь Горок и
свою ненасытность к развлечениям, и озорство,— вспо-
минает В. М. Ходасевич, не раз живавшая в доме
Горького в ту пору и бывшая свидетельницей и участ-
ницей случавшихся там забав.— Тут были и рыбная
ловля бреднем или сетями, и далекие походы в леса
107
за грибами, и купанье в Москве-реке с чехардой и
кульбитами в воде, и множество других, внезапно воз-
никавших, но всегда увлекательных затей — на что
были очень падки все живущие в Горках во главе с
самим Алексеем Максимовичем...»
Однако главное в общении Горького и Толстого в
эту пору заключалось все-таки в чем-то другом.
Их связывала большая совместная работа по орга-
низации литературной жизни в стране. «Мы все с ра-
достью пойдем в это дело»,— писал Толстой Горько-
му в ответ на новую инициативу писателя — создание
фундаментальной серии художественно-публицистиче-
ских работ, посвященных истории гражданской войны,
и эти слова Толстого — «с радостью пойдем» — можно
было бы отнести и ко всем другим культурным и об-
щественным начинаниям 1930-х гг., в которых он вме-
сте с Горьким принимал активное и горячее участие.
«Я прочел Ваш фельетон об «Истории заводов» и очень
обрадовался, т. к. план той небольшой книжки о чер-
ной металлургии (помните — я писал Вам об ней) пред-
ставлялся, именно, в историческом контексте,— писал
Толстой Горькому 10 сентября 1931 г. по поводу ново-
го горьковского предложения.— После Вашего фелье-
тона (т. е. статьи Горького, посвященной этой теме.—
Авт.) я окончательно остановился на историческом
плане и хочу взять темой Ижорский завод. Основан он
Петром, там еще остались петровские и елизаветинские
постройки. На заводе я был несколько раз, видел, ме-
жду прочим, отливку самой крупной части блюмин-
га...»
Читатель обратит, возможно, внимание на то, что
радость, которую испытывал Толстой ст новых и но-
вых горьковских предложений, была связана не только
с пониманием их исторической необходимости, но с его
собственным, внутренним творческим настроем, или,
как бы мы сказали теперь, с его творческими плана-
ми,— стремлением к углубленному художественному
познанию истории своего отечества, столь блестяще ре-
шаемому ими в своих знаменитых исторических рома-
нах— от «Хождения по мукам», романа на тему ре-
волюции и гражданской войны, до «Петра Первого» и
драматической дилогии об Иване Грозном.
«Вечером в той же столовой (в Горках.— Авт,) все
собирались к ужину,— вспоминает Ф. Ф. Крандиев-
108
ский.— Велись всякие интересные разговоры. Однаж-
ды после ужина, за чайным столом, отодвинув в сто-
рону чашку с недопитым чаем, отчим читал собрав-
шимся только что законченную им главу «Петра Пер-
вого». Царила полная тишина. Как всегда, отчим чи-
тал так, что действующие лица оживали, делались
почти осязаемыми. Когда отчим кончил, все продол-
жали молчать. Молчание прервал Горький:
— Хорошо пишете, Алексей Николаевич. Все очень
видно.
В этот вечер перед сном Горький и отчим долго бро-
дили по темному саду, беседуя о только что прочитан-
ных страницах и о величии Петровской эпохи...»
«Черти полосатые! Это же Алексей Николаевич
Толстой! —так Ю. П. Герман вспоминает восторжен-
ные слова Горького, услышанные им во время одного
из посещений Горок в начале 1930-х гг.— Как напи-
сал! (речь идет о «Петре Первом».— Авт). Как отлич-
но написал! Великолепный, замечательный писатель...
И долго здесь же, на террасе, с совершенно юно-
шеским жаром говорил о Толстом...»
Такие свидетельства значительно расширяют наши
представления о характере общения Горького и Тол-
стого в 1930-х гг., вносят некоторые важные нюансы
в понимание их сущности и их внутренней направлен-
ности.
«Вы знаете, что я очень люблю и высоко ценю Ваш
большой, умный, веселый талант. Да, я воспринимаю
его, талант Ваш, именно как веселый, с эдакой иск-
рой, с остренькой усмешечкой, но это качество его для
меня где-то на третьем месте, а прежде всего, талант
Ваш — просто большой, настоящий русский — и по-
русски умный...» — эти хорошо известные у нас слова
Горького из письма Толстому 1933 г. уместно, пожа-
луй, вспомнить здесь, поскольку в них содержится по-
нимание тайны не только отношений писателей друг
к другу, но понимание сущности человеческой и твор-
ческой личности А. Толстого, в какой-то мере приот-
крывающей и тайну его пожизненного, так сказать,
притяжения к Москве.
...1934 год принес тяжелые испытания в мерное те-
чение жизни обоих писателей. Напряженная работа по
подготовке и проведению Первого Всесоюзного съезда
писателей (он проходил в Москве с 17 августа по 4 сен-
109
тября 1934 г.) заняла у них много душевных и физи-
ческих сил (читатель, возможно, обратил внимание
на то, что на съездовских фотографиях они часто ока-
зывались вместе — напряженный, полубольной Горь-
кий и улыбающийся Толстой). Горький, как известно,
выступил с основополагающим докладом и своей ру-
кой написал, подготовил все решения съезда; доклад
Толстого был посвящен одному жанру — советской
драматургии (что уже само по себе было странно для
автора знаменитых прозаических произведений), в ос-
новных своих положениях совпадающий с горьковским
докладом: о развитии реалистического искусства в со-
ветскую эпоху, сохранении духовно-нравственного по-
тенциала отечественной традиции. Но не только съезд
внес напряжение в жизнь А. М. Горького: в мае 1934 г.
неожиданно скончался его сын, М. А. Пешков, и это
горе подкосило писателя. А в конце декабря того же
года опасно заболел А. Н. Толстой — инфаркт сердца,
едва не стоивший ему жизни...
«Напишите несколько строк Алеше о себе,— писа-
ла Н. В. Крандиевская Горькому 30 декабря 1934 г.—
Он Вас горячо любит и будет рад Вашему письму».
Горький ответил тотчас же: «Наталья Васильевна...
ошеломило меня письмецо Ваше и напугало, хотя и
не пуглив по природе. Но А. Н.— человек драгоцен-
нейший— привык жить удало, во всю широту и силу
натуры,— боюсь, не поймет он всю серьезность такой
подлой штуки, какова грудная эта жаба... Как это от-
вратительно и обидно, что, как раз тогда, когда А. Н.
понял свою силу и начал столь свободно выявлять
ее,— здоровье его пошатнулось...»
А самому Толстому Горький писал: «Я сугубо
взволнован нездоровьем Вашим, милый мой друг.
Пора бы Вам научиться беречь себя для той велико-
лепной работы, которую Вы так мастерски, уверенно
делаете. Попробуйте пожить несколько осторожнее!
Не превращайте творчество в каторжную работу, как
это свойственно Вам...»
«Я читала его (т. е. приведенное выше письмо Горь-
кого.— Авт.) вслух Алеше и видела, как ему было
приятно»,— отвечала Н. В. Крандиевская Горькому...
Спустя два месяца здоровье А. Н. Толстого несколь-
ко восстановилось, и его посещения Горок возобнови-
лись.
ПО
«Сегодня в Горках читаю оперу Ворошилову (вме-
сте с Шапориным). Пиноккио читал там же 6-го. Очень
понравилось»,— сообщал Толстой Н. В. Крандиевской
в начале марта 1935 г. о своих творческих планах: о
работе над либретто оперы «Полина Анненкова» (впо-
следствии «Декабристы»), музыку которой сочинял
Ю. А. Шапорин, и о работе над своим давним замыс-
лом, идущим еще с 20-х гг., вариацией на тему знаме-
нитой сказки Коллоди — «Золотой ключик, или При-
ключения Буратино».
«9-го еду в Орехово-Зуево (под Москвой, на встре-
чу с читателями). Для удовлетворения твоего честолю-
бия (и для объяснения этого поступка) посылаю тебе
адрес.
С 10-го числа начну кончать Пиноккио. Живу я ча-
стью у Коли, частью в Горках. Но больше бегаю, мо-
таюсь, звоню и пр. ...Чувствую себя хорошо, но очень
мало сплю — часов по 5, т. к. будят утренние звонки».
Из другого письма, тогда же: «Я получил очень ин-
тересные данные для романа («Хождение по мукам»)
и теперь не только могу начать писать, но мне хочется
начать; начну с 1-го апреля, параллельно заканчивая
Пиноккио. ...26-го день рождения Алексея Максимови-
ча, и 27-го думаю ехать наконец домой...» Жизнь, каза-
лось, возвращалась в старое русло, творческие замыс-
лы набегали один на другой, опережая, соперничая
в увлеченности.
...О смерти А. М. Горького Толстой узнал, находясь
в Детском Селе. Это печальное известие принесли Тол-
стому приехавшие к нему в тот день, 18 июня 1936 г.,
гости из Москвы В. М. Ходасевич и В. С. Басов. «Сиде-
ли мы на террасе дома (Толстого.— Авт.). молча, ка-
кие-то оглушенные, чувствуя себя осиротевшими и не-
счастными,— вспоминала В. Ходасевич.— Начались те-
лефонные звонки из Ленинграда — организовывались
митинги, и формировались делегации на похороны
Горького». «Взволнованный смертью Горького, я резко
сказал Толстому,— продолжает рассказ о том дне его
приятель по Детскому, литературовед Л. Р. Коган.—
«Это Вам тяжелый урок, Алексей Николаевич! Горь-
кий умер, не окончив лучшего своего произведения —
«Жизни Клима Самгина», он постоянно отвлекался от
него, разбрасывался. И вот результат: катастрофа для
русской литературы. И с Вами будет то же самое, если
111
Вы не поймете, что «Петр» — Ваш шедевр и что пре-
ступно перед литературой будет, если Вы вовремя не
позаботитесь об его окончании». Трудно сказать, были
ли в действительности произнесены такие слова, но что
такие мысли могли возникнуть у Толстого и окружав-
ших его людей, можно предположить.
Толстой был включен в состав правительственной
комиссии по организации похорон Горького. Еще ра-
нее на 20 июня был назначен вечер его встречи с чи-
тателями в городе Рыбинске, оттуда даже прислали
за ним самолет; теперь маршрут пришлось изменить,
и Толстой срочно вылетел в Москву.
«На аэроплане в Москву (на похороны Горького),—
записал Толстой в дневнике.— Солнце, ущербное, как
месяц (затмение), неслось за перистыми облаками...»
20 июня вместе с другими членами правительствен-
ной комиссии он нес по Красной площади урну с пра-
хом А. М. Горького...
Со смертью Н. М. Радина и А. М. Горького обры-
вались жизненные, человеческие связи Толстого с Мо-
сквой. Продолжавшееся многие годы дружеское обще-
ние писателя с этими замечательными людьми значи-
тельно обогащало жизнь Толстого, вносило в нее
удивительную струю естественности и гармонии твор-
ческого и человеческого, личностного начала. И тем бо-
лее усиливало творческое, художническое постижение
им любимого с детства города — Москвы.
Мы уже приводили выше те вдохновенные слова
Толстого о Москве, с которых начинается его роман о
Петровской эпохе. В 1930-е гг. Толстой продолжал
напряженно работать над произведением; но интерес-
но для нашей темы, что и вторая книга романа откры-
вается сценой пробуждения Москвы: уже в самом об-
разе города скрыт, по мысли автора, таинственный
ключ к постижению национальной истории.
«Кричали петухи в мутном рассвете. Неохотно за-
нималось февральское утро. Ночные сторожа, путаясь
в полах бараньих тулупов, убирали уличные рогатки.
Печной дым стлало к земле, горячим хлебом запахло
в кривых переулках...
Неохотно просыпалась Москва. Звонари лезли на
колокольни, зябко кряхтя, ждали, когда ударит Иван
Великий. Медленно, тяжело плыл над мглистыми ули-
цами великопостный звон...»
112
Современность и история удивительно переплета-
ются в московской теме у Толстого, проникая друг в
друга, делая объемным, гармонично-целостным образ
народного бытия, воссоздаваемый творческим вообра-
жением писателя.
Вот и в статье «Москва до XIX века» (она была на-
писана Толстым в 1935 г., напечатана однажды в ле-
нинградском журнале «Звезда», но в дальнейшем ни-
когда не перепечатывалась и потому современному чи-
тателю практически неизвестна) это переплетение вре-
мен уже и вовсе наглядно: описывая историю Москвы
с момента ее появления («Летопись говорит, что в
1156 г. «князь великий Юрий Владимирович Долгору-
кий заложил град Москву на усть ниже Неглинны,
выше реки Аузы»), Толстой всякий раз не забывает по-
яснить, как и во что превратились места, связанные с
событиями древности, в современном ему городе: «На
Москве-реке (или, как ее называли, реке Смороди-
не) — обнаружены стоянки в устье Яузы (там, где Дво-
рец труда), на месте Кремля и выше — при устье ручья
Чертырья (где предположено строить Дом Сове-
тов)...» Толстой смотрит на древнюю Москву глазами
человека середины XX в., постоянно перебрасывает
мостки из прошлого в настоящее, утверждая тради-
ционную для отечественного культурного сознания
связь времен. Это тем более важно вспомнить нам
сегодня, чтобы еще более глубоко оценить патриоти-
ческий смысл всей деятельности Толстого, не испугав-
шегося наплыва антипатриотических разрушительных
идей в общественном сознании в нашей стране ни в
1920-е, ни в 1930-е гг. Ведь в то время, когда в
1930-е гг. безо всякой, казалось бы, на то необходимо-
сти активно разрушали национальные архитектурные
святыни в Москве — храм Христа Спасителя, Сухареву
башню, многое-многое другое, о чем без возмущения
мы не можем сегодня ни вспоминать и ни думать, ког-
да активно переименовывались заветные московские
улицы и переулки, истреблялась самая память народа
о своей истории,— именно тогда совершенствовалось,
достигало мощных художественных высот историче-
ское сознание Толстого. Не случаен был в этой связи и
создаваемый писателем образ Москвы в гармоничном
единстве прошлого и настоящего.
«Все это шумело, кричало, спорило, дралось на
113
узеньких уличках и переулках Никольской, Ильинки
и Варварки, где местами две телеги не могли разъ-
ехаться между бревенчатыми лавками, дощатыми па-
латками, рогожными навесами...» — так тщательно
выписывает Толстой быт Москвы в эпоху Ивана Гроз-
ного (потом мы встретим эти описания народного быта
и в «Петре Первом»), И тонко продолжает свою тему
сохранения, сбережения старинной московской архи-
тектуры: «В Москве остались замечательной архитек-
туры церкви да башни и стены Кремля, но граждан-
ских построек до нас не дошло (поэтому особенно нуж-
но беречь такую почти единственную древность, как
Поганкины палаты в Пскове)». «От древней торговой
Москвы в Китай-городе остались два любопытных ар-
хитектурных памятника (в Грузинском переулке —
церковь Грузинской божьей матери и на Ильинке —
Никола Большой Крест). На юг от Китай-города шла
торговая Ильинская улица, она пересекала у церкви
Флора и Лавра, где был скотопригонный двор, сло-
боду мясников, откуда впоследствии Ильинскую улицу
стали называть Мясницкой...» И т. д. Эту статью так
и хотелось бы привести здесь всю, глубокий истори-
ческий подтекст ее так глубоко созвучен нашим сегод-
няшним настроениям. И так глубоко объясняет эта
историческая экскурсия по древней Москве притяже-
ние и любовь Толстого к Москве сегодняшней, так пре-
дуготовляет его к историческим прозрениям эпохи Ве-
ликой Отечественной...
Нельзя сказать, что интерес Толстого к Москве в
30-е гг. носил исключительно исторический интерес;
как раз наоборот: всматриваясь в историческое прош-
лое любимого им города, писатель хотел понять тайну
ее сегодняшнего бытия, нутром, так сказать, почувст-
вовать смысл происходящих в ней созидательных пре-
образований.
«Вчера был на «Пиквикском клубе», в 1-мМХАТе,—
писал Толстой Л. И. Баршевой в сентябре 1935 г. из
Москвы.— Меня поразил зрительный зал — он весь
был насыщен добротой и восторгом от добрых поступ-
ков. Все время действие прерывалось аплодисмента-
ми. Аплодировали не актерам, но добрым и радостным
чувствам, которые излучались со сцены...» «Человек
должен знать свой путь,— продолжает он ту же тему
в другом письме, тогда же.— Люди должны стать пре-
114
красными. Мы создаем для этого все условия, все
предпосылки. Пусть это называется неуклюжим, книж-
ным словом «соцстроительство»... Но это и есть начало,
первая зеленоватая (еще не румяная) заря мира, где
будет жить прекрасный человек...»
Толстой внимательно вглядывался в будущее. Его
переезд в Москву на постоянное жительство помимо
внешних, жизненно-бытовых причин имел глубокие
внутренние обоснования.
Глава 5
Последние встречи с Москвой
1938—1945 гг.
(Барвиха — Спиридоновка, д. 2/4)
Проживание А. Н. Толстого в Детском Селе стано-
вилось все более затруднительным: широкая разнопла-
новая общественная и литературная деятельность тре-
бовала частых поездок в город; по этой причине еще
в начале 1935 г. ему была предоставлена большая
удобная квартира в Ленинграде, на Кронверкской
улице, в «правительственном» доме. Однако последо-
вавшие в августе 1935 г. изменения в семейной жизни
Толстого, о которых уже упоминалось здесь — разрыв
с Н. В. Крандиевской и женитьба на Л. И. Барше-
вой,— не позволили ему воспользоваться возможно-
стью переезда на постоянное жительство в Ленинград
(в квартире на Кронверкской остались жить
Н. В. Крандиевская с сыновьями). Проблема переезда
в город вместе с тем не снималась. «Но куда деться? —
писал Толстой Н. В. Крандиевской в сентябре 1935 г.—
С Ленинградом я связан «Ленфильмом» (где снимал-
ся фильм по его роману «Петр Первый».— Авт.) и сту-
дией драматурга. С Москвой — пьесами, романом и
общественной нагрузкой. Поэтому жить где-нибудь на
Кавказе или в Крыму невозможно».
Переезд как в Москву, так и в Ленинград оказал-
ся связанным с большими трудностями.
«Милая Туся, дача в Луге (под Ленинградом.—
Авт.), на которую я рассчитывал, провалилась,— сооб-
щал, по-прежнему исправно, о трудностях своей жизни
Толстой Н. В. Крандиевской в ноябре 1935 г.— Дача
под Москвой,— я сейчас хлопочу об ней,— будет гото-
ва не раньше будущей осени. Надо мной нависла угро-
за провала всего плана моих работ на 36 год...»
Однако и будущей осенью, т. е. в 1936 г., вопрос о
даче под Москвой не был решен; А. Н. Толстой еще
116
два года «держал за собою» свой разоренный (в пери-
од семейных неурядиц) дом в Детском Селе, а в дей-
ствительности находился больше в поездках — за ру-
бежом (на международные конгрессы), а также в
Москве, где останавливался, как и десять лет назад,
в гостинице «Метрополь».
Лишь в апреле 1938 г. ему удалось осуществить
свой давний замысел о переезде в Москву на постоян-
ное жительство: ему была предоставлена, наконец, не-
большая квартира из двух комнат на улице Горького
(д. 122, кв. 69), неподалеку от Белорусского вокзала.
Хотя этот адрес сохранился на многих толстовских
письмах 1938—1941 гг., о жизни Толстого в новом до-
ме нам ничего не известно (кроме небольшого заме-
чания мемуариста — А. Д. Дымшица — о том, что, хотя
у Толстого в 1938 г. имелась собственная квартира в
Москве, он останавливался, бывая по делам в городе,
по-прежнему в гостинице «Метрополь»); можно пред-
положить, что после Детского Села Толстой не мог
прижиться в стесненных городских условиях своего но-
вого места жительства.
В 1938 г. одновременно с квартирой на улице Горь-
кого Толстому была предоставлена большая удобная
двухэтажная дача в Барвихе под Москвой; она-то и
стала постоянным московским домом Толстого в его
последний приезд в Москву на постоянное жительство.
То ли оттого, что не успели отойти еще в прошлое
впечатления от посещений толстовского дома в такие
недавние, казалось, предвоенные годы, то ли по ка-
ким-то иным причинам, но почти все мемуаристы под-
робно рассказывают именно об этом, последнем при-
станище писателя; словно в его жизни не было ни
Молчановки, ни Детского Села, но была только Барви-
ха; словно здесь прошли не шесть лет его жизни, но
вся жизнь или, во всяком случае, лучшая и наиболее
значительная ее часть. В этом, конечно, была изна-
чально заложена какая-то по-человечески необъясни-
мая несправедливость. Ну уж так получилось...
Благодаря такой избирательности памяти совре-
менников мы знаем почти все о внешнем убранстве
дома Толстого, и об атмосфере, царившей в нем, и о
стиле жизни, и о пристрастиях хозяина, и о многом
другом. Мы знаем, как из Москвы доехать до барви-
хинского дома Толстого (тридцать минут электропо-
117
ездом по Усовской ветке Белорусской железной доро-
ги— об этом сообщают почти все мемуаристы), как
отыскать ее: «Найти дачу Толстого оказалось нетруд-
но. Большая, двухэтажная, окруженная забором, она
стояла на пригорке недалеко от железнодорожного
пути».
«Местность очень живописная. Двухэтажная дача
с ее высокими, крутыми кровлями стоит в окружении
сосен и елей.
Постройка довольно массивная, но простая: тол-
стые бревна, кажется, без окраски; обычная архитек-
тура старого Подмосковья. Но когда оказываешься
уже внутри, в комнатах, приятно поражает благо-
устроенность всего помещения и, главное, тот вкус, ко-
торый вложен во внутреннее убранство этого, получен-
ного в аренду, дома...»
Вообще облик Толстого тех лет во многих воспоми-
наниях рисуется как нераздельная часть цветущего
прекрасного сада, окружающего барвихинский дом;
Толстой чаще выступает почему-то с садовыми ножни-
цами в руках, чем в своем подлинном, непосредствен-
ном виде — художника, творца с пером, стилом. Не это
ли «давление» общего восприятия Толстого той поры
со стороны многих неблизких ему людей как-то подей-
ствовало на П. П. Кончаловского, не сумевшего в сво-
ем портрете Толстого, как уже упоминалось, сказать о
нем полную правду?..
«Последнее десятилетие Алексей Николаевич очень
увлекался цветоводством, и сад на даче был его дети-
щем. Он сам перекапывал землю, пересаживал расте-
ния, прививал, подрезал, полол,— свидетельствует его
секретарь, а позднее первый биограф его Ю. А. Кре-
стинский.— Это была и физическая зарядка, и отдых
от умственного творческого напряжения. В саду часто
разрешались и творческие сомнения. Когда работа не
ладилась, Толстой шел туда и принимался за какую-
нибудь нехитрую операцию — большей частью подрез-
ку. Но в такие моменты он, по-видимому, не переста-
вал думать о написанном или о том, что предстояло
написать...»
Скорее всего, все-таки этот образ Толстого созда-
вался им самим, как защитная маска от чужого, не-
близкого взгляда; вспомним артистизм, столь свойст-
венный писателю...
118
«Мы вышли за пределы дачного участка и оказа-
лись на тихой асфальтовой дороге, среди чистых сос-
новых рощ и весенних полей,— вспоминает о своем ви-
зите к Толстому в 1940 г. литературовед М. Чарный.—
Толстой с облегчением вдыхает свежий воздух.
— А все-таки скучно здесь... Мне скучно, когда од-
на сосна, привык к лиственному разнообразию...
И, вдруг оживившись, Алексей Николаевич говорит
о том, как сухо в этом районе. Мебель, привезенная из
Ленинграда, старинная, екатерининская мебель, и та
рассохлась. А почему в Барвихе песчаные холмы?»
Но Толстой не был счастливым в этой новой для
него жизни: он был болен и одинок; оставив семью, с
которой прошла большая, наиболее яркая, наполнен-
ная счастьем и горестями часть жизни, Толстой не мог,
конечно, изменить себя, свой внутренний состав, не со-
звучный, так сказать, человеку другой душевной кон-
ституции, Горький тогда еще, в сентябре 1935 г., вы-
ражал сожаление и опасение за его будущее: «Эх,
Алеша! Эгоистичен он, как младенец, и так же мало
разборчив, всякую мягкую штуку принимает за грудь
матери или кормилицы и тащит в рот себе. Очень тре-
вожно за него...» В новой московской жизни у него не
оказалось и близких ему по духу друзей, какими были
в свое время для него Н. Н. Качалов, В. Я. Шишков,
Н. М. Радин или А. М. Горький; окруженный большим
количеством людей, он не мог не испытывать тревож-
ного чувства одиночества. А духовно-нравственная
жизнь общественной и культурной среды в ту пору, в
конце 1930-х гг., мало способствовала рождению но-
вых дружб и привязанностей... На наш взгляд, он на-
ходил «спасение» в том несколько преувеличенном об-
разе хлебосольного русского барина-интеллектуала,
каким он хотел казаться и каким воспринимался мно-
гими посетителями барвихинского дома.
«В комнатах было тепло и красиво, горели свечи в
бра на стенах и в шандалах на огромном сервирован-
ном столе. Вкусно пахло пирогами,— вспоминает арти-
стка Клавдия Пугачева о визите группы артистов Мо-
сковского театра сатиры в Барвиху, после премьеры
спектакля «Чертов мост» по пьесе Толстого 9 марта
1939 г.— Старинная мебель, подобранная с большим
вкусом и любовью. Картины старинных мастеров, ве-
ликолепные люстры, масса цветов (да,— без цветов не
119
обходится ни одно описание!—Авт.). Ничего лишнего,
каждая вещь — на точно отведенном для нее месте.
Какая-то предельная гармоничность. На всем — отпе-
чаток вкуса, привычек и наклонностей хозяина. И что
особенно пленило нас — всюду было необыкновенно
уютно...»
Надо сказать, что все или почти все окружавшие
Толстого люди были настроены к нему весьма добро-
желательно, у них было вполне искреннее желание по-
нять писателя так, как они его понимали. «Вошел
крупный человек с обаятельным лицом, с чистыми,
детски озорными глазами, умный, веселый, элегантно
одетый, ладный, уютный, заговорил просто, что-то со-
стрил и сразу снял то напряжение, которое было у
присутствующих в ожидании большого писателя...» —
из воспоминаний К. Пугачевой. Характеристика «уют-
ный» в равной мере относится, как видим, и к дому, в
котором жил Толстой, и к нему самому...
Лишь изредка московские современники Толстого,
и наиболее творчески одаренные люди, как, например,
неоднократно упоминавшаяся на страницах этой кни-
ги художница В. М. Ходасевич, пытались как-то пре-
одолеть тот приземленный, «одомашненный» образ пи-
сателя, назойливо утверждавшийся многими из них.
Вот описание одного из очередных приемов в барви-
хинском доме, в котором содержится попытка несколь-
ко глубже понять Толстого:
«Опять Барвиха. Зима. Вечер. Алексей Николаевич
ждет гостей — их будет много. Он заботливо вспоми-
нает вкусы, привычки каждого, чтобы всем было уют-
но, удобно, приятно. Наблюдает и помогает украсить
стол хрусталем, цветами и фруктами. Он режиссирует
мизансценами — куда и кого с кем посадить. Растап-
ливается камин, зажигаются свечи. Все в столовой и
прилегающих комнатах начинают постепенно вклю-
чаться в предстоящий праздник.
Гости собрались.
В камине уже разгорелись огромные березовые по-
ленья, на столе и стенах мерцают свечи в канделя-
брах и настенных бра. Огненные блики ложатся на
вещи...
В открытые двери, ведущие в другие комнаты, вид-
неются освещенные мягким светом прекрасные карти-
ны, гравюры, старинная мебель, шкафы с книгами, ва-
120
зы с цветами и много зеленых растений в горшках
(! — Авт.). Необычайно тонко, а иногда неожиданно
дерзко сочетаются тона обивки мебели, подушек, порть-
ер, стен и ковров. Все очень обдуманно, спокойно,
красиво и не вызывает сомнений, что именно так и
надо было все расположить».
Далее в воспоминаниях В. Ходасевич рассказывает-
ся об особом настроении Алексея Николаевича, создав-
шего своими руками эту замечательную атмосферу
праздника; даже кушанья, подававшиеся гостям, от-
ражали особый вкус хозяина дома, его пристрастие к
необыкновенным старинным русским блюдам: «Напол-
няют рюмки и бокалы (водку Алексей Николаевич
всегда переливал в затейливые штофы времен Петра
Первого), подают разные пироги и кулебяки на желез-
ных листах прямо из печи, огромные горшки гречневой
каши с печенкой, грибами и шкварками, разные рыбы
и горячие закуски на сковородах...»
Вот и перечень гостей, собравшихся за гостепри-
имным толстовским столом в Барвихе: Д. Д. Шостако-
вич, Н. С. Голованов, Ю. А. Шапорин, А. В. Неждано-
ва, Зоя Лодий, К. А. Федин, К. А. Липскеров,
И. Д. Шадр, П. Д. Корин, М. М. Громов, Р. Н. Си-
монов, А. Н. Тихонов (Серебров), В. С. Басов,
В. М. Ходасевич... Многие мемуаристы рассказывают
о замечательной атмосфере толстовского дома, высо-
ком духовном общении самых выдающихся, интеллек-
туально, творчески выдающихся, людей того времени,
включавшей все, большие и малые, события — от ос-
троумных импровизированных речей за праздничным
столом до чтения классических стихов и слушания
только что сочиненных гостями-композиторами своих
музыкальных произведений. Конечно, центром этой ра-
достной, праздничной атмосферы барвихинского дома
оставался его хозяин. Многие современники вспоми-
нают о самом главном событии таких встреч — собст-
венном чтении Толстым его произведений, его замеча-
тельных, с артистическим блеском исполняемых им-
провизаций, его рассказов и воспоминаний о жизни и
творчестве; все это раздвигало горизонты человеческо-
го и творческого общения современников, поднимало
его на более высокий духовно-интеллектуальный уро-
вень, облагораживало и возвышало дальнейшее разви-
тие социалистической культуры.
121
При всем том, как ни сложен и трагичен был по
своей сути образ Толстого барвихинского периода,
все-таки с внешней стороны все в его жизни склады-
валось благополучно. Особенно это касается общест-
венного признания заслуг писателя, расширения мас-
штабов его организационно-научной и литературной
деятельности: ведь к этому времени он был награжден
орденом Ленина (в 1933 г., в связи с пятидесятилетием
со дня рождения; Толстому была очень приятна эта
награда — на многих письмах, имеющих обратный ад-
рес «Москва, ,ул. Горького, д. 122, кв. 69», он непре-
менно добавлял: «...писатель-орденоносец А. Н. Тол-
стой»); в 1937 г. он был избран депутатом Верховного
Совета Союза ССР по Старо-Русскому избирательно-
му округу и много сил и душевной энергии отдавал
этой работе: уже живя в Барвихе, он не переставал
откликаться на разного рода просьбы своих избирате-
лей, с удовольствием, как бы ни был занят, встречать-
ся с ними — в его архиве сохранилось огромное коли-
чество документов, писем, обращений в разные учре-
ждения, связанных с этой стороной его деятельности
(и, конечно, на конвертах прибавилось еще одно уточ-
нение, написанное его рукой: «...писатель-орденоносец,
депутат Верховного Совета СССР А. Н. Толстой...»).
Большим событием в жизни Толстого стало избра-
ние его академиком Академии наук Союза ССР, состо-
явшееся 28 января 1939 г. Его кандидатура была вы-
двинута (одновременно с кандидатурой М. А. Шоло-
хова) в сентябре 1938 г. Институтом русской литера-
туры (Пушкинский Дом АН СССР) в Ленинграде и
Институтом мировой литературы имени А. М. Горько-
го АН СССР в Москве и поддержана рядом других
академических учреждений страны. Избрание в сос-
тав Российской академии выдающихся писателей име-
ло давнюю традицию, однако на этот раз речь шла не
только о чествовании писателя, но и о признании его
заслуг в развитии социалистической культуры в це-
лом. Спустя месяц после избрания академиком, 29
февраля 1939 г., Толстой выступил в этом звании на
заседании общего собрания Академии наук, посвя-
щенном пересмотру плана работ академии на 1939 г.,
и предложил организовать при академии сбор и изуче-
ние фольклорных материалов. Это предложение Тол-
стого было принято, а несколько позднее президиум
122
АН СССР утвердил его председателем многотомного
издания «Свод фольклора народов СССР». Так нача-
лась работа Толстого в стенах академии, та работа,
которой он отдал много сил и творческого духовного
жара до конца жизни; большой патриотический замы-
сел писателя об издании фольклорных памятников
всех народов и народностей, населяющих нашу страну,
и в первую очередь богатейшего наследия мировой ду-
ховной культуры — произведений русского устно-по-
этического творчества не был, однако, осуществлен в
те годы: этому помешала начавшаяся Великая Отече-
ственная война, а затем и смерть А. Н. Толстого; толь-
ко в наше время этот замысел, в разных формах, на-
чинает постепенно возрождаться...
Множество других начинаний общекультурного,
государственного значения принадлежало Толстому-
академику (замысел многотомной «Истории литератур
народов СССР», «Истории западной литературы»,
«Истории советской литературы» и др.); в годы войны
к этой профессиональной филологической работе при-
бавятся новые, несколько неожиданные для ученого
работы, но такие характерные именно для Толстого —
писателя, художника, патриота: «Работал в Чрезвы-
чайной государственной комиссии. Посетил места рас-
следования фашистских злодеяний... Написал статьи о
фашистских зверствах». Именно эти пункты входят в
официальный отчет о его академической деятельности
за 1941 —1944 гг. ...
Конечно, главным «пунктом» в жизни Толстого в
последние предвоенные годы оставалась, как и 'Пре-
жде, его творческая деятельность, писательство, рабо-
та со Словом. Правда, в этот период еще более усили-
вается ее калейдоскопичность, разбросанность, даже
суетность, что имело, очевидно, как внешние причины
(давление ложно понимаемого порой социального «за-
каза»), так и внутренние семейные (необходимость ма-
териальной обеспеченности в размерах, позволяющих
жить на широкую ногу). Толстой был буквально «раз-
дираем» огромным количеством драматургических за-
мыслов, не всегда вызываемых внутренними, творче-
скими интересами. В этот период им были написаны
пьесы «Чертов мост» (о наступлении фашизма в Ев-
ропе), «Поход 14 держав» («Путь к победе») —из эпо-
хи первой мировой войны; сценарии пьес «Серго»
123
(т. е. Серго Орджоникидзе), «Котовский»; велась ра-
бота над третьей редакцией пьесы «Петр Первый»; за-
мышлялся сценарий фильма «Мертвые души» (по
Гоголю)...
И наконец, писался печально знаменитый роман
«Хлеб» («Оборона Царицына»), произведение, заняв-
шее у Толстого много творческих сил и, может быть,
поэтому высоко им ценимое, однако не характерное
для него: писатель взялся не за свою тему (создание
документально-художественного произведения, подчи-
ненного изначально внеисторичной культовой идее
прославления одного человека) и как художник ока-
зался раздавлен ею...
Но ведь оставались у него главные художественные
темы жизни...
Однако, как в случае с Горьким, не раз признавав-
шимся в последние годы жизни в том, что его главный
замысел, художественное завещание — роман «Жизнь
Клима Самгина» — «ест» его, так и наиболее дорогие
сердцу Толстого замыслы трагически сжимали твор-
ческую волю художника, понимающего необходимость
завершить главный труд жизни и не могущего в силу
разных причин этого сделать... Этот разрыв желаемого
и возможного, внутренней воли и внешней необходи-
мости привел писателя к трагическому концу или уско-
рил его приближение...
«В 1939 г. встала передо мной проблема: какую из
двух неоконченных трилогий закончить — «Петра» или
«Хождение по мукам»,— рассказывал Толстой в годы
войны.— В это время уже с совершенной ясностью
представлялось, что неизбежна мировая война. И так-
же ясно было, что после мировой войны я уже, разуме-
ется, не смогу вернуться к эпохе гражданской войны —
она отодвинется слишком далеко. Третью же часть ро-
мана «Петр I» возможно было бы написать и после ми-
ровой войны...»
Да, в мировой атмосфере уже чувствовалось смер-
тельное дыхание войны; уже вовсю грохотали фашист-
ские танки по европейской земле; эти предчувствия
ломали нормальное течение жизни, меняли творческие
замыслы.
«Со стороны заката из-за Москвы-реки с лугов ле-
тели майские жуки. Они летели беззвучно, свесив за-
ды, некоторые почему-то поворачивали обратно. Лас-
124
точки, входя в пике, атаковали майских жуков»,— это
последняя мирная запись, мая 1941 г., в дневнике Тол-
стого...
* * *
Известие о начале войны застало Толстого в Бар-
вихе. Был обычный июньский день, кое-где в Под-
московье временами шел дождь. «Сначала порывами,
потом зарядил мелкий упорный и стало прохладно,
просто холодно»,— читаем мы в дневнике Л. И. Тол-
стой описание того страшного дня, 22 июня 1941 г. Те-
лефон в барвихинском доме по случайному стечению
обстоятельств не работал, и сообщение о выступлении
В. М. Молотова по радио А. Н. Толстой узнал в се-
редине дня 22 июня от соседей по даче — семьи лет-
чика М. М. Громова (самого Громова к этому времени
уже вызвали в Москву). «Германские войска в 4 утра
перешли нашу границу и бомбили с воздуха Киев, Жи-
томир, Севастополь и Каунас. <...> Мы все еще не
понимаем, не верим»,— продолжает записывать впе-
чатления того дня Л. И. Толстая. А. Н. Толстой по-
ехал в город, в редакцию «Правды»... «В городе оче-
реди у сберкасс, за керосином, хлебом, сахаром... По-
года разгулялась, светило ласковое солнце. В переул-
ке (недалеко от здания ЦДРИ — Центрального Дома
работников искусств, на Пушечной улице, куда
А. Н. Толстой зашел пообедать после посещения ре-
дакции.— Авт.), тихом, кривом, московском, в пали-
саднике ярко зеленело молодой листвой, вымытой
дождем, большое старое дерево...»
А ночь с 23 на 24 июня 1941 г. Толстой провел за
конторкой — как обычно, стоя работал: дописывал по-
следние страницы «Хождения по мукам»; в 1 час
45 минут утра 24 июня 1941 г., как свидетельствует
Л. И. Толстая, писатель поставил слово «конец» и
«подпись под последней книгой трилогии».
Вдумываясь сейчас, спустя десятилетия, в большие
и малые события тех роковых для страны и каждого
советского человека дней, приходится просто удив-
ляться той художнической прозорливости, мощи исто-
рического предвидения, которое столь ощутимо в ро-
мане Толстого о современности — и на его последних
страницах, в том числе,— который он писал в надеж-
125
де, что его будут читать и через десять, и через пять-
десят лет.
«Рощин — Кате на ухо шепотом:
— Ты понимаешь — какой смысл приобретают все
наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и мол-
чаливые муки... Мир будет нами перестраиваться для
добра... И это — на моей родине, и это — Россия...»
«Мир будет нами перестраиваться для добра» —
эти слова Толстой писал тогда, когда «добро» в мире
уже отступало под натиском чудовищной злой силы,
когда по советской земле двигались вражеские танки,
неся гибель и разрушение...
«В первые же дни Великой Отечественной войны,
когда мы стали собирать писательские силы для рабо-
ты в «Красной звезде», я позвонил Алексею Николае-
вичу Толстому на дачу, в Барвиху,— вспоминает ре-
дактор этой газеты Д. И. Ортенберг.— Он сразу же
взял трубку, словно специально в те дни дежурил у
аппарата. Я назвал себя и спросил, не сможет ли он
приехать к нам в редакцию.
— Сейчас приеду,— сразу же последовал ответ, и
я почувствовал, что Толстой обрадовался этому при-
глашению...»
Так началась работа Толстого во фронтовой га-
зете.
«Чему же посвятил Алексей Толстой свое первое
выступление в «Красной звезде»? — продолжает
Д. И. Ортенберг.— Видно, еще по пути в редакцию он
думал, о чем напишет, и сказал, что ему прежде всего
хотелось бы обратиться с добрым словом к фронтови-
кам. <...> Так в нашей газете 9 июля и появилась его
статья «Армия героев», начинавшаяся проникновенны-
ми словами: «Дорогие и любимые товарищи, воины
Красной Армии!..» И это тоже было своего рода про-
зрение талантливого художника, сумевшего даже в
те тревожные и трагические дни найти наиболее нуж-
ные, наиболее искренние слова обращения к страдаю-
щему и воюющему народу...
Одна за другой появлялись на страницах «Прав-
ды», «Красной звезды», фронтовой армейской печати
страстные патриотические выступления писателя, по-
могавшие народу «выдюжить», выстоять в смертельной
схватке с врагом. Толстой писал о самых трудных, ог-
невых точках совершавшейся на его глазах трагиче-
126
ской эпопеи —писал о Ленинграде, Ясной Поляне,
Харькове, Севастополе, Минске, но в центре военной
публицистики Толстого по праву находилась Москва,
центр Советского государства, сердце России. Одно из
первых выступлений Толстого этого периода, появив-
шееся в газетах и распространявшееся на фронте (об
этом тоже сохранились воспоминания современников)
в суровые дни сражений под Москвой, называлось
«Москве угрожает враг!».
Незадолго до рокового конца, в декабре 1944 г.,
когда смертельно больной А. Толстой уже сознавал,
что жить ему осталось совсем немного, он говорил, что
ему надо еще десять, нет, восемь лет, чтобы написать
о «нашей войне», но по-другому: «Надо начать с дру-
гого конца», т. е. понять судьбу своего народа в исто-
рической ретроспективе, осознать современный и не-
преходящий смысл происходящих событий, понять дви-
жение времени. Он задумал создать роман на эту тему
под названием «Огненная река», о великом, много-
трудном переходе русского народа через страдания и
войны к победе добра и света, но роман на такую тему
он написать не успел. Лишь по многочисленным тол-
стовским статьям о «Московии», написанным в первые
дни войны, мы можем догадываться о дальнейшем раз-
витии этой темы.
«Началась Москва с небольшого городища в том
месте, где речонка Яуза впадает в Москву-реку. В этом
месте заворачивал на клязьминский волок зимний тор-
говый путь по льду, по рекам — из Новгорода и с Бал-
тийского моря — в Болгары на Волге и далее — в Пер-
сию.
Младший Мономахович — удельный князь Юрий —
поставил при устье Яузы мытный двор, чтобы брать
дань с купеческих обозов, и построил деревянный го-
род— кремль — на бугре над Москвой-рекой. Место
было бойкое, торговое, с удобными во все стороны зим-
ними и летними путями. И в Москву стал тянуться
народ из Переславля-Залесского, из Суздаля и Вла-
димира и других мест. Москва обрастала слободами.
По всей Руси прогремела слава ее, когда московский
князь Дмитрий, собрав ополчение, пошатнул татарское
иго на Куликовом поле. Москва становилась средото-
чием, сердцем всей Русской земли, которую иноземцы
уже стали называть Московией...» — так почти в ле-
127
тописном стиле, с любовью и знанием дела начинает
Толстой одну из самых знаменитых своих статей пе-
риода войны. Рассказ об истории Москвы, ее истори-
ческом развитии подчинен у Толстого мысли, выра-
женной в заключительной фразе приведенного фраг-
мента— «средоточие, сердце всей Русской земли»; но
и каждый момент этой истории, касается ли он боль-
ших государственных процессов, или срезов, народ-
ной, бытовой жизни, создает объемную, реальную кар-
тину национального образа жизни, достоинства горо-
да, центра государства. Каждый камень Москвы — это
запечатленная история. Поклонная гора, Красная пло-
щадь, Лобное место, Кремль, улицы и улочки,— все
воплощает в себе историческую память народа, и все
это — Родина; так и называлась знаменитая статья
Толстого 1942 г., в которой столь мощно воссоздан об-
раз Москвы, воплощенный в ее истории. «Не раз сго-
рая дотла и восставая из пепла, Москва — даже остав-
шись после Петра Великого «порфироносной вдо-
вой»— не утратила своего значения, она продолжала
быть сердцем русской национальности, сокровищницей
русского языка и искусства, источником просвещения
и свободомыслия даже в самые мрачные времена...»
Именно в тяжелейший период истории Советского го-
сударства — жестокой и беспощадной войны с фашиз-
мом— Толстой очень точно сформулировал и свое соб-
ственное отношение к Москве, нашел как бы словесно-
образный эквивалент такого важного в своей судьбе
сюжета — связи с Москвой: «Москва — это больше,
чем стратегическая точка, больше, чем столица госу-
дарства. Москва — это идея, охватывающая нашу
культуру в ее национальном движении...»
Трудности первых месяцев войны не миновали Тол-
стого; каждый день он отправлялся в редакцию «Крас-
ной звезды» (она находилась на пл. Коммуны, 2). «По-
рой наши беседы (в редакции.— Авт.),— вспоминает
Д. И. Ортенберг,— прерывались воздушными тревога-
ми, и тогда редакционный комендант тащил писателя
в полуподвал дома «Красной звезды», объявленный
бомбоубежищем. Это хлипкое здание, служившее до
революции не то складом, не то чаеразвесочной фаб-
рикой и хаотически обросшее легковесными пристрой-
ками, казалось, только и ждало ветра похлеще, чтобы
развалиться на куски. <...> Не раз бывало... вместо
128
убежища он (Толстой.— Авт.) выходил на узенький
двор и долго с солдатской выдержкой... всматривался
в ночное небо...»
В первые дни войны ему была предоставлена но-
вая, большая по размерам и более удобная, чем на
улице Горького, квартира в Москве на Спиридоновке
(в 1945 г., вскоре после смерти писателя, переимено-
ванной в ул. Алексея Толстого), в доме 2, которой и
суждено было стать последним местом жительства
Толстого.
...Пишущей эти строки впервые довелось побывать
здесь спустя семнадцать лет после смерти А. Н. Тол-
стого; но и тогда в доме словно сохранялся еще дух
писателя — печать яркости, красоты, изящества лежа-
ла на всем внутреннем убранстве дома, что особенно
бросалось в глаза по контрасту с находящимся рядом
мрачноватым и холодным домом Горького на Малой
Никитской (в те дни здесь организовывался мемори-
альный музей пролетарского писателя)... Так велико
было воздействие на окружающих подлинной красоты
творческой личности, что не могла эта красота «вы-
ветриться» в последующих перипетиях жизни в этом
доме и не сохраниться до наших дней. И тем более
удивительным является, с другой стороны, то обстоя-
тельство, что с этим домом оказалась связанной в об-
щем-то самая небольшая по объему, сравнительно с
другими московскими домами, часть жизни Толстого:
шла война, и в конце августа 1941 г. Толстой был эва-
куирован в город Горький, а в 1942—1943 гг. некото-
рое время находился в Ташкенте; к тому же не поры-
вались связи его и со своей любимой Барвихой; на тот
же период падает длительное пребывание. Толстого в
связи с тяжелым заболеванием начиная с 1942 г. в мо-
сковских больницах и санаториях... Если посчитать, то
на проживание Толстого в доме на Спиридоновке при-
дется не четыре арифметических года, а всего год-пол-
тора. Но то ли оттого, что писатель поселился в нем
в зрелую, наиболее законченную по форме и существу
пору жизни, то ли предчувствие конца жизни, которое
всегда свойственно талантливым и поэтическим нату-
рам, то ли само время, грозные и тревожные дни вой-
ны, требовавшие по контрасту прочности и красоты,—
но каким-то образом дом Толстого на Спиридоновке
оказался наиболее обжит, обустроен, пронизан весь
129
толстовским духом, его эстетическими и духовно-нрав-
ственными пристрастиями... «Все здесь удивительно
доброкачественно, крупно, красиво,— восторженно
описывает внутреннее убранство толстовского дома на
Спиридоновке московский журналист, посетивший
Толстого в 1944 г. (имя журналиста установить не уда-
лось; корреспонденция его сохранилась в архиве писа-
теля),— превосходное красное дерево павловских вре-
мен, огромный письменный стол, удобные кресла во-
круг курительного столика перед камином, мягкий, во
всю комнату, восточный ковер, оставляющий вокруг
себя лишь узкую полоску блестящего паркета. И мно-
жество самых разнообразных по форме, расцветке и
фактуре массивных китайских изделий — бронза, фар-
фор, майолика, клуазоннэ». Так описывается рабочий
кабинет писателя, занимающий левую половину верх-
него этажа этого двухэтажного особняка. Но вот и сам
хозяин: «Крупной комплекции мужчина в строгом чер-
ном костюме стоит у конторки: это — рабочее место пи-
сателя. Он пишет обыкновенно стоя; работая над ру-
кописью, время от времени он откладывает перо в сто-
рону и бродит в раздумье по комнате, затем снова под-
ходит к конторке и что-то записывает. Его длинные
волосы, подстриженные по-русски, расчесаны на про-
бор, пряди, идущие справа налево, прикрывают начи-
нающую лысеть голову...» И т. д. Оставим малодели-
катную дотошность этого описания на совести журна-
листа: возможно, так представлялся ему (да и многим
современникам) облик писателя вообще: в строгом
черном костюме, работает стоя (возможно, от созна-
ния ответственности момента: ведь писатель — «наро-
да водитель», вития), подстрижен по-русски и т. д.
Нам важны в этом описании как раз детали быта,
внешнего образа жизни писателя, подтверждающие
традиционность внутреннего убранства толстовского
дома, свойственную ему на протяжении всей жизни
привязанность к одним и тем же вещам домашнего
обихода, их привычной композиции, в которых чувст-
вуешь себя спокойно и уютно и которые можно не за-
мечать, как не замечаешь предметы, сопровождающие
тебя всю жизнь, поскольку это предметы твоего дома.
И вот если признать, что у Толстого, как и у всякого
другого русского писателя, так или иначе связанного
с Москвой, был свой дом в Москве, 1. е. место житель-
130
ства, наиболее характерное для него, то таким домом
следует, несомненно, считать его последнее жилище
в Москве, дом на Спиридоновке. (Справедливым так-
же следует признать решение, что из всех московских
адресов Толстого для организации музея писателя в
Москве выбран именно этот, его последний адрес.)
Может, существует у нас некоторая лирическая абер-
рация восприятия, однако символичным представляет-
ся и то, что и самый дом, и его местоположение в го-
роде достались Толстому не случайным стечением об-
стоятельств, но как-то внутренне отвечали московской
теме его жизни и творческой судьбы. Дом 2 на Спи-
ридоновке некогда принадлежал домовладельцу Чер-
някову, в конце 1890-х гг. в нем проживал писатель
Леонид Андреев (позднее здание было значительно
перестроено). Расположен дом в старинном районе
Москвы; улица, возникшая в XVI в. берет свое назва-
ние от церкви Святого Спиридония (она стояла на ме-
сте теперешнего дома № 24 по ул. Алексея Толстого);
рядом находится Гранатный переулок (теперь ул. Щу-
сева), связанный с именами Н. В. Крандиевской и ее
родителей, проживавших здесь в 1890-х гг. прошлого
века, и С. А. Скримунта, друга их семьи и друга Горь-
кого, владельца книжного магазина «Труд», размещав-
шегося в том же переулке; а недалеко находятся Ма-
лая Никитская (с 1949 г.— ул. Качалова), Хлебный пе-
реулок, Борисоглебский переулок (теперь ул. Писем-
ского), незабвенная Малая Молчановка, Большая Ни-
китская улица (теперь ул. Герцена), Никитские воро-
та, Тверской бульвар... Можно сказать, что, переезжая
на жительство на Спиридоновку, Толстой не начинал
новую жизнь, но возвращался к старой — к той жизни,
которая — всегда с тобой...
Не будет, наверное, большим преувеличением пред-
положить, что новое место жительства радовало Тол-
стого: ведь для писателя прикосновение к истории име-
ло не абстрактный смысл, но ощущалось в конкретно-
осязаемом, реальном жизненном мире, и московские
камни были воплощением этого смысла. Недаром же
последний приезд Толстого в Москву (из Барвихи) в
сентябре 1944 г. или один из приездов незадолго до
кончины, как свидетельствует современник (писатель
В. Берестов), осознавался им, как встреча с историче-
ской памятью Москвы: «Наша машина (т. е. машина, в
131
которой ехали А. Н. Толстой, Л. И. Толстая, В. Бере-
стов.— Авт.) остановилась на площади Революции
против «Метрополя». Стоим и молча смотрим на оста-
ток Китайгородской стены и за ней зеленое здание с
белыми наличниками окон, дворец «тишайшего» Алек-
сея Михайловича...»
В воспоминаниях современников сохранились рас-
сказы о встречах с Толстым в военной Москве. Инте-
ресная, важная для нашей темы деталь: эти встречи
происходили чаще всего не в доме писателя, не в замк-
нутом пространстве помещения (как это было еще не-
давно в барвихинский период), но в московской го-
родской сутолоке или ночной тишине города: А. Тол-
стой много бывал на улицах в городе, словно желая
запечатлеть в своей памяти его образ, ощутить его
пространственный гармоничный облик...
«Лунная, удивительно мягкая ночь,— рассказывает
писатель Б. Ромашов об одной из таких встреч с Тол-
стым, случившихся в апреле 1943 г., после посещения
Толстым Малого театра, где он читал коллективу те-
атра свою пьесу об Иване Грозном.— Очертания зда-
ний подернуты ночным туманом. Небо светлое, про-
зрачное, как бывает весной. Москва затемнена, но го-
род светел и удивительно спокоен. С Красной площади
доносится бой курантов. Переходим через улицу Горь-
кого (здание Малого театра в тот момент ремонтиро-
валось, и чтение Толстого проходило в помещении Те-
атра юного зрителя, находившегося, как и теперь, в пе-
реулке Садовских недалеко от ул. Горького.— Авт.).
Свет от луны как-то раздвигает все границы. И город
кажется еще шире. Силуэты высоких зданий почти
воздушны. Теплынь. Проходим под длинной аркой на
улицу Станиславского, узкую и глубокую, напоминаю-
щую почему-то канал. С Алексея Николаевича посте-
пенно сходит суровая сосредоточенность, лицо его де-
лается мягким, лицо задушевнее...
Вот мы уже дошли до улицы Герцена и на пере-
крестке останавливаемся... И, впервые за весь вечер
улыбнувшись, он произносит с каким-то особенным
удовлетворением:
— Вот ведь, идет война, а мы говорим о литера-
туре, о языке, ходим в театр, читаем пьесы... Это зна-
чит, что мы создаем. Даже в такое время...
Прощаемся, и перейдя через улицу, я еще долго
132
смотрю ему вслед, как он уходит, медленно шагая ми-
мо памятника Тимирязеву...»
Для Толстого это было главным творческим прин-
ципом— даже в тяжелейшую пору жизни страны, вре-
мя жесточайших испытаний народа в борьбе с фашиз-
мом, думая о будущем, утверждать в народе веру в
победу, в торжество добра и милосердия. Требуя «воз-
мездия» (так называлась знаменитая статья Толстого
периода войны) немецко-фашистским захватчикам, он
всегда помнил об этой главной, созидающей роли пи-
сателя.
«На Никитской у церкви (очевидно, у церкви Боль-
шое Вознесение, рядом с домом Толстого на Спири-
доновке.— Авт.) кучка людей, сбились, глядят на тро-
туар,— записывает Толстой в своем дневнике весной
1943 г.— Две милиционерки поднимают женщину, рас-
пухший, мокрый от слез рот, растрепанные липкие во-
лосы; она поднимается, держа мальчика лет восьми,
в ушанке... Оказывается, бросилась с ребенком под
трамвай». Толстой обрывает на этом запись, и мы не
знаем, что заставило женщину решиться на столь от-
чаянный, смертоубийственный поступок, да сейчас это
уже не так для нас важно, ведь ясно же, что все это —
тоже война, следствие войны, ее страшный, жестокий
лик. И Толстой, как художник и человек, не может, ра-
зумеется, миновать или как-то обойти его. Ведь он и
«примчался» (это его собственное слово) в Москву из
Ташкента весной 1942 г., чтобы быть ближе к тому, что
происходит на войне, чтобы как-то помочь народу, го-
роду, взрастившему его.
«Лето 1942 года. Военная Москва. Тяжелейшее вре-
мя,— рассказывает Н. Никитин.— Германские клещи
стремились обогнуть Москву, и трепет войны чувство-
вался на ее улицах не в воздушных тревогах, а во всем
облике Москвы, с ее потоками грузовых военных ма-
шин, с людьми в шинелях, с зенитными точками и с
заграждениями из аэростатов. Даже в ее красках чув-
ствовалась война. Столица казалась накаленной, было
очень душно, цвели липы, а люди, точно немые, мол-
ча, сжав губы, смотрели на карту военных действий.
Тогда в эту пустынную, с чистыми, почти не засорен-
ными улицами Москву примчался из Ташкента Алек-
сей Николаевич Толстой.
Я не узнал его. Он был по-прежнему свежий, в лет-
133
нем костюме, ни одной небрежности в платье, с той
же скороговоркой, с той же неизбежной шуточкой, но
у него совсем иное лицо. <...> Это был другой чело-
век...»
«Вечером мы сидели на Малой Никитской, в том
доме, где раньше жил Горький,— продолжает свой рас-
сказ Н. Никитин.— Знакомая длинная, мрачная столо-
вая. Длинный стол. Наверху в люстре горит «по воен-
ному времени» только один желтый глазок электриче-
ской лампочки...
Толстой серьезен. В столовой жарко. Он без пид-
жака, ворот расстегнут. Сирены. Тревога. Он долго си-
дит не разговаривая, будто раздумывая. <...> Он рез-
ко встает, исчезает, затем через несколько минут при-
носит из соседней комнаты портфельчик и, вынув из
него рукопись, снова садится за свой стол. Он начина-
ет читать свой первый военный рассказ из серии «Рас-
сказы Ивана Сударева»...»
Это и было главным делом писателя в те суровые
дни — его блестящие патриотические статьи и расска-
зы, его пьеса-дилогия об Иване Грозном, его давний,
заветный замысел, который не удалось ему в силу
внешних, временных причин осуществить полностью,
и главная тема жизни — роман о Петре.
...Читатель, возможно, обратил внимание на то, что
ведь и третья книга романа, работа над которой велась
во второй половине 1930-х гг., так же, как и первая и
вторая книги, открывается московскими сценами: ав-
тор по-прежнему именно в московской теме ищет раз-
гадку сложных поворотов русской истории, поступа-
тельного развития русской государственности, смысл
народной судьбы.
«Скучно стало в Москве. В обеденную пору —
в июльский день одни бездомные собаки бродили по
кривым улицам, опустив хвосты, принюхивая всякую
дрянь, которую люди выбрасывали за ненадобностью
за ворота. <...> Бывало, еще до зари ото всех сло-
бод,— арбатских, Сухаревских и замоскворецких,—
везли полные телеги красного, скобяного и кожевенно-
го товара...»
Толстой подробно выписывает мельчайшие детали
быта народной жизни в допетровскую эпоху, и уже в
этом сказывается его уважение к отечественной исто-
рии на всех этапах ее развития, восхищение целостно-
134
стью и нравственной устойчивостью народного бытия...
Но если мы от страниц «Петра Первого», создавав-
шихся в 1930-е гг., перейдем к последним страницам
третьей книги романа, которые писались уже в годы
Великой Отечественной войны, мы увидим не только
резкую перемену художественной тональности произ-
ведения (что, конечно, составляет предмет специаль-
ного интереса), но какое-то новое понимание историче-
ской судьбы народа, которое ощутимее всего для нас
выступает в образе пробуждающейся к радости и сча-
стью Москвы:
«За волнистыми полями, за березовыми рощами, за
ржаными полосами, далеко за синим лесом стояла ра-
дуга, одна ее нога пропадала в уходящей дождевой ту-
че, а там, где она упиралась в землю другой ногой,
сверкали и мигали золотые искры.
— Видишь, Андрюшка?
— Вижу...
— Москва...
— Гаврила Иванович,— это вроде — как знаменье...
Радуга это нам ее осветила...
— Сам не понимаю — с чего Москва так играет...»
А вот с чего, продолжает Толстой:
«Хорошо после долгого небывания приехать в ро-
дительский дом. Войдешь — все привычно, все по-но-
вому знакомо. <...> И пахнет в родительском доме
по-особенному, приятно, уютно. <...> Люди — рады
приезду, говорят и смотрят любовно, ждут исполнить
желания...»
Москва — твой дом, твоя земля. Отечество. Это все
хорошо осознавалось Толстым, и он сумел сказать в те
годы эти, может быть, самые дорогие, самые нужные
народу слова.
«Конец войны уже ощущается,— записывает Тол-
стой в своем дневнике 22 июля 1943 г.— Очевидно, сен-
тябрь, октябрь будут концом войны или отступлением
Германии за свои границы. Может быть, зима будет
временем затихших военных действий и всяких, со всех
сторон, переговоров о капитуляции. Но долго Германии
не продержать в руке оружие...»
Увы, война еще продолжалась. Однако предчувст-
вие скорой победы не обмануло писателя. Москва все
чаще салютовала победам, и Толстой, как и все совет-
ские люди, радовался успехам Красной Армии.
135
«Взятие Киева. Салютуют,— записывает он в своем
дневнике в марте 1944 г.— Смотрю с угла Тверской
и Пушкинской площади. Над Кремлем взлетают пуч-
ки ракет. Оранжевый расплывчатый закат. Золотистые
и зеленые огни взлетают до луны; ее огромная поло-
винка над гостиницей «Москва»...»
А вот и последний привет Толстого Москве, его про-
щание с городом и надежда:
«Апрель 1944 г. Бледно-голубое чистое небо. Кри-
чат грачи, тает с крыш. И бешеный ветер крутит
снежную пыль, несет с деревьев облака снежной
пыли.
В громкоговоритель — между залпами салюта —
слышно, как кричат галки на Красной площади».
...Последний год жизни Толстого был тяжелым и
трудным: обрушившаяся болезнь, предчувствие близ-
кого конца заставляли писателя работать истово, не
щадя себя, преодолевая физические и моральные стра-
дания.
Еще в декабре 1942 г. врачами был поставлен без-
надежный диагноз — рак легкого; но весь 1943 г. Тол-
стой был в хорошей творческой форме, много работал.
Выступая 13 января 1943 г. в Московском клубе писа-
телей (ул. Воровского, 52) на вечере, устроенном мо-
сковской общественностью в связи с его шестидесяти-
летием, Толстой был полон сил и с надеждой смотрел
в будущее. «Дожил я до 60 лет,— говорил он в ответ-
ном слове.— В мирные времена тут-то бы и начать пи-
сать мемуары и сажать розы. Но другая сила зовет
нас под старость снова в шумный, грозный водоворот
жизни. Все силы отдать нашему народу в его борьбе с
фашизмом и после победы все силы отдать для рекон-
струкции нашего отечества — вот что лишает нас вся-
кого права ощущать свою старость. Наша молодость в
любви и преданности нашему народу, который выпол-
няет великую историческую миссию спасения челове-
чества и гуманитарной культуры от неслыханной опас-
ности».
Толстой делал все, что мог, в эти дни. По-прежнему
почти ежедневно в «Правде», «Красной звезде», жур-
нале «Красноармеец», фронтовых газетах появлялись
его гневные, страстные патриотические статьи; переда-
вал причитающиеся ему деньги на вооружение Крас-
ной Армии; участвовал в работе Чрезвычайной комис-
136
сии по расследованию злодеянии, совершенных немец-
кими захватчиками на нашей земле...
И писал, писал свою последнюю книгу. В дневнике
Л. И. Толстой за 1 января 1944 г. появляется первая
запись: «Сегодня начата III часть «Петра», написал
три страницы. Уже «нырнул»... За вечерним чаем Але-
ша (А. Н. Толстой.— Авт.) прочел первый подглавок
«Петра Первого». Знойный полдень на Москве...»
И так будет весь год: дневниковые записи Л. И. Тол-
стой о болезни, о неимоверных мучениях, которые ис-
пытывал безнадежно больной человек, перемежаются
подробным рассказом, как создавались, одна за дру-
гой, последние страницы «Петра Первого»:
2 2 августа 1944 г.: «Главу о Ромодановском
написал бы иначе, если бы не немецкие зверства. Бо-
юсь я слащавости романа».
22 ноября 1944 г.: «Начал работать над «Пет-
ром», третий день. Начал 6-ю главу...»
2 декабря 1944 г.: «Вчера были доктора, отек
не уменьшается... Алеша работает, вчера написал Петр
и природа... Алеша торопится работать, он должен
кончить эту главу, хочет описать Саньку в Париже,
потом святки в Москве...»
14 декабря 1944 г.: «Алеша работает третий
день. Отек все увеличивается».
21 января 1945 г.: «Живем по-прежнему в са-
натории. До 9-го Алеша работал, кончил 6-ю главу.
<...> Со вчерашнего утра снова кровохарканье».
29 января 1945 г.: «Моя душа мечется в про-
странстве... Как кусочек огня... Иногда она залетает в
свое жилище... Жилище такое гнусное»,— это Алеша
говорил сегодня утром. Несколько дней назад он гово-
рил мне, когда я пришла из лесу и сидела около него:
«Неправда, что наша душа, как птица на свет, выле-
тает в жизнь, из тьмы в тьму. Космос — это организо-
ванное воплощение нашей воли».
Далее последовательные записи в дневнике
Л. И. Толстой обрываются...
«И вот наступил день нашей последней встречи,—
вспоминала Г. С. Уланова.— Алексей Николаевич был
весел и шутлив, как прежде... Мы приехали к Толсто-
му в Барвиху вместе с его старинным другом Николаем
Николаевичем Качаловым. Поднялись по деревянной
лестнице на небольшую галерею, куда выходили ком-
137
наты. Дверь в первую из них была раскрыта, и мы
увидели Толстого, сидящего в большом кресле... Я ус-
лышала громкий спокойный голос, который почти бук-
вально повторил фразу, сказанную мне столько лет
назад, когда я впервые выступала в Большом театре:
— Галя, ты не бойся! Не бойся, это ерунда, все
пройдет...
Он долго не отпускал нас. Когда мы уходили, все
шутил над своей болезнью, словно хотел отпугнуть не-
избежное...»
Это было 1 января 1945 г. Толстой встречал свой
последний Новый год. Встречал в своем любимом бар-
вихинском доме, куда его отпустили по этому случаю
«под расписку» врачи расположенного рядом барви-
хинского санатория, знавшие с медицинской точностью
о сроках рокового конца...
Еще 17 января 1945 г. он встретился с сыном, Ни-
китой Алексеевичем, которому подарил свою только
что вышедшую книгу — драму «Иван Грозный» и раз-
машистым и твердым почерком написал на ней: «Это
самое лучшее, что я написал», выразив в надписи
скрытый протест, несогласие с широкоорганизованной
«критикой» этого самого лучшего, с его точки зрения,
самого задушевного своего произведения, в котором,
как он считал (не без основания, как мы сейчас это мо-
жем сказать: речь идет не об исторической, фактоло-
гической достоверности, но о художественной концеп-
ции), ему удалось выразить могучую «русскую душу»,
решить, наконец, для себя мучившую его всю жизнь
«загадку русского характера»...
В последние дни его донимали близкие и посторон-
ние люди разговорами о постановке спектакля по этой
пьесе на сцене МХАТа, репетиции которого шли пол-
ным ходом, шли очень трудно, с многочисленными
внутренними редакциями текста, перестановками по
усмотрению режиссера и цензуры отдельных сцен, за-
меной исполнителей и т. д. Л. И. Толстая с помощью
секретаря составила 10 февраля 1945 г. письмо на имя
председателя Комитета по делам культуры М. Б. Храп-
ченко, прочитала письмо Толстому и просила подпи-
сать его. Вот он перед нами — этот удивительный до-
кумент:
«Глубокоуважаемый Михаил Борисович, послед-
нюю картину первой части «Ивана Грозного» я считаю
138
кульминационным моментом пьесы, ее итогом и луч-
шим из того, что мне удалось сделать в искусстве. По-
этому я категорически настаиваю на том, чтобы эта
сцена игралась так, как она написана... На присутствии
или отсутствии гроба на сцене я не настаиваю, хотя
не представляю себе, как играть эту сцену без гроба,
и нахожу, что страх режиссеров перед этим вызван со-
ображениями второстепенными, а не соображениями
искусства, и к тому же излишен, так как сцена с гро-
бом в фильме Эйзенштейна прошла...»
Поистине удивительный, противоестественный для
умирающего человека — через тринадцать дней после
этого письма Толстого не станет — и какой-то злове-
щий документ: неужели такой мелкостью, категорич-
ностью, сопоставлениями и т. п. был озабочен этот мо-
гучий, знающий себе цену (помните его молодые, гор-
дые слова: «Талант — это что-то вне нас, и он принад-
лежит всем») художник? Одно лишь упоминание «гро-
ба на сцене» придает письму хотя и зловещий, но все
же реалистический оттенок... Да, все суетное, земное
уже действительно мало интересовало его. Л. И. Тол-
стая дает в дневнике своеобразный комментарий к
этому письму: «Когда я рассказала Алеше кое-что о
постановке («Ивана Грозного».— Авт.), он сказал:
«Не волнуй меня». Сам ничего о репетиции не спраши-
вал. Позже он сказал: «Какая странная судьба у пье-
сы— вот она идет, а мне уже безразлично...» А через
два дня, 14 февраля, он скажет: «Ты знаешь, я себе
конкретно, совершенно конкретно представил, что я...
(у меня похолодело сердце) поправлюсь только к сен-
тябрю...»
Толстой уходил из жизни как Художник, как Поэт.
В его разгоряченном страданиями мозгу теснились не-
реализованные замыслы, невоплотившиеся образы, не
воссозданные мощной художественной кистью карти-
ны жизни: «Самого главного, самого нужного (про на-
шу войну) я еще не сказал»; «Это надо понять с дру-
гого, совсем другого конца».
И еще он видел «вещие» сны:
«Сегодня большое событие. Один народ с Алтая,
очень красивый, сегодня празднует и катает всех на са-
нях, быстро, как ветер...»
Я смотрела молча вопросительно,— записывает
Л. И. Толстая в дневнике.
139
«Это сон. Длинный красивый сон. В нем большой
смысл. Очень сложный».
«...Я слышу, как шумят токи воздуха, которые под-
нимаются очень высоко вверх... И наверху очень, очень
высоко едва слышно холодный голос говорит иногда
Слово...»
«В «вещих» снах открывался писателю какой-то
важный, сущностный смысл бытия. Вот в 1920 г. ви-
дел Толстой в Париже сон, «он его до сих пор помнит»:
«На каком-то пожарище он поднимался на деревян-
ную обугленную башню, и кругом внизу были обуглен-
ные развалины и пожарища. Наверху башни оказался
глубочайший колодец, он взглянул в него и увидел глу-
боко воду, закинул ведро и вытащил черную ворону,
стал ее давить и выдавил из нее ярко-зеленое изум-
рудное стеклянное яйцо. Когда проснулся, понял как-
то, что все смутное позади, выход есть, что сон вещий.
Через несколько дней начал писать «Хождение по му-
кам»...»
Этот сон 1920 г. Толстой вспоминает в свои послед-
ние мгновения — почему? Может быть, в нем заключен
действительно вещий смысл: надежда, пусть не совсем
осознанная, на бессмертие своего дела, созданного им
художественного мира?
23 февраля 1945 г. около девяти часов вечера в са-
натории «Барвиха» Алексей Николаевич Толстой скон-
чался, не дожив двух с небольшим месяцев до побед-
ного окончания Великой Отечественной. Похоронили
его на Новодевичьем кладбище. Улица Спиридоновка
в том же году была переименована в улицу Алексея
Толстого; в 1948 г. на доме, в котором он жил, была
установлена мемориальная доска, а в те дни, когда пи-
шутся эти строки, здесь открылся первый и пока един-
ственный в Москве мемориальный музей писателя.
В 1957 г. в небольшом скверике неподалеку от Спири-
доновки был установлен памятник А. Н. Толстому; ав-
тор его, скульптор Г. И. Мотовилов, изобразил писа-
теля сидящим в кресле, в непринужденной, домашней
позе, на фоне дорогих сердцу писателя арбатских пе-
реулков и молодой, вечно шумящей листвы.
УКАЗАТЕЛЬ
ОСНОВНЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ИСТОЧНИКОВ,
ИСПОЛЬЗОВАННЫХ В КНИГЕ
Толстой А. Н. Собр. соч.: В 10 т. Т. 1—10. М.: Худож. лит.,
1958—1961.
Толстой А. Н. Дневники 1911—1936 гг.//Толстой А. Н. Мате-
риалы и исследования. М.: Наука, 1985.
Толстой А. Н. Дневник 1932 г.//Литературное наследство.
Т. 74. М.: Наука, 1976.
Толстой А. Н. Письма А. А. Вострому//А. Н. Толстой и Са-
мара. Куйбышевское кн. изд-во, 1982.
Толстой А. Н. Письма Н. В. Крандиевской//Толстой А. Н.
Материалы и исследования. Указ. изд.
Толстой А. Н. Письма М. А. Волошину//Литературное обо-
зрение. 1983. № 1.
Толстой А. Н. Письма В. Л. Брюсову // Вопросы русской лите-
ратуры. Вып. 1 (31). Львов, 1978.
Толстой А. Н. Переписка с М. Горьким//Литературное нас-
ледство. Т. 70. М.: Изд-во АН СССР, 1963.
А. Н. Толстой о литературе и искусстве: Сборник. М.: Сов.
писатель, 1984.
Воспоминания об А. Н. Толстом: Сборник. 2-е изд. М.: Сов.
писатель, 1982.
Крандиевская-Толстая Н. Воспоминания. Л.: Лениздат, 1977,
Толстой Никита. Из воспоминаний//Аврора. 1983. № 1.
Толстой Дмитрий. Начало жизни//Нева. 1971. № 1.
Толстая Марианна. Тихая музыка памяти // Нева. 1987. № 7, 8.
Крандиевский Ф. Ф. Рассказ об одном путешествии // Звезда.
1981. № 1. Он же. По дорожкам детскосельских парков//Звезда.
1984. № 3.
Крестинский Ю. А. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество: (Крат-
кий очерк). М.: Изд-во АН СССР, 1960.
В книге использованы также неопубликованные письма, днев-
ники, воспоминания А. Н. Толстого и его современников, храня-
щиеся в Отделе рукописей Института мировой литературы имени
А. М. Горького АН СССР, в Отделе рукописей Государственной
библиотеки СССР имени В. И. Ленина и ЦГАЛИ.
СОДЕРЖАНИЕ
От автора............................................. 3
Глава 1. «В Москву, в Москву! Бог с ним, с Петер-
бургом!». 1906—1911 гг. (Зубово, Долгий переулок
дом Коротова, 3)................................... б
Глава 2. «На свете ничего нет лучше Москвы». 1912—
1914 гг. (Новинский бульвар, дом кн. С. А. Щерба-
това, 101)........................................ 32
Глава 3. «Роднее, милее Молчановки ничего нет».
1915—1918 гг. (Малая Молчановка, д. 8, кв. 19) . .	52
Глава 4. «Живу я частью у Коли, частью в Горках
(у Горького)». 1923—1938 гг. (Горки —Малая Дмит-
ровка, д. 21, кв. 25)............................. 70
Глава 5. Последние встречи с Москвой. 1938—1945 гг.
(Барвиха —Спиридоновка, д. 2/4)...................116
Указатель основных литературных источников, исполь-
зованных в книге ....... ........................ 141
Алиса Михайловна
Крюкова
АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ
ТОЛСТОЙ
Заведующая редакцией Т. Митрофанова
Редактор К. Стародуб
Художник И. Кдпустянский
Художественный редактор А. Данилин
Технический редактор С. Устинова
Корректоры Ю. Черникова,
Т, Никуличева
ИБ № 4272
Сдано в набор 11.08.88 Подписано к печати
13 12.88. Л53196. Формат 84Х Ю8’/з2. Бумага ти-
пографская № 2. Гарнитура «Литературная».
Печать высокая. Усл. печ. л. 8,82. Усл. кр-
отт. 10,05. Уч.-изд. л. 8,59. Тираж 50 000 экз.
Заказ 4033. Цена 40 к.
Ордена Трудового Красного Знамени изда-
тельство «Московский рабочий», 101854, ГСП,
Москва, Центр, Чистопрудный бульвар, 8.
Ордена Ленина типография «Красный проле-
тарий», 103473, Москва, И-473, Краснопроле-
тарская, 16.
Крюкова А. М.
К85 Алексей Николаевич Толстой.— М.: Моск, ра-
бочий, 1989.— («История Москвы: портреты и
судьбы).— 142 с.: ил.
На широком историко-литературном фоне рассказывается о
связи писателя с Москвой в 1906—1945 гг. Воссоздаются картины ли-
тературной и общественной жизни тех лет, раскрываются связи
А. Н. Толстого с М. Горьким, В. Брюсовым, М. Волошиным, А. Ре-
мизовым, Вл. Немировичем-Данченко, А. Южиным-Сумбатовым,
Н. Радиным Книга позволяет ощутить неповторимость поэтического
облика Москвы и глубже понять жизненно необходимую связь с
ней писателя.
Рассчитана на массового читателя.
0503020900—022
К М172(03)-89 15~89
ББК 83.3Р7
Портрет А. Н. Толстого
работы П. Д. Корина.
Москва. 12 мая 1938 г.

A. H. Толстой. Фото 1912 г.
Портрет А. Н. Толстого
работы Л. С. Бакста.
Петербург. 1909 г.
Портрет А. Н. Толстого
работы Н. П. Ульянова.
Москва. 1912 г.
Дом 101 на Новинском бульваре
(ныне ул. Чайковского, д. 11),
в котором А. Н. Толстой жил
в 1912—1914 гг. Фото 1988 г.
А. Н. Толстой в группе писателей —
членов «Книгоиздательства в Москве».
Москва. Фото 1913 г.
Дом 8 на Малой Молчановке, в котором
А. Н. Толстой жил в 1915—1918 гг.
Фото 1988 г.
A. H. Толстой с участниками спектакля «Нечистая сила» Московского
драматического театра (бывш. Корша).
Стоят: Е. А. Полевицкая, Н. М. Радин, И. Н. Певцов; сидят: А. Н. Толстой,
М. М. Блюменталь-Тамарина, Б. С. Борисов. Москва. Фото 1916 г.
Надежда Васильевна и Наталья Васильевна Крандиевские — прототипы
героинь в романе «Хождение по мукам». Москва. Фото 1913 г.
Наталья Васильевна Крандиевская. Москва. Фото 1914 г.
A. H. Толстой — уполномоченный
Всероссийского земского союза
(в группе). Стоят слева направо:
А. Толстой, И. Жилкин,
А. Панкратов;
сидят: М. Пришвин, И. Толстой,
С. Скиталец (С. Петров).
Москва. Фото 1916 г.
А. Н. Толстой. Фото 1916 г.
A. H. Толстой в доме на Малой
Молчановке. Фото 1916 г.
Страницы из дневника
А. Н. Толстого.
Москва. 1918 г.
Дом 1 в Хлебном переулке,
в котором А. Н. Толстой
останавливался, приезжая
в Москву в 1923—1930 гг.
Фото 1988 г.

. * &	* »ямМм
A. H. Толстой. Фото 1918 г.
Надпись А. Н. Толстого на книге «Хождение по мукам» (1922),
подаренной А. М. Горькому: «Дорогому Алексею Максимовичу,
с любовью от автора. 31 мая 1922 г.»
ГР. АЛЕКСЕЙ Н. ТОЛСТОЙ
ХОЖДЕШЕпоМУКАМЪ
РОМАНЪ
A. M. Горький и А. Н. Толстой
среди делегатов
Первого Всесоюзного
съезда советских писателей.
Москва. Фото 1934 г.
А. М. Горький и А. Н. Толстой.
Горки. Фото 1934—1935 гг.
Надпись на книге
«Черное золото» (1932),
подаренной А. Н. Толстым
Н. М. Радину и Е. М. Шатровой:
«Леле и Коле, дорогим, старым
и всегда новым друзьям
от любящего их прочно постояльца
и автора. А. Т.»
Надпись на книге «Петр Первый» (1933), подаренной А. Н. Толстым
А. М. Горькому: «Алексею Максимовичу с любовью.
Алексей Толстой. 7/V 1933»
А. Н. Толстой и М. А. Шолохов. Горки.
Фото 1934 г.
A. H. Толстой, К- А. Федин, Г Уэллс.
Москва. Фото 1934 г.
А. Н. Толстой и А. А. Фадеев после
возвращения со Второго международно-
го конгресса писателей в защиту
культуры. Москва. 1937 г.
В'
Надпись на книге «Петр Первый» (1934), подаренной А. Н. Толстым
Н. М. Радину и Е. М. Шатровой: «Дорогим старым друзьям Коле и Леле,
Радину и Шатровой. Алексей Толстой. Москва. 2 мая 1934 г.»
И. М. Москвин, М. А. Шолохов, А. Е. Корнейчук, А. Н. Толстой,
Ш. Н. Дадиани на второй сессии Верховного Совета СССР.
Москва. Кремль. 1938 г.
То с м и й
ПЕРВЫЙ
I. к in
&
A. H. Толстой за работой.
Барвиха.
Фото 1930—1940 гг.
А. Н. Толстой в Барвихе.
Фото 1941 г.
Надпись на фотографии, подаренной А. Н. Толстым комдиву
П. Л. Петрову-Соколовскому: «4/V11 1941. Дорогому другу Петру
Леонтьевичу Петрову-Соколовскому на счастье. Вернуться с победой!
Обнимаю. Алексей Толстой»
A. H. Толстой и Л. И. Толстая.
Фото 1941 г.

A. H. Толстой в Н-ской летной части.
Фото 1941 г.
A. H. Толстой на встрече с воинами Красной Армии
под Москвой. Июль — август 1941 г.

A. H. Толстой и Л. И. Толстая.
Фото 1940-х гг.
Дом 2 на Спиридоновке (ныне ул. Алексея Толстого),
в котором А. Н. Толстой жил в 1942—1945 гг.
Фото 1988 г.
Рабочий кабинет А. Н. Толстого в доме 2
на Спиридоновке (ныне Музей А. Н. Толстого).
Фото 1988 г.
Памятник А. Н. Толстому работы Г И. Мотовилова
в сквере у Никитских ворот.
Фото 1988 г.