АНТИЧНАЯ
БИБЛИОТЕКА
«ГИПЕРИОНА»
Под общей редакцией
академика \М. Л. Гаспарова\

Иннокентии
Анненский
ТЕАТР
ЕВРИПИДА
Составление, подготовка текста, комментарии
Влалимира Гитина
Санкт-Петербург
ГИПЕРИ0Н
2007

УДК 821.14-2
ББК 84(0)3-6
А68
Publication ofthis book has beert made possible by
the generous support of Michael McKenzie
Анненский И.
A68 Театр Еврипида/ Иннокентий Анненский ; сост., подг. текста, коммент.
В. Гитина ; вступ. ст. М. Л. Гаспарова. — СПб. : Гиперион, 2007. — 528 с. —
(Античная библиотека «Гипериона». II).
ISBN 978-5-89332-138-8
Книга включает в себя перевод двух трагедий Еврипида, не вошедших
в прижизненное издание переводов Ин. Анненского, выпущенное
издательством М. и С. Сабашниковых, а также неопубликованные исследования
самого Анненского о Еврипиде.
Настоящий том — двойной литературный памятник, впервые на
русском языке представляющий корректную публикацию двух драм великого
древнегреческого трагика и являющийся замечательным документом
поэтической и переводческой эволюции крупнейшего русского поэта рубежа
XIX-XX веков.
Текст переводов и статей сопровождается обширным научным
комментарием.
В оформлении обложки использован эскиз костюма вакханки к драме
Ин. Анненского «Фамира-кифарэд» работы Александры Экстер (из
собрания Государственного центрального театрального музея им. Бахрушина,
Москва).
УДК 821.14-2
ББК 84(0)3-6
ISBN 978-5-89332-138-8 © В. Гитин, составление, подготовка текста,
комментарии, 2007
© Государственный центральный театральный
музей им. Бахрушина, 2007
© Издательство «Гиперион», 2007

От составителя
Книга эта была задумана в самом начале 1990-х. Приехав в Москву после
четырнадцати лет отсутствия в России, я попал в Центральный архив литературы и
искусства. Меня интересовал архив Иннокентия Федоровича Анненского, которым
я в то время занимался. В первую очередь хотелось уточнить состав стихотворных
сборников, где не все было ясно, увидеть черновые варианты стихов... Попутно меня
занимала переводческая деятельность Анненского, и в связи с его собственной
поэзией, и как самостоятельное творчество ученого. Его Еврипида я и прежде знал
довольно хорошо. Переводы двух трагедий считались утерянными, хотя рукопись
«Умоляющих» значилась в изданном в 1975 году в Москве каталоге выставки
издательства М. и С. Сабашниковых. Перевод этот я нашел в Ленинской библиотеке.
В ЦГАЛИ нашлись черновые редакции и другой драмы, «Троянок», а также
статьи, которые должны были войти в корпус «Театра Еврипида» Анненского. Мне
захотелось собрать все материалы в одну книгу, которая стала бы своего рода
дополнением к его опубликованным прежде переводам.
Работая с рукописями перевода «Умоляющих», я наткнулся в конце папки на
читательскую пометку: «Страницы перепутаны. Правильный их порядок», и
дальше в пять рядов шли номера страниц, а внизу подписано: «М. Л. Гаспаров, 23.10.89».
Михаил Леонович читал эту рукопись до меня. Каковы были его планы я узнал
позднее: издать полный текст переводов Анненского, освободив их от поправок
Φ. Ф. Зелинского в издании Сабашниковых.
С Михаилом Леоновичем Гаспаровым мы познакомились в 1993 году в
Бостоне. Кирилл Федорович Тарановский, у которого он остановился, попросил меня
показать ему город. Михаила Леоновича сам Бостон интересовал мало.
Интересны ему были книжные магазины. Особенно один, «Shoenhoffs», магазин
иностранной книги. Провел он там часа два, возле полок с древними классиками. Во время
нашей прогулки я рассказал ему о книге, которая к тому времени в основном была
уже закончена, он одобрил ее. Сказал, что собирается издать все драмы Еврипида в
переводах Анненского в «Литературных памятниках», но моя книга ему видится
совсем другой. Попросил позволения воспользоваться текстами двух драм, которые
я уже приготовил к печати. Я, в свою очередь, попросил его написать небольшую
вступительную статью к книге; он согласился. Пользуясь случаем, привожу его
письмо (сопровождавшее его вступительную статью), которое он прислал после
прочтения рукописи книги.
Дорогой друг (простите меня, Вы не напомнили в позапрошлогоднем письме
Вашего отчества), вот предисловие к Вашему Еврипиду, какое я смог написать; Ваша
собственная статья была так полна и содержательна, что писать по существу мне
было нечего, пришлось сочинять что-то вроде эссе про Анненского и Еврипида
вообще, а этим жанром я совсем не владею. Но если Вы думаете, что имен Анненского
и Еврипида мало, чтобы привлечь внимание читателей к книге, я рад оказаться в их
компании. Никаких замечаний к Вашему аппарату издания у меня нет, кроме ка-
5

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
ких-то опечаток, которые Вы заметите и сами; только одна резала глаз, потому что
повторялась: «Финикянки» вместо «Финикиянки». А если издатели будут медлить,
как медлили до сих пор, то, может быть, стоит воспользоваться временем для того,
чтобы составить к книге еще одну библиографию: с полными названиями тех
ученых книг, на которые ссылается или которые упоминает Анненский? По библио-
гр<афическим> справочникам по классической филологии это вполне реально.
И еще: не вставите ли Вы куда-нибудь поправочку к «Книгам отражений» 1979: на
с. 204 и 607 там предположено, что «синие словари, напечатанные в Лейпциге», это
Брокгауз и Майер, между тем как это «Лексикон греч<еской> и римской
мифологии» Рошера, подручная книга Анненского.
Будьте благополучны! Когда доведется теперь попасть в Америку, не знаю, а
любой вести от Вас всегда буду рад. Не забудьте: Вы мне дали устное разрешение
пользоваться Вашим текстом для исправления моего, небрежного, при издании
полного Еврипида Анненского в «Литературных памятниках». Есть надежда, что
издание все же состоится, и тогда я с письменной благодарностью этим воспользуюсь.
Весь Ваш М. Г. 20.1.97
К этому времени моя книга уже лежала в одном из петербургских издательств.
Но со временем выяснилось, что она не вписывается в основное издательское
направление, и мне посоветовали забрать рукопись, если я хочу увидеть ее
напечатанной. Том перекочевал в другое известное питерское издательство, где из него
решили сделать что-то вроде подарочного издания. Богато иллюстрированная
современным художником, книга грозила приобрести настолько товарный вид, что
заинтересованному покупателю справиться с ее ценой было бы уже не под силу.
Расстроился и этот проект.
Тем временем вышел из печати двухтомный «Еврипид» Анненского в
«Литературных памятниках». Гаспаровская статья в нем была расширенным вариантом
текста, первоначально написанного для моей книги. Двухтомник я внимательно
прочел и нашел огромное количество неточностей, опечаток и ошибок в текстах
«Умоляющих» и «Троянок». Я поправил их по своей копии и послал исправления
Михаилу Леоновичу. Он ответил, что книгу набирали в его отсутствие; прочитать
гранки он не имел возможности и полностью согласился с моей критикой. Не
будучи античником по образованию, я тем не менее считаю, что текст перевода
двух трагедий Еврипида в «Литературных памятниках» вряд ли можно считать
корректным изданием.
Тем не менее, как это всегда случается, выход переводов Еврипида в
«Литературных памятниках» в очередной раз откладывал на неопределенное время
печатание моей книги. Прошло уже около десяти лет с тех пор, как я в первый раз
принес ее в редакцию. Тогда я предложил рукопись издательству «Гиперион», где как
раз открывалась античная серия, которую Михаил Леонович любезно согласился
редактировать.
Михаил Леонович Гаспаров умер, не дождавшись выхода этого издания
«Еврипида» Анненского. Но для меня эта книга навсегда связана с ним. И мне хотелось
бы посвятить свою работу памяти этого великого человека.
Владимир Гитпин
август 2006 г.

ЕВРИПИД АННЕНСКОГО
Иннокентий Анненский был щедро вознагражден посмертной славой
за прижизненную безвестность. Но слава эта все же неполная. У него
было четыре дарования: он был лирик, драматург, критик и переводчик
Еврипида. Прочная слава пришла только к его лирике; переводы Ев-
рипида упоминаются с почтением, но мимоходом; критику хвалят, но
с усилием; а о четырех драмах на античные темы стараются не
вспоминать. (Пятое его дарование — педагогика — почти вовсе неизвестно.)
Отчасти причиною этому — разделение труда: исследователи поэзии
Анненского мало читают по-гречески, а филологи-классики мало
интересуются стихами Анненского.
Между тем Еврипид Анненского едва ли не важнее для понимания
Анненского, чем для понимания Еврипида. Если лирика — это
парадный вход в его творческий мир (парадный, но трудный), то Еврипид —
это черный ход в его творческую лабораторию. Так часто бывает с
переводами. Когда поэт пишет собственные стихи, бывает нелегко отделить
в них главное для поэта от неважного и случайного. Когда поэт
вписывает в чужие стихи что-то, чего не было в подлиннике — будь то образ,
мысль или интонация, — то ясно, что он делает это потому, что без
этого он не может. Анненский, извлеченный из его Еврипида — из
переводов и сопровождающих статей, — был бы более концентрированным
Анненским, чем тот, которого мы видим на полутораста страницах его
оригинальных стихов.
«Язык трибуна с сердцем лани» — утверждал Анненский в надписи
к своему портрету. Вряд ли кто из читателей услышит в его стихах и
статьях «язык трибуна». Но Анненский знал, о чем говорил. Он был
сверстник Надсона, Гаршина и Короленко, брат своего
брата-народника, воспитанный в самой публицистической эпохе русской культуры.
Собственными усилиями, скрытыми от глаз современников, он сделал
из себя того образцового человека fin de siècle, каким мы его знаем.
Внутренний ориентир у него имелся, «сердце лани», полное страха перед
жизнью, не выдумано: он был смолоду больной, всегда под угрозой разрыва
сердца, неврастеник с осязательными галлюцинациями. Но
внутреннего ориентира недостаточно: «языком сердца говорить» не так просто,
7

Μ. Л. ГАСПАРОВ
как казалось романтикам, — этот язык тоже нужно сперва выучить.
Нужен был ориентир внешний. Таким ориентиром для него стали
французские «парнасцы и проклятые» — и Еврипид.
В обращении к французам он был не одинок. Другой его сверстник,
П. Якубович-Мелыпин, тоже переводил Бодлера, тоже от потребности
сердца и теми же приемами, что и Анненский. В мировоззрении Аннен-
ского мрачный агностицизм Леконта де Лиля опирался на старый атеизм
Писарева. На модное сверхчеловечество Ницше у него уже не хватило
силы: он устал от самовыковывания, от той пропасти между Надсоном
и Малларме, которую ему пришлось преодолеть одним шагом. Но себя
он выковал и новый поэтический язык — тоже.
В работе над этим новым языком у него было два ряда упражнений —
более легкие и более трудные. Более легкими были переводы из
французских поэтов: здесь нужно было преодолевать сопротивление
материала в себе, изламывать привычный надсоновский (в лучшем случае
фетовский) язык по чужим образцам. Более трудными были переводы
из Еврипида: здесь нужно было преодолевать сопротивление
материала перед собой, переделывать по тем же образцам язык античной
трагедии, еще гораздо менее податливый. (Каким подспорьем для Анненского
при этом был леконтовский прозаический перевод Еврипида, тогда
знаменитый, а теперь забытый, — этого пока еще никто не исследовал.)
Французов Анненский переводил на имеющийся русский язык,
преображая его; Еврипида он переводил на новый, преображенный русский
язык без опоры на традицию, как первопроходец.
(Полвека спустя похожими стилистическими упражнениями на
поприще перевода стал заниматься Пастернак, взявшись за Шекспира.
Пастернак в это время в собственных стихах перешел на «неслыханную
простоту», а прежнюю шероховатость и резкость своего знаменитого
стиля перенес на переводы: здесь, в царстве традиционной гладкописи,
даже в умеренных дозах она была особенно ощутима. Пастернаковский
Шекспир от настоящего отстоял настолько же, насколько Еврипид
Анненского от настоящего. Но Пастернаку было легче: он работал тем
стилем, который у него уже был, Анненский же — тем, который еще только
должен был возникнуть.)
Каждый поэт знает: всякий художественный перевод делается не
просто с языка на язык, но и со стиля на стиль. (Для филологов-классиков
это сказал Виламовиц.) Анненский добавлял к этому: и с чувства на
чувство. В классических книгах каждое новое поколение уже не видит
чего-то, что видели отцы, но видит что-то, чего отцы не видели. В России
8

ЕВРИПИД АННЕНСКОГО
с ее ускоренным культурным развитием, где каждое поколение могло
считаться за три западных, Анненский чувствовал это лучше, чем где-
либо. «Мы читаем в старых строчках нового Гомера> и "нового", может
быть, в смысле разновидности "вечного"» («Что такое поэзия?»). И не
только «мы», люди конца XIX века, но и греки V века читали Гомера не
так, как современники, и Еврипид видел в тех же мифах не то, что
Эсхил, и поздний Еврипид — не то, что ранний Еврипид («Поэт "Троя-
нок"»). Так и он, Анненский, через какие-нибудь пятьдесят лет после
Гоголя, Гейне, Достоевского, Тургенева чувствует в их строчках что-то
новое, необычное, странное: его очерки о классиках XIX века в «Книгах
отражений» — это прежде всего пересказы их текстов на новом языке
чувств («языке сердца», сказал бы романтик). Такой же пересказ
представляет собой его Еврипид — и в стихах, и в манерных ремарках, и в
статьях-комментариях.
О том, что такая Nachleben, жизнь поэта в потомстве, есть
неотъемлемая часть его подлинной жизни, Анненский напоминает неустанно:
на первой же странице «Театра Еврипида» 1906 года названы и Катюль
Мендес, и Суинберн, и Мореас; «Иона» Еврипида он сравнивает с Ле-
контом, а «Ифигению» — не только с Гете, но и с Руччелаи. Все поэты
всех времен заняты одним и тем же: переводят на свои мысли и чувства
«вечное» — общую для всех мучительную загадку мироздания. А слова
второстепенны: они никогда не выражают вполне мысль поэта.
Интонация важнее слов. Лучшее, что можно делать с языком, — это писать
прерывистыми фразами, чтобы в разрывах предложений просвечивало,
угадываясь, невыраженное и невыразимое. Отсюда — те многоточия,
которыми так пестрит каждая страница Анненского и которые так
меняют (по выражению Ф. Зелинского) «дикционную физиономию» его
еврипидовского подлинника: превращают железную связность
греческой мысли в отрывистые вспышки современной чувствительности.
Что не удавалось — из-за филологической честности — вписать в
слова поэта, то вписывалось в пояснения к ним. В предисловии к «Театру
Еврипида» Анненский обещал читателю «комментарий
психологический и эстетический», историю Nachleben Еврипида, «отношения его
поэзии к живописи», а при необходимости — к событиям
общественным и политическим.
Комментарий психологический — это тот самый «новый язык чувств»,
о котором мы говорили. Анненский смотрит на персонажей трагедии
как на живых людей, современных людей, «вечных» людей — и строит
свои статьи как серии психологических характеристик, образ за обра-
9

Μ. Л. ГАСПАРОВ
зом, от центральных к второстепенным, от поступков к переживаниям.
Еще древние говорили, что Софокл писал людей, какими они должны
быть, а Еврипид — какими они есть; Анненский избегает это цитировать,
но для него это аксиома. Еврипидовские герои у него «человечны», «реф-
лективны», «аналитичны» по отношению к собственным чувствам, и,
видя их такими, Еврипид заслуживает зваться поэтом будущего.
Комментарий эстетический — это, по сути, часть комментария
психологического: как развились и усложнились человеческие чувства
вообще, так и эстетические вкусы в частности, — мы видим красоту и в том,
в чем античный человек еще не видел. В предисловии к «Медее»
Анненский рассуждает о том, что, глядя на канатоходца, зритель внутренне
хочет, чтобы он сорвался и разбился: вот основа восприятия
трагического. (Коллег-филологов это шокировало.) Еврипид у него не только
«поэтичен» и «изящен», но и «причудлив» и «музыкален». Если что в
Еврипиде рискует не понравиться современному читателю, то это
объясняется его «причудливостью», за которую Анненский называет его
«великим мистификатором». А «музыкальность» — это иррациональность,
это соприкосновение загадочного мироздания с душой человека не
через образы, а через символы: «Все мы хотим на сцене прежде всего
красоты, но не статуарной и не декоративной, а красоты, как таинственной
силы, которая освобождает нас от тумана и паутин жизни и дает
возможность на минуту прозреть несозерцаемое, словом, красоты
музыкальной...» и т. д. («Театр Еврипида», I, с. 47; что на самом деле это только
иллюзия, он напишет лишь потом, в записях для себя). «Статуарность
и декоративность» была идеалом парнасцев, «музыкальность» —
идеалом символистов, Анненский учился и у тех и у других, но иногда эти
идеалы сталкивались. Здесь Анненский держится символистского
идеала: поэзия воздействует не реальными зримыми образами, а
намекающими бесплотными символами, поэзия не должна быть живописной
(это и есть для него «отношение поэзии к живописи»). Но отделаться
от парнасского соблазна он не может и наполняет своего Еврипида
ремарками собственного сочинения в стиле живописи прерафаэлитов или
Бёклина: сейчас, через сто лет, именно они кажутся безнадежнее всего
устарелыми.
В филологии XIX века противостояли две национальные школы —
немецкая и французская (а третья, английская, смотрела на них свысока).
Немецкая была более исследовательской, французская — более
оценочной; немецкая старалась вписывать античную поэзию в контекст
античной культуры, французская — в контекст культуры современного
10

Ε BPИΠИД АННЕНСКОГО
читателя. Анненскому-поэту была ближе, конечно, французская школа,
Анненскому-филологу — немецкая. Он выходил из положения так, как
делается часто: в основу работы молча клал французские книги (Патэ-
на, Дешарма, Фаге), а ссылался чаще на немецкие (даже на случайные
второстепенные диссертации). Разве что в статье о «Троянках»,
недоработанной, он проговаривается и позволяет себе пышную цитату из
старого Патэна.
Работа над Еврипидом начинается в 1891-1893 годах в Киеве: Ан-
ненскому только что минуло тридцать пять лет, он «на середине
странствия земного», потом он не забудет упомянуть, что Леконт де Лиль
тоже стал писателем в тридцать пять лет. Как кажется, около этого же
времени он начинает писать и те свои «настоящие» стихи, которые в
1901 году будут собраны под мрачным античным заглавием «Из
пещеры Полифема», а в 1904 году выйдут под заглавием «Тихие песни».
Начиная с 1894 года и до 1903 года почти ежегодно он печатает по пьесе со
статьей (обычно в почтенном «Журнале Министерства народного
просвещения»). Как менялись за это время — от «Вакханок» до «Медеи» —
переводческая техника и поэтический стиль Анненского, — это еще
предстоит исследовать.
Для самого Анненского оттачивание своего стиля на оселке Еврипида
закончилось к 1901-1902 году. В эти два года он пишет три
собственные пьесы на сюжеты несохранившихся драм Еврипида: «Меланиппа-
философ», «Царь Иксион» и «Лаодамия». Это значило, что
необходимость точно следовать еврипидовскому слову — даже в широких рамках
своего перевода-пересказа — уже начинала его тяготить. В
предисловиях к «Меланиппе» и «Иксиону» он пишет, что чувствует себя поэтом
без времени: ему претит своя эпоха, но он бежал бы и от Еврипидова
пиршественного стола. Поэтому он сознательно освобождает себя от
лишних «мифологических прикрас» и принимает «метод, допускающий
анахронизмы и фантастическое» и позволяющий «глубже затронуть
вопросы психологии и этики и более <...> слить мир античный с
современной душой». Игра анахронизмами была ему дорога, потому что
подчеркивала условность, символичность каждого образа: он и у Еврипида
слово «вестник» всегда переводил как «герольд», у его Медеи «тип лица
грузинский», а в «Алькесте» слова «ты коснулся моей души и мысли»
передаются: «По сердцу и мыслям провел ты мне скорби тяжелым
смычком». Коллег-филологов раздражало не столько то, что у греков не было
скрипок и смычков, сколько то, что Анненский сам отлично это знал.
Тогда же была задумана, а шесть лет спустя написана и четвертая пьеса,
11

Μ. Л. ГАСПАРОВ
«Фамира-кифарэд», это торжество «причудливости» и
«музыкальности», где в хорах отголоски Бальмонта кажутся предвестиями
Цветаевой и Хлебникова.
Работа над Еврипидом (и конечно, «парнасцами и проклятыми»)
сделала свое дело: Анненский почувствовал себя сложившимся
художником. В 1904 году он выпускает под псевдонимом «Тихие песни», с
быстрым изяществом пишет критические эссе, составившие «Книги
отражений» 1906 и 1909 годов, легко накапливает новые, самые зрелые
свои стихи, которые составят «Кипарисовый ларец». Всю жизнь
проведший среди педагогов и филологов, вдали от литературных кругов,
он хватается за предложение молодого С. К. Маковского участвовать в
новом элитарном журнале, пишет для «Аполлона», пишет для
«Ежегодника Императорских театров», увольняется с педагогической
службы: кажется, что в пятьдесят четыре года он хочет начать новую жизнь.
Еврипид ему внутренне уже не нужен. Однако инерция многолетней
работы продолжает им двигать, он чувствует долг перед собственным
прошлым — перед поэтом, который сделал его поэтом.
В 1906 году Анненский выпускает первый том своего полного
«Театра Еврипида», но не спешит с его продолжением. Больше половины
материала для оставшихся томов у него вполне готово, остальное
требует лишь последней доработки да сочинения нескольких
сопроводительных статей. Но статьи эти — самые для него неинтересные: в них
нужно говорить о тех «темах общественных или политических»,
которые он лишь нехотя допускал в свой комментарий. Обещанное в
первом томе «выяснение исторических условий Еврипидова творчества»
почти написано, даже в двух вариантах («Еврипид и его время» и
«Афины V века»), но ему скучно повторять те общеизвестные вещи, о
которых он рассказывал гимназистам и курсисткам, и работа остается
незавершенной. В статье к «Умоляющим» ему приходится выводить эту
трагедию из политических обстоятельств Афин около 420 года до н. э.;
он старается оживить ее для себя импонирующим образом Алквиада,
«афинского дэнди», но статья остается мало похожей на прежние его
очерки. Статья к «Гераклидам» тоже, видимо, должна была быть
политического содержания; она так и не начата. Он приневоливает себя к
работе: собирается зимой 1909 года «уйти в затвор» для окончания
своего Еврипида и в следующем году выпустить, наконец, второй том. Этого
не случилось, 30 ноября 1909 года он умер от разрыва сердца по дороге
на заседание Общества классической филологии, где должен был
делать доклад о Еврипиде.
12

ЕВРИПИД АННЕНСКОГО
Новая жизнь не состоялась, старая не удалась. Для
товарищей-филологов он не был ученым, а только талантливым лектором и
популяризатором с досадными декадентскими вкусами. Для символистов он был
запоздалым открывателем их собственных открытий: Брюсов и Блок в
рецензиях высокомерно похваливали его «Тихие песни» как работу
начинающего автора, не догадываясь, что поэт гораздо старше их обоих.
Для молодых организаторов «Аполлона» он был декоративной
фигурой, которую можно было использовать в литературной борьбе, а
самого поэта обидно третировать: публикация его стихов в журнале
откладывалась так долго, что это ускорило его последний сердечный приступ.
Конечно, смерть его была отмечена в «Аполлоне» целым букетом
некрологов, а для поэтов-акмеистов он стал культовой фигурой, но
трудно представить что-то менее похожее на Анненского, чем их
собственные стихи.
В советское время, как ни странно, ему повезло. Безусловно, он был
недопустимо пессимистичен, но хотя бы не дожил до революции и не
успел ей ужаснуться, поэтому его разрешено было издавать и изучать:
это один из немногих поэтов, для которых мы имеем хотя бы
частичный словарь языка и каталог метрики. Однако его Еврипида этот
интерес не коснулся. Считалось, что переводы «Умоляющих» и «Троянок»
не сохранились, но никто не утруждался проверить, так ли это. В 1969
году его Еврипид был собран и переиздан по печатным публикациям, но
«Умоляющие» и «Троянки» были приведены в новом переводе. Когда
это издание выходило в свет, уже стало известно, что готовые к печати
«Умоляющие» лежат в архиве Ленинской библиотеки; все равно в
переиздании 1980 года «Умоляющие» и «Троянки» были приложены в еще
одном новом переводе, а об Анненском забыли. Даже в лучшем
советском издании Анненского, в «Книгах отражений» 1979 года,
сообщалось, что «Троянки» не разысканы, — хотя достаточно было раскрыть
опись фонда Анненского в РГАЛИ, чтобы увидеть: «"Троянки",
черновой перевод...» и т. д. Владимир Гитин первым взял на себя нелегкую
работу прочесть, обработать, прокомментировать и издать этот корпус
«Неизданного Еврипида».
Есть портрет Анненского, обычно прилагаемый ко всем его
изданиям: фотография, на ней директор гимназии, человек без возраста, в
сюртуке и с закрученными усами. Есть другой, который вспоминают
гораздо реже: рисунок Бенуа, на нем лицо тяжелеющего старика, усталое,
одутловатое, с нависающими веками. «Неизданный Еврипид» этой
книги выпал из рук этого второго Анненского. Он устарел для самого сво-
13

Μ. Л. ГАСПАРОВ
его создателя. Устарел, но остался уникален. Это — поневоле
сохраненные, без охоты дописанные тетради упражнений, благодаря которым
когда-то Анненский стал Анненским: из многословия его Еврипида
рождался изумительный лаконизм «Тихих песен» и «Кипарисового ларца».
Читатель всех времен не любит заглядывать в лабораторию поэта: ему
приятнее представлять, будто тот рождается божественно законченным,
как Афина из головы Зевса. Но те из нас, кто по-настоящему
благодарны Анненскому за созданные им стихи, будут благодарны и этим
страницам русского Еврипида за созданного ими поэта. И будут
благодарны Владимиру Гитину за то, что он донес до нас эти страницы1.
М. Л. Гаспаров, 1996
1 Статья М. Л. Гаспарова была написана в 1996 г. специально для этого издания,
которое, к сожалению затянулось. В 1999 г. вышел двухтомник «Трагедий»
Еврипида в «Литературных памятниках». Михаил Леонович, несколько расширив
первоначальный вариант статьи, поместил его в этом двухтомном издании. С его согласия
я оставляю первоначальный текст этой статьи в нашем издании, для которого она
и была предназначена. — В. Титан.

ЕВРИПИД
И ЕГО ВРЕМЯ
ЩШЩЩВЩШШ

ЖИЗНЬ ЕВРИПИДА
I
Еврипид1 родился на Саламине2 в конце восьмидесятых годов пятого
века3, но был приписан к дему Флия, входившему в состав филы Кекро
пида. Флия лежала к востоку от горы Гимет.
Легенда о совпадении даты рождения Еврипида с годом и даже днем
(20-е Боэдромия первого года 75 Олимпиады) Саламинской битвы
имеет лишь символический интерес, хотя в ней нет и ничего недопустимого4.
1 Источники: 1) Анонимная биография, носящая следы компилятивной работы;
в древнейшей основе своей была александрийским издельем не ранее как последней
четверти III века ант<ичной> эры (напечатана в двух редакциях у А. Наука в начале
Тейбнеровского издания2 1866. V. I, I—VIII); Е. Schwartz. Scholiae in Ewipidem.
Berol<ini>, 1887. V. 1,1-6; критич<еское> издание: R. Prinz et N. Wecklein. Ew~<ipidis>
fab<ulae>. 1902. V. III, VI, add.; 2) Ex A. Gellii. NoctibusAtticis, XV, 20 ар. E. Schwartz,
а. а. o., p. 6-7; 3) Ex Suida, ibid., p. 7 sq. Драгоценнейшим источником сведений об
Еврипиде надо считать скудные остатки из Филохора, который в качестве
предсказателя жил в Афинах 100 лет спустя после Еврипида и в молодости, в письме к Аскле-
пиаду (или, может быть, в особом сочинении о трагедиях, или, наконец, собственно
об Еврипиде), давал указания касательно жизни и творчества Еврипида. До нас эти
сведения дошли в скудном числе, но историки высоко ценят осторожность и
добросовестность Филохора (ср. Н. Weil. Sept, tragédies d'Eunpide2. Paris, 1879. P. I, note 1;
W. Nestle. Euripidesd<er>gr<iechischen>Aufklär<ung>. Stuttgart, 1901. S. 375. A. 2).
Кроме вышеупомянутых источников об Еврипиде временами говорит Аристотель,
Плутарх, схолиасты и др. Особо надо поставить Аристофана (Thesm<ophonazusae>
уделяют карикатурному главную роль) и комиков. Из новых исследований ограничусь
главнейшими: A. Nauck2.1869 Lips. (ed. Teubn.). De Eur. vita,poè'si, ingenio, pp. IX sqq.;
H. Weil, a. a. o., Introduction; соотв<етствующее> м<есто> в курсах Бернхарди (пер-
вонач<ально> в энцикл<опедии> Эрш и Грубер, II серия, 39 т., 127-167 и Т. Бергка
(ν. III, 455 sq. 1886). Новейшие работы: U. v. Wilamowitz-Moellendorff. Herakles, I, S. 1 sqq.;
P. Decharme. Eunpide et Vesprit de son théâtre. P., 1893. P. 1 ss.; W. Nestle, a. о. o. 1901.
2 Σαλαμείνιος. C<orpus> I<nsaiptionum> Gr<raecorum> 6052, что не
противоречит словам биографа: Ευριπίδης Μνησαρχίδου 'Αθηναίος.
3 Согласно Паросской хронике 484-485 гг. до Р. X. (о символичности даты 484
см.: Wil., а. а. о., S. 5). Дата 480 года считалась в древности общепринятой. Но
осторожнее основываться на указании Филохора, что Е<врипид> в 406 г. умер, имея «за
70 лет» (По этому поводу ценны соображения Вейля а. а. о., III, п. 19).
4 Cf. A. Nauck2. De Eur. vita etc., p. X, adn.; H. Weil, a. a. o., 1. с. Во всяком случае
480 год есть позднейший термин для даты рождения Еврипида.
17

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Во всяком случае с Саламином Еврипид был связан не только узами
случайного рождения. Родители его имели на острове землю, а сам поэт
позже любил там какую-то пещеру с видом на море, куда он по временам и
уезжал работать5. Виноградники Саламина и его легенды оставили свой
след на творчестве Еврипида, но шумящие пчелами луга и волнистое море
около скалистых берегов вызывали в его уме не тени Саламинских
бойцов, а тень первой оливы мира
ούράνιον στέφανον λιπαραισί τε κόσμον 'Αθήναις6
т. е. небесного венца и украсы для блистательных Афин.
Отца Еврипида звали Мнесархид или Мнесарх7, а мать — Клито, и род
его был аттический8. Родители поэта жили доходом с сельского
хозяйства, и на воззрениях Еврипида отразились традиции
землевладельческой аристократии9. Когда поэт воспевает прелести мира и пленительный
пейзаж, излюбленный Музами, то, помимо мыслителя и художника, в нем
говорит, вероятно, и человек, который с горечью видит, как гибнут от
набегов плоды самого чистого и чуждого суетности из людских занятий —
земледелия10. Симпатий и склонностей Еврипида скорее всего можно
искать в таких людях, как его Амфион, который, «приобретя хорошие сред-
5 A. Gellius. N<octes> Att<icae>, XV, 20: Philochorus refert in insula Salamine
speluncam esse taetram et horridam, quam nos vidimus, in qua Euripides scriptitarit.
Cf. Vita (втор. ред. Pr.-WeckL, ν. III, IV, p. 98).
6 Tro., 803; cf. Fr. Meleagr. A. Nauck2. Tr<agicorum> gr<aecorum> fr<agmenta>·,
No. 530, p. 529.
7 В биографии Мнесархид. Может быть, Мнесарх лишь сокращенная форма: ср.
Th. Bergk. Gr<iechische> Lit<eraturgeschichte>, III, 467, Α. 5; в надписях обе формы.
Об имени подр<обнее> см. указания у Наука а. а. о., р. X, п. 5.
8 Гадания о пришлости Еврипидовых родителей, по-видимому, возникли позже.
Иначе Аристофан не преминул бы ими воспользоваться: афиняне были очень чутки
в вопросах о своей туземности и чистоты диалекта: о Мнесархиде и Клито, выходцах
из Бэотии, см. Stob. Floril., 44,41, p. 227; выписка у А. Наука а. а. о., X sq., п. 6.
Психология легенды автохтонов см. «Иона» (пер<евод> в I т. этого издания).
9 Об этом см., между прочим, U. v. Wilamowitz-Moellendorff, а. а. о., I, S. 9; W. Nestle,
а. а. о., S. 376. Ант. 4. Филохор у Свиды (см. Е. Schwartz. Sch<olia in Eunpidem>, ν. Ι,
1. с.) указывает на благородное происхождение семьи (или матери?)
10 Хор из «Кресфонта» (A. Nauck2, 453 отр. 599) (428-425 гг. до Р. X.?): «О мир!
Глубоко-богатый, ты самый прекрасный из богов. Зову тебя всеми силами души: как
ты медлишь! Я боюсь пасть под бременем старческих страданий, не увидав твоей
весны, твоих хороводов с веселыми песнями, твоих пиров, венчанных цветами, Приди,
бог, в мой родной город! Удали от наших очагов вражескую осаду и бешеную
неприязнь, которая острит ножи» (перев. из моей книги «Вакханки», СПб., 1894, стр. XXIX).
18

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
ства к жизни»11, хочет заниматься исключительно искусством, не боясь
даже, с точки зрения своего брата, прослыть «праздным в доме и общине
и ничтожным для друзей». Но Еврипид не раз зарисовывал в своих
произведениях и более скромные контуры симпатичных ему людей12.
Царевна Электра, после насильственной смерти ее отца Агамемнона, не
остается жить в доме ненавистного ей вотчима: она для виду лишь
выходит замуж за старого земледельца и, не деля его постели, делит с ним
труды его темной жизни: она носит воду и убирает дом, покуда ее верный
хранитель работает в поле. Земледелец изображен в очень симпатичном
виде: в Электре он бережет не только остаток славного прошлого, но и
залог будущего своей страны13.
Отец Еврипида умер довольно рано: он не видел ни одной победы
сына14, и у комиков нельзя отыскать намеков на отца15. Зато мать,
кажется, жила до глубокой старости, и Аристофан то и дело пользуется ее
именем, чтобы набросить тень на знаменитого драматурга. Эта тень — ее
занятия16 в связи с той обстановкой, среди которой будто бы вырос и
воспитался Еврипид. Мать Еврипида, по-видимому, и действительно
пускала в продажу зелень из своих огородов, но едва ли насмешки
Аристофана над этим промыслом могли бы иметь какую-нибудь пикантность,
если бы касались времен детства Еврипида. Скорее предположить, что
торговля огородными запасами была прибыльным, а вследствие этого
и не особенно симпатичным для афинских потребителей занятием
именно во время пелопоннесских набегов на Аттику17. Впрочем, допустимо
также предположение, что мать Еврипида была взята из более низкого
11 Отрывки из «Антиопы» 187 и 194 (у Наука2 стр. 415 ел. и 418). О самой
трагедии смотри ниже, в конце третьего тома нашего издания.
12 В «Оресте» при изображении народного собрания в Аргосе, после оратора, в
котором зрители не могли не узнать демагога Клеофона, выступает с речью скромный
земледелец: «он не блещет красотой, но в нем видно мужество; нечастый гость
города и его людных площадей, он живет собственным трудом земледельца: такие люди
одни еще спасают землю: он не прочь при случае и от словесного поединка, но
главная сила его в чистоте жизни, до которой не коснется укоризна» (Or., 918-922).
13 См. перевод «Электры» в начале 3-го тома.
14 Plut. Mor<alia>, p. 496F: ουδέ Εύριπίδου και Σοφοκλέους νίκας οί πατέρες έγνωσαν.
15 Неизвестно, откуда взял анонимный автор биографии сведение о том, что отец
Еврипида был мелким торгашем (κάπηλος), но оно не заслуживает даже
ближайшего разбора.
16 Acharn., 478, Ranae, 840, 947. В первой обраб<отке> Thesm. (цит. у А. Геллия
XV, 20, 7) "Αγρια γαρ ημάς ώ γυναίκες, δρα κακά, "Ατ έν άγρίοισι τοις λαχάνοις
αυτός τραφείς (в сохр<анившейся> ред<акции> ν. 456 sq.)
17 T. Bergk. Gr<iechische> Literaturgesch<ichte>, III, 467, Anm. 7.
19

ТЕАТР ЕВРИПИДА
круга населения18. Слух о происхождении достатков Еврипида из давно
оставленного ею промысла мог оживать среди периодически
выжигаемых афинских полей.
Мы почти ничего не знаем о детстве Еврипида. Только одно известие
Феофраста19, почерпнутое им из храмового архива, называет Еврипида
виночерпием на церемонии религиозного танца в честь Аполлона Делос-
ского: это был местный культ, приуроченный к дему Флии. Известие это
вполне совпадает со ссылкой Свиды на Филохора, который считал
семью Еврипида весьма благорожденной. Во всяком случае семья
принадлежала к наиболее почтенным в деме20. Отец, человек зажиточный и
честолюбивый, заботился не только о надлежащем образовании
Еврипида, но и об его карьере. Оракул предсказал Мнесархиду победы сына на
венценосных состязаниях и, вероятно, вполне чуждый литературе
помещик стал готовить из мальчика атлета21. Но атлетика не стала
специальностью Еврипида. Наоборот, сделавшись драматургом, он с особой охотой
выискивает те места старых книг, где унижаются атлеты, а при этом и
сам не жалеет красок для изображения их занятий и судьбы в самом
неприглядном виде. До нас не дошла в целости сатировская драма
Еврипида «Автолик», но один отрывок из нее показывает, что отрицательное
отношение Еврипида к атлетике было не только глубоко им пережито,
но и серьезно обосновано22.
«Из бесчисленных зол, рассеянных по Элладе, нет горшего, чем
порода атлетов. Прежде всего, атлеты не учатся жить по-настоящему, да
они бы и не могли бы этого сделать. Разве могут люди, которых держат в
рабстве их челюсти и желудки, прибавить что-нибудь к отцовскому
наследью? Не они сумеют и приспособиться к бедности. Атлеты не
учились мудрости, и переход от довольства к стеснению выше их сил.
Молодыми то и дело мелькают эти люди в городе — они его украшение. Но
пусть придет печальная старость — и это одни лохмотья, обноски.
18 P. Decharme, а. а. о., р. 5.
19 Athen<aeus>. <Deipnosophistae>, Χ, 424 Ε.
20 Биография упоминает также о том, что Еврипид был раз факелоносцем
Аполлона (Делосского?, храм которого был на Зостерском мысе).
21 Анонимный биограф говорит о курсе гимнастики и приписывает Еврипиду
победы в Афинах. Подробнее у А. Геллия (Ν. А, XV, 20). Предсказание дают
Мнесархиду халдеи: (?) pater interpretatus athletam debere esse roborato exercitatoque filii sui
corpore certaturum cum inter athletas pueros deduxit. ac primo quidem in certamen per
ambiguam aetatem receptus non est, post Eleusino et Theseo certamine pugnavit et
coronatus est.
22 Autolyc. Satyr. Fr., 282 (A. Nauck2, стр. 441 ел.).
20

ЕВРИПИА И ЕГО ВРЕМЯ
, Не менее порицаю я эллинский обычай сбиваться в кучу вокруг
атлетов: люди поддерживают своим вниманием эти негодные забавы,
чтобы лучше потом пообедать. Человек отличился в борьбе или беге, он
ловко метнул диск, свернул другому челюсть — венец ему. А в чем же была
заслуга его перед отечеством? Разве атлет понесет с собой на войну и
диск? Может быть, силачам не надо и щитов: они сумеют кулаками
прогнать напавших врагов? Но ведь на поле битвы никому и в голову не
придет такого безумия. Тогда приберегите венцы для мудрых и
справедливых, для разумных и честных граждан, руководителей общественного
дела, для всех тех, наконец, которые словами сумеют удержать вас от
пагубных деяний, удаляя от города и битву и мятеж. Вот в чем истинная
заслуга перед всяким городом и перед Элладой».
Хотя слова эти взяты из заключительной пьесы тетралогии, целью
которой не было обыкновенно поучение, но еще в древности критика
отметила в них влияние элегий Ксенофана. В настоящее время
философская сторона слов драмы исследована еще глубже, и для нас стало
несомненным и в этом случае, как в стольких других, влияние Гераклита23.
Надо, однако, оговориться. Еврипид, создавший Геракла, не мог быть
чужд дорическому идеалу мужества (αρετή). Выходка направлялась не
против физической закаленности, а против атлетического спорта, против
культа физической силы и ее самодовления. Впрочем, поэт не побоялся
и крайних выводов из своего положения о слишком высокой оценке
гимнастических упражнений, которую делали и в его время Мнесархиды.
В «Антиопе» Амфион говорит своему брату (?)24:
«Ты несправедлив, ставя мне в укор женскую хрупкость моего тела.
Я понимаю, что такое мудрость, а сила духа лучше крепкой руки».
Некоторая парадоксальность взглядов Еврипида на физическую
сторону воспитания оправдывается для данного случая тем, что он нападал не
на нечто отживающее, вроде мифа, а, напротив, на точку зрения, которая
должна была в IV веке получить новое обоснование и политическую силу25.
Таким образом, по-видимому, выходки против атлетов, подобно
нападениям на политических ораторов, гадателей, олимпийцев и женщин
объясняется в Еврипиде его страстным исканием новизны и спекулятивным
отношением к окружающему, так что будто бы и нет особой надобности
доказывать ими легенду о подготовке Еврипида к карьере атлета. Но несколь-
23 Н. Weil, а. а. о.2, 1879 Ήλεκτρα ad ν. 880 sq.; A. Nauck2, p. 442; W. Nestle, а. а. о.,
S. 218 ff.
24 A. Nauck2, Fr., 199.
25 См. две первые главы III книги «Анабазиса» Ксенофонта; W. Nestle, а. а. о., S. 217.
21

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ко иначе осветится дело, если мы сопоставим ненависть поэта к
гимнастике с другими фактами из его творчества. Еврипид не щадил и гадателей:
«Зачем же сидите вы на ваших треножниках», с горечью говорит он
устами одного из персонажей своего «Филоктета»26, «и как можете вы
клясться, что для вас ясны и светлы деяния богов? Все эти изречения
создаются людьми, и только суетный болтун может хвалиться, что знает
что-нибудь о богах».
Но еще более саркастично отношение его к божественному патрону
гадателей — Аполлону. Аполлон не был исконным богом предвещаний,
которые принадлежали богам земли, — и в Дельфах он является
последним по времени царем оракулов27, но в самом понятии об этом боге
сторона мантики имела для V века несомненно важнейшее и
первостепенное значение, и потому нападки Еврипида на Дельфийского бога должны
были иметь особенно серьезный смысл и жизненность. Нет надобности
искать этих нападок по отрывкам. Сохранившиеся пьесы Еврипида
достаточно характеризуют нам его взгляд на Пифийца. В «Ионе»28 маль-
чик-гиеродул, защищая перед другими авторитет своего патрона, про себя
читает мораль богу; и даже в конце пьесы, когда тайна его рождения уже
раскрылась и, по-видимому, непреложно, Ион все еще сомневается: ему
слишком хорошо известна дельфийская канцелярия.
В «Умоляющих»29 (vv. 220 sqq.) несчастье Адраста изображено как
результат того, что он поверил оракулу Аполлона. Но нигде, конечно,
дельфийский бог не скомпрометировал себя более, чем в указании,
которое дал когда-то Оресту. Характерен исход «Ореста»30, где dеus ex
machina— Кастор, в обстановке, наименее располагающей к иронии,
дает такой отзыв об Аполлоне:
Феб... Феб?.. Но Феб мой царь,
И я умолкаю. Мудрец сам, он дал тебе немудрое предсказание.
Если между «матерями» Еврипида перед амфитеатром проходили
Алькеста31 и Иокаста32 — создания избранные не только по тонкости
26 А. Nauck2, Fr., 795.
27 Stützle. Das gr<iechische> Orakelwesen, und besond<ers> d<ie> Orakelstatte?!
Dodona und Delphi, II. Progr. gymn. Ellwangen, 1891. Для прочих указаний Pauly-
Wissowa. R.-Enc. N. В. B. II, 12 f.
28 См. предыдущий том этого издания.
29 Перевод трагедии в этом томе ниже.
30 Перевод в третьем томе. В тексте vv. 1275 sq.
31 Первая пьеса первого тома.
32 В третьем томе, пьеса «Финикиянки».
22

ЕВРИПИА И ЕГО ВРЕМЯ
нравственного чувства, но и по здравости суждений (порою глубоких
даже у матери Эдипа), то и вообще в их веренице не было, кажется, ни
одной, которую бы отмечало легкомыслие или грубый эгоизм по
отношению к детям. Даже Клитемнестра в драме «Электра» не поражает нас:
мы не позволим себе забыть, что она пережила убийство старшей дочери
ее отцом и что сама чувствует теперь всю непрочность своего счастья на
ложе Эгисфа. Совсем не то представляют из себя еврипидовские «отцы».
В трагедиях, напечатанных выше, мы встретили целых пять отцов33. Фе-
рет (в «Алькесте»), Фесей (в «Ипполите»), Амфитрион (в «Геракле»),
Ксуф (в «Ионе») и Силен (в «Киклопе») — три последних, положим, отцы
cum grano salis. Из этих стариков характернее все<х>, конечно,
Ксуф: его самообольщение и близорукость глухи ко всем доводам
новоявленного наследника афинских сокровищ: а доверие к оракулам, до
которых Ксуф особенный охотник34, отзывается почти детской наивностью.
Нет настоящей любви к детям ни у Фесея, ни у Ферета. Проклятие мужа
Амазонки не явилось результатом минутной вспышки: оно выросло на
почве недоверия и глубокой нравственной разобщенности с сыном:
Фесей презирал религиозные запросы Ипполита, п<отому> ч<то> он
вообще подозрительно относился к искателям новой веры. Амфитрион
любит своего сына и глубоко за него страдает, но сам он уже конченый
человек, это одна тень, одно воспоминание о человеке. Можно ли
говорить как об отце о самом Алкиде, если это только случайный жнец
случайного посева?
Характерен своей точкой зрения на обязанности отца Ферет: родил и
сберегай для него наследие — вот и все отношение его к сыну.
Божественная эгоистичность, отличающая Силена и его детей-сатиров, составляет
интересный дублет к взаимному равнодушию Адмета и Ферета.
Трудно утверждать что-нибудь, когда говоришь о биографии
человека, умершего за два с лишком тысячелетия до нашего времени, но во
всяком случае легенда о неудачно начатой карьере Еврипида находит в его
творчестве более оправдания, чем другие.
Если духовная сторона воспитания поэта не возобладала в его ранние
годы, то он с избытком вознаградил себя позже. Мы ничего не знаем об
отроческой его учебе, но опыты с атлетизмом не должны были длиться
33 Я опускаю Креонта, так как для меня в данном случае интересны лишь отцы по
отношению к сыновьям. Но и характеристика Креонта вполне подходит к тем, на
которые здесь указывается.
м По дороге в Дельфы он не миновал и Амфиарая.
23

ТЕАТР ЕВРИПИДА
особенно долго35. Двадцати пяти лет Еврипид уже получил хор, а
карьеру свою он выбрал не случайно. Раньше36 он попробовал сделаться
живописцем, и лишь после живописи увлекся физикой и философией37, и на
этот раз уже бесповоротно. Творчеством своим Еврипид, безусловно,
оправдал имя сценического философа, как бы ни расходились мнения
новых исследователей о свойствах его доктрины. Непосредственная связь
между изучением философских книг и драматической деятельностью
Еврипида и параллельное развитие в нем мыслителя и трагика стоят вне
всякого сомнения.
Биограф древности называет Еврипида слушателем Анаксагора. Это
имя всего прочнее связано с Еврипидовым, а А. Геллий сохранил даже
четверо стихотворений Александра Этолийского (род. около 315 г.,
современник Феокрита38), где Еврипид называется «питомцем» Клазомен-
ского философа. Действительно, Анаксагор провел в Афинах около 30
лет, и при появлении его в этом городе Еврипиду было не более 20 лет39.
Несмотря на малую доступность Анаксагора и тайну, которою, по
свидетельству древних40, было окружено в Афинах его учение,
распространявшееся лишь «среди немногих и с немалой осмотрительностью»,
Анаксагор оказал глубокое влияние на таких людей, как Перикл и Еврипид: лишь
для толпы он смешивался с другими μετεωρολέσχοα (т. е. людьми,
которые «болтали о небесных явлениях»). Кроме влияний самой доктрины —
вопрос, которого мы коснемся далее, — Анаксагор первый дал Еврипиду
высокий образец мудрой и созерцательной жизни, а также
бесстрашного и вдумчивого отношения ко всему, от чего люди привыкли
ограждаться суеверием или робким молчанием. Под влиянием Анаксагора уже
не только Амфион или Адмет, приютивший Аполлона, другом
Еврипида будет и мудрец, где бы он ни учил и хотя бы сам поэт никогда его не
35 Я не знаю, как понимать слова А. Геллия о «двусмысленном возрасте»
Еврипида, приведенного на состязание inter pueros. Перерос он или недорос — это должно
остаться амбивалентным, как самые слова компилятора.
36 Во второй редакции «Жизни» (Е. Schwartz, р. 3) читаем: γενέσθαι δέ κατ' αρχάς
μέν αυτόν φασι ζωγράφο ν. У Свиды: γέγονε δέ τα πρώτα ζωγράφος.
37 См. биографию, у Свиды попытка установить связь между началом
сценической карьеры и судьбой Анаксагора: Еврипид решил выбрать более свободный путь
для распространения просветительных идей.
38 Franz Susemihl. Gesch<ichte> d<er> gr<iechischen> Literat<ur> in der
Alexandrinerzeit, I В., S. 188.
39 Традицию, по которой рождение Анаксагора падает на 534 год, вполне
убедительно опроверг Целлер. См. также P. Decharme, а. а. о., р. 30.
40 Plut. Nic<ias>, с. 23.
24

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
видал41. Пусть в мире нет спасения от железных рук Судьбы, ум не
перестанет уходить к звездным высям, и не с мечтою, а в глубоком
созерцании, и тем жарче любя бесполезную для него истину42. В «Алькесте»,
говоря о старике, который стойко переносил смерть своего единственного
и цветущего сына, Еврипид, согласно преданию, разумел именно
Анаксагора43. В самом начале Пелопоннесской войны Анаксагор должен был
покинуть Афины. Как раз в это время Еврипид в «Медее» говорит о
печальной судьбе людей, которые стараются, чтобы их дети сделались
умнее окружающих44.
Если смыслом
Кто одарен, софистов из детей
Готовить он не будет. Он не даст
Согражданам их укорять за праздность
И что еще? И ненависть толпы
Они своим искусством не насытят.
Ведь если ты невеж чему-нибудь
Хоть мудрому, но новому обучишь,
Готовься между них не мудрецом
Прослыть, а тунеядцем.
Вообще сквозь горечь речей гонимой Медеи нам чудится привкус
чего-то не только глубоко продуманного, но и пережитого. Так,
впервые появляясь на сцену, Медея жалуется коринфским гражданам на то,
что ее любовь к уединению и независимости возбудила против нее
подозрение толпы.
Иль мало есть
Прослывших гордецами оттого лишь,
Что дом милей им площади,
<...> Шум
Будь людям ненавистен, и сейчас
Порочными сочтут их, иль рукою
Махнувшими на все45.
11 A. Nauck2, ir., 902.
42 См. выше, в переводе «Алькесты», 4-й музыкальный антракт.
43 Коммос 3-го действия. Хотя подобный же рассказ относится преданием к Со-
лону и Ксенофонту (см. ссылку у P. Decharme, а. а. о., р. 33, п. 2), но близость этого
мелоса к другому, с явным намеком на Анаксагора, заставляет нас думать, что в
данном случае речь идет не об анекдоте.
44 Med.,vv. 294-307.
45 Первый том этого издания, стр. 152. В тексте ст. 215 q.
25

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Разве это не напоминает рассказа Плутарха в 23 главе его «Жизни
Никии» о тайне, которою должен был Анаксагор окружить свою жизнь
в Афинах?46
Но Анаксагор не только пленял Еврипида своим нравственным
величием, он же забросил в его душу и семена рационализма, взошедшие в его
творчестве столь богато и разнообразно. В драме «Меланиппа-философ»47,
какую бы доктрину ни излагала там дочь Эола, слышались злые выходки
против допустимости чуда: при этом суеверие в обстановке трагедии
являлось не только ошибкой суждения: оно напускало на людей кровавый
туман и без красноречия Меланиппы стоило бы жизни ее
новорожденным детям, потому что они были найдены среди стада48.
Плутарх в биографии Перикла (гл. VI, 2-3) рассказывает, как
однажды Периклу из его имения доставили барана, который родился с одним
рогом. Гадатель Лампон, заметив, что этот твердый и крепкий рог рос по
самой середине лба, объяснил, что из двух властей, которые теперь делят
Афины, Фукидидовой и Перикловой, должна уцелеть лишь одна власть,
а так как чудо явилось Периклу, то ему-то и будет принадлежать эта
единая власть. А Анаксагор рассек череп барана и показал, что в глубине его
не замечается мозга, а мозг, сгустившись в заостренное яйцо, весь
наполнил ту часть черепа, откуда выходят корни рога.
Между датой этого случая, если он не вымышлен, и постановкой
«Меланиппы» следует насчитать не менее 40 лет, но сопоставление их все-
таки интересно. В рассказе Плутарха отразился не один Анаксагор, но и
его ученик, и притом не только как будущий автор «Меланиппы», а
вообще в качестве рационалиста-психолога и драматурга нового стиля он
рассек череп старой легенды и вместо Эвменид Эсхила нашел там и показал
людям галлюцинацию Ореста.
Предание, начиная с Александра Этолийского, ставит в зависимость
от Анаксагора не только миросозерцание, но и самый характер Еврипи-
46 См. выше.
47 Перевод уцелевших отрывков и опыт реконструкции в еврипидовских схемах
сделан был мною несколько лет тому назад и издан отдельной книгой в
С.-Петербурге в 1901 году.
48 См. остроумные соображения Дешарма во второй главе его книги об Еврипиде,
сильно колеблющие теорию Валькенауера (изложена в 4-й и 5-й главах «Диатрибы»,
замыкающей его издание «Ипполита») о том, что философия Еврипида была в
существе своем Анаксагоровскою. Впрочем, ранее Дешарма к тем же выводам пришел
Т. Бергк (3-й том, стр. 470 ел.) и отчасти Виламовиц. Книга Дешарма издана в 1873-м
году, а 3-й том «Истории греческой литературы» Бергка Густавом Гинрихс в 1884-м.
На это указывает и Дешарм в примечании (Analecta Euripidea, стр. 142).
26

ЕВРИПИЛ И ЕГО ВРЕМЯ
да, чуть ли не его темперамент: он меланхоличен, задумчив, всегда
серьезен и не любит общества.
Что таков был Еврипид и на самом деле, в этом мы не имеем
оснований сомневаться. Наружность его, по крайней мере голова, нам хорошо
известны, вплоть до веснушек на лице49. Но и пластика, и творчество, и
пародия комиков, и даже большая часть анекдотов, характеризуют нам
Еврипида или очень пожилым человеком, или даже старым, и таким
образом, трудно рассматривать его нрав иначе, как в связи с прожитою им
жизнью и испытанными влияниями. Весьма вероятно, что и
внушительный образ мыслителя не остался без некоторого влияния не только на
нравственный облик, но и на самую физиономию Еврипида: игра
личных <sic!> мускулов рано перестала давать улыбку. Предание отмечает
то же и в Перикле, знаменитом демагоге, хотя он воспринял впервые
влияние Анаксагора уже в более позднем возрасте.
Предание упорно сводит Еврипида и с его младшим современником,
Сократом (род. в 469 г.). Поэт не мог быть, однако, учеником Сократа,
так как этот философ стал приобретать некоторую известность в те годы,
когда Еврипиду было уже за 50 лет50. Но нравственная цельность
Сократа, глубокая аналитичность его ума и речь, прикрывавшая своим
повседневным обличьем необычайную тонкость мысли, не могли остаться без
влияния на поэта, который до 408 года не покидал Аттики. Кроме того,
Еврипид был до конца жизни особенно чуток к восприятиям в мире идей,
будь это учение орфизма, или элегии Ксенофана, или физика Архелая.
Как же мог бы пройти мимо него человек, вся жизнь которого состояла
лишь в том, что он заставлял людей влюбляться в добывание идей? Я не
сближаю учение Еврипида с сократовским, но не могу закрыть глаза на
некоторое сходство между «игрою» в драмах Еврипида и подобным же
отношением Сократа к его собеседникам: вспомните хотя бы сцену
между Дионисом и Пенфеем в «Вакханках».
Еврипид, в свою очередь, оказывал влияние на Сократа. Анекдот о том,
что Сократ, редко посещавший театры, не ленился даже спускаться в Пи-
49 Vita: σκυθρωπός και σύννους και αυστηρός και μισογέλως και μισογύνης. Suida:
σκυθρωπός δε ην το ήθος και άμειδής και φεύγων τας συνουσίας. Alex. Aet ар.
Α. Gellium: Άναξαγόρου τρόφιμος χαιοϋ στριφνός μέν εμοιγε προσειπείν και μισογέλως
και τωθάζειν ουδέ παρ' οινον μεμαθηκώς. Иконография: Visconti. Iconogr., pi. V, 3;
Welcker. Alte Denkm<aler>, I, S. 485 ff. См. т<акже>: Arch. Zeit. Berlin, 1870 u. 1881.
S. 10-11.
50 Неосторожно усматривать даже влияние Сократа на Еврипида в пьесах ранее
20-х годов. Эросу лирических партий Медеи (431 г.) решительно нечего делать с
Эросом Платоновского симпозия.
27

ТЕАТР ЕВРИПИДА
рей, когда там ставили новую пьесу Еврипида, вполне вероятен51.
Предание заставляет Сократа быть даже неравнодушным к моральной стороне
еврипидовских гном: так, Диоген Л<аэртский> рассказывает, что когда
в «Электре» Орест объявил со сцены (ст. 379): «Умней всего (при
различении людей достойных и недостойных) не искать правила там, где все —
лишь одна случайность»52, Сократ покинул ступени амфитеатра.
Сократа, несомненно, интересовал дидактизм Еврипида. Но трудно видеть хотя
бы слабое отражение действительности в пародиях комиков, когда они
заставляют философа помогать Еврипиду в самом писании драм53.
Софисты, сделавшие Афины за вторую половину V века ареной своей
деятельности, немало повлияли на творчество Еврипида: достаточно
прочитать сцену между сыновьями Эдипа54, чтобы увидеть, какие эффекты
почерпал этот драматург из теории относительности познаваемого. Про-
тагора Еврипид, конечно, знал и лично. Этот Абдерский Орфей был его
сверстником. Когда он по временам приезжал в Афины, то жил здесь у
богатейшего из афинян, бессменно окруженный толпой молодежи. Даже
младшие софисты — Гиппия из Элиды и Продик Кеосский — Платон
рисует их каждого со своим штатом и на особом троне — отступали перед
маститым мудрецом, и из учителей в доме Каллии, где была и их
стоянка, становились простыми слушателями его мудрых мифов. Насколько
Анаксагор должен был таить свою мудрость, настолько, наоборот,
сменивший его в Афинах Протагор, это новое солнце, долго был
излюбленным и торжествующим гостем на арене политических честолюбий. Он не
хотел — как Гесиод или Симонид, или Геродик, или Пифоклид и сколь-
кие еще — скрывать мудрость под обличьем сакральным ли или мусичес-
ким55. Он был не только первый софист, а <и> первый учитель, первый
глашатай бессмертной красоты уже не в богах, звездах или любовниках,
а в человеческой мысли.
Но Платон не называет Еврипида среди афинян, которые так жадно
слушают Протагора со ступенек Каллиева портика: там учится лишь его
будущий идол Алкивиад. Самого трагика интересовала, может быть, не
51 Ael<ianus>. Va?<.ia> Hist<ona>, II, 13.
52 D<iogenes> Laert<ius>, II, 33. Cf. Weil, a. a. o., ad., v. 379; Decharme, p. 45.
53 Vita. Diog<enes> L<aertius>, II, 18 (c. 5, 2). Комики — Аристофан, Телеклид и
Каллия. Крайнюю степень доверия к преданию обнаружил Т. Бергк (1. с. S. 474 f.).
Виламовиц, а за ним Нестле впадают в противоположную крайность.
54 В «Финикиянках», ниже, в третьем томе. См. первые страницы Платонова
диалога «Протагор». В VIII гл. 317 с. читаем слова Пр<отагора>: ούδενός ότου ου πάντων
αν υμών καθ' ήλικίην πατήρ εϊην.
55 Диалог Платона «Протагор». Ed. Teubn<er>, 1893, ν. III, p. 144 sq.
28

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
столько доступная всем знаменитость, сколько утонченный скептик.
Бесстрашие мысли — вот что пленяло Еврипида более, чем ее блеск, и
предание недаром называет дом Еврипида среди тех, где Протагор, уже
предчувствуя изгнание, читал свой трактат «О богах»56. Протагор утонул по
пути в Сицилию, и на это отозвался Еврипид в своем «Иксионе»57.
Влияние Протагора и других софистов (например Продика) на творчество
Еврипида не подлежит сомнению, в нем, как метко указал Дешарм, были
даже все данные, чтобы отлиться в форму крупного софиста: пытливость,
ирония и скептическое бесстрашие58.
Но никто другой, как Еврипид, показал и весь ужас, который
создается в жизни софистикой Талфибиев, Одиссеев, Менелаев и Ясонов.
«Когда человек делает злое», читаем мы в «Гекубе» (ν. 1187 sq.), «его речи
должны бы были отличаться слабостью, чтобы несправедливость не
владела красноречием». А в словах Алькесты и Ифигении-жертвы Еври-
пиду удалось показать пленительность правды без малейшего налета
софистического искусства.
На Еврипида влияли и другие философские системы, с которыми он
знакомился путем чтения. Вообще это был, кажется, более читатель,
чем собеседник. Недаром предание славит его библиотеку — одну из трех
в Афинах59.
Еврипида привлекал и Гераклит, особенно своей враждебностью
авторитетам и глубиной философского радикализма60. Но не менее глубоко
затронул его и монотеизм Ксенофана61. С современником своим
Демокритом Еврипид сходился, м<ожет> б<ыть>, в предчувствии
космополитизма62. Он был знаком и с физикой ионийских философов, и с теориями
Гиппократа. Хорошая риторическая школа не вытесняла в нем и знания
поэтов, из которых на первом месте следует поставить сицилийского
комика Епихарма и Стесихора, а собирателей исторических легенд, как
Ферекида и Гелланика, он должен был внимательно читать уже по одной
специальности драматурга. «Я стараюсь не переставая учиться», — мог
бы сказать о себе вслед за Солоном и Еврипид63.
5fi Diog<enes> L<aertius>, IX, 54 (Cap., 8, 5).
57 Филохор y Диог<ена> Л<аэртского> (IX, 55).
58 а. а. о., р. 58.
59 Athen<aeus>, I, 4, р. 3 а, рядом с Евклидовой и ранее Писистратовой.
60 Об этом много нового и поучительного у Нестле, особенно стр. 411 слл.
61 См. спр<авку?> у Бергка и Нестле.
G2Cm.T. BergMII.475u.Anm.
63 Solon. Fr., 17, у Nestle а. а. о., S. 14.
29

ТЕАТР ЕВРИПИДА
||64
В 455-м году античной эры65 Еврипид впервые получил хор и вслед за
этим в течение 49 лет66 он ставит пьесы на афинских (а изредка даже на
иностранных67) сценах. Дебютировал он, по преданию, «Дочерьми Пе-
лия». Это была эффектная драма68 с Медеей-колдуньей в главной роли и
бойко написанная, но молодой драматург на состязании оказался на
последнем месте. Всего Еврипиду принадлежало 88 драм, или 22
тетралогии, но из 88 пьес его 14 были потеряны уже к александрийскому
времени. Древние грамматики знали названия 74-х, и из них сатировских драм
только 769; четвертые места в остальных тетралогиях заменялись,
очевидно, драмами особого типа, вроде «Алькесты».
Вначале Еврипид ставил пьесы сравнительно редко. «Алькеста»
(438 год, 17-й с начала карьеры!) принадлежала к его четвертой
тетралогии. Начиная же с «Медеи» (431 год) деятельность его усиливается, и на
последние 26 лет приходится разместить 17-18 тетралогий, так что были
годы, в которые одна тетралогия Еврипида следовала за другой без пере-
рерыва70. Успех Еврипида не может быть, однако, назван блестящим. При
жизни он был увенчан лишь четыре раза: первый раз в 441 году до Р. X.71
Один из следующих — в 428 («Ипполит»). После смерти была увенчана
(в пятый раз) его тетралогия (?), из которой до нас дошли «Вакханки» и
«Авлидская Ифигения».
Почему Еврипид так редко успевал на состязаниях?
Кроме излюбленности его маститого соперника — Софокла и почтения
к тени великого Эсхила в лице его сына, причину равнодушия афинских
судей к музе Еврипида следует, вероятно, искать в его смелом
новаторстве (в «Электру» он внес, например, пародию на Эсхила) и в наклонно-
64 Вписано карандашом позднее. — В. Г.
65 Vita. У А. Геллия (N. Л., XV, 20) находим следующее маловероятное известие:
tragoediam scribere natus annos duo deviginti adortus est.
6G 455 «Пелиады» — 406 (поставлены позже) «Вакханки», «Алкмеон в Коринфе»,
«Ифигения Авлидская».
67 «Андромаха» была поставлена в Аргосе, «Архелай» в Македонии. См. схолии к
Андр<омахе> 445; ср. Decharme, а. а. о., р. 161, п. 1; W. Nestle, а. а. о., S. 381, А. 29.
68 См. мое послесловие к «Медее». См. также T. Bergk, III, 493.
69 Наиболее света в этот вопрос внесено Wilamowitz'eM в его Analecta Ewipidea,
p. 172 sqq.; cf. W. Nestle, 379 f.
70 См. соображения в кн. Th. Bergk. G?-<iechische> Literaturgesch<ichte>. 1884. III В.
S. 484 f.
71 C<o?j>us> I<nscnptionum> Gr<raecorum>, I 2374, 2375 (Marm. Par. Ep. 60).
30

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
сти возбуждать сострадание внешними приемами (например, видом
лохмотьев в «Телефе»); кроме того, иногда в драмах Еврипида проявлялась,
несомненно, и спешность работы. Недостатки их экономии были
отмечены еще Аристотелем72. Но главную причину официального неуспеха
автора «Медеи» следует, вероятно, искать глубже: афинские судьи
венчали второго «Ипполита» — пьесу чисто аттическую. Но драмой
значения всемирно-исторического пришлось стать первому «Ипполиту»,
который был ими забракован. Драма Еврипида заимствовала от философии
свой космополитический характер, который делал ее близкой для
чужеземцев и тем самым, может быть, отдалял от высокомерных,
единственных и «ниоткуда не пришедших» афинян. Поэзия Еврипида не была чужда
даже некоторого экзотизма: в ней были женщины, которые чувствовали
себя чужими на эллинской почве — такова Андромаха, такова Медея73,
но вы напрасно стали бы искать в Трахине или Аргосе Софокла кого-
нибудь кроме афинян.
Еврипид был женат и, м<ожет> б<ыть>, даже дважды74. По крайней
мере предание сохранило нам два имени жены Еврипида: Мелито и Хэ-
рина (или Хэрила), но самое разноречие биографий относительно того,
которое из этих двух имен принадлежало первой жене и которое второй,
а также обход ими вопроса, как именно звали мать трех сыновей
Еврипида, заставляет нас сомневаться в том, что Еврипид был женат дважды75.
Мать его детей была дочерью Мнесилоха — вот единственное, что мы
знаем достоверно.
Раннее предание, т. е. комедия Аристофана, по крайней мере при
жизни поэта и насколько оно нам известно, ничего не говорит о семейных
72 Arist<otelis>. Poet<ik>, с. 13, р. 1453 а 29.
73 Местный колорит был отмечен еще в «Алькесте». См. мое послесловие (в 1-м
томе).
7/1 Γέν. Εύρ. γυναίκα δέ γήμαι πρώτην Μελιτώ, δευτέραν δε Χοιρίλην, και υίους
κατέλιπε τρεις etc. (1. Ils. Schwartz, a. a. ο., Ι, 2). Свида, наоборот, первую жену
называет Χοιρίλη (ibid., 1. 9, p. 8). Авл Геллий делает Еврипида двоеженцем: duas simul
uxores habuerat (ibid., 1. 7 S., p. 7).
75 В одной из схолий к «Гекубе» (ad. ν. 3) находим указание на то, что Χοιρίλη
было прозвищем Гекубы (свинья) за то, что она много раз родила. Это
обстоятельство удостоверено авторитетом Филохора, но едва ли особенно ценно для решения
семейного вопроса Еврипида. Хэрина было не только прозвищем, но и женским
именем (cf. Wil<amowitz>. Herakles, I, S. 7, Α. 12). Комики не смеются над плодородием
жены Еврипида. К одноженству склоняется Wilamowitz (еще An. Еж., p. 149 Α.); за
ним Decharme, а. а. о., р. 14; W. Nestle, S. 15, S. 382. Ближе к традиции стоит Th. Bergk,
а. а. о., III, 478 sq., впрочем, тоже с ограничениями.
31

ТЕАТР ЕВРИПИДА
несчастиях Еврипида76. Традиция должна была сложиться позже, ее
повторяют биографы и анекдотисты, и до настоящего времени Еври-
пид сплошь да рядом называется мисогином на почве тяжелого
личного опыта77. Нет ничего невероятного в том, что Еврипид был
несчастлив с одной и даже обеими женами78, конец жизни в Македонии он во
всяком случае провел один, хотя жена и пережила его. Но я никак не
могу согласиться с домыслами биографов о том, что Федра есть символ
брачных злоключений поэта (хотя бы в первом «Ипполите») — эта
драма Еврипида была по-другому смелая; ее смелость коренилась
глубже, в самих свойствах его таланта и миросозерцания. Во всяком случае
через двадцать лет после первого «Ипполита» Еврипид был выставлен
на комическую сцену в самых лучших отношениях с отцом своей
неверной жены, и при этом налицо не было ни тени намека на то, что он
был обманут.
Анекдот не останавливается, однако, на бесстыдстве жены. Он
называет и ее союзника. Это — Кефисофонт, что-то вроде домашнего
секретаря Еврипида, во всяком случае, судя по имени, не раб. Еврипид заметил
неверность жены, тогда он сделал попытку образумить Кефисофонта, а
когда это не удалось, то оставил ему свою жену, которою тот хотел
обладать79. Анекдотист мог бы идти и далее. Еврипиду приходилось уступить.
Кефисофонт нужен был Еврипиду — он помогал ему в сценической
работе: об этом есть даже упоминание в одном из отрывков Аристофана
(frg. 480) — и на этого именно комика ссылается биограф.
У Еврипида осталось три сына, вероятно, все трое от одной матери, по
крайней мере, в биографиях они упоминаются вместе80. К 408 г. старший
Мнесархид, названный по деду с отцовской стороны, был крупным
морским коммерсантом (έμπορος)81, второй — Мнесилох, в честь деда со
стороны матери, актером и третий — Еврипид — трагическим поэтом.
Нам ничего не известно о политической деятельности Еврипида.
Судя по его произведениям и согласно традиции, он вообще невысоко
ставил деятельную жизнь (πρακτικός βίος) и обладал умеренным чес-
76 Этот вопрос хорошо разобран у Дешарма: а. а. о., р. 13.
77 Th. Bergk, а. а. о., III, 479.
78 Schw<artz. Scholiae in Eunpidem>, а. а. о., p. 5.
79 Schw<artz. Scholiae in Ewipidem>, a. a. o., p. 6,1. 1 sqq.
80 Γεν., p. 2,1. 12 sq.; Suida, p. 8,1. 10.
81 Еврипид, по-видимому, не растратил отцовского наследья. Старший сын уже в
408 году был крупным коммерсантом. Невольно приходит на ум сопоставление
этого факта с тем, что отец Еврипида называется в одной из биографий κάπηλος, т. е.
мелким торговцем, скупщиком.
32

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
толюбием82. Правда, у него был живой интерес к политическим
вопросам, особенно, когда дело касалось Афин, но это был интерес
мыслящего патриота, а не практического политика. Предание делает Еврипида
поклонником Алкивиада: не будучи честолюбцем, он любил, очевидно,
яркое воплощение и этой страсти, как стольких других, и не одна же
красота тянула его к Алкивиаду, как позже к Агафону. Ради Алкивиада
Еврипид стал даже лириком — он воспел его олимпийскую победу83. Но
весьма вероятно, что и в Алкивиаде Еврипида интересовал главным
образом не политик и не честолюбец, а ученик Сократа, как с Критием
сближала его не политическая программа, а общность философских
интересов84.
Более 70 лет почти безвыездно провел Еврипид в Афинах, посещая
только Саламин. Мы не знаем даже, был ли он в Аргосе, если
действительно там ставили его «Андромаху»85. Но тем не менее для не-афинян
не было, кажется, афинянина более популярного86, и биограф ставит в
связь именно с этим и то обстоятельство, что Еврипида преследовала
зависть в отечестве87. И север-Македония, и запад-Сицилия, и восток-
Малоазийское побережье чтили Еврипида и, может быть, не столько за
сладость мелоса, но еще более как символ «новых Афин», тех, которые
его эпитафия называет «Элладою Эллады»88, и уже не в качестве
этнографического термина, а для обозначения родины муз89. Путешествия
не прибавили бы Еврипиду известности: ее создавала афинская сцена и
Мартовские Дионисии. Ведь он не был софистом, власть которого
покоится прежде всего на личном обаянии. Разъездам должна была мешать
82 В «Риторике» Аристотеля II б, р. 1384, В 16 есть упоминание о том, что он имел
дипломатическое поручение в Сиракузы. Бергк считает это весьма возможным, тем
более, что Еврипид назван без всяких добавлений к имени, но Рункен, а за ним и Де-
шарм читают вместо Ευριπίδης — Ύπερίδης (Dech., а. а. о., р. 14, п. 2).
83 См. отр<ывок> у Bergk-Heller-Crusius. Lyr<a>gr<aeca>\ 1897. S. 130.
84 См. об этом Th. Bergk'a а. а. о., III, 475 u. АА.
85 Sch<wartz>, ad ν. 445; cf. w. 733 sqq.; Decharme, a. a. o., 161 n. 1; W. Nestle, 381, A. 29.
86 Cm. Γένος Εύρ'. (ed. Schw<artz>, p. 5,1. 17 sqq.): διό και ξενοφιλώτατον κεκλήσθαι
φασι δια το μάλιστα φιλεΐσθαι.
87 ibid. υπό γαρ Αθηναίων έφθονειτο.
88 Πατρίς δ' Ελλάδος Ελλάς, 'Αθήναι.
89 Предание соединяет имя Еврипида с двумя местностями: островом Икаром,
около Малоазийского побережья, где он будто сочинил стихи (дошедшие и до нас) о
какой-то женщине, отравившей себя и детей грибами, и Магнесией (которой из Маг-
несий неизвестно): Athen., II, 61b; Γέν. Εύρ. μετέστη δέ έν Μαγνησία και προξενιά
έτιμήθη και άτελεία (Schw<artz>, ρ. 2,1. 7 sq.).
2 Зак 4004
33

ТЕАТР ЕВРИПИДА
и самая работа Еврипида90. Не надо забывать, что она была несравненно
сложнее, чем Софоклова: Еврипид не ослабевал в поисках за новыми
вариантами мифов; кроме того, сцены его разрабатывались не только
психологически, но нередко и риторически, и, наконец, музыка ставила
в его время новые требования и драматургам; эффекты инородных
мелодий, развитие сценической лирики — в музыке и в танце — на счет
традиционной орхестровой — все это должно было отнимать у
Еврипида немало времени91. Еврипид пользовался даже посторонней помощью
для мелической части трагедии, и это, кажется, не подлежит никакому
сомнению92.
В 408 г., поставив на сцену своего «Ореста», Еврипид покинул
Афины: он уехал в Македонию, следуя настойчивому приглашению одного
из своих поклонников, царя Архелая, который в это время находился в
апогее своей силы и организаторской деятельности. Покидал ли
Еврипид Афины совсем? Предание не дает нам основания это утверждать. Хотя
один из старых биографов и ставит отъезд Еврипида в связь с его
театральными неудачами и завистью комиков, но так ли нужен нам этот
домысел93, как этого хотят некоторые из новых исследователей?94 Не имела
ли поездка Еврипида более непосредственной, так сказать,
профессиональной цели? Между отъездом из Афин и мартом 406 г., когда в Афины
пришла весть об его смерти, прошло не более полутора лет, а Еврипид.
успел за это время написать (?) и поставить на новую, только что
открывшуюся сцену театра в Дионе две трагедии, остановившись по дороге еще
в Магнесии, где в качестве «гостя государства» был осыпан почестями.
Не допустима ли мысль, что Еврипид поехал к Архелаю вовсе не
вследствие разочарований, а с новыми замыслами?
90 Анекдот Диогена Лаэртия (III, 6) о поездке Еврипида с Платоном в Египет —
может быть объяснен разве символически.
91 См. несколько прекрасных страниц у Decharme, а. а. о., р. 517 ss.
92 Кроме Кефисофонта, биография называет еще его сотрудником аргосца Ти-
мократа (Schw., р. 2,1. 2 sq.; р. 5,1. 14 sq.). Вопрос о Мнесилохе является открытым:
решать его в смысле «космической шутки», как делает это Т. Бергк (Gr. Lit. g., III,
S. 486, Α. 71; 474, Α. 29), едва ли правильно: наоборот, вся сила шаржа заключается в
его реалистичности, карикатура не достигает своей цели, если она теряет свою
портретное^.
93 ούδεμίαν φιλοτιμίαν περί τα θέατρα ποιούμενος διό τοσούτον αυτόν έβλαπτε
τούτο δσον ώφέλει τον Σοφοκλέα. έπέκειντο δέ και οί κωμικοί φθόνω αυτόν διασύροντες·
ύπεριδών δέ πάντα εις Μακεδονίαν άπήρε προς Άρχέλαον τον βασιλέα.
94 См. P. Decharme, а. а. о., p. 14 abreuvé par les poètes comiques Euripide voulut se
soustraire à des attaques... Athènes... n'était plus la ville qu'avait connue sa jeunesse.
34

ЕВРИПИА И ЕГО ВРЕМЯ
Как бы вы ни смотрели на трагедию Пенфея, но «Вакханки» все же
остаются в творчестве Еврипида явлением поворотным95. После «Ореста»
некуда было идти далее по пути высмеивания мифа — надо было
оживить его обаяние. Но вернемся к рассказу. В 408 году Архелай,
незаконный сын македонского царя Пердикки, уже пять лет как был
единодержавным. Опираясь на созданное им новое войско, «пешую дружину»,
которая составляла демократический противовес конным всадникам,
оплоту аристократов, Архелай дал своей державе небывалый блеск.
Резиденция была перенесена из Эг в Пеллу, где быстро вырос роскошный
дворец, и сам Зевксис из Гераклеи покрыл его своей живописью. По
Македонии протянулись новые дороги, благодаря вновь вооруженным войскам
явилась возможность усилить старые крепости и создать новые. Фукидид,
который, по всей вероятности, некоторое время и сам провел при дворе
нового тирана, говорит в своей «Истории», что Архелай один сделал для
своей страны более, чем все его предшественники, взятые вместе.
Род Архелая шел, по преданию, от самого Геракла, и его четверня
получила приз на Олимпийских играх. Сами македонцы были, по всей
вероятности, эллинским племенем, но в деятельности Архелая все же
чувствовался вчерашний варвар96. Архелай видел силу своей страны не в ее
обогащении, а в ее мужиках, наскоро одетых гоплитами. Архелай искал
прежде всего блеска и вокруг себя побольше громких имен. Он не давал
македонцам эллинских учреждений, но поспешил завести игры и
устроил театр у подножия Олимпа, в Дионе, в той самой «блаженной Пиерии»,
откуда некогда вышли музы. Подбор его именитых гостей был во всяком
случае характерен: все это были люди, порвавшие с традицией, смелые
новаторы, каждый в своей сфере: Гиппократ — в медицине, Фукидид —
в истории, Тимофей — в музыке, Агафон — в трагедии. 70-летний
философ сцены был между ними едва ли не самым маститым. Архелай звал и
Сократа, но сын Софрониска оказался дальновиднее97. Ему нужны были
95 Нельзя принимать в расчет случайность Молосской своры. Ср. также W. Nestle,
а. а. о., 427, А. 69 sqq.
96 Зачеркнуто Анненским: «в деятельности Архелая все же было какое-то
чересчур поспешное наверстывание культуры. В его погоне за громкими именами
художников и ученых, в его желании оживить местные героические предания чувствуется
не столько...» — В. Г.
97 О Гиппократе у Свиды s. ν. Фукидиду приписывается эпиграмма для кенотафа
Еврипида (см. также, кроме биографии, Athen., V, 12, p. 187D); Тимофей — <Плу-
тарх? — В. Г.> Apophthegm<ata> Arch.y S. 177; Агафон — Aelian. V<a?ia> H<istona>,
XIII, 4; о Сократе узнаем от Аристотеля (Rhet<onk>, II, 23, кроме того у Стовея и
Диогена Лаэрт.); см. ссылки у W. Nestle, 1.1. с.
35

ТЕАТР ЕВРИПИДА
не восторженные зрители, как Агафону или Еврипиду, а изящные и
досужие собеседники, юноши, которым ничего не сказали бы ни псарни, ни
новенькие кольчуги придворных Архелая.
Обстановка жизни при дворе Архелая мало подходила к
характеру и привычкам Еврипида. Предание говорит об его дружбе с
Агафоном98, несмотря на разницу в годах (более тридцати лет), которой не
следует во всяком случае придавать характера эротического". Сам Архелай
не только окружал Еврипида почетом, но прибегал иногда и к его
советам — Еврипид играл роль при дворе, и предание назойливо вмешивает
его имя в придворные дрязги. У него несомненно были в Пелле и
завистники, и недоброжелатели100. О пьесе «Архелай», где Еврипид
причудливо мифологизировал имя тирана, мы знаем немногое. Она написана была,
по-видимому, для открытия нового театра, и новейший исследователь
творчества Еврипида предполагает, что в «Архелае» настойчиво
воздавалось должное энергии Македонца и его исконному благородству101.
«Вакханки», вероятно, тоже были написаны, а м<ожет> б<ыть>, и
поставлены Еврипидом в Дионе. Эта блистательная драма, в которой
свежее чувство природы так причудливо сочеталось с застарелым
скептицизмом и желание думать как все с умственной изощренностью, носит
печать глубокого раздвоения. Македонский период был краток. Еврипид
умер, по-видимому, от несчастной случайности зимой 406 года: наиболее
правдоподобно предание, что его покусали собаки Архелая102, когда он
как-то запоздал на уединенной прогулке103. Эта версия не разобщает нас
по крайней мере с Саламинским анахоретом, но на ее почве, если только
она имеет основание, легенда вышивала потом в Александрии и Риме
самые разнообразные узоры. Собаки то обращались в женщин104, то,
оставаясь собаками, мстили Еврипиду за то, что он будто заступился за
98 Зачеркнуто Анненским: «но на их отношения наброшена тень тем более
досадная, что ее бросила клевета». — В. Г.
99 См. Aelian. V. Я. XIII, 4. Виламовиц (Her.1,1, 16, Α. 26) сделал очевидным,
насколько в этом отношении Еврипид и в теории и в жизни отличался от Эсхила и
Софокла. См. также Нестле а. а. о., 382, примеч. 30 в конце.
100 См. биографию (Schw<artz>, 2,1. 9 sq.), Stob., IX, 17; Aristot. Pol<itia>, V, 10.
Также Wil<amowitz>. Her}, I, примечание на стр. 17; W. Nestle, а. а. о., SS. 19, 385 ff.
101 W. Nestle. Eunpides etc., S. 18.
102 Зачеркнуто Анненским: «когда он прогуливался один, поздно вечером, в
окрестностях Пеллы, погруженный в свои размышления». — В. Г.
103 Γεν. Εύρ. (Schw<artz>, p. 4,1. 1 sq.: ενταύθα όψιαίτερον άναλύων ύπο βασιλικών
έφθάρη κυνών.)
104 Suida (Schw<artz>, p. 8,1. 19).
36

ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
жителей деревни. «Фракийцы», которые съели случайно попавшую к ним
Молосскую собаку Архелая и были присуждены македонским царем к
выплате большого штрафа105. Литературный (resp. мифологический)
источник обеих легенд, и о женщинах, и о собаках, вполне ясен. Аристофан
в своей комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» уже заставлял
Еврипида предрекать себе смерть от женщин-мстительниц (ν. 181). С
другой стороны, Орфей был разорван Бистонидами, Пенфей — вакханками
и Актеон — собаками Артемиды, кто же об них не слышал? К мотивам
легенды пристегивались и эротические; у Свиды рассказывается также
целая история о завистниках Еврипида — поэтах Аррибее из Македонии
и фессалийце Кратэве, будто они подкупили раба Лисимаха за десять мин,
и этот псарь спустил на Еврипида царских собак106.
Любопытно, что через какие-нибудь 60-70 лет после смерти
Еврипида в обращении была уже версия о том, что Еврипид умер естественным
образом, взятый «Аидом и старостью». Как бы то ни было, ни в
эпитафии, ни при требовании, которое афиняне предъявили к Македонцу о
возвращении им костей Еврипида, не упоминается о том, что поэт
сделался жертвой убийц. Смерть его произошла от случайности — и мы не
знаем от какой именно — это вернее всего.
Могила Еврипида в окрестностях Амфиполя тоже не обойдена
легендой. В нее ударила молния — честь, которую Мнесархид делит с
одним Ликургом107. Еврипида похоронили при слиянии двух рек, и
предание велит одной из них струить вкусную и целебную воду, а другой
течь отравою108.
Афиняне встретили отказ Архелая на свое требование вернуть им прах
Еврипида. Пришлось на дороге из верхнего города в Пирей поставить
кенотаф с традиционными пентаметрами, Тимофея или Фукидида109.
Но еще ранее, при самом получении известия о смерти Еврипида в
марте110 406 г., его сограждане почувствовали, что они потеряли. На
трагическом проагоне Софокл вышел на сцену в траурных одеждах, а афин-
105 Г. Ε. <Γέν. Εύρ.> Schw<artz>, 4,1. 12 sqq.
,0G Suida, ibid., p. 8,1. 15 sqq. Все эти легенды прекрасно разобраны в книге Нестле,
стр. 385 слл., прим. 43. Он очень остроумно выделяет в легендах те элементы,
которые привнесены в них из рассказа о смерти самого Архелая (через 7 лет после
Еврипида): там был, действительно, и эротический мотив, и заговор, и убийца.
107 Г. Ε. <Γέν. Εύρ.> (Schw<artz>, p. 3,1. 11 — речь идет не только о могиле, но и о
пустой гробнице в Афинах), Plut. Lyc.<urgus>, 31.
108 Vitruv<ius>, VIII, 16.
109 Г. Ε. <Γέν. Εύρ.> Schw<artz>, p. 3,1. 4.
110 Ошибочно поставлено «1904» и зачеркнуто. — В. Г.
37

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ские граждане, составлявшие его хор, следовали за славным старцем без
венков, и все плакали111. Посмертная трилогия поэта, вскоре затем
поставленная в Афинах Еврипидом-младшим, была увенчана.
Псалтырь, дельт и стиль Еврипида были куплены у его наследников
сицилийским тираном Дионисием старшим за один талант112.
Долго вслед за этим росла и ширилась слава Еврипида, становясь по
временам даже манией. Из эллинского мира, где застала ее смерть
поэта, она перешла в Азию, в Александрию, потом в латинскую Италию и
покоряла умы вплоть до тех христианских школ нового мира, где
учеников заставляли читать «Гекубу» и «Финикиянок» в целях морального
воспитания.
m
1.1 Ibid., 1.12 sqq.
1.2 Ibid., p. 5,1. 14 sqq. Это известие взято у Гермиппа.

АФИНЫ V ВЕКА
шшшшш^шшш

пишите
<l>
Рождение Еврипида приурочено легендой к тому знаменательному дню1,
когда одновременно на востоке и западе эллины наголову разбили
варваров: около Саламина союзный флот под командой Еврибиада и Феми-
стокла нанес сильное поражение Ксерксу, а под Гимерой сицилиец Ге-
лон победил карфагенский флот, приведенный туда Гимелькаром2.
Родители Евр<ипида> оставили ему хорошие средства. Еврипид
работал для сцены (почти исключительно афинской) около 50 лет и
считался автором 92 драм. Умер он в начале 406 года в Македонии, где он
провел перед этим полтора года у царя Архелая, и погребен в долине Аре-
фусы, недалеко от г<орода> Амфиполя. Как при жизни, так особенно
после смерти слава его распространялась далеко за пределы Аттики3.
Вот все, что мы могли бы с достоверностью сказать о судьбе
Еврипида. Но в действительности предание сохранило нам гораздо более
сведений: только их приходится добывать разбором анекдотов и пародий.
Критическая работа над этим материалом началась еще в древности: так
Филохор, афинский предсказатель IV века (только один век отделяет его
от Еврипида)4 в исследовании о трагедии5 <...>
<...> после 480 г. эта дорийская держава утрачивает не только всякое
значение в политическом и торговом мире, но даже самостоятельность,
а еще через 25 лет город лежит в развалинах, а граждан его постигает
поголовное изгнание. Теперь взгляните на Афины. Едва оправившись от
самой безотрадной и даже унизительной войны с Эгиною, благодаря той
же Саламинской удаче, в какие-нибудь двадцать лет демократическая
1 20 боэдромия 1-го года 75-й Олимпиады.
2 Her., VII, 166; cf. J. Beloch. Gnech<ische> Gesch<ichte>, I, 390, A. 2.
3 U. v. Wilamowitz-Moellendorff. Héraclès, I, s. 1 sqq.; P. Decharme. Eunpide etVespnt
de son théâtre. P., 1893. P. 1 ss. В самое последнее время Wilhelm Nestle. Ewipidis d<er>·.
Dicht<er> d<er>gr<iechischen>Aufkl<ämng>. Stuttgart, 1901. v. 9 ff.; 374 ff.
1 О значении его см. м. пр. Н. Weil, а. а. о., р. I, note 1. W. Nestle, а. а. о., S. 375, А. 2.
5 Или, может быть, в специальн<ом> сочинении Περί Εύριπίδου. (Дальше не
хватает листов. На первых трех листах рукописи пагинация сносок дается Анненским
крестиками и отдельно на каждом листе, после пропуска пагинация дается цифрами,
начиная с цифры 4. — В. Г.)
41

ТЕАТР ЕВРИПИАА
община Фесея, еще вчера беззащитная и с суши и с моря, становится
крупной морской державой и казначеем союза, который насчитывает до
200 городов. Но, может быть, еще ранее город полагает основу для такого
широкого промышленного развития, что даже в IV веке, после всех
злоключений Пелопоннесской войны, он продолжает оставаться
значительной гаванью и крупной культурной силой6. Саламин стоит на
повороте афинской истории. Не следует, однако, преувеличивать значения
случайностей. Как ни ярко было самое событие античной Цусимы, но
не только слепое счастье победителей, даже гений их вождя и
патриотическая выдержка «благомыслящих»7 должны быть отодвинуты на
второй план и уступить место истинным, хотя и не столь ярким двигателям
истории, каковыми являются жизненность политических учреждений и
свободно действующая сила масс.
Обратимся же прежде всего к рассмотрению этой подкладки Сала-
мина.
Небольшая (всего 2500 кв. верст) Аттика была обращена к
Эгейскому морю прихотливо изрезанной полосой земли. Таким образом, сама
природа указывала искони населявшему ее народу, в какую сторону
должна развиваться его история. Афиняне создали легенду своей ту-
земности, и эта легенда, несомненно, сыграла свою роль в росте
созданного обитателями Аттики общественного строя. В Афинах не было
илотов — покоренных, забранных, не было там почвы и для
аристократического подбора дорян. С другой стороны, родоначальником
могущества и культурной силы афинян не являлся и какой-нибудь заезжий
семит, вроде Кадма. Дело не в чистоте крови: эта чистота искусственно
и ненадолго явилась принципом афинского гражданства уже гораздо
позднее, в те годы, когда Афины стали страдать от бесполезного
переполнения иностранцами8.
Население Аттики отличалось большой духовной одаренностью.
Мягкость ионийцев соединилась в темпераменте афинян с энергией
обитателей бедной и незащищенной природою страны, а ионийская
общительность сочеталась у них с удивительной любовью к слову как орудию
политики. Афиняне были не только словоохотливыми собеседниками и
артистами речи, но они создали также почву для высшей культуры слова
6J. Beloch, а. а. о., 1,397.
7 Так называет Геродот в отличие от «мидянствующих» (οί μηδίζοντες) стойких
противников царя.
8 Смысл легенды туземности был, конечно, не в том принципе чистоты крови в
Перикловом законе, по которому ни Ф<емистокл>, ни Кимон не были бы
стратегами, а в смысле развития любви к своей земле и веры в свою эллинскую силу.
42

АФИНЫ V ВЕКА
и положили начало его теории: политическая и судебная речь, с одной
стороны, и драма, с другой, не только возникли в Афинах, они стали в
этом городе формами для фактов мирового общественного значения.
Наконец, в уме афинян, наряду с изумительной расчлененностью в
выражении мыслей (см. речи Перикла у Фукидида), следует отметить еще
смелость фантастических построений: уменье жить будущим, не
отступая ни перед риском, ни перед жертвами, нигде не проявились так ярко,
как в конце восьмидесятых годов пятого века и в исходе
Пелопоннесской войны.
Почва Аттики производила недостаточно для нее ячменя и в избытке
оливок. Поэтому в истории Афин с давних пор проявилась борьба за
рынки, особенно хлебные. Так, сначала афиняне еще в половине V века все
добиваются ключей от Геллеспонта, потом они делают неудачную
попытку захватить рынок в Египте и доходят до дерзости — уже роковой —
прибрать к рукам и сицилийские базары.
Отметим еще необыкновенно быстрый рост афинского населения в
V веке: за 80 лет от конца тирании до начала Пелопоннесских войн число
афинских жителей возросло с двадцати тысяч на сто.
Хотя история Афин приурочивается обыкновенно к целому ряду
громких имен, но времена школьного классицизма миновали безвозвратно, и
теперь, называя Клисфена или Фемистокла, мы отлично сознаем, что их
исторические характеристики значительной своей частью основаны лишь
на условной метонимии. Гений демагога определялся в Афинах только
его успехом, а успех — своевременностью, если не неизбежностью того,
что он делал. Кимон вовсе не был гениальнее или отважнее своего отца в
экспедициях против островитян. Дело было только в том, что у афинян
его времени были стены, флот и Саламинская слава, тогда как за
марафонским стратегом числился лишь успех его гоплитов, который
решительно ничего не говорил паросским каменщикам.
В Аттике исстари славилось три богатых и влиятельных рода: Писист-
ратидов, Филаидов и Алкмеонидов. Но к началу последнего
десятилетия шестого века Писистратид Гиппия, вчерашний тиран, был уже
вассалом Дария, а Филаид Мильтиад княжил в Херсонесе, женатый на местной
царевне, и тоже вассал персидского царя. Политическая роль силою
вещей переходила, таким образом, к Алкмеонидам, во главе которых в это
время стоял Клисфен, сын Мегакла. Это был гениальный политик и
законодатель, хотя вокруг его имени, по какому-то капризу судьбы, не
создалось даже легенды. С тонким расчетом он вовлек в политическую игру
и Дельфы и Спарту, перед которой и капитулировал последний
Писистратид. Помощь Спарты устроили ему дельфийцы в награду за то, что
Алкмеониды когда-то сумели услужить богу в качестве добросовестных
43

ТЕАТР ЕВРИПИАА
подрядчиков при постройке храма9. Освободив страну от Гиппии и его
партии, Клисфен дал Афинам то удивительное устройство10, которое
освободило дремавшие дотоле народные силы и выдвинуло вперед
таких людей, как Фемистокл, Аристид и Эфиальт.
В основе новой политической организации лежали мелкие
автономные общины, кажется, примыкавшие к старым поселкам, а
объединившие их десять фил — уже местных, через своих выборных
представителей, равномерно и поочередно участвуя в суде и управлении, раз навсегда
изъяли родовой принцип из официального строя Афин. Все родовые,
городские и дружинные гнезда оказались при этом перепутанными и
разоренными: Алкмеонид Леобот попал, например, в Ерехфееву филу, а
Мегакл (племянник самого Клисфена) в Апрохейскую11. В войске элев-
синец сражался рядом с декелийцем, а афиднеец с фалерцем12. Самый
город Афины, с ближайшими его окрестностями, поделен был между
всеми десятью филами. Таким образом, демос как бы заранее вооружался
против новых попыток устроить в среде единообразной Клисфеновской
общины какой бы то ни было status in statu. Ему довольно было
пережитой тирании, с ее несвоевременными начинаниями и
дорогостоящими фантазиями.
В Клисфеновской конституции, несмотря на всю ее
рационалистичность13, проявился не столько кабинетный план теоретика, сколько
пчелиный ум демоса, который строит свой улей. Силы созрели, им нужен
был простор. Между тем политическое положение Афин никогда не было,
кажется, и менее выгодным, чем именно в эти годы. С юга Аргос
поддерживал Писистратов, с севера грозили беотийцы, Спарта вообще
относилась к Алкмеонидам с некоторым недоверием. Хлебные рынки были в
руках у коринфян, мегарцев и эгинетов (эгейцев. — В. Г.), а персы уже
хозяйничали во Фракии. Между тем в афинском населении уже
разыгрывались колониальные и торговые аппетиты: их раздразнил еще
владелец Пангейских россыпей, стремясь завладеть ключом к Геллеспонту.
Мы привыкли говорить не иначе, как с суровым осуждением о толпе
кожевников и плотников, которые осудили в Сократе учителя столь па-
9 Her., V, 62: здесь выясняется отношение Алкмеонидов к Дельфам.
10 О Клисфене и его реформе: Herod., V, 66,69 sq., 71 sq.; Arist. Ath<enian>pol<itia>,
20-21; J. Beloch, а. а. o., I, 334 ff.
11 Ссылки см. у J. Beloch, a. a. o., I, 334, A. 1.
12 U. v. Wilamowitz-Moellendorff. Anstoteles u<nd> Athen, II, 78: das
Gemeinschaftsgefühl der neuen Regimenter ist rasch erwachsen; es lebt in den Leichensteinen des
Kerameikos und in magerem Abglanze in den Leichenreden.
13 Проф. Р. Виппер. Лекции по истории Греции. Ч. 1. М., 1905. С. ИЗ.
44

АФИНЫ V ВЕКА
мятного им Критии. Но не надо забывать при этом, что не более чем за
сто лет до этого суда такая же толпа спасла Клисфеновскую
конституцию, а тем самым, может быть, и расцвет эллинской культуры. Когда
Спарта увидела, что она сыграла в руку врагам старого режима и
вследствие этого по ее проискам Клисфен был изгнан, а в Афинах принялся
хозяйничать Исагора, выбранный реакционной знати, демос в несколько
дней очистил город от пелопоннесцев. Вскоре затем была испытана и
жизнеспособность молодой демократии: афинские войска разорили Хал-
киду, и даже сильные беотийцы потерпели от них на берегу Еврипа
чувствительное поражение14.
Но гораздо ярче проявилась политическая сила нового
общественного уклада в первые десятилетия пятого века.
Эти годы выдвинули Фемистокла.
За двенадцать лет до Саламина в афинской хронике впервые
появляется это имя. Фреарец Фемистокл, сын Неокла, добивается в этом году
осуществления плана, который вчерне был составлен еще Гиппией. В силу
этого законопроекта вместо открытой бухты Фалера возникает в
защищенном природою месте Пирей15, вскоре затем целый город. Вслед за этим
Фемистокл на целых десять лет исчезает с политической арены. В
промежуток в Афинах сверкнул щедрый и влиятельный Мильтиад. Слава
Марафонской победы — хотя спартанцы и не унесли персидских
трофеев — лишь ненадолго запорошила глаза афинскому демосу. Он
прозрел, когда через каких-нибудь два года после Марафона раненого Миль-
тиада привезли из-под Пароса. А еще более просветлели афинские умы
после унизительной для них войны с Эгиною. В 483/2 г. Фемистокл
выступает снова и уже без труда проводит закон о постройке флота16. На
сооружение триер были, по предложению Фемистокла, обращены при
этом арендные деньги за вновь открытый серебряный рудник на Лаврии:
они должны были идти в раздел, но демос вотировал их на вооружение.
Это была не только жертва, но и сильный ход: афиняне готовили себе как
бы другой город, они заранее провозглашали свою новую судьбу. Если
даже верить Геродоту, что афинский флот сооружался для войны с Эги-
14 Her., V, 77-81.
15 Thuc<ydides>, Ι, 93.
16 Her., VII, 143: ην δε των τις 'Αθηναίων άνήρ ές πρώτους νεωστι παριών, τω οΰνομα
ην Θεμιστοκλέης, παις δέ Νεοκλέος έκαλέετο. Геродот, по-видимому, употребляет
слова νεωστι παριών в смысле не только недавнего, но и первого <его> появления у
дел. Едва ли бывшего архонта, ареопагита, автора столь важного законопроекта
называли бы не по имени, а, как юношу, просто «сын Неокла». Тождество обоих Феми-
стоклов признает Белох (а. а. о., I, 362, А. 5) и Виламовиц (II, 82 без мотивировки).
45

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ной17, то все же не надо забывать, что его спешное сооружение совпало с
отголосками персидской подготовки к походу; данники Ксеркса уже рыли
афонский канал, а вслед за этим застучали на Геллеспонте молотки
царских мостоделов18.
Приготовления царя были серьезны: войска и флот (127 триер, по
двум вариантам легенды19), хотя и разносоставные, состояли главным
образом из профессиональных сил. И на кораблях плыли искусные
моряки из финикийцев и ионийских эллинов. Между греками, наоборот,
преобладала милиция. Кто попал, например, на новые афинские
триеры? Уж во всяком случае не опытные морские солдаты. В самой битве
предание отдает пальму первенства не афинянам, а эгинцам20 или даже
коринфянам21.
Вернее всего думать, что у берегов Аттики силы противников были
равны или почти равны. Но для персов их контингент являлся
результатом убыли, понесенной флотом вследствие битвы у Артемисия, или бури,
налетевшей с Геллеспонта22, а для эллинов, наоборот, результатом
прироста в числе триер. Афиняне имели под Саламином 127 триер. Когда
враги очутились друг против друга, Афины были уже взяты и сожжены,
а все не боевое население Аттики ютилось кто по Пелопоннесским
городам, кто на Саламине. Голоса в совете эллинских вождей разделились:
причем, кажется, что у Эврибиада и Адейманта был план увлечь
персидскую армаду еще далее на юг и дать царю сражение в виду
Пелопоннеса с тем, чтобы десант, в случае поражения на море, мог соединиться
с пешими дружинами и спасти полуостров. Наоборот, Афины, Эгина и
Мегара, с их сильными контингентами, не хотели и не могли идти далее.
Да и в самом деле, ведь с оставлением Саламина афиняне теряли не
17 Число 200 во всяком случае преувеличено, для войны же с Эгиной оно прямо
бессмысленно. О числе кораблей под Саламином по отношению к численности
персидского флота см. Hans Delbrück. Geschichte der Knegskunst im Rahmen d. politischen
Geschichte. I Jh. Berlin, 1900. S. 70; 71 ff.; 78 f.
18 У Геродота: VII, 144 источник сооружения флота указан совершенно
определенно; Аристотель в Афинской Политый (22, 7) выставляет на вид анекдотичность
этого известия. Время начала постройки флота устанавливается Виламовицем
{Aristoteles u<nd> Athen, II, 90).
19 Aesch. Pers., ν. 338 sqq. (Schiller-Conradt2.1888); Her., VII, 184.
20 Her., VIII, 97.
21 Геродот изображает Адейманта в самых черных красках: коринфский вождь
стоит за разделение сил (VIII, 59,61) и обнаруживает даже упадок духа (VIII, 94); но
не такова надпись на его гробе, где восхваляется его спасительный план (βουλαί).
См. попытку согласовать у Дельбрюка, а. а. о., 18.
22 Her., VII, 188 sqq.
46

АФИНЫ V ВЕКА
только значительную часть жен и детей, но они обесценивали и
низводили до бессмыслицы даже принесенную ими и несомненно
патриотическую жертву23. Битва состоялась в водных теснинах, — персы потерпели
такое решительное поражение, что, не возобновляя на этот раз морских
действий, Ксеркс повернул на север в <нрзб.>; провиделась даже
надобность в царском авторитете, чтобы пешие дружины, которые он оставлял
с Мардонием зимовать в Элладе, не оказались отрезанными от
азиатского материка. Ионийцы были ненадежны. Таким образом, Пелопоннес был
спасен, и самые Афины могли возобновлять свои постройки. О битве при
Саламине и ее драматическом кануне мы знаем очень много, но видения
наши малоценны исторически. Хитрость Фемистокла, которой древность
единогласно приписывает локализацию греко-персидского столкновения,
подтверждается, впрочем, свидетельством Эсхила. Сорокапятилетний
драматург24 принимал участие в битве, и через восемь лет он поставил на
афинскую сцену своих «Персов». Здесь рассказ о Саламине ведет гонец,
опередивший Ксеркса, чтобы известить его мать Атоссу и мидийских
вельмож о страшном поражении монарха. Но воображение трагика
пленилось на расстоянии не столько блеском победы и мудростью вождя,
сколько пафосом побежденных и величием божественного возмездия. У Эсхила
нет ни исторической перспективы, ни имен, и заслуга Фемистокла
оставлена им в тени: гонец говорит только о хитрости одного из эллинов25,
который послал сказать царю, что греки готовы ночью разбежаться,
помышляя каждый только о собственном спасении. Во всяком случае
хитрость Фемистокла была прославлена еще при его жизни. Спартанцы,
выделив мужество Эврибиада, как эллинского гегемона, должны были,
хотя и скрепя сердце (καίπερ άκοντί), почтить хитрость афинского
стратега: в Спарте его увенчали и дали ему эскорт из 300 юношей. Даже
священные состязания на ближайших Олимпийских играх были забыты,
когда среди зрителей появился Фемистокл. Весь день не переставали его
чествовать, и сам великий честолюбец не мог не признать, что он сорвал
в эти часы плод трудов, подъятых им за Элладу26.
Из самой битвы Эсхил конкретнее всего передает схватку Аристида и
афинских гоплитов с персидским десантом, который занял сторожевой
пункт на острове Пситталее. Вероятно, именно здесь отличился и сам
драматург. Как раз здесь, на суше, по словам гонца, «погибли самые силь-
23 Зачеркнуто: «принесенный ими в жертву город. — В. Г.
2А Согласно Паросской хронике, биограф делает его на шесть лет моложе.
25 Aesch. Pers., 356. Несколько иначе у Геродота (VIII, 75). Опять-таки
по-другому у Плутарха и Диодора.
26 Plut. Them<istockles>, 17.
47

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ные, благородные и верные царю, и, главное, погибли бесславной
смертью»27. Геродот передает утро битвы и ее канун с большими
подробностями, но его легенда оставляет в нас много недоумений28. В самом деле,
почему сражение не произошло ранее в Еврипе; отчего Фемистокл не
использовал слухов о том, что керкирейцы с 60 триерами (сила, которая
стоила, по меньшей мере, столько же, сколько афинские милиционеры
на неиспробованных и спешно сколоченных лодках) задержаны
пассатами и что не сегодня-завтра они могут подоспеть на помощь союзникам29.
Какую роль играло во всем деле афинское правительство и где оно тогда
находилось, и наконец, каковы были потери персов и чем они главным
образом определялись?
То, что мы знаем о 480 годе заставляет нас ограничиться
следующими предположениями. Классическая ненависть Дария к афинянам была
использована афинским демосом в лице его правительства30 и демагога в
тех видах, чтобы задержать персидский флот на позиции, выгодной
союзникам. Царя надо было опьянить афинским пожаром. Нельзя, с
другой стороны, в роли Фемистокла искать одного холодного расчета. В том,
что назавтра, после успеха, стало казаться гениальной хитростью, еще
накануне ночью было более отчаянья, чем провидения. Наконец, хотели
ли пелопоннесцы точно бежать, или все это лишь драматизированная
Геродотом догадка его, но не надо упускать из виду и того
обстоятельства, что под Саламином эллины сражались за Пелопоннес и, может быть,
в сущности, более всего за эту область своих гегемонов. Север и средняя
Греция были уже в руках Мардония. Наконец, кому бы ни
принадлежала пальма первенства в самой битве: Эгине, Коринфу или Спарте, но по
существу эта битва была решена, конечно, силою афинской милиции и
афинского демоса, который с небывалой энергией и чисто
фантастическим риском создал в два года флот и проявил его в эти дни не только в
качестве боевой единицы, но и в качестве новой формы жизни31. Персы,
27 Aesch. Fers., 441 sqq.
28 Об этом интересные стр<аницы> у Дельбрюка, а. а. о., S. 73 ff.
29 Her., VII, 168. По-видимому, на эту именно главу Геродота указывает и Г.
Дельбрюк, без особой ссылки, однако (стр. 74).
30 Аристотель в «Афинской Политии» (гл. 25) видит заслугу снаряжения
афинского флота в мероприятии ареопага, который выдал морякам по 8 драхм авансом.
Стратеги, по его словам, совершенно потеряли голову. Плутарх (Them., 10), следуя
Аттидографу Клейдину, сохраняет заслугу за Фемистоклом. В сущности, для
объяснения Саламинского успеха полезны обе версии. См. также блистательное опро-
верж<ение> Аристотеля у Виламовица (ук. соч., I, 193 ел.).
31 Геродот характерно изображает это в словах Ф<емистокла> к Эврибиаду: «Итак,
послушай меня. Если же ты поступишь так, мы немедленно забираем на корабли
48

АФИНЫ V ВЕКА
может быть, и не подозревали даже, что им придется иметь дело с
афинскими триерами, тем более в таком числе. Еще два слова о герое Сала-
мина. Собственно говоря, это был не столько стратег, сколько великий
политик. Кроме постройки новой гавани и флота, он доказал это после
Саламина искусным возведением афинских стен среди самых
невозможных условий32. На этом и закончилась его роль в качестве
представителя афинского демоса. Менее чем через 10 лет после своего
небывалого успеха он уходит в изгнание; следом его начинают травить по всей
Элладе и наконец загоняют к Артаксерксу, где уже в старости его ждет
почет исключительного вассала и в результ<ате>, кажется, самоубийство.
Судьба последних лет Фемистокла, до сих пор еще не вполне для нас
ясная33, лишний раз показывает нам, что в V веке слава афинского
демагога определялась более всего его соответствием моменту.
Действительно, в 70-е годы Спарта была еще безмерно сильнее Афин, и реальность
афинской политики, или, точнее, инстинктивного охранения демосом
своих непосредственных и насущных интересов, не допускала мечты о
разрыве с этой державой. Фемистокла сменил Кимон, непримиримый,
наследственный враг персов и определенный лаконофил. Чтобы
политическое прозрение Фемистокла, который еще до окончания
греко-персидской войны вел дело к столкновению со Спартой и простирал виды на
Сицилию, вошло в политическую программу, Афинам надо было не
только пережить горький опыт Кимонова унижения, дерзость политики Эфи-
альта34 и положение материальных средств в эпоху Перикла, но самый
демос должен был дорасти до того, чтобы Пирей выдубил Клеона, и род
хитрых дельфийских подрядчиков расцвел Гермонопидом.
II
Имена Клисфена и Фемистокла неразрывно связаны для нас с
представлением о демократии как чистой социальной форме, я бы сказал даже,
принципе. Если имена эти вызывают идею тирании, <то> лишь по кон-
наших домашних и переселяемся в Италию, в город Сирм, который искони был
нашим и, по изречению оракула, должен быть заселен нами» (VIII, 62; цит. по перев.
Ф. Мищенки).
32 Thuc, I, ce. 89 sqq.
33 Несмотря на блистательные страницы Виламовица (Ar<istoteles> u<nd>
i4iA<ew>,If143ff.).
34 Max Duncker. Gesch<ichte> desAlterth<ums>, VIII, S. 272: Seine «Politik war kühn,
vielleicht zu kühn» — цитирую по Г. Дельбрюку: Die Strategie d. Pendes, erläutert durch
die Strategie Fnedr<ichs> d. Gross<en>. Berlin, 1890. S. 49.
49

ТЕАТР ЕВРИПИДА
трасту. Но уже Кимон не чужд угождения демосу, и к его имени
невольно примешивается представление об авторитете и нравственной опеке35.
Самый демос, обеспеченный и спокойный, пророчил в будущем
аллегорическую фигуру Аристофановых «Всадников». Помните? «Хозяин, с
грубыми вспышками, любитель бобов и раздражительный, демос Пник-
са, этот несносный старикашка, да к тому же еще и тугой на ухо... И ку-
пи<л> он себе в последнее новолуние раба-пафлагонца, кожевника...»
В душе Еврипида был глубоко заложен слой истинного
демократизма, и он ни разу, ни по какому поводу не обожествил творческим
словом тирании. Фесей его «Умоляющих» не царь, это даже не демагог, это
только символ демократических Афин, символ самого державного
демоса. В театре Еврипида еще можно найти отголосок того времени,
известного ему более по преданию, о котором так хорошо сказал Виламовиц:
«Die demokratische Zeit leitet vornehmsten weise damit ein, dass die Personen
der Führer hinter dem Volke verschwinden die ersten glänzenden Siege sind
an keines feldherrn Namen geknüpft; von leitenden Staatsmännern hört man
nichts»36. Эти слова напрашиваются на сопоставление с речью Пелея из
Еврипидовой «Андромахи»37: «О, сколько ложных суждений гнездится
еще в Элладе. Всякий раз, как войско ставит трофей из вражеской
добычи, — эти люди не думают о тех, чье это дело, — вождь берет себе
славу. В общем счете ведь он только единица и потрясает копьем, как
тысячи других. Труд его тот же, что и солдатский, между тем о нем только
и говорят. На должности он сидит надменный и, ничтожный сам,
презирает народ. А простые люди во сто раз его умней, придай им только
отваги да воли».
Я не могу не напомнить рядом с этим имя одного из современников
Еврипида и, может быть, самого убежденного из греческих демократов,
Геродота, этого Wahlathener, как назвал его Виламовиц. Ни Перикл, ни
Фукидид не пережили и четверти того, что давало особую жизненность
демократизму Геродота. Принцип религиозной морали, им формули-
ровал<ся> <как> завистливое божество (φθονερον το θείον) <кото-
рое> было, может быть, лишь небесной проекцией властного демоса,
тоже завистливого к личной славе и так же, как боги, лишь в силу
справедливости.
35 Зачеркнутый вариант: «что-то тираническое». — В. Г.
36 ν. Wil<amowitz>-Moell., а. а. о., II, S. 80. («Демократическая эпоха приводит
прежде всего к тому, что исчезают сами личности руководителей народа; первые
блестящие победы уже не связываются с именами какого-либо военачальника; о
выдающихся государственных деятелях ничего не слышно».)
37 Andr., vv. 693-702 (Pr.-Weckl. 1901 <1900? - В. />. ν. III. Р. I).
50

АФИНЫ V ВЕКА
Но было бы большой ошибкой рассматривать демос даже первой
четверти века как нечто сплошное. В нем не только различаются, но и
постоянно борются две его неслиянные стихии: демос полевой,
консервативный, неподвижный и миролюбивый и демос морской — купцы,
ремесленники, матросы — и среди них политики, риторы и смертельные
враги Спарты. Море поддерживало в демосе предприимчивость, любовь
к захватам и риску. Поле, да притом же еще крайне ограниченное,
беззащитное и неблагодарное, заставляло жить традициями и беспокойной
мыслью найти modus vivendi со Спартой, с Аргосом, с Фивами.
Различие стало еще резче с тех пор, как Фемистокл и Кимон воздвигли
афинские стены. Гнездом морского демоса стал делаться Пирей —
нижний афинский город: его население, находя работу в арсеналах и на
постройках, не было озабочено произрастанием ячменя или смоквы. Да и
на деле море, конечно, более работало на поле, чем само получало от
деревень. Моряки своими военными удачами обеспечивали мужикам
экспорт оливы, они же добывали для них и жеребьевые земли по островам и
во Фракии. Но тогда как идеалы землевладельческой Аттики не шли
далее Фесеевой синекезы и мистического культа аграрных божеств,
афинские моряки создали идею империализма.
Демагогия филаида Кимона интересна именно ее попыткой
объединить два эти столь различные элементы демоса. С одной стороны,
легендарное счастье стратега сделало Кимона идолом моряков, с другой, он
был лаконофилом как раз настолько, чтобы угодить сентиментальному
национализму владельцев оливковых плантаций. Сын херсонесского
тирана и фракийской царевны, Кимон был, конечно, особенно дорог
афинянам в эпоху непрочных их хлебных рынков. Может быть, им нужен
был даже не столько сам Кимон, как его деньги, связи и местный
авторитет. С другой стороны, демос сознавал, что и Кимону как крупному
фракийскому владельцу важен афинский флот, и что он, Кимон, будет его
беречь не только как стратег. Кимон, сквозь туман школьного
классицизма, рисуется нам все же очень характерной фигурой.
Благодушный к согражданам, особенно к солдатам и к союзникам,
Кимон являл собою не столько эллинского патриота, сколько
прирожденного, наследственного врага персов. Филаиды не могли вырастить
ни Гиппии, ни Демарата, ни Фемистокла, ни Алкивиада. Искусный
стратег, Кимон по своему времени, конечно, исполнял для Афин даже
дипломатические поручения. Но он никогда не был политиком, человеком
программы и расчета. Трудно сказать даже, в каком виде представлял
он себе будущее той самой афинской державы, которую он с такой
энергией создавал. Что касается до отношений к Спарте, Кимон проявил в них
более рыцарства, чем политического расчета. Далее, он едва ли отдавал
51

ТЕАТР ЕВРИПИДА
себе отчет в том даже, что, развивая морское могущество Афин, он идет
вразрез той самой консервативной политике, которая проявилась у него
хотя бы в поддержке ареопага. Это старое учреждение отнюдь не
может быть сопоставлено ни с римским сенатом, ни с палатой лордов.
После реформы архонтата (в 486 г.), когда имя году мог давать не
только всадник, но даже зевгит, собрание выбывающих из строя случайных
магистратов теряло всякий смысл, и ему нельзя было вернуть старого
значения. Но Кимон любил старину как таковую, и в его показных
национальных традициях будто чувствуется иногда даже стремление
заставить забыть о своем полуварварском происхождении. Особым
культом окружил Филаид героя деревенской Аттики — Фесея. Во время
экспедиции на Скирос, где свили себе гнездо пираты, Кимон открыл
там кости Фесея и на великолепной триере доставил этот дар
афинянам, причем для достойного принятия праха им был построен даже
особый храм, богато расписанный.
Дорянин по воспитанию, Кимон выше всего ставил мужество и с
презрением относился к ионийской изнеженности. Фракийская же кровь
сказалась в Кимоне любовью к вину и деревьям. Кимон расцветил
Афины платановыми насаждениями и перистилями, давая согражданам не
только добычу, но и прохладу для их досугов38. Последняя четверть
пятого века использовала эти портики для просветительных целей.
Эпоха Кимона совпала с детством и юностью Еврипида, и впечатления
от его счастья, славных подвигов и любовного украшения Афин залегли
в душе Еврипида очень глубоко. «В одном только, — пишет Гомперц39, —
никогда не сомневалась даже душа мрачного скептика Еврипида — в
прелести его родного города. Венчанные фиалками и славные Афины;
овеянные самым сияющим из эфиров сыны Эрехфея, питомцы блаженных
богов и их священная страна — губы Еврипида никогда не уставали
открываться для их хвалы, и его песни будят еще и теперь, более чем через
две тысячи лет, громкое эхо».
Кимон не был поклонником поэзии — кроме застольной, но он ценил
краски, и с его временем свяжется представление о живописных
мифах, которые должны были сильно действовать на восприимчивые умы
афинской молодежи. В расписной колоннаде можно было любоваться
эпизодами Троянской войны, а в усыпальнице Фесея — картинами его
подвигов. Если вспомним предание о том, что Еврипид сам юношей
учился живописи, и перечитаем дивные описания из «Иона» и «Геку-
38 Зачеркнуто: «Не он ли создал их, этих досужих горожан, одного из которых
потом звали Сократ?» — В. Г.
39 Th. Gomperz. Gnechische Denker. VI Lief. Leipzig, 1897. S. 24.
52

АФИНЫ V ВЕКА
бы», а «Троянок», пожалуй, даже целиком — ведь это ж целый
живописный складень, — то связь юности Еврипида с кимоновскими Афинами
станет для нас несомненной.
Мне едва ли надо напоминать читателю уже известного ему
«Геракла» и то обстоятельство, что в этой трагедии дорический идеал
переносится Фесеем на афинскую почву. Последний год жизни Еврипид
провел на севере, при дворе македонского тирана. К тому времени Зевксис
давно сменил Полигнота, и живописью вместо усыпальницы героя
покрывали дворец узурпатора, — но досуг, пиры и охоты гостеприимного
македонца, с его быстро развернувшейся военной славой, может быть, не
остались для Еврипида чуждыми легенде Кимона40.
III
Последним шагом в развитии демократических учреждений Афин
явилось унижение ареопага: к концу 60-х годов V века за этим старым
учреждением сохранилась лишь компетенция религиозных процессов да
суд над убийцами. Этой мере, связанной с именем Эфиальта,
предшествовал, кажется, ряд отдельных обвинений против ареопагитов.
Великая реформа дебютир<овала> скандальными разоблач<ениями>:
такова была вообще тактика и демократов и олигархов при борьбе их не только
с лицами, но и с учреждениями. Обвинители Сократа могли назвать в
числе своих предшественников самого Перикла, когда он еще молодым
человеком выступал против Кимона41 с обвинениями в подкупленности.
Для Эфиальта борьба с ареопагом кончилась трагически, так как
спартанская партия в Афинах была еще очень сильна. Едва ли дело было
здесь, однако, в самом ареопаге, который все равно в это время был уже
на пути к демократизации. Суть заключалась в том, что Эфиальт
распределением функций ареопага между Советом 500 положил начало
грозному усилению демоса.
Но противники Эфиальта провидели, и недаром, за унижением
ареопага — одни рост внешней державности Афин, а другие дальнейшее
падение деревенской Аттики, причем спартанцы, фиванцы и коринфяне
боялись первого, а афинских лаконофилов смущала перспектива второго.
Было бы ошибкой вносить в психологию практич<еских> политик<ов>
конца века вроде Кимона или Фукидида, сына Мелесии, соображения
40 Последние строки зачеркнуты: «Архелай трагедии был изображен, кажется,
новым Гераклом, но Пенфей "Вакханок" прямолинеен, заносчив и груб». — В. Г.
41 Plut. Kim<on>, 14.
53

ТЕАТР ЕВРИПИАА
доктринеров олигархии, возникшие лишь в IV веке и post factum.
Благодаря Эфиальту к половине пятого века демократический строй
Афин развернулся во всю свою ширину.
Суд гелиастов — демократичный уже в силу одной численности своих
агентов (их требовалось до 6000 в год) — был завален делами союзников,
которые с уничтожением делосского мятежа, стали подданными афинян:
даже казна, ввиду угроз возможного появления персов в Эгейском море,
была перенесена на Акрополь, под эгиду Афинской девственницы,
причем это перенесение, вероятно, надо поставить в связь с катастрофой,
которая постигла афинский флот в устье Нила (454 г.).
Одновременно с судом демократизировался и контроль над
действием правительственных агентов, и даже более — высшая охрана законов.
Они окончательно перешли к народному собранию и буле. Контроль в
демократических Афинах был вообще хорошо организован. Булевты
выбирали из своего состава от каждой филы по одному справщику
(εΰθυνος) с двумя ассистентами для суждения об отчетах чиновников,
оставивших должность, а также для разбора жалоб на действия
функционирующих. От такого процесса не ушел в 430 г. и сам Перикл после
15 лет стратегии. Вообще «афинский многоголовый государь не был
капризным деспотом, он был весьма добросовестным и точным в
исполнении своих обязанностей конституционным правителем»42. С унижением
ареопага демократическая справа должна была, конечно, получить новое
и широкое развитие. В качестве охраны законности служило
конституционное право каждого гражданина вносить под присягой письменное
обвинение против инициатора законопроекта в случае, если этот
законопроект казался ему вредным для государства или противозаконным. Дело
в этих случаях разбиралось в комиссии из шести фесмофетов, и
обвинение могло повлечь за собою не только ограничение в гражданских
правах, но даже казнь.
С именем Перикла соединяется у нас обыкновенно представление не
столько о конституционном развитии афинских учреждений, потому что
таковое было завершено Эфиальтом, сколько о социальной разработке
Клисфеновой системы народоправства. Великий демагог сделал
государственную службу доступною беднейшим из граждан: теперь взамен
поденщины какой-нибудь безработный или вообще плохой ремесленник,
не желая рисковать морской службой, мог идти в гелиасты, а это давало
42 Р. Виппер, ук. соч., 169. О значении слов εϋθυνος, εΰθυνα см. Wilamowitz, а. а. о.,
II, 236; εΰθυνα ist zunächst die Procedur des Gerademachens, aber nicht von Seiten
des Correctors aus, sondern dessen, der sich der Prüfung auf die Geradheit unterzieht;
εΰθυνα — пеня, денежный штраф.
54

АФИНЫ V ВЕКА
ему ежедневную диэту в два (позже три) обола. Кормовые деньги стали
раздаваться не только солдатам и матросам, но и членам Совета пятисот
и наконец архонтам. Система раздач не ограничивалась даже платою за
участие в суде или управлении: гражданам ассигновывали деньги на
посещение театра в дни мартовских Дионисий, а время от времени между
ними проводились раздачи хлеба43. Государство принимало на себя
также выплату пенсий гражданам, не способным к работе (положим, всего
по оболу в день), и воспитание сирот, оставшихся после убитых на войне
граждан44. Сверх того союзническая, а ныне афинская казна давала
возможность Периклу организовать общественные работы в самых
широких размерах: вознесли длинные стены, Пропилеи, Парфенон, Одеон.
В начале Архидамовой войны Перикл, ободряя афинян, указывает им на
запас, который у них еще есть, — 6000 талантов, — было гораздо больше,
но 3700, по словам его, унесено постройкой Пропилеев и осадой Поти-
деи45. Но мы знаем также, что на один Парфенон за 15 лет (с 447 г.) было
истрачено 7000 талантов46. Ответственность за эту политику едва ли
справедливо, однако, возлагать всецело на одного демагога. Державный
демос был и сам по себе в эти годы не только значительной, но и хорошо
организованной силой, и Платон, может быть, ближе других подходит к
истине, видя в Перикле лишь его великого угодника (διάκονος). Точно,
это был человек, который берег народ и думал за него более, чем
старался вести его к прозреваемым им лично, но демосу не очевидным целям.
Сравнение Перикла с тираном, если даже отрешиться в этом суждении
от окраски олигархического памфлета, будет все же крайне неточным, и
притом вовсе не потому, что у Перикла не было особого лично его
охраняющего войска, но главным образом в силу отсутствия какой бы то ни
было аналогии между подарками Филаидов и Перикловой системой диэт.
Политика диэт и общественных работ для неимущих рядом с налогами
на имущих в виде устройства хоров и гимнасий и триер — наоборот,
искоренила как из общественного сознания, так и из жизни самую
возможность тиранических попыток, а меры Перикла, возникая на почве права
и строгого контроля, были чужды всякой патриархальности.
Что сказать о точке зрения Белоха, который готов видеть в мерах
Перикла деморализацию рабочего класса и считает, что надо было
прежде всего наложить руку на корень зла — рабство47. Я думаю, что историк,
«CM.J.Beloch,a.a.o.,I,416.
44 Thuc, II, 46 в знаменитой речи Перикла.
45Thuc.,II, 13.
46 Р. Виппер, ук. соч., 186; см. ссылки там же в примечаниях.
47 а. а. о., 1,417.
55

ТЕАТР ЕВРИПИАА
проявивший себя такой здравостью суждения о том же Перикле в
дальнейшем изложении своей истории48, здесь увлекся теоретическим
построением. Строгая логичность Перикловой системы ни в каком случае
не должна нести ответственности за деморализацию, если таковая и
точно произошла. Сила демократии и заключалась именно в том, что она
освобождала сознание и раскрывала творческие силы граждан,
нормируя их идеею взаимности и необходимостью самоограничения. В
развитии свободного учрежд<ения> мы вправе видеть деморализацию лишь
постольку, поскольку палка для нас спасает мораль. С другой стороны,
упрек за сохранение в качестве одного из основ<аний>
государственного социализма труда невольников отпадает сам собой. Да и как
согласовать его даже с упреком в деморализации, если вспомнить, что
первые голоса против принципа рабства раздались как раз из той
освобожденной и охлократической среды, которая, и с точки зрения судей
Перикла, должна нести ответств<енность> за деморализацию народа. Эти
голоса принадлежали ритору Алкидаманту49 и bête noire
Аристофана — Еврипиду. А как далек должен был быть этот принцип от
непосредственного сознания демоса, которым и определялась деятельность
Перикла в эту эпоху крайне несовершенного хозяйства и постоянных
войн, если даже христианам, чтобы провести его в жизнь, понадобилось
более восемнадцати веков.
Мне более нравится взгляд на демократию Перикла, высказанный
когда-то Виламовицем: «Афинская демократия, — говорит он, — в том
виде, как ее довершил Перикл, есть создание (cingebilde), слишком
тонкое для человеческих рук и в силу этого пагубное для тех самых людей,
которых она призывает к власти. Политика Перикла привела Элладу к
уничтожению, но спрашивается: что могло бы оставаться прекрасным,
не становясь слишком тонким для человека?»50
Если теням нужна наша благодарность, то она, конечно, принадлежит
и Периклу; и не столько за Пропилеи и Парфенон и даже за Анакс<аго-
ра> и Геродота, как за осуществление идеи общественной службы во всей
чистоте ее демократического величия и героизма.
Перикл был сыном Ксантиппа из Хосарга, победителя при Микале, и
Агаристы из рода Алкмеонидов (племянницы великого Клисфена). Его
политика в основе своей определялась именно происхождением его
матери, так как он наследовал антиспартанские традиции Алкмеонидов. Но
и в самую природу Перикла вошли, должно быть, из соков этой же ветви
48 а. а. о., 1,466.
49 Arist. Rket., Ι, 13, 2.
50 Wil<amowitz>. Arist. и. Athen. Berlin, 1893. II, 102.
56

АФИНЫ V ВЕКА
и рационализм, и тонкость натуры прирожденного политика, а может
быть, и та аристократическая обособленность жизни, которая давала себя
чувствовать особенно по сравнению с общительным нравом Кимона.
Был ли он гениальным стратегом? Этот вопрос вызывает другой — о
его гениальности как политика. В Перикле было прежде всего
изумительное и, кажется, никем в Элладе ни до, ни после него не превзойденное
понимание той среды, в которой он действовал, и в этом лежала тайна и
особенной силы его слова, и обаяния его личности, и, вероятно, даже его
продолжительного счастья. Это был настоящий «предстоятель демоса».
В нем не было ни фантастической идеи захвата, ни стремления к
громкому подвигу; напротив, он в высшей мере осуществлял принцип
демократического самоограничения. По предложению Перикла, после
поражения афинского флота в дельте Нила, афиняне возвратили из ссылки
старого Кимона, и Перикл скромно отступил перед Филаидом. Целым
рядом ограничений Периклу удалось укрепить афинскую державу и, на
полвека очистив Эгейское море от персов, добиться, чтобы Спарта
признала равновесие силы в двух эллинских союзах. Если Периклу удалось
достигнуть гордого перемирия хотя бы только на срок трех Олимпиад,
это уже достаточно говорит о том почтении, которое он сумел внушить
Элладе к силам афинского войска. Политик и стратег сказались в этом
признании успеха и, пожалуй, лучше, чем они сказались бы в иной
победе. Вспомним, что не мир, а война были в те годы нормой афинской
жизни. И точно, разбросанность колониальной и торговой жизни нового
морского государства и легкая возбудимость его плохо слившихся частей,
слабость сухопутных сил Аттики, ее природная беззащитность, а
особенно роковой все растущий разлад между городским и сельским ее
населением — все эти обстоятельства делали мир афинской общины с соседями
крайне непрочным и труднодостижимым.
В начале Пелопоннесской войны в Афинах было всего около 15 000
сухопутного войска. При крайнем напряжении сил эту цифру можно было
повысить до 20 000, включая всех способных носить оружие, в том числе
и граждан во флоте, метэков, ближайшие клерухии, наемников и отчасти
союзников. Между тем одна Беотия могла выставить почти столько сил,
а если взять Спарту с Аркадией, Элиду, Трезену, Гермиону, Галиеи и Ме-
гары, то цифра афинских противников могла достигнуть 60 тысяч
человек51. При таком условии, особенно ввиду искусства спартанских
гоплитов и слабости естественных преград, отделявших Аттику от соседей, ей
нечего было и думать не только об эллинском единодержавии, но даже о
51 Н. Delbrück. Die Strategie des Penkies, erläutert durch die Strategie Fnednchs d<es>
Gross<en>. Berlin, 1890. S. 84 und 86.
57

ТЕАТР ЕВРИПИАА
первенстве среди греческих общин. Авторитет Афин мог приобретаться
лишь морскими силами и богатством. Перикл отлично это понимал и
потому как морская, так и финансовая политика его отличалась
твердым характером.
Вот как характеризует Дельбрюк52 морскую политику Перикла.
«Основной идеей Перикловой политики и стратегии было ее ограничение
действиями на море: ради этого он уступал позиции на материке. Но лишь
только дело касалось морского владычества, Перикл не только никогда
не подавался назад, но, наоборот, он неизменно шел навстречу
опасности, что, собственно говоря, и является признаком политического и
стратегического мужества...»
Обстоятельства, среди которых приходилось действовать Периклу,
не давали его стратегическим талантам проявиться с той яркостью и
пластичностью, которая отличала подвиги Фемистокла и Кимона, но
зато он выработал целую стратегическую программу, каковой у его
предшественников не было вовсе. Распространение системы жеребьевых
земель во Фракии, на Эвбее, на Скиросе и Наксосе, кроме цели
постепенного объединения союзников с Афинами на почве общих
учреждений, должно было освобождать столицу союза от пролетариата, а также
хотя отчасти компенсировать для населения Аттики его плохие поля,
которым к тому же рано или поздно — Перикл это знал — грозили
периоды опустошения с юга. План Перикла заключался именно в том,
чтобы, отвлекая врага разорением аттической территории, тем временем
постоянно угрожать и вредить ему с моря. В этих водах на время войны,
согласно программе Перикла, афиняне должны были не делать новых
приобретений и не разобщать своих морских сил. На суше не полагалось
доводить дело до сколько-нибудь серьезного столкновения, отдавая
системе измора решительное предпочтение перед стратегией натиска.
Совр<еменные> теоретики военного иск<усства> отдают должное этой
мудрой политике: она объединяла отвагу там, где столкновение
становилось неизбежным, с принципом экономии сил. Перикл понимал, что
усилением материального могущества он не может уравновесить
численной слабости афинских войск и что граждане для успеха их действий
должны безусловно преобладать и в войне. Таково уж было общее
условие жизни греческих общин.
Но все же морская политика великого Алкмеонида не могла внести
успокоения в среду резко расколовшейся Аттики. Вполне защищенные
поясами крепких стен, горожане Афин и Пирея жили соками той страны,
которой приходилось жить лишь перспективой, казалось, вечного само-
52 а. а. о., S. 173.
58

АФИНЫ V ВЕКА
отречения да славой афинского имени. Диэты были не для них: разве мог
домохозяин бросить поле для диэты гелиаста. Что давали ему эти
великолепные храмы, гимназии, театр, верфи, десятки тысяч наводнивших
город индустриальных рабов, — он должен был, живя под вечным
риском от набегов с севера и юга, платить ненавистному
тунеядцу-горожанину комиссию по ввозу и вывозу, а иногда уступать ему и жеребьевый
участок, который тот преспокойно отдавал в аренду, продолжая судить и
ораторствовать на Пниксе. Чем более богатели и украшались города и
чем более разгорались аппетиты горожан к приобретению новых
рынков, тем тяжелее становилось положение сельской Аттики и тем богаче
была та жатва ненависти, которую собирали в ней противники
демократии. Перикл мог вносить ограничение и гармонию в колониальные дела, —
дело это, по существу, касалось лишь населения Афин и Пирея. Союз
знал не Аттику, а лишь ее столицу с пригородом. Аттические силы,
которые ушли в свое время на создание союза в виде расхода на триеры и
солдат, не возвращались союзниками аттическому населению. Союз был
в сущности еще так непрочен, что нечего и думать было о мобилизации
сухопутных союзнических сил в противовес пелопоннесскому союзу, —
эти копья могли обратиться на самого казначея, и главе новой державы
приходилось скрепя сердце нести свой жребий малой, слабой и
беззащитной, обреченной разорениям земли. А между тем афиняне любили свои
оливковые рощи, это были в значительной своей части исконные и
упорные земледельцы, садоводы, огородники и виноградари, и элевсинский
культ аграрных божеств получил в эпоху Перикла, как бы в противовес
пышности городских храмов и торжеств, тоже дорогостоящий и
завидный для приезжего люда блеск.
Около 450 года Перикл без особого труда провел в народном
собрании закон об ограничении прав на афинское гражданство: отныне оно
принадлежало лишь детям от чисто афинских браков — мать родом из
Сикиона или Милета, будь отцом хотя бы один из Алкмеонидов, могла
произвести на свет лишь метэка: ее дети считались законными, но они
были неравнорожденные — н о φ ы. Новый закон нельзя рассматривать
вне связи с тем, которым определялась политическая роль державного
демоса. Он логически вытекал из перенесения вопроса с чисто
политической почвы на социальную. Допущ<ение> к участию судить и
управлять и фактич<еское> облегчение этого уч<астия> не было милостью,
подарком, оно являлось правом, актом политической справедливости,
и вследствие этого знаменатель дроби, которою определялись шансы и
доля каждого гражданина, должен был быть нормирован законом.
Обилие процессов, возникавших по поводу проверки гражданских прав,
особенно в связи с экстренными раздачами, настоятельно требовало норми-
59

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ровки прав на гражданство. Трудно сказать, поскольку ограничительный
закон Перикла содействовал моральному кризису демократии, но во
всяком случае нельзя ставить его на счет этому демагогу: постановление
вызывалось логикой вещей, ростом и чувством самосохранения у самого
демоса, а также тем обстоятельством, что Афины и Пирей, благодаря
процессам союзников, широкому торговому обмену и особенно
общественным работам, кишели пришлыми элементами. Разбросанность военных
и тоговых предприятий, которыми непрестанно отвлекалось с места
значительное число афинских граждан, обусловливала развитие смешанных
браков, и в глаза демосу смотрело уже новое поколение, чуждое
традициям Фемистокла и Клисфена. Обыкновенно Периклу ставят в пример
именно этого последнего законодателя, что-де он умножал число
полноправных граждан дарованием прав вольноотпущенным. Но времена за
60 лет отнюдь не дремотной жизни Афин настолько изменили
физиономию самого города, что уроки прошлого не могли уже пойти впрок
новым законодателям.
Очень может быть, что даже в отношении к авторитету среди
союзников вопрос об афинском гражданстве настоятельно требовал
нормировки. Союзники могли спрашивать себя, кто же он наконец, этот
настойчивый сборщик денег и ответственный гегемон, этот державный демос,
который уже не только борется с отпавшими от союза, но карает их как
своих мятежных подданных, — если сегодня туда проникнет свой же брат
ахеец, а завтра фракиец?
Перикла упрекают за то, что он не провидел будущего. Да, это был
положительный ум, который и в законодательстве, как на войне,
справедливо считался лишь с тем, что подлежит учету и проверке, т. е. с настоящим,
и не метил ни в Калхасы, ни в Лампоны, чтобы прозревать будущее53, и
обвинять Перикла за результаты демократического самоограничения,
которых к тому же нельзя учесть и в будущем, по-моему, столь же
несообразно, как ставить в заслугу Фемистоклу, что под Саламином он имел
дело с флотом Ксеркса, уже пострадавшим от Сениадской бури.
Во всяком случае, обращаясь к той среде, которая создала
культурный блеск Афин эпохи Перикла, мы должны будем сознаться, что ее надо
рассматривать вне всякого отношения к вопросу о правах афинского граж-
53 Превосходно характеризует его с этой стороны Виламовиц: «Er rechnet mit
Ziffern des Schatzes, den Beständen der Arsenale und den Summen der Wehrpflichtigen
lieber als mit den Imponderabilien der Volksgunst und Volksstimmung; er ist nicht
Officier und nicht Finanzmann, nicht Volksredner und nicht Parteihaupt, oder auch er
ist das alles, nämlich so weit es der Politiker, der Vertrauensmann des attischen Volkes
sein musste».
60

АФИНЫ V ВЕКА
данина. Ион и Гипподам, Анаксагор и Геродот, Протагор и Аспасия
могли числиться среди метэков, союзников или вольноотпущенных, но это
была для Афин соль земли и для нас их имена явятся неразрывно
связанными с расцветом эллинской культуры. С другой стороны, что
придала Софоклу его двукратная стратегия или Сократу то обстоятельство,
что он был пританом во время Аргинутского процесса?
Величие Перикла заключалось именно в том, что своим авторитетом
он дал возможность этим гражданам и негражданам приложить свои силы
к культурной работе и создал в Афинах единственный в мире стадий
гениальных начинаний54 и ярких индивидуальностей. Нивелирующая
работа демократических сил расцвечивалась в Афинах оригинальными
фигурами, которых вы напрасно стали бы искать среди стратегов в
почтенной среде Миронидов и Толмидов.
Вот Гипподам из Милета. Длинная одежда им самим изобретенного
покроя, широкая, простая и теплая, одна и та же зимой и летом,
роскошная прическа; мысль, которая легко и свободно переходит от плана
нового города и отчетов по подрядам к плану апелляционной инстанции,
какая и не снилась еще тогда афинскому законодат<ельству>, утопия на
почве огромных специальных знаний и без страха приложить ее наделе в
Милете ли, в Афинах или в Фуриях — все равно — таков Гипподам55.
Платон, в первых пяти главах своего «Государства», дает нам
оригинальный силуэт старого метэка Кефала, выходца из Сиракуз. Сыновья
его, Полемарх и Лисий, приводят к нему Сократа, с которым старик рад
побеседовать несколько минут, которые остаются ему до жертвоприн<о-
шения>. Он сидит, увенчанный, на подушке. Гостям предлагают кресла.
Сиракузцы живут в уютном домике в Пирее, и старик встречает гостя
упреком, что он так редко заглядывает в гавань: ему самому силы не
позволяют уже ходить в выш<ний> город. Беседа вращается среди
отвлеченных вопросов — старость, любовь, справедливость, богатство, по-
смертность, — и метэк перемежает ее обрывками из воспоминаний и
цитатами из Пиндара и Симонида, пока наконец не поручает гостей
сыновьям, а сам идет во двор к алтарю.
54 Зачеркнуто: «на зависть всей Элладе». — В. Г.
55 О нем Arist. Polit., 2, 1267 b. См. также Baumeister. Denkm<äler> d<es>
kl<assischen> Alt<ertums zur Erläuterung des Lebens der Gnechen und Römer in
Religion, Kunst und Sitte>, I s. v. Athenae. Дальнейшая литература y Stauffer'a. Zwölf
Gest<alten> der Glanzzeit Athens <in Zusammenhange der Kulturentwicklung>. München
und Leipzig, 1896. S. 139, 149, 578 f. Может быть, новая планировка Пирея
относится ко времени ранее Перикла, но дата основ<ания> Фурий, колонии на месте Си-
бариса установлена — 443 г.
61

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Я едва ли должен напоминать вам рядом с этим практическим
философом, так сказать, профессионал<ьное> умозрение милетийца
Анаксагора и Орфея из Абдер — знаменитого Протагора. Но именно перик-
ловские Афины оконч<ательно> сформировали и выдвинули на первый
план филафинея и, может быть, первого теоретика афинской
демократии галикарнасца Геродота, впоследствии одного из учредителей
западных Афин, Фурий. В 445 году Геродот уже читал отрывки своей истории
на Панафинеях56, и только Афины могли поднять этого восприимчивого
ионийца, от природы лишь зоркого наблюдателя и неутомимого
путешественника, на высоту эллинского историка.
Среди людей Периклова века были, конечно, и афинские граждане с
очень громкими именами. Знаменитый скульптор-богодел,
универсальный художник, гением которого отмечены фризы Парфенона и целый
век артистических влияний, доходивших до Великой Греции, где он
запечатлен на монетах и расписных вазах, Фидий стоял при Перикле во
главе довершаемых им работ Кимоновой эпохи. Афинским гражданином
был и Мэтон, астроном, который производил наблюдения в различных
пунктах Эллады и связал свое имя с работами по вопросу об уравнении
солнечного и лунного года (он высчитал солнечный год с точностью до
30° 9"). На Пниксе им же установлены были солнечные часы.
В Афинах работали при Перикле и Софокл и Еврипид, и первый был
в те годы уже прославленным трагиком57; свою буд<ущую> роль мог уже
намечать тогда и Фукидид, историк из афинской знати, родственник Ки-
мона, родившийся около 460 г., и жадно учился философии сын
скульптора Софрониска Сократ.
Несколько позже Перикла в обществе заблистали дипломаты: первый
афинский богач Камия, в родстве с Периклом, представитель Афинской
державы при персидском дворе, и птичник Пирлиамп, владелец
настоящей диковинки того времени — павлинов, и стратег Менексен, Никия,
сын Никерата, еще молодой.
Но все эти имена невольно вызывают в нашем уме другие, —
выводящие нас из рамок афинского гражданства. Так, Метон в своих работах
следовал за метэком Фанэном; ранее Фидия, который и сам в ранние годы
не чужд был живописи, Афины украшал живописец из Фаса — Поли-
гнот; за Софоклом стоит Ион из Хиоса, за Еврипидом Анаксагор и ионий-
56 Plut. Мог., 862; намек у Фук<идида>, I, 22.
57 Современником Перикла был и основатель аттической комедии Кратин
(первое представление — 450 год), тот самый, который зло высмеивал демагога и его
подругу, а в первые годы Архидамовой войны уже выступает на сцену Аристофан,
тогда еще юноша.
62

АФИНЫ V ВЕКА
цы, сиракузец Эпихарм дал образец первому афинскому комику, Фуки-
дида вдохновил галикарнасец Геродот, а Сократ называет себя учеником
Аспасии из Милета и Диотимы из Мантинеи.
Имя Аспасии до сих пор окружено легендой, так как единственное
современное самой Аспасии известие дает о ней комедия. Около 50 года
переехала она из Милета в Афины, может быть, привезенная туда своим
земляком — Гипподамом, и в начале 40-х годов так увлекла Перикла, что
он ради нее оставил законную мать своих сыновей и сделал Аспасию
открыто своей второй женой58.
В Афинах положение женщины в общем было стесненнее, чем на
других пунктах греческой территории. Спартанская женщина воспитывалась
наравне с мужчиной, что надо объяснить, конечно, физическим
характером этого воспитания и заботой о поддержке сильной расы. Среди эолий-
цев еще в предыдущем веке были поэтессы. У афинян, напротив, долго
держались чисто восточные взгляды на женщину, и еще в речи Перикла
над павшими воинами мы читаем: «Не оказаться ниже данной вам
природы — вот в чем ваша истинная слава. Лучше всех та женщина, о
которой наименее говорят среди мужчин, в похвалу ли или в порицание».
Периклу было в это время около 40 лет, и брак произошел, конечно, уже
после того, как он внес известный законопроект об ограничении прав
афинского гражданства. Аспасия привязала к себе демагога не одной
внешностью, но и умом высокой культуры, уменьем ценить красоту слова и
философские проблемы. Аспасия стала в центре кружка, где светские
люди, художники, риторы и философы обменивались взглядами.
Салонная жизнь Афин засвидетельствована нам для последних десятилетий
V века диалогами Платона, но она должна была начаться раньше;
собеседники «Пира» не могли не пройти школы изящного общения. Побор-
58 Источниками наших сведений об Аспасии служат: «Экономик» Ксенофонта,
«Менексен» (приписывается Платону) и Цицерон (de inventione, Ι, 31 след.),
основанный на диалоге Эсхина-сократика «Аспасия». Против старого мнения, что
Аспасия была не более, чем обыкновенная гетера, только с более или менее салонным
лоском, выступил с цел<ым> исследованием Ad. Schmidt. D. Perikl. Zeitalt., I, 288 ff.
(1877). По старому пути, но со свойств<енной> ему изящной парадоксальностью
пошел Виламовец. Ar. и. Athen, H, 9935. Он бросил замечание, что самое имя Аспасии
есть почти профессиональная кличка, что недавно опровергнул с большим
аппаратом Юдейх (н<овое> изд. Real-Encycl. Pauly-Wiss., И, 1716 ff. s. ν.). Ed. Meyer также
подверг вопрос, поднятый Виламовицем (см. J. М. Duncker. Gesch. d. Alt., IX, 25),
пересмотру, решая его в пользу Шмидта (Forsch, ζ. alt. Gesch. 2 Bd. S. 55 ff.). См. J. Stauffer,
a. a. o., 576 f. Anh<ang> и Ivo Bruns. Die Frauenemancip<ation> in Ath<en, ein Beitrag
zurattischen Kulturgeschichte des fünften und vierten Jahrhunderts>. Vortr<äge> u. Aufs.
München, 1905. S. 178 ff.).
63

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ники афинского просвещ<ения> приводили к Аспасии даже жен
(например стратег Менексен): афиняне были чутки ко всякой культурной силе,
и в этот расцвет серьезного и убежденного рационализма освященные
веками общественные грани уже перестали им казаться обязательными.
Над ними еще не смеялись, но их уже обходили. Охотнее, чем женщины,
учились и форм<ир>ов<ались> в обществе Аспасии молодые люди, как
Сократ и, может быть, даже мальчики вроде Каллии и Ксенофонта59.
Необычность, привлекая пытливый ум мыслителя, кажется
обыкновенно подозрительной массе; и авторитетности Перикла, если не на Пник-
се, то на улицах, несомненно, вредила его смелая связь: даже
поклонники Перикла, вроде комика Евполида, не могли простить Олимпийцу его
мыслящую Аспасию. Омфала, Деянира, Гера — эти клички сменялись
даже реально-бытовыми60. Афинские комики, умы, живущие среди
слухов и шаржей, сохранили нам даже намеки на причастность Аспасии
планам Самосской и Пелопоннесской войны61.
И вот враги Перикла из ортодокс<ального> жречества и
сторонники олигархии, в конце тридцатых годов еще не смея тронуть самого
Перикла, выдвинули против Аспасии обвинение в «нечестии и
сводничестве». Перикл был ее защитником, и речь его прерывалась слезами обиды
и горечи62. Аспасию тогда оправдали, но через несколько лет сам
Перикл стал жертвой своих политических противников. Правда, ему
удалось и на этот раз восстановить себя в роли демагога, но уже ненадолго.
Потеряв от чумы обоих детей от первого брака, и Ксантиппа и Парала,
Перикл вымолил у народа узаконения своего сына от Аспасии. Меньше
чем через год после этого чума унесла и Перикла, а Аспасия вышла
замуж вторично за богатого овцевода Лисикла, через год тоже его
похоронила, но Афин не покинула до конца жизни, так что здесь же ее и
похоронили. Школа Сократа почтила память второй жены Перикла и создала
мировую легенду Аспасии.
Я с намерением несколько долее остановился на Аспасии. Я вижу в
этой женщине одно из звеньев между эпохой равновесия и гармонии и
веком крайностей индивидуализма, между Афинами одного Алкмеони-
да и Афинами другого. Я не решаюсь видеть случайность в том, что со-
кратики почтили именно женщину: ни Гипподам, ни Анаксагор не могли
бы внести в общество столь действительного фермента. Даже софисты
59 Юдейх (а. а. о.) считает это, впрочем, мало вероятным.
60 παλλακή κυνώπις (Kratin. Χείρονες, frg. 241), и даже без гомеровского оттенка
πόρνη (Εύρ. Δήμοι, frg. 98).
61 См. литературу у Юдейха а. а. о., 1720.
62 Plut. Pe?-<icles>} 32.
64

АФИНЫ V ВЕКА
действовали сначала лишь в ограниченном кругу, и влияние их
ограничивалось сферой идей. Женщины интимнее входили в общество, через
семью и нравы, и поэзия Аристофана недаром уделила женщинам такое
видное место в общественной сатире. Но проводником новых взглядов
на женщину еще ранее и с другой точки зрения явился Еврипид.
Вопрос о том, был ли Еврипид точно мисогином, или образы Алькес-
ты, Ифигении и Макарии должны спасти его от этого упрека,
представляется мне не только едва ли разрешимым, но и довольно праздным63.
Гораздо важнее установить следующее положение: Еврипид зарождал в
зрителях сомнение относительно нормальности положения женщины в
окружающем их обществе. Если бы мы даже знали наверно, оправдывал
или осуждал Еврипид мачеху Ипполита, это все же не подвинуло бы нас
в решении вопроса о влиянии Еврипида на женский вопрос в Афинах.
Психологич<еская> нравств<енность>, даже философские проблемы
трагедии волнуют лишь избранных зрителей: их значение определяется
будущим и мировой ролью пьесы. В массах современных драматургу
зрителей находят отзвук лишь те элементы драмы, которые близки их
обиходу или впечатлениям минуты: демократ<ически> воспитанные
афиняне были чутки к социальной и политической стороне пьесы.
В страстной речи бичует Ипполит женщин гинекея, где показная
скромность таит столько похотливости, суеверий и коварства. Я считаю
излишним доискиваться непосредственной цели этих нападок поэта на
одни из устоев афинской жизни, но, конечно, никто не увидит в этом
поэтическом замысле стремления вызвать среди матросов и горшечников
репрессий по отношению к их женам. В речи Ипполита слышатся
принципиальные нападки. Что могут сделать, и в самом деле, эти «стражи» и
что обеспечивается тайной гинекея с его своднями и сплетницами?
Дело не в Федре или ее мамушке, оно ближе, оно в тех, кто ждет
возвращения зрителя из театра; поэт заставляет думать о Прак<ситеях?>,
Агаристах и Манто, которых, может быть, завтра тоже, как дочь Паси-
фаи, вынут из петли. А за что?64
Между тем есть же и другая жизнь. Положим, она чужестранка — эта
Медея, и колдунья к тому ж; положим, род ее идет от самого яркого
Солнца в волшебной Колхиде. Но послушайте только, как эта женщина
честит аргонавта, — мало того, она сейчас ловко провела и коринфского
63 Я готов присоединиться к мнению Ivo Bruns'a а. а. о., 163 f.: Wenn wir also die
direkten Urtheile sammeln wollen, die im 5. Jahrhundert über die Frauen laut geworden
sind, müssen wir von Euripides absehen, denn wir kennen seine persönliche Ansicht nicht.
64 Зачеркнуто: «Нужна другая жизнь, нужна вентиляция удушливой спальни,
впитавшей в себя жизненные соки целой половины». — В. Г.
3Зак 4004
65

ТЕАТР ЕВРИПИАА
царя... Постойте: а Эгей-то, с каким почтением он к ней относится...
Пусть эта женщина глубоко несчастна, но по крайней мере она знает,
отчего она несчастна... Виною муж, случайность брака. Как Медея
выбирала себе мужа?..
Да между тех, кто дышит и кто мыслит,
Нас, женщин, нет несчастней. За мужей
Мы платим, и недешево. А купишь,
Так он тебе хозяин, а не раб,
И первого второе горе больше.
А главное — берешь ведь наобум:
Порочен он иль честен, как узнаешь.
А между тем уйдет — тебе ж позор,
И удалить супруга ты не смеешь.
И вот жене, вступая в новый мир,
Где чужды ей и нравы, и законы,
Приходится гадать, с каким она
Постель созданьем делит. И завиден
Удел жены, коли супруг ярмо
Свое несет покорно. Смерть иначе.
Ведь муж, когда очаг ему постыл,
На стороне любовью сердце тешит,
У них друзья и сверстники, а нам
В глаза глядеть приходится постылым.
Но говорят, что за мужьями мы
Как за стеной, а им, мол, копья нужны.
Какая ложь! три раза под щитом
Охотней бы стояла, чем раз
Один родить...65
В чем же главное-то горе женщин вообще? А вот в чем. Мы отлучаем
их от образования и общественной жизни. О, если бы и женщине стали
доступны музы.
Вот они — мечты женского хора: мужчины оказались коварными,
теперь дурная молва об нас должна обратиться в похвалу, а следом
наступят, пожалуй, и золотые времена:
Музы не будут мелодий венчать
Скорбью о женском коварстве,
Только бы с губ моих эту печать,
Только б и женской цевнице звучать
В розовом Фебовом царстве...
65 См. в первом томе этого издания «Медея» (начало первого действия).
66

АФИНЫ V ВЕКА
О, для чего осудил Мусагет
Песню нас слушать все ту же?
В свитке скопилось за тысячи лет
Мало ли правды о муже...66
Я взял только два примера, и то бегло их коснувшись, но оба они
заимствованы из сравнительно ранних пьес Еврипида (431 и 429 г.) и
восходят к эпохе Перикла. Я не рискну, конечно, утверждать, что
впечатления зрителей этих трагедий были именно таковы, какими кажутся они
мне теперь. Но я думаю, что всем ясно, как глубоко входил Еврипид
своим творчеством в самую чащу жизни, как настойчиво уводил он
зрителей от мифов к этим бытовым сцеплениям, с которыми афиняне не
могли не сравнивать своих собственных, только теперь для них ясных. Едва
ли нам так важно крохоборствовать, вылавливая характерные словечки,
уцелевшие среди отрывков погибшего репертуара, или ломать себе
голову над тем: объясняется ли та или другая сентенция или ситуация
экономией пьесы, или в ней надо видеть суждение Еврипида. Истинная
личность драматурга мелькает среди противоречий, парадоксов, бурных
сарказмов и глубокой меланхолии, но напрасно старались бы мы
уложить его в какую-нибудь систему. Поэзия Еврипида будила, тревожила
и дразнила мысли слушателей, и при этом особенно часто она
заставляла их оглядываться на явления повседневной жизни их жен и дочерей,
на их привычную обиду и законное бесправие, — в этом и была сила
этой поэзии как несомненного социального фактора. Если признать, что
развитие широких кругов населения идет не непосредственно через
прививаемые к ним идеи, а путем медленного изменения нравов, то сцена
как вторая идеализованная жизнь, и с этой стороны уж несомненная
школа нравов, и должна иметь совершенно исключительное значение.
К Еврипиду это применимо особенно, потому что его драма богата
жизненными красками.
В 431 году афинский демос вступил в новую фазу жизни. Мир со
Спартой оказался непрочным. Коринф, Мегара, Аргос, Фивы и сама Спарта
боялись этого резкого и все еще крепнущего преобладания Афин на море.
В игре были при этом не одни политические причины, но и чисто
коммерческие интересы. Континентальных греков пугали, вероятно, и
ожидаемые последствия от социальной разработки Клисфеновой
конституции. Может быть, для отдельных греческих общин осторожная и солидная
политика финансиста Перикла казалась даже опаснее, чем захватные
планы Фемистокла, а Афины, открыто объявляющие себя «школой для
Ibid. Первый музыкальный антракт, стр. 160 ел.
67

ТЕАТР ЕВРИПИАА
эллинов», грознее, чем быстрые и блестящие успехи Кимона. Афины были
богаты, а силу золота научились теперь понимать и потребители черной
похлебки. Персы-то, те давно уже знали искусство превращать осколки
сплошных золотых горшков в наемные дружины и выгодные
трактаты. Надо было подорвать и банк Афины-Паллады67, и притом не только
успешной выдачей авансов, но и понижением фондов богини среди
союзников и ее биржевых контрагентов. Фукидид сохранил нам, конечно
стилизованными, две драгоценные речи Перикла из первых лет
Пелопоннесской войны. Первою из них68 (в Керамике) историки
обыкновенно пользуются для характеристики афинского демоса, и такое
применение фукидидовских фраз в самом деле очень соблазнительно. Не надо
только забывать о двойной позолоте, покрывшей основу речи: фукиди-
довский Перикл, поднимая несколько упавший дух своих сограждан,
рисовал им блестящие перспективы излюбленного им гражданского строя.
Мне хотелось бы здесь использовать и эту речь и вторую, главным
образом, с точки зрения их непосредственной ценности, т. е. для
характеристики того миросозерцания, которое отразило истинного Перикла как цвет,
выросший на почве исторически подлинного демоса. Фукидиду к началу
Пелопоннесской войны было уже около 30 лет (?), и он, может быть,
прошел ту же школу, что и Перикл, собеседник Анаксагора.
Основная черта демократического миросозерцания — рационализм.
Я бы не решился, однако, придавать этому слову в речи Перикла строго
философское значение. Дело в том, что, должно быть, оратор касался не
теории затмений или состава солнца, а материй, доступных ежедневному
обсуждению на Пниксе, потому он хотя, конечно, говорил и свободно, но
все же должен был быть и очень осторожен, особенно ввиду того, что
недовольство против его планов становилось уже громким. Содержание
речи было политическим, и это одно уже придает особую окраску
рационализму оратора. Традиция произнесения хвалебных речей над
жертвами гражданского долга кажется Периклу несколько устарелой69, а самую
речь он считает излишней и, может быть, даже опасной для их славы, но
в следующей же главе оратор уравновешивает свой выпад против
старины, красноречиво изъясняя, чем именно афиняне обязаны предкам. Как
рационалист, Перикл не медлит и на деталях фактов, тем более что здесь
пришлось бы размежевывать историю и легенду: вместо летописи
афинского могущества демагог сразу переходит к его философии70. Когда вслед
67 Метафора принадлежит с некоторыми видоизменениями Эдуарду Мейеру.
68 Thuc, И, 35-46; вторая ibid., с. 60-64.
69 Ibid., с. 35.
70 Ibid., с. 37 sqq.
68

АФИНЫ V ВЕКА
за этим оратору приходится затронуть вопрос об играх и годичных
празднествах, он говорит и о них не как о традиционном учреждении и одном
из религиозных основ Эллады, но с чисто утилитарной точки зрения: это
«передышка мысли от трудов»71 и средство, чтобы «усладой спугнуть
наседающее на человека горе»; потому-то демократия и заботится об играх
в целях афинской славы.
В первой речи ничего не говорится ни о богах, ни о божественном:
мысль оратора движется всецело в пределах человеческой энергии,
почина и славы. Во второй, которую Перикл, еще стратег, произнес на
созванном им собрании, с целью оправдаться и после того, как уже
началась чума, а аттические поля были дважды выжжены Архидамом, — есть,
правда, одно упоминание о божественном, точнее о судьбе (δαιμόνια), по
поводу того иррационального фактора войны, который никак не мог
входить в расчеты демагога, т. е. чумы72. Очень характерно, однако, что именно
во второй речи, среди разоренных и злых слушателей, демагог
подчеркивает «конечность» той самой державы, которая, казалось бы, должна была
в его словах, наоборот, иллюстрироваться в нечто особенно прочное и
устойчивое73.
Мы признали выше рационализм лишь одной из черт в
характеристике миросозерцания. Не забудем, однако, что даже в тех случаях, когда
рационализм отличает мысли лишь одного лица, а не целой
общественной дружины, он оказывается обыкнов<енно> весьма сложным
явлением, и в самой природе его мы открываем действие различных и
неоднородных сил.
Наука уже открыла в эллинском рационализме черты, рано
вошедшие в него из коммерческой деятельности ионийцев и афинян74.
Рационалистический склад мировоззрения объяснялся у афинян и самим
ходом их истории и политики в пятом веке. Демосу приходилось постоянно
балансировать между морской и сухопутной тактикой, искать
равновесия между ролью скромного и чрезвычайно неудобно расположенного
эллинского кантона и ролью мировой гавани и сильной морской
державы, между традицией и финансовым расчетом. Лучшие силы населения
71 Ibid., с. 38: των πόνων... ανάπαυλας τη γνώμη... ων ή τέρψις το λυπηρόν εκπλήσσει.
72 Ibid., α 64: φέρειν χρή τά τε δαιμόνια άναγκαίως.
73 Ibid., с. 64: «потому что все родится и для того, чтобы пойти на убыль (πάντα γαρ
πέφυκε και έλασσοΰσθαι)», — заметьте рационалистическую окраску этой гномы.
74 Nicht erst «der Vernunftmoral» ist der Kultus des Weltbürgerthums nachgefolgt,
sondern längst vorher der Moral des Kaufmanns. Das Weltbürgerthum des oekonomischen
Rationalismus ist also älter als dasjenige des «"Weisen", wie es die Schule des Antisthenes
formuliert hat» (Dr. Rob. Pöhlmann. Sokrates und sein Volk. München und Leipzig, 1899.
S. 40etpassim).
69

ТЕАТР ЕВРИПИАА
поглощались именно политикой Пирея, — отсюда эта окраска духовной
жизни афинян, которая объясняет нам и возникновение школы Анти-
сфена: в основе принцип полезности — уже из него вытекают требования
мужества, энергии, самопожертвования, и им, в свою очередь,
определяется демократический строй, отношение к иностранцам, богам, другим
эллинам, науке, красоте и даже смерти.
Мужество — оно не то, что у дорийцев. Принцип целесообразности
изъял из подготовки воинов тяжкую аскезу спартанцев, «и мы, —
говорит Перикл75, — проводя дни свободно (άνειμένως — без крайнего
напряжения сил), не менее охотно готовы померяться с такою же опасностью.
Польза заключается прежде всего в упрощении и облегчении
подготовки, которая не поглощает у афинян столько времени и душевных сил,
как у их противн<иков>. Энергия, деятельность, — но без нее и
афинянин не может не только сберечь державы, но даже быть свободным.
Досуг (το... απραμον) не сбережется иначе, как в одном строю (τεταγμένον)
с предприимчивостью (μετά του δραστήριου), и не в державной общине
полезно, а лишь в покорной быть рабом».
Перикл шел даже далее, он внушал демосу, что ему, в сущности, нет и
возврата из той политики, которую он выбрал: полезность вырастала,
таким образом, в неизбежность, только не роковую, как в трагедиях, а
заманчивую, так как она сулила успех и располагала средствами, на
которые только страх зачем-то все накидывает траурное покрывало.
«Не думайте, — говорил оратор, — что все дело только в свободе или
рабстве, но вы можете также сделаться предметом ненависти для тех, чье
обладание вы потеряете. Нет, вам не дано уже отступать от державной
роли (ης ούδ' έκστήναι ετι ύμιν εστίν), пусть и находятся между вас люди,
которые, испугавшись настоящего, готовы выдавать бездеятельность за
добродетель. Ваша власть как тирания, — захватывать ее кажется
несправедливым, но от нее освобождаться прямо-таки опасно»76.
«Самопожертвование — оно не только благородно и прекрасно,
прежде всего оно вызывается расчетом»77.
«Нет царя, нет и народа из тех, которые живут в наше время, чтобы
могли преградить путь нашему флоту при наличном его снаряжении (τη
ύπαρχούση παρασκευή του ναυτικού). Вот в чем наша сила, а вовсе не в
тех жилищах и возделанных полях, потерю которых вы склонны
преувеличивать: право же, это все равно, что сердиться, лишившись какого-
нибудь садишки или драгоценной безделушки, — всем этим приличнее
75 Th<ucydides>, с. 39.
7G Th<ucydides>, с. 63.
77 Th<ucydides>, с. 62.
70

АФИНЫ V ВЕКА
пренебречь, потому что свобода, если мы спасем ее, с легкостью вернет
нам потерянное достояние, и наоборот, у тех, которые покорились,
обыкновенно быстро идут на убыль и прежние их экономии».
Вот как изображает оратор, с чисто утилитарной стороны, самую
демократию и ее влияние на афинские нравы78. «Она наша, — т. е. она
выросла из сознанных нами потребностей нашего политического существования.
Пусть подражают ей другие, нам-то, во всяком случае, реже приходится
прибегать к подражанию. Власть у нас отходит не к немногим, а к
большинству (ές πλείονας) — оттуда и название: народовластие (δημοκρατία).
В частных несогласиях у нас для всех один закон, и уважение следует в
Афинах только отличию, причем оно измеряется не классовым
положением человека, а лишь его достоинствами (απ αρετής); при этом ни
бедность, ни темнота не становятся преградой в этих случаях между
афинянином и общиной, когда он может оказать ей услугу».
«Мы свободны не только в политической жизни, но и в ежедневных
сношениях друг с другом, и если мой сосед (τον πέλας) живет в свое
удовольствие, я не только не мечу против него молний, я не обращаю к
нему даже сурового лица, потому что, хотя и безобидное <само> по себе,
оно огорчает уже самим вашим видом. Если мы не омрачаем нашей
частной жизни излишней суровостью, то, с другой стороны, страх не
позволяет нам преступать законов государства. Мы послушны
представителям власти и блюдем законы, особенно же все те, которые
основаны на блюдении пользы угнетаемых, а также все те неписаные,
которые, по общему (молчаливому) согласию, нельзя нарушать, не навлекая
на себя позора».
Отношение к другим эллинам определяется у Фукидида тоже
принципом строгой утилитарности. «Полезнее обязывать других, чем быть им
обязанным, и мы, афиняне, охотнее становимся друзьями в силу
оказанных, чем в силу принятых услуг, — читаем мы в первой речи79. — Вообще
оказавший милость чувствует себя прочнее80 в благорасположении
своего должника, он бережет как бы отложенные им деньги. Должник,
наоборот, живет спустя рукава (άμβλύτερος), потому что отлично знает, что
его доблесть пойдет лишь на погашение старого долга, не суля ему
ответной милости в будущем».
Но дальше идет фраза, которая, по-видимому, говорит против
утилитарного принципа. «Одни мы, — говорит Перикл, — еще способны
оказывать услугу людям не более из соображений о пользе, чем в интересах
78 Th<ucydides>, с. 37.
79 Th<ucydides>, с. 40.
80 Зачеркнуто: «надежнее». — В. Г.
71

ТЕАТР ЕВРИПИДА
свободы, смело, из одного лишь благородного доверия»81. Утилитарный
принцип отнюдь не требует, однако, корыстных расчетов — ему не
чужды и благороднейшие побуждения, и только в этом смысле мы даже
можем и поставить его в связь с идеалами афинской демократии. Между
тем утилитарность явно сквозит здесь в словах λογισμός ελευθερίας, т. е.
«соображения освободительного характера». Все дело в том, что к
помощи другим подвигает афинян не их повышенная чувствительность
(μαλακινα), не религиозный закон, а лишь рассуждение о пользе, хотя
и высшего порядка. Замечу также, что не только слово λογισμός, но и
слова πιστόν — доверие и άδεώς — смело (может значить и без
гарантии) держат нашу мысль в сфере понятий делового, в частности
финансового мира.
О богах в речах Перикла нет, собственно, ни слова, но характерно одно
выражение, которое определяет нормальные отношения афинян к тому,
что от них не зависит (τα δαιμόνια): «Надо переносить, — говорит он, — то,
что от судьбы — как неизбежное (άναγκαίως), а то, что от врагов, —
мужественно»82. Здесь, во-первых, действия богов сопоставляются с
вражескими (τα τε... τα τε), во-вторых, от этих действий отнят всякий
моральный характер: этические критерии усвояются Периклом, по-видимому,
отнюдь не той силе, которая раздает удачи и удары, — оттого отношение
людей к этой силе и является безразличным и лишь строго формальным.
Иностранцы полезны для Афин, и община не прибегает
периодически к их изгнаниям, как Спарта. Они в Афинах на общем положении: «От
них не скрываются наши зрелища, ни то, чему они могли бы научиться
(μαθήματα)»83. Военных приготовлений в Афинах тоже никто не держит
в тайне, и, по-видимому, демократия находит такой образ действия для
себя полезным. Тем более что молва разносит по миру не только славу
афинских арсеналов, но и страх перед афинским флотом. Ничто в
действительности, что лучше самой жизни в Афинах, не выяснит, с точки
зрения оратора, главной основы военного могущества Афин: только
ежедневный опыт среди деятельных Афин может заставить иностранца
поверить τω άφ' ημών αυτών ές τα έργα εύψύχφ.
Отношение демократии к наукам и искусствам определяется у Фу-
кидида классической фразой φιλοκαλοϋμέν τε γαρ μετ' ευτέλειας και
φιλοσοφοϋμεν άνευ μαλακίας84, т. е. у нас можно быть любителем пре-
81 και μόνοι ου του ξυμφέροντος μάλλον λογισμώ ή της ελευθερίας, τώ πιστώ άδεώς
τίνα ώφελοϋμεν.
82 Th<ucydides>, с. 64.
83 Thuc<ucydides>, с. 39.
84 Thuc<ucydides>, начало 40 гл.
72

АФИНЫ V ВЕКА
красного, соблюдая экономию, и заниматься философией, не впадая в
изнеженность (ионийцев, которые ее создали). Утилитарность этой
максимы слишком очевидна, чтобы ее надо было подробно объяснять. Но
интересно, что даже из смерти и похорон Перикл делает поучительный и притом
довольно сложный урок. Сущность его такова: смерть была полезна
людям, которых мы сегодня хороним, полезна если не им, то их именам.
«1. Между эллинами немного таких, как эти, у которых слава вполне
уравновесила их деяния. Мне кажется, говорит Перикл, что катастрофа
осветила их доблесть, начав с ее возвещения и завершив ее
утверждением (памятником)85.
2. Смерть загладила все их вины, и если некоторые из них, может быть,
погрешили против своего достоинства, то отечество будет помнить
только об их мужестве, запечатленном этой могилой.
3. Самая смерть была для них легка, так как в их глазах надежда
разрушала шансы поражения.
4. Смерть была для этих людей даже быстрее, чем в обыденных
случаях. Они были застигнуты судьбой, причем на это пошел самый малый
промежуток времени да еще в разгар мыслей о славе, а вовсе не страха».
Этот анализ миросозерцания, выросшего на почве демократических
учреждений, но принадлежащего одной из благорожденных и
высококультурных (Перикла или Фукидида) индивидуальностей,
обнаруживает прежде всего его стройность. Было бы ошибкой, однако, относить эту
стройность на долю самого демоса. Напротив, чем более поражаемся мы
гармонией идеализованного портрета, писанного с афинского демоса, тем
живее представляется нам и та пропасть, которая должна была отделять
личность от массы и судьба которой была расти, несмотря на все
попытки перекинуть мост между двумя берегами.
Философское развитие, которое, как мы видели, поощрялось в
Аттике самыми условиями ее жизни и историей, фатально влекло теоретика
от жизни, а разорение не могло <не?> вернуть афинянина к простоте той
жизни, когда еще не знали ни денежных комбинаций, ни даже монет;
наконец, государственный социализм даже у чуткого и осторожного Пе-
рикла проявлял уже свои невыгодные для развития общественного
сознания стороны. Государственная машина усложнялась и становилась все
дороже, и исономия терпела ущерб от неизбежного доктринерства
парламентариев. Законодатели обострили социальный вопрос, и притом без
надежды когда-нибудь его решить, между тем начавшаяся война
тасовала бедных и богатых и слишком обездоливала поле перед городом.
Убыль в гражданах, в свою очередь, делала чувствительнее бесправие
Th<ucydides>, 42; вся глава посвящена уроку, из нее же и следующие цитаты.
73

ТЕАТР ЕВРИПИАА
метэков и союзников. Но если, таким образом, нельзя искать в сознании
демоса риторической гармонии, созданной Фукидидом, то портрет все
же остается весьма схожим в основных чертах. Только вглядевшись в
эти черты, вы заметите в них предсказание политической непрочности.
Это было, чтобы еще раз вспомнить слова Виламовица, ein Gebilde zu
fein für die Menschen.
<iv>86
Мы все время занимались лишь одним противником. Но каков же был
другой?
Спарта к началу Пелопоннесской войны была сильной, и
исключительно законами, военно-аристократической общиной архаического
склада87. Народец в 2 тысячи человек силою железной дисциплины держал в
повиновении частью свободное, частью бесправное и крепостное
население долины Европы, превосходившее его в 24 раза. В прошлом у Спарты
была славная традиция и высокая культура. Традиция была связана с
именем Ликурга и определяла собою, главным образом, воспитание
спартанцев, в основе которой (традиции. — В. Г.) лежал дорический идеал
мужества и презрения к смерти. Культура Спарты восходит к двадцатым
Олимпиадам и соединяется с представлением о развитии в этой общине
музыки и благородного стиля хоровой лирики. Имя Терпандра,
которому приписывается изобретение гептахорда и лирической номы, теряется
в первой, еще глубокой старине88. В первой половине седьмого века
Спарту украшал Тиртей — поэт и музыкант; он сочинял политические элегии
и маршевые анапесты и был, по преданию, первым из поэтов, которые
сознали силу дорического склада жизни ликург<овой> Спарты89.
Говорят, что он был выходцем из Афин, но вся его поэтическая деятельность
принадлежала Спарте: его песнями облагораживались столь различные
проявления общественной жизни, как битвы и симпосии.
Несколько прежде Тиртея процвел в Спарте и Алкман: его мирная и
ясного колорита лирика соответствует периоду культурного расцвета
Спарты после удачи Мессенских войн. Это был изумительно гибкий
лирический талант, и блеск шутки и юмора уживался у него с проявл<е-
86 Тут начинается новая авторская пагинация листов. — В. Г.
87 См. об этом Her., I, 65-67; VI, 52-60. Ср. Р. Виппера, указ. соч., стр. 159 ел.
88 См. G. Bernhardy-Volkmann5. 1892. Ι, 367 ff., где вся литература; ср. также
Th. Bergk. Gr<iechisché> Lit<eratur> g<geschichte>, II, S. 208 ff.
89 G. Bernh.-Volkm.5, S. 398.
74

АФИНЫ V ВЕКА
ниями> возвыш<енного> религиозн<ого> пафоса. Алкман был спартиад
по рождению, и то обстоятельство, что его поэзия долго жила в устах
благородных спартанских женщин и девушек, которых воспевал он с особо
почтительной любовью, показывает, что спартанская община не имела
еще в половине VII века того замкнутого и сурового характера, который
бы делал ее нравы чуждыми психологии периэка90.
Спарта была и одним из первых центров не только кифаристики, но
и авлетики. Флейта получила там широкое применение в гимназиях,
хороводах, на пирах, и флейтист же вел спартанцев и в сражение.
Музыка и лирика спартанцев, а также этика общественного воспитания —
все начала благородного доризма переходили из Пелопоннеса в
Афины, и еще в V веке и Кимон и Перикл выходят из школы91, которая по
своему дорическому характеру стоит ближе к Спарте, чем к ионийскому
просвещению.
Даже в надгробной речи Перикла можно отметить, помимо различия
между аттической и спартанской культурой, которое демагог как бы
старается подчеркнуть, черты не только родственные, но, несомненно,
принадлежащие самой идее доризма; таковы: уважение к неписаным
законам (όσοι άγραφοι) и принцип поглощения личности общиной.
Тем не менее народная психология обоих племен сильно разнится одна
от другой, и при этом различие определяется не тем, что Спарта рано
остановилась в развитии общественных форм, а, кажется, более
глубокими причинами. Особенно характерна разница в отношении к военному
делу. Для спартанца война была целью и битва праздником, на которую
он шел под музыку, в пурпуре, расчесав и умастив свои длинные
волосы. Вся жизнь спартанца была подготовкой к войне и залогом ее успеха.
Для войны его рождали, кормили, женили; для войны воспитывали и
тренировали не только его, но и его мать, сестру, дочь — будущих
матерей спартанцев. Но совсем не так смотрел на войну афинянин. Это был
прирожденный купец и вчерашний пират, война была для него лишь
целью добычи и жирного мира, воспетого Еврипидом и Аристофаном,
мира, с его городской суетой, иностранцами, зрелищами, цырюльнями и
философией.
К началу Пелопоннесской войны Спарта представляла собой еще
довольно крепко сколоченную организацию, но в ней было уже несколько
беспокойных ран. Положим, фаланга гоплитов не знала еще себе равной
ни в Элладе, ни на Востоке, но конница и флот были уже слабее <нрзб.>.
90 Литература об Алкмане вся приведена в превосходной статье Крузиуса: Pauly-
Wiss. Real-Enc. N. В. Ι, 156 ff.; cf. ν. Wilamow.-Moellend. Eunp. HerakL Ι, 71 f.
91 Не буквально, конечно. (Примечание Анненского. — В. Г.)
75

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Ограниченность числа спартиатов по сравнению с числом периэков и
гелотов заставляла их держать Мессению и Лаконику все время на
военном положении, разорительном и тяжелом. Этими двумя
обстоятельствами задерживалось и широкое колониальное развитие Спарты. Сильно
грубели и нравы. Жизнь гелотов, со стороны которых можно было
бояться восстаний, отдавалась в руки не только областного начальства,
но даже спартанской молодежи, которую периодически отряжали
эфоры в разные пункты страны, чтобы следить за поведением и
надежностью населения. К чему же сводился при этой охоте<?> дорический
идеал, зачем было учиться гимнастике, петь Тиртея и беречь пурпурную
одежду? Не менее тяжело отзывался на Спарте и исконный раздор
между царями и эфорами. Цари еще с восьмидесятых годов пятого века
стали казаться спартанской общине не особенно надежными, и против них
силою вещей выдвигалось, забирая в свои руки власть, своеобразное
учреждение выборных олигархов — эфорат, комиссия из пяти чиновников.
Действ<ительно>, спартанские цари происходили обыкновенно из
богатых фамилий и имели богатое и знатное родство — войско, неразрывное
с самой общиной и сосредоточенное в их руках, — все это создавало,
несмотря на принцип дуализма, силу, столь опасную для всякой
конституции, что закономерное ограничение ее было совершенно необходимо.
Мы не знаем только, отчего не развилась ни герусия, ни апелла, но, по-
видимому, эфорат был наиболее подвижною и жизнеспособною из форм
спартанской конституции. Причины усиления эфората, который мало-
помалу сосредоточил в своих руках всю внешнюю политику и
верховный контроль над соблюдением интересов Спарты в Месс<ении> и
Лаконике, несколько уяснятся следующими фактами. Еще Клеомен, вскоре
после первого нашествия персов на Элладу, делает попытку учредить
единовластие и умирает в тюрьме92. Меньше чем через 20 лет после этого
знаменитый Павсаний, эллинский гегемон, в битве под Платеями входит
в тайные сношения с гелотами, и хотя и по другому поводу, но осужден
эфорами на голодную смерть в храме меднозданной Афины (470)93.
Через год после него уходит в изгнание и его сопрестольник Леотихид, по
обвинению в медизме94. Правда, цари затихают после этого на целых два
века95, но слухи о подкупах встречаются и позже, даже в двадцатых годах
пятого века96.
92 Her., VI, 61-75.
93 Thuc, 1,128-134.
94 Her., VI, 72.
95 Bel<och>. Gr. Gesch., I, 456.
96 Thuc, V, 16; о Плейстоанакте, одном из авторов Никиева мира.
76

АФИНЫ V ВЕКА
<V>97
В 429 году от какой-то изнурительной болезни, перешедшей в чуму,
умер Перикл98. Аттика в это время лежала опустошенной и выжженной,
<нрзб.>, в городе — там уже два раза больше чем по месяцу гостил Архи-
дам — кое-как ютилось сельское население, размещенное по храмам и
площадям, заливая бедные кварталы; чума еще свирепствовала, а казна
была уже почти опустошена расплатами по постройкам, осадою Потидеи
и первыми годами войны.
Политическая жизнь Афин определялась в это время обостренными
различиями в интересах и тенденциях населения. Над Афинами не
тяготела более традиционная монархия Перикла. Зато теперь и в булех
и на Пниксе с каждым годом все большую власть забирали демагоги
новой формации — риторы — радикальные представители сильного и
активного большинства. С другой стороны, литература, которая в
лучших своих представителях, по меткому выражению Тейффеля, всегда
идет с меньшинством, захватила сцену, противопоставляя ежедневно-
сти и грубой силе демоса праздник и обаяние харит. В лице самых
ярких и отзывчивых к современности из тогдашних писателей, Еврипи-
да и Аристофана, эта литература, с одной стороны, подвергала тонкой
юмористической оценке «среднего человека», безоглядную резкость
«политики дни», с другой, — она звала умы к бесстрашному анализу
самих устоев жизни. В самом обществе, независимо от его вожаков и
глашатаев, обнаруживалась немалая пестрота. На одной стороне
стояли демократические элементы. Здесь, кроме радикального элемента
корабельной черни, поставлявшей кадры для гелиеи и триер, кроме
скорняков, лодочников и арсенальных рабочих, к которым пристегивались
и метэки со своими главарями, были и родовитые люди Периклова
круга, насчитывавшие среди своих предков союзников Клисфена.
Традиции этих Евпатридов были известны демосу, и они-то по
преимуществу и попадали в стратеги, а также отправляли те финансовые или
дипломатические должности, которые в силу молчаливого
соглашения предоставлялись тогда в Афинах лишь родовитым или богатым
людям. Не разделяя радикальных крайностей демагогов, эти
потомки родовой знати определенно шли и против олигархов. Вместе с
более широким кругом населения они составляли партию тех μέσοι
άνδρες, которых так высоко ставил Еврипид, иногда придавая им,
однако, согласно собственному идеалу, идиллически созерцательный ха-
7 Тут начинается новая авторская пагинация листов. — В. Г.
18 Plut. Per., 38; Thuc, 11,51.
77

ТЕАТР ЕВРИПИДА
рактер". В истории Пелопоннесских войн есть один эпизод, в котором
верх одержал против демагога именно центр, победила не столь
активная, как радикалы, но все же жизненная партия традиционной и
умеренной демократии. Это было уже после смерти Перикла. Весной 428 года
Архидам опять явился опустошать Аттику, причем афинская кавалерия,
хотя она действовала довольно усердно, все же должна была
ограничиться защитой городских предместий100. Между тем от союза отпал весь
Лесбос, кроме Мефимны. Во главе восстания стояла Митилена. На
Пелопоннес в июле повстанцами отправлена была депутация, и по
окончании Олимпийских игр в Элиде она была выслушана спартанцами и
союзниками. Митиленцев решено было принять в Пелопоннесский союз.
Несколько позже афиняне послали против Митилены тысячу
гоплитов под начальством Пахета. Как на грех, казна была к т<ому> времени
уже пуста, и афинянам пришлось наспех прибегнуть к обложению
афинских граждан суммою в 200 талантов. Кроме того, они послали Лисик-
ла за данью и к союзникам. Эта экспедиция кончилась, однако, плачевно.
Карийцы ограбили казначейские корабли, и муж Аспасии погиб почти
со всей своей армией. Пелопоннес в феврале отрядил в осажд<енную>
Пахет<ом> Митилену вестника с обещанием посылки 40 триер.
Весной, действительно, к Лесбосу было отправлено целых 42 корабля
Пелопоннесского союза с Алкидой во главе, сами же спартанцы с Клеоме-
ном принялись за особо яростное на этот раз опустошение Аттики. Флот,
посланный на Лесбос, однако, запоздал, и митиленцы, под давлением
местного демоса, плохо склоненного к восстанию, вступили в
переговоры с Пахетом. Условия афинского стратега были суровы —
митиленцы сдавались на полную волю афинского народа; наиболее напуганные
союзники лакедемонян уселись было у алтарей, но Пахет велел выгнать
их оттуда и отослал заложниками на Тенедос, впредь до решения,
которое ожидалось с Пникса.
Тем временем слухи о сдаче Митилены дошли и до запоздавшего флота
Алкиды, когда тот находился уже около Делоса. Пошли переговоры о
том, что же делать дальше. Элеец Тентиапл убеждал воспользоваться
беспорядком, в котором бывают обыкновенно города тотчас вслед за сдачей,
и захватить Митилену; ионийцы, со своей стороны, рекомендовали
занять Кумы или какой-нибудь город в Ионии и поднять восстание среди
афинских союзников, но гегемон Алкида предпочел просто-напросто
вернуться к Пелопоннесу. По пути, близ Клара, ему повстречались и госу-
99 См. в этом томе. В SuppL, 244, он говорит о целом сословии, хотя и не
специально: [нрзб.] τριών δέ μορφών ή 'έν μέσω σώζει(ς) πόλεις.
100 Thuc, III, 1 и далее.
78

АФИНЫ V ВЕКА
дарственные триеры афинян «Саламиния» и «Парал». Эти суда
посылались обыкновенно лишь с серьезными официальными поручениями,
причем на «Саламинии» лежала обязанность доставлять на суд
стратегов, против которых в Афинах возникали в их отсутствие серьезные
обвинения, а «Парал» предназначался для депутаций, отряжаемых с какой-
нибудь религиозной целью. Прибыв на Лесбос, «Саламиния» и «Парал»
известили Пахета о пелопоннессцах, но преследовать Алкиду было уже
поздно, он спешно держал курс в открытое море и порешил не
останавливаться ранее, чем будет в водах Пелопоннесса. Между тем Пахет
отправил в Афины спартанского вестника Салефа и заложников Тенедоса,
и в Афинах тот же час казнили спартанца, несмотря на все заманчивые
обещания, которые он делал от имени Спарты. Возбуждение афинян было
так велико, что оно не замедлило выразиться в жестоком решении,
предложенном партией радикальных демократов. Кожевник Клеон, сын Кле-
энета, демагог страстной воли и грубого, хотя меткого и убедительно
сильного слова, играл в это время, безусловно, первенствующую роль и на
Пниксе и в Совете 500. Его окружали главари метэков и сильная партия
непримиримых. Редко кто отваживался даже выступать в серьезных
случаях против этого убежденного человека, сила которого заключалась
именно в том, что он действовал не как стратег-автократор, а как один из
массы, как сама масса, с ее страстной резкостью и сознанием свободы,
только что отвоеванной ею от благожелательной опеки.
Момент был, однако, на этот раз совсем особенный. Клеон
использовал общее недовольство и бурным натиском вырвал у собрания
приговор, который должен был покрыть Афины неизгладимым позором.
К Пахету отрядили триеру тотчас же и со следующим декретом: казнить
всех взрослых митиленцев, а жен и детей продать в рабство. Между тем
за ночь афиняне опомнились. Опомнился кто? Средние люди — не
олигархи, не тайные поборники спартанского режима, тем было все равно:
чем хуже, тем лучше, а демократы старой марки, люди, которые еще жили
идеалами Перикла. Экклесия собралась снова. Вот вкратце две речи: одна
Клеона, отстаивавшего вчерашнее решение, другая Диодота, который
стоял за его отмену. Речь Клеона101 интересна как profeccion de foi
демократии в ее новой фазе, и ее можно сопоставить в этом отношении с
надгробной речью Перикла. В ней нет, конечно, и тени той осторожности
и тонкого анализа положений, к которым так долго приучал своих
слушателей Перикл; снисходительный рационализм просвещенного
руководителя — Перикла сменился у Клеона призывом к ординарной102 дис-
101 Thuc, III, 37-40.
102 Зачеркнуто: «безответственной». — В. Г.
79

ТЕАТР ЕВРИПИАА
циплине — масса должна идти за тем, кто ей по плечу и кто не
поднимается над ней ни особыми талантами, ни тем менее самонадеянностью
άμαθία μετά σωφροσύνης — вот новый лозунг афинской демократии,
может быть, даже ее настоящий лозунг.
Клеон — самый решительный враг фразы. «Вы сами, — бросает он
собранию, — виноваты во всем. Зачем вы так любите устраивать эти
состязания, которые вас когда-нибудь погубят, потому что, благодаря им, вы
привыкли быть зрителями речей и слушателями деяний. Красивые
фразы для вас всё, как будто там заключены уже и будущие события; факты
должны пройти для вас непременно через прекрасные слова, и в этом
виде они кажутся вам убедительнее даже, чем если бы вы сами были их
очевидцами. Лучше же всего можно взять вас новизной речи (μετά
καινότητος λόγοι) и нежеланием следовать за принятыми решениями. Вы
рабы вечной смены необычного необычным (δούλοι... των αίει άτοπων) и
презираете все ординарное».
Переходя к характеристике митиленцев, Клеон не ограничивается,
однако, метанием молний против вероломства изменивших союзников.
Вину и здесь надо искать в самих афинянах, которые избаловали Мити-
лену. Дерзость митиленцев в сущности вполне понятна: всякому
человеку свойственно презирать ласкающих и восхищаться неподатливостью (το
μεν θεραπεύον ύπερφρονειν, το δέ μη ύπεικον θαυμάζει ν). Клеон еще раз
требовал у сограждан наказания всех поголовно. Более мягкие меры надо
сберегать на долю тех, которые могут еще отпасть от союза,
принужденные к тому его врагами. В конце речи Клеон подчеркивает три порока
афинян, которые грозят оказаться роковыми для их господства: жалость,
любовь к фразам и деликатничанье (έπεικεία)103. В предостережение Клеон
дает согражданам своеобразный совет держаться «мыслью как можно
ближе к тому, что они потерпели и не давать времени себя разнежить».
Соперник Клеона, Диодот, начинает с осторожных выпадов против
«поспешности и гнева». Он становится на точку зрения доброго
гражданина, который не терроризирует своих парламентских противников, <а>,
наоборот, старается побивать их на их же почве104.
Диодот тоже недоволен согражданами. «Наша община, может быть,
единственная, которой вследствие подозрительности граждан нельзя
служить открыто, не обманывая ее. Если человек хочет быть полезен без
околичностей, в афинском народе тотчас является сомнение, не следует
ли он при этом тайно какой-нибудь личной выгоде зла105. Если не прида-
103 Thuc, III, 40.
104 Ibid., 42.
105 Ibid., 43.
80

АФИНЫ V ВЕКА
вать никакой цены быстрому раскаянию отпавшего союзника, то Афины
рискуют в других подобных случаях получать после осады город вконец
истощенным, без возможности взыскать с него не только военную
контрибуцию, но в ближайшем будущем даже обычные взносы. А между тем
разве не в этой дани наша главная сила? — спрашивает Диодот. — Итак, —
прибавляет он, — вспомним, что власть охраняется не столько
строгостью законов, как неутомимой деятельностью ее агентов».
Всего важнее была последняя часть речи Диодота106: афиняне своим
поспешным приговором, в сущности, только оказали услугу
противникам демократии. Народ в Митиленах был на стороне Афин, мало того, он
выдал олигархов и сам открыл ворота города афинскому стратегу, а вы
вяжете его в один узел с истинными виновниками отпадения. После
этого стоит олигархам поднять восстание, и народ уж ни за что не выдаст их.
Демосы других городов увидят, что ваши благодетели дождались той же
казни, которой они просили для врагов афинского имени. Поэтому, даже
если бы митиленский демос и точно оказался нашим врагом, это
правильнее было скрывать, так как крайне нецелесообразно поднимать против
себя единственный класс, по существу, нам благоприятствующий. Дио-
дот закончил, советуя афинянам перерешить дело в том смысле, чтобы
ограничиться казнью тех митиленцев, которых прислал в Афины сам
Пахет. После жарких дебатов его линия одержала верх, хотя и
незначительным большинством. И вот афиняне спешно снаряжают вторую
триеру. Депутаты Митилены107 (не тенедосские заложники, очевидно)
обильно снабжают ее вином и мукой, обещая экипажу щедрое вознаграждение
в случае, если новая триера перегонит вчерашнюю, хотя та и опередила
ее на целые сутки пути. Второй вердикт поспел как раз в последнюю
минуту, и то потому, что экипаж первой триеры, не зная, с какой он послан
вестью, по-видимому, не торопился108. Наказание Митилены было все же
тяжкое; казнили более тысячи повстанцев, обвиненных Пахетом, и
отобрали у города весь флот. Кроме того, Лесбос, кроме земель Мефимны,
был поделен на 3000 участков и роздан афинянам, пр<ичем> лесбосцы
обратились в афинских фермеров, с платой по 25 рублей в год109 аренды
на один жребий.
Я нарочно долее остановился на этом эпизоде, чтобы показать, как
тяжело и невыгодно было в Афинах положение партии центра в смутные
годы Пелопоннесской войны.
106 Ibid., 47.
107 Ibid., 49.
108 Ibid., 49.
109 Ibid., 50. По теперешней ценности несравненно больше рублей, конечно.
81

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Противников демократии в Афинах было много, но, конечно,
приходилось более агитировать, чем высказываться (помимо анонимн<ого>
памфлета и комедии)110. Встречались они и среди знати, они шли от того
Исагоры и его присных, которые за 80 лет до этого времени сделали
попытку, при помощи Спарты, опрокинуть конституцию Клисфена111. По
большей части это были богатые и своекорыстные люди, для которых
демократический строй Афин и война были прежде всего невыгодны112.
Но рядом встречались и потомки разоренных фамилий: эти
злобствовали против конституции, питая тайную надежду с олигархическим
переворотом поправить свои дела113. У Еврипида Амфитрион, рассказывая
сыну о силах, которыми располагает узурпатор, занявший его место,
говорит именно о таких людях. «На стороне тирана сколько угодно таких
призрачных богачей; грабя соседей, они разорили город, а собственное
их имущество уходит неизвестно куда, потому что это празднолюбцы».
Крупные землевладельцы, вообще люди земли, в массе не склоняясь
определенно к олигархии, все же составляли ее молчаливую поддержку,
особенно под влиянием спартанских набегов (набегов было пять на
пространстве одной Архидамовой войны — за 10 лет, и их было бы, конечно,
еще больше, если бы им не пришлось чередоваться с зонами чумных
заболеваний). Сила как демократии, так и олигархии определялась вообще
не столько известным миросозерцанием или фамильными традициями
их сторонников, сколько их материальными интересами. В среде войска
были, кажется, такие же не вполне надежные элементы; по крайней мере
длинноволосые «всадники» в своей оригинальной одежде, спортсмены и
волокиты были особенно ненавистны Клеону.
Пелопоннесские войны наполнили своим бесславным шумом и
бедствиями 27 лет афинской жизни. Они окончились лишь поздней осенью
405 года, после того как спартанец Лисандр наголову разбил афинский
флот — 180 триер — при Эгос-Потамах (близ фракийского Херс<онеса>,
насупротив Лампсаки), и при этом без малейшей убыли в спартанских
силах. Следом оба царя поспешили в Аттику, но взять Афины оказалось
нелегким <делом>. Город сдался на волю победителей сам, под
давлением голода и сильной олигархической партии с Ферам<еном> во главе.
Тот же Лисандр в апреле 404 года ввел пелопоннесский флот в пирей-
110 Внизу листа 172 зачеркнутая строчка из стихотворения Анненского
«Невозможно»: «Но люблю я одно Невозможно». — В. Г.
111 О положении партий в Афинах см. особенно книгу Gustav Gilbert. Beiträge ζ.
innern Gesch. Ath. im Zeitalt. d. Peloponn. Kr. Leipzig, 1877. S. 102 ff.
1,2 Eur. Suppl., 238 ff.: οί μέν όλβιοι ανωφελείς τε πλειόνων έρώσ' αεί.
113Eur.#erc./wr.,588ff.
82

АФИНЫ V ВЕКА
ские воды и без промедления отдал приказ о снесении длинных стен.
Общине оставили только 12 кораблей. Афинская держава была сломлена, и
персидское золото почти через 20 Олимпиад, но получило-таки реванш
за Саламин и Платею.
Но каковы бы ни были результаты междоусобной греч<еской> вой-
<ны>, было давно пора кончить эту бойню. Враги дошли уже до
озверения. Так, за несколько дней до послед<него> поражения афинского флота
Лисандр казнил в Лампсаке 3000 афинян; это было даже не
политической мерой, а лишь слепым возмездием за жестокость, проявленную
ранее с афинской стороны по отношению к пелопоннесским пленникам114.
Оглянемся на ход этой роковой для афинской державы войны. Ее
причины нельзя искать, конечно, в честолюбивых замыслах Афин. Чего
могла бы добиться эта морская держава: ослабления торговой конкуренции
Коринфа и окончательного унижения Эгины? Чего могла она ожидать
по отношению к Спарте или Фивам? Перикл берет на себя
ответственность за начало войны. Но разве все дело в том, кто должен был ее
начать? Война с Пелоп<оннесским> союз<ом> была неизб<ежным>
следствием афинской державности, и во второй речи Перикла превосходно
доказано115, что для Афин собственно и не было даже выбора между
миром и войной. «Вопрос о вашей державности напоминает вопрос о
тирании — захватить ее кажется несправедливым, а освободиться от нее
прямо-таки опасным».
Неуспех войны для афинян лежал, однако, чуть ли не в природе
вещей. Прежде всего афиняне должны были действовать против союза и
сами охранять союз, — и все это в одиночку. Я уже говорил о причинах,
по которым они не могли вооружить своих союзников. Перикл,
восхваляя предводимую им общину, указывал на это обстоятельство в первой
из своих речей и, может быть, не без горечи даже. «Никогда того не было,
чтобы кому-нибудь из наших врагов пришлось выдерживать борьбу
против всей массы наших сил, потому что мы принуждены рассылать
корабли и пехоту в разные пункты нашей державы одновременно. Но враги,
померявшись лишь с одной слабой частью нашей силы и победив ее,
никогда не преминут похвалиться, что отразили нас в полном составе, а в
случае поражения склонны уверять, будто уступили массе наших
объединенных войск»116.
Я говорил уже о сравнительной слабости афинской пехоты. А как ни
много значила береговая линия для каждой из эллинских общин (кроме
114 Хеп. Hist.gr., II, 1 [?]; Plut. Lysand., 7-13.
115 Thuc, 11,63.
,t6Thuc.,II,39.
83

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Аркадии), но афинский флот не мог приобрести в междоусобной войне
решающей силы, которая помогла ему отразить персов и создать фра-
кийско-ионийский морской союз.
Неуспеху войны содействовало и внутреннее положение Афин: в
общине росла скрытая олигархическая язва, и самая демократия беднела
просвещенными силами. Стратеги, правда, все еще выбирались из людей
с прошлым и были завалены делом, но в демагоги афинян попадали уже
помимо этого почетного и ответственного положения. Демагог не был
одним из выбранных доверенных лиц, это был просто влиятельный
человек партии, обыкнов<енно> искусный оратор на Пниксе: сила его была
не в традиции, не в деньгах даже, а в надеждах, которые он поселял в
толпе обездоленных117. Пусть на стратегах продолжала лежать масса
разнородных обязанностей по наблюдению за крепостями, гаванями,
стенами, подвозом провианта, по сооружению триер, антидосам, делам
иностранцев, судебным процессам, возникавшим специально в военной
среде (таковы обвинения в трусости и дезертирстве), даже устройству жертв
Аммону, Гермесу и Ирене (Миру); пусть, кроме прямых обязанностей
стратега, эти чиновники были завалены делами союзников и, вероятно,
председательством в союзном совете (он собирался в это время в
Афинах в здании Стратегии), — но направление внешней и внутренней
политики шло помимо них — под давлением кожевника Клеона, или
бронзовых дел мастера Гипербола, или изготовителя лир Кисофона.
В серьезное status in statu превращается и гелиея: правда, ее
наполняют бедняки, которые с трудом перебиваются на гривенник в
день, — но эта афинская богема становится заносчивой, так как она
составляет единственную в целой стране коллегию, не несущую никакой
ответственности, и при этом решает дела безапелляционные. Пускай нет
опасности, что туда проникнут олигархические элементы, все же
однородный состав гелией не мог не обесценивать самого принципа
демократии как культурной силы. Трагизм афинской демократии именно и
заключался в том, что она росла слишком быстро, и причем соками ее
создавалась культура, скорее, для будущего, чем для собственных рядов.
Просвещение — Aufklärung — в эти слова, в сущности, привнесено
слишком много современного, но об этом дальше.
Увеличение числа процессов политического характера в порядке
частного обвинения как со стороны тайных олигархических союзов
(гетерий), так и со стороны радикальной демагогии свидетельствовало,
конечно, не только о росте оппозиции государственному строю, но и о
1,7 Зачеркнуто: «По-прежнему стратеги целыми днями не выходили из
присутствия...» — В. Г.
84

АФИНЫ V ВЕКА
внесении в дело охраны конституции интересов, не имеющих с ней
ничего общего. Целая пропасть лежит между Эфиальтом, когда в качестве
защитника демократического строя (προστάτης του δήμου) он, перед тем
как нанести реш<ительный> удар ареопагу, донимает олигархов
процессами по отчетам при сдаче должностей118, и тем сикофантом аристофа-
новской комедии, который «держит светильник, чтоб не утаились
подлежащие отчету»119.
Из причин, обусловивших афинский неуспех, можно указать еще на
обеднение этого города политическими и военными силами. Афинский
демос никогда не отличался особо бережным отношением к своим
руководителям, и сам Перикл не ушел от обвинения в «краже
государственных сумм», но в эпоху Пелопоннесских войн гибель активных сил
общины уже слишком ясно идет на убыль. Еврипид<овский> идеал
созерцательной жизни уносит, очевидно, слишком много жизненных
соков демоса. Стратегов чуть ли не за каждый неуспех отдавали под суд,
и это не могло не рождать в войске недоверия к его вождям120. Перикл
успел за свою долгую службу государству создать целый ряд почтенных
сотрудников, каков Формион, сын Асония, и Гагнон, сын Никии, но с его
смертью эти люди сходят с политического горизонта. Взамен, среди
прочих, выступает на политическую арену Никия, сын Никерата121, у
которого было счетом почти столько же стратегий, сколько у Перикла122.
Вообще этот сторонник мирной политики и экономии афинских сил, по-
видимому, подражал Периклу. Он был необыкновенно усерден к службе
и то время, которое он проводил в Афинах, целыми днями сидел в
Стратегии. Нерешительный характером, Никия отличался при этом большой
набожностью и даже наклонностью к суеверному страху: черта веры в
Афинах нередкая, хотя и совсем уже не во вкусе Перикла. Аристотель в
«Афинском государстве» называет Никию в числе трех наиболее
замечательных, по его мнению, людей пятого века (с Фераменом, одним из
тридцати, и Фукидидом, сыном Мелесии, олигархическим соперником
Перикла). Комики относятся к Никии особенно благожелательно, и
Аристофан в 414 году выводит его на сцену под видом Амфиарая, т. е.
человека, который «хотел быть, а не только казаться лучшим».
118 Plut. Kim., 15, Per., 10. Ср. Gilbert, а. а. о., 83.
119 Arist. Acharn., ν. 938: φαίνειν υπευθύνους λυχνοΰχος. Платон в «Горгии»
обозначает как особую примету риторов, что они убивают, лишают имущества и
отсылают в изгнание кого им только заблагорассудится. Ср. Gilbert, а. а. о., ibid.
120 Bel<och>. Gr. Gesch., Ι, 554.
121 Впервые в 427/6 году и уже пожилым, так как он старше Сократа, родившегося
в 469 г.
122 Только раз с 427 г. по год смерти Никию обошли на выборах в стратегию.
85

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Но Фукидид дает сыну Никерата довольно уклончивую
характеристику. Речь идет о только что заключенном в 421 г. мире, который даже
назван по его имени (Νικίειος ειρήνη): «Никия, сын Никерата, наиболее
благополучный из стратегов своего времени, обнаруживал решительную
склонность к спокойствию. Никия хотел сберечь свою удачу, пока он
пользовался и ею и общим уважением, успокоиться и дать отдохнуть
гражданам, а также оставить и будущему имя свое как человека, ни в чем не
обманувшего надежд государства123. Лишь из отсутствия риска, по его
мнению, могли произойти эти преимущества, которых можно достигнуть,
лишь возможно менее доверяясь случайностям, и потому Никия только
мир считал обеспеченным от всех опасностей»124.
Как бы мы ни смотрели на Никию, но в свое время этот человек был
необходим в качестве сдерживающего начала, сначала для Клеона, а
потом для Алкивиада, и демос, по-видимому, понимал значение своего
почти бессменного стратега.
Большим горем для афинской политики, чем огранич<енность> Ни-
кии и стратегические ошибки Клеона во Фракии, была авантюрная
экспедиция Алкивиада. Он первый в Афинах резко порвал с программой
Перикла, в которой гений и патриотизм государственного человека
сочетались с его долгим и не раз горьким опытом. Но пора вернуться назад.
Первые десять лет войны — в этом периоде ее зовут обыкновенно Ар-
хидамовой — прошли для афинян с переменным счастьем. Безусловно,
пострадала сама Аттика от пяти спартанских набегов, к тому же чума в три
приема (430,427 и 426 г.) унесла почти четверть афинского населения. На
юге Клеону и Демосфену удалось захватить Сфактерию (426 г.). 292
спартанских гоплита были отвезены в Афины в виде драгоценного плена, но на
севере дела обстояли хуже: Гиппократ наголову разбит был при Делии
(в Беотии, близ Танагра) беотийским союзом и сам погиб в этой битве, где
против афинян сражалось 19 тысяч человек125. Таким образом, попытка
ослабить с этой стороны Пелопоннесский союз оказалась неудачной.
Между тем спартанцы после Митилены126 решились и сами тревожить
своих противников на периферии, и вот талантливый Брасида в 424 г.
наносит афинскому авторитету во Фракии страшный удар: ему удается
переманить на сторону спартанцев не только македонца Пердикку, но
123 Зачеркнуто: «Он полагал, что лишь отсутствие риска может быть желаемый
результат и что надо, чтобы человек наименее вверялся случайностям ввиду
того...». — В. Г.
12<Thuc.,V, 17.
125 Thuc, IV, 76 sq., 89-101.
126 См. выше.
86

АФИНЫ V ВЕКА
союзные города афинян Стагир и Акаиф, сдается ему и Амфип<оль>127.
Афинский стратег Фукидид (историк) еле-еле успевает сохранить за
союзом Эион, крепость в устье Стримона. Фукидид уходит в изгнание, но
Эион все же оставляет афинянам надежную базу для дальнейших
действий во Фракии. Через два года Клеон в качестве стратега идет на
выручку Амфиполя, но маневры его из Эиона оказываются столь
неудачны, что спартанцы разбивают его под Амфиполем наголову — битва унесла
обоих вождей, но у спартанцев, кроме этого славного офицера, всего
только шесть человек. В 421 г. соглашением Плейстоанакта спартанского и
Никии удается ратифицировать мир, к сожалению, отнюдь не
обеспечивший за афинянами исполнения со стороны спартанцев их
обязательств. В Амфиполе удержался спартанский гарнизон. Партия мира
потерпела поражение на следующих выборах 420 г., и роль первенст<ву-
ющего> страт<ега> переходит к Алкивиаду.
Теперь афиняне заключают оборон<ительный> союз с Аргосом, Ман-
тинеей и Элидой, вследствие чего Коринф становится на сторону Спарты.
Политика Алкивиада не оказывается, однако, особенно успешной:
увлекшись распространением нового афинского союза в Пелопоннесе,
он сталкивается с лакедемонянами около Мантинеи. Союзники разбиты
и теряют 1100 человек с обоими стратегами, Лахетом и Никостратом, тогда
как убыль спартанских войск оказывается лишь в 300 человек128. Следом
распадается и союз, а в Афинах ловким маневром Алкивиада и он и Ни-
кия оказываются правыми, изгнание же постигает демагога Гипербола,
который удаляется на Самос по приговору на черепках129 (едва ли не
последний случай применения остракизма). В Алкивиаде в этом году
(конец 417 г.) сказался Алкмеонид, прирожденный политический игрок, на
Пниксе опять почувствовался парламентаризм, забытый при Клеоне и
Гиперболе. В 415 году афинянам улыбнулась удача — наконец-то им
удалось довершить цикл своих эгейских владений. Милос был взят
голодом, после годичной осады, и, к стыду афинян, жители, взрослые
мужчины, казнены, а прочие проданы в рабство130. Это был уже второй случай
афинского варварства в Пелопоннесскую войну, еще менее объяснимый
даже потому, что милосцы не были ранее союзниками Афин; и при этом
нельзя было даже обвинить ни Клеона, ни вообще чернь и радикальных
демагогов. Демагогию делали Алкивиад и Никия, которым, скорее,
подходило название καλοί κάγαθοί.
127 Thuc, IV, 78-88,102-108.
128 Thuc.,V, 61-75.
129 Зачеркнуто: «очерепкованный». — В. Г.
130 Thuc, V, 84-116.
87

ТЕАТР ЕВРИПИАА
В 415 году афиняне снарядили экспедицию против (правителя? — В. Г.)
Сиракуз, который за последнее десятилетие обнаруживал самые
решительные попытки стать монархом Сицилии. Ближайшим поводом к
походу послужил захват Сиракузами Сегесты, входившей в афинский
союз131. Афинам предстояла перспектива или совсем отказаться от
западных рынков, предоставив Карфагену и Коринфу сицилийские житницы,
или послать туда флот. Мысль назревала уже давно. Теперь толчок
афинской политике дала предприимчивость Алкивиада. Этот честолюбец мог
наконец отличиться чем-нибудь, что бы выделило его из заурядности
стратегов. Никия попробовал было указать согражданам на ближайшие
задачи государства: в глаза глядела не возвращенная Халкидика, но и он
сдался под влиянием левых, и поход был решен. Причем начальство над
флотом вверяли, кроме Никии и Алкивиада, Ламаху, одному из еще
уцелевших сподвижников Перикла. Когда корабли уже готовы были отплыть,
произошла неожиданная задержка. Наутро одного из ближайших к
отъезду дней132 в городе было обнаружено неслыханное кощунство: почти
все гермы, украшавшие улицы и площади Афин, лежали на земле
изуродованными. Народ всполошился. Совету было поручено произвести
строжайшее следствие. Город был полон слухов, в которых, по обыкновению,
мешали просвещение и пьянство, философию и кощунство. В частности,
против Алкивиада Андроклом (радик<альный> демагог) была
возбуждена эйсангелия, будто он у себя дома разыгрывал с приятелями
пародию на элевсинские мистерии. Что было тут истиной, что политической
интригой и с какой стороны, главным образом, шла эта интрига, мы едва
ли когда-нибудь узнаем. Сам Алкивиад потребовал немедленного суда,
но его противникам (или, быть может, друзьям?) удалось добиться
вердикта народного собрания, согласно которому суд над ним должен был
происходить по возвращении стратегов из экспедиции. Верно одно, что
Алкивиад был ни при чем в оскорблении афинских гермов: напротив,
проделка, поскольку в ней был план, была направлена против него; в
пародии же на мистерии, которую как-нибудь устроил этот афинский сноб,
не было, конечно, решительно ничего невероятного.
Среди лета 415 г. флот наконец отплыл: он отличался не столько
количеством, сколько отборностью боевых сил: к 60 военным кораблям
присоединили 40 триер для перевозки 5000 пешего войска, из которых четыре
пятых были гоплиты. Флот усиливался 34 триерами союзников.
Рассчитывали, что Сицилия также окажет поддержку афин<янам>, но в южной
131 События сицилийского похода рассказываются Фукидидом в VI книге его
истории, см. 6 ел.
132 В ночь с 10 на 11 мая.
88

АФИНЫ V ВЕКА
Италии и на Сицилии стратегов приняли холодно: должно быть, афиняне
запоздали прийти с помощью зап<адным> союзникам. Даже
дружественный Регий колебался, а Мессена и Камарина объявили себя нейтральными.
Между тем дело об оскорблении святыни шло своим чередом. Явился
доносчик Андокид, оговоривший целый ряд гермокопидов, но в их числе
не было имени Алкивиада. Таким образом, одна часть обвинения с Алк-
меонида спала. Зато слухи о пародии на мистерии все росли, и теперь с
этой новой эйсангелией является на Пникс уже не радикальный демагог,
а олигарх Фессал, сын Кимона, которому без особого труда удается
добыть второй вердикт по этому делу: демос посылает за Алкивиадом «Са-
ламинию» с приказом немедля прибыть в Афины для суда. Для
Алкивиада, а может быть, и для ближайшей судьбы Афин, это был решительный
день. Алкивиад, основываясь на первом вердикте, отказывается
исполнить второй, его уничтожающий, и уезжает сначала в Фурии, а оттуда в
Элиду и наконец в Спарту. В Спарте влияние Алкивиада на спартанскую
политику становится с этого дня определ<яющим> политическим
фактом, которого Фессалы и Андроклы, пожалуй, и не предвидели. Вместо
грабительских набегов на аттические поля теперь спартанский ц<арь>
Агис занимает высоты Декелея, и лагерь его, как новый mémento топ, как
некогда цветущая Эгина, тяготеет над афинским населением — целые
годы отныне будет длиться эта унизительная блокада Афин. Но еще
ранее, по настоянию Алкмеонида, спартанцы посылают в Сиракузы Гилип-
па — и в этом метком выборе превосходного полководца и человека,
близко знакомого с сицилийскими делами, нельзя не видеть дьявольской
гениальности Алкивиада. В Афинах Алкивиад заочно приговорен к
смерти. Его соучастники в кощунстве, Аксиох и Адамант, тоже. Имущество
их конфисковано, и самое имя предано проклятью.
Между тем Ламах и Никия действуют в Сицилии сначала успешно, но
с проволочками, в которых нельзя, впрочем, обвинять этих офицеров: по-
видимому, вынужденное удаление Алкивиада внесло некоторую
дезорганизацию в морскую дружину. Серьезные действия афинян против
Сиракуз начинаются весной 414 г. Осадные работы афинян имеют в виду на
цел<ых> 5 в<ерст> от южн<ой> до северн<ой> гаваней отрезать
Сиракузы от территории. Вылазки решит<ельно> не удаются сицилийцам,
но в одной из стычек убивают Ламаха, и это новое несчастье действует на
солдат самым удручающим образом. Но и в Сиракузах поговаривают уже
о сдаче, когда в Гимеру ловко пробирается спартанец Гилипп, бывший
эмигрант, фурийский демагог. Его имя собирает вокруг Сиракуз новых
союзников, с ними он пересекает остров и является к осажденным, и с
этих пор чаша весов начинает клониться на другую сторону. Хотя сил у
Никии еще очень много, но осажденные действуют энергично и так ис-
89

ТЕАТР ЕВРИПИАА
кусно, что в конце концов Никии, отброшенному за шанцы, приходится
ограничить свою тактику на суше одной обороной.
Между тем к Гилиппу подоспевает (весной 413 г.) двенадцать
коринфских триер, а Беотия и Спарта доставляют ему 1600 гоплитов. На море
Никии приходится теперь еще труднее: корабли, давно вытащенные на
берег, оказываются в самом плачевном состоянии, экипаж в болезнях или
дезертировал.
Блокада Афин Агисом начинает тем временем давать себя чувствовать.
Скоту не хватает кормов, рабы бегут, а тут еще Никия просит поддержки.
На этот раз афиняне выбирают для Сиц<илии> стратегов с особой
внимательностью: к Никии идет Демосфен, победитель при Сфактерии, и Еври-
медонт, который уже командовал флотом в сицилийских водах. Триер,
однако, могут снарядить только десять. На счастье, флоту подсобляют
Метапонтий и Фурии, где как раз только что одержала верх афинская
партия. Всего под командой новых вождей прибывает 73 триеры и 5 000
гоплитов. Но и Сиракузы не теряли времени, они успели укрепиться, и
первый же приступ Демосфена отбит с большим уроном. Опять
начинается бездействие, да к тому же Никия и Демосфен никак не могут
столковаться. Никия боится решительного натиска с моря, а когда Демосфену
удается наконец победить его колебания и приступ с моря решен, как на
грех, подоспевает лунное затмение, и Никия, суеверный сам, может
использовать для своего выжидательного плана и панику, охватившую афинян.
Сиракузцы не замедлили утилизировать замешательство в среде
своих противников. Афинянам все же приходится принять морской бой, но
при этом в самых невыгодных для них условиях, в малознакомой им
водной теснине. Битва стоит афинянам Евримедонта и восемнадцати триер.
После нового неудачного сражения, которое унесло 50 аттических триер,
деморализация и истощение войска заставили афинян отказаться от
дальнейших попыток разбить Гилиппа. Припасы были совсем на исходе.
Приходилось и с афинск<кими?> вожд<ями?>, бросив флот, раненых и
больных, спасаться в ближайший дружественный город Катану. Собрали до
25 000 человек, поделив их на два отряда. Они бы, может быть,
выбрались из-под Сиракуз, несмотря на перерытые межами пути, но, к
сожалению, Никия, командовавший авангардом, пошел вперед слишком
быстро, и, прикрывая отступление, Демосфен был застигнут неприятелем.
Сначала он со своей дружиной, а потом и Никия после мужественного
сопротивления должны были сдаться. Все было окончено.
Против всех международных обыч<аев>, Никию и Демосфена
казнили. Пленные наполнили собою каменоломни, где они были оставлены
на произвол переменчивой погоды, болезней, отчаяния и перспективы
невольничьего рынка.
90

АФИНЫ V ВЕКА
Эта страшная катастрофа имела для Афин два ближайших
последствия: перемену в государственном строе и начало быстрого распадения
союза. Злоба афинян прежде всего вылилась на риторов, которые
«настаивали на экспедиции», «как будто афиняне не сами голосовали
вопрос», ядовито прибавляет Фукидид133, но недовольство затронуло и
гадателей, и предсказателей, и всех вообще, которые поддерживали
надежду на успех предприятия.
Новый распорядок вручал верховное правление коллегии из десяти
выборных пробулов — их ближайшие функции были те же, что у Совета.
Для финансовых дел была введена тоже новая коллегия порситов, причем
прямое обложение союзников отменялось с заменою его 5%-ным сбором
с ввоза и вывоза товаров, производящихся по союзническим гаваням.
Начало распада союза пошло с Эвбеи, Лесбоса и Хиоса — их делегаты
заявили в Декелейском лагере о решении своих городов. Алкивиад тоже
не дремал. В Пелопоннесский союз был вовлечен персидский царь.
Теперь, впрочем, не нужно было декорации восьмидесятых годов.
Достаточно было сатрапа, конечно, такого, который бы умел держать завязки
денежного мешка. Таким оказался Тиссаферн, который и заключил с
Союзом договор. Они должны были признать законные права Ахемени-
дов на всю область их прежнего владения в Малой Азии, а царь, со своей
стороны, обязался платить жалованье пелопоннесцам, действующим в
азиатских водах во все время войны с Афинами.
Между тем в Афинах к этому времени выступает на сцену группа
людей с планом олигархического переворота. Все это люди просвещенные и
риторски искусные. Их объединил лучший юрист того времени и
превосходный, хотя дотоле и редко выступавший на политической арене,
оратор Антифон из Рамнуса, Арметолем (сын архитектора Гипподама,
получившего афинское гражданство), блистали имена трагиков (Мелан-
фий) и впоследствии столь знаменитый Ферамен из Стейрии, сын Гаг-
нона, одного из Перикловых сподвижников; тут были бывшие стратеги,
знать, между которой выделялись люди, которые за десять лет до этого
стояли на стороне радикальных демагогов (Пейсандр). Алкивиад, со своей
стороны, готов тоже примкнуть к этой элите134. Он в последнее время
становится подозрит<ельным> Спарте вследствие своей особенной
близости с Тиссаферном. Этой близостью Алкивиад обнадеживает
олигархов, но когда дело доходит до переговоров с сатрапом, то оказывается,
133 Thuc, VIII, 1.
134 Выражение принадлежит Белоху, которому я местами следую и в передаче
событий (главным образом там, где он дополняет Фукидида, Плутарха и «Греческую
историю» Ксенофонта).
91

ТЕАТР ЕВРИПИАА
что Алкивиад слишком преувеличил податливость персов. Тиссаферн
вовсе не расположен менять Спарту на Афины. Алкивиаду, впрочем, в
сущности, вовсе не до успехов олигархии, непрочность которой он
отлично видит. Поддерживая покуда мир и со спартанцами, и с Персом,
он дает понять и самосскому войску, где находятся в это время оба
сильнейшие противники олигархов, Фрасибул и Фрасилл, что он с ними.
Олигархический переворот в Афинах совершается, не
скомпрометировав Алкивиада. Число граждан ограничено <было?> лишь
имущественными классами и <нрзб.>. Новый Совет 400 получает неограниченные
полномочия, но у него нет войска. Оно на Самосе и настроено
демократически, как и сами жители острова. Напрасно олигархический элемент
афинского офицерства подсылает убийц к бывшему демагогу
Гиперболу, который использовал время своего изгнания на демократическую
пропаганду среди самосцев, — олигархия от этого не усиливается. В
политических счетах появилась, таким образом, новая графа — персидские
экономии.
С этих пор положение афинян становится, в сущности, почти
безысходным, и до сих пор, читая историю последних лет войны, мы не можем
не дивиться и не сознавать, что несмотря на всю удивительную энергию
и жизненность этого народа, на всю раздиравшую его партийную
ненависть, весь он все же, со своими олигархами, демагогами, сикофантами и
всадниками — без различия, — прошел одну многолетнюю школу
свободы и равенства.
Война между тем идет с переменным успехом, но к началу 411 года у
афинян ост<ается> лишь незначительная часть их владений в Ионии и
Карий. Они держатся еще на Геллеспонте и во Фракии. Киклады тоже
пока не тронуты. Афинское правительство вступает в переговоры с
флотом, и Алкивиад не отказывает ему в указаниях. Благодаря его
авторитету, войско согласно вернуться в Пирей и признать олигархию 5000,
только с обязательством олигархов возобновить старое конституционное буле
в 500 человек, устранив Совет 400. Партия олигархов раскалывается, и в
конце концов победа остается на стороне умеренной ее части, которую
представляет главным образом Ферамен.
К этому времени размеры афинской державы сократились еще более,
но несколько лет блестящих успехов Алкивиада успели вернуть общине
если не силу, то часть ее прежней славы.
В 408 г. Алкивиад вернулся в Афины из своего блистательного
похода, отдавшего этой общине снова берега Геллеспонта до самого Босфора,
с гарантией для свободного подвоза зернового хлеба и богатыми
контрибуциями с отвоеванных городов. В Афины вступал уже не
реабилитированный эмигрант, над которым тяготело проклятие сакральной колле-
92

АФИНЫ V ВЕКА
гии, а увенчанный славой победитель, и это сознание было для
высокомерия Евпатрида, конечно, большей наградой, чем встретивший его
почет. Все же это не был Клеон, которому бы льстили прогедрия и
пожизненный паек.
В сентябре 408 г. афиняне получили давно забытое ими утешение: под
эгидой Алкивиада они могли устроить даже процессию в честь Иакха по
дороге в Элевсин, невзирая на Декелейский лагерь.
Между тем блестящее и высокомерное прошлое доставило Алкивиа-
ду и в Афинах да и во всем тогдашнем кругозоре немало врагов. В
родном городе не смели, конечно, и пикнуть против человека, который
добился для Афин нового ресурса для казны в виде десятины с судов,
проходивших через Боспор, но между демагогами и олигархами были
люди с большим политическим опытом — они молча взвешивали Алки-
виадовы шансы. Потому что слишком хорошо знали, что такое для
приходящих на Пникс успех облюбованного ими гражданина. Тайные
враги ждали новых испытаний. Теперь, когда честолюбие Алкивиада было
удовлетворено, когда не его простили, а он простил, он, может быть, не
будет уже так деятелен. Случай показать себя на деле не замедлил
настать. В том же 408 году, осенью, Алкивиад в кач<естве> автократора
морских и сухопутных сил оставил Пирей. Он вез на 100 триерах 1500
гоплитов и 1500 всадников. Нападение на Андрос не удалось, и первый
шаг в сторону недовольства толпы был уже, таким образом, сделан.
Между тем у спартанцев оказались в игре новые силы. В Сардах сидел
незаконный сын Дария Кир, ненавистник лукавой политики Тиссаферна
и заклятый враг Афин. Завязки персидского кошелька оказались
ослабленными, и благодаря этому Лисандр прибег к мере, которая в свое
время не пришла в голову даже самому Алкивиаду. Из Эфеса он устроил
олигархическую пропаганду между сторонниками Афин. Сил у него было
еще мало, и на бой он не отваживался, но даже в афинском флоте,
особенно среди новобранцев, началось сильное дезертирование. Алкивиаду
пришлось, в свою очередь, прибегнуть к притеснению городов, причем
денежные вымогательства не обходили и дружественные Афинам
общины. К этому присоединилась и неудача под Потеем <?> (у Плутарха:
Эфесом. — В. Г.), которую потерпел в отсутствие Алкивиада один из его
адмиралов, Антиох.
Враги Алкм<еонида> не ошиблись в своих расчетах. Против
Алкивиада разразилась в экклесии целая буря: он был лишен полномочий
главнокомандующего, и на смену ему назначено было десять стратегов
с Кононом во главе. Алкивиад уже не вернулся в Афины, с Самоса он
переправился в Херсонес фракийский, где у него был на всякий случай
заготовлен ряд укреплений, и здесь зажил автономным владельцем, до-
93

ТЕАТР ЕВРИПИДА
говариваясь с соседними фракийскими племенами, а иногда, напротив, с
ними воюя. Перед сражением при Эгос-Потамахе (405 г.) Алкивиад
предлагал родине свои услуги, но их отвергли, и на следующий год он был
убит Фарнабазом во фригийской Мелиссе, по приговору спартанского
правит<ельства>, успев еще в год смерти блеснуть ярким скрещиванием
ненавистей побежденных, т. е. афинской демократии и Артаксеркса II, и
победивших в лице Спарты, младшего Кира и афинской олигархии.
Между тем афинский флот под начальством Конона летом 406 года
потерпел решительное поражение под Митиленой, и в результате от
великого флота, который господствовал на Эгейском море, не уцелело
более ни корабля. Крайним напряжением сил афиняне сооружают и
снаряжают 110 новых триер. Причем метэкам дают права граждан, а рабам
обещают свободу. На помощь приходят десять кораблей верного
демократии Самоса, и с разных пунктов Эгейского моря собираются
рассеянные там еще афинские отряды. Спартанец Калликратида выходит
навстречу афинскому флоту на 120 триерах, оставив за собой в виде подкрепления
еще 50, и афиняне одерживают победу при Аргинусских островах, в
результате которой Спарта теряет басилея и 70 триер. Но афинские
стратеги не успевают, а, может быть, отчасти и не умеют воспользоваться своей
удачей. Сильный норд заставляет их даже пренебречь спасением афинян,
гибнущих на разбитых бурей кораблях. Между тем пелопоннесцы
успели подобрать своих пехотинцев и припасы с Митилен и доставить
войско на Хиос в полную безопасность. Афиняне потеряли только 25 триер,
но и это было для них теперь чувствительным, особенно ввиду того, что
экипаж погибших кораблей был почти сплошь афинские граждане.
Конона сместили, а стратегов вызвали в Афины. Им не удалось свалить вину
на триерархов, так как среди этих последних оказались такие сильные
люди, как Ферамен. Стратеги были преданы суду. Их явилось шестеро,
и все были казнены μια ψήφφ. Между ними пали Перикл, сын Перикла
и Аспасии, Фрасилл, славный демократической стойкостью на Самосе, и
еще четыре стратега, все заслуженные люди и сторонники клисфенов-
ского режима.
Конец войны я уже пересказывал раньше. Я хочу ненадолго
остановиться — ранее, чем перейти к характеристике культурной стороны этого
периода, — на одном политическом деятеле последних лет
Пелопоннесской войны. Речь должна идти о Ферамене135.
135 Далее зачеркнуто Анненским: «Если Алкивиаду, которого странно было бы
отнести к политическим флюгерам, Фукидид с полным правом приписывает
характерную фразу о демократии как всеми осужденной глупости, то напрасно было бы
удивляться и тому, что Ферамен не был убежденным олигархом». — В. Г.
94

АФИНЫ V ВЕКА
Надо различать между двумя течениями афинской реакции. В группе
так называемых тимократов 411 года были люди, которые, может быть
и искренно, хотели сберечь народоправство. Чистые теоретики, каким,
по-моему, был и Ферамен, сын Гагнона, в политической сфере
сотоварищ Перикла, — почти всегда искренние люди: вся их вина в том, что они
думают исправить жизнь кабинетными проектами и при этом лишены
гения, который заставлял бы окружающих в это поверить. Не только
Аристотель, со своей определенной враждой к афинской демократии, но
даже Фукидид, сын Олора (историк), вскормленный идеями Перикла и
презумпциями афинской демократии, очень высоко ставили
конституцию 411 года, хотя отзыв о ее спасительности звучит для нас некоторой
иронией в связи с тем, что сказала нам жизнь. Вся многострадальная
история соглашений с Самосом, распрей между крайней правой и центром
и работ в законодательной комиссии, которая отнеслась к своему делу с
большой добросовестностью136, — длилась лишь полгода, и первая
победа на море снесла весь этот муравейник, вернув Афины к режиму и
высокомерию 445 года. Пирейский охлос, который силою вещей и всеми
признаваемой фикцией закона с начала войны стал самодержавным
демосом, экклесией, — опять почувствовал себя хозяином положения и
настоящим наследником «отцовского строя», которым — толпа (το πλήθος,
το πολύ) была в этом уверена — олигархи (кто бы стал еще в Пирее
различать Фриниха от Ферамена) лишь самозванно прикрылись. Проект
конституции 411 года интересен нам теперь не в смысле ее практических
результатов и даже не построительной своей частью, а главным образом
с точки зрения критики эфиальто-перикловского строя: как-никак в этом
проекте проявилось выросшее политическое сознание и попытка
освободиться от традиции и пчелиного ума привычных демократов. Я
отлично знаю, разумеется, что в программе тимократов смешно искать
одних принципов, вынесенных из софистической школы137: в ней
глубоким пластом залегла и злоба личных счетов, и зависть риторов
камеры к риторам Пникса, и обида богатого класса, который несет тяжелые
расходы по снаряжению триер, а также устройству гимназий и зрелищ,
чтобы в лице стратегов терпеть в собрании нелепые и невежественные
интерпелляции какого-нибудь скорняка и быть в вечной зависимости
от его сикофантов. Но все же для историка культуры в этот важный
136 Мы знаем результаты деятельности комиссии из «Афинской политики»
Аристотеля. См. также Wil., а. а. о., 1,116 ff.; II, 161 ff.
137 Аристофан намекает на связь Ферамена с Продиком, он называет его Κειος,
как называли Μήλιος Сократа, подчеркивая его безбожие (теоретиком атеизма был
Диагора Милосский).
95

ТЕАТР ЕВРИПИАА
период жизни интересны прежде всего проявления критической мысли
и индивидуализма, а не их политический неуспех и сопутствующие им
инстинкты. Демос был самодержавен, но суверен этот имел слишком
много голов, чтобы можно было рассчитывать, что все они, вместо того
чтобы смотреть за горном, плугом, свитком, уборкой олив, да еще на
пространстве 2500 квадратных верст, — будут в данный момент
смотреть в одну сторону и даже на одну точку, а именно на оратора в эккле-
сии. Самодержавный народ — единственный законодатель Афин, буле
могло быть лишь законодательной комиссией, по необходимости
функционировало в виде случайного собрания и притом по большей части
городских и праздных людей138. Самые важные решения, касавшиеся
иногда судьбы государства или отдельных людей (в смысле предания
их суду, конечно) решались в учреждении, почти не организованном:
не было выработано даже численных норм, при которых
постановление экклесии получало законную силу.
Так какой же проект противопоставляют такому положению дел
умеренные олигархи? Он сводится к двум пунктам: 1) ограничение числа
полноправных граждан и 2) обязательное посещение собраний.
Первое имеет чисто тимократический характер — 5000 граждан, все
исключительно όπλα παρεχόμενοι (милиция, владеющая оружием), — и
Ферамен во втором акте олигархической комедии (404 г.) сам смеется
над возможностью рассматривать его иначе. Нельзя же предполагать, что
«ни вне этого числа не будет людей порядочных, ни в его пределах не
окажется злоумышленных»139. Второе несколько тоньше и
обнаруживает довольно сложную работу мысли. Перикл сделал государственную
службу платной — это создало особый подбор гелиеи и буле, главного
исполнительного органа страны. Вместо этого стимула олигархи
проектировали другой, а именно: наказание за уклонение от своих
обязанностей. Число граждан сменялось по кварталам, и каждая четверть
образовала в лице перешедших таким образом из очередного квартала за
тридцатилетний возраст Совет; оттуда же выбирались и важнейшие чины
государства, которые участв<овали> в заседании Совета; для
председательства должны были выбираться пять прогедров, и Совет
рассматривал дела в таком порядке: 1) культ, 2) герольды, 3) послы, 4) все осталь-
138 Wil<amowitz>, а. а. о., И, НО f.: Da die besten Vertreter des Demos, die Bauern,
die Kaufleute, die industriellen Unternehmer, die Handwerker nur selten die Zeit daran
wandten, so ward die Volksversammlung, statt das ganze Volk zu vertreten, geradezu die
einseitigste Vertretung und die Ungerechteste; sie vertrat die Stadt, die es rechtlich gar
nicht gab, trotz dem ganzen Lande, und die Drohnen trotz den Arbeitsbienen.
m Xen.Hist.gr., 11,3, 19.
96

АФИНЫ V ВЕКА
ное. В случае вопроса, связанного с войной, этот вопрос разбирался не в
очередь. Чрезвычайно важна в проекте попытка, во-первых, сблизить
исполнительные органы, чиновничество с массой граждан, т. е. Советом, и,
во-вторых, установить две категории чиновников, причем первая
(стратеги, архонты, тридцать заведующих финансами и т. д.) входила в состав
Совета, т. е. правящего квартала, а остальные набирались из трех
кварталов, находящихся для данного года так сказать «под паром», и в Совете
не участвовали.
Меры против демагогии были приняты, конечно, самые решительные,
так как новый Совет устранял из государственного обихода самую экк-
лесию. Риторы Пникса теряли, таким образом, не только почву, но даже
территорию. Но оставались стратеги, и демагогическая язвз могла
кинуться именно in hune locum minons resistentiae: ведь был же демагогом
Перикл, и еще целых три люстра, до 430 г. Здесь парламентская
комиссия прибегла к мере уже совсем не практичной, в особености ввиду того,
что порядок вырабатывался на время войны. Стратег, согласно проекту,
не подлежал переизбранию. Не только Фрасилл, Фрасибул и Леонт, но
сам Алкивиад должны были отходить к сторонке, отслужив свой год, и
может быть, среди начинающихся успехов и накануне победы.
Слабая сторона законодательного проекта умеренных олигархов
заключалась прежде всего в компромиссе. Мы, конечно, далеки от того,
чтобы упрекать этих почтенных нотариусов и бывших стратегов конца века
в том, что они не додумались до идей представительного учреждения и
ответств<енного> перед ними министерства, но они должны были
полнее принять в соображение то античное законодательство (Дракона),
которое брали себе за исходный пункт. Там был ареопаг, а как же
предполагал Ферамен осуществить эту верхнюю палату в своей конституции?
Затем, мог ли быть действителен при развившемся индустриальном строе
Аттики этот годный для небольшой общины и патриархального быта
политический турникет Дракона. Как-никак, а ядро народа, средние
граждане (μέσοι πολιται) из полевой Аттики, поневоле исключались из
парламентской жизни, хотя бы они и должны были нести обязанности по
Совету всего в течение одного года из четырех140, — на это у них не
хватило бы средств. У радикальных демократов было, несомненно, более
понимания почвы, на которой они действовали, и практического знания
народной психологии. Я думаю, что еще Клеон, неустанно донимая
олигархическую крамолу и просвещенных индивидуалистов процессами,
отлично понимал, что все это лишь полумеры141, но что для демократии,
140 Wil<amowitz>, а. а. о., 123.
141 Wil., а. а. о., П, 112 f.
4 Зак 4004
97

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ввиду переживаемого ею кризиса, нет других путей, пока она хочет
считаться с активным большинством. Чинить Эфиальтовскую машину было
бесполезно.
Юлиус Белох, характеризуя Ферамена, видит заслугу этого
камерного ритора в практическом моменте его политики: «Мы, — говорит он, —
которые стоим на таком же поле битвы между алчным (βογεηρλιχηεσ)
пролетариатом и алчным юнкерством, не откажем нашему аттическому
соратнику в сочувствии»142. Но меня Ферамен интересует с другой
стороны. Его политические воззрения143 — «смесь реакции и
радикализма»144 — являют собою политическое искание, и Ферамена, как <и> Ал-
кивиада, может быть, правильнее рассматривать вне их практического
влияния, лишь как две формы индивидуалистического провидения той
эпохи, для которой понятия об афинской демократии и афинской
олигархии являются архаизмами. С одной стороны, чисто кабинетная
программа и пакт с Лисандром, ввиду срываемых афинских стен, а с
другой — авантюра и интрига: но пути будущего не всегда гладки.
<VI>
Население Аттики и самых Афин, несмотря на влияние иноземных
культов и скепсис софистов, который затрагивал лишь его верхние слои,
продолжало и в эпоху Пелопоннесских войн жить в той же атмосфере
религиозных традиций и суеверных страхов. Масса как бы даже
вооружилась против разрушительных влияний индивидуализма: с
модернизмом философской трагедии Еврипида и Критии боролась комедия,
апеллируя к традиции и здравому смыслу; за работой философов и за
попытками привить гражданам чужеземные обычаи зорко следили
сикофанты. Политика примешивалась ко всему: демагоги видели в Сократе
разрушителя «строя отцов», как они сами понимали этот строй, и
учителя олигархов; а политическая комедия травила демагогию в лице Перик-
ла, Клеона и Андрокла.
У эллинской религии были такие прочные устои, как культ и миф, и в
сущности она могла быть взята только другим религиозным течением,
но отнюдь не рефлексией, уделом избранных, и не блеском философских
H2J.Beloch. Gr. Gesch., Il, 2 î.
ш Если согласиться с доводами Виламовица, что автор того олигархического
сочинения, которым воспользовался Аристотель для своей «Афинской политики», был
точно Ферамен (см. а. а. о., I, S. 161 ff.)
ш Т<ак> характ<еризует> Виламовиц проект 411 г. (а. а. о., И, 123).
98

АФИНЫ V ВЕКА
построений, вроде созданных Платоном (еще в «Государстве»), с его
верою в загробное воздаяние, в муки адского огня и переселение душ, одни
для злых, другие для добрых145. Религия так полно охватывала не только
жизнь, но даже нравственное существо афинянина, что ее соперники не
могли рассчитывать глубоко и влиять ни на массы, ни на самую общину.
Храмовое строительство и боговаяние идут непрерывно через весь
афинский, т. е. пятый век, от Кимона к Периклу и от Перикла к Никии,
поддерживая идею государственного культа силами радости и гордости
граждан.
С другой стороны, не только весь блеск процессий и гимнических
состязаний, но самая драма, как сценический хор, есть исключит<ельно>
создание культа, и даже в самом конце века («Вакханки») она чувствует
в себе силу и чары своего дионисовского рождения. А Дионис причем?
Ουδέν προς τον Διόνυσον — этот лозунг послужил, как мы уже видели,
основой даже для создания особого поэтического жанра, сатировской
драмы146. Привлечение зажиточных граждан к содержанию и обучению
драматических хоров или к устройству столь любимых афинянами
«бегов со светильниками» на праздниках Гефеста и Промефея — было также
фактом определенного значения не только в общественной жизни, но и в
народной психологии Афин, так как при этом религиозная обязанность
затрагивала такой рычаг, как честолюбие.
Кроме радости, религию поддерживал и страх. У афинян он был очень
силен, и их дейсидаймония проявлялась ярко даже в конце века, иногда
при самых серьезных политических осложнениях147. Страх не только дал
первый толчок к работе фантазии, персонифицирующей
сверхчувственное начало, он обусловил и самую идею культа, т. е. умилостивления
богов148. Страх же в виде суеверия, т. е. выветрившейся веры, был и ее
последней формой (superstitio), пережитком149. Рано развился среди греков
вообще страх перед загробностью. Фантазия Полигнота уже работает над
живописной передачею мучений грешников в аду. Живописцы V и IV в.
изображали эти муки, по-видимому, вне какой-либо каноничности,
пугая, ужасаясь или морализируя, сообразно каждый своим собственным
религиозным представлениям: отцеубийца встречался в аду со своей
жертвой, и убитый затягивал на нем петлю, демон Еврином обгладывал
145 2-я и 3-я книга, с нападками на наивную мифологию поэтов. Ср. J. Burckhardt—
J.OeriUI, 118 f.
146 См. послесловие к «Киклопу» в I томе.
147 Я уже говорил о Никии.
ив prinius in orbe deus fecit timor. Petr.
149 Cm. Plut, περί δεισιδαιμονίας.
99

ТЕАТР ЕВРИПИАА
грешных до костей, а святотатцу какая-то дьяволица подносила напиток,
после которого черты его отвратительно искажались150.
«Когда кто-нибудь, — читаем в "Государстве" Платона, — чувствует
близость смерти, к нему приходит и страх и забота о том, что ранее их в
этом человеке не пробуждало. Ранее он смеялся над сказками о
наказании, которое ожидает в аду земного грешника (τον ένθάδε άδικήσαντα),
а теперь он смущен этим мифом. Человек начинает припоминать, кому
он нанес в жизни обиды, и если обид окажется на его совести много, то,
подобно ребенку, он то и дело просыпается от страха, и над жизнью его
с тех пор тяготеет злое предчувствие»151. Отсюда и вера в силу
очищения от преступлений, и в богов разрешающих (λύσιοι), и в дающих
убежище (φύξιος), и в смягчающих (μειλίχιοι), отражающих (αποτρόπαιοι)152.
Доеврипидовскую трагедию связывало с душой зрителя главным
образом чувство страха, которому, однако, она придавала более
возвышенный характер, так как сила, обусловливавшая этот ужас, была
Божественной Справедливостью.
Тени усопших и богини мщения ужасали зрителей Эсхила. Собаки, от
которых нельзя спастись бегством (άφυκτοι)153, и полные гнева (εγκοτοι)154,
они травили Ореста после того, как он убил мать. По-видимому,
трагедии принадлежит создание Аластора, т. е. олицетворения проклятия,
которое тяготеет на преступлении: иногда у Эсхила это даже более
широкое понятие злого демона вообще (κακός δαίμων)155.
Суеверный страх среди эллинов был так велик, что в Спарте, где
мертвых хоронили в пределах самого города, детей с целью развития
мужества приучали ходить среди гробниц, и это было, по-видимому, даже
нелегкой задачей воспитания.
Одно из лунных божеств, Геката, некогда одноликая, позже
троичная, как символ трех фаз луны, рано стало эмблемой поздних ночных
страхов: эта богиня насылала привидения и сторожила запоздавшего
путника на месте скрещивания трех дорог, то в виде идола, то сама в
виде призрака156.
Характерны легенды о спартанских басилеях Клеомене (конец VI в.)
и Павсании (победителе персов при Платеях). У Клеомена его суеверие
150 См. сс<ылки> у Burck<har>d<t>-Oeri, II, 213.
151 Plat. Der<e>p<ublica>, Ι, V, 330 D.
152 См. ссылки у Burckh.—Oeri2, Π, 214, Α. 4.
153 Soph.£/., 1387.
,54Aesch. CA., 1051.
155 Aesch. Pers., 353 sq. Ср. часто у Еврипида: EL, 979 sq., Нес, 948 sq., Hipp., 818 и т. д.
156 Литература у W. Röscher. Ausf<ührliches> Lex<ikon> der gr<iechischen> und
röm<ischen> Myth<ologie>, I B. 2 Abth. s. v. Hekate, с 1885 ff.
100

АФИНЫ V ВЕКА
перешло в сумасшествие, и ранее, чем он сделался царем, Клеомен
поклялся одному из своих сообщников, что, достигнув престола, он будет
делать всё «через его голову»; и вот, завладев троном, во исполнение
своей клятвы, Клеомен обезглавил вчерашнего друга, и всякий раз, как ему
приходилось затем предпринимать что-нибудь важное, он сообщал об
этом голове Архонида (так звали сообщника), консервированной им в
меду как раз в этих видах157.
Имя Павсании158 связано в легенде тоже с суеверием, — только здесь
уже проявляется не торжество грубой силы, а мучения преступной
совести. В Византии Павсания соблазнил красавицу Клеонину, а затем сам
же убил ее в припадке сумасшествия. И вот убитая принимается
преследовать соблазнителя из города в город, и никакие очистительные жертвы
не помогают Павсании, пока он, вопреки всем политическим
соображениям, не является обратно на родину и не погибнет здесь, сам
замурованный в храме меднозданной Афины. Но Аластор не успокаивается и на
этом, и тень Павсании смущает спартанцев, пока специально
приглашенные из Италии и Фессалии знахари не поканчивают этой истории.
Еврипид, рационалист и даже философ сцены, обратил эриний
Ореста в галлюцинацию и заставил Электру на сцене дежурить при больном.
Но и поэт просвещения не мог уйти от грубых мифологических
представлений: преступнику является не его убитая жертва, а традиционные
собакоподобные мстительницы.
«О Феб, — восклицает он, — они убьют меня, эти... с лицами собак, с
глазами горгон, эти жрицы подземных... и страшные богини»159. Орест
болен не своим преступлением, а карой за преступление, его мучит не
совесть, а страх.
В религиозном чувстве эллинов было помимо радости и страха еще
две характерные черты, которым скепсис не мог противопоставить
ничего, кроме пародии и клеветы: первая черта проявлялась в экстазе, оргиаз-
ме; вторая в глубокой силе очищающего душу созерцания.
Таинственные ночные радения женщин на Парнасе, Кифероне160 и на
вершине Тайгета совершались с давних пор раз каждые два года,
привлекая женщин различных состояний и отовсюду. Музыка, танец и, может
быть, иногда импровизированная охота удерживала поклонниц Диониса
на их оригинальной стоянке по нескольку суток. Царь Пенфей в
«Вакханках» Еврипида олицетворил и современный этому трагику скепсис:
157 Ael<ian>. Var. Hist., XII, 8.
158 Литература указана у Burckh.—Oeri2, II, S. 256, 260 f.
159 Eur. Or., 260 sq.
160 Подробнее см. III т. в послесловии к «Вакханкам».
101

ТЕАТР ЕВРИПИАА
фиванец смотрит на триетериды, как на беспорядок, ему видится в оргии
разврат, ее городское вырождение, т. е. именно то, от чего женщины
бежали в горы.
Но благочестие и софросина строгих дельфийцев, если верить старой
легенде, выше ценили обычай триетерид. Когда в IV веке, во время
священной войны, Дельфы были в руках фокейских солдат, в ближайший к
ним город Амфиссу, в урочное время, пришла толпа фияд161 и, как ни в
чем не бывало, расположилась на площади. Узнав об этом, дельфийцы во
множестве поспешили к их лагерю и окружили его широким кругом,
чтобы ни один из фокейцев не смел помыслить воспользоваться сонным
беспорядком гостий, а когда они проснулись, дельфийцы дали им обед и
провожатых. Триетериды перешли даже в нашу эру. Плутарх рассказывает,
что однажды феяды заблудились в случайно налетевшей на них снежной
буре, и из Дельфов должны были посылать им людей на выручку.
Элевсинские мистерии, наиболее славные из всех эллинских, уходят
корнями в глубокую старину, может быть, до гомеровскую даже. Но в то
время, о котором мы теперь говорим, они входили в государственный
культ Афин. Сам верховный архонт-басилей ведал это учреждение и
руководил церемониалом (из рода Евмолпидов), и причем он же давал
объяснения предметов и картин, предлагаемых для созерцания.
Необходимые в культе «богинь» факелоносец и герольд должны были
принадлежать тоже к одному из старейших аттических родов, и среди
демократических Афин это учреждение представляло собою странное
соединение родовой старины с своеобразной формой идеи равенства, да
еще такого, которое оставляло далеко позади себя «исегорию» Пникса.
Люди «елевсинского таинства» не были людьми фил, классов, полов,
состояний, народностей, это были создания, «равно подлежащие смерти и
загробному воздаянию».
По преданию, Деметра, у которой подземный бог унес ее
единственную радость — дочь Персефону, сама установила свой таинственный элев-
синский культ; сокровенная часть его происходила в священной ограде,
куда, под условием чистоты от кровавого преступления, равно
допускались люди всех возрастов и состояний, мужчины и женщины, эллины и
варвары, только уже в качестве не феатов (т. е. зрителей), как в
амфитеатре, или — еще выше — эпоптов (т. е. созерцателей), <а> лишь <как>
мистов, или благоговейно молчащих. Что именно показывалось
посвященным в огромном чертоге, созданном по плану Иктина, мы в точности
не знаем. Это было, может быть, что-нибудь вроде живой панорамы,
которая при пении и музыке проводила перед тихими рядами созерцаю-
Афинское название менад, вакханок, участниц Дионисовской оргии.
102

АФИНЫ V ВЕКА
щих похищаемую Кору и скорбную Деметру, ее блуждания и обретение
потерянной дочери. Это была всегда одна и та же простая драма, но ее
обаяние и заключалось, по-видимому, именно в этой незаменимости и
глубоко символичной элементарности составлявших ее явлений
радости и страдания, смерти и воскресения. Для афинского народа не было
зато процессий дороже элевсинских, и я уже говорил о той радости,
которую доставил афинянам Алкивиад, когда в 408 г., после нескольких лет
перерыва, они могли, под его эгидой и несмотря на грозный Декелей-
ский лагерь, опять совершить трогательный «путь Деметры» по
священной дороге в Элевсин с преднесением драгоценного идола Иакха (Зевсо-
ва сына, одного из царей «преисподних»).
Культ элевсинских мистерий жил еще в эпоху цезарей, и не только
жил, а хранил свое обаяние. В эпоху цезарей среди посвященных бывали,
конечно, и христиане, но афиняне были неумолимы к непосвященным,
и во II в. античной эры казнили нескольких акарнанцев за то, что они
прошли в άνάκτορον, не имея на то право.
Особенность воздействия мистерии на присутствующих в чертоге,
несмотря на целые века культа и десятки поколений эпоптов, остается
для нас неизвестной: можно предполагать смену световых эффектов,
был, несомненно, и жреческий дидактизм, но в основе лежали,
по-видимому, и не декорация, и не драма, и не традиционное объяснение, а
пафос, может быть, самовнушаемое какое-то предвкушение загробного
воздаяния чистоте162.
Если оргиазм был для неверия лишь лицемерной формой разврата, то
общепризнанное и торжественно-великолепное тайнодействие
вызывало скептика на пародию. Алкивиад и его симпоты, в кругу, конечно,
более испуганных, чем образованных зрителей, представили как-то
мимически актеров элевсинской драмы: гиерофанта, дадуха и керика. Эта
проделка стоила не только голов нескольким Евпатридам, но и
афинскому государству чуть ли не целого флота; вероятно, были пародии и
гораздо более дешевые, — но во всяком случае ни одна из них не
поколебала ни обаяния, ни достоинства элевсинских мистерий, которых
хватило на всю античность.
Во второй половине пятого века в Элладе, помимо официально
признанных культов, распространялись и тайные, причем некоторые из них,
чаще и чужестранного происх<ождения>, входили даже так глубоко в
народное сознание, что создавали секты, а среди более образованной
части общества своеобразно влияли даже на литературу. Таков был ор-
162 См. слова Аристотеля, по цитате Синесия, о мистериях вообще: ου μαθείν τι
δείν, άλλα παθείν (B<urckhardt>—Oeri, а. а. о., II, 1924 f.).
103

ТЕАТР ЕВРИПИАА
физм, сильно распространенный в Афинах не только в пятом, но даже в
четвертом веке, когда процессии орфиков совершались открыто на
городских улицах. В орфизме как общественном явлении следует
различать разнородные элементы: корнями он уходит во фригийские
верования, и магические формулы орфиков еще в VI веке указывают на эту связь,
но смысл ее был уже не ясен посвященным; исконные имена божеств:
гюес, аттес, сабо стали междометиями, носителями возбужденного
чувства, призывом к очищению или сознанию своей греховности163.
На орфизме сказалось и влияние Гесиода: вместо
«конкретно-жизненного», вместо вида родины, залитой солнечным светом, которая
составляет предел желаний мертвого Ахиллея, Гесиод устремлял фантазию
своих читателей к прошлому и будущему, он говорил им о елисейских полях
и островах блаженных, — причем эта жизнь, с ее непосредственностью,
как бы меняла у него свое обличье, ее черты становились резче, на них
ложились складки и набегали тени... Греческими словами и метрами
облекается у него новый и еще далеко не ясный человеку интерес к его
мистическому л, освобожденному от уз телесности и конечности.
В конце VI века в Афинах, при дворе Гиппарха, жил замечательный
человек, гадатель и поэт Ономакрит. Обвиненный в фальсификации
оракула, Ономакрит был изгнан из города Паллады, но влияние его на
дальнейшую судьбу орфизма, который через тысячу лет после него еще
составлял предмет непосредственного интереса философов, было
громадное: воспользовавшись для этого учением Пифагора, он первый, по-
видимому, «рационализировал» и привел в систему разрозненные
явления чужеземных культов и поэтических фантазий. Таким образом, с
начала V века орфизм имеет уже определенную и притом чисто
эллинскую космогонию и свое нравственное богословие. Теперь афиняне могут
воспитывать свое религиозное чувство не только по поэтическим
сказкам и храмовым изображениям, не только в связи с традиционным
участием в домашнем и общественном культе, но по книгам, где истина
связывается уже не с силуэтом или анекдотом, а с формулой или символом:
блеск религии олимпийцев сменяется в орфизме сосредоточенной стро-
163 Литература об орфизме: Aglaophamus; sive, De theologiae mysticae Graecorum
causis libn très / Scripsit Chr. Aug. Lobeck. Regim<ontii> Pruss<orum>. 1829. P. 229-
783; K. Fr. Nägelsbach. Die nachhom<erische> Theol<ogie des gnechischen Volksglaubens
bis auf Alexander>. Nürnb., 1857. Lecst. Absohn. 26; J. Burckh.—J. Oeri2, a. a. o., II,
S. 178 ff.; Hist<oire> des rel<igions> de la Gr<ece> ant<ique> par Alfr. Maury. T. III.
P., 1859. P. 300 ss.; Th. Gomperz. Gnech. Denker. I. Leipz., 1896. S. 65-81; Eurip. der Dicht,
d. gr. Aufkl. v. Wilh. Nestle. Stuttgart, 1901, s. Reg. S. 558; Jules Gerard. Eunpide R. d.
deux monoes 15 febr. 1896. P. 756 ss.
104

АФИНЫ V ВЕКА
гостью настроения, а место фантазии и праздничной радости заступает
заботливое отношение орфика к обрядам, аскеза и самопроверка.
Требования нравственной чистоты, воздержание от мясной пищи и несколько
высокомерная отобщенность от непросвещенных — таков портрет
орфика 30-х годов V века, который, по-видимому, отнюдь не возмущал
афинскую публику, так как «Венчающий Ипполит» Еврипида,
представленный в 429 году, дал поэту первый приз.
Еврипид далеко не единственный среди эллинских поэтов
классического вина, <который> подвергся влиянию орфизма. Учение это
коснулось и Пиндара, и Эсхила. Но у Еврипида был, как мне кажется, затронут
орфиками главным образом его литературно-художественный интерес.
Этого трагика привлекали экзотические и философские элементы
орфического вероучения. Так, несомненно, что Еврипида интересовал
пантеизм орфиков. В его «Критянах» мы находим следы веры в Зевса как
начало, середину и конец всего сущего. Хор жрецов взывает в этой трагедии
к богу с такими словами: «Это ты среди богов неба владеешь скипетром
Зевса, а в преисподней164 делишь с Аидом его трон». Всё в «Критянах», и
своеобразность мифологических имен, и безбрачие, и белая одежда
жрецов, и их безгрешная фруктовая жертва, и молитва их о том, чтобы душе
был послан светоч, и самые мысли их, беспокойно устремленные к
отысканию «корня зол» и загробному успокоению от муки, — все это
характерно для Еврипида, который умел придавать иллюзию пережитости и
даже интимности своим экзотическим изображениям165.
Еще ярче проявилась эта способность в обрисовке Ипполита. Эта
категорическая и высокомерная чистота сектанта, его самообладание и
способность влюбиться, но только в идею и прозрачный воздух гор,
поражают нас своей жизненностью; может быть, наверное, даже не было таких
людей, как сын Амазонки, но все эти мысли были переиспытаны Еври-
пидом, и их воплощение прекрасно, потому что оно олицетворило
сознательную муку.
Помимо двух определенных и даже персонифицированных
выражений орфизма, в поэзии Еврипида можно найти отдельные следы
влияния орфиков: то его Медея, прощаясь с детьми, говорит о «другой форме
существования», <то> хор « Алькесты» поет о тщете орфических формул
перед силой Ананки. Увлечение орфизмом не лишило Еврипида
умственной свободы, но оно не было в его душе и поверхностным: лучшее
доказательство этому мы находим в отрывках из «Полиида» и «Фрикса»166,
Зачеркнутый вариант: «в аду». — В. Г.
A. Nauck. Tr.gr.fr. Eur., 479,912; cf. W. Nestle, a. a. α, S. 142, J. Girard, a. a. o., p. 757 S.
A. Nauck, a. a. o., 638, 833.
105

ТЕАТР ЕВРИПИДА
где мысль Еврипида как бы объединила орфизм со столь
определительным для Еврипида влиянием философии Гераклита. Вот эти стихи:
Кто знает, не есть ли жизнь лишь смерть,
А то, что мы называем смертью, внизу слывет жизнью.
Кому известно, не должна ли смерть быть названа жизнью,
А жизнь смертью? Потому что люди, которые
Еще видят свет, страждут167, а почившие
И больше не страждущие, свободны от всякой муки168.
Рядом с идеализмом имя фракийского аэда освящало и самое грубое
суеверие. Орфеотелесты и метрагирты торговали по греческим городам
заклинаниями, при помощи которых можно было перегнать несчастье от
себя на другого человека, и амулетами от «чужого глаза»169; самое
таинство рано стало вырождаться в мелочную обрядность или рекламную
уличную помпу. Демосфен170, нападая на своего политического
противника Эсхина, укоряет его за то, что Эсхин уже взрослым человеком
прислуживал матери при ее сборах на орфическую процессию и даже
вычитывает ей из книг магические формулы; мало того, он сам вмешивается в
толпу поклонников Аттиса и проводит дни среди белых венков,
зачарованных змей, экстатических воплей с перспективою награды в виде
разбухшего от вина кренделя.
Среди восприимчивого и нервного населения Афин, в котором расчет
и даже плутоватость (graeca fides) отлично уживались с мнительным и
боязливым суеверием, орфеотелест со своими рассказами всегда
находил себе пропитание. Феофраст ставит его в этом отношении на одну
доску с гадателем по приметам или птицам и отгадчиком снов171.
Нельзя приписывать атеизма Афинам последней четверти V века и в
частности злоупотребление принципами софистов, тем более что эти
принципы едва ли так скоро могли обратиться в крылатые слова.
167 Зачеркнутый вариант: «мучатся». — В. Г.
168 Ср. по поводу этого W. Nestle, а. а. о., S. 143 и примеч. 122, со ссылкой на
отрывки Гераклита. Ранее Нестле указание на это находим у J. Gerard, а. а. о., 759. Сравни
также выразительную аллитерацию Платона: σώμα (тело) σήμα (гробница). Во
всяком случае Еврипид был, по-видимому, совершенно независим в своих
переживаниях. Название эклектика (см. у Нэгельсб. <Nägelsbach, Carl.>, а. а. о., S. 438) мало к
нему подходит.
169 В некрополях южной Италии отрывают за последнее время золотые
пластинки с орфическими стихами, восходящими к III веку античной эры. Ср. Gomp<erz>,
а. а. о., 69.
170 Речь о вине.
171 Theophr<astus>. Cha?-<acteres>, 16. Ссылка по В.—Oeri, а. а. о., II, 85.
106

АФИНЫ V ВЕКА
Безбожие обличается еще в одном из гомеровских гимнов в лице тех
надменных мужей, которые «пренебрегают Зевсом»172, и у Феогнида, где
несправедливые люди, ни во что не ставя бессмертных богов, зарятся на
чужое имущество. Но здесь нет еще атеизма не только как принципа, но
и как слова. Уже Пиндар и Эсхил полагают основу принципу,
употребляя слово άθεος в применении к греховным людям и явлениям. Только
Платон, однако, определенно отличает безбожие (άθεότης) от
высокомерия и несправедливости. Классическая трагедия не раз карает
безбожника: таковы у Софокла Тевкр и Креон, которые идут против
божественных установлений. Даже героический мир не свободен от этого
бунта. Асклепий воскрешает мертвых и падает от молний Зевса173.
Мученик Кавказской скалы Промефей и первые обитатели преисподней
Тантал, Сисиф, Иксион — все это, в сущности, безбожники, а Киклоп Еври-
пида, с его грубым материализмом, который не хочет и знать о законе
богов, несмотря на реально-бытовые черты в его обрисовке, уходит
корнями очень глубоко. Его безбожный юмор был известен еще автору
«Одиссеи».
Я не могу, однако, обойти молч<анием> тот общеизвестный факт, что
безбожие не поднималось в греческом сознании выше, чем на уровень
греха, который, может быть, правда, не лишен привлекательности, как у
Беллерофонта, но никогда, даже в Промефее, не стяжает атею
мученического венца, а лишь законную кару.
Глубокий знаток античности и вместе с тем оригинальный мыслитель
Буркгардт не признает, чтобы даже среди городского эллинского
населения когда-нибудь могло существовать неверие в массах: были
неверующие, но они оставались только единицами. Мало того, говорит он, народ
вооружался на защиту «богов» (процессы нечестивцев), так как неверие
грозило культу. Веру незачем было включать в эллинские конституции.
Никакой жреческий авторитет и никакая мелочная регламентация не
вызывали греческий ум на реакции. Мифы предоставляли широкую
свободу фантазии и мысли, а религия эллинов не требовала ни внутреннего
обновления, ни аскезы, и их боги, лишенные колорита «святости»,
вообще отлично прилаживались к людям и не мешали самому откровенному
эгоизму, а эллинский культ так тесно сплелся с наслаждением, что
иногда между ними трудно даже провести границу1™.
172 Нутп. Apoll, 279. См. ссылки у Nägelsb<ach>. N<achhomensche> T<heologie>,
S. 320 f.
173 Pind<ar>. Pyth., 3, 55-60.
174 Таковы мысли Буркгардта; см. особенно II, 212. Нельзя, однако, не видеть в
них некоторой парадоксальности: W. Nestle, а. а. о., V ff. Ср. также интересные пара-
107

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Безбожие как принцип принадлежит философии, оно возникло, по-
видимому, на почве критики гомеровского миросозерцания. Поэты идут
по следам философов175.
Ксенофан из Колофона (время процветания около половины VI
века), — в качестве странствующего поэта покинув свою когда-то
цветущую при лидийцах родину, дожил до царствования Дария; предание
сберегло нам память о его нападках на религию, при этом не только
эллинскую даже. Самый антропоморфизм, с его точки зрения, убивает
наивную народную веру. «Боги фракийцев рыжеволосы и голубоглазы, а
эфиопские боги имеют черную кожу и вздернутый нос176. Если бы волы и
львы, обладая руками, могли, подобно людям, изображать своих богов и
создавать произведения искусства, они изображали бы их по своему
образу и подобию: лошади — по образу лошадей, волы — по образу волов»
(стр. 6). Поскольку скудные отрывки дают нам возможность судить о
мировоззрении Ксенофана, это не был, однако, типичный безбожник.
Он боролся, скорее, с теорией богопочитания, как она выражалась в
общепризнанных авторитетах Гомера и Гесиода, а равно и <с> попытками
Эпименида и Пифагора обновить эту религию: «Гомер и Гесиод, — по его
словам, — приписали богам все то, что среди людей считается пороком и
возбуждает порицание; они же рассказали (нам) о беззаконных
поступках богов: воровстве, прелюбодеяниях и взаимном обмане» (стр. 7).
Метемпсихоза Пифагора вызвала Ксенофана на шутливую пародию (стр. 18), и
он считает непристойным воспевать на симпосии битвы титанов,
гигантов и кентавров, повторяя выдумки предков (стр. 21). Но к богам, по его
мнению, следует всегда относиться с почтением (стр. 21), и пусть радуга
вовсе не Ирида, а лишь облако пурпурное, фиолетовое и бледно-зеленое
(стр. 13), но «афея» все же Ксенофан противопоставляет
«благочестивому» (стр. 25), и в основу его миросозерцания <положен> следующий его
же афоризм: Един был величайший среди богов и людей, не похожий на
смертных ни телом, ни разумом (стр. 1).
Ксенофановское отн<ошение> к религии Гомера и Гесиода прояв-
л<яется> в трагедиях Еврипида очень часто; можно сказать, что оно
придало даже определенный колорит отношению поэта к мифам об Апол-
доксы (зачеркнуто «маленького Аристотеля». — В. Г.) начала XX века Houston Steward
Chamberlain. Die Grundlagen d. Neunz.Jahrh.5I. Münch., 1904; особенно S. 109 f.
175 Я не решился бы последовать за Tannery, который видит в Ксенофонте не столько
философа, сколько поэта и юмориста. См. русский перевод: П. Таннер. Первые шаги
древнегреческой науки / Пер. H. Н. Полыновой и С. И. Церетели, профессоров
Э. Л. Радлова и Г. Ф. Церетели; под ред. проф. А. И. Введенского. СПб., 1902. С. 130.
176 Gem. Alex. Strom., VII, p. 711b. Cf. Tannery, a. a. o., 133. Перевод этого и
следующего отрывка из книги Таннери в р<усск>. пер. с некоторыми лишь отступлениями.
108

АФИНЫ V ВЕКА
лоне, Гере, Афродите. Олимпийцы выводились на суд зрителей в лице
своих обезволенных, обманутых или осиленных жертв: Геракла, Ореста,
Ипполита и т. д. Еврипид вслед за Ксенофаном, отказывается также
верить, что один бог нуждается в другом177.
Глубокое и своеобразное отношение к народной религии афинянин
мог найти и в книге Гераклита Эфесского, которого называли Темным.
Это был ум не столько склонный к сомнениям и недоверию, сколько
высокомерный, «теологический», по выражению Таннери178. Среди ионийцев
он стоял особняком и не искал научной концепции. «Традиции»
старинного жреческого рода сказались на мистическом колорите его книги,
которую он, по преданию, возложил в храме Артемиды, и его отрывки
обнаруживают близость его воззрений богословию мистерий. В основе его
богословия лежит несоизмеримость между божественным и человеческим.
У человеческой природы нет разума, у божественной есть (стр. 96)179.
Самый мудрый человек в сравнении с богом — то же, что обезьяна (стр. 98).
Самый культ у Гераклита проникнут глубоким и мистическим
символизмом. Молитвы, обращаемые к истуканам, он уподобляет разговору с
домами (стр. 126) и оплакивание богов несовместным с признаванием их
богами (стр. 131). Не участвовать же в фаллофориях и не распевать
гимнов в честь Диониса он признает бесстыдством (стр. 127). Мудрость для
Гераклита едина (он понимает под ней тот разум, что управляет всем
через все (стр. 19). Мудрость и желает и не желает, чтобы ее называли
именем Зевса (стр. 65).
Уму Гераклита было одинаково противно и стремление к многозна-
нию, которое не сделало, по его мнению, мудрым ни Гесиода и Пифагора,
ни Ксенофана и Гекатея (стр. 16), и неверие, благодаря которому
божественное остается непознанным (стр. 116).
Влияние Гераклита на поэзию Еврипида было, по-видимому, не
только глубоко, но и продолжительно: может быть, оно являлось даже
центральным среди тех, которыми определялась его поэзия: по крайней мере,
элементы философии Гераклита входят в миросозерцании поэта в
ближайшее соприкосновение и с софизмом и с положениями софистов180.
177 Ср. Неге, f. ν. 1344; cf. Diels. Dox<ographi> Gr<aeci>, pag. 380 sq.; W. Nestle,
a. a. o., S. 126 и 107, с указанием также на софиста Антифонта.
178 а. а. о., 170.
179 Отрывки по Fragm<enta> philos<ophorum> Gr<aecomm>·, c<ollegit>, rec<en-
suit>, vert<it>. Fr. gui. Aug. Mullachius, ν. I ad ph. Перевод, почти везде, по книге
Таннери в русском издании. См. прилож., стр. 59 слл.
180 Об этом влиянии вообще более всего писал Нестле. См. в указанной уже книге
стр. 13, 47 слл., 57, 61, 69, 78 слл. и т. д. и примечания на стр. 387, 393, 418 и т. д.; ср.
особенно примечание на стр. 411 слл.
109

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Из двух личин гераклитизма, о которых говорит Гомперц181, может быть,
на него сильнее повлияла враждебная авторитетам и
радикально-революционная, чем религиозно-оптимистическая и историко-консервативная.
<νιι>
Начало философской жизни Афин связано с именем Анаксагора182, где
этот иониец (из Клазомен), пользуясь покровительством Перикла,
прожил (приблизительно с 460 года) около тридцати лет. Это был человек
из богатой семьи, но он всецело посвятил себя теоретическим занятиям
и ограничил свои потребности самым необходимым, предоставив свои
поля, пастбища с овцами и имущество сородичам. «Анаксагор, может
быть, и не занимался этикой, — говорит Таннери, — но сам он был
живым воплощением нравственности»183. Сближение имен Анаксагора и
Еврипида имеет солидное основание в весьма древней традиции184, и
при этом оно отнюдь не ослабляется тем обстоятельством, что влияние
физики Анаксагора на космические представления трагика
оказывается, по новым исследованиям, несколько проблематичным: Анаксагор
дал Еврипиду его идеал — созерцательной185 и отобщенно-независимой
жизни, а нелюдимость и мрачность186, может быть, была лишь оболочкой,
которая в глазах толпы заменяла сущность духовного родства между
философом и поэтом.
Анаксагор был последним из ионийских физиков и, кажется, первым
из философов Ионии, которые, не удовлетворяясь одним первоначалом
Ф<алеса> и Анак<симандра>, возводили мироздание к двум исконно-
стям187; таковыми для Анаксагора были Материя и Сила (Νους), давшая
первоначальный толчок зародышам всего сущего (σπέρματα —
впоследствии их, вслед за Аристотелем, стали называть «гомеомерии»). Это были
разнообразные невидимые, малые, но бесконечно дробимые частицы ве-
181 Gr. Denk., Ι, 65; cf. W. Nestle, a. a. о., 41425.
182 Ed. T. Zeller. Die Philos<ophie> der G?iech<en in ihrer geschichtlichen Entwicklung>.
I В. II H. S. 974 (871) u. A. 3; Gomperz, a. a. o., S. 169.
183 a.a.O., 264.
184 См. ссылки в биографическом очерке выше.
185 Eudem<ian>. Eth<ics>, 1,5.1216 с 10. Когда Анаксагора спросили, в каком
смысле жизнь имеет ценность, он отвечал: «В смысле созерцания неба и всего
миропорядка». Цитирую по Zeller'y а. а. о., 1017, А. 4.
186 Зачеркнуто: «которую приписывают обоим». — В. Г.
187 Он, по-видимому, был знаком, однако, с философией Эмпедокла и учением
Левкиппа.
110

АФИНЫ V ВЕКА
щества, и Нус с одного (полярного) пункта стал некогда приводить их во
вращательное движение, которое творилось, творится и будет
совершаться, захватывая все более широкие круги, и нельзя указать предела его
действию. Вращение материальных част<иц> имело ближайшим
результатом начальную организацию материи, причем в ней обозначилось
две массы: тонкий, теплый, сухой и светлый — эфир, и грубый,
холодный, влажный и темный аир (воздух), впоследствии частью
охладившийся в воду, землю и камни. Некоторые из камней вращением
отделились от земли и, светясь в эфире, образовали небесные тела, причем
оказалось, что солнце значительно превосходит размерами Пелопоннес.
Луна, по учению Анаксагора, должна быть подобна земле и также имеет
не только разнообразный рельеф, но и обитателей, даже жилища.
В связи с своей теорией Анаксагор объяснял естественными
причинами и падение метеора в Эгос-Потамах (в 428 г.). Растения, животные,
люди оживляются и одухотворяются той же исконной силой, которая,
хотя и является понятием строго физическим, наименована была
символом, взятым из психологии, — «Разум» (Νους)188.
Анаксагор не обучал афинян за деньги, как его современники,
фракиец Протагор и островитянин Гиппократ (из Хиоса), хотя книга его
«О природе» была, кажется, распространена в Афинах. Предание
приписывает Анаксагору определенно рационалистическую точку зрения на
исключительные явления природы189, но он вовсе не афишировал своего
вольнодумства190. Едва ли также можно приписывать ему параллели
между его астрономическими понятиями и народной верой. Может быть, он
дал первую попытку морализировать гомеровские мифы, но миф
никогда не был в умах афинян чем-то каноническим191, а трактовка их в
смысле иллюстраций к понятиям «добродетели и справедливости» никого,
конечно, не могла оскорбить. Физик и математик по всем своим
серьезным интересам, создатель системы, которая ничего не говорила
фантазии, Анаксагор стоял в стороне и от поэзии, и от других философских
188 Отрывки Анаксагора. Cf. Mull., а. а. о., I ad. ph., ср. также книгу Tennery в русск.
переводе, уже указанную выше, стр. 263 слл. и прилож. 82 слл. Кроме того, Ed. Zeller.
Die Phil. d. Gnech. in ihr. gesch. Entwich. I Th. 2 H.5 S. 968 f. Ср. также Näg<elsbach>,
a. a. o., S. 429 f.; Th. Gomp<erz>, a. a. o.; Wellmann. Pauly-Wissozva2,1, 2076 f. О
влиянии на Еврипида у H. Weil, Parmentier, а в новейшее время в указанной книге
Decharme и W. Nestle; см. регистры.
189 Рассказ Плутарха о τέρας; см. предыдущий очерк (Plut. Per., 6). Сравни также
L. Diog. <Diogenes Laertius>, II, И.
190 Зачеркнуто: «наоборот, это был человек религиозный». — В. Г.
191 Diog., ibid. со ссылкой на «Истории отовсюду» Фаворина. Изв<естие>,
впрочем, маловероятно. См. Ed. Zeller, 1. et 1. cit.
111

ТЕАТР ЕВРИПИАА
течений, которые проявлялись при нем уже и в Афинах. Предание
заставляет Еврипида быть питомцем Анаксагора, но оно не заставляет этого
философа интересоваться театром (что приписывается, например,
Сократу). Ни елеец Зенон с его диалектикой, ни софист<ические> тезисы Прота-
гора не затрагивают сосредоточенного и идущего своим путем ионийца.
Характерный анекдот передает о нем Диоген192: кто-то сказал
Анаксагору: А тебе и дела нет до отечества, но философ прервал его
восклицанием: Молчи! Мне очень много дела до отечества! — и указал на небо. Небо
не было для Анаксагора ни поэтической метафорой, ни символом
космополитизма, — философ указывал даже не на самое небо, а на эфир,
игравший, с его точки зрения, столь важную роль в миростроительстве.
Нет никакого сомнения, что Анаксагор пользовался в Афинах
большим уважением и даже авторитетом. Предание сохранило нам даже
пословицу: «справедливее Анаксагора»193. Хотя авторитет Перикла был и
велик, но едва ли он бы защитил Анаксагора от обвинений, веди он себя
иначе. Обвинением, которое возникло против Кладзоменца в 432 г., он
обязан, вероятно, не столько своей книге или поведению, сколько
реакционной струе, которая вынесла к этому году наверх такого человека, как
Диопейф. С другой стороны, враги вели осаду и против позиции
Перикла, и прежде всего в лице людей, ему более близких: Анаксагора,
Фидия, Аспасии. По предложению Диопейфа, хресмонога и ярого
защитника старой веры194, в 30-х годах V века было постановлено в Афинах,
чтобы против людей, которые не верят в богов или распространяют
учение о надземном, возбуждались публичные обвинения (эйсангелии).
Кажется, Диопейф имел в виду именно Анаксагора, ибо ему действительно
было предъявлено обвинение в атеизме. Анаксагор должен был покинуть
Афины и через какие-нибудь четыре года умер в Лампсаке, где ему дал
приют один из самых ревностных его последователей, Митродор.
Если Анаксагор был безбожником лишь по имени, и предание
утвердило за ним более почетную славу, то в Афинах, вскоре после его смерти,
повторяется другое имя, к которому комедия Аристофана195 прицепила
ярлык атеизма чуть ли не на 800 лет, — это был Диагор, сын Телеклита,
родом из Милоса. В молодости Диагор сочинял дифирамбы и был
благочестивый человек; на него, по преданию, так подействовал один обидев-
192 У Анненского сноска не заполнена. — В. Г.
193 См. ссылку у Ed. Zeller, а. а. о., 1018 (912, 913), А. 2.
194 См. литер, ук. в ст. Kirchner и Swoboda Pauly-Wissozva. R.-Enc. Ν. Β. ν. 5\ 1046 f.
195 Aristoph. Nub. (a. 423) et Ranae (a. 414). Литературу о Диагоре см. Ch. Lobeck.
Aglaophamus. 1829. К. Fr. Naegelsb., a. a. o. 1857,430; Th. Gomperz, a. a. o., I, S. 328,463;
указания сгруппированы в статье Ε. Wellmann. Wissowa. R.-Enc. N. B. v. 5\ 310 f.
112

АФИНЫ V ВЕКА
ший его клятвопреступник, оставшийся, однако, без божественной кары,
что он сделался открытым атеистом. Легенда заставляет его помогать ман-
тинейскому политику (ранее кулачному бойцу) Никодору в его законо-
дат<ельной> работе. В Афинах он возбудил против себя обвинение в
высмеивании мистерий, должен был бежать и умер в Коринфе196. Для нас
несколько неясно, благодаря чему Диагора, по-видимому, довольно долго
(около 10 лет) продержался в Афинах в столь неблагоприятные для
скептиков времена, особенно если скептицизм его, точно, имел столь
вызывающий характер.
Диагору приписывали в древности «Фригийское сказание», где, по-
видимому, в связи с фригийскими культами высмеивались и афинские
попытки поддерживать веру в старых богов. Отрывки других сочинений
этого человека, которые сохранились до нашего времени, рисуют его
совсем не в том свете, как традиция, идущая от Аристофана: напротив,
<они> дышат искренней набожностью197.
Диагор едва ли оставил глубокий след в афинской жизни: правда,
нападки Аристофана обыкновенно имеют в виду лиц, создающих вокруг
себя шум, но мы не знаем поэтических произведений, на которые бы ми-
лосский дифирамбограф повлиял хотя в той же мере, как Анаксагор на
еврипидовское творчество 30-х годов. Из посмертной славы Диагора,
основанной, по-видимому, не столько даже на его сочинениях, сколько
на ядовитой традиции, нельзя делать заключение к непосредственному
влиянию его, может быть, более жгучего, чем принципиально
обоснованного атеизма.
Гораздо сильней и разнообразней в ту же эпоху влиял на афинские
умы другой писатель, под конец жизни тоже обвиненный в безбожии.
Я разумею Протагора198.
Традиция обошлась с его именем гораздо лучше, чем с именем
Диагора, — его процесс и смерть атеиста не затемнили славы высокого ума, но
отрывки из многочисленных и разнообразных сочинений Протагора
весьма скудны; они уместятся в тридцать строк, и при этом, хотя между
цитатами попадаются и очень характерные фразы, но широкие и
разнообразные выводы, которые были сделаны из них впоследствии, несомненно,
,% По другой версии (Athen., XIII, 61 ΙΑ) он погиб при кораблекрушении, — но
здесь чувствуется адаптация к легенде о смерти Протагора: непроизвольн. см<ерть>,
как и самоубийство, кажется, символизировались в уме старого книжника.
Нечестивцев разрывали собаки, скептика топил корабль; как огненная смерть Эвадны не
походила ни на смерть Эанта, ни на самоубийство Федры.
197 Gomp. Φιλοδ. περί εύσεβ. P. 85; Gr. Denk., 463.
198 См. выше, в первом очерке этого тома.
113

ТЕАТР ЕВРИПИАА
затемнили для нас концепцию самого Протагора. Это приложимо
особенно к одному из тезисов Абдерита: «Всем вещам мера есть человек,
битным, что он суть, и не-бытным, что их нет». Прежде всего как понимать
здесь слово человек? Заключено ли в нем родовое понятие или понятие об
индивидуальности. В первом случае тезис будет противополагаться
учению элеатов, — причем Мелисс учил, что «сущего мы ни видим, ни
познаем», и, т<аким> о<бразом>, суммарно отрицается реальность
чувственного мира, а для Протагора масштабом для существования вещей является
человек (понятие родовое), человеческая натура199. Во втором мы имели
бы дело с феноменализмом, который осуществился в одной из
сократических школ у киренаиков: они стояли на точке зрения, что нельзя
говорить ни о вещах, ни об объективном бытии или вообще о существовании,
а лишь о субъективных аффекциях. Спор между представителями двух
толкований «человек—мера» не завершен и до сих пор, но генерический
смысл термина человек имеет за собой более солидные аргументы200.
Второй неясный пункт афоризма заключается в слове ώς; его можно
перевести и посредством как, и союзом что; в первом случае речь должна
была идти о качестве вещей, во втором — лишь об их существовании, но
здесь аргументы чисто филологические сильно склоняют мысль ко
второму толкованию.
Я не буду останавливаться долее на богатом выводами и открывающем
широкие пути тезисе знаменитого Абдерита, но для людей широкого
круга, к которым новые идеи попадают и которыми они усваиваются и
развиваются не в качестве диалектически добываемых истин или
логических звеньев, или хотя бы афоризмов, а лишь под видом неточных антитез
к ходячим суждениям или в виде лубочных иллюстраций текущей
жизни, — положение Протагора должно было сделаться источником многих
недоразумений. Не только Аристофан, но Платон и Исократ являются
для нас неоспоримыми свидетелями того, что тезис человека—меры
понимался их современниками как признание субъективного произвола,
единственным судьей нравов: нечестию и эгоистическим интересам
давался полный простор, притом они поддерживались авторитетом
высокой мудрости, учености и всеобщего уважения.
Не менее высок и плодотворен в философском смысле, интересен в
литературном и скользок в общественном оказался и другой отрывок того
же Протагора: «Две речи бывают о каждой вещи, и они противоположны
199 Следую превосходному изложению Гомперца в его книге Gr. Denk., Ι, 362 ff.
200 Однако такой авторитет, как Целлер (а. а. о.5 1892, I, 2 ss 1095 f.) колеблется
относительно выбора между двумя толкованиями. См. у<казатель> лит<ературы>
у W. Nestle, а. а. о., 40612.
114

АФИНЫ V ВЕКА
одна другой». Джон Стюарт Милль находит, что истинным знанием и
убежденностью, действительно достойной доверия, обладает лишь тот
человек, который может, с одной стороны, опровергнуть
противоположное мнение, а с другой — с успехом защитить от нападений свои
собственные. Это положение может быть выведено из тезиса Протагора. Еврипи-
ду тезис Протагора дал интересные драматические комбинации, особенно
в его «Антионе», где Дзет и Амфион защищают (и каждый убедительно)
один — идеал политической, а другой — созерцательной жизни. В
«Финикиянках», где матери приходится быть судьей между сыновьями, «две
противоположные речи» Этеокла и Полиника создали интересную
драматическую ситуацию. Но на суде и в экклесии, в сделках и
разнообразных жизненных столкновениях, при любви к слову, широком развитии
риторства в общественной жизни, несомненном сутяжничестве афинян
и моральном безразличии эллинских мифов, тезис Протагора давал
точку прикрепления и рационалистическое обличье стремлениям, не
имеющим ничего общего с исканием истины.
Я далек от того, чтобы преувеличивать влияние идей на массы. Еще
более смешным кажется мне винить книгу в развращении человека,
будто без книги он не остался бы зверем и литература восприняла его из
ангельского состояния. Но надо различать между идеей, добытой
трудом и сознанной, и идеей, лишь бегло воспринятой в виде крылатого
слова201. Протагор, давая могучий толчок развитию психологии,
грамматике и диалектике, а также и в сочинениях и через своих учеников
указывая новые задачи художественной литературе, в то же время в
широких слоях населения, несомненно, множил тот тип людей, которых
теперь с укором называют софистами: особенно скользкой оказалась
хвастливая мысль — ее приписывали Протагору, — будто слабую вещь
(речь, довод) он сумеет сделать сильнейшей. Люди толпы брали от
философа то, что им было по плечу и выгодно, но движение, вероятно,
распространялось не непосредственно, а главным образом через учеников
и читателей: так, упав в воду, камень может взбудоражить ее лишь
концентрическими кругами.
Протагор, по-видимому, под конец жизни написал или, по крайней
мере, обнародовал книгу, которая оказалась для него фатальной.
Предание заставляет философа уже семидесятилетним стариком читать в доме
Еврипида свой трактат «О богах». Он вызывает жалобу со стороны
некоего Пифодора (около 416 г.), богача и впоследствии участника в первом
олигархическом заговоре. Книга осуждена и изданные экземпляры пре-
201 Зачеркнуто: «Идея, включенная в цепь ранее нее добытых звеньев, дает новую
силу, но слово та же идея». — В. Г.
115

ТЕАТР ЕВРИПИДА
даны публичному сожжению. Не дождавшись осуждения, Протагор
покидает Афины для Сицилии, но по дороге корабль разбивает бурей, и
великий человек гибнет вместе с его обломками.
Еврипид, по-видимому, посвятил его памяти своего «Паламеда»
(представленного на сцену во время мартовских Дионисий 415 года).
Содержание «Паламеда» взято из мифов о Троянской войне202: Паламед, сын
Навплия, один из благороднейших греков и при этом искусный и
изобретательный человек, делается жертвой адской хитрости Одиссея,
который, тайно зарыв около его палатки некоторое количество золота, дает
возможность греческому обходу арестовать письмо, якобы адресованное
Приамом Паламеду. Здесь царь предлагает ему столько золота, сколько
Одиссей зарыл около его палатки, если он, Паламед, выдаст троянцам
греческий лагерь. Письмо доставляют Агамемнону, а тот предъявляет
Паламеду обвинение. Находка золота уличает Паламеда, и он умирает,
побитый камнями.
Велькер высказал предположение, что у Еврипида Одиссей
действовал против Паламеда не из одних личных видов: Одиссей и Паламед были
люди двух противоположных станов, и так как Паламед стоял за мир, а
Одиссей за войну, то этот последний и задумал скомпрометировать
партию своего противника. Как ни остроумна сама по себе эта догадка,
но делать из Одиссея Алкивиада Еврипид едва ли имел бы основание: во
всяком случае это идет вразрез с восторженным взглядом трагика на
Евпатрида. Паламед в виде Никии был бы, может быть, еще менее
подходящим не только к гению Еврипида, но и вообще к трагической сцене.
Едва ли есть какая-нибудь надобность видеть в Паламеде вообще
трагедию мира. Мы узнаем в ее герое Протагора, не оцененного греками и
убиенного ими «соловья муз», хотя этот столь разнообразно искусный
(πάνσοφος) человек «не причинял никому огорчений».
В защитительной речи Паламед выставлял перед обвинителями свои
заслуги: до него жизнь людей была подобна звериной — он дал людям
счет, отличнейшую из выдумок. Для безопасности лагеря Паламед
придумывает трещотки ночных дозорщиков, для солдат он изобретает игру
в шашки, чтобы сократить им томительные дни осады.
Паламед умирает со словами, что «истина погибла ранее него»
(аллюзия на Протагора в этом отношении была бы однако не вполне уместной,
202 О времени постановки: Aelianus. V. Н.} 2, 8; содержание: Hygin.fab. 105.
Дальнейшие указания см.: Aug. Nauck. Trag, graec. fragm.2, 541 sq.; cf. F. G. Welcker. Die
gnechischen Tragödien mit Rucks, auf d. episch. Cyclus. Bonn, 1839. 2 Abth. S. 500 f.;
J. N. Hartungus. Eunp. restitutus sive scnptorum etc., V. II, p. 250 sq.; Th. Gomperz.
Gr. Denker, I, S. 353 f.; W. Nestle, a. a. o., s. reg.
116

АФИНЫ V ВЕКА
т<ак> к<ак> одно из сочинений Протагора называлось именно так —
αλήθεια — истина). По-видимому, его процесс и смерть в изображении
Еврипида произвели на современников большое впечатление. Горгию из
Леонтины приписывают апологию Паламеда; речь же Одиссея, в свою
очередь, согласно легенде, сочинил Алкидамант, причем письмо Приама,
как он остроумно придумал, было послано Паламеду в стреле, пущенной
ловким стрелком. Одиссею будто бы удалось его только перенять.
Ученики Сократа хотели видеть в Паламеде прообраз своего, тоже безвинно
осужденного, учителя.
Но что же заключалось в той книге Протагора, которую афиняне
предали огню?
Нам известна только первая фраза трактата: «Относительно богов я
не могу знать ни того, что они есть, ни того, что их нет. Много есть
мешающего это знать: неясность (άδηλότης) и краткость жизни человека»203.
Если принять во внимание, что Протагор не ставит вопроса о вере, а
говорит лишь об условиях богопознания, то можно, судя по этому
началу, видеть, что Протагор не посвящал своего трактата ни ксенофонтовой
критике гомеровских мифов, ни теории атеизма. Самый тон начала,
серьезный и торжественный, не наводил и на мысли о возможности
какого-либо глумления или хотя бы попытки εισφέρειν καινά δαιμόνια. Но
философская критика того времени еще ждала своего Платона: покуда
же оценивали мыслителей комики и сикофанты да ораторы на Пниксе
или судьи в гелиее, так что судьба первого трактата на религиозную тему
была решена очень быстро. Через 16 лет после осуждения книги
Протагора присяжные большинством голосов присудили семидесятилетнего
Сократа выпить яд. Этот факт создал первого мученика идеи и открыл
собою блестящую легенду Сократа, от обаяния которой мы не можем
освободиться и до сих пор. Но аутодафе над книгой Протагора было, по-
моему, ужаснее, чем осуждение Сократа, потому, что уничтожая
творческую мысль, оно оставляло взамен одно пустое место.
Сократ (467-379), сын скульптора Софрониска и акушерки Фенаре-
ты, сам в молодости занимавшийся скульптурой, был не только
прирожденным афинянином, но и сознательным и добрым афинским
патриотом: мало того, что он тщательно исполнял обязанности гражданина,
поддерживая всей жизнью и подкрепив даже смертью свое уважение к
демократическому строю города (в войске под Делием, Потидеей, Амфи-
полем, а потом пританом в Аргинусском процессе и, наконец, в тюрьме),
но с его именем и легендой соединяются вполне определенные суждения
203 Fr. Guil. Aug. Mull<achius>. Fr<agmenta>phil<osophomm> Gr<aecorum>, V. II,
130 sq.
117

ТЕАТР ЕВРИПИДА
о любви к отечеству, в которых нельзя не видеть требований его
нравственного существа.
«В чем же твоя мудрость, — читаем мы в "Критоне", — если для тебя
остается тайной, что отечество достойнее почитания, чем отец и мать и все
предки твои, взятые вместе, что отечество и почтеннее и священнее их и
одно пользуется высшим уважением и у богов, и среди людей, которые
рассудительны; если ты забываешь, что надо почитать отечество, даже когда
оно охвачено гневом, что надо уступать ему, что надо неустанно искать
случая быть ему полезным даже более, чем если бы это был твой отец,
что надо, наконец, или суметь преподавать ему лучшее или, исполнив его
приказание, с терпением ожидать (результатов) этого исполнения».
Такими словами платоновский Сократ отозвался на предложение
бежать из тюрьмы в течение месяца, протекавшего между смертным
приговором и его исполнением.
Но Сократ был не только патриот. Главною чертою его была
религиозность: бог был для Сократа нравственной потребностью, он был для
него высшим определением человеческой жизни, Сократ по самой
природе своей не мог бы остановиться на безнадежном скепсисе Протагора,
признав богопознание метафизической задачей. Для Сократа вся жизнь
человека должна была осуществлять божественный принцип добродетели
(справедливость была в его учении лишь ее видом) в силу вложенного в
человеческую душу стремления к приобретению истинного знания, и
учение Сократа являлось таким образом как бы осуществлением
принципа жизни, как он его понимал: оттого Сократ и не писал книг, а лишь
неутомимо учил окружающих рассуждать, искусно вовлекая в разговор
людей, которые казались ему, независимо от общественного их
положения, или более привычными к абстракции, или по молодости более
восприимчивыми к идее необходимости добиваться истинного знания.
Педагогическая работа Сократа и возбуждаемая им самодеятельность
афинской молодежи брали за исходный пункт самые законные
стремления каждого человека «познать самого себя» и опирались на авторитет
дельфийского оракула, с другой же стороны, основной принцип Сократа
гласил, что истинное знание нужно человеку потому, что оно адекватно
самой добродетели, т. е. желанию творить доброе, а эта добродетель
Сократа определялась тем же словом, что и отеческая. Наконец, сам Сократ
был образцовым гражданином, исполнял все предписания культа и
вообще старался как можно меньше выделяться из толпы. И, несмотря на
все эти обстоятельства, конечно, в Афинах не было человека, который в
большей мере, чем Сократ, разрушал старый строй, поскольку этот строй
держался на доверии к традиции, суеверии, на самонадеянности
призрачного знания.
118

АФИНЫ V ВЕКА
Редкая выносливость, общительность, умеренность и уменье
приспособиться ко всяким физическим условиям, энергия и любовь к слову —
все было в Сократе характерно афинское, даже обиходное, и вместе с
тем не было человека более оригинального и столь же несоизмеримого с
окружающими, чем тот же Сократ. Это была не только яркая
индивидуальность, но как бы живое олицетворение самого принципа
индивидуализма, в смысле человеческого права на свободное суждение,
возведенного в неудержимую потребность, возведенного даже в долг, только
слишком отрадный и светлый, чтобы быть суровым.
Все, что могла создать демократия, и притом не практика демократии,
которой приходилось считаться с условиями жизни и исторического
роста, вне ее лежащими, и так часто страдать от случайностей «принципа
большинства» или «психологии масс», нет, — все, что только могла
создать идея, и даже мечта демократии, нашло себе полный расцвет в
личности и мировоззрении Сократа.
Это был прежде всего рационалист, только рационализмы Клисфе-
на и Гекатея, Перикла и Гипподама получили у него особый и глубоко
жизненный оттенок: размышление и методическое (путем исключения)
определение понятий имело для Сократа не метафиз<ическую>, <а>
нравственную, ценную для всех граждан, цель. Но мало было трудов и
идей рационалистов, необходима была совокупность всех исторических
условий и фактов народной психологии, насколько мы можем
проследить их в глубь времен, чуть ли не до ионийца Одиссея, через купцов и
мореходов, раскинувших влияние и культуру эллинов между Роной и
африканским побережьем, чтобы V век произвел Сократа.
Самое отношение к Афинам надо признать в Сократе идеальным, т. е.
именно таким, каково оно должно было быть у всякого гражданина Афин
в V веке. Именно к Сократу вполне можно применить класс<ические>
слова Бурк<гарда>204 о людях, для которых полис был не только «их
родина, дом, место, где им лучше всего живется и по которому они
тоскуют в разлуке, и это даже не город, которым эти люди гордятся,
несмотря на все его недостатки, но некое высшее и божественно властное
бытие (Wesen).
Именно в Сократе осуществились вполне Равноправие и Свобода
слова, которые были главными принципами перикловской демократии,
так как эти принципы были не вне его, а составляли нравственную его
природу, условие его духовного бытия. Сократ готов был учить всякого
и сам рад был учиться у всякого: у гостей Агафона настолько же, как у
204 Burckh.—Oeri, а. а. о., I, 81; ср. также Dr. Rob Pöhlmann. Sokrates и. sein Volk.
1899. S. 46.
119

ТЕАТР ЕВРИПИАА
метэка или куртизанки; мало того, по его мнению, всякий человек может
стать добрым, развивши свои умственные силы, свобода же и
равноправие в его глазах давали сообществу людей возможность помогать друг
другу в достижении добродетели.
«Афины как школа Эллады», этот известный лозунг демократии в ее
лучшую пору был также осуществлен Сократом в высшей мере. Сократ
был учитель по преимуществу, и притом не только афинян, но через
созданные им и, в свою очередь, ставшие центрами философские школы он
же определил истинную роль афинского гения и в общей культурной
экономии человечества.
Но хотя Сократ и был плоть от плоти и кость от кости афинской
демократии и созданного ею просвещения, для политического обихода Афин
это был все же человек гораздо более опасный, чем Протагор или Про-
дик: прежде всего он был свой, в нем не было решительно ничего
экзотического, притом в качестве своего человека он глубже проникал в
природу, легче усваивался средой, чем все эти заезжие философы из фракийцев,
островитян или италиотов. Во-вторых, принципы Сократа никого не
отпугивали, так как они были вполне благонамеренными. Ведь по виду
Сократ только учил искать добродетель, истинно чтить богов, быть
сознательно мужественным да не браться за дело, к которому не имеешь
специальной подготовки. Разве это шло против отеческих законов, если
Сократ заставлял высказываться какого-нибудЬ преждевременного
честолюбца или вынуждал самонадеянного ученика софистов показывать
всем воочию свою скороспелую, призрачную, никому не нужную, хотя и
за деньги купленную, мудрость? Но именно эта-то неуловимость, это
отсутствие не только письменной формы учения, но и всякой догмы, чего-
либо ясно осязаемого резко отличало<сь> по виду от того, что
составляло обычные предметы бесед для людей, не занятых политикою и
торговыми сделками, именно это-то и могло возбудить опасения
подозрительного демоса. Завистники Сократа и вообще его недоброжелатели
тоже не молчали, а число их к тому же постоянно возрастало. А Сократ
был горд. Это была не столько гордость человека, сколько
прямолинейное высокомерие, сознающее свою силу мысли, — если искать аналогии,
то можно сказать, что философ был горд, как афинский демос, в котором
ораторы порицали его дисбулию, т. е. стремление заключать союзы, при
которых он, афинский демос, отнюдь не ждал чужой помощи, а лишь
гарантировал свою. В гордости Сократа не было ничего смешного и
заносчивого, она была законна и логична, но тем более оскорбляла она людей,
которые не руководились в жизни ни законами, ни логикой. Как бы то ни
было, в обществе, где, по выражению Фукидида, происходила «переоценка
всех ценностей», Сократ с его неустанным и даровым «повиванием» рож-
120

АФИНЫ V ВЕКА
даемых людьми понятий, Сократ, для которого добродетель — что <бы>
он там ни говорил — а все же лежала не вне людей, т. е. в законах отцов и
авторитете общины, а внутри их, откуда они и должны были ее добывать
рассуждением, такой человек должен был казаться куда опаснее
софистов. Те, по крайней мере, учили за деньги, т. е. не первого попавшегося, и
писали книги, значит как-никак, а выдавали на себя документы.
Своеобразный софист вызвал сначала неудавшуюся пародию
Аристофана, а затем, гораздо позже, положим, и процесс. Один из поводов к
публичному обвинению лежал, по-видимому, в том, что Сократ
допускал веру в демонов, т. е. существа, посредствующие между
божественным и человеческим миром. В себе философ тоже ощущал присутствие
какого-то демонического начала: оно заявляло о себе особым,
непререкаемым голосом, который, по признанию Сократа, удерживал его от того,
что не следовало делать, или — здесь предание расходится, — наоборот,
внушал ему должную решимость. «Демона» Сократа нельзя сводить ни
на слуховую галлюцинацию, ни на так называемый голос совести.
Может быть, это был лишь символ диалектически неразрешимой части его
духовной природы.
Как бы то ни было, в последний год пятого в<ека> люди толпы,
традиции и здравого смысла выставили против Сократа публичных
обвинителей, между которыми был и поэт (Мелит), и ритор (Ликон), и
демагог (Анит). Сократа обвиняли в том, что он учит не почитать афинских
богов, а вводит своих, новых, а также будто он развращает юношество.
«Апология» Платона остается бессмертным по красоте панегириком
учителю и интересной страницей бытовой жизни эллинского мира, но
Сократ все же большинством (280 гол<осов> прот<ив> 220) был признан
виновным и осужден на смерть большинством голосов (360 против 140)205.
Трагики под защитой мифа и праздничного настроения в амфитеатре
тоже время от времени допускали в свои пьесы довольно смелый
религиозный скептицизм. Так, Аристофан в 425 г. впервые поднимает на смех
Еврипидова «Беллерофонта» (428-425 г.), и если верить преданию, то
этот нечестивец, действительно, речами и самим видом своим на сцене
произвел в свое время между зрителями немалое смущение. Автор тра-
205 Литература о Сократе: кроме «Диалогов» Платона и «Меморабилей» Ксено-
фонта, сочинений Аристотеля, Лаэртия Диогена и Плутарха, см. вышеназв<анное>
сочинение Ed. Zeller. Philos, d. Gnechen5, II В; A. Fouillée. La philosophie de Socrate.
1874; Th. Gomperz. Gr. Denke?'. 6 Lief. S. 36 ff. (3 Capit.); Dr. Rob. Pöhlmann. Sokratesu.
sein Volk. 1899. По-русски о Сократе писал, между прочим, Н. Марков. Значение
Сократа как философа-педагога (Ж. M. Н. Пр. 1871) — эту ссылку беру из статьи
Э. Л. Радлова в 60 т. Энцикл<опедического> сл<оваря> Брокг<ауза> и Эфр<она>.
(Дальше в рукописи не хватает нескольких листов. — В. Г.)
121

ТЕАТР ЕВРИПИДА
гического «Беллерофонта» был в это время в расцвете своей
литературной деятельности, но пьеса, по мнению новейшего исследователя поэзии
Еврипида, была в существе своем как бы актом авторского признания и
взглядом на пережитую молодость206. Сомнения, правда, не оставили
Еврипида и позже, но они, выиграв в горечи и глубине, потеряли в
самонадеянности207. Восстановить хотя бы в общих чертах ход действия в
трагедии «Беллерофонт» исследователям не удалось до сих пор.
Кажется, Беллерофонт обладал чертами меланхолика и был не чужд
даже мизантропии. Предание вырвало из его трагической роли и
сомнение в том, что море точно управляется богами, и даже сомнение в
существовании богов. Бутафорский нечестивец, ввиду того, что его ожидали
тут же на сцене не только кара, но и посрамление, мог говорить, конечно,
свободнее, чем софист. Но Беллерофонту не суждено было успокоиться
на скепсисе или хотя бы отриц<ании>, вопрос нравственного характера
о торж<естве> зла в мире оказался для него не только жгучим, но и
роковым. В результате его безумный полет на Пегасе туда, к солнцу, и
печальный конец. Ниспровергнутый со своей дерзкой высоты Беллерофонт
являлся на сцену в жалком, искалеченном виде: он хромает, и его
загрязненная одежда висит клочьями. Но внутренне он исцелен — и умирает
счастливый, в нем просыпается его исконная набожность и дружелюбие
к людям, затертые было только что пережитой им мятежностью. Таков
конец пьесы, по Велькеру, к которому присоединяется и Нестле. Я не
знаю, так ли это. Может быть и так, но дело сценического произведения
не может быть сведено к концепции, замыслу поэта. Судя о ней, надо
считаться и с эффектом, с резонансом, с волнением воспринимающей пьесу
среды. Послушаем в этом отношении Дешарма, который посмотрел на
пьесу именно с этой стороны.
«Защитники Еврипида могли уверять, что выходки Беллерофонта
против богов не шли вразрез с традиционным характером этого героя.
Но стихи вроде тех, которые помещены у Наука (286), все же вызывали
среди друзей тайную тревогу, в иных громко протестовали даже их
религиозные чувства; развязка не удовлетворяла зрителей, и они покидали
театр под тем впечатлением, может быть, и неосновательным, но
неизбежным, что Еврипид устами Беллерофонта оскорблял богов».
206 w. Nestle, а. а. о., 246 f. Ср. также превосходный анализ отрывков у F. G. Welcker'a
Die Gr. Trag, и s. w. Bonn, 1839; J. A. Hart<nung>, a. a. o., I, 388-401. II Abth. S. 785-
800. Кроме того, см. reg. в книге Nestle, со ссылками на Gomperz'a и др. У Decharm'a
Eur. et l'esp. de son th. интер<есна> стр. 235 ел. Дальнейшая лит<ература> у Bethe-
Pauly-Wiss<owa>. R<eal>-Enc<ycl>. N<eue> B<earbeitung>. В. III, 241 ff.
207 Зачеркнуто: «потеряли в мечтательной дерзости». — В. Г.
122

АФИНЫ V ВЕКА
Но у афинян были в конце века драмы и более определенно
философского и риторического характера, чем еврипид<овская>, они
принадлежали Критии, одному из «тридцати», которого считали учеником Сократа,
хотя это был, скорее, питомец софистической школы. Крития обладал
разнообразными талантами — он был и политиком, и оратором, философом и
поэтом, писал и стихами и прозой, и произведения его в области
художественной литературы носили явно тенденциозный характер. В одной из его
драм, «Пирифой», изображалось сошествие в ад, которое этот герой
предпринимал вместе со своим другом Фесеем. Центр тяжести этого
произведения лежал, по-видимому, в его идейной стороне, в тех
натурфилософских и моральных вопросах, которое оно затрагивало, хотя и без резкости.
Драма не дошла до нас полностью, но древние знали ее под именем Еври-
пида, и, кажется, этот трагик сам включил ее в одну из своих тетралогий208.
В другой трагедии, «Сисиф», которая, впрочем, кажется, никогда не была
на сцене, Крития проявил атеизм. Его теория приближалась к учению
Продика. Этот знаменитый софист занимался, между прочим, вопросом
о происхождении религии: боги сводились к человеческой выдумке, их
начало лежало в свойстве человека обожествлять все, что ему полезно:
солнце и луну, реки и источники. В Деметре люди поклоняются хлебу, а в
вине Дионису; как Посейдон обожествил для них воду, а Гефест огонь209.
Крития в своем «Сисифе», по преданию, излагал, как произошел
самый культ: он явился делом древних законодателей, мудрецов, которые,
видя, что законы и власть могут карать лишь сравнительно тесный круг
преступных деятелей, сумели внушить людям, что за ними неусыпно
следит тайное и всесильное существо, располагающее страшными
перунами. Крития оставил по себе славу безбожника не менее яркую и, может
быть, более обоснованную, чем Милосец, автор дифирамбов и Манти-
нейской конституции.
В политическом мире Крития играл не вполне еще выясненную роль.
Это был, по преданию, резкий реакционер, ненавистник демоса, тиран,
игравший в попытке тридцати такую же роль, как Фриних в комплоте
411 года. Но Аристотель, хотя он и не упоминает Критию наряду с Фера-
м<еном> в числе трех лучших людей V века, по-видимому, серьезно
относился к памяти этого разностороннего человека210 и признавал возмож-
208 См. Th. Bergk. Gr. Literaturgesch. ΠΙ aus d. Nachl. herausgeg. v. G. Hinrichs. Berlin,
1884. S. 612 s.
209 Продик оказал сильное влияние и на творчество Еврипида; указ<ание> см. у
W. Nestle, а. а. о. Даже в посмертной трагедии нашего поэта, «Вакханках», он
вспоминает об учении Продика: см. ниже в третьем томе этого издания.
2,0 См. лит. Wil<amowitz> Arist. и. Athen, Ι, 131 f., 165.
123

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ность похвальной речи в честь Критии211. По-видимому, на Аристотеля в
этом отношении повлиял авторитет Платона, который высоко ставил
ученость и талант Критии.
Как писатель, Крития, по-видимому, был доступен в свое время лишь
немногим и мало читался; как политический деятель, подобно Алкивиа-
ду, он не укладывался в традиционные рамки: если Ферамен оставил
нам212 блестящую критику афинской демократии, с точки зрения
отеческих преданий (хотя и cum grano salis, конечно), то Крития был в
политике скорее парадоксалистом. «Отеческая конституция была, — по
мнению Виламовица, — совершенно неинтересна для этого человека без
всяких убеждений (gesinnungslos), если он конспирировал с голью
против аристократов, тайно с демократами призывал Алкивиада и сочинял
"Сисифа", чтобы принять тиранию из рук Лисандра». Но, может быть,
мы не имеем достаточно критически проверенных данных, чтобы
характеристика эта не казалась односторонней.
Вернемся на минуту к характеристике человека, под знаменами
которого Крития выступал в литературе едва ли не с наибольшим
успехом, т. е. к Еврипиду. Никогда художник, насколько нам известно, в его
творчестве не давал себя осилить ни философу, ни ритору: Еврипид не
учил, он переживал или думал вслух в привычной и покорной ему
художественной форме. Поэтому его пьесы чаще оставляют в нас и теперь
сомнения, чем дают определенные ответы или обнаруживают извне
воспринятое и застывшее миросозерцание. Но было бы большой ошибкой
допустить в Еврипиде моральное безразличие софиста, хотя бы в
художественном обличье этот человек не просто искал как пытливый ум
истины, он, подобно Сократу, чувствовал потребность в моральном
законе и не мог при этом уже как драматический художник остановиться
на агностицизме, скепсисе или безразличии. Для Еврипида было мало
одной анаше орфиков, ему нужна была дике — как идея верховного
правосудия; мало того, в этом кардинальном термине античной этики
Еврипид, единственный из аттических трагиков, сумел разграничить
принципы справедливости и возмездият. Для Эсхила в конце концов
преступник всегда оценит силу оскорбленной им правды и нарушенного
его дерзостью равновесия. У Софокла дике имеет мифическую окраску214,
но не так смотрит на нравственный закон Еврипид. Подобно Геракли-
211 Интерес<но> прим<ечание> Arist. Rhet. III, 1416b.
212 Так думает Виламовиц.
213 Зачеркнуто: «Справедливость имманентна, она творится помимо того,
награждается ли доброта, карается ли злоба». — В. Г.
2и Это сближение принадлежит W. Nestle, а. а. о., 152.
124

АФИНЫ V ВЕКА
ту215, он признает нравственный закон имманентным: зло в
человеческом мире существует вне прямой связи с силой божественной правды.
Я напомню в связи с этим взглядом сцену между Креонтом и Тиреси-
ем в «Финикиянках»216. Тиресий только что предсказал фиванскому царю,
что для спасения города он должен пожертвовать сыном — Менекеем.
Креонт обнаруживает неожиданное малодушие:
Тиресий
Иль наш Креонт богами подменен?
Креонт
(обнимая сына)
Иди, старик. Гаданий нам не надо...
Тиресий
Иль истины не стало на земле
С тех пор, как ты несчастием постигнут?217
<νιιι> <?>
Я не буду останавливаться долее на анализе разрушительной и
созидательной работы умов конца V века, поскольку эта работа проявилась в
учении философов и трагедиях их учеников.
Настоящий очерк оставляет в стороне область чисто научных работ,
<оттого> я не коснусь здесь подробнее ораторов или Фукидида, творца
исторической науки. Для характеристики эпохи мне хотелось бы побыть
хоть немного еще в мире комедии218, которой до сих пор мы касались лишь
мимоходом.
Аристофан был писателем еще более отзывчивым, чем Еврипид.
Комик был сыном Филиппа из дема Кидафины, который входил в состав
филы Пандиониды219 и принадлежал зажиточной семье. Может быть, отец
Аристофана или сам <он> были на Эгине клерухами — и это было един-
215 Th. Gomp. Gr. Denk., II, 6 ел.
2.6 См. третий том этого издания.
2.7 Άπόλωλεν ή αλήθεια, έπει συ δυστυχείς Phoen., 922 et ant.
218 Зачеркнуто: «в области так называемого чистого искусства...». — В. Г.
2,9 Литература об Аристофане собрана в превосходной статье Кайбеля Ansto-
phanes — Pauly-Wiss<owa>. R<eal>-Enc<ycl> N<eue> B<earbeitung>. B. II, 971 ff.
Ср. также Bernh<ardy>. Grund<nss>3} II, 2 Abth., 622 ел.; Th. Bergk, а. а. о., IV, 71 ff.,
W. Chr<ist>. Gi'. Literaturg. <Geschichte der gnechischen Literatur>, S. 221 f. Издание
ν. Velsen (1869-1883, еще не конченное) и Blaydes (большое, в Галле, 1880-1885).
125

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ственным поводом для баек о чужеземном происхождении Аристофана,
против которых Аристофан, насколько нам известно, и не защищался.
Год его рождения определяется постановкой его первой комедии
«Сотрапезники» (Δαιταλής), с которою Аристофан выступал, кажется, не
самостоятельно — он был еще тогда совсем молод: если допустим, что
<ему было тогда> лишь с небольшим 20 лет, то год его рождения должен
упасть где-нибудь около половины V века. Δαιταλής были поставлены в
427 году. Комедия эта не дошла до нас, но мы знаем кое-что об ее
содержании: уже и там новое софистическое воспитание противополагается
традиционному, и симпатии Аристофана склоняются к старшему сыну,
воспитанному по старине, в традициях отеческой σωφροσύνη. Это как бы
эскиз к классическим «Облакам» с пародией на Сократа.
Но уже во второй комедии, ободренный успехом («Сотрапезники»
получили второй приз), автор выступил с резкой политической сатирой.
Новая комедия называлась «Вавилонцы», и здесь, на городских
Дионисиях, перед огромной публикой, в числе которой было немало
союзников — они привозили к этому времени дань, — молодой комик смело
бросил в глаза державному демосу упрек в эксплуатации союзников. Демос
являлся на сцене жестоким хозяином, и союзники-рабы220 присуждались
им к работе на «стукальной мельнице». Резко затронут был демагог,
тогда уже Клеон, и другие власти. Неизвестно, как именно пострадал
Аристофан от царя на Пниксе, но с этого времени цензура комедий,
назначавшихся для весенних Дионисий, по-видимому, становится строже: для
большей свободы своих пародий комикам приходится выступать перед
афинской публикой уже на Ленеях.
В следующей комедии Аристофана «Ахарняне» (425 г.) поэт дает
мастерское изображение среднего мирного человека — крестьянина Ди-
кеополиса, который должен вести состязание с целым хором: он
отвоевывает себе одну половину обжигателей угля из «Ахарнян», которые
больше всего страдают от враж<еских> набегов и потому склонны
питать мстительные чувства, но другая часть хоревтов, с Ламахом во
главе — он, разумеется, и есть мишень для насмешек комика — остается
непримиримой.
Против Клеона лично (он является в комедии под видом Пафлагон-
ца) направлены были «Всадники» (Леней, 424 г.). Это раб старого и
капризного демоса и тиран для своих сотоварищей поневоле. Состязание
Пафлагонца с колбасником, особенно в присутствии демоса, полно
блестящего комизма. Пьеса, несмотря на беззастенчивое трактование столь
сильного человека, как Клеон, получила первый приз.
Зачеркнуто: «без устали вертели жернова на его мельнице». — В. Г.
126

АФИНЫ V ВЕКА
Тем глубже было огорчение Аристофана при полном провале,
который постиг его «Облака» на Дионисиях следующего, 423 года.
Аристофан сам очень гордился своими «Облаками», где осмеивалась софистика
со стороны поощряемых ею безнравственности и безбожия. Но зрителям,
очевидно, не понравилась самая пародия — Сократ еще не успел сделать
себе столько врагов, и делать его ответственным за атеизм или
приписывать именно ему бредни «метеорологов» показалось, может быть,
недостаточно метким. Другой комик, Амейпсия, на том же состязании,
осмеял Сократа удачнее, по крайней мере, в глазах судей да и зрителей,
вероятно: у него это был бедный обжора221, который, однако, никак не
решится поугодничать, и мечтатель, хотя и «лучший из немногих».
В 422 году, в «Осах», Аристофан пародировал одну из основ
афинской конституции, предмет особого внимания и законодателей и
демагогов — суд присяжных.
Я уже говорил выше о «Мире». К 414 году относится, конечно,
гениальнейшее из произведений Аристофана, его «Птицы». Фантастическая
община птиц ставит себе целью, благодаря убеждениям некоего Пейфе-
тера, отобщив богов от человеческих жертв, повести их на ряд уступок.
Птичье царство — блестящая пародия на Афины, с их жрецами, поэтами,
фокусниками и сикофантами. Истощение богов после неудачной
попытки дать о себе весть через Ириду, вынуждает их наконец обратиться к
главе птичьей общины, и среди эмиссаров Олимпа самую интересную
роль играет обжора Геракл, который облаживает довольно унизительный
договор с Птицами, предвкушая обед у Пейфетера. Пьеса оканчивается
свадебной песней в честь Пейфетера, которому боги по условиям
договора дают в жены богиню верховной власти (Василию).
В 411 году мы застаем комедию Аристофана уже в новой стадии — с
этих пор политические мотивы смягчаются. Олигархия, открыто
показав свою силу, лишила комедию ее свободного творческого развития:
несмотря на свои резкие нападки на демагогов, комедия была в сущ<но-
сти> сама по себе настоящее дитя демократии, и Периклы и Клеоны, столь
часто служившие ей мишенью, заменились разбогатевшими Дикеополи-
тами, с большим ущербом для вдохновения Евполида и Аристофана.
Кайбель находит, что с 411 года начинается уже определенное
перерождение древней комедии в среднюю. В пятом веке мы имеем еще
полностью три комедии Аристофана. В 411 году была пос<тавлена> «Лисист-
рата», крайне непристойная комедия нравов, тема которой послужила
<поводом>в следующем веке комикам Алексиду и Амфиду смеяться над
221 Зачеркнуто: «которому его мечтательность и рассеянность мешают стать
льстецом». — В. Г.
127

ТЕАТР ЕВРИПИДА
женовластием. Через несколько месяцев в том же году (на Мартовские
Дионисии) был поставлен и «Праздник Фесмофорий» с остроумной
пародией на творчество Еврипида, в частности на его драмы «Елена»,
«Андромаха» и «Паламед». Наконец, на Ленеях 405 года, когда со смертью
Софокла завершился классический век античной драмы, с его
единственной в мире триадой, Аристофаном были поставлены его знаменитые
«Лягушки». Драма не была, однако, прославлением этого последнего
представителя Перикловых Афин — гению комика нечего было делать с
гармонией и законченностью его изображений.
В центре пьесы стоит Дионис, судья, решающий между двумя поэтами,
из которых один, Эсхил, представляет драму, еще нетронутую
софистическим искусством, а другой, Еврипид, на этот раз атакован очень
серьезно в качестве представителя ложного направления художественной
мысли. При этом Аристофан оказался, впрочем, хотя и остроумным критиком,
но плохим пророком. Он заставляет Эсхила, противополагая свое
искусство музе Еврипида, предсказать, что поэзия Еврипида умрет вместе с
ним222. Фигура самого судьи — Диониса — не лишена комического
колорита: это бог, которому грозит оскудение его праздников.
«Лягушки» так понравились афинской публике, что не только
удостоились первого места на агоне, но даже были даны в том же виде вторично.
Комедия Аристофана является, по-видимому, наиболее ярким
выражением того критического отношения к недугам времени, которое
отлично привилось на афинской почве, хотя его форма и была заимствована
с запада.
Афинская община утилизировала в своих видах не только любовь гра-
ж<дан> к красоте, гармонии и радости, создавая храмы и процессии, и не
только потребность жалеть и ужасаться — заставляя богатых граждан
роскошно ставить трагедии, — она пользовалась и природной
насмешливостью афинян, и их наклонность<ю> <к> μέμφεσθαι. Эстетические
впечатления и надежда на их повторение и разнообразие <—> в них и
Писистрат, и Фемистокл, и Кимон, и Перикл, и Никия видели одно из
надежнейших средств связать население с городом, с общиной, с
государством.
Комедия была одним из органов политической жизни: в
инстинктивном стремлении к равновесию, в вечной боязни утратить обретенную
сознанием гармонию, комики — эти неизбежные реалисты, даже
бытовики искусства — преследовали насмешкой сегодня Перикла и Аспасию,
потому что отошедший в историю, но вчера еще живой Кимон не
страдал теми νόσοι, которые обступают нас сегодня и с которыми надо бо-
222 Ran., ν. 868.
128

АФИНЫ V ВЕКА
роться, потому что бог знает, чем они грозят, а завтра Клеона, потому что
он сменил Перикла223. Неподвижность и гармоничная тишина мира были
неизменно милее комику, потому что в нем чувствовалось не будущее,
которое ничего не говорило фант<азии> комика, а прошлое, т. е.
испытанное, бывшее, до сих пор живущее в милом, ничему не угрожающем
предании. Комика нельзя изолировать от свойств самого жанра, и Кай-
бель справедливо говорит, что Аристофан был бы несчастнейшим
человеком в мире, если б мы относили на его личный счет все воссоздаваемые
им пародии: несомненно, что некоторые из них носились в воздухе, жили
враздробь в народной молве, другие создавались условно. Пародии
комиков не должны были и плодить ту злобу, которая могла, например,
накопляться против Сократа. Всякий зритель понимал, что если он имеет
дело не с официальной критикой, то все же она взята под
покровительство афинской общиной — и соединяется с торжеством и пройденными
днями. С другой стороны, как ни кажутся нам беззастенчивы и грубы
нападки Аристофана на демагогов, но надо вспомнить, что его эпоха, с ее
сикофантами и процессами вообще, допускала такие приемы полемики,
о которых теперь мы не можем даже составить себе вполне конкретного
представления. Критики думают, что Аристофан имел какие-то личные
счеты с Клеоном, это был, действительно, не столько вообще μισοδημάγωγος,
сколько именно μισοκαλειν. Еврипид едва ли был во вражде с
Аристофаном: по крайней мере его поэзия не дает оснований для такого
предположения. Здесь сказывалась скорее, прежде всего, может быть, наполовину
профессиональное недоверие и даже злоба к искателю новизны во всем: в
ситуациях, в источниках пафоса, в трактовке мифа, в музыке; комика
возмущала и сентиментальность, и манерность, и софизмы Еврипида.
Здесь ему легче было стать на точку зрения пережитого дня,
почувствовать в самом себе этого человека традиций и здравого смысла, Дикеопо-
лиса или Тригея. Даже совпадение вкусов у него и Еврипида должно было
раздражать Аристофана: мир комика и мир трагика плохо мирились один
с другим: в одном затевались веселые свадьбы, а другой сулил досуги
для занятий философией. Может быть, в Аристофане говорила и зависть.
Вот что мы находим в одном из аристофановских отрывков (fr. 397D):
«Я пользуюсь округленностью его произношения, но я уступаю ему в
изображении грубых умов».
223 Смешно во что бы то ни стало навязывать комикам олигархические вкусы или
делать из комиков орган охранительной аристократии. Но стихия комического —
смех, и это осуждает их жить настоящей минутой; то, что отжило, уже не смешно, и
если искусству нужен контраст, нужно здоровье, чтоб оттенить недуг, где же искать
его, как не в прошлом, остановившемся, отсталом?
5 Зак 4004
129

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Особенность Аристофана лежала, главным образом, в самом
искусстве. Его типы, хотя еще не дают характеров, но допускают
индивидуальные оттенки; в Дикеополисе или Тригее чувствуется живой человек,
но не один: оттенки меняются сообразно тому, с чем имеет он дело:
политикой, восстанием, миром или войной. Мифический склад самого
мировоззрения дал Аристофану возможность вкладывать в изображение
облаков и птиц черты болезненно переживаемой им, неуловимой и
дразнящей реальности.
Искусство Аристофана заключалось и в особой живости его
диалогов, в прелести хоровых партий, но более всего, конечно, в меткости его
пародий и нападок, которые особенно серьезны и тонки, когда дело
касается не общих мест и не морали, а вопросов специальности, искусства,
сценической техники. Например, трудно до сих пор читать без смеху
пародию на отрывки из евр<ипидовской> «Елены», и далеко не без оснований
нападал Аристофан на однообразие еврипидовских прологов, бравурные
арии его героев и наклонность драматурга разрешать конфликты
моральными сентенциями. Здесь не потревож<енное> прошлое произносило суд
над притязаниями будущего, а художник критиковал художника.
<1Х>
Первым и едва ли не важнейшим искусством Афин эпохи
Пелопоннесских войн было создание литературной аттической речи: стоит сравнить
между собою по языку «Муз» Геродота и «Историю» Фукидида, чтобы
удивиться быстрому исчезновению из литературного языка ионизмов:
женственная мягкость диалекта и преобладание паратактических сочетаний,
с обилием частиц <τε δέ и γαρ>, над гипотактическими — вот основа ге-
родотовского стиля. Речь Фукидида резко отличается от геродотовской
не только в звуковом отношении, но и синтаксически: она изобилует
подчиненными причастными формами: в стиле не видно стремление к
закругленности и плавности: его характеризует, напротив, скопление гипербол,
анаколуфов и смысловых конструкций — обилие мыслей при желании
достигнуть возможной краткости выражения создает под его стилем ту
«жесткую фразу», которая подчас ставила в тупик даже Цицерона224.
Главную заслугу в сближении искусственного языка поэзии с
разговорной речью городского общества надо приписать Еврипиду. Даже
Аристофан шел в этом случае по его следам, хотя самый жанр предоставлял
224 Dionys. (Дионис Галикарнасский. — В. Г.) de Thuc, 24: αυστηρά και σκοτειμή
εκφρασις. Cf. Cic. Orat., 30, Brutus, 83.
130

АФИНЫ V ВЕКА
ему большую свободу в выборе слов и выражений, и п<отому>-т<о> на
комическую сцену могли проникать в пародиях не только
дифирамбические, но и искаженные варварами формы аттической речи225.
В последней четверти века в самом аттическом наречии образовались
уже говоры, и Аристофан226 различает речь города — от женственной
говорки пригорода (άστυ) и несвободной, грубой речи сельского населения.
По-видимому, упреки в «варварской речи», столь частые в Афинах того
времени, не столько указывают на варварское или диалектическое
влияние, сколько подчеркивают склад и звуковую форму речи простонародья.
Еврипид простой и вместе с тем благородной и богатой оттенками
речью своих диалогов дал огромную литературно-общественную силу
«среднему городскому диалекту» Аттики. Монологи, рассказы
вестников и стихомифии Еврипида повлияли на развитие прозаической
литературы, особенно через аттических ораторов227, которые прилежно
изучали его трагедии. Успех трагедий Еврипида в широком эллинском мире
в свою очередь способствовал влиянию его речи на образование
общеэллинского языка. Речь Еврипида не всегда, конечно, держалась на
высоте простой и ясно расчлененной фразы. В ней иногда обнаруживалось
беспомощное словообилие и расплывчатость, и Аристофан называл ее за
это болтливой; она не была порой чужда и некоторой манерности; в
общем же в диалоге у Еврипида чаще всего чувствуется естественная
свежесть и жизненность стилизованной, но все же разговорной речи.
Из совсем других принципов исходил риторический стиль, связанный
с именем знаменитого софиста, итальянского ионийца Горгии, которого
афиняне впервые услыхале на Пниксе в качестве посла его цветущей тогда
родины Леонтии. Цветистый, искусственный, но полный своеобразной
красоты стиль Горгии должен был, конечно, очаровать таких любителей
слова, как афиняне228, и реторические фигуры мягкой горгианской речи
225 См. G. Bernhardy. Grundr. d. Gr. Liter. Erster Teil: Innere Gesch. d. Gr. Liter. Fünfte
Bearb. v. R. Volkmann. S. 437 f. Cf. W. Christ, a. a. o., S. 206 f.; G. Kaibel. Aristoph., а. а. o.,
991. Афиняне, впрочем, называли варварскими даже Эолийские формы. Пародия
вообще не щадила диалектов, кроме ионического, который не казался смешным. Ср.
G. Gilbert, а. а. о., 76 f.
226 Метеке. Fr. com. gr.2, 1199: διάλεκτον έχοντα μέσην πόλεως — οΰτ' άστείαν
ύποθηλυτέραν — οΰτ' άνελευθέραν ύπαγροικοτέραν.
227 Quint<ilianus>. Inst<itutio> or<atoiia>, Χ, Ι, 68. В новейшее время любопытна
книга Α. Douglas Thompson. Euripidesandthe attic orators, a companson. London, 1898,
хотя ее автор и не касается непосредственно вопроса о языке Еврипида и ораторов.
228 Зачеркнуто: «Они впервые слышали в прозе не речь, а как бы гармонично
звучащую постройку, блестевшую свежими красками и пленявшую изящным
соблюдением пропорций: это не была поэзия, а настоящая проза, но новая, художественная,
с еще неслыханными строгими расчленениями, антитезами и симметрией». — В. Г.
131

ТЕАТР ЕВРИПИДА
дали леонтинцам 20 афинских кораблей229. Воспри<имчивых> афинян
поразила, по словам Диодора230, экзотичность речи леонтинца (τω #ενίζοντι
της λέξεως εξέπληξε τους 'Αθηναίους). Отрывки из произведепий Горгии,
которые уцелели до нашего времени и сообщены античными
писателями, свидетельствуют об аналитичности в его стиле, искусной
симметричности частей, обилии антитез, описательных выражений. Цвет<истая>
ритмичность и закругленность речи, в связи с ее ионийской мягкостью и
изысканно заботливым отношением к слову этого оратора, составляли в
красноречии Горгии яркий контраст с острой и холодной, но яркой и
трезвой речью фракийского софиста, который в общем все же находил,
вероятно, в афинском обществе больше отзвука, чем блестящие, красочные и
льстивые эффекты горгианской прозы, где забота о благозвучии и
симметрии у Горгии и его последователей должна была мешать мысли идти
ее гордым аллюром и слепить слушателей парадоксами, которые лежат в
божественно-огневой природе мысли, а не в свойствах облекающей ее
человечески-плавной речи231.
Горгианская струя ощущается, однако, и в афинской жизни последней
четверти века, но особенно в следующем столетии. В истории
человечества горгианство интересно как первая из известных нам разновидностей
той своеобразно-искусственной речи232, которую мы встречаем в ариа-
низме, в эвфуизме Лили (предш<ественника> Шекспира) и в так
называемом «жеманном стиле» первой половины XVII в. во Франции.
В области трагедии учеником Горгии был Агафон, который
пользовался самым выдающимся положением среди так называемых младших
трагиков: он начал писать около 20-го года, был сыном Тисамена и
принадлежал к афинскому роду. Первая трагическая победа его относится к 417 г.,
в Ленеях. Агафон был красивый, богатый, светский человек: вся его
изнеженная внешность, любовь к украшениям, гладко выбритое лицо и
завитые волосы давали обильную пищу для остроумия комиков. Предание
ставит Агафона в близкие отношения к софистам Горгии и Продику.
Сюжеты для своих пьес Агафон берет, по-видимому, не только в
мифах. Одна из его драм называлась, например, «Цветок»233. Пьесы
Агафона нравились, благодаря своей сентенциозности и словесному
искусству, доведенному в них до виртуозности. Аристотель называет Агафона
«краснословом»234.
229 Thuc, 3,86.
230 Diod., 12,53.
231 См. интересные страницы Th. Gomperz. Gr. Denk., Ι, 380 f.
232 Зачеркнуто продолжение: «которою люди преследовали иные цели». — В. Г.
233 Καλλιεπής (Thesm., 49, 60).
234 M. 6. имя; см. Aristot. Poet., 9; cf. F. G. Welcker, a. a. o., 3 Abth., 995 f.
132

АФИНЫ V ВЕКА
Насколько можно судить по отрывкам235 из Агафонова репертуара, а
также по его речи в «Пире» Платона, его стиль отличен обилием и
антитез, парисос, а также рифмой и ассонансом. Должно быть, немалую
приманку пьес составляла также и новая музыка трагедий, песни
сладкого и изнеженного тона: флейта Агафона вошла в поговорку, а стаси-
мы его пьес были действительно музыкальными антрактами и ничем не
связывались с драматическим действием. Как бы то ни было, Агафон
был, несомненно, одним из самых влиятельных трагиков V века, и
притом он немало способствовал распространению в Аттике вкуса и
интереса к горгианству.
Но еще сильнее, чем в горгианстве, ионийское искусство проявилось
в Афинах — сильнее и глубже в живописи: вся она, начиная с Полигнота,
носит на себе печать ионийского гения. Выше я уже говорил о Полигно-
те, и мне придется еще коснуться его деятельности в одном из
послесловий этого тома. И потому здесь я скажу об искусстве Полигнота236 лишь
очень немногое, исключительно то, что нужно для освещения вопроса
<об> афинской живописи последних 40 лет пятого века.
Полигнот Фасосский — важнейший представитель с 470 г.
монументальной живописи. Он работал в Афинах со своей школой (Микон и
Панен). Картины Полигнота, которые он, по преданию, писал даром,
имели целью украшение зданий, каковы храм Фесея в Афинах,
расписная колоннада (раньше называвш<аяся> Писианактова), там же на
рынке, а в Дельфах Лесха (клуб?237). За Писианактову галлерею
живописец получил, однако, большую, хотя и не денежную награду в виде
аф<инского> гражд<анства>. Размеры его картин были очень велики,
например, доски с его дельфийской живописью достигали более семи с
половиной метров в длину и около трех с половиной в ширину.
Писались Полигнотом картины на досках с белой облицовкой, но красок в
235 А. Nauck. Tr. gr. Fr. 2,763. Ср. также F. G. Welcker. Diegr. Trag., III Abth., 981 ff.
Об Агафоне: G. Bernhardy. Grund., Π, 2, 55 f.; Th. Bergk. Gr. Literaturgesch., III, 613
(очень мало). Ср. еще обстоятельную статью Дейтриха (Dieterich. — В. Г.) P<auly>-
W<issowa> R.-Enc. N. В. Ι, 760 ff.
236 Литературу см. в превосходной книге Б. В. Фармаковского Аттическая
вазовая живопись (СПб., 1902, стр. VII+615+254 художественных приложений, с 20
литографиями), куда мы и отсылаем читателей за подробностями. См. кроме того,
кроме классической книги Брунна (Brunn. Gesch. d.gnech. Künstler, II, 14 ff.),
Историю искусства Вермана (р<усск>. пер. 1,377 ел.); любопытную статью Albr. Stauffer
из кн. Zwölf Gest<alten> der Glanzzeit Athens. 1896. S. 19 f.; а также Эллинскую
культуру Баумг. Поланда и Рих. Вагнера в пер. и под ред. проф. Зелинского, 1906, стр.
323 слл.
237 Как «клуб» это название переводил Фрезер. — В. Г.
133

ТЕАТР ЕВРИПИАА
его распоряжении было всего четыре: белая, черная, красная и^келтая,
с некоторыми смесями, конечно, для передачи живописных оттенков, и
по дост<ижениям> цвет<овым> живопись Полигнота, по
свидетельству древних, была большим шагом вперед относительно
неподвижности архаич<еских> изобр<ажений>. У него впервые появляется
свободная поза фигуры и выражение в полуоткрытых губах. Полигнот был
особым мастером передавать выражение глаз — так в <древности>
славились глаза его Поликсены (дочери Приама, по преданию, принес<ен-
ной> в ж<ертву> грекам на могиле Ахилла)238, и в этих глазах
древние готовы были видеть чуть ли не всю Троянскую войну239. Рисунок у
Полигнота был чрезвычайно отчетливый и нежный; живоп<исец>
особенно любил изображать прозрачность спокойной воды, в которой
видны камешки, и одежды на молодом женском теле. Аристотель
называет Полигнота эфографом: это значило, что живопись этого мастера
давала не столько воспроизведение непосредственного зрительного
впечатления, сколько понятие о внутренней сущности лица, о его
нравственном облике.
Подобно Эсхилу, Полигнот, вероятно, не столько волновал людей
близостью своих изображений к природе или их жизни, сколько
заставлял искать зрителя за случайностью реальной оболочки ее духовный
смысл. Позы фигур Полигнота не были, конечно, вовсе лишены
выразительности и даже патетичности: так, на одном из изображений
Дельфийской Лесхи испуганный ребенок, сидя на коленях коротко
остриженной старухи, в испуге приложил себе руки к глазам. Там же адск<ий>
демон Еврином, тот самый, который обгладывает трупы до костей, —
страшно скалил зубы; а поза Федры, по словам Павсания, давала намек
на то, как эта женщина покончила жизнь, — но драматизм изображ<е-
ний> Полигнота читался не столько в живописных средствах
художника, сколько в широкой концепции его наглядных мифов. Эти белые
расписные доски, где перспектива условно заменялась суперпозицией
планов, были еще лишены ландшафта, он на них заменялся кое-где
волнистыми линиями, которые скорее показывали зрителю, чем
живописно изображали, что задние ряды фигур не висят в воздухе (да и как же
бы иллюстрировать иначе хотя бы пытку Сисифа, с ее вечным и
бесплодным вкатыванием камня на гору)240.
238 См. дальше в этом томе «Гекубу».
239 Зачеркнуто: «Позы, жесты фигур выражали не столько минутное
состояние...» — В. Г.
240 Очень любоп<ытна> реконструкция «Аида» в названной выше книге Б. Фар-
маковского (приложение на листе XX).
134

АФИНЫ V ВЕКА
Для нас картины Полигнота были бы, конечно, теперь лишь
предметом любопытства, хотя, вероятно, восторженного, но древних они
волновали и эстетически, а <для> современников же живопись Полигнота
приобрела славу даже сразу: и это объясняется, конечно, не
исключительно живописными достоинствами. Композиции Полигнота самим
богатством содержания многое говорили душе, воспитанной на мифах и
живущей не только среди мифической символики богослужений, но и
среди природы, которая давала глубокий фон для драматических
ситуаций мифа. Непосредственное отношение афинян к живописи
характерно проявилось, между прочим, в том, что брат241 Полигнота Панен
вынужден был заплатить штраф за то, что при изображении Марафонской
битвы он сделал фигуры персов крупнее, чем греческие.
Но каково же было содержание монументальной живописи
Полигнота и его ближайших учеников? Борьба Фесея с амазонками, завоевание
Трои, Марафонская битва. На стенах Дельфийской Лесхи Полигнот
исполнил «Разрушение Илиона» (иллюстрация известной поэмы) и «Спуск
Одиссея в подземное царство» (одиннадцатая песня «Одиссеи»). Уже
один выбор этих сюжетов дает возможность оценить высокое моральное
и патриотическое значение картин Полигнотовой школы. Но они же
свидетельствуют и о гордой уверенности этих мастеров в средствах своего
искусства. Недаром современные исследователи242 установили тот факт,
что эллинская живопись шла во главе искусства и что в общем ее
произведения в своем влиянии и красоте не уступали скульптурным. В
частности для Афин это проявилось широким развитием в этом городе
живописи на вазах, которые составляли один из главных предметов аттического
вывоза. Афинские вазовые живописцы VI века243 писали еще черным по
красной глине. Только Пелопоннесская война должна была
приостановить этот вывоз и нанести удар самой работе живописцев вследствие
закрытия для Афин главного вывозного рынка, Сиракуз.
Ат<тическая> живопись на вазах, которых от V века, т. е. времени их
расцвета, сохранилось очень много, показывает сравн<ительно>
высокий уровень вкуса и особенно любовь афинян к живописи. Благодаря
241 Зачеркнуто: «один из учеников». Источник сведений Анненского здесь неясен:
Панен в самом деле был младшим учеником Полигнота, а не его братом. — В. Г.
242 См. особенно Paul Gerard. La peinture attique. P<aris>, 1892 и Ε. Bertrand. Etudes
sur la peinture et la cntique d'art dans l'antiquité. P<aris>, 1893. Б. В. Фармаковский
прекрасно показал в своей ученой книге влияние Полигнота и вообще
монументальной живописи на расписные вазы.
243 Но еще до греко-персидской войны ими уже было открыто искусство красно-
фигурности, давшее новые богатые средства для развития вазовой живописной
техники. Например, позже появились лекифы с белой облицовкой.
135

ТЕАТР ЕВРИПИАА
небольшим размерам сосудов и их форме живописцы ваз должны были
вырабатывать свои приемы в трактовке изображаемых сюжетов, и
техника их своеобразно отличалась от монументальной. Тем не менее
освободительное влияние Полигнота и его школы на вазовую живопись
несомненно. Особенно сильно сказалось оно на вазах так называемого
прекрасного стиля, который процветал в афинской промышленности с
конца пятидесятых годов пятого века.
Живопись монументов влияла и на композицию вазовых
изображений, и на трактовку отдельных фигур, и позже на полихромию. Только
сюжеты вазовой живописи не являются столь строго мифологическими,
как в монументальной живописи: жанр вносит на лекифах разнообразие
в мифы: перед нами в стиле Полигнота трактуются сцены домашней
жизни, туалет афинской дамы, забавы, посещение гробниц и т. п.
Но был в Афинах род живописи, и притом тоже осуществляемой в
больших размерах, для которой характер картин Полигнота оказывался
совершенно неподходящим: дело в том, что эта живопись лишь служила
другому этическому искусству — поэзии, а главное, она не
воспроизводила человеческих фигур: я разумею скенографию, для которой
необходимо было прежде всего достижение оптических эффектов. Между 80-й
и 90-й Олимпиадой (между 460 г. и 420 г.) в Афинах, и, кажется,
исключительно в этом городе, процветал самосец Агафарх, сын Евдема: он
писал театральные кулисы и, разумеется, не мог уже обойтись без
некоторого соблюдения перспективы244. Стремление к перспективе замечалось
еще в строгом стиле краснофигурных ваз, но там оно лишь как бы
намечалось укорочением отдельных фигур245.
Но Агафарх не был только мастером. Весьма вероятное предание,
подтвержденное авторитетом Витрувия, приписывает ему те<х>нич<еское>
сочинение о постановке эсхиловских драм. Характерен, хотя более для
Алкивиада, чем для Аполлод<ора> анекдот, что этот Евпатрид хотел
силой заставить Агафарха расписывать свой дом, но скенограф сбежал
через три месяца, несмотря на перспективу большой награды246.
Агафарх все же был скорее живописных дел мастер, чем художник, и
легенда о том, что Зевксис упрекал его в быстрой работе, хорошо
иллюстрирует характер его живописи. Значение его в истории живописи было,
однако, очень велико: благодаря ему Аполлодор, а за ним Зевксис
создают теневую живопись. «Направление Аполлодора было, — по словам
244 Vitruv. VII, 11; Brunn. Gesch. d.gr. KünstL, II, 51 f.
245 O. Rossbach. Agatharchos (14). P<auly>-W<issowa> R<eal> Enc<iclopedie>.
N.B. 1,741 f.
246 См. ссылку у Rossbach, а. а. о.
136

АФИНЫ V ВЕКА
Верманна, — величайшим переворотом, какие только живопись
испытала с древнейших времен своего существования: плоскость и стильность
уступили свое место телесной пространственной глубине»247.
Хотя Аполлодор был афинянин, но его направление не сразу было
оценено глазами, привыкшими к белым плоскостям Полигнота; и новую
живопись звали азиатской. Литературное предание называет нам сюжеты
двух картин Аполлодора: «Жрец на молитве» и « Аякс, пораженный
молнией». Характерно, что обе, по-видимому, с одною фигурой, по крайней
мере, на первом плане. Из уцелевших от старины расписных лекифов есть
один (берл<инский> муз<ей>) — «Плач над умершим»248, где
моделированы оттенением мужские коричневые фигуры.
Младшим <из> современников Аполлодора был Зевксис, за ним сле-
довал<и> Паррасий и Тиманф249: деятельность этих ионийцев в Афинах
относится ко времени Пелопоннесских войн.
Зевксис, родом из ю<жно>-ит<альянской> Гераклеи, учился у
Аполлодора, но большую часть времени провел в Эфесе. Значение этого
художника, в отличие от Полигнота и в связи с искусством Аполлодора,
заключалось не столько в нравственном моменте изображ<ения>,
сколько в зрительном эффекте картин. В миф входит бытовая струя:
например, Зевксис пишет «Семью кентавров на мураве» — и эта своеобразная
пастораль отчасти, вероятно, шла в параллель с драмой сатиров.
Пенелопе Зевксис, по преданию, придал выражение скромности; может быть,
этот мотив не лишен был некоторой рафинированности, наподобие той
стыдливой Елены, которой посвятил в те же годы трагедию Еврипид.
Характерный анекдот заставляет Зевксиса в Кротоне, где он писал свою
знаменитую «Елену», требовать, чтобы для его картины перед ним
позировали все красивейшие девушки города: т<аким> о<бразом> художник
в своей картине еще не передавал самой жизни в ее индивидуальных
проявлениях, а искал типа.
Паррасий Эфесский за свои художественные заслуги получил
афинское гражданство.
По-видимому, в его картинах момент душевного движения
преобладал над эффектом внешним: скованный Промефей, больной Филоктет
на Лемносе, притворный безумец Одиссей — эти сюжеты показывают,
что интерес Паррасиевой живописи лежал в искусстве выражения
болезненной, не в меру волнуемой души. Моделировка тела, по свидетель-
247 Ист<ория> иск<усства>, р<усск>. пер., т. I, 384.
248 См. о нем Верман, у<каз>. с<оч>. 384 и в прил<ожении>.
249 О них см. книги Брунна, Вермана, Баумейстера и Штауффера, уже
цитированные выше.
137

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ству древних, достигла у Паррасия совершенства: применив к живописи
учение о соотношениях, он же первый стал красиво укладывать на
головах волосы и придавал особую прелесть очертаниям губ.
Несколько загадочны известия авторов о «Демосе» Паррасия: здесь в
одной фигуре иониец изобразил, по словам Плиния, самые различные и
даже исключающие одна другую черты афинской толпы: (?)
запальчивость и уступчивость, непостоянство, кротость и несправедливость.
Чтобы картина эта производила то впечатление, о котором говорит Плиний,
Паррасий должен был в большой мере владеть чисто живописными
средствами в передаче контуров, рефлексов и теней.
Третий известный живописец из ионийской школы конца века был
Тиманф: мы знаем о нем очень мало, м<ожет> б<ыть> сила его
заключалась не столько в художественной разработке отдельных лиц и фигур,
сколько в ансамбле и драматизме групп: он писал, например, «Спор из-за
оружия Ахилла» — патетизм картины определяется уже самим выбором
темы. «Жертвоприношение Ифигении» отчасти известно нам по одному
из позднейших воспроизведений этого сюжета (на помпейской фреске).
Картина делилась на две части статуей Артемиды; с одной — два эллина
несли обнаженную и обезумевшую от мук Ифигению, и впереди их
виднелась чрезвычайно высокая фигура увенчанного Калханта. По другую
сторону статуи, прикрыв голову перекидкой и отвернувшись, стоял
Агамемнон, и, по-видимому, очень выразительна была рука, которою он
прикрывал себе глаза. Анекдоты, завещанные нам древностью, изображают
ионийских художников последней четверти века людьми оригинальных,
но далеко не строгих нравов — большие средства, приобретенные работой,
и успех развили как в Зевксисе, так и в Паррасий большое самомнение, и
оно проявлялось в изысканности костюмов и привычек: так Зевксис, по
преданию, показ<ывался> в Олимп<иаде> в одежде, затканной
буквами его имени; Паррасий любил одеваться в пурпур, золотил сандалии, и
по белой повязке в его волосах иногда горел тоже золотой вен<ец?>. Как
бы ни относиться ко всем этим рассказам о живописцах, но, помимо
своего рода экзотичности — она проявлялась и ранее в Гипподаме — на них
нельзя не видеть и своеобразного афинского колорита последних
десятилетий державы. Дендизм молодого Алкивиада и его компании и
причуды Агафона, который писал свои трагедии среди курений, во всяком
случае, не оставляли Зевксиса и Паррасия в Афинах одинокими или хотя
бы исключительными — накопление богатств и презрение к старине,
результаты рационалистической политики старых демагогов Клисфена,
Эфиальта и Перикла, вероятно, в большей мере, чем ионийские моды,
объясняют проявления в афинской жизни индивидуализма как
морального, так и показного.
138

АФИНЫ V ВЕКА
Глава десятая250
Афинский национализм и зарождение
идеи мирового гражданства251
Эллин и варвар в афинском сознании. — Геродот. — Национализм Еври-
пида. — Пути, по которым входили в сознание элементы
космополитизма. — Односторонность взглядов Пельмана и Виламовица. — Демокрит и
Гиппия. — Освободительная сила слов. — Еврипид и увлечение его
новейшего исследователя. — Чем, действительно, содействовал Еврипид росту
идеи мирового гражданства?
И искусство, и мораль изучаемой нами эпохи остаются еще в общем строго
национальными. Для афинского сознания мир все еще резко делится на
эллинский и варварский. Первый предполагает личную свободу,
законность и развитый язык общественной жизни и литературы; второй,
варварский, азиатский, сплошь состоит из рабов, среди которых не раб
только один тот, кто в настоящем является деспотом, басилеем. Даже Кир
(младший), несмотря на высокое свое положение и притом в устах Ксе-
нофонта, называется рабом252. Аристотель и тот различает в
человечестве рабский элемент, зависимый от природы (αρχόμενον), сопоставляя
его с другим, таким же отданным во власть сильнейшему самой
природой, т. е. женским253.
Хотя понятия о прекрасном и должном и являются у греков, по
общему правилу, в неизменно национальной окраске, но происходит это не
вследствие того, что чтобы эллинское предпочиталось всемирному, а лишь
потому что все эллинское мыслится единым природно-свободным.
Притом же свобода, некогда завоеванная и с тех пор чуть ли не беспрерывно
защищаемая оружием, усиливает в глазах грека значение эллинизма как
национального элемента. Только свободный может в его глазах быть
благороден, а природный раб не имеет оснований для героизма и
самопожертвования, хотя жизнь и не имеет, по существу, никакой це<ны>254.
250 Зачеркнуто Анненским: «Заключение. Поэзия Еврипида в ее аттическом и
мировом моменте». — В. Г.
251 зТу заключительную главу Анненский опубликовал под заглавием «Афинский
национализм и зарождение идеи мирового гражданства» в журнале Гермес. 1907. № 1
(1 октября), стр. 21-25 и № 2 (15 октября), стр. 50-52, с некоторыми изменениями и с
пометой автора: «Из книги "Еврипид и его время", готовящейся к печати». — В. Г.
252 Xen. An<abasis>, I, 10, 29; II, 6, 38.
253 Pol., Ι, 2, pg. 1252.
254 Журнальный вариант: «Раб — непременно труслив и несчастен — и для двух
этих качеств у грека даже находилось одно общее слово δειλοζ. Несчастный фригиец
в "Оресте" дрожит от страха при одном виде меча, которым играет царевич, хотя
139

ТЕАТР ЕВРИПИДА
«Как ты, раб, и боишься умереть», — говорит оратор Фригиец евнуху255.
С другой стороны, Ифигения в посмертной трагедии Еврипида умирает
вольной жертвой, потому что эта смерть сулит торжество принципу
свободы над силой рабства: греки разрушат Трою и «надменный варвар уже
не посмеет более красть свободную гречанку»256.
Геродот сделал противоположность двух миров — варварского и
эллинского — основной мыслью своих «Муз», хотя путешествия не могли
не расширить его горизонта знакомством и с административной и
финансовой системой персов, и с халдейской мудростью257, и с древним
благочестием Египта. Но дело в том, что в пятом веке Афины блеском своих
побед, храмов, игр и высокомерием своего державного демоса создали
в эллинском мире новый и притягательный центр. Город стал Элладой
Эллады258, и таким образом Геродот получил общеэллинское сознание
историка именно здесь, на Панафинеях, а не на своей родине, хотя
казалось бы там, под рукой у персов, принцип эллинизма и должен был
чувствоваться острее259.
Из всех греческих трагиков, как это ни странно по виду, но именно
Еврипид, несмотря на свой вкус к экзотизму и философскую
просвещенность ума, был как раз наиболее аттическим260.
Мифы самые разнообразные он старательно вводит в
соприкосновение с афинским миром; иные мотивы, если только они клонятся к чести
афинского имени, он проводит на сцену даже по нескольку раз:
например, о суде над Орестом в афинском ареопаге у Еврипида упоминается
жизнь его для окружающих не имеет никакой ценности. А гречанка Ифигения при
подобных же условиях, т. е. сознавая, что один свободный эллин стоит "десятка
тысяч женских жизней", умирает героиней, и притом умирает за самый принцип
свободы, в чаянии, что надменный варвар, в виду разрушенной Трои, уже не посмеет более
красть свободную гречанку», стр. 22. — В. Г.
255 См. перевод «Ореста» в 3-м томе этого издания.
256 См. перевод «Ифигении-жертвы» в 3-м томе этого издания.
257 В журнальном варианте еще: «и с блеском лидийского предания», стр. 22. —
В. Г.
258 По выражению афинской эпитафии Еврипида.
259 В журнальном варианте: «Но дело в том, что Геродота сделали историком
именно Афины, а этот город в пятом веке сумел придать идее эллинизма еще небывалый
дотоле блеск. Город стал «Элладой Эллады». Но это-то именно представление об
Афинах, как центре эллинского мира, культивируясь в сознании герольдов этого
города, и обещало в будущем идею мира уже не только эллинского, но и
всеобъемлющего: дело в том, что с самого начала центр Эллады заявил себя чуждым всякой
исключительности», стр. 22. — В. Г.
260 См. интересную берлинскую диссертацию Emil Ermatinger. Die attische Auto-
chthonensage bis auf Eunpides. Berlin, 1897. S. 27 f. et pass.
140

АФИНЫ V ВЕКА
три раза, притом это только в уцелевших пьесах261. Среди уцелевшего
репертуара четыре трагедии целиком принадлежат аттической
мифологии: «Гераклиды», «Умоляющие», «Ипполит» и «Ион» — но ведь
уцелело всего 19 пьес262, из тех же, которые нам известны только по отрывкам,
на долю Аттики надо прибавить еще по крайней мере 10, а судя по тому,
что известные нам пьесы, не связанные с Аттикой непосредственно,
полны намеков на Афины и их историю263; надо предполагать то же и
относительно остального репертуара.
Понятие о человеческом достоинстве, свободе и будущем
человечества не могло, однако, в Элладе остановиться в своем развитии хотя бы
на идее панэлленизма. Мы видим, что зерна космополитизма были даже
в культах, где они дали ростки в Элевсинских мистериях. Не могла быть
национальна и наука.
Но прежде чем касаться этой области264, остановимся ненадолго на
экономической стороне вопроса. Афиняне265 были исконные266 непоседы, и
Фукидид противополагает их в этом отношении спартанцам, называя тех,
наоборот, «упорными домоседами»267.
«Мораль купца»268, по словам Пельмана269, задолго до «морали
разума» обусловила культ мирового гражданства, и для этого историка
остается под вопросом, где, собственно, правильнее искать корней
философского космополитизма: в уединенной ли работе мысли над явлениями
общечеловеческими или, наоборот, в личных опытах людей, которым
приходится иметь дело с правительством. Характерны, например, в этом
отношении такие признания одного афинянина270 пятого века: «Когдая был
богат, то государство (афинское) приказывало мне тратить средства, а
выезжать никуда мне не дозволялось. Зато теперь, когда я лишился и
заграничных своих владений, и здесь не получаю более дохода с земли, и
2(ί1 Я, 1254 sq.; Ipk, T. 942 sq.; Or., 1648 sq.
262 В журнальном варианте: «даже, может быть, восемнадцать», стр. 23. — В. Г.
263 Кроме «Андромахи», поставленной в Аргосе и «Вакханок», написанных в
Македонии.
264 В журн. варианте: «Но прежде, чем выходить из пределов эллинизма...»,
стр. 23. - В. Г.
265 В журн. варианте: «Афиняне, хотя и мнившие себя автохтонами, всегда были
"непоседами"...», стр. 23. — В. Г.
266 Зачеркнуто: «"бродяги", т. е. их постоянно тянуло из дому». — В. Г.
267 ένδημοτάτους, I, 70, 4.
268 В журн. варианте: «Афинян гоняла по морю торговля, и вот именно эта-то
возросшая на практической почве "мораль купцов"...», стр. 23. — В. Г.
269 Rob. Pöhlmann. Sokrates и. sein Volk. München und Leipzig, 1899. S. 40.
270 Xen. Constitution ofAthens>, 4, 30 sq.
141

ТЕАТР ЕВРИПИАА
даже домашняя худобина271 вся пошла в продажу... о, теперь я свободный
гражданин и могу выезжать или оставаться здесь, как мне удобно»272.
Один из афинских ораторов начала IV века в свою очередь упоминает
об элементах афинского населения, для которых понятие отечества
определяется лишь выгодой, от него получаемой, — отечество их там, где
их капитал273. Нет никакого сомнения, что такие факты, как частые
сношения с иностранцами, дома и за границей, мораль купцов,
международность капитала, а также разочарование при виде изнанки демократии —
все эти обстоятельства могли через ряд поколений заложить в
афинянине глубокий слой космополитизма. Но не следует обесценивать момента
идейного на счет экономических.
Наука есть всегда наука, т. е. нечто совершенно несоизмеримое ни с
«личным опытом», ни с равнодействующей из личных опытов в виде
«мудрых пословиц», «морали купцов» или «смелости кровельщиков».
Сама по себе мораль афинских коммерсантов дала Риму graecam fidem,
но и только. Религия и наука развивались рядом с ней и отчасти из нее,
но лишь как из почвы, а не как из зерна.
В свою очередь, идеи даже в личном сознании, пока они не перешли
путем просвещения к более широким кругам населения, образуются не
сразу: чем более мысль идет вразрез с умственными привычками массы,
тем созревание ее совершается медленнее274. Вот почему я не могу
согласиться и с Виламовицем, когда он высказывает, что уже ионийские
физики сознавали себя гражданами мира. «Иначе», говорит он, «они
никогда бы не отважились поколебать предания»275.
Чувствовать себя вне прямой связи с родным городом и даже
указывать, как Анаксагор анекдота, свое отечество на небесном своде, еще не
значит сознавать себя гражданином мира: для этого человек прежде
всего должен признавать то же право за каждым, кто дышит и мыслит.
В Демокрите (род. около 460 г.) и особенно среди софистов есть уже
проблески, но только проблески космополитического сознания. Так,
легенда сохранила нам одно выражение Абдерита именно в таком духе:
271 В журн. варианте: «утварь». — В. Г.
272 В журн. варианте: «заблагорассудится». — В. Г.
273 Lys., 31,6. Cf. R. Pöhlm., ad 1. с.
274 Журн. вариант: «Противоположная крайность нравится мне не более, чем
суждение Пельмана. Идеи даже в тесных кругах растут очень медленно, и мысль
философа становится иногда глубокой и ценной лишь после того, как десятки поколений
прошли через ее могилу», стр. 24. — В. Г.
275 В журн. варианте добавлен еще один абзац: «Но если даже признать за
ионийцами эту широту сознания, ее едва ли не пришлось бы ограничить отрицательным
отношением к вопросу», стр. 24. — В. Г.
142

АФИНЫ V ВЕКА
«Мудрецу открыта (βατή) вся земля, потому что целый мир отечество
доброй душе»276. Софисту же Гиппии (из Элиды) Платон вкладывает в уста
такие характерные слова277: «Вы, присутствующие, все вы для меня —
родные, собратья и сограждане. Потому что равное самой природою
роднится278 с равным, и грек всегда сродни другому греку — только учреждение
(θέσις), этот деспот, многообразно распоряжается нами против природы».
Вообще стремление разобраться в понятиях природы, с одной
стороны, и уклада или закона — с другой, должно было немало содействовать
тому, чтобы в сознании людей стали легче перемещаться перегородки,
отдаляющие одну человеческую группу от другой.
Таким образом предание279 теряло в уме людей одну из своих главных
опор. Кроме философской мысли естественному росту понятий280 в
обществе и постепенному обновлению миросозерцания должны
содействовать и те незаметные перемены в словаре, которые заставляют человека,
слушая и говоря, полусознательным процессом подставлять одно
понятие вместо другого.
Слово βάρβαρος еще неизвестно Гомеру — точнее, гомеровский грек
не нуждается в нем: ему довольно вокабулы βαρβαρόφωνος, т. е. «странно
говорящий, непонятный». Но уже для читателя «Илиады» троянский
поход есть общеэллинская борьба с варваром. Для Геродота βάρβαρος еще
значит только «чужестранец» — и он говорит, что египтяне называют так
всех неегиптян281, но уже Аристофан употребляет слово «варвар» в смысле
порицания: «грубый, похожий на варвара»282. Это показывает, что в
последнюю четверть века слово βάρβαρος уже получило метафоричность,
которая подсказывала людям возможность иного деления человечества,
кроме того, которое завещано гомеровским преданием.
Рядом с полусознательным перебоем в значении слов идет и
сознательная проверка слов уже как терминов. Так Платон283 обличает
всю смехотворную неточность термина варвар, которым обозначается
нечто совершенно неопределенное и разносоставное284, а для Исокра-
2761. Stob. Flonl, 40, 7.
277 Журн. вариант: «такие характерные слова, хотя еще и в эллинской окраске»,
стр. 24. - В. Г.
278 Журн. вариант: «сближается». — В. Г.
279 Журн. вариант: «а с ним и национальность». — В. Г.
280 Журн. вариант: «"о человеческом"». — В. Г.
281 Her., II, 158.
282 Ar. Nubes, 492: "Ανθρωπος άμαθης ούτοσι και βάρβαρος.
283 Politic., VI, pg.262D.
284 Журн. вариант: «нечто совершенно неопределенное вследствие своей разносо-
ставности», стр. 25. — В. Г.
143

ТЕАТР ЕВРИПИДА
та285 эллин есть уже всякий образованный человек, а варвар, наоборот, —
нецивилизованный. Сама жизнь может заставлять сомневаться в
точности принятого деления. Так, на македонцев греки и сами не знали, как
смотреть, причислять ли их к эллинам или оставлять в массе варваров.
Еврипид, столь чуткий к идейным веяниям и столь недоверчивый к
ценности традиций, завещал нам в своем наследии, главным образом
фрагментарном, кое-какие намеки на идею космополитизма. Но мы
решительно не вправе сказать, что он до нее дорос. На любопытных
страницах, где несравненный исследователь его поэзии В. Нестле собрал286
все, сюда относящееся, мы находим слишком мало данных для такого
заключения. Можно ли, например, объяснить космополитически такой
отрывок из «Фаэтона»: «Повсюду отечество; это земля, которая кормит».
Это скорее та почва, на которой могла привиться идея космополитизма,
и напрасно Нестле видит мировое гражданство в таких сентенциях, как
Ubi bene ibi patria. Иногда на почве таких максим выражают<ся>
даже скорее империалисты, чем космополиты.
Ближе к будущей идее всемирного братства стоят отрывки из
неизвестных трагедий, ставшие потом, особенно первый, крылатыми
словами: «Благородный человек, живи он хоть и далеко, в чужой стране, будь
он недоступен моим глазам, все же мой друг»287, или:
«Весь воздух — дорога для орла.
Вся земля — отчизна для благородного (мужа)»288.
Мне думается, однако, что у Еврипида были другие — уже не
сентенциозные — а более художественные начала космополитизма.
Я разумею воспроизведение им случайно обездоленных существований:
о женщине я уже говорил выше, о рабе скажу сейчас.
Афины были крупным невольничьим рынком, и хотя рабы, по словам
олигархического памфлета, не отличались от свободных афинян даже
одеждой и нередко толкали их на улицах, но все же положение рабов было
бесправное (их даже пытали), и невольничий удел по справедливости
считался величайшим несчастьем. Рабский труд в Афинах составлял одну
из темнейших сторон афинской демократии: дело в том, <что> именно
285 Isoer. Paneg., 50.
286 W. Nestle, а. а. о., 361 ff.; 548 ff.
287 /т., 902. См. к этому целую литературу у A. Nauck. Tr. gr. Fr.2,650 sq.
288 В журн. варианте еще один абзац: «Здесь есть уже как бы некоторое
предчувствие всемирного братства и искания, а не оппортунизм во вкусе сентенций: "Ubi
bene, ibi patria"», стр. 50-51. — В. Г.
144

АФИНЫ V ВЕКА
та стихия демоса, которая особенно усердно поддерживала ее на Пник-
се, постоянно множила рабов: свободный труд был почти недоступен
мелким промышленным предпринимателям289, и город должен был
наводняться индустриальными рабами. Еврипид рождением примыкал к
противоположной и побежденной партии аграриев, и с этой стороны в
его поэзии сохранился патриархальный взгляд на раба290, как на члена
семьи: кормилица Федры или Медеи, старый дядька Агамемнона, к
которому Электра относится с большим уважением291 (вспомним
совершенно подобную же ситуацию в «Ионе») — эти домочадцы, по-своему
преданные и близкие господам, — являются, однако, глубоко рабскими по
своей природе: все они беспомощны, трусливы и, главное,
безответственны292 — не раз и драматург пользуется их рабьей угодливостью,
близорукостью, чтобы освободить героиню (Федру, Креусу) от
неприличного ей и обреченного на неудачу дерзания293. Пусть эти рабы не «живые
машины» Аристотеля, все же они и не полные люди — у них нет ни
славных воспоминаний, ни будущего294, и, что хуже всего, у них есть при этом
свой кодекс рабской добродетели и даже амбиции295. Я думаю, однако,
что с принципом рабства Еврипид боролся не своими «благородными
рабами», а мастерским изображением «пафоса порабощения».
Андромаха, вдова Гектора, обращенная в рабыню и наложницу296, или
вчерашняя царица Гекуба, которая зовет милой подругой свою вчерашнюю же
служанку, — вот что должно было сильнее гном, выуженных потом из
поэзии Еврипида его поклонниками, направлять мысль слушателей на
рабство как учреждение.
289 Журн. вариант: «предпринимателям, между которыми едва ли было много
сторонников олигархии, — и благодаря именно этому город наводнялся
индустриальными рабами», стр. 51. — В. Г.
290 Журн. вариант: «сравнительно более счастливого, вероятно, чем городские»,
стр. 51. -В. Г.
291 Журн. вариант: «к которому Электра относится с таким же почтением, как
Креуса к воспитателю своего отца, все эти рабы являются близкими господам
домочадцами, и отношения между ними и семьей их господина иногда трогает нас своей
интимной жизненностью (см. особенно "Электру")», стр. 51.—В. Г.
292 Правда, их бьют, но это не трагическая кара.
293 Журн. вариант: «Но если вы вглядитесь в добродетельных и преданных рабов,
то увидите в них, кажется, еще более страшное, чем у рабов комедии, искажение
человеческой природы. Они беспомощны и трусливы, несмотря на хитрость и наглость,
и главное, они, драматически, безответственны», стр. 51. — В. Г.
т В журн. варианте добавлено: «ни даже героической муки». — В. Г.
295 Журн. вариант: «И вчуже становится холодно от заменяющего их кодекса
рабской добродетели или притязания рабской амбиции», стр. 51. — В. Г.
296 В журн. варианте добавлено: «и дважды лишаемая детей». — В. Г.
145

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Благородная Поликсена, в рабском одеянии идущая на смерть, лучше
всех сентенций в мире говорила и уму, и сердцу, и воображению о том,
что рабство не только может, но и должно быть противно человеческой
природе297.
Глубокий пафос Еврипида и трогательность его простой, так часто
женственной речи, могли не раз пошевелить в особо восприимчивых умах
слушателей его пьес еще крепко сидящую там перегородку между
свободным и рабом, мужчиною и женщиной, эллином и варваром, но я все же не
вижу оснований делать из этого трагика ближайшего предтечу стоиков.
Другое дело — Еврипид книги, Еврипид в том виде298, как им
пользовались люди следующих поколений. Здесь его драмы, действительно,
вместе с комедией Менандра, стали «библией космополитического эл-
лин<ства>», как некогда этой библией для народного эллинства
являлись «Илиада» и «Одиссея»299.
Но Еврипид тогда уже «не думал» — это было не его время.
297 В журн. варианте добавлен еще один абзац: «Но все это лишь зыбкая почва
впечатлений», стр. 52.-5. Г.
298 Журн. вариант: «в той потенции». — В. Г.
299 Th. Mommsen. R. Gesch.2,1, S. 918; cf. W. Nestle, a. a. o., 550.

УМОЛЯЮЩИЕ
lilDSISlgllfilglglS

Лица в порядке их участия в действии:
Э φ ρ а — мать Фесея
Хор — аргосские матери и их служанки
Φ е с е й — афинский царь
А д ρ а с τ — аргосский царь
Герольд
Вестник
Э в а д н а — вдова Капанея
И φ и τ — старик аргосец, ее отец
Сыновья павших под Фивами
Афина
Действие — в Элевсине
Время постановки и состав тетралогии неизвестны.

ПРОЛОГ
Явление первое
Задняя декорация изображает фронтон элевсинского храма Деметры.
Справа, позади храма и над ним, скала. На ступенях алтаря всех выше
Э φ ρ а в царской одежде; перед ней χ о ρ — ближе матери, ниже
служанки, все в трауре: в знак мольбы женщины протягивают к Эфре
оливковые ветви с намотанной на них шерстью. Алтарь курится. В
стороне лежит прямо на земле А д ρ а с т, прикрытый с головою темным
плащом. Около него стоят отроки1.
Эфра
Деметра, ты, которая блюдешь
Очажный огнь Элевсиса, и вы,
Другие боги с нею, я молю вас
О счастье для себя и для Фесея:
Храните нам Афины и Трезен,
Откуда, верен Локсии, Эгею
Средь роскоши взрастивший нас отец
Свою Пандиониду отдал Эфру.
{Пауза.)
К молитве нас зовет печальный вид
[10] Старух, которые, покинув Аргос
И очаги свои, к моим ногам
ю С оливами молящих припадают.
Несчастье их постигло семерых.
Убитыми у семивратных Фив
Еще лежат их сыновья-герои,
Куда Адраст Аргосский их привел2
1 В рукописном списке РГАЛИ (текст Б): «Задняя декорация изображает
фронтон элевсинского храма Деметры. С правой стороны, позади храма и над ним,
крепостные высоты. Перед храмом большой алтарь. На алтарных ступенях семь матерей в
глубоком трауре. Они образуют группу, в центре которой находится старая Эфра
в царской одежде, женщины в трауре протягивают к ней обмотанные шерстью
оливковые ветви. На алтаре курятся остатки жертвы. На земле возле материнской
группы стоят служанки, тоже в трауре. Несколько в стороне лежит на земле Адраст,
прикрытый с головой черным плащом. Около него расположился хор эпигонов».
2 Б: Они лишились сыновей-героев. / Аргосский их туда привел Адраст
149

ТЕАТР ЕВРИПИАА
За долею Эдипова наследства...
О зяте мысль Адрастова была3,
Изгнаннике кадмейском — Полинике.
[20] Владыки Фив надменно не дают
Их матерям на поле брани павших
Похоронить, закон богов презревши.
20 Вот он, Адраст, — молений тяготу4
У ног моих он с матерями делит,
И слезы по лицу его бегут,
Едва поход свой вспомнит злополучный:
Не в добрый час его он начал. К нам
Теперь мольба его, чтобы Фесея
Уговорить и чтобы царь иль словом,
[30] Иль силою упорство их сломил
И возвратить тела велел5. Так вот
Афины им зачем и сын мой нужны.
Уж сожжена на алтаре и жертва
30 За пахарей средь нив, где в первый раз
Щетиною колосья поднялись...
Но силы нет листов оливы слабых
Мне цепь порвать. Я не могу уйти
От очага богинь. Седин их жалко.
Оплакав жен осиротелых, я
[40] Заклятий их боюсь и уж послала
Фесея звать из города. Пускай
Печальных душ ушлет отсюда язву
Иль цепи их молений разорвет6
40 Он правдою дерзания. Жены
Лишь силою мужей советы властны.
3 Б: Для зятя он старался своего, / Изгнанника Кадмеи — Полиника.
4 Б: Похоронить на поле брани павших / Их матерям, закон богов презревши. /
Вот и Адраст: молений тяжкий груз
5 Б: При мысли о походе злополучном: / Не в добрый час он Аргос покидал. / Он
молит нас, чтоб сына убедила / Мольбами я, и чтобы царь Фесей / Словами или
силою понудил / Отдать им трупы павших
6 Б: Вот зачем / Афины им и сын мой нужны. Жертву / Пред пахарей я жгу на
алтаре / Средь нив, где первые щетиною колосья / Поднялись из земли, — но силы
нет / Уйти от уз листов оливы слабых / И очага священного богинь: / Седых волос
мне жалко, я, бездетных / Оплакав жен, заклятий их страшусь. / Уже герольд мой
послан, чтоб Фесея / Из города призвать: иль язву эту / Печальных душ отсюда пусть
ушлет, / Иль цепи их молений пусть разрушит.
150

УМОЛЯЮЩИЕ
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ ХОРА
Матери
СТРОФА ι
Старуха, плача, старухе
В пыли целует колени:
Отдай сыновей ей, отдай,
Злодея казни, царица!
[50] Убитые в поле лежат,
А звери в полях так жадны...
АНТИСТРОФА I
О, сжалься: слезы так едки,
50 Пути их залиты кровью,
Глубоки следы от ногтей7, —
А ложе мертвых так8 пусто;
Напрасно я милых ищу:
Их нет и в черной могиле.
СТРОФА II
Сына и ты когда-то
Царю принесла ведь на ложе,
[60| Где вас сливала ласка...
Нас ты поймешь... Придай же9
Думы своей горьким;
Муки, те муки10 вспомнив,
60 Сыну вели спасти нас:
Мертвых детей, царица,
Пусть матерям,
Жадным вернет их объятьям!
АНТИСТРОФА II
Нет, не мольба, несчастье
К ступеням прибило нас этим...
[70] Жертвы богиням нету
В наших руках молящих;
7 Б: Морщины залиты кровью, / Ногтями я их провела
8 Б: всё пусто
9 Б: О дай нам
,0 Б: Муки рожденья
151

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Правда одна с нами...
Мать блаженная, горькой,
Верю я, ты поможешь:
Царь за мои страданья
Матери даст
70 Сына сложить хоть останки.
Служанки
(с мимикой и ритмическими движениями
более страстного характера)
СТРОФА <ш>
Вы теперь, вы, о рабыни... Гей!
Заводите вы плач свой... Иу!
[80] Бей себя в грудь... Иу!
Вы сострадайте страждущей,
Вы плачьте вместе с плачущей,
Вмыкайтесь в погребальный вы
И мрачный хоровод!
Чтобы белая ланита
Алела под ногтем11.
Иу! Отраден мертвым
Печальный наш убор12.
АНТИСТРОФА <Ш>
Страшные волны мучения,
[90] 80 Неутешная снова печаль
Носит и кружит нас...
Глаза у нас, как волнами
Росимая скала... Иу!
Увы! Судьбина женская!
В слезах исхода нет
Тоске по мертвым детям:
Бессмертна ты, тоска!
Но, если смерть — забвенье,
Благословлю и смерть13.
11 Б: Чтобы белые ланиты / алели
12 Б: Наш траурный наряд
13 Б: Коль в смерти есть забвенье, / Я смерть благословлю!

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Явление второе
Те же и Фесейс небольшой свитой приходит слева.
Фесей
(еще не видя алтаря)
[100] Я слышал гул от стонов, от ударов
По персям, — и безрадостный напев
Узнал я погребальный. Стены храма
Гудели вследи, и страх нас окрылил.
90 Не с матерью ль несчастье? Из чертога
Она ушла давно, и я за ней.
{Видит мать у хоры и Лдраста.)
Ба...
А это что ж? Что вижу я? Царица
На ступенях алтарных — жены с ней
Безвестные, и каждое движенье
Их говорит о горе, и из глаз
[НО] Их старческих катятся слезы наземь.
Их волосы обриты, ризы их
Непраздничного вида... Ты, родная,
Нам объясни, что значит это, — я ж,
Я весь — одно вниманье и тревога...
Эфра
юо То матери, мой сын, семи вождей,
Под Фивами убитых: зорко15 круг их
Нас оцепил, ты видишь16, и олив
Они из рук, моля, не выпускают.
14 Б: от священных / Шло эхо стен
15 Б: зоркий
16 Б: как видишь
153

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Фесей
(помолчав и указывая на Адраста, который вскоре затем
поднимается с земли, но еще не открывает лица)
А это кто ж там плачет, распростерт?
Эфра
[120] Аргосского Адраста называли.
Фесей
А мальчики? Иль дети этих жен?17
Эфра
Нет, сыновья убитых под Кадмеей.
Фесей
О чем же нас молить они пришли?18
Эфра
Я слышала, тебе ж пускай расскажут19.
Фесей
(к Адрасту)
но Ты там, плащом укрытый, объясни,
Но сняв покров с лица и без стенаний.
Одна стезя для мысли — наш язык...20
Адраст
(открываясь)
Благовенчанный царь земли Афинской,
К тебе моя и к городу мольба!
Фесей
[130] О чем мольба? Чего от нас желаешь?
Адраст
(тихо)
Ты знаешь, царь, мой пагубный поход21.
Фесей
Да, шумом вы наполнили Элладу.
17 Б: рожденье этих жен?
18 Б: Но нас они о чем пришли молить?
19 Б: Дитя мое! Я знаю, ты услышишь.
20 Б: Для просьбы человеку дан язык
21 Б: Несчастлив был поход мой — ты слыхал.
154

УМОЛЯЮШИЕ
Адраст
Цвет Аргоса остался там, увы!22
Фесей
О, бич войны тяжел и беспощаден!
Адраст
120 Я возвратить мне трупы их просил23.
Фесей
Их твой герольд просил, слуга Гермеса?24
Адраст
Счастливо враг посольство отклонил...25
Фесей
Чем подкреплен отказ их беззаконный?26
Адраст
Успех пьянит. В успехе сила их...27
Фесей
[140| От нас чего ж ты просишь?.. Иль совета?28
Адраст
{простирая руки)
Царь! Вызволи аргосские тела!
Фесей
А Аргос ваш? Иль даром вы хвалились?29
Адраст
Увы!.. Одна надежда на тебя...30
Фесей
Ты от себя иль Аргосом ты послан?
22 Б: я потерял, увы!
23 Б: Убитых я просил мне возвратить
24 Б: Для похорон? Конечно, чрез герольда?
25 Б: ...И от убийц последовал отказ
26 Б: Ты требовал законного — однако?
27 Б: Что им закон? Их ослепил успех!
28 Б: Чего ж от нас желаешь ты, совета?
29 Б: А ваша слава — люди
30 Б: Она в пыли. Надежда на тебя...
155

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Адраст
130 Все молим мы: отдай нам мертвецов.
Фесей
А семь дружин из-за чего ж гонял ты?31
Адраст
Двоим зятьям в угоду был поход32.
Фесей
Из Аргоса зятья, конечно, были?33
Адраст
Нет, женихов аргосских не нашлось34.
Фесей
[150] И увели царевен чужестранцы?..
Адраст
Да, Полиник Фиванский и Тидей...35
Фесей
А почему ж на этих пал твой выбор?36
Адраст
Загадкою нас спутал Аполлон37.
Фесей
Кого же он давал в мужья девицам?38
Адраст
140 Льва для одной, кабана для другой...
Фесей
И как же ты истолковал оракул?
Адраст
Раз ночью к нам два путника пришли39.
31 Б: зачем ты вел на Фивы?
32 Б: Двоим зятьям в угоду, царь Фесей
33 Б: Зятья твои из Аргоса, конечно?
34 Б: Нет, женихов я дома не нашел
35 Б: Тидей и Фивородный Полиник
36 Б: Из-за чего же их облюбовал ты?
37 Б: Нас Аполлон загадкою смутил
38 Б: Кого ж в мужья царевнам бог наметил?
39 Б: Два путника пришли к дверям в ночи
156

УМОЛЯЮШИЕ
Фесей
Но кто ж и кто?.. Ты говорил, что двое...
Адраст
Гляжу — борьба: Тидей и Полиник40.
Фесей
1160] И в них зверей предсказанных узнал ты?
Адраст
Борцы зверей напоминали мне41.
Фесей
Но что же их от очагов прогнало?42
Адраст
Сородича, о царь, Тидей убил.
Фесей
А Полиник за что ушел в изгнанье?
Адраст
150 От слов отца пророческих бежал,
Чтобы не стать убийцей Этеокла...
Фесей
Он поступил разумно, если так...43
Адраст
И обделен заглазно был в Кадмее...44
Фесей
Что ж, или брат наследство захватил?..
Адраст
[170] Я выступил в защиту, и разбит я...
Фесей
{после паузы)
...Но выслушав гадателей сперва.
40 Б: С Тидеем там сразился Полиник
41 Б: Прием борьбы напомнил мне зверей
42 Б: А что же их из дома удалило?
13 Б: коли так
41 Б: и обделен фиванцами
157

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Адраст
(опуская голову)
Не береди, о царь, горящей раны...
Фесей
Глагол небес тебя не окрылил?45
Адраст
(закрывая лицо руками)
О, хуже, царь... Амфиарай был против.
Фесей
И так легко ты этим пренебрег?
Адраст
160 Нас юношей увлек шумливый пыл46.
Фесей
Отважный дух, не крепкий ум тобой
Руководил. Так гибло много славных.
Адраст
О лучший вождь Эллады, царь Афин!
[180| Мне совестно, Фесей, перед тобой
Склонять свои седины и колени
Охватывать, моля, твои... Давно ль
Я тоже был счастливый царь, но сила
Несчастия согнула нас: вели
Вернуть тела аргосские и сжалься
Над бедами, над горем матерей,
170 Над старостью, столь безнадежно сирой...
Они едва волочат ноги, царь,
От дряхлости, но этот путь далекий
|190) Не в храм их вел на богомолье, нет:
Похоронить детей их молят руки,
Тел сыновей, от коих для себя
Они — давно — услуги этой ждали.
От бедности богатый, от беды
Счастливый да не отклоняет взора!
И если кто судьбою взыскан, пусть
О жребии людей непостоянном
Б: Так за себя ты не имел богов?
Б: Нас молодежь смутила пылом дерзким
158

УМОЛЯЮШИЕ
Среди своей удачи помнит, пусть
Сиянье солнца свежей, бодрой волей
[200] Счастливцу наполняет сердце.
Тень
Ведь и его покроет тоже... Счастье
Капризно отвернется, и тогда
Погаснет радость бодрого деянья, —
Без бодрости ж — победы нет.
Певец,
180 Когда свои слагает гимны, должен
Их радостно творить. Когда печаль
Своя его гнетет, скажи, откуда ж
Возьмет он сил развеселять других?
Но, может быть, ты спросишь: «Край Пелопа
[210] Был на пути — зачем же этот груз
В Афины ты приносишь?» Вот что должен
Я отвечать тебе: спартанцы, царь,
Бесчувственны, они полны коварства.
Все города другие слабы. Ваш
Один бы с делом справился: Афины
190 Сочувствуют несчастью, ты ж хоть юн,
Но доблестен, а сколько погибало
Уж городов без сильного вождя.
Корифей
И я свое прибавлю слово. К сердцу
[220] Прими, Фесей, печальный жребий наш.
Фесей
Пришлось и мне подобную твоей
Когда-то речь держать, я помню, в споре:
Противник мой стоял на том, что зла
Гораздо больше, чем добра. С обратным
Я положеньем выступил, — старался
Я утвердить за благом перевес,
200 Иначе б мир как уцелел доселе?
Хвала тому бессмертному, который,
Над дикостью звериной нас подъяв,
[230] Дал разум нам божественный, вещанья
Дал языку и голос окрылил
Осмысленною речью. Меж богов
159

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Хвала тому, кто в пищу нам плоды
Определил, небесною росою
Взращая семена и нёбо нам
Сухое орошая, кто зимою
Дает нам одеянье, кто моря
Нас научил переплывать, чужие
210 Выменивать товары. А когда
[240] Загадкою мы смущены, гадатель
Является на помощь и полёт
Толкует нам пернатых иль огня
Пророческие знаки. Это бог
Порядок нам такой установил.
Но люди есть, которые, гордыне
Дав ослепить рассудок, быть умней
Богов хотят. И ты из их десятка,
Должно быть, царь Адраст, ты — ложный ум.
Ты дочерей за чужестранцев выдал,
220 [250] Оракулу послушный, значит, ты
В богов-то верил, если даже чистый
Не побоялся дом свой запятнать,
Внеся в него грехи чужие. Умный
С невинностью порока не дерзнет
Соединить, он только чистым руку
Отважится подать, а кто судьбу
С преступными связал, будь даже сердцем
Он чист, суда богов тот трепещи!
Его порок в паденье увлекает.
[260] Но далее?.. Когда ты начинал
Войну, и речь гадателей угрозой
230 Над Аргосом звучала, о богах
Подумал ли ты, царь? Не ты ли в бездну
Увлек свои войска?
Ты говоришь,
Что молодёжь тебя сбивала: битвы
Честолюбивый требовал их пыл,
Он о правах и пользе граждан думать
Не позволял тебе. Из молодых
Вождей один стремился к блеску, властью
[270] Другой пленен — простора для своих
Искал страстей, а третий жаждал денег,
Но каково народу, это их
160

УМОЛЯЮШИЕ
Не занимало слишком. В государстве
Три класса есть: во-первых, богачи,
Для города от них нет пользы; им бы
Лишь для себя побольше. Но опасны
240 И бедняки, и чернь, когда свое
С угрозою подъемлет на имущих
Отравленное жало, подговорам
[280] Послушная витий. Лишь средний класс
Для города опора; он законам
Покорствует и власти.
Рассуди ж,
Неужто мне в союз вступать с тобою?
Да что же я афинянам скажу?
Иди своей дорогой. — Если плохо
Придумал, так последствия неси
Ты сам своей придумки. Мы при чем же?
Корифей
250 Был дерзок шаг, что ж делать? Молодежь!
На старике ль вся тяжесть искупленья?
Адраст
[290] Я не судьи искал, афинский царь,
Когда к тебе я шел: бедой застигнут,
Надеялся на помощь я — бранить,
Карать ли нас — излишнее. Не хочешь
Ты нам помочь, что ж делать! Спорить тут,
Пожалуй, незачем... Идемте ж,
Вы, старые... Блестящую листву
Оливковых ветвей своих покиньте
На ступенях алтарных. Пусть листы
Касаются их глянцем. Призываю
[300] В свидетели богов я. Землю я
260 В свидетели беру, Деметры факел
Богини призываю, солнца свет,
Что были нам моленья бесполезны.
Корифей
Итак, домой, с отчаяньем в сердцах,
С обидою бессильных слез обратно!
(КЭфре.)
И ты дерзнешь по брошенным ветвям
6 3ак 4001
161

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Оливы бесполезной снизойти,
Алтарные ступени попирая?!
А сила общей крови? Иль Питфей,
[310] Твой царственный отец, не сын Пелопа,
Чей остров нас взрастил? В нас кровь одна,
И ты, царица Эфра, нас, старух,
Решишься прав лишить и оттолкнуть,
А бог на что ж? Нора спасает зверя
И божий дом — молящего раба...
Когда нуждой застигнут город, разве
Не в городе другом его спасенье?
Блага земли непрочны; до конца
270 Не остается счастлив смертный, Эфра.
Хор матерей
{спускаясь медленно и утомленно со ступеней алтаря)
[320] Очаг Деметры оставьте, о горькие, встаньте,
Встаньте, чтоб пасть к его коленям,
Пасть и прижаться, моля. Пусть из Кадмеи,
Пусть нам детей он вернет убитых.
(К служанкам.)
Ах! Я падаю! Вы,
Вы, молодые рабыни,
Возьмите, несите, ведите, руке
Дряхлой будьте опорой!
(Служанки и матери обнимают колени Фесея.)
Милый, о светлый, о вождь!
Видишь, — колени тебе с мольбой обняла я!
[330] Я к руке припадаю, к ланите влекусь;
280 Сжалься: как нищие мы,
Бродим с тоской по чужбине, и песни —
Слезные реки за нами идут погребальной.
О, милосердье для наших детей!
Сын мой, ужели ж ты трупы
В поле так и оставишь добычей для птиц?
Трупы таких же, как ты, юных, могучих?
Молим тебя... Слезы, гляди, это слезы,
С прахом смешалися косы... О, мира!
[340] Дай им, Фесей, только мира могилы!
162

УМОЛЯЮШИЕ
Фесей
(обращаясь к матери, которая остается
на ступенях алтаря)
Ты плачешь, мать? Фатою ты глаза
Прикрыла? Иль тебе так жалки стоны
Тоскующих? Смутилось сердце в нас,
О, подними же белую главу:
290 У очага богинь не надо плакать.
Эфра
Увы!
Фесей
О мать! Те слезы не твои.
Эфра
О, как они несчастны.
Фесей
Но не ты же?
Эфра
Дерзну ль с тобой о чести говорить
Фесеевой и об афинской чести?
Фесей
|350] Да, говори! Из женских уст
Прекрасные советы выходили.
Эфра
Уж и сама не знаю. Трепещу
Нести на свет таимое глубоко.
Фесей
(с ласковым укором)
Но, может быть, напротив — ты должна
Стыдиться, что таишь от сына благо?
Эфра
Нет, не хочу молчанья, чтоб потом
Раскаяньем терзаться. Если женам
Высокая и не пристала речь,
Не жертвовать же правдой страху нам,
300 [360] Что кто-нибудь осудит нас за дерзость!
Остерегись, не делаешь ли ты
163

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Ошибки, царь Фесей, когда не хочешь
Восстановить их честь. Я не боюсь,
Чтоб в чем другом Фесея упрекнули.
Когда б еще вступаться должен был
Ты за людей, обиды не видавших,
Мои слова излишни б были. Здесь
Я говорю о славном деле. Страха
Не знаю я, когда тебя зову
[370] Против мужей, которые мешают
Убитому быть погребенным; силой
зю Вступись за них, и эллинский закон
От дерзких рук спаси, Фесей. В охране
Божественных законов вся надежда,
Вся сила городов.
Дождаться б ты слов чьих-нибудь хотел,
Что трусость отклонила от венца
Фесееву десницу: с диким вепрем
Он не боялся драться, а едва
[380] Блеснула медь копья и шлем метнулся
В глаза ему, он оробел... О нет,
320 Я родила другим тебя.
Афины —
Твоя отчизна, если дерзость их
Кто обличать решится, отвечают
Сверканьем взгляда гордого. В боях
Паллады город крепнет. Не указ
Те города ему, что из потемок
На божий свет поднять не смеют глаз...
Ты, кровь моя, без помощи оставишь
[390] Несчастных матерей и без могилы
Убитого солдата? За тебя
Не трепещу47, когда в походы правда
Тебя ведет. Фиванцам улыбалось
Покуда счастье, точно.
Но различно
ззо Ведь падают и кости. И богов48
Нередко мысль удачи наши рушит.
я не дрожу
а богов
164

УМОЛЯЮШИЕ
Корифей
Болезнуя о сыне, и меня
В речах ты не забыла. Две отрады49.
Фесей
Слова мои Адрасту и теперь
[400] Я повторить готов насчет ошибок50,
Которые его сгубили, мать!
Но и твои внушения, родная,
Не прозвучали даром.
Не пристала
Фесею осторожность51 — это правда.
340 Сам эллинов я приучил во мне
Карателя злодейства видеть, где бы
Оно ни притаилось. И от дела
Мне не уйти.
Уж если ты, забыв
Свой вечный страх за сына, посылаешь
[4101 Его на праздник ратный и притом
Не первая ль? От зависти людской
Чего ж нам ждать?52
Итак, за дело! Мертвых
Уговорю вернуть им. Но в запасе
И меч у нас. На милость божью тоже
Теперь-то есть надежда... Только воля53
Афинского народа на поход
Должна быть нам54. Хоть за моей, я знаю,
350 Пойдут они, но если обсудить
49 А: а. О женщина, твоя прекрасна речь, / Для сына и для нас двойная радость;
6. В твоих речах, о женщина, слились
50 А: О тех ошибках
51 А: Да, не в нравах / Фесеевых такая осторожность
52 А: а. Я остаюсь при сказанных словах; б. Что сказано, то свято. Да, Адраст / сам
виноват в несчастье; в. Не умею / Я объяснить иначе их ошибок / И тяжкого урона.
Но <глаза / И ты мои открыла> ясней / Я вижу и себя теперь, не в нравах /
Фесеевых такая осторожность. / <а. Я; б. Он> Я приучил Элладу <видеть в нем / Карателя
злодеев, где бы жала>, что во мне / Всегда готов каратель, где бы жало / Они ни
показали. <Не уйти / От этого нам подвига, я вижу> И уйти / От этого нам дела
невозможно. / <Ведь> Уж если ты, носившая меня, / Дрожащая за сына, ты велишь / Ему
за дело браться, что же скажут / Ему завистники.
53 А: На милость божью также / Теперь надежда есть. Однако воля...
54 А: Должна быть этот
165

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Я дам им это дело, то охотней
[420] ОНИ ПОЙДУТ55.
И разве ж я не сам
Освободил народ и граждан создал56
Из подданных57.
Теперь пускай со мной
Адраст идет в народное собранье58.
Мои слова подействуют сильней
При зрелище несчастного59.
Решат, —
С отборною меня дружиной ждите!
Посмотрим, что ответит нам тогда60
Фиванский вождь на просьбу выдать мертвых61.
(К хору.)
Вы, старые, ограду из ветвей
[430] Священную раздвиньте. В дом Эгея
360 Я отведу родимую, руки
Ее коснувшись с лаской.
Злополучен62,
Кто послужить родителям не мог63:
Между людьми залога нет вернее —
Что дал отцу, всё с сына ты вернешь.
(Уходит со свитой, Лдрастом и Эфрой в домашнюю сторону.)
55 А: Пойдут они, я знаю, но связует / Прочнее нас совместность обсужденья
56 А: Освободил народ и граждан вольных / Из подданных в стране своей воздвиг
57 А: а. Так, решено, иду / И возвращу им мертвых! С уговоров, / Конечно, мы
начнем. В запасе меч. / Я зависти бессмертных не боюсь, / Но города необходима
воля / Для этого похода. Моему / желанию противиться не будут; б. Ну так тому и
быть — <за нас и бог> сам бог за нас, / А все ж Афин необходима воля / Для этого
похода. Споров мы / Не ждем, но речь готовность окрыляет, / Да и народ за мной
охотней / Пойдет, коль обсужу с ним дело раньше, / Да и не я ли сам афинский люд
/ «Эсвободил, и в полноправных граждан / Возвел> Из подданства возвел.
58 А: Адраст идет со мною. На собранье
59 А: От вида этого <молящего> несчастного
60 А: а. И ты, Креонт, тогда; б. Мне царь Креонт тогда; в. Посмотрим, что тогда
фиванец нам
61 А: Адраста я / В собрание веду, чтобы мои / <Он подкрепил слова. Мы убедим>
Слова сильнее были. А добившись / решения, с отборною дружиной / Сюда я <воз-
вращусь — и со щитом> возвращаюсь — в шлемах мы / Креонтова здесь будем ждать
ответа, / <3а трупами к нему послав герольда> За мертвыми герольда отрядив.
62 А: Тот несчастлив
63 А: Сожалею / О тех, которые боятся послужить / Родителям
166

УМОЛЯЮШИЕ
ПЕРВЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ
Хор
СТРОФА I
Коней питающий, Аргос родимый наш,
Слышал ли слово ты, слышал ли царское?
Правдой божественной слово венчанное,
Это — для Аргоса слово великое.
АНТИСТРОФА I
[440] Если ж победою смелость венчается64,
370 Если из праха он вырвет для матери
Эту65 жемчужину краю Инахову,
Витязя ль славного нам не любить тогда?
СТРОФА II
Светлый венец народу, —
Если за Правду66 спорит,
Милость навек стяжает.
Чем-то решат Афины?
Помощь они нам дадут ли?
И сыновья
|450] Мир в гробу обретут ли?
АНТИСТРОФА II
О, защити кормивших67,
Город Паллады, сжалься!
Переступать народных
Прав не давай людям!
Ты не пособник злодею!
Правде одной
380 Ты в нужде помогаешь.
м А: Если ж для мук моих царь и найдет
65 А: Смелый
66 А: право
67 А: родивших / О, защити нас, город, / Не отдавай законов, / Чтоб их пятнали
люди.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Явление третье
С домашней стороны является Φ е с е й со свитой. Он вооружен
и с жезлом. За ним герольд и А драст, тоже со свитой.
Фесей
{герольду)
Немало стран с тобою обошло
Афинское решенье.
Послужи нам
[460] И за чертой Асопа68. Там тирану
Надменному Кадмеи вот слова
Фесеевы: «Отдай для погребенья
Аргосские тела ему. А наш
Тебе услуги город не забудет, —
Уважь его, как ласковый сосед»69.
Послушают — спеши назад, откажут —
Так вот тебе вторая речь: «Гостей,
390 Но с копьями и со щитами ждите!»70
{Обращаясь в сторону, откуда пришел.)
Там, близ ручья, что «Пляской красоты»71
[470] Зовет молва, в исправности стоят
Мои войска — идет поверка взводов72.
68 А: а. Ты городу и мне уже не раз / Герольдом был. Через Асоп Йеменский /
Твой путь сейчас; 6. Немало стран, служа Афинам; в. Немало стран с тобой уж
обошло / Афинское решенье. За теченье Асопа и Йемена
69 А: а. А в Фивах ты / От имени Фесея вот что скажешь; 6. Ты передай слова мои:
Фесей / <Сказать велел, что сделай милость> Ему вернуть тела аргоесцев; в. Фесей
/ Тебя об одолженье просит: трупы / <Аргосские отдай для похорон> Аргосцев дай
ему похоронить. / Обяжешь ты Афины этим. Мы / Надеемся на доброго соседа; г.
Отдай тела ему для похорон / Аргосские. Афины <тем обяжешь> вспомнят это, / И
добрых в нас соседей ты найдешь.
70 А: Послушают, — <назад иди, а если> спеши назад, <а нет> откажут, / <Так вот
вторая речь моя: Прими> <Так вот тебе вторая речь. В гости / Вы ждите нас>
71 «kallicoroz — таково значение этого собственного имени» (Прим. И. Ф. Аннен-
ского. — В. Г.).
72 А: Уже войска, повзводно их считают
168

УМОЛЯЮЩИЕ
Ну... граждане не спорили... Напротив,
Желание мое предугадав,
Они поход73 решили сами...74 Ба!
Сюда — герольд: придется обождать...
Он из Кадмеи, будто...75
{Герольду.)
А пожалуй,
Что до тебя и дело не дойдет...
Фиванцы-то меня предупредили...76
Явление четвертое
Те же ифиванский герольд (с внешней стороны).
Герольд
Кто — господин страны у вас? А я
400 [480] Герольдом от Креонта. Над Кадмеей
Он властвует, с тех пор как Полиник
Убил царя и брата — Этеокла...
Кому ж слова Креонта передам?77
Фесей
{не сдвигаясь с места)
Начало речи ложно78, чужестранец:
Ты ищешь здесь господ79. Но город наш
Монарха не имеет — он свободен,
И граждане посменно каждый год
Его делами правят. А богатство
73 войну
7/1 А: Похода ждет дружина близ ручья / Каллихора. Ее теперь считают, / <А
граждане и слова вопреки> От граждан же и слова впоперек / Я не слыхал: в желание
проникнув / Мое, они войну решили сами...
75 А: Ну, надо погодить. / Он, кажется, из Фив
76 А: Тебе, пожалуй, / Что и идти-то не придется, он / Желаниям моим навстречу
вышел
77 А: а. Кто господин над этим краем? Нас / Послал Креонт, что властвует в Кад-
мее — / С тех пор, как пал под Фивами; б. Царь Этеокл под Фивами. Кому же должен
/ Я передать Креонтовы слова?
78 А: Ты начал речь с ошибки
79 А: владык
169

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Для нас не власть верховная, — бедняк
[490] Такой же гражданин...
Имеешь слово80.
Герольд
И как бы ход на шашечной доске...
410 Одною град Фиванский волей крепок81:
В нем ни толпа, ни бойкий на язык
Дел не вершит его вития.
Нами
Его корысть не правит своенравно82.
Везет ему сегодня83, — он герой,
А завтра — крах, и, смотришь: он обманом
Уж как-то ускользает от суда84.
Да и вообще85, ну дело ль, чтоб невежды,
[500] Чтоб чернь кормилом86 правила. Досуг —
Вот школа для правителя. А наспех
420 Иль ум его созреет? Бедняку,
Будь даже он и даровит87, работа
Тяжелая на ниве не дает
Досуга о делах народа думать88.
А для умов повыше — прямо смерть,
Коли язык, ворочаясь легко,
Ничтожество иное превозносит89.
80 А: Его делами правят. Ни богатство, / Ни знатное рожденье не дают /
Афинянам преобладанья. Выбор / Достоинство решает. Во главе / Доверием у нас
поставлен лучший. / Но продолжай. Фесей тебе дает, / Афинский вождь, на это позволенье.
81 А: а. Одною мы и властной волей сильны. / Меня пославший город; б. Одною
нас пославший город крепок
82 А: Нами / Не правит он. Свое
83 А: Коль повезло
84 А: от упреков ускользнул
85 А: а. Возможно ли вообще; б. Да ладно ли вообще; в. Годится ли вообще
86 А: делами
87 Б: одарен
88 А: А наспех / <Ему не воспитаться, и мужик, / Будь не лишен он даже школы;
а. бедность, б. труд / Мужичий, подневольный, не дает / Об общем благе думать. Так
смекаю; в. работа / Тяжелая на ниве не дает / Досуга для забот об общем благе> <Будь
не лишен талантов> <Будь даже он и одарен>
89 А: Поистине чума для всех умов, / Которые повыше, если речи / Искусные
Ничтожество иное> <из толпы превознесут> <ничтожество иное — до кормила> Б:
Искусные / Из тьмы произнесутся / Ничтожества
170

УМОЛЯЮШИЕ
Фесей
{мрачно)
Герольд речист и затевает спор...
[510] Ну что ж? Когда и ты туда же, слушай!
Вот — мой ответ... Сам напросился, помни!
Власть одного есть худшее из зол
Для города. Бессильны и законы
430 В такой стране, где царствует тиран
И где закон есть воля90. Это — раз91.
А равенство? Совсем другое дело,
Коли закон написан, если он
Для всех — один; коль слабый в правом деле
И богача осилит. Вот девиз
[520] Свободного народа: «Кто советом
Готов служить отчизне92, говори!»
440 Слова несут и славу93, но никто их
Не требует. Вот — равенство, герольд!94
А далее? Где власть в руках народа,
Там дети всем на радость95: это свежий96
90 А: Которые б равняли всех людей / И были выше их — вот тирании / Недуг и
зло. Закон <в руках царя> в одних руках, / <Тиран себе довлеет — равноправья / Не
терпит он> Тиран себе довлеющий — вот <смерть> гибель / Для равенства. II.
(более поздний вариант. — В. Г.) Для города враждебней тирании / Нет ничего. Для всех
один закон — а. Закон над всеми, б. И выше всех закон — а. тому не быть; б. так не
бывает / В тех городах, где захватил один
91 А: а. Затейливый герольд, и до игры / Охотится словесной. Поединок; б.
Герольд-то разговорчив. Да и на спор / Охотится словесный. Что ж, пожалуй, / Коль
[нрзб.] этот спор / <То выслушай меня теперь. Не новый> Ты предложил мне сам. Ну
что ж, послушай; в. Ну что ж, когда и ты туда же, слушай; г. Вопрос тобой затронут.
Принимаю; д. Я принимаю. Слушай, гость; е. Послушай же. Для города <нет горше>
враждебней / Тирана нет. Отсутствие законов / <И равенства> Для всех людей
92 А: народу
93 А: <И слову честь какая> Слова приносят славу
м А: Не так бывает там, / Где действует закон, где он начертан / Для богача и
слабого один. / На праведном суде, где <бедный> меньший в тяжбе / <Правее может
быть вельмож. / Девиз страны свободной — «Говорите / Для города полезное, кто
хочет». / Сумел сказать — почет тебе, а можешь / И промолчать. Вот равенство, ге-
рольд> Правей вельмож бывает. Вот девиз / Свободного народа: Кто советом /
Согражданам полезен хочет быть, / Пусть говорит. Какая честь для слова. / А нечего
сказать, молчи... Полней / Придумаешь ли равенство?
95 А: <Там каждый свежий отпрыск> Там каждое рождение есть радость
96 А: Другое / Возьмем: народ где властвует, — на радость / Рождаются там дети:
это свежий / Прилив народной мощи
171

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Прилив народной мощи. Лишь царю
Дух юности кичливой страшен. Царство
Он бережет и юношей казнит97.
А может ли окрепнуть город, если
[5301 С весны еще колосья юных сил
И буйные ты сбрил98 в полях?
А средства
450 Зачем копить, когда не детям их
Ты передашь; когда в сундук тирана
Они пойдут? Невинность дочерей
Оберегать зачем, коль, по желанью
Верховного, они его страстям
Должны служить к отцовскому позору?9
Уж лучше бы я умер, чем детей
Отдать царю... не будет ли с тебя?100
[540] Скажи теперь, зачем Кадмеей послан?..
Ты дерзость слов оплакал бы, в тебе
Когда бы Фив не чтил я. Порученье
460 Исполнить поспеши и с богом, гость!
Креонта же вперед я поскромнее
К нам вестника просил бы отряжать101.
Корифей
Успех дает такую дерзость слабым,
Что будто он за ними укреплен102.
Герольд
Ну, к делу, так и к делу. В споре каждый
Останется, конечно, при своем103.
[550J Через меня фиванцы запрещают
Вам принимать Адраста. Если ж он
Теперь у вас, то просим до заката104
97 А: Там дети всем на радость: это свежий / Прилив народной мощи. Лишь царю
/ <Угрозою> <Для> [?] гордой юности — угроза. Он за царство / Свое дрожит и
<казни их уносят...> убивает их
98 А: и дерзости ты сбрил
99 А: к родительскому сраму
100 А: Ну а с тебя довольно
101 А: Креонта же прошу я поскромнее / Герольдов к нам <напередки> отряжать
102 А: О, как легко родит удача наглость, / А кончится удача... Что тогда?
юз д. i|TO ж и начнем> пожалуй, ну а в споре / Ты думал так, а я наоборот.
104 А: У вас теперь, должны вы до заката
172

УМОЛЯЮШИЕ
Его отсюда выслать, разорвав
470 Заклятие повязок и ветвей.
А главное — все мысли о попытке
Освободить тела убитых силой
Придется вам оставить.
И при чем
Аргосцы здесь, я не пойму? Коль нас ты
Послушаешь, на голубую гладь
[560] Веди ладью спокойно, ну а если
Ответишь нам отказом, бури жди105
Для нас и для себя, и для своих
Союзников. Но бойся, царь, чтоб в гневе
На нашу речь и города кичась
Свободою, не поспешить с коротким
И резким нет. Уверенность слепая,
480 Вздымая дух, сгубила не один
Уже народ.
Когда в собранье люди
Решают, быть войне или не быть,
1570] Никто себя не чает мертвым, вражьи
Лишь грезятся нам трупы. Если б смерть
В собраньях106 появлялась, так Эллада
Не гибла бы, быть может, как теперь,
В безумной жажде браней.
Всякий знает107,
Что хорошо, что дурно. Кто б из двух
Вещей не выбрал лучшей? Отчего же108
Упрямо в толк никак мы109 не возьмем,
Насколько мир войны прекрасней, музам110
Любезный мир и ненавистный ада
490 [5801 Исчадиям; и златом, и детьми
Богатый мир. А мы заводим войны,
Порабощаем слабого, мужи
Мужей, и города — друг друга.
105 А: Послушаешь, на голубые волны / Ладью веди спокойно, если ж нам /
Ответишь ты отказом, — бури жди
106 А: на сходках
107 А: кто не знает
108 А: Почему же
109 А: скажи мне
110 А: мудрым
173

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Ты за мужей, восставших на богов,
Вступаешься. Их погубила дерзость,
А ты тела их хочешь хоронить.
Да разве ж не поклялся Капаней,
К стене приставив сходни, город рушить111,
Хотя б и бог того не допускал?..112
[590] Что ж? Скажешь: смерть, его испепелив
Перуном, не была достойной карой
Для дерзкого? А не сама ль земля
500 Разверзлась, чтоб приять в свои глубины
Гадателя и с лошадьми?113 И разве
Другие с раскроенной головой
Под стенами не пали? Если лучшим
Себя судьей не мнишь ты, чем Кронид,
Признай, что злых он покарал по правде.
Для мудрого милей, чем дети, нет,
[600) Но тотчас вслед — родители, отчизна,
И должен он ее приумножать,
А не крушить. Опоры нет ни в дерзком
Вожде, ни в моряке. Они должны
И в бурю быть спокойны. Осторожность —
510 Нет мужества надежней меж людей.
Корифей
Их покарал всевышний, и довольно...
Лишь дерзостны глумления твои114.
Адраст
О низость!.. О позор!..
Φ е с е й
{останавливая его жестом)
Ни слова, царь!
Не выступай вперед с своим ответом.
1610] Герольд пришел ко мне, а не к тебе.
И отвечать ему уж наше дело.
Вот мой ответ на первые слова
111 А: рушить Фивы
1.2 А: не пожелал
1.3 А: и с колесницей
,н А: Но довольно. / Глумленья ваши дерзки, о, герольд.
174

УМОЛЯЮШИЕ
Герольдовы. Не знал я до сегодня,
Что мне Креонт — начальство115 иль что нас
Настолько он сильнее, чтоб Афинам
Приказывать116... Нам слушать приказаний?
Да прежде пусть на эту высоту
520 Морские волны хлынут...
Я войны
Не разжигал, в походе Семерых
[620] На Фивы не причинен. Погребенья
Оставшимся на поле битвы я
Хочу — и только. До Кадмеи ж это
Едва ли и относится: ее
Кровавой мы не наполняем распрей.
Похороните мертвых, потому что
Таков закон Эллады. Где ж ты тут
Нашел несправедливость? Аргос был,
По-твоему, не прав. Ну что ж? Он землю117
Покрыл за то телами сыновей.
530 |630| Вам, отразившим, — слава, им — позор,
И, значит, — квит. Но дайте ж мир усопшим,
Пусть их земля засыплет. И на свет
Откуда что явилось, пусть вернется —
Дыхание в эфир, а тело в землю.
Здесь человек — жилец. Земля его
Вскормила оболочку, и не людям —
Земле она принадлежит. О чем же
Тут толковать? Иль, тел не хороня,
По-твоему, над Аргосом одним
[640] Злотворствуешь?118 Отнюдь. Вы всю Элладу
Затронули, лишая мертвецов
Могилы их119. Ты только возведи
540 В закон явленье это, — и сильнейших
Ты обратишь в трусливых. Чудеса!
Живому, мне, грозить вы не страшитесь,
А трусите, чтоб мертвого земля
115 А: начальник
116 А: повелевать
1.7 А: Неправ, ты говоришь. Пускай
1.8 А: Ты думаешь над Аргосом одним / Злотворствовать
1.9 А: коль этих мертвых вы могил / Лишаете
175

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Засыпала. Да что ж произойти
Тогда должно?120 С землей сравняют Фивы
Покойники зарытые? Детей
[650] Там, под землей, родят для наказанья
Фиванцев, что ль? Все это — трата слов,
И глупая. Поймите ж вы, слепые,
550 Бессилие людей. Не на борьбу ль
Похожа жизнь? Сегодня — я, ты — завтра,
Он послезавтра сверху. Божеству,
Тому всегда раздолье. Плохо людям,
Они с дарами к богу — выручай121.
А в счастии его возносят имя,
Чтоб сохранил удачу им и ветра
[660] Не изменял попутного.
А кто
Уразумел, что это так, обиды
Ничтожные переноси с терпеньем
И бойся на страну свою навлечь
Несчастие, нарушив справедливость.
Итак, к чему ж пришли мы? Дайте нам
Земле предать убитых, делом божьим
Заняться не мешайте. А не то
560 Я силою их вызволю. Не скажут,
Что наш закон, божественный и древний,
[670] Нарушен был в Афинах и при мне.
Корифей
Но этого ль бояться? Пламя Правды
Хранящего не трогает молва.
Герольд
Позволишь ли на это только слово?
Фесей
Ну, говори... Ты любишь говорить122.
Герольд
Не получить тебе от нас аргосцев.
120 А: Да что ж произойдет / Тогда, скажи
121 А: Божество / Лишь тешится над нами. Плохо людям, / Они к нему с
молитвой — помоги
122 А: Пожалуйста — не терпится поди...
176

УМОЛЯЮШИЕ
Фесей
И мой ответ послушай, если так.
Герольд
570 Приходится послушать. Я сговорчив123.
Фесей
Я схороню124 тела. Я унесу
Их с берегов Асопа. Понимаешь?
Герольд
[680] Отважившись на крепкий бой сперва125.
Фесей
Не первый раз, заметь себе, отважусь...126
Герольд
Или таким тебя отец родил,
Что одного на всех Фесея хватит?
Фесей
Злодеев, да. Мы добрых не казним.
Герольд
Покоя нет от вас127, и царь и город!
Фесей
Коль без борьбы128, и счастья не добыть.
Герольд
Что ж! Испытай, покойны ль нивы Спартов?
Фесей
От змея ли пойдет воинский пыл?129
Герольд
580 Испробуешь. Покуда ж, видно, молод.
123 Послушаю, конечно... Я уступчив
т погребу
125 Но выдержав сперва опасный бой
126 на бой дерзать Фесею
127 Хлопочете вы все
128 А: без труда
129 А: а. Нет ярости воинской <у дракона> у змия; б. От змия ли пойдет высокий
пыл?
177

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Фесей
[690| Кичливостью своею все равно
Ты не рассердишь нас. Но не пора ль
С запасом слов пустых и восвояси,
Мы ни к чему прийти не можем...
(Герольд уходит в чужую сторону.)
Явление пятое
Те же без герольда.
Фесей
Вы ж,
Гоплиты, вы, владельцы колесниц,
Идем в поход!130 И конные за нами!
Пусть пеною покроется узда
Упрямого коня. На землю Кадма
Я вас веду, солдаты, к семивратной
Его твердыне древней131.
(Лдрасту.)
590 Ты, аргосец,
[700] Останься здесь. Мешать мы не хотим
Твоей удачи с нашей. С славным войском
И не бесславен сам иду теперь132
На собственное счастье.
Кто за правду
Стоит, тому одно лишь нужно — с ним
Бессмертные чтоб были. Бог да Правда
Одни дают победу. А без бога
И мужество не выручит людей.
(Идет в ту сторону, куда ушел герольд,
со свитой и людьми.)
130 А: В поход теперь
131 А: старой
132 А: в поход
178

УМОЛЯЮШИЕ
ВТОРОЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ
СТРОФА I
Первое полухорие
Матери, горем убитые,
Горьких вождей! Мое сердце,
[710] Сердце сжимается страхом.
Второе полухорие
600 Что ж голос страха этот означает?
Первое полухорие
Что выйдет из Фесеева похода?
Второе полухорие
Как думаешь ты: бой иль соглашенье?133
Первое полухорие
Может быть, к лучшему все.
Если же грудью на грудь
Яро сразятся враги,
Горе мне, горе! За это
Я ведь отвечу134:
Брань не я ли зажгла?
АНТИСТРОФА I
Второе полухорие
|720] Горд он сегодня удачею135,
Завтра он с жребием черным...
Это живит мою бодрость.
Первое полухорие
610 Ты думаешь, что боги справедливы?
Второе полухорие
А кто ж другой меж нами делит счастье?136
Первое полухорие
Но их дележ, увы! неравномерен137.
133 А: Думаешь, будет бой, / Иль согласятся они
134 А: Горе мне, бедной! / <Мне, злополучной, ответ> Я за это отвечу
135 А: а. Если кто горд удачей; б. Гордый сегодня удачею
136 А: удачу делит нашу
137 А: Меж смертными дележ Несправедлив их> неправомерен
179

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Второе полухорие
Ужас слепит вас опять...
Слушайте: кровью за кровь138
Вот наш ответ, наш закон.
Боги венчают страданье
[730] Отдохновеньем...
Все концы у богов.
СТРОФА II
Первое полухорие
Если б отсюда,
От Элевсинских вод,
В Фивы кто снес меня!139
Второе полухорие
620 Крыльев у бога себе проси!
Вот окрылись.
Живо140 узнаешь,
Что там у них теперь...141
Первое полухорие
Дело-то спорится ль?
[7401 Крепкий герой у них,
Что раздобыл142 Фесей?143
АНТИСТРОФА II
Второе полухорие
Будем молиться...
Мало ль молились мы,
Да не дрожащие?!144
138 А: В страхе прежнем ты гибнешь, / Карой на кару и кровью за кровь
139 А: а. От этих вод Элевсинских / <Так бы> Если б нам да теперь, / Если б нам да
фиванские страны; 6. <Если бы> Вот бы нам теперь / Вместо Элевсина / Стены Кад-
меи нам.
ио А: Тогда и
141 А: <Только бы бог тебе крылья> Если бы бог подарил тебе крылья, /
<Бороздить ими волны Йемена, / Ты узнать бы тогда могла> Чтобы в город двуречный
доспела; б. Ты узнала тогда бы, / Что с друзьями твоими
142 д. qTO он добыл
143 А: а. Удалось ли их дело? / И афинский герой, / Преуспел ли Фесей там?;
б. Дело-то спорится его? / Славных Афин герой, / <Что принесет Фесей?> Что он
добыл, Фесей?
ш А: Будем молиться... Коль не моленьем, / Чем же отгоним тревогу? В: отринем?
180

УМОЛЯЮШИЕ
Первое полухорие
Аргоса корень! О Зевс-отец!
630 Кто ж, как не ты,
Вышний, заступишь
Силу Фесееву?145
Второе полухорие
Вызволи Аргоса
[750] Цвет из позора, бог!
Дай схоронить детей !И6
145 А: а. <Ио, праматерь> Кадма когда-то Кронид родил — / Корень для Фив, /
Аргоса корень, о Зевс-отец; 6. О Зевс, о мать Ио! / От вас — великий Аргос. / Опору
и отраду / Фесею дай, Кронид!
146 А: Гордость Аргоса верни нам, / И избавь от поношенья / Непокрытые тела...

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Явление шестое
Хор, Адраст и аргосский вестник (с внешней стороны).
Вестник
О женщины! Я — радостный посол,
Сам вырвался на волю я (захвачен
В сражении у вод Дирцейских в плен
Я был, что семь царей покойных дали147
Фиванскому народу). Победил
Афинский царь. А об себе прибавлю148
Без дальних слов, что царь мой Капаней
640 Был Зевсовым испепелен перуном.
Корифей
|7б0| О друг! твоей удаче рады мы149
И вести об Фесее. Но спокойной150
Могла бы быть я, только услыхав151,
Что воины Афин благополучны.
Вестник
И ты об этом слышишь. Пусть бы так
Под Фивами аргосцы и с Адрастом
Благополучны были, как они152.
Корифей
Но как же сын Эгеев и войска
Крониду тот трофей воздвигли, вестник?
Обрадуй нас, глашатай слов златых.
147 А: Я был, где семь царей легло убитых. / С победою Фесея — вас
148 А: скажу я
149 А: рада я
150 А: вполне
151 А: лишь узнав
152 А: Да, так оно и есть. Хотел, / Чтобы Адрасту <с нашими> и аргоссцам нашим
/ Так повезло под Фивами, увы!..
182

УМОЛЯЮШИЕ
Вестник
650 [770J Блестящие и чуждые обмана
Лучи светила Гелия в поля
Кадмеи ударяли. Я смотрел
С высокой башни близ ворот Электры.
Афиняне на три передо мной
Отряда по оружию делились.
До самого Йемена, говорят,
Гоплиты простирались, края древней
Кекропии питомцы, — и Фесей
В их голове на правом фланге стал153.
[780] На левом же — паралии, и их
Не менее числом гоплитов было...
Насупротив Ареева ручья
660 Тянулись боевые колесницы.
И, наконец, у гроба Амфиона
Стояла кавалерия и строй
Афинский замыкала. Возле стен
Позицию фиванцы занимали,
Загородив свой страшный приз — тела154;
А конница и колесницы их
|790| Пред вражьими как раз же приходились.
И вот призыв герольда прозвучал —
То ясные слова Фесея были:
«О воины, замолкните! И вы
Прислушайтесь, фиванские отряды!
670 Мы за телами павших здесь, чтоб их
Похоронить — мы защищаем право,
Всем эллинам священное, — ничуть
Мы не хотим убийства».
Но призыву
Не внял Креонт. Упорно и в молчанье
[800] Его войска хранили грозный вид.
Открылся бой с военных колесниц...
Вот снялися, порвавши строй, вот копья
Уж, кажется, скреститься метят155. Первый
153 А: был
15/1 А: Пред стенами / <Фиванцы занимали позицию. Тела ж, / Победный приз, за
их лежали строем> позицию фиванцы занимали / И охраняли спорные тела
155 А: Уже врага достигнуть могут. Первый / Заезд, — и кони вражьи мчатся
дальше/ На линию
183

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Разбег — и вспять ворочают коней
Возницы, чтоб усилить нападенье156.
680 То конницы афинской увидал157
Искусный вождь Форбад, и он дает
Немедля зйак своим. И вот с Форбадом
Сшибаются кавалеристы Фив.
[810] Я близко был от места битвы, мог бы
Я передать во всей их полноте
Ужасные картины, но с чего,
Скажи, начать? С столбов ли пыли черной,
Что к небесам вздымалась? С колесниц
Мятущихся или людей, что, кровью
690 Залитые, влачились на вожжах,
Запутавшись в ремни своих упряжек?
Один упал, другой через него,
Как акробат, слетает с колесницы,
[820] И оба — бездыханны. Но Креонт,
Заметивши, что всадников успехи158
Становятся для строя все грозней,
Хватается за щит. Вот он в атаку
Скомандовал. Минуты и Фесей
Не потерял — и он открыл159 движенье,
Доспехами блистая. Строй на строй,
700 Бегут, сшибаются, резня и рукопашный
Повсюду бой. Кричали: «Бейте их!
Тесните вон афинян!» Да, боец
[830] Не слабый из зубов дракона вырос160,
Фиванский люд. И вот на левом фланге
Мы подались. Но правое крыло
156 А: Заезд и кони мчатся дальше, / На линию врагов; их направляют / Усилия
возниц... Но то увидел / Вождь конницы афинской, и свои / Он двинул эскадроны, и
с Форбадом
157 А: То конницы увидел вождь афинский / Форбад, и эскадрону / Он знак дает
немедля
158 А: Но Креонт, / Заметив, что враги одолевают / На лошадях, свой поднимает
щит / И пеший строй ведет в атаку. Не медлит / И царь Фесей [нрзб.] по всей / Он
линии движенье открывает. / К сражению, к резне и к разрушенью!
159 А: вооружился
160 А: Союзники пока не потерялись... / Но и Фесей не медлил... <свой> и доспех /
Блистающий его открыл движенье / По линии... И стали убивать, / И падали
убитыми... и клики... / <Меж ратными носились: «Бейте их!»> Кричали: «Бейте их! /
Тесните вон афинян!» Из зубов / Драконовых боец могучий вышел — фиванский люд
184

УМОЛЯЮЩИЕ
Кадмейское бежало. Колебались
Весы, качаясь ровно. Тут царю
Афинскому хвала! Своим успехом
Не опьянен, он к дрогнувшим спешит161,
710 И потряслась земля от клича: «Дети!162
Коль вы не устоите, то Афин
Исчезнет имя самое под игом
[840] Драконова рожденья». Эта речь
Вздымает дух кранайцев. Сам хватает
Он палицу, что некогда себе
Из Эпидавра вывез. Страшны163 были
Тяжелые размахи, и голов
Клонилось бремя с плеч, и, как колосья,
Летели шлемы спартов164. Наконец
Враги сдались165. Тут в радости я начал166
720 В ладоши бить, плясать и петь. Они ж
К воротам потянулись. Вой и стоны
[850] По городу и молодых и старых
Носились, и, сбегаясь, наполняли
Они смятеньем храмы. Город был
Афинянам открыт, но сам Фесей
Дружины удержал. «Не рушить Фивы,
А отобрать убитых мы пришли.
Ведь так и объявил я»167. Выбор должен
Таких вождей давать, чтобы они,
В опасности тверды, для дерзкой черни
Узду найти умели. Эта чернь
[860] Хмелеет от удачи и готова168,
За лестницу цепляясь, о верхах
730 Мечтать, успех свой скромный презирая169.
161 А: Не увлечен, к подавшимся спешит
162 А: И дрогнула земля от клича: «Крепче»
163 А: Грозны
164 А: Фиванские летели шлемы
165 А: Но, как серп, / По вражеским гуляло шлемам древо / И шлемы разбивало,
и голов / Сносило бремя с шей. Враги бежали
166 А: Враги бежали. С радости я начал
167 А: Ведь так и объявил он
168 А: Готова все забыть
169 А: До верхних ступеней добраться б только / Спешит. А счастия не смыслит
и сберечь
185

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Корифей
Желанный день! Я смела ль ожидать,
Что ты придешь? Нет, бог, и точно, есть.
Враг заплатил — и сердцу будто легче170.
Адраст
О вышний бог! А говорят еще,
Что человек разумен. Где ж он, разум?
Да разве мы не у тебя в руках,
Не делаем все, что Кронид захочет?
[870] Наш Аргос, он еще ли был не крепок?
Самих ли нас так было мало или171
Рук молодых нам не хватало? Царь
740 Фиванский был умерен — но ему
Мы не сдалися в малом — и погибли...
Фиванцы же, сначала победив,
Как нищий, вдруг разбогатевший, стали
Высокомерны в счастии172, и вот
И их теперь сгубило ослепленье.
Какой пустой задор! Не уступить
[880] Добром и ждать, что нож приставят к горлу.
А города?.. Могли бы примирять
Переговором граждан, нет: убийство
Меж них дела вершит. А речь на что ж?
750 Однако бросим это. Сам-то спасся
Ты как, скажи?.. А там еще спрошу...
Вестник
А под шумок — пока они теснились,
Ища спасенья в Фивах, — ускользнул...
Адраст
Но мертвые, добыча ваша, с вами ль?
170 А: а. Я смела ль ожидать тебя — <о день> наставший / Желанный день. <Да,
боги [нрзб.] есть> Я снова верю в бога, / Несчастье <будто меньше> стало легче,
правда ярче; б. И горя будет меньше
171 А: Иль было нас самих немного, или
172 А: Царь / Фиванский был умерен — не хотели / мы уступить и в малом, и
погибли... / < А Этеокл богатство получил / Нежданное, и, как вчерашний нищий, / Он
о себе возмнил, но вот за гордость; а. И сам наказан гибелью; б. И сам он поплатился.
О, народ> <Кадмейцы победили> <А Кадмов люд, который победил> <А Кадмов
люд, победою венчан, / Как только что разбогател>
186

УМОЛЯЮШИЕ
Вестник
Да, семерых вождей мы принесли.
Адраст
[8901 Одних вождей? А вся дружина мертвых?
Вестник
Могила их — лесистый Киферон.
Адраст
Но кто ж зарыл в лесу: они ли, мы ли?
Вестник
Нет, царь Фесей, близ Элевферских скал.
Адраст
760 Где ж обогнал ты незарытых, вестник?
Вестник
А в двух шагах. Усердье ведь, что бич.
Адраст
Рабам-то, чай, нести их было нудно?
Вестник
Без помощи рабов мы обошлись.
Адраст
Как? Сам Фесей им оказал вниманье?
Вестник
Со стороны подумаешь — друзья.
Адраст
[9001 И обмывал он сам тела несчастных?
Вестник
Постели стлал и покрывал их сам.
Адраст
Та нелегка любовная услуга...
Вестник
Послужим мы — послужит кто и нам.
Адраст
Зачем и я не труп и не меж ними?
187

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Вестник
Без жалоб, царь. Из материнских глаз
770 Ты новые зовешь не в пору слезы.
Адраст
Не мне учить их этому, посол.
Но что же я? Скорей туда, навстречу!
С воздетыми руками, с током слез
[910] И гимнами надгробными приму я
Соратников почивших. Ведь из них
Один я уцелел, чтоб их оплакать.
Именье ль ты, богатство ль потерял,
Вернуться может все. Лишь человека
Утратив, ты поймешь, что это значит!
(Уходит направо с вестником и эпигонами.)
ТРЕТИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ
Хор
СТРОФА <1>
И радость и мука!
Афинам-то, конечно, только слава!
780 И два венца вождю!
А я детей тела узреть
[920] Дрожу. Но час придет нежданный этот,
И зрелище прекрасным назову,
Насытив сердце плачем...
АНТИСТРОФА <ι>
О, пусть бы безбрачной
Оставило меня седое Время,
Отец крылатых дней!
790 На что ж детей рождала я?
Я думала — не выйти замуж горько,
А горе-то сегодня в первый раз
Пойму, теряя сына.
Корифей
[930] Уж шествие печальное открылось...
О, горе нам! Коль надо умереть,
Чтоб быть с детьми...
Стрела, зачем ты медлишь?

действие четвертое
Явление седьмое
В орхестре торжественная процессия. Ее открывает Адраст и
отроки. Затем следует семеро покрытых носилок, из коих двое без
мертвых. Шествие замыкает Φ е с е й со свитой.
КОММОС
СТРОФА <П>
Адраст
819 В землю они идут...
Хор
Взываешь ты к матери?
Адраст
820 Стонам внемли моим.
Хор
Мука связала нас...
Адраст
Пусть бы меж трупов ратных
В поле и я был мертвый!
Хор
О если б никогда на ложе
[9401 Не обняла я мужа.
Адраст
Вот оно — море бедствий!
Матери, плачьте, плачьте!
Хор
По щеке моей струится
Бороздами кровь, и пепел
Кроет волосы седые.
Адраст
Горе мне, горе, о горе!
Пусть бы земля разверзлась!
189

ТЕАТР ЕВРИПИАА
830 Пусть бы сорвалась буря,
Пусть от стрелы небесной
[950] Череп бы мой расселся!..
АНТИСТРОФА <И>
Адраст
{обращаясь к остановившимся носильщикам)
811 Дайте ж сюда тела!
{Тела по знаку Лдраста ставят перед матерями; они не сразу,
однако, подходят к ним; слезы продолжаются.)
Стойко отбитые!
Не поношение ль
Смерть их была, увы!
Хор
Матери страшным, сплошным движением бросаются на носилки.
Служанки удерживают их, по приказанию мужчин (с жестами отчаяния).
815 О, дайте обнять ребенка!
К сыну прижаться грудью
Дайте его носившей!
Адраст
Будет вам!..
Хор
Я мукой купила их...
Адраст
[9601 О... О...
Матери, стонами,
Стоном на стоны мне
800 Вы ль не ответите?
Хор
О дети, из уст родимых
Горько привета слово,
Горько звучит над мертвым!
Адраст
О, увы!
Хор
Увы мне, удар попал!
190

УМОЛЯЮШИЕ
Адраст
Ай! Ай!
Хор
Железо пожрало их...
Адраст
О, пострадали мы.
Хор
Сил нет... Ой, смерть моя...
Адраст
[970] Аргос мой! Я ль не жалок?
Аргос! О славный Аргос!
Хор
Он смотрит и на нас, тот Аргос,
810 Бездетных, безнадежных...
(В мрачном экстазе к Лдрасту.)
833 Брак ты справил несчастливый,
И проклятье было в этом
Предвещанье Аполлона.
К нам из Фив
Перешел детоубийца,
Черный демон перешел
[980] Из Эдипова чертога...
(Плач мало-помалу стихает.)
Фесей
(к Адрасту)
Уже когда перед лицом дружин
Оплакивал ты мертвых, мой вопрос
Сложился, но ему я воли не дал...
840 Скажи теперь, Адраст, мне, кто они,
Те смельчаки, откуда род геройский
Они ведут? Наставь моих бойцов
Ты, сведущий, афинян юных этих.
Воочию мы оценили их
Безумную отвагу: Фивы штурмом
[990] Дерзали брать. Оставлю в стороне
Смешное любопытство: как враги
191

ТЕАТР ЕВРИПИАА
В сражении распределялись, чьим
Был именно копьем и кто заколот?
850 Фантазии! Ну кто, спрошу, видал
Сквозь натиск боевой, где копья тучей
В лицо ему мелькали, как сосед
Его погиб. Расспрашивать об этом
Не собираюсь я, и за ответ
Могли бы вы ручаться, что он точен,
[1000] Я все ж бы не поверил. Если враг
Перед тобой, — и важное просмотришь.
Адраст
О, только слушай! Я же счастлив, царь,
Хвалу друзьям воздать во имя Правды
И Истины. И твой прекрасен дар.
(Указывает на первые закрытые носилки.)
860 Пронизанный Кронидовой стрелою,
Там Капаней. Чего он не имел?
Но золотом своим не величался
И бедняка скромнее жил. Стола
Обилье презирая, не в пирах
[1010] Отличия искал. «Иль сытым быть, —
Он говорил, — так мудрено?» Надежный
В глаза ли друг иль за глаза он был.
Друзья такие редки. Сердце он
Открытое имел. И улыбался
Всем ласково. А чванства ни рабы,
870 Ни граждане в покойном не видали.
(Подходя ко вторым.)
Вот Этеокла прах. И в нем блистал
Алмаз, но новой гранью. Этот — молод
И беден был. Но никогда почет
[1020] Не обошел его. Героем славный Аргос
Наш дорожил. И у друзей легко
Он находил поддержку, хоть свободы
Решений им своих не продавал.
Он быть врагом умел вождей фальшивых,
Не самого народа. Да за что ж
Казнить народ? Как будто он виновен,
880 Коль не туда советчики ведут!
192

УМОЛЯЮЩИЕ
(У третьего одра.)
Вот третий вождь — и новое отличье:
Гиппомедон был отроком еще,
[1030] Когда решил он гордо, что ни Музы,
Ни нега не возьмут его, — в полях
Он закалял себя на ловах, диких
Смиряя лошадей или тугой
Сгибая лук. Всего себя отчизне,
Всю силу он берег.
(К четвертому.)
А здесь почил
Парфенопей, рожденье Аталанты.
Почти дитя, а до чего красив!
890 Аркадия была его отчизной,
Но в Аргосе он вырос; как метэк
[ 1040] Парфенопей был скромен: он аргосцам
Не докучал — зато и между нас
Враждебных лиц не видел. Спорщик не был.
Вот — главное. Чужой ли, свой ли нам,
Но спорщики всегда невыносимы.
В челе дружин не хуже дрался он
Природного аргосца, утешаясь
Удачей наших граждан и скорбя
За их урон. Его краса желанья
Рождала и соблазны, но стоял
900 [1050] На страже он, чтоб не поддаться лести.
(Подходя к пятому ложу.)
Вот и Тидей. Великой похвале
Обилья слов не надо. Он словами
И не блистал. С копьем же был софист,
Для воинов неопытных опасный.
(Фесею.)
Мои слова усвоив, не дивись,
910 Что умереть отважились такие,
Штурмуя кремль. И чувству чести, царь,
Потребно воспитанье. Если сердце
Ты закалил отвагой, стыд не даст
11060] Тебе бежать. И доблести ведь учат,
Как прочему — как говорить и слушать.
7 3ак 4004
193

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Природа нам познаний не дает
До старости, зато уроки целы.
Итак, вот первый долг —
{указывая на отроков)
учить детей.
Хор
(не подходя к носилкам)
О дитя! не на радость тебя
Под сердцем носила, кормила
920 Я, в муках тебя родив.
Та мука моя у Аида,
А мне, горемычной, к закату
[1070] Опоры и той не осталось,
Рожденного трудно кормильца.
Фесей
(указывая на пустые носилки)
Меж павшими почтен Амфиарай:
Живым его и с колесницей боги
В земные недра приняли. Мой долг
Воздать хвалу открыто Полинику.
930 Он был мой гость, покуда Фив еще
Не покидал для Аргоса, себя
Печальному изгнанью обрекая...
А знаешь, что я сделаю теперь?
Адраст
[1080] Одно — тебе повиноваться — знаю.
Фесей
Пусть Капаней — его отметил Зевс...
Адраст
...Горит один, бессмертных достоянье.
Фесей
Ты угадал. Других — в один костер.
Адраст
Но где же гроб отдельный ты наметишь?
Фесей
У храма здесь столбы велю я врыть.
194

УМОЛЯЮШИЕ
Адраст
Для рабских рук, конечно, та работа.
Фесей
(подходя к одним носилкам)
940 А мы других схороним. Поднимай!
(Воины присоединяются к нему.)
Адраст
(хору)
Ну, матери, идите, попрощайтесь.
Фесей
(останавливая с плачем идущих к телам женщин, Адрасту)
Оставь, Адраст! Не дело говоришь.
Адраст
[1090] Как? Матерям нельзя детей касаться?
Фесей
Не вынесут ужасных перемен.
Адраст
Сукровица и язвы, точно, страшны.
Фесей
Иль мало им уж пережитых мук?
Адраст
Сдаюсь, Фесей. Крепитесь же, старухи!
Совет хорош. Останки мы сожжем
И отдадим вам пепел. Вы детей
Обнимете, но в урнах.
Люди, люди!
950 Хватаются за копья, тяжких ран
Ослеплены угрозой.
Лучше каждый
[1100] Свой берегли бы город. Что вам — жить
Века? И путь-то ведь недальний, право!
Мертвых поднимают. Процессия, в которой участвуют все, кроме хора,
возвращается в прежнюю сторону. В орхестре между тем строят
костер.
195

ТЕАТР ЕВРИПИДА
ЧЕТВЕРТЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ
Хор
СТРОФА
Матери радость, где ты?
Матери гордость, где ты?
Нет тебе места дома
Меж матерей счастливых...
И мне Артемида, бездетной,
Больше не скажет: Здравствуй!
960 Жить-то зачем же? И эту
Чем я наполню пустыню?
[ШО] Туча теперь я в небе,
Бурей гонима.
АНТИСТРОФА
Семеро нас рождало,
Семеро их родилось.
Дети-то наши были
Аргоса цвет и слава.
И вот я — старуха, а сын мой,
Радость, опора, где он?
Нет мне меж мертвыми места,
В счет не иду и под солнцем.
|П20] Тенью брожу одна я
970 В сумерках жизни...
эпод
Как его воспоминанье
В доме мне остались слезы
Да венцы — седые пряди,
Что печаль скосила медью,
Мне остались, да напиток,
Сладкий мертвым, да напевы,
От которых золотые,
Хмурясь, Феб уносит кудри,
|П30] Да на пеплосе, к рассвету
Складки влажные, что стынут
На груди рыданий полной.
196

УМОЛЯЮШИЕ
Корифей
980 Вот он — гроб Капанея,
Глядите, — вот — священный воздвигся...
Дары из дворца — слуги выносят...
Постойте! а это-то кто же?
Или супруга?
Да, это — Эвадна, Ифитова дочь,
Возле останков жертвы перуна.
11140] Ба!.. зачем же наверх идет, на скалу,
На выступ идет над костром? Глядите... глядите.

действие пятое
Явление восьмое
Те же и Эвадна, которая в уборе невесты появляется на выступе
скалы, охраняющей чертог. Костер между тем разгорается как бы ей
навстречу.
Эвадна
СТРОФА
990 Зачем, о, зачем же огнисты
У Солнца с колес летели
В тот день и горели брызги?
А в темном эфире следом
Луна катилась, и нимф
Сквозь сумрак факелы брак мой,
Мой славный брак озаряли?
Зачем уводил, ликуя,
[1150] Меня ты с гимнами, Аргос,
В чертог меднолатого мужа?
И где ж он? О, где ж он? Ног я,
юоо Не слыша, сюда бежала...
Костер его где?
Мне надо к нему, поймите.
В пламенный гроб его.
Там покончится мука.
Цепи туда я сброшу.
Смерть не та ль нам отрадна,
[1160] Если идти за другом,
Куда ему бог назначит.
Корифей
Иль там костра не видишь ты внизу?
1010 Кронидовой святыни? Там почиет,
Испепелен перуном, Капаней.
198

УМОЛЯЮШИЕ
Эвадна
АНТИСТРОФА
Так вот он — предел желанный!
Иль это — судьба сегодня
Со мной заодно? Отсюда
Я прыгну. Отсюда славы
Победный приму венец.
[1170) Сквозь пламя тело я с телом,
1020 С любимым телом солью я,
На грудь его грудью лягу...
За ним и туда, убитым,
В чертог Персефоны сойду я,
Ему изменить не в силах.
О пламя! О ложе, здравствуй!
О боги! А вы
Детям в женитьбе счастье
Дайте моим вкусить!
11180] Жен им добрых и честных...
Сердцем, чуждым обмана,
Мужа дочери, чтобы
Верен ей был сердцем
юзо И дома ее достоин.
Корифей
Сюда идет отец твой престарелый.
Не чувствует еще Ифит твоих,
Не слышит слов, волнующих глубоко.
Явление девятое
Справа Ифит, белый старик со свитой.
Он не видит еще дочери.
Ифит
О женщины печальные! в ваш круг
И старого не радость гонит. Двое
[1190] Детей меня заботят. Этеокла,
Кадмейцами убитого, везти
Домой готов корабль, да вот ищу я
И дочери. Без памяти вдова
199

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Искать его бежала, Капанея, —
1040 С ним умереть рвалася все. Ее
Мы берегли, а тут несчастье это,
Не досмотрел... и вот... К вам первым я:
Не видели ль, скажите, дайте след...
Эвадна
Что спрашивать чужих-то? Иль не видишь?
[1200] Как птица, над могилой я парю,
Как птица, только на тяжелых крыльях.
Ифит
О ветреный ребенок. Но наряд
Так странен твой. И здесь чего ж ты ищешь?
Эвадна
1050 Сердить тебя боялась я, отец!
Нехорошо, чтоб ты об этом слышал.
Ифит
О чем же я, отец, не должен знать?
Эвадна
Судьей бы был ты в деле неискусным.
Ифит
Но твой убор?.. К чему ж такой убор?
Эвадна
К чему убор? Да, он надет недаром.
Ифит
(1210] И скорбные одежды ты сняла.
Эвадна
О да... На мне одежда новой жизни.
Ифит
Над мужнею могилой, над костром?
Эвадна
Победою надменная, парю я...
Ифит
1060 Кого же ты, скажи мне, превзошла?
200

УМОЛЯЮШИЕ
Эвадна
Всех женщин, всех, которых видит солнце.
Ифит
Чем? Разумом иль, может, мастерством?
Эвадна
Нет, доблестью! Деля могилу с мужем.
Ифит
Загадка не загадка... Или бред?
Эвадна
Я к мертвому в костер скачок готовлю.
Ифит
[1220] О дочь моя! Здесь люди... постыдись.
Эвадна
Весь Аргос это слушай — так желаю.
Ифит
Не смей, не смей... Не позволяю я...
Эвадна
Э... все равно... Руками не достанешь.
1070 Как томно мне... Тебе не любо... нет...
Но любо мне и пламени героя...
(Бросается в огонь.)
Хор
Увы! женщина...
Страшное ты
Дело свершила!
Ифит
Погиб, погиб я, жены, злополучный!
Хор
[ 1230J Несчастный отец
Дерзкой жены...
Это отчаянье
Долго в глазах носить ты будешь!
201

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Ифит
Нет моему подобия в несчастьях.
Хор
Старец, о старец злосчастный,
Это проклятье Эдипа — на всех его хватит,
И на тебя, и на Аргос — увы, и на нас!
Ифит
1080 Увы! Зачем нам не дано два раза
Быть молодым и стариться. В дому
[1240] Заметил упущенье... что ж? Обдумай —
И сладится... Лишь жизни не вернешь.
Когда бы дважды молоды мы были
И старились два раза, что не так —
Поправил бы при новом круге всяк.
Вот я, бывало, вижу, что отцом
Кто сделался, и сердце загорится.
Ну просто смерть, как сына я хотел.
1090 А как узнаешь, каково могилу
Ребенку рыть, бог с ними и с детьми.
[1250] Вот вырастил я сына. То ли не был
Он доблестен? А вот верни его...
И что ж теперь я делать буду? Или
Назад, к себе, в пустой дворец? Чтоб лучше
Почувствовать, как вымерло вокруг
Все прежнее?.. Пожалуй, к Капанею?
Пока жила Эвадна, так меня
Тянуло в этот дом. Бывало, губы
1100 Так ласково к щеке моей прижмет
Иль голову руками приподымет.
[1260] Для старого отрадней нет отца,
Чем дочь его. Пускай душой и тверже
И выше сын. Да ласки в сыне нет.
Куда-нибудь ведите... хоть обратно...
Зароюсь в темный угол... и мои
От голода погаснут скоро силы.
На что и прах сыновний собирать?
О, как я ненавижу эту старость
Согбенную... да и себя за то,
Что с ней еще ношусь я... Как противны
202

УМОЛЯЮШИЕ
[1270) Мне старики, что жадно берегут
1110 И греют, и лелеют это тело:
Хоть чуточку у смерти да урвать.
С дороги их... В могилу их. Ни пользы,
Ни радости от них... Лишь теснота...
(Его уводят направо.)
Явление десятое
Без И φ и τ а. Во время слов Корифея снова на орхестру выступает
процессия. Отроки несут урны. Φ ее ей и Адраст за ними.
Матери в сопровождении служанок выступают навстречу отрокам.
Корифей
То усопших несут, прах сожженных детей...
О рабыни! опорою вы
Будьте старухе в плаче...
Ноги мои подломились.
О, не довольно ль? Сколько
11280] Лет я жила! Сколько
Желчи пила я... Но пытка
1120 Есть ли больней сердцу
Встретиться так с ребенком?
Одна мать и один отрок при мимическом сопровождении остальных
во главе детского и женского хора.
СТРОФА I
Отрок
Вот она... Вот она...
Кружечка малая... только грузна.
Пепел отцовский в ней,
Там — все имение,
Слезы мои — и те.
О злополучная, о моя мать!
Мать
[1290] Увы мне! Увы мне!
И все тут? И все тут?
Слезами политого
203

ТЕАТР ЕВРИПИАА
1130 Пепла-то с горсточку.
И это герой,
Микены дививший муж.
АНТИСТРОФА I
Отрок
Горе мне! Горе мне!
Нету родимого.,. Осиротел.
Жизнь моя горькая,
Угол мой холоден,
[1300] Руку отцовскую
Больше для бодрости мне не сжимать.
Мать
Увы мне! Увы мне!
Где ж мука рожденья?
И радость рожденья где?
Сын у груди моей?
Где ночи без сна?
Щека его нежная?
СТРОФА II
Отрок
Дым и прах — о ты, родимый.
Дым и прах — и все вы, все вы.
1140 [1310] В пепел вас спалил костер,
Вас, в эфире развевая,
Отдал темному Аиду.
Мать
Ты слышал ли жалобу сына?
О, дай ему меч обнажить
Когда-нибудь, меч, о сын мой!
АНТИСТРОФА II
Отрок
Только б бог позволил это.
Месть в моем уж сердце зреет.
Не довольно ль было слез,
204

УМОЛЯЮЩИЕ
Не довольно ли стенаний,
[1320] Скорби этой не довольно ль?
Мать
1150 Ты в медных кольчугах дружины
За светлый Асоп поведешь.
Ты мститель отцовский будешь.
СТРОФА III
Отрок
На тебя гляжу, отец, я будто.
Мать
Дай лицо губам моим, лицо.
Отрок
Только с губ, отец, твоих призывы,
Верно, ветер схоронил... их нет.
Мать
Матери стенанья он оставил,
А тебе — воспоминаний боль.
АНТИСТРОФА III
Отрок
[1330] Я совсем под этой ношей гибну...
Мать
1160 Дай к груди прижать остывший прах!
Отрок
Страшное произнесла ты слово:
Глубоко ты сердце ранишь мне.
Мать
Ты уходишь?.. Значит больше светом,
Светом глаз твоих я не упьюсь?..
Фесей
О матери аргосские, и ты,
О царь Адраст, в руках детей, которым
205

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Вернули мы тела отцов, пусть прах
Тот славный остается, дар Фесея
И города Паллады. Эту милость,
Принявши, сохраняйте, чтоб она
Из памяти не вышла. Дети ж пусть
Передадут в потомство, чем Афинам
Обязаны... А как почтили вас,
Свидетели теперь — Кронид и боги...
Адраст
Мы хорошо, Фесей, запомним все,
Что сделал ты для Аргоса в годину
Тяжелую. Запомним навсегда.
Иль то не долг — ценить благодеянья?
Фесей
О чем-нибудь вы просите еще?
Адраст
Нет, и прощай. Мои благословенья
И городу, и славному вождю.
Фесей
Благодарю и отвечаю тем же.
Простите же, прости и ты, Адраст...
Явление одиннадцатое
ИСХОД
На альтане показывается Афина. Готовившиеся покинуть
орхестру останавливаются.
Афина
Сперва, Фесей, исполни речь Афины,
Для города полезную. Ты прах
Не слишком ли отдать поторопился
Аргосцам этим юным, чтоб они
Перенесли к себе его? Сначала,
[13601 Взамен трудов народа и своих,
Ты клятву с них возьми. Клянется ж пусть
[1340]
1170
1180 [1350]
206

УМОЛЯЮШИЕ
1190 Адраст — он царь и за страну в ответе.
А клятва в том, что Аргос никогда
В афинские не вторгнется пределы,
И если б кто вступить задумал, он
С оружием в руках мешать обязан.
А преступи он клятву, и на вас
Пойди войной — так самому ж на гибель.
Пусть в этом поклянется. Дальше — кровь
[1370] Из жертвенных животных соберешь ты
В особенный котел. Тебе котел
Тот укажу. Когда от пепла Трои
Алкид к трудам переходил иным,
Он дал тебе добычу, чтоб ее
1200 Ты посвятил на очаге Дельфийском.
Треножник был то медный. До сих пор
Не отсылал его ты. В эти недра
Дай овчей крови стечь, а клятву ты
На меди начертаешь. Аполлону
[1380] Затем ты дар Геракла перешлешь,
И в памяти у эллинов присяга
Останется Адрастова прочней
Закреплена Дельфийцем. Меч, которым
Овец колол для договорной жертвы,
Зарыть потом ты должен, где семи
Костерных груд чернеть остались угли,
Чтоб, если б на Афины дерзновенно
Аргосец встал, — поднявшись, длинный меч
Прогнал его смятенным. После кости
1210 [1390] Спаленные отдашь им. Поле ж то,
Где их тела пожрало пламя, богу
Ты посвятишь: пути скрестились там,
Но главная ведет дорога к Исфму.
Все для тебя, Фесей.
Теперь аргосцам:
Вы — отроки, но станете мужи,
И Фивы будут ваши. И вождями
Дано вам быть, Эгиалей отца
Заменит, а Тидид из Калидона
Придет и зваться будет Диомед.
[1400] Но подождать придется, чтобы щеки
Покрылись первым пухом, и данайцев
207

ТЕАТР ЕВРИПИДА
1220 Не поднимайте раньше. Точно львы,
На город вы накинетесь. И будет
Не иначе, как я сказала. Вы
Получите названье «Эпигоны»,
И гимны вас прославят по лицу
Эллады: так, по милости бессмертных,
Ваш будет подвиг дерзкий знаменит.
Фесей
Владычица Афина, я из воли
[14Ю| Твоей не выйду. Ты всегда на путь
Меня прямой выводишь. Я присягой
Свяжу царя аргосского. Лишь ты
1230 Не оставляй советом нас. Твоей
Мы милостью благополучны, Дева.
Хор
Пойдем же, Адраст, и клятву
Перед царем и Афинами дашь ты.
Велик был их труд и честен.
Все уходят.
m

ЭЛЕВСИНСКАЯ
ТРАГЕДИЯ
шшшшшшшш

шшшшшшш
ι
Еврипид никогда не был стратегом и едва ли когда-нибудь послом1. Мы
ничего не знаем о нем даже как гоплите или всаднике.
Традиция заставляет Еврипида любить уединение и книги, — и если
он зовет «Мир», то здесь слышится чаще голос человека мирной
профессии, чем связь поэта с той или другой политической партией.
Тем не менее портрет Еврипида был бы не полон, если бы мы время
от времени не давали в объяснении его драм выступать и чертам его
политического интереса и идеала. Дело здесь вовсе не в личности
самого Еврипида, а лишь в условиях его творчества и вообще в атмосфере
афинской жизни, особенно в два первые десятилетия Пелопоннесской
войны.
Раньше, в так называемый век Перикла, в афинской жизни был
определенный центр, и если комики под конец этого века преследовали
грубыми шаржами Аспасию, то политике нечем еще было волновать
трагика и даже тешить ритора. Позже, с 411 года, Афины вступают в острый
период политической жизни, и сам Аристофан становится уже не тот.
Но промежуток 430-411 г., с его парламентариями и маленькими Пе-
риклами, это время Афин, потерявших центр, время политических
клубов и самых серьезных сомнений в ценности Эфиальто-Перикловского
режима, эпоха Никий, Клеонов, Лахетов, Демосфенов и Алкивиадов
первой формации; если время это и не часто давало пищу для трагического
пафоса, то оно не могло не будить острой мысли ритора сцены, с его
любовью к антиномиям и парадоксам. Когда же, как не после Перикла,
этого признанного учителя своего народа, всего естественнее было
драматическому писателю перенести на подмостки и политическую школу.
Еврипид прежде всего, как мы уже знаем, был страстным глашатаем
Афины2. В Эрехфидах он видел детей богов3. И ни один из сценических
поэтов не расточал, конечно, перед городом Паллады столько
одушевленной лести. Пусть иногда эпитеты Еврипида сводились на одно украшение,
1 См. в начале этого тома статью «Еврипид и его время».
2 Зачеркнуто: «поклонником афинской идеи». — В. Г.
3 Med: ν. 8253 άπόρνητος. Cf. Aesch. Pers., 345 νεόδμητος.
211

ТЕАТР ЕВРИПИАА
но как от этого выигрывал лирический колорит его поэзии4. Даже в
трагедии крайнего разочарования, в своих «Троянках», Еврипид заставлял
пленниц мечтать о том, что их, может быть, приютит «славная и счастливая
страна Фесея». И не без цели быть приятным амфитеатру трагик
зачастую видоизменял общепринятую версию предания, оттеняя его лестью
Афинам. Так, под Троей афинским флотом у Еврипида, вопреки
каталогу кораблей, командует сын Фесея, и число кораблей с гомеровского (50)
повышается до 605.
Еврипид писал и целые пьесы чисто политического характера. Из них
«Гераклиды», шедшие во второй год «Архидамовой» войны6, и
«Умоляющие», поставленные им на сцену десять лет спустя, с близким к этой
последней трагедии по дате «Эрехфеем» (до нас не дошедшим),
составляли как бы особую группу пьес, где политический интерес соединялся с
патриотизмом, иногда несколько показным7.
В «Эрехфее» Афины отражали внешнего врага, а в обеих
родственных с ними пьесах представитель свободных Афин, сам Фесей в
«Умоляющих»8 и сын его Демофон в «Гераклидах», — защищали несчастных во
имя Афины как символа эллинской правды.
А Hipp., ν. 974. В общем, в связи с этим вопросом см.: R. Bartels. Beziehungen zu
Athen и. seiner Geschichte in den Dramen d. Eunpides. Berlin, 1889; Emil Ermatinger. Die
attische Autochthonensage bis auf Eunpides. Berlin, 1897, с указаниями на
предшествующую литературу. Ср. также последнюю главу введения к этому тому.
5 Iph. Aul., vv. 247 ff.; cf. В. 546 sqq. Неточно об этом у R. Bartels, а. а. о., S. 2; cf.
H. Weil. Les sept tragédies2, ad. vv. 247-249; J. Theis. De Eur. Heraclidis. Diss. inaugur.
Monasterii, 1868. P. 21 sqq. (Вариант: «Он заставляет сыновей Фесея биться под
Троей и, к вящему удовольствию публики, делает одного из сыновей Фесея даже
командиром аттического флота, прикидывая ему десяток лишних триер (cf. Tro., ν. 31; Нес,
ν. 123; Iph. Aul, w. 247 ff.)». - В. Γ.)
6 Fr. Potthast. De Eunpidis Heraclidis. Diss. inaugur. Monasterii, 1872. P. 11 sqq. Там
и литература. Ср. также исчерпывающее изложение предмета у Th. Bergk.—Hinrichs.
Gnech. Literaturg., III, S. 515 f. Berlin, 1884.
7 Вариант: «<...> точнее между 430 и 415 годом античной эры, Еврипид чутко
отзывался на колебания политического барометра: "Гераклиды", "Андромаха", "Умоляющие"
и "Троянки" — ни одну из пьес этого периода нельзя рассматривать вне "политики".
Несправедливой была бы лишь исключительность этой точки зрения. Например, в
"Троянках" интересен, как мы увидим в свое время, эстетический момент. Но, с другой
стороны, нам пришлось бы оставить без выяснений самое интересное и ценное, что
есть в этой драме, — ее религиозно-философский замысел, если бы мы упустили из
виду связь трагедии с политическим моментом. Положим, его не так легко определить,
как кажется с первого взгляда, но относительно того, что постановки драмы надо
искать между 422 и 420 годами, я думаю, уже никто более не сомневается». — В. Г.
8 Основная работа о связи «Умоляющих» с политикой — диссертация Georg Lugge.
Quomodo Eunpides in Supplicibus tempora sua respexent. Monast. Guestfal., 1887, там же
и ссылки на древнюю, а равно и предшествовавшую ему новую литературу. Отмечу
212

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
К другой группе политических пьес в дошедшем до нас репертуаре
Еврипида принадлежат «Андромаха» и «Троянки». Здесь есть уже и чисто
психологическая трактовка сюжета. «Троянки», как мы увидим в свое
время, кроме того, являлись интересным драматургическим опытом — это
была пьеса «одних женщин», «трагедия пассивных и преследователей»9.
«Андромаха» же и теперь останавливает наше внимание любопытным
освещением «женского вопроса», сближаясь в этом смысле с «Ипполитом»
и «Медеей». Афинский патриотизм Еврипида в обеих этих пьесах был
уже совсем не тот, чем в драмах вышеназванной группы. К тем, скорее,
примыкали в этом отношении «Ион» и, пожалуй, «Ифигения-жрица»10.
С особой характерностью расходятся, по-моему, Еврипиды, написав
«Умоляющих» и «Троянок». Сравнение этих драм лучше всего,
пожалуй, выяснит также и тот наш тезис, что Еврипид реже делал намеки и
указания на современные события, чем пассивно отражал их, являясь
не столько политиком, но политическим барометром11 «своих времен».
Между драмами было всего пять лет промежутка. При этом хозяином
положения в экклесии и для 420 и для 415 года равно являлся Алкивиад.
Возраст Еврипида был в эти годы тоже не таков, чтоб он допускал особо
резкие колебания в настроении (60 и 65 лет). Наконец, трудно утверждать,
чтобы в 415 году политическое положение Афин настолько ухудшилось
по сравнению с эпохой создания Аргосской лиги. В чем же было дело?
Может быть, более всего в том, что в эти пять лет от Никиева мира
до Сицилийской экспедиции шло систематическое вытравливание из
афинского сознания самой дорогой для Еврипида идеи — идеи мира.
еще: К. Schenkl. Die politischen Anschauungen d. Ewipides. Wien, 1862; Rieh. Haupt. Die
aeuessere Politik des Euripides. Berlin, 1870; Th. Bergk, a. a. o., S. 530-539; Fr. Mossiman.
Inwieweit hat Ewipides in den «Hiketiden» u.s.w. auf politische Konstellationen seiner Zeit
angespielt. Diss. Bern, 1894-1897. U. v. Wilamowitz-Moellendorf еще в работе 1875 г.
Analecta Eunpidea дал текст «Умоляющих» и интересные соображения о трилогии,
которые он оставил и в статье об «Умоляющих» 1899 г. (Предш<ествует>
переводу — Gr. Trag., I, S. 185 f.; Claes Lindskog. St. ζ. antiken Drama, I, II. 1897. S. 95 ff. (очень
небрежно напечатано); P. Giles, в статье о трагедии: Classical Review. V. IV. March
1890. P. 95; P. Decharme. Eur. et l'esprit de son théâtre. Paris, 1893. P. 199-204 et pass.;
W. Nestle. Ewipides d. Dichter d. greichischen Aufklärung. Stuttgart, 1901. S. 63 ff. n. A
(трагедия освещена с очень любопытной стороны, но более в связи с философскими,
чем политическими течениями).
9 Зачеркнуто: «Еврипид поставил себе, между прочим, и очень интересную
задачу — написать пьесу "одних женщин"». — В. Г.
10 См. статьи об этих пьесах в I томе этого издания и в настоящем II ниже.
11 Авторы диссертаций спрашивают обыкновенно quo mado Ε. tempora sua
respexerit, отчего не посмотреть иногда и на то, как он их reddi den't replieaverit,
я сказал бы reflexerit, если бы не Antibarbarus.
213

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Время, когда афиняне и спартанцы, согласно идиллическому
изображению Плутарха, сходясь в дружеской беседе, распевали стихи из Еврипи-
дова «Эрехфея»:
Покойся, копье, обрастай паутиной —
и вспоминали поговорку о том, что «мирный сон уступает петуху, а не
трубе»12, ушло, казалось, безвозвратно. Никогда политика покойного
Клеона не отходила от традиций Перикла так далеко, как отошли теперь
от нее замыслы Алкивиада. Клеон был охлократ — интересы рабочего
населения Пирея его поставили во главе партии войны. Но все же это был
еще офицер старой школы. И притом его уравновешивал консерватор-
Никия, который бредил еще идеей Кимоновского дуализма, чем-то до-
эфиальтовским. С этим можно было мириться.
Но когда Алкивиад искусной парламентарной игрой добился изгнания
Гипербола и весной 417 года завербовал в союзники последнего
искреннего миролюбца в Афинах — Никию, это было не одною лишь удачей для
партии войны, но и первым актом политической авантюры. Слишком
многое теперь ставили на карту афиняне. 415 год только завершил
портрет Алкивиада первого периода, и мудрено ли, что политический
пессимизм поэта, убежденного поборника мира, высказался в «Троянках»
ранее, чем Сицилия успела унести афинский флот.
«Умоляющие» — это пьеса куда же большей национальной
самоуверенности, чем «Троянки»13. И если патриотизм «Умоляющих»
развивается на почве славных воспоминаний (битва Фесея с фиванцами, впрочем,
кажется, была только выдумкой самого Еврипида)и и, во всяком случае,
12 Plut. Мс, с. IX. Cf. A. Nauk. Tr.gr.fr? 1889. Р. 474; U. v. Wil.-Moell., а. а. о., S. 206.
13 Вариант: «"Умоляющие", например, были написаны, безусловно, раньше "Троя-
нок". Это — пьеса куда же большей национальной самоуверенности. В "Умоляющих"
и следа нет того глубокого пессимизма, с которым трагик следил за снаряжением
сицилийского флота. Напротив, патриотизм "Умоляющих" развивается на почве
славных воспоминаний и блестящей демократической традиции, которую автор, следуя,
впрочем, примеру Эсхила, переносит в полумифические времена <афинского?>
царства». К этому фрагменту у Анненского была следующая сноска: «В одной из
наиболее ранних пьес Эсхила "Умоляющие" аргосский царь Пелазг является уже
определенным представителем народа. В словах Пелазга слышится уверенность, лишь когда
он узнал "единогласное решение демоса" не выдавать Данаид, ищущих спасения у
аргосских алтарей, если женихи сами не убедят их в необходимости вернуться в
Египет» (ν. 909 sq., ed. Α. Kirchhoff. Berol., 1880)». - В. Г.
14 Plut. Thés., 29: Συνέπραξε δέ Άδράστω την άναίρεσιν των υπό τη Καδμεία
πεσόντων, ούχ ως Ευριπίδης έποίησεν έν τραγωδία μάχη των Θηβαίων κρατήσας,
άλλα πείσας και σπεισάμενος. ούτω γαρ οί πλείστοι λέγουσι. Cf. Th. Bergk, a. a. о.,
532 n. A. Иначе G. Lugge, a. a. о., p. 7 п.
214

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
блестящей демократической традиции, которую автор переносит в
полумифические времена Фесея15, то в «Троянках» трагик показал нам
мрачную тень от самой блестящей мечты афинян, снаряжавших Сицилийский
флот. И точно, во что обратились ахейцы-победители? Они стали
палачами жен и детей. Они разрушили старый город и вооружили против себя
богов, когда-то его строивших. Но, может быть, самое тяжелое в
«Троянках» — это то, что и победителям приходится совершать обратный путь16.
В «Умоляющих» одному из актеров рисуется еще политическая
идиллия мирного существования эллинских автономий с городом Паллады
в центре. Не политический расчет, а лишь религиозная правда руководит
в этой пьесе Фесеем17. Но Гекаба «Троянок», оплакивая изуродованное тело
внука, отлично знает, что ребенок сделался жертвой политической
предусмотрительности греков18, актер же, ее игравший, не мог не помнить, что меньше
чем за год до спектакля афиняне на Милосе перерезали больше половины
свободного населения, вопреки всем божеским и человеческим законам19.
В «Умоляющих» Еврипид, как и всегда, был, конечно, убежденным
сторонником мира. Адраст, который дал увлечь себя «шумливому пылу
юношей»20, расплачивался теперь скорбью, упреками и унижением.
Трудно было придумать ситуацию, которой бы лучше оттенялось все
безрассудство «воинствующих». Но никто другой, как старая Эфра, напоминал
герою пьесы о том, что
в боях
Паллады город крепнет21.
15 Основание для такого приема можно найти, впрочем, еще в «Умоляющих»
Эсхила, где царь Пелазг действует от лица демоса, напр. ν. 909 sq. (ed. Α. Kirchhoff. 1880).
,6 Вариант: «Еврипид как бы ищет несколько поднять даже своей пьесой
("Умоляющие". — В. Г.) настроение сограждан. Не то в "Троянках". Там поэт уже
разочаровался в Алкивиаде, авторе блестящей комбинации 420 г. Афины—Аргос. Илион —
только ахейская авантюра. И вот, вместо того чтобы ободрять афинян, Еврипид
неумолимо-мрачными красками пишет именно картину наступательной войны, где
победитель осужден играть роль палача среди женщин и детей. И актер говорит
амфитеатру уже не о политической идиллии мирного сосуществования автономий с
городом Паллады в центре (исконного хранителя религиозных законов и
международного права). Он помнит, что Афины унизились до Милосской резни. И горечью
звучат слова старой Гекабы над трупом маленького Астианакта, которого ахейцы
убили, прикрываясь осторожным политическим расчетом». — В. Г.
17 SuppL, vv. 187 sqq., 744 sqq., 949 sqq. (слова Адраста); в русском переводе см.
явления 2, 6 и 7.
18 Тго., ν. 723, ν. 1165, ν. 1188 sq. См. также статью «Поэт Троянок».
19 Thuc.,V, 84-116.
20Suppi,v. 160.
21 Ibid., ν. 323.
215

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Ничего подобного не найдем мы уже в «Троянках». Неизбежная
близость экспедиции на Сицилию прикроется там на сцене неизбежной же
близостью трагического возврата ахейцев из-под Илиона. Ни о войне, ни
о мире больше и речи не будет. Война кончилась — да, но при чем же и
мир теперь, в этом развале? Ни один из бессмертных не пожелает даже
взглянуть на ужас покидаемой Трои: правда, оставляя дымящуюся Трою,
боги уравняют жребий победителей и побежденных, но они сделают это
еще до начала самой драмы22.
Сопоставление «Умоляющих» с «Троянками» интересно и вот еще в
каком смысле. Только оптимистическое настроение поэта в первой из этих
пьес может объяснить нам особую мрачность второй. В «Троянках» Ев-
рипид как бы каялся в том увлечении, которому он поддался за пять лет
перед этим.
Дело в том, что елевсинская трагедия не была только «хвалебным
гимном в честь Афин», как назвал ее когда-то старый книжник23. Еврипид
рекомендовал в ней согражданам и определенную политическую
комбинацию, или, по крайней мере, он открыто примкнул к тем людям,
которые соединяли надежды с именем нового стратега, придумавшего в пику
ненавистной ему Спарте — союз афинян с аргосцами.
Определенная политическая тенденция повлияла даже на самую
постройку драмы. Пьеса прекрасно оканчивалась бы и без бога21
интимной сценой дружбы. Фесей исполнил закон. Аргосцы оплакали своих
мертвых. Для чего же было еще заставлять работать и театральный
ворот? Не для того же, конечно, чтобы Афина предсказала будущее
эпигонам? Едва ли и затем, что авторитет Фесея, сам по себе уже классический,
нуждался еще в подтверждении из уст Паллады25. Остается
предположить следующее.
22 Tro., w. 25 sq., 77 sq. (в переводе — пролог). Ср. статью «Поэт Троянок» (в этом
же томе).
23 Aristoph. gramm. hypoth. ed. Prinz-Wecklein. V. II. P. IL 1898. P. 3: το δε δράμα
έγκώμιον 'Αθηνών.
24 Как «Алкеста» и «Геракл» (см. I том «Театра Еврипида»).
25 Вариант: «Елевсинская трагедия не лишена, впрочем, и более определенной
тенденции. Ее автор не Только патриотически настроенный поэт [сноска: "В
гипотезе Аристофана Византийского драма 'Умоляющие' называется 'хвалебным гимном в
честь Афин' ". — В. Г.] — он не чужд и чисто политических комбинаций. Трудно
объяснить себе, с какой стати иначе, с точки зрения драматургической, театральному вороту
<надо> было в исходе пьесы поднимать бога? Афина ничего не прибавляла своим
появлением к славе Фесея. Сверх того урока, который царь уже выслушал в начале
пьесы от матери, он получает теперь другой, от Паллады, за то, что он так
опрометчиво готов был отпустить облагодетельствованных им аргосцев». — В. Г.
216

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
Афина диктовала Фесею текст того обязательства26, которое он
должен взять с аргосцев ранее, чем они унесут из ее города пепел Семерых.
Клянется ж пусть
Адраст: он царь и за своих в ответе.
А клятва в том, что Аргос никогда
В афинские не вторгнется пределы,
И если б кто вступить задумал, он
С оружием в руках мешать обязан.
А преступи он клятву и войной
Поди на вас — так самому ж на гибель27.
Время работы Еврипида над «Умоляющими» совпало с временем,
когда в Афинах, по соглашению с послами аргосцев и их союзников из Ман-
тинеи и Элиды, вырабатывался текст договора между южной симмахией
и афинянами. Политическую комбинацию эту придумал Алкивиад, сын
Клинии, в 420 году впервые избранный в стратеги28. Юноша считал себя
обиженным сторонниками Никии и Лахета и в сущности пользовался
данной конъюнкцией для своих личных планов. Дело в том, что Никиев
мир 421 года оказался существующим лишь на письме. Пелопоннесцы
медлили с очищением городов, которые по договору отходили к
афинянам, и тянули дело даже с выдачей пленных. Кроме того, возникали
слухи и о сепаратном договоре Спарты с беотийцами29.
Уже зимой 419 года сказалась невыгодная сторона и непрочность
новой лиги, а еще через год страшное поражение союзников под Мантинеей
дало Спарте перевес, которого она не знала с 424 года30.
26 Продолжение этой фразы в варианте: «и этим Еврипид как бы перебрасывал
мост из мифа в историю, в действительность». — В. Г.
21 Suppl.,v. 1188 sqq.
28 Thuc, V, 43-46. Самый договор ibid., с. 47. В 1876 году открыт был в Афинах
даже мраморный обломок с официальным текстом (cf. Thuc. Hist Teubn. ed. min. 1903,
v. II, p. 36 sq. и работу Kirchhoff в Hermes, XII, S. 368 f. (1877); cf. P. Decharme, а. а. о.,
p. 200S.
29 Вариант: «Политические обстоятельства, которые здесь имеются в виду, таковы.
В 421 году, весной, афиняне заключили со Спартой мир. Он не был, однако,
прочным, так как спартанцы отказывались выдать города на Халкидике, и через какой-
нибудь год афиняне вынуждены были нарушить Никиев мир. Ища обессилить
Спарту, Алкивиад, тогда впервые избранный стратегом, заключил союз с Аргосом и его
симмахами, Мантинеей и Элидой». — В. Г.
30 Thuc, V, 61-75. Cf. J. Beloch. Gr. Gesch. Strassburg, 1893.1,566; Th. Bergk, а. а. о.,
S. 534 η, Α. 209. (Вариант: «Но в 420, когда надежды на то, что Никиев мир не будет
одной фикцией, уже рассеялись, а Спарта явно держала руку Беотии, — союз с
Аргосом мог и точно казаться блестящей комбинацией». — В. Г.)
217

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Еврипид был прозорливым психологом, но это отнюдь не обязывает
нас искать в нем дальновидного политика. Я бы не прочь был даже
вообще рассматривать автора «Умоляющих» не как политика, а лишь как
чуткого выразителя господствующих в данное время, но — главное —
более соответствующих его умственному складу и мирным
склонностям — настроений. Чтобы уяснить себе политический момент в
концепции «Умоляющих», надо прежде всего определить, каковы были
афинские настроения в 420 году? Они сводились к озлоблению против
Спарты и Фив, популярности Аргоса и надеждам на Алкивиада. А поэт
как бы окрашивает их личным чувством... Но вот и все.
Психологической объединенности еще далеко было до политического credo или хотя
бы программы.
Спарте в «Умоляющих» отведен всего один стих. Но он очень
характерен. Адраст говорит, что Спарта «груба и увертлива»31. И именно такое
смешанное впечатление грубости и увертливости должны были
произвести спартанские послы в Афинах в 420 году.
Вот как рассказывает Фукидид об их пребывании в Афинах32: «Анд-
ромен, Рэдим и Антименид... передали о разрушении Панакта, выражая
мнение, что и это должно быть сочтено сдачей33, потому что в Панакте
не поселится уже более никого враждебного для Афин. (Такие речи
послов вызвали негодование и протесты афинян. [...] Припоминая и другие
случаи невыполнения договора, афиняне считали себя обманутыми), так
что они отпустили послов, давши им очень суровый ответ»3/|.
Может быть, грубость Спарты в данный момент оттенялась для
афинян (resp. Еврипида) особым политическим искусством нового
стратега: блестящий ученик софистов действительно перехитрил Спарту.
Только афиняне не знали еще, чего будет им стоить «школа» нового
Перикла.
Раздражение против Фив копилось в Афинах уже давно. Но особенно
обострилось оно в 424 году, когда фиванцы нанесли афинянам тяжкое
31 ν. 187: Σπάρτη μέν ώμή και πεποίκιλται τρόπους.
32 Thuc. V, 42.
33 ύομίζοντες και τούτο άποδιδόναι.
34 Вариант: «Но в афинянах эти слова вызвали негодование: в разрушении
Панакта, который надо было сдать им целым, они усматривали для себя обиду со стороны
лакедемонян, особенно ввиду того, что до них доходили слухи, что Лакедемон
заключил с беотийцами частное условие, приняв на себя предварительно
обязательство совместно с ними принудить к принятию договора всех, которые не
соглашаются к нему присоединиться. Афиняне брали в соображение и все другие пункты
договора, которые тоже оставлены были лакедемонянами в пренебрежении, и
считали себя жертвой обмана...» — В. Г.
218

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
поражение под Делием35. Почти тысяча афинян со стратегом
Гиппократом осталась на месте, а в Афинах распространилась паника: боялись, что
следом фиванцы вторгнутся в Аттику36. Не сразу выдали беотийцы
афинянам и мертвых, и за семнадцать дней, которые ушли на переговоры, да
и то после того, как афиняне завладели Делием, в Афинах должно было
накопиться немало горечи против фиванцев.
Очень может быть, что тогда же Еврипиду, этому знатоку мифов, со
стороны их аналогий с действительностью и особенно патетической,
пришло в голову использовать настроение сограждан, воскрешая для театра
Элевсинский миф, когда-то уже разработанный Эсхилом, тем более что
настроение захватило, конечно, и его. Но времена сменялись быстро.
В 422 году трагик вместо «Умоляющих» ставит «Андромаху», эту драму
страстного спартанофоба37. Ненависть к фиванцам отступает на второй
план. И вот в 420 году именно фиванцы опять-таки оказываются
виновниками неосуществившегося мира, на который возлагалось столько
надежд. Это и возвращает трагика к теме «Умоляющих»38.
Царь
Фиванский был умерен, — но ему
Мы не сдалися в малом — и погибли.
Фиванцы же, сначала победив,
Как нищий, вдруг разбогатевший, стали
Высокомерны в счастии, и вот
И их теперь сгубило ослепленье39.
Я не знаю, следует ли искать в этих словах определенных
политических аллюзий, но едва ли можно сомневаться в том, что горечь,
испытываемая Еврипидом как афинянином, и невольно бы проявилась при этом
упоминании о фиванцах, а также в том, что одинаковое с Еврипидом
чувство переживали во время спектакля 420 года многие из его сограждан.
Фиванцы драмы отвечали, во всяком случае в «Умоляющих», за всех тех
беотийцев, о поведении которых в 421 году и следующем мы знаем из
рассказа Фукидида, — это уже было в порядке вещей.
35 Так называется беотийский храм Аполлона (Делосского) недалеко от афинской
границы.
36 О битве под Делием и ее ближайших следствиях см. Thuc, IV, 90-101; cf. Xenoph.
Memor., III, 5, 4; Lugge, a. a. о., p. 11. Бергк думает, что в сцене «Умоляющих» между
Фесеем и фиванским герольдом отразилась историческая действительность,
рассказанная Фукидидом: с. 97-100, Bergk, а. а. о., S. 536.
37 Об этом выше в этом же томе.
38 ν. 739 sqq.
39 См. также ν. 743 sq., 18 sq., 467 sqq., 308 sqq., 537 sqq.; cf. G. Lugge, а. а. о., p. 10 sq.
219

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Почему, однако, горечь выливалась именно на фиванцев и почему Ев-
рипид, упорный и довольно несдержанный ненавистник Спарты,
ограничился в «Умоляющих» на их счет лишь одним стихом, — мы видели. Надо
заметить, что в марте 420 года официально все же был еще мир. И,
кажется, даже в самое то время, когда пьеса Еврипида готовилась к
постановке, Никия был в Спарте афинским уполномоченным40.
Вопрос об аргосцах, в связи с замыслом «Умоляющих», не вполне
еще ясен. В драме чувствуется в этом отношении даже некоторая
двойственность. В первой части пьесы аргосцы встречают суровый отпор, и
их национальный герой — Адраст должен выслушивать от Фесея очень
резкое и едкое суждение. Адраст как бы расплачивается перед афинской
публикой за неустойчивость политики Аргоса 20-х годов V века41. С
первых же вопросов афинского стратега мы замечаем недоверие его к
пришельцу. Фесею нужно знать даже, точно ли Адраст пришел от города или
он действует за свой страх42. Проскальзывают у него намеки и на
двойственность политики Аргоса43. А в дальнейшем разговоре Фесей резко
обвиняет Адраста за выбор союзников, т. е. аргосцев эпохи Никиева
мира, чуть что не в преступном легкомыслии. Дело в том, что Адраст,
выдав своих дочерей замуж за Тидея и Полиника, внес в свой дом
неизлечимую заразу, погубившую Аргос44. Конечно, все эти вины Адраста
(resp. Аргоса) нужны были драматургу лишь как мотив к благородному
quand même афинского вождя. Словами Эфры, где нежность
оттеняется благородным доризмом, трагик мастерски заставляет Фесея
одновременно и позабыть об ошибках несчастного Адраста и ощутить в себе
героя, которого так невыгодно для его славы затушевал было в юноше
рассудительный моралист. Но все же трудно предположить, чтобы вящее
унижение национального героя было рассчитано на вкусы тех аргос-
ских послов, которые после спектакля должны были увезти отсюда
экземпляр договора. Конечно, афинянам не приходилось еще заискивать
в Аргосе, и, с точки зрения трагика, пьеса должна была скорее убедить
40 Thuc, V, 46 η; Plut. Me, X. Cf. G. Gilbert. Beitr. z. inn. Gesch. Athens im Zeitalt.
d. pel. Kr. Leipzig, 1877. S. 220 f.; G. Lugge, а. а. o., p. 18 sq. Вопрос о втором посольстве
спартанцев, впрочем, еще слабо освещен.
41 Политику Аргоса хорошо характеризует Бузольт {Forschungen ζ. gr. Gesch.
Breslau, 1880. S. 133 ff.).
42 Suppl., v. 129 sq. Намек на то, что в Лакедемон аргосские послы ходили без
надлежащих полномочий, кажется мне, однако, недостаточно ярким: cf. G. Lugge,
а. а. о., 23 sq.
43 ν. 127 sq.
44 См. развитие этой мысли, в которой не без основания исследователи находят
намек на политические осложнения конца двадцатых годов: ν. 220 sq.
220

ЭЛЕВСИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
афинян, что связь их с Аргосом покоится на давней и священной
традиции, а аргосцев лишь в том, что, отдаляясь от афинян, они оскорбляют
богов и старых героев — Геракла и Адраста. Но конец пьесы, резко
рознясь с ее началом, все же несомненно считался и с аргосским
самолюбием. Концом драмы Еврипид даже льстил аргосцам, которые,
вероятно, имели представителей на спектакле 420 года45. Дело в том, что Фесей
последнего эпизода давал Адрасту возможность произнести
похвальную речь павшим героям Аргоса. И тот исполнил это с большим
искусством, переходя от одного закрытого одра к другому46. Может быть,
именно в этом-то пассаже трагедии, вместе с Линдскогом47, и следует
видеть тенденциозное приспособление мифического сюжета и
театрального эффекта к цели чисто политической. Вместе с Фесеем сердясь на
Адраста и читая мораль аргосцам и вместе с Эфрой жалея их, — трагик,
хотя он и не мог отказаться от политики в смысле пережитых и
переживаемых им политических волнений, все же был прежде всего поэтом,
т. е. зеркалом, собирающим и отражающим чужие, ничьи лучи. Но в
поднимающей душу эпитафии аргосских героев, — пусть это были даже
афинские типы или портреты — в эпитафии, где повторялись
блестящие имена аргосской легенды, звучала уже несомненная лесть будущим
союзникам, притом лесть еще более тонкая, благодаря той суровой
почве недоверия и унижения, из которой она выросла в драме, и тем
менее чувствительная для национальной гордости афинян, что
эстетически она была для них лишь естественным развитием знаменитой сцены
девизов в «Семерых» Эсхила48. Как бы то ни было, но не подлежит
сомнению, что в конце драмы поэт потеснился, чтобы дать место
политику, даже более дипломату, и пока Никия тщетно восстановлял в Спарте
афинский кредит, в Афинах блестящий сын Клинии комплиментами и
кто еще знает чем — подкупал душу немножко наивного в политических
вопросах Мнесархида49.
Алкивиад 420 года (родился около половины века) не был, конечно,
новым человеком в жизни родного города. Евпатрид пользовался в
Афинах широкой популярностью уже задолго до того, как он стал стратегом.
Этому содействовали и красота, и богатство, и тонкий аттический ум,
45 G. Herrn. Ed. Suppl., p. IV; Th. Bergk, a. a. o., 534; G. Lugge, a. a. o., p. 21 et n. 3.
46 Suppl.,w. 838-959.
47 Cl. L<indskog>, a. a. o., S. 98 f.
48 Aesch. Septem., vv. 380-654.
49 Cf. Cl. Lindskog, a. a. o., 33: In der Religion war er der skeptische Oppositionsmann,
in der Politik lefte er zu Zeiten ganz und gar in der Anschauung der Volkspluralität. Cf.
Haupt. Die äuss. Polit, d. Eunp. II. Ploen, 1877. S. 33 f.
221

ТЕАТР ЕВРИПИДА
чарующая любезность50 и даже софистическое образование, такое
афинское по своему характеру51. «Культ Алкивиада», как и «легенда
Сократа», создались, как известно, уже после смерти этих συνοντεζ52. «Сын Кли-
нии» еще юношей, с 425 года, обратил на себя, положим, внимание
комиков53, и Аристофан указывает его в числе συνήοζοι своих « Ахарнян»
(425). Во «Всадниках», однако, тот же Аристофан, по-видимому, боялся
затронуть Алкивиада, несмотря на то, что это один из самых видных
представителей влиятельной клики. Благожелательный [нрзб.] и уступчивый
Евпатрид никогда не разбирал средств против тех, которые так или
иначе становились ему поперек дороги54.
Алкивиад был храбрый солдат, но очень рано проявилось в нем
стремление играть роль и в более широком официальном кругу. Так, примыкая
к партии войны, имевшей во главе своей Клеона, Алкивиад в 425-424 году
участвует в кадастровой комиссии, учрежденной демагогом55. Но
настоящую политическую роль Алкивиад мог все же начать не ранее, чем когда
умер Клеон (422 г.). Гипербол не унаследовал ни талантов, ни энергии, ни
авторитета своего предшественника, и с ним, особенно после успеха
кампании 420 года, Алкивиаду было уже так нетрудно справиться (в 418 г.).
Но в 420 году Евпатрид должен был действовать еще осторожно. И
удивительная гибкость этого человека помогла ему попасть в тон
разнообразным слоям афинского населения, тем более что к этому времени Ни-
кия окончательно был уже развенчан, а спартанские послы своей явной
наглостью затронули национальное достоинство афинян56. Недавний
союзник Клеона для одних, питомец Перикла для других; всадник и Ев-
50 Род Евпатридов шел от Ореста матереубийцы (Hirz. Rhein. Mus. В. 63, S. 631 ff.),
и Фукидид (1. VIII, с. 6) указывает на лаконское происхождение самого имени
«Алкивиад», перешедшего в афинскую аристократию из фамилии Евдия. Знаменитый
Алкивиад, во всяком случае, назван был так по имени деда.
51 Отличная характеристика Алкивиада у В. Фишера (Kline Schuften, I, S. 105).
Cf. Töpffer: Paul. R.-Enc. N. B. 1894. s. v. I, 1518. Любопытен факт отсутствия
Алкивиада в «Афинской Политии» Аристотеля. Cf. Willamowitz. Ar. и. Athen., Ι, 132 f.
52 Зачеркнуто Анненским: «учителя и ученика». — В. Г.
53 εύρύπρωκτος και λάλος χώ Κλεινίου.
5/1 Предположение относительно Фидиппида «Облаков» (423), в котором будто
бы Аристофан намекал на Алкивиада как <на> образчик софистического
воспитания (G. Gilbert, а. а. о., S. 218, со ссылкой на Сиверка), — представляется мне
малообоснованным.
55 См. речь Андокида против Алкивиада —11. (т. е. речь «Против Алкивиада»,
§11. -В. Г.)
56 Зачеркнуто Анненским: «А тут вдруг такой обаятельный человек, как Алкивиад,
недавний союзник Клеона для одних, Евпатрид для других, заявляет себя
непримиримым личным врагом Спарты и увлекает своих сограждан, любителей...» — В. Г.
222

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
патрид для этих, а для тех ученик Сократа — Алкивиад равно пленял
афинские умы и яркой ненавистью к Спарте Никии и Лахета, и
политической новинкой в виде плана изолировать Лакедемон57. Тут кстати
подоспела новая дипломатическая неудача Никии у спартанцев, а Алкиви-
аду, наоборот, удалось провести лакедемонских послов: по частному
соглашению с ними и в расчете, что он, как обманно обещал, выхлопочет
им от сограждан Пилос в обмен на разоренный Навпакт, послы
спартанцев официально заявили в экклесии, что у них нет полномочий58. Этот
успех Евпатрида не только вовлек афинян в новую комбинацию с
Аргосом, но он, безусловно, поднял среди них еще выше и самую
популярность Алкивиада. Правда, спартанцы не были покуда ни разбиты, ни даже
изолированы, но они уже были одурачены. Толпа аплодировала.
Разумеется, теперь почти невозможно отрешиться, говоря об Алкиви-
аде, от представления о нем как о герое последующих пятнадцати лет. Но
не в 420 году и не ослепленные редким и неожиданным успехом афиняне
могли провидеть в Евпатриде человека, лелеявшего мечту тирании, или
хотя бы того авантюриста и сверхполитика, каким и показала его
дальнейшая карьера.
Я говорил уже о связи между Еврипидом и сыном Клинии59. Едва ли
можно сомневаться по всем вышеприведенным соображениям, что в
Фесее «Умоляющих» есть намеки и на Алкивиада. «Красопобедный60
вождь» афинян61, «самая сильная голова во всей Элладе»62 — эти
выражения явно отзываются лестью. Трагик подчеркивает также молодость
Фесея63. Разумеется, было бы смешно в силу одного этого искать в Фесее
«Умоляющих» портретного сходства с Алкивиадом64. Да Фесей трагедии
не был и лицом, как в свое время ими были Ипполит или Медея. Фесей
57 Thuc, V, 43.
58Thuc.,V,45.
59 См. выше во введении к этому тому. Если Еврипид точно воспел олимп<ий-
скую> победу Алкивиада (этот факт остается под сомнением ввиду разночтений
в «Жизнях» Плутарха — Ale, с. XI; Demosth. I), — то возможно, что это было не в
416-м году (91-я Олимпиада), а ранее, именно в 420 году. См. замечание у P. Decharme,
a.a.O., 181, п. 3.
60 Зачеркнуто Анненским: «Благовенчанный». — В. Г.
61 ν. ИЗ.
62 ν. 163.
63 W. 190-192. Стихи кажутся, однако, сомнительными Диндорфу и Кирхгофу;
в последнее время к этому мнению примкнул и Векклейн (1898 г.). Алкивиаду не
могло быть в это время более 28-30 лет. К. Непот (Ale, 10) в круглой цифре
определяет, что он умер сорока лет. Год же его смерти установлен — 404-й до Р. X.
64 Cf. Th. Bergk, а. а. о., 535 п, А. 215.
223

ТЕАТР ЕВРИПИАА
являлся лишь идеализированным типом65. Но что мудреного, если, в
связи с увлекавшей его и стольких в Афинах 420 года проблемой нового
политического деятеля, и Еврипид изобразил Фесея именно таким, каким
он хотел бы видеть Алкивиада. После скорняка Клеона и на смену
бронзовых дел мастеру Гиперболу — а такие-то именно люди и сгубили
несчастного Адраста «Умоляющих»66 — теперь выступал человек с умом,
высокой культуры, аристократ, — не просто один из аристократов, но по матери
потомок Клисфена, сын геройски погибшего Клинии и воспитанник, а
может быть, и надежда Перикла. Те черты, которые впоследствии
выяснились в Алкивиаде как основные его — страсть везде быть первым и
деспотизм, — казались, может быть, в начале его карьеры лишь проявлением
буйной, не уходившейся молодости. И вот в словах Фесея — этого
идеального создателя афинской демократии — звучали со сцены Еврипида вовсе
не слова Алкивиада, а лишь высокий нравственный урок для этого
нового государственного деятеля. В сценическом соответствии своем Ал-
кивиад должен был находить образец и мудрого самоограничения.
Сначала Эфра, а потом сама богиня исправляли промахи афинского демагога,
а тот без спора склонялся и перед той и перед другой высокой волей.
Еврипид вкладывал в уста Алкивиада—Фесея и собственную
политическую программу, которая сводилась к тому, что средний класс есть
единственная прочная опора демократии67.
Три класса есть: во-первых, богачи,
Для города от них нет пользы: им бы
Лишь для себя побольше. Но опасны
И бедняки, и чернь, когда свое
С угрозою подъемлет на имущих
Отравленное жало, подговорам
Послушная витий. Лишь средний класс
Для города — опора: он законам
Покорствует и власти.
У трагика не было, как мы знаем, политической прозорливости, но он
был в 420 году уже признанным учителем своего народа, а 60 лет давали
ему на это неотъемлемое право. И если даже в это время Еврипид и не
переживал веры в то, что Алкивиад будет действовать именно в сторону
его общественного идеала, то не видел ли он все же себя обязанным
говорить об этом именно Алкивиаду?
65 Wil. Gr. Trag., I, S. 209.
66 Suppl,, vv. 229-239. В переводе 2-е явление.
67 vv. 238-245.
224

ЭЛЕВСИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
II
Что особенно нас пленяет в театре Еврипида, это его разнообразие. У Ев-
рипида был необычайно живой и гибкий ум. Даже отдельные пьесы его
репертуара никогда не исчерпываются каждая одним каким-нибудь
интересом. А между тем у исследователей есть наклонность забывать об этом
свойстве театра младшего из корифеев. В частности, «Умоляющие»
зачастую сходят у критиков за пьесу политическую. Иногда даже резче, это
для них — лишь тенденциозная пьеса случайной окраски68.
Но кому сам Еврипид интереснее каждого из его произведений, а тем
более отдельных настроений и мыслей, тот откроет и в «Умоляющих»
черты, которые не имеют ничего общего ни с комплиментами Афинам, ни с
планом Алкивиада. Автор «Умоляющих» проявил себя остроумным
критиком Эсхила и очень искусным драматургом. Портреты «Семерых» уже
не те, что в драме старого Елевсинца. Там, в «сцене девизов», нет еще
пафоса закрытых носилок. Это — до схематизма правильно построенная
сцена. Разведчик одного за другим перечисляет семерых поединщиков со
стороны Аргоса, и после каждой характеристики царь фиванский Этеокл со
своей стороны называет поединщика Фив, включая в этот ряд и самого
себя фланговым, как полемарха. К словам Этеокла семь раз примыкает и
лирическая фраза корифея. Таким образом, перед нами как бы ряд из семи
правильных, крайне суженных к вершине треугольников69, построенных
на одной прямой линии. Но эта скудость относится лишь к
архитектоническому моменту сцены. По содержанию и способу выражения Эсхил дал
нечто весьма значительное. Перед нами не только, как в обычном
рассказе вестника, развертывается бывшее, но с ним, этим бывшим, сплетается
и будущее (слова Этеокла), и все это на почве чуткого лиризма.
Кроме того, среди внешних эффектов в изображении девизов на
щитах, угроз и дерзновений, мы имеем и начало характеристики. Амфиарай
и Полиник уже не только грозные призраки, но и люди, даже более — это
личности.
Разведчик
Я назову шестого. Это — муж самый целомудренный, это — твердыня, —
гадатель Амфиарай. Он назначен для Гомолойских ворот. И часто он
осыпает упреками мощного Тидея, мужеубийцу, который вносит в город
смуту, источник всех аргосских зол, Тидея, который будит Эринию; приспеш-
68Th. Bergk.-Hinr., а. а. о., 530 f., 538; Wilamowitz. Gr. Trag., I, S. 209; Fr. Mosimann,
a.a.O., S. 14.
69 Зачеркнуто Анненским: «на основаниях, составляющих одну общую линию». —
В. Г.
8 3ак 4004 9?ς

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ника палачей, — того Тидея, который подбил Адраста и на это зло.
Оборачиваясь в сторону твоего брата, силы-Полиника, и раздельно произнося это
злополучное имя, так говорит он: «О, это — труд, отрадный богам и
назидательный для потомков, врываясь с чужим войском разорять родимый город
и отеческих богов... Чем искупишь кровь матери? Отчизна, покоренная
силою, как ты привяжешь к себе эту отчизну? Я же воистину кровью своей
увлажню эту землю, и вражеская почва засыплет прозорливца! Смерть не
покроет меня позором».
Вот что говорит гадатель, — и он потрясает щитом, на котором нет
никакой эмблемы. Действительно, он вовсе не хочет казаться лучшим, но он
хочет им быть. И мудрые замыслы родятся, как жатва, из глубоко вспаханных
борозд его души. Советую тебе выбрать для него из достойных
противников. Ибо страшен боящийся бога70.
Характеристика эта, особенно же подчеркнутое в ней Эсхилом
«желание не казаться, а быть», произвела, по преданию, сохраненному для нас
Плутархом71, сильную сенсацию среди публики 467 года. Глаза
обратились на Аристида. Как бы то ни было, в обрисовке Амфиарая есть уже и
определенный психологический момент. Но этот момент уже по-новому
проявился в Полинике. «Живописец целых фамилий», Эсхил обрисовал
Полиника не только как лицо, но и как Лабдакида.
В роде Лабдакидов Елевсинец прозревал нечто характерное в
психологическом отношении. И точно, «демон» действовал различно в среде Тан-
талидов, этих, скорей, мечтателей, людей надтреснутой воли, возвратов и
раскаяний (Агамемнон, Орест, Менелай, даже Эгисф), и среди диких
Лабдакидов. Здесь, в роде Эдипа, «демон» действовал открыто, вызывающе;
там, наоборот, тайно, кознями, обманом, из-за угла. Эдип и его семья — это
всегда готовый вызов, это — дикость, необузданность, высокомерное
непокорство, это — смертельная ненависть рядом со страстной любовью, это
самоказнь и нагло-дерзкий поход против собственного города. С другой стороны,
Лабдакиды менее, чем Танталиды, жизнелюбивы: среди них нет ни Менела-
ев, ни Эгисфов. Именно на этом фоне лабдакизма индивидуально очерчен
в «сцене девизов» Полиник. Хотя для Полиника в трагедии «Семерых» и
не нашлось драматических рамок, но он вышел удивительно ярок: со
своим новеньким золотым девизом, тщеславный, нетерпеливый, жадный, злой
и дерзкий, но без Этеоклова мрачного трагизма, почти жовиальный72.
Еврипид в «Умоляющих», как и в «Электре», подверг мифическую
трактовку Эсхила некоторой критике73 :
70 Aesch. Sept., vv. 551-579 (ed. Kirchhoff. 1880).
71 Plut. Aristo р. 3.
72 Aesch. Sept, vv. 559-569, 614-635 (ed. Kirchhoff. 1880).
73 Дальше рукой Кривича вписано: «Вот что говорит Фесей в 7-м явлении». — В. Г.
226

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
Оставлю в стороне
{говорит Фесей)
Смешное любопытство: как враги
В сражении распределялись, чьим
Был именно копьем и кто заколот.
Фантазии! Ну кто, спрошу, видал
Сквозь натиск боевой, где копья тучей
В лицо ему мелькали, как сосед
Его погиб? Расспрашивать об этом
Не собираюсь я, и за ответ
Могли бы вы ручаться, что он точен,
Я все ж бы не поверил. Если враг
Перед тобой, — и важное пропустишь74.
Так как в этих словах речь идет именно о сражении аргосцев под
Фивами и о гибели Семерых, то сопоставление с трагедией Эсхила
навязывается само собой, и нельзя не видеть, что именно «сцена девизов»
подвергается здесь довольно злой критике, пусть у Эсхила дело шло не
о прошлом сражении, а лишь о плане будущего, и художник нисколько
не компрометировался сценой.
Гораздо больше дало, однако, и самому Еврипиду подражание старой
трагедии, т. е. развитие самой эсхиловской темы. Любопытно, что Еври-
пид как бы ищет размежеваться с прототипом. Мы находим у него в речи
Адраста только пять характеристик, и из аргосцев отсутствуют именно
те, которые были особенно разработаны Эсхилом: Амфиарай и Полиник.
Проиграв в строго эпическом моменте, в героичности изображения,
изменяется и самый рисунок: фигуры стали зато гораздо жизненнее, и в них
отразилась историческая действительность. Вот они: Капаней — фигура
не столько дерзкая, как маститая, скромный и великодушный богач в
летах. Затем молодой и бедный, но независимый Этеокл Аргосский, аскет
и целостный патриот Гиппомедон, метэк Парфенопей — застенчивый
красавец — и, наконец, чуждый музам, молчаливый и ярый воин Тидей75.
Попытки найти в этих изображениях современных Еврипиду афинян
покуда были неудачны, хотя отдельные черты сходства, несомненно,
мелькали и в речи Адраста. За ее своеобразным колоритом76, безусловно,
чувствуется что-то пережитое.
Но важнее в речи Адраста другие черты искусства Еврипида.
Интересна гибкость его художественной мысли. Оказывается, что лесть по адресу
7/1 «Умоляющие»: явление 7-е. В тексте: ν. 846 sqq.
75 См. Ivo Bruns. Das literar. Porträt, d. Gnechen. 1896. S. 57 f.
76 Капаней—Никия и Парфенопей—Алкивиад более чем сомнительны. См. P. Giles.
Class. Rev., ν. IV, 1890, p. 25 и P. Decharme, a. a. o., 203.
227

ТЕАТР ЕВРИПИДА
аргосцев была здесь лишь одним из трех моментов концепции. Ярче был
афинский патриотизм, получивший в данном случае особую форму
апофеоза гражданских похорон в Керамике с ее главным эффектом,
надгробной речью. С этой-то именно точки зрения и посмотрел на эпитафий
«Умоляющих» Виламовиц. Для него под аргосскими именами скрывались как
бы типы тех граждан, которым обычно воздавалась в Афинах
общегражданская надгробная хвала. Для него под этими пятью именами вставали
перед амфитеатром знатный и честно служащий демократии богач;
бедняк, который к службе относится как к ремеслу, хотя и щепетильно
честный; суровый помещик, пренебрегающий литературой и искусствами,
виртуоз поединка и, наконец, метэк, которого личные достоинства и широта
афинских взглядов приобщают к кругу полноправных граждан77.
Третий момент речи Адраста может быть назван педагогическим. Ар-
госский царь заключает свою эпитафию так:
(Фесею.)
Мои слова, усвоив, не дивись,
Что умереть отважились такие,
Штурмуя кремль. И чувству чести, царь,
Потребно воспитанье. Если сердце
Ты закалил отвагой, стыд не даст
Тебе бежать. И доблести ведь учат,
Как прочему: как — говорить и слушать
Природа нам познаний не дает, —
До старости зато уроки целы.
Итак, вот первый долг —
(указывает на отроков)
учить детей78.
Во всяком случае, нельзя не подивиться гибкости ума и
разносторонности дарований Еврипида, который сумел задеть столько струн,
имея в своем распоряжении один мотив плача над мертвыми в «Елев-
синиях» Эсхила.
Драма не лишена и проявл<ений> глубокого одушевления и притом
помимо даже своих лирических партий79. Не только патетична, но и край-
77 Wil<amowitz>. Gr. Trag., Ι, 197. Это очень остроумно, как большая часть
построений Виламовица, но едва ли все же правильно полагать центр концепции
Еврипида в конце пьесы, части, очевидно, наиболее тенденциозной.
78 Явление 7-е. В тексте: w. 909-917. На эти слова обратил внимание Th. Bergk,
а. а. о., ΙΠ, S. 536, Α. 221.
79 В них, по определению Бергка: herrscht ein eigenthümlich zarter und inniger Ton
(S. 538). Состав хора не совсем ясен: отдельных матерей искать, конечно, нельзя —
228

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
не эффектна Эвадна над костром Капанея, в ее нарядной брачной одежде
и в припадке дерзкого и высокомерного безумия. Интереснейший
контраст являли две любви — молодая, яркая и прекрасная любовь Эвадны,
которая беззаветно, почти весело идет на мучительнейшую смерть, и
старая у Ифита, почти смешная в своей жалостности и бессильная, которая
жадно цепляется за жизнь. Ничего подобного больше в театре Еврипида
мне, по крайней мере, не известно80.
Но отражение Еврипида в данной пьесе всегда окажется неполным,
если мы не обнаружим в ней ни черточки скептицизма и, я бы сказал даже,
модернизируя выражение, — некоторого надрыва. Ни беззаветной
цельности увлечений, ни идейного единства, ни строго выдержанного стиля
нельзя обнаружить в сущности ни в одной из еврипидовских трагедий.
За драмой установилась репутация «чрезвычайно набожной»81. Но в
последнее время не без основания вносятся в это определение кое-какие
ограничения. Феодикея в устах героя «Умоляющих»82 кажется новым
исследователям довольно-таки поверхностной83. И точно, едва ли в сцене между
Фесеем и Адрастом Еврипид проявил особую искренность набожного
чувства. Вспомните, что афинский царь ставит в упрек аргосцу, что он увел
войско в поход не только без одобрения оракула, но даже против слов Ам-
фиарая84. И тут же оставляет без внимания, что самый корень зла —
принятие Тидея и Полиника в семью — уходит опять-таки никуда более, как в
гадание Аполлона. И вот Фесей готов поставить покорность богам на счет
тому же Адрасту. А Эфра, заступаясь перед сыном за аргосца и умоляющих
матерей, — та уже и вовсе не касается религиозной стороны вопроса: для
нее вся суть его лишь в том, что фиванцы нарушили эллинскую правду85.
Впрочем, все эти соображения в сущности не особенно и важны.
Еврипид 420 года мог бы и выдержать топ своей правоверности, а все же
едва ли хоть один из его современных исследователей согласился при-
это просто матери убитых аргосцев, как отлично объяснил Виламовиц (а. а. о., S. 211).
Относительно числа, ввиду соображений театральных, сомнительно мнение Бергка
(а. а. о., S. 538, А. 227) о том, что число служанок вдвое превышало число матерей.
80 Т. к. о «Протесилае» допустимы только гадания (см. мою трагедию «Лаодамия»).
81 Так, у Бергка: а. а. о., S. 537: Nirgends findet sich eine Spur von Polemik gegen
Orakel, von Spott und Hohn über religiöse Dinge, sondern mit unverkennbarer
Absichtlichkeit leiht der Dichter namentlich dem Theseus einen frommen, gläubigen Sinn.
82 SuppL, vv. 195-218. В переводе см. 2-е явление.
83 W. Nestle, а. а. о., S. 65: Dass wir hier eine regelrechte, mit allem Bewusstsein
ausgeführte. Theodicee vor uns haben, wird niemand bestreiten, aber ebensowenig dass
dieselbe im höchsten Grade oberflächlich ist.
M SuppL, v. 155 sqq.
85 v. 311. Сближение этих мест у Нестле: а. а. о., S. 65.
229

ТЕАТР ЕВРИПИАА
знать за ним вместо возврата к набожности что-нибудь, кроме
тенденциозной выдержанности и самообладания86.
Важнее отметить по данному поводу, какой сложной
интеллектуальной работой, даже в деталях, являлось для Еврипида писание драмы.
Вспомним содержание слов Фесея, в которых трагик излагает свою
точку зрения на нравственное оправдание мира:
Пришлось и мне подобную твоей
Когда-то речь держать, я помню, в споре:
Противник мой стоял на том, что зла
Гораздо больше, чем добра. С обратным
Я положеньем выступил, — старался
Я утвердить за благом перевес.
Иначе б мир как уцелел доселе?
Хвала тому бессмертному, который,
Над дикостью звериной нас подъяв,
Дал разум нам божественный, вещанья
Дал языку и голос окрылил
Осмысленною речью. Меж богов
Хвала тому, кто в пищу нам плоды
Определил, небесною росою
Взращая семена и нёбо нам
Сухое орошая, кто зимою
Дает нам одеянье, кто моря
Нас научил переплывать, чужие
Выменивать товары. А когда
Загадка нас смущает, так гадатель
Является на помощь и полёт
Толкует нам пернатых иль огня
Пророческие знаки...87
И отсюда в словах Фесея развивается уже целый обвинительный акт
против Адраста, довольно неуместный, конечно, как и самая феодикея,
потому что Адраст не спорящая сторона, он пришел просить помощи, и
только88.
Но оставим в стороне драматургические недочеты пьесы. Их
немало. Возьмем то, что ценно, — мысли. Тезис оптимизма, за поддержку
которого так горячо берется здесь Еврипид, направлен был против Проди-
86 Бергк очень тонко замечает в связи с этим: Um zu zeigen, dass er der Belehrung
nicht unzugänglich sei, beobachtet Euripides hier eine ganz ungewohnte Mässigung
(a. a. o., S. 537).
87 В тексте: ν. 195 sqq.
88 vv. 253-256.
230

ЭЛЕ ВС И НС КАЯ ТРАГЕДИЯ
ка89. От этого Кеосского софиста нам сохранилось, между прочим, — в
изложении — развитие следующего положения: «Есть ли такое занятие или
такое искусство, на которое бы человек, избравший его себе, не сердился,
жалуясь при этом и на свое положение?» Продик вспоминает о
ремесленниках и рабочих, которые дневным и ночным трудом еле снискивают
себе пропитание; потом о моряках, существование которых колеблется
между жизнью и смертью; о земледелии, которое кажется с первого
взгляда таким приятным; и наконец, — отметив перерыв — о столь почтенном
πολυτιμητοζ участии в государственном деле πολιτεία. Отрывок
заканчивается патетическим вопрошением Аксиоха: скажи, а где мертвый
Мильтиад, Фемистокл, Эфиальт и где вчерашние десять стратегов?90
Нестле91 превосходно сопоставил слова Фесея о «промышлении
богов» с подобными же в одном из лирических номеров Софокловой
«Антигоны»92. Софокл говорит, однако, главным образом (как отмечает это
тот же исследователь) о власти человека над природой, а Еврипид, да
еще двадцатью годами позже, о помощи богов, т. е. абсолютном
преобладании в мире блага над умом. Это бросало бы, пожалуй, тень на качество
самой мысли Еврипида, если бы кому-нибудь удалось доказать, что в
феодикее афинского царя мы имеем дело с чем-нибудь похожим на
успокоение, на окончательный вывод, на credo. Ничего подобного нет.
Перед нами, по обыкновению, лишь одна из тех мыслей, на которых, может
быть, и хотела бы, но все же не дает себе успокоиться душа Еврипида.
Вот что далее говорит тот же Фесей, уже в защиту Адраста, обращаясь к
фиванскому герольду93:
Поймите ж вы, слепые,
Бессилие людей. Не на борьбу ль
Похожа жизнь? Сегодня — я, ты завтра
Иль послезавтра сверху. Божеству,
89 В псевдоплатоновском диалоге «Аксиох» (Ах. 368. а. 7. — В. Г.) 5 Fr. Guil. Aug.
Mullachius. Fragm. philos, graec, ν. II, p. 139: ποιαν δέ τις έλομένος έπιτήδευσιν ή
τέχνην ου μέμψεται και τοις παροϋσι χαλεπανεΐ.
90 Еще г. Велькер связывал феодикею «Умоляющих» с тезисом Продика (Kl. Sehr.,
II, S. 393 ff.). Дальнейшие ссылки у W. Nestle, а. а. о., S. 66 и А. 42: S. 424, с совершенно
верными возражениями против быстроты заключений о Продике как «первом
пессимисте», которые мы находим в книге Th. Gomperz. Gr. Denker, I, S. 344. Ср. также
W. Nestle, а. а. о., S. 68 ff. — предположения о том, что могло служить Еврипиду
источником его феодикеи, если богословский трактат Продика в 420 году не был еще
напечатан.
91 а. а. о., S. 66.
92 ν. 334 sqq.
93 В переводе 4-е явление. В тексте ν. 549 sqq.
231

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Тому всегда раздолье9*. Плохо людям —
Они с дарами к богу: выручай!
А в счастии его возносят имя,
Чтоб сохранил удачу им и ветра
Не изменил попутного. А кто,
Уразумев, что это — так, обиды
Ничтожные переноси с терпеньем
И бойся на страну свою навлечь
Несчастие, нарушив справедливость.
Если сопоставить феодикею и эти слова, то моральная сущность слов
Фесея и мысли самого Еврипида о нравственном оправдании жизни —
осветятся иначе. Еврипид лишь дополнял и развивал свою мысль. Вот,
по-моему, ее суть: зла в жизни столько же, как и блага. Но различное
место отведено им в мире. Благо есть принцип миротворения, поскольку
оно касается человеческой жизни; что жизнь есть — в этом главное
благо; и пока создается мир, бог является добрым и серьезным мастером, но
существование отдельного человека, которое в обиход<ной> жизни для
нас и есть все, является лишь игрой бога, подобного в этом случае
ребенку95, — и в этом зло. Так стирается для меня, под углом зрения Еврипида,
то, что кажется объективно лишь противоречием96. И если видеть в Фе-
сее философа, то первые слова его на сцене хорошо оттеняют горькую
правду вторых. Между тем и другим положением, как их объединяющее,
Еврипид дал нам и третье. «Человек должен быть скромен и терпелив»97:
к этому равно обязывает его и то, что жизнь есть, несмотря ни на что,
благо, и притом единственное, — и то, что и счастье и несчастье человека
зависит от божества, которое не знает ни счастья, ни несчастья, а лишь
отдых после творения, божественную игру Гераклита.
Может быть, и точно, какие-нибудь временные соображения
заставляли Еврипида казаться более умеренным и при написании
«Умоляющих», но был он и в этой пьесе, как всегда, лишь глубоким, тревожным
мыслителем, и душа его вечно металась от безнадежного сомнения к
восторгу перед одним призраком мировой гармонии.
94 τρυφα δ' о δαίμων.
95 Нестле хочет видеть здесь влияние Гераклита и приводит 79-й отрывок его, где
Век есть ребенок, играющий в дощечки; ребенок — это «царь», в связи со словами
Фесея τρυφα δ' о δαίμων. Вопрос о влиянии Гераклита очень сложен и не подлежит
здесь дальнейшему обсуждению.
9G Это последнее предложение зачеркнуто синими чернилами, но не рукой Ан-
ненского. — В. Г.
97 SuppL, ν. 216 sqq., 249; ν. 556.

Приложение Ι
«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ»
ЭСХИЛА

Из «Лекций по античной литературе» И. Ф. Анненского, читанных
на Высших женских историко-литературных курсах Н. Л. Раева
1908/1909 год
(гектографическое издание)
По возвращении из Сицилии после постановки «Персов», Эсхил
поставил на афинскую сцену свою фиванскую тетралогию, из которой мы
имеем лишь третью драму. Название ее выписано выше. Итак, мы можем
судить о трилогическом составе эсхиловских произведений не только
по сохранившейся до нашего времени цельной трилогии «Орестея», но
и по тому, что случайность сберегла нам первую, вторую и третью
драму трех разных трилогий. Первая драма фиванской тетралогии
называлась «Лаий», вторая — «Эдип», третья — «Семеро», и наконец, сатиры
разыгрывали «Сфинкса»: сатировская драма, по-видимому, примыкала
к первой драме, так же, как мы увидим это далее, было и в «Орестее»,
притом связанная со всей трилогией лишь на почве мифа, а не
драматическими условиями развития сюжета. В первой трагедии разыгрывалась
история Эдипа до его преступления, во второй изображалось раскрытие
самого преступления (женитьбы на матери и убийства отца, которое
предшествовало этой женитьбе), затем Эдип ослеплял себя и проклинал
сыновей. Трагедия, которой мы сейчас занимаемся, примыкала как раз к
последнему эпизоду. Ужас ее был непосредственным следствием
отцовских проклятий.
О способе трактовки Эдипова мифа у Эсхила мы можем только
гадать. Едва ли древность, которая знала обоих Эдипов: и софокловского,
и созданного Эсхилом, не более ценила разработку младшего трагика.
Выше я уже поминал о том, какой новый ужас в Эдиповом мифе
принадлежит творчеству — и даже глубже — замыслу Эсхила. Но обрисован ли
был у этого трагика Эдип так же тонко и индивидуально, как у автора
трех трагедий из легенды Лабдакидов (Софокла), сказать наверное мы
не можем. Сомнительно, если судить по тому, как обрисованы в
«Семерых» другие Лабдакиды.
Трагедия «Семеро» была для древних «драмой, полной Арея»
(Аристофан), но для нас это — главным образом трагедия Лабдакизма. Именно
в ней Эсхил показал несравненное искусство запечатлять «фамильные
черты», чертить индивидуальные силуэты на фоне семейной общности,
фамильного типа. Но об этом ниже. Рассмотрим сначала содержание
самой драмы в связи с отрывками (см. приложение к этому разбору).
«Семеро» есть драма лишь наполовину лирическая. Но диалог все
же занимает в ней преобладающее значение. С обычным мастерством
235

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Эсхил и здесь дает не только колоритный, художественно
замышленный хор, но и хор, так сказать, индивидуальный, как один из
персонажей трагедии. Затем лиризм «Семерых» отмечен одною очень
интересной чертой, которая не повторяется в других сохранившихся пьесах его
репертуара.
Из первой лирической сцены вы знакомитесь с тем, что происходит за
пределами театра (см. приложение I). Женский хор выбран и не без
тонкого художественного расчета: во-первых, женщины своей
восприимчивостью, нежностью и беззащитностью лучше могут передать ужас осады,
во-вторых, к Этеоклу возникает превосходный контраст. Какой
получается фон для этого чисто мужского характера! Пафос женского хора
«Семерых», впрочем, был и помимо концепции Эсхила, разработан
лирической поэтессою Коринною.
Пьеса открывалась речью Этеокла к гражданам. Царь призывал их
мужественно отразить предстоящее нападение. Вестник (разведчик)
передавал известие, что штурм готовится со всех сторон и что речь у врагов
идет уже о распределении ворот. Этот человек, между прочим, сообщал
и ставшую впоследствии классической во французской поэзии клятву
аргосцев, когда, заключая страшный союз, они опускали руки в черную
кровь жертвы, налитую в каску. После молитвы (см. приложение I) царь
удаляется. Сцена наполняется отражениями ужаса. Осада лирически
переносится в орхестру (см. приложение I дальше). Возвращается Этеокл,
и происходит столкновение с хором.
Вот слова, с которыми Этеокл обращается к хору фиванских девушек:
Скажите мне, о невыносимые твари, ненавистные для всякого, кто
рассуждает: неужто с воплями и криками припадать к кумирам богов,
защитников города, это лучшее, что можно сделать для города и осажденных? О, пусть
боги избавят меня от необходимости, в счастьи ли или в несчастьи, жить
бок о бок с женщинами. Улыбнись им жребий, они несносно дерзки, но едва
только охватит их ужас, зло, благодаря им, становится еще сильнее и для
города, и для дома. Вот и теперь ваша смута, ваше бесполезное перебегание
с места на место вселило между граждан трусливое отчаяние и придало силы
врагу. И что же выходит? Мы раздираем друг друга. Вот что значит жить
около женщины. Слушайте же вы: если кто-нибудь ослушается меня,
мужчина ли, женщина ль, — тот осужден, и его побьют камнями. Мужчины, ваше
дело смотреть, чтобы ни одна женщина не мешалась в то, что будет
твориться за оградой стен. Если ее запереть, она не опасна. (Кхору.) Ты слышала,
или я говорил глухой?
И далее на замечание хора, что богам нельзя не молиться, потому что
их сила выше всего:
236

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
Дело мужей закалывать жертвы и приносить их богам, когда подходит враг,
а ваше дело только молчать и не переступать за порог ваших домов.
Хор несколько изменяет настроение, но все же в девушках и после
нападок царя чувствуется более спокойной резигнации, чем
мужественной уверенности и отваги.
Вслед за лирическим антрактом Этеокл, а за ним и разведчик, опять
на сцене. Разведчик передает распределение врагов: он описывает их
оружие и девизы на их щитах, фиванский царь против каждого героя
намечает одного и из своей среды. Это так называемая «сцена девизов».
Как в лирике Эсхилу удалось дать для этой пьесы драматическое
движение, и подобно тому, как лирика, благодаря испуганным женщинам
хора, переносила нас в поле, далеко за стены Кадмеи, в лагерь аргосцев,
осаждавших город, так, в свою очередь, и эпос «Семерых» в этой сцене
чрезвычайно Эсхилом драматизуется. Вы можете видеть из самой
сцены (приложение II), которую я перевел для вас целиком, что она
построена еще с чисто математической правильностью: семь
треугольников следуют один за другим — такова общая схема сцены. И уже один
этот прием: делить эпическую часть пьесы между двумя и всякую пару
делений сопровождать к ней приспособленною лирическою фразою —
представляется счастливою находкою драматурга и как бы новой силой,
которую он открывал и показывал своему амфитеатру. Кроме того, если
лирика давала в «Семерых» слушателям возможность переживать
внешнее и для них невидное, то, чего орхестра показать им не могла, то в
эпической сцене девизов слушатели переживали заранее будущее. Но и
этого мало. В художественном творчестве «Семеро» открывают «сценой
девизов» новый жанр — портрет, характеристику. Внимательно
прочитав слова разведчика, вы найдете, что, если в первых пяти героях
внешний момент совершенно определенно перевешивает внутренний, лишая
его, так сказать, индивидуального характера, то в двух последних из семи
фиванских врагов есть уже начало настоящего портрета: Амфиарай и
Полиник не только внешние, общегероические силуэты: это внутренне
мотивированные личности.
В конце сцены пафос доходит до своей вершины, когда Этеокл
говорит, что против брата Полиника выступит лично он. Исчерпанность
содержания «сцены девизов» и категоричность Этеокла исключают из
дальнейшего хода драмы длинный рассказ вестника о том, что
действительно далее случилось за сценой. Вестнику не приходилось быть
красноречивым. Пали поединщики, пали и оба сына Эдиповы — Этеокл и
Полиник, жертвы отцовского проклятия и своей фатальной злобы. На
сцену приносят трупы павших, и безусловная трагедия заканчивается
237

ТЕАТР ЕВРИПИДА
на сцене плача. Но у драмы есть и другой финал. Может быть, он,
впрочем, не принадлежит Эсхилу, а написан уже после «Антигоны»
Софокла—в 30-х годах, сыном Эсхила, Евфорионом. Вот этот смущавший
стольких исход трагедии. Герольд от имени Креонта объявляет, что труп
Этеокла должен быть похоронен с царскими почестями, а труп Поли-
ника, как предателя и изменника городу и отеческим богам, назначено
тем же приказом бросить на растерзание собакам. Тогда сестры —
Антигона и Йемена — плача, разделяются. Антигона объявляет, что она не
послушается приказа, и отходит к носилкам Полиника, а Йемена
следует за Этеоклом. Разделяется и хор. Мнение о подложности или,
может быть, неточности приписывания Эсхилу конца трагедии «Семеро»
было с большой определенностью высказано еще Теодором Бергком.
Но в последние годы выясняются основания, по которым вопрос о
непринадлежности «сцены сестер» великому трагику не может быть
решен столь бесповоротно и категорично, как делалось это до сих пор.
Противоречит влиянию Софокла самая характеристика Антигоны в
драме «Семеро». Антигона Эсхила вовсе не та, полная любви и
фантастическая натура, которую обессмертил Софокл (см. приложение III).
Это девушка необузданная, это прежде всего человек высокомерного
вызова и независимости от окружающих: не узы любви, не
таинственная связь с мертвым создает облик этой, по-моему, поистине гениально
задуманной и уже по одному этому — первой Антигоны: ей досадно
препятствие, запрещение; ей противна грозящая опасность — вот в чем
исходный пункт ее проблескивающего трагизма.
Я говорил вам уже о фамильной физиономии Лабдакидов, которая
составляет, по-моему, истинное творчество Эсхилова гения в трагедии
«Семеро».
В роде Лабдакидов Эсхил прозрел нечто характерное в
психологическом отношении. И точно, демон действовал различно — в среде Тантали-
дов, этих, скорей, мечтателей, людей надтреснутой воли и раскаяния
(Агамемнон, Орест, даже Эгисф), и среди диких Лабдакидов. Здесь, в роде
Эдипа, он действовал открыто, вызывающе; там, наоборот, тайно,
кознями, обманом из-за угла. Эдип и его семья — это вечная готовность к
вызову, дикость, необузданность, высокомерное непокорство, смертельная
ненависть, самоказнь, нагло-дерзкий поход против собственного города.
С другой стороны, Лабдакиды менее, чем Танталиды, жизнелюбцы;
среди них нет ни Менелаев, ни Эгисфов.
На фоне Лабдакизма вырисовывается мужественный Этеокл, этот
настоящий цвет Лабдакидов. Своенравная дикость окрашивает в нем не
только любовь к отчизне, но и религиозное чувство. А на почве
сумятицы осажденных Фив, среди ужасов, где еще живет проклятие Эдипа, в
238

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
заколдованном кругу Л абдакизма, из которого смерть есть единственный
выход, дикость Этеокла получала собый трагический оттенок. В суровой
отваге Этеокла нет ничего окрыляющего. Он осужден проклятием, и
исход поединка, куда он идет без всякой надежды на победу, с
презрительным самоотречением и высокомерной покорностью судьбе — не имеет
себе подобного в типах трагических столкновений.
Трагический Лабдакизм Этеокла особенно характерен в его
религиозности. Для Этеокла нет доброго и злого как таковых, нет счастливого и
несчастного, а есть только полезное и вредное, терпимое и несносное.
Злоба полезна для города. Женщины вредны, потому что они вносят
смятение и разнеживают, уменьшают силу сопротивления. Богам даже
мольбы женщин неугодны, потому что они бесполезны — там только вопли и
нестройные взывания.
Индивидуально очерчен и другой Л абдакид, Полиник. Для него
драматической рамки, однако, не нашлось, хотя едва ли характеристика вышла
от этого менее отчетливой. Полиник рисуется в сцене девизов трижды:
во-первых, в словах Амфиарая у разведчика (приложение II, 6);
во-вторых, в словах того же разведчика (7); наконец, в-третьих, в речи самого
Этеокла. Со своим новеньким золотым девизом, тщеславный,
нетерпеливый, жадный, злой и дерзкий, но без Этеоклова мрачного трагизма —
таков Полиник, тоже типический Лабдакид. Я говорил уже об Антигоне.
Было бы несправедливо, однако, отделять «психологию Лабдакизма»
от исторического момента, который в нем ближайшим образом
проявился. Трилогия была поставлена всего через 13 лет после Саламина. И
теперь на большом расстоянии поэт мог пережить отраженно уже не
философски обоснованный пафос побежденных и религиозно-просветленную
славу победителей, а весь ужас и все отчаяние, на почве которых выросли
гениальное высокомерие и дерзкий вызов Фемистокла. Сожженные
Афины, нет ли здесь аналогии с осужденной жизнью Этеокла? Но история не
остановилась на Саламине. Фемистокл и Пасаний, перешедшие на
сторону Саламинского врага: разве это тоже не Лабдакид, но уже другой —
Полиник, который дерзко ведет дружины на родную Кадмею? Осада вышла
бы, однако, неполной в патетическом представлении грека, если бы в ней
были только бойцы, пусть даже осужденные и трагические. Нужен был
пассивный, чуткий, нежный элемент в этом ужасе. Женский хор в
«Семерых» имеет поэтому особую, совершенно исключительную прелесть и
выразительность. Если вы сопоставите мысленно три женских хора Эсхила,
как три ступени женского начала, то у вас получится интересная градация.
В «Умоляющих» мы видели чуткую смену настроений, но это был
лишь пафос тяжко оскорбленных женщин, и внимательный глаз мог
различить в мелосах назревающее преступление, сеющую месть.
239

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Ступенью выше стоят сострадающие Океаниды — чуткость к чужой
муке, обиде; уже чуждая угрозы, но все еще таящая зерно активности.
На высшей же ступени пассивности мы находим чуткость фиванского
хора: чуткость страдания, а не сострадания, чуткость только
воспринимающую, чуткость как таковую. Хор «Семерых» есть при этом, конечно,
и наиболее человеческий из трех женских хоров. Без этой
непосредственной пылкой жажды жизни, без страха перед смертью и мукой, и именно
собственной, а ничьей другой, без томительно-робкого припадания к
алтарям — словом, без всего этого пассивного момента ужаса, были бы
только грубы и одноцветны, а может быть, даже и вовсе ненужны, мало того —
бессмысленны — и жестокость, и религиозная рассудочность, и отвага, и
суровое мужество мужчин.
«Семеро» оставили яркий след в дальнейшей литературе. Я приведу
вам (см. приложение IV), однако, лишь отражение сцены девизов в
трагической фантазии младшего из великой триады — Еврипида; хотя у
этого же поэта влияние Эсхила отразилось и в одной из последних пьес его
репертуара, поставленной лет этак через 60 после фиванской трилогии,
«Финикиянки» (есть мой перевод). Вы видите, как патетически, но уже
далеко не в сторону Арея, развил Еврипид трагизм «Семерых». Уже не
владея божественной формой Эсхиловой сцены девизов, младший
трагик оказался зато несравненно более искусным и тонким техником
портрета (речь идет об «Умоляющих» Еврипида. — В. Г.). Кисть у него была
тоньше, а лица вышли живее. А все же и трагическая фигура еврипидов-
ского Капанея, вокруг которой у этого поэта развивался совсем новый
пафос, могла выйти только из той гигантской, еще полустихийной,
чудовищной фигуры, которая впервые приснилась Эсхилу.
Я не могу не указать вам и позднейшего отражения Капанея в XVI
песне Дантова «Ада». Данте не читал Эсхила, но он гениально почувствовал
его пафос сквозь громоздкость латинских подражаний (приложение V).

ПРИЛОЖЕНИЯ
К «СЕМЕРЫМ ПРОТИВ ФИВ»
I
Молитва Этеокла
(в прологе)
О Зевс, о Земля, вы, градодержцы боги,
О проклятие, о всемощная Эриния отца,
Не дайте вырвать с корнем, сгубить
И развеять город, где льется звучность
Эллады, где в домах молятся люди.
На свободную землю, на Кадмов город
Не налагайте рабского ярма,
Станьте нашей силой.
Я думаю, что это — общее дело.
Город, когда он благополучен,
Не забывает и богов.
Этеокл уходит, является хор.
1.
(Заметьте разрозненность представлений.)
[Предводительница хора]
Кричу — страшны скорби великие,
Войско спустили — лагерь покинут.
Течет изобильный люд — конный — быстро и вперед,
Эфирный прах, появившись, меня убеждает —
Вестник бессловный — ясный и верный.
2.
Топот — сандали скрипят по земле —
Крики летят, и отзывается поле,
Как необорный поток с горы.
3.
Ио! Ио! боги, богини. Этот, что падает,
ужас возьмите!
241

ТЕАТР ЕВРИПИАА
4.
Вой перелился высоко чрез стены.
Га — там — белощитный
Двинулся люд — готовый
Целиться прямо на наш город.
5.
Но кто же спасет? Кто же отразит их от нас?
Кто из богов или из богинь?
6.
Чей из богов истукан, припав, обовью?
7.
Ио! блаженные, вы, благоседные!
Час наступил...
Обнять ваши подножья.
Что же медлим стонообильные мы?
8.
Слышите вы? Или не слышите
Стуки щитов? Если не ныне, когда же
Венцов и вуалей моленья сольем мы?
9.
Стук тот я вижу, вот он,
Копье не одно...
Что совершить? Предашь ли,
Древнерожденный Арей, землю свою?
10.
О златошлемый, о демон, о призри же, призри на город,
Который ты так когда-то любил!
СТРОФА I
11.
Боги, градодержавцы земли!
Все, все к нам идите!
О, призрите дев молитвенный стан
Под игом рабыни.
242

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
12.
Бушует вокруг целое море,
Всё гривы на шлемах — Арей,
Воздвигся Арей...
* * *
1.
Но ты, о Зевс, Зевс-отец, о всесовершитель,
Отрази этот вражий захват.
2.
Аргосцы Кадма твердыню
Кольцом охватили. О! страшны доспехи Арея!
В конскую челюсть продета,
Кровью брызжет узда...
3.
Семеро ярых — отличных
Копьями блещут. К семи воротам
Жребий поставил мужей.
АНТИСТРОФА I
4.
Ты ж, о Дивородная дочь — с боелюбивым челом,
Заступницей будь... Паллада.
И ты, о конный, о морей промыслитель,
Царь с орудием рыбоглушащим,
О, Посейдон.
С нас ужасов узы, с нас узы сойми.
5.
И ты, Арей, увы, о увы! — по Кадму названный,
Город спаси нам — явной заботой.
6.
Киприда, а ты?., рода праматерь!
Вызволи нас!., от тебя, из крови твоей
Жизни и в нас. Молим тебя, Киприда,
Кличем, к тебе приближаясь, о слава богов.
243

ТЕАТР ЕВРИПИДА
7.
И ты — царь волчиный — Ликей!
Стань разореньем волчиным и стоном врагов.
Дева, Латои рожденье, ты, Артемида
Милая, — лук натяни хорошенько!
СТРОФА II
8.
О о о о
Я колесниц вокруг слышу движенье.
Гера... владычица...
Оси кричат у них, тяжко осям.
9.
О Артемида, подруга... ой, ой!
Воздух щетинится, копья беснуются...
Что с нашим городом? что это станется?
Путь-то куда склонить, путь-то наш бы куда?
АНТИСТРОФА II
10.
Ой, ой... Камни, камни летят на нас,
Камни на башни к нам.
И.
Друг-Аполлон,
Шум щитов, медью обитых,
В самых воротах шум.
12.
Сам громовержец, сам
боя священный зов подал... Онка, владычица,
Ты, блаженная, за семивратный наш
Город заступница, стань же, царица,
Место спаси нам, место священное!
244

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
II
CUEHA ДЕВИЗОВ
<из эписодия второгс»
Герольд
Уже Тидей дрожит от ярости в воротах Прэта: гадатель не позволяет
переходить Йемен, потому что неблагоприятны знаки. И Тидей яростен —
он алчет боя. Тидей испускает крик и поносит гадателя, говоря, что он
трусливо бежит смерти и боя. И от крика сотрясаются густые гребни на
его каске, и медные бубенцы, свисая с его щита, звенят ужасом. Эмблема
щита его надменна: это небо, сияющее звездами, — а среди них луна,
яркая и полная, царица звезд, глаз ночи, и она вся из лучей. Ярый, кичась
великолепием доспехов, оглашает он кликом речной берег и алчет боя,
точно жеребец, который, храпя, закусывает удила и рвется навстречу
призывной трубе.
Кого поставишь ты против Тидея? Кто будет защищать Прэтовы
ворота, когда рухнет преграда? Кто сдержит Тидея?
Этеокл
Бояться украшений на войне? Нет, эмблемы не ранят, ни гребням, ни
трубе не дано ужалить, это копье кусается. Та ночь, которая
отчеканилась на щите, поблескивая светилами неба, о! то безумие, может быть,
коварный знак для этого человека.
Когда ночь опустится на его глаза после смертельного удара, для
надменного обладателя эмблемы чеканная ночь получит другой, уже
настоящий смысл, она предвещает роковой предел его высокомерию. Защищать
ворота — я поставлю против Тидея славного сына Астакова.
Благородный, он чтит престол Эсхина и ненавидит надменные речи.
Нет у него досуга для того, что позорно, но не привык он и к
малодушию.
Корень его идет от тех древне-засеянных, кого пощадил Арей, — он
туземец между туземцами — этот Меланипп.
Кости в руках Арея решат исход битвы. Но Правда одной с ним крови
поможет ему отклонить копье от той, которая его выносила.
Хор
Пусть боги дадут счастье моей стороне. Он прав, вставая на защиту
города. Но я трепещу увидеть кровеносный жребий над погибшими
друзьями.
245

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Разведчик
Этому да пошлют боги благополучие по словам твоим!
Но во вратах Электры жребий поставил Капанея. Этот другой —
гигант. Он выше первого, и это уже не человеческая надменность.
Страшно грозит он богиням, но да не свершит судьба по его угрозам!
Он говорит, что разрушит город, хочет ли бог, или нет на это его воли.
Перун — упади на землю — и тот не остановит его.
Молнии и грозовые удары он приравнял жарким лучам полудня.
Его эмблема человек без доспеха и огненосец, в руке его пылает
факел, а золото литер так и кричит «сожгу город».
Пошли бойца против него, но кто выстоит против этого? Кто, не
дрогнув, выдержит эту дерзкую гордыню?
Этеокл
В ней есть для нас выгоды. Между мужей язык есть истинный
обличитель суетных мыслей. Звучат угрозы Капанея, а сам Капаней готов их
выполнить. Оскорбляя богов и напрасной радостью утомляя уста свои,
он, смертный, шлет к небу волны своих поношений.
И я верю, что огненосец Перун придет к нему с судом, но уже не тот,
который похож на полуденные лучи солнца.
Муж, которого я поставлю против Капанея, это сила Полифонта; он
скуп на слова, но это — пылкий дух, и это твердыня. С ним заступница
Артемида, с ним и другие боги. Говори, кто еще в каких воротах.
Хор
Сгибни величавый угрозами!
Да настигнет его молнийная стрела прежде, чем прянет в мой дом, и
пока бурное копье еще не выпугнуло нас из девичьих теремов.
Разведчик
Теперь о следующем. Этеоклу выпал третий жребий из опрокинутой,
медью блистающей каски, а вести отряд ему к Неистэйским вратам.
Кружит кобылиц он, опеняя удила, так и рвутся они насесть на
ворота. И диким свистом вырывается их дыхание.
Не беден и девиз щита его.
Гоплит приладил сходни к бражьей твердыне — он горит желанием
рушить, и в сложении букв слышен его крик, что и Арей не сбросит его с
башен.
И на этого мужа пошли надежную силу: от города надо удалить и это
грозное ярмо.
246

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
Этеокл
О, туда идет человек, я в нем уверен, его гордость — это его руки, Ме-
гарей, семя Креонтово, из рода Спартов.
Этот, выехав за врата, не отпрянет перед свистящим дыханием
кобылиц. Он или будет убит и трофеем падет на вскормившую его землю,
или захватив обоих, и Этеокла, и город на щите с ними, доспехом украсит
отчую сень.
Давай другого и не бойся все рассказать.
Хор
Этому мужу благого свершения!
Он заступник чертогов моих — а тем неудачи!
Как в безумьи, уста их кичливое мечут на город, так гневный да узрит
Кронид и помыслит о мщеньи!
Разведчик
Четвертому достались ворота Онки Афины. С воем встает очертание
Гиппомедонта, оттиск огромный. Я задрожал, увидав, как он заставляет
кружиться чудовищный щит свой. Да, я задрожал. Не какой-нибудь
мастер изготовил украшенье щита: там Тифон, сквозь пламени полные уста,
выдыхал черную копоть, гибкую сестру огня. А впадину пустого щита,
свившись, облегали узлы из змей. И взывает воин, ярости полный, Арея,
и хмель боя объемлет его, как фияду, а ужас расчищает перед ним путь.
Да, страшно столкнуться с таким бойцом. И страх и смятенье перед ним
толкутся в воротах.
Этеокл
Прежде всего, ты, Онка Паллада, что в Нижнем городе, у самых ворот.
Ей, Палладе, ненавистна дерзость этого солдата. И это она отгонит
ужасного змея от детенышей. Гипербий, смелый сын Энона, вот кого выбрал
я ему в поединщики. И ему не терпится узнать, что-то выйдет из этой
встречи. Не пристал упрек ни к стану его, ни к смелости, ни к доспехам.
Борцы столкнутся, как боги на их щитах. Там Тифон, изрыгающий
пламя. А здесь отец Зевс — во весь рост на щите Гипербиевом, и в руке у него
пылает стрела. А кто видел Зевса побежденным? Дружба демонов
раздвоилась, как видишь.
Мы с победителями, они с пораженными, если верно, конечно, что Зевс
одолел Тифона. Такова будет судьба двух враждебных бойцов. И Зевс,
образ которого на нашем щите, спасет Гипербия.
247

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Хор
Я верю, что тот, у кого на щите образ подземного демона, врага,
ненавистного Зевсу, лик, всем живым ненавистный и богам, чьи дни
бесконечны, — тот перед нашими воротами будет лежать ниц мертвым.
Разведчик
Но пятый — в пятых воротах у Амфионова гроба. Копьем он
клянется, сжимая копье, а оно ему священнее бога и милее глазам его — также
клянется, что он разорит город Кадменионов, хотя бы против Зевса. Он
от дочери гор, это — изукрашенный прелестью отпрыск, мальчик и уже
муж; и ярый голос рассекает воздух между его ланит, но нежный пух,
оттеняя плод сочной юности, едва зацветает на них. А дух его ярен, и
свирепо глядит он, и от дев у него лишь созвучье им<ени>.
Не без угрозы надвигается он на ворота. На медном щите, выпуклой
защите его тела, прибит гвоздями сфинкс, этот хищник, чеканный и
яркий. И под собою чудовище держит человека, кадмейца — «бей, и ты
будешь бить своего».
Он пришел не для того, чтобы уклониться от боя, не для того делал
он дальний путь, чтобы вернуться обесчещенным. Парфеионэй Арка-
дийский.
Этот воин был принят аргосцами, и теперь его угрозы Фивам — это
отплата аргосцам за их попечения. Но да не дадут боги этим угрозам
исполниться.
Этеокл
Да, если бы боги исполняли нечестивые угрозы по замыслам наших
врагов, о, тогда, конечно, от наших стен не осталось бы и глубоких их
камней. Но этому, ты говоришь он из Аркадии, я дам в единоборцы
человека, который не привык хвалиться. Рука его видит, однако, что ей надо
делать. Это Актор — Гипербиев брат.
Он не допустит нечестию без боя вторгнуться в наши стены. И щит,
украшенный свирепым зверем, самым ненавистным из всех уродов, сюда
не протиснется, о нет!
Образ этот обличит самого щитоносца — град ударов достанется на
его долю, но у подножия наших стен, и богу в уши мои вещие слова!
Хор
Крики теснятся в моем сердце, волосы поднимаются на голове моей
от угроз, которые изрыгаются этими нечестивцами. О боги, скройте их
глубоко в эти черные недра!
248

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
Разведчик
Я назову шестого. Это муж самый целомудренный, это твердыня —
гадатель Амфиарай. Он назначен для Гимолойских ворот. И часто он
осыпает упреками мощного Тидея мужеубийцу, который вносит смуту в свой
город, источник всех зол для Аргоса, Тидея, который будит Эринию,
приспешника палачей, того Тидея, который присоветовал Адрасту это зло.
Оборачиваясь в сторону твоего брата, силы Полиника, и разделяя его
злополученное имя, так говорит он: «О, этот труд, отрадный богам и
назидательный для потомков, врываясь с чужим войском, разорять
родимый город и отеческих богов...
Чем искупишь кровь матери?
Отчизна, покоренная силою, — как ты привяжешь к себе эту отчизну?
Я же воистину кровью своей увлажню эту землю, и вражеская почва
засыплет прозорливца. Что ж, будем драться! Смерть не покроет меня позором».
Вот что говорит гадатель.
И он потрясает медным щитом, на котором нет никакой эмблемы.
Действительно, он вовсе не хочет казаться лучшим, но он хочет им
быть. И мудрые замыслы родятся, как жатва, из глубоко вспаханных
борозд его души. Советую тебе дать ему достойных противников, потому
что страшен боящийся бога.
Этеокл
Увы, увы! Печальная птица соединила справедливого с нечестивцами...
Во всяком деле нет зла горше злого содружества. С поля греха не
собирают жатвы, там растет одна смерть. И набожный, вступив на корабль
презренно-дерзких мореходов, гибнет с их нечестивым походом.
Если справедливость живет среди граждан, не знающих
гостеприимства и не чтущих богов, безвинно он впадает в те же сети, и бич судьбы не
отличает его от нечестивых.
Таков и этот вещий сын Эклая, разумный, справедливый, храбрый,
набожный, великий пророк — он затесался против воли среди этих
нечестивых и несправедливых. Когда они снова начнут свой долгий путь, он
тоже бежит с ними, и волею Зевса он будет увлечен наравне с гонимыми.
Я надеюсь, однако, что он не пойдет штурмовать наших ворот, и не из
трусости, но зная, что он должен погибнуть в бою, если оракул Локсии не
лжив. А Локсия или молчит, или говорит правду.
Все-таки для него намечен неласковый Ласфен, человек старого
опыта и молодой силы. Зорок глаз его. А рука не замедлит вонзить копье в
малейшую беззащитность.
Но успех еще во власти богов.
249

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Хор
Боги! внемлите праведным молениям.
Дайте победу Фивам. Оберните вражье копье на вражью же грудь.
О Зевс, отбрось их за наши стены и молнией твоей да испепелятся!
Разведчик
Седьмой... тот, который около седьмых ворот, это — твой брат, и он
мечет проклятия на город. Он хочет проникнуть за нашу ограду и в пред-
возглашении герольда петь пэан разрушения, и набежать на тебя, и убить
тебя, и, убив, наброситься на твое тело. А если ты выживешь, унизить
тебя изгнанием, заплатить за позор, от тебя понесенный.
Вот что слышится в воплях могучего Полиника. И он взывает ко всем
богам отчизны, да отомстят за него и да исполнят по его заклятиям.
Богатый щит его только что сделан, и на нем двойная эмблема:
человек из золота, по виду воин, а перед ним величавая жена. И там написано,
что она — Справедливость и что она водворит этого мужа и сделает его
господином в отцовском доме.
Итак, вот тебе весь их строй. Кого ты выберешь против этого? Рассказ
мой был верен. Теперь твоя воля: прав герольд.
Этеокл
Обезумленный богами, ненавистный
Мой род. Ты, кровь Эдипа, наконец
Вот и оно, оно проклятие отчих.
Свершение... увы!., увы! Не плачь,
И стоны неприличны — возбуждать
Рыдания... что пользы? Полинику
Зловещий звук* — я говорю. Посмотрим,
Как сбудутся письмен тех золотых
Хвастливое безумье: приведут ли
Они сюда владельца? Если б дочь,
Невинная Кронида, Справедливость,
И, точно, с ним была в его делах
И помыслах, — он, точно, успевал бы,
Но ни у мрачных материнских недр,
Ни к груди кормящей, ни подростком,
Ни бородатым юношей, его
Приветом не побаловала Правда...
Слово значит: полный вражды (Прим. Анненского. — В. Г.).
250

«СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ» ЭСХИЛА
Не думаю, чтоб этот трудный час
Фиванских бед ее добрее сделал.
И ложным бы прозваньем облеклась
Богиня эта, помогая дерзким.
Все это так и есть; сейчас иду
И стану сам, — и нет четы равнее:
Царь на царя и против брата брат,
И враг с врагом сразится. Гей, вы, живо
Мне поножи подать, копье и щит!
III
<из эксода>
Антигона
Вот главарям Кадмеи сказ и мой:
Хотя б никто помочь мне в погребеньи
Не выходил, — я брата схороню,
И к черту все опасности. Землею
Засыпавши покойника, стыда
Я не почувствую, — а это безначалье
Мне не указ. Нас с братом кровь роднит,
Да и одна ли кровь? — несчастье также
Эдипово и матери судьба
Плачевная. Нет, я утробам волчьим
Зияющим покойника не дам,
Напрасно и не ждите! И могилу,
И насыпь я, хоть женщина, сама
Все, изловчившись, справлю, и земли
За пазухой я наношу могильной,
А мертвого прикрою. Дерзкой быть
Приходится. Одна начну, одна и кончу.
* * *
IV*
* * *
* В этом приложении Анненский давал свой перевод четвертого эписодия из
«Умоляющих» Еврипида. — В. Г.
251

ТЕАТР ЕВРИПИЛА
V
(Из XVI песни Дантова «Ада»)
Я начал: «Учитель, ты, который преодолеваешь
Все, кроме чудовища, встающего при входе в ворота.
Кто этот огромный? И, кажется, ему и дела нет
До пожара — он лежит среди хлопьев огненного дождя,
Дикий и презрительный.
И дождь будто бы и не наливает этого плода».
И когда этот самый разобрал,
Что я спрашиваю у вождя о нем,
Он крикнул: «Каким был живой, таков я и мертвый,
И хотя бы Зевс утомил своего мастера, того, от которого,
распинаемый гневом, взял он острый перун,
Которым был я поражен в последний из дней;
Хотя бы он измучил и всех других
На Этне, в черной кузнице,
Восклицая: "Добрый Вулкан, подсоби, подсоби",
Как сделал он когда-то, сражаясь на Флогре,
Пусть он со всей силы мечет в меня стрелы,
О, месть его никогда не будет веселой,
Я не дам ему торжествовать, глумиться».
Но Данте читал мистиков. Он боится адских мук и вомездия. И
Вергилий громко и властно протестует против кощунственного Капанея: он
обличает его бешенство как истинную пытку. Зевсу было бы нечего
делать с этой жертвой, которая сама усугубляет себе муки ненасытимою
злобой.
υ

ТРОЯНКИ
Трагедия, поставленная на афинскую сиену Еврипидом
в 415 году вместе с «Александром», «Паламедом»
и драмой сатиров «Сисифом»

ЛИЦА
Посейдон
Афина
Гекаба
Хор из троянских пленниц
Талфибий
Кассандра
Андромаха
Менелай
Елена
<Действие происходит в ахейском лагере, после разрушения Трои>

ПРОЛОГ
<У шатра распростерлась на земле Г е к а б а.>
<Явление первое>
Посейдон
Соленую Эгейскую пучину
Покинул я, где хоры Нереид,
Свивался следами, дивно блещут...
О, никогда с тех пор, как с Фебом мы1
Вокруг земли Троянской по отвесу
Расставили твердыни камней, нет,
На миг2 с тех пор благая мысль о Трое
Не покидала сердца, а теперь
Что Троя? дым да тяжкие следы
[Ю] Аргосского копья. Парнасец родом
ю По замыслу Паллады3 муж Эней
Из дерева им смастерил коня"1
И ратными наполнил; этот дар5
Погибельный троянцами был принят...6 -
Так и в века пойдет: «копейный конь»,
Что копья им во чреве сохранил он7.
Безлюдны рощи наши, и вокруг
Убийство нам чертоги обагрило8.
1 Апо<ллоном>
2 а. Я никогда; б. Ни дня
3 снарядив
1 Среди переписанных начисто листов фрагмент вступления начинается
строками: «По замыслу Паллады, муж Парнасский / Из дерева коня им смастерил». Мы
помещаем эти две строки из «текста Б» в варианты только потому, что они не
могут органически войти в текст вступления, каким он сложился в первой редакции
(«текст А»). — В. Г.
5 С этой строки начинается «текст Б». — В. Г. Б.: <и тот дар> чтобы дар
G и прияли / Погибельный тот дар мои троянцы.
7 а. С годами так и назовут коня / «Копейный конь», за то, что копья скрыл он;
б. За то, что затаил их
8 а. Разорены сады, и у богов; б. Рез<ня>; в. Безлюдны рощи наши, и резня /
Бессмертных сил чертоги обагрила
255

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Великий царь, и тот близ алтаря
[20] Хранителя оград лежит настигнут...9
А золота, доспехов-то из Трои
На корабли что греки носят10. Им
20 Лишь ветер бы теперь попутный. Семьи
Там заждались их: шутка — десять лет11
В родной земле посева не встречали12.
Приходится и мне отсюда. Сам
Афиною и Герой я осилен,
Как и мои фригийцы. Покидаю
И славу стен, и прелесть алтарей13.
[30] Ведь и богов тот ужас запустенья,
Та язва не щадит. До них ли людям...14
Когда гудят от стонов берега
Троянских рек, в ограде ж женщин делят?..15
Да, жребий их уж вынут. И одни
30 Аркадянам достались, а другим
В Фессалию дорога. Не без доли
Остались и в Афинах Фесеиды16.
Ушедшие от жребия вот там17,
Под сению, томятся, для вождей
[40] Назначены, — меж ними и Елена,
9 а. У ступеней алтарных пал Приам; б. Близ алтаря Хранителя оград / Сразила
смерть Приама, и без меры / И золота из Трои, и доспехов / На корабли влекут
ахейцы, ждут / Жен и детей обнять они, и десять / Унылых лет...; в. На корабли ахейцы
тащут... Им
10 Б: тащут греки
11 Б: Их заждались. И десять лет они
12 а. На корабли влекут ахейцы, ждут; б. И золота из Трои, и доспехов / На
корабли ахейцы тащут. Им / Теперь бы ветер только, то-то радость / Увидеться с семьею;
десять лет / В родной земле посева не встречали; в. Жен и детей обнять они, и десять
/ Унылых лет
13 а. А я? Аргосскою богинею осилен / И, уступив Афине, что вдвоем / Сгубили
<сломили> мощь Фригийскую, отсюда / Я ухожу, покинув Илион /
Прославленный и алтари мои; б. А я? Увы! Я Герою осилен.
ы Когда охватит город запустенье / Ужасное, минует и богов / Привычный им
почет.
15 Зато от стонов / Гудят Скамандра волны, и рабынь / По жребию уж <здесь>
поделили, взял / Одних отряд Аркада, а других / В Фессалию путина, и афинским /
Досталось их на долю Фесеидам; б. В Фессалию путина нежных пленниц; в. в
Фессалию уплыть; г. Фесеев род; д. род Фесея; е. Досталося на долю и афинских / вельмож
16 Этой строкой кончается «текст Б». — В. Г.
17 От жребия ушедшие
256

ТРОЯНКИ
Тиндара дочь, спартанка, и закон
От пленницы ее не отличает.
А близ ворот несчастную жену
Гекабу кто захочет видеть, вот
Она в слезах обильных, да и ей ли
Не исходить слезами? Втихомолку
Злодейски дочь убита18 Поликсена,
40 Над насыпью Ахилловой могильной.
А где Приам? где дети? Если царь,
|50] Сам Аполлон, из бешеного бега19
Девицею Кассандру отпустил,
То ложе ей, презрев20 закон и бога,
Осквернено девичье ей Атридом,
Насильно и во мраке. Но прости,
О Илион, блаженный град когда-то,
О21, гладкая твердыня, до сих пор
Ты высилась бы, если б не Паллада,
Кронида дочь: она тебя сгубила.
<Появляется Афина.>
<Явление второе>
А<фина>
Дозволишь ли, ближайший к Зевсу бог,
[601 Великий бог22, чтобы к тебе я слово,
50 Забыв вражду, с приветом обратила?
П<осейдон>
Владычица Афина, чары сердцу
В беседе меж родными... Говори.
А<фина>
Хвалю я мир души твоей23, а дело
Коснется нас обоих, Посейдон2"1.
18 ее умерщвлена
19 девицей
20 забыв
21 Ты
22 меж богов
23 а. души; б. чувства кроткие; в. Похвален нрав сей кроткий
2/1 а. Здесь; б. Не обо мне одной, и о тебе
9 3ак 4004
257

ТЕАТР ЕВРИПИАА
<Посейдон>
Но чья же весть?25 Иль от кого из дивных?26
Не Зевсова ль? Или кого ж еще?
А<фина>
Недалеко искать — о Трое речь,
Из-за нее ищу в тебе опоры.
П<осейдон>
[70] Иль прежний гнев покинув, ты теперь
60 Ее, в огне истлевшей27, пожалела?
А<фина>
Скажи сперва, коль я открою план,
Ты мне помочь в желанном согласишься ль?
<Посейдон>
Конечно, да. Но знать и я хочу28,
Ты с кем теперь, с ахейцем иль с фригийцем?
<Афина>
Обрадовать троянцев и возврат
Хотела б я ахейцу сделать горьким...
П<осейдон>
Но поворот29 такой я не пойму30,
За что же друг тебе стал ненавистен?
А<фина>
[80] Иль не слыхал ты, бог, что надо мной
И над моей святыней насмеялись?
<Посейдон>
70 Аянт когда Кассандру волочил?..31
25 Да весть та чья ж
20 высших
27 лежащей в пепле
28 все ж я знать хочу
29 переход
30 А переход откуда ж этот, и друзей
31 увлекал
258

ТРОЯНКИ
<Афина>
А эллины глядели — и ни слова32.
< Посейдон>
Но не твоей ли силой Трою взяли?
<Афина>
Твоей теперь я эллинов казню...
< Посейдон>
Что ж, я готов... Но что же делать хочешь?
< Афина>
Чтоб их возврат был злой возврат, хочу.
<Посейдон>
На суше здесь иль на соленой влаге?
<Афина>
Едва33 домой от Трои корабли
|90] Направятся и дождь на них, и град
Безмерные посыплются, и неба
Им черное пошлет Кронид дыханье,
80 А мне перун вручит, и, поразив
Ахейские суда, испепелю их...
Ты ж, бог, заставь34 Эгейские пути
Греметь от35 треволнений и в пучину36
Открой водовороты да наполни37
Их трупами залив Эвбейский, пусть
Научатся мои чертоги чтить
[100] Да и других бессмертных не порочат.
П<осейдон>
Да будет так. Услуга эта слов
Не требует обильных. Растревожу
32 а. греки допустили; б. глядят и хоть бы слово
33 Когда
3/1 а. заставь; б. греметь
35 Стонать от
36 пучине
37 приблизь
259

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Я зыбь пучин Эгейских. А коса38
Миконская, Делосские утесы
90 И Лемн, и Скир, и Каферейский мыс
Все трупами усеются39. Ступай,
Из отчих рук приявши на Олимпе
Его перун, ты жди, чтобы канат
На эллинских судах был отдан, дева.
<Афина уходит.>
[1Ю] Не слеп ли тот, кто рушит города,
И храмы, и могилы, честь умерших?
Предавши их опустошенью, он40
Хоть позже, сам за это погибает.
<Уходит.>
100
<Явление третье>
Г<екаба>
<СТРОФА ι>
О злосчастная, встань... Головой и земли41
Не томи... Не твоя и земля.
Царства нашего нет42.
(Приподнимается.)
Демон сменился...43 а ты крепись44,
Ты по волне45 плыви, ты за судьбу держись.
38 M икон
JJ украсятся
40 сам
41 а. Злые дни! злые дни! / Поднимись; б. Встань, горемычная, встань, / С праха
голову разве поднять, / Шею вытянуть; в. Встань! От холодной земли / Отдели /
Горемычную голову; г. Встань, горемычная, встань, / Отдели / От холодной земли
свои косы. / Это больше не Троя тебе, / Не царица больше и ты / Измененной
судьбы; д. Поднимись злополучной <горемычной> своей головой; е. Горемыка! земли;
и. О злосчастье. А ты головою земли / Не томи
42 а. Трои больше нет и; б. Где твой царск<ий>; в. Больше мы не царим.
43 Демон сменил личину — а ты терпи
44 терпи
45 Как волна
260

ТРОЯНКИ
Жизни нельзя в перерез идти,
|120] Против волны тебе нет пути.
Горе, о горе!46
Только без слез обратиться к чему ж?47
Если ушли и отчизна, и дети, и муж?48
Если, трудами отцов нажито,
Гордое счастье ничто оказалось, ничто...49
<АНТИСТРОФА 1>
но Так о чем же молчать и о чем не молчать?
И о чем только плакать?
О, как твердо оно, это ложе!
И как тело согнутое ноет мое50,
1130] Голова и виски51, и бока,
Как со стоном покою ищу я спине,
С боку на бок ворочаюсь52 тяжко.
Но утеха и скорбному есть53,
120 Это54 муза с унылым55 стенаньем.
<СТРОФА П>
Увы!56 ладьи Эллады57,
О, зачем вы, ладьи, на веслах58
По пурпурному морю бежали,
От заводей тихих59
4G а. Лишенько, лишенько...; б. Горе, о горе нам...
47 О, скажите! над чем бы не плакать могла я
48 а. Все ушло: и отчизна, и дети, и муж; б. Если погибла отчизна и дети и муж
49 а. Гордое счастье; б. Счастье <видно> было ничто...; в. Предки счастье копили
для нас, а на что? / Это счастье ничто?; г. Но ничтожное счастье, увы; д. И о чем мне
молчать, и о чем не молчать; е. Это счастье; ж. Счастье, предков трудом; з. счастье
было трудами отцов нажито
50 а. Как согнутому телу; б. И как тело болит
51 и спина
52 ложуся
53 а. А утеха для нас злополучных, несчастных одна; б. А утеха и бедному есть и
несчас<тному>
54 Наша
55 без танца
56 Увы вам!
57 а. О горе Эллады летучим; б. быстрым ладьям
58 О зачем вы, ладьи, у отчизны
59 а. От тихих ее берегов; б. гаваней
261

ТЕАТР ЕВРИПИАА
И у Трои зачем священной
[140] Искусством Египта
Канаты свитые кидали?60
А пэан звучал ненавистный
В сладкой музыке флейт и свирелей.
130 Не за той ли проклятой вы мчались, ладьи61,
Что была Менелаю женой
И позором для Кастора брата
И бесславьем родимой <земли>?
Не за62 той ли женой, что убийцей была63
Для Приама, со мной пятьдесят
[150] Подъявшего славных детей,
Что Гекабе прибила ладью64
К этим бедам?..65
<АНТИСТРОФА и>
Увы! Куда ж я пришла сидеть?
Шатер сторожить Агамемнону?
140 Рабыней меня из дворца вели,
Старуху, печально обритую.
(Громче.)
Гей вы! меднокопейщиков
Горькие жены, девушки,
Трои краса злоневестная.
[160] Троя курится священная66,
Троя дымится... восплачемте!..
Я, точно птица птенцов своих67,
Жалобе вас обучу сейчас.
Новая песня — не та, увы!
150 Что запевала когда-то я,
Славя небесных, и к пляске вас
60 Кинули свитый канат
61 И свирелей, ради той ненавистной
62 Ради
63 а. Ради той, что убила меня; б. зарезала нас
64 Убийцы Гекабы толкнули ладью / В пучину бед
65 В эту пучину бед
66 Курится Троя священная
67 теперь
262

ТРОЯНКИ
Голосом звала... Приамовой
Гордая силой... О горе мне...
<Из шатра на сцену выходит первое полухорие
троянских пленниц.>
<Явление четвертое>
СТРОФА <1>
<Корифей первого полухория>
Гекаба! что стонешь? О чем говоришь?
[170] Куда твоя речь? В шатер к нам проник
Твой жалобный крик, твой грустный напев68,
И ужас объял нас69, троянок,
Нас70, которые здесь
Над жребием плачут рабским.
<Гекаба>
О дети! Аргосцы готовят возврат,
160 Гребцы хлопочут у весел.
<Корифей первого полухория>
Что слышу? меня повлекут
На муку с родных побережий.
< Гекаба>
Не знаю, но чую беду...
<Корифей первого полухория>
[180] Увы мне!71
Троянки72, несчастные жены,
Из шатров выбирайтесь! Аргосцы
Готовят ладьи...
<Гекаба>
Ах! Ах!
Кассандру, смотрите, не звать,
68 а. жалобный; б. стон
69 Илионских
70 Женщин
71 О горе! о горе!
72 Троянские жен<ы>
263

ТЕАТР ЕВРИПИАА
170 Деву, полную Вакха,
На глумленье аргосцам,
Мне на новое горе.
Троя, погибшая Троя!73
О, горькая участь ~ расстаться с тобой,
[190] Живым ли иль мертвым!
<Выходит второе полухорие>
АНТИСТРОФА <1>
<Корифей второго полухория>
Увы мне! дрожа, я покинула сень
Атрида... Скажи, царица, скорее74,
Скажи мне!75 убить меня собрались
Аргосцы, иль там мореходы
180 Весла спешно берут,
Ладьи ли — тюрьму нам76 — ладят?..
<Гекаба>
О дочь моя! крылья смелее расправь,
Что страх и ужас зажали...
<Корифей второго полухория>
А весть-то из войска пришла,
|200] Кому я достанусь рабою?
<Гекаба>
Твой жребий, дитя, недалек.
<Корифей второго полухория>
Увы мне!
На нивы ль Ахайи, во Фтию ль
Иль на остров какой средь пучины
Меня уведут?
< Гекаба>
190 Ах! Ах!
А я в услуженье кому,
73 а. Увы, злосчастная; б. Троя, о Троя, ты сгибла
74 а. Аргосца царя; б. скажи мне скорее
75 Царица
76 к путине
264

ТРОЯНКИ
Трутень старый, достанусь?
Точно труп или призрак,
Тень, которая гаснет.
[210] Буду ли дом караулить
Иль нянькою в доме малюток качать
Я, Трои царица?..
<Хор>
СТРОФА Π
О увы мне!77 слезных слов
О твоем бесславии стоны!78
Мне близь Иды больше полотен
200 Не сменять, их кроя79 узором,
И телам детей я последний,
Я последний луч посылаю.
Я тяжеле подъемлю муки,
[220] Буду эллину стлать я ложе —
О проклятая ночь, о демон! —
Иль в Пирене священную влагу,
Но, раба печальная, черпать...
Если бы славные, если б достались мне80
Нивы Фесея блаженные,
210 Лишь не Еврота мне водовороты бы,
Не ненавистные сени Еленины,
И Менелаю бы, Трои рушителю,
Не попадалась я горькой рабыней!
АНТИСТРОФА II
[230] Я узнала, что есть святой
У подножья Олимпа блаженного
Край Пенея81 тучнополянный,
Если нет на нивы Фесея
Мне пути, я туда бы желала.
220 О полях Гефеста близь Этны,
И откуда видать Финику.
77 О... о... Увы
78 Над твоим бесчестьем
79 покрывая
80 Если бы славные, если б блаженные
81 Пенейский
265

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Есть молва, что ту землю, матерь
Сицилийских вершин, венцами
Отмечают на играх за доблесть.
[240] Мне и там судьбина завидней.
Есть и еще земля, близь Ионийского
Моря лежит она. Кратиса
Орошена волной и золотятся в ней
Локоны светлые; поят священные
Воды источников нив изобилие82
Храбрых воителей. Ту я люблю страну.
нивы обильные

<ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ>
<Явление пятое>
<Корифей>
230 Но вот он, уж вот он, ахейский посол,
Решенье несет он из стана.
Шаги его быстры... они все быстрей.
[250] Что скажет? Увы нам! Теперь мы навек
Рабыни земли Доридской...
<Входитп Талфибий.>
Талфибий
Гекаба, к вам дорогу проторил
Я в Илион. Тебе посол ахейский
Себя едва ль и должен называть.
Но в этот раз Талфибий с новизною...
Гекаба
Вот оно, вот оно, дети,
Чуяло сердце.
Т<алфибий>
240 Коль вы того боялись — жребий вынут.
Г<екаба>
Куда ж, скажи мне, куда —
[2601 В Фессалию, в город ли Фтию,
На Кадмовы ль нивы пути нам?
Т<алфибий>
Не вместе вас, а порознь разберут...
Г<екаба>
Так кто же достался кому,
И кого из троянок
Ждет жребий счастливый?
Т<алфибий>
Все знаю, все, но разделяй вопросы.
267

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Г<екаба>
Моя несчастная дочь,
Кассандра, за кем?
Т<алфибий>
Избранницу везет Агамемнон.
Г<екаба>
250 [270] Рабыней спартанской невестке?
Увы мне, увы мне!
<Талфибий>
Нет, не совсем. Наложницею тайной.
Г<екаба>
Она83, которой Аполлон
Оставил ложе чистым, златокудрый!
<Талфибий>
Да, ранен царь любовью к деве дивной.
Г<екаба>
Ключи Аполлона забрось!
Повязки священные бога
Сорви с головы злосчастной...84
Т<алфибий>
Иль быть царю утехой — жребий плох?
Г<екаба>
[280] 260 А та, птенец мой, что только что отняли вы?..
Т<алфибий>
О ком вопрос? О Поликсене, что ли?
Г<екаба>
С кем ее жребий сдружил?
Т<алфибий>
Приставлена к Ахиллову кургану.
Невинная
злополучной
268

ТРОЯНКИ
Г<екаба>
О дитя мое, родила тебя я прислуж<ницей>
Надмогильною. Но скажи мне, друг,
Иль у эллинов есть закон такой,
Иль обычай есть?
Т<алфибий>
На благо ей. Прославь дочерний жребий85.
<Гекаба>
Как мне понять тебя?
[290] Дочь-то жива моя?
<Талфибий>
270 От всяких бед судьба ее хранит.
Г<екаба>
А Андромаху, друг, медью блиставшего
Некогда Гектора, кто же жену возьмет?
Т<алфибий>
Ее себе назначил сын Ахилла.
Г<екаба>
Ну а я, раба престарелая,
Чья ж буду я с костылём моим —
И на трех ногах да нестойкая?
<Талфибий>
При дележе пришлась ты Одиссею86.
<Гекаба>
Увы! Увы!
[300] Бритую голову бей, терзай!
280 Щеки царапай... о, горе мне!
Жребий меня лукавому87
Отдал в неволю и скверному...88
85 Прославь, жена, дочерний жребий
86 Итаки царь при дележе тебя
87 Мужу жребий лукавому (Анненский не перевел двух строк хора, следующих за
этой партией Гекабы; см. SuppL, ν. 292-293. В переводе Шервинского: Корифей:
Ты о себе узнала, госпожа, — // А мне чьей быть в Ахайе иль в Элладе? — В. Г.)
88 презренному
269

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Права не знает муж, бог не страшит его,
Змей подколодный он. Гневом согласие
Царь Одиссей творит, сума переметная.
Пожалейте ж меня вы, жены,
290 Я погибла, и горше доли
Ни одной не выбросил случай...89
Т<алфибий>
[310] Ступайте же, прислужницы, доставьте
Кассандру нам скорее, чтоб, вождю
Ее вручив, я мог бы и других
Распределить по господам их пленниц.
<Смотрит на шатер.>
Ба... ба. А это что же там в палатке
Курится и трещит? Да это факел.
Что делают троянки? Иль пожаром
300 Задумали от Аргоса спастись,
Куда им путь назначен? Иль себя
Решились сжечь в безумье жадном смерти?
[320] Что говорить! Свободным нелегко
Такой беды ярмо... Гей, отопритесь!
Желанное90 рабыням для господ
Покажется, пожалуй, неугодным.
А скажут: кто ж? Талфибий виноват.
Г<екаба>
Не то, посол91. Там вовсе нет пожара92,
Но, бешенством охвачена, сюда
Кассандра, дочь моя, идет, я слышу.
89 Ни одной не таилось в тереме
90 Угодное
91 Пожара нет
92 Там ничего не жгут
270

ТРОЯНКИ
<Явление шестое>
<Входит Кассандра с пылающим факелом.>
Кассандра
<СТРОФА 1>
Встаньте!93 Места мне! Свету дай!
С мольбой зажгу94
[330] Факелы в храмине...
310 Гляди, гляди
На жениха, как сияет он!
В Аргос для ложа царева я
Еду, невеста блаженная...
О Гимен, о Гименей, о царь!
Если ты, мать, за слезами не можешь,
Стоны о мертвом отце,
О милой отчизне мешают...
Я уж сама для свадьбы
320 [340] Огонь запалю95, родная.
{Машет факелом.)
Для солнца, для блеска
Тебе, о Гименей, огонь!
Тебе, Геката, пламенный,
У девичьей постели, —
Так бог велит, так бог велит.
[350]
ззо
<АНТИСТРОФА 1>
Выше! Вверх носок! Хор веди!
Эван, Эвой!96
Как при отце моем,
Ио! Ио!
В лучшие дни Илионские97
Свят хоровод наш, я в Фебовом98
Храме курю лавровенчанном.
93 Гей, вы там!
м Я чту, я жгу
95 разведу
96 а. Вверх носок! Пляскою хоровой свивай, / Эван, Эвой!; б. Выше! Хор веди
97 Илиона
' Нет хоровода священнее, / Феб, Аполлон
271

ТЕАТР ЕВРИПИАА
О Гимен, о Гименей, о бог!..
(Подходит к Гекабе.)
Мать, ты, мать, поднявшись не хочешь
Пляску со мной разделить,
Стопами драгими ступая?
Зовите" со мной, о жены,
Блаженным напевом бога
И кликом невесту...
[360] Воспойте, девы Фригии,
Воспойте брак веселый мой
И мне обетованный!
340 Да славится, да славится!..
Корифей
Объятую безумием схвати,
Не дай ногам увлечь ее к солдатам100.
Г<екаба>
Гефест, о бог! Венчальный факел твой
Нас веселит. Но этот блеск печален,
И нет за ним надежды. О дитя,
Не думала твою справлять я свадьбу
[3701 Среди солдат и под угрозой, дочь,
Аргосского копья. Отдай мне факел,
Его неровно держишь, как менада
Кидаешься безумно, а душа
Твоя найти не может мира. Право101,
350 Вокруг тебя все то же. Вы, троянки,
Возьмите от нее огонь, на песнь
Венчальную ответствуя слезами102.
Кассандра
Победа, мать!103 Не радуешься ты
На этот брак с царями?104 Ты украсить
[3801 Мне головы не хочешь? Не должна ль ты
99 Кличьте
100 Царица, дочь останови свою, / Не понеслась она
101 Только
102 Возьмите от нее забаву эту. Песнь / Безумную слезами увенчайте
103 С победой, мать!
104 забавный
272

ТРОЯНКИ
Вести, толкать меня105, коль здесь я
Замешкаюсь? Ведь если Локсий — бог,
Так славный царь ахейцев Агамемнон
Жену себе берет...106 Куда Елена!..
Я уложу царя. Его дворец
Я разорю в отплату за убитых
360 Твоих детей и мужа107. Но пока —
Молчание... До времени из песни
Мы выключим топор, что упадет108
[390] На109 позвонок вот этот и еще
Одну наметил шею... Но завеса
На этот брак и матереубийство110,
Которое влечет он, и на гибель
Атреева их корня. Ил ион!
Я докажу, что ты блаженней греков.
Мать думает111, что я беснуюсь, — нет!..
Настолько-то мы видим112 и без бога113.
Что воинов погублено без счета
Ахейцами в погоне за одной
|400] Любовишкой, из-за Елены этой..,
370 И то не бред, что мудрый вождь дитя
Не пожалел для твари, чтобы брату
Вернуть жену... добро б украли...114 нет,
Сама ушла из Спарты... А ахейцы?
Пошли на смерть... добро б еще предел
Отцовский отбивая115 иль твердыни
105 Сама меня
106 Возьмет себе жену...
107 О мать, <мое> укрась победное чело / Кассандрино, и царственному браку /
Возрадуйся. Отправь меня сама, / Толкай меня, коли я спорить буду. / Ведь если
Локсий — бог, то повелитель / <Прославленный ахейцами Атрид> ахейский
Агамемнон, как ни славен, / А женится несчастнее еще, / Чем Менелай. Я уложу его /
И дом его сожгу, платя за братьев, / И за отца квитаясь.
108 а. Молчим пока, / Из песни мы выключим топор; б. Но пока / Молчание... И тот
топор из песни / Мы выключим, который упадет
109 на шею мне
по а. На брак мой и на то за ним; б. и на ту борьбу / Что кончится
1,1 Ты думаешь
112 а. поймем мы; б. мы можем; в. станем
113 После этой строки начинается «текст Б». — В. Г.
1.4 Б: от вора
1.5 Б: А ахейцы? / Пришли, чтоб умереть, — и не предел / Отцовский отбивая
273

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Родной земли. И если взял Арей
Кого из них, тем не пришлось увидеть
И сыновей... И пеплосами жен116
[410] Их мертвые тела не обовьются...117
380 В чужой земле лежат. А вдовы где ж?118
Не дождались и старцы119, чтобы кровью
Могильный холм их дети оросили.
Поистине был славен тот поход!
Но затаим постыдное! И музы
Не надо нам, чтоб пела гимны злу...
Троянская была прекрасна слава,
За родину троянец погибал...120
Сраженного железом уносили
[420] В его чертог, и руки до него
Любимые касались, и земля
390 Родимая с его мешалась прахом.
А уцелел он, дети и жена
Его встречали дома... Разве грех
Увидеть их?..121 О Гекторе скорбишь ты?122
Да, он убит, но славен... И лишь греки123,
Сюда приплыв, прославили его.
116 Б: вдов
1.7 Б: И пеплосом жена / Их мертвое не обвивала тело
1.8 Б: И вдов уж нет
119 Б: и их отцы
120 Б: И родине была нужна их смерть...
121 Б: И он руками близких / Был обряжен, и на него земля / Родимая ложилась.
С уцелевшим / Жена и дети здесь остались. Разве грек / Дождется их?
122 Из-за одной жены, одной Киприды, / Гоняясь за Еленой, <потерять> погубить
/ Десятки тысяч жизней. А стратег? / Мудрец, и что ж, пожертвовать любимым /
В угоду ненавистным, радость дома, / Детей, отдать их дяде, чтоб жену / Ему
вернуть, да и добро бы силой, / Охотою оставившую дом. / На берега Скамандра смерть
гнала их, / Не за родной легли они предел / И не за гордость башен. А кого / Сразил
Арей, тем не закрыли дети / Застывших глаз, и пеплоса жена / Под мертвое не
подложила тело. / В чужой земле лежат. И дома тоже ж. / Поумерли их вдовы. И отцы /
Не дождались от них надгробной жертвы. / Похвальный был, что говорить, поход. /
Постыдное ж схороним. <Нам не надо> Лучше музе / Совсем не петь, чем злое
воспевать. / А наши, а троянцы, за отчизну / Была их смерть — и выше славы нет... /
Кого ж копье сразило, тех <нрзб.> / Несли в их дом, земля их покрывала / Родимая
под милою рукой. / <А уцелел, и дети и жена / Остались с ним> А выжил, то тому
жена и дети / Остались тут — но радости такой / Дождется ль грек? О Гекторе <ты,
мать, / Скорбишь> горюешь (Этой строкой кончается «текст Б». — В. Г.)
123 а. и приход; б. и ахейцы
274

ТРОЯНКИ
А кто бы, сиди они по городам,
О доблести почившего слыхал?124
[430] Парид увез дочь Зевса? На другой
Женись Парид, — и брак обычный, темный
Ему в удел достался б. Если ум
400 В тебе здоров, война тебе претит125;
Но на войне венец не посрамленный126
Его детей погибших — вот краса
Единая для города; бесславья
Нет горшего, как гибнуть ни за что.
Не надо, мать, грустить о Трое больше
И обо мне, затем что наших127 я
[440] Своим венцом злодеев уничтожу.
Корифей
Как тешат нас над бедствием семьи
Неверные, быть может, прорицанья128.
Т<алфибий>
Когда б не Феб рассудок твой пьянил,
Недаром бы вождей Эллады, дева,
410 Такой молвой сопровождала ты
Из этих стран, но мудрому придать
И важному победа над такою
Ничтожностью могла ль бы что, спрошу?129
Великий царь, Атреев лучший сын,
[450] Менадою какой-то очарован.
Что я?., бедняк, но даром бы такой
Жены не взял130. Ты, кажется, рассудком
Повреждена, так на твои слова,
Для Аргоса обидные, троянка,
124 О доблести его сказал хоть слово
125 войны ты не захочешь
126 для города краса
127 злейших
128 а. Как радостно над бедствием семьи / Смеешься; 6. Твои слова; в. Неясных
слов
129 (После этой строки начинается «текст Б». — В. Г.) Б: <И не сильней ничтоже-
ства> А под пятой... и у кого? Эллады / Великий царь
130 Б: а. Мэнаду взять не брезгает и чарам / Ее подпал. И бедный человек, но
даром я; б. Мэнаду выбирает — очарован
275

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Мне наплевать131. Сама ж132 — за мною марш,
420 Красавица, к стоянке корабельной!133
(Гекабе.)
И ты, жена, когда Лаэртиад
Потребует, за ним пойдешь. Хозяйке
Достанешься ты скромной, говорят134.
К<ассандра>
[460] Опасный раб! Герольдами зовутся,
А всем они — одно несчастье, эти
Прислужники царей и городов...135
Ты говоришь, в чертоги Одиссея
(указывает на Гекабу)
Она войдет? А Фебовы слова,
Через меня сулившие кончину
430 Ей на земле Троянской? Но не бранью
Мои уста полны теперь. Несчастный136
Не знает мук грядущих. Что мои,
Фригийские, что муки по сравненью.
[470] За золото принять их...137 Десять лет,
Что здесь, не в счет, — наполнив, возвратится
В отчизну он один... А раньше что?
И грозная138 Харибда на скале,
В теснине, где кружатся волны, и
Киклоп, сырым живущий мясом, горный,
И Кирка Лигурийская, свиней
131 Б: На твои слова, / Обидные для Аргоса, в которых / Ты превозносишь Трою, —
я плюю...
132 Б: А ты
133 Союзный вождь, великий сын Атрея, / Менаду эту выбрал — поддался / Эроту
царь; бедняк ее б не взял / И даром я женою. На слова, / Что поносила греков, славя
Трою, / Твои плюю. А ты за мною марш, / Красавица, к стоянке корабельной!
т Ты ж, женщина, когда Лаэртов сын / Потребует, за ним пойдешь, — ты
скромной / Достанешься хозяйке, говорят.
135 Посланники начальств и городов
136 мать> говоришь, пойдет за Одиссеем, / А как же быть с словами Феба? Ей /
Через меня <не покидая этой> обещана кончина / Здесь, на земле Троянской. Но
укоров / В моих словах не будет. Бедный он (Этой строкой кончается «текст Б». — В. Г.)
137 Как золото пред медью
138 страшная
276

ТРОЯНКИ
Формовщица, и горькою139 пучиной
Разбитые ладьи, и лотос, с силой
Желания влекущий, и коровы140,
[480] Что Гелию посвящены, и мясо141,
440 Которое, заговорив, так горько
Покажется Лаэртиаду. Словом,
Живой он в Ад сойдет142, а, избежав
Беды морей, он дома зстретит беды.
Но к чему за чуждой мукой я гоняюсь143 по пятам?
Что же медлю144, коль в Аиде брачный пир и нам145 готов?
Вождь данайцев, ты, мечтаний полный гордых о себе146,
Даже гробу день147 заказан, ночь открыта твоему.
А мое148 нагое тело в ров закинут149, и поток
[490] Занесет его к могиле жениховой. Там меня
450 Звери хищные растащат, Аполлонову слугу150.
Вы, повязки, дар любовный, Феба дар, простите ж вы.
О151, краса моих вещаций... Праздник... Ты уже не мой.
О, приблизьтесь и сорвите мой убор, пока еще
Я нетронутая дева. Вещий царь, я отдаю152
Всем ветрам твои повязки. Где ж Атридова ладья?
Я готова. Долго ль будешь ветра ждать для парусов,
О жених мой? Из Эриний153, трех Эриний, я одна
На твою досталась долю. Ты ж, родимая, не плачь.
[500] Троя, родина! Вы, братья, под землею! Ты, отец,
140 быки
141 Что съели их и что, заговорив
142 Живой в Аид он спустится
143 зачем за чуждой мукой мне гоняться
146 Ты, конечно, славой гордой
147 ,
' свет
148 меня
149 а. в стоки брошено, прибьет; б. бросят в стоки и прибьет
150 а. К гробу мужа <черной влагой> влагой черной; б. Влагой черной и бурливой;
в. Отдадут на пир звериный Аполлонову рабу; г. А меня, мой труп, нагую спустят в
ров, и к жениху / Я прибьюсь
151 Ты
152 а. Ветрам легк<им> отдаю / Я твои повязки. Вещей; б. Легким ветрам
153 ты увозишь
277

ТЕАТР ЕВРИПИДА
460 Что нас поднял! До свиданья. Ждите, мертвые, меня154.
Я сойду к вам, торжествуя и Атридам заплатив...
<Талфибий с Кассандрой уходятп>
<Явление шестое>
Кор<ифей>
Кто около Гекабы?.. Что глядите?
Без языка царица на земле...
Негодницы! Вы бросили155 лежать
Сомлевшую. Да поднимите ж, что ли!
Г<екаба>
Не трогайте! И ласка не мила
Нам, девушки... Земли холодной лоно -
Вот черная награда мук моих156
[510] Теперешних, и прежних, и грядущих.
О боги! в вас союзников зову
Я медленных, но все же утешенье
470 Вас призывать в недобрый час157. Моих
Прошедших благ напоминанье может
Растрогать ведь158. Царицей я была
По роду и по браку, принесла я
Блистательных детей, не рядовой
Они народ, а цвет фригийцев были.
Ни в Трое, ни в Элладе и нигде
[520] Таких никто не принесет из женщин,
И даром бы хвалиться стали. Их159
Я видела убитыми160, и даром
480 Моих волос курганы их почтили.
Приама я оплакала, отца
Моих детей, и мне не кто-нибудь
154 а. Скоро; б. Я сама; в. Не заждетесь
155 Оставите ль
156 а. Вот все, чего я стою; б. Единая награда
157 в несчастьях
158 их
159 а. Детей моих глаза; б. Не кто-нибудь мне рассказал, сама / Я видела
160 сра<женными>
278

ТРОЯНКИ
Про смерть его поведал, а упал он161,
Зарезанный, у самого костра
Геркейского, и на моих глазах
Передо мной горела Троя. Дев
(530] Для избранных вскормила женихов я162,
А их из рук повырвали, и нет
Надежды нам и свидеться163. Но зданья
Тяжелых бед вот и карниз — старуха,
490 В Элладе я рабою буду, самых
Для старости неподходящих дел
Достанется мне бремя, сторожить164
Мать Гектора заставят их ворота
Иль хлеб месить. Спина165 с подушек царских
Попробует полов, и земляных,
[540] Сквозь жалкие обноски166 царских риз
И кожею истертой167. Горе, горе!
Из-за одной «любви»168 и сколько мук169
В глаза еще глядит. Кассандра! дочь!
500 Подруга бога, демоном каким
Осквернена ты, дева. Поликсена...
О, сколько вас, и не придет никто
К несчастнейшей... А вы, что поднимали170
Меня, направьте нежные стопы,
Царицыны когда-то, но171 теперь...
15501 Невольничьи, с подстилкою моей
Соломенной, к кремнистому обрыву,
Чтоб, истомясь слезами, я с него
Упала вниз и умерла. А счастья
510 Среди живых172 не славьте ничьего.
161 У алтаря Геркейского
162 Завидные невесты
163 а. нам увидеться; б. больше
164 С ключами у ворот
165 Хребет
166 ветхие лохмотья
167 а. рас<тертой>; 6. кожей ветхой
168 жены
169 что мук и сколько
170 разлучили
171 когда-то царицыны, / но рабские теперь
172 Пока живет
279

ТЕАТР ЕВРИПИДА
<ПЕРВЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ>
<Хор>
<СТРОФА 1>
Над Илионом,
О Муза, новою
Песнью в слезах обвей
Сердце печальное.
О Трое мелос мой173
[560] Будет рыдать...174
Как от повозки четырехступой175,
Как я погибла в горькой неволе,
Когда коня нам греки оставили,
520 В небо гремевшего скрытым оружием
И златоуздого перед воротами.
И176 помню, как вопил народ,
С кремля на чудо глядючи:
Конец беде, конец трудам...
Вздымайте к Деве идола!
[570] То дар для Дия дочери.
И кто не шел из девушек,
Кто, старый, в дом запрятался?
|5б0| И с песнью, торжествуя,
Тогда мы завладели
530 Коварною бедой.
<АНТИСТРОФА 1>
И весь Фригийский род
К воротам кинулся,
Ели в руках зажглись177,
Хитростью греческой
[580] Хотел купить,
Девы бессмертной сердце купить хотел.
После канаты чрево обвили,
Словно178 бы остов то корабельный был,
540 И повлекли коня черного к каменным
174 Заплачет
175 а. повозки четырехконной; б. чудовища четырехступого
176 Я
177 Этот обман они
178 Точно
280

ТРОЯНКИ
Стенам Палладиным. В храм роковой ее.
Над тяжкою работою
И светлой нашей радостью,
Я помню179, тьма спустилася,
Звучали трубы Ливии,
[590] И шумно под родной напев180
Притопывали девушки,
А по домам сморенные181
Работой улеглися,
И факелы на спящих
550 Бросали темный блеск182.
ЭП<ОД>
А я — я пляской славила
И пела Артемиде я
В чертоге девы Диевой
С подругами. И вдруг резня183
[600] Объяла город воплями.
Дрожащими руками
За пеплос материнский
Хватались дети, плакали...
560 И покидал184 Арей
Коня Пал лады хитрой...185
Ступени алтарей186,
Усеянные трупами...187
И трупы на постелях...
И женщины одни188,
[610] И пустота в домах —
Венец Эллады, храбрых189
Взрастившей сыновей,
И траур нашей родины!
179 Ночная
180 <И> А девы с пеньем фригийским
181 А тень от черных факелов
182 На спящих блеск и тень
183 И крики вдруг
184 выходил
185 Пал лады девы хитрость
186 а. У алт<арей>; б. На ступенях алтарных
187 Заколотые мужи, и головы в постелях / Средь жутк<...>
188 И пустота в домах
189 а. Венчавшая; б. венец; в. для бодрых Эллинских

<АЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ>
<Явление седьмое>
<Корифей>
О Гекаба, ты видишь ли там,
На повозке нездешней,
570 Андромаха, а на грудь ей припал190
Детеныш, Гекторов сын.
<На повозке, запряженной мулом, появляется
Андромаха с сыном Астианактом>
Куда на тележном дне191
Несчастная едет?
<К Андромахе. >
[620J Медный Гекторов шлем
Куда ты везешь, и доспехи фригийцев?
Не ими ли сын Ахилла во Фтии
Храмы украсит, скажи, нашей добычей?
СТРОФА I
А<ндромаха>
Ахейский царь рабу увозит192.
Г<екаба>
Увы!
А<ндромаха>
Пэан моих стенаний.
Г<екаба>
Ай, ай!
А<ндромаха>
Пэан моих скорбей!193
190
у ней на груди
191 на осях тележных
192 В Элладу я влекусь, рабыня
193 И мук <моих> пэан
282

ТРОЯНКИ
Г<екаба>
О Зевс!
А<ндромаха>
580 Напев несчастий наших...
Г<екаба>
О дети!
А<ндромаха>
Что ж, и я жила.
АНТИСТРОФА I
Г<екаба>
Ни счастья нет, ни Трои больше.
А<ндромаха>
[630] Увы!
Г<екаба>
Расцвет детей прекрасных.
А<ндромаха>
О горе мне!
Г<екаба>
И мне, и мне!
А<ндромаха>
О, зло!
Г<екаба>
И мой плачевный жребий!
А<ндромаха>
О, город!
Г<екаба>
В прахе и дыму.
СТРОФА II
Анд<ромаха>
Возвратись, о муж мой!
И ты несчастье
283

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Г<екаба>
Ночь Аида кроет
Сына — зов напрасен195.
А<ндромаха>
590 Защити подругу...
АНТИСТРОФА II
Г<екаба>
Ты, о бич ахейцев.
А<ндромаха>
Ты, Приам, когда-то
[640] Гектора родивший.
Г<екаба>
Нас веди к Аиду...
СТРОФА III
А<ндромаха>
О, кто жалобы сердца уймет и несносные скорби?
Рушилась Троя, и мука над мукой ложатся, что камни196,
Гневу послушны богов, а сын твой Аида избегнул,
Ради жены ненавистной197 сгубил он троянские башни,
Возле храма Паллады кровавые трупы убитых
600 Коршуны могут клевать198. И Троя стала рабыней.
АНТИСТРОФА III
<Гекаба>
Горе отчизны моей оплачу, ее покидая.
Жалкий ты видишь конец и дом, где детей я рождала.
[650] Дети, и город и мать покинуты вами, <о дети ?>,
О, что за вопли, и траур какой...
Слезы слезами сменяются.
В наших стенах убитому только
Муки бесслезной забвенье...
195 все напрасно
196 Троя погибла, над скорбью
197 а. Тот, что мерзкому браку; б. Из-за нее и в угоду Палладе
198 Коршунам отданы там
284

ТРОЯНКИ
К<орифей>
Как сладки вы, о слезы мук свершенных,
И френ, и стон, и горестный напев...
А<ндромаха>
610 О, Гектора родившая, что стольких
Сгубил врагов, тебе ли видеть нас?199
Г<екаба>
Я вижу длань, что вознесла ничтожных,
[660] А мнившего200, что он велик, разит.
А<ндромаха>
Добыча — мы с ребенком. Кровь царей201
Течет в рабах. О, ужас перемены...202
Г<екаба>
О меч судьбы! Давно ли от меня
И силою Кассандру оторвали.
А<ндромаха>
Увы! Другой Аянт для дочери твоей
Сыскался, мать. Но все ли горе в этом?
Г<екаба>
620 Нет ни числа, ни меры этих бед.
Над головой моей они все спорят.
А<ндромаха>
Царевну-дочь зарезали твою
[670] На капище Ахилла203, Поликсену.
Г<екаба>
О, горе мне!204 Так вот205 он, тайный206 смысл
Тех давешних Талфибия намеков.
т тебе ль глядеть на нас
200 мнящего
201 а. Благородный, / Он стал рабом; б. Кровь Приама
202 Велик переворот
203 убита
204 Ох, ох, дитя
205 что мне тогда
206 сокрытый
285

ТЕАТР ЕВРИПИАА
А<ндромаха>
С повозки я спустилась, и покров
На мертвую накинула я плача.
<Гекаба>
Увы, дитя, безбожным палачам
И над твоей, увы, ужасной смертью...
< Андромаха>
630 Что ж, смерть как смерть. И лучше умереть207,
Чем жить, как я обречена судьбою.
<Гекаба>
[680] Глядеть, дитя, все ж слаще, чем лежать208
И быть ничем. Ведь в жизни есть надежда.
А<ндромаха>
Послушай, мать. Красивые слова
Вольют в твой ум желанную отраду209.
Я думаю210, что не родиться вовсе
И умереть — одно и то ж, но смерть
Не лучше ли печальной жизни? Тот,
Кто перестал страдать, уж не печален.
Но, счастие утратив, ты томишься
640 Прошедших зол воспоминаньем. Дочь
Твоя теперь как бы не знала солнца211,
[690] Она мертва, и зол для ней уж нет.
А я вершин достигла счастья, большей
И славы бы желать я не могла,
И все это уходит.
В доме мужа
Работам я усердно предавалась,
Что скромности приличны женской. Нас212,
Пристал упрек иль не пристал, а если
Мы не сидим по теремам, молва
207 и все ж таки она
208 О дочь моя!
209 а. Отрадою тебе утешат сердце; б. Они тебе утешат сердце
210 говорю
211 Та / Подобится еще не знавшим солнца.
212 Нам
286

ТРОЯНКИ
650 Не пощадит. И я сидела дома,
Да и к себе приятных собеседниц
[700] Во двор213 я не впускала. В голове214
Я свой имею ум215, с меня довольно
Учителя такого... Не болтала
При муже я. И он мое лицо
Всегда спокойным видел216. А когда
Смолчать при нем и217 на своем поставить
Приличнее когда, — я это знала.
В ахейский стан слух обо мне прошел,
И добрая меня сгубила слава.
Как взяли нас, Ахиллов захотел
[7Ю| Меня женой иметь наследник в доме.
660 Убийцы Гектора рабыней буду,
А памяти ль его мне изменить,
Приладившись душою ко второму?
Так мертвого обидишь; а того
Не полюбить, и он возненавидит...
Вот говорят, что с мужем ночь одну218
Ты проведешь, — вражды как не бывало.
Но бог с ней, с той вдовой219, что позабыть
О прежних ласках может. Кобылица
|720| И та, ярмо привычное сменив,
670 Не так легко мирится. А ведь зверь220
Не говорит и разумом природой
Обделен. Всем, всем ты, Гектор, взял,
Рассудком, и породой, и богатством,
И мужеством отличен...221 Чистой девой
Из отчего меня ты дома взял,
И девичье мне брачным ложе сделал222.
Ты... ты погиб223, а я на корабли
213 В чертоги
214 Разум мой
215 Имела свой я ум
216 Спокойное лицо / Он находил
2,7 иль
218 брачная постель
219 Но мне жена, которая
220 тварь
221 велик ты был. И первый / Нетронутой из отчего дворца
222 Ты взял меня и пояс снял девичий / С меня на брачном ложе. А теперь
223 а. И ты погиб...; б. Уж нет тебя
287

ТЕАТР ЕВРИПИАА
С добычею влекусь в Элладу, иго
[7301 Невольничье надевши, неужели ж
Несчастия мои не горше смерти224,
680 Которую оплачут225. И надежда226
Кому не лжет, во мне и та молчит,
А счастье нас ведь даже в мыслях тешит.
К<орифей>
В твоих словах и плаче нахожу
Я, женщина, своей несчастной доли повесть227.
<Гекаба>
Мне [не] пришлось бывать на корабле,
Но видела я на картине, люди
Рассказывали также, что, пока
[740] Не разыгралась буря, все матросы
На корабле за делом, у руля228,
690 Под парусом, выкачивают воду...229
Как бы спастись все думают230. Но если
Взмятенная пучина захлестнет231,
Они, судьбе и бегу232 волн на волю
Себя предав, не борются. Таков
Теперь и мой удел233: я принимаю
Несчастия в молчанье — на меня234
Обрушилась судьба стеною водной.
[750] Дитя мое, старайся позабыть
О Гекторе: слезами не воротишь
Ты красных дней. Хозяину старайся235
224 Невольничье там ждет меня. / Не горше ли несчастия, чем смерть?
225 оплачешь ты
226 а. Врет надежда, / А кто ее лишен; б. Надежда ж / На что-нибудь отрадное
227 своих несчастий повесть
228 После этой строчки начинается «текст Б». — В. Г.
229 Все на местах матросы, у руля, / Под парусом, вычерпывают воду... (из
позднейшей редакции, начало сохранившегося фрагмента, продолжение которого
помещено в основном тексте. — В. Г.).
230 Спасаются — так скажем
231 а. Взмятенная пучина через край; б. Взмятенный вал готов их захлестнуть;
в. не дает
232 силе
233 Теперь / Таков и мой удел
234 где уж мне / С божес<...>
235 Б: ищи
288

ТРОЯНКИ
Понравиться, и нрава своего
700 Ты ласковой пленяй его приманкой
На радость нам. А если внука ты
Поднимешь, Илиону польза будет
Немалая. Ведь правнуки мои
Троянское восставить царство могут
И город наш236.
Но погоди, сюда
[7601 Какого же еще нам шлют герольда
Ахейские вожди, что нужно им?237
<Входит Талфибий>
<Явление восьмое>
<Талфибий>
Храбрейшего когда-то из фригийцев238
710 Супруга, нас не осуждай. К тебе239
Не по своей пришел240 я воле, речи
Данайцев я несу и их вождей241.
А<ндромаха>
О чем же речь? Ее начало страшно242.
Т<алфибий>
О мальчике вот этом... Как сказать...
А<ндромаха>
Хозяева, быть может, разлучат нас?
236 Б: Ты тем друзей порадуешь, авось, / И старому подняв Приаму внука, /
И Трое ты поможешь — от него / Пойдет потомство
237 Ты ж, милая, <о Гекторе должна> <о Гекторе забудь> как с Гектором жила, /
О том забыть старайся. Ведь слезами / Ты не вернешь <прошедшего. Старайся>
былого. Угождать / Хозяину, <и прелестью ищи> <и чарами пленяя> и чарами его /
Характера пленять. На радость это / Друзей твоих послужит — внука мне / Ты
вырастишь, и в нем для Трои будет / Великая надежда. Илион / Твои поднимут дети,
царство / Пойдет от них Троянское. Но речь / Сменяется другою. К нам Ахейский /
Спешит герольд с решеньем новым, верно. (Здесь кончается «текст Б». — В. Г.)
238 а. из мужей; б. Из Фригии; в. во Фригии жена
239 сюда
240 иду
241 а. Я войска и вождей тебе несу; б. Данайцев я и их вождей несу
242 а. Ты весть принес. О страшное начало; б. Какая речь. О страшное начало
ЮЗак 4004
289

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Т<алфибий>
Нет, в Греции рабом ему не быть.
А<ндромаха>
Последнего оставят здесь фригийца?243
<Талфибий>
[770] Не знаю, как смягчить мне мой удар.
<Андромаха>
Ты очень добр, но если это счастье...
<Талфибий>
Узнай беду: его должны убить...
<Андромаха>
720 О злая244 весть! ты горше245 брачной даже.
<Талфибий>
Всех победил в собранье Одиссей...
<Андромаха>
О, на одну246 уж слишком много горя.
<Талфибий>
Растить сирот героя запретив247.
< Андромаха>
На голову б его победа эта!
<Талфибий>
С твердыни стен троянских сбросят вниз248
Твое дитя. Так будет. Но разумной249
1780] Себя яви. Не спорь и будь царицей
В своих скорбях. Бессилие сознав,
За призраком не увлекайся силы.
243 Во Фригии останется последыш. / Он будет здесь
244 эта
245 ты даже х<уже>
246 а. О нет, о нет... уж слишком много горя; 6. О нет... Одной уж слишком много
горя
247 а. Он говорил; 6. Он запрещал
248 а. С Троян<ской>; б. И с башни твой; в. И будет твой с твердыни сброшен сын,
/ С Троянских стен
249 После этой строки начинается «текст Б». — В. Г.
290

ТРОЯНКИ
Откуда ждать опоры-то, подумай...250
730 Ни мужа нет, ни царства; ты сама
Уж гостья здесь...251 У нас же силы хватит
Тебя одну сломить252. Так не пленяйся ж
Борьбой, жена, чтоб злобы не навлечь253
Ахейской и глумленья, — не хотел бы
Я слышать и твоих проклятий грекам.
[790] Знай, гнев солдат ребенка твоего
Поверх земли оставит и бесслезным254,
А промолчишь — и мертвого дадут
Похоронить тебе. Смягчай же греков255.
Андромаха
(к сыну)
740 О милый, дорогой мой, о дитя!
Покинешь мать несчастную, врагами
Убитый сын256, и царственная кровь —
Спасенье для других — тебя погубит.
Тебе была не впору знатность, видно,
Несчастное рожденье, горький брак257,
[800] Открывший мне когда-то Приамидов.
Иль думала я, в Гекторов чертог258
250 Б: оглядися
251 Б: Чужая ты...
252 Б: сломить жену одну
253 Б: Борьбой. А я советую тебе
254 Б: Лишить бы мог и плача и гробницы. / Молчи — тогда получишь мертвеца.
255 Себя яви. Не <не отнимай ребенка> спорь из-за ребенка! / <Царицею ты в
скорби будь> Ты в скорби будь царицею, свое / Бессилие сознав. <Откуда будет>
Да и откуда / <Тебе теперь опора?> Опоры ждать могла ты? Царства нет, / И мужа
нет, и ты в чужих руках. / У нас же сил с одною сладить станет. / <Так не желай же
споров, не позорь / Себя, жена> Нет, не вступай в борьбу, и на себя / Не навлекай ни
злобы ни позора / <И не кляни Ахейцев. А не то, смотри> Данайцев проклиная.
Знай — тогда /Ни гроба сын, ни плача не получит... / А если ты скрепишься и
смолчишь, / <И труп его, жена, ты похоронишь> И труп тебе дадут для погребенья, / <Да
и к тебе> Да и вообще ахейцев ты смягчишь. Б: Смягчить старайся греков
256 Б: ты
257 Открывший мне когда-то Приамидов.
258 О милое, любимое дитя! / <Враги тебя убьют> <Враги тебя отнимут и убьют>
Враги тебя для смерти отнимают / У матери несчастной и отца. / Тебя убьет благо-
рожденность. То, / Что стольких бы спасло, тебе на горе / Достанется. <0 брак
несчастный мой> О мой несчастный брак, / <Иль думала родить я> Иль думала я, в
Гекторов вступая / Чертог, что сын не Азиатский царь / Из недр моих
291

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Невестою вступая, что придется259
Мне не царя над Азией рождать,
Обильною людьми260, а жертву грекам261
Кровавую. Ты плачешь, сын мой? Разве
Ты чувствуешь беду? Как птенчик ты262,
Что под крыло запрятался родное263,
750 За пеплос мой хватаешься264. Копье
Отцовское бессильно265, и земля
[810] На Гекторе лежит. И ни родные,
Ни твой народ тебе не в помощь: прыгнуть266
Вниз головой безжалостно, дитя,
Ты осужден и жизнь отдать. О, ноша267,
Приятней нет для матери! Дыханье
Отрадное! Зачем же эта грудь
Спеленутым тебя кормила, даром
760 В работах я крушилась?268 О, приди
И поцелуй меня в последний раз,
К родимой припади, обвей руками
[820] Мне шею и губами мне к губам
Прильни, дитя мое! О греки, вы
Такое варварство придумали!269 Ну чем же
Малютка-то виновен? Тиндарида,
Не Зевсова ты дочь270 — твои отцы,
Их не один — Аластор и Убийство,
И Смерть, и Зависть, и каких Земля271
Питает только демонов, а Зевс
770 Родить не мог тебя, такое зло272
259 не царя
260 Богатой
261 Здесь кончается «текст Б». — В. Г.
262 ты так вцепился / Руками в пеплос мой
263 ты держишь
264 За пеплос мой ты держишься так крепко
265 спасти
266 сверху
267 а. Безжалостно ты прыгнуть осужден; б. Безжалостно на шею ты падешь / И
упадешь, и дух испустишь... / О нежные объятья
2(58 а. Трудилась я; б. труды мои; в. Заботами
269 Придумали
270 а. О, ты не дочь; б. Нет, Зевсу ты не дочь
271 а. Зависть; б. Убийство, Зависть, Смерть, и сколько их
272 а. чудищ; б. злые силы. Нет / Повторяю, Зевс не мог родить <Нет / Родить тебя>
292

ТРОЯНКИ
Для варваров и эллинов. Проклятье ж273
[830] Твоим глазам красивым, о жена274,
Сгубившая фригийцев...275 Нате сына276.
Утешит вас кидать его, кидайте277,
Иль, может быть, по вкусу мясо вам
Его придется, греки. От богов
Погибель наша, и спасти ребенка278
Я не смогу. О только, бога ради,
Хоть в трюм меня поглубже279,
Несчастную, запрячьте. О, какой
Веселый брак для схоронившей280 сына!
<Корифей>
780 [840] О, скольких ты утратил, Илион,
И одного все это жертвы ложа!..
Т<алфибий>
Мальчик! пора — объятье покинь281
Матери горькой282. На самый верх
Башен отцовских тебе
Жребий взойти и там
Душу оставить. Гей283,
Подымите его... Герольдом
Больше годился бы тут
Жалости чуждый, стыдом
[850] Менее связанный муж.
<Астианакта уносят.
Талфибий и Андромаха уходятп>
Г<екуба>
790 О дитя, о сын несчастного сына!
Неправда твою от нас
273 Да сгибнет
274 Тебе, жена, красивыми глазами
275 Фригийские поля
276 Нате, нате
277 а. Берите же, несите, если надо / Бросать; б. Бросать решили; в. Решили вы
278 и отбить ребенка силой
279 Вы в трюм меня скорее
280 похоронившей
281 Ну, мальчик, будет нежиться
282 нежной
283 Слуги
293

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Жизнь отбирает, от нас —
От меня и твоей родимой...284
Мукой какой и что для тебя
Сделать могу я, скажи?
Голову стану я бить
И грудь не устану терзать,
Больше ж во власти моей
[860] Нет ничего. Увы мне, увы!
За Трою увы! и увы за тебя!
Какого же горя еще
Нам не хватает285 до полной
Гибели, горьким... Увы!
<ВТОРОЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ>
<Хор>
<СТРОФА 1>
Над раздольем для пчел, о царь Теламон!
О славный царь Саламина!
800 На прибоище волн у священных брегов286,
Где серой оливы287
Показала288 Паллада впервые красу
Светлым Афинам,
Снарядился на подвиг ты некогда, царь!
О, зачем же ты с сыном Алкмены спешил289
Илион, Илион наш рушить?
АНТИСТР<ОФА 1>
[870] Это было в те дни, когда кобылиц290
Лишен Алкид и разгневан,
Цвет Эллады воздвиг291 и причалил ладьи292
284 тебя родившей
285 Трое увы! / Увы и тебе!.. <0, чего ж у нас нет> О, каким же еще / Горем мы не
богаты
286 а. Со священных брегов; б. Близ священных брегов о зачем ты покинул свой
трон, / Где впервые явила; в. Там, где волны шумят близ священных брегов
287 Где оливы блестящей
288 Явила Афина
289 Сын Алкмены с тобою на наш / Илион
290 Гераклом
291 Из Эллады повел
292 и свои корабли
294

ТРОЯНКИ
810 Близ вод Симоиса.
Лаомедонта смерть293 он горел отомстить...
Выпустив стрелы,294
Стены Феба багровым он пламенем сжег295
И поля Илиона296. О, горе, о, две,
Две осады кровавых Трои!
<СТРОФА Н>
820 Видно и ты, Ганимед,
[880| Томный297, там, у Кронида,
Между его золотых
Нежно ступая киафов298,
Славною службой299 пленить
Сердце царю не сумел ты.
Вот он в дыму и в огне300 —
Край, родивший тебя...
Слышишь стоны с приморья301,
830 Словно302 птица птенцов,
Жены мужей там зовут,
|890] Нежные, кличут детей
Или старую мать303.
Где же купальни твои,
О Ганимед?..
Игры атлетов?.. В блеске
Зевсова трона твое
Лицо молодое спокойно,
Нежный, еще ты светел304,
А Эллада копьем
Уж землю Приама сгубила.
293 Быстро взвился канат
294 Вынувши лук
295 Стены Феба багровое пламя сожгло
296 он вслед разорил
297 Нежный
298 а. Напрасно, значит, напрасно, / И ты, Ганимед, / Нежной стопою / Меж
золотых киафов; б. Значит и ты, Ганимед, / Нежной стопою напрасно / Между киафоЕ
Кронида, / Меж золотых
299 Полностью кубков
300 а. Горе; б. <в> пепле лежит
301 Стонами полно приморье
302 Там только птица птенцов
303 Матери кличут детей, / Дети <ищут> <родимых> старых
304 ты так равнодушен
295

ТЕАТР ЕВРИПИАА
<АНТИСТРОФА П>
840 [900] Слава305, Эрот, о Эрот!
Божьей волей небесных
Дардану306 ты, низлетев,
Сень307 исполнил блаженством.
Трою в тот век вознёс308
<Брачным союзом с богами. >
Зевса ли мне укорять?309
850 Людям <страдание?> зримо,
[910] Как унижен Пергам,
Зримы пожары Трои310,
А ведь отсюда Эос
Мужа избрала себе311,
На колеснице к звездам его312
Дивно умчала... Где ты,
Наша надежда? В тот миг
Ты Трое великой казалась...
Только любовь бессмертных
Больше не с нами. О!..
[920] Для Трои она бесполезна.
<Входит Менелай со свитой.>
305 а. Боже; б. Дивный
306 К Дардану
307 Дом
308 а. Троя тогда процвела / В брачном союзе с богом; б. Трою тогда укрепил в
брачном союзе с богом, / Трою великую, боже... Дивно ты нашу с богами (Поскольку
это место в черновом варианте не получило законченности, я привожу перевод его
у С. Шервинского: «Эрос, Эрос, ты когда-то / Посетил троянцев домы; / Милостью
богов / Трою вознесла / Связь со смертными бессмертных». — В. Г.)
309 Только крылья Зари, / Светлые крылья веют
310 Зрима погибель
311 К звездам
312 К звездам был вознесен

<ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ>
<Явление девятое>
Менелай
860 О, солнца блеск сияющий, о, день,
Который мне отдаст жену!
Напрасно313
Здесь314 думают, однако, что меня315
Сюда влекла Елена316. Отомстить317
Укравшему ее из Спарты гостю
Явился я. И с помощью богов
Возмездие уже понес. Не встанут318
Ни он, ни край его; поражены
Копьем они ахейским319. Я320 ж отсюда
|930| Сейчас возьму спартанку321. Неприлично
870 Женой ее назвать, хотя моей
Женой она была322, и точно — в общем счете,
Среди рабынь троянских этот дом
Ее таит. Добытчики ее
Мне отдали казнить, а пожелаю,
Так и живьем с собою в Аргос взять.
И я решил, что в Трое жизнь Елене
Оставлена должна быть. На корабль
Я посажу ее, и пусть в Элладе
3,3 а. Елену; б. Неверно
зн Тут думают, что лишь из-за нее
315 причиной / Она была похода
3.6 Я здесь, жена
3.7 Из-за нее я здесь, чтоб отомстить / Укравшему ее из Спарты гостю; б. Явился
я грабителю обманом <укравшему>
3.8 Ахейцы
3.9 Он с помощью богов уже понес / Возмездие, и под копьем ахейским / И сам,
и край его уж полегли.
320 а отсюда / Я уведу сейчас спартанку
321 Я уведу сейчас
322 хотя мое / Она делила ложе
297

ТЕАТР ЕВРИПИАА
[940] Насытится ее убийством всяк,
Который здесь любимых потерял323.
(К слугам.)
880 Гей324 вы, в шатер ступайте да оттуда325
К нам за косу тащите эту тварь,
Запятнанную кровью. Только б ветра
Попутного дождаться — и в Элладу...
<Гекаба>
О ты, земле движенье и престол
Избравший на земле. Кто б ни был ты,
Непостижимый Зевс, природы ль сила
Иль разум наш, но я тебя молю:
[950] Пути твои сокрыты, но ведешь ты
Все смертное, о боже, справедливо.
М<енелай>
Ты молишься по-новому, жена...326
Г<екаба>
890 Желание твое убить жену
Я327, Менелай, хвалю. Беги, однако,
От прелести ее. Чтобы желанью
Не уступить328. Она глаза мужчин329
Берет легко330. Твердыни, даже те
Не устоят пред нею, и дома
Она палит... О, сколько чары в этой
[960] Прелестнице! Мы, впрочем, знаем сколько:
И ты, и я, и все, кто испытал...
<Вводят Елену.>
323 а. Отдать ее; б. <чтобы в Элладе> / Насытило ее убийство всех / Которые здесь
потеряли близких
324 а. спутники; б. отроки
325 а. Гей вы, в шатер ступайте этот, слуги, / И за косу сюда ее ко мне; б. в шатер
ступайте <слуги, к нам> да ее
326 Вот как
327 Хвалю я, Менелай
328 Она желаньем / Тебя возьмет
329 Глаза мужчины взять / Не в диво ей, в ней столько чар
330 Легко берет
298

ТРОЯНКИ
<Явление десятое>
Елена
О Менелай! Начало это ужас331
Поистине сулит332 в руках твоих
Приспешников. И силой из шатра
Приведена к тебе я. Ненавистна333
Тебе я, царь334, я знаю335, но услышать
Свой336 приговор хотела б я337. Народ
900 И ты с моей как жизнью порешили?
<Менелай>
Там о тебе не спорили338. Тебя339
[970J Весь лагерь мне отдать решил ахейцев340.
Я пострадал, я буду и казнить.
Е<лена>
Но доказать не смею ли341, что смерти342
Хотите вы моей несправедливо?
М<енелай>
Не разговор у нас, а приговор343.
Г<екаба>
Царь, выслушай ее! Пристойней кара344,
Коли была защита. Но сказать
Позволь и нам в улику ей. Ты здешних
331 страшно
332 Сулит
333 а. Мне известно; 6. Сомневаться
334 я знаю
335 я вижу
336 Мой
337 а. Хотела бы я; 6. Я все-таки хотела бы решенье; в. какое Ахейцы о жизни;
в. Я приговор
338 а. Особенно не спорили; б. Ну, об тебе не спорили; в. Без спор<а>; г. До споров
не дошло
339 и все / Ахейцы, как один, нам отдали тебя / Казнить
340 тебя / Мне отдали все, как один, ахейцы
341 Не смею ль я
342 казни / Не заслужила я
343 Не спорить я, убить тебя пришел. (Здесь начинается «текст В». — В. Г.)
344 Б: И казнь пристойней
299

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Не знаешь дел. Всё вместе и решит
910 Ее судьбу... А сети будут крепки345.
<Менелай>
[980] Нам недосуг. Но так и быть, пускай
Поговорит. Тебя хочу послушать...346
Из-за нее ж не стоило б и ждать347.
Е<лена>
Ты доводов моих, пожалуй, царь,
И разбирать не станешь. Без ответа
Оставишь их, как доводы врага,
А все ж за мной черед. Так получай же
В ответ своим несказанным мои.
О Менелай, вот наши обвиненья...348
(Указывая на Г<екабу>.)
Вот — спрашивай кого! Здесь — корень зол...3
345 Б: а. Коли была защита. <Только дай> Но позволь / <И нам сказать> Нам
поддержать <потом> и обвиненье — здешних / Троянских дел не знаешь ты; б. Всё
вместе <подкрепит> порешит / Твой приговор — не выскочит из сети. А: Да
выслушай ее. <По крайней мере> Не беззащитной / Пускай умрет спартанка... Но и нам /
Ответить ей позволь. О бедах Трои / Ты ничего не знаешь ведь. <А я / Так изложу>
<А я / Такую речь> <Процесс> Слова / <а. Провинности ее; б. Ее казнят> Сведут ее
под нож и безысходно...
346 а. Ради тебя, конечно. / Сама ж она; б. И то тебе в угоду
347 Из-за нее ж не стоит позволять.
348 Б: а. без ответа / Слова врагов останутся; б. без ответа / Оставишь их, врагом
меня считая, //Но я иду навстречу тем словам, / Которые сказал бы ты в улику. / Но
очередь за мною — получай; А: Слова мои, понравятся <ль тебе> иль нет / Они тебе,
едва ли ты ответом / Своим почтешь, ты смотришь на меня / Как на врага. <Но
молчаливым я в ответ> <Но громкие, о царь, / Мои в ответ прими ты обвиненья> Но
громкие в ответ / Прими своим безмолвным обвиненья
349 Б: а. Вот корень зол — Гекаба: родила / Зачем она Парида; б. Вот — первый наш
ответчик. Корень зол... / Родившая Парида. Вслед за нею; А: а. Вот корень зол — <ро-
дившая Парида> глядите, мать Парида. / <Второй за ней виновник был Приам. / Он
нам сгубил, старик> <Потом> Второй — старик: и Трою и меня / Сгубил Приам,
зачем он Александра, / То факела подобье роковое, / Оставил жить... Послушай
только, царь, / Отсюда что произошло. Парид / Меж трех богинь судьею оказался, / И вот
ему Паллада торжество / С фригийцами сулила над Элладой, / А Гера царство Азии
ему / И материк Европы обещала, / И, наконец, Киприда красоту / <Елены
прославляла, и ее / Париду дать была готова, если / а. Он назовет прекраснейшей ее; б. Он
первенство вручит ей красоты / Меж трех богинь. Киприда победила>
Прославивши мою, меня дарила... / <Пусть объявит Киприду п{ервой}> <Пусть первенство
300

ТРОЯНКИ
[990] Родившая Парида350. После ж этой
920 Нас погубил — и Трою и меня —
Старик Приам351: зачем Парида он352,
То факела подобье роковое,
Оставил жить? Ты проследи-ка, царь353,
Отсюда-то что вышло354. Александру,
Киприды в> Пусть меж богинь прекраснейшей ее/ Он назовет. <Но вдумайся> В
последствия-то, царь, / Ты вдумайся. Киприда победила, / И эллинам благоприятен
был / <Мой новый> <Еленин брак, сама {ж она} же я погибла> Мой новый брак. Ни
варварские копья, / Ни их ярмо не одолели вас. / Вы счастливы, а я погибла, греки!..
/ Я продана за красоту была. / Мне не венец — один позор наградой / За ваш успех.
Ты спросишь, может быть, / <3ачем же твой> <Про мой побег> <Про воровской
побег мой. а. Но ведь в Спар{ту}; б. Но тот демон, / Он не один пришел, его вела /
Ужасная богиня> <Зови его Паридом, Александром, / Как хочешь, царь, привел с
собой ко мне / Ужасную богиню. Ты же, низкий (?), / Тогда со мной и не был. В Крит
тебя> Про воровской побег мой. Но с собою / Ужасную привел богиню он, / Тот
демон, что зовется Александром, / А хочешь, так Паридом, и тогда, / Которого в
своем дворце спартанском / Оставил ты. Нелегкая на Крит / Тебя несла в украшенной
триере... / <Но пусть> <Теперь себя спрошу я> Теперь себе вопрос: за ним, /
Пускаясь в путь, что в мыслях <ты> я имела, / Отчизну-то кому ж <ты> я предала? / <Что
ж я скажу? Спроси богиню лучше, / Которой Зевс великий только раб.> Но
спрашивай с богини... Если Зевса / Сильнее ты. <Наш господин, он раб> Над демонами он /
Царит, а ей он раб. Ужель прощенья / Елена не заслужит... <У тебя> Но у вас /
Против меня есть точно козырь. После, / Когда Парид сошел в подземный <мрак> мир, /
И созданный богами брак был кончен, / Тогда зачем, покинув царский дом, / Я не
пришла на корабли аргосцев. / О сколько раз пыталась я, <и мне> тому / Свидетели
<на башенных воротах / Да на стенах дежурившие> в воротах стражи были / Да
караул на башнях. <Я тайком, / При помощи веревок, добиралась / Уж до земли>
Сколько раз / Украдкою спускалась на веревке / Я до земли — они меня ловили... /
<И новый муж насильем овладел> <Покуда муж насильем завладел> И новый муж
однажды завладел / Мной, Деифоб, против желанья граждан. / <0 господин мой>
<И как> <Но правда где ж, коль ты, ты, мой супруг, / И взятую насильем {хочешь}
умертвить>. Но будет ли <то справедливо> законной <смерть моя> карой — моя, /
И ты, <мой муж> супруг, судьею справедливым / Над взятою насильно, <если> над
женой, / Которая стяжала <рабство вместо / Победного венца> горечь рабства /
Взамен венца <победного>. <Если ж ты / Сильней богов задумал быть, желанье / Твое,
о царь, бессмысленно, и только...> <Иль быть сильней богов> Или богов сильнее /
Задумал быть? <Бессмыслица какая.> Невежество какое!
350 Вот первый наш ответ
351 а. Второй за ней виновник был Приам; б. Он нам сгубил, старик; в. Потом;
г. Второй — старик, и Трою и меня / Сгубил Приам
352 зачем он Александра
353 Послушай только, царь
354 Отсюда что произошло. Б: Оставил жить. Смотри, что дальше / Произошло
отсюда
301

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Когда судьей меж трех богинь он стал355,
Обещано Палладой торжество
Над Грецией с фригийской ратью было356,
А Гера царство Азии ему
[ЮОО] И материк Европы посулила357,
И, наконец, Киприда красотой
930 Моей его манила358. В эти речи359
Ты вдумайся. Киприда побеждает
Тех двух богинь360. Кому же, как не вам,
Я помогла?361 Ни варварские копья362,
Ни их ярмо сломить вас не могли...363
Ты процвела, Эллада. Я ж погибла...364
Моя краса — под игом365, и кому366
Ее венчать бы надо, те позорят367.
[1010] Но отчего, ты скажешь, не коснусь я
Ближайшего — увода?..368 Слушай, этот
Аластор369, он ведь прибыл не один,
940 Богиня с ним была, и страшной силы...370
355 а. Судьею; б. Парид / Меж трех богинь судьею оказался; в. явился он
356 а. Кто Эллинов; б. И вот ему Паллада торжество / С фригийцами сулила над
Элладой
357 обещала
358 а. И, наконец, Киприда красоту; б. Елены прославляла и ее / Париду дать была
готова, если / Он первенство вручит ей красоты; в. Он назовет прекраснейшей ее;
г. Прославивши мою, меня дарила; д. Пусть меж богинь прекраснейшей ее / Он
назовет; е. <пусть> объявит Киприду; ж. первенство Киприды
359 Б: Кипридин дар — был красота моя, / Расславленная ею. Слушай дальше
360 <Из> Меж трех богинь. Киприда победила
361 а. Но вдумайся; б. в последствия-то, царь, / Ты вдумайся. Киприда победила /
И эллинам благоприятен был / Мой новый брак; в. Еленин брак, сама же я погибла
362 Б: Тех двух богинь, а брак <Печальный мой / На пользу вам идет> мой в пользу
вам / Одним пошел
363 не одолели вас
364 Вы счастливы, а я погибла, греки!..
365 Я продана за красоту была
366 Б: За красоту я в рабстве, а кому / Меня венчать бы надо
367 а. Мне не венец, позор один наградой / За ваш успех; б. <позор> от вас
368 а. Ты спросишь, может быть; б. Про мой побег; в. Про воровской побег мой;
г. Зачем же твой
369 Б: Но отчего, ты скажешь, не возьму / Я близкое — побег свой тайный... Этот /
Аластор
370 а. Но ведь в <нрзб.>; б. Но тот демон; в. Он не один пришел, его вела с собою /
Красная богиня
302

ТРОЯНКИ
Как демона назвать того? Парид
Иль Александр?371 Но ты зачем же, жалкий372,
Его оставил в доме, и зачем
Нелегкая тебя на Крит носила?..373
А впрочем, пусть...374
Теперь себя я самое спрошу:
[1020] Что в мыслях я держала, с этим гостем
Пускаясь в путь, отчизну и очаг
Предавшая?375 Но взыскивай с богини,
Коль Зевса ты сильнее. Зевс царит
950 Среди богов376, а этой только служит377.
Простите же меня. Но раньше вам
Оспорю я и точно сильный довод378.
Когда Парид379 сошел в подземный мир
И созданный богами брак был кончен, —
Тогда зачем, покинув царский дом,
[1030] На корабли аргосцев не пришла я?380
О, сколько раз пыталась — вы о том381
Свидетелей, привратников спросите
Да караул на башнях382. Сколько раз383
371 а. Зови его Паридом, Александром, / Как хочешь, царь, привел с собой ко мне /
Ужасную богиню; б. Ужасную привез богиню он / Тот демон, что зовется
Александром, / А хочешь, так Паридом, и тогда / Которого в своем дворце спартанском /
Оставил ты. Нелегкая на Крит / Тебя несла в украшенной триере...; в. Тогда со мной и
не был, в Крит тебя
372 Нас покидал тогда для Крита ты?..
373 Нелегкая несла твою триеру? Б: а. Но ты зачем же, жалкий, / <Нас покидал>
Покинул дом тогда для Крита, ты?.. / А впрочем, пусть; б. Ее оставил в доме, и на
Крит / Нелегкая несла твою триеру?..
374 Но пусть
375 а. Теперь себя спрошу я; б. Теперь себе сама вопрос: за ним, / Пускаясь в путь,
что в мыслях <ты> я имела? / Отчизну-то кому ж <ты> я предала?
376 Б: Коль Зевса ты сильнее, что царит / Над прочими богами
377 а. Что ж я скажу? Спроси богиню лучше, / Которой Зевс великий только раб;
б. Но спрашивай с богини... Если Зевса / Сильнее ты. Над демонами он / Царит, а ей
он раб; в. Нам господин, он раб
378 Ужель прощенья / Елена не заслужит <у тебя>. Но у вас / Против меня есть
точно козырь.
379 После, / <Когда Парид>
380 Я не пришла на корабли ахейцев.
381 Б: спросите / Свидетелей — привратников градских
382 а. О сколько раз пыталась я, тому / Свидетели в воротах стражи были; б. на
башенных воротах; г. Да на стенах дежурившие
383 Я тайком
303

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Уж до земли до самой, по веревке
Спускался, я достигала, — нет,
Таки изловят. Силою, фригийцам384
960 Наперекор, тут Деифоб однажды
Мной овладел385. О Менелай, о муж!386
Твоя ль рука казнит меня за то, что
[ 1040] Я уступила силе387, и за мой
Единственный венец, за горечь рабства?388
Иль точно ты задумал быть сильней389
Самих богов? Какое ослепленье!..390
К<орифей>
О, заступись, царица, за детей
И родину — разрушь ты эти чары391.
Как говорит392 злодейка... страх берет.
Гекаба
Я заступлюсь сначала за бессмертных393.
970 В ее словах — неправда394. Никогда
384 а. При помощи веревок добиралась; б. Украдкою спускалась на веревках; в. Уж;
Г. Я до земли — они меня ловили...
385 а. И новый муж насильем овладел; б. Покуда; в. И новый муж однажды
завладел; г. насильем; д. Мной Деифоб, против желанья граждан. Б: Нет, / Изловят. Тут-то
мной и завладел, / Фригийского желанья
386 Q господин мой
387 а. И как; б. Но правда где ж, коль ты, супруг, / И взятую насильем хочет;
в. умертвить; г. Но будет ли законной казнь моя; д. то справедли<иво?>; е. И ты,
<мой муж> супруг, судьею справедливым / Над взятою насильно, над женой, /
Которая стяжала <рабства> горечь рабства
388 а. Победного; б. Взамен венца; в. победы
389 Б: а. Ты хочешь быть сильней богов — ; б. А если ты задумал быть сильней
390 а. А если ж ты; б. Иль быть сильней богов; в. Или бога сильнее ты; г. Сильней
богов задумал быть, желанье / Твое, о царь, бессмысленно, и только...; д. Задумал
быть?; е. Бессмыслица какая; ж. Невежество какое!
391 О госпожа, вступися за детей / И отчину. Разрушь соблазны эти...
392 Б: Красно поет
393 Б: Я заступлюсь всего первей за дивных
394 Я заступлюсь всех раньше за бессмертных / И ложь речей ее изобличу. /
Неужто ж Гера и Паллада / <Спустилися до глупых обещаний: / Та Аргоса покорности,
а та / Своих Афин, да и кому ж? Фригийцу...> Могли ему бессмысленно сулить: / Та
Аргоса пред варваром покорность, / А та Афин фригийцу подчиненье? / <Ведь
шутка то была> Весь этот спор <о красоте> на Иде <шуткой> был <нрзб.> шуткой. /
Игрой, но не тщеславья... <Для чего бы / Желание особой красоты / Кронидовой
подруге, иль супруга / Желать красы так нужно, если муж / Ее и так сильнее всех.
304

ТРОЯНКИ
Не допущу и мысли, чтобы Гера
[1050] <Или Паллада-Дева> снизошла
До глупых обещаний, та — Афин,
Та — Аргоса фригийцу. Не тщеславье
Влекло богинь на Иду, а игра...395
Откуда б и огонь такой у Геры
Слыть первою красавицей?396 Иль ей
а. Иль брака / Афина возжелала; б. И разве / Мечтался брак Афине> И зачем бы /
Краса такая Гере? Или муж / Мечтается ей <краше> выше Зевса? Дева ль, /
Которой Зевс, <мольбу ее исполнив> мольбы ее приняв, / Дал чистоту навеки,
возжелала / Божественного брака? <Для чего ж> Но зачем / Богинь смешными делать,
украшая / Свою вину. — Ведь умных все равно / Не <проведешь> убедишь ты в
этом. Ты Киприду / Заставила — как на смех — приезжать / В спартанский дом
зачем-то с Александром. / Или, с небес не трогаясь, она / Перенести тебя была не в
силах / С Амиклами твоими в Илион? / <Красавец был мой сын необычайный>
Красив мой сын на диво был, и вот, / Когда его <увидела> ты увидала, в сердце /
Твоем Киприда вспыхнула — желанье... / Слепая страсть <у смертных> <Кипри-
дой> так и слывет у нас: / <Кипридою> Безумия богиней, Афродитой. / Он золота
убором и красой / Своей одежды варварской в тебе / Любовь зажег. Ты в Аргосе
жила ведь / Без роскоши и, Спарту покидая, / Надеялась, пожалуй, что течет / Здесь
золото рекою, и <ты сможешь> его / Расходовать дадут тебе, как воду. /
Спартанский дом мечты твоей не мог / <Насытить сладострастной...> Изнеженной
насытить. Но пускай. / Ты говоришь еще, что <овладел / Тобою сын мой силой> увозил /
Тебя мой сын насильно. Но спартанец / То знал ли хоть один? И крик какой /
<Подняла, что> Ты подняла, Елена? <Живы были> <Был в живых / И Кастор ведь, да и
близнец его> Юный Кастор / Ведь <близко ж {возле} был> жил еще, да и близнец
его / Среди светил еще звездою не был. / А по прибытьи в Трою, по следам / Как за
тобой явились и аргосцы, / И копья засверкали, всякий раз, / Что Менелай <с по-
бедой> сильнее, по рассказам, / Бывало, нас окажется, его / Превознося, ты
досаждаешь сыну, / А Илион с удачей, ни во что / Ты ставила, бывало, Менелая. / <Все
счастье для тебя> Ты видела одну удачу с ней. / <Ты следовать стремилась> И с
доблестью идти хотела вровень. / А говоришь еще, что <ты, таясь, / Со стен тайком
спускалась> на веревке / Со стен тайком спускалась, что тебя / Насильно мы
держали. Может быть, / И петлю ты готовила иль меч, / <Точила {ты} свой, как
честная жена> Как свойственно жене благорожденной / В тоске по прежнем муже.
Сколько раз, / Припомни-ка, тебе внушала я: / <0, дочь моя, уйди!> Спасайся,
дочь... А мы своих поженим. / До кораблей ахейских помогу / Сама тебе добраться,
<лишь вражду сраженья> только бойню / Меж греками и <нами> Троей
прекрати. / Да видишь ли, нам не по вкусу было. / Надменная, в чертогах Александра /
<Ты почестей> Хотела ты, чтоб варвары тебя / Земным поклоном чтили. Вот о
чем / Была твоя забота. Разрядилась / И <воздухом одним дышать желает> глаз
лучи своих мешать дерзает / <С своим законным мужем> С властителем своим
законным. Тварь...
395 Ведь шутка то была.
396 Б: Откуда бы такой огонь желанья, / Быть первою красавицей
305

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Мечтался муж сильнее Зевса?397 Та ли,
Которой Зевс, склоняясь на мольбы,
980 Дал чистоту навеки, возжелала
Божественного брака?398 Нет. Зачем
[ 1060] Прикрасою своих несчастий слабость
Богов творить? Ведь умных все равно
Не убедишь ты этим399. Иль Киприду?
Заставила — как на смех — приезжать
В спартанский дом зачем-то с Александром..
Как будто бы она тебя с небес,
Не трогаясь, была метнуть не в силах400
С Амиклами твоими в Илион?
На диво был красив мой сын401, вот ум
Твой, женщина, и сделался Кипридой402,
[ 1070] Его узрев. Слепая страсть у нас
990 Так и слывет безумной Афродитой403.
Он золотом убора и красой
Своей одежды варварской в тебе
Любовь зажег.
Ты в Аргосе жила ведь
Без роскоши и, Спарту покидая,
Надеялась, пожалуй, что течёт404
Здесь золото рекою, и его405
397 а. Для чего бы; б. Разве ж Гере; в. Желание особой красоты; г. Кронидовой
подруге, иль супруга; д. И зачем бы / Желать красы так нужно, если муж / Ее и так сильнее
всех; е. Краса такая Гере? Или муж / Мечтается ей <краше> выше Зевса?
398 а. Иль брака; б. И разве; в. Афина возжелала; г. Мечтался брак Афине; д. Дева
ль, / Которой Зевс, <мольбу ее исполнив> мольбы ее приняв, / Дал чистоту навеки,
возжелала / Божественного брака?
399 а. Для чего ж; б. Но зачем / Богинь смешными делать, украшая / Свою вину...
Ведь умных все равно / Не <проведешь> убедишь ты в этом.
400 Или с небес, не трогаясь, она / Перенести тебя была не в силах Б: Как будто бы,
не трогаясь, с небес / Перенести тебя она не в силах / С Амиклами была и в Илион?
401 Б: На диво был красив мой сын, и вот / <Когда его ты увидала> <Когда его
увидела> От глаз его
402 а. Красавец был мой сын необычайный; б. Красив мой сын на диво был, и
<ты> вот / Когда его <увидела> ты увидала, в сердце / Твоем Киприда
вспыхнула — желанье...
403 а. Слепая страсть так и слывет у нас...; б. у смертных Кипридою; в. Безумия
богиней, Афродитой. Б: <У нас> А у нас / Так и слывет Кипридой <слепота> ослепленье
404 ТеЧеТ
405 ты сможешь
306

ТРОЯНКИ
Расходовать дадут тебе, как воду:
Спартанский дом мечты твоей не мог
[ 1080] Изнеженной насытить...406 Ну, а дальше?407
Ты говоришь, что силою мой сын
Тебя увлек408. Кто ж это видел в Спарте?409
К кому же ты взывала, что к тебе410
юоо Ни Кастор, ни близнец его на помощь
Не кинулись, тогда еще не звезды?..411
Но вот и в Трое ты, а за тобой
Аргосцы по пятам... Война... И что же?
Чуть слух пойдет, бывало, об успехе
Спартанского царя, его хвала
[1090] Слетает с губ твоих412 — ты и не помнишь,
Что огорчен в Париде не один
Ахейский враг, но и соперник царский.
А Троя верх возьмет — в твоих глазах
Вновь Менелай ничтожен413. Вообще
Искала ты лишь дружбы, счастья, — доблесть
Тебе была неинтересна414. Вот
1010 Ты говоришь, что будто на веревке415
Со стен тайком спускалась, что тебя
Насильно мы держали. Может быть,
|иоо| И петлю ты готовила иль меч416,
406 Насытить сладострастной...
407 Но пускай.
408 а: Ты говоришь еще, что увозил / Тебя мой сын насильно; 6. что овладел /
Тобою сын мой силой
409 Но спартанец / То знал ли хоть один?
410 И крик какой / Ты подняла, Елена? Б: Кто ж вас заметил в Спарте? / И как же
ты кричала, что к тебе
411 а. Живы были; 6. Был в живых; в. Юный Кастор / Ведь жив еще, да и близнец
его / Среди светил еще звездою не был...; г. Юный Кастор близко ж был
4,2 Б: Ведь всякий раз, как <раздавались вести> только возвещались / Успехи
Менелая, не щадя / Парида, ты хвалила мужа
413 А по прибытьи в Трою по следам / Как за тобой явились и аргосцы, / И копья
засверкали, всякий раз, / Что Менелай <с победой> сильнее, по рассказам, /
Бывало, нас окажется, его / Превознося, ты досаждаешь сыну, / А Илион с удачей, ни во
что / Ты ставила, бывало, Менелая
414 а. Все счастье для теб<я>; б. Ты видела одну удачу, ей / Ты следовать
стремилась / И с доблестью идти хотела вровень <?> Б: Тебе не говорила ничего
4.5 а. А говоришь еще, что на веревке; б. А говоришь еще, что ты, таясь (Здесь
кончается «текст Б». — В. Г.).
4.6 Точила <ты> свой, как честная жена
307

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Как свойственно жене благорожденной
В тоске по прежнем муже? Сколько раз,
Припомни-ка, тебе внушала я:
Спасайся, дочь...417 А мы своих поженим.
До кораблей ахейских помогу
Сама тебе добраться, только бойню418
Меж греками и Троей419 прекрати.
Да, видишь ли, нам не по вкусу было.
1020 Надменная, в чертоге Александра
[НЮ] Хотела ты, чтоб варвары тебя
Земным поклоном чтили. Вот о чем
Была твоя забота. Разрядилась
И глаз лучи своих мешать дерзает420
С властителем своим законным421. Тварь...
(К хору.)
Ей надо бы униженно422, в лохмотьях,
Ей с трепетом423, с обритой головою
Сюда идти бы надо, за грехи
Прошедшие смиреньем бы платить424
Да с лихвою бесстыдство выкупая.
[1120] О, Менелай, последние тебе425
1030 Мои слова: царь, увенчай Элладу,
Казни426 свою жену, и пусть закон427
Отныне жен неверных убивает...
К<орифей>
О, Менелай! Достойно дома предков
Сними с себя укор Эллады всей,
Что духом слаб. Будь царь перед врагами428.
4,7 О дочь моя, уйди!
418 лишь вражду сраженья
420 воздухом одним дышать дерзает
421 своим законным му<жем>
422 смиренно
423 а. От ужаса; б. И трепеща от ужаса
424 грехи / Прошедшие стараяся загладить
425 я слово заключу
426 Убей
427
' другим
428 Царь Менелай! Во имя предков, дома / Ты своего, достойно наказав / Жену,
сними с себя упрек ахейцев, / Что духом слаб. Врагов казнят цари.
308

ТРОЯНКИ
М<енелай>
Мы сходимся с тобою в мыслях. Дом
Покинула для брака с чужестранцем
Она сама. Киприда ж для уловки429
В её словах.
(К Елене.)
[П30| Ступай: близь палачей,
Готовящих каменья, скорой смертью
1040 Искупишь ты года ахейских мук430,
И выгодно ль позорить нас, поймешь...431
Е<лена>
Нет, нет, у ног молю твоих... в недуге
Вина богов, а не моя. Прости!..432
Г<екаба>
Не предавай убитых ею, царь433,
Союзников твоих, тебя их тени434
И сыновья мои с Гекабой молят...
< Mенелай>
Ну, перестань, старуха435. С нею мы
[И40| Покончили покуда. В корабельный
Я трюм ее спустить велел рабам436.
<Гекаба>
Но не на том, где сам поедешь, судне?
<Менелай>
1050 Иль думаешь, что груз уж так велик?..
429 а. Да / Мой дом она покину<ла>; 6. Покинула по доброй воле. Тут / Киприда
для присказки; в. В ее словах уловка; г. Киприда ж для обмана
430 а. Под каменным дождем / Ты свалишься. Короткая расправа; б. Ты умрешь, /
Побитая камнями. Коротка / За долгие труды ахейцев будет / С тобою их расплата
431 цто значит нас позорить, ты поймешь.
432 а. Вини бессмертных, мне <прости?>; б. Богов вини, а не меня; в. Вина богов,
а не <наша> моя
433 а. Союзников не выдай, заклинаю; б. Не предавай
434 а. Детьми тебя; б. Союзников твоих, тебя тенями
435 Довольно, старая!
436 jj в ТрЮМ ее <сложить> спустить велел рабам
309

ТЕАТР ЕВРИПИАА
<Гекаба>
Не груз велик... Неизлечим любовник437.
<Менелай>
Коль он любим. А если нет?.. Тогда?438
Но все же пусть по-твоему. Мы розно
Поедем с ней. В твоих словах есть правда.
А в Аргосе злодейку по делам439
И злая казнь постигнет. Всем урок440,
[1150] Всем женщинам, хоть не скажу, чтоб легкий441.
Он ужасом проймет и слепоту,
Найдись меж жен моей еще бесстыдней442.
<Менелай уходит; Елену уводят.>
<ТРЕТИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ>
<Хор>
<СТРОФА 1>
1060 Храм ли свой Илионский, храм,
Алтарей ли курения
Предал эллинам, боже, ты?
Пламя ль жертвы бескровное443,
На твердыне ль святой444
Мирры нежный дух...445
Иды дол <нрзб.> в кипарисах весь446,
Снега талого весь залит фиалкой,
437 а. Любовнику вполне не; б. Нет... а любовь всегда вернуться может...
438 а. Каков исход; 6. Зависит от любовницы, поверь...
439 злодейка понесет / И злую казнь
440 а. Всем вам будет / Урок; 6. Пусть уроком
441 Для всех она послужит жен, как скромной / И верной быть. Наука нелегка...
442 а. <Хоть> Но страхом <но>он безумных да доймет, / Найдись меж жен еще
моей бесстыдней
443 Храм ли свой Илионский ты, / Алтарей ли курения / Предал эллинам, боже,
ты... / Жертвы пламя ль темно горит?
444 Иль на высях священных
445 Мирры сладкий дым
446 а. Там в эфире...; б. На высях священных...
310

ТРОЯНКИ
11160] Высь далекая под лобзаньями447
1070 Солнца первого... Бог забыл вас, бог!44
<АНТИСТРОФА 1>
Ваши жертвы развеяны449,
Ваши хоры к богам, увы!
Во всю ночь не звучать им...450
Вызлаченные451 идолы,
Где краса ваша, где452
Радость Фригии?
Где двенадцать лун?
Думно, думно мне... С трона горнего
Там, в эфире, царь, рассмотрел ли ты,
Что погибли мы в твоем городе,
1080 [1170) Что поток унес его пламенный?453
<строфа п>
О милый, о муж мой, тенью
Не погребен, не омытый,
Тенью пока ты бродишь,
Меня унести по волнам
Ладья распустила крылья...
В тот Аргос, конями славный,
Где каменных стен киклопов
Твердыни уходят в небо454.
Тут дети толпой в воротах
1090 [1180] Сошлись. Там слезы и вопли455:
О мать! одного ахейцы
Вдаль от тебя уводят
447 для лобзаний
448 а. Зевс вас предал, Зевс; б. Вас покинул Зевс...; в. Бог покинул вас
449 расхищены
450 а. Отзвучал хоровод в ночи; б. Отзвучало богам в ночи; в. Ваши хоры
разогнаны; г. Ваши хоры от сумерек
451 Илионск<ие>
452 Где же ваша краса
453 а. Если б только знать; б. Думно, думно мне. Там <с эфирного> в эфире, царь, /
С трона горнего, видишь, видишь ты, / Что погибли мы в твоем городе, / Что порыв
унес его пламенный?
454 Где стены киклопов гордо / Уходят в небо
455 а. А <И> дети толпой в воротах; б. И горько так дети в воротах / Толпой
собрались; в.. горько так плачут, / Зовут, дозваться не могут; г. Плача зовут; д. А
311

ТЕАТР ЕВРИПИДА
На свой корабль меня.
Их весла, в море купаясь,
Умчать уж меня грозятся
На тот Саламин ли священный,
Или на Истм, где выси456
Путину морскую рассекли457
На страже у врат Пелопа...
<АНТИСТРОФА И>
поо [1190] О, дай бог458 ладье спартанца,
Когда на открытом море
Качать ее будут волны,
Дай бог, чтобы пламя перуна,459
Упав, спартанца рассекло...460
Зачем он меня из Трои461
В слезах рабыней уносит
В Элладу? А та, дочь Зевса,
Отраду зеркал девичьих
За то, что у нас золотую462
[1200| Взяла, да не даст ей вышний
Увидеть <землю> родную463,
Отцовский очаг и дом.
1110 И царь спартанский пускай бы464
Своей не видал Питаны,
И медных ворот богини.
Брак его был позорный
На горе великой Элладе465,
На муку брегам Скамандра...
<Появляется Талфибий;
за ним вносят тело Астианакта.>
456 Не знаю туда
457 Умчать туда, где море / Выси Истма рассекли
458 если б
459 Перуна огонь священный
460 а. С небес <низверг> упал; б. Рассек <бы> пополам бы; в. Рассек пополам
ладью бы
461 от земли Илионской
462 Отсюда зачем золотую
463 Землю узреть родную
464 И царь Мене<лай>
465 i_ia ГОре Элладе

<исход>
<Явление одиннадцатое>
<Корифей>
Увы! Увы!
Беда за бедой, сменяясь, идут
[1210] По нашей земле,
1120 Глядите466, печальные жены,
Вот Гектора сын, убили его,
С высокой стены данайцы его
Жестокие сбросили вниз.
Талф<ибий>
Гекаба, я к тебе. У берегов
Из кораблей Неоптолема плещет
Последний — он везти остатки должен
Его добычи в Фтию167. Сам же царь,
11220] Услышав о несчастии Пелея,
Которого прогнал Акает, на помощь
К нему468 поплыл не медля. И хотелось
Ему еще остаться, да нельзя.
изо И Гектора вдову он взял. О, сколько
Я пролил слез из-за нее, когда
С отчизною она прощалась, плача,
И с Гектора могилой. Господин
Позволил ей похоронить ребенка.
Вот он, твой внук, — низверженный со стен
[1230] И горестно отдавший душу. Было
Обещано ей также медный щит,
Которым нас карал, бывало, Гектор469,
466 О зрите
467 а. К тебе, Гекаба, я. Еще один / У берегов корабль Неоптолема, / Еще кормою
плещет, чтоб добычу; б. Один корабль Неоптолема медлит; в. Из кораблей
Неоптолема медлит / Последний — он возьмет добычу
468 к нему / На помощь
469 а. Ей сказано, что щит, которым муж / Ее, покойный Гектор, наводил / На
Эллинов; б. Ей сказано, что <медный> щит <царя> отца; в. Обещано ей также медный
щит, / Которым нас страшил покойный Гектор, / Не отправлять во Фтию
313

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Товарища его, не отправлять
К Пелеевым святыням, в тот чертог,
Где муж ее обнимет новый. Там
1140 Ей этот блеск тяжел бы был470. Так пусть же
Ребенку он заменит гроб кедровый471
И камень гроб<овой>. Передаю
Тебе останки внука.
В пеплос472
[1240] Завей их и венками убери,
Ну, сколько можешь, чем еще найдется...473
Уж потрудись за мать, за Андромаху,
Остаться муж ей не дал474. А когда
Ты уберешь покойника, землей
Засыплем гроб475 мы сами и в могилу
Копье вонзим. Но не теряй минут.
1150 Часть дела я уж за тебя исполнил:
В Скамандре труп я выкупал. Я раны476
Его омыл дорогой. И могилу477
[1250| Вот выроем, потрудимся. Зараз
Покончить уж, да и домой пора бы478.
(Уходит;рабы после первых слов Гекабы,
сложивши щит, следуют за нимЛ79.)
<Явление двенадцатое>
Гекаба
Сюда его кладите щит! Увы!..
О, горький вид и тягостный!480 Ахейцы,
470 а. Погибшего ребенка горько б было / Ей видеть; б. Ей тяжело бы было
471 Ребенка в нем засыплют
472 Здесь начинается «текст Б». — В. Г.
473 Тебе его останки. В пеплос внука / Завей, венками тело убери, / Насколько
<сил и средств> средств и сил твоих достанет.
474 Ей мешкать царь ведь не дал.
475 труп
476 и раны
477 А там могилу
478 Вот выроем, потрудимся с тобой, / А там пора и на берег, до дому...
479 Далее в черновике следовала ремарка Анненского: «ЯВЛЕНИЕ 13. Гекаба и
хор». — В. Г.
480 а. Сюда клади щит Гектора... Его / Как горек вид и тягостен; б. Сюда кладите
щит его.
314

ТРОЯНКИ
В вас больше сил, чем доблести, должно быть...481
1160 Кто испугал, убийцы, вас? Ребенок...482
Боялись вы, чтоб он когда-нибудь
Восстановить не вздумал Трою483. Сами ж
После того вы были что?484 Сгубив
Нас, несмотря на485 Гектора и столько
|1260] Фригийских сил, и стены наши взяв,
Малютки вы боитесь? Горе страху,
Когда темнит рассудок...486
Голубь мой!
Какая смерть бесславная. Отчизне,
И той ты не достался. Не вкусил
Ни юности, ни брака, и с богами
На царстве не был равен. Ты бы мог
Познать блаженство это, если точно
1170 Так счастлив царь. Все как во сне увидеть487
И умереть, не овладев ничем...488
[1270] Дитя, какая участь! Вот следы
Отцовских стен... вся голова разбита
О Фебову твердыню489. Ты, о сад!
Где матери уста блуждать любили!
А из костей раздробленных... глядит,
Зияя, кровь... Как опозорен490, боже...
О руки, — вы слепок рук отца491,
Тех милых рук; суставы ваши смяты.
О губы, ты, о прелесть детской клятвы492,
481 В вас больше, / Ахейцы, сил, <должно быть> чем мужества, пожалуй
482 Кто испугал? Ребенок вас, убийцы... (Здесь кончается «текст Б». — В. Г.)
483 Илиона
484 После того, вы что? / Ведь мы погибли, / И город наш разрушен
485 стольких
486 Темнящ<ему>
487 Все видеть как во сне
488 а. Какая смерть бесславная... <Отчизне даже> Ты жизни / Не мог отдать
отчизне. <Не дождался> Ты расцвета / Не дождался и брака не вкусил, / И власть тебя
с богами не сравняла. / Ты создан был для этого блаженства, / Коли она блаженство;
б. если точно / Царить такое счастье... Все видать / И умереть, не испытав
489 а. Твердыней Аполлона; б. крепостной
490 а. гляди... / Зияет кровь; 6. Зияют пятна крови... Стыдно
491 а. Вы руки, слепок рук отцовских; б. рук отцовских слепок; в. рук отцовских,
дивны<х>; г. О руки, вы отцовских дивных рук / Как слеплены
492 а. <о> вы, слова, что мне клялись тогда; б. что обещали; в. что хвастались
315

ТЕАТР ЕВРИПИДА
1180 Вас больше нет. Зачем ты обманул493
[1280] Меня тогда, держа за пеплос, помнишь,
Что на мою могилу, не жалея494,
Ты локонов насыплешь и друзей
Ты приведешь почтить меня приветом?495
Не ты меня, я, старая, тебя,
Изгнанница496 бездомная, засыплю.
О, сколько вас погибло, поцелуев,
Забот и снов, что сладко прерывались.
И497 что ж поэт надгробием бы взял
Твоим, дитя? Здесь некогда аргосцы
1190 [1290] Убили мальчика из страха. Эпиграмм
Позорнее Элладе не писали...498
Все ж обделить не удалось, хороним
Дитя в щите отцовском...499
Здравствуй щит!..
Ты охранял красу руки геройской,
Но самого защитника500 не спас.
Вот на кольце отрадный след от пальцев501.
Тут пот царя овалами бежал
С его лица, когда порой, измучен,
Он подносил к пылающей щеке
[1300] Тебя, о щит!502
(К женщинам.)
Но этот труп несчастный
1200 Покройте ж чем найдется, всё несите,
Что только есть у нас. Мне не дано
493 а. Бывало; б. Ты видно
494 что на мою ПОЛОЖИШЬ ТЫ МОГИЛу
495 любовно
496 Бездомная
497 Но
498 начертят
499 а. А все ж лишить отцовского тебя / Не удалось <совсем> наследья. <Пусть
(?) жребий / Тебя щитом> Мы схороним / В его щите тебя; б. Без дележа, а все-таки;
в. И нищего, а все-таки <тебя> его
500 а. но сторожа; б. но своего хранителя
501 а. Вот след руки его; б. Его рукой кольцо; в. Вот он; г. Отрадный след от
пальцев на кольце
502 а. Когда к лицу, измученный, порою / Он подносил тебя
316

ТРОЯНКИ
Убрать тебя красиво, но получишь
Последнее зато ты. Слепы вы,
О смертные, коль радует вас прочность
Случайных благ503. Судьба как человек,
Что разума лишился... Сумасбродны504
Ее прыжки... Кто счастье покорит?..
(Гекаба плача припадает к телу. Долгая пауза505.)
Корифей
(указывая Гекабе па женщин,
которые несут из шатра уборы для погребения)
Вот женщины собрали, что осталось
[1310] От грабежа...506 Одень же мертвеца...
Гекаба
(принимая убор, одевает Астианакта)
Не праздновать меж сверстников победу
На четверне ль, на стрельбище ль, дитя, —
1210 Обычаи, любезные фригийцам,
Но менее, чем грекам — я тебе
Дарю убор: ты матери отцовской
Украсить дай себя своим же добрым,
Остатком от твоих сокровищ. Их
Разграбила Елена, эта язва,
Сгубившая тебя и царский дом...507
Хор
[1320] Ой!.. Сердца, сердца коснулась ты...508
Царь мой, царь бы он был для нас...509
503 О смертные, коль строите надежды / <Свои вы на удаче> На свой успех; б. коль
хвалите за прочность
50/1 Прыжками
505 Здесь начинается «текст Б». — В. Г.
506 Нам от воров.
507 Не праздновать победу над друзьями / На четверне или меж стрелков, дитя, /
<Убор тебе надену, мил фригийцам / Обычай тот> Тебе убор дарю я — тот обычай /
Фригийцам мил, но не до страсти, нет! — / <Ты мать отца> Ты матери отцовским
дай украсить / Тебя твоим же добрым. Все Елена / Проклятая, пограбив, и того, /
Должно быть, мало было ей, тебя / И дом с тобой Троянский погубила.
508 Ой, за сердце / Хватаешь, ой!
509 Царь мой, царь мой... последний...
317

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Гекаба
На брачный пир и с первой из невест
Всей Азии готовила тебе я
1220 Такой наряд. И им одену труп510.
А ты, доспех отцовский, что трофеев
Без счета нам стяжал, венчай его
И с мертвецом, сам смерти не вкусивший,
Сойди во мрак. Как жалок пред тобой
Щит хитреца и труса — Одиссея511.
(Начинается обряд похорон.)
Хор
[1330] Увы! Увы!512
Со стоном, с горькой жалобой
Прими его, земля!513
Стенай, о мать!
Гекаба
Ой, лишенько!
Хор
1230 Рыданием надгробным...
Гекаба
О!..
Хор
Вы, муки несказанные!
510 а. Я на тебя надела <ризы те> тот наряд, / <Фригийское убранство>
Фригийскую усладу ту, что брак / Украсить твой бы должен был, дитя; б. На брачный пир
<а. из Азиатских дев; б. с той из фригийских дев> и с первой из невест / <Во
Фригии, ты этот бы надел / Убор, Астианакт> Всей Азии готовила тебе я / Наряд такой.
<Надень его а. теперь; б. мертвец!> И положу на труп... (За этой строкой в «тексте Б»
следует зачеркнутая Анненским ремарка: «Вынимает одетого и покрывает его
щитом, потом посыпая щит землею». — В. Г.)
51 ] а. Ты ж — мать побед бесчисленных — отцовский / Доспех, венчай его -ис
мертвецом / Спустись живой во мрак. О как бесславны / Перед тобой доспехи
хитреца, / Негодного доспехи Одиссея; б. Ты ж, что стяжал трофеев столько,
отцовский / Доспех, ты стань венцом его, и труп / Спусти во мрак, сам чуждый смерти.
Как бесславны / Перед тобой доспехи хитреца, / Ничтожные доспехи Одиссея...
5.2 Ой, ой! Увы!
5.3 Земля его пр<ими>
318

ТРОЯНКИ
Гекаба
Повязками его лечу я раны,
Но жалкий я, лишь по названью, врач.
Не исцелю... Отец тебе поможет...514
Хор
Не щади ее, не щади, больней!515
[1340] Как веслом ее, голову, голову!516
О-ой, боже мой, боже мой!517
Гекаба
О, женщины, подруги!..
Хор
Что? Что же, Гекаба?
Бедная, что тебе?..
Гекаба
1240 Лишь муки мне богами суждены,
И Илион их ненавистью избран...
Вот наших жертв успех... Но, если б бог518
Не приравнял гордыни нашей праху,
В безвестности б остались мы... И плач
|1350] Не разносил бы в мире нашей славы...519
Сложите в гроб останки эти520. Их
Почтим как следует521. А пышность
Для мертвого ничтожна. Лишь живым
1250 Кичливую несет она отраду.
<Труп уносят>
514 Но жалкий врач, по имени, увы!.. / А не искусством. Там... отец поможет...
5.5 О, не щади, не щади ее
5.6 Голову, как веслом, больней...
517 Ой боже, ой боже мой.
518 Б: Напрасно кровь троянских жертв лилась
5,9 а. Итак, мое <несчастье> страданье. Против Трои / Тяжелый гнев; 6. Итак, мои
несчастья, жребий Трои, / Вся ненависть небесных на нее, / И только на нее. Вот
гекатомбы, / Что дали нам <сожженные>?! Когда б не бог с землей / Сравнил
гордыню нашу, эти стоны / Не разнесли бы в мире нашей славы, / Мы в песне б их не
отдали векам (Здесь кончается «текст Б». — В. Г.)
520 А вы земле пред<айте>
319

ТЕАТР ЕВРИПИАА
<Корифей>
Увы! Увы!
Ты, бедная, сколько надежд522 у тебя
На сына цветущего было...
Разбились они,
Как ты, о дитя, что с высей блестящих
11360] Смерти низринут в голодную пасть...
< Гекаба>
Га! Что ж это? Что?
Там наверху?523
Какие-то люди и факелы, ходят,
Сверкая? На Трою еще ли524
Недуг ополчился?
<Сверху появляется Талфибий с солдатами, несущими факелы.>
<Явление тринадцатое>
Т<алфибий>
1260 Назначенным для поджиганья Трои
Вот мой приказ525. Пусть больше не хранят
Своих огней сиянье праздным. Дайте
Ему лизнуть526 добычу, о лохаги,
[1370] Чтоб Илион, сравняв с землей, спокойно
Отбыть домой могли мы527. Вы же, дщери
Троянские, — зараз уже велеть528 —
Едва трубу услышите вождей,
Все в гавань529 марш530 — и в путь. А ты, старуха/
Ты, самая несчастная из жен,
531
523 Там, наверху, что вижу?
524 опять
525 а. <Лохаги, отдаю> Лохаги, вам приказ! Приамов город / Наполните пожаром;
6. Назначенным Приамов город этот / Спалить — приказ
526 лизать, лохаги
527 Домой мы уезжали
528 Троянские, <вам теми же велю / Словами я> по знаку моему — / Другой приказ
529 На корабли
530 по кораблям
531 а. несчастная старуха; б. старуха / Злосчастная
320

ТРОЯНКИ
1270 Отправишься вот с ними532. Одиссей
По жребию везет тебя рабою...
Г<екаба>
О горе мне!533 Уж дальше и мое
Куда идти несчастие не знает.
[1380] В изгнание — и из горящей Трои534.
Вы, старые, все ж поспешите, ноги,
Хоть попрощаться с Троей. От нее,
Великой и меж варваров надменной,
Не славное ль сейчас возьмут и имя?..535
Ее огонь, а нас хозяин... О!..536
1280 О боги! Но зачем зову их?.. Разве
Я тронуть их когда-нибудь умела?..
Ну что ж, идем, бежим туда, в костер537.
С ней умереть хочу... с моею538 Троей...
Т<алфибий>
[1390] Не горе ли с ума ее свело?539
Гей, взять ее без разговоров. Должен
Лаэртиад добычу получить540.
(Все лица женщин обращаются на пожар.)
КОММОС541
<СТРОФА 1>
Гекаба
Ай, ай! Ой, ой! Ой, ой!
Отец, о Кронион! Фригийский притан!
532 Вот с этими отправишься. Рабою
533 <Поистине несчастная> Воистину несчастная
534 из <жара> подожженной Трои
535 а. Отнимется; б. Не славное ль хотят отнять
536 а. Горит, горит, <а я изгнанница, слуга> меня ж рабу; б. О боги... О; в
огонь
537 огонь
538 с родною
539 а. Не горе ли свело тебя с ума; б. Несчастия твой помрачили ум
540 а. Гей, вы, без церемоний с ней. Я должен Одиссею; б. Хозяину вручить
541 Здесь начинается «текст Б». — В. Г.
II Зак 4004 321

ТЕАТР ЕВРИПИДА
О, разве не видишь, в какой позор
1290 Дардана род низринут?..
<Корифей>
Видит... А наша
Отчизна542 прекрасная гибнет...
Нет нашей Трои!..
<АНТИСТРОФА 1>
Гекаба
[1400] Ай, ай! Ой, ой! Ой, ой!
Гляди, Илион пылает,
Твердыни543 Пергама в огне544.
Стены, гордые стены...
<Корифей>
Троя, прости нам!
1300 И дымом и кликом объяты545
Гордые залы!..546
строфа π
Г<екаба>
Земля! Кормилица детей моих!..
Х<ор>
Ох! Ох!
< Гекаба>
О дети! вы слышите ль голос мой?
Х<ор>
[1410] Вопли твои пробудят мертвых...547
Г<екаба>
Старые кости к земле ведет548,
И руки по черной мои стучат...549
542 Троя
543 Высоты
544 а. Вышгород пламя; 6. Вышнего града стены
545 Пламя и клики объяли
546 Здесь кончается «текст Б». — В. Г.
547 проникнут в их черный дом
548 к земле клонит
549 в черную руки
322

ТРОЯНКИ
Х<ор>
Колени склоняю и я за тобой,
И милых своих я прошу у земли550,
Несчастного мужа.
Г<екаба>
1310 Ведут, влекут нас...
Х<ор>
Вопит то, вопит как..
Г<екаба>
Под кров господский...
Х<ор>
Из Илиона...
Г<екаба>
[1420] Увы, увы!
Приам, Приам мой, о ты, погибший,
О551 безмогильный... о <одинокий?>!
Ты слышишь, слышишь?552
Х<ор>
Убийство553 вежды тому смежило,
Кем царь убит наш благочестивый.
<АНТИСТРОФА И>
Г<екаба>
О храмы божий!554 О город мой!
Х<ор>
Ох! Ох!
Г<екаба>
Вы сгибли от ярости пламенной555.
Х<ор>
Имя и то... не сгибнет ли ваше?
550 Моих я тоже
551 Ты
552 Слышишь ли, слышишь ли
553 Черная
554 Чертоги
555 Вы в бешеном пламени сгибнули
323

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Г<екаба>
1320 [1430] От рухнувших башен клубится пыль,
И дома за дымом нельзя узнать...
Х<ор>
Ах, скоро и имя отчизны уйдет,
Дыхание смерти то здесь, то там556.
А ты где, о город?557
Г<екаба>
Чу, слышишь, слышишь?
Х<ор>
Башен крушение.
Г<екаба>
И дрожь и гулы558.
Х<ор>
Волной на город.559
Г<екаба>
Увы! Увы!
Как вся дрожу я. Несите, ноги,
1330 Меня, рабыню, и на страданье.
О как дрожу я...
Х<ор>
[1440] Несчастный город. Прости, торопят560.
Туда, к ахейским ладьям, иду я.
556 а. Имя отчизны уйдет в забытье / Из жизни, все в очередь; б. Из жизни не все
ли; в. Лишь гибель, дети; г. Повсюду
557 О Троя, о где ты...
558 а. Земля расселась; 6. Землетрясенье
559 Наполнил город

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Ш1Ш@1Ш1Ш1@ШШ@

ШШШШШШШ
ι
«Троянки» были третьей пьесой в тетралогии 415 года1.
Между трагедиями была довольно близкая связь, но совсем не та, что
в «Орестее» Эсхила, не на почве драматического развития сюжета, а лишь
в общности самого мифа2.
Первая пьеса называлась «Александр» — по второму имени Париса.
И здесь изображались, по-видимому, события, непосредственно
связанные с злополучным рождением Приамида3.
Пролог принадлежал вещей Кассандре4, но на этот раз наперсница
Аполлона рассказывала только прошлое. Незадолго до появления на свет
Париса Гекаба видела во сне, что у нее родился горящий факел5, и бог —
через Кассандру же — растолковал этот знак в том смысле, что ребенка,
как только он будет рожден, следует устранить — иначе, став мужем, он
приведет к гибели и царство, и самую Трою. Родители так и сделали. Только
мы не знаем, в какой мере пролог Кассандры раскрывал дальнейшее.
Конечно, случилось, как во всех сказках: слуга, который должен был бросить
мальчика в ущелье Иды, пожалел его и отдал на воспитание пастухам.
На сцену Парис являлся уже взрослым. Не зная (?) о высоком
рождении, но гордый блеском своей красоты и силы, он отправлялся в Илион
на состязание и там побеждал братьев. Гнев царевичей, считавших его за
раба, требовал от Приама казни дерзкого победителя. По отрывкам о
доблести, не чуждой и рабам, можно думать, что поэт «единого» человека в
будущем искусно подводил своего неузнанного царевича к самому краю
бездны, попутно восхищая зрителей то видом грубой, хотя и осужденной
на позор кичливости, то призрачной близостью непоправимого ужаса. Как
1 Aelianus. Vor. Hist., 2, 8.
2 Die drei Tragödien waren durch den zusammenhängenden Inhalt zu einer sogenannten
Themen trilogie verbunden. Wilh. v. Christ. Gesch. d. griech. Literat. W. v. Schmid. 1900.
1,346,5A.
3 Wyg.fab. 91 — кажется, предсказан сюжет пьесы Софокла с таким же заглавием.
4 Влияние Еврипида на Энния весьма вероятно ввиду Varro L. L., 7,82; cf. A. Nauck.
Trag.gr.fr.2, p. 378, ad. fr. 64. Cf. Wilamowitz-Moellendorff. Gr. Trag., III, S. 260: к
сожалению, знаменитый эллинист не приводит своих доказательств.
5 Cf. Hyg.: uxor ejus praegnans in quiète vidit se facem ardentem parère.
327

ТЕАТР ЕВРИПИДА
совершалось узнавание? Вероятно, при помощи все того же старого раба.
Как бы то ни было, но в конце концов родители, несмотря на
предостережение Кассандры, принимали Александра во дворец. В этих очертаниях
пьеса имеет вид пролога к «Троянкам». Но Еврипид едва ли думал об
искусственном объединении «Александра» с уцелевшей частью трилогии.
Нет основания предполагать, чтобы в словах Кассандры «Троянок» для
слушателей тетралогии заключались какие-нибудь намеки на ее
исполнившееся предсказание.
Трилогия открывалась с «горящего, факела» в сновидении Гекабы,
чтобы тот же факел, после целого ряда испытаний и мук, испепелял
остатки уже подлинной Трои6. Эта черточка, конечно, была бы ценным
эффектом для современного драматурга. Но она ничего не говорила уму
философа сцены7. В сцене пожара, которая заключает трагедию
«Троянок», нет даже имени Александра-Париса, и Гекаба не упрекает ни себя,
ни мужа за то, что они не отказались вовремя от сына, родившегося при
таких неблагоприятных знаках. Патетический Еврипид совершенно
заслоняет в страшном финале пьесы поэта-ритора и дидактика, вся душа
его в непосредственном ужасе положения этих женщин, среди
проклятий молитвенно целующих родную землю8. У трагика не нашлось даже
общего места9 для заключения пьесы.
Несчастный город... Прости: торопят...
Туда, к ахейским ладьям, иду я10 —
вот с какими «непосредственными» словами хор покидает орхестру.
Вторая пьеса тетралогии называлась «Паламед». Она не выходила из
области Троянских сказаний, но ее арена была уже не Троя, а ахейский
лагерь11. Невинное осуждение Паламеда, который погибал вследствие
адских козней Одиссея, составляло сюжет драмы. Драма кончалась
трагически и оставляла в душе горький осадок, но все же главным
интересом было, по-видимому, не нарастание пафоса, а <ее> состязание между
6Eur. 7>о., 1260 sqq.
7 Зачеркнуто: «Но мы не имеем оснований думать, чтобы Еврипид использовал
этот поэтический символ». — В. Г.
8 Зачеркнуто: «В непосредственности ужасов гибели, отчаяния и унижений не
различаешь даже философа». — В. Г.
9 Зачеркнуто: «одного из столь привычных для него общих мест». — В. Г.
,0Eur. Гго., 1331 sqq.
1 ' Гипотеза у Элиана V. #., 2,8; миф у Гигина cf. 105: Ulysses quod Palamedis Nauplü
filüdolo (?)erat detectus, in dies machinabatur quo modo eum interficeret... Palamedes
dolo Ulyssis deceptus ab exercitu universo innosens occisus est.
328

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
двумя умственными силами. На одной стороне стоял ум высшего
порядка — «искуснейший соловей муз» — Паламед, который никого не
огорчал12, на другой — была хитрость, отданная в услужение дурным
инстинктам и совершенно чуждая муз. Драматург выяснял своей пьесой, что
истинная мудрость неразрывна с благородством, что это не есть только
часть человеческой души, а цвет, на который уходят все ее силы и все
соки. «Кто говорит хорошо, — читаем мы в "Выборках" Стобэя, со
ссылкой на Паламеда13, — дела же, о которых он говорит, позорны, я не хвалю
мудрости того человека». И это общее место на почве трагического
осуждения Паламеда приобретает более глубокий смысл.
Среди афинской публики софистика была в те годы только модной
забавой. Но Еврипид любил ее серьезно, и потому и нет ничего
мудреного, что миф Паламеда был разработан им с точки зрения его риторических
эффектов14. Весьма возможно, что судьба Протагора, осужденного около
того же времени в Афинах заочно и утонувшего по пути в Сицилию,
судьба, отмеченная намеком Еврипида в его «Иксионе»15, отразилась и в «Па-
ламеде». Слова о невинно умерщвленном соловье муз во всяком случае
удержались надолго. Их помнили даже в те годы, когда можно было, не
боясь анахронизма, отнести их к Сократу, хотя сын Софрониска и
пережил самого Еврипида на семь лет, а «Паламеда» на целых пятнадцать16.
Беззастенчивые обвинители, продажные свидетели и легкомысленные
судьи — в этих людях вокруг Еврипида недостатка не было. Ростки
новой жизни пробивались среди сплошного распада старой, а жреческая
реакция и всевозможные суеверия уживались в Афинах рядом с не
только серьезным скептицизмом, но и самым дерзким кощунством17.
12 A. Nauck, а. а. о., р. 545, fr. 588: εις τοι μυρίων ουκ ενδίκων | κρατεί το θείον την
θίκην τε συλλαβών.
13 Stob. Ed., 2,15, p. 188,4; cf.: A. Nauck, a. a. o., 544 sq.
14 cf.: v. Wilamowitz-Moellendorff. Gr. Trag., III, S. 262. Вариант: «Среди афинской
публики искусство софистов было к концу века в большой моде. Но Еврипид
смотрел на него глубже. Для Еврипида мудрость великих учителей двоилась. Боги
делили ее между Паламедом и сикофантами. В самом риторстве Еврипид видел, таким
образом, не только блеск, но и...» — В. Г.
15 Diog. Laert., IX, 55: Φησι δέ Φιλόχορος πλέοντος αυτού εις Σικελίαν, την ναυν
καταποντωθήναι· και τοΰτο αινίττεσθαι Εύριπίδην εν τω Ίξίονι. Сравни: Scholl. Beiträge
zur Kenntnis der tragischen Poesie der Gnechen. Berl., 1839. I. P. 104 ff.; Fr. Planck. De
Eunpidis Troica didascalia. Gott., 1840. P. 44 f.; Hugo Steiger. Warum schrieb Eur. seine
Troerinnen? Philologos 59. N. F. 13.1900. 363 n. Α.; Th. Gomperz. Gr. Denker, ν. Prot.
1G Филохор указывает на эту несообразность: Diog. Laert., II, 44. Cf. W. Nestle.
Eurip. der Dichter d. griechischen Aufklärung. Stuttg., 1901. Kap. II A. 12; v. Wil-Moell.,
a. a. o., S. 262.
17 Cp. Wil., а. а. o., 262.
329

ТЕАТР ЕВРИПИАА
Драматургически вторая пьеса тетралогии была связана с «Троянка-
ми» иначе, чем первая. В первой подготовлялась окончательная гибель
Трои. Вторая заключала в себе угрозу для греков. Содер<жанием> миф
был такой: брат Паламеда, записав на дощечках печальное известие о его
гибели, бросал это своеобразное письмо в волны, которые и должны были
прибить его к берегам Эвбеи. Отцу казненного, Навплию, предлагалось
отомстить грекам, ложными огнями заманив их флот в такую пучину, из
которой не мог бы спастись ни один корабль18.
Итак, на почве внешней мифологической связи между трагедиями
развивалась и другая, так сказать идейная.
Меньше чем через год после мартовских праздников 415 года
произошли страшные события в Сицилии. Трилогия получила, таким образом,
вид грозного пророчества. Но несомненно, что и раньше она была чем-то
более серьезным, чем упрек, и более патетическим, чем
предостережение. Легкомыслие троянцев, спасших Париса в первой пьесе,
легкомыслие эллинов, осудивших Паламеда во второй, а в заключение ряд
нечестии и бессмысленных жестокостей, вроде оскорбления Кассандры в храме
и казни малолетнего Астианакта, — вот какую иллюстрацию к новой
странице войны давал Еврипид согражданам19, и в этом отношении трилогия
давала, конечно, более, чем одна уцелевшая для нас часть ее.
II
«Ксенокл взял приз, а Еврипид вышел из состязания побежденным, и
это с такими-то драмами». Вот что читаем мы у старого книжника,
сообщившего нам сведения из протокола мартовского агона 91-й
Олимпиады20. В частности, «Троянки» оставили не один след в поэзии
Вергилия и Овидия. Они же вдохновили и Сенеку-трагика21 на несомненно
18 Зачеркнуто: «Таким образом, связь между тремя пьесами трагической
трилогии выходила уже за предел мифа. Горьким пророчеством — как оказалось
впоследствии — и горькой отповедью для публики 415 года развернулась знаменитая
трилогия, где война оказывалась ареной не только несчастий и унижений, но также
бессмысленной жестокости и дерзкого нечестия: легкомыслие троянцев, спасших
Париса, легкомыслие эллинов, осудивших Паламеда потом <...>». — В. Г.
19 Зачеркнуто: «в войне таится больше ужаса, чем сколько нужно этого ужаса для
ее целей: война ослепляет, даже более — озверяет <...>». — В. Г.
20 Ael. V. #., 2, 8.
21 Вот аргумент этой трагедии (1180 стихов): греки, после разрушения Илиона,
рассчитывая уже вернуться в отечество, удерживались противным ветром. Ночью
появлялась тень Ахилла и объявляла, что им не уйти отсюда, если не будет в каче-
330

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
лучшее из его произведений — источник стольких произведений и
французских трагедий позднего Ренессанса и дальше, вплоть до XIX века22.
Но у новейших историков литературы, особенно немцев, знаменитая пьеса
встречает, однако, чаще всего осуждение. Клейн, например, не видит в
ней ничего, кроме избитых эффектов. «Троянки» являются, по его
мнению, каким-то «трагическим попурри», горшком из кухни ведьм, откуда
появляются самые разнообразные катастрофы. Сдержаннее, но отнюдь
не менее сурово относился к «Троянкам» и Отфр<ид> Мюллер23. Даже
Христ<иан> Шмидт24 видит связь отдельных сцен «Троянок» лишь в
общем настроении.
Французы, наоборот, скорее склонны защищать трагедию 415 года25.
Патэн по поводу отсутствия в ней пресловутого единства пишет
замечательную страницу26. «Единства надо искать не в самих произведениях
искусства, а в наших чувствах, в душе, где чувства эти данным
произведением возбуждаются. Лучший пример — симфонии Бетховена; пускай
бурным стремлением посылают они нам одна за другой гармонии столь
различные, столь диспаратные, но наша чувствительность, охваченная
волнением, сама приводит их в связь. Или у Микель Анж<ело> — эта
огромная фреска страшного суда. Разве наша мысль не охватывает ее
размеров и <не> покоряет себе ее громадности? Единство! Да разве
единстве искупительной жертвы дана Поликсена, из-за которой погиб он и сам.
Агамемнон, влюбленный (?) в Поликсену, противится этому. Происходит ссора с Пирром.
Спрашивают Калхаса, который и объявляет, что жертва необходима, а также, что
нужно убить Астианакта, скрытого матерью. Улисс уводит ребенка и сталкивает его
с башни на Скейских воротах. А Поликсену, в брачном уборе, торжественно
сопровождает на гроб Ахилла Елена, и там Пирр ее закалывает. — H. Patin. Et. ν. l. trag,
graec. Eur., I, сн<оска> 12.
22 Зачеркнуто: «В последнее время обаянию этих грандиозных сцен подпадали
особенно часто французы. "Троада" (или "Троянки") этого стоика вплоть до XIX века
своими риторическими эффектами заслоняла от новых поэтов <живой?> пафос
еврипидовских сцен: и не только Шекспир, но даже Расин <доказательство>
подтверждение <...>». — В. Г.
23 Gesch. des Dramas, I, S. 428 f.; cf. H. Steiger. <Warum>, a. a. o., 362 n. A.
2i Gesch. d. gr. Liter., I, S. 613. (Непонятно, к этому ли имени относится сноска. —
В. Г.)
25 Зачеркнуто: «французы в суждении своем снисходительнее, хотя и стоят на
той же точке зрения». — В. Г.
26 Вариант (л. 2): «Защищают нашу трагедию французы: сначала Патэн, а в
девяностых годах прошлого века (1893) — Дешарм. По поводу ходячего упрека в
отсутствии единства Патен написал в свое время следующую замечательную
страницу. Мы выписываем ее здесь, потому что она, в сущности, легла в основу того, что
позже было написано Дешармом, а может быть, и немцами: Штейгером и Виламо-
вицем». — В. Г.
331

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ство заключается в том или ином размещении материальных частей,
разве оно проявляется наружу? Единство — это замысел артиста, это общий
смысл его произведения; единства может не быть, несмотря на самую
симметричную правильность; и, наоборот, оно возникает иногда среди
смешения из кажущейся путаницы. Как единства не достигают расчетом,
так не может открыть его и анализ, а холодному суждению критика легче
впасть при этом в ошибку, чем непосредственному чувству зрителя»27.
Еще дальше Патэна идет новейший исследователь театра Еврипида
Дешарм. Он видит в «Троянках» строго художественный эсхиловский
принцип композиции. Единство основано здесь не на развитии действия,
а на том, что неподвижно — оно лишь постепенно и с нарастающим
пафосом раскрывается перед амфитеатром с разных точек зрения28.
До сих пор о «Троянках» судили, таким образом, лишь объективно и
на основании условно эстетических критериев29. Хотя еще Патэн указал
на то, что критерием может служить только замысел поэта. Но его
положение осталось чисто теоретическим. В применении же к «Троянкам»
взгляд этот развили сначала Гуго Штейгер30, потом, еще полнее и
определеннее, Виламовиц31. Эти филологи переносят центр тяжести с
произведения на автора. Штейгер видит в «Троянках» пьесу, направленную
против Гомера и кикликов. Не то — думает он, — чтобы к этому времени
изменились взгляды автора на ценность эпических изображений, но для
данного политического момента нужна была иная трактовка
героического сюжета: перед Сиракузской кампанией идеализация троянских
завоевателей казалась Еврипиду несвоевременной: ею оскорблялось его
гражданское чувство, но главное, ей мешала живость аналогий между
классическим мифом и настоящим положением дел, ареной живых и
непосредственных впечатлений. Поколение Эсхила уже сошло со
сцены, и теперь миф как язык, мифическая речь, немало выиграв в гибкости
и условности выражения, утратила, однако, непосредственное свое
обаяние. Теперь миф звучал уже куда дальше от предания и ближе к жизни.
Дело было, может быть, даже не столько в самом Еврипиде, как в его
времени, для которого стала уже недоступна религиозная поэзия писателей,
27 H.Patin, а. а. о., р. 332.
28 P. Decharme. Еипр. et l'espnt de son théâtre. Paris, 1893. P. 328: Euripide semble
y revenir a l'art d'Eschyle, en nous messant sous les yeux, nou une action qui marche,
mais une situation pour ainsi dire immobile, dont on voit seulement, avec une émotion
croissante, se succéder les aspects divers.
29 Зачеркнуто: «В последние годы на трагедию "Троянок" было высказано два
взгляда, резко отличных». — В. Г.
30 а. а. о. в 1900 г.
31 а.а.о. 1906 г.
332

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
помнивших еще конец VI века. Троя могла быть еще сказочной Троей
для Эсхила, но у Еврипида преданию уже приходилось цепко держаться
за музыку: в самой драме Трою и ахейский лагерь населяли люди, резко
отличавшиеся от гомеровских: в словах, как Одиссей или Менелай, было
другое содержание — хитрость перестала быть божественною, а слово
«Спарта» вызывало представление не о тростниках на Евроте, а о
политике басилеев32. Вот в каком смысле я понимаю мнение Штейгера, по
крайней мере, одну сторону этого мнения. Но аугсбургский филолог
пошел дальше. Он несколько раз в своей превосходно написанной статье33
указывает на патриотическую цель Еврипида: поэт, по его словам, имел в
виду предостеречь граждан от войны с Сиракузами. «Не поэт создавал
драму, который в веселой ясности духа преследует высшие цели своего
искусства, а гражданин Аттики выковывал из этой драмы оружие, чтобы
удалить им от родины грозящее ей бедствие». Цель, приписываемая
этими словами Еврипиду, кажется мне, однако, несколько неопределенной,
а самые слова, <ее поясняющие>, грозят Еврипиду упреком в
тенденциозности, которой автор, вероятно, не имел в виду ему делать. Кроме того,
флот с опозданием ушел через три месяца после Мартовских Дионисий:
не было ли предупреждение запоздалым?
Но менее всего нравится мне в статье Штейгера фраза о том,-что «Тро-
янок» писал не поэт. Или под словом «поэт» почтенный филолог
разумел здесь лишь eine schöne Seele. Но ведь таким Еврипид и никогда не
был. Радость творящего, о которой точно упоминается в одной из его
трагедий, не была для Еврипида состоянием, которым творчество его
определялось, — она является, скорее, его следствием, она была для него
тяжко добытым и дорого стоящим результатом поэтической работы; веселый
спутник нагонял поэта лишь в дороге.
Может быть, впрочем, я недостаточно вник в концепцию аугсбургского
филолога. Он кончает свою статью так: «Еврипид явился в эллинский
мир, чтобы со сцены уничтожить его юношеские идеалы. Его сердцу
делает честь, что это оказалось для него далеко не легким: он редко смеялся».
32 Вариант (л. 3): «<...> момента нужна была иная трактовка трагических
сюжетов. Еврипид не мог идеализировать троянских завоевателей при наличности той
сомнительной Сиракузской авантюры, которую решили к этому времени эпигоны
троянских победителей. Помимо сознательной цели даже тут, впрочем, действовала
живость аналогии между мифом и действительностью. Изменился с Эсхила и самый
миф как форма драматического изображения; не тот стал миф и как поэтическая речь.
Миф выиграл в гибкости, но зато он потерпел ущерб в непосредственности своего
обаяния. В словах "Одиссей" и "Менелай" теперь оказывалось другое содержание, —
хитрость перестала быть божественною, а звук <Спарта?>». — В. Г.
33 S. 398 f., 399.
333

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Но где же видеть центр штейгеровского представления? И эти
последние слова, не противоречат ли они отчасти вышеприведенной фразе о том,
что34 по условиям времени Еврипид не мог оставаться поэтом, творящим
в веселой ясности духа? Может быть, как раз наоборот, черта скорби и
была характерной именно для поэтического облика Еврипида.
Как бы то ни было, работа Штейгера интересна уже тем, что центр
тяжести при анализе «Троянок» перенесен в ней с произведения на концепцию,
и даже глубже, в душу ее автора и в среду, где зародилась эта концепция35.
Виламовиц тоже пишет об авторе «Троянок» более, чем о самой пьесе.
Но у него уже нет стремления выделить, подобно Штейгеру, концепцию
«Троянок» и Еврипида, как ее пережившего, в нечто обособленное от
представления о личности и поэзии Еврипида вообще36.
415 год своей трилогией37 не дал особого Еврипида: но он как бы
оттенил и углубил в облике поэта его характерные черты, он показал его
более Еврипидом.
«В "Троянках", — пишет Виламовиц38, — мы видим и слышим
довершение несчастий, обрушившихся на дом и царство Приама. Хотя в
заключении <трилогии> победоносный флот и начинает свое обратное
плавание к берегам отчизны, но мы с полной доверенностью знаем
также, что и он не уйдет от гибели. Нигде ни проблеска света, утешения,
надежды, ни искры справедливости, ни на земле, ни на небе. Сами боги
действуют лишь по личным побуждениям. Вот чему учит трилогия в
целом, полный контраст с Теодицеей39.
34 Зачеркнуто: «некоторые высшие, хотя и временные соображения». — В. Г.
35 Вариант (л. 4-5): «Где же видеть суть штейгеровского суждения об Еврипиде?
Нам бы хотелось переместить ее в конец статьи и, оставив Еврипида — гражданина
Афин упрекать, волноваться и грозить, — видеть в самой скорби драмы, только более
глубокой, более нашей скорби, характерную черту его поэтического облика. Важно в
статье Штейгера, во всяком случае, то, что это он — и не первый ли? — при анализе
"Троянок" решительно перенес внимание с пьесы как таковой на пьесу как
осуществление поэтического замысла, и что это он же сделал попытку осветить "Троянок"
не только психологически, но и исторически, в связи с условиями времени, которые
определили самую концепцию "Троянок"». — В. Г.
36 Вариант (л. 5): «Но при этом им сделан уже большой шаг вперед: перед нами
возникает теперь уже не обособленный автор "Троянок", как у Штейгера, а весь
Еврипид». — В. Г.
37 Вариант (л. 5): «так думает Виламовиц». — В. Г.
38 S. 263.
39 Здесь должна была кончаться цитата из Виламовица, далее шли зачеркнутые
слова самого Анненского: «Действительно, последний якорь для сердца, ищущего
верить в возможность осуществления Справедливости, оборван для Гекабы, этого
центрального персонажа трагедии, когда». — В. Г.
334

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Правда, Гекаба, молясь Зевсу40, и говорит при этом41, что готова была
поверить, что силы и законы естества, которые управляют и бытием и
возникновением, чужды нравственного безразличия и что они ведут нас,
хотя и непонятным для нас путем, но к справедливому концу». Но и этот
якорь оказался под конец у Гекабы-Еврипида оборванным: царица по
глазам Менелая увидала, что угроза его Елене никогда не осуществится,
и что Афродита-безумие победит и здесь так гордо провозглашенную и
суровую Правду42.
Виламовиц вовсе не хотел, однако, представить нам Еврипида
безнадежным скептиком, а самую драму «Троянок» сплошным воплем
отчаяния. Напротив, мастерски сделанный анализ пьесы открывает в ней
целый ряд оттенков и показывает нам сложную творческую работу.
Знаменитый эллинист сказал об авторе «Троянок» нечто более новое и
значительное. Виламовиц открыл в нем пророка, но не в обычном, а в
высшем смысле этого слова43.
«Еврипид» Виламовица «собирает в своей душе все настроения и
впечатления времени, чреватого бедами, времени, которое угнетает сердца
афинян, так как они не в силах проникнуть взорами в туманное будущее.
Но взор пророка просветлен солнечным оком его духа, который
различает в окружающей нас сумятице вечные силы Справедливости и
Искупления или ясно видит, по крайней мере, ответственность свободного
человека, кузнеца собственной судьбы»*4.
Это глубокомысленное суждение об Еврипиде требует особого
внимания. Трагедию создал свободный и ответственный человек, человек
закона и гражданской свободы, как некогда в эпосе отразился человек
инстинктов и традиций, счастье которого скрывалось в коленях у
сидящего бога45. Но, являясь формой ответственности, трагедия безмерно
40 Зачеркнуто: «молится какому-то странному Зевсу». — В. Г.
41 Так понимает молитву Гекабы (w. 884-888) Виламовиц: а. а. о., 283 п. А.
42 Вариант (л. 6): «По глазам Менелая царица увидала, что его угроза Елене на
том и кончится, что он ей простил: Афродита-Безумие еще раз одолеет столь гордо
провозглашенную Менелаем и суровую Немесиду». — В. Г.
43 Вариант (л. 6): «Анализ драмы в предисловии к немецкому переводу
"Троянок" показал нам, однако, что для Виламовица "Троянки" отнюдь не являются лишь
однообразным по природе своей воплем отчаяния: мастерский разбор деталей
заставляет читателя открывать в драме сложную работу, в которой, однако, автор
далеко не везде хотел искать художественной гармонии». — В. Г.
44 а. а. о., S. 289.
45 Зачеркнуто: «Эпос отражал человека, привыкшего ждать среди традиционных
условностей, вымаливавшего счастье у богов, человека, счастье которого лежало на
коленях у богов ». — В. Г.
335

ТЕАТР ЕВРИПИДА
повышала нравственное достоинство человека. Феомах на сцене
погибал уже не от зависти бога, а от им же проявленного дерзания, погибал
среди своего дерзания. И если в эпосе кара нечестивца являла силу
божества, в трагедии она давала чувствовать силу человека. Великие
спутники художественного интереса — Страх и Сострадание вели мысль не к
обожествлению Безвестной силы — нет, они возбуждали в зрителях
невольное сочувствие к Беллерофонту или Иксиону, и это чувство властно
возникало в душе наряду с представлением о Нравственном законе,
который действовал через носителя божественного имени. Таким образом,
понятие об ответственности, с одной стороны, и нравственный закон, с
другой, связаны с понятием о трагедии вообще.
Слова Виламовица о человеке Еврипида как кузнеце собственного
жребия не являются, однако, общим местом. Идея искупления и отчета
не только окрепла, но она значительно прояснилась и к тому времени,
когда Еврипид создал «Троянок», приобрела новую трагическую силу.
Пиндар еще умел примирять Ксенофана с Дельфийцами. В трагедии
Эсхила бог был тоже еще нравственной нормой, или, правильнее,
нравственная норма была для него божественным бытием. Такова была
атмосфера, в которой жили эти поэты. Но во второй половине V века
Афины стали мировым рынком, а физика Диогена из Аполлоний решительно
выдвинула вперед механический принцип мироустройства и жизни, и
Еврипид не мог уже не видеть в предании всей его иррациональности.
Ему приходилось искать новых путей, и физики, конечно, его не
удовлетворяли. Но, не будучи философом или, точнее, — родившись
поэтом, — Еврипид не создал для себя иных, полнее объемлющих мир
религиозно-философских критериев. Он не мог и гармонировать мифа с
моралью, т. к. в его атмосфере [?] они расходились безнадежно.
Безбожие Еврипида не было, однако, ни злобным, ни легкомысленным, ни
дерзким, иногда трагичным, часто только скорбным46. Именно такой
момент — все эти уже не сказочно, а жизненно прекрасные явления; разве
они всем своим обаянием не доказывали по крайней мере, что божество
46 Вариант (л. 7): «Но во второй половине века Афины были уже мировым
рынком, а физика Диогена из Аполлонии решительно выдвинула вперед механический
принцип мироустройства и жизни. Еврипид не мог не видеть не только
иррациональных моментов мифа, но и иррациональности мифа вообще. Между тем творчество
требовало бога; религиозно-философский критерий был все так же необходим для
поэта, хотя время и посылало его в школу к физикам и риторам. Ответственность
Еврипида — это ответственность безбожника перед богом, которого он ищет,
безбожника, который никогда не был, однако, ни злобным, ни дерзким, ни
легкомысленным, а был только трагически скорбным». — В. Г.
336

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
есть и что божество есть точно божество47. В других случаях Еврипид-
искатель был менее патетичен. Иногда он зарисовывал для своей
сцены контуры людей средних, просто «желательных», тех людей, которые,
никого не восхищая, обеспечивали, однако, городу порядок и даже
будущее. Таковы были, например, его деревенские джентльмены из
«Ореста» и «Электры»48.
Но в «Троянках» поэт попробовал обойтись без этих, да и вообще
без всяких, прикрас и утешений49. И тем грознее, конечно, прозвучал
вопрос об ответственности. «Троянок», однако, мог все же написать только
поэт. Оттого-то именно драма эта и бьет, точно молот (die Wirkung ist
gerade darum so zermalmend), что перед нами не тенденциозное
сочинение. Вовсе не предостерегает Еврипид, а там... будь что будет. Но он знает
предстоящее и так же мало может молчать о том, что он знает, как и его
Кассандра. Знание не утешает его и не наполняет гордостью, а разрывает
сердце ему на части. И обоим им не верят. Но и тогда и теперь случилось
«именно то, о чем они говорили»50.
III
Меня не вполне удовлетворяет, однако, и объяснение Виламовица. Мысль
моя не может остановиться на аналогии с Кассандрой, когда речь идет о
художнике, через четыре года после «Троянок» создавшем в «Елене»
новый драматический жанр и умершем ранее, чем успели оформиться те
новые формы творчества, которые он только наметил в «Вакханках».
Меня интересует в «Троянках» их чисто поэтическая сторона. Среди
безнадежности исканий моралиста я различаю, или мне, быть может,
только кажется, что я различаю, — целую скалу художественно
подобранных оттенков, где осуществляется совсем иной уже, не этический
47 Вариант (л. 8): «...умирающая Поликсена, почти детский еще, светлый, только
что и на минуту — но какую минуту! — расцветший героизм Ифигении, — все эти
уже не сказочно, а жизненно прекрасные явления, разве они самим обаянием своим
не доказывают, что божество и точно есть». — В. Г.
48 См. выше, во введении к этому тому. Вариант (л. 8): «...и в них, в этих
деревенских джентельменах из "Электры" и "Ореста" он искал будущего». — В. Г.
49 Зачеркнуто: «В "Троянках" он попробовал внести в картину глубокого
нравственного распада и запустения новый принцип, и без этих прикрас и утешений — так
думает Виламовиц. Вопрос об ответственности прозвучал тем грознее. По контрасту
со Штейгером — и в этом, я думаю, Виламовиц совершенно прав — автор считает, что
в Еврипиде "Троянок" "творил исключительно поэт"». — В. Г.
50 Wil., а. а. о., 290.
337

ТЕАТР ЕВРИПИАА
принцип51. И точно — перед нами странная трагедия. Она лишена всякой
борьбы. Это драма осужденностей, драма, не встречающая препятствий
тем более от того жестокой и бессмысленной злобы, драма пассивности,
переходящей в тупость, безумия, которое покорно отдает факел,
отчаяния, которое только иронически улыбается.
Даже пролог в этом отношении характерен. Он принадлежит богам.
Посейдон — вот первая личина пассивности, которая не раз сменится
потом в течение самой пьесы на подобные же. Боги пролога доведены Ев-
рипидом до пределов механичности. Покончив с программной частью
своей речи, Посейдон уже готов навсегда расстаться с Троей. Положим,
любовь к этому городу, по словам Посейдона, никогда не покидала его
сердца, но куда же, спрашивается, приходить богам, если разорены
жертвенники, да и к кому, если никто их сюда не призывает. Все это чересчур
уж обнаженно: бог сведен здесь на принадлежность культа, да еще сам
же об этом и объявляет. Между тем на сцену приходит Афина. И
Посейдон без малейшего спора даже соглашается служить ее планам. Взбучить
Эгейское море?..52 Ничего не может быть проще. В нескольких стихах
намечается весь план катастрофы53: гибель решена в двух словах
дружеской беседы между родственниками54.
Сама трагедия, точнее сердцевина трагедии, распадается на три части,
из которых первая принадлежит Кассандре, вторая Андромахе и третья
51 Вариант (л. 9): «Меня интересует в "Троянках" их чисто поэтическая сторона.
И мне кажется, что среди безнадежных исканий моралиста я различаю эстетический
план, узор, с художественно подобранными оттенками, что я различаю нечто
заветное, целиком никому не сообщаемое, да и не сообщимое по самой природе своей, —
но в сущности более близкое каждому истинному художнику, а особенно болевшему
«бессмыслицей существования», потому что это как-никак выход и оправдание, чем
Сицилийский флот и аграрная политика». — В. Г.
52v.82,
53 vv. 87 sqq.
54 Слова Посейдона ν. 51 sq. Вариант (л. 10): «<...> посредством изучения поэта
в целом, в его произведениях и обстановке. В основе всякого эстетического
суждения лежит, таким образом, сравнение, но не явления с его идеей, не конкретного с его
абстрактом, а лишь частного с общим, т. е. сопоставление фактов разных категорий.
Концепция "Троянок" есть лишь суммарное выражение всего Еврипида, поскольку
он выразился в данной пьесе. С этой точки зрения пролог нашей драмы получает
другое освещение, и его нельзя не признать очень удачным, потому что зритель
вводился этим прологом в тот самый круг мыслей, и ему сразу же сообщалось то именно
настроение, которое делало его, зрителя, как бы участником в художественной
жизни поэта. Зритель инстинктивно ждал и потом искал личин Посейдона и Афины, т. е.
пассивности и грубости, и в дальнейшей смене явлений, и, конечно, он радовался,
находя их, хотя и не мог формулировать своей эстетической радости, как делали это
потом критики». — В. Г.
338

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Елене. Эти части, в свою очередь, заключены между двумя, начальной и
конечной, где на сцене все внимание привлечено Гекабой. Средние
сцены приблизительно одинаковой продолжительности, пролог и исход
драмы также55.
Но на какой же почве развернется трагедия пассивности? Война
окончена, и пали корифеи, и Гектор и Ахиллей, не только разорено царство,
но целый мир уходит. Осталась добыча. Золото уже погружено на
корабли. Теперь делят рабынь. От самого города уцелела одна Скейская
башня, чтоб было откуда сбросить еще малютку Астианакта, Гекторова сына.
О воинах что-то не слышно, их место заступили победители, женихи,
поджигатели, праздные, жадные и слегка растерянные люди. Вот и их
награда: три невесты, старуха и ребенок.
Посмотрим прежде всего на невест. Первая из них Кассандра — не та
же, конечно, что сорок лет тому назад у Эсхила, да и момент не тот. Там,
в «Агамемноне», за медный порог Микенского дворца медлила ступить
ясновидящая царевна, которая с ужасом и еще более с отвращением
видела наперед картину гнуснейшей расправы. Там было существо, не
соизмеримое ни с каким другим — существо с двумя регистрами чувств,
с двумя жизнями, странно сошедшимися, чтобы сейчас обеим разом
почернеть и с болью оборваться. Но, всмотревшись пристально в это столь
странно, казалось бы, единое существо, вы различали в нем не только два,
а, пожалуй, даже целых три56. Визионерка прикрывала собою дикую
натуру оскорбленной царевны, и сквозь слова Аполлона нет-нет да и
прорвется злоба женщины к женщине, но и та, чтобы уступить усталому
раздумью поэта. «С меня довольно жизни, — говорит Кассандра уже на пороге
и еще прибавляет в тихом раздумье: — О доля смертных! Счастливый все
равно, что тень, а несчастен ты, и, чтоб уничтожить всю картину,
довольно прикосновения мокрой губки...»57
Эсхил мощно синтезировал свои мысли, Еврипид, наоборот, любил
развивать их аналитически. Вот отчего то, что добываешь теперь из
текста «Орестеи» анализом, то у Еврипида приходится, наоборот, обобщать
и возводить к единству в концепции. У Еврипида за Кассандрой пришли.
Ее приказали доставить к Агамемнону. И вот, одетая невестой, с
факелом, среди недоумевающих подруг, она выходит, чтобы вместе с Еврипи-
дом торжествовать перед амфитеатром победу и начало расплаты. Тут
55 Первые около 200 стихов в каждой, вторые приблизительно по сто. 1.1) w. 294-
461; 2) w. 577-779; 3) vv. 860-1060. IL 1) w. 1-95; 2) w. 1240-1382.
56 Зачеркнуто: «У Эсхиловой Кассандры было целых три маски...». — В. Г.
57 Ag. vv. 1281 sqq. Cf. мою книгу «Миф об Оресте» и статью в следующем томе
этого издания.
339

ТЕАТР ЕВРИПИДА
нет ни медленно и с трудом выступающего наружу пламени Эсхиловой
Кассандры, ни чисто физического отвращения ее от этой в безумном
одиночестве переживаемой как бы начерно жизни, которая, наверное,
придет снова и еще более теперь оттого омерзительна. Перед нами
патетический софист, но так сильно и подлинно у самого Еврипида чувство ужаса
перед всем происходящим и уже готовым произойти, что художественно
нас нисколько не оскорбляет эта сознательно и дерзко
модернизированная Кассандра Еврипида. Я сказал «софист», — но связь Еврипида с
Кассандрой может быть проведена гораздо глубже, чем намечается этим
словом. Кассандра — превосходный символ для поэта, не потому только, что
он — патриот, страдающий от непонимания близких, которых он хотел
бы спасти, и даже не потому, что он чувствует, что их нельзя спасти. Нет,
Еврипид интереснее сближается с Кассандрой в моменте эстетическом.
Заметьте эту комбинацию ужаса и радости. То, что происходит вокруг
поэта, есть часть его самого, и в то же время он тоже может смотреть со
стороны, и мало — смотреть, любоваться на это может. Радость
Кассандры безумна, но это самая живая и естественная радость, потому что
художник не только испытает все то, что дает теперь Кассандре ее
безумную радость, но это именно он первый и даже единственный созерцал
уже когда-то то, что развернется теперь перед зрителями.
Вид Кассандры, точно, сумасшедший. Она неровно держит факел, а
брачная песнь выходит у Кассандры такая раздирающая, что на нее, по
словам Гекабы, нельзя и отвечать иначе, как слезами58, — да и сама
менада такой страшной и отчаянной кажется Талфибию (афинянин этот
любит женщину терема), что ее появление на сцене давало, конечно,
большой простор для искусного лицедея. Но не надо все же забывать, что в
основе Кассандры положен Еврипидом не мифический образ и, может быть,
даже не театральный. Кассандра Еврипида по замыслу не только лирична,
она субъективна, она мысль и даже наспех одетая мысль. И все-таки это
не мешает имени Кассандры вызывать для нас в словах Еврипида нечто
прекрасное. Пассивность не имеет личины выразительности.
Посмотрите, — призрачная и в то же время самая подлинная для безумной радость;
торжество блестящее, но трагическое и загробное, такое торжество,
которого, может быть, никто даже и не отметит, даже связать с будущим не
свяжет; торжество вдали и лишь в мысли, а тут же рядом, притом скоро,
и ужасная несомненность, вся эта страшная Микенская баня59.
58 Tro.} ν. 351 sq.
59 Еврипид и здесь, как в «Геракле» при появлении Лиссы, а позже в «Вакханках»,
для изображения игры Д<иониса> с Пенфеей прибегает к восьмистопному трохею.
Стихи 444-461 не могут, однако, идти в параллель с эсхиловскими (ст. 1082 ел. и
340

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Но вернемся к анализу концепций обеих Кассандр. На чем держалась
та, эсхиловская? На какой мысли, на каком поэтическом настроении
автора? Эсхилу надо было заразить зрителя не только сознанием, но
ощущением ужаса и гнусности убийства, заразить отвращением перед ложью,
дать ему всю непосредственность, всю подлинность зверства, не проводя
перед амфитеатром самой картины убийства, т. к. это шло бы против
традиций театра, да и эстетически оказывалось бы неприемлемым. Вид
Кассандры гораздо сильнее заражал и страхом и жалостью. С нею на сцене
невидимо присутствовал бог, около нее слышался чей-то твердый, но
сверхчеловеческий шаг. Таким образом, религиозное чувство гениально
сочеталось у Эсхила с непосредственным ощущением, а грубо ощутимую
в его сцене природу пронизывал нездешне яркий, хотя и не мучительный
огонь. Вовсе не того искал Еврипид.
Там, у Эсхила, пурпур и лесть обманывали жертву, они завлекали ее.
Надо было сделать их если не для царя, то для публики преступными,
оттенить самую мерзость ужаса, дать амфитеатру больнее почувствовать,
что соблазны Клитемнестры грязны и отравлены. Здесь у Еврипида
некого и не в чем ни уверять, ни разуверять. Напротив, горе и унижение
слишком очевидны. Вот Троя дымится, вот Гекаба остриженная, седая, и
у нее дрожат ноги. И вот в толпу этих беспорядочно плачущих женщин,
упавших духом и еле способных связывать слова, Еврипид вводит ясную
мысль, одев ее в радостно-злобные цвета. Надо поднять настроение, надо
кричать среди плачущих, петь среди траурных и весело грозить среди
робко подавленных.
И амфитеатр у Еврипида был уже не тот, этих людей куда же труднее
увлечь — они больше видели и привыкли больше сомневаться. Притом
они уже не находят вкуса в сценической игре без игры мысли, ни в
борьбе без атлетики, ни в споре без софизмов.
И вот Кассандра «Троянок» должна рассуждать. Ее, может быть, не
поймут теперь, но иначе не стали бы и слушать. И вот самой пассивной
из обреченных, потому что обреченность открывается ей не за несколько
минут, как там, у Эсхила, а за долгую смену дней, ей, с чужим голосом и
внешней волей, ей, живущей в холодном Фебовом экстазе, приходится
увлекать других красотою рассуждения, силой острой и резкой мысли,
яркой игрой ума и красноречия.
Да, ахейцы куда же несчастнее троянцев, и, помимо нависших над ними
бед, даже мертвые, бывшие ахейцы, и те несчастнее троянцев. За что по-
далее ст. 1126, у Г. Герм. 1131): «Скоро вся теплая от божественного шепота я буду
простерта по земле». Дальше в тексте зачеркнут конец предложения: «которую раз
навсегда уже вложил в ритмы Эсхил». — В. Г.
341

ТЕАТР ЕВРИПИАА
гибли они, кто их оплакал и схоронил? А троянцы? О, троянцы
счастливы славой, которую от них не может отнять уже никакое несчастие. Они
счастливы и потому, что боролись за родину и умирали дома.
Мысль Кассандры торжествует и над собственной смертью:
А мое нагое тело в ров закинут. И поток
Привлечет его к могиле жениховой. Там меня
Звери хищные растащут, Аполлонову рабу.
<...> Но
Я готова. Долго ль будешь ветра ждать для парусов,
О жених мой? Из Эринний, трех Эринний, я одна
На твою досталась долю! Ты, родимая, не плачь!
Троя, родина! Вы, братья под землею! Ты, отец,
Что нас поднял, до свиданья! Ждите, мертвые, меня.
Я сойду к вам, торжествуя и Атридам заплатив60.
В этих словах нет раздумчивой красоты чувства, с которым Кассандра
Эсхила ступала за медный порог чертога. Но риторический пафос новой
Кассандры не лишен силы. И точно, слова ее подействовали на
окружающих так сильно, что Корифею61 приходится упрекать хористок — они
оставляют упавшую в обморок Гекабу беспомощно лежать на земле и даже
не заметили, что она лишилась чувств.
Положим, для зрителей едва ли было особо занимательно узнать из
сцены «Троянок», что Кассандра читала не только «Одиссею», но и кик-
ликов62. Через 200 лет пророчества Александра Ликофрона будут куда
же интереснее, как бред, растекающийся по тысячелетней культуре мифа.
Но Еврипид так полно переживал на сцене свою Кассандру, что он,
безусловно, оправдал ее сцену63. Посмотрите, ведь Кассандра боится
пророчествовать перед амфитеатром:
Покуда же молчание! Из песни
Мы выключим топор, что упадет
На позвонки вот эти и еще
Одну наметил шею.
Ох, не Еврипиду ли это приходится быть скромным? Кассандра Ев-
рипида героична? Да, но ее трагизм зависел не от того, что она была ге-
60 См. перевод выше (6-е явление). В тексте vv. 448 sqq.
61 Начало 7-го явления в переводе. По тексту w. 462 sqq.
62 По тексту w. 434 sqq., в переводе со слов «Десять к годам осады лет прибавь...».
63 Зачеркнуто: «черты, понятные только лишь, если мы вернем его Кассандру к
исконной ее субъективности». — В. Г.
342

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
роиня без героизма, и если жертва, то вовсе не искупительная, не Ав-
лидская, а лишь случайная, мимоходная, дополнительная и ненужная
жертва. Он лежал даже не в том, что Кассандра, точно сердце поэта,
точно внутренний взгляд созерцания, лишь пассивно, лишь фатально вбирала
и отдавала лучи чужих горений. Нет, ужас Кассандры Еврипида
заключался в том, что Локсии, может быть, вовсе нет... А тогда?.. Тогда что
εν γαρ εστί Λοξίας64
Эти малозаметные слова поистине страшны. И они бросают на сцену
Кассандры новый трагический свет. Ведь Локсия-то здесь не
Дельфийский разумелся, или, точнее, переживался, а другой... еврипидовский —
Локсия даже не как нравственный принцип, а как смысл жизни.
Но оставим Талфибия уводить Кассандру.
Пассивность надевает новую маску65.
Перед нами Андромаха. Эта не забронирована ни безумием, ни
гением. Эта носила и кормит. Она мать. И вот с ребенком на руках,
стыдливую и равнодушную к радостям брака, ее везут на чужую постель.
Трагедия Андромахи — это трагедия разоренного гнезда66. Куда денет она
в клетке, где ее заставят выводить новых птенцов, этого, так счастливо
спасенного?
Еврипид, однако, писал патетическими моментами. Там, в этих
моментах, он и был собственно драматургом. Скрепы между моментами
окрашивались чаще всего субъективно67.
<...> зарождается сомнение, уж нет ли в сердце этой женщины
(Андромахи. — В. Г.), во всей ее натуре, порядочного залежа покорности и,
пожалуй, даже веселой покорности? Не ждет ли она отчасти, сама не
отдавая себе отчета, конечно, в своих ожиданиях, брака как той формы
жизни, для которой она, собственно, только и назначена природой и вне
которой давно уже не может себе представить жизни? Андромахе надо быть
женой, ей надо кому-нибудь улыбаться, мягко властвовать над
кем-нибудь, ей надо рождать, кормить. И что-то уж слишком горячо она напада-
64 W. 356.
65 Здесь кончается текст чернового варианта статьи из ед. хр. 96; следующий за
этим фрагмент на отдельном листе (л. 53) найден в ед. хр. 107. — В. Г.
66 Зачеркнуто: «Ее трагедия — в прильнувшем к ней птенчике. Как она
приспособит его к той, другой жизни?» — В. Г.
67 Здесь кончается фрагмент на листе 53 из ед. хр. 107; приводимые дальше
отрывки тоже взяты из ед. хр. 107; они составляют цельный, но, к сожалению, неполный
кусок статьи в ее, по-видимому, последней редакции, так как эти сохранившиеся
фрагменты помечены датой: «Ц<арское> С<ело>, 15 июля 1909» (л. 26). — В. Г.
343

ТЕАТР ЕВРИПИАА
ет на Гекабу, когда та дает ей советы во вкусе житейской мудрости. Да
еще и у Гомера Андромаха была сделана не из той глины, которая идет на
лепку Алькестид. Нежная, потом обезумевшая от горя68, наконец, там,
дальше, в перспективе, сладко утешенная божественной сохранностью
ее мертвого Гектора и ритуальным плачем среди роскоши и милых
воспоминаний, — и эпическая Андромаха никогда не проявляла героизма:
да перед ней и не было коллизий. Еврипид же, в свою очередь, тоже не
обогатил ее мифа в двух сценах «Троянок». Он так и не вызвал ее ни на
борьбу, ни на дерзание, ни хотя бы на жертву. Терпи — и только.
Андромаха — прозаическая натура. Слишком уж в ней много женской
силы и расчетливого ума. Отлично знает Андромаха, и когда и насколько
надо уступить Гектору69, а красивой она старается быть ровно
настолько, чтобы украсить дом мужа и, главное, дом для мужа. Андромаха не
позволяет себе даже сердиться, чтобы Гектор видел ее лицо всегда
спокойным70, — это к ней шло, должно быть. Красота Андромахи была лишь
женственным обаянием ума, только привлекательным обличьем
добродетели. «Белорукая» — вот единственный украшающий эпитет
«прекрасной» Андромахи71.
<...> Андромахе нужен жест, обряд, быт. Увидев труп Поликсены, она
не утерпела сойти с повозки, одеть мертвую и поголосить72. В самых
ласках матери к Астианакту, которого она сейчас отдаст палачам, есть не одна
порывистая нежность, за ней ощущается что-то горячо телесное. Как она
целует ребенка! Как заставляет обнимать себя и «слаживать детские уста
с ее устами»73. Но какая тонкая тут же черта: Андромаха не столько
спешит целовать сама, как ей надо, чтобы ее целовал ее птенчик. Да, это —
она знает — уже в последний раз. А сама она, мать, ведь еще покроет
поцелуями и мертвого. Выгадывая и сберегая право на погребение ребенка,
Андромаха мудрым инстинктом делит ласки. Она хочет быть сегодня
только пассивной.
<...> для нее самое имя ее жениха, Ахиллеева сына: ведь это именно
Ахиллей когда-то убил и ее отца, и семерых братьев, это он полонил ее
мать, которая так в плену и умерла, не дождавшись выкупа; это Ахиллей
заставил сосредоточить все надежды и всю любовь на одном Гекторе,
68 X, 460.
69 W. 655, S. 9.
70 ν. 654. Это, может быть, было ей не всегда легко: ср. Ζ 460, где говорится, что
Андромаха выбежала из дому «наподобие менады».
71 Ζ 371, 377; Ω 723.
72 ν. 626 sq.
73 ν. 763.
344

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
чтобы его потом убить и оскорбить мертвого. От Гектора Андромаха
перейдет к Неоптолему, от Неоптолема к Гелену и силой своей пассивности
восстановит-таки свою вторую родину74, которой не мог отстоять когда-
то героизм ее Гектора75.
В истории Андромахи есть, конечно, много общих эпических черт, но,
может быть, нигде более эти черты не соединились в такой целостный
тип «женской, ограниченной и пассивно страдающей силы», как именно
в Андромахе. Андромаха оскорблена одной мыслью о жизни во дворце
Ахиллея, для нее трижды, седьмижды убийцы, и все-таки она ждет
брака — покорная и готовая к оплодотворению. Андромаха считает, что все
кончилось у нее с прошлым, — а между тем инстинктом, где-то внутри
себя, она знает, что ей-то как раз принадлежит будущее, потому что она
символ плодотворящей жизни. Пафос Андромахи с маленьким Астианак-
том на руках в наше время кажется почти классическим76. Но Сенека в
свое время искал других эффектов.
В его Андромахе более холодного отчаяния, чем в Еврипидовой77.
Только ребенок еще удерживает ее от самоубийства. Она должна
спрятать Астианакта, предупрежденная Гектором, который являлся ей во
сне78, и спешно, ввиду приближения Улисса, помещает его в отцовскую
гробницу79. Разговор ее с Улиссом патетичен. Андромаха объявляет
представителю ахейцев, что ее сын умер. Чтобы уверить сомневающегося
собеседника, — она даже клянется, — и, суеверная в душе, довольна
правдой клятвы, — что Астианакт точно в гробу и оплакан80. Но с пафосом в
сцене сплетается и искусная борьба двух хитростей — мужской и
женской. Улисса не так легко убедить, тем более провести81.
74 Verg. Аеп.} III, 324 sqq.; 336.
75 Ср. фрагмент на отдельном листе (л. 52) из ед. хр. 107: «Когда Гектор, в котором
Андромаха видела с тех пор замену всей своей погибшей семьи, был убит тем же Ахил-
леем, Андромаха по дележу добычи достается его сыну Неоптолему. Певец
"Илиады" ничего не знает еще о смерти Астианакта, сына Андромахи от Гектора, но мать
уже предчувствует, что малютку сбросит, пожалуй, со стены какой-нибудь ахеец, мстя,
таким образом, Гектору, который убил у него брата, отца или сына. Такая именно
судьба и точно постигла Гекторова сына». — В. Г.
76 Цитата в первом томе этого издания, стр. 37. Перевод стихотворный в этом томе;
в тексте vv. 740-779.
77 Sen. Troades, vv. 410 sqq.
78 ν. 456 sq. amove / quocumque nostrae parvulam stirpem domus.
79 v. 511 sqq.
80 vv. 600 sqq.
81 Далее отсутствуют семь листов. Мы приводим отдельный лист (51) из ед. хр.
107. -В. Г.
345

ТЕАТР ЕВРИПИАА
<Андромаха есть. — В. Г.> пассивность поэта, созерцателя,
пассивность? покорно ждущая наслаждения сквозь потери, ужас, оскорбление.
Поэзия и заключается в том, что мысль проглядывает через видимую
природу, видоизменяя ее часто лишь для чуткого, вдумчивого и, главное,
иронического, заставляя угадывать иногда нечто прямо противоположное
утверждению набивающемуся, тому, что кажется безусловным и почти
нагло бьет в глаза, чем поэт нравится толпе. Я не могу допустить мысли,
чтобы весь Еврипид, выдержав испытания у александр<ийцев> и
апостолов, от Аристотеля вплоть до Роберта Броунинга, был в
непосредственном чувстве гончаров и лодочников: «Эта женщина хочет выйти замуж».
Елена триумф пассивности82.
«<...> ненавистна даже прелесть статуй, потому что из их пустых глаз
учила Афродита»83. Я не поручусь, чтобы Еврипид не держал в уме этих
стихов Эсхила, когда он вкладывал в уста своей героини горькие слова о
«неизлечимости любви». Едва ли стоит говорить здесь подробно о самой
Елене84. В данную минуту меня интересует лишь параллель между нею и
другими невестами, т. е. определение того места, которое принадлежит
Елене в общей концепции «Троянок», как я ее понимаю.
Кассандра была трагична, Андромаха патетична, Елена осуществляет
элемент драмы, т. е. борьбы, — хотя в данном случае <...>
Гекаба «Троянок» тоже «невеста». Но это уже не брачная невеста, в
ней — одна безысходная осужденность. Гекаба — это тот предел
приспособляемости, когда приспособляемость становится уже почти
иронической85. В Гекабе нет, в сущности, трагедии, еще менее драмы. Пафос Гека-
бы — какой-то загроможденный, кошмарный, чадный пафос, уже не тот
сосредоточенно растущий, за сердце хватающий пафос Андромахи, тем
менее риторический и бредовый — Кассандры или нежно и
соблазнительно умоляющий, как у Елены.
Сразу же все говорит нам, что здесь мы имеем дело с существованием
безвозвратно поконченным. Перед нами старая, согбенная, седая женщина,
на соломенной подстилке, с посохом, стонущая, — а душа ее бесполезно
мятется в печальном выборе между тем, о чем ей говорить, о чем молчать и
о чем только плакать86. Последнее, что еще поддерживает рухнувшую жизнь
82 Дальше мы продолжаем отрывок последней редакции из ед. хр. 107 (л. 16). — В. Г.
83 Ag. vv. 396-403. Ср. мою книгу «Миф об Оресте», стр. 8.
84 См. в этом же томе статью «Маски Елены», 1906 <?> г.
85 Ср. отдельный лист (51) в ед. хр. 107: «Гекаба предел приспособляемости.
Ирония: и ко всему-то подлец человек привыкает. В другой раз предел женского, в
смысле злобы, психология легенды о Κύνος σήμα». — В. Г.
86 ν. 110 sq.
346

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Гекабы, которая лишь для того, должно быть, пятьдесят раз и стояла перед
смертью87, — это темный и скорбный символ ее нового, ее рабского
материнства. Гекаба вызывает из шатра пленниц-подруг. Она хочет и здесь, как
«птица-мать», завести среди своих новых птенцов печальную песню.
Но вот и вести: Талфибий сообщает Гекабе о судьбе Кассандры и
Андромахи, но лишь намеком при этом предлагает ей славить жребий
Поликсены. Еврипид экономит эффекты. Надо, чтобы весть о том, что
господином самой Гекабы будет Одиссей, упала на место <...>88.
«<...> твои слезы»89, действительно, будто бы и дальновидна: дело в
том, что она заботится не о спокойствии Андромахи, а о будущем Астиа-
накта и возможности восстановить Трою.
Только едва ли здесь можно видеть что-нибудь, кроме
драматургического приема. Зрители подготовляются словами Гекабы к тому, что они
сейчас увидят. Античные трагики не любили неожиданностей.
Психология Гекабы, пожалуй что и ни при чем.
Но вот на сцене Менелай, и его слова о наказании Елены открывают
Гекабе как бы новый источник жизни. Она обращает на себя внимание
спартанца странной молитвой. Это — целая феодикея, хотя и краткая.
О ты, земли держава. Ты, что землю90
воспоминания о сыне заставляют Гекабу следующими словами
добиваться, чтобы Елена стала постылой мужу:
На диво был красив мой сын, — вот ум
Твой, женщина, и сделался Кипридой,
Его узрев. Слепая страсть у нас
Так и слывет Безумной-Афродитой.
Он золотом убора и красой
Своей одежды варварской в тебе
Любовь разжег91.
Но самая тонкая психологическая черта прошлого слова Гекабы, где
она противопоставляет роскошь Троянской жизни скромной обстановке
Спарты. Намек больнее, конечно, задевает Менелая, чем самое Елену.
87 Ср. в «Медее», т. 1, стр. 153: «три раза под щитом охотней бы стояла, чем раз
один родить*. В тексте «Медеи» ν. 250 sq.
88 Далее отсутствуют четыре листа. — В. Г.
89 ν. 697 sq.
90 Далее отсутствуют два листа. — В. Г.
91 ν. 987 sqq.
347

ТЕАТР ЕВРИПИДА
Не столько ее убедить или хотя бы разоблачить старается Гекаба, как
уколоть Менелая, чтобы хоть укол заставил его скорее расправиться
с женою. В конце концов — Гекаба выигрывает победу по всему
фронту. Елену кидают в трюм, и даже особой триеры. Но что Гекабе из этого?
Едва ли смеет она все-таки рассчитывать на законное возмездие. И вот
только теперь, после всех этих на сцене и за сценой постигших ее потерь,
угроз и разочарований — Гекабе дан наконец и разрешительный и до ужаса
терзающий ее символ всего ею пережитого и еще глядящего в глаза: Тал-
фибий приносит Гекабе во впадине Гекторова щита изуродованное тело
Астианакта.
Для нас это, может быть, самое патетическое место в трагедии. Но для
старых зрителей оно было совсем по-иному интересно. Я оставлю даже в
стороне политические намеки на бесчеловечную резню на Милосе, этого
тысячеголового Астианакта, тоже жертву... только афинской
предусмотрительности92. (Разве и ахейцы не были прежде всего
предусмотрительны?) Но в сцене с телом пафос Гекабы становился в глазах зрителя из
интимного и малозначительного уже действительно грандиозным. Дело
в том, что в щите последнего героя царица хоронила последнюю надежду
города. Гекаба-женщина исчезала за государством, за общим благом, за
будущим.
Еврипид дал и превосходное заключение своей единственной
«трагедии пассивности». Гекаба, увидев пожар Трои, зовет женщин с собою —
троянки умрут там, в этом самом огне и целуя родную землю. Высокая,
но нежно бессильная вспышка, и женщин гонят, как стадо.
Мне надо бы сказать еще о мужчинах — как заглазных, так и
выходящих на орхестру. Но выше я уже, пожалуй, охарактеризовал этих
растерянных женихов и выморочных героев93. Менелай весь напоказ: он,
кажется, и благочестив, и мудр, и праведен, и тверд, — но в середке у этого
человека будто бы ничего нет. По существу Менелай только похотлив и
благообразен. Характернее — Талфибий: у этого есть идеалы семейного
счастья — Кассандры пугают его, и наследственный герольд удивляется
92 См. введение к этому тому, главу о Пелопоннесской войне и Wil<amowitz>,
а. а. о., S. 291.
93 Ср. фрагмент на отдельном (51об.) листе из ед. хр. 107: «Мужчины — это лишь
другой аспект пассивности, это эстетически лишь результат пассивности. Переводя
на язык политики, это, пожалуй, огрубляющий ужас победы (Милос) в большей мере,
чем пафос возможного поражения. Поражение имеет хоть обличье трагедии, оно
заключает в себе вообще нечто положительное. Но победа комична, даже более, это —
пустое место, это Талфибий со сцены "Троянок", это вся безысходная ничтожность
нашей природы, которая тогда-то и делается понятной и особенно обидной, когда
над ней ничего не видно — вся как на ладошке». — В. Г.
348

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
вкусу царей94. Но Талфибий — и современный человек. Он чувствителен
и почти сентиментален. Когда приходится вырывать у Андромахи сына95,
Талфибий готов счесть себя даже неспособным к своей должности96.
Эстетическая работа была, конечно, дороже Еврипиду, чем
преследование какой бы то ни было тенденции. Но я отнюдь не хотел сказать моим
анализом, что Еврипид не жил идеями и чувствами своего времени и
своего народа. Да, живая, трепетная душа — одна только и может, по-моему,
оправдать эстетическое отношение к жизни.
Хотелось бы разобраться в мыслях Еврипида ввиду близкого
отплытия Сицилийского флота. Я думаю, что в глубине души поэта, пожалуй,
больше пугало в будущем огрубляющее торжество, чем пафос
возможного поражения, по крайней мере, не менее. Да — вот они, пораженные, —
и все же в них есть нечто эстетически положительное, иногда даже
нравственно высокое. Но победа — ведь она даже эстетически комична. Ведь
это пустое место, в трагедии-то особенно. Ведь это — Талфибий «Троя-
нок». Именно в победе больнее и ярче чудилась созерцательному уму
трагика вся безысходная ничтожность нашей природы. Вот люди были
героями, пока они боролись и рисковали. Вот страдание возвысило их,
пораженных. Но что же это там такое ничтожное и ненужное, что дало
себя усыпить обильем и в детском бессмыслии только жмурится на
занесенный над ними нож Судьбы?
Ц<арское> С<ело>, 15 июля 1909
94 W. 419 sqq.
95 vv. 786 sqq.
96 Ср. в ранних записях Анненского о Еврипиде (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 107.
Л. 13боб.): «Талфибий, глядя на унижение и горе Гекубы, вчерашней царицы,
говорит, что богов нет, что все в природе слепой случай. Но строгому и суровому
Эврипиду нельзя было жить с таким легким сомнением, к нему лучше шли слова Тиресия
в "Финик<иянках>": разве истина перестает существовать, п<отому> ч<то> ты
несчастлив?» — В. Г.

Приложение Ι
ФРАГМЕНТ НАЧАЛА СТАТЬИ
ИЗ ДРУГОЙ РЕДАШИИ
(РГАЛИ. Ф. 6. Ед. хр. 96. Л. 56-61)
Третья пьеса Троянской трилогии 415 года шла на афинской сцене всего
за несколько месяцев до отплытия флота в Сицилию97. Печальный исход
экспедиции придал «Троянкам» Еврипида чуть что не пророческий
смысл, но не надо забывать, во-первых, что до нас дошла только часть
трагического цикла и, во-вторых, что предупреждать афинян в марте о
несвоевременности похода, который с промедлением, но все же начался
в половине июля, было, пожалуй, несколько поздно.
Первая пьеса трилогии называлась «Александр»98. Это было второе
имя Париса. В основе лежал, кажется, миф о злополучном рождении
Приамида: Гекабе незадолго до появления его на свет приснилось, будто
она разрешилась горящей головней99: рожденного, разумеется, тотчас же
устранили, потому что бог растолковал этот сон в том смысле, что новый
сын Приама станет гибелью для своего отечества. Все это рассказывала в
прологе Кассандра. Ребенка выбрасывали на склон Иды, но слуга,
которому было поручено это сделать, — типическая черта легенды — тайно
отдавал его на воспитание пастухам.
В самой драме Александр является уже в виде блестящего
героического красавца. Смутно чувствуя высоту своего происхождения и ясно
сознавая свои преимущества100, он приходил в город на состязания и
одерживал там верх над царевичами. Так как их победитель оказывался
рабом, то сыновья Приама в гневе требовали его наказания за дерзость, и
лишь вмешательство старого слуги устраивало все по-Еврипидовски к
лучшему101.
97 Связь между частями трилогии не была, конечно, преемственною, как в «Оре-
стее», но все же связь была, особенно между первой и третьей пьесой. См. м<ежду>
пр<очим> Scholl. Beitr. ζ. Kentniss der trag. Poesie der Gnechen. Berl., 1839. I. S. 39 ff.
Cf. Hugo Steiger. Warum schneb Eunp. s. Troennnen. Philol. 1900. S. 363 A.
98 Ael. Var. Hist., 2, 8.
99 У Гигина «факелом»: Hyg.fab. 91. — facem ardentem.
100 cf. ν. Wil.-Moellend. Gr. Trag., III. Berl., 1906. S. 260.
101 У Гигина сохранился сюжет драмы Софокла на тот же сюжет. Там другие
подробности, и открывает Приаму Александра не слуга, а Кассандра: quod cum Cassandra
vaticinaretureum fratrem esse, Priamus eum agnovit regiaque recepit.
350

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Вторая пьеса называлась «Паламед». Троянской была и эта102. Только
сценой ее служил греческий лагерь, а изображалась в ней безвинная
смерть справедливого и искусного Паламеда, которого ахейцы казнили
благодаря адской махинации Одиссея. Интерес «Паламеда» лежал,
впрочем, кажется, не в патетическом, а в риторическом моменте пьесы.
Между отрывками из «Паламеда» сохранилось несколько моральных,
в виде превосходно, как умел это делать только Еврипид, оттененных
«общих мест»103. Но я бы не решился утверждать, что автор «Паламеда»
изливал в утраченной для нас драме скорбь свою над упадком
правосудия в Афинах. Одиссей в виде сикофанта, или — может быть, точнее —
торжествующий в личине героической мудрости сикофант, конечно, был
злобой дня. Но поэт, который в «Троянках» на 200 стихов задержал ход
своей драмы104 и перебил нарастание ее пафоса, чтобы дать сцену —
положим, интересного риторического состязания105, — едва ли и в «Пала-
меде» не мог не увлечься благодарной темой коллизии между
обвинением и защитой106. Поэт будущего видел в риторстве и софистике своего
времени больше, чем с горечью усматривал бы в них иной честный
приверженец Перикловских традиций.
102 См. выше в этом томе: Введение, гл. <см. в «Афинах», гл. VII. — В. Г.>.
103 Nauck. Trag, graec. fragm., p. 544 sq. 11 583, 584, 585.
104 Eur. 7ro.,w. 860-1060.
105 Между Менелаем, Еленой и Гекабой.
106 Ср. Wil., а. а. о., 262.

Приложение II
ОТРЫВОК ИЗ СТАТЬИ И. АННЕНСКОГО
«АНТИЧНАЯ ТРАГЕДИЯ»
(«Театр Еврипида».
Полный стихотворный перевод с греческого И. Ф. Анненского.
Том I. С.-Петербург: Книгоиздательство «Просвещение», 1906)
<...> Вот тип другого пафоса — Андромаха из «Троянок» Еврипида <...>
Андромаха уже знает о своей участи: рабыней ее увезут в Грецию, и
она разделит ложе одного из злодеев своего Гектора. Но вот Талфибий
приносит ей новое решение греков. Одиссей внушил вождям, что
оставлять жизнь сыну Гектора было бы крайне неразумно, и теперь герольду
поручено вырвать ребенка из рук матери, чтобы сбросить его с
троянской башни. Он советует Андромахе не сопротивляться: во-первых,
споры бесполезны и неприличны, а во-вторых, Андромаха вообще должна
быть осторожна: если проклятия на греческое войско вырвутся из ее уст,
маленького покойника лишат даже гроба, погребения. После этого
вступления, красноречивого комментария, во всяком случае к будущей сцене
разлуки матери с ребенком, Андромаха несколько минут молча плачет и
целует малютку, потом начинает говорить (Тго., 740-779):
Мое дитя, мой любимый, неоцененный! Враги хотят убить тебя и
оставить жизнь твоей несчастной маме... Не впрок тебе, видно, пошла и отцовская
слава! О, моя несчастная, моя горькая свадьба! и зачем я шла в дом Гектора?
Думала тогда: вот рожу сына, будет у него царство — золотое дно, а родила
сына, чтобы отдать его грекам, убийцам, на смерть... Ты плачешь, моя
деточка? Разве ты чувствуешь, что с тобой будет? Что ж ты так сжал меня
ручейками, так прильнул к моему платью, как птичка под крылышко. Нет, он не
придет, наш Гектор, не отобьет нас копьем: ему не встать около тебя стеной из
земли. И никого, никого-то у тебя нет: ни братьев отцовских, ни нашего
царства. А тебя вот сейчас без всякой жалости возьмут от меня и сбросят со
стены; ты ударишься головкой об землю и вздохнешь... в последний раз... и я не
буду больше чувствовать на руках твоего милого тельца, дышать тобой...
Зачем же эта грудь вскормила тебя, зачем я тебя пеленала? Зачем я
хлопотала, изводилась по тебе? Ну приди же, поцелуй свою маму в последний
раз, приляг ко мне, вот так; обойми свою маму за шею ручками и приложи
свой ротик к моим губам...
Но вот злоба начинает (душить? — В. Г.) Андромаху.
Жестокие греки, вы хуже варваров! Зачем вам смерть этой крошки? Что
он вам сделал?
352

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Ну, нате, нате ребенка, уносите его, бросайте, ешьте его. Уж если боги
решили нас погубить, разве я вырву его у смерти?
Талфибий уносит Астианакса, а Андромаха закрывает лицо и кричит:
Только спрячьте меня, спрячьте меня, бросьте куда-нибудь на дно
корабля, ничего не видеть...
Вы видите, что этот пафос потерял уже характер таинственного,
стихийного, где-то давно решенного ужаса эсхиловских изображений, но зато
он стал жизнью.
Поэзии будущего предстояла задача художественного синтеза двух
пафосов — мистического, холодного ужаса Эсхила и цепкого, жгучего
пафоса Еврипида.
12 Зак 4004

Приложение IM
ОТРЫВОК ИЗ СТАТЬИ И. АННЕНСКОГО
«ЕЛЕНА И ЕЕ МАСКИ»
(«Театр Еврипида». Перевод с введениями и послесловиями И. Ф. Анненского.
Под редакцией и с комментарием Φ. Ф. Зелинского.
Том II. Москва: Издание М. и С. Сабашниковых, 1917)
Елены классической версии касаются наиболее «Андромаха», «Троян-
ки», «Орест» и «Ифигения в Авлиде». Займемся прежде всего теми
пьесами, где она сама является на сцену. Это «Троянки» и «Орест». Я начну
с «Троянок».
Менелай так ненавидит Елену, что ему неприятно даже назвать ее
женой: «спартанка», говорит он об ней, избегая самого имени107. «Она в
общем счете среди троянских пленниц. Мне предоставлено на выбор,
пожелаю ли я ее казнить или отвезу в Элладу. И я решил дать
удовлетворение ее казни именно там, дома, родственникам погибших из-за нее».
Затем он велит слугам вытащить ее из дому за косу.
Гекаба произносит странную молитву и этим обращает на себя
внимание Менелая. Оказывается, что она хвалит Менелая за решение, но
боится чар Елены, «чтобы она не взяла тебя желаньем, как уже захватывала
людей через их глаза, как уничтожала города, сжигала дома». Елена
кажется Гекабе не только дивно прекрасной, но и чародейкой, вредной
колдуньей. Патетичность дальнейшей сцены перебивается впечатлением
искусного состязания софистического характера. Гекаба поддерживает
просьбу Елены предоставить ей право защититься. «Речь, которая будет
мной сложена, — говорит по этому поводу Гекаба, — убьет ее... не
беспокойся, не выскочит» (ст. 909). К неависти женщины, которая по милости
этой самой Елены потеряла царство, мужа и детей, присоединяется
задор сикофанта.
Речь Елены (ст. 914-965) — настоящий образчик софистического
искусства «давать победу слабейшим доводам»108. Виноваты у Елены все,
кроме нее: Гекаба, зачем рождала Париса; богини, зачем затевали спор;
Менелай, зачем оставил ее, Елену, одну с Александром; и, наконец, Зевс,
зачем он царит над другими, а сам в рабстве у Киприды. Возможность
обвинения ее, Елены, допустима лишь с самого последнего времени, после
107 Тр. 869 ел.
108 Ср. W. Nestle. Eunp. d. Dicht, d. gnech. Aufkl. Stuttgart, 1901. S. 37. См. также
прим. натр. 401 ел.
354

ПОЭТ «ТРОЯНОК»
смерти Париса. Она могла бы привести свидетелей тому, что не раз ее
останавливали уже после того, как она, на веревке спустившись с
троянской стены на землю, готова была бежать в ахейский лагерь. Что
касается до нового мужа, то Деифоб взял ее силой и даже против желания
фригийцев. «Хочешь ли ты быть сильнее богов?» — заканчивает она
вопросом к Менелаю.
В этой речи есть одна черточка, характерная для Еврипида: Елена
«продана ее красотой». Красота не имеет уже таким образом для Еврипида
той всеоправдывающей силы, которую видел в ней автор третьей песни
«Илиады»: она скорее понижает нравственное достоинство человека,
вызывая заботы об украшении (Елена «Ореста», Клитемнестра
«Электры», Гермиона «Андромахи»).
Другое симпатично Еврипиду. «Он не красив, — говорит он про
одного оратора (Ор. 918), — но это мужественный человек». В ответе Гекабы
(ст. 969-1032), может быть, больше злобы, чем искусства, но зато
обвинение гораздо жизненней, чем была защита. Видно, что у автора был
Гомер, который заставлял его так часто воображением поплнять свой
рассказ, и что ему, Еврипиду, приходится противопоставлять ионийскому
индифферентизму Гомера свою требовательность, и его божественной
наивности — свою хмурую иронию или софизм. Елена уступила Парису
потому, что он был красив и хорошо одет. Это напоминает слова
переодетой служанкой Киприды, когда она пришла на башню звать Елену
домой. Но для Еврипида-Гекубы Афродита уже не девочка с двумя
очаровательными куклами. Мир богов ушел в человеческую душу, и
Афродита направляет оттуда волю через свою психическую ипостась-афроси-
ну, т. е. безрассудство, страсть. Опровергая устами Гекабы миф о споре
богинь, Еврипид спрашивает: зачем красота Гере, и зачем она Афине?
И для афинских нравов это зачем, и точно, вызывается непониманием.
Даже муж Аспасии сурово смотрел на удел афинских женщин и самые
достоинства их ограничивал скромностью.
Но для одного из доводов Гекабы против Елены мы напрасно,
кажется, стали бы искать оправдания в «Илиаде».
Гекаба подозревает искренность самого увлечения, порыва, страсти.
Нет, тут было и не без расчета. Увидев богатую одежду варвара, Елена
вообразила, что в Трое текут золотые реки, и что ей дадут свободу
тратить сколько угодно. Тут была жадность женщины, которая из
мещанской обстановки попадает в царские палаты. Достается Елене, и на этот
раз уже согласно «Илиаде», и за то, что она досаждала сыну, расхваливая
Менелая, едва счастье изменяло троянцам... Гекаба говорит и о том, что
сама уговаривала Елену, и притом с лаской, как свое дитя, уйти и даже
бралась помочь ей... Но нет... Елене нравилось у них, и особенно она лю-
355

ТЕАТР ЕВРИПИАА
била, чтобы варвары кланялись ей в ноги. Царица заканчивает
аргументом, который был вполне понятен именно афинской публике: «Как, и ты
дерзаешь явиться сюда, перед лицом мужа, не в одежде покаяния, не со
смирением? И ты смотришь на то же солнце, что и он?» Повесившаяся
Федра — вот в глазах афинянина образец грешной жены.
В той же трагедии есть злобная выходка Андромахи против Елены
(ст. 766). В отчаянии, когда у нее отрывают от груди ребенка, она
выкрикивает, заглазно обращаясь к Тиндариде, что та вовсе не дочь Зевса. «Нет!
Отцов у Елены было много: Аластор — первый, Фтонос (Зависть) —
второй, третий — Фонос (Убийство) и четвертый — Фанатос (Смерть).
«Троянки» не дают образа Елены. Только один силуэт красавицы,
безумно любящей блеск, роскошь и поклонение, вырисовывается из сцены
софистического спора, где в потоке злобной укоризны мелькает осадок
древнего недовольства зависти.
1@

Приложения
шшшшшшш

«ТЕАТР ЕВРИПИДА»
ИННОКЕНТИЯ ФЕДОРОВИЧА АННЕНСКОГО
История публикаиий
...русский Еврипид — это и есть тот
нерукотворный памятник, который себе воздвиг И. Ф.
Φ. Ф. Зелинский
Впервые знакомясь с греческими трагиками, еще не зная греческого языка, мы
воспринимаем Эсхила по В. Иванову <...>; Софокла — по Ф. Зелинскому; Еври-
пида — по И. Анненскому. И это надолго оставляет в нас впечатление, что
Эсхил — великолепен, выспренен и тяжеловесен, Софокл — интеллигентски умен
и адвокатски красноречив, а Еврипид — болезненно утончен и декадентски
манерен»1. Так написал в 1972 году современный исследователь, представляя свой и
общий опыт в сложившихся формах культурной данности, называемой «русским
Эсхилом», «русским Софоклом» или «русским Еврипидом». И тут дело даже не
в абсолютной верности подлиннику (которая, кстати сказать, вещь едва ли
возможная и всегда различно понимаемая2, точнее, исторически зависимая), ибо, с
одной стороны, существует ведь «русский Гомер», вне зависимости от того,
нравится тому или иному филологу перевод Гнедича и Жуковского или не нравится
(и филолог, может быть, безусловно прав), а с другой стороны, не стали же,
например, переводы Мережковского «русским Еврипидом», а переводы Анненско-
го стали. И не только же в количестве переведенного тут дело. Так или иначе,
культурная традиция признает «русским Еврипидом» именно переводы Аннен-
ского, а «русским Эсхилом» переводы Вяч. Иванова, хотя существует полный
перевод Эсхила, выполненный С. Аптом (как и перевод «Фауста» — Фетом). При
начале этой традиции, как тому и полагается быть, стоит легенда.
1 Гаспаров М. Л. Начало «Ифигении в Тавриде» Еврипида // Античность и
современность. М., 1972. С. 269. Ср.: «Эсхил был могуч и величав, Софокл мудр и
гармоничен, Еврипид изыскан и страстен. К русскому читателю они пришли поздно: в
начале XX века. Трем классикам повезло на трех переводчиков: два поэта-филолога
и один филолог-поэт нечаянно сумели сделать эту разницу стилей еще выпуклее.
Эсхил у Вячеслава Иванова стал архаичен и таинственен, как пророк; Софокл у
Фаддея Зелинского — складен и доходчив, как адвокат; Еврипид у Иннокентия Аннен-
ского — томен и болезнен, как салонный декадент. Такими они и запомнились
современному русскому читателю» (Гаспаров М. Л. Предисловие переводчика к «Электре»
Еврипида//Литературная учеба. 1994. № 2. С. 161).
2 Ср. точку зрения на это самого Анненского в статье «Художественный идеализм
Гоголя» (1902) и выводы, которые можно сделать отсюда для обоснования
переводов: «Вещественная сторона поэзии остается неизменной, идеальная, наоборот,
осуждена на вечное изменение и в пространстве и во времени» (цит. по: Анненский И.
Книги отражений. М., 1979. С. 218).
359

в. гитин
В мемуарах московского издателя Михаила Васильевича Сабашникова есть
рассказ о предыстории печатания полного Эсхила, Софокла и Еврипида в
десятые годы прошлого века: «Как мне рассказал Φ. Ф. Зелинский, три друга (sic!),
филологи-поэты — он сам, Вячеслав Иванов и Иннокентий Анненский, — дали
когда-то друг другу слово перевести трех греческих трагиков: Эсхила — В. И.
Иванов, Софокла — Φ. Ф. Зелинский, а Еврипида — Иннокентий Анненский <...>»3.
Совершенно очевидно, что «сюжет» этой «клятвы», имеющий уже явно
культурно-мифологический характер, принадлежит не Ф. Зелинскому, известному
русскому античнику, а скорее, самому мемуаристу. Все, кто хоть сколько-нибудь
знаком с биографией Анненского, знает, что переводы свои он задумал еще в
1892 году, будучи в то время директором гимназии Павла Галагана в Киеве, а с
1894 года (отдельное издание перевода «Вакханок») печатал их в «Журнале
Министерства народного просвещения» («Финикиянки» в журнале «Мир Божий»);
с Вячеславом же Ивановым познакомился лишь в год смерти, в 1909 году4.
Вообще дружба Анненского с Вяч. Ивановым является плодом какого-то
недоразумения или позднейшей «домашней» легенды. Да и с Зелинским он ближе сошелся
лишь в последние годы, в период когда оба преподавали на Высших женских
курсах Н. Раева, в 1908 году. Ни в воспоминаниях сына поэта, ни в некрологах
«классических» коллег Анненского, ни в бумагах и письмах, содержащих частные
приглашения или впечатления от встреч, нет никаких упоминаний об их более или
менее близких отношениях5. Их «дружба» тоже по большей части основана была
скорее на посмертных воспоминаниях Зелинского об Анненском в журнале
«Аполлон» (1910. №4)и предисловии к первому тому издаваемого им сабашни-
ковского Еврипида.
Иннокентий Федорович Анненский (1855-1909) — один из лучших русских
поэтов и литературных критиков конца XIX — первого десятилетия XX века —
был и одним из образованнейших эллинистов в России того времени. На
историко-филологическом факультете Петербургского университета Анненский
занимался классической филологией, хотя круг его интересов уже тогда далеко пре-
3 Сабашников M. В. Воспоминания. М., 1983. С. 292.
4 Познакомил их К. Маковский, и первая встреча произошла 22 мая 1909 года,
судя по телеграмме Маковского в Царское Село, датированной 19 мая: «Можно ли
приехать к вам с Вячеславом Ивановым <в> пятницу двухчасовым поездом <?>
Привет. Маковский» (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 347. Л. 2), и его письму,
датированному средой, 20 мая: «Иннокентий Федорович, итак — в пятницу мы будем в Вашем
гостеприимном доме на Захаржевской. Я предвижу интересный обмен идей с В.
Ивановым. Как Вы полагаете? Мне бы очень хотелось, чтобы Вы очаровали и его, как
всех будущих "аполлонистов"» (Там же. Л. 8-9). Выражение «и его»
свидетельствует о том, что речь идет именно о первой встрече.
5 Так, находившийся в дружеских отношениях с поэтом Б. В. Варнеке в своих
воспоминаниях «И. Ф. Анненский» отмечает, что на царскосельских чтениях в его доме
«почетными гостями <...> бывали профессора Φ. Ф. Зелинский, П. П. Митрофанов,
акад. Ф. Е. Корш <...>» (Лавров Л. В., ТименчикР.Д. Иннокентий Анненский в
неизданных воспоминаниях// Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник. 1981.
Л., 1983. С. 74). Едва ли из сказанного можно заключить об их близости.
360

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Ф. АН H ЕНСКОГО
восходил выбранную специальность: он изучал историю языков под руководством
проф. В. И. Ламанского6, историю фольклора и литератур, не ограничиваясь
только славянскими. Был одним из лучших знатоков французской поэзии в России.
После выхода из университета преподавал древние языки в гимназии Бычкова
(позднее Гуревича) и русский язык в Павловском институте, а затем историю
языка на Высших Бестужевских курсах. Два последних года Анненский читал на
Высших женских курсах Н. Раева историю греческой литературы7 (в первый
год — драму, во второй — эпос), в частности, в 1908 году читал курс по греческой
драме и Эсхилу (Φ. Ф. Зелинский преподавал параллельно с ним на тех же
курсах греческий театр и Софокла). Круг научных интересов Анненского в
классической филологии включал в себя и Гомера, которым он много занимался8,
и историка Геродота, о приемах творчества которого собирался написать
исследование, и позднего греческого поэта Ликофрона9, и греческую философию,
очерк которой дал в книге отрывков из «Воспоминаний о Сократе» Ксенофон-
та10, и Платона, которого намеревался перевести, вероятно, не
удовлетворившись переводами Владимира Соловьева, и комического поэта Аристофана
(в РГАЛИ имеются заметки к статье о нем), и Горация, три оды которого пере-
G Четыре года спустя, по выходе из университета, Анненский написал статью «Из
наблюдений над языком и поэзией Русского Севера», напечатанную в «Сборнике
статей по славяноведению» в честь В. И. Ламанского. К изучению языка народной
поэзии он собирался вернуться и в последние годы своей жизни. В сферу его
филологических интересов входили такие темы, как, например, «Солдатские записи
народных чтений» (Педагогический сборник. 1899. Сент.); он также собрал обширный
материал для словаря русских былин (РГАЛИ).
7 После его смерти это место занимал Вячеслав Иванов.
8 Ср.: «Кроме Еврипида, И. Ф. Анненский много и усердно занимался Гомером,
что пригодилось ему для составленной по поручению Академии наук рецензии на
переводы "Илиады" Минского. Работа эта осталась неопубликованной, а там, по
словам автора, был дан им примерный перевод целого ряда отрывков из "Илиады"»
(Варнеке Б. И. Ф. Анненский. Некролог // Журнал Мининистерства народного
просвещения. 1910. Ч. XXVI. 1910. С. 41). Рецензия Анненского на перевод Гомера
Н. Минским была опубликована в «Филологическом обозрении» (1896. Т. XI. Кн. 1);
может быть, Варнеке имеет в виду более распространенную версию этой рецензии,
однако таковой в архиве Анненского не нашлось.
9 См. его статью «Из наблюдений над языком Ликофрона: О начальном звукопо-
добии» (Commentationes philologicae: Сб. статей в честь Ивана Васильевича
Помяловского. СПб., 1897). Интересно замечание по поводу этой работы и вообще по
поводу увлечения Анненского Ликофроном в некрологе Б. Варнеке: «Очень интересна
статья <Анненского> о Бальмонте <...>. Теперь <...> я неожиданно нахожу какую-
то внутреннюю связь этого этюда о современнейшем из современников с ученой
статьей о Ликофроне и начинаю верить возможности, что И. Ф. Анненский подходил к
Ликофрону с чувствами и запросами, возбужденными стихами Бальмонта, а
Бальмонта ценил за то, что гораздо более было по сердцу древним схолиастам, чем нам»
(Варнеке Б. Указ. соч. С. 44).
10 Ксенофонт. Воспоминания о Сократе в избранных отрывках / Объяснил
И. Ф. Анненский. СПб., 1896. Ч. 1, 2 (два других издания: 1900 и 1909).
361

в. г и тин
вел1 \ и таких греческих поэтов, как Симонид Кеосский и Вакхилид, из которых
тоже переводил12, и римского поэта Катулла (заметки о языке Катулла см. в
РГАЛИ), и др. «Его интересов и занятий, — писал в некрологе Б. Варнеке, —
легко хватило бы для того, чтобы без остатка заполнить внутренний мир нескольких
людей, и эта довольно прихотливая смесь совсем не подходящих и не
вытекавших друг из друга духовных запросов обнаруживает прежде всего необычайное,
если так можно выразиться, духовное гостеприимство почившего»13.
Однако настоящей, до конца жизни любовью Анненского стал только Еври-
пид, младший из триады великих греческих трагиков. «Еврипида он знал лучше,
чем кто-либо другой в России, и не только его текст, но и огромную литературу,
ему посвященную, занимавшую не один шкаф в его вместительной и богатой
библиотеке»14. Любовь к Еврипиду современники Анненского равняли с его
увлечением модернистами: «Особенно близка была ему <...> та поэзия, которая
практиковала, если можно так выразиться, культ слова; так-то естественная
необходимость, вытекавшая из всей его филологической натуры, заставила И. Ф.
отдаться модернизму. <...> Очень вероятно, что именно эта потребность
сблизила его с Еврипидом, этим модернистом среди греческих поэтов <...>»15.
Не знаю, насколько прав М. Л. Гаспаров, который утверждает (не на
основании ли 3, 9 и 10 строк «Третьего мучительного сонета» и особого мнения на этот
счет Максимилиана Волошина?), что «все его собственные стихи, которыми мы
так любуемся, были писаны лишь для отвода души в промежутках работы над
Еврипидом»16, но оценка подвига Анненского дана им совершенно точно
(«Повторить такой подвиг было некому»)17, и так же точно отражает она
распространенное уже среди современников поэта мнение о том, что Еврипид был главным
делом его жизни — мнение, от него самого идущее и подтвержденное более чем
двадцатилетним упорным трудом над переводами греческого трагика и
исследованиями о нем. «Недаром судьбе угодно было отозвать его в лучший мир среди
мыслей о предстоящем докладе все про того же Еврипида. Как солдат на посту,
наш переводчик Еврипида умер, не выпуская из рук своего заветного оружия»18.
Замысел Анненского перевести Еврипида восходит еще к периоду
преподавания и неудачного директорствования в киевской гимназии Павла Галагана (1891-
1893), а может быть, и к первому, петербургскому, еще до киевского. Сын поэта
11 См. также его «Разбор стихотворного перевода лирических стихотворений
Горация П. Ф. Порфирова» (Сборник отделения русского языка и словесности
Императорской Академии наук. СПб., 1904. T. LXXVIII. № 1. С. 127-180).
12 Симонид Кеосский. Когда кругом искусного ларца; Вакхилид. Фесей, или Юные
жертвы // Эллинская культура / В изложении Фр. Баумгартена, Фр. Поланда, Рих.
Вагнера. СПб., 1906. Вып. V.
13 Варнеке Б. Указ. соч. С. 46.
14 Там же. С. 40.
15 Зелинский Ф. Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик //
Аполлон. 1910. № 4. С. 5-6.
16 Гаспаров М. Л. Предисловие переводчика к «Электре» Еврипида. С. 161.
17 Там же.
18 Варнеке Б. Указ. соч. С. 38-39.
362

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН Η Ε НСКОГО
В. Кривич свидетельствует о том, что «короткий киевский период дает важную
дату в его научно-литературном формуляре: насколько помню я, именно в Киеве
был начат "Театр Еврипида"»19. Речь идет, скорее всего, даже не о замысле, а о
начале работы над переводами. По крайней мере, где-то к 1892 году он начинает
переводить «Вакханок», которые вышли два года спустя, в 1894 году отдельным
изданием, напечатанным на его собственные средства в Петербурге20, куда Ан-
ненский переезжает из Киева в качестве директора 8-й Петербургской гимназии.
Откликов на это издание было немного (чего, собственно, и следовало ожидать:
книга имела в глазах критиков сугубо специальный интерес)21, однако оценка
в общем была положительной: «С удовольствием поэтому приветствуем труд
г. Анненского, бесспорно принадлежащий к числу наилучших переводов, какие
только имеются на русском языке», — писал в рецензии на «Вакханок» Б.
Некрасов22. Впоследствии Б. В. Варнеке напишет о переводе «Вакханок» как о
«совершенно напрасно не удостоенном той академической премии, на которую он был
представлен»23. По-видимому, объясняется это другими оценками, в печать не
попавшими. В том же 1894 году выпустил свой прозаический перевод
«Вакханок» и Φ. Ф. Зелинский (Приложение к VII тому «Филологического обозрения»).
Позднее Зелинский, печатая эту трагедию в переводе Анненского,
отредактированном им для первого тома сабашниковского «Театра Еврипида», вспомнит этот
эпизод и снабдит его своим комментарием: «Их ("Вакханок". — В. Г.) И. Ф. еще
в 1894 г. выпустил отдельной книгой — это был его первый опыт по переводу
19 Кривич В. Иннокентий Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным
материалам // Литературная мысль. Л., 1925. Вып. III. С. 250-251. Ср. замечание о
том, что последними тринадцатью годами царскосельского периода в жизни
Анненского «отмечен и "Театр Еврипида"» в других мемуарах Кривича «Об Иннокентии
Анненском. Страницы и строки воспоминаний сына» (Лавров А. В., Тименчик Р. Д.
Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях. С. 108). В. Кривич имел в
виду, скорее всего, все написанное и напечатанное из Еврипида с 1896-го по 1909 год,
т. е. большинство переводов и статей, как и начало публикации трехтомного
Еврипида в «Просвещении».
20 Вакханки. Трагедия Эврипида / Стихотворный перевод с соблюдением метров
подлинника, в сопровождении греческого текста и три экскурса для освещения
трагедии, со стороны литературной, мифологической и психической, Иннокентия
Анненского, директора 8-й С.-Петербургской гимназии. СПб.: Тип. Императорской
Академии наук, 1894. С + 172 с.
21 Скромная рецензия без подписи в «Северном вестнике» (1894. № 12), большая
и обстоятельная рецензия Б. Некрасова в «Филологическом обозрении» (1895.
Т. VIII. Кн. 2. С. 177-189) и небольшая рецензия без подписи в «Ежемесячных
литературных приложениях к журналу "Нива"» (1895. Январь).
22 Филологическое обозрение. 1895. Т. VIII. Кн. 2. С. 177.
23 Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных
воспоминаниях. С. 73. Ср. его отзыв о «Вакханках», относящийся к 1901 году: «В 1894 г. И. Ф.
Анненский издал книгу, которой было суждено стать краеугольным камнем того
величественного и знаменательного для истории русского театра здания, при завершении
которого мы теперь присутствуем» (-р- [Б. Варнеке]. «Меланиппа-философ».
Трагедия Иннокентия Анненского // Филологическое обозрение. 1901. Т. XX. Кн. 2. С. 88).
363

в. гитин
Еврипида, и он вызвал суровую критику акад. П. В. Никитина. Он был крайне
раздражен этой критикой, и я, одинаково уважая обоих выдающихся
эллинистов, избегал заводить с ним разговор о ней. Тем приятнее было мое удивление,
когда он, уже в последние годы своей жизни, сам однажды о ней заговорил,
признал ее основательность и выразил намерение подвергнуть свой перевод
коренной переработке»24.
Ко времени, когда Анненский начал работать над переводом «Вакханок»,
существовало уже хотя и не столь обширное, но и не малое количество переводов
трагедий Еврипида25. На перевод «Ипполита», выполненный Д. Мережковским
и вышедший в 1893 году, Анненский сразу же написал рецензию в
«Филологическом обозрении»26. Насколько переводы эти отличались от того, что мы видим
у Анненского, я хотел бы показать всего на нескольких примерах. Возьму для
сравнения два места из «Гипполита венценосца» Н. Котелова (1879) и
«Ипполита» Анненского. Вот хор охотников, спутников Ипполита, из второго явления в
котеловском переводе:
О досточтимое
Зевеса поколенье,
Приветствуем тебя,
Дочь Зевса и Латоны,
Что всех прекрасней дев,
Что на обширном небе
Живешь в дворце отца,
В жилище многозлатном.
21 Театр Еврипида. М., 1916. Т. I. С. VII—VIII.
25 Не считая фрагментов, можно назвать следующие: Водовозов В. И. Ифигения в
Авлиде (стихотворный перевод) // Переводы в стихах и оригинальные
стихотворения В. И. Водовозова. СПб., 1888 (перепечатка из «Русской христоматии»
Филонова. Ч. 3); Шестаков П. Д. 1) Медея (стихотворный перевод) // Учен. зап. Казанского
ун-та. 1863. № 1; 2) Гипполит, несущий венок (стихотворный перевод) // Там же.
1871; 3) Троянки (стихотворный перевод) // Там же. 1876 (отд. изд.: Казань, 1876);
Басистое П. Ифигения в Тавриде (перевод в прозе). СПб., 1876; Тихонович П. В.
1) Медея (перевод в прозе) // ЖМНП. 1878. № 5; 2) Ифигения в Авлиде (перевод в
прозе) // ЖМНП. 1881. № 7; Котелов НА) Андромаха (стихотворный перевод) //
ЖМНП. 1879. № 1 (отд. изд.: СПб., 1883); 2) Гипполит венценосец (стихотворный
перевод) // ЖМНП. 1879. JSfe 8 (отд. изд.: СПб., 1883); Конончук П. Вакханки
(перевод в прозе). Киев, 1880; ЧуйкоВ. Ион. Медея. Орест. Эврипид. Трагедии. СПб., 1883;
Пукарев А. Вакханки (стихотворный перевод) // ЖМНП. 1885. № 7,8; АппельротВ. Г.
Гераклиды. М., 1890; Шнейдер ЕЛ) Медея // Пантеон литературы. 1888. № 3,4; 2)
Ипполит. М., 1889; 3) Альцеста. М., 1890; Алексеев ВЛ) Медея (перевод в прозе). СПб.,
1889; 2) Ифигения в Авлиде (перевод в прозе). Мм 1890; 3) Ифигения в Тавриде
(перевод в прозе). М., 1890; 4) Гипполит (перевод в прозе). М., 1890; 5) Вакханки
(перевод в прозе). М., 1892; 6) Алкестида (перевод в прозе). М., 1890; 7) Ион (перевод в
прозе). М., 1890; 8) Неистовый Геракл (перевод в прозе). М., 1892.
26 Филологическое обозрение. 1893. Кн. 2. С. 183-192.
364

«ТЕАТР ЕВРИПИАА» И. Φ . АН H EH СКО ГО
А вот то же место у Анненского:
Дева владычица,
Радуйся, сильная
Зевсова дочь!
Чада Латои нет
В мире прекраснее.
О, Артемида, нам
Нет и милее тебя:
В златом украшенных
Залах отца богов
Сколько чарующих,
Сколько небесных дев.
Ты между них одна
Девственно чистая,
Солнца отраднее
Ты, Артемида, нам.
Первый монолог кормилицы из пятого явления в переводе Котелова:
О страданья, болезни жестокие!
Я не знаю, что делать с тобой?
Вот и свет, вот и воздух, но скоро
Поспешишь ты, соскучась, домой.
Постоянно в желаньях меняешься.
Не на радость тебе ясный свет...
Что так близко, того ты чуждаешься,
И приятней тебе, чего нет.
У Анненского:
Кормилица
(заметно утомленная возней и тревогой)
(К хору.)
О, слабость людская, о, злые недуги!
Что делать я буду? Чего мне не делать, скажите?
(К Федре.)
И светлое солнце, и чистое небо,
Дитя, над твоею недужной постелью...
Ты воли просила:
«На воздух несите», рабыням твердила.
Минута, — и спальня нам будет милее.
Желанья, что волны. Что тень, твоя радость.
365

в. гитин
Что есть надоело, не мило, — а если
Чего мы не видим, душа загорелась:
Скорее, скорее.
Главное отличие этих переводов (опуская вопрос о верности подлиннику) —
это то, что стилистически между ними лежит столетие. Интонации котеловского
стиха приближаются то к прозе чиновничьего обращения, то пытаются
воспроизвести архаику гомеровской декламации, то неожиданно сбиваются на
городской романс, поддержанный привычной рифмовкой. В основе этого перевода
лежит второстепенная литература 40-70-х годов XIX века. У Анненского уже совсем
другое ощущение слова, основанное на тонких психологических градациях и
нюансах, на выражении эмоции-мысли, нигде не впадающей в готовый шаблон
уже устоявшейся интонации. Все это очерчено тонким пером, без пустот или
грубых нажимов. Психологичность и ориентация на новое восприятие всего
заметнее в переводе Анненского.
Первому переводу Анненского («Вакханки») предшествовал стихотворный
перевод этой трагедии А. Пукарева (1885), с небольшим образцом которого у меня
есть большое искушение познакомить читателя. Это хор вакханок из третьего ста-
сима (№ 4, как помечает его автор перевода), и звучит он следующим образом:
Темной ночью меж горами
Нам удастся поплясать:
Радость вечно будет с нами
И веселья благодать!
Беззаветные менады
С ланью схожи: как она,
Избежав лихой засады,
Мчится по полю одна!
Ловко, в резвости удалой,
Миновала ряд сетей, —
Тут охотник запоздало
Свору гонит вслед за ней!..
В этом переводе все безнадежно устарело уже в момент написания: лексика
не просто затерта, а порой и неуместна, интонация почти не воспринимается, ибо
четырехстопный хорей, подозрительно напоминая «То как путник запоздалый...»,
кажется отделенным от стиха, как будто он существует сам по себе. Иногда при
чтении этого перевода бывает трудно отказаться от мысли, что в самом стихе
присутствуют какие-то элементы пародии, причем пародируется некий не слишком
удачный текст. Кроме того, совершенно неуместной кажется рифма. У
Анненского это звучит совсем иначе:
Милая ночь, придешь ли?
Вакху всю я тебя отдам,
Пляске — белые ноги,
Шею — росе студеной.
366

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Ф. АН H ЕНСКОГО
Лань молодая усладе
Луга зеленого рада.
Вот из облавы вырвалась,
Сеть миновала крепкую.
Свистом охотник пускай теперь
Гончих за ланью шлет.
Уже в первом переводе из Еврипида сказывается стремление Анненского к
передаче «новой чувствительности», к принципам нового стиха, о которых
позднее он так много будет писать и которые отразились в его собственной поэзии.
В дальнейшем Анненский публиковал свои переводы и объяснительные
статьи к ним в периодической печати: по большей части в «Журнале Министерства
народного просвещения» (см. библиографию). Эти работы получили очень
незначительный отклик в печати, если не считать упоминаний в обзорах
журнальной продукции, появляющихся в «Филологическом обозрении» и в основном
констатирующих факт напечатания с кратким изложением «о чем говорится»27.
В большой статье Ф. Зелинского «Ифигения», посвященной постановке «Ифи-
гении-жертвы» в переводе Анненского (опубликован в 1898 году) на сцене
Александрийского театра ни сам поэт, ни его перевод, ни напечатанная вместе с
переводом статья «Посмертная "Ифигения" Еврипида» не упоминаются, кроме как
в виде косвенного несогласия с названием трагедии Еврипида: «С "Ифигенией
Авлидской", как ее называли древние, в отличие от "Ифигении Таврической" того
же поэта (или с "Ифигенией-жертвой", как ее назвал наш талантливый
переводчик, в отличие от "Ифигении-жрицы")»28. Правда, упоминания о переводах
Анненского из Еврипида можно найти в рецензиях, посвященных его
оригинальным драмам на мотивы утраченных пьес греческого трагика, которые Анненский
начал издавать с 1901 года («Меланиппа-философ», «Царь Иксион», «Лаода-
мия»). Со временем его имя все определеннее начинает укладываться в формулу
«известный переводчик трагедий Еврипида»29; вероятно, оценка этих переводов
вполне определялась в сознании русской читающей публики таким, например,
газетным клише: «Г. Анненский уже давно приобрел славу весьма талантливого
переводчика Еврипида, выпустив в свет по-русски следующие произведения
великого трагика: Реса, Ифигению-жертву, Финикиянок, Вакханок, Электру,
Геракла, Алькесту, Ореста, Ипполита» (пространная рецензия за подписью N на
«Меланиппу-философа»)30.
В январе 1902 года в журнале «Мир Божий» в рецензии на оригинальную
трагедию Анненского «Меланиппа-философ» скрывшийся под инициалами А. Б.
редактор журнала Ангел Иванович Богданович сделал объявление, несколько
27 Среди рецензий на переводы Анненского можно назвать следующие: рецензию
Г. Зоргенфрея на перевод «Ипполита» (Литературный вестник. 1902. № 7);
рецензию Сергея фон Штейна на лекцию Анненского «Античная трагедия»,
напечатанную в «Мире Божием» (Исторический вестник. 1904. T. XCV. С. 334-336).
28 Зелинский Ф. «Ифигения» // Северный курьер. 1900.16(29) марта. № 3. С. 2.
29 Московские ведомости. 1901. 12 дек. № 342.
30 Санкт-Петербургские ведомости. 1902. 5(18) июня. № 150.
367

в. г и тин
неожиданное не только для читателей, но, пожалуй, и для самого автора, о
котором говорится буквально следующее: «Ин. Ф. Анненский, пользующийся уже
почетною известностью в литературе, как автор капитального труда (курсив
мой. — В. Г.) по переводу, в стихах и размером подлинника, всех (курсив А. И.
Богдановича. — В. Г) трагедий Эврипида...»31. Рецензент был связан со старшим
братом Иннокентия Федоровича Анненского, Николаем Федоровичем, не только
работой в одном журнале, но и родственными отношениями. Сведения,
попавшие в рецензию, не соответствуя фактам, представляли собой, по-видимому,
отголоски семейных разговоров, дошедших в таком виде до автора рецензии из
вторых рук32. Как бы то ни было, планы издания полного Еврипида, и уже не как
дело будущего, а, скорей всего, как реальная возможность, могли обсуждаться
Анненским в это время.
В РГАЛИ хранится автограф одного из первоначальных планов этого
издания, составленных Анненским еще до того, как «Просвещение» согласилось
печатать «Театр Еврипида», т. е. до 1905 года: «<л. 1> Театр Еврипида. Полное
собрание пьес, украшенных именем Еврипида. В стихотворном переводе с
греческого, с объяснительными статьями, примечаниями, прозаическим переводом
отрывков и утраченных пьес и общим указателем И. Ф. Анненского». <л. 2>: «т. I.
<Античная трагедия>; Еврипид и его время — 70 лл.; Рее, статья — 77 лл.; Альке-
ста, статья — 23 лл.; Ипполит, статья — 87 лл.; Медея, статья — 90 лл.; Геракл,
статья — 97 лл.; Гекуба, статья — 90 лл.». <л. 3>: «т. II Гераклиды, статья;
Молящие матери, статья; Андромаха, статья; Ион, статья; Елена, статья; Ифигения
жрица, статья; Троянки, статья; т. III Электра, статья; Орест, статья; Финикиянки,
статья; Вакханки, статья; Ифигения жрица, статья; Киклоп, статья; Фрагменты;
Указатель»33.
Трудно с точностью определить, когда составлялся этот план. Он
существенно отличается от окончательного расположения трагедий и статей в вышедшем в
1906 году первом томе: во-первых, в нем еще значится приписываемая Еврипиду
трагедия «Рее» и статья к ней, напечатанные в «Журнале Министерства
народного просвещения» в 1896 году. Кроме того, вместо «Иона» и «Киклопа»
(попавших в первый том) Анненский намеревался напечатать «Гекубу». Скорее всего,
этот план отражает первоначальное намерение Анненского положить в основу
распределения пьес по томам хронологический принцип (от чего он частично
отказался в позднейшем издании). Что касается «Киклопа», то уже в мае 1905 года
31 Богданович А. «Меланиппа-философ». Трагедия Иннокентия Анненского. СПб.,
1901 г. [Рец.] // Мир Божий. 1902. № 1. С. 76.
32 Ср. в воспоминаниях Б. В. Варнеке описание частых царскосельских чтений
Анненского, на которые он приглашал к себе гостей: «На этих чтениях не
появлялись ни Николай Федорович, ни близкие ему члены семьи критика "Мира Божиего"
Ангела Ивановича Богдановича. Он сам с семьей часто бывал у И. Ф., точно так же,
как и Ф. Д. Батюшков <...>. Благодаря им сам И. Ф. и напечатал в "Мире Божием"
сперва свой перевод "Финикиянок" Эврипида, а затем свою публичную лекцию об
античной трагедии» (Лавров А. В., ТименчикР.Д. Иннокентий Анненский в
неизданных воспоминаниях. С. 74).
33 РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 77.
368

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН H EH С КОГО
Анненский предполагал поместить его в первом томе (см. письмо к Ε. М.
Мухиной ниже) — намерение, скорее всего, восходящее к еще более раннему времени,
так как к маю он уже закончил и перевод и статью к этой драме.
Колебался Анненский в своем первоначальном наброске и в выборе
вступительных статей; их было две: «Античная трагедия»34 и «Еврипид и его время».
Количество листов, которое он отмечает для каждой трагедии и статьи к ней, но
только в первом томе (вероятно, свидетельство того, что, составляя этот план, он
имел в виду конкретное издание, требующее немедленных подсчетов именно к
первому тому) совпадает с количеством печатных страниц в уже
опубликованных в «Журнале Министерства народного просвещения» и «Мире Божием»
переводах и статьях (ср. библиографию). Ошибки в расчете листов касаются
«Медеи», вышедшей в 1903 году, и «Гекубы», еще нигде не печатавшейся.
Может ли это означать, что план составлялся до 1903 года? И, таким образом,
фактическая ошибка рецензента, уже считавшего Анненского автором вышедшего
полного Еврипида, могла иметь под собой основания? Тем более что разговор о
полном Еврипиде, т. е. о печатании книги, все более и более становится,
по-видимому, предметом обсуждения в кругу Анненского, в связи с чем различные
корреспонденты поэта торопят его с работой и настаивают на том, что издание
Еврипида — его единственный долг. Так, Б. Варнеке в письме, датируемом, скорее всего,
1904 годом (судя по ответам на запросы Анненского о материалах к биографии
Е. П. Кадминой в связи с работой над статьей о тургеневской «Кларе Милич»,
законченной в 1905 году), писал: «Это единственный Ваш серьезный долг. Клара
Милич сама за себя постоит, а вот за Еврипида кроме Вас никто не замолвит
настоящего слова и грешно этим не пользоваться. Иные Музы обвинят Вас в
ренегатстве, а на них одних и стоит обращать внимание. <...> Еще раз спасибо за
стихи и, пожалуйста, поскорей вернитесь к Еврипиду. Этим Вы обрадуете
Вашего Б. Варнеке»35. Одной из своих корреспонденток, Ε. М. Мухиной, Анненский
отвечает, предваряя ее, вероятно, превратившийся в постоянный вопрос: «Я слов-
34 «Античную трагедию» Анненский впервые прочел как публичную лекцию в 1901
году, затем она была напечатана в журнале «Мир Божий». В рецензии на это издание
Сергей фон Штейн писал: «Осенью 1901 года "кружком любителей художественного
чтения и музыки" был задуман ряд публичных лекций по драматической литературе.
Принять участие в чтении согласились профессор Ф. Д. Батюшков, приват-доцент
Б. В. Варнеке, П. И. Вейнберг, П. Я. Деляров, профессор Φ. Ф. Зелинский и многие
другие, но намерение это почему-то не осуществилось, и из цикла задуманных лекций
состоялась лишь одна — г. Анненского об античной трагедии. Напечатанная
первоначально в ноябрьской книжке журнала "Мир Божий" за 1902 год, работа г.
Анненского ныне вышла отдельным изданием: она заслуживает особого внимания еще
потому, что г. Анненский — автор превосходных и справедливо пользующихся широкой
известностью переводов из эллинских драматических писателей» (Исторический
вестник. 1904. T. XCV. С. 335). К этому можно добавить воспоминания Б. Варнеке,
одного из участников несостоявшегося цикла лекций, о чтении Анненского: «<...>
публичная лекция "Античная трагедия", прочитанная в Петербурге постом 1902 г.
при незаслуженно малом числе слушателей <...>» {Варнеке Б. Указ. соч. С. 40).
35 РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 304. Л. 21-21об.
369

в. гитин
но вижу, сударыня, что Вы <...> упрекаете меня в несказанном безделье... "Он
ведь обещал мне работать..." Но нет, милостивая государыня, Еврипид
продолжает двигаться понемножку <...>»36.
Впервые, однако, конкретный разговор о выпуске полного Еврипида следует
отнести к лету 1905 года. Свидетельство этому оставил сам Анненский в письме
к Ε. М. Мухиной от 5 июня 1905 года: «Пишу понемножку и все Еврипида, все
Еврипида, ничего кроме Еврипида. Огромную написал статью о сатировской
драме (имеется в виду «Киклоп и драма сатиров», вошедшая в первый том. — В. Г.)>
и теперь I том может хоть завтра идти в печать. Между тем к издателю, — а
таковой нашелся с первого абцуга, — я еще не собрался и съездить, — больше двух
недель, что я ни шагу из дому, — и все полеживаю»37. Судя по письму, сам проект
печатания полного Еврипида не является чем-то новым для корреспондентки Ан-
ненского, а вот конкретное издательство, которое он нашел для своих
переводов, — новость, причем новость не более как трехнедельной давности.
Через месяц, 14 июля, в письме к А. В. Бородиной, он сообщает эту новость
уже с гораздо большими подробностями: «Есть, однако, у меня и хорошая
новость. Я нашел издателя для Еврипида, и с августа мы приступаем к печатанию.
Издает Т<оварищест>во "Просвещение" на очень скромных условиях: их
печатание и распространение, расходы по которым и уплачиваются прежде всего, —
все остальное делится пополам. Нет опасности, чтобы Еврипид прославил меня,
но еще меньше, кажется, может быть опасения, что он развратит меня приливом
богатства...»38.
36 Анненский И. Книги отражений. С. 460 (пер. с φρ.).
37 Там же. С. 458-459.
38 Там же. С. 461. Среди бумаг Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 360)
имеются письма к нему секретаря издательства «Просвещение» Л. Лурье, в одном из
которых (от 17 ноября 1906 года) оговорены условия печатания: «Многоуважаемый
Иннокентий Федорович. Так как в настоящее время мы заканчиваем уже
печатанием 1-й том "Театра Еврипида", то считаем нужным подтвердить те условия, на каких
мы согласились принять участие в этом издании. 1) Мы принимаем на себя все
расходы (набор, печать, бумага, брошюровка и т. п.) по изданию 3-х томов Вашего труда
("Театра Еврипида"). Вы обязуетесь доставлять нам рукопись для набора в
совершенно подготовленном к печати виде, так, чтобы авторская корректура (правка ее)
не занимала типографии больше 5 часов на каждый печатный лист в 40.000 букв.
2) Цена книги определяется с обоюдного нашего согласия. 3) По отпечатании
каждого тома все количество отпечатанных экземпляров поступает на склад со скидкою
50% с номинальной цены. 4) Деньги, вырученные от продажи книг, идут на
покрытие наших расходов по этому изданию; прибыль, имеющая получиться по
погашении всех расходов, делится между нами и Вами поровну. 5) Настоящие условия
имеют силу в течение 5-ти лет со дня поступления каждого тома к нам на склад, после
нового срока между нами должно быть заключено новое соглашение. Покорнейше
просим Вас, многоуважаемый Иннокентий Федорович, подтвердить нам Ваше
согласие на все вышеуказанные условия. Примите уверения в глубоком уважении и
искренной преданности. Л. Лурье» (Л. 4-4об.). По-видимому, между редакцией и
Анненским (который, не прямо адресуясь в редакцию, выражал свое недоумение
370

«ТЕАТР ЕВРИПИАА» И. Φ. АН H ЕНСКО ГО
Итак, давно задуманный Анненским труд по переводу всего Еврипида
должен был теперь выйти в издательстве «Просвещение» в трех томах под общим
названием «Театр Еврипида». Анненский надеялся, что в конце августа первый
том начнет печататься (ср. в письме к А. В. Бородиной от 2 августа 1905 года:
«Теперь привожу в порядок I том, который на днях начнет печататься»)39. По
всей видимости, издательство приступило к работе над составлением проекта
будущих трех томов не ранее конца сентября 1905 года40, причем неясно, сдал
через посредника, С. О. Цыбульского) возникло какое-то недоразумение, основанное
на разочаровывающих Анненского финансовых подсчетах, ибо три дня спустя (20
ноября) Лурье отправил ему еще одно письмо с уточнениями договора:
«Многоуважаемый Иннокентий Федорович. Степан Осипович Цыбульский, безусловно, ошибся в
своем подсчете. Доказательством этому служит тот факт, что он ничего не возражал
против дележа пополам между издательством и Вами имеющейся получиться от
издания чистой прибыли, но говорил, что Вас, вероятно, будет смущать сравнительно
высокий комиссионный процент. Ошибка же в его подсчете заключается в том, что он
всю имеющуюся получиться от издания чистую прибыль ( 1 рубль с кажд<ого>
экземпляра) подсчитал в Вашу пользу. А между тем дележ пополам чистой прибыли
является одним из тех основных условий, про которые шла речь как со Степаном
Осиповичем, так и с Вами лично, и в начале наших переговоров об издании, и в самое последнее
время. Точно так же, надеемся, нам удалось убедить и Вас, многоуважаемый
Иннокентий Федорович, и Степана Осиповича, что мы решительно не имеем никакой
возможности принять на склад издание со скидкой меньше, чем в 50%. Конечно, мы
прекрасно понимаем, что гонорар, который Вы имеете получить по распродаже издания,
ничтожен по сравнению с затраченными Вами трудами, но это объясняется тем, что
самый характер издания, рассчитанного на ограниченный круг покупателей, заставил
нас печатать его в небольшом количестве экземпляров, на которые и пришлось
разложить те весьма значительные первоначальные расходы (набор, корректура), которые
остаются неизменными, как бы мало или велико ни было количество
печатающихся экземпляров. Но будем надеяться, что наше издание пойдет настолько хорошо,
что в близком будущем потребуется перепечатка его вторым изданием, и тогда,
конечно, будут вознаграждены и Ваши труды, и наши затраты. Ответы на наши письма
от 17 с<его> м<есяца> просим Вас адресовать на имя фирмы» (Л. 5-5об.).
39 Анненский И. Книги отражений. С. 462.
40 Ср. в письмах Л. Лурье от 19 сентября 1905 года: «Многоуважаемый
Иннокентий Федорович, мы перед Вами бесконечно виноваты, что замедлили сообщением о
смете будущего издания Вашего труда, — перевода соч<инений> Эврипида.
Причиною тому крайне спешный выпуск некоторых из наших изданий, лишавший нас
возможности заняться составлением сметы для Вашего издания. Мы немедленно
приступим к составлению этой сметы и надеемся, что не позже, как через неделю, сумеем
доставить ее Вам» (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 360. Л. 1) и от 29 сентября 1905 года:
«Многоуважаемый Иннокентий Федорович, мы были бы крайне признательны, если
бы Вы нашли возможность в бытность свою в Петербурге заглянуть и к нам. Мы
набросали приблизительную смету, но для издания в малом формате. Так как Вы
говорили, что Вам желательней было бы издать Ваш труд в 3 больших томах, то нам
желательно было бы точно установить формат, выбрать шрифты и уж, сообразно с
этим, составить окончательно смету» (Там же. Л. 2).
371

в. гитин
ли к этому времени сам Анненский материалы первого тома, хотя уже через год
с небольшим он был напечатан. Анненский писал Ε. М. Мухиной 16 декабря
1906 года: «Сегодня целый день сижу за бумагами... Вышел Еврипид... Вы
любите Ибсена? <...>»41.
В критических отзывах на «Театр Еврипида» последний получил очень
высокую оценку. «Перевод г» Анненского, несмотря на некоторые шероховатости
языка, <...> должен быть признан одним из лучших переводов с греческого вообще»42.
«Переводы г. Анненского отличаются двумя достоинствами: в них виден
филолог, дорожащий каждой мыслью оригинала и в то же время далекий от рабского
педантизма, и во-вторых, специалист, хорошо владеющий стихом»43. «Это
заставляет всех друзей античного мира приветствовать от всей души появление
первого тома капитального труда И. Ф. Анненского, которому, несомненно,
суждено занять выдающееся место в русской переводной литературе. <...>
Говорить о достоинстве переводов было бы бесполезно: одни похвалы не передадут
того впечатления, которое дает чтение любой сцены. Достаточно сказать, что
они являются плодом самостоятельного труда над критикой текста и во всех
отношениях превосходят подкрашенные фантазии Д. С. Мережковского, не раз
заменявшего излишней смелостью недоступное ему умение понимать
греческий текст»44. Самый термин «русский Еврипид» вошел в культурный обиход
тогда же, после выхода из печати первого тома «Театра Еврипида», и не Ф.
Зелинский, а А. Горнфельд был первым, кто пустил в оборот это новое для
русской культуры представление: «Русский "театр Еврипида" <...> представляет
собою настоящее событие в нашей переводной литературе. <...> Как перевод,
так и сопровождающие его объяснительные статьи сделаны не только с
исчерпывающей основательностью широко образованного филолога, но и с
литературной умелостью писателя, хорошо владеющего материалом и знающего
тайны образного языка классической трагедии. Здесь, конечно, нет
привлекательной легкости Д. С. Мережковского, но зато здесь больше подлинного
Еврипида <...>»45. Да и в статье Ф. Зелинского 1907 года46, несмотря на оговорки,
связанные с характером переводов, в частностях которых «критик, как
филолог, мог бы поспорить с переводчиком», книга эта оценена в высшей степени
высоко: «В сущности, называя перевод И. Ф. художественным, мы этим самым
называем его субъективным <...>. Душа у переводчика — тонкая, изящная,
нежная; кто читал хотя бы его "Книгу отражений", всецело посвященную
эстетической критике произведений новой русской литературы, тот знает, что он всего
менее — узкий специалист. <...> Стоит ли после этого говорить, насколько
интересно "отражение" в этой душе такого нюансированного и прихотливого поэта,
как Еврипид? <...> Я не могу критиковать Еврипида И. Ф. иначе, чем противо-
41 Анненский И. Книги отражений. С. 471.
А2Арк. Пр. «Театр Еврипида» // Речь. 1907. 5(18) апр. № 80. С. 5.
43 Радциг С. «Театр Еврипида» // Критическое обозрение. 1907. Вып. 2. С. 46.
4/1 Варнеке Б. «Театр Еврипида» // Гермес. 1907. № 1. С. 9-10.
45 Горнфельд А. «Театр Еврипида» // Русское богатство. 1907. № 4. С. 118-119.
46 Зелинский Ф. Еврипид в переводе И. Ф. Анненского // Перевал. 1907. № И.
С. 38-41; № 12. С. 40-46.
372

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН Η Ε H С КОГО
поставляя ему того, который отразился в моей собственной душе; то есть,
разумеется, такого же субъективного»47.
Отзывы эти должны были способствовать не только интенсивной работе Ан-
ненского над материалами второго тома, надежда на скорый выход которого была
высказана почти всеми рецензентами, но и желанию самого издательства этот
том выпустить в самое непродолжительное время. На деле обстоятельства
складывались иначе. Уже в некоторых из упомянутых рецензий проскальзывает нота
беспокойства, связанная с таким, казалось бы, третьестепенным предметом, как
цена книги, причем беспокойство это высказано было как раз
филологами-классиками: «В интересах науки и русской поэзии надо желать, чтобы труд И. Ф. Ан-
ненского нашел самое широкое распространение, поэтому прежде всего надо
заботиться о его удешевлении. Наша публика еще не настолько любит античную
поэзию, чтобы тратить на нее десятки рублей» (Б. Варнеке). «В заключение нельзя
не сказать, что цена, назначенная за книгу, способна очень охладить интерес к
изданию» (С. Радциг). Весьма возможно, что задержка с печатанием второго тома,
которая в конечном итоге привела к полному прекращению публикации «Театра
Еврипида» издательством «Просвещение», не в последнюю очередь была
связана с дороговизной книги и, как следствие, с плохой ее распродаваемостью.
После выхода в свет первого тома «Театра Еврипида» в декабре 1906 года
Анненский продолжает работать над материалами ко второму тому, уже летом
предполагая, что печатание его можно будет начать в феврале 1908 года, о чем он
и сообщал А. В. Бородиной в цитированном выше письме от 28 июля 1907 года.
Там же он упоминает и только что законченный исторический очерк ко второму
тому: «Мой исторический очерк, которого я так боялся, заканчиваю теперь
перепискою, и, кажется, это лучшее, что я написал48. Недаром писать мне было так
47 Цит. по: Зелинский Ф. Еврипид в переводе И. Ф. Анненского // Зелинский Ф.
Из жизни идей. СПб., 1908. Изд. 2. С. 322.
48 6 августа 1908 года в письме к А. В. Бородиной, только что закончив
«Таврическую жрицу у Еврипида, Руччелаи и Гете», он повторит те же слова: «Эта последняя
работа, по-моему, лучшее, что я написал об Еврипиде. По крайней мере — таково
покуда мое впечатление» {Анненский И. Книги отражений. С. 480). А перед тем,
23 июля 1908 года, в письме к Ε. М. Мухиной: «Я не хочу говорить, над какой вещью
Еврипида я работаю (имеется в виду «Таврическая жрица...». — Я. Г.) и в каком именно
смысле — из моего суеверия, которое Вы хорошо знаете. Но если я напишу мою вещь
так, как теперь она мне представляется, это будет лучшее, что только когда-нибудь я
мог от себя ожидать... А впрочем... может быть, выйдет и никуда не годная дрянь...»
(Там же. С. 479). Пояснение к такой, казалось бы, неустойчивости оценок можно
найти в этом же письме, по поводу написанной им статьи «Художественная
идеология Достоевского»: «Сам уже начинаю свои кристаллизовавшиеся мысли
мучительно ненавидеть — но это, вероятно, потом сменится равнодушием» (Там же.
С. 481). Это недовольство законченным текстом отражает особенность мышления
Анненского, о которой он много раз писал (ср. письмо к Ε. М. Мухиной от 16 декабря
1906 года — Там же. С. 471; от 17 октября 1908 года — Там же. С. 481-482; письмо к
Т. А. Богданович от 6 февраля 1909 года — Там же. С. 485): когда мысль застывала в
окончательный текст («кристаллизовалась»), она становилась мертвой и ненавистной
(ср. стихотворение Анненского «Мухи-мысли»).
373

в. гитин
трудно и даже мучительно. Жалко только, что я связан с издателем и не могу
(т. е. это было бы непорядочно) выпустить его отдельной книгой: он должен бы
был пойти, и книга вышла бы в 10 печатных листов <...>»49. Через три месяца,
в октябре 1907 года, в журнале «Гермес» была помещена последняя глава этой
статьи под названием «Афинский национализм и зарождение идеи мирового
гражданства» с примечанием автора «Из книги "Еврипид и его время",
готовящейся к печати». Является ли это примечание неточностью, и здесь имеется в
виду «Театр Еврипида», или Анненский в самом деле решил напечатать статью
отдельной книгой? Вряд ли за эти три месяца у него изменились представления
0 порядочности. Скорее всего, что-то произошло в отношениях между ним и
редакцией издательства «Просвещение». Во всяком случае печатание второго тома,
которое предполагалось начать зимой 1908 года50, все время откладывалось по
причинам, отчасти проясняемым в письме Л. Лурье, относящемся уже к концу
июня 1909 года: «Многоуважаемый Иннокентий Федорович, хотя изданный нами
1 том Вашего "Театра Еврипида" расходится до сих пор очень слабо, но,
принимая во внимание недавний отзыв о нем Ученого Комитета Министерства
народного просвещения, а также предполагая, что сбыт этого издания будет гораздо
более благоприятным, когда оно будет совершенно закончено, мы согласны были
бы приступить в настоящее время к изданию остальных двух томов на тех же
условиях, на каких нами издан I том. В случае Вашего согласия, покорнейше
просим Вас доставить нам рукопись II тома для набора»51. Таким образом,
издательство до этого времени просто не предлагало Анненскому продолжить
печатание «Театра Еврипида». Неясно, каковы были в связи с этим отношения
между ним и издательством, но, скорее всего, второй том Анненский надеялся увидеть
в самом начале 1910 года. «Дней за десять до смерти (т. е. в 20-х числах ноября
1909 года. — В. Г.), — вспоминал Б. Варнеке, — И. Ф. Анненский писал мне, что
появление второго тома не за горами: ему нужно было недели две усидчивой
работы над черновиками до завершения всего труда, и он надеялся, что на
предстоящих Святках ему удастся создать себе необходимое для такой работы
уединение»52. Об этом же писал в статье-некрологе Ф. Зелинский, знавший,
по-видимому, от сына Анненского о состоянии еврипидовского наследия: «Замечу тут
же, что этот памятник закончен <...>. Правда, в ту минуту, когда я пишу эти
строки, только первый том (шесть драм) имеется в печати. Но в рукописи готов весь
перевод, готовы и вступительные статьи; они вместе заполнят еще два тома, и
наследник его прав и имени, конечно, сделает все от него зависящее, чтобы эти
49 РНБ. Ф. 24. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 41-41об.
50 Вероятно, узнав о том, что печатание книги откладывается, Анненский на
какое-то время прекратил интенсивную работу над ней; весьма возможно, что к зиме
1908 года он возобновляет подготовку материалов ко второму тому, потому что в
феврале этого года Б. Варнеке пишет ему: «Как всегда порадовало меня и известие
о дальнейшем движении Эврипида. Хороших книг так мало выходит у нас за
последнее время, а таких интересных, как Ваша, у нас я и не запомню» (РГАЛИ. Ф. 6.
Оп. 1.Ед.хр.304.Л. 1).
51 РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 360. Л. 6.
52 Варнеке Б. Указ. соч. С. 41.
374

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН H ЕНСКОГО
два тома увидели свет и в наиболее скором времени, и при наилучших условиях.
<...> И. Ф., вообще творивший быстро, предполагал еще раз просмотреть свои
переводы, особенно старые, сличить их с подлинником, выровнять их с точки
зрения стиля. "С декабря месяца я иду в затвор", шутливо говаривал покойный,
когда к нему приставали по поводу продолжения его Еврипида. <...> Обидно
думать, как был понят и исполнен судьбою этот шутливый обет»53.
Второй том «Театра Еврипида», как известно, не вышел. Анненский был
слишком перегружен и занят работой в новом журнале «Аполлон», неожиданно
обретенной известностью54. Для Анненского начинается период, связанный с самой
интенсивной работой: он преподает античную литературу на Высших женских
курсах Н. Раева; состоит членом ученого комитета Министерства народного
просвещения, что накладывало на него обязанность писать бесконечные рецензии
на выходящую учебную литературу; продолжает быть инспектором
Санкт-Петербургского учебного округа, — работа, требующая разъездов55; читает
рефераты в «Обществе классической филологии и педагогики» (Анненский
скоропостижно скончался на ступенях Царскосельского вокзала как раз, когда ехал на
одно из заседаний общества 30 ноября 1909 года с рефератом «Таврическая
жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете» в портфеле, который в тот вечер должен был
читать). Он завален многочисленной редакторской, устроительной и литературной
деятельностью для «Аполлона»: берет на себя заведование критическим отделом
журнала, ездит по собраниям редакции, занимается организацией и делами
«Общества ревнителей художественного слова» при «Аполлоне»36, за неделю пишет
для «Ежегодника Императорских театров» большую статью «Леконт де Л иль и
его "Эриннии"»57, а для «Аполлона» обширную полемическую статью «О
современном лиризме», которая в конце концов обидела всех прочитавших ее
(Анненский вынужден был поместить в «Аполлоне» оправдательное письмо), и
одновременно работает над статьями ко второму тому Еврипида. В этом смысле
показательно письмо Анненского к Ε. М. Мухиной от 25 июля 1909 года: «Время
идет так быстро, что иногда не видишь дней, теряешь дни. <...> Кончил, наконец,
53 Зелинский Ф. Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик. С. 6.
54 Ср. в воспоминаниях В. Кривича: «"Аполлон" сильно захватил отца, и,
вероятно, он с головой ушел бы в эту новую деятельность, если бы не трагическая
катастрофа 30-го ноября» (Лавров Л. В., ТименчикР.Д. Иннокентий Анненский в неизданных
воспоминаниях. С. 97).
55 Просьба Анненского об освобождении его от этой должности, поданная в конце
октября 1909 года, была удовлетворена в конце ноября 1909 года, за десять дней до
смерти.
56 Ср. в воспоминаниях В. Кривича: «Очень скоро при "Аполлоне" было
организовано Общество ревнителей художествен<ного> слова, учредителями кот<орого>
были — отец, Маковский и Вяч. Иванов, фактически выкристаллизов<ав>шее из
себя т<ак> н<азываемую> "Академию Аполлона", куда шла учиться молодая
литература, эстеты из лагеря подлинного искусства. Здесь отец взял на себя вопросы
философии творчества — область, столь близкую его сердцу» (Там же).
57 Статью, которая, кстати, была заказана бар. Н. Дризеном, главным редактором
журнала, сначала (а может быть, и параллельно) Вяч. Иванову.
375

в. гитин
злополучную статью о "Троянках" <...> Кончил статью — вышла очень большая.
Тотчас думал приняться за "Умоляющих", которых начал уже три года тому назад
(т. е. статью), но тогда бросил. Но приехал Маковский — прискакал на мое письмо,
что кончена статья для "Аполлона" и пришлось опять обратиться к "Лиризму" (т. е.
к статье «О современном лиризме". — В. Г.). После чтения вместе с ним и весьма
правильных его замечаний как редактора, я признал необходимым кое-что
изменить в статье. Опять несколько незаметно канувших куда-то дней. Теперь
завтра в связи с некоторыми литературными делами придется уехать в Финляндию на
несколько дней, и только через неделю водворюсь опять на место...»58.
Человек близкий к нему, и к тому же античник, профессор Б. В. Варнеке в
некрологе горестно вздыхал по этому поводу, явно не придавая большого
значения поэтической и литературно-редакторской деятельности своего друга: «Все
эти неожиданно возникавшие проекты задерживали хоть на время
осуществление главной задачи — окончание переводов всех трагедий Еврипида, что и до сих
пор осталось неосуществленным. Переведено было И. Ф. Анненским гораздо
больше тех пьес, которые вошли в первый том изданного им "Театра Еврипида"»59.
Очевидно, что и Варнеке, несмотря на близость к Анненскому, неизвестно было
даже, сколько же он перевел пьес.
Последней пьесой Еврипида, переведенной Анненским, была «Ифигения-
жрица», которая увидела свет только в 1921 году. О состоянии еврипидовского
наследия в момент смерти Анненского упоминает в письме к В. В. Розанову,
опубликованном в газете «Новое время» 14 января 1917 года, Ольга Петровна Хмара-
Барщевская: «Скоропостижная кончина, ровно семь лет тому назад, 30 ноября
1909 года, не дала И. Ф. Анненскому завершить печатанием самый большой его
труд, труд 15-летней работы; и "Театр Еврипида" — первый вышедший том коего
удостоен одобрения от ученого комитета министерства народного
просвещения — оказался после его смерти в виде рукописей, из коих в двух трагедиях
даже не перенумерованы страницы четвертушек бумаги, с "тире" вместо имен,
и — в грустной суматохе водворения среди ночи мертвого хозяина в тот самый
кабинет, где еще накануне он работал, полный творческих сил, все эти листки
были спешно свалены с письменного стола в сундук и еще более перепутаны.
Я, пишущая вам эти строки, его невестка, с которою он в течение многих лет
делился своими поэтическими замыслами и которая переписывала его
произведения, изучив до тонкости его почерк и свободно разбираясь поэтому в его
черновых рукописях, за два почти года внимательного и настойчивого труда,
наконец привела в порядок и подготовила к печати 12 переведенных им трагедий
58 Лнненский И. Книги отражений. С. 488.
59 Впоследствии Варнеке с плохо скрываемым раздражением винил Анненского в
том, что он пожертвовал своей главной работой ради чего-то, что этого никак не
стоило: «Когда после 1905 г. купчик М. К. Ушков на деньги от политурного завода стал
издавать "Аполлон", И. Ф. оказался желанным его сотрудником» (Лавров А. В., Ти-
менчик Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях. С. 73). За
семнадцать дней до смерти Анненского Варнеке писал ему: «Когда-то я получу
следующий том Еврипида? Всего хорошего, а главное, досуга для печатания Еврипида»
(РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 304. Л. боб.).
376

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ . АН Η Ε Η С КОГО
с большими статьями к каждой»60. В состав двенадцати трагедий, упомянутых в
письме, не входят те шесть, которые были уже напечатаны в первом томе
издательством «Просвещение», и «Рее», только приписываемый Еврипиду. Насчет
же статей к каждой трагедии — здесь Хмара-Барщевская поступается
точностью ради общей картины: об этом свидетельствует приводимый ниже текст
договора Валентина Кривича с издательством М. и С. Сабашниковых, которое с
1917 года начало заново печатать «Театр Еврипида» Анненского61.
Издание второго тома Еврипида в «Просвещении» намечалось в 1910 году.
К 1911 году в московском издательстве М. и С. Сабашниковых возникает план
издания серии «Памятники мировой литературы», куда входили бы и переводы
из античных авторов. К работе над этим проектом Сабашников решил привлечь
и петербургских филологов, но неожиданно наткнулся на осторожное недоверие.
В Петербурге утверждали, как об этом пишет сам М. Сабашников, что
классицизм не пользуется «сочувствием публики», и ссылались «на провал
выпущенного издательством "Просвещение" тома Еврипида»62. Тем не менее переговоры
об издании начались тогда же, и, по воспоминаниям того же М. Сабашникова,
«сразу наметились и переводчики, и редакторы, и даже готовые к изданию
переводы: Эсхила поручить Вячеславу Иванову, Софокла — Зелинскому,
Еврипида — готовый перевод приобрести у наследников Иннокентия Анненского»63.
Вероятно, уже к 1911 году стало ясно, что «Просвещение» не заинтересовано в
продолжении издания «Театра Еврипида».
Михаил Васильевич Сабашников в своих «Воспоминаниях» набросал
сюжетную канву перипетий публикации Еврипида. По-видимому, печатание именно
этого автора, а точнее, самого перевода, запомнилось ему больше, чем что-либо
60 Цит. по: Зелинский Ф. Предисловие редактора // Театр Еврипида. М.: Издание
М. и С. Сабашниковых, 1917. Т. И. С. Χ-ΧΙ.
61 Редактор этого издания, Φ. Ф. Зелинский, особо упоминает этот факт в письме
к М. Сабашникову: «Присланная Вами выписка из Вашего договора с В. И. Аннен-
ским содержит для меня не один сюрприз, а два. Один — приятный: <...> статья об
Еврипиде имеется в бумагах покойного, что освобождает меня от необходимости
написать таковую самому. Второй, менее приятный, состоит в том, что к целому ряду
драм вводных статей не оказывается — из чего следует, что написать их придется
мне» (РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 20. Л. 31).
62 Сабашников М. В. Воспоминания. С. 290. Позднее Ф. Зелинский, редактор
нового издания Еврипида, будет ссылаться на неудачу первого тома Еврипида в
«Просвещении», оправдывая свои редакторские исправления Анненского: «Покойный
И. Ф. сам выпустил 6 переведенных им трагедий в 1906 г. в издании "Просвещения";
эта книга так и осталась в продаже в "каком угодно" числе экземпляров. В 1916
появляется под моей редакцией новое издание переведенных И. Ф. трагедий в коллекции
М. и С. Сабашниковых — и уже в три месяца, в три летних, глухих месяца все
издание распродается, причем этот быстрый успех обращает на себя внимание даже
периодической печати <...>. И в связи с ним оживляется несколько продажа и издания
1906 г.: заинтересованная Еврипидом, публика обращается и к нему» (Зелинский Ф.
Предисловие редактора. С. XXI).
63 Сабашников М. В. Воспоминания. С. 292.
377

в. гитин
другое64, ибо на довольно скудном фоне повествования об издательской
деятельности сюжет этот, пожалуй, единственный выделяется своими подробностями,
часто, впрочем, полузабытыми и неверными.
«Большие затруднения, — пишет Сабашников, — предвиделись в
приобретении готовых уже переводов Еврипида. Сам переводчик И. Анненский незадолго
до этого умер. Предстояло сговориться с его наследником, с которым у самого
Зелинского произошла какая-то размолвка. Между тем другого, равного по силе
переводчика Φ. Ф. Зелинский назвать не мог. Ведь покойный Анненский был
одаренный поэт и притом филолог, многие годы работавший над Еврипидом.
Некоторые вольности, допущенные в переводе, могут быть либо устранены
редакцией, либо особо оговорены.
Остановились на том, что я вступлю в переговоры с наследником и
постараюсь получить переводы (хотя бы в копиях) для прочтения в редакции, затем
передам их Φ. Ф. Зелинскому для окончательного заключения и уже после
обсуждения дела вновь с Φ. Ф. постараюсь договориться с наследником. Однако
выполнить эту программу оказалось не так-то просто. Не сразу решился
наследник предоставить мне копии переводов для прочтения <...>»65.
Судя по имеющимся документам, в январе 1912 года М. Сабашников
обращается к Валентину Кривичу-Анненскому с предложением напечатать «Театр
Еврипида» в своем издательстве: «Милостивый Государь Владимир (так!)
Иннокентьевич. Честь имею обратиться к Вам с предложением, не пожелаете ли Вы
войти в соглашение с нашим издательством относительно переиздания уже
ранее изданных и издания еще неизданных переводов Вашего отца с греческого и
латинского языков. Наше издательство предполагает выпустить Софокла в
переводе Φ. Ф. Зелинского и Эсхила в переводе Вяч. Иванова, и нам было бы очень
приятно выпустить в нашем издании Еврипида в переводе Вашего отца. Мы
охотно приняли бы также на себя издание и других переводов Вашего отца. <...>»66.
Кривича предложение, безусловно, заинтересовало, и немедленно по получении
сабашниковского письма, 22 января 1912 года, он пишет ему в ответ: «<...>
"Театр Еврипида" еще покойным отцом предоставлен к изданию фирме
"Просвещение" <...> Все издание трехтомное, с двумя обширными, исчерпывающими
предмет введениями и статьями об отдельных пьесах. "Театр Еврипида" — труд
совершенно законченный, и перерыв между появлением I и следующих томов
вызван тем обстоятельством, что некоторые пьесы и статьи, входящие во II том,
не были закончены перепиской для печати. Имея в виду, что издательство Ваше
интересуется главным образом классическими вещами, я не буду затруднять
внимание Ваше сведениями о других имеющихся у меня материалах для издания —
статьях по вопросам литературы, искусства, философии творчества, сборниках
64 Это могло быть связанным не в последнюю очередь с тем скандалом, который
разыгрался вокруг издания Еврипида в связи с публичными обвинениями
редактировавшего его Ф. Зелинского в прямой порче и искажении переводов Анненского;
так что редакции пришлось специально отвести четырнадцать страниц во втором томе,
чтобы уладить этот скандал (см. ниже).
65 Сабашников М. В. Воспоминания. С. 296-298.
66 РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 3.
378

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН H ЕНСКОГО
стихов — переводных и оригинальных, пьесах по фрагментам и пр. — но, конечно,
всегда с готовностью отвечу Вам на все вопросы о сочинениях покойного отца,
если бы издательство Ваше ими заинтересовалось. Вместе с этим — очень был бы
благодарен Вам за сообщение мне, в общих чертах, условий издания. <...>»67.
Интерес Кривича к возможности издать «Театр Еврипида» у Сабашниковых был
понятен: со времени выхода первого тома в «Просвещении» прошло почти шесть
лет, и перспектива появления остальных томов в этом издательстве, с которым у
него, по-видимому, не складывались отношения ввиду позиции, занятой
редакцией68, оставалась довольно туманной. В письме Кривича, отправленном
Сабашникову спустя три года после смерти Анненского, чувствуется давний упрек
«Просвещению» за то, что второй том не вышел только по вине издательства. Кроме
того, тут могла быть и другая причина: в напечатании этого труда отца Кривич
видел осуществление главного дела его жизни как раз в то время, когда возник
и начал развиваться культ Иннокентия Анненского, имя которого в 1906 году,
в год выхода первого тома «Театра Еврипида» в издательстве «Просвещение»,
было еще мало кому известно. И затянувшийся невыход в этом издательстве
второго тома накладывал на всё предприятие печать неудачи — того
биографического лейтмотива Анненского, который так хорошо был известен его сыну и от
которого теперь надо было освободить память отца.
Как бы то ни было, предложение Сабашникова относится к самому началу
1912 года, но только спустя более чем два года, 25 апреля 1914 года, Кривич
окончательно решился им воспользоваться69, потеряв всякую надежду на то, что Ев-
рипид будет выпущен «Просвещением»: «Несколько дней тому назад, в силу
некоторых обстоятельств, я был вынужден и счел себя в праве, совершенно
отказаться от дальнейших отношений по этому изданию с "Просвещением" и взять
обратно из этого издательства сданные ему к печатанию 2 и 3 тома (весь матери-
67 РГБ. Ф. 261. Карт. 2. Ед. хр. 64. Л. 1-2.
6812 июня 1910 года Валентин Кривич, вероятно, в связи с передачей оставшихся
после смерти отца материалов к «Театру Еврипида» и в ответ на запросы о
финансовом аспекте издания, получил следующее письмо от управляющего издательством
товарищества «Просвещение»: «М<илостивый> г<осударь> Валентин
Иннокентьевич. По данным нашей бухгалтерии, книга Вашего покойного отца "Театр
Еврипида", т. I, отпечатанная в 1600 экз. (из них 100 для рецензий), продана до сих пор
всего в количестве 484 экз. Таким образом, сумма, вырученная от продажи этой
книги, до сих пор не покрыла и половины расходов, потраченных нами на издание
ее. Издана означенная книга на основании условий, изложенных в наших письмах
от 17.XI.1906 и подтвержденных письмами Вашего покойного отца от 22.XI того же
года. Этими же условиями предусмотрено издание II и III томов "Театра Еврипида"
в переводе Вашего покойного отца. Примите уверение в совершенном уважении»
(РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 8).
69 Еще в 1915 году, в статье П. Митрофанова {Митрофанов П. П. Иннокентий Ан-
ненский // Русская литература XX века: 1890-1910/ Под ред. проф. С. А. Венгерова.
М., 1915. Вып. 2. Кн. 6. С. 284), одного из сослуживцев Анненского и человека,
знавшего его достаточно хорошо, есть указание на скорый выход из печати второго и
третьего томов «Театра Еврипида».
379

в. гитин
ал) "Театра Еврипида" <...>»70. Ровно через четыре дня, сразу же по получении
письма Кривича, Сабашников писал ему в ответ: «Милостивый государь
Валентин Иннокентьевич, наше издательство продолжает выпуск в свет
художественных переводов древних классиков и потому встретило с большим интересом Ваше
предложение об издании Еврипида в переводе Вашего покойного отца. На
будущей неделе, быть может, в воскресенье 4 или в понедельник 5 мая, я приеду в
Петербург дня на два. Желательно было бы воспользоваться этим случаем,
чтобы лично переговорить с вами об этом деле. Не откажите уведомить, можно ли
будет найти Вас, и как именно, в эти дни в Петербурге, и как можно будет
ознакомиться с текстом, об издании которого идет речь. <...>»71.
Разразившаяся война прервала на время переговоры между издательством
и Кривичем, но уже в конце ноября72 печатание «Театра Еврипида» у
Сабашникова было решено. 5 декабря был подписан договор, в котором
перечислялись все имевшиеся в «Просвещении», а теперь переходящие в издательство
Сабашниковых тексты:
«Я, нижеподписавшийся, Валентин Иннокентиевич Анненский, являясь
единственным наследником литературных прав отца моего, И. Ф. Анненского,
настоящим уступил Михаилу Васильевичу Сабашникову в полную его собственность
нижеследующие труды отца моего, предположенные им к изданию в трех томах
под общим заглавием "Театр Еврипида". <...> Том I: Предисловие. Статья
"Античная трагедия". Перевод драмы "Алькеста". Статья "Поэтическая концепция
«Алкесты» Еврипида". Перевод трагедии "Медея". Статья "Трагическая Медея".
Перевод трагедии "Ипполит«. Статья "Трагедия Ипполита и Федры". Перевод
трагедии "Геракл". Статья "Миф и трагедия Геракла". Перевод трагедии "Ион".
Статья "Ион и Аполлонид". Перевод драмы "Киклоп". Статья "Киклоп и драма
сатиров". Том II: Статья "Еврипид и его время. Очерки культурной истории Афин
V века". Переводы трагедий "Гераклиды", "Андромаха", "Гекаба", "Умоляющие".
Статья "Елевсинская трагедия". Перевод трагедии "Троянки". Статья "Поэт Троя-
нок"\ Перевод трагедии "Елена". Статья "Елена и ее маски". Перевод трагедии
"Ифигения-жрица". Статья "Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете".
Том III: Перевод трагедии "Электра". Перевод трагедии "Орест". Статья "Миф
об Оресте у Эсхила, Софокла и Еврипида". Перевод трагедии "Финикиянки".
Предисловие к переводу "Финикиянок". Перевод трагедии "Ифигения-жертва".
Статья "Посмертная «Ифигения» Еврипида". Перевод трагедии "Вакханки", с
предисловием и статьями "Еврипид поэт и мыслитель", "Дионис в легенде и
культуре", "'Вакханки' Еврипида" (вместо комментария). Перевод трагедии "Рее" и
статья к ней (в виде предисловия). <...> Первый том был издан "Просвещением"
<...> Что касается содержания второго тома, то кроме статьи "Таврическая
жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете", помещенной в журнале "Гермес", произведения,
его составляющие, нигде раньше не были изданы. Из вещей, входящих в III том,
70 РГБ. Ф. 261. Карт. 2. Ед. хр. 64. Л. 3.
71 РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 4.
72 См. письмо управляющего «Издательством М. и С. Сабашниковых» М. Я.
Лукина (РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 6).
380

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Ф. АН Η Ε Η СКО ГО
перевод трагедии "Вакханки" с тремя статьями был выпущен в 1894 г<оду>
отдельным изданием. Трагедия "Финикиянки" напечатана была в журнале "Мир
Божий". Остальные же вещи разновременно помещены были в Журнале
Министерства Народного Просвещения. <...> Утраченные места рукописей переводов
И. Ф. Анненского могут быть восполнены переводами, сделанными другими
лицами <...> Подлинные рукописи И. Ф. Анненского трагедий и статей, входящих
во II том "Театра Еврипида", содержание которого указано в сем договоре, за
исключением статьи "Таврическая жрица...", передаются во временное
пользование М. В. Сабашникову для сверки текста; означенные рукописи должны быть
возвращены В. И. Анненскому не позднее как в течение годичного срока от числа
подписания сего договора». Рукой Лукина сбоку приписано: «Поименованные
в сем договоре подлинные (и копии к ним) рукописи И. Ф. Анненского, трагедий
и статей, входящих во II том "Театра Еврипида", получил 5 декабря 1914 года.
Мстислав Яковлевич Лукин»73.
В том же 1914 году начались переговоры М. В. Сабашникова с Φ. Ф.
Зелинским относительно издания Еврипида74. Судя по письму Зелинского от 14
декабря 1914 года он дал формальное согласие на редактирование нового издания
«Театра Еврипида»: «Многоуважаемый Михаил Васильевич. В Вашем образе
действия относительно выпуска нашего наследия бедного Анненского я вижу
столько идеализма и благородного служения дорогому Вам делу, что мне было
бы просто стыдно отказать Вам в своем содействии. <...> Итак, принципиально
я согласен редактировать Ваше издание: теперь о частностях <...> раз издание
будет сделано заново, то в порядке издаваемого нам нужно держаться
определенного принципа. Какой же это будет порядок? Хронологический? Но он
неизвестен. По циклам <...>? Он не практичен — циклов получилось бы слишком
много. Остается алфавитный, которому и следует большинство изданий»75.
Далее Зелинский перечисляет девятнадцать трагедий Еврипида (включая «Реса»)
в алфавитном порядке — «всего на 4-5 томов, смотря по объему вводных статей»76.
В конце концов решено было издавать пять томов Анненского и шестой том —
«Фрагменты» из не дошедших до нас пьес — в переводе самого Зелинского: их
73 РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1-2об.
74 В это же время Зелинский занимался редактированием собственных переводов
Софокла, три тома которых вышли в издательстве М. и С. Сабашниковых в 1914-
1915 годах.
75 РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 20. Л. 29. Сам Анненский в «Предисловии к
первому тому» объяснял свой выбор пьес так: «В первый том вошли, кроме датированных
пьес раннего периода, — три драмы неизвестных дат. Я печатаю их ранее прочих
ввиду их характерности, так как "Геракл" — один из лучших образцов строгого
трагического жанра, "Ион" — драма романтического характера, и, наконец, "Киклоп" —
единственный представитель сатировского рода» (Театр Еврипида. СПб., 1906. Т. I.
С. X). Зелинский, комментируя такой принцип, назвал его «несколько
произвольным — наполовину хронологическим, наполовину эстетическим» (Театр Еврипида.
М., 1916. T. I.C. VI).
76 РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 20. Л. 29.
381

в. гитин
Анненский так и не успел перевести. Вступительные же статьи «Античная
трагедия» и «Еврипид и его время» Зелинский решил поместить в качестве
послесловий в пятый том77. Объем последней из этих статей в документах издательства
расходится с первоначальным объемом той же статьи, предназначенной Аннен-
ским для первого тома: в ранних планах Анненского это была статья в 70
страниц, в издательстве же в одних записях числился её автограф объемом в 711 (712)
рукописных листов, в другом месте — 208 страниц копии78. По всей видимости
(поскольку никаких других указаний и пояснений, касающихся этой статьи, в
картотеке Сабашниковых не имеется), речь идет об одном и том же тексте,
значительно превосходящем по объему текст, печатаемый нами, но с тем же заглавием.
Первый том «Театра Еврипида» в издательстве М. и С. Сабашниковых
вышел в 1916 году. Второй — в 1917 году. Третий том предполагалось печатать
одновременно с четвертым, но из этого ничего не вышло79. Его удалось издать
только в 1921 году, когда Зелинский жил уже в Польше. На этом издание
прекратилось, хотя, надо полагать, редактором оно было доведено до конца80. Последнее
письмо, касающееся издания Еврипида, Зелинский написал Сабашникову уже
из Варшавы в сентябре 1923 года.
77 Как следует из письма Зелинского от 14 декабря 1914 года, в то время он еще не
был осведомлен о существовании статьи Анненского «Еврипид и его время» и знал
только о напечатанной «Античной трагедии»: «Но ко всему этому придется
прибавить еще один том, в который войдут отрывки <...> и статья об Еврипиде. И то и
другое было задумано <...>, но не исполнено, и эту часть значит должен взять на себя
я» (РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 20. Л. 30).
78 Ср.: «Еврипид. Оригиналы переводов И. Ф. Анненского. 1. Елена (134 стр.);
2. "Елена и ее маски" (135 стр.); 3. Троянки (85 стр.); 4. Статья "Поэт Троянок"
(94 стр.); 5. Статья "Елевсинская трагедия" (65 стр.); 6. Статья "Еврипид и его
время" (712 стр.); 7. Ифигения-жрица (69 стр.); 8. Умоляющие (69 стр.); 9. Гераклиды
(73 стр.); 10. Гекаба (75 стр.); 11. Андромаха (55 стр.)» (Опись рукописей,
находящихся в портфеле издательства на 1 декабря 1917 года: РГБ. Ф. 261. Карт. 10. Ед. хр. 1.
Л. 5; здесь и далее курсив мой. — В. Г.); «Еврипид. Собрание сочинений. Пер.
Анненского, ред. Зелинский, т. V. Троянки — 85 стр., подлинник, теперь Анненского;
Финикиянки — 72 стр.; Электра — 64 стр.; Статьи: Анненского "Еврипид и его время" —
711 стр., подлинник; "Поэт Троянок" — 94 стр., подлинник, 2 копии 37 и 38 стр.»
(Там же. Карт. 24. Ед. хр. 1. Л. 105об.); «18/IV.24. Для наследников Анненского
выданы <...> копии <...> "Еврипид и его время" — 208 стр.» (Там же. Л. 114); «Ф.
Зелинскому. Копии: Троянки — 63 стр., "Елевсинская трагедия" — 27 стр., "Поэт Троянок" —
38 стр., "Еврипид и его время" — 208 стр.» (Там же. Л. 119).
79 Ср. в письме Ф. Ф. Зелинского к М. Сабашникову от 23 августа 1918 года:
«Горячо одобряю Вашу мысль печатать III и IV тома параллельно, один в Петрограде
(скорее всего, IV. — В. Г.), другой в Москве. С моей стороны никаких препятствий
нет: III том переписан весь; что касается IV (Медея, Орест, Просительницы, Рее), то
введение к Медее печатается с Петроградского издания (т. е. с издания 1906 т. —В. Г.),
перевод одной трагедии уже перестукан, введение к Оресту [нрзб.] по печатному —
все занимает около 12 листов <...>» (РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 21. Л. 30).
80 Еще до выхода третьего тома, 17 декабря 1920 года, Зелинский писал из
Петрограда Сабашникову: «Многоуважаемый Михаил Васильевич, пишу Вам в день, ко-
382

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН H ЕНСКОГО
Таким образом, и второе полное собрание Еврипида в переводах Анненского
не было осуществлено. Всего самим Анненским и после его смерти Зелинским —
было опубликовано шестнадцать трагедий. Две трагедии, «Умоляющие» и «Тро-
янки», были впервые изданы только в 1999 году, в составе двухтомника «Еври-
пид. Трагедии. В переводах Ин. Анненского», подготовленного М. Л. Гаспаро-
вым и В. Н. Ярхо для серии «Литературные памятники». Их долгое время считали
навсегда утерянными, о чем и сообщал составитель сборника трагедий
Еврипида, вышедшего в 1960 году: «Судя по предисловию Φ. Ф. Зелинского и плану
издания, напечатанным в первом (сабашниковском. — В. Г.) томе, в
распоряжении издательства имелся перевод всех трагедий Еврипида, причем
"Просительницы" ("Умоляющие")81 и "Троянки", очевидно, могли находиться в
издательстве только в рукописи, так как ни при жизни переводчика, ни после его смерти
они нигде опубликованы не были. Перевод этих двух трагедий, по-видимому,
утерян. Особенно приходится жалеть об утере перевода "Умоляющих", так как
никто ни прозой, ни стихами позже эту пьесу не переводил (перевод "Троянок"
был опубликован еще в 1878 году С. Д. Шестаковым в "Ученых записках
Казанского университета"). Таким образом, до сих пор мы не имеем полного перевода
всех трагедий Еврипида»82.
Утерянными считал эти две трагедии и В. Ярхо, когда в 1969 году наконец
вышел полный перевод всего Еврипида на русский язык в двух томах; две
недостающие трагедии были даны здесь в переводе С. Шервинского: «Две трагедии —
"Просительницы" и "Троянки" — так и не увидели света, а рукопись Иннокентия
Анненского, по-видимому, утеряна»83. Между тем перевод «Умоляющих», как и
перевод «Троянок», не были утеряны. В 1975 году в Москве была устроена вы-
торый при иных условиях был бы для меня торжественным — я только что закончил
VI т. Еврипида Анненского. Как изволите припомнить <...> том заключает в себе
отрывки, и весь [нрзб.] моей самостоятельной работы; я составил его так, что он
может служить своего рода "трагической мифологией" при изучении античной
трагедии вообще. <...> Теперь же с грустью смотрю на этот толстый том, стоивший мне
стольких лет работы. III том у Вас, IV и VI <...> у меня; т. V будет готов через какой-
нибудь месяц» (РГБ. Ф. 261. Карт. 4. Ед. хр. 21. Л. 39-40).
81 В проектируемом издании Зелинский изменил первоначальное заглавие,
данное Анненским трагедии Еврипида, «Умоляющие» на «Просительницы», что
вызвало протест со стороны наследников: «Согласитесь же, что для русского уха между
словами: "Умоляющие" и "Просительницы" есть большая разница в нюансах, может
быть, и незаметная для г. Зелинского. Со словом "Просительницы" лично у меня
возникает картина не алтаря, у которого ищут защиты несчастные женщины, а
приемная важного лица, где какие-то жалкие существа, может быть, в салопах
стародавнего фасона, с выражением испуга в робких глазах, с трепетом ожидают появления
сановника из кабинета... На мой взгляд "Просительницы" как-то не вяжутся с
трагедией, и "Умоляющие" более идут к этому сюжету» (Зелинский Ф. Предисловие
редактора. С. XII—XIII). Под названием «Просительницы» эта трагедия дается и в
позднейшем переводе С. Шервинского.
82 Головня В. В. Примечания // Еврипид. Пьесы. М., 1960. С. 483.
83 Еврипид. Трагедии. М, 1969. Т. I. С. 569.
383

в. гитин
ставка «Издания М. и С. Сабашниковых», на которой демонстрировались
материалы из архива Сабашниковых в отделе рукописей ГБЛ (ныне РГБ). Среди них
была и рукопись «Умоляющих»84. Нашлась в фонде Сабашниковых и рукопись
объяснительной статьи к этой трагедии — «Елевсинская трагедия». В РГАЛИ в
Москве отыскался и черновой вариант перевода «Троянок», а также статья «Поэт
Троянок», пусть и в неполном виде. Там же оказались две статьи, которые Ан-
ненский готовил к изданию своего второго, так и не вышедшего тома: «Еврипид
и его время» и «Афины V века». Все это теперь, девяносто лет спустя, может
наконец увидеть свет, собранное в одном томе.
В 1990 году я стал работать с рукописями Анненского в РГАЛИ, предполагая
отыскать «утерянный» перевод «Троянок», а также и статьи, написанные им ко
второму тому «Театра Еврипида». Просматривая однажды «Разрозненные
листы перевода "Умоляющих"» (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 90), я наткнулся в конце папки
на листок с текстом, выписанным аккуратным мелким почерком, совсем не
схожим с почерком Иннокентия Анненского: «Страницы перепутаны. Правильный
их порядок», — и дальше шли в пять рядов номера страниц с пометкой о том, что
«л. 33 — из другой пьесы», и стояла подпись: «М. Л. Гаспаров, 23.10.89».
Остается сказать о самих переводах. В 1917 году, после выхода первого тома
«Театра Еврипида» в издательстве М. и С. Сабашниковых, разыгрался
публичный скандал: сначала в газете «Новое время», который затем был перенесен на
страницы второго тома Еврипида. Участниками его были, с одной стороны,
родственница и человек близкий Анненскому, поверенная его творческих планов,
Ольга Хмара-Барщевская, а также сын поэта Валентин Кривич, с другой же, —
редактор сабашниковского «Театра Еврипида» Ф. Зелинский. Скандал
разыгрался на почве многочисленных правок Зелинским переводов Анненского.
Посредником выступал В. В. Розанов. Позиции сторон в основном сводились к
следующему. О. Хмара-Барщевская: «Ну пускай бы г. Зелинский делал какие
ему угодно исправления, пускай "в особенности приводил перевод в гармонию
со своим переводом Софокла", хотя разве это так необходимо? Разве Софокл и
Еврипид сиамские близнецы, что должны быть непременно "на одно обличье"?
Пускай ему было бы "приятно иметь место в книге, в котором он бы мог
беседовать с читателем от себя лично"!
Но не надо было в конце книги совсем стереть границы, где кончается Инн.
Федор, и начинается Фаддей Франц., надо было в посмертном издании дать не
голый перечень изменяемых строк, а самые строки. Я не думаю, чтобы фирма
Сабашниковых, преследующая высокие цели "образования русского общества",
захотела бы обезличить приобретенный ею труд Инн. Федор, и сознательно
допустить "химическое соединение" Иннокентия Федоровича с его редактором
Фаддеем Францовичем!»85 Ф. Зелинский: «Как филолог, покойный не находился
84 См.: Издания М. и С. Сабашниковых: Каталог выставки. М., 1975. С. 41.
85 Театр Еврипида. Т. II. С. XIII. В письме к В. Кривичу О. Хмара-Барщевская
выразила свое отношение к происходящему гораздо более определенно: «Верю, что
тебя душевно и волнует и возмущает способ Зел<инского> разрывать в клочья, как
падаль, труп твоего безгласного, беззащитного, чудного отца! Верю, п<отому> ч<то>
и у меня сердце обливается кровью. Но я ничуть не запугана наглым профессором
384

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ . АН Η Ε Η С КО ГО
на высоте своей задачи; как поэт, он, без сомнения, на много голов выше меня —
но борьба с филологическими трудностями его задачи не дает развиться его
вдохновению, Еврипид у него большей частью тлеет, а не горит, и только здесь и там
вспыхивает. Читатель это не всегда замечает, зная И. Ф. как талантливого поэта,
он склонен поставить слабость перевода в счет автору, а не переводчику, и вот
это и есть то, чего я никак допустить не мог и не допущу»86. Таким образом,
вышедшие у Сабашникова три тома Еврипида, по подсчетам самого Зелинского87,
содержат около 4 000 исправленных им стихов Анненского: по объему это почти
три трагедии, т. е. треть всех трагедий, изданных в этих томах. О. Хмара-Барщев-
ской было за что упрекнуть Зелинского; аргументы же последнего могут лишь
отчасти считаться убедительными, особенно ввиду его собственного признания
в 1907 и 1909 годах за переводчиком права представлять «своего» Еврипида,
каким он, по-видимому, и представил Еврипида в исправленных текстах
Анненского, но то был уже «Еврипид Зелинского».
Анненский оставил нам собственные требования к художественному
переводу античных поэтов, сформулировав их в рецензии на перевод «Ипполита»
Д. С. Мережковским, написанной в 1893 году: «Разбор перевода убеждает нас,
мне кажется, помимо частных недостатков работы, еще и в некоторой
ненормальности вообще стихотворных и вольных, так называемых литературных,
переводов с древних языков. Положим, г. Мережковский мог бы знать по-гречески
лучше и проникнуться большим уважением к Еврипиду, но зато много ли вы у нас
найдете таких опытных версификаторов?
По-моему, вообще перевод синтетический может явиться только при двух
условиях: во-1-х, должен переводить настоящий поэт, во-2-х, в темпераменте и
настроении поэта-переводчика должно быть соответствие с темпераментом и
настроением поэта переводимого <...>. В-З-х, для синтетического перевода
необходимо, безусловно, хорошее знакомство с творчеством поэта вообще и с
миросозерцанием данной эпохи. Редко поэтов спасала гениальная интуиция (напр.
Пушкина, когда он переводил песни западных славян с подделки Мериме)»88.
Все условия, названные Анненским, можно применить к нему самому, да он,
вероятно, и применял их к себе, работая как раз в это время над переводом «Вак-
и его грубыми выходками! Ничуть! <...> Зел<инский> меня не запугает, и чем
больше он негодует, тем очевидней его поражение в будущем! <...> нельзя так
беззастенчиво переделывать (до 900 строк в томе! <...>) нельзя, говорю, переделывать
поэтический перевод, подводя его под узкие рамки "дословного" перевода <...> Зелинский
взялся не за свое дело — ему только надо было сверить, нет ли пропусков, нет ли
описок — не позволяя себе перекраивать поэтический перевод совсем заново. <...>
Не бойся, ради Бога, научных изменений — в поэзии науке иногда нечего больше и
делать, как внимать благоговейно. <...> А какое подлое письмо он написал
Розанову!! В нем он говорит о полной несостоятельности Кени как поэта! "у него слабый
лепет вместо могучего голоса древнего классика" и он "не горит, а тлеет" и тому
подобные мерзости <...>» (РГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 104. Л. 1-2об.).
86 Театр Еврипида. Т. II. С. XVII—XVIII.
87 Там же. С. XX.
88 Филологическое обозрение. 1893. Т. IV. Кн. 2. Паг. С. 192.
13 Зак 4004
385

в. гитин
ханок», снабженным подробными статьями о творчестве Еврипида и
художественной концепции его творения.
Человеком, который больше всего писал о переводах Анненского, был Ф.
Зелинский, которому тот посвятил свой перевод «Ипполита» (1902). Зелинский
ответил благодарственным письмом (9 октября 1902 года), по-своему
формулируя те условия перевода, о которых говорилось выше и которые он сам разовьет в
дальнейшем, давая уже публичную оценку труда Анненского: «Многоуважаемый
и дорогой Иннокентий Федорович. Я в долгу перед Вами: до сих пор не ответил
на Вашего Ипполита — солецизма в этой последней фразе нет, так как этот
Ипполит, будучи посвящен мне, с античной точки зрения, является настоящим
посланием. Позвольте прибавить: прекрасным посланием; зная Вас, к счастью, уже
не первый год, я с особенным удовольствием узнаю Вас, при чтении перевода, в
томе третьем, стоящем между Еврипидом и мною. Обыкновенно это третье
является помехой, неизбежным злом; психологический опыт при чтении Вашего
перевода лишний раз убедил меня в том, что только интересные люди имеют право
выступать переводчиками. А так как у нас, античных людей, дозволяется
<currentes incitore>, то и я выскажу желание, чтобы число Ваших переводов из
Еврипида росло и росло до тех пор, пока и сравняется с числом пощаженных
роком его трагедий.
Впрочем, я говорю о Вас, а не о том, почему не ответил Вам раньше. Это
далеко не так интересно: но чтобы не оставить пробела, должен прибавить, что
рассчитываю видеть Вас в Обществе и там сказать устно то, что теперь так неудачно
складывается в неудобочитаемые письмена. Хорошо, что это удовольствие
предстоит мне через две недели.
Еще раз прошу принять мою благодарность, что Вы и мое имя связали с
делом русской метемпсихозы Еврипида. Более чем когда-либо преданный Вам.
Ф. Зелинский»89.
Сразу же после выхода в свет прижизненного издания первого тома «Театра
Еврипида» Φ. Ф. Зелинский опубликовал в журнале «Перевал» большую
статью «Еврипид в переводе Анненского: Алкеста и Медея»90. В статье предпринята
попытка охарактеризовать Анненского как переводчика Еврипида, точнее, дана
оценка принципов его переводов. Характеристика эта тем более важна, что
исходит от филолога-классика, в будущем редактора переводов «Театра Еврипида»,
который, может быть, и с некоторой долей заинтересованности, выступит
впоследствии уже с другой оценкой этих переводов. Но теперь, в 1907 году, эта
оценка ничуть не противоречит тем условиям перевода древних авторов, о которых
писал сам Анненский: «И. Ф. Анненский — вовсе не переводчик в обыкновенном
смысле слова, не толмач, старающийся только своими словами передать
непонятную для его среды речь подлинника. Еврипид для него — часть его
собственной жизни, существо, родственное ему самому <...>. Его он воспринял, в него он
вчувствовался всею своею душой; и этого усвоенного им Еврипида он передает
8У РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 325. Л. 1-1об.
90 Перевал. 1907. № 11. С. 38-41; № 12. С. 40-46. Статья вошла сначала во второе
издание книги Зелинского «Из жизни идей». СПб., 1908. С. 321-338 (а затем и в
третье: Пг., 1916).
386

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН Η Ε НСКО ГО
своим читателям. Для этой полной передачи одного только "перевода" в тесном
смысле слова было мало <...>. За каждой из переведенных драм следует, как
дополнение к ней, объяснительная статья; лишь вместе взятые они дают нам в
полной мере "Еврипида в переводе Анненского"»91. Для Зелинского перевод Ан-
ненского по сути есть «отражение» Еврипида в идейно-поэтическом мире
переводчика, и, как мы уже цитировали выше, такое «отражение» правомерно в той
степени, в какой каждый из переводящих «отражает» в себе то, что он переводит:
иначе и быть не может.
В дальнейшем, в своей статье-некрологе памяти Анненского, Зелинский
более подробно коснулся существенных принципов его перевода в связи с
характером переводчика, не отказываясь, а продолжая свои идеи 1907 года: «То, что
нам дал И. Ф. — это не просто русский Еврипид, а именно русский Еврипид
И. Ф. Анненского, запечатленный всеми особенностями его индивидуальности.
Мы можем сколько угодно отмечать его несогласие с подлинным Еврипидом;
но если бы мы пожелали — и смогли — передать последнего по-своему, то все-
таки вышел бы наш Еврипид, а не Еврипид просто»92. И далее Зелинский
выясняет конструктивные особенности этого «русского Еврипида И. Ф.
Анненского»: «Рассудочный характер античной поэзии ведет к тому, что ее мысли
сцеплены между собою либо взаимной подчиненностью, либо всякого рода
союзами и частицами. Это для переводчика один из главных камней
преткновения. Русская поэзия периодизации не терпит и бедна союзами; приходится
сплошь и рядом нанизывать там, где античный поэт сцеплял, разбивая его цепи
на их отдельные звенья. Возьмем для примера несколько стихов из монолога
Медеи тотчас по удалении обманутого ею Креонта (ст. 371 ел.). В точном
прозаическом переводе они гласят так: "Он же дошел до такого неразумия, что, имея
возможность, изгнав меня из земли, этим (заранее) уничтожить мои замыслы, —
разрешил мне остаться этот день, в течение которого я обращу в трупы троих
моих врагов — отца, дочь и моего мужа". Нечего говорить, что в поэзии этот
перевод невозможен; у И. Ф. мы находим:
О, слепец!
В руках держать решенье и оставить
Нам целый день... Довольно за глаза,
Чтобы отца и дочь и мужа с нею
Мы в трупы обратили... ненавистных.
Полезно сравнить его перевод шаг за шагом — так ясна здесь расчленяющая
работа переводчика, заставившая его даже, ради эффектности антитезы,
пожертвовать частью содержания второго стиха. В этом можно видеть недостаток
перевода; но переводчик нам ответит, что иначе пришлось бы пожертвовать
поэзией — и будет прав»93. Итак, первой особенностью перевода Анненского является
то, что Зелинский называет «расчленением», которое искажает в переводе ори-
91 Цит. по: Зелинский Ф. Из жизни идей. С. 321-322.
92 Зелинский Ф. Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик. С. 6.
93 Там же. С. 7.
387

в. гитин
гинал: иногда в пользу поэзии, а иногда, как он показывает на другом примере,
в ущерб мысли Еврипида: «Не раз соблазн расчленения и нанизывания доводит
переводчика до того, что он им не облегчает, а затрудняет понимание своего
автора. Возьмем опять пример — знаменитый монолог Федры в первом действии. Его
рассудочность вырастает из самого характера героини; она так естественна, что с
ее устранением пропадает и поэзия. Вот точный прозаический перевод начала
(ст. 374 ел.): "Уже и раньше в долгие часы ночи я размышляла о том, что именно
разрушает человеческую жизнь. И я решила, что не по природе своего разума
люди поступают дурно — благоразумие ведь свойственно многим — нет, но вот
как должно смотреть на дело. Мы и знаем и распознаем благо; но мы его не
осуществляем, одни из вялости, другие потому, что они вместо блага признали
другую отраду жизни". У И. Ф. мы читаем:
Уже давно в безмолвии ночей
Я думою томилась: в жизни смертных
Откуда ж эта язва? Иль ума
Природа виновата в заблужденьях?..
Нет — рассужденья мало — дело в том,
Что к доброму мы не стремимся вовсе,
Не в том, что мы его не знаем. Да,
Одним мешает леность, а другой
Не знает даже вкуса в наслажденьи
Исполненного долга.
Бедная Федра, так гордящаяся беспощадной последовательностью своего
рассуждения, в этом случае, думается мне, имела бы право слегка попенять на своего
переводчика»9/|. Весьма возможно, что «бедная Федра» и не согласилась бы с
защитой своего «ученого друга»: ведь последовательность рассуждения в
прозаическом подстрочнике и поэтическом переложении не только не должны
совпадать, но и вряд ли могут; точный перевод «беспощадных» логических периодов
не дал бы ничего, кроме того же самого «точного прозаического перевода», хотя в
общих своих рассуждениях о «расчленении» как тотальном приеме Анненского
Зелинский, безусловно, прав. И в связи с этими общими наблюдениями,
позволяющими яснее представить себе поэтику перевода Анненского, в результате
которой, как отметил М. Л. Гаспаров, его Еврипид становится
«болезненно-утончен и декадентски манерен», интересно еще и такое замечание Зелинского: «Этот
"соблазн расчленения", как я его назвал, может быть изобличен еще одной, чисто
внешней приметой. Как издатель, я люблю при интерпункции пользоваться
всеми знаками современного препинания, включая и многоточие. И тут я
убедился, как редко удается вставить этот знак в текст подлинной греческой трагедии
<...> У переводчика, напротив, это один из наиболее встречаемых знаков <...>95.
94 Зелинский Ф. Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик. С. 7.
95 М. Л. Гаспаров приводит пример подобной перемены «дикционной физиономии
Еврипида» у Анненского, в пяти начальных строках из последней сцены «Электры»
(1164-1168): «Идут, идут... Пропитанные кровью / Их матери зарезанной... О, вид /
388

«ТЕАТР ЕВРИПИДА» И. Φ. АН H ЕНСКО ГО
Отсюда видно, что дикционная физиономия Еврипида, если можно так
выразиться, у его переводчика должна была сильно измениться»96.
К отмеченному Зелинским современный филолог и переводчик прибавляет
еще одну существенную характеристику, определяющую «русского Еврипида»
Анненского — многословие: « Анненский был очень лаконичен в своих
оригинальных стихах, но не жалел слов для оттенков чувств и мыслей в переводах
Еврипида. Что перевод нерифмованного драматического стиха оказывается длиннее
подлинника — дело обычное; но у Анненского почти систематически каждые десять
стихов подлинника разрастались до тринадцати-пятнадцати. Фразы, удлиняясь,
переставали укладываться своими звеньями в отведенные им строки, и
полустишия начинали прихотливо перебрасываться из строки в строку, и от этого
"дикционная физиономия" Еврипида терялась окончательно»97.
Замечания Ф. Ф. Зелинского и М. Л. Гаспарова по-своему определяют
особенности «русского Еврипида», каким мы знаем его по переводам Анненского,
но именно по-своему, так как оба они в своей критике исходят из сходного
принципа: «"рассудочный характер" в поэзии всегда мне близок»98. Анненский же
исходил из других принципов, и они очевиднее всего обнаруживаются в его
пояснительных статьях к переводам99. Поэтому прав был Зелинский, заметивший еще
в 1907 году, что «русский Еврипид Анненского» это не один только перевод, но и
пояснительная статья к нему.
Для Анненского искусство Еврипида в своих общих основах, скорее всего,
имеет музыкальную природу. Так, говоря о влиянии на позднего Еврипида
трагедий Агафона, которого Анненский однажды назвал «декадентом, не только не
отверженным, как у нас, а напротив, бессменно венчанным»100, он следующим
образом характеризует музыкальные новшества последнего: «Должно быть,
немалую приманку пьес составляла также и новая музыка трагедий, песни
сладкого и изнеженного тона: флейта Агафона вошла в поговорку, а стасимы его пьес
были действительно музыкальными антрактами (εςμβόλιμαι) и ничем не
связывались с драматическим действием» («Афины V века»: наст. изд.). Но, вероятно,
Трофея их победы нечестивой... / Нет дома, нет несчастнее тебя, / Дом Тантала...
злосчастней и не будет...» Ср. с его собственным переводом этих строк: «— Но вот они
выходят из дверей, / Кровь матери на их руках свежа — / Победный знак за тот
последний вскрик. / О, не было и нет на всей земле / Несчастней рода, чем Танталов
род!» (ГаспаровМ.Л. Предисловие переводчика к «Электре» Еврипида. С. 162,187).
96 Зелинский Ф. Иннокентий Анненский как филолог-классик. С. 7-8.
97 Гаспаров М. Л. Предисловие переводчика к «Электре» Еврипида. С. 162.
98 Там же.
99 Анненскому, вероятно, приходилось отстаивать важность пояснительных
статей наряду с переводами даже перед людьми, в высшей степени сочувственно
относящимися к его труду, судя по такому, например, замечанию в письме к нему Б. Вар-
неке от 2 сентября 1908 года: «Напрасно Вы думаете, что Вашими статьями я дорожу
меньше, чем самими переводами. Думаю только, что для удобства их удобнее было
бы разбить в виде отдельного выпуска, как теперь Виламовиц сделал это с
предисловием к Гераклу» (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 304. Л. 2).
100 Анненский И. Античная трагедия // Театр Еврипида. СПб., 1906. Т. I. С. 22.
389

в. гитин
не только это определяло для Анненского музыкальный характер драмы Еври-
пида, которого он, выделяя из триады древних трагиков, единственного считал
«поэтом будущего». Какую бы из сторон его трагедии ни брал Анненский, он
везде находил следы все тех же «музыкальных» основ еврипидовского творчества.
О характере мифа у Еврипида в 1901 году он сказал так: «Вообще для Еврипида
миф был только сюжетом <...>»101, и через 8 лет, в «Поэте "Троянок"», добавил:
«Троя могла быть еще сказочной Троей для Эсхила, но у Еврипида преданию
уже приходилось цепко держаться за музыку», т. е. за оттенки и нюансы
психологии. О характерах в драмах Еврипида: «Это <...> натуры, тронутые
рефлексией, полные душевной борьбы и противоречий <...>»102. Несмотря на то что, по
собственному признанию Анненского, Федра у Еврипида рисуется скорее как
натура рассудочная (вспомните пример Зелинского), он тем не менее скажет о
ней так: «Федра одна из тех женщин, слова которых не столько открывают
характер, сколько заставляют нас с безнадежностью всматриваться в глубокую тайну
сердца»103. Таким образом, отмечая рефлексию как основной признак еврипи-
довских героев, самый характер этой рефлексии Анненский понимал как
психологический, «музыкальный», а не рассудочный.
И наконец, в стиле Еврипида он видел не столько «рассудочность», сколько
другие, более важные и близкие ему черты: «Полный контраст этой странной и
вычурной речи (Клитемнестры у Эсхила. — В. Г.) дает стиль Еврипида, один из
главных источников долгого, может быть, вечного обаяния его поэзии. Главное
достоинство речи Еврипида заключалось в том, что поэт заставлял своих героев говорить
обыденными словами, а слушателям казалось, что это тот же язык, которым
говорят и они, но, вслушиваясь в музыкальные строки трагедий, афиняне обретали в
них такое богатство оттенков и такую тонкость в разграничениях, которых не
могла бы передать обыденная речь. Чтобы составить себе понятие о речи Еврипида,
прочтите сначала пушкинского "Анчара" и потом "Валерик" Лермонтова. Вы
почувствуете тогда в известной мере разницу между двумя типами красоты, которые
родились из мрачной загадки Эсхила. Речь Софокла унаследовала ее
синтетичность, стиль Еврипида развил и разработал богатые залежи мысли, которые
таились в вещем слове старого сфинкса. Мне кажется, что в языке Еврипид разрешил
задачу союза между глубоким одушевлением страсти и ясной гибкостью мысли»104.
Все это и определяло для Анненского характер и черты того «русского
Еврипида», которого он не просто «переводил», но «переживал»105; и «переживание»
101 Анненский И. Античная трагедия // Театр Еврипида. Т. I. С. 27.
102 Там же. С. 30.
103 Там же. С. 36.
104 Там же. С. 40-41.
105 Ср. в «Трагедии Ипполита и Федры»: «Дело в том, что я намерен говорить не
о том, что подлежит исследованию и подсчету, а о том, что я пережил, вдумываясь
в речи героев и стараясь уловить за ними идейную и поэтическую сущность
трагедии» (Анненский И. Книги отражений. С. 383). Странно было бы предположить, что
«то, что подлежит исследованию и подсчету» может остаться самим по себе, вне
всякой связи с художественной концепцией, переживаемой переводчиком. Такой
перевод вряд ли имел бы большую художественную ценность.
390

«ТЕАТР ЕВРИПИАА» И. Φ . АН H EH С КО ГО
(«отражение») это не имело той единственно субъективной, как это следует из
самого термина, природы, которую с исключительностью можно приписать только
биографически определенному «я» Иннокентия Федоровича Анненского, но,
скорее, носило характер субъективно-эстетический. Анненский любил говорить не о
своем «я», но о «нашем я», имея под этим в виду то принципиально важное для
него эстетическое положение, что каждый из нас, а поэт только в преувеличенном
виде, переживает субъективно некое коллективное, общее для всех и исторически
сложившееся понимание и ощущение жизни. В этом и только в этом лежит
эстетическое оправдание субъективного переживания. Поэтому и свое собственное «я»
Анненский мог назвать «случайным я» (а свой стих «чужим», — см. «Мой стих»),
ибо в случайности субъекта и субъективного переживания не было никакой
опасности для коллективного целого (этот эстетический принцип Анненского перейдет
потом к Б. Пастернаку: «И чем случайней, тем вернее / Слагаются стихи навзрыд»,
конечно, за вычетом «навзрыд», личного достояния Пастернака). Коллективным
сознанием, историческим временем определяется «современная чувствительность»
(термин Анненского), как бы предстоящая субъективному переживанию, в рамках
которой стираются границы между «своим» и «чужим», и в таком виде
перенесенный в область перевода этот эстетический принцип был для Анненского и
оправданием его работы над Еврипидом, и, пожалуй, единственным залогом
«бессмертия» художественного творения в протекающем историческом времени.
В 1921 году в разговоре с М. С. Альтманом Вячеслав Иванов коснулся
вопроса переводов древних авторов, в частности, перевода Софокла Ф. Зелинским, к
которому он, по всей видимости, относился двойственно: «При всем уважении
моем к эрудиции и таланту Фаддея Францевича, нужно сознаться, что его
перевод далеко не классический, но <?> на нем нельзя остановиться как на
окончательном. А между тем каждый классик должен быть переведен окончательно, ка-
нонизированно. Таковы, скажем, фоссовский перевод Гомера и шлегелевский —
Шекспира. В России классическим переводом является "Одиссея" Жуковского.
А "Илиада" Гнедича, хотя и не классический перевод, но занимает крепкое место,
и только безвкусица нашего времени может отдать предпочтение переводу
Минского»106. Что имел в виду Вяч. Иванов под «окончательным, канонизированным»
переводом, остается неясным, так как сам он не вдается в подробности
объяснения. Быть может, «канонизированный», т. е. признанный классическим, и есть
единственно возможное здесь объяснение.
Анненский тоже упомянул однажды фоссовский перевод «Одиссеи»; не знаю,
признавал ли он за этим переводом право быть «канонизированным» в том
смысле, в каком об этом говорит Вяч. Иванов, ибо у Анненского сама концепция
перевода другая, вряд ли и допускающая подобные термины, и, как обычно,
противоположная Вяч. Иванову. Фоссовская «Одиссея» для Анненского является как
раз примером именно «отражения» новым временем античного автора, и только
как таковое оно имеет для нас ценность: «Итак, значит, символы, т. е. истинная
поэзия Гомера, погибли? О нет, это значит только, что мы читаем в старых
строчках нового Гомера, и "нового", может быть, в смысле разновидности "вечного".
ш Альтман М. С. Из бесед с поэтом Вячеславом Ивановичем Ивановым // Учен,
зап. Тарт. ун-та. Тарту, 1968. Вып. 209. С. 311.
391

в. гитин
Когда люди перестали различать за невнятным шорохом гекзаметра плеск
воды об ахейские весла, дыхание гребцов, злобу настигающего и трепет
настигаемого, они стали искать у Гомера новых символов, вкладывать в его произведения
новое психическое содержание. "Одиссея" в переводе Фосса тоже прекрасна,
только античность точно преломилась у немецкого переводчика в призме немецкой
пасторали. Среди гекзаметров, говорящих о семье Алкиноя, нет-нет да и
послышатся гулкие звонки темно-красных коров с черными глазами, пахнет парным
молоком, мелькнут зеленые шнуровки, большие красные руки, честный Ганс на его
деревянных подошвах; вот медленно раскуривается чья-то трубка, а вот и пастор в
черной шляпе и с палкой, сгорбившись проходит около церковной ограды.
Но тревожной душе человека XX столетия добродетель пасторали едва ли
ближе бранной славы эпоса, и символы Гомера возбуждают в нас уже совсем
другие эстетические эмоции. Ахилл дразнит нашу фантазию своей таинственной и
трагической красотой. Волшебница Кирка рисуется нам с кошачьей спиной, как
у Берн-Джонса, а на Елену мы уже не можем смотреть иначе, как сквозь призму
Гете или Леконт де Лиля»107.
М. Л. Гаспаров предпринял попытку нового перевода Еврипида108, совсем
другого, чем у Анненского; перевода, интересного для нас больше всего, может быть,
именно своим напоминанием о том, что новому времени хочется иметь своего
Еврипида. Вместе с тем Еврипид Анненского останется в культурной памяти не
только своей эпохи, но и как единственный пока имеющийся у нас полный
«русский Еврипид», от которого это звание не отнимется еще долгое время.
В. Гитин, 1999
(1
Анненский И. Что такое поэзия? // Анненский И. Книги отражений. С. 204-205.
Гаспаров М. Л. Предисловие переводчика к «Электре» Еврипида. С. 165-190.

КОММЕНТАРИИ
По плану, составленному самим Анненским, во второй том «Театра Еврипида»,
который был приготовлен им к печати в 1909 г., должны были войти:
вступительная статья «Еврипид и его время» (не напечатана); трагедия «Гераклиды»
(впервые напечатана в сабашниковском «Театре Еврипида», т. II; восстановлена из
черновых набросков, в которых не оказалось некоторых стихов; список измененных
Зелинским стихов приведен в этом же томе, стр. 443; вводная статья среди бумаг
Анненского не обнаружена и была написана Зелинским); трагедия «Андромаха»
(впервые напечатана в сабашниковском «Театре Еврипида», т. I; список
измененных Зелинским стихов приведен в этом же томе, стр. 386; вводная статья
среди бумаг Анненского не обнаружена и написана Зелинским); трагедия «Гекуба»
(впервые напечатана в сабашниковском «Театре Еврипида», т. I; список
измененных Зелинским стихов приведен в этом же томе, стр. 401; вводная статья
среди бумаг Анненского не обнаружена и написана Зелинским); трагедия
«Умоляющие» (впервые напечатана в изд.: Еврипид. Трагедии: В 2 т. М., 1999. Т. I.
С. 280-331); вводная статья к «Умоляющим»: «Елевсинская трагедия» (не
напечатана); трагедия «Троянки» (впервые напечатана в изд.: Еврипид. Трагедии. Т. I.
С. 447-495); вводная статья к «Троянкам»: «Поэт "Троянок"» (не напечатана);
трагедия «Елена» (впервые напечатана в сабашниковском «Театре Еврипида»,
т. II; список измененных Зелинским стихов приведен в этом же томе, стр. 471);
вводная статья к «Елене»: «Елена и ее маски» (напечатана там же); трагедия «Ифи-
гения-жрица» (впервые напечатана под названием «Ифигения Авлидская» в
сабашниковском «Театре Еврипида», т. III; список измененных Зелинским стихов
приведен в этом же томе, стр. 478-479); вводная статья «Таврическая жрица у
Еврипида, Руччелаи и Гете» (впервые напечатана в журнале «Гермес» в 1910 году).
В настоящем томе печатаются только те вещи Анненского, приготовленные им
для своего второго тома, которые нигде не печатались до того. Когда этот том уже
находился в печати, вышли два тома «Трагедий» Евприпида («Литературные
памятники», 1999), в состав которых вошли «Умоляющие» и «Троянки». К
сожалению, оба текста, скорее всего, по недосмотру корректоров и набранные без
окончательной сверки редактора, оказались серьезно попорченными и нуждающимися
по существу в переиздании. Из них «Умоляющие» печатаются по беловому
варианту, находящемуся в О Ρ РГБ, с добавлением вариантов черновой редакции из
Ρ ГАЛИ; «Елевсинская трагедия» также печатается по беловой редакции из О Ρ
РГБ; «Троянки» и «Поэт "Троянок"» — по черновым редакциям из РГАЛИ. В
особых оговорках нуждаются две вступительные статьи, которые приводятся в этом
томе, «Еврипид и его время» и «Афины V века», ибо окончательной редакции
статьи со сходным названием («Еврипид и его время»), предназначавшейся
Анненским для второго тома, найти не удалось. Что же касается наших двух статей — они
представляют собой две стадии работы над этим томом и нуждаются в пояснениях.
393

ПРИЛОЖЕНИЯ
В первоначальном наброске плана издания Еврипида (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1.
Ед. хр. 77; см. мою статью), составленном значительно раньше, чем Анненский
отдал в издательство «Просвещение» свой первый том (т. е. между 1903 и 1905
годами), он еще колебался между двумя вступительными статьями «Античная
трагедия» и «Еврипид и его время», причем объем последней (70 лл.) не совпадает
ни с объемом листов в автографе рукописи, печатающейся в нашем томе (49 лл.),
ни с объемом позднейшей статьи с этим же заглавием, которую в 1914 г. сын Ан-
ненского забрал из редакции «Просвещение» и передал в издательство
Сабашниковых. В том же наброске плана (л. 3), на отдельном листе, выписаны два
названия статьи: «Еврипид и его время» и «Очерки культурной истории Афин пятого
века». При этом характер записи не дает возможности с уверенностью заявить,
две ли это разные статьи или заглавие и подзаголовок одного текста, хотя в
тексте договора В. Кривича с изд-вом Сабашниковых (см. в моей статье) эта статья
значится: «Еврипид и его время. Очерки культурной истории Афин V века».
Предисловие Анненского к первому тому «Театра Еврипида» помечено 20
сентября 1906 г., т. е. приблизительно за месяц до выхода тома из печати. В нем
распределение вводных статей было уже окончательно решено: «Введений у меня
два: первое, в этом томе («Античная трагедия». — В. Г.), имеет характер общий и
знакомит читателя с принципами трагического искусства древности. Вторым
открывается следующий том, и оно заключает в себе выяснение исторических
условий Еврипидова творчества» (Театр Еврипида. Т. I. С.-Петербург, [1906].
С. VI). Под вторым введением Анненский, безусловно, имеет уже в виду только
одну статью «Еврипид и его время», и при этом именно как исторический, а не
просто биографический очерк, сходный с тем типом статьи, какой им был уже
однажды написан для раннего издания «Вакханок» Еврипида (1894) под
названием «Еврипид — поэт и мыслитель».
Существует еще один набросок плана, на этот раз только второго тома,
составленный Анненским, по всей видимости, после выхода первого тома и ввиду
предполагаемого им печатания второго тома где-то к февралю 1908 г. (ср. в
письме к А. В. Бородиной, 28 июля 1907 г.: «<...> надеюсь, что в феврале можно будет
приступить к печатанию второго тома» (ОР РНБ. Ф. 24. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 41).
Этот план мог быть составлен не позднее августа 1908 г., так как именно тогда
Анненский закончил статью к трагедии «Елена» с названием «Античные маски
Елены» (в письме к А. В. Бородиной, 6 авг. 1908: «Кроме подготовки к лекциям,
я написал три вещи: две для 2-го тома "Т<еатра> Евр<ипида>" — "Античные
маски Елены" и "Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете"». —
Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С. 480; далее: КО), в то время, как в наброске
плана эта статья еще значится под двумя заглавиями: зачеркнутым «Две маски
Елены» и оставленным «Маски античной Елены», ни одно из которых не
совпадает с названием уже написанной Анненским статьи (которой он, впрочем,
подготавливая издание второго тома в 1909 г., дал последнее название «Елена и ее
маски»). В этом наброске плана второго тома, где «Молящие матери»
первоначального замысла уже названы «Умоляющими», «Еврипид и его время» тоже
значится как единственная вступительная статья (ср. РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 89:
Л. 1об.: «И-й том: 1. Еврипид и его время, 2. Гераклиды, 3. Андромаха, 4. Гекаба,
5. Умоляющие, 6. "Елевсинская трагедия", 7. Троянки, 8. "Поэт Троянок", 9. Еле-
394

КОММЕНТАРИИ
на, 10. "Елена и ее маски" (два других варианта заглавия, одно зачеркнутое: "Две
маски Елены", другое оставлено: "Маски античной Елены". — В. Г.), 11. Ифиге-
ния жрица, 12. "Трагическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете»).
В фонде Анненского в Ρ ГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 99) имеется черновой
автограф текста «Афины V века», объемистая рукопись в 453 листа, которая при
чтении оказалась большой вступительной статьей ко Н-му тому «Театра
Еврипида». В сносках к этой рукописи имеются ссылки на другую статью, которую
Анненский предполагал поместить в этом же томе (сн. 184: «см. ссылки в
биографическом очерке выше» — л. 288; сн. 198: «см. выше в первом очерке этого
тома» — л. 302). Судя по характеру указаний в сносках, речь идет о нашей статье
«Еврипид и его время», открывающей, по первоначальному плану Анненского,
второй том, а сама возможность подобных указаний говорит о том, что статья эта
была уже написана к тому времени, когда писались «Афины V века» (с другой
стороны, в этом тексте есть интересная описка: дата получения афинянами известия
о смерти Еврипида — март 406 г. — случайно выписана Анненским как «1906»
год и тут же зачеркнута; если эта в рассеянности допущенная описка говорит о
том, что Анненский бессознательно думал в ту минуту о годе за окном, о
настоящем времени, тогда вполне вероятно предположить, что закончил он этот
«биографический очерк» в 1906 году, или работал над двумя статьями параллельно).
Точное время написания «Афин V века» установить трудно: в разных
источниках содержатся в общем-то противоречивые указания. Одно из первых
указаний — письмо Анненского к Ε. М. Мухиной от 16 июня 1905 года, вероятно,
спустя месяца два после того, как он договорился о печатании «Театра Еврипида»
в издательстве «Просвещение» (пер. с франц.): «Но нет, милостивая
государыня, Еврипид продолжает двигаться понемножку, я дошел уже до Терамена, — это
занятный октябрист и человек конца века. Моя ладья уже утопила этот
злодейский дендизм Алкивиада в грядущем забвении моего нового произведения, и сам
Аристофан ждет, когда настанет его черед беседы "благовоспитанного ребенка"
с Еврипидом, его личным врагом, которого я имел неловкость засунуть вместе
с ним в мои листы, беспорядочно написанные карандашом» (КО. С. 460). Читая
это письмо, можно еще раз убедиться в тотальности основного поэтического
принципа Анненского: запрет на прямое называние предметов, описание вещи через
перифразу. О чем здесь идет речь? Терамен (или Ферамен, как сам же
Анненский и назовет его в публикуемом в этом томе тексте) — один из знаменитых
сподвижников Перикла, последний из политических деятелей конца
Пелопоннесских войн. Ему Анненский посвятил конец пятой главы в «Афинах V века»,
т. е. речь в его письме идет о том, что он кончает писать пятую главу «Афин»;
более того, что он уже написал страницы, связанные с Алкивиадом (тоже пятая
глава). Причем понимать сказанное («моя ладья уже утопила <...> в грядущем
забвении моего нового произведения») можно как предчувствие автора по
поводу будущей своей работы: она будет забыта, т. е. отвергнута им, как только будет
закончена — обычный для Анненского «сюжет» отношения к своим написанным
вещам. Дальше говорится об Аристофане, который «ждет, когда наступит его
черед беседы <...> с Еврипидом», т. е. речь идет о том, что Анненский
собирается писать о нем следующий кусок; но глава, посвященная Аристофану, не идет
вслед за пятой, о которой речь шла выше: он появляется только в восьмой главе.
395

ПРИЛОЖЕНИЯ
Замечание Анненского о том, что он «имел неловкость» засунуть Аристофана и
врага его, Еврипида, вместе «в мои листы, беспорядочно написанные
карандашом», скорее всего, надо понимать и как то, что в очерке афинской культуры они
оказались «вместе», несмотря на вражду, и как то, что в целом характер статьи
автор ее оценивал как некий беспорядок, в котором может затеряться и не
увидеться общий ее план. (Комментарий к этому месту в КО: «по-видимому, речь
идет о неопубликованной статье или лекции Анненского» (С. 652), является
примером буквального прочтения, не учитывающего поэтику запретов Анненского.)
Кроме того, рукопись «Афин» в РГАЛИ написана не карандашом, а чернилами,
и Анненский, скорее всего, мог иметь в виду какие-то подготовительные
выписки, заметки и наброски к будущим главам.
Итак, в письме говорится о почти законченной в июне 1905 г. работе над
пятой главой и планах в ближайшем будущем начать восьмую. Вместе с тем в этой
же пятой главе (низ листа 72 в рукописи) имеется зачеркнутая строчка «Но
люблю я одно невозможно». Строчка эта не имеет отношения к тексту статьи; это —
заключительная строка стихотворения Анненского «Невозможно».
Приблизительная дата его написания нам известна из письма к А. В. Бородиной от 12
января 1907 г., в котором оно приводится полностью и с сопроводительной ремаркой:
«Посылаю Вам мое последнее стихотворение» (КО. С. 472). Вероятно,
стихотворение писалось в начале января 1907 г., что дает основание предположить, что в
то же приблизительно время Анненский работал над пятой главой статьи
«Афины V века», если, конечно, не предположить, что строка эта возникла у него за
полтора года до окончания стихотворения и только позднее оформилась в целое
стихотворение.
Приводимое выше письмо к Ε. М. Мухиной написано было на следующий же
день после первого отправленного ей письма (вероятно, по получению письма от
нее в этот же день). В предыдущем же письме сказано о том, что первый том уже
готов к печати, и следовательно статья, о которой он пишет в этом письме,
предназначалась во второй том, над которым он теперь и работал. Весьма возможно,
что, начав работу над статьей, он видел ее как только «исторический очерк»,
идущий вслед за «биографическим». Рукопись «Афин» представляет собой
собрание законченных фрагментов текста, и часто один из фрагментов начинается с
другой пагинации; не все главы писались в последовательности, некоторые из
них могли избежать хронологии, что тоже путает указания на тот или иной этап
работы. Нам представляется, что в связи то ли с откладываемым печатанием
второго тома, то ли с другими делами, работа Анненского над статьей затянулась, и,
может быть, в процессе медленного и мучительного писания (см. ниже)
изменился и самый план ее: не параллельный «исторический очерк», дополняющий
«биографический», но одна статья, включающая в себя оба и имеющая
название старого «биографического» очерка. Произошло это не позднее сентября
1906 г., когда Анненский написал предисловие к первому тому. До этого он не
предоставил редакции даже окончательного плана двух последующих томов, что
следует из редакционного письма к нему секретаря издательства Л. Лурье от
20 ноября 1907 г., в котором он просит Анненского прислать «проспект
содержания всех трех томов; он нам нужен для составления объявления на обложках
наших изданий» (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 360. Л. 5об.).
396

КОММЕНТАРИИ
Анненский закончил свою большую статью в июле 1907 г., ибо уже в письме к
А. В. Бородиной от 28 июля он пишет: «<...> Вы можете быть покуда довольны
мною за это лето. Знаете, что я по счету написал и переписал в сумме уже около
18 печатных листов своего Еврипида, т. е. почти половину того тома, который Вы
уже знаете? На меня напала лихорадка работы и какая-то непреодолимая боязнь,
что я все же не кончу того дела, с которым связана моя жизнь. Не смею еще
рассчитывать, но надеюсь, что в феврале можно будет приступить к печатанию
второго тома. Мой исторический очерк, которого я так боялся, заканчиваю теперь
перепискою, и, кажется, это лучшее, что я написал. Недаром писать мне было так
трудно и даже мучительно. Жалко только, что я связан с издателем и не могу
(т. е. это было бы непорядочно) выпустить его отдельной книгой: он должен бы
был пойти, и книга вышла бы в 10 печатных листов. <...>» (ОР РНБ. Ф. 24. Оп. 1.
Ед.хр.8.Л.41-41об.).
Таким образом, «исторический очерк» (и Анненский, вероятно, имеет в виду
новый, не первоначальный, вариант статьи «Еврипид и его время») был закончен
летом 1907 г. Объем статьи (по мнению Анненского, около 10 печатных листов)
приблизительно совпадает с объемом рукописи «Афин» (453 листа, не считая
утерянных).
В октябре 1907 г. заключительная (десятая) глава «Афин» под заглавием
«Афинский национализм и зарождение идеи мирового гражданства» была
напечатана в журнале «Гермес» (№ 1. С. 21-25; № 2. С. 50-52), с некоторыми
изменениями и с пометой автора: «Из книги «Еврипид и его время», готовящейся к
печати». «Исторический очерк» получил то заглавие, под которым он и стал
числиться в планах и каталогах издательства Сабашниковых. Неясно, в самом ли
деле Анненский получил разрешение от издательства «Просвещение» в связи
с затянувшимся выпуском второго тома напечатать большую статью об Афинах
V века отдельной книжкой и собирался ли он это делать, или это была одна из тех
досадных опечаток, которые могут составить параллельный биографический
очерк к его реальной биографии.
Итак, скорее всего Анненский изначально намеревался открыть второй том
«Театра Еврипида» двумя вводными статьями: биографической, с названием
«Еврипид и его время», и историческим очерком «Афины V века», но потом
изменил свой первоначальный план и, каким-то образом ассимилировав две эти
статьи, приготовил к печати одну — «Еврипид и его время». Причины, по
которым он это сделал, неясны. Возможно, речь должна идти о характере
распределения материала. Хотя Анненский и называет «Еврипид и его время»
«биографическим очерком» (рукопись «Афины V-ro века», л. 288), но сходный
биографический материал попал и в «Афины». Скорее всего, Анненскому
пришлось столкнуться с тем, что, хотел он того или нет, но ему не удалось избежать
повторений материала, имея две вводные статьи. Единственно возможным
решением этой проблемы было бы слить их в одну, устранив ненужные
повторения, что он и сделал. Тот «Еврипид и его время», который фигурирует в Са-
башниковских проектах издания переводов Анненского, и был, по-видимому,
результатом такого слияния-переработки.
Оригинал этой статьи еще в 1917 г. значится в описи рукописей,
находящихся в портфеле издательства (ОРРГБ. Ф.261. Карт. 10. Ед. хр. 1. Л. 5: «Статья
397

ПРИЛОЖЕНИЯ
"Еврипид и его время", 712 стр.»). Была ли рукопись отдана сыну Анненского —
неясно, но 14 нояб. 1918 г. копия с этой рукописи отправлена была Зелинскому
в Петроград (Там же. Ф. 261. Карт. 24. Ед. хр. 1. Л. 114) для работы над пятым
томом издания. Так или иначе, текст этот отыскать не удалось.
Текст же, печатаемый ниже, есть черновой вариант статьи, по большей части,
вероятно, совпадающий с утерянным беловиком (судя по последней главе, с
незначительными разночтениями попавшей в печать) и отражающей как более
ранние планы Анненского дать во втором томе две статьи, так и позднейшие
перемены, связанные с окончательным решением поместить в нем только одну.
Весь аппарат как «биографического очерка» («Еврипид и его время»), так и
статьи «Афины V века» оставлен, как он есть в рукописи; подобным же образом
Анненский сам представил его в своем прижизненном томе «Театра Еврипи-
да», который и был взят здесь за образец. Орфография и пунктуация
приведены в соответствие с нормами современного русского языка, однако тире и
двоеточия — авторские знаки Анненского — оставлены в неприкосновенности.
Оговорим только написание собственных имен. Там, где они не касаются
особенностей, я бы сказал, поэтики Анненского, их написание унифицировано в
соответствии с современными нормами. Другое дело, когда речь идет о таком,
например, имени, как Гекаба, известное уже времени Анненского как Гекуба.
Его мы не стали менять, как не стал бы менять издатель статьи Анненского «О
современном лиризме» имя Маврикий Метерлинк, понимая, что речь идет о
Морисе Метерлинке. Подобная умышленность входит в область эстетики ее автора,
которая интересна сама по себе.
В корпус комментариев также включен материал из следующих источников:
1. Неопубликованный реферат Анненского «Еврипид — трагик и мыслитель»
(РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 97; в дальнейшем: «Еврипид — трагик...», лл.),
читанный, по-видимому, где-то в 1893/4 годах, в то же время, когда он издал и свою
статью «Еврипид — поэт и мыслитель» в отдельной книге Вакханки (СПб., 1894),
ибо в обоих текстах есть много совпадений.
2. «Еврипид — поэт и мыслитель» в книге: Вакханки. Трагедия Еврипида.
Стихотворный перевод с соблюдением метров подлинника, в сопровождении
греческого текста и три экскурса для освещения трагедии со стороны литературной,
мифологической и психической Иннокентия Анненского. СПб., 1894.
3. «Очерк древнегреческой философии» И. Ф. Анненского и его
комментарии к тексту Ксенофонта в книге: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. В
избранных отрывках. С введениями, примечаниями и 8 рисунками. Объяснил
И. Ф. Анненский. Изд. 3, без перемен. Ч. II. С.-Петербург, 1909 (в дальнейшем:
Анн., стр.).
4. Неопубликованное начало статьи Анненского «Лабдакиды на сцене»
(РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. НО).
5. Конспективные наброски Анненского «Характеристика Аристофана»
(РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 102).
6. «Первоначальные черновые наброски по Еврипиду и античной трагедии»
(название архивное) (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 107).
398

КОММЕНТАРИИ
ЕВРИПИД И ЕГО ВРЕМЯ
Статья «Еврипид и его время» печатается по черновому автографу (РГАЛИ. Ф. 6.
Оп. 1. Ед. хр. 95; беловой вариант неизвестен), вполне законченному и, вероятно,
в таком виде сначала и предназначавшемуся для переписки. Об окончательной
законченности ее свидетельствует и тот факт, что в текст статьи, написанной
чернилами, Анненский позднее внес сбоку карандашом леммы, краткие
тематические названия текстовых фрагментов: «I. Год рождения. Связь с Саламином.
Родители. Детство. Подготовка к карьере атлета. Отношение поэзии Еврипида к
атлетам, оракулам. Матери и отцы в поэзии Еврипида. Философские влияния.
Анаксагор. Характер и наружн<ость> трад<иционного> Еврип<ида>. Сократ.
Софисты. Протагор. Чтение Еврипида. II. Театральная деятельность
Еврипида. Ее размеры, характер и причины неуспеха. Семейные отношения.
Общественная жизнь Еврипида. Отъезд в Македонию. Архелай и его гости. Смерть
Еврипида. Ближайшая посмертность. Будущее». В рукописи статьи не хватает трех
листов, которые я разыскал в ед. хр. 95 (Лекции по античной драме: л. 111-113)
и которые попали туда случайно.
Привожу начало реферата Анненского «Еврипид — трагик и мыслитель»:
«Еврипид трагик и мыслитель — вот тема моей сегодняшней беседы. Я не сумел
назвать ее иначе, хотя чувствую, что исполнение будет значительно ниже задачи.
Когда перед нами развертывается галлерея поэтических образов, сыплется масса
остроумных и глубоких изречений, там и сям проглядывает уголок эпохи, строка
из свитка его собственной жизни, мы останавливаемся в недоумении, что
выбрать центром беседы о поэте.
Личность поэта? Заманчивая задача, но для поэта древнего мира совершенно
недостижимая. Что мы знаем о жизни Еврипида? Современный ему Аристофан —
комик — пустил на его счет несколько сплетен. Трудолюбивый александрийский
кропатель тщательно собрал скудные остатки рассказов об Еврипиде:
крошечная биография его, написанная Филохором, наполовину состоит из малоценных
и сомнительных (ненавистник женщин) анекдотов. Поэтическое воображение
какого-нибудь современного биографа Еврипида может, пожалуй, расцветить
картину уединенной жизни в маленькой избушке на Саламине, где он
исписывает свои вещие свитки, припомнить кстати предание о рождении Еврипида в
самый день крещения греческой свободы в Саламинских водах, он может
заставить Еврипида томиться в добровольном изгнании у Архелая. Но ведь все это
будет канва для исторической фантазии, а не для биографии.
Но помимо этих частных соображений есть еще и другие, чисто
теоретические, которые не позволяют ставить биографию центром беседы о поэте.
Выискивая, и обыкновенно бесплодно при этом, источников творчества в условиях
жизни поэта, критик поневоле расплывается в подробностях и выдвигает перед нами
целую кучу мелочей, любопытных, м. б., но вовсе не ценных для характеристики
произведений: за спиной поэта скрывается его создание, субъективный момент
слишком преобладает над объективным. Даже личность поэта связана с
обществом, с эпохой. Если писатель хочет избегнуть бесконечной разборки мелочей,
он легко ударится в противоположную крайность: создания поэта и сам поэт сту-
399

ПРИЛОЖЕНИЯ
шуются в картине эпохи. Здесь будет, конечно, одно огромное достоинство —
соблюдение пропорций, но сколько новых штрихов в произведении мы могли бы
рассмотреть, если бы, не заботясь о пропорциях, воспользовались лупой для
детального изучения самих произведений.
Мы можем подойти к созданиям поэта с оценкой эстетической, т. е. искать в
них прекрасного, указывать на неизящное. Эстетическая критика, как ее
совершенно произвольно называют, сводится к оценке непосредственной и,
конечно, не может быть вычеркнута из числа приемов в изучении поэта: она
естественно и необходимо является в нашей работе над поэтом. Отрицательное
отношение к ней, обострившееся у нас в 60-х годах, вызывалось отчасти тем,
что она вытесняла другие точки зрения на поэзию, например историческую,
отчасти ее незаконным стремлением произносить приговоры и поставлять
критерии, вместо того чтобы просто констатировать впечатления и углублять их,
отчасти вследствие неразборчивой реакции, которая была вызвана появлением
новых точек зрения на изучение литературы. Мне кажется, что оценка
непосредственная (т. наз. эстетическая) должна относиться к исторической и
сравнительной как самонаблюдение в психологии относится к объективным приемам
исследования; она приближает читателя к произведению, изощряет его
чувствительность относительно созданий поэта и через это может помогать ему в
образовании самостоятельного суждения. Ахиллесова пята
непосредственно-эстетической оценки есть наклонность ее к фразе. Дайте человеку свободно высказывать
чувства, он почти всегда начнет их пробовать своими чувствами, украшать их.
Эстетический критик легко может сделаться для читателя чем-то вроде
назойливого чичероне среди чудес искусства, но это волшебная скрипка в руках Гете
или Paul de St. Victor'a. Огромная сила в руках непосредственно-эстетической
критики есть конечно поэтическая интуиция. Это сказывается, между прочим,
и на переводах поэта — едва ли можно найти между переводчиками Еврипида
кого-нибудь тоньше Шиллера.
Один из современных писателей рекомендует изучать поэта и его
произведения в связи с кругом его читателей, с его влиянием на среду. Это, конечно,
вещь весьма интересная и поучительная, но она составляет лишь часть дела;
притом круг произведений, которые могут быть изучены таким образом,
крайне ограничен, а литература древнего мира является материалом уже
совершенно неблагодарным. С логической стороны это может явиться любопытным
образчиком изучения известного посредством неизвестного. Мне кажется, что ни
одна из указанных точек зрения не может служить центром для общей
характеристики того или другого из поэтических созданий. Все это боковые точки
зрения. Центр всякой поэтической вещи, будь это сказка зулуса, унылая песня
какого-нибудь до ужаса правдивого зырянина или роман Флобера, перечисление
греческих кораблей из 2-й песни "Илиады", или причудливо-нервное создание
Эдгара По, есть идеал, более или менее полно в нем отражающийся, пусть это
будет идеал людоеда или идеал хвастливого грека-крестьянина, идеал,
возникший в голове гениального алкоголика или сухого и прямолинейного
моралиста, но нельзя себе представить, чтобы какое-нибудь поэтическое произведение
чего-нибудь не стремилось выразить и чтобы это что-нибудь не было именно
кусочком того лучшего, любимейшего, что только было в душе поэта при его
400

КОММЕНТАРИИ
создании. Рассматривая целый ряд произведений поэта, в его произведениях
мы уясняем себе полнее и его идеалы, что он любит, чего не любит, чего хочет,
как реагирует его душа на то или другое событие, явление, сторону жизни, что
считает он справедливым, высоким, презренным. Чем ярче будет выражение
идеала, чем назойливее его влияние на душу, тем выше художник; чем выше
качества самого идеала, тем выше в поэте мыслитель, тем шире в пространстве
и дальше во времени хватает его идеал. К коренному вопросу об идеале поэта,
как нити, стягиваются все те отрасли изучения, о которых мы говорили выше:
изучение биографии, эпохи, влияния, проверка художественного значения
поэта собственным чувством или анализом — все это должно определяться
требованиями одной центральной задачи, стремиться к уяснению идеала поэта или,
в частности, идеального представления, лежащего в основании отдельного
создания» («Еврипид — трагик...», лл. 1-Зоб.).
Стр.17
...был приписан к дему Флия... Демы- первоначально поселения,
организованные в соответствие с принадлежностью к тому или иному роду или клану,
ставшие затем мельчайшей единицей политического разделения, которую Клис-
фен (см. ниже) использовал при организации гражданского населения Афин
из 150 демов в десять фил. Каждый из демов, в зависимости от величины, был
представлен позднее в Совете 500. Каждый афинянин должен был быть
зарегистрирован в списках дема, когда ему исполнялось 18 лет. Филы являлись более
крупными подразделениями, первоначально связанные реальными или
предположительными узами родства. В Афинах вначале существовали четыре филы.
Это были организации (административно-военные подразделения государства)
закрытого типа, со своими культами, жрецами и управлением,
предводительствуемые родовым дворянством. Позднее древние филы были заменены новыми, из
соображений политических, и разделение проходило в основном по
территориальному признаку. Клисфен назвал каждую из десяти новых фил по имени
одного из греческих героев. К филе Кекропида и был приписан Еврипид. Г и м е τ —
гора на юго-востоке от Афин.
20-е Боэдромия первого года 75 Олимпиады... Боэдромий (или Б о э д ρ о -
м и о н) название сентября-октября. Олимпиада — четырехлетний
промежуток между двумя играми, проводившимися в честь Зевса в г. Олимпии, по
которым велось летоисчисление.
Стр.18
...в таких людях, как его Амфион... А м φ и о н — герой утерянной трагедии
Еврипида «Антиопа», сын Антиопы и Зевса, один из двух братьев (Зет и
Амфион), строителей фиванских стен, которого Гермес первого научил играть на
лире. Амфион так дивно играл на этом инструменте, что камни сами
складывались в стены.
Стр.19
Царевна Электра, после насильственной смерти ее отца... После убийства
Агамемнона женой Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом последний занял
401

ПРИЛОЖЕНИЯ
трон убитого царя. Боясь, что дочь Агамемнона, Электра, выдь она замуж за
знатного, родит сына-мстителя, он по своему выбору выдает ее за бедного
микенского крестьянина. Не могу не привести комментарий к этому месту M. Л. Гаспаро-
ва из его частного письма 1995 г. ко мне: «Статья интересная, хорошо сочетает и
гимназическую простоту, и (не очень глубокую) ученость ссылочного аппарата,
и осторожный психологизм. Любопытная передержка на стр. 2: Электра "для виду
выходит замуж" и т. д., тогда как она была выдана насильно, и Анненский это сам
очень выразительно переводил».
Стр.20
Феофраст (или Теофраст)из Эреса на Лесбосе (370-288/5 гг. до н. э.) —
ученик и преемник Аристотеля.
Сеида — название крупнейшего греческого лексикона (а не имя автора, как
это ошибочно полагалось раньше, в том числе и Анненским), составленного в
конце X века и представляющего собой историко-литературную энциклопедию.
Филохор из Афин (род. 340 г. до н. э.) — самый известный из историков Аттики.
Но атлетика не стала специальностью Еврипида... — ср. комментарии Аннен-
ского к «Воспоминаниям о Сократе» Ксенофонта: «Древние греки высоко
ставили гимнастику в числе предметов обучения: спартанцы при этом заботились,
главным образом, о закалении тела для военных трудов, а афиняне заботились,
обучая гимнастике, о развитии красивого, гармонического телосложения
(ευρυθμία, εύαρμοστία). Учились гимнастике или в одной из частных палестр
(παλαίστρα — их содержали учителя гимнастики παιδοτρίβαι), куда посылали
обыкновенно детей, или в одной из гимназий (γυμνάσιον), между которыми
были и правительственные; в гимназиях собирались для упражнений и
приятного времяпрепровождения по большей части эфебы и взрослые. Важнейшие
виды телесных упражнений были: бег (δρόμος) с его разновидностями — бег в
оружии, бег с факелами и т. п., прыганье (άλμα — прыжок), метание
диска (δισκοβολία), борьба (перед ее началом натирались оливковым
маслом, чтобы придать членам большую эластичность — это был своего рода
массаж, а потом борцы посыпали себе тела пылью, чтобы они не так скользили) —
πάλη, с его разновидностями: π. ορθή, т. е. борьба до тех пор, пока один из
борющихся не свалится, и κύλισις, когда борьба продолжалась несмотря на то, что
оба свалились. Пятым видом упражнений, стоявшим в ближайшем отношении
к военной жизни, было метание дротика (ακοντισμός): в гимназиях,
конечно, при этом употреблялись простые, незаостренные на конце палки, а не
копья. Все перечисленные пять видов упражнений образовали так называемое
πένταθλον (от πέντε и άθλος). Мирным упражнением, которое занимало место
посредине между гимнастикой и войной, являлись публичные состязания и
прославленные игры. Состязание, добывание славы для древнего грека было
одним из самых могучих средств к усовершенствованию; агон проник во все
отрасли греческой жизни, и мирные искусства, даже наука, требовали для своего
развития состязания, так же как и военное дело» (Анн. С. 64).
...сатировская драма Еврипида «Автолик»... Автолик — сын Гермеса и
Антиклеи, матери Одиссея, «превзошедшего всех людей в искусстве воровства и
ложных клятв» («Одиссея». 19. 395-396).
402

КОММЕНТАРИИ
Стр. 21
Ксенофан из Колофона (570-480 гг. до н. э.) — поэт, философ и рапсод;
основатель элейской школы философии (в южной Италии). Главное философское
произведение — поэма «О природе», дошедшая до нас в фрагментах. В
философии своей смеялся над антропоморфизмом Гомера и Гесиода, где боги
представлены подобием людей, и развивал пантеистическое представление о богах. В центр
вселенной ставил вечное, самодостаточное сознание. Писал элегии, одну из
которых перевел Пушкин («Чистый лоснится пол...»).
Гераклит из Эфеса (554-483 гг. до н. э.) — философ, получивший прозвище
Гераклита Темного за неясность уже для современников его писаний; в центр
мироздания ставил божественный Логос, который человек может постигнуть, но
не понимает, хотя управляется им. Мудрость лежит не в знании, но в том, чтобы
пробудить душу, спящую в человеческих желаниях, к пониманию мирового
порядка. Отсюда подлинное знание — это знание себя.
...Еврипид, создавший Геракла, не мог быть чужд дорическому идеалу
мужества... — см. в статье Анненского «Миф и трагедия Геракла», где о Геракле
сказано, что «это идеал дорийской доблести и мужественной красоты. Он очищает
землю и море от чудовищ и разбойников <...> В поэзии — это Геракл Пиндара,
которого Виламовиц называет "последним пророком доризма". В скульптуре —
это идеал Мирона (процветал в Афинах около 450 г.), мощный и прекрасный
полубог, в котором жизненность, телесность еще преобладает над духовным
началом».
Стр. 22
Мантика — искусство пророчеств, которые могли быть различного свойства:
или через «священное безумие», когда в душу прорицателя вселялось божество
(в Аргосе, например, практиковались прорицания, по условиям которых
прорицательница Пифийского Аполлона должна была выпить кровь ягненка,
принесенного в жертву вечером, и таким образом через кровное причащение в нее
вселялось божество), или посредством рационального толкования полета и крика
птиц, гадания по их внутренностям и другим знакам. Предсказания могли
возникать и как результат толкования снов.
Пифиец — т. е. Аполлон; в храме Аполлона в Дельфах, ранее, в
до-гомеровскую и гомеровскую эпохи называвшихся Пифией. Существовала легенда, что
когда-то пастухи, придя на это место, обнаружили здесь расселину, испарения из
которой привели их в экстатическое состояние опьянения. На этом-то месте и
решено было основать оракул, первоначально посвященный богине Земли Гее
и змею как ее воплощению. Этот культ затем перешел к Аполлону, который, по
мифу, убивал змея (Пифона). Только раз в месяц (первоначально раз в году,
в день рождения Аполлона и основания оракула) Аполлон давал прорицания,
т. е. мог вопрошаться оракул. Органом, через который всегда являло себя
божество, была обязательно свободнорожденная в Дельфах женщина, пифия. Пифия
садилась на треножник (есть предположение, что под ним через отверстие
пробивались ядовитые пары) и, будучи спрашиваемой, постепенно входила в некий
священный транс, выражавшийся в частности в произнесении ею странных и
малопонятных речей, которые сидевшие вокруг треножника «посвященные» жре-
403

ПРИЛОЖЕНИЯ
цы хорошо знали, как интерпретировать. В позднейшие времена оракул давался
в прозе, но первоначально интерпретации пророчеств перекладывались на
стихи, возможно, из-за того, что стихи сохраняли большую загадочность и
неопределенность предсказания.
В «Ионе» мальчик-гиеродул... Гиеродул — мальчик-служка при храме; Ан-
ненский имеет в виду то место в еврипидовском «Ионе», о котором он сам писал
в статье «Ион и Аполлонид»: «При Креусе он был очень сдержан в критическом
отношении к патрону (т. е. Аполлону. — В. Г.), но без нее он читает ему мораль
(ст. 436 и след.)».
Deus ex machina — «бог из машины»; драматическая перипетия могла
разрешаться не естественным образом, а через вмешательство бога в конце трагедии;
актер, исполнявший роль бога спускался на сцену с помощью машины —
устройства, подобного нашему крану или вороту. В язык это выражение вошло как
обозначение искусственного разрешения конфликта в драматическом произведении.
Кастор — один из братьев-Диоскуров, брат Елены (о нем см. в комментариях
к «Троянкам»).
Если между «матерями» Еврипида... Алькеста — героиня одноименной
трагедии Еврипида, Иокаста — жена и мать Эдипа, героиня трагедии
«Финикиянки».
Стр. 23
Cumgrano salis (лат.) — буквально: «с крупинкой соли», т. е. остроумно, с
иронией.
Проклятие мужа Амазонки... — т. е. Фесея, отца Ипполита, матерью которого
была царица амазонок Антиопа; отец проклял его по наветам своей жены Федры,
обвинившей Ипполита в нечестивой связи с ней.
Амфитрион любит своего сына... Амфитрион — отец Геракла; речь идет
о трагедии Еврипида «Геракл».
Можно ли говорить как об отце о самом Алкиде... — т. е. Геракле, родовое
имя которого по деду, тиринфскому царю Алкею, было Алкид. Здесь Ан-
ненский также имет в виду трагедию «Геракл», в которой этот герой убивает в
порыве безумия своих детей и в прологе которой отец Геракла, Амфитрион,
говорит: «Он с нами жил недолго», намекая на полное отсутствие сына в жизни
своей семьи.
Стр. 24
...называет Еврипида слушателем Анаксагора... Об Анаксагоре см. в «Афинах
V века». Ср. об Анаксагоре в комментариях Анненского к «Воспоминаниям о
Сократе» Ксенофонта: «Несколько ранее Демокрита родился (в Клазоменах, в
Малой Азии) Анаксагор, философ, который также представлял себе мир
состоящим из подобных частиц (т. е. атомов. — В. Г.) (как и Демокрит), но он обратил
главное внимание на ту силу, которая извечно приводит в порядок и строй эти
частицы. Эта сила — ум, самое тончайшее из всего существующего. От материи,
вещества ум отличается тем, что он чист, ни из чего не сложен, ни от чего не
зависит, что он ведает и что материя ему подчинена. Ни року, ни случайностям
в мире нет места, все изначала устраивает ум. Анаксагор строил на этом целую
404

КОММЕНТАРИИ
теорию мироздания, которая в свое время увлекала и Сократа, и Еврипида. Но
"ум" не являлся у Анаксагора высшим определителем, почему вещи существуют
так или иначе: он являлся лишь первой механической причиной. Значение
Анаксагора было очень велико как для развития знания, так и для просвещения
греков: если элеаты (элейская школа: Ксенофан, Парменид и Зенон. — В. Г.)
колебали веру в человекоподобных олимпийских богов, вызывая в уме стремление к
единому совершенному Божеству, то Анаксагор поколебал веру в те силы,
которые, по эллинским воззрениям, были выше богов — в случай и рок, подготовляя
веру в Промысел» (Анн. С. 13-14).
А. Геллий сохранил даже четверо стихотворений Александра Этолийского...
Геллий Авл (ок. 130-180 г. н. э.) — римский писатель, написавший
«Аттические ночи» в 20 книгах, собрание кратких историй, имеющих дело с
разнообразными предметами; ценность этой книги и в том еще, что в нее были вкраплены
множество фрагментов из утраченных поэтических произведений. Александр
Этолийский (род. ок. 315 г. до н. э.) — трагический поэт, собиравший по
поручению царя Птоломея трагедии для Александрийской библиотеки.
...Адмет, приютивший Аполлона... Ад мет, царь города Феры в Фессалии;
Аполлон за убийство киклопов, по приговору Зевса, должен был служить
пастухом у Адмета, который с таким почтением относился к нему, что позднее
Аполлон выговорил для Адмета право отсрочить смерть, если кто-либо пожелает
сойти вместо него в подземное царство. На этой коллизии построена трагедия
Еврипида «Алькеста».
Стр. 27
Сократ — ср. у Анненского:
«Сократ родился в Афинах около 469 года. Родители его были ваятель Со-
фрониск и повивальная бабка Фенарета. В молодости он занимался мастерством
своего отца и служил в военной службе. Известно, что он совершил в течение
своей жизни три похода. Сократ был натура замечательно сильная и богато
одаренная. Ум у него был гибкий, ирония острая и холодная, воля твердая.
Храбрость его не бросалась в глаза: он был так скромен, что отказывался от наград за
храбрость в пользу младших, для которых награда могла служить полезным
поощрением. Выносливость его была из ряда вон: так, во время зимнего похода он
шел босой, и мороз не заставлял его кутаться; умеренность его не заключала в
себе ничего показного: ел он немного, но мог много выпить, любил пиры за
полночь, и при этом никто не видал его пьяным, забывшим дело или проспавшим до
полудня, а к лишениям, напр., голоду в походе, он относился совершенно
равнодушно. Единственной страстью его было стремление к истине, к знанию. Он
учился или добивался истины в чтении, в беседе, в размышлении, и так всю свою жизнь.
Сократ был самый верный друг; даже на войне он был не столько страшным
врагом, сколько верным другом. Известно, между прочим, что он спас жизнь двум
знаменитым афинянам — Алкивиаду и Ксенофонту.
Сократ не любил политики и не имел честолюбия толпы, тем не менее его
ученость, таланты и популярность выдвигали его и заставляли время от времени
принимать участие в гражданской жизни своего отечества, причем, как и всегда,
он отличался стойкостью и неустрашимостью. Когда он был пританом, и в день
405

ПРИЛОЖЕНИЯ
его председательства ему пришлось поставить на разрешение дело о навархах,
которые из-за бури не успели подобрать своих убитых после битвы при Аргину-
сах и были за это привлечены к уголовной ответственности, он не пустил дела на
баллотировку, так как видел, что народ предубежден против подсудимых и хочет
осудить их всех одною общею подачею голосов, что было противозаконно.
Сократ был натура упорная, самостоятельная, и деспотизма над собой от
отдельной личности или толпы он равно не выносил; поэтому он 1) сторонился
политики, а 2) с величайшей точностью исполнял все требования закона и все
внешние религиозные обязанности, которые у афинян в то время имели чисто
государственный характер.
Личность Сократа характеризуется нам в произведениях его учеников: в
"Воспоминаниях" Ксенофонта и в "Диалогах" Платона. — У обоих он является
человеком уже вполне сложившимся: при этом у Ксенофонта это — не столько
глубокий созерцатель, который допытывается тайн природы и жизни, сколько
практический мудрец, благочестивый моралист. У Платона Сократ — тонкий
диалектик, остроумный и глубокомысленный философ, неутомимый обличитель
ошибок и изобличитель шарлатанства софистов.
Мы не знаем достоверно, как учился Сократ, и можем только догадываться,
через какие фазисы развития проходил он, прежде чем приобрел такое мощное
влияние на человеческие умы. Сократ называет себя "самодельным философом"
<...>, в отличие от тех, которые за выучку платили деньги Горгию, Продику, Про-
тагору, но в действительности он много учился. Музыке он учился у Дамона. Под
музыкой подразумевали в то время, кроме игры на лире и участия в хоре, и
декламацию, и то, что мы называем теперь орфоэпией (искусством хорошего
произношения), необходимой для грека, в языке которого были долгие и короткие
гласные, двугласные и три ударения. Но этим понятие "музыка" не
исчерпывалось. В V веке в Афинах под музыкой разумели не только вышеуказанные
искусства, но и всю сумму знаний (музыка для души то же, что гимнастика для тела)
по астрономии, географии, физике. История сохранила нам имена этих ученых
учителей музыки: то были Лампр, Агафокл, Пифоклид, Дамон. Дамон был
настоящий философ, а взгляды его были так широки и свободны, что показались
даже опасными, и он был изгнан из Афин. Хотя в "Диалогах" Платона Сократ
оспоривает и осмеивает софистов, но нет сомнения, что старые софисты много
помогли ему в развитии. Таков был Продик, первый занявшийся
синонимикой, словесным разграничением понятий. 17-18-летним юношей Сократ
слышал старика Парменида, который произвел на него глубокое впечатление
возвышенностью и чистотой своих элеатских идей. Независимо от этого, уча
других, Сократ и сам учился.
Сильно повлиял на Сократа своей книгой Анаксагор, хотя Сократ и не нашел
в "уме" Анаксагора разумного и нравственного начала, как ожидал, а только
главную механическую причину.
В молодости Сократ, по-видимому, очень интересовался физикой и
объяснением природных явлений, или, как он сам говорит в одном из диалогов Платона,
вопросами, отчего каждая вещь рождается, отчего погибает, отчего существует.
Вероятно, разбор теории Анаксагора, которая не удовлетворила Сократа, и
привел его к тому учению, которое он преподавал своим ученикам.
406

КОММЕНТАРИИ
Сократ думал, что Анаксагор, указывая на то, какова форма земли, солнца,
луны, звезд, объяснит и причину, почему эта форма такова и почему эта форма и
есть наилучшая. Но он этого не сделал. — В диалоге Платона "Федон",
происходящем в тюрьме, незадолго до казни Сократа, сам он дает пример, наглядно
показывающий отличие его теории от анаксагоровской, этого последнего слова
физической теории.
Анаксагор, по его словам, уподобляется тому, кто, признав раз, что всякое
действие Сократа совершается благодаря уму, стал бы затем объяснять, например,
будто он сидит в тюрьме потому, что тело его состоит из костей и жил, что кости
тверды и отделены одна от другой суставами, а жилы имеют способность
стягиваться и растягиваться и лежат около костей вместе с плотью и кожей, а так как
кости могут подниматься в суставах и растягивающиеся и стягивающиеся жилы
дают ему возможность сгибать члены, то вот он и сидит теперь, согнувши свои
члены, — вместо того чтобы обратить внимание на истинную причину, почему он
сидит теперь в тюрьме. А истинная причина та, что афиняне осудили его, что он
решил повиноваться законам, сидеть в тюрьме и терпеливо ждать казни, тогда
как физическая его природа, стремясь к тому, что лучше для нее, давно бы уже
заставила его бежать отсюда, и лишь нравственность, сознание долга
удерживают его от этого.
Рассуждая далее о применении физических причин к объяснению природных
явлений, Сократ говорит, что люди, вместо того чтобы искать ту силу,
божественным могуществом которой держится весь мир, окружали землю водоворотом,
подпирали ее воздухом, выдумали Атланта, а истинное благо и согласие,
действительно все связующее и сохраняющее, ставили ни во что.
Из всех этих мнений, влагаемых в уста Сократу его лучшим учеником,
Платоном, мы видим прежде всего его отрицательное отношение к физическим
теориям объяснения вещей. Они недостаточны у материалистов до Анаксагора,
неудовлетворительны и у этого последнего, потому что "ум" его в сущности только
могуч. Подобно софистам, Сократ ставит в центре сущего не природу, а человека,
а в природе, в миропорядке он ищет управляющего ума, подобного
человеческому; цель мира есть благо, и цель человека тоже благо, а для человека благо есть
справедливость; справедливость же есть результат нашего мышления, это — само
мышление в его конечном выводе, не допускающем дальнейших колебаний.
Таким образом, философское познание нашло живую связь с жизнью человека, с
его нравственностью и получило могучую опору в той силе, которою обладает
всякий человек — в нравственном инстинкте, в совести.
Отсюда ясна и цель занятий Сократа с учениками: он добивался с ними
истинного знания, которое одно обеспечивало человеку добродетель, а значит и
благо, т. е. определяло истинную цель человека. Работа его в этой сфере была
двоякая: деструктивная (разрушительная) и конструктивная (созидательная). Из
сферы знания надо было удалить все постороннее, призрачное, ложное, простое
мнение отделить от познания. Сколько людей считали, что они обладают
истиной, и пользовались непререкаемой славой мудрецов; надо было показать и
доказать призрачность этих авторитетов.
С этой целью Сократ охотно вступал в собеседование с софистами; цель его
при этом была, конечно, не переубедить уже сложившегося человека, а лишь
407

ПРИЛОЖЕНИЯ
возбудить плодотворную работу мысли в молодых людях, которым
принадлежало будущее и которые толпой бежали за софистом, думая научиться у него. Но
как же спорит Сократ? Он не диалектик Зенон, который красноречиво защищает
свои метафизические положения, отбиваясь от противников. Нет, это просто
человек из толпы, скромный слушатель, который хочет учиться и расспрашивает
для этого знаменитого учителя. В расспросах он преследует определенную цель —
показать, как далека от идеала эта хваленая мудрость. Результатом ряда
коротких, определенных и систематических вопросов является обыкновенно
недоумение софиста — он начинает противоречить себе и умолкает. Авторитет
поколеблен. Работа мысли вступает у слушателей на правильный путь: они видят, что
помимо мнений (δόξαι) есть другое знание и что надо много работать, много
сомнений разрешить, доводов опровергнуть, чтобы дойти до этой επιστήμη; но они
уже провидят, что знание, которого ищет Сократ, есть нечто гораздо более
высокое и ценное, чем внешне красивая, ловкая и хвастливая мудрость софистов.
Вслед за разрушительной диалектической работой идет работа и созидательная:
путем беседы Сократ извлекает из души слушателя вечные истины, которые
хранились в ней, закутанные в разный хлам, перепутанные с ошибками,
самообманами и блестками ложной мудрости.
Слушатели — лучшие, конечно, — увлекаются беседой Сократа потому, что то
знание, которое философ дает им вместо прежнего, есть не отвлеченное, а живое:
оно заключается в определении цели разумного существования и сулит им счастье
прочное и без изъяна, и притом такое, которого в известной степени может
добиться всякий, рассуждая и проверяя себя. Вопросы, которые предлагал Сократ
собеседнику, были обыкновенно коротки — он расчленял свою мысль и просил
коротких ответов: он боялся затемнения истины массою слов. Но беседы бывали
часто очень длинны и велись Сократом с людьми самых различных профессий.
Поступки, по учению Сократа, зависят исключительно от знания: чувства,
страсти, физические потребности, материальные условия жизни — все это
действует на волю человека только посредственно, через мысль: докажи мне, что я
несправедлив, и разъясни, что надо делать, чтобы быть справедливым, и ты меня
исправишь. В этом взгляде много одностороннего. Но, вероятно, никогда из уст
философа не выходило учения столь ободрительного и никогда философ не
верил так беззаветно в силу человеческого ума.
Но в чем же состояла непосредственная задача всякого человека, с
нравственно-философской точки зрения Сократа? По форме она была известна давно
и была написана на дельфийском храме — Познай себя Γνώθι σεαυτόν. Задача
оказывалась нелегкою. Чтобы знать себя, говорит Сократ, мало знать свое имя.
А между тем как много людей не только не знают, но и не стараются познать себя.
Врач изучает не себя, а свое тело. Ремесленники еще более далеки от этого
знания. Чтобы знать себя, надо знать свою душу, и основанием для нравственности
и политики является именно познание своей души. Чтобы сделаться оратором,
надо непременно познакомиться с разными видами души человеческой; но при
этом надо изучать не только различные проявления души, а и сущность души, то
общее, что есть во всех человеческих душах.
Для того чтобы разбудить в душе человека и вызвать на свет те элементы,
которые врожденны ей, нужно особое искусство, которое Сократ, по аналогии с
408

КОММЕНТАРИИ
ремеслом своей матери, называл повивальным τέχνη μαιευτική. Путем
расспросов философ сначала убеждал человека в том, что он не знает того, что считал
себя знающим, а потом вызывал из души начатки истинной επιστήμη.
Интересен в этом отношении диалог Платона "Менон". Сократ рассуждает,
между прочим, с мальчиком-слугой, совершенно необразованным: путем ряда
наводящих вопросов он сначала убеждает его в несправедливости высказанного
им положения, а потом приводит к правильному выводу; вероятно, при этом
Сократу помогает чертеж, который он делает тут же на песке. Речь идет об удвоении
площади квадрата в 4 фута. Мальчик думает, что для этого надо удвоить
стороны — тогда получается учетверенный квадрат, а Сократ приводит его к
убеждению, что удвоенную площадь квадрата представит квадрат, построенный на
диагонали. Таким образом, является очевидным, что истина живет в душе
человека: надо только суметь ее извлечь, раскутать.
Кто же поэтому владеет ключом к знанию? Тот, очевидно, кто лучше знает
себя, т. е. душу человека в источнике, наиболее доступном для каждого, и лучше
отличает истинное знание от призрачного — человек мыслящий — особенно
философ. Отсюда отрицательное отношение Сократа к прорицателям, поэтам,
артистам. Эти люди думают, что можно добыть истину вдохновением, а не трудом,
и притом самонадеянно смотрят на свои силы и свое призвание. Простые люди
лучше, потому что у них в душе менее ложной, призрачной мудрости, этих δοξαι,
имеющих вид επιστήμη.
Так как истинное знание одно, то и добродетель одна. Знание есть знание
добродетели, и это знание роковым образом сопряжено с поступками, волей: нельзя,
зная доброе, не желать его. Хотя добродетель одна, но, в применении к разным
сторонам человеческой жизни, она получает разные формы. Храбрый — это тот,
который знает, как вести себя в важных и опасных случаях. Трус — тот, который
этого не знает. Благочестивый — тот, который умеет чтить богов.
Истинная свобода есть свобода от страстей и подчинение действий уму. Ум
делает человека πρακτικώτεπον (добродетельнее). Мудрый σοφός, тем самым и
εγκρατής (воздержан), а отсюда и πρακτικός и σώφρων (скромен). В одном
диалоге (Типпий младший") Сократ приходит к выводу, что из двух людей,
которые поступают несправедливо, поступающий так сознательно есть добрый, а
бессознательно — злой. Вывод, по-видимому, странный, но он объясняется тем, что,
по мнению Сократа, все данное предположение невозможно, так как не может
быть на свете человека, который бы, зная справедливое и несправедливое,
выбирал последнее. Если же человек иногда колеблется между двумя решениями,
это не значит, что он свободен. По мнению Сократа, это показывает, наоборот,
что он раб страстей и слабого ума, мешающих его επιστήμη поставить ему
беспрекословное требование.
В учении и жизни Сократа есть одна загадочная сторона: Сократ
неоднократно говорит о каком-то внутреннем голосе, который он называет божественным, —
τό δαιμόνιον или δαιμόνιόν τι. Это властный голос, который часто
предостерегает Сократа, а через него и друзей философа. В смысле психическом это δαιμόνιον,
может быть, просто слуховая галлюцинация (т. е. обман чувств, не имеющий
никакого основания в окружающем). Но нам ясна роль этого голоса в душевной
жизни Сократа: это — предчувствие, свойство тонкой, восприимчивой органи-
409

ПРИЛОЖЕНИЯ
зации, и совесть, понимая это слово в широком смысле нравственного сознания.
Хотя Сократ и называл иногда таинственный голос голосом бога, но отсюда было
еще очень далеко до проповеди нового бога. Предостерегающий голос послужил,
однако, едва ли не важнейшим поводом к преследованию Сократа.
Пускай Сократ со стороны внешней строго исполнял религиозные
требования, приносил жертвы, вопрошал оракул, но он оказывался избранником какого-
то нового бога, значит, он подрывал доверие к богам, которых чтил город. При
мудрости Сократа, которую подтвердил сам Аполлон Дельфийский, при
обаянии его диалектики и учености, при его доступности и постоянно растущей
славе, среди этой беспокойной толпы, жадной до новизны и восприимчивой, и
слуховая галлюцинация философа оказывалась опасной, особенно ввиду того, что
враги его, между которыми были и софисты, и неудачные политики, уязвленные
им честолюбцы и приниженные его холодной, философской иронией поэты,
искали лишь повода, чтобы обвинить его.
Когда Сократу было 70 лет, против него возникло наконец и формальное
обвинение по следующим двум пунктам: 1) он развращает юношество и 2) вводит
новых богов. Первое обвинение основывалось на неотразимом, а отсюда и
страшном, обаянии Сократа, особенно на юношей, второе — на его внутреннем голосе,
δαιμόνιον, который возводили в целый δαίμων — особое божество. Дело против
Сократа было поднято в 399 году.
Не прошло еще и пяти лет с тех пор, как Фрасибул, соединившись в Фивах с
другими поборниками старого демократического режима, разбил войско
тридцати тиранов, и в Афинах была восстановлена прежняя форма правления. Хотя
первым делом нового правительства было даровать амнистию, но старые счеты
далеко еще не были сведены. Скрытые приверженцы аристократии, олигархии,
ненавистной Спарты еще наполняли Афины. Сократ не был сторонником
тирании. Один из "Тридцати", его бывший ученик Критий, не мог простить своему
учителю старых насмешек и разоблачений и во время своего участия в
правительстве запретил Сократу беседовать с юношами и вращаться в среде
простонародья. Но и новое правительство не могло считать Сократа в числе своих друзей.
Не вмешиваясь в политику, он тем не менее не скрывал своего презрения к
деспотизму массы и не раз смеялся над тем, что жеребьевый боб решает выбор
чиновников и властей. Его учение в приложении к политике сводилось к тому, что
править должен мудрый, а для нового правительства, которое не чувствовало еще
вполне твердой почвы под ногами, не мог не казаться опасным учитель Крития,
самого старшего и властного из "Тридцати".
Обвинителями Сократа выступили кожевник-демагог Анит, поэт Мелет и
ритор Ликон. Это были люди толпы, представители изжившей афинской
демократии, обедневшей талантами, но не притязаниями.
Мелет принес архонту-царю обвинение против Сократа и требовал смерти
философа. Преступление было выставлено политическим, потому что
религиозное должен бы был судить Ареопаг, а люди толпы хотели отдать Сократа на
суд толпе, т. е. гелиастам (присяжным). Что мог сказать Сократ этому сброду из
556 купцов и матросов? Как могла эта толпа разобраться в сложном вопросе,
где Сократа смешивали с Критием, а Голос, говоривший в сердце философа, с
новым богом, которого он будто проповедует?
410

КОММЕНТАРИИ
Сократ отказался от защитительной речи, которую предлагал ему Лисий,
лучший из тогдашних адвокатов, и отказался по принципу: он считал ее такою
же роскошью, как обувь, хотя бы эта обувь была прекрасна и ловко приходилась
бы по ноге. "Вся моя жизнь, — говорил он, — посвященная выяснению понятия
о справедливом, есть моя защита". Строго исполняя все формы закона, Сократ
защищался сам. Платон присутствовал на суде и написал под впечатлением этой
защиты свое первое произведение — "Апологию" Сократа, где, вероятно, мы
имеем много слов самого учителя.
В речи своей Сократ собственно вовсе не защищался. По обыкновению, он
стоял вне обстановки и старался раскрыть ошибки своих обвинителей, будто это
были собеседники, пришедшие к нему спорить или учиться. Что было
естественно в обыденной беседе, на площади, то казалось надменным на суде. Иногда
казалось, что он поддразнивает своих судей. Он говорил о них с сожалением, которое
отзывалось презрением. "Может быть, — говорил он, — меня приговорят к
смерти, к изгнанию и лишению гражданских прав. Анит и другие, конечно, все это
считают большим злом для человека, но не я; по-моему, зло причиняют себе те,
которые, как Анит, сегодня ухищряются погубить человека без вины".
Когда Сократа признали виновным, и ему надо было самому определить меру
своего наказания, он гордо потребовал, чтобы ему, как старому и бедному
человеку, который всю жизнь был благодетелем своих сограждан, давая им полезные
советы, было назначено от правительства пожизненное продовольствие, так как
он принес больше пользы, чем победители на олимпийских играх. Это гордое
заявление решило его участь, и он был осужден на смерть.
Ответ "Да, виновен" был дан большинством всего 30 голосов, за смертную же
казнь высказалось большинство — 80 голосов. После смертного приговора
Сократ не изменил тона, и последние слова его перед уходом в тюрьму дышат тем
же непоколебимым сознанием своей правоты: "Пришло время расстаться — мне
умирать, вам жить. Но чья доля завиднее, это еще Бог весть".
После произнесения приговора Сократу пришлось провести в тюрьме 30 дней,
потому что во время делосской Феории нельзя было казнить осужденных. Кри-
тон предлагал Сократу побег, но уздник отказался и, не переставая до конца
беседовать с учениками, умер так же мужественно, как жил. Диалог Платона
"Федон" пересказывает смерть учителя со всеми трогательными подробностями.
Сам тюремщик плакал, когда принес яд, а Сократ, получив чашу, спросил, что
ему надо делать, и затем с точностью выполнил все указанное. Последние слова
его были: "Мы должны петуха Эскулапу". Таким образом Сократ признал смерть
своим исцелением. Мы же назвали бы ее скорее благородным концом мудрой
жизни или последним и сильнейшим доказательством, которое дал Сократ своей
теории, что воля, ум и добродетель совпадают» (Анн. С. 17-29).
Еврипид был до конца жизни особенно чуток к восприятиям в мире идей, будь
это учение орфизма, или элегии Ксенофана, или физика Лрхелая... Орфизм —
религиозное мистическое течение, возникшее в архаическую эпоху как
ответвление фракийских дионисийских мистерий, называвшее своим учителем
Орфея. Ср. комментарии Анненского: «Были у греков и другие вероучения: мысль
издавна обращалась с тревожной пытливостью к тайнам жизни и смерти, к
существованию иного, духовного мира: тень, сон, болезнь (особенно судороги,
411

ПРИЛОЖЕНИЯ
безумие, летаргия), смерть — все это укрепляло веру в отделимость души от
тела. Позже из неопределенных представлений о душе и смерти возникло целое
вероучение, называвшееся орфическим: оно выработало мораль
аскетического характера, требуя жизни серьезной и умеренной и перенося в загробную
жизнь счастье и воздаяние. Следы этого вероучения видны еще в нашей эре: их
можно проследить в Александрии III и IV веков по Р. X.» (Анн. С. 6). О Ксено-
фане см. выше. Архелай — сын Аполло дора из Афин, ученик Анаксагора и
учитель Сократа.
Стр.28
Гнома — сентенция, в которой формулировалось какое-нибудь понятие.
Софисты — см. в статье «Афины V века»; ср. также комментарии Анненского
к «Воспоминаниям о Сократе» Ксенофонта: «Демократический строй Афин
вызывал распространение знаний в массе, и вот среди ученых и философов V века
появляется особый тип философов-учителей, образованных людей, которые,
иногда не создавая собственных теорий, распространяют знания в массе. Учения
философов глубоки: они не приносят прямой практической пользы и притом не по
плечу человеку средних способностей, а между тем для участия в политической
жизни, в суде нужно пользоваться наукой. При этом нужно не только знание, но
и умение говорить: политический деятель, адвокат должен заинтересовать,
заставить себя слушать, доказать, убедить, переспорить. Афинянин богат, но ему
некогда разъезжать и учиться долго — жизнь кипит вокруг него, и вот за деньги, в
виде уроков софистов, идет к нему новая философия. Было бы неправильно
представлять себе первых софистов — Гиппия Элидского, Горгия из Леонтин и Про-
тагора из Абдер — просто передатчиками чужой мудрости: они были
самостоятельные философы. Но эти философы своим учением поставили философию на
слишком скользкую почву — они брались делать мудрыми, а это было столь же
неправильно, как если бы кто-нибудь взялся вылечить больного человека. Они
сделали философию приманкой и прихотью для человека и успехом своей
талантливой и просвещенной деятельности вызвали массу посредственных
подражателей, которые злоупотребляли положением философа и софиста. Так как
софистам приходилось быть популяризаторами знания и знакомиться с различными
философскими теориями, то в большинстве случаев они отказывались от
попытки искать абсолютную истину и признавали всякое знание относительным. Это —
первая характерная черта их философского учения. Так как им приходилось
примеряться к массе людей самых разнообразных, то они должны были
приглядываться к индивидуальным особенностям, и жизнь поддерживала в них другой
характерный принцип их учения: человек есть мера вещей. Наконец, так как их
деятельность сталкивала их, главным образом, с средой политической,
общественной, судебной и заставляла упражнять людей в области словесной, то и
философия их касалась человеческой мысли и слова. При этом они были не только
практиками, но и теоретиками слова: грамматиками, стилистами, синонимистами, а
не только реторами» (Анн. С. 15-16). «Не трудно понять, как опасно было
учение софистов, когда оно, распространяясь, делалось достоянием людей, которые
применяли его к жизни. Относительно истины и знания, человек — мера
всему, призрачность вещей и понятий — эти принципы были со-
412

КОММЕНТАРИИ
вершенно непригодны в нравственной области. Отнюдь не предосудительно,
положим, если человек доказывает, что белый и черный цвет предметов
призрачны. Опасно, если он учит других людей силой слова убедительно доказывать,
что данный предмет черный, а потом, что он белый. Но прямо вредно для людей
и для общества, если он станет распространять между людьми убеждение, что
истинно доброе может быть злом, что правда есть призрак, а преступление
отличается от добродетели только названием. Софисты своим учением усыпляли
совесть и льстили толпе; но в Афинах жили и здравые, благородные начала, и
особенный отпор встретили распущенность и безразличие со стороны
Сократа» (Анн. С. 17). Ср. также в статье Анненского «Еврипид — поэт и мыслитель»:
«Процветание софистов в Афинах застало Еврипида уже на пороге старости.
Горгий приехал в Афины, когда трагику было 53 года; Продик был моложе его
на 20 лет. Но если принять во внимание, что сценическая слава Еврипида
относится именно к последним 30 годам его жизни, то мы не удивимся
софистической окраске целого ряда еврипидовских сцен. Трудно сказать даже, чье тут было
влияние: самих ли софистов или публики, которая хотела слушать со сцены ту
же изящную мудрость, которую она слушала на трибуне, в суде, на рынке, на
пирах» (С. XXII).
Протагор — см. в статье «Афины V века»; ср. также комментарии Анненского
к «Воспоминаниям о Сократе» Ксенофонта: «Протагор (480-411) учил, что
нельзя познать вещь в ее существе, а только в ее изменяющихся отношениях к
другим вещам. Когда вещь действует на наши чувства, то движение,
исходящее из предмета, вызывает ответное движение в чувствующем органе (глазе, ухе),
и там является ощущение, ав самой вещи возникает при этом
соответствующее качество» (Анн. С. 16).
...Гесиод или Симонид, или Геродик, или Пифоклид... Гесиод (ок. 700 г. до
н. э.) — ср. в комментарии Анненского к «Воспоминаниям о Сократе»
Ксенофонта: «Первые попытки разобраться в мифах, приложить их к объяснению того, как
произошел мир, надо искать тоже у поэта, хотя и не такого яркого, как Гомер: это
беотиец Гесиод (VIII века до Р. X.). В виде поэмы ("Теогония". — В. Г.) он
оставил нам "родословную богов" — целую мифическую космогонию. Все
произошло из Хаоса — безбрежной мировой пропасти: из Хаоса вышла широкогрудая
Земля и Эрос — сила любви, равно властная над богами и людьми; из Хаоса
рождается Мрак и черная Ночь, от их союза происходит светлый эфир. Земля родит
звездное небо. Океан, поток, обтекающий всю землю (ее считают площадью),
родит реки» (Анн. С. 6-7). Симонид (556-468 гг. до н. э.) — греческий
лирический поэт с о. Кеос; Геродик — учитель Гиппократа, основатель спортивной
медицины; Пифоклид — из Лампсаки, философ, учитель Эпикура.
Алкивиад — афинский политик и полководец (о нем см. в комментариях к
«Афинам V века»).
Стр. 29
...софистикой Талфибиев, Одиссеев, Менелаев и Ясонов... Талфибий —
вестник в драмах Еврипида «Троянки» и «Гекуба»; Одиссей — герой трагедии
«Гекуба»; Менелай — герой трагедий «Андромаха», «Елена», «Орест», «Ифи-
гения в Авлиде», «Троянки»; Ясон— герой «Медеи».
413

ПРИЛОЖЕНИЯ
Демокрит — ср. комментарии Анненского к «Воспоминаниям о Сократе»
Ксенофонта: «В половине V столетия греческая философия, побывав на
востоке и на западе, является и на севере, на фракийском берегу, в колонии Абде-
рах. Там жил в это время один из величайших греческих мыслителей —
Демокрит. История обидела Демокрита, сохранив об нем анекдоты, где он
представляется чуть ли не в карикатурном виде какого-то "смеющегося
философа". На самом деле это был ученейший и деятельнейший философ своего
времени и весьма плодовитый писатель. До нас дошел перечень его
сочинений, где мы находим до 60 названий книг, написанных им по арифметике,
геометрии, астрономии, музыке, географии, геологии, зоологии, ботанике,
медицине, грамматике, истории, физике и космологии. Философская теория
Демокрита самостоятельна, но в своей основе она есть высший синтез (т. е.
соединение логических частных в одно логическое целое) из
предшествующих философских учений. Весь мир представлялся Демокриту состоящим из
атомов (то, что нельзя разрезать, неделимое). В основе мира лежит, таким
образом, вещество, как у милетцев, но оно не обладает свойством
какого-нибудь основного вещества, как вода и воздух; по своей безразличности атомы
ближе к чистому бытию элеатов, но мир не представляется Демокриту чем-то
неподвижным и сплошным, каким он представлялся элеатам. Атомы
существуют в пустом пространстве (ср. Хаос Гесиода); движение, сжимание и
расширение тел, их рост объясняются именно междуатомным пространством,
пористостью тел. Атомы, не отличаясь друг от друга по качеству, различаются лишь
по форме (A—N), по положению (Ν—Z) и порядку следования (AN—ΝΑ);
таким образом, принцип качественный отчасти замещен количественным.
Демокрит учил, что, кроме атомов и пустоты, нет ничего, и если мы видим краски,
различаем вкусом горькое и сладкое, то эти качественные различия призрачны,
т. е. существуют для наших чувств. <...> Ни один из греческих философов до
Аристотеля не подходил так близко к нашей физической науке, как Демокрит»
(Анн. С. 12-13).
Он был знаком и с физикой Ионийских философов... — ср. комментарии
Анненского к «Воспоминаниям о Сократе» Ксенофонта: «Первые чисто
философские попытки явились на Малоазийском побережье и островах
Эгейского моря у ионийских философов в VI веке до Р. X. <...> Ионийцы были не
только самое восприимчивое и самое даровитое племя древнего мира, но и
самое прогрессивное по натуре. Это было племя путешественников, пионеров,
беспокойных исследователей. Одиссей — вот бессмертный прототип ионийцев. <...>
история сберегла нам имена трех первых ионийских философов, хотя и не
сохранила их сочинений: философов звали — Фалет, Анаксимандр и
Анаксимен, и все они были родом из Милета. <...> Милетские философы
VI века искали в материи основы всего сущего: они старались определить
то основное вещество, которое, бесконечно видоизменяясь, проявилось во всех
предметах видимого мира. Фалет учил, что это вещество есть вода:
действительно, не есть ли вода среднее между льдом и паром, не водой ли держится
жизнь, не влага ли, впитываясь растениями, идет на образование их соков и
тканей? Но мы знаем, с другой стороны, что сама вода есть сложное тело, в состав
которого входит вдвое больше водрода, чем кислорода, и знаем, что химия на-
414

КОММЕНТАРИИ
считывает теперь до 70 разнородных простых тел. Это не мешает нам
удивляться первой попытке научно-философского объяснения мира, тем более, что
такая попытка не была плодом прихотливой и праздной фантазии, а
результатом размышлений. В попытке Фалета есть и две безусловно важные
положительные черты: 1)все непременно от чего-нибудь
произошло и 2) материя бесконечно видоизменяется, но не
уничтожается. Другие милетские философы, исходя, вероятно, из тех же
положений, что и Фалет, принимали за основное вещество воздух ( Анаксимен)
или совсем отказывались от попытки определить его, называя просто
безграничным (Анаксимандр)» (Анн. С. 7-8).
Гиппократ (ок. 460-370 г. до н. э.) — греческий врач. В трудах Гиппократа
религиозные представления о процессах, связанных со здоровьем человека,
получили рациональное объяснение и, таким образом, являлись как бы
продолжением натурфилософии ионийской школы философов.
...сицилийского комика Епихарма и Стесихора... Ε π и χ а ρ м (ок. 550-460 г.
до н. э.) — греческий поэт из Сиракуз в Сицилии; комедии его основаны на
традиции старых дорийских народных фарсов и часто пародируют богов и героев
(например, Геракл мог быть представлен пьяницей и волокитой). Стесихор —
лирический поэт, живший где-то ок. 629-553 г. до н. э. в Гимере (Сицилия);
писал большие повествовательные поэмы на материале мифов и эпоса, от которых
сохранились незначительные фрагменты.
...собирателей исторических легенд, как Ферекида и Гелланика... Φ е ρ е к и д
из Сироса (сер. VI в. до н. э.) — автор космологических поэм, в соответствии
с которыми устройство мира прямо отражает божественный уклад. Гелланик
из Митилены (V в. до н. э.) — писатель, занимавшийся упорядочением свода
мифологических сказаний.
Стр.30
«Дочери Пелия» — не дошедшая до нас трагедия Еврипида. Π е л и й — сын
Посейдона, царь фессалийского Иолка, опасаясь претензий на престол Ясона,
послал его добывать золотое руно в Колхиду. Когда же Ясон возвратился с
золотым руном, он отказался уступить ему царство. Жена Ясона, колдунья Медея,
убедила дочерей Пелия зарезать и сварить отца в котле, обещая, что он
воскреснет после этого омоложенным.
Стр. 31
«Телеф» — не дошедшая до нас трагедия Еврипида. Τ е л е φ — сын Геракла,
участник Троянской войны, был ранен Ахиллом и получил предсказание,
согласно которому исцелить его незаживающую рану может только тот, кто ранил
его. И вот под видом нищего Телеф отправился в Аргос, чтобы упросить Ахилла
исцелить его рану. Деталь с «лохмотьями», которую приводит Анненский,
относится именно к этому эпизоду.
...в Трахине или в Аргосе Софокла... Трахина — место действия драмы
Софокла «Трахинянки» — старинный город, лежащий на склоне горы Эта,
недалеко от Фермопил. Аргос — место действия трагедии Софокла «Электра» (см.
об Аргосе ниже).
415

ПРИЛОЖЕНИЯ
Стр.32
Мисогин — женоненавистник. Ср. отрывок из реферата Анненского «Ев-
рипид — трагик...»: «Аристофан-комик, издеваясь над Еврипидом, называет
его между прочим мисогином, и эта кличка, соединенная с
соответствующей характеристикой, надолго упрочилась за ним, благодаря затейливым
басням о его женонелюбии, сохраненным у Филохора, Плутарха, Авла Гел-
лия и Свиды. Филохор, его древнейший биограф, рассказывает, что у Еври-
пида было две жены и что семейные нелады вызвали в нем особенно
неприязненное отношение к женщинам. Отношение это высказалось местами в
лирических частях хоров, а по преданиям еще в его первом "Ипполите",
который до нас не дошел. Афинские женщины, говорит легенда, дважды
собирались убить Еврипида. Тогда он дал клятву никогда не говорить про них
дурно, и после, в своей "Меланиппе окованной" (мы знаем только отрывки этой
драмы) сказал: "Напрасно раздаются порицания мужчин против женщин. //
Это стрела, пущенная на воздух: женщины лучше мужчин, я утверждаю это"»
(Л. 27об.-28).
Стр. 33
Агафон (ок. 447-405 г. до н. э.) — греческий трагик; как и Еврипид, жил при
дворе Архелая в Эгах, где и умер. Был сторонником новшеств в трагедиях и имел
влияние на Еврипида. Платон изобразил его в своем «Пире». Ср. о нем в статье
«Еврипид — поэт и мыслитель»: «<...> в Эгах же проживал и один из немногих
друзей Еврипида, Агафон, изнеженный красавец и прославленный трагик,
полусицилиец, полуафинянин. Он, говорят, не мог работать иначе, как среди
благоуханий, и избирал для своих драм самые необычные сюжеты (напр. "Цветок"),
а в музыке любил звукоизвивы, которые Аристофан называл "дорожками в
муравейнике"» (С. XXX-XXXI).
Критий (460-403 гг. до н. э.) — афинский политический деятель,
представитель олигархии, возглавил правление Тридцати тиранов.
Мартовские Дионисии — аттический праздник в честь бога Диониса
отмечался в Афинах в Элафоболионе, т. е. марте, в течение пяти дней и был связан со
встречей весны как обновления жизни. Празднования включали в себя
торжественные шествия, перенесение кумира бога в его храм, хоровые песни в честь
бога, пиры и трехдневные театральные представления (см. в «Афинах V века»
о городских Дионисиях).
Стр.34
Лион — город в Македонии, у подошвы горы Олимп.
Магнесия — древний ионический город в южной части Малой Азии.
Стр.35
..Архелай <...> уже пять лет как был единодержавным... — ср. в статье
«Еврипид — поэт и мыслитель»: «Архелай был побочный сын Пердикки: под шум
Декилийской войны, умертвив всех своих родственников и завладев
македонским престолом, он теперь мирно насаждал культуру: проводил дороги,
застраивал город, заводил игры, театры и ласкал греков» (С. XXX).
416

КОММЕНТАРИИ
Зевксис (или Зевксид) — греческий живописец; ср. у Анненского: «Зевксис
из Гераклеи (принадлежит концу V и началу IV в.), знаменитый представитель
изнеженной ионической школы (ученик Аполлодора. — В. Г.), прославился
изображением женского тела, особенно своей "Прекрасной Еленой" и "Пенелопой",
идеалом целомудренной скромности» (Анн. С. НО).
...в той самой «блаженной Пиерии»... Анненский цитирует здесь слова хора из
«Вакханок» (ст. 565): «О блаженная Пиерия» (μάκαρ ω Πιερία).
...Гиппократ — в медицине, Фукидид — в истории, Тимофей — в музыке...
Гиппократ — греческий врач (ок. 460-370 г. до н. э.); Фукидид — афинский
историк (460-396 гг. до н. э.); Тимофей — поэт и композитор из Милета
(450 г. — умер в Афинах в 360 г. до н. э.). О Тимофее ср. у Анненского в статье
«Еврипид — поэт и мыслитель»: «Предание украшает двор Архелая еще Тимоте-
ем. Это был автор дифирамбов, обновитель музыки, возбуждавший, подобно
Еврипиду, ненависть комиков. Он был значительно моложе Еврипида, и
деятельность его в V веке падает только на его последнюю четверть, но влияние его
оперной музыки на Еврипида было несомненно» (С. XXX).
Стр.36
...О пьесе «Лрхелай», где Еврипид причудливо мифологизировал имя тирана... —
ср. в статье «Еврипид — поэт и мыслитель»: «Драма "Архелай" и восхваление
основателя династии из уст человека, написавшего "Умоляющих", не должно нас
удивлять: Еврипид черными красками рисовал в своих пьесах грубых тиранов,
вроде Эврисфея, Менелая, Этеокла, но он же дал идеальные царственные образы
Эрехтея и Тесея, и симпатичного Демофона» (С. XXXI).
Стр.37
...С другой стороны, Орфей был разорван Бистонидами, Пенфей — вакханками
и Актеон — собаками Артемиды... Орфей — мифический певец из Фракии был
разорван вакханками за то, что, ненавидя женщин, почитал Аполлона больше
Диониса; по другой версии это были фракиянки, женщины из фракийского
племени бистонов. Пенфей — фиванский царь, наказанный Дионисом за то, что
он не признавал его власти: Дионис поразил безумием фиванских женщин,
среди которых была и мать Пенфея, Агава, разорвавшая своего сына, приняв его за
дикого зверя. Сюжет этот лег в основу «Вакханок» Еврипида. Актеон — был
превращен Артемидой в оленя за то, что подсмотрел ее купающейся, после чего
стал добычей собственных собак.
Амфиполь — город во Фракии, основанный в 437 г. до н. э. как афинская
колония. В 424 г., несмотря на сопротивление афинского стратега Фукидида, был
покорен спартанским полководцем Брасидой.
Ликург — легендарный основатель спартанского законодательства, социальных
и военных институтов Спарты.
...кенотаф с традиционными пентаметрами, Тимофея или Фукидида...
Кенотаф (буквально: пустая могила) — надгробие, ставившееся умершему,
останки которого были захоронены в другом месте; пентаметр — стихотворное
двустишие, известное как «элегический дистих» и представляющее собой
сочетание стяженного (за счет безударных гласных) и полного гекзаметра.
14 Зак 4004
417

ПРИЛОЖЕНИЯ
Проагон — а г о н — соревнование на фестивалях, в том числе трех
трагических поэтов, представлявших свои драмы; проагон — генеральная репетиция.
Стр.38
Псалтырь, дельт и стиль Еврипида были куплены у его наследников
сицилийским тираном Дионисием старшим за один талант... Псалтырь —
музыкальный инструмент; дельт — дощечка в форме греческой буквы дельта, с
нанесенным на нее воском для записывания текста; стиль — бронзовая палочка с
заостренным концом, с помощью которого буквы наносились на дельт; талант—
самая крупная в Греции единица массы (равнялся 26,2 кг) и денежно-счетная ед.;
1 талант = 60 мин = 6000 драхм; «талант серебра около 1456 рублей»
(комментарий Анненского в книге 1909 г.). Ср. у Анненского в статье «Еврипид — поэт и
мыслитель»: «Но в Афинах Еврипид оставлял едва ли много друзей — даже
легенда называет нам сицилийского грека, Старшего Дионисия, его первым
горячим поклонником: этот царь приобрел лиру поэта и его таблички, чтобы
посвятить их божеству в святилище муз» (С. XXXII).
АФИНЫ V ВЕКА
Статья «Афины V века» печатается по черновому автографу рукописи в 453
листа, находящейся в РГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 99). Беловой вариант неизвестен.
Внутри текста рукописи несколько раз меняется способ обозначения пагинации и
сносок: иногда простые звездочки, иногда арабские цифры, что заставляет
предполагать соединение в одном тексте отдельных законченных кусков. Деление на главки
то присутствует, то не соблюдается, поэтому мы дали и свое разделение на главки
(отмечено в ломаных скобках), руководствуясь как различной пагинацией в том
или ином фрагменте, так и тематическим принципом. Есть пропуски. По
описанию рукописи в РГАЛИ в ней не хватает 67 лл.; каким образом установлена эта
цифра — неизвестно: пропускам в старой пагинации и в сносках она не
соответствует. Особенно значительным представляется пропуск в самом начале текста,
когда отсутствует связь между биографическим повествованием о Еврипиде,
открывающим статью, и продолжающем его историческом повествовании об
Афинах. Тем не менее это связный и цельный текст. Часть его, в начале, отмечена
позднейшими карандашными леммами, т. е. отметками автора на полях,
представляющими собой тематические заглавия фрагментов повествования, какие обычно
бывают у Анненского в книжном варианте публикации (ср. его вступительную
статью к «Воспоминаниям о Сократе» Ксенофонта или его статьи в книге: Вакханки.
Трагедия Еврипида. СПб., 1894). Эти карандашные заглавия, вероятно, следы того,
что Анненский готовил рукопись к отдельному, не в составе «Театра Еврипида»,
изданию (см. объявление в журнале Гермес. 1907. Т. 1. № 1. С. 21: «Из книги
"Еврипид и его время", готовящейся к печати»). Последняя часть статьи, самим Ан-
ненским помеченная как X глава, с заглавием и даже кратким содержанием, была
напечатана (Афинский национализм и зарождение идеи мирового гражданства //
Гермес. 1907. Т. 1. № 1. С. 21-25; № 2. С. 50-52). Разночтения между редакцией
автографа и журнальной даны в сносках к тексту статьи.
418

КОММЕНТАРИИ
«Эллада, или Греция, как ее называли римляне, вместе с островами
составляет площадь меньше Португалии; но эта маленькая страна так изрезана морем,
что ее береговая линия длиннее испанской. Вот первое, что бросается в глаза при
взгляде на карту Древнего мира, если не отметить ранее центрального
положения Эллады в античном мире. Продолжая изучение карты, мы видим, что самые
удобные, глубокие бухты Эллады обращены на восток, к азиатскому берегу, т. е.
туда, где возникли и сложились ранее высокие культуры: ассирийская,
лидийская, мидо-персидская. Острова Кикладские, начинаясь у европейского берега,
примыкают к азиатским Спорадам, и по ним, как по ступеням, можно незаметно
перейти из Европы в Азию. Море соединяет Элладу с Италией, Азией, Африкой,
и грекам не надо было Колумбов, чтобы сообщаться с другими континентами:
с высот на Керкире видны берега Италии; с мыса Малеи можно рассмотреть горы
на Крите, а с Крита открывается азиатское побережье. В четыре дня пути
греческие корабли, выйдя из критских гаваней, достигали Египта.
Такое исключительное положение Эллады в центре Древнего мира, среди
богатых и культурных стран — Фригии, Лидии, Финикии и Египта, — дало
возможность богато одаренным эллинам рано выработаться в искусных
мореходов. Малоплодородная в общем Эллада, состоящая на 9/10 из гор, рано
(с XII века до Р. X.) разбросала своих колонистов по всему миру; к VII веку
греческие города покрывают, кроме островов, берега морей Эгейского и Черного,
южную Италию, Сицилию и даже африканское побережье. Из морских
разбойников греки мало-помалу становятся купцами-промышленниками. В IX и
VIII веках они оспаривают у финикян торговлю на Средиземном море, а в VII
веке в их руках сосредоточивается всемирная торговля, и греческие купцы заводят
факторию на берегах Нила.
Влияние варварского востока и юга, т. е. культур ассиро-халдейской,
финикийской и египетской, проявилось на греках с самой древней эпохи их истории.
Уже в так называемый микенский период (от половины XV до половины
XIII века), известный по раскопкам, оно несомненно. В период гомеровский (IX
и VIII века) оно обнаруживается еще ярче, может быть, потому, что этот период
известен нам и по произведениям Гомера и по раскопкам: форма построек,
металлические украшения стен, полы, карнизы, мебель, кубки, одежды,
благовония, прически, бронзовые и золотые браслеты, кольца, аграфы — все носит
печать семитическую. Форма кораблей и колесниц напоминает Финикию и Египет;
менее, пожалуй, сказалось чужеземное влияние на оружии.
Пойдем далее: алфавит у греков был семитический: он заимствован от семи-
тов-финикян, которые, в свою очередь, упростили египетские письмена,
заимствованные в так называемый гиератический период египетской культуры;
папирус привозили с берегов Нила; монету, которая заменила старые котлы и
треножники, греки заимствовали в VIII веке у лидийцев. То же в религии: в культ
Диониса вошло много элементов северных (фракийских) и восточных (лидо-
фригийских); Афродита — это финикийская Астарта (Ашторет — Афторет —
Афротет — Афродита). То же в преданиях политических, которые выводят
мифического основателя Фив Кадма из Финикии и из Египта присылают в Аргос
Даная. То же в области научной. Финикянам в их торговле пришлось
вырабатывать арифметику, а египтянам при постройке пирамид понадобилась геометрия,
419

ПРИЛОЖЕНИЯ
и, конечно, не греки учили египтян началам этой науки1). Известно, между
прочим, что греческий ученый в начале VI века точно предсказал солнечное
затмение (28 мая 585 г.), причем пользовался халдейским саросом (таблицей), и что от
египтян греки заимствовали представление о концентрическом движении
небесных светил в мировой сфере.
Влияние востока сказалось и в том, что знаменитейшие греческие ученые и
законодатели путешествовали по востоку или пользовались в своих трудах
плодами путешествий и походов; так делали Ликург и Солон, Пифагор, Демокрит,
Геродот, Платон, Ксенофонт, Аристотель» (Анн. С. 3-5).
Из реферата Анненского «Еврипид — трагик и мыслитель»: «Афиняне в
эпоху Эврипида были, конечно, не эсхиловы афиняне. В Афинах перестало биться
сердце Эллады. Но с другой стороны, Афины стали блестящим,
исключительным, хоть и краткожизненным культурным цветком, который диковинно
распустился на жирной почве союзнического золота. Фемистокл сменился Алкивиа-
дом. Грубая хитрость заместилась изящным софизмом, подвиг — авантюрой,
смелость — дерзостью и цинизмом. Аристид умер, Кимон жил в изгнании, и
царил Перикл, этот еще не разгаданный не то философ, не то доктринер в
политике. Исчезла вера в свои силы и в богов, без которой не сломили бы ни Дария, ни
Ксеркса; на место веры и одушевления явилась рефлексия и скептицизм — эти
благодетели человечества, сокрушившие политическую силу Афин. Театр
вульгаризировался: политический вопрос, насмешка и софизм, душа слабого
человека в устах бога и героя, вот что стало звучать из-под старых эсхиловых масок
в театре, который еще вчера был храмом и где перед верховным алтарем было
место только мифу или трагедии, "полной Арея". Капризная толпа управляла
сценой. Богослова поэзии, старого Эсхила, чуть не побили каменьями, а Аристофан
смело мог под комической маской вывести афинский народ в виде глупого и
дряхлого старика, которого ведут хитрые рабы. Афиняне времен Еврипида
отличались крайней самонадеянностью и склонностью к дерзким предприятиям.
Перикл сорок лет поддерживал блеск страны в ущерб ее будущему. Но в Афинах
того времени, разобщенных с остальной Грецией, собирающих союзные города,
возникали в то время иные, высшие связи, связи с миром, человечеством.
Перикл нищил союзников и в то же время обогащал мир будущего; он возбудил
вокруг себя небывалую в мире духовную работу — научную, художественную»
(Л. 10об.-11об.).
Стр. 41
Саламин — остров между восточным побережьем Аттики и Мегарами,
недалеко от Афин. В силу такого своего расположения долгое время был предметом
раздора между Афинами и Мегарой. Потерпев поражение в битве за Саламин,
афиняне были настолько этим удручены, что под страхом смертной казни
запретили у себя всякое упоминание о возможной войне с Мегарами за остров.
1 Можно предположить, что от египтян греки заимствовали следующие
геометрические положения: о делении круга пополам его диаметром, о равенстве
треугольников по двум углам и стороне и о свойстве равнобедренного треугольника.
420

КОММЕНТАРИИ
Тогда Солон, будущий афинский законодатель, прикинувшись безумным,
обратился на городской площади к жителям со стихами, в которых говорилось о
том, что лучше было бы не родиться в Афинах, чем слышать укор, что он сдал
врагам Саламин; афиняне в нем призывались смыть позор родины победой.
Немедля бросились афиняне в бой, и на этот раз Саламин был ими завоеван
(ок. 600 г. до н. э.). Остров служил им убежищем во время Персидских войн.
В 480 г. до н. э. в Саламинском проливе произошла знаменитая морская битва
между персами и греками, в которой персидский флот царя Ксеркса,
состоящий из тяжелых и малоподвижных кораблей был полностью уничтожен
легкими греческими триерами, которые образовали круг, обитыми железом носами
вперед, и отсюда расходились стрелами, пытаясь протаранить персидские
судна прямо с середины бортов. Командовал греческим союзным флотом
спартанец Еврибиад, так как союзники отказались подчиняться афинянину; Φе-
м и с τ о к л осуществлял стратегическое руководство. О Еврибиаде у Геродота
(VIII, 42): «Во главе <...> флота оставался, как и при Артемисии, тот же
Еврибиад, сын Евриклида, спартанец, притом человек не царского рода». Фемистокл —
сын Неокла и Абротоны, афинский политик и стратег, сделавший Афины
великой морской державой. О нем см. ниже. Ксеркс — сын царя Дария и Атоссы,
персидский царь (правил в 486-465 гг. до н. э.). После поражения при Марафоне
(490 г. до н. э.) Дарий решил наказать Афины, однако умер, готовясь к походу,
который осуществил уже его сын Ксеркс.
Гимера — дорийская колония на северном побережьи Сицилии; здесь Г е л о н
одержал победу над карфагенянами в 480 г. до н. э. Об этом у Геродота (VII, 166):
«Кроме того, в Сикелии (Сицилии. — В. Г.) рассказывают еще вот что: Гелон и
Ферон победили в Сикелии карфагенского царя Амилку (т. е. Гамелькара. — В. Г.)
в тот же самый день, когда эллины разбили персов при Саламине».
Гелон (485-478 гг. до н. э.) — тиран в Сиракузах; Ферон — с 488 г. до н. э. тиран
в Акраганте (или Агригенте), городе на южном берегу Сицилии, при дворе
которого жили Пиндар и Симонид.
...после 480 г. эта дорийская держава утрачивает... всякое значение <...>.
В утерянном фрагменте речь шла, скорее всего, об Эгине — дорийском
государстве на острове с одноименным городом, расположенном в Сароническом заливе
перед Аттикой. Геродот говорит о каких-то «старинных распрях» между Эгиной
и Афинами, а затем о вспыхнувшей в 506 г. до н. э. войне, причем войне «без
объявления», т. е. неожиданном, неспровоцированном нападении Эгины. С тех пор два
эти государства находились (по-видимому, с перерывами) в состоянии войны до
самого 481 г. Только в виду наступающих персов афинян и эгинцев замирили,
ибо грекам спешно пришлось сколачивать оборонительный союз против
Ксеркса. У эгинцев в этой войне было безусловное преимущество на море (это было
еще до того, как Фемистокл превратил Афины в великую морскую державу), и
афинянам пришлось пережить ряд поражений. Одно из них — захват эгинцами
«священного судна» афинян (488 г.), на борту которого находились важные
афинские граждане, отправленные в качестве представителей Афин на священное
празднество в один из близлежащих храмов. В последующей за этим атаке
афинян на море, они были разгромлены эгинским флотом. Это, по-видимому, и
имеет в виду Анненский, когда говорит об «унизительной войне» с Эгиною. У Геро-
421

ПРИЛОЖЕНИЯ
дота есть рассказ о том, что, когда афиняне хотели отомстить эгинцам за их
вторжение в Аттику, они получили из Дельф оракул, предписывающий им
воздержаться от всяких военных действий сроком на 31 год и только по истечении этого
времени, освятив участок земли в честь Иакха, вступить в сражение с эгинцами:
тогда они одержат победу. Афиняне ослушались предсказания и решили сделать
все сразу же, не дожидаясь срока, и потерпели поражение. Только в 458 г.,
будучи уже могущественной морской державой, афиняне одержали крупную победу
над эгинцами на море, уничтожив весь их флот, оккупировали остров и осадили
город Эгину. Осада длилась два года. В 456 г. город сдался, согласившись
платить Афинам дань. Большая часть жителей-эгинцев была выселена и остров был
заселен афинскими клерухами (поселенцами).
Стр.42
Илоты — местные жители соседних со Спартой Лаконии (область в
юго-восточной части Пелопоннесса) и Мессении (область в юго-западной части Пело-
поннесса), покоренные спартанцами и ставшие государственными рабами,
которые прикреплялись к земельным наделам и должны были платить за аренду.
...не являлся и какой-нибудь заезжий семит вроде Кадма... К а д м,
мифический основатель беотийского города Фивы, был сыном финикийского царя Аге-
нора. У Геродота (V, 58): «А финикяне эти, прибывшие в Элладу с Кадмом <...>
поселились в этой земле и принесли эллинам много наук и искусств и, между
прочим, письменность, ранее, как я думаю, неизвестную эллинам».
Стр.43
Пелопоннесская война — ряд войн между Афинами и Спартой (431-404 гг. до
н. э.) за господство в Греции. После войны с персами в Греции сложилось два
военно-политических союза: Афинский морской союз и Пелопоннесский, во
главе со Спартой. Одна из основных причин войны — торговая конкуренция между
Афинами и Коринфом. В войну были втянуты все греческие государства. На море
преимущество было за Афинами, но на суше перевес был на стороне спартанцев,
которые много раз вторгались в Аттику и опустошали ее. В 421 г. был подписан
Никиев мир на условиях довоенного status quo, но когда в 416 г. афиняне
захватили дружественный Спарте остров Мелос, а Алкивиад отправил на
Сицилию флот, осадив Сиракузы (о сицилийской экспедиции см. ниже), спартанцы
пришли на помощь осажденным, и военные действия возобновились. Война
продолжалась с переменным успехом, но затем спартанцы строят свой флот, равный
по численности афинскому. В 405 г. афиняне были разбиты при Эгос-Потамах
(поселение и река того же названия на побережье Херсонеса Фракийского у
Геллеспонта) и вынуждены были признать свое полное поражение. Условия мира
были жестокими: афиняне должны были распустить морской союз, сократить
число кораблей до 12, срыть «длинные стены» (см. ниже); они утратили все
иноземные владения, а сами должны были вступить в Пелопоннесский союз (см.
Фукидид. История Пелопонесских войн).
Демагог (греч.: вождь народа) — политик, действовавший в интересах народа.
Кимон вовсе не был гениальнее или отважнее своего отца... К и м о н (ок. 510-
450 г. до н. э.) — афинский государственный деятель и стратег (о нем см. в статье
422

КОММЕНТАРИИ
Анненского и ниже в комментариях); отцом Кимона был Мильтиад (см. ниже),
матерью — дочь фракийского царя Олора.
Писистратиды — потомки афинского тирана Писистрата (правил с 561-560 г.
до н. э.), который происходил из аристократического рода, но встал на сторону
неимущих. Под предлогом защиты от недовольных им аристократов, выпросил
себе право иметь при себе телохранителей с дубинами, сначала 50 человек, а
потом 300. Им он раздал оружие и захватил Акрополь, став тираном в Афинах.
Писистрат изгонялся из Афин, но сумел возвратить себе власть, которую с 527 г.
передал по наследству своим сыновьям, Гиппию и Гиппарху. Гиппий был изгнан
Алкмеонидами с помощью спартанцев в 510 г.
Филаиды — аристократический аттический род, к которому принадлежали
Мильтиад и Кимон.
Мильтиад (550-489 гг. до н. э.) — из рода Филаидов, отец Кимона. Был
вассалом персидского царя Дария I; позднее, в Афинах, влиятельным политиком.
Избранный в 490 г. стратегом, был победителем в Марафонской битве; в 489 г. был
инициатором неудавшейся морской экспедиции против о. Парос, где был ранен
и вскоре скончался от ран в Афинах.
Алкмеониды — один из знатных афинских родов, возводивших свое
происхождение к Алкмеону, правнуку Нестора (о представителях этого рода см. ниже).
Клисфен — сын Мегакла и внук сикионского тирана Клисфена, афинский
государственный деятель; принадлежал к роду Алкмеонидов, враждебного Пи-
систратидам; возглавил партию демоса. Важнейшая из реформ Клисфена (509-
507 гг. до н. э.) — разделение Аттики по территориальному, а не родовому,
клановому принципу на 10 фил, что ослабило старый родовой принцип, так как в
новой филе население было смешанным, населяющим одну территорию, и
родственники, жившие в разных местах, попадали в разные филы. Каждая фила
теперь посылала 50 своих представителей в Совет 500 (буле), и состав его
менялся ежегодно. Важные дела государства теперь решались на этих Народных
собраниях. Выборные лица должны были представлять отчет в своих
действиях всему народу. Клисфен ввел так называемое «народоправство» —
демократию в Афинах. Клисфен также уравнял в правах коренных жителей и
пришельцев. Каждый гражданин Афин теперь присоединял к своему имени не родовое
имя отца, как было раньше, а название своего дема, что разрушало самый
принцип родовой организации.
Алкмеониды когда-то сумели услужить богу в качестве добросовестных
подрядчиков при постройке храма... — ср. у Геродота (V, 62): «<...> они
(Алкмеониды. — В. Г.) получили от амфиктионов подряд на сооружение теперешнего
дельфийского храма (святилище Аполлона, где находился оракул Греции. — В. Г.),
которого тогда еще не существовало. Так как они были богатым и издревле
уважаемым родом, то и воздвигли храм, еще более великолепный, чем
предполагалось по замыслу. Хотя по договору они должны были строить храм из
известкового туфа, но соорудили фасад его из паросского мрамора».
Стр. 44
Аристид — афинский политический деятель (ум. ок. 468 г. до н. э.), защищал
интересы консервативной партии, сподвижник Клисфена в реформе законода-
423

ПРИЛОЖЕНИЯ
тельства. Он был одним из стратегов в Марафонской битве (490 г.), в 489-488 гг.
архонтом (9 ежегодно избиравшихся высших должностных лиц в Афинах).
Выступал против Фемистокла, боровшегося за усиление морских сил Афин, и за это
был изгнан на 10 лет, но потом амнистирован. В 478 г. стал командующим
греческим флотом и инициатором создания Афинского морского союза. Его
преемником был Кимон. Аристид пользовался репутацией неподкупного и
справедливого политика.
Эфиалът — афинский политический деятель, защитник интересов демоса.
В 462 г. до н. э. провел реформу государственной власти, лишив ареопаг
(высший суд в Афинах, имеющий право утверждать законы) почти всех его функций;
поручил защиту конституции Совету 500, народному собранию и общему суду
граждан. Если в тайном суде ареопага судьями были старейшины из родовитых
семей, в новые суды начали набирать граждан из всех сословий, возрастом за
30 лет, в числе от 200 до 500, по очереди занимавшимися судебными делами
(присяжные). Суд стал гласным и публичным. Судебное голосование происходило
тайно: каждый клал раковинку в чашу оправдания или обвинения; пересмотру
такие решения не подлежали. Эфиальт хотел продолжить демократические
реформы, но был убит в 461 г., а реформы его продолжил Перикл.
...а объединившие их десять фил... Φ и л а — первоначально объединяла
несколько фратрий (т. е. родовое братство, которое в Афинах состояло из 30 родов)
и образовывала культовое сообщество со своими жрецами, а в дни войны была
воинским подразделением. Клисфен образовал 10 фил уже по строго
территориальному, а не родовому принципу, и сделал филу административной единицей.
Каждая фила посылала в Совет Пятисот 50 членов, пританов. Π ρ и τ а н — член
особой коллегии пританов в Афинах, которые председательствовали по очереди
в Совете 500, афинском законодательном органе. Здание в Афинах, где заседали
пританы, называлось пританей; там за государственный счет кормили послов
и лиц, оказавших какие-либо услуги государству.
Элевсинцы — жители города Элевсина, расположенного в 20 км от Афин.
В Элевсине находился храм Деметры-Коры (Персефоны), у алтаря которого
начинается действие трагедии Еврипида «Умоляющие».
Декелийцы — жители Декелей, поселения в Аттике, у подножия Парнаса.
Афиднейцы — жители Афидны, одного из городов аттического двенадцати-
градья.
Фалерцы — жители Фалер, дема в Аттике.
Status in statu — государство в государстве.
...ихраздразнил еще владелец Пангейскихроссыпей... Π а н г е я — большая гора
в Македонии, на левом берегу Стримонского залива; в Пангейских
рудниках добывали золото и серебро. Рудниками владели фасосцы (жители
острова Фасос) до тех пор, пока Афины не завладели этим правом. Анненский имеет
в виду, скорее всего, тирана Писистрата, который, будучи изгнанным из Афин,
поселился вблизи Пангеи и создал себе огромное состояние, добывая серебро в
Пангейских рудниках, на которое он купил наемников и в 546 г. до н. э. выступил
против афинян, разбил их и вернулся в Афины.
...столь памятного им Критии... — т. е. одного из Тридцати тиранов,
свергнувших демократическое правление (о Критии см. ниже).
424

КОММЕНТАРИИ
Стр. 45
Исагора (или И с а г о р) — вождь афинских аристократов; в 510 г. до н. э., при
поддержке Спарты, заставил уйти в изгнание Клисфена. В 508-507 гг., будучи
архонтом, пытался передать власть олигархическому Совету 300 (см. ниже), но
под давлением демократов отправился в изгнание.
...афинские войска разорили Халкиду, и даже сильные беотийцы потерпели от
них на берегу Еврипа чувствительное поражение... Имеется в виду следующий
эпизод в борьбе между Исагором и Клисфеном: когда последний был возвращен
из изгнания, сторонники первого, собрав союзников, решили захватить Афины.
Но союз их распался, и афиняне, решив отомстить союзникам, среди которых
находилась и Халкидика, пошли на нее войной; на помощь халкидянам
выступили беотийцы, которых афиняне разбили, не дожидаясь, пока они объединятся,
а затем, в тот же день, напав на халкидян, одержали победу и над ними.
Фреарец Фемистокл — отец Фемистокла, Неокл, был из дема Фреары.
Фалеры (или Фалерон) — единственная афинская гавань до постройки
Пирея.
...через каких-нибудь два года после Марафона... — см. коммент. к стр. 43.
Триера — военное судно с тремя рядами весел: гребцов сажали как бы тремя
этажами, один над другим; гребли в такт, под звуки флейты; длина триеры
составляла 40-50 м, ширина — 5 м; команда из 200 человек: 170 гребцов, около 20
матросов и 10-12 воинов.
Лаврий — гора на юго-востоке Аттики, где в рудниках добывали серебро.
Стр. 46
...данники Ксеркса уже рьиш афонский канал... Афон— полуостров в
Эгейском море; когда Дарий двинулся на Грецию, персидские корабли под командой
полководца Мардония бурей разбило о гору Афон, и вот в 480 г. до н. э., по
приказу его сына, Ксеркса, готовящегося в новый поход на греков, в самом узком месте
п-ова был прорыт канал.
...застучали на Геллеспонте молотки царских мостоделов... Геллеспонт
(совр. Дарданеллы) — узкий пролив между Малой Азией и Херсонесом
Фракийским, соединяющий Мраморное море с Эгейским. Когда царя Ксеркса убеждали
в том, что ему надо покорить Афины, некий прорицатель Ономакрит возвестил
ему оракул, что какой-то перс перекинет мост через Геллеспонт, после чего Ксеркс
приказал строить мост. Из Геродота (VII, 35) известен рассказ о том, что после
того, как первая попытка построить мост оказалась неудачной из-за бури,
разрушившей его, Ксеркс приказал высечь Геллеспонт 300 раз.
Милиция — регулярная, но не постоянная армия в Греции, которую
государство содержало лишь во время войны; после войны милиция распускалась.
Битва у Артемисия — между союзным греческим флотом под
предводительством спартанца Еврибиада и персидским флотом Ксеркса произошла в 480 г. до
н. э., у мыса Артемисий, на северо-востоке Эвбеи; ни одна из сторон не могла
одержать победу.
...буря, налетевшая с Геллеспонта... Флот Ксеркса у берегов Магнесии
застигла страшная буря с северо-восточным ветром, который жители тех мест
называли «геллеспонтием».
425

ПРИЛОЖЕНИЯ
...Афины были уже взяты и сожжены... Когда Ксеркс напал на Аттику, Фе-
мистокл предложил предоставить город покровительству и защите богини
Афины, женщин, детей и стариков отправить в пелопоннесский город Трезен,
мужчинам остаться на острове Саламин, а сражение персам дать на море, у этого
острова. Таким образом город был покинут жителями, и персы, войдя в Афины,
сожгли их.
Адеймант (или Адимант) — коринфский военачальник, выступавший на
военном совете против предложения Фемистокла дать сражение у Саламина.
Стр.47
Мардоний — персидский военачальник и зять царя Дария I; погиб в битве при
Платеях в 479 г. до н. э.
..хитрость Фемистокла... Когда эллинский флот в виду приблизившихся сил
персов готов был уже отплыть от Саламина, не давая сражения, недовольный
Фемистокл пустился на хитрость. Он тайно послал к Ксерксу человека,
которому велено было сказать персидскому царю, что эллины хотят бежать, и царь не
должен этого допустить, но напасть на них. Персы тотчас окружили пролив,
чтобы никто не мог уйти. Эллины вынуждены были дать персам морское сражение и
выиграли его.
Стратег — первоначально вообще всякий военачальник; с конца VI в. в
Афинах стратегами называли членов выборной комиссии из 10 человек, которые
осуществляли верховное командование армией и флотом, сроком на один год. В V в.
стратеги часто правили Афинами (Перикл). Чтобы выдвинуться в стратеги, надо
было иметь земельную собственность. «Греки времен Сократа еще не знали
стратегии в современном смысле этого слова. Теперь стратегия
рассматривает планы войн, походов (например, наполеоновский план итальянского похода),
передвижения на большие расстояния. В изучаемое нами время греки знали
только тактику, которая имела дело с размещением частей войска, частными,
незначительными передвижениями, и вообще не с войной, а с сражением.
Если в разбираемом отрывке (из "Воспоминаний о Сократе" Ксенофонта. — В. Г.)
и встречается слово "стратегия", то не в нашем теперешнем смысле, а в значении
"подготовка для стратега". Военное искусство развивалось у греков с
незапамятных времен на практике. Древнейшими учителями и теоретиками военного
искусства были так называемые гопломахи; они появились сначала в
Аркадии, а потом обратились в странствующих преподавателей искусства сражаться.
Спарта не признавала гопломахов, а в Афинах в половине V века они уже
возбуждали насмешки. В отличие от учителей гимнастики, гопломахи учили
сражаться εν οπλοις, т. е. в панцыре, шлеме и поножах, и притом настоящим
оружием, они пытались, по-видимому, давать и общие тактические указания. Но в конце
V века появляются в Афинах мастера на все руки — софисты, — и вот двое из них,
два брата, Эвфидем и Дионисор из Хиоса, открывают курсы стратегии: софисты,
конечно, вырывают из рук гопломахов теорию военного искусства. Не надо
думать, однако, чтобы обучение у софистов гарантировало большой успех: в
"разговорах" Платона ("Лахет" и "Эвфидем") Сократ указывал на недостаточность
стратегической подготовки и софистов, а в том отрывке "Воспоминаний"
Ксенофонта, который приводится здесь, он ясно обнаруживает все недостатки их кур-
426

КОММЕНТАРИИ
сов: для стратега мало знать искусство размещения воинов в строю, перемены
фронта и т. п.: он должен иметь общее образование,^ е. прежде всего
изучить душу человеческую и искусство пользоваться людьми для выполнения
намеченных целей» (Анн. С. 90-91).
Гоплиты — тяжеловооруженные пехотинцы.
Пситталея — небольшой островок между Саламином и побережьем Аттики.
Стр. 48
Керкирейцы — жители Керкиры, острова у берегов Эпира.
Стр. 49
...искусным возведением афинских стен среди самых невозможных условий...
После поражения персов и ухода их из Аттики, афинское население
возвратилось в сожженный город, где, по словам Фукидида (I, 89), «от окружной стены
сохранились лишь незначительные остатки»; когда же население принялось за
их восстановление, Спарта прислала в Афины своих послов, пытаясь этому
воспрепятствовать и предпочитая видеть город неукрепленным, ибо опасалась
нового морского могущества Афин. По совету Фемистокла, афиняне отослали этих
послов домой, сказав, что «сами отправят к ним посольство по этому делу». Фе-
мистокл предложил, чтобы в Спарту отправили из послов только его, а
остальных задержали до тех пор, пока «воздвигаемая стена не достигнет высоты,
достаточной для обороны». На постройку стен был мобилизован весь город — мужчины,
женщины и дети. Фемистокл же, приехав в Спарту, всячески оттягивал
посещение властей, отговариваясь тем, что ожидает прибытия других послов. Когда же
стены были уже достаточно высокими, Фемистокл заявил спартанцам, что стены
готовы и Афины достаточно укреплены, чтобы защищать своих жителей.
...его начинают травить по всей Элладе... Фемистокл ок. 470 г. до н. э. бежал
из Афин в Аргос, боясь обвинений в предательстве; затем бежал и из Аргоса на
Керкиру; с помощью молосского царя Адмета переправился через горы в
прибрежную Македонию, морем достиг Эфеса, который находился в то время в руках
персов, и едва избежал пленения афинским флотом. Из Эфеса он написал
Артаксерксу, предлагая свои услуги и уговаривая персов вторгнуться в Грецию. Персидский
двор осыпал его наградами и почестями; он получил в подарок три города: Миус,
Лампсаку и Магнезию. В этом последнем он и умер где-то ок. 450 г. до н. э.
...горький опыт Кимонова унижения... — имеется в виду обвинение,
выдвинутое против Кимона в 463 г. до н. э., в том, что он якобы брал взятки у
македонского тирана Александра.
...дерзость политики Эфиальта... — имеется в виду борьба с ареопагом (см.
выше).
...чтобы Пирей выдубил Клеона... К л е о н — афинский политик, демагог, сын
кожевника (отсюда и игра слов у Анненского: «выдубил Клеона»), известный
своими нападками на Перикла (431 и 430 г. до н. э.), после которого он считался
«вождем народа». Ему принадлежит требование казнить всех мужчин на Мити-
лене после подавления восстания против Афин (см. ниже). Он был победителем
спартанцев при Сфактерии и в 422 г. до н. э. получил должность стратега; был
побежден спартанцем Брасидой у Амфиполя (см. ниже) и убит. Аристофан вы-
427

ПРИЛОЖЕНИЯ
смеял его в своих «Всадниках»; один из противников Клеона, Демосфен, говорит
о нем следующее: «Хозяин с ним один у нас, // Бобов грызун, сварливый,
привередливый, // Народ афинский, старикашка глухонький. // На рынке прошлом
он себе раба купил, // Кожевника, рожденьем пафлагонца. Тот, // Пройдоха
страшный, негодяй отъявленный, // Нрав старика тотчас же раскусить сумел, //
Кожевник наш, и стал ему поддакивать, // Подкармливать словечками
лукавыми, // Подмасливать и льстить <...>» (пер. В. Ярхо).
Стр.50
Пникс — холм в Афинах, к западу от Акрополя, место народных собраний. «По
всей Элладе, кроме Фессалии и Спарты, слово αγορά имело оба эти значения
("рынок" и "место народных собраний"). В Афинах Агора лежала в долине к
западу от акрополя, между холмом Мусея, холмом Ареопага и тем, где, по
предположениям, надо искать Пникс, служивший в эпоху Сократа местом
многолюдных народных собраний. Агора была застроенным и оживленным местом; на ней
находились здание сената, присутственные места, храмы, статуи эпонимов,
лавки, шалаши торговцев, цырюльни, конторы менял; здесь сновала, особенно
около полудня (πληθώρη αγοράς), масса народа, собирались новости, устраивались
деловые встречи; характер торговли напоминал нашу Сенную или Halles Centrales
в Париже. Агора со времен Кимона украшалась еще платановыми аллеями, где в
зной искали тени <...>. Семейные женщины избегали ходить на рынок, и
провизию закупал обыкновенно хозяин или, в богатых домах, особый ключник» (Анн.
С. 75). «Выборы должностных лиц происходили, вероятно, в конце года, в
течение четырех дней — может быть, 20-23 фаргелиона (наш май-июнь). Остальное
время до наступления года употреблялось на поверку прав выбранного на
занятие должности, или докимасию. Военных чинов, т. е. 10 стратегов, двух гиппар-
хов, 10 таксиархов и 10 филархов, народ выбирал на Пниксе в народном
собрании под председательством 9-ти архонтов, чрез поднятие рук» (Анн. С. 95).
Пелей из «Андромахи» — царь Фтии, отец Ахилла и дед Неоптолема, который
защищает в пьесе Еврипида Андромаху от Менелая и его дочери, жаждущих ее
смерти.
Фукидид (460-396 гг. до н. э.) — афинский историк из рода аристократов, в
родстве с Мильтиадом. Принимал активное участие в Пелопоннесских войнах,
будучи стратегом. В 424 г., после поражения в битве за Амфиполь, был на 20 лет
изгнан из Афин и жил во Фракии. Его труд — «История Пелопоннесских войн» —
не был закончен и позднее продолжен Ксенофонтом.
Геродот из Галикарнаса (484-425 гг. до н. э.) — греческий историк; оставил
после себя исторический труд о греко-персидских войнах «Изложение
событий», которое в Александрии было разделено на 9 книг; во II в. н. э. каждая из
книг была названа именем одной из 9 муз.
Стр.51
Modus vivendi — т. е. буквально: образ жизни.
...Фемистокл и Кимон воздвигли афинские стены... Фемистокл возводил
стены вокруг сожженного персами города, возвратившись после Саламинской
победы. Кимон пристроил к Акрополю южную стену и заложил фундамент
428

КОММЕНТАРИИ
так называемых Длинных стен: трех стен, возведенных между 461-456 гг. до н. э.
между Афинами и портами Пиреем и Фалером, образуя укрепленное место, в
котором могли на случай набегов спасаться афинские жители.
Пирей — порт Афин в Сароническом заливе, с тремя гаванями. Был построен
в 493-492 гг. по предложению Фемистокла и при Перикле был связан с
Афинами двумя длинными стенами (ок. 6 км).
Жеребьевые земли... Фукидид, повествуя о подавлении афинянами
восстания на Митилене (III, 50:2), упоминает о «жеребьевых землях»: «Затем, вместо
того чтобы наложить на побежденных подати, афиняне разделили весь остров
<...> на три тысячи участков (триста из них они посвятили богам). Остальные
участки были распределены по жребию между афинскими клерухами (т. е.
колонистами. — В. Г.)».
...идеалы землевладельческой Аттики не шли далее Фесеевой синекезы... С и -
некеза — т. е. объединение земель; Фесей считался объединителем Аттики.
..мистический культ аграрных божеств... — т. е. Деметры и Персефоны.
Филаиды не могли вырастить ни Гиппии, ни Демарата... Г и π π и й — Пи-
систратид, сын Писистрата, афинский тиран (527-510 гг. до н. э.); Д ем арат
(ок. 510-491 г. до н. э.) — сын Аристона, царь Спарты, сторонник спартанской
экспансии на Пелопоннесе.
Стр. 52
Ареопаг — древнее судилище, собиравшееся на холме того же названия в
Афинах. Согласно легенде, был учрежден самой Афиной; перед судом этим
представали и люди и боги: Apec — бог войны — должен был держать там однажды ответ
за пролитую им кровь Посейдонова сына, которого он убил, мстя за поруганную
честь своей дочери; с этих пор суд, собиравшийся, по преданию, на скале Ареса,
стали называть судом Ареопага. Ареопаг наблюдал за исполнением законов, мог
судить высших должностных лиц государства и накладывать вето на решения
народных собраний. По закону Эфиальта, в 462 г. ареопаг утратил все свои
права, кроме ведения уголовных дел.
Архонтат — совет из 9 ежегодно избиравшихся архонтов (греч.: регент)
высших должностных лиц в Афинах. Архонт-эпоним стоял во главе городских
властей, и его именем назывался год. «Дела по обвинению в дурном обращении с
родителями, равно как в расхищении сиротского имущества, ведалось первым
сановником государства, архонтом-эпонимом» (Анн. С. 87).
Всадники — разряд жителей Афин, который, согласно законодательству
Солона, представлял собой вторую имущественную группу в государстве.
Всадники не принадлежали к аристократическим родам, но были состоятельными
горожанами; во время войны служили в коннице и обязаны были выставить коня и
вооружение.
Зевгиты — разряд афинских граждан, которые принадлежали к третьей
имущественной группе. По закону Солона, могли избираться только на низшие
должности. С 458 г. получили право избираться архонтами.
...героя деревенской Аттики Фесея... Фесей (или Тесей, Тезей) —
мифический герой, сын афинского царя Эгея и Эфры. Среди многочисленных
подвигов Фесея главный — избавление жителей острова Крит от Минотавра (челове-
429

ПРИЛОЖЕНИЯ
ка-быка, который был рожден от связи Пасифаи, критской царицы, дочери Ге-
лиоса, и быка Посейдона), которому критский царь Минос отдавал на
растерзание молодых афинян. Бык этот жил в лабиринте, откуда Фесей мог найти выход
только с помощью клубка ниток, данного ему дочерью Миноса, Ариадной. Ср. в
комментариях Анненского: «Сын афинского царя Эгея Фесей является в
легендах богатырем-устроителем земли, подобно нашим Егорию Храброму и Илье
Муромцу. Он убил, между прочим, трех разбойников: Синния (на Коринфском
перешейке), который разрывал попадавших к нему чужестранцев, привязав к двум
пригнутым одна к другой соснам, Скирона (на границе Аттики и Мегары),
который сталкивал гостей своих в море, и Дамаста, прозванного Вытягивателем
(Прокрустом), за то, что он убивал своих гостей, вытягивая их во всю длину своего
гигантского ложа» (Анн. С. 105). Уже будучи царем Афин, Фесей участвовал в
походе аргонавтов в Колхиду за золотым руном. Из похода против амазонок
Фесей привез себе жену Ипполиту, от которой у него родился сын Ипполит;
вторая жена Фесея, Федра, влюбившись в своего пасынка, стала причиной гибели
Ипполита. Под конец жизни Фесей должен был покинуть Афины и бежал на
остров Скирос (один из Спорадских островов в Эгейском море, на котором в V в. до
н. э. обитали долопы — фессалийское племя, предавшееся Ксерксу, и
занимавшееся, по словам Плутарха, пиратством), где и был убит. В 475 г. до н. э. Кимон
перенес его кости в Афины. С V в. до н. э. Фесей считался основателем Афин и
основоположником демократии. У Еврипида с именем Фесея связаны три пьесы:
«Геракл», «Ипполит» и «Умоляющие».
Перистиль (греч.: окруженный колоннами) — прямоугольный двор (часто с
водоемом), окруженный крытой колоннадой.
Эрехфей — мифический царь Афин.
Стр. 53
...дорический идеал переносится Фесеем на афинскую почву... Афинский царь
Фесей, вызволенный Гераклом из рук смерти, появляется в последнем действии
Еврипидовского «Геракла», после того как тот в припадке безумия убил жену и
детей, и уводит его из Фив в Афины.
Полигнот — греческий живописец (первая пол. V в. до н. э.) с острова Фасос;
за свои заслуги получил греческое гражданство (о нем см. у Анненского ниже).
Олигархи — сторонники олигархической партии, державшейся за идею
власти немногочисленных, но знатных родов.
...<Перикл> еще молодым человеком выступал против Кимона... Весной 463 г.
до н. э. Перикл и его друзья обвинили Кимона, тогда стратега, в том, что он был
подкуплен царем Македонии Александром. Кимон предстал перед судом, но был
оправдан.
Для Эфиальта борьба с ареопагом кончилась трагически... Эфиальт, выступая
против ареопага (см. выше), добился того, что у него отобрали почти все его
полномочия, перешедшие в основном к Совету 500, частично же к народному
собранию и судам. Вскоре Эфиальт был убит, как утверждали сторонники демократов,
олигархами в отместку за уничтожение всевластия ареопага.
Фукидид, сын Мелесии — принадлежал к аристократической партии и был
политическим противником Перикла.
430

КОММЕНТАРИИ
Стр. 54
Суд гелиастов — т. е. суд присяжных.
...с уничтожением делосского мятежа... Делос — один из Кикладских
островов в Эгейском море, где, согласно легендам, Латона родила Аполлона и
Артемиду. Приблизительно 477 г. до н. э. — священный центр поклонения ионийцев и
финансовый центр Афинского морского союза, казна которого в течение 23 лет
находилась в храме Аполлона.
...катастрофой, которая постигла афинский флот в устье Нила... В качестве
союзников фараона Инара афинский флот разбил флот персидского царя
Артаксеркса и вытеснил персов из вод Нила. Но спустя полтора года, в июне 454 г.
до н. э., персы отвели воду из большого рукава Нила, в котором стояли афинские
триеры, сразу же увязшие в песке, и их пришлось сжечь.
Буле (греч.: совет) — государственный совет, в ведении которого находились
важнейшие политические дела: Солон создал Совет 400, Клисфен — Совет 500.
Булевты — члены буле.
...от такого процесса не ушел в 430 г. и сам Перикл после 15 лет стратегии...
В 430 г., когда в Афинах разыгралась эпидемия чумы, вспыхнуло недовольство
народа стратегией Перикла. Его лишили поста стратега и предъявили обвинение
в финансовых злоупотреблениях; суд приговорил его к выплате значительной
суммы.
Фесмофеты (греч.: законодатели) — высшая инстанция по всем судебным
уголовным делам, проверке кандидатов на государств, должности,
предоставлению гражданских прав и проверке действующих законов.
Стр. 55
Диэта — плата, назначающаяся человеку, идущему на государственную
службу, чтобы он мог не работать.
Обол — греческая мера веса, 1/4 драхмы, самая мелкая монета. Обол клали в
рот умершим как плату перевозчику Харону за переправу в царство мертвых.
...вознесли длинные стены, Пропилеи, Парфенон, Одеон... О длинных
стенах — см. выше. Пропилеи — монументальный вход в храм; здесь имеются в
виду мраморные Пропилеи афинского Акрополя, построенные ок. 435 г. до н. э.
архитектором Мнесиклом; состоят из 5 ворот, имеющих с обеих сторон
небольшие шестиколонные залы и боковые сооружения. Парфенон (греч.: храм
девы) — мраморный храм девы Афины на высшей точке Акрополя, построенный
архитекторами Иктином и Калликратом под руководством Фидия в 447-432 гг.
до н. э. на месте разрушенного в Персидскую войну древнего храма Афины;
знаменитая статуя Афины с Никой на правой руке была изготовлена самим Фидием.
Одеон — крытый театр для музыкальных представлений, построен на
юго-восточном склоне Акрополя ок. 445 г. до н. э.
Осада Потидеи... Город Π о τ и д е я, на северном побережьи Эгейского моря,
входил в Афинский Морской союз, но к 432 г. до н. э. был готов выйти из него.
Афины осадили Потидею, осада была долгой (город сдался только зимой 429 г.)
и стоила афинянам многих тысяч жизней. В битве под Потидеей принимал
участие Сократ.
431

ПРИЛОЖЕНИЯ
Подарки Филаидов... Вероятно, Анненский имеет в виду под «подарками Фи-
лаидов» описание Плутархом щедрости Кимона (который был Филаидом): «Так,
например, он велел снять ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и
неимущие сограждане могли, не опасаясь, пользоваться плодами, а дома у себя
приказывал ежедневно готовить обед, хотя и скромный, но достаточный для
пропитания многих. Каждый бедняк, если хотел, приходил на обед и получал пищу
и, не будучи вынужден зарабатывать себе на пропитание, мог заниматься только
общественными делами. <...>» (Кимон, 10).
Стр.57
Метпэки (греч.: переселенцы) — свободные греки, но переселившиеся из
своего в какой-либо другой полис, где они уже не имели гражданских прав. В Афинах
за право проживания они должны были платить специальный налог.
Клерухи — владельцы земельного участка (клера), колонисты; такими
участками обычно наделялись афинские граждане на землях, принадлежавших
Афинскому союзу; в результате создавались клерухии — колонии афинян, через
которые Афины могли осуществлять контроль над союзниками.
Аркадия — горная область в центральной части Пелопоннесса; с 550 г. до н. э.
попала под владычество Спарты.
Элида — плодородная равнина на северо-западе Иелопонесса; также
находилась под владычеством Спарты с 400 г. до н. э.
Трезена (или Τ ρ е з е н) — город в Арголиде; назван так по имени мифолог,
царя Трезена, сына Пелопса; его брат Питфей, наследовавший ему, был тестем
афинского царя Фесея, который отдал ему на воспитание сына Ипполита,
родившегося от брака Фесея и амазонки Антиопы. Действие еврипидовского
«Ипполита» происходит в Трезене.
Гермиона — город в Арголиде.
Талией — город в Арголиде.
Мегары — торговый город в средн. Греции, конкурирующий с Афинами; в 432 г.
до н. э. афинское народное собрание запретило мегарским купцам продавать свои
товары в Афинах или городах Союза, что и было одним из поводов для
Пелопоннесской войны.
Стр. 58
Эвбея — большой остров у восточного побережья Центральной Греции; около
12 городов Эвбеи участвовало в Афинском морском союзе, попытки выхода из
него некоторыми из них были подавлены в 446 г. до н. э. Периклом.
Скирос — скалистый остров северо-востоке Эвбеи; с 475 г. до н. э.
принадлежал Афинам.
Наксос — самый крупный остров Кикладского архипелага, заселен
ионийцами; входил в Афинский морской союз; с Наксоса вывозили мрамор.
Стр.59
...Элевсинский культ аграрных божеств... — имеется в виду культ Деметры,
богини земледелия и плодородия, и ее дочери Персефоны — «элевсинские
мистерии».
432

КОММЕНТАРИИ
Стр.60
...дарованием прав вольноотпущенным... Рабы могли быть отпущены на волю
специальным актом, хотя гражданские права их оставались ограниченными; их
положение было близко к положению метэков в Афинах.
Калхас — греческий прорицатель, предсказавший, сколько будет длиться
Троянская война; по его прорицанию была принесена в жертву дочь Агамемнона,
Ифигения.
Лампон — прорицатель, предсказал Периклу победу над его политическим
противником Фукидидом.
Сениадская буря — см. коммент. к стр. 46.
Стр. 61
Пританы (греч.: председатели) — 50 булевтов (членов Совета 500), одной из
10 фил, избирающиеся по жребию на месяц для исполнения текущих
обязанностей: созыв Народного собрания, ведение переговоров, прием послов, тогда как
остальные 450 булевтов собирались только по мере надобности.
Аргинутский процесс — процесс 406 г. до н. э., в котором афинские стратеги
были присуждены к смертной казни за то, что не подобрали матросов с разбитых
кораблей, несмотря на то, что аргинутская битва между спартанцами и
афинянами была выиграна последними (см. в тексте «Афин» стр. 79).
...в почтенной среде Миронидов и Толмидов... Миронид — афинский стратег
в битве при Платеях; был послом в Спарту в 479 г. до н. э. вместе с Кимоном.
Τ о л м и д — афинский стратег, друг Перикла.
Гипподам из Милета — известный греческий архитектор, разработавший
планировку нескольких греческих городов: Фурий (445 г. до н. э.), Пирея, возможно
и Родоса.
Стр.62
Филафиней — т. е. «любящий Афины».
...галикарнасца Геродота, впоследствие одного из учредителей западных Афин,
Фурий... Греческий историк Геродот из Галикарнаса (ок. 484-425 г. до н. э.)
участвовал, по предложению Перикла, в проведении колонизации в Фурии
(южная Италия), где и провел последние годы своей жизни.
Панафинеи — главный праздник в честь богини города Афин, по легенде,
учрежденный Фесеем и первоначально ежегодный; в 565 г. до н. э. Писистрат
заново учредил празднование Панафинеи раз в четыре года, в середине лета.
Ночью, в канун праздника, происходили факельные шествия, музыкальные и
танцевальные представления; центральным эпизодом его была процессия с
жертвенными животными и с новыми одеждами для статуи Афины в Эрехтейоне (храме
на Акрополе), которые афинские девушки ткали в течение нескольких месяцев;
заключали праздник музыкальные и атлетические соревнования; победителя
награждали венком из листьев священной оливы.
Фидий — греческий скульптор V в. до н. э., творил в Афинах, Дельфах,
Олимпии, был другом и помощником Перикла, принимал участие в реконструкции
Акрополя в Афинах. Им созданы скульптуры Афины Промахос на Акрополе
(бронзовая статуя высотой ок. 17 м), Афины Парфенос (на Парфеноне,
облицованная золотом и слоновой костью), Зевса Олимпийского.
433

ПРИЛОЖЕНИЯ
Мэтон — афинский астроном и математик (род. ок. 430 г. до н. э.); его
подсчеты солнечного и лунного циклов легли в основу древнегреческого календаря,
который и был назван его именем и содержал 7 дополнительных месяцев.
...Никия, сын Никерата... H и к и я (или H и к и й) (470-413 гт. до н. э.) —
афинский политический деятель и стратег; после смерти Перикла был главным
оппонентом Клеона в борьбе за лидерство. Известен умеренными взглядами, в
противоположность агрессивному империализму демократов и Алкивиада;
целью его было достижение мира со Спартой. Мир, заключенный в 421 г., назван
его именем (Никиев мир). В сиракузской экспедиции потерпел поражение, по
большей части благодаря своей некомпетентности в стратегии. Был казнен после
поражения.
Фанэн — метэк, предшественник математика Метона.
Ион из Хиоса (ок. 490-422 г. до н. э.) — греческий поэт, жил в Афинах, писал
трагедии и сатировские драмы; после трех великих трагиков считался самым
значительным; сохранились лишь фрагменты его текстов.
Стр. 63
Сиракузец Эпихарм (ок. 550-460 г. до н. э.) — греческий поэт, жил в
Сиракузах, писал комедии; из написанных им 40 пьес сохранились лишь фрагменты.
Диотима из Мантинеи — полулегендарная жрица Ликейского Зевса, которая
якобы отсрочила чуму в Афинах (430 г. до н. э.) на десять лет. Сократ говорит о
ней в диалоге «Пир»; у нее он научился пониманию любви как стремлению к
прекрасному (философии).
Среди эолийцев еще в предыдущем веке были поэтессы... Эолийцы одно из
четырех главных племен греческого народа; населяли Эолиду, область на
Эгейском побережье Малой Азии с прилегающими островами: Лесбос, Тенедос. На
эолийском диалекте писала свои стихи Сафо.
Стр. 64
Комик Евполид (446-412 гг. до н. э.) — афинянин, автор комедий, друг и
соперник Аристофана; из 14 его комедий сохранились фрагменты. Особенно были
известны его «Общины», где он вывел на сцену из подземного царства Солона,
Мильтиада, Аристида и Перикла, дающих советы, как улучшить политические
дела в Афинах.
Омфала, Деянира, Гера... О м φ а л а — мифическая царица Лидии, которой
был продан в рабство Геракл и которого она держала «под башмаком», обрядив в
женскую одежду и заставляя заниматься женской работой; Деянира — дочь
мифич. царя Ойнея из Каледона, на которой женился Геракл; она, сама того не
зная, послала мужу плащ, пропитанный ядом кентавра Несса, от которого
Геракл и умер, после чего покончила с собой; Гера— верховная греческая богиня,
дочь Кроноса, жена Зевса.
...причастность Аспасии Самосской и Пелопоннесской войны... Перикла
обвиняли в том, что он провел в Народном собрании постановление о походе на
Самос, воевавший с Милетом, из-за Аспасии, бывшей родом из Милета.
...чума унесла и Перикла... Перикл умер в 429 г. до н. э. от чумы, разразившейся
в Афинах в 430 г.
434

КОММЕНТАРИИ
Стр.65
...образы Ллькесты, Ифигении и Макарии... Алькеста — героиня
одноименной трагедии; Ифигения — героиня двух трагедий: «Ифигения в Авлиде» и
«Ифигения в Тавриде»; Макария — героиня трагедии «Гераклиды».
Ср. о женских характерах у Еврипида в реферате Анненского «Еврипид —
трагик...»: «Женские характеры у Еврипида отличаются особенно двумя
чертами: или мстительностью или стремлением к самопожертвованию.
В одной группе, группе менад, мы видим Гекубу, Алкмену, Электру, Федру,
Медею, Гермиону, Креузу. Группу непорочных жертвенных ланей составляют
Ифигения, Алькеста, Макария, Поликсена.
Гекуба — это классическая эмблема непрочности человеческого счастья; это
символ универсальной скорби. В ней разбита и оскорблена мать, жена, царица,
женщина. В драме Еврипида ей приходится вытерпеть две потери: у ней берут
Поликсену и она находит мертвым своего Веньямина-Полидора, которого из
корысти ослепил фракийский царь Полиместор. Едва ли где-нибудь Еврипид
изобразил с такой поразительной реальностью всю цепкость женского ума и
характера; самые жалобы Гекубы как-то назойливо громки, пересыпаны упреками,
требованиями; поэт изящно оттенил их гордой выдержкой Поликсены. Месть
Гекубы (она ослепляет Полиместора и убивает его детей) — это месть без
оглядки и колебаний, месть почти радостная.
Эта последняя черта еще резче выразилась в Алкмене ("Гераклиды"). Это
старуха-мать Иракла. Когда к ней, после победы Демофона и Грилла, в оковах
приводят Эврисфея, этого исконного врага всего Ираклова дома, она убивает его.
Афиняне не хотят этой смерти — они чтут права военнопленного, но дикая злоба
торжествует над правдой закона. <...> Еврипид, может быть, не сделал в своей
поэзии горшего упрека женщине, как это изображение необузданной, зверской
мести, в которой не повинен у него ни один мужчина. Чтобы подчеркнуть все
зверство Алкмениной мести, Еврипид заставляет Эврисфея умереть с
достоинством и мужественно. <...>
Возьмем как примеры мужского и женского участия в преступлении Электру
и Ореста (драмы тех же имен). Орест сначала является слепым исполнителем
Аполлонова оракула, и то не один, а с Пиладом и с сестрой; потом это больной,
мучимый совестью человек. У него нет злобы против Эгиста, даже против
матери. Может быть, не без намерения, чтобы сделать его благороднее, Эврипид
сделал его слабохарактерным человеком. В первой сцене "Ифигении Таврической"
Орест предлагает бежать и вызывает вспышку недовольства в Пиладе.
У Софокла Орест и Электра после убийства обретают блаженное
успокоение в ободряющем голосе Аполлона. Не таков Орест Еврипида. Он мучится
колебаниями, упреками до убийства, после него; он ослеплен в момент убийства,
а потом болен. Припомним ту сцену из "Электры", когда Клитемнестра
подъезжает к дому дочери: Орест: Вот она на богатой колеснице, пышная, нарядная.
Электра: Сама идет в наши сети. Орест: Что нам делать? Неужели мы
зарежем мать? Электра: Тебя, кажется, разжалобил ее вид? Орест: Да, но как же
убить ту, которая меня вскормила, которая меня выносила? Электра: Очень
просто, так же, как она убила нашего отца, твоего и моего. О ρ е с т: О, Аполлон!
Как бессмыслен был твой оракул. Электра: Если Аполлон глуп, кто же умен?
435

ПРИЛОЖЕНИЯ
Орест: Ты приказал мне, бог, совершить самое омерзительное из
преступлений — убить мать. Электра: Чего же ты боишься? Ведь ты мстишь за отца.
Орест: У меня были чистые руки, а теперь про меня скажут: матереубийца.
Электра: Ты, кажется, забыл, что, если ты не отомстишь за отца, тебя назовут
нечестивцем. О ρ е с т: Я мог бы искупить его смерть, вынося страдания от гнева
матери. Электра: Брат, бог накажет тебя, если ты откажешь тени отца в мести.
О ρ е с т: Не злой ли дух принял на себя образ бога, чтобы толкнуть меня на
злодейство? Электра: Злой демон на треножнике? Опомнись. О ρ е с т: Но ведь
оракул несправедлив, я чувствую, что он несправедлив. Электра: Ободрись,
брат, не давай низкой трусости овладеть тобой. Ну скажи, отчего не поступить
нам и с ней, как с ее мужем? Орест: Войдем. Я делаю ужасное дело. Если
такова воля богов, пусть оно совершится. О, жестокая и страшная борьба, меня
влекут туда против воли.
Во всех этих трех характерах женщина является существом низшего
порядка. Ее роль — роль исполнительницы закона, который она не проверяет умом,
страсти, которой она не умеряет рассудком; она прямолинейна; ее месть — есть
месть слабой, месть исконной рабы. Еврипид смотрел дальше этого внешне
справедливого мщения, удела женщин, дальше Алкмены и Электры, дальше
варварского мужества Медеи, убивающей детей из мести мужу. Электре он
противопоставил больного Ореста, который убивает плача, Медее — Эгея, Креузе — Иона,
Федре — Ипполита. Я не буду останавливаться на характере Медеи. Этот
характер, вероятно, благодаря своей яркости и несложности, особенно полюбился
поэтам — они модифицируют его до бесконечности. По-моему, в драме "Медея"
мысли значительнее образов.
Но перейдем к миру светлому. Вот Алькеста. Эта нежная женщина самая
симпатичная из еврипидовских героинь. Создавая ее, поэт древности будто
предвосхитил тот тип женщин, про которых Шиллер говорил, что они вплетают в
земную жизнь небесные розы.
Поэзия не раз идеализировала добровольную смерть женщины за любимого
человека. Но в Алькесте умирает не любовница: ею руководит чувство долга. "Я
умираю, — говорит она, — потому что считаю, что тебе, Адмет, скорей следует жить,
чем мне; я умираю, чтобы ценой своей жизни купить тебе радость видеть солнце".
Но Алькеста не брахманка, которая бросается в костер мужа, потому что так
сделала бы и ее мать, и сестра, потому что так должна поступить потом и ее дочь;
это не безличная раба, у которой есть только рабские радости и рабские
добродетели, в сердце Алькесты долг смягчается чувством, и чувство просветляется
сознанием долга.
"Я могла бы, — говорит она, — не умирать за тебя, а выбрать мужа между фес-
салийцами и жить здесь по-прежнему в царском блеске, но я не хочу жить
оторванной от тебя с осиротевшими детьми, сохранить для себя сокровища молодой
жизни, хотя я так их любила".
Есть черта в самопожертвовании Алькесты, как в Ифигении, которая нас
несколько шокирует — умирающая будто любуется собой, будто заставляет
окружающих ценить свой подвиг.
"Вы можете гордиться: ты, мой милый муж, лучшей из жен; вы, дети, лучшей
из матерей", — так заканчивает Алькеста свой монолог. Но не забудем, что поня-
436

КОММЕНТАРИИ
тия чести и почета лишь очень медленно разграничивались в сознании у всех
народов. Не забудем также, что перед нами не христианская мученица, которой за
смирение обещана небесная награда.
В двух других идеальных женских образах Еврипида — в Поликсене и Мака-
рии — хвастливости нет, или почти нет, может быть, оттого, что они идут на смерть
по необходимости, или, чтобы избавиться от рабства, от позорной жизни.
"О, я, конечно, была бы счастливее, — иронически замечает Макария, — если
бы город взяли (оборони Бог), если бы я попала в руки к врагам и все-таки бы
умерла, только после ряда оскорблений. Или лучше, чтобы меня прогнали из этой
страны и обрекли опять на скитание? Я покраснела бы от стыда, что вокруг
говорят: Зачем вы приносите ваши ветки молящих, если боитесь умереть: ступайте
прочь, тут нечего делать малодушным. Погибни дети, останься в живых я одна,
у меня бы не было надежды на счастье даже в будущем (а из-за этого часто
изменяют друзьям). Неужто бы кто-нибудь захотел сделать своей женой, матерью
своих детей, брошенную всеми девушку?"
Чтобы не уменьшить очарования благородных женских характеров
Еврипида мы должны на время отрешиться от идеалов, завещанных нам римскими
катакомбами: пусть белое покрывало и устремленный к небу взор
христианской мученицы не заслоняют от нас этих молодых лиц, в которых светилось
столько любви к счастью и к нашему грешному миру.
Но Еврипид говорил не только образами; в нем жив не только поэт, но и
беспокойный ум софиста: он учил и порицал, судил и мечтал.
Жизнь человеческого сердца так всецело занимала Еврипида, его пафос был
так разнообразен и неисчерпаем, а тонкость его наблюдений в душевном мире
так изумительна, что совершенно понятно, отчего он оставался сравнительно
равнодушным к красоте. Божественная красота Елены, которой отдали дань
поэты <в течение. — В.Г> 3000 лет, от Гомера до Гете, для Еврипида существовала
только на горе людям: она вызывала безрассудство и мелочное тщеславие, с
одной стороны, ряд обид и незаслуженных страданий — с другой. Было бы скучно
перечислять выходки Андромахи, Гекубы, Электры, хоров против Елены и ее
красоты. С изумительной находчивостью Еврипид для самой Елены даже сделал
роковою ее красоту.
Вспомним, кстати, насмешки Электры над красотой Эгиста, Пентей в
"Вакханках" смеется над красотой Диониса. Елена проклинает источники и ручьи,
где богини придали новый блеск своей красоте.
Мы не будем останавливаться на массе упреков женщине, рассыпанных в
пьесах Еврипида, упреков за болтливость, вероломство, способность к злому. Самый
резкий упрек находим в "Стенебойе" (фрагмент. — В. Г.) (вторая Федра): "О
жалкая! о женщина. Никакое слово не выразит тебе лучше моего презрения".
Словами хора в "Медее" Еврипид сам осудил излишество упреков: "День
приближается, когда женщина будет почтена: над ней не будет тяготеть более дурная слава.
Музы перестанут повторять вечные припевы и злые выходки против женского
коварства. Не нам (хор состоит из женщин) бог песней дал власть над небесными
аккордами лиры: иначе мы бы воспели мужчин, о, мы нашли бы сказать многое".
Высшее, что видел Еврипид в мире — знание — он не считал исключительной
принадлежностью мужчин. Тот же хор в "Медее" говорит: "Часто я предаюсь изыс-
437

ПРИЛОЖЕНИЯ
каниям более точным и занятиям более высоким, чем дано женщине. У нас,
женщин, тоже есть муза, которая учит нас мудрости; не всех, конечно; может быть,
одну из 1000, но все-таки ум женщин не закрыт для муз» (дальше в рукописи
пропуск. - В. Г.) (Л. 28-35об.).
Гинекей — женская половина дома.
...поэт заставляет думать о Прак<ситеях?>, Лгаристах и Манто... Π ρ а к -
с и τ е я — героиня несохранившейся трагедии Еврипида «Эрехтей», жена Эрех-
тея, которая сама должна была решить, принести ли в жертву свою дочь, как
велел ей оракул; Агариста — здесь Анненский, вероятно, имеет в виду дочь
Сикионского тирана Клисфена и жену Мегакла, сына Алкмеона, о свадьбе
которой рассказывает Геродот (VI, 126-131); Манто — дочь фиванского
прорицателя Тиресия, которую Еврипид изобразил в своих «Финикиянках».
...положимрод ее идет от самого яркого Солнца в волшебной Колхиде... Медея,
дочь колхидского царя Ээта, род которого, согласно легенде, восходит к Гелиосу,
богу солнца.
...как эта женщина честит аргонавта... Медею взял в жены Ясон,
возглавлявший поход аргонавтов в Колхиду за золотым руном, но позднее он отверг
ее, чтобы жениться на Главке (или Креусе), молодой дочери коринфского царя
Креонта. Медея из мести погубила Креонта, его дочь и своих детей от Ясона.
Анненский здесь имеет в виду укоры Медеи, обращенные к Ясону в трагедии
Еврипида «Медея».
...она сейчас ловко провела и коринфского царя... Коринфский царь Креонт,
напуганный угрозами Медеи отомстить ему и его дочери, явился требовать,
чтобы она немедленно отправлялась в изгнание, но Медее удалось логикой своих
доводов убедить царя дать ей день отсрочки — как раз то, что ей требовалось для
осуществления своих планов.
Стр.69
...аттические поля были дважды выжжены Лрхидамом... Архидам (476-
426 гг. до н. э.) — спартанский царь, который в начале Пелопоннесской войны
(431-421 гг. до н. э.) несколько раз вторгался в Аттику («Архидамова война») и
опустошал ее.
Стр.73
Исономия — равноправие, равенство перед законом.
Стр.74
...имя Терпандра, которому приписывается изобретение гептахорда... Τ е ρ -
π а н д ρ (VII в. до н. э.) — музыкант и поэт с о. Лесбос, но живший в Спарте;
ему приписывается изобретение семиструнной кифары и переход от
пентатонной к диатонической гамме. Ср. в «Еврипид — поэт и мыслитель»: «Когда Тер-
пандр лесбосский (VII века) задумал прибавить к 4-струнной китаре еще три
струны, преступный инструмент был осужден на позорище и прибит к стене
<...>» (С. XIII).
Тиртей (VII в. до н. э.) — лирический поэт, жил в Спарте, автор боевых песен
и маршей, воспевающих спартанский дух.
438

КОММЕНТАРИИ
Алкман — лирический поэт, живший в Спарте во второй пол. VII в. до н. э.;
писал лирические произведения для спартанских празднеств; первый
представитель эллинской хоровой лирики. Самые знаменитые из его произведений —
парфенеи, лирические поэмы, исполнявшиеся хорами молодых девушек.
Мессенские войны. — Мессения — область на юго-западе Пелопоннеса;
в XI в. до н. э. была заселена дорийцами, но во второй пол. VIII в. до н. э.
спартанцы покорили Мессению (1-я Мессенская война), обратив ее жителей в
государственных рабов (илотов). 2-я (сер. VII в. до н. э.) и 3-я (464 г. до н. э.) Мессенские
войны — это попытки илотов освободиться от спартанского ига.
Стр. 75
Периэки — жители лаконских городов (кроме самой Спарты), свободные, но
неравноправные со спартиатами.
Кифаристика и авлетика — искусство игры на кифаре и флейте.
Фаланга гоплитов. — «Распространеннейшим боевым строем была в это
время фаланга, колонна в виде прямоугольника, обыкновенно в 8 рядов; это
была главная сила и слава спартанского войска. Лучшие силы ставились на
правом крыле, которое оставалось не прикрытым щитами. Для исхода
сражения важен был успех именно этого правого крыла, на фланге которого стоял и
предводитель. Изменения в боевом строе фаланги определялись
передвижениями составляющих ее лохов (100-300 человек) и э н о м о τ и й (32-36
человек): в эномотии линия фронта была короче, чем линия глубины строя, в
лохе наоборот. После Пелопоннесской войны упрочилось значение
легковооруженных отрядов, особенно Ификратовых пельтастов, с их длинными
копьями и легкими щитами, а также конницы (и Ксенофонт и Платон были
кавалеристами), — и фаланге гоплитов, которая до тех пор считалась неприступной,
пришлось (особенно с 392 года) считаться с новыми тактическими формами»
(Анн. С. 94).
Стр.76
Гелоты — государственные рабы, не привозимые извне в страну, но
превращенные в таковых на своих собственных территориях, что-то вроде наших
крепостных. Говоря о гелотах, в первую очередь, имеют в виду спартанских гелотов
в Лаконии.
Лаконика (или Лакония) — область в юго-восточной части Пелопоннеса,
граничащая на севере с Арголидой и Аркадией, на западе с Мессенией, на юге и
на востоке с Эгейским морем и расположенная в долине р. Еврот. Большую часть
территории Лаконии захватила в 700 г. до н. э. Спарта.
Эфор — в Спарте член коллегии из 5 эфоров, контролирующих все
государственные учреждения.
Герусия — совет старейшин, высший государственный орган в Спарте.
Апелла — народное собрание в Спарте.
Клеомен (519-490 гг. до н. э.) — спартанский царь, известный своей
завоевательной политикой. В результате собственных интриг умер насильственной
смертью. Согласно Геродоту, покончил жизнь самоубийством в приступе
помешательства.
439

ПРИЛОЖЕНИЯ
...знаменитый Павсаний, эллинский гегемон, в битве под Платеями...
Спартанский царь (480-467? гг. до н. э.); в 479 г. до н. э., командуя объединенными
греческими силами при Платеях против персов, выиграл сражение. В 478 г.
захватил Византию во главе объединенного греческого флота, но грубым поведением
спровоцировал бунт и был смещен по подозрению в предательских переговорах с
персами, якобы намереваясь отдать Грецию в рабство персам в обмен на руку
персидской принцессы. Павсаний также призывал рабов к восстанию, обещая им
свободу. Три раза против него возбуждали процесс по подозрению в
подстрекательстве к бунту; в последний раз, чтобы избежать ареста, он нашел убежище в
храме, где был оставлен умирать голодной смертью.
Стр.76
Храм меднозданной Афины. — «В Спарте много и других холмов, но тот,
который поднимается выше других, они называют акрополем. На нем сооружен храм
Афины Полиухос (Градопокровительницы); ее же называют они "Из медного
дома". Как они рассказывают, сооружение этого храма начал Тиндарей; когда он
умер, его дети захотели докончить сооружение храма <...> Но они оставили его
недостроенным, и лишь много лет спустя лакедемоняне завершили его, сделав
храм и статую Афины — и то и другое — из меди» (Павсаний. Описание
Эллады. I: Лаконика, XVII, 2-3).
...его сопрестолъник Леотихид, по обвинению в медизме... Леотихид —
спартанский царь, обвиненный в том, что был подкуплен фессалийцами во время
похода на Фессалию; был привлечен к суду и вынужден был бежать из Спарты.
Стр.77
Гелиея — народный суд в Афинах, созданный Солоном.
Евпатриды — один из терминов для обозначения греков аристократического
происхождения, ведущих свою родословную от героических времен.
Стр.78
Лесбос — самый большой остров у побережья Малой Азии, с пятью крупными
городами: Митилены, Мефимна, Эрес, Антисса и Пирра. Заселен в основном
эолийцами. Поэты Арион, Сафо и Алкей были с Лесбоса. Лесбос известен и
своей философской школой: из Эреса вышел Теофраст, там жили Аристотель,
Эпикур и Кратиппа.
Пахет — афинский стратег.
Карийцы — древнее племя, жившее на юго-западе Малой Азии (Кария).
В «Илиаде» они выступают союзниками троянцев, позднее они служили
наемниками в Египте.
Алкида — спартанский наварх (адмирал).
Тенедос — остров в Эгейском море.
Кумы — город в Кампании, первая греческая колония в Италии, основанная
ок. 750 г. до н. э.
Стр.79
Экклесия — народное собрание, членов которого называли экклеты.
440

КОММЕНТАРИИ
Стр. 82
Лисандр (или Лизандр) — спартанский наварх; нанес поражение
афинянам в морской битве у Нотия (407 г. до н. э.) и при Эгос-Потамах (405 г.); в 404 г.
с помощью Тридцати тиранов уничтожил демократию в Афинах.
Ферамен — политический деятель Афин, участник олигархических
переворотов 411 и 404 гг.
Стр. 84
Антидос — богатый афинянин, который должен был, по закону, соорудить и
оснастить триеру, платить за содержание хора для праздников Диониса или
содержать в течение года гимназию, мог предложить вместо себя более богатого
и, таким образом, более подходящего для нужд полиса гражданина. Такие
замены и назывались антидосами.
...даже устройству жертв Аммону, Гермесу и Ирене (Миру)... А м м о н —
первоначально бог города Фив в Египте, затем общеегипетское божество. Центром культа
Аммона была Сива, оазис в Ливийской пустыне. Культ Аммона существовал также
в Спарте и в беотийских Фивах. Слава оракула Аммона соперничала в греческом
мире со славой дельфийского оракула, и с ним советовались Кимон, Лизандр и
другие греки. В IV в. до н. э. публичные жертвоприношения Аммону проводились
в Афинах городским магистратом. Гермес — в греческом пантеоне богов был
вестником, покровителем путников, проводником душ умерших. Гермеса
почитали на анфестериях: празднике возвращения весны и памяти об умерших. Ирена —
персонификация мира. В Афинах ей поклонялись во время народных фестивалей.
Стр. 85
...и тем сикофантом аристофановской комедии... Сикофант — доносчик,
функцией которого было следить за тем, чтобы не нарушался запрет на экспорт
фиг; в Афинах V века это человек, занимающийся ложными обвинениями с
целью нажиться. Анненский имеет здесь в виду одного из героев комедии
Аристофана «Ахарняне», Дикеополя, который, в частности, отвечая на вопрос хора: «На
что сосуд годится?» отвечает: «Для надобности всякой: // Дерьмо месить, дела
мутить, // Как плошкой, ябедам светить. // И заварить // Любую можно тяжбу».
Формион, сын Асония — блестящий афинский наварх.
...и Аристофан в 414 г. выводит его на сцену под видом Амфиарая, т. е.
человека, который «хотел быть, а не только казаться лучшим»... — имеется в виду
комедия Аристофана «Амфиарай», до нас не дошедшая. Анненский здесь цитирует
слова гонца, относящиеся к Амфиараю, из трагедии Эсхила «Семеро против Фив»:
«Действительно, он вовсе не хочет казаться лучшим, но он хочет им быть» (пер.
Анненского). Об Амфиарае — см. коммент. к ст. [175] «Умоляющих».
Стр. 86
Сфактерия — небольшой остров, расположенный у юго-западного побережья
Мессении.
Гиппократ — афинский стратег в 426/25 и 424/23 гг. до н. э., племянник Пе-
рикла.
Брасида (или Б ρ а с и д) — спартанский полководец.
441

ПРИЛОЖЕНИЯ
Пердикка (ок. 450-413 г. до н. э.) — македонский царь, хитрый политик,
лавирующий в период Пелопоннесской войны между Афинами и Спартой.
Стр. 87
Стримон — залив на южном берегу Македонии.
Плейстоанакт спартанский (458-408 гг. до н. э.) — спартанский царь.
Мантинея — город в юго-восточной Аркадии; когда-то союзница Спарты, в
результате развивающегося демократического управления присоединилась в
420 г. до н. э. к ее врагам.
Элида — местность на северо-западе Пелопоннеса; до 420 г. до н. э. союзница
Спарты.
Коринф — дорийский торговый город на Истме; торговое соперничество
между Коринфом и Эгиной явилось одной из причин Пелопоннесской войны.
Лакедемоняне — так называли спартанцев ( Лакедемон — другое название
спартанского государства).
Гипербол — афинский политический деятель времен Пелопоннесской войны,
демократ. После смерти Клеона (422 г. до н. э.) стал вождем демоса. В 411 г. убит
олигархами на о. Самос.
...по приговору на черепках... В Афинах для вынесения решения об изгнании
(остракизме) проводилось голосование на черепках разбитого сосуда («черепок»
по-гречески: «остракон»). Каждый гражданин писал на черепке имя того, кого он
считал нужным изгнать, в случае, если он считал, что человек этот мог стать
опасным для Афин. Когда большинство черепков называли какое-то одно имя, этого
человека отправляли в изгнание.
Милос (или Мелос) — самый южный из Спорадских островов в Эгейском
море; не входил в состав Делийской морской лиги и в начале Пелопонесской
войны объявил себя нейтральным. В 415 г. афиняне захватили остров.
Стр. 88
Сиракузы — город на восточном побережье Сицилии, основан коринфянами
в 734 г. до н. э. Осада Сиракуз афинянами во время сицилийской экспедиции
(415-413 гг.) закончилась полным поражением осаждавших.
Сегеста — греческий город на западе Сицилии. Просьба Сегесты о вводе в
город афинских войск (416 г. до н. э.) была поводом для неудачной сицилийской
экспедиции Афин.
Ламах — афинский полководец, назначенный одним из трех стратегов в
сицилийской экспедиции Афин; был сторонником немедленной атаки на Сиракузы,
но не смог убедить в этом остальных стратегов. Успехи блокады Сиракуз, скорее
всего, были его заслугой, но с его смертью (414 г.) пришел конец и им.
Гермы — первоначально символ Гермеса, представляли собой голову бога,
вырезанную на столбике; их ставили на афинской дороге, и они служили
указателями расстояний. Позднее гермы стали делать как поясные статуи реальных
лиц. Существовали и двойные гермы с изображениями писателей и философов,
которые устанавливались в домах.
Андрокл — афинский демагог, враг Алкивиада, подстрекающий народ на
возмущение против него в деле об оскорблении богинь.
442

КОММЕНТАРИИ
Эйсангелия — публичное обвинение, подаваемое в письменной форме в Совет
пятисот.
Стр. 89
Регий (современный Реджо ди Калабрия) — порт на берегу Мессинского
пролива.
Камарина — дорийский город, расположен на юго-западном берегу Сицилии.
Гермокопиды — осквернители герм.
Фессал — сын Кимона, подавший жалобу на Алкивиада в связи с
оскорблением богинь Деметры и Коры (Персефоны).
Агис (427-399 гг. до н. э.) — сын Архидама, спартанский царь,
оккупировавший Декелейские высоты в качестве постоянной базы для набегов на Аттику.
Декелей (или Декеле я) — населенный пункт в Аттике, у подножия
Парнаса; в последний период Пелопоннесской войны (т. наз. Декелейская война) был
оккупирован спартанцами, угрожавшими отсюда Афинам.
Гимера — дорийская колония на северном побережьи Сицилии, с которой
связана победа Гелона над карфагенянами в 480 г. до н. э., которая сохранила Греции
независимость от Карфагена.
Стр. 90
Демосфен — афинский полководец, посланный для подкрепления сил Никии
при Сиракузах; после неудачного сражения требовал немедленного отступления
от Сиракуз, которое было отложено до тех пор, пока Афины не потеряли
контроль на море и должны были спасаться бегством на суше; при отступлении попал
в окружение и был казнен.
Метапонтий (или Метапонт) — древняя ахейская колония на побережье
Тарентского залива.
Стр. 91
Пробулы — члены пробулата: этим словом обычно обозначали «комитет»
во всех греческих государствах. Здесь имеется в виду комитет, назначенный в
Афинах в 413 г. до н. э., состоящий из 10 человек в возрасте после 40 лет; одним
из них был трагик Софокл. Причиной создания этого комитета был провал
Сицилийской экспедиции и сомнения в том, что демократическая экклесия и буле
не в состоянии вести войну успешно. Скорее всего, пробулат взял на себя
функции пританов (см. пританы), рассматривая дела перед вынесением их в
Народном собрании.
Эвбея — остров у восточного побережья центральной Греции; заселен,
главным образом, ионийцами; важнейшие города — Халкида и Эретрия. В 1-м
Афинском морском союзе участвовали приблизительно 12 эвбейских городов;
попытки выхода из него были подавлены Периклом в 446 г. до н. э.
Хиос — остров у побережья Малой Азии, был населен ионийцами; в 479 г. до
н. э. вошел в Афинский морской союз.
Тиссаферн — сатрап провинций на Анатолийском побережье. В 412 г. до н. э.,
подстрекаемый Алкивиадом, активно вмешивается в Пелопоннесскую войну на
стороне Спарты.
443

ПРИЛОЖЕНИЯ
Лхемениды — династия древнеперсидских царей, представителями которой
были Дарий I (522-486 гг. до н. э.), Ксеркс (486-465), Артаксеркс I (464-425),
Ксеркс II (425-424), Дарий II (424-404), Артаксеркс II (404-358), Артаксеркс III
(358-338), Арсис (338-336) ц Дарий III (336-330). Дарию I предшествовали
восемь правителей из рода Ахеменидов.
Антифон из Рамнуса (480-411 гг. до н. э.) — аттический оратор;
сторонник аристократии; редко появлялся на публике, но имел репутацию великого
оратора по речам, приготовленным им для других. На общественной сцене
появился неожиданно в 411 г. в качестве идейного вдохновителя олигархического
заговора и был вождем экстремистов, выступавших против умеренной
политики Ферамена. После падения Совета 400 Антифон был приговорен к смерти и
казнен.
Арметолем, сын архитектора Гипподама... Гипподам — наиболее
известный из греческих архитекторов, планировавших города. В середине V в. до н. э.
он выполнил планировку Пирея для Афин. По мнению Гипподама, идеальным
городом следовало считать город с населением в 10 000 человек.
Меланфий — второстепенный афинский трагик, писавший элегии в честь Ки-
мона. Одна из его трагедий — «Медея».
Ферамен из Стейрии, сын Гагноиа — афинский политик, глава умеренной
олигархии, которая пришла к власти в результате антидемократического
переворота 411 г. до н. э. Ферамен был одним из Тридцати тиранов, но выступал против
крайней олигархии во главе с Критием, за что по распоряжению последнего был
казнен в 403 г.
Пейсандр — афинский политик (430-411 гг. до н. э.), часто высмеивался в
комедиях за взяточничество и трусость; сначала выступал на стороне демократии,
но в 412 г. встал на сторону олигархии и всячески поддерживал переворот 411 г.
После свержения олигархии в 410 г. бежал в Спарту.
Стр.92
Фрасибул и Фрасилл... Фрасибул — афинский полководец и политик; в
411 г. до н. э. был вождем демократического управления, образованного на
Самосе афинским флотом в противовес олигархическому Совету четырехсот.
Подвергся остракизму во время правления Тридцати тиранов. В 403 г. ему удалось
восстановить в Афинах демократию. Фрасилл — афинский военачальник-
демократ.
Совет 400 — олигархический совет, пришедший к власти в Афинах в 411 г.
до н. э. в результате антидемократического переворота. Движение началось с
того, что Алкивиад обещал помощь персов Афинам в случае, если в Афинах
будет установлено олигархическое правление. После переворота афинский флот
на Самосе сумел сохранить демократическое правление, а гибель афинского
отряда, посланного Советом 400 для защиты Эвбеи от пелопоннесцев, послужила
предлогом для умеренного олигарха Ферамена низложить экстремистский
Совет 400.
Киклады — Кикладские острова в Эгейском море, расположенные вокруг
острова Делос. Наиболее крупные из них — Наксос, Парос, Андрос, Тенос.
Находились под влиянием Афин.
444

КОММЕНТАРИИ
Стр. 93
Прогедрия — буквально: председательство. В Афинах V в. до н. э.
председательское место в собрании буле (см. буле) и экклесии (см. экклесия) занимал
первый притан (см. притан), но затем эта обязанность была передана прогедрам
в силу того, что пританы были перегружены делами. Обычно первый притан
выбирал по жребию девять прогедров, по одному из каждой филы, исключая
ту, к которой он сам принадлежал, а затем из этих девяти, опять-таки по жребию,
выбирался один прогедр, который и был председателем и в обязанности
которого входило следить за порядком на собраниях, выносить на повестку текущие
дела pi считать голоса.
...устроить... процессию в честь Иакха... Иакх — греческое божество,
почитавшееся вместе с Деметрой и Персефоной в элевсинских мистериях; Иакх
считался супругом или сыном Деметры или сыном Персефоны; его также
идентифицировали с Дионисом.
Лвтократор — главнокомандующий.
Андрос — самый северный из Кикладских островов. В 410 г. до н. э. поднял
восстание против Афин.
Кир — имеется в виду Кир-младший, сын Дария, брат Артаксеркса II, сатрап
(наместник) в Лидии, Фригии и Каппадокии. Пошел с войском против брата,
надеясь завладеть троном, и погиб в 401 г. до н. э.
Конон — стратег, командующий афинским флотом, назначенный вместо Ал-
кивиада в 407 г. до н. э. После пораженя афинского флота стал организатором и
навархом персидского флота и в 394 г. у Книда уничтожил морское владычество
спартанцев. По его приказу стали восстанавливать в 393 г. Длинные стены в
Афинах, снесенные после поражения Афин в Пелопоннесской войне.
Стр. 94
...на следующий год он был убит Фарнабазом во фригийской Мелиссе... В 407 г.
до н. э., после поражения при Нотии, Алкивиад был отстранен от должности
верховного главнокомандующего и добровольно удалился в свои фракийские
владения. Опасаясь спартанцев, в 404 г. он бежал к Фарнабазу, персидскому сатрапу
в Малой Азии, который, по совету Лисандра, приказал убить его.
Артаксеркс II (436-358 гг. до н. э.) — сын персидского царя Дария II, вступил
на трон в 404 г. Был врагом Спарты; соперничал со своим братом Киром,
бывшим в союзе со Спартой.
Калликратида — спартанский наварх, получивший это место после Лисандра
в 406 г. до н. э. Был противником зависимости Спарты от Персии. Победил
афинский флот во главе с Кононом у Митилен, но при Аргинусах был разбит
афинянами и утонул.
Аргинусские острова — острова у берегов малоазийской области Эолиды,
против о. Лесбос.
Триерархи — богатые люди, в обязанность которых входила постройка и
оснащение триер в случае войны. Обычно стратеги отбирали на год из числа богатых
людей определенное количество триерархов, соответствующее числу триер,
которые нужны были государству. Триерархи были одновременно капитанами своих
триер, давали деньги на их постройку, обучение и пропитание команды триеры.
445

ПРИЛОЖЕНИЯ
Стр. 95
Тимократы — сторонники тимократии, т. е. умеренной формы
олигархического правления, при котором политические права даются гражданам в
зависимости от размеров их имущества.
Пирейский Охлос... — имеется в виду охлократия, т. е. крайняя,
извращенная форма демократии.
...кто бы стал еще в Пирее различать Фриниха от Ферамена... Φ ρ и н и χ —
Анненский здесь имеет в виду, скорее всего, не известного трагического поэта
Фриниха (увенчан впервые в 511 г. до н. э.), но афинского комика, первая пьеса
которого была поставлена на сцене в 434 г. до н. э.
Стр.97
In hune locum minons resistentiae — т. е. «слабое место».
Люстр — пятилетний срок.
...античное законодательство (Дракона)... Дракон — афинский
законодатель, олигарх; при нем в 621 г. до н. э. были записаны законы, что ограничило
произвол суда. Записывались законы на деревянных или каменных столбах и
ставились на площадях, чтобы каждый мог их знать. Право наказания до тех пор
входило в традиционные родовые отношения (кровная месть); теперь право
наказывать было передано суду, ареопагу. Дракону первому принадлежит
разграничение убийства со злым умыслом или без него и меру наказания за каждое из
них: до него этих различий в убийствах не делали. Законы должны были прежде
всего охранять частную собственность, но были чрезмерно жестокими,
«написанными кровью» (за кражу зерна полагалась смертная казнь); в 594 г. Солон их
значительно смягчил.
Стр.99
...столь любимых афинянами «бегов со светильниками» на праздниках
Гефеста и Промефея... Гефест — бог-кузнец и бог ремесла, связанного с огнем, и
«даритель огня» Прометей имели аттическое родство. Храм Гефеста
возвышался над Керамиком (кварталом гончаров); в неподалеку находившейся
Академии, где установили статую Прометея, было освящено и поклонение ему. На
празднике в честь Гефеста (Гефестии) и на празднике Прометея был установлен
обычай «лампадофорий», соревнования бегунов с факелами. Каждый бегун в
своей цепи должен был добежать до следующего и передать ему факел из рук в руки.
Победителем считалась та цепь, бегун из которой первым достигал алтаря и от
факела возжигал на нем огонь. Ср. у Павсания: «В Академии есть жертвенник
Прометею, и отсюда начинается бег до города с зажженными факелами.
Состязание заключается в том, чтобы во время бега сохранить факел горящим <...>»
(I: XXX, 2). Ср. у Анненского в «Лекциях по античной литературе»: «Сначала
думали, что речь в этой пьесе ("Прометей-пламеносец" Эсхила. — В. Г.) шла о
похищении огня, и таким образом "Прикованный Прометей" являлся второй
драмой трилогии. Но потом Вестфаль и Мартен высказали догадку, что
"Прометей-пламеносец" это была третья, заключительная часть эсхиловой
трилогии: речь шла не о похищении огня <...>, а об установлении празднества в
Афинах в честь похищения огня. Прометей был, таким образом, патроном нового
446

КОММЕНТАРИИ
культа, священной церемонии бега с факелами, особо любимого афинским
народом обряда» (Анн. С. 257).
Дейсидаймония — буквально: страх перед богами.
Демон Еврином — в греческой мифологии дух подземного царства, который
съедал мясо мертвецов, но оставлял нетронутыми кости.
Стр.100
Аластор — в греческой мифологии демон гнева, мести, вселяющийся в
мстителя. Встречается как эпитет Зевса и эриний.
Геката — древнее хтоническое божество, почитаемое как лунное и как богиня
женщин.
Клеомен (519-490 гг. до н. э.) — спартанский царь; о нем см. выше.
Стр.101
...Еврипид <...> обратил эриний Ореста в галлюцинацию и заставил Электру
на сцене дежурить при больном... Орест — в греческой мифологии сын
микенского царя Агамемнона, предводителя греков в Троянской войне, и
Клитемнестры; после того как его отец был убит матерью, его сестра, Электра, спасла его, и
когда он вырос, он получил от Дельфийского оракула повеление отомстить за
смерть отца. За пролитие крови матери Ореста преследуют богини мщения
эринии. У Еврипида (в «Оресте» и «Электре») он лишен героического ореола и
изображен душевнобольным человеком.
Парнас — гора в центральной Греции; на склоне его находятся Дельфы с
храмом Аполлона; здесь же берет начало священный Кастальский источник,
посвященный музам.
Киферон — гора в Аттике, по преданию, считалась местом обитания эриний и
нимф.
Тайгет — горная цепь, отделяющая Лаконию от Мессении.
Стр.102
Триетериды — культовые празднества (каждые два года): Истмийские
игры — в честь Посейдона, которые проводились в Коринфе и в основном были
атлетическими соревнованиями; Немейские игры — в честь Зевса; Элев-
синские игры (не Элевсинские мистерии) — в честь Диониса. Немейские
игры, по одной из легенд, были учреждены аргосским царем Адрастом (героем
«Умоляющих» Еврипида, см. дальше), когда он вел семеро вождей против Фив;
по другой — Гераклом, после того как он убил Немейского льва. По характеру
эти игры походили на Олимпийские; победителя увенчивали венком из дикого
сельдерея. Элевсинские игры включали в себя также процессии и
жертвоприношения. Победителя награждали мерой зерна с рарийского поля.
Софросина — буквально: благоразумие, одно из четырех добродетелей, по
Платону.
..Дельфы были в руках фокейских солдат... Дельфы — святилище Аполлона
в Фокиде, на южном склоне Парнаса, над Коринфским заливом; там находился
знаменитейший оракул Греции и проводились Пифийские игры. В 457 г.
до н. э. фокейцы (жители Фокиды, страны в центральной Греции, где находился
447

ПРИЛОЖЕНИЯ
Парнас и Дельфы), бывшие тогда союзниками Афин, захватили Дельфы,
бывшие независимыми (так называемая Вторая Священная война).
Фияды (или φ и а д ы), они же названы у Анненского φ е й а д ы — вакханки.
Евмолпиды — потомки Эвмолпа, сына бога Посейдона, который считался
учредителем элевсинских мистерий. Эвмолпиды были жрецами Деметры в
Элевсине.
Герольд — глашатай; сопровождал посольства, объявлял войну,
дипломатические или государственные решения, передавал приказы и поручения; жезл в
руках герольда был залогом его неприкосновенности. Герольд также смотрел за
порядком в народных собраниях, в судах, на театральных представлениях и при
жертвоприношениях.
...«исегорию» Пникса... — т. е. «демократию» Пникса.
...только уже в качестве не феатов... — ср. в статье Анненского «Еврипид —
поэт и мыслитель»: «У греков были и чисто религиозные драмы, но не на
Акрополе и не в театре: это были Элевсинские мистерии в честь "богинь" и
загадочного Иакха: там роль актера играли жрецы, а вместо театов, т. е. пришедших
посмотреть, были мисты, "сомкнувшие уста", и эпопы, "сподобившиеся узреть"»
(С. XXXIII).
Иктин — греческий архитектор V в. до н. э., работавший при Перикле под
руководством Фидия. Ему принадлежит создание, вместе с Калликратом,
Парфенона и храм Аполлона в Бассах (Аркадия), принимал участие в строительстве
Телестериона (здание для мистерий) в Элевсине.
Стр.103
...похищаемую Кору и скорбную Деметру... Кора (буквально: девушка) —
культовое имя Персефоны. Де метра — дочь титана Кроноса и матери
олимпийских богов Реи, богиня плодородия и земледелия. Ее дочь Персефона,
по желанию Зевса, ее отца, была похищена Аидом, богом подземного царства,
который сделал ее своей женой. Деметра искала дочь по всем странам, пока
наконец не пришла в Элевсин. Тронутый горем Деметры, Зевс обещал, что
Персефона на шесть месяцев будет возвращаться на землю. На те полгода, когда
Персефона пребывала в царстве мертвых, Деметра прекращала рост всего живого
на земле. В Элевсине, по преданию, она установила свой культ (Элевсинские
мистерии).
...актеровЭлевсинскойдрамы:гиерофанта,дадухаикерика... Гиерофант —
высший жрец, руководящий Элевсинскими мистериями; д а д у χ —
факелоносец; к е ρ и к — герольд.
Стр.104
Гиппарх — младший сын афинского тирана Писистрата, покровитель искусств
и наук в Афинах; был убит в 514 г. до н. э.
Пифагор. — «В том же VI веке мы видим попытку соединить философию с
нравственным учением. Между 580 и 570 гг. до Р. X. на острове Самосе родился
Пифагор, которому суждено было стать одновременно и основателем новой
философской школы, и религиозным реформатором, и видным политическим
деятелем. Родом он был тоже ионец. После продолжительного путешествия,
448

КОММЕНТАРИИ
которое захватило эллинский мир и, вероятно, Египет, Пифагор сосредоточил
свою деятельность в южной Италии (Великой Греции). Здесь в
аристократическом Кротоне, который боролся тогда с демократическим Сибарисом, он
основал особое религиозное братство: члены братства были объединены верою в
единого нравственно-совершенного бога, в бессмертие души и ее переселения
(метемпсихозу) и стремлением к совершенствованию и искуплению
посредством умеренной, строгой жизни и соблюдения обрядов. В вероучении
пифагорейцев было много элементов египетских и индийских. Братство разрослось
в обширный и сильный союз, который был хорошо организован и отличался
строгой дисциплиной: он имел и политическое значение, но существование его
не перешло в V век. Само же учение Пифагора оказалось очень живучим. Среди
пифагорейцев процветали занятия математикой и музыкой, а с именем
Пифагора соединена развившаяся в течение VI века в Великой Греции особая
философская система, которая в основу всего сущего положила порядок и
числовые отношения. Если милетские философы искали объяснения
доступного нашим чувствам мира в единстве материи, то пифагорейцы
обратили главное внимание на общий строй, порядок, гармонию
этого мира. Они первые воспользовались словом космос (красота, порядок)
для обозначения истинного представления о мире, который проходит перед нами
в мимолетных, отрывочных картинах. Исходными пунктами теории Пифагора
служили музыка, математика и астрономия. В музыке качественное
различие между тонами, которые воспринимаются ухом, как различные звуки, есть
на самом деле только количественное (различное число колебаний
звуковой волны — думаем мы; большая или меньшая длина натянутой струны —
думали древние). Предание приписывает Пифагору изобретение монохорда, т. е.
струны, укрепленной над резонатором, причем звучащая часть ее могла
увеличиваться или уменьшаться передвижением подставки и давала определенные
музыкальные тоны. Особого развития среди пифагорейцев достигла
математика как область количественных отношений по преимуществу, и
астрономия, как наука, изучающая движения извечно правильные,
гармоничны е. У них явилось учение о шаровидности земли; в мировой сфере, как учили
пифагорейцы, вокруг неподвижно стоящего земного шара вращается ближе
всего луна, потом планеты <...>. В геометрии с именем Пифагора связана теорема
о свойстве гипотенузы. Кроме научных элементов в теории пифагорейцев было
немало элементов мистических, т. е. заключающих таинственный смысл,
не поддающийся объяснениям. Числа являлись сущностью не только видимых,
но даже отвлеченных предметов: так, три являлось числом священным,
здоровье выражалось числом семь; любовь и дружба, как гармония, были
тождественны с числом восемь (октава в музыке); справедливость равнялась
квадрату числа» (Анн. С. 9-10).
Стр.105
Пиндар (ок. 522-446 гг. до н. э.) — поэт-лирик, родом из Беотии; сочинял
похвальные песни (эпиникии).
Лнанка (или а н а н к е) — судьба как необходимость или неизбежность;
также имя богини судьбы.
15 Зак 4004
449

ПРИЛОЖЕНИЯ
Стр.106
Аэд — во времена Гомера — поэт и певец, который аккомпанировал себе на
четырехструнной лире.
Орфеотелесты — посвященные в таинства орфических мистерий.
Метрагирты — нищие служители Кибелы (богини материнской силы и
плодородия); обычно путешествовали по городам группами, прося милостыню,
танцуя и занимаясь предсказаниями.
Демосфен, нападая на своего политического противника Эсхина...
Демосфен (384-322 гг. до н. э.) — величайший греческий оратор; Э с χ и н (ок. 397-
322 г. до н. э.) — афинский оратор.
Аттис — юноша-бог, возлюбленный Кибелы, страж ее храма, нарушивший
обет безбрачия, за что Кибела наслала на него безумие, и Аттис оскопил себя;
связан с оргиастическим культом Кибелы.
Стр.107
Феогнид — поэт из Мегары (ок. второй пол. VI в. до н. э.), писавший элегии.
...таковы у Софокла Тевкр и Креон... Τ е в к ρ — персонаж в трагедии « Аякс»;
К ρ е о н τ — фиванский царь из трагедий «Царь Эдип», «Эдип в Колоне», «Антигона».
Асклепий воскрешает мертвых и падает от молний Зевса... Асклепий —
бог врачевания, у Гесиода и Пиндара он — сын Аполлона; научился искусству
врачевания у кентавра Хирона. Узнав, что Асклепий пытается оживить мертвых,
Зевс поразил его молнией.
Мученик Кавказской скалы Промефей... Прометей — титан, похитивший
огонь и давший его людям, за что Зевс приковал его к скале в Колхиде (т. е. на
Кавказе), где орел днем пожирал его печень, а ночью она выростала опять.
...первые обитатели преисподней Тантал, Сисиф, Иксион... Тантал — сын
Зевса; решив узнать, насколько всеведущи боги, однажды на пире накормил их
мясом убитого сына своего, Пелопса, и за это был наказан: в подземном мире он
вечно не может удовлетворить жажду и голод, хотя вокруг него всегда вода и
пища, до которой он не может дотянуться («танталовы муки»); Сизиф —
коринфский царь, который за свои мошенничества был наказан тем, что в аду
должен был вкатывать на гору камень, который, достигнув вершины, постоянно
срывался вниз; Иксион — царь лапидов; в наказание за нечестие привязан в аду к
вечно вращающемуся огненному колесу.
...Киклоп Еврипида... — герой драмы Еврипида «Киклоп».
Беллерофонт — герой, совершивший несколько подвигов с помощью
крылатого коня Пегаса (победил огнедышащую Химеру, амазонок и ликийских
воинов); пытался взлететь на Пегасе на Олимп, но Зевс низверг его на землю.
Стр.108
Эпименид — религиозный учитель, проповедовал в Афинах ок. 500 г. до н. э.;
согласно легенде, душа его могла на время покидать тело.
Метемпсихоза — вера в бессмертие души (см. выше).
Симпосий — пир, организуемый после совместной трапезы, где развлекались
пением и интеллектуальными играми и беседами.
Афей — атеист, безбожник.
450

КОММЕНТАРИИ
Стр.109
Фаллофории — процессии во время празднеств в честь Диониса, во время
которых в процессии носился фаллос как знак того, что Дионис был богом
плодородия.
Гекатей из Милета (конец VI в. до н. э.) — греческий логограф, оказавший
влияние на Геродота, писавший исторические труды, основанные на опыте
путешествий и личных наблюдений.
Стр.111
Гиппократ (из Хиоса) — греческий математик V в. до н. э.
Стр.112
...елеец Зенон... — «В конце VI века в южно-италийском городе Эл ее
возникло и затем последовательно развивалось в VI и V веках Ксенофаном, Пар-
менидом и Зеноном учение о вечном единстве, неподвижности и сплошной
односоставности видимого мира. Мы говорим о разнообразии, движении,
возникновении и уничтожении, но что убеждает нас, что эти явления
действительно существуют? Не есть ли это привычный обман наших чувств, который мы
ошибочно считаем за мысль, знание? Можем ли мы доказать, что движение
существует, подтвердив мыслью то, на что указывает зрение? Положим, что
движущееся тело стремится от А к В: очевидно, что прежде, чем оно достигнет
своей окончательной цели В, ему надо достигнуть половины линии AB, но прежде,
чем добраться до этой половины, ему нужно прийти к половине этой
половины, а так как это деление половин, четвертей и прочего продолжается до
бесконечности, то выходит, что каждое тело, чтобы пройти от одного пункта до
другого, должно пробежать бесконечно многие пространства; а бесконечность
непроходима, следовательно, ни одно тело не придет от одного пункта до
другого, и, значит, движение невозможно. <...> Если ум не признает движения, если
он не признает и перемен в мире, то бытие сущее он признает: этому сущему
он придает форму единого, вечного шара, пространство которого он наполняет
безостановочно и сплошным образом. Множество, изменение и разнообразие
предметов не имеют философского, т. е. истинного бытия. Так как в мысли
нашей нет ничего, кроме бытия, то мысль и бытие тождественны. Учение элеа-
тов важно было особенно установлением различия между истинным знанием,
тем, что мы понимаем, доказываем, объясняем, и призрачным знанием,
простым мнением. Для греков оно было важно и тем, что оттуда вышли самые
сильные и решительные нападки на олимпийских богов: эти
человекоподобные, ограниченные и страстные существа не уживались с идеей
извечно-неподвижного и единого бытия элеатов. <...> Из школы элеатов вышел и первый
философ-диалектик, Зенон. С мужеством, выносливостью и изворотливостью
истинного грека он защищал идею элеатов и при этом оставил в наследье
позднейшим философам и ораторам столь известный теперь прием в
доказательстве: показать, к каким нелепостям приводит признание истины за
противником» (Анн. С. 11-12).
Диоген Лаэртский (первая пол. III в. н. э.) — автор обширного труда о жизни
и сочинениях древних философов.
451

ПРИЛОЖЕНИЯ
Диопейф — фанатичный и злобный афинский вещатель-юродивый,
представлявшийся в Афинах «святым» человеком; провел в народном собрании декрет,
по которому те, кто не верит в богов или распространяет учение о небесных
телах, должны быть подвержены остракизму (изгнанию), что и послужило
началом процесса над Анаксагором.
Лампсака (или Лампсак)- финикийский город в северной Троаде, на
Геллеспонте.
Диагор — лирический поэт; его творчество приходится на последнюю
четверть V в. до н. э.
Стр.114
Абдерит — т. е. Протагор; А б д е ρ ы — город во Фракии, где он родился.
Мелисс — самосский философ середины V в. до н. э., представитель элейской
школы, утверждавшей вечность, неизменность и неподвижность бытия.
Киренаики — название сократической школы философов, восходящее к
городу Кирена в Северной Африке, где родился основатель школы, философ
Аристипп, и проповедующее принцип удовольствия как высшего блага
(гедонизм).
Стр.115
Джон Стюарт Милль (1806-1873) — английский экономист и мыслитель.
Стр.116
Паламед. — « Паламед, по преданию, один из греков, прославившихся под
Троей, человек искусный и мудрый: ему приписывается изобретение маяка, мер,
весов и даже азбуки. Его страдания, по сказаниям, не вошедшим в поэму Гомера,
проистекали из гонений со стороны Одиссея и Агамемнона, которые завидовали
его славе. Искусно оклеветанный Лаэртиадом (Одиссеем. — В. Г.) он был побит
камнями» (Анн. С. 81).
Стр.117
Горгий из Леонтины. — «Самый крайний из софистов по своему скептицизму
(наклонности к сомнениям), Горгий Леонтинский, учил так: 1. Нет ничего; если
бы что и было, то оно должно бы было иметь один из прямо противоположных
признаков: быть вечным или преходящим, единым или многообразным, в вечном
покое или постоянном движении; но так как ни один из этих признаков не может
быть открыт нашей мыслью в бытии, значит, нет и самого бытия, ничего нет. 2. Но
если бы что и было, ничто не может быть познано: бытие и мысль не совпадают —
иначе не было бы ошибок. 3. Пусть будет и бытие и познание, тогда невозможно
сообщить это познанное бытие: сообщение возможно только при помощи знаков,
но эти знаки не подобны вещи, и нет никакого средства заставить всех людей
понимать эти знаки одинаково» (Анн. С. 16-17).
Стр.119
...у гостей Агафона настолько же, какуметэка или куртизанки... О греческом
трагике Агафоне см. выше и в статье Анненского. В Афинах Агафон собирал у
452

КОММЕНТАРИИ
себя в доме общество, состоящее из самых блестящих людей того времени.
Платон дает описания одного из таких празднеств Агафона в диалоге «Пир». О метэ-
ках — см. выше.
Стр.120
Продик. — «Софист Продик, родом из Юлиды на Косе, один из первых
софистов, был старше Сократа; он долго жил и учил в Афинах, и слава его мудрости во
всей Элладе была так велика, что σοφώτερος Προδίκου вошло в поговорку для
обозначения недосягаемой мудрости. Он был не только философ, но знаток и
мастер греческого языка и работал над тонким разграничением синонимов; как
чтец и декламатор, он собирал толпы восторженных слушателей. Сократ
относился к нему с глубоким уважением» (Анн. С. 59).
Стр.121
..между которыми был и поэт (Мелит)... Мелит (или Мелет) —
третьестепенный афинский трагик, над которым постоянно издевались в комедиях как
над поэтом скучным и аморальным. Скорее всего не он, а его сын был среди
обвинителей Сократа.
Стр.123
Критик (или Крит и й, ок. 460-403 г. до н. э.) — один из Тридцати тиранов в
Афинах, из аристократической семьи; софист и поэт, писавший элегии. Был
вместе с Алкивиадом обвинен в осквернении герм (см. выше), но потом оправдан.
Ему принадлежит предложение о возвращении Алкивиада в Афины. Был изгнан,
но, возвратившись, стал яростным поборником олигархии, предложившим
казнить Ферамена (см. выше).
Милосец, автор дифирамбов и Мантинейской конституции... Имеется в виду
Д и агор из Милоса — лирический поэт последней четверти V в. до н. э.,
писавший дифирамбы и бывший другом мантинейского законодателя Никодора,
которому он помогал в составлении конституции.
Фриних — афинский комический поэт.
Стр.124
Дике — в литературе — персонификация справедливости; по Гесиоду, она
доносит Зевсу о нарушениях людьми закона.
Стр.125
Аристофан. - В РГАЛИ (Ф. 6. Ед. хр. 102) хранятся конспективные записи
Анненского под заглавием «Характеристика Аристофана». Я привожу здесь эти
записи частично:
«В аристократическое время> он был бы демократическим писателем>.
Куда было деть Аристофану свои полит<ические> наблюд<ения>? Аристофан
стал консервативен в качестве комика. <...> Тейффель отлично заметил, что все
выдающиеся писатели того времени идут против своего времени, но он забыл
риторов. Исократ не в счет, это ритор кабинетный, но философ, драмат<ург> и
историк это зак<?>
453

ПРИЛОЖЕНИЯ
Аристофан, т. о., выше демоса. Всякий комик основ<ывает> св<ое> творч<е-
ство> на сравн<ении> не только с временами Крона, но с ближайш<им> прош-
л<ым>. У Аристофана <имела> место и личная неприязнь к Клеону и Еврипиду.
Цензура демоса была снисходит<ельной>, кроме случая с "Вавилонянками",
где было уже оскорбление величества. <...> Сила Аристофана в малых
изображениях с широкой основой <нрзб.>. Комедии характеров еще не было.
Горечь и жестокость его напад<ок> на Еврипида. Он презир<ает> отриц<а-
ние> богов, риторич<еские>, филос<офские> сцены, дерзкого <нрзб> и без-
нравств<енного> поэта, который разрешает конфликты сентенциями, усваи-
в<ает> <в>трагедии фантастич<ские> ситуации, рискует изображать самые
низкие страсти; он возмущается его однообразн<ыми> прологами, трагикоми-
ч<ескими> характ<ерами>, новомодной лирикой и бравурн<ыми> ариями его
героев. Вероятно, он знал лично и лично ненав<идел> Еврипида.
Ни Клеон не пал от Аристофана, ни мир не ускорился. Аристофан никогда и
не мечтал об улучш<ении> света, госуд<арства>, гражд<ан> или измен<ении>
строя. Он ни полит<ик>, ни моралист, но художник.
Материя, возбуждающ<ая> смех, должна выдерж<ать> этот смех, но сама по
себе она безразлична. Ком<ик> <...> д<олжен> помнить, что кроме Диониса есть
и Хариты. <...>
"Мир" 421 г. не идет в паралл<ель> с "Ахарнянами" в юморе,
изобретательности и причудл<ивости>. Мир идиллич<ен>. Вместо индивидуальн<ого> хора
угольщиков <нрзб.>, хор поселян, вместо пожир<ающего> железо Ламаха, ал-
легорич<еские> фигуры. Против них лица без речей. <.„>»
Городские Дионисии (также называемые Великие Дионисии) —
наиболее знаменитые празднества в честь Диониса, проводимые на южном склоне
Акрополя, в городской черте Афин в конце марта (поэтому Анненский называет их
и Весенние Дионисии). Первый день празднеств посвящался религиозной
процессии, когда статуя Диониса выносилась из его святилища, а в конце дня
устанавливалась на орхестре театра. Следующие дни посвящались лирическому
хоровому пению, в котором разные хоры соревновались между собой в исполнении
дифирамбов — гимнов в честь Диониса, и драматическому представлению
(трагедия, комедия и драма сатиров). Ср. описание городских Дионисий в статье Ан-
ненского «Античная трагедия» (Театр Еврипида. 1906. Т. I. С. 1-2): «Март в
Афинах, т. е. полный расцвет южной весны, той весны, когда, по выражению Пин-
дара, "возрождается жизнь, когда на бессмертной земле гущей разрослись
фиалки и розы, чтобы, сплетаясь, венчать людей". Гавань полна кораблей, а улицы
пышных посольств с дарами для города, на который с благоговением и завистью
смотрит вся Эллада. Сегодня первый день праздника городских Дионисий. Вот и
процессия. Ее открывает сам эпоним, первое лицо города и хозяин праздника, за
ним сановники, жрецы. В густой толпе, среди целой тысячи молодых людей в
коротких хламидах с блестящими копьями и легкими щитами высоко над ними
движется старая, наивная деревянная статуя Диониса, дорогой символ всего
эллинского мира, а в процессии за статуей выделяется своей красотой и свежестью
группа канефор: это знатные девушки в белом, которые в золотых корзинах
несут первые весенние плоды. Но, кажется, наряднее всех в процессии хореги, т. е.
афинские граждане, которым выпал жребий в этом году ставить драмы на теат-
454

КОММЕНТАРИИ
ре, — и хор из афинских граждан, который их сопровождает. Гиматии их
отливают золотом вышивок и пурпуром или шафраном ткани, а волосы прижаты
золотыми венками, в которых играют лучи мартовского солнца. Через два дня люди,
составляющие эту процессию, будут в театре, на священной земле Диониса, где
не только актер или хорист, но и всякий зритель будет находиться под защитой
бога, столь же неприкосновенный, как на ступенях Зевсова алтаря».
Стр.126
Леней — дионисийские празднества, отмечавшиеся на 12-й день Гамелиона
(январь-февраль), вне городской черты, к западу от Акрополя, в месте,
называемом Ленея. Празднества были гораздо скромнее, скорее на домашний манер: в
зимнее время в Афинах не было такого большого количества гостей, как в
весенние Дионисии.
Стр.127
Амейпсия — второстепенный афинский комический поэт, современник
Аристофана.
...комикам Алексиду и Амфиду... Алексид — комический поэт (ок. 375-275 г.
до н. э.), родился в Фуриях, но большую часть жизни прожил в Афинах. Написал
245 комедий. Возможно, что Менандр был его учеником; А м φ и д (или А м -
φ и с) — комический поэт так называемой средней комедии; написал комедию
«Правление женщин», вероятно, по следам Аристофана.
Стр.129
Дикеополиса или Тригея... Дикеополис (или Дикеополь) — главный
герой комедии Аристофана «Ахарняне»; Τ ρ и г е й — главный герой аристофа-
новского «Мира».
Стр.130
«Музы» Геродота — исторические записки греческого историка Геродота из
Галикарнаса были разделены в Александрии на 9 книг, а во II в. н. э. каждая из
этих книг была названа именем одной из 9 муз.
Паратактические сочетания — т. е. сочинительная связь в предложениях.
Гипотактические сочетания — подчинительная связь в предложениях.
Анаколуф (греч.: непоследовательный) — стилистическая фигура, при которой
слова или фрагменты соединяются по смыслу, вразрез с грамматической нормой.
Стр.131
Стихомифия — форма драматического диалога, при которой происходит
обмен персонажей репликами, каждая из которых равняется целому стиху или
двум стихам. Вот пример стихомифии из трагедии Эсхила «Жертва у гроба»:
Клитемнестра: Ты вскормлен мной. С тобой хочу состариться. Орест: Убив
отца, со мною будешь кров делить? Клитемнестра: Судьба тому виною, о
дитя мое. Орест: Что ж, и тебе готовит эту казнь судьба. Клитемнестра:
Ты не боишься, сын, проклятья матери? О ρ е с т: Но мать меня и обрекла на
бедствия (пер. С. Апта).
455

ПРИЛОЖЕНИЯ
Стр.132
Диодор — греческий философ (ок. 300 г. до н. э.), один из мастеров
диалектики; придерживался сходного с Зеноном (см. выше) взгляда, что движения не
существует.
Арианизм — учение о неравенстве Бога-отца и Бога-сына, впервые
проповедуемое александрийским священником Арием в IV веке.
...в эвфуизме Лили... Эвфуизм — определенная вычурность,
напыщенность, манерность речи; от имени Эвфуэса, героя романа английского писателя
Дж. Лили (вторая пол. XVI в.); само имя английского героя от греч. ευπηψεσ, т. е.
благородный, благовоспитанный.
Стр.133
Парисоса (πάρισον) — род синтаксического параллелизма: сопоставление двух
синтаксических отрезков равной длины.
Стасим — пение неподвижно стоящего хора в трагедии; начинал и
заканчивал отдельные акты в трагедии.
Полигнот — Плиний в своей «Естественной истории» (35, 58) так пишет о
значении Полигнота: «Фасосец Полигнот стал первый рисовать женщин в
прозрачной одежде, покрывать их головы разноцветными чепцами и весьма много
первый сделал для живописи тем, что установил приоткрывать (у фигур. — В. Г.)
рот, обозначать зубы, давать лицу разнообразные выражения, отступив от
древней суровости».
Микон и Панен... M и к о н (V в. до н. э.) — афинский живописец и скульптор;
был младшим современником и учеником Полигнота, процветал в 472-440 гг. до
н. э. Микону с Полигнотом государство поручило расписать Писианактову
галерею (см. ниже). Панен, скорее всего, работал помощником, приглашенным
главными мастерами. В Расписной галерее была картина Полигнота «Гибель
Илиона» и картина Микона «Амазономахия»; там же Микон и Панен написали
«Марафонскую битву».
...расписная колоннада (раньше называвш<аяся> Писианактова)... Π и с и а -
нактова галерея получила это название по имени зятя Кимона, Писианак-
та, который дал деньги на сооружение портика. Кимон задумал украсить
галерею картинами. Поэтому впоследствии Писианактова галерея стала называться
«Расписной».
Лесха... в Дельфах... Анненский считал это чем-то вроде клуба, судя по
описанию, которое оставил Пасаний: «Называется это здание дельфийцами лес-
хом (местом для разговоров), потому что в древности собирались здесь и для
серьезных разговоров и для всякого рода шуток и сказок» (Описание Эллады,
10: XXV, 1).
Стр.135
Борьба Фесея с амазонками... Фесей вместе с Гераклом предпринял
экспедицию против амазонок (по другой версии, Фесей сделал это один) и похитил
для себя царицу амазонок Антиопу (по другим версиям, Ипполиту или Мела-
ниппу). Амазонки вслед за тем вторглись в Аттику и были отбиты с большим
трудом.
456

КОММЕНТАРИИ
«Разрушение Илиона» (иллюстрация известной поэмы)... Анненский, скорее
всего, имеет в виду поэму Стесихора, греческого поэта, жившего в Сицилии
ок. 600 г. до н. э., «Гибель Илиона», до нас не дошедшую, хотя существует и
поэма Лесхеоса о гибели Илиона, которая многократно упоминается в описании
картины, о которой говорит Анненский, у Павсания (ср.: «<...> он представлен
раненым в руку, как в своей поэме о гибели Илиона написал о нем Лесхеос из
Пирры, сын Эсхилина» — 10: XXV, 5).
Стр.136
Стенография — роспись сценических декораций.
Витрувий (вторая пол. I в. до н. э.) — римский архитектор, известен тем, что
создал трактат «Десять книг об архитектуре».
Стр.137
«Аякс, пораженный молнией». — Аякс Оилеев за то, что он оскорбил Афину,
надругавшись в ее храме в Трое над Кассандрой, искавшей там убежища, был
наказан тем, что когда греки возвращались домой из-под Трои, корабль его, по
воле оскорбленной богини, был разбит молнией, а сам он утонул.
Лекиф — сосуд для масла; в форме высокого цилиндра с вертикальной ручкой
и с узким горлом; часто использовался в церемониалах похорон.
Кротона (или Кротон) — город в Италии, основанный греками.
...больной Филоктет на Лемносе... Филоктет — мифолог, царь города Ме-
либеи; принимал участие в походе на Трою, но в пути был ужален змеей; рана от
укуса издавала такое зловоние, что греки оставили Филоктета на острове Л е м -
н о с, где он провел в мучениях десять лет.
...притворный безумец Одиссей... О д и с с е й, не желая ради войны под Троей
оставлять любимую жену Пенелопу и сына, притворился сумасшедшим; однако
Паламед (см. выше), оторвав маленького Телемаха от груди матери, занес над
ним меч, заставив Одиссея признаться в своем притворстве.
Стр.138
«Спор из-за оружия Ахилла». — После гибели Ахилла его мать, Фетида,
устроила состязание за его доспехи, выкованные Гефестом. Эти доспехи обещаны были
лучшему в греческом войске. Кандидатов было двое: Одиссей и Аякс Теламо-
нид. Судил обоих Агамемнон. Доспехи достались Одиссею. Аякс, который после
этого впал в безумие, не вынеся позора, сам заколол себя.
Стр.139
Кир (младший) — сын Дария, брат Артаксеркса II; погиб в 401 г. до н. э., в
битве с войском брата, на которого он сам пошел с целью захватить власть.
Как ты, раб, и боишься умереть... — в пьесе Еврипида «Орест».
Стр.140
...именно здесь, на Панафинеях... Великие Панафинеи — главный
праздник Афин, отмечавшийся раз в четыре года, летом (июль-август), длился четыре
дня и посвящался покровительнице города, Афине. Одним из обрядов во время
457

ПРИЛОЖЕНИЯ
праздника было подношение статуе Афине пеплоса, изготовленной для этого
избранными женщинами. Процессия с пеплосом, который обычно несли юноши,
достигшие восемнадцати лет, двигалась по главным улицам города к храму
богини на Акрополе. В эти дни также исполнялись специально посвященные Афине
хоровые песни — пэаны.
...именно Еврипид <...> был как раз наиболее аттическим... — ср. о
патриотизме Еврипида в реферате Анненского «Еврипид — трагик...»: «Нравственная связь
человека с родиной в древней Греции проявлялась, конечно, гораздо сильнее, чем
это чувство проявляется у нас, новых людей. Для древнего грека человеческое
соединялось с эллинским, варвар был раб, несчастный, дикий. Вся радость
жизни была связана с родиной и с государством: воспитание и физическое развитие,
которое полагало основание высшему счастью, военной славе (а слава ценилась
добрым греком наравне с жизнью или дороже ее), давалось родным городом;
государство давало храмы и зрелища; оно снаряжало флот, призывало мастеров,
поддерживало торговлю, оно открывало человеку доступ к славе оратора,
философа, жреца и солдата.
Все нравственные силы грека были связаны с его городом, средоточием и
душой родины. Его добродетель была военное мужество в защите отечества;
умеренность, которую мы ценим как абсолютное нравственное преимущество, для
древнего грека имела смысл лишь потому, что благодаря ей тело становилось
крепко и выносливо, а душа не знала страха; справедливость являлась в его уме
уважением к законам и дисциплине, без которой не могло быть настоящих
граждан. Только философия и поэзия постепенно обобщили эти понятия,
выработанные всем строем жизни.
Рассматривать, патриотичны ли чувства нашего поэта, разумеется, лишнее.
Сам он не мог не быть патриотом, особенно как афинянин V века. Правительство
не дало бы ему хора и не пустило бы его на сцену, а народ не пошел бы его
слушать, если бы он не был патриотом. Но интересно проследить, в какой форме
проявляется у Эврипида патриотизм и как у поэта и у мыслителя рядовое
чувство гражданства пропитывается общечеловеческими идеями.
Проявления непосредственного чувства любви к родине рассеяны по всем
пьесам Эврипида. Полиник в "Финикиянках" говорит: "решительно всем
суждено любить родину: кто говорит иначе, тот просто играет словами". "Нет большего
несчастья, — восклицает хор в "Медее", — как лишиться родной земли" (ср.
подобные же выражения в "Троянках" и в "Гекубе"). В "Фениксе" (фрагмент. — В. Г.)
находим: "Страна предков, прости! Для человека, когда его раздавило несчастье,
нет земли дороже той, которая его вскормила". "О, моя родина, — читаем в
"Ресе", — зачем не привелось мне умереть на родной земле?" В отрывке из "Фи-
локтета" находим следующее определение: "Когда отечество счастливо, мы
чувствуем самих себя выше; оно в несчастьи, и мы принижены". "У тебя еще есть
отечество, — говорит Орест Пиладу (ободряя его), — а у меня его уже нет".
Высшая ступень патриотизма, смерть за отечество, Еврипидом обрисована два
раза: в Ифигении и в Менекее.
Ифигения должна умереть, когда в жизни ей все улыбается. <...> Но вот ее
слова, когда она поняла значение своей жертвы: "Слушайте меня, слушай, мать,
ты напрасно сердишься на своего мужа. Я решилась умереть и хочу сделать эту
458

КОММЕНТАРИИ
смерть славной, хочу прогнать из сердца всякую трусливую мысль. Вся
могущественная Греция смотрит теперь на меня: от меня зависит, чтобы флот мог
наконец покинуть берег, чтобы Трою наконец разрушили и чтобы варвары
научились уважать греческих женщин, не смея увозить их с счастливых берегов
Эллады". И дальше: "Да и смею ли я так любить жизнь? Ты родила меня, мать,
для всей Эллады, а не для себя одной". И дальше: "Как! Тысячи людей со
щитом, с веслом в руке мстят за отчизну, готовы отважно и славно сразиться с
врагом, готовы умереть за Грецию, и моя жизнь, жизнь одной женщины, станет
им помехой?!"
Сюда, к самопожертвованию, присоединяется сознание малой ценности
женской жизни вообще. Жизнь одного мужа драгоценнее, чем существование
тысячи женщин. Ифигению поддерживает и религиозное чувство, неразрывное у
греков с патриотизмом: "Артемида, — говорит она, — требует моей крови. Мне ли,
простой смертной, спорить с богиней?!" Наконец, точно розы, брошенные на
могилу, рисуется посмертная слава: "Я отдаю жизнь Греции! Убейте же меня, а
потом разрушьте Трою. Вот что будут всегда говорить обо мне: Вот мои дети, моя
свадьба, моя слава!"
Мысль о славе, как мысль о позоре и преступлении, которые переходили и в
род человека, и в память будущих поколений, была одной из коренных в душе
древнего грека: он не имел загробной жизни христианина.
Другой пример высочайшего патриотизма это Менекей (в "Финикиянках").
Старик Тиресий предсказал Креону, что Фивы восторжествуют над аргосски-
ми вождями, если Менекей (у Софокла Гемон) посвятит себя подземным богам.
Креон рассорился с Тиресием и, призвав сына, говорит ему, чтобы он спасался,
пока слух об ужасном пророчестве не распространился среди обезумевших от
ужаса фиванцев. Менекей сейчас же соглашается бежать, но его согласие
притворно.
"Хорошо, отец, — говорит он, — ступай, а я пойду повидаться с теткой Иока-
стой, которая вскормила меня грудью, когда я остался сиротой после матери;
попрощаюсь с ней и пойду искать убежища. Ну, уходи же. (Креонт уходит.)
Итак, хитрыми речами я, кажется, рассеял страхи отца и теперь могу свободно
идти к цели. Он усылает меня из города и тем отнимает у фиванцев
возможность спасения, т. е. советует мне быть жалким трусом. Он старик и ему
простительно. Но никто не простил бы мне, если бы я изменил родине, которая дала
мне жизнь. Как! Пока другие граждане без всякого оракула, без приказания
богов не боятся умереть и крепко борются за родину за своими щитами у
подножия стен, какой стыд будет, если я предам отца, брата, город и в страхе бегу
из этих стен. Где бы я ни спрятался, ведь меня назовут трусом. Нет, не бывать
этому, <...> я пойду и с высоты укрепления брошусь в темную пасть дракона;
так сказал прорицатель, и отчизна будет спасена. И это будет не бедная жертва;
родина спасется от страшного бедствия..."
Слова Менекея, хотя в них далеко нет поэзии и эмфаза слов Ифигении,
производят сильнейшее впечатление. Менекей не вдохновлен слушателями.
Перед ним нет ни Клитемнестры, ни Ахиллеса. Он умирает скромнее, не
усладившись даже слезами отца, ни с кем не простившись. Заключительные слова его
монолога, несмотря на их несколько обнаженную рассудочность (Еврипид час-
459

ПРИЛОЖЕНИЯ
то платил ей дань) представляют последнее слово патриотизма: "Ах, если бы
всякий гражданин делал все то добро, на которое он способен, и содействовал
благу родины, тогда города испытывали бы меньше несчастий, и процветание
ожидало бы их в будущем".
Таков общий образ патриотизма в поэзии Эврипида. Но он был не только
грек, он был афинянин второй половины V века. Едва ли был в греческой
истории период, когда бы любовь к Афинам, украшенным, торжествующим и
царящим, достигала такой силы, такой полноты и такой красоты, как в эту пору.
Вот несомненно поэтичнейшее и нежнейшее выражение любви к Аттике у Ев-
рипида: "Вечное счастье, — поет хор в "Медее", — венчает эрехтеево племя,
отпрысков блаженных богов, детей неприкосновенной и священной земли. Они
пьют мудрость, славу свою, вдыхая прозрачный и чистый воздух. Там, там
белокурая Гармония родила девять муз, девять чистых Пиерид. Там, в водах
смеющегося Кефиса, зачерпнула Киприда ту нежную свежесть, которой она дышит,
летая над этим краем; любо ей срывать там ароматные розы и украшать ими
свои волосы".
Целых девять пьес, половина из того скудного репертуара, который дошел до
нас под именем Еврипида, посвящены Афинам: в них изображается и святость
происхождения Афин, и чистота крови их обитателей, мужество, великодушие,
слава афинян. Лучшие, благороднейшие герои Еврипида связаны с Афинами —
Ион, Ипполит, Тесей (Эрехфей в недошедшей пьесе). <...>
В Еврипиде, самом чутком, м. б., из всех греческих поэтов, необыкновенно
хорошо отразились разнообразные течения чувства и мысли, которые
связывались в душе тогдашнего афинянина с идеей родного города, "новых" Афин.
Интересно заняться этим душевным центром поэта и изучить в драмах Еврипида идею
Афин в связи с той обширной сетью идей и эмоций, которые, как лучи,
расходились от его духовного солнца.
Первый элемент в любви к Афинам — это любовь к свободе, внешней и
внутренней. Эта любовь стала существеннейшей частью греческого духа после
славных побед над персами. "Этот город, — говорит Тес<ей> про Афины, — не имеет
владыки; это свободный город. Власть принадлежит народу и ежегодно
переходит из рук в руки. У богатого здесь нет привилегий, и бедный имеет такие же
права. Народ свободен, когда у граждан спрашивают: кто имеет что сказать для
блага народа. Тиран губит тех, которых он считает способными мстить: он
дорожит за свою тиранию".
В "Гераклидах" Демофон боится, чтобы кто не подумал, что он живет не на
свободной землей боится аргосцев до того, что предал им несчастных,
приютившихся у его алтарей. "Не отрывай силою, — говорит Копрей, — этих
чужестранцев от алтаря. Почти свободную страну". "Варвары, — говорит Ифиге-
ния, — это племя рабов, греки свободные люди". "У варваров все рабы, — говорит
Елена, — кроме одного — повелителя". Фригийский раб (в драме "Орест")
бросается в ноги Оресту: "Припадаю к твоим коленям, — взывает он, — и кланяюсь
тебе, по обычаю варваров". Орест ему отвечает: "Остановись. Здесь не Илион, а
Афины". "Я сын Агамемнона, — говорит тот же Орест, — его власть была почти
власть бога, хотя он и был обязан ею свободному выбору Греции, а не силе. Нет, я
не обесчещу имени отца рабской смертью, я умру свободным человеком". Ма-
460

КОММЕНТАРИИ
кария, старшая дочь Геракла, решает убить себя, чтобы дать победу афинскому
царю, который вступился за гераклидов. Она говорит: "Эту жизнь, я отдаю вам ее
свободно. Я готова умереть за братьев и за себя". Она отвергает жребий.
Припомните еще одно из самых художественных и симпатичнейших
созданий Еврипида, его Поликсену, дочь Приама. Поликсена умирает спокойно, с
достоинством и без малейшей жалобы, потому что она царская дочь, и жизнь
рабыни для нее хуже смерти.
Вот отрывок из драмы "Гекуба", где Талфибий рассказывает о ее смерти. Вслед
за молитвой Неоптолема невеста Ахилла должна быть принесена в жертву его
тени на могильном холме. Неоптолем дает знак отборной группе из военной
молодежи, чтобы девушку схватили. Тогда Поликсена останавливает их и говорит:
"Выслушайте меня, греки, разрушители моей родины, я умираю добровольно.
Пусть никто не смеет касаться меня: я подставлю горло без содрогания: я
царская дочь, и мне стыдно рабыней сойти в царство теней". В войске раздается гул
одобрения, и царь Агамемнон отдает приказ не касаться девушки. Тогда она
быстрым движением разрывает свою одежду от шеи до пояса и обнажает красоту
мраморной статуи, потом становится на колени и говорит: "Вот моя грудь, юноша,
заколи меня, если хочешь, а если тебе больше нравится меня зарезать, вот мое
горло". И Неоптолем, взволнованный жалостью, долго колеблется, пока наконец
не пронзает ее горла железом. Фонтан крови вырывается из раны, а Поликсена,
умирая, старается упасть так, чтобы не оскорбить чувства стыдливости. И вот,
едва вылетела душа из тела девушки, как греки наперерыв спешат к ней: одни
покрывают умершую зеленью (так покрывают победителей), другие тащут
еловые ветви для погребального костра. Тех, кто идет с пустыми руками, осыпают
упреками: "Как, жалкий, у тебя нет ничего для мертвой: ни покрывала, ни
украшения. И ты ничем не хочешь почтить это великое сердце?" Едва ли можно было
лучше представить уважение греков к чувству свободы, к царственной гордости
свободного человека» (Л.4-10об.; 11об.-14об.).
Стр.142
Graecamfidem — буквально: «греческая честность», что, конечно, понимается
иронически (так называемая честность); ср. перевод, сделанный самим Аннен-
ским в «Афинах»: «плутоватость»; Анненский здесь, скорее всего,
перифразирует ироническую максиму римлян: punica fides, т. е. «карфагенская "честность"»,
значащая именно отсутствие честности.
Стр. 144
Ubi bene ibi pädia (лат.) — отчизна там, где хорошо.
...о рабе скажу сейчас... — ср. у Анненского в реферате «Еврипид — трагик...»:
«Греки смотрели на раба не с той точки зрения, как недавно еще плантаторы
Южных Штатов смотрели на черного невольника. Раб у греков не был
человеком другой кожи. Малоазийские греки, эти передовые и энергичные борцы за
свободу, стали рабами персов. Души, кажется, рожденные для свободы, для
власти, благодаря случайностям войны, делались рабами. Мог ли поэт-философ
не сокрушаться над участью "случайных" рабов? В Кассандре, Гекубе,
Поликсене, Андромахе он их заставил оплакать и поклониться им. Андромаха гордо го-
461

ПРИЛОЖЕНИЯ
ворит Менелаю: "Ты царствуешь в Спарте, я была царицей Трои", и она же
называет свою бывшую рабу "милой подругой".
В одном отрывке читаем: "В рабах позорно одно имя. Во всем остальном
честный раб стоит не менее, чем свободный человек".
Доброе отношение к рабам, о котором говорил Сократ, в его время было
далеко не редкостью в Афинах. Еврипид хорошо иллюстрировал его в "Алькесте":
"В доме все слуги, жалея свою госпожу, заливались слезами, а она на прощанье
каждому протянула руку, и ни одного самого последнего не оставила без
ласкового слова".
В Афинах V и IV века рабы пользовались некоторыми правами. Демосфен
говорит, что даже в споре свободный не смел ударить раба, а Ксенофонт
передает, что в его время на улице нередко раб обгонял гражданина или не уступал
ему дороги.
Еврипид любил тип верного и смелого раба. <...> Поэт умел дать
почувствовать зрителям опошляющее действие рабства на человеческую душу. <...>
На положение раба Еврипид смотрел как на высшее несчастье. Потерять
свободу, что могло быть ужасней для грека? Раб не смеет возвышаться до мыслей
свободного человека: он не смеет мечтать о жизни без труда.
"Я дам тебе один совет, — читаем мы в одном отрывке, — никогда не
соглашайся жить рабом, если можешь умереть свободным человеком". <...>
Не раз он рисовал в своих драмах всю ненормальность института рабства.
"Ты сам знаешь, — говорит Приам (отрывок из "Александра"), — раб, который
слишком умен, — это бич, это приобретение, никуда не годное, иногда просто
гибельное". Или: "Не надо держать рабов, которые выше хозяина. Многие из
рабов носят эту позорную кличку, а между тем чувства их свободнее и выше,
чем у свободных людей". Глубокой горечью звучат слова рабыни в
"Андромахе": "Да если бы и точно со мной приключилось несчастье, что значит жизнь
бедной рабыни?" Или: "Мы, свободные люди, можем жить только потому, что у
нас есть рабы".
Глубоко сострадая людям, которых судьба сделала рабами, Еврипид с
презрением относился к тем, кого нравственно поработила жадность, трусость,
честолюбие: "О, как презренны, — читаем в одном отрывке, — эти люди: они
родились свободными, а душа у них рабская". "Не дай мне бог, — читаем в другом
отрывке, — никогда стать рабом богатства, чтобы вращаться среди нечестных
людей". Эгист, который у Софокла не лишен своего рода героизма, когда идет к
Оресту, на верную смерть, в еврипидовой "Электре" — жалкий раб своего
брака: "в Аргосе только и услышишь: вот муж этой женщины, никогда не скажут:
вот жена этого человека". Для грека это было стыдом. Обобщая понятие о
нравственном рабстве, Гекуба говорит: "Увы! нет человека, который был бы
свободен, люди все рабы богатства и жребия: то капризы толпы, то законы мешают
им следовать своим склонностям"» (Л. 23об.-27о6.).
Афины были крупным невольничьим рынком... — «Афиняне, отстоявшие в
начале V в. свою национальную свободу, очень высоко ее ценили, но жить без
рабов не могли. В цветущую пору афинской жизни в городе было в 4 раза больше
рабов, чем свободных, и большая часть работ, как неприличных для свободного
(δουλοπρεπείς, άνδραποδώδεις), выполнялась рабами: сюда, кроме прислужи-
462

КОММЕНТАРИИ
вания в доме, сельских работах и ремесл, относилось и ухаживание за детьми
(παιδαγωγός — дядька, τίτθη — кормилица, обыкновенно спартанка, τροφός —
нянька). У государства были тоже свои рабы, которые принимали участие в
постройках, были тюремщиками и палачами, а в походе служили гребцами на
триерах. Греческие философы и поэты заставляли мысль человеческую
сомневаться в законности рабства; они рисовали, рядом с порочными гражданами
благородных рабов, указывали, что, живя на свободе, можно быть рабом
страстей и пороков, возбуждали сострадание к рабам и презрение к жестоким
господам. Но пропасть между свободным и рабом становилась со временем для
сознания все шире: в патриархальный век раб — это был только побежденный на
войне, и домашний образ жизни Одиссея мало отличался от образа жизни его
верного Эвмея; с развитием городской, общественной жизни, искуств, театра и
т. д., положение раба стало несравненно более обидным. Характерна фраза
одного из героев Еврипида (Ореста), с которой он обращается к рабу: "Ты, раб,
боишься смерти (Аида), которая освободит тебя от бедствий позорного
существования?"» (Анн. С. 71).
Стр.146
Менандр (ок. 342-293 г. до н. э.) — афинский комический поэт, наиболее
известный из представителей так называемой «новой комедии».
УМОЛЯЮЩИЕ
Текст трагедии «Умоляющие» печатается по наборной рукописи для невышед-
шего 4-го тома «Театра Еврипида» в издании М. и С. Сабашниковых. Рукопись в
81 лл. хранится в РГБ, в Москве, в фонде изд-ва М. и С. Сабашниковых (Ф. 261.
Карт. 10. Ед. хр. 16). В РГАЛИ имеются два других текста: список с поправками
Анненского «Начало перевода "Умоляющих"» (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 92; 9 лл.; в
дальнейшем: «текст Б») и черновой автограф «Разрозненные листы перевода
"Умоляющих"» (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 90; 33 лл.; в дальнейшем: «текст А»). Эти редакции
приведены в сносках к тексту «Умоляющих» с пометами «А» и «Б». В ломаных
скобках обозначены зачеркнутые самим Анненским варианты. Количество строк
в переводе Анненского не совпадает с оригиналом (ср. «Но две, самые внешние,
особенности его < Анненского> стиля бросаются в глаза даже при самом
поверхностном чтении. Первая — это многословие: следя за нумерацией стихов на
полях, мы видим, что сплошь и рядом 10 стихов подлинника превращаются у
Анненского в 13-15 стихов перевода <...>». — Гаспаров М. Л. Начало «Ифигении в
Тавриде» Еврипида // Античность и современность. М.: Наука, 1972. С. 270);
поэтому в тексте трагедии стоит двойная маргинальная нумерация строк:
совпадающая с оригиналом (сверена по изданию Eunpides. Loeb Classical Library. 1980)
— без скобок, нумерация Анненского — в квадратных скобках. Объяснения в
комментариях даны в соответствии с нумерацией Анненского. В коммосе седьмого
явления (четвертое действие) у Анненского изменен порядок следования строк
(819—839); мы сохраняем здесь перевод Анненского, отмечая нумерацией
последовательность стихов оригинала.
463

ПРИЛОЖЕНИЯ
Сюжет, лежащий в основе трагедии «Умоляющие» относится к так
называемому циклу о Лабдакидах, потомках фиванского царя Л а б д а к а.
Начало мифа восходит еще к К а д м у, сыну финикийского царя Агенора, который,
после того как сестра его, Европа, была похищена Зевсом, обратившимся для этого
в быка, послан был отцом на ее поиски. Придя в Грецию, Кадм получил
прорицание следовать за коровой и остаться там, где она ляжет; он так и поступил,
остановившись с товарищами на одном из холмов, среди плодородной земли. В
поисках питьевой воды Кадм обнаружил в одной из пещер чудовищного дракона, убил
его и, по велению представшей ему Афины, выломав у него зубы, провел на земле
копьем борозды и посеял их. И тут же из зубов этих выросла дружина в медных
латах, воины которой принялись драться между собой. Когда их осталось пятеро,
Кадм предложил им, вместо того чтобы убивать друг друга, заключить союз и
основать на этом месте новый город, который и был назван К а д м е е й. Позднее
правителями Кадмеи стали выходцы из Евбеи Зет и Амфион, в обход законного
наследника, Лаия, сына Лабдака. Они отстроили новый город, чуть ниже
Кадмеи, и назвали его Фивами, а Кадмеей стали называть только старый
акрополь. Братья решили обнести город каменной стеной. Амфион, первый музыкант,
обученный Гермесом играть на лире, игрой заставлял камни слагаться в стены.
Решено было построить в стене и семь ворот, по числу струн в лире. Отсюда и
название «семивратные Фивы».
Дом Амфиона существовал недолго. Власть снова вернулась к потомкам Кад-
ма. Царем стал Л а и й, до тех пор бывший в изгнании, с которого и начинается
проклятие рода Лабдакидов.
История Эдипа, сына Лаия, сохранилась и в пересказе ее И. Ф. Анненским: в
черновике текста, который являлся началом пояснительной статьи к его
переводу «Финикиянок» (так и не написанному) для «Театра Еврипида» (пер.
первоначально был опубликован в журнале «Мир божий» (1898. Апрель), с коротким
предисловием, но без пояснительной статьи), заглавие которого должно было
быть «Лабдакиды на сцене». Привожу здесь этот сохранившийся текст,
поскольку он прямо касается мифа о Лабдакидах, часть которого была положена в
основу и «Умоляющих». Сноски в этом отрывке, если не оговорены специально,
принадлежат самому Анненскому:
Античная сцена не знала имени благодарнее, чем имя Эдипа. Имя это было
столь целостно отвоевано у эпоса драмой, что восстановить теперь легенду Лаб-
дакова внука, какою она была до сценической ее обработки, едва ли даже
возможно.
Фатальный преступник и отец злосчастной и грешной семьи заслонили
собою тот величественный образ царя Кадма, который в свое время жил в фиван-
ской героической песне2.
Разновременно десять древнегреческих трагиков сочинили каждый своего
«Эдипа». Эти трагедии известны нам, впрочем, лишь по скудным отрывкам или
даже упоминаниям (например «Эдип» Диогена Синопского). Зато до нас дошла
2 A. Nauck. Tr. gr.fr.2, ind. fabul; W. Röscher. Ausf. Lex. d. gr. u. röm. Myth. s. v. (41 Lief.,
738. Höfer).
464

КОММЕНТАРИИ
целою знаменитейшая из трагедий древности «Эдип тиран», написанная
Софоклом, и еще другой Эдип (в Колоне) — из его наследья. Кроме того Эдип являлся
действующим лицом в трагедиях других названий — например, в той, которую
вы только что прочитали («Финикиянки». — В. Г.), или в сатировской пьесе
Эсхила «Сфинкс».
У римлян, если верить Светонию, образ Эдипа вдохновил К. Юлия Цезаря и
Нерона (Suet. Caes., 56; Nero, 21). Эдип же, приписываемый Сенеке, уцелел до
нашего времени.
Догадливость Эдипа, совершенное им отцеубийство и кровосмешение — все
это вошло у греков в поговорку, а его проклятия (ςαραί) стали синонимом
ужасных (Höfer bei W. Rosch., а. а. о., 41, 737).
Воображение живописцев, кажется, пленялось особенно встречей Эдипа со
сфинксом, но мы почти ничего не знаем о том, как Эдипа танцевали. Эпическое
изображение Лабдакидов, «Эдиподия» Кенифона, известно нам тоже мало, а
лирики, поскольку мы их знаем, не прибавляют ничего к характеристике
Лабдакидов и подробностям их сказки.
Эдип — центральная фигура в мифе о злосчастном Кадмейском роде, но
история его тесно связана с злоключениями его жены и детей.
Древнейшую из художественных обработок легенды Лабдакидов находим мы
у Гомера, в XI песне «Одиссеи». Среди мертвых проходит перед Одиссеем и Эпи-
каста (позднее в драме Иокаста), жена и мать Эдипа. Вот перевод десяти не
вполне ясных стихов песни (271 ел.)3.
Мать Эдипа увидал я, прекрасную Епикасту,
Которая великое (в смысле несказанное, неслыханное) дело совершила, по
неведению ума, Став женой своего сына <Побрачившись с собственным сыном>4,
а он, сняв доспех с собственного отца,
Женился (на ней); <но> и тотчас же боги сделали это ведомым для людей;
<Тогда> Он (Эдип), в многожеланной Фиве подвергаясь бедствиям,
Стал царить над кадмейцами чрез пагубные решения богов;
А она пошла к Аиду, <крепкому> стражу крепких врат,
<После того как она оцеплена была ужасной петлей> Привыкнув к ужасной
петле, что повисла с высоты чертога, —
Ею овладело <Ее захватило> ее собственное бедствие, а Эдипу оставила она
<по себе скорби> скорби впредь,
Очень много скорбей, все сколько их <могут совершить> доводят до конца
материнские Эринии.
Отрывок этот показывает, что боги открыли людям тотчас же5 по заключении
брака, что Эдип женился на матери. Значит, автор XIй п<есни> «Одиссеи» не
3 Я перевожу их, согласно тому их толкованию, которое может быть принято
теперь как наиболее надежное.
1 В ломаных скобках приводятся варианты Анненского. — В. Г.
5 Именно так понимает Павсания (так!), или, точнее, комментатор, од<?> к<о-
то>р<ого?> он пользуется, гомеровское αφάρ (Paus., IX, 5, 11). За ним так же пони-
16 Зак 4004
465

ПРИЛОЖЕНИЯ
считал, подобно трагикам, Эпикасту-Иокасту матерью Этеокла, Полиника,
Антигоны и Исмены; с другой стороны, бедствия Эдипа ставятся в связь с тем, что
он царил в Фивах над кадмейцами; значит, нет оснований предполагать, чтобы
гомеровск<ий> эпос знал о смерти в изгнании6. Эпической черточкой сказания
является снятие (Эдипом с Лаия) доспехов: в схолии к 1760 стиху
«Финикиянок» Еврипида есть упоминание о том, что Эдип снял с убитого Лаия пояс и меч.
Древних не интересовало имя Эдипа (Οίδιπόδηζ, Οίδίπουζ). Сказка о распухших
ногах удовлетворяла их, и в ней лишь множились и видоизменялись
подробности претерпенной Эдипом операции.
И Софокл, и Еврипид довольствуются тем вариантом легенды, по которому
родители, выбрасывая новорожденного Эдипа, чтобы никто не принял его на
воспитание, решили изуродовать ребенка, и с этой целью проткнули ему
Ахиллесовы сухожилия на обеих ногах. Опухоль на ногах и само имя Эдипа — пухло-
с τ у п ы й (предложение не дописано. — В. Г.). Но среди новых исследователей,
которые понимают, что не имя возникло из сказки, а сказка из имени, создалась
целая литература толкования этого имени. Можно только пожалеть о
потраченных на это усилиях, учености и образования7, так как будь они даже результатнее
(так!), легенда Эдипа едва ли бы все же выиграла от этого в освещении. Разница
между новыми и древними заключалась не в чем ином, как в том, что сперва люди
смотрели на имя Эдипа с точки зрения романтической легенды, а в новейшее
время стали рассматривать его сквозь призму физических явлений.
Эдип — солнечное божество: в связи с этим рассказ и о гибели сфинкса
(дождевой тучи), и об ослеплении самого героя-солнца.
Наилучше обставлена, по-моему, догадка о том, что имя Эдипа возводит его к
представлению «божества хфонического (так у Анненского. — В. Г.)» (героя
земли). Герои земли в фантазии греков обладали телом, нижняя часть которого была,
как у змеи. В таком случае эпитет пухлоступый приобретает вполне ясный
смысл, а Эдип со своей легендой возникает из сферы тех же представлений о вещей
земле, куда уходят корнями и Пифон, и Меламноя, и Кекроп, и Амфиарай8.
мают это слово все новые исследователи, начиная с К. О. Мюллера. Исключение
составляет Боттеман, который в (брошюре своей) Страсбургской программе 1882 «Die
Poesie der Oedipussage» переводит αφάρ — вдруг (цитирую по статье Гефера).
6 Welcker. Der ер. Су cl., II, 339, 39. На смерть Эдипа в Фивах указывает и автор
XXIII песни «Илиады», ст. 678 ел.: Μηκιστέοζ υιόζ ... / δζ ποτέ Θήβασδ ήλφε
δεδουπότοζ Οιδιπόδαο / έζ τάφον. (Ср. у Гомера, в пер. Гнедича: «Внук скиптронос-
ца Талая, сын Мекистея героя, // Некогда в Фивы ходившего, к играм надгробным
Эдипу». — В. Г.) Слово δεδουπότοζ до сих пор не нашло удовлетворит<ельного>
объяснения; ήλφε надо соединить с έζ τάφον: «пришел на погребение с шумом
павшего Эдипа».
7 Напр. М. Бреаль, Р. Шретер и др. (см. Höfer, а. а. о., 740). Они доходили до
каламбуров: Οίδιπόδαζ = οιδε πόδαζ, т. е. «знает ноги», т. е. решил загадку сфинксо-
ву о ногах. Или у Ф. Ранке в «Словаре» Эриха и Грубера: Οίδίπουζ - οι δίπουζ, т. е.:
Увы! О, двуногий! (непрочность вернейших человеческих надежд, проявившаяся
в судьбе Эдипа).
8 Höfer, а. а. о., 741-743.
466

КОММЕНТАРИИ
II
Но для нашей цели нет надобности уходить так далеко, тем более что Эдип
является разве мифическим, но уж никак не драматическим центром
занимающей нас пьесы. В «Финикиянках» Эдип — это тень прежнего Эдипа,
оставленная поэтом в живых лишь для того, чтобы сделать полнее ту цепь скорбей,
«выполняемых материнскими Эриниями», о которых когда-то говорил автор
«Одиссеи».
К 410 году (приблизительная дата постановки «Финикиянок») легенда
Эдипа и его сыновей, с одной стороны, дала уже много разветвлений, а с другой, —
была не раз возведена драматургами к художественному единству. За двадцать
лет до «Финикиянок» первый и знаменитый Эдип Софокла создал новую эру в
представлениях афинян о злополучном фиванском царе. Представление это было
так ярко и драма Софокла слажена так виртуозно, что к первым годам
Пелопоннесской войны самый миф должен был потерпеть существенные изменения.
Вот абрис легенды Эдипа, какою была она для автора «Финикиянок». Отец
Эдипа Лаий похитил прекрасного сына Пелопова, Хрисиппа, и тем оскорбил
богов, а особенно Геру, покровительницу браков (γαμοστόλοζ). Пел on произнес
страшное заклинание, чтобы у Лаия не было сыновей, если же и родится сын,
заклинал Пелоп, то пусть убьет Лаия. За Лаия Гера карает Фивы: на город
насылается чудовище — полуженщина, полузмея — Сфинкс. Лаий через оракул
узнает о проклятии, которое тяготеет над его брачным ложем. Но страсть жены
заставляет его забыться, и он засеивает ей сына (пропуск в тексте. — В. Г.).
Новорожденного с изуродованными ногами9 передают из царского дома
верному пастуху, чтобы он с ним покончил; и каким-то стечением обстоятельств Эдип
попадает в чужестранный дом к бездетному царю, где он и вырастает под именем
царского сына (по старой версии, Эдипа бросают в корзине в море — таково было
наказание отцеубийц — и, чудесно спасшегося, его находит царица, которая
стирает на берегу моря); у Софокла же пастух Лаия вовсе не бросает, а лишь
передает врученного ему ребенка пастуху коринфского Полиба. О чем-то среднем
между двумя версиями говорят сцены на одном сосуде из Танагры с вдавленными
фигурами. Здесь Гемес, пришедший с Киферона, где должен был быть брошен
Эдип в качестве искупительной жертвы Гере, передает дитя Перибее на берегу
моря, а она, в свою очередь, кладет маленького Эдипа на колени к своему
бездетному мужу Полибу.
Волнуемый тайной своего рождения, о безвестности которого ему с упреком
говорят завистники-товарищи, Эдип украдкой от приемных родителей идет в
Дельфы. Между тем Лаий ищет примирения с Герой, так как крылатое чудовище
послано на Фивы именно ею, и идет на Киферон, чтобы умилостивить эту
богиню на ее земле (или, может быть, в Феспии; по другим версиям, тоже в Дельфы).
Как бы то ни было, на пересечении двух путей Лаий встречается со своим сыном,
но они не узнают друг друга. Эдип, как захотел этого, конечно, драматург10, идет
один — гордый и сумрачный, Лаий же идет со слугами, с герольдом (может быть,
См. объяснения выше.
Cf. Ε. Curtius. Gesammelte, Abh. I, 21 bei Höfer, а. а. o., 714.
467

ПРИЛОЖЕНИЯ
даже в сопровождении жены)11. Ссора, возникающая на почве этого контраста,
кончается убийством Лаия и его спутников, кроме одного. Затем в легенду
Эдипа вводится Сфинкс. Связи между двумя мифами не видел, может быть, и
Геродот12, но для драматургов эта связь необходима как ступень к трону, откуда Эдип
должен пасть с таким мучительным позором. По одной версии, Эдип убивает
Сфинкса, еще не зная ничего о предложении Креонта избавить Фивы от
чудовища за высокую награду царского трона и ложа. По другой, — он привлечен
именно этим обещанием, которое достигает и Коринфа.
На этом обрывается сохранившийся текст Анненского. Судьба же Эдипа
складывается следующим образом. Разгадав загадку, предложенную сфинксом и
таким образом избавившись от него, он получает в награду царский трон и руку
Иокасты. По драматургической версии, она и становится матерью его детей: Эте-
окла, Полиника, Антигоны и Исмены. Спустя какое-то время над Фивами
разразилась чума, что всегда толковалось в античное время карою Аполлона за грех,
от которого городу надо было очиститься. Обратились к Дельфийскому оракулу
и в ответ услышали, что, если фиванцы хотят очиститься, им следует найти убийцу
Лаия. В конце концов Эдипу открывается, кого он убил на скрещении двух
дорог, а Иокаста с ужасом узнает, что сын ее стал ее мужем. Она вешается на своем
поясе, пряжкой которого Эдип выкалывает себе глаза. Так сбывается
предсказание оракула.
Второе действие мифа о Лабдакидах уже прямо относится к событиям в
«Умоляющих». Подросшие сыновья Эдипа, Полиник и Этеокл, изгоняют отца (по
другой версии, Антигона сразу же уводит слепого отца в Колону, предместье Афин,
где, по предсказанию Аполлона, он нашел успокоение в роще эриний), сами
желая фиванского трона. Эдип проклинает их (Эдипово проклятье), предрекая им
братоубийственную гибель. Братья договариваются править поочередно, но
Этеокл, занявший престол первым, под предлогом того, что брат замышляет
недоброе против него, отказывается передать Полинику трон, когда приходит его
черед, и изгоняет из Фив (по другой версии, Полиник покидает Фивы, не желая
быть убийцей брата, а в это время Этеокл захватывает власть)13.
11 V. Schneidewin. Die Sage ν. Oedipus. Напечат. в: Abhandlung der
philologischhistorischen Classe der Konigl. Gesellschaft der Wissenschaften. V. 1853. S. 174.
12 W. Christ. Gnech. Litteraturgesh., 73, 1.
13 Вот как сам Анненский передает вариант этого мифа в трагедии Еврипида
«Финикиянки»: «В центре стоит Иокаста, уже старуха. Когда обнаружилось ужасное
преступление ее и Эдипово, она не лишила себя жизни, как делает это жена Эдипа у
Софокла в его "Царе Эдипе": у Еврипида люди — более цепкие и более живучие
создания. Иокаста осталась жить, чтобы оберегать своего слепого мужа-сына и растить
детей-внуков. Но она сделала это на горе себе. Этеокл и Полиник, возмужав, первым
делом запрятали отца подальше от глаз и толков, а отец за это их проклял.
Проклятие дало след в жизни, и в этом заключается сюжет трагедии. Если у Эсхила на
первом плане стоит мотив политический, а Полиник, который из личной мести ведет
аргосцев грабить и жечь родные стены, для него только дерзкий изменник, то Еври-
пид, современник Алкивиада, посмотрел на дело глубже. В Этеокле и Полинике он
468

КОММЕНТАРИИ
Аргосский царь Адраст рассказывает в «Умоляющих», как случилось, что он
согласился участвовать в походе Семерых против Фив. У него было две дочери,
Аргия и Деипила, к которым сваталось множество царских детей из различных
областей Греции. Боясь, что выбор наживет ему сильных врагов, он обратился к
оракулу за указанием. Ответ Аполлона был таков: «Впряги в колесницу вепря и
льва, которые дерутся на твоем дворе». Как раз в это время к аргосскому дворцу
прибыл изгнанный Полиник и новый его знакомец, с которым они встретились
буквально на пороге царского дворца, Тидей — царевич из Каледона, убивший во
время охоты своего брата Меланиппа и за это изгнанный. По какому-то поводу
между ними возникает ссора, а затем и драка. Есть и интересная деталь,
вплетенная в миф: эмблемой Фив был лев, а Каледона — вепрь, красовавшиеся на щитах
дерущихся. Их разняли, а Адраст, которому показалось, что один из них в самом
деле дрался, как лев, а другой, как вепрь, вспомнил о пророчестве Аполлона и
выдал за них своих дочерей: Аргия досталась Полинику, а Деипила — Тидею.
Незамедлительно зятья стали просить у него помощи в борьбе проив изгнавших
их городов. Адраст пообещал каждому восстановить их на троне, согласившись
сначала идти на Фивы.
Начался сбор дружины. Адраст призвал на помощь аргивских вождей Капа-
нея и Гиппомедонта, своего шурина — прорицателя Амфиарая — и его союзника
Парфенопея из Аркадии, сына Мелеагра и Аталанты, а также аргивянина Этеок-
ла. Собралось семь вождей — по числу ворот в Фивах. Амфиарай был
единственный, кто отговаривал Адраста и Полиника от похода против своей отчизны (см.
рассказ вестника в «сцене девизов» в эсхиловских «Семеро против Фив»).
Кроме того он предсказал, что в этом походе погибнут все вожди, кроме Адраста.
Тогда Полиник пустился на хитрость: он подарил Эрифиле, сестре Адраста и жене
Амфиарая, ожерелье Гармонии, когда-то добытое Кадмом у дракона и
приносящее несчастье их владельцам, чтобы она уговорила мужа согласиться на участие
в походе. И это ей удалось.
Войско двинулось по направлению к Фивам. По пути получили они плохое
предзнаменование: в Немее, пока царская кормилица показывала им, где войску
можно напиться воды, оставленного без присмотра маленького сына ее укусила
змея и мальчик умер. Опять Амфиарай предупредил их, что богам нежелателен
этот поход, но войско продолжало двигаться дальше. Когда они прибыли в Ки-
ферон, Адраст послал Тидея в Фивы с предложением вернуть Полинику трон, но
Этеокл отказался.
Аргосское войско подошло к стенам города и заняло места у каждых из семи
ворот. В открытом бою у городских стен фиванцы поначалу потерпели
поражение; им пришлось укрыться в городе. Но как только Капаней приставил
лестницу и начал взбираться на стену, Зевс поразил его молнией, и фиванцы, воспрянув
духом, начали со стен уничтожать своих врагов. Один за другим падали сражен-
изобразил нам две сложные человеческие натуры, а в своеобразном сплетении
частной, семейной трагедии с общественной лишний раз провел свою любимую мысль,
что на войне не бывает счастливых и торжествующих по праву: вид блестящей фи-
ванской победы заграждается от нас грудой несчастий, ее купивших» (Вместо
предисловия // Мир божий. 1898. Апрель. С. 1-2).
469

ПРИЛОЖЕНИЯ
ные вожди. Чтобы прекратить кровопролитие Полиник предложил брату
единоборство, но в яростной борьбе оба воина нанесли друг другу смертельные раны.
Амфиарай вынужден был бежать от городских стен и его едва не убил какой-то
фиванец, но Зевс рассек землю перуном и Амфиарай был поглощен землею
вместе со своей колесницей. Адраст, видя, что битва проиграна, бежал. Он был
единственным, кто спасся в тот день.
Креонт, фиванский царь, отказался выдать аргосцам тела вождей, павших
при штурме, и приказал оставить их без погребения. Адрасту, единственному
уцелевшему из вождей, пришлось в сопровождении процессии умоляющих
матерей и сыновей погибших, отправиться в Элевсин, чтобы просить помощи у
афинского царя, отдавая себя под покровительство Деметры в ее храме, где в это
время Эфра, мать афинского царя Фесея, приносит богине жертвы и молит о
ниспослании Афинам плодородного года. Речью Эфры в прологе и
открывается трагедия.
Элевсин — город в Аттике, недалеко от Афин; известен прежде всего тем, что
здесь праздновались элевсинские мистерии в честь Деметры и Персефоны; здесь
же находилось святилище богини (Элевсинский храм Деметры), служившее
также и убежищем.
[5-8] ...Храните нам Афины и Трезен... Афинский царь Э г е й, не имея детей
от двух жен, отправился в Дельфы вопросить о своей судьбе пифию. От нее он
получил оракул Аполлона (Л о к с и й — одно из прозвищ Аполлона:
двусмысленный), оставшийся для него загадочным, но который понял царь Питфей: у
него в Трезене остановился Эгей по пути домой. Питфей, напоив его, уложил
спать со своей дочерью Э φ ρ о й. От этого брака и родился Фесей.
[70-71] Жертвы богиням нету // В наших руках молящих... Речь идет о том,
что аргосцы прибыли в Элевсин, к храму Деметры, не соблюдая священных
обычаев, предписанных посещающим храм в дни празднований мистерий,
посвященных богине. Более того, они явились не в праздничных, а в траурных одеждах, с
остриженными волосами (ст. 112-113), что могло истолковываться для
приходящих к храму как дурной знак. Так его и воспринимает Фесей (ст. 100-104),
думая, что несчастье случилось с его матерью, отправившейся на богомолье из
Афин в Элевсин и надолго там задержавшейся.
[117-119] ...зорко круг их // Нас оцепил, ты видишь, и олив // Они из рук,
моля, не выпускают... В соответствии с ритуалом, если молящие у алтаря бога
окружали кого-либо ветвями из олив, нельзя было применять ни малейшей
силы, чтобы раздвинуть эти ветви, не совершая кощунства; таким образом
окруженный становился как бы пленником или заложником молящих, пока сами
они, по своей воле, не выпускали человека из круга ветвей (см. ст. 430-431), о
чем и говорит Эфра.
[137] Их твой герольд просил, слуга Гермеса?.. Хоронить мертвых считалось
общеэллинским законом. Существует предание, что после битвы при Платеях
(см. выше) спартанскому царю Павсанию предложили предать труп
побежденного персидского полководца Мардония бесчестию в отместку за то, что
таковой же была участь погибшего при Фермопилах царя Леонида. Павсаний на это
ответил, что подобное приличествует варвару, но не греку. Вместе с тем среди
470

КОММЕНТАРИИ
греческих племен существовало одно, которое не считало для себя
обязательным этот общеэллинский обычай: беотийцы из Фив. На этой основе и
сложился миф о запрете фиванцами хоронить тела семи павших аргосских вождей.
Существует мнение, что Еврипид в «Умоляющих» как раз имел в виду спор
между афинянами и беотийцами после битвы при Делии (424 г. до н. э.), когда
беотийцы отказывались выдать афинянам их погибших для погребения.
Обычно, в соответствии с законом, просьба о выдаче тел посылалась через герольда,
находящегося под покровительством Гермеса, который сам был посыльным
богов.
[148] Двоим зятьям в угоду был поход... Зятьями Адраста были Полиник,
изгнанный братом Этеоклом из Фив, и Тидей, каледонский царевич, тоже
изгнанный за то, что он случайно на охоте убил своего брата, Меланиппа, хотя есть и
другая причина — отцовское проклятье. Оба пришли к Адрасту просить помощи:
вернуть потерянное, отобрать власть у изгнавших их.
[166] От слов отца пророческих бежал... Когда подросшие дети Эдипа,
Полиник и Этеокл, изгнали его из Фив, он проклял их истреблением рода.
[ 172] Но выслушав гадателей сперва?.. Перед походом или сражением
полагалось узнать через прорицателей волю богов и следовать этим указаниям, чего
Адраст не сделал.
[175] ..Лмфиарай был против... Амфиарай (сын Онкла, а по другому
преданию — Аполлона) участник похода аргонавтов, предсказатель и герой, был
поглощен землею на берегах Йемена (близ Фив), заслужил бессмертие и снова
восстал из недр земных, уже богом, по преданию, — на том месте, где в историческое
время было его прорицалище (вблизи Оропа). Амфиарай был против похода на
Фивы, не одобряя похода Полиника против своей родины (см. в приведенном
переводе Анненского «сцены девизов» из «Семеро против Фив» Эсхила).
Полиник прибегнул к хитрости, отдав жене Амфиарая (сестре Адраста) золотое
ожерелье Гармонии, добытое Кадмом в пещере дракона и приносящее беды его
владельцу, и она склонила Амфиарая на согласие.
[210-211 ] ...Край Пелопа // Был на пути... В широком смысле слова имеется в
виду Пелопоннес, чьим владыкой был мифич. Пелоп, сын Тантала,
воскрешенный богами после того, как отец разрезал его на куски, сварил и пытался
накормить его мясом богов. Однако, как это следует из дальнейших слов Адраста, здесь
имеется в виду Спарта, находившаяся на Пелопоннесе.
[241-244] ...гадатель // Является на помощь... К средствам гадателей
предсказывать течение событий, согласных с волей богов, относилось гадание по
полету птиц или по тому, как горит огонь на алтаре; наблюдения затем
подвергались интерпретации. Анненский пропустил в переводе третье средство узнавать
волю богов, бывшее в оригинале трагедии: по внутренностям жертв; скорее
всего, здесь имелось в виду гадание по печени, по тому, насколько поверхность ее
гладка или шероховата.
[252-254] ...если даже чистый // Не побоялся дом свой запятнать... Здесь
имеется в виду кровавый грех, тяготеющий над родом Лабдакидов, который
теперь стал частью незапятнанного кровью Адрастова дома, ибо он выдал своих
дочерей замуж за Полиника, одного из Лабдакидов, и Тидея, над которым тоже
тяготеет убийство.
471

ПРИЛОЖЕНИЯ
[302-303] Деметры факел // Богини призываю... Священный характер
факела Деметры, к которому взывает Адраст, обусловлен тем, что с этим факелом в
руках она искала по всему свету свою похищенную дочь Прозерпину.
[310-312] ...Иль Питфей, // Твой царственный отец, не сын Пелопа, // Чей
остров нас взрастил?.. Трезенский царь Питфей, отец Эфры, был сыном
Пелопа, властителя Пелопоннеса; таким образом, аргосский хор напоминает Эфре
об их общем родстве, ибо Трезены и Аргос, оба находились в Арголиде, на
Пелопоннесе.
[345-346] ...у очага // Богинь не надо плакать... Траур, печаль были
непозволительны в местах, где приносились жертвы богам или справлялись празднества
в их честь.
[379-380] ...с диким вепрем // Он не боялся драться... Убийство кроммион-
ской свиньи по кличке Фэя, истреблявшей жителей этой страны (Овидий затем
назвал ее «диким вепрем») — один из подвигов Тесея. Плутарх называет эту
свинью «кровожадной и разнузданной разбойницей», которая за дикий нрав
получила прозвище «Свинья» (Тесей, 9).
[413-415] ...Мертвых// Уговорю вернуть им. Но в запасе //Имечу нас... — ср.
у Плутарха (Тесей, 29): «Он помог Адрасту похоронить тела павших под Кадме-
ей, но не разбив фиванцев в сражении, как изобразил в трагедии Эврипид, а
уговорами склонив их к перемирию. Таково мнение большинства писателей; Фило-
хор добавляет даже, что это был первый договор о погребении трупов, но в
действительности первым выдал неприятелю его убитых Геракл».
[416-423] Только воля //Афинского народа на поход... Здесь Фесей говорит
о том, что каждый афинский гражданин имеет право голоса в экклесии
(народном собрании) и что он, Фесей, был первым, кто дал афинскому народу
конституцию.
[437] ...Коней питающий, Аргос родимый наш... — ср. у Гомера: «в Аргос,
конями богатый» (Илиада, III, 74), «в Аргос, конями обильный» (257).
[443] ...краю Инахову... — т. е. Аргосу. И н а χ — легендарный аргосский царь
и бог одноименной реки в Аргосе. Ср. у Страбона: «как <...> Аргос <называют>
"инаховым"» (VIII, 7, 5).
[460-461] ...послужи нам // И за чертой Асопа... — ср. у Страбона: «Есть
также Асоп, протекающий мимо Фив» (VIII, 6,24); «как Фивы называют <...> "асоп-
скими"» (VIII, 7, 5).
[461-462] ...тирану //Надменному Кадмеи... — т. е. фиванскому царю Креонту.
[470-471] Там, близ ручья, что «Пляской красоты» // Зовет молва... Callicho-
rus — название священного источника, протекавшего вблизи Элевсина.
[492-499] И как бы ход на шашечной доске... У Еврипида говорится об игре
в камешки, а не в шашки. Ср. у Анненского: «...метафора заимствована от игры
в камешки (вроде нашей шашечной)...» (Анн. С. 78); в пер. С. Шервинского:
«Играй мы в кости, я сказал бы: ты // Нам дал очко вперед!», т. е. глашатай
уподобляет диалог с Фесеем игре в кости, где противнику позволяется очко
вперед. Дальше в речи глашатая высмеивается любовь афинян к публичному
красноречию и демагогии.
[517] Л равенство? Совсем другое дело... Здесь Еврипид сознательно
пренебрег исторической хронологией: Фесей, относящийся к царям героического вре-
472

КОММЕНТАРИИ
мени (время его приблизительно датируется 1300 г. до н. э.) говорит о
демократическом правлении, о конституции, об учреждении интитута архонтов
(впервые в 684 г. до н. э.).
[588-593] ...да разве ж не поклялся Капаней... — см. «сцену девизов» в
прилагаемых переводах Анненского из трагедии Эсхила «Семеро против Фив».
[593-595] ...А не сама ль земля // Разверзлась... При осаде Фив, когда Амфиа-
рай атаковал Гомолойские ворота и был отброшен назад, он был чуть не убит
каким-то фиванцем, но вмешался Зевс и молнией разверз землю, которая и
поглотила Амфиарая вместе с колесницей.
[686] Покоя нет от вас, и царь и город!.. — «В истории Пелопоннесской
войны, написанной Фукидидом, влагается в уста коринфянам следующая
характеристика сограждан Сократа: если бы кто хотел кратко описать афинян, он мог бы
сказать, что эти люди предназначены природой к тому, чтобы не давать покоя ни
себе, ни другим» (Анн. С. 104).
[688] ...покойны ль нивы Спартов... С π а ρ τ а м и (т. е. посеянными) звали
потомков первых пяти воинов, поселенцев Фив, тогдашней Кадмеи, ибо воины эти
выросли из зубов дракона, которого убил Кадм, а зубы, по совету Афины, посеял
в землю. Отсюда и смысл следующей за этим реплики Фесея: От змея ли пойдет
воинский пыл?, намекающей на происхождение спартов.
[755] ...у вод Дирцейских... — ср. у Страбона: «ибо Асоп и Йемен протекают
через равнину, лежащую перед Фивами. Здесь находится родник Дирка...» (IX,
2,24).
[774] ...близ ворот Электры... Ворота были названы в честь Электры, сестры
Кадма. Ср. у Павсания: «Если идти из Платей в Фивы, то входить в город
приходится через ворота Электры. Говорят, что здесь был поражен молнией
Капаней, сын Гиппона, когда он производил свое неистовое нападение на стены
Фив» (IX, 8, 7).
[777] До самого Йемена... Йемен — река, протекающая на равнине перед
Фивами.
[779] Кекропии питомцы... Кекропия — один из 12 городов Аттики,
названный так в честь Кекропа, первого царя Аттики, прародителя ее жителей; хто-
нического происхождения (т. е. рожденного землей и потому изображавшегося
получеловеком, полузмеей]. Позднее, по преданию, Фесей объединил эти 12
городов в один большой город Афины.
[781] На левом же — парамии... — т. е. жители побережья. Вестник, описывая
расположение афинского войска перед сражением, говорит о трех группах
аттических воинов, деля их по старому, принятому еще в VI в. до н. э.,
племенному принципу: жители гор, долин и побережья. У Еврипида сказано о паралиях,
вооруженных копьями. Анненский не придерживается точки зрения, по
которой воины разделены по племенам, и скорее, следует классификации по родам
войска.
[783] Насупротив Лреева ручья... — ср. у Павсания: «Выше Исмения можно
видеть источник, который, говорят, посвящен Аресу; хранителем этого
источника Apec будто бы поставил дракона» (IX, 10, 5).
[785] ...у гроба Лмфиона... А м φ и о н — легендарный фиванский царь. Он и
его брат Зет родились от связи Зевса с их матерью, Антиопой, оставившей их
473

ПРИЛОЖЕНИЯ
после рождения. Гермес дал Амфиону лиру, и тот стал чудесным музыкантом.
Оба брата правили Фивами и построили семь ворот в городе. Амфион был женат
на нимфе Ниобее. Позднее в Фивах существовал культ Амфиона.
[842] Вздымает дух Кранайцев... К ρ а н а и — древнее название населения
Аттики.
[842-844] Сам хватает // Он палицу, что некогда себе // Из Епидавра
вывез... Речь идет об одном из подвигов Фесея в эпидаврской земле. Эпидавр —
местность в Арголиде, известный своим храмом и культом Асклепия. Ср. у
Плутарха (Тесей, 8): «И прежде всего, в Епидаврской земле ему довелось
столкнуться с Перифетом, оружием коему служила палица (он так и звался "Палице-
носным"); Перифет задержал Тесея и пытался не пустить его дальше, но был убит.
Палица полюбилась Тесею, он взял ее с собой и с тех пор постоянно пользовался
в боях <...>».
[892] ..лесистый Киферон... — гора в пограничной между Беотией и Аттикой
области, по преданию получившая свое название по имени платейского царя
Киферона, у подошвы которой протекает река Асоп.
[894] ...близ Элевферских скал... — ср. у Плутарха (Тесей, 29): «Могилы
простых воинов находятся в Элевферах, а полководцев близ Элевсина: это еще одна
милость, оказанная Тесеем Адрасту». Элевферы — местность, когда-то
служившая границей Аттики и Беотии, но позднее отошедшая к Аттике. Адраст не
без основания спрашивает, где именно похоронены тела павших аргосцев — в
пределах или за пределами территории противника.
[979-984] И проклятье было в этом // Предвещанье Аполлона... Имеется в
виду оракул Аполлона, о союзе льва и вепря (см. выше), в результате которого
проклятие, тяготеющее над родом Лабдакидов и перешедшее на детей Эдипа,
один из которых, Полиник, стал зятем аргосского царя, теперь вошло в дом
Адраста.
[1040-1043]Парфенопей,рожденьеАталанты... Аталанта —мифическая
охотница, участница похода аргонавтов. Всем стремившимся выйти за нее замуж,
она предлагала состязание, в котором выигрывала и убивала своих женихов. Ее
хитростью победил Гиппомен, от которого у них и родился Парфенопей.
Супружество ее было коротким: Зевс наказал супругов, предававшихся любви в его
храме тем, что превратил их во львов.
[1078-1079] ...Мой долг // Воздать хвалу открыто Полинику... Полиник
(как и Амфиарай, которого поглотила земля) не принесен был вместе с
другими вождями, так как его похоронили в Фивах.. Первоначально Креонт,
правящий в Фивах после смерти Этеокла, отказался хоронить изменника-Полиника,
но сестра его Антигона, под страхом смертной казни, похоронила брата (этой
теме посвящена третья часть фиванской тетралогии Софокла «Антигона»; см.
также перевод Анненским речи Антигоны из эсхиловской трагедии «Семеро
против Фив»).
[1085] Пусть Капаней — его отметил Зевс... Поскольку Капанея убил
Перуном Зевс, его тело считалось священным.
[1110] И мне Артемида, бездетной, // Больше не скажет здравствуй... Здесь,
по-видимому, имеется в виду культ Артемиды в Малой Азии, которую сближают
с великой матерью богов Кибелой, богиней плодородия. Из ее культа известно,
474

КОММЕНТАРИИ
что она помогала роженицам и присутствовала при родах. Упоминание
Артемиды здесь может читаться либо как нежелание Артемиды покровительствовать
или иметь дело с бездетными, либо как намек на то, что в этом возрасте они уже
не могут родить других детей, и следовательно всякая встреча с Артемидой
заранее исключена.
[1128-1129] ...седые пряди, // Что печаль скосила медью... — образ,
основанный на ритуале острижения женщинами волос в знак траура.
[1131-1133] ...да напевы, // От которых золотые, //Хмурясь, Феб уносит
кудри... Из культа Аполлона как светоносного бога нам известно, что ему были
одинаково чужды рождение и смерть. По преданию, новорожденный до
наступления девятого (?) дня осквернял его храм. Также и смерть не должна была
касаться ни его слуха, ни зрения.
[1193-1194] ..Двое // Детей меня заботят... Ифит был отцом Этеокла и Эвад-
ны, жены Капанея.
[1376-1379] ...Когда от пепла Трои // Ллкид к трудам переходил иным... А л -
к и д — родовое имя Геракла по деду, тиринфскому царю Алкею. Под пеплом
Трои имеется в виду поход Геракла на Трою (см. коммент. к «Троянкам»,
ст. 859-876). О каких иных трудах идет речь — неясно; может быть, как
сказано у Аполлодора (II, VII, 1), он, по указанию Афины, послан был сражаться на
стороне богов против гигантов.
[1396-1397] ...пути скрестились там, // Но главная ведет дорога к Исфму...
Скрещение путей — это три сходившихся дороги, откуда начиналась одна
главная, к коринфскому Истму. Она вела из Элевсина в Мегары, и затем в Коринф.
И с τ м — перешеек, связывающий Пелопоннес с материковой Грецией. Ср. у
Страбона: «Таким образом, Греция состоит из двух весьма больших частей суши:
одна часть — по эту сторону Истма, другая — по ту сторону его <...>» (VIII, 1).
Это был главный путь из Афин в Аргос и в том еще смысле, что отсюда можно
было ожидать нападения на Аттику и Афины, потому могилы аргосских вождей,
погибших под Фивами, и были на этой дороге: чтобы, если аргивяне задумают
нападение на Афины, они могли их видеть на своем пути и помнить о том, что
сделали для них когда-то афиняне.
[1401-1403] ...Эгиалей отца заменит... Эгиалей — сын Адраста, первым
погиб при штурме Фив «Эпигонами». Гадатель Тиресий предсказал, что Фивы
не падут до тех пор, пока будет жив хоть один участник похода Семерых. В
живых оставался только Адраст, но, узнав о смерти сына, он скончался от горя.
[1409] ...получите названье «Эпигоны»... Сыновья погибших под Фивами
героев, которые поклялись отомстить за смерть отцов, известны под именем
Эпигонов. Поход Эпигонов на Фивы увенчался успехом.
ЭЛЕВСИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
В ОР РГБ в Москве хранятся два варианта статьи: черновой автограф (Ф. 261.
Карт. 10. Ед. хр. 6) и писарская копия с него (Ф. 261. Карт. 10. Ед. хр. 7), в
которой есть неточности. Рукописный список имеется также и в РГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1.
Ед. хр. 91); он сделан сыном Анненского, В. Кривичем, но с поправками автора,
475

ПРИЛОЖЕНИЯ
и в нем не хватает многих листов; кроме того имеются пропуски слов, вероятно,
не понятых переписчиком. Статья печатается по черновому автографу РГБ.
В РГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 107), среди разрозненных черновых листов из
разных работ Анненского (автографы), имеются фрагменты, представляющие
собой вариант основного текста статьи; я поместил эти фрагменты в сносках к
статье, пометив их как «вариант».
Стр.211
В Эрехфидах он видел детей богов... Эрехфиды — потомки царя Афин
Эрехфея.
Стр.212
...«Гераклиды», шедшие во второй год Архидамовой войны... В самом начале
Пелопоннесской войны (431-404 гг. до н. э.) спартанский царь Архидам,
предводительствуя пелопоннесцами, вторгся в Аттику (431-421). По имени этого царя
война на этом этапе и получила название Архидамовой.
...сам Фесей в «Умоляющих» и сын его Демофон в «Гераклидах», — защищали
несчастных во имя Афины... В «Умоляющих» Фесей исполняет просьбу Адраста
помочь ему добыть в Фивах тела павших аргосцев; в «Гераклидах» Демофон
спасает семью Геракла, изгоняемую и гонимую всей Элладой и не могущую найти
прибежища.
Стр. 213
...самой дорогой для Еврипида идеи — идеи мира... — «В ближайшем
отношении к чувству свободы стоял (у Еврипида. — В. Г.) вопрос о войне и мире:
свободный был победитель, побежденный — раб. Еврипиду ставили в упрек отсутствие
в его пьесах "Арея". Действительно, он умел ценить мир, благоприятный
творчеству и знанию, и отрицательное отношение к войне, м. б., под влиянием
непопулярности готовившейся междоусобной брани, звучит в его поэзии.
"Мудрый бежит войны", — читаем мы в фрагментах. Он вкладывает в своих
"Троянках" в уста Посейдону следующую выходку против войны: "Глуп тот
человек, который разрушает города, храмы, гробницы мертвых: предав их
опустошению, сам он потом погибает".
"Война, — находим мы в отрывках из "Тезея"(?), — есть бич государства".
"Глупцы, — говорит Еврипид, — все вы, которые ищете славы в битвах: в ослепле-
ньи вы хватаетесь за копье, думая им прекратить среди смертных вековые
распри. Если для разрешения нужны кровавые битвы, раздоры не перестанут
разрывать государства".
В выходках против Спарты иногда звучит нелюбовь к воинственности.
"Знайте, спартанцы, — читаем мы в "Андромахе", — что кроме славного оружия, кроме
битв, вы во всем остальном последний народ".
Троянская война, первая крупная победа греков над варварами, этот центр
поэтических сюжетов, этот неисчерпаемый источник гордости граждан и
вдохновения поэтов, живописцев, скульпторов, — вызывает в Еврипиде чувства
совершенно иного характера: он касается событий, связанных с Троей, часто (в
"Андромахе", "Гекубе", "Троянках", "Елене", "Ифигении в Авлиде" и "Киклопе").
476

КОММЕНТАРИИ
В "Анромахе", устами мудрого Пелея, он изумляется низости Менелая,
который из-за ничтожной женщины собрал и повел на Трою все греческие силы:
он должен бы был заплатить за то, чтобы она не переступала порога его дома, а
не обрекать на гибель драгоценные жизни, заставляя в опустелых домах старых
матерей плакать по убитым дочерям и отнимая у старых отцов их
мужественных сыновей.
В "Троянках" Еврипид говорит: "В погоне за Еленой, из-за обладания одной
женщиной, греки погубили тысячи людей. Их вождь, чтобы обресть одно
ненавистнейшее созданье, погубил все, что имел самого дорогого, а еще считается
умным человеком".
"Троянок" Еврипида сравнивали с фресками Полиглота, которые украшали
Афины и Дельфы. Но идеи поэта были совсем не те. Чуждый воинского
энтузиазма и полный пафоса, доходившего до боли, он рисовал и здесь больше
страдания побежденных. Побежденные ему были ближе, чем победители, надменные и
несправедливые. Он пророчил несчастье и гибель торжествующим, и местами нам
кажется, что это говорит Шиллер, а не древний грек, в уме которого человечество
так упорно и неравномерно делилось на эллинов и варваров.
В "Елене", пьесе, основанной на малораспространенном варианте мифа,
будто похищенная Парисом Елена была не настоящей, а искусственной, Герой
сотканной из эфира, Эврипид заставляет вестника сделать следующее горькое
признание: "Как? Так ради тени мы бесполезно вынесли столько испытаний?"
Но мысль Еврипида искала и высшей, философской обосновки для этой
страшной войны. В развязке его "Ореста" является Аполлон и объясняет, что боги
воспользовались красотой Елены, чтобы возбудить борьбу между греками и
троянцами и упорной резней облегчить землю от вредного изобилия жителей. Как
родилась в уме древнего поэта эта мальтузианская доктрина?
Критика давно отметила, что Еврипид не любил и не умел рисовать
воинственные характеры. Его Ахиллес не тот свирепый герой, месть которого была
центральным сюжетом гомеровских песней. Это человек скромный и сдержанный,
который благородно предлагает копье на защиту Ифигении, когда ее обманно
тащут под нож; он деликатен, даже застенчив в обращении и рыцарски верен
слову, этот gentleman, по счастливому выражению Магаффи. Агамемнон в "Авлид-
ской Ифигении" не импозантный пастырь народов, а слабодушный и растерянный
человек. Геркулес вовсе не воинственный характер: это вечный труженик, какой-
то Агасфер древности: месть Геры обрекла его на вечные подвиги, а Зевс
обращает эти подвиги в славу своему сыну. Один из врагов Геркулеса у Еврипида в
шутку, но не без колкости отмечает, что Геркулес вовсе не герой: ведь он борется не с
людьми, а с чудовищами. Еврипид рисует нам Геркулеса то за веселым пиром, то
он великодушно идет бороться со смертью, чтоб возвратить своему доброму
другу его умершую жену ("Алькеста"); то он нежный отец среди помертвелой от ужаса
семьи, то безумец, убивающий детей и жену, жалкий больной, который,
очнувшись, готов убить себя с отчаянья. Вероятно, главным образом по поводу
патетической сцены отчаяния и жалоб Геркулеса, Платон упрекал поэта в своем
"Государстве" за вульгарное изображение героев. Он проектирует даже удалять
из идеального государства драматических поэтов за то, что они изображают, как
люди, которые хотят быть героями, вдаются от горя в чисто женские жалобы.
477

ПРИЛОЖЕНИЯ
У Еврипида есть только один вполне воинственный характер: это Этеокл в
"Финикиянках". Этот человек отталкивает нас своей грубой прямолинейностью,
он явно несимпатичен поэту. Этеокл лишен всякой поэтизации, он не носит
никакой идеи. Он защищает не родной город, а только свой престол, и слепая,
жадная ненависть к брату заслоняет в нем все другие чувства. Этеокл даже умирает
не героем; поэт недаром ставит рядом с его смертью самоубийство Менекея: там
смерть за отечество, здесь жалкая гибель в споре за кусок.
Интересно, что в Тераклидах" Еврипид впадает чуть что не в карикатуру,
изображая воинский пыл. Дряхлый старик Иолай, друг покойного Геркулеса и
покровитель его сирот, собирается в битву, которую начал Гилл против Эврисфея в
защиту гонимых гераклидов. <...>
Но было бы несправедливо полагать, что Еврипид не умел ценить войны и
военных доблестей. Войну за и д е ю он понимал. Мы ограничимся одним
ярким примером — "Умоляющими" Еврипида. Матери семи аргосских вождей,
погибших под Фивами, приходят молить Тесея, чтоб он заставил фивян отдать им
для погребения сыновние тела. К мольбам скорбных матерей присоединяется
сначала нежная сострадающая скорбь Этры, Тесеевой матери, а потом ее горячее
патриотическое воззвание: она посылает сына на трудное и вместе святое дело.
Но Тесей мужчина и царь. Чувствуя глубокую справедливость жалоб в
материнской речи, он боится полагаться на свое личное чувство и сознание. "Я хочу, —
говорит он, — чтобы мое решение было одобрено городом", и вслед за этим ведет
Адраста, аргосского царя и ходатая за матерей, чтобы тот поддержал его слова в
народном собрании. Идея, за которую идет на войну Тесей, есть восстановление
справедливости, нарушенной оскорблением мертвых воинов. Стоит вспомнить
последние песни "Илиады", Антигону Софокла и Еврипида, Андромаху, которая
решается умереть, чтобы не лишить маленького Астианакса почетного
погребения, стоит вспомнить афинских вождей под Аргинузами, чтобы понять, какое
огромное значение имело в глазах грека погребение, и понять, почему
Еврипид изображает эту войну, как величайшую честь Афин.
Афины, как нам известно из истории, действительно отличались <...> гордою
наклонностью заключать союзы с слабыми и презрением к сильному врагу.
В Тераклидах" Копрей упрекает Афины в их обычном безумии: ища союза
с слабыми, вы отвергаете дружбу сильных.
В "Умоляющих" город (Афины) является представителем общеэллинской
идеи: он ищет поддержать один из тех коренных нравственных законов, на
которых держится духовное единство и цельность эллинского мира. Хор умоляющих
матерей обращается к Афинам со следующими знаменитыми словами:
"Милосердие, город Паллады, милосердие к матери. Не давай человеческих законов на
поругание. Ты чтишь справедливость и отвращаешься от неправды: несчастье
всегда находит в тебе опору".
Вспомним параллельное место из "Гераклидов": этот город всегда готов
помочь несчастным, если их дело правое. Он часто шел навстречу опасностям за
своих друзей. Победа Тесея является не торжеством личной храбрости, а
торжеством справедливости и богопочитания. "Одно мне нужно, — говорит Тесей, —
чтоб со мной были боги, чтущие справедливость: мужество в людях решительно
ни к чему, если бог не вдохновляет их".
478

КОММЕНТАРИИ
В изображении военной славы у Еврипида нередко проскальзывает мысль об
ее неравномерном распределении: от героя-вождя он переносит ее в "толпу", и
самого героя делает добрым человеком из толпы. Его Тесей скорее Кутузов, чем
Наполеон. "О как часто повторяются в Греции несправедливые приговоры. Войско
после победы ставит трофеи, но на победу смотрят не как на дело тех, которые над
ней потрудились: вождь хочет себе всей славы. Сам он в войске единица: он
потрясает копьем, как тысячи солдат, делает то же, что другие, а говорят о нем одном".
Эти слова (в "Андромахе" их произносит симпатичный Пелей) стоили, как
известно, Клиту, когда он раз на пиру напомнил их Александру. (Так у Аннен-
ского. — В. Г.)
Еще сильнее звучит сознание фальши в отношениях к официальным героям
в том месте драмы, где Пелей упрекает Менелая за массу жизней, погубленных
под Троей: "Низкий человек, ты один вернулся из-под Трои без единой
царапины. Ты привез свое чудесное оружие запертым в дорогих ящиках и в том же виде,
в каком его увез".
Я уже упоминал о том, как высоко ценил Еврипид мир. Позвольте мне
привести здесь еще два небольших отрывка. Приведенные выше стихи
характеризовали взгляды на мир Еврипида-гражданина. Но он мечтал о мире в то суровое
военное время и как поэт, он жадно ждал его как мыслитель.
"О мир, — читаем мы в отрывке из Ксенофонта, — ты даешь богатство, ты
самый прекрасный между бессмертными. Зову тебя всеми силами души: как ты
медлишь! Я боюсь пасть под бременем старческих страданий, не увидав твоей
весны, твоих хороводов с веселыми песнями, твоих пиров, увенчанных цветами.
Приди, бог, в мой родной город! Удали от наших очагов вражескую осаду и
бешеную неприязнь, которая острит ножи".
В другом фрагменте находим: "Покойся, копье, и пусть паук совьет вокруг
тебя хитрую ткань. Я хочу окончить на лоне мира свою белую старость. Я хочу
петь, окружив венком седые волосы и повесив в храме Афины мой фракийский
щит. Я хочу развернуть свитки, которые сохранили нам слова мудрых»
(«Еврипид — трагик...». Л. 15-23об.).
..хозяином положения в экклесии и для 420 и для 415 года равно являлся Алки-
виад... Речь идет о том, что в эти годы Алкивиад пользовался властью и влиянием
в экклесии (народное собрание).
Аргосская лига — Афины и Аргос образовали Аргосскую лигу в 420 г. до н. э.,
противопоставлявшую себя Спарте, в которую также входила Мантинея и Элей.
Стр. 214
...Клеон был охлократ... Охлократия (т. е. власть толпы) — крайняя
форма демократического правления, в ее уже почти извращенном виде.
...консерватор-Никия, который бредил еще идеей кимоновского дуализма, чем-
то до-эфиальтовским... Речь идет об умеренности Никии (см. выше), который
стоял в оппозиции к демократам, требовавшим войны со Спартой. Под кимонов-
ским дуализмом, скорее всего, надо понимать двойственное отношение Кимона
(см. выше), лидера аристократической партии, к внешней политике Афин,
выразившейся в призывах к миру со Спартой, но к войне с национальными врагами, в
отличие от безоговорочной ненависти к Спарте демократа Эфиальта (см. выше),
479

ПРИЛОЖЕНИЯ
свергнувшего власть Кимона и склонного к решению споров между афинами и
Спартой путем войны.
Гипербол — политический деятель-демократ; в 417 г. до н. э. хотел
подвергнуть остракизму Алкивиада и Никию, но те, объединившись, изгнали его
самого из Афин.
...415 год только завершил портрет Алкивиада первого периода... — имеется в
виду сицилийский поход Алкивиада, во время которого он был обвинен в
святотатстве, отозван в Афины для суда и бежал в Спарту.
...ранее, чем Сицилия успела унести афинский флот... Афинский флот во главе
с Алкивиадом, Никией и Ламахом отплыл в Сицилию (т. наз. сицилийская
экспедиция) в 415 г. до н. э. В сентябре 413 г. афинские военные силы в Сицилии
были полностью уничтожены.
Стр. 215
...афиняне на Милосе перерезали больше половины свободного населения... —
имеется в виду афинская экспедиция на Милос в 416 г. до н. э. Ср. у Анненского в
«Афинах V века»: «Милос был взят голодом, после годичной осады, и, к стыду
афинян, жители, взрослые мужчины, казнены, а прочие проданы в рабство».
Стр. 216
...с именем нового стратега, придумавшего <... > союз афинян с аргосцами... Речь
идет о ненавистнике Спарты Алкивиаде и Аргосской лиге 420 г. до н. э. (см. выше).
...для чего же было еще заставлять работать и театральный ворот...
Имеется в виду появление в конце трагедии Афины; появление божества в спектакле
(deus ex machina) требовало специального устройства на греческой сцене, что-то
вреде нашей лебедки, которое могло держать актера над сценой в подвешенном
состоянии.
Стр. 217
...по соглашению с послами аргосцев и их союзников из Мантинеи и Элиды,
вырабатывался текст договора между южной симмахией и афинянами... — имеется
в виду Аргосская лига (см. выше). Симмахия — союз.
Лахет — афинский военачальник.
Никиевмир — мир, подписанный Никией (см. выше) между Спартой и
Афинами в апреле 421 г. до н. э. на пятьдесят лет, просуществовавший, однако, недолго.
...о сепаратном договоре Спарты с беотийцами... В то время, когда шли
переговоры Афин со Спартой о мире, беотийцы самостоятельно заключили
сепаратный договор со спартанцами, без ведома или согласия Афин.
...страшное поражение союзников под Мантинеей дало Спарте перевес... После
заключения Аргосской лиги (см. выше), в которую входила и Мантинея,
спартанцы оккупировали Арголиду и, нанеся страшное поражение союзникам при
Мантинее, восстановили свой военный престиж.
Стр. 218
...блестящий ученик софистов действительно перехитрил Спарту... Когда
спартанские послы прибыли в Афины для мирных переговоров, Алкивиад, испу-
480

КОММЕНТАРИИ
гавшись, что они склонят народ на свою сторону и помешают созданию Аргос-
ской лиги (см. выше), которая была его затеей, он хитростью уговорил послов,
обещая им свое содействие, не говорить в народном собрании, что у них есть
неограниченные полномочия. Когда те так и поступили, Алкивиад
дискредитировал их в глазах народного собрания.
...в 424-м году, когда фиванцы нанесли афинянам тяжкое поражение под Де-
лием... Зимой 424 г. до н. э. афиняне оккупировали Беотию, союзницу Спарты,
но были разбиты в бою при Делии.
Стр. 219
...Елевсинский миф, когда-то уже разработанный Эсхилом... — имеется в виду
трагедия Эсхила «Семеро против Фив».
Стр.222
...кадастровой комиссии... Кадастровая комиссия — комиссия из 10
человек, назначенная для проверки контрибуций, взимаемых Афинами с
государств, входящих в Афинский морской союз. Андокид (440-390 гг. до н. э.),
выступая с речью «Против Алкивиада», утверждал, что тот фактически
воспользовался этими доходами в личных целях.
...всадник и Евпатрид для этих... Всадники — по законодательству
Солона, второй имущественный; состоятельные горожане незнатного происхождения;
Евпатрид — одно из обозначений благородного по рождению грека.
Стр.225
Полемарх — главнокомандующий; один из девяти архонтов (см. выше),
ежегодно избираемых в Афинах, в руках которого находилось командование армией.
Стр. 226
Аристид (умер ок. 467 г. до н. э.) — афинский политический деятель,
сторонник Клисфена (см. выше) в его законодательных реформах. Стратег в
Марафонской битве 490 г. Подвергался остракизму, так как противодействовал реформам
Фемистокла в укреплении афинских морских сил, но, вернувшись в Афины, сам
стал одним из создателей их морского могущества..
«Живописец целых фамилий»... (Le peintre des races) — так назвал Эсхила
H. Weil (Sept trag., 564).
Танталиды — потомки мифолог, сипилского царя Тантала в Малой Азии.
Желая узнать, всеведущи ли боги, убил своего сына и пытался накормить богов
его мясом. За это на всем его роде лежит проклятие. К потомкам Тантала
относятся (по имени умертвленного им сына Пелопа, которого боги возвратили к
жизни) так называемые Пелопиды: Атрей — микенский царь, отец Агамемнона и
Менелая; дети Агамемнона — Орест, Ифигения и Электра.
Стр.228
...гражданских похорон в Керамике с ее главным эффектом, надгробной речью...
Керамик — афинский квартал гончаров; находился за чертой города, и здесь
хоронили павших в битвах воинов. Известным примером гражданских похорон
481

ПРИЛОЖЕНИЯ
в Керамике с надгробными речами являются похороны, устроенные Периклом
погибшим при осаде Самоса. Об этом см. у Анненского в «Афинах V века».
...в «Елевсиниях» Эсхила... — имеется в виду трагедия «Семеро против Фив».
Стр.229
Феодикея(или теодицея) — богооправдание.
Стр.230
...Тезис оптимизма, за поддержку которого так горячо берется здесь Еврипид,
направлен был против Продика... О Продике см. в «Афинах V века» и в
комментариях к ним.
Стр.232
...божественную игру Гераклита... Гераклит (ок. середины VI в. до н. э. —
ок. 475 г. до н. э.) — философ; свое учение изложил в книге «О природе»,
которую поместил на хранение в храм Артемиды Эфесской. От книги уцелели
фрагменты. Особенности стиля изложения принесли Гераклиту уже в
древности прозвище Тёмного. По Гераклиту, мировой строй и порядок держится
сочетанием противоположных и исключающих друг друга начал. Вечное
движение внутренне присуще божественному и мировому; все вещи изменяются, и
каждый момент видимого бытия есть в то же время уже момент прошедшего.
Все неподвижное и устойчивое есть лишь обман чувств, потому что все
непрерывно переходит в свою противоположность; бог жизни (Зевс) и бог смерти
(Аид) — есть один и тот же бог. Отсюда и образ божественной игры: все течет и
меняется в творческой игре вечности. Как дитя играет песком, так вечность
играет с миром.
СЕМЕРО ПРОТИВ ФИВ
Публикуемая лекция Анненского с разбором трагедии Эсхила Семеро против
Фив и переводы, приложенные к ней, являются частью его «Лекций по
античной литературе», читанных им на Высших женских историко-литературных и
юридических курсах Н. П. Раева в Петербурге (были открыты в 1906 г.), где
Анненский с осени 1908 года читал античную литературу: первый год —
греческую драму, а второй — греческий эпос (Зелинский Ф. Иннокентий Федорович
Анненский //Аполлон. 1910. № 4. Отд. хроники. С. 1). «Лекции» эти были
отпечатаны литографическим способом в 1909 г. (уже после смерти Анненского),
вероятно, в качестве издания для внутреннего пользования слушательницами
курсов. Их объем — 19 печатных листов, каждый подписан директором курсов,
Н. Раевым. Сколько экземпляров было отпечатано, неизвестно, но
совершенно очевидно, что тираж, скорее всего, был мизерный. (Ср.: «Один экземпляр
литографированного издания этого труда хранится в Научной библиотеке
Санкт-Петербургского государственного университета, другой — в библиотеке
Института мировой литературы АН СССР». —Лавров A.B., ТименчикР.Д.
Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // Памятники культуры.
482

КОММЕНТАРИИ
Новые открытия. 1981. Л.: Наука, 1983. С. 145.) Одна книжка должна быть в
Париже. Один экземпляр имеется в моей библиотеке, с него и печатается
лекция и переводы.
«Лекции», скорее всего, были изданы по конспектам Анненского (в РГАЛИ
имеются автографы его конспектов, хотя и не совсем совпадающие по тексту с
тем вариантом, который был литографирован). Возможно, что сюда могли
попасть и какие-то вкрапления из записей слушательниц: читал Анненский очень
медленно (Ф. Зелинский, античник и коллега Анненского по курсам, называл
его «художником медлительной речи», с явным намеком на стихотворение
Бальмонта «Я — изысканность русской медлительной речи», которое Анненский
разбирал в своей статье «О современном лиризме»). Ср. в письме О. П. Хмары-Бар-
щевской к Валентину Анненскому-Кривичу от 7 февраля 1917 г. (РГАЛИ. Ф. 5
(Кривича). Оп. 1. Ед. хр. 104): «<...> Очень хорошо, что Кенины драмы
печатаются в Москве... Очень хорошо, что тебя просят для Москвы что-нибудь. Пошли
ради бога! Лекции по античной литературе за 1-й год (т. е. по греческой драме. —
В. Г.) Кеня в рукописях подарил мне... От следующего года он передал мне, увы,
не все и говорил, что можно взять у курсисток. Во всяком случае ответь тому, кто
просил, что лекции ты дашь (я приготовлю их к печати здесь, в деревне, теперь
же и привезу тебе) <...>» (Л. 3).
Переводы из Эсхила Анненский приготовил специально для своих
слушательниц (о чем он сам упоминает), которые могли или не знать вовсе или знать плохо
греческий (на курсах его не преподавали). К тому же Семеро против Фив,
наименее популярная в России пьеса Эсхила, переводилась только два раза. Первый
раз в отрывках, в 1825 г. А. Мерзляковым (Подражания и переводы из
греческих и латинских стихотворцев. В 2 частях. М., 1825) и второй раз в 1887 г.
вышел прозаический перевод всей трагедии, сделанный Аппельродом (Семеро
против Фив / Пер. Аппельрода. М., 1887). Качество этого последнего перевода,
безусловно, не могло удовлетворять такого тонкого знатока и интерпретатора
античной литературы, каким был Анненский. Кроме того, самый характер
переводов находится у Анненского в прямой зависимости от его интерпретации. С этим
же связан и выбор переводимых отрывков.
В интерпретации Анненским эсхиловской драмы отчетливо видны следы его
собственной эстетической системы: прочтение текста как интеллектуальное вчув-
ствование: «Дело в том, что я намерен говорить не о том, что подлежит
исследованию и подсчету, а о том, что я пережил, вдумываясь в речи героев и стараясь
уловить за ними идейную и этическую сущность» (Трагедия Ипполита и Федры //
Журнал Министерства Народного Просвещения. 1903. Ноябрь. С. 350). Уже
вводное замечание по поводу эсхиловской трагедии («..."Семеро" была для древних
"драмой, полной Арея" <...>, но для нас это главным образом трагедия Лабдакиз-
ма») отражает основной эстетический принцип Анненского о
«чтении-творчестве», в котором каждая историческая эпоха открывает для себя произведения
искусства, делая их тем самым вечными. Представление Анненского о «вечном»
динамично, и привнесение субъективного момента, настаивание на «интимной»
связи читателя с текстом имеет по существу историческую основу. Самый этот
субъективный момент видится ему как категория историческая (ср. его
излюбленную формулу «наше я»): «Я пишу здесь только о том, что все знают, и только
483

ПРИЛОЖЕНИЯ
о тех, которые всем нам близки. Я отражаю то же, что и вы» (из предисловия ко
«Второй книге отражений»).
Пути его интеллектуального вчувствования в текст можно обозначить как
психологизацию мысли, ее переживание. Психологический анализ характеров в
эсхиловской трагедии Анненский возводит к исторической реальности сознания
их автора. Параллель характеров Этеокла и Полиника с историческим
характером Фемистокла (см. в тексте лекции) довольно вскользь была намечена уже
Бергком (Bergk Т. Gnechische Literaturgeschichte. В. III. Berlin, 1884. S. 299), но
для Анненского характеристика исторического Фемистокла, данная в
категориях дуалистических и, несомненно, близких к психологическим концепциям
Достоевского (которому Анненский в этом смысле очень близок) — лишь одна
из деталей психологического метода истолкования характеров в трагедии.
Самые термины, в которых мысль Анненского о «фамильной физиономии Лабда-
кидов» в трагедии Эсхила получила свое развитие, безошибочно ассоциируется
не только с Достоевским (категория «лабдакизм» едва ли не соответствует
категории Достоевского «карамазовщина»), но и с его собственными
психологическими символами-концептами (ср.: «И точно, демон действовал различно — в
среде Танталидов, этих скорее мечтателей, людей надтреснутой воли и
раскаяния <...>, и среди диких Лабдакидов»).
К методам психологической трактовки относится у Анненского уже сама
мысль о том, что в истории греческой трагедии «Семеро» открывают новый
жанр — жанр портрета, особенно же последующее истолкование характеров
трагедии в терминах «внутреннего» и «внешнего» человека, стоящая в связи с его
интерпретациями гоголевских текстов (см. статьи «Портрет», «Эстетика
Мертвых душ и ее наследие»). Сюда же можно отнести и тенденцию Анненского к
психологическим мотивировкам как аргументации в споре о непринадлежности
Эсхилу последней сцены в трагедии.
Вместе с тем надо отметить, что Анненский, как всегда в своих анализах, дает
не только истолкование художественного текста, но и стремится найти его
конструктивные художественные приемы (предшествуя в этом позднейшей технике
школы формалистов), показывающие, как «сделано» художественное
произведение. В разборе эсхиловской трагедии — это отмеченный Анненским прием
«треугольников» в «сцене девизов».
Характерно для эстетических воззрений Анненского и введение в анализ
эсхиловской трагедии сопоставления со сценой из «Умоляющих» Еврипида, и
даже с фрагментом из Дантова «Ада». В рамках эстетических его интересует не
столько возможность влияний, сколько генезис произведения, отражение
трагедии Эсхила в позднейших художественных текстах.
Свое понимание языка и стиля Эсхила Анненский изложил в статье
«Античная трагедия»: «Действительно, лишите эти слова крылатых коней поэзии, и они
будут казаться неповоротливыми, бессмысленными и даже смешными, а их
тяжелые, звонкие и громоздкие доспехи потеряют всякое обаяние величавой
красоты». Такое понимание может дать читателю представление о мотивировках для
поэтического языка, которым пользуется Анненский, чтобы воссоздать эсхи-
ловский текст. Вместе с тем не менее важно указать и на то, что воссоздавая этот
текст, Анненский часто вводил его в русло устойчивых для русской культуры
484

КОММЕНТАРИИ
моделей. Так, в мелосе фиванского хора часто слышны отголоски «Слова»: от
каких-то даже текстовых совпадений (ср.: «Оси кричат у них... тяжко осям» и в
«Слове»: «Кричат телеги полуночи») до смутно улавливаемого
образно-мелодического рисунка, напоминающего ритмические картины повествования в
«Слове» («Топот. — Сандали скрипят по земле. — Крики летят и отзывается поле»).
Кроме того, многие места в переводе родственны тому типу поэтической речи
самого Анненского, которая с наибольшей яркостью нашла себе воплощение в
его законченной двумя годами раньше (1906) лирической трагедии «Фамира-
кифаред». Такие, например, строки, как: «Венцов и вуалей моленья сольем мы»,
кажутся прямо взятыми из этой трагедии и, откровенно говоря, маловяжущими-
ся со стилем старшего из афинских трагиков.
Характер переводов стоит у Анненского в прямой связи с его
интерпретациями. Так, в речи Антигоны (приложение III), в 10 строке, Анненским выпущен
целый риторический период (я даю его в пер. С. Шервинского: «Так выстрадай же,
сердце, все, что выстрадал // Умерший. Ты живешь — так для него живи»).
Ближайшей причиной такого пропуска, как это совершенно очевидно для тех, кто
прочитает разбор трагедии, является несовместимость для Анненского этой риторики
с тем характером Антигоны, который видится ему у Эсхила. Перевод не
предназначался для печати, поэтому Анненский мог позволить себе эту вольность в вы-
пущении детали, дорожа впечатлением от целого, однако для нас этот случай
интересен как показатель общей его тенденции в переводах. В соответствии со своей
интерпретацией Антигоны дает Анненский и перевод четвертой строки из ее речи
(«И к черту все опасности»), где подчеркнут просторечный стиль, с резко
выраженной эмоциональностью досады. В целом язык героини опрощен Анненским,
умышленно выдержан в тоне психологической цельности «независимого»
характера. Интересен в этом смысле перевод 14-16 строк, вызывающих споры у
филологов: «...и земли // За пазухой я наношу могильной, // А мертвого прикрою» (ср.
у Шервинского: «Сама тончайшей тканью труп окутаю, // Сама в земле укрою»).
У Шервинского истолкование этого места другое: у него тканью окутывается труп.
Существует иное толкование: Антигона говорит, что будет носить землю в
складках своей одежды: на этом основании заключительная сцена у Эсхила
связывалась с влиянием Софокла (ср. утверждение Виламовица о том, что Антигона,
которая носит землю в своей одежде, есть выдумка Софокла, ибо этого не было в
эпической традиции — Wilamowitz-Moellendorf. Aischylos. Berlin, 1914. S. 92).
Анненский стоит ближе к последнему прочтению текста в этом месте, однако у
него сказано «за пазухой», что является скорее «фразеологической вольностью».
Вместе с тем, мотивировки такой вольности интересны в связи с поэтикой
самого Анненского и проясняют принципы перевода, которыми он руководствуется:
для него важна не буквальная предметность, но такая ее интерпретация
(фразеологизм надо понимать как развеществление предмета), при которой эта
предметность служит выражением психологической реальности.
Стр.235
...Эсхил поставил на афинскую сцену свою фиванскую тетралогию... Трагедия
Эсхила «Семеро против Фив» была впервые поставлена на афинскую сцену в
467 г. до н. э.
485

ПРИЛОЖЕНИЯ
...не только по сохранившейся до нашего времени цельной трилогии «Орес-
тея»... В трилогию Эсхила «Орестея» входят: «Агамемнон», «Жертва у гроба»
и «Эвмениды».
...случайность сберегла нам первую, вторую и третью драму трех разных
трилогий... Трагедия Эсхила «Умоляющие» входила в состав тетралогии о
Данаидах (дочерях Даная, бежавших в Египет, спасаясь от насильственного
брака), состоящую также из недошедших до нас «Египтян», «Умоляющих», а
также сатировской драмы «Амимона». «Персы» также входили в состав
тетралогии, и две не дошедшие до нас трагедии назывались «Финей» и «Главк Пот-
нийский».
Выше я уже поминал... — ср. в статье «Античная трагедия» упоминание о
«таинственном, стихийном, где-то давно решенном ужасе эсхиловских
изображений» (Мир Божий. 1902. Ноябрь. С. 33).
...у автора трех трагедий из легенды Лабдакидов (Софокла)... Имеются в виду
трагедии Софокла «Царь Эдип», «Эдип в Колоне», «Антигона».
...была для древних «драмой, полной Арея»... Анненский имеет в виду слова
Эсхила в комедии Аристофана «Лягушки» (с. 1020): «Создал драму я, полную
духа войны» (пер. А. Пиотровского).
Стр.236
Коринна — лирическая поэтесса из Танагра; точные даты ее жизни
неизвестны (от V до III в. до н. э.); долго жила в Фивах, почему и называется фивянкою.
Писала повествовательную лирику на беотийские сюжеты для женского круга,
среди которых было стихотворение «Семеро против Фив». Есть легенда, по
которой Коринна помогала Эсхилу составлять хоры к «Семерым».
В РГАЛИ (Ф. 6. Ед. хр. 80) сохранились конспекты лекций Анненского на
Высших женских курсах, записанные одной из его студенток. Привожу отрывок
из этого конспекта: «Пьеса Эсхила начинается с изображения осажденного
города. На сцене появляется Этеокл и с ним вместе целая толпа народа в смятении:
гадатель дал смутные указания; осада Фив должна перейти в штурм. Полиник,
изгнанный братом, идет к Адрасту в Аргос и женится на его дочери. Он и Тидей
подговаривают аргосских героев идти на выручку наследства, на Семивратные
Фивы. И не спросив богов, угодно ли им это намерение, они идут на Фивы — их
семеро во главе несметных войск. Это эпические герои-исполины,
представители старого способа борьбы: единоборства, изображенного у Гомера. Они ведут
дружины под старые священные Фивы. Жители верили сперва в крепость города
и не боялись. Но вот враги делают приготовления к штурму. Этеокл рассылает
лазутчиков, и через них театр узнает, что делается за пределами орхестры. Там
творится недоброе. Аргосцы заключили страшный союз: наполнив шлем кровью
жертвенного быка, опустили в него руки и произнесли клятву или пасть, или
победить и разделить город Фивы на семь частей (эта клятва воспроизведена у Бу-
ало). Этеокл обращается с воззванием о помощи к богам. Молитва Этеокла. Эта
молитва характеризует отношение Этеокла к богам, столь непохожее на
отношение к ним женщин. Для Этеокла нет понятия о стране и мольбе — это как бы
договор, произносимый спокойным, равнодушным тоном. "Будет цел город —
будете целы и сыты вы" — вот вывод из молитвы».
486

КОММЕНТАРИИ
Стр. 238
Может быть, он, впрочем, не принадлежит Эсхилу... Главными сторонниками
предположения о позднейшем включении этой сцены в текст трагедии были
немецкие филологи Теодор Бергк (см. Т. Bergk. Gnechische Literaturgeschichte. В. III.
Berlin, 1884. S. 305) и Виламовиц-Моллендорф, впервые выдвинувший свои
аргументы о подложности финальной сцены в 1903 г. и подробно обосновавший
их в 1914 г. (U. Wilamowitz-Moellendorf. Aischylos. Berlin, 1914. S. 89-95). Бергк
утверждал, что здесь налицо несомненное влияние Софокла и что сцена эта
могла быть дописана кем-то, близко стоящим по прямой линии к Эсхилу и
владеющим секретом его стиля, кем, скорее всего, был его сын, Евфорион. Виламо-
виц, в своем «реконструированном» тексте трагедии выбросил строки 861-874 и
весь эксод, начиная со строки 1005, в котором находилась и переведенная Аннен-
ским речь Антигоны. В России один из крупнейших классических филологов,
коллега Анненского, Фаддей Францевич Зелинский был несогласен с этим
мнением Виламовица.
Мнение <...> было с большой определенностью высказано еще Теодором Берг-
ком... Теодор Бергк не первым высказал (первым это сделал A. Sholl в 1848 г.,
но потом отказался от своей точки зрения), но первым попытался
аргументировать (1857) предположение о подложности этой сцены у Эсхила. В основе
аргумента Бергка лежит мысль, являющаяся до нашего времени основополагающей
для сторонников этой теории: как могла появиться не только в конце «Семерых»,
но и всей трилогии, заключительной частью которой «Семеро» являются, сцена
и герои, развитие которых требуют отдельной трагедии, уже не связанной с фи-
ванской трилогией Эсхила? Как видно из лекции Анненского, он не склонен
считать последнюю сцену заимствованием из Софокла, но его мотивировки чисто
психологического характера, основанные на сличении характеров двух Антигон,
эсхиловской и софокловской.
Вариант РГАЛИ: «Эти пятнадцать строк не могли создаться под влиянием
Софокла. Антигона Софокла натура мягкая: "Я рождена не для того, чтобы
делить ненависть, но для того, чтобы делить любовь" — вот ее девиз. У Эсхила же
это натура страстная, сумасшедшая, цельная, яркая; тут она выше по
темпераменту. Роль Исмены маленькая, и ее, может быть, по предположению Вундта,
исполнял хорист. Но как связать этот характер Антигоны с концепцией, с
замыслом Эсхила? Эсхил это peintre des races, он рисовал психологию целых
поколений; так и тут мы видим целую семью Лабдакидов». Из другого
фрагмента этого же конспекта: «В вышеприведенных пятнадцати строках мы видим
яркую обрисовку характера Антигоны — это характер ее семьи: дикий,
непримиримый; нельзя представить, чтобы она могла так трогательно прощаться с солнцем,
как она делает это у Софокла. Она и интересна нам, поскольку в ней
проявляются черты, общие всей семье. Даже Йемена тут другая, чем у Софокла. Она здесь
менее грациозна, но упорна».
Вариант РГАЛИ: «В этой трагедии наблюдается разделение между
действующими лицами: Антигона идет в одну сторону, Йемена — в другую. Хор также
делится как бы на два враждебных лагеря: на стороне Этеокла и несчастного По-
линика. Это разделение коренится в самом ходе пьесы. Антигона Эсхила не
может быть подражанием Антигоне Софокла: последняя натура фантастичная,
487

ПРИЛОЖЕНИЯ
религиозная и в то же время мягкая, ионийская; тут же видна натура
самовластная, в ней не говорит безысходная любовь к брату, или желание исполнить
закон — тут слышится вызов, и самое запрещение есть стимул к нарушению. Такой
абрис лица сходится с основной целью драмы».
Танталиды — потомки царя Тантала (см. коммент. к стр. 226).
Вариант РГАЛИ: «В эпосе Эдип тоже имел четырех детей, но Эсхил первый
приписал ему его страшный грех — брак с матерью его детей. У Гомера Эдип
родит свое несчастное поколение от Эвриганеи, и только у Эсхила матерью его
детей является Иокаста. Какова же психология Лабдакидов? Тут обнаруживается
перед нами дикий, резкий темперамент. Если в доме Танталидов все
преступления совершаются обманом, крадучись: так Клитемнестра убивает Агамемнона,
Орест и Электра убивают свою мать, Клитемнестру, то не то у Лабдакидов. Хотя
Эдип совершает свой двойной грех без сознания, без злой воли, так что в этом
нельзя видеть преступления с нашей точки зрения, но он обнаруживает
поступки очень резко: ссора на пиру, ссора на большой дороге, честолюбивый замысел,
ведущий к убийству Сфинкса; честолюбие ведет его к женитьбе на женщине, рода
которой он не знает, — все это доказывает, что это натура взбалмошная,
безрассудная. Таковы и дети. Вот Этеокл: в его характере чувствуется трагический
quand même, он знает, что борьба не сулит ему славы, но, выбрав в поединке
брата, он как бы осуществляет проклятие отца. Покорный року, Эдип
выкалывает себе глаза; несчастный, гонимый, лишенный царской власти, он все-таки не
смиряется: он мстит, проклинает детей; везде сквозит его дикий характер». (Из
другого места того же конспекта: «Полиник тоже представляет характер
Лабдакидов; он хоть и не такой прямой и дикий, как Этеокл, но он тоже упрям; он не
может не чувствовать ужас своего положения, он знает, что совершает
преступление, ведя врагов на свой родной город, но его девиз горит ярко, и он тут тот же
Лабдакид, гордо бросающий вызов судьбе».)
...вырисовывается мужественный Этеокл... Анненский считал характер Эте-
окла самым ярким из эсхиловских характеров: «Увы! Этеоклу достается на долю
поединок с родным братом. Не только ужас нарушения священнейших уз и
протестующий голос крови, не только вопли вокруг, но и проклятие самого Эдипа,
которое заранее осудило его сыновей на святотатственный поединок, — все
разом поднялось на Этеокла. Но за Этеоклом правда, за ним родной город, — и ни
тени сомнения, ни минутной оторопи, ни ноты упрека жребию не звучит в его
голосе, когда он решается идти в бой: "Враг на врага, царь на царя и брат на
брата". Да, это цельный характер. Цельный, идеальный, но одноцветный»
(Античная трагедия // Мир Божий. 1902. Ноябрь. С. 28-29).
Стр.239
Сожженные Афины... Анненский имеет в виду оракул, данный афинянам о том,
что Афины будут сожжены (Геродот, VII, 140), и последующую войну с персами,
сожжение афинского акрополя (Геродот, VIII, 52-53), а затем и сожжение Афин
(Геродот, IX, 13), т. е. те исторические обстоятельства, в результате которых Фе-
мистокл стал тем, чем был; ср. также у Плутарха о безумном стремлении Фе-
мистокла к славе, о его честолюбии, осуществившемуся благодаря персидскому
походу после Марафона {Плутарх. Фемистокл, III). В связи с параллелью Ан-
488

КОММЕНТАРИИ
ненского: Этеокл—Фемистокл интересна также легенда, переданная Плутархом
об отречении от Фемистокла его отца и о самоубийстве в связи с этим его матери
{Плутарх. Фемистокл, II), ассоциирующаяся с линией Эдип—Этеокл.
Сопоставляя Полиника с Фемистоклом, Анненский помнит о факте изгнания последнего
(в 470 г., уже после Саламинской битвы) из Афин и его сближение с Павсанием,
который открылся ему в своей приверженности персидскому царю, думая найти
в нем соучастника. Фемистокл отверг предложение Павсания, однако связь их
обнаружилась, и Фемистоклу, который не смог оправдаться и был заочно
признан виновным, пришлось бежать в Азию, к царю Артаксерксу, благосклонно
принявшему его и сделавшему его владыкой Магнесии {Плутарх. Фемистокл,
XXIII-XXIX).
Если вы сопоставите мысленно три женских хора Эсхила... Имеется в виду
хор из трагедии Эсхила «Умоляющие», анализу которой посвящена
предшествующая лекция, и хор Океанид из трагедии Эсхила «Прометей», анализу которой
посвящена следующая лекция.
Стр.240
...отражение сцены девизов в трагической фантазии младшего из великой
триады — Еврипида... Имеется в виду трагедия Еврипида «Умоляющие».
«Финикиянки». — Перевод трагедии Еврипида «Финикиянки» Анненским
был напечатан в 1896 г., в апрельском номере журнала «Мир Божий».
Интересно, что обычно эта трагедия Еврипида, как и «Антигона» Софокла, некоторыми
учеными считалась и считается источником заключительной сцены в эсхилов-
ской трагедии.
...отражения Капанея в XVIпесне Дантова «Ада»... Приведенный Анненским
отрывок из Дантова «Ада» относится не к XVI, а к XIV песне (вероятно, описка
составителей «Лекций»). Капаней помещен в седьмой круг (третий пояс) вместе
с насильниками над божеством, ибо Капаней, взойдя на стены Фив, бросил
дерзкий вызов богам, охранителям Фив, и самому Зевсу, который поразил его за то
молнией.
ТРОЯНКИ
Перевод «Троянок» печатается по черновому автографу РГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1.
Ед. хр. 94). Рукопись содержит 75 листов: полный черновой перевод в
переплетенной тетради (лл. 1-60) и отдельные листы (61-75) с набело переписанными
Анненским фрагментами перевода, очевидно более поздней редакции. Эту
редакцию, там где можно, я и принимал за основной корпус текста. Полный
беловой текст трагедии (автограф или писарская копия), бывшие в бумагах
издательства М. и С. Сабашниковых, нам неизвестны. Полный черновой перевод
(текст А) будет обозначаться как «А», а беловые фрагменты позднейшей
редакции (текст Б) как «Б». В сносках к тексту трагедии, где приводятся варианты
перевода, оговорены только варианты «текста Б». В ломаных скобках даны
зачеркнутые Анненским строки. В «Троянках», как и в «Умоляющих», стоит
двойная маргинальная нумерация строк: совпадающая с оригиналом (сверена
489

ПРИЛОЖЕНИЯ
по изданию EuHpides. Loeb Classical Library. 1980) — без скобок, нумерация Ан-
ненского — в квадратных скобках. Объяснения в комментариях даны в
соответствии с нумерацией Анненского.
Дата постановки «Троянок» — 415 г. до н. э. — и названия остальных пьес,
входивших в состав тетралогии — «Александр» и «Паламед» — сохранились у
грекоязычного писателя из Пренесте, возле Рима, Элиана ( Vana Histona),
жившего в 200 г. н. э. У него же мы находим запись о том, что в тот год Еврипид занял
со своей тетралогией второе место. Первое досталось некоему Ксеноклу, имя
которого уже древности было неизвестным: «кто бы ни был этот человек», пишет о
нем Элиан (ii, 8). В сюжете «Троянок» говорится о захвате Трои греками, точнее,
о событиях, непосредственно следующих за пленением города: об отплытии
греческого войска обратно в Элладу. Таким образом, в корпусе еврипидовских драм
сюжет «Троянок» относится приблизительно к тому же времени, что и сюжет
«Гекубы», то опережая последний (убийство Поликсены, дочери Гекубы, тогда
как в «Троянках» с самого начала об этом говорится как о событии прошлого), то
слегка запаздывая — ибо действие «Гекубы» происходит уже во фракийском
лагере ахейцев, т. е. спустя некоторое время после отплытия греков из Илиона.
Римский трагик Сенека, например, пишет своих «Троянок» уже как контаминацию
двух этих сюжетов Еврипида. Вместе с тем действие «Троянок» предшествует
происходящему в «Андромахе», где рассказано о превратностях судьбы этой
троянской царевны, при дележе добычи доставшейся Неоптолему, уже в ахейской
Фтии (ср. у Анненского: «Эврипид заставил Андромаху пережить еще раз
страдания матери. В драме ее имени она уже несколько лет раба и наложница Неоп-
толема, и у нее есть от него сын Молосс, ее единственная страсть и единственная
собственность. Менелай с Гермионой, бездетной женой Неоптолема, пользуясь
отлучкой царя, хотят отделаться от Андромахи». — Эврипид, поэт и мыслитель //
Вакханки. Трагедия Эврипида. СПб., 1894. С. LV-LVI). Источником всех этих
драм были сказания эпического цикла, до нас дошедшие в очень
немногочисленных фрагментах, но известные во времена Еврипида.
«"Троянки" — это ряд драматических сцен, поэтический складень, где
Еврипид развертывает перед нами яркую картину ужасов войны, все эти безвинные
жертвы и злодейства, сделанные мимоходом; накануне сицилийского похода <...>
поэт, как его Кассандра, точно предчувствовал будущий погром Афин и
торжество Лисандра» (Лнненский И. Античная трагедия).
Посейдон — бог моря, который был строителем троянских стен. Интересно,
что в «Илиаде» Посейдон — враг троянцев, здесь же — друг, что следует из его
речи в прологе.
[2] ..лоры Нереид... Нереиды — пятьдесят дочерей морского божества Не-
рея, и сами морские божества. Одна из них, Амфитрита, была женой Посейдона;
другая — Фетида — матерью Ахилла (см. ниже).
[4-6] ...с тех пор, как с Фебом мы // Вокруг земли Троянской по отвесу //
Расставили твердыни камней... Φ е б, т. е. бог Аполлон (Феб — эпитет Аполлона,
связанный с его способностью прорицать и с тем, что он светлый), и Посейдон
соорудили стены вокруг Трои из любви к троянскому царю Лаомедону, который,
490

КОММЕНТАРИИ
согласно «Илиаде», обманул их, как потом и Геракла (см. коммент. к ст. 1376
«Умоляющих»), за что заслужил ненависть этих богов. Но в «Троянках» об этом
не говорится, и Посейдон все еще любит Трою, представляясь скорее хранителем
города. На стороне же греков выступает Афина.
[10-12] Парнасец родом // По замыслу Паллады муж Эпей // Из дерева им
смастерил коня... По окончанию десятого года безуспешной осады Трои богиня
Афина, державшая сторону греков, внушила во сне одному из них, Прилу, сыну
Гермеса, как проникнуть в неприступный город: надо соорудить деревянного коня,
спрятать туда греческих воинов и оставить коня в поле перед городом, сделав
вид, что греки устали воевать и собираются отплыть домой. Троянцы, из
любопытства, ввезут этого коня в город, а греки под покровом темноты выйдут из коня
и откроют ворота крепости. Соорудил коня фокийский мастер Эпей, сын Пано-
пея, из Парнаса.
[19] ...Великий царь, и тот близ алтаря... Имеется в виду троянский царь
Приам, погибший от руки Неоптолема, мстящего ему за смерть отца своего,
Ахилла, близ алтаря Зевса.
[26-27] ...Сам // Афиною и Герой я осилен... Посейдон выступал на стороне
троянцев, Афина же и Гера, которых Парис обидел на суде (см. ниже) — на
стороне греков.
[28] Фригийцы. — Фригия — область в Малой Азии, где находилась Троя;
поэтому троянцев часто называли фригийцами.
[37] Фесеиды — потомки афинского царя Фесея.
[40-41] ...Елена, // Тиндара дочь, Спартанка... Елена была дочерью Зевса и
Леды, муж которой, спартанский царь Τ и н д а ρ е й, считался ее земным отцом.
[43-44] ...несчастную жену // Гекабу... Г е к а б а (или Гекуба) — жена
троянского царя Приама, дочь фригийского царя Диманта (по другой версии,
начиная с Еврипида, она дочь Киссея, эпонима фракийского города Киссос). В
зависимости от источников, у Гекубы было 50 детей, до двадцати сыновей (среди них
Гектор, Парис и Деифоб) и дочери (среди них Кассандра и Поликсена).
[47] ...Злодейски дочь убита Поликсена... Царевну Поликсену — дочь
Приама и Гекубы — любил Ахилл, который, умирая, просил, чтобы ее принесли в
жертву на его могиле. После взятия греками Трои сын Ахилла, Неоптолем,
заявил, что отец являлся к нему во сне и грозил, что грекам не будет попутного ветра
домой, если они не исполнят его волю. По решению совета вождей она была
принесена в жертву на могиле Ахилла.
[50-51 ] Сам Аполлон, из бешеного бега //Девицею Кассандру отпустил...
Аполлон, любивший троянскую царевну Кассандру, дочь Гекубы, наделил ее даром
ясновидения, но когда она отвергла его любовь (судя по переводу Анненского, он
гнался за ней), он наказал ее тем, что никто не верил в ее пророчества, и все
считали ее безумною.
[52-53] ..ложе ей, презрев закон и бога, // Осквернено девичье ей Атридом...
Здесь перевод, скорее всего, у Анненского не окончателен (ср. два раза
повторенное «ей»), так как из него следует, что Α τ ρ и д, т. е. Агамемнон (сын микенского
царя Атрея и внук Пелопа — см. выше), вождь греческого войска, пришедшего в
Трою, уже осквернил ложе Кассандры, в то время как на самом деле он только
готовит ее себе в наложницы.
491

ПРИЛОЖЕНИЯ
[55] Илион — второе название Τ ρ о и, по которому названа и «Илиада»
Гомера.
[57-58] ...Паллада, // Кронида дочь... Имеется в виду Афина, дочь Зевса
(Зевс — сын Кроноса, его родовое имя — К ρ о н и д или К ρ о н и о н),
вышедшая из его головы. По одной из легенд, священное изображение ее (так
называемый «палладий») было спущено с неба Зевсом основателю Трои, Дардану:
отсюда и одно из ее имен — Паллада. Существовало поверье, по которому благополучие
города зависело от сохранности палладия; Диомед и Одиссей похитили
палладиум из города, сделав возможным его захват.
[75] Ты с кем теперь, с Арейцем иль с Фригийцем? — т. е. с греками или с
троянцами.
[82] Аянт когда Кассандру волочил?.. Когда греки ворвались в Трою,
Кассандра укрылась в храме Афины, у ее алтаря. Там ее и нашел Аянт (или Аякс
О и л и д, младший из двух Аяксов, воевавших под Троей), который пытался
вытащить ее из храма, но Кассандра так крепко вцепилась в статую богини, что ему
пришлось тащить ее вместе со статуей. За это святотатство и гневается на
эллинов Афина. По другой версии, Аякс к тому же и надругался над Кассандрой
в храме Афины.
[98] ...залив Евбейский... Длинный и узкий остров Эвбея тянется вдоль юго-
восточной части Центральной Греции и отделен от нее проливом Эврип;
западная, вогнутая часть острова и образует Эвбейский залив.
[103-106] А коса // Миконская, Делосские утесы // И Леми, и Скир, и Ка-
ферейский мыс // Все трупами усеются... Миконос — один из Кикладских
островов, как и лежащий рядом с ним Делос; под Л е м н о м имеется в виду
остров Лемнос, С к и р, т. е. остров Скирос, северо-восточнее Эвбеи; К а φ е ρ е й -
ский мыс— мыс на юго-востоке Эвбеи. Поскольку все они находятся в
Эгейском море, где Посейдон и собирается поднять бурю.
[107] Олимп — самая высокая гора в Греции, находится на границе
Македонии и Фессалии; место, где жили греческие боги («олимпийцы»).
[142] Пэан — священный гимн, потом просто хоровая песня, сопровождаемая
игрой на кифаре; исполнялась в ритуалах, сражениях и на праздниках.
[185] Деву, полную Вакха...— намек на вакханок, или менад, служителей
Вакха, приходивших в исступление и экстаз, граничащих с безумием.
[203] На нивы ль Ахайи, во Фтию... А χ а й я — область на севере
Пелопоннеса; Фтия — город в Фессалии.
[216] Мне близь Иды... Ида— имеется в виду горная цепь южнее Трои, на
северо-западном побережье Малой Азии.
[223] Иль в Пирене священную влагу... Пиренский источник
находился в Коринфе, на горе Акрокоринф, ниже святилища Афродиты.
[226-228] ...Нивы Фесея блаженные, // Лишь не Еврота мне водовороты бы, //
Не ненавистные сени Еленины... Нивы Фесея — имеется в виду Аттика; Ε в -
рот — река в Лаконии, недалеко от Спарты, которая и имеется здесь в виду,
тем более что дальше речь идет осенях Еленины х, т. е. дворце
спартанской Елены.
[233] Край Пенея... — имеется в виду Фессалия, где у подножия Олимпа
протекает река Пеней.
492

КОММЕНТАРИИ
[236-237] О полях Гефеста близь Этны // И откуда видать Финику...
Имеется в виду Сицилия, где находился вулкан Этна, под которым была кузнечная
мастерская бога Гефеста; под Φ и н и к о й, скорее всего, надо понимать
Карфаген, основанный финикийцами.
[242-244] ...близь Ионийского // Моря лежит она. Кратия // Орошена
волной... Имеется в виду греческая колония Φ у ρ и и, в южной Италии, основанная
в 443 г. до н. э., т. е. при жизни Еврипида, и еще неизвестная героям «Троянок».
[252] ...землиДоридской... Доридская(или Дорийская) земля — так
здесь названа Греция, хотя не вся Греция была местом расселения дорийских
племен (началось с XIV в. до н. э., а только Дорида (Средняя Греция), Арголида,
Мессения, Лакония (Пелопоннес), Крит, Родос, Сицилия и т. д.
[261-262] В Фессалию, в город ли Фтию, // На Кадмовы ль нивы пути нам?..
Фессалия находится на северо-востоке Греции; Φ τ и я — город в Фессалии,
куда выпал жребий быть взятой рабой и женой Неоптолема Андромахе;
Кадмовы н и в ы — т. е. в Фивы.
[270] Рабыней спартанской невестке?.. — т. е. Клитемнестре.
[276] Ключи Аполлона забрось!.. Кассандра была хранительницей входа в
священный храм Аполлона.
[294] Ее себе назначил сын Ахилла... Неоптолем, сын Ахилла, убитого
мужем Андромахи, Гектором, получил ее себе в рабыни и жены при разделе добычи.
[335] О Гимен, о Гименей, о царь!.. Кассандра здесь обращается к факелу,
олицетворяющему собой божество брака, сына Диониса и Афродиты, Гименея.
Имя его обычно возглашали на свадьбах, а торжественная свадебная песнь в его
честь так и называлась «гименей», т. е. в этом качестве он является возгласом.
В качестве факела Гименей является символом брака и смерти, восхода солнца и
всепожирающего огня (см. также следующий комментарий).
[342-343] Тебе, о Гименей, огонь. // Тебе, Геката, пламенный... Геката —
богиня мрака, видений ночи и всякого чародейства; в этой последней функции
она изображалась с пылающим факелом в руках и змеями в волосах. Она также и
лунная богиня, а полная луна в мифологии греков была связана со свадебным
обрядом.
[347] Эван, Эвой!.. Восклицание из репертура менад (или «безумствующих»;
их также называли вакханками), спутниц бога виноградной лозы Диониса, с
которым они взывают к нему.
[366] Гефест — бог огня и кузнечного дела, сын Зевса и Геры.
[382] Локсий — одно из прозвищ Аполлона как бога прорицающего:
двойственный; в связи с тем, что прорицание Аполлона давалось через пифию (см. выше)
в неясной, загадочной и опосредованно-двусмысленной форме и требовало
интерпретаций.
[385-394] Его дворец // Я разорю в отплату за убитых <...> Но пока <...> из
песни // Мы выключим топор... <...> Но завеса // На этот брак и
матереубийство <...> и на гибель // Атреева их корня... Здесь Кассандра пророчествует о
своих видениях, в которых предстает будущее Агамемнона и всего дома Атреев,
как мы знаем об этом по тетралогии Эсхила «Орестея». Агамемнон привезет ее к
себе в Микены, в свой микенский дворец, где он будет убит своей женой
Клитемнестрой за то, что привез с собой молодую наложницу, и за то, что позволил
493

ПРИЛОЖЕНИЯ
принести в жертву богам, ради успеха греческой экспедиции в Трою, свою дочь
Ифигению. Клитемнестра приготовила Агамемнону баню, а когда он полунагой
выходил из нее, она накинула на него сеть, и Эгисф, ее любовник, зарезал его,
а Клитемнестра отрубила ему голову. Тем же топором, на котором еще не
обсохла кровь мужа, она обезглавила и Кассандру. Тела их были выброшены в яму.
Сыну Агамемнона, Оресту, было десять лет; его спасла, по одной версии,
кормилица, по другой — сестра Электра, которая позднее, когда Орест вырос, стала его
вдохновительницей на месть за смерть отца. Орест убил мать, за что был
преследуем по всей Греции змееволосыми, собакоголовыми крылатыми эриниями
(богинями мщения), доведшими его до безумия; умер он в изгнании. Так
закончился род Атреев, о чем пророчествует Кассандра.
[401-402] ..мудрый вождь дитя // Не пожалел для твари... Имеется в виду
принесение в Авлиде Агамемноном в жертву своей дочери Ифигении, по
требованию греческого войска, которому Артемида не давала попутного ветра в Трою.
[412-413] Не дождались и старцы, чтобы кровью // Могильный холм их дети
оросили... — т. е. жертвоприношения на могиле.
[415] Но затаим постыдное!.. Неясно, имеется ли здесь в виду измена
Клитемнестры Агамемнону, ее связь с Эгисфом или тот факт, что Гекуба должна
будет превратиться в псицу, как было ей предсказано тракийским царем Полимес-
тором, которого она ослепила, мстя за смерть своего сына (трагедия Еврипида
«Гекуба»). С именем ее связано название одного из курганов на Геллеспонте
(курган Псицы), где, по преданию, она была похоронена.
[425] Гектор — троянский царевич, старший сын Приама и Гекубы, главный
защитник Трои; погиб в поединке у Скейских ворот от руки Ахилла.
[430] Парид увез дочь Зевса?.. Парис (или Π а ρ и д) — троянский царевич,
сын Приама и Гекубы. Об истории его рождения см. у Анненского в статье «Поэт
Троянок». Испуганные предсказанием, что сын их принесет гибель Трое,
родители оставили его младенцем на склонах Иды, где он был подобран и воспитан
пастухами. Однажды он отразил нападение на стадо шайки разбойников и за это
получил имя Александр (т. е. «защитник мужей»). Тут же, на Иде, произошел и
так называемый «суд Париса»: три богини — Гера, Афина и Афродита —
назначили его судьей, который должен был присудить яблоко той из них, которую он
найдет самой красивой. Парис присудил яблоко Афродите, обещавшей ему
Елену. См. ниже, в речи Елены, историю ее увоза Парисом из Спарты.
[457] Лаэртиад (или Лаэртид) — родовое имя Одиссея, который был
сыном Лаэрта, царя острова Итаки.
[464-466] Λ Фебовы слова, // Через меня сулившие кончину // Ей на земле
Троянской?.. По одной традиции троянская царица бросилась в море с корабля, по
другой — была побита камнями за проклятия на греческое войско.
[467-484] Несчастный // Не знает мук грядущих <...> Десять лет, // Что
здесь не в счет <...> И грозная Харибда на скале <...> Киклоп, сырым живущий
мясом <...> Кирка Лигурийская <...> разбитые ладьи, и лотос <...> и коровы, //
Что Гелию посвящены <...> Живой он в Ад сойдет <...> он дома встретит беды...
Здесь Кассандра пророчествует о тех бедах, которые ждут Одиссея на пути
домой. После десяти лет осады Трои пройдут еще другие десять лет, пока он
достигнет пределов своей родины Итаки. Перечисление его бед у Кассандры дано
494

КОММЕНТАРИИ
приблизительно в том виде, в каком мы знаем о них из поэмы Гомера «Одиссея».
Не все его испытания перечислены Кассандрой и не в том порядке, в каком они
описаны у Гомера. Мы будем следовать наброску Кассандры. Кораблям Одиссея
надо было проплыть между двумя утесами, стоящими в море, на одном из
которых жила Харибда, а на другом Скилла (или Сцилла). Харибда
(«засасывающая») — дочь матери-Земли и Посейдона, женщина-чудовище; она трижды
в день проглатывала огромное количество воды, а потом, сидя на скале,
выпускала ее обратно. Скилла («раздирающая») — когда-то прекрасная дочь
Гекаты, была из ревности превращена в чудовище с шестью собачими головами и
двенадцатью ногами. Она хватала моряков с судна, ломала им кости и поедала их.
Одиссей благополучно миновал губительные скалы, потеряв только шесть
матросов, съеденных Скиллой, но спустя некоторое время, после того как его
матросы зарезали священных быков Гелиоса и были наказаны Зевсом тем, что корабль
пошел ко дну и на обломке плавающей мачты спасся один Одиссей, он опять
попадает к водовороту Харибды: ухватившись за корни смоковницы на скале, он
переждал пока вода поглотила мачту, а потом опять извергла. Так спасся он
второй раз. Киклоп (или Циклоп) — один из обитателей острова, к которому
пристали корабли Одиссея. Киклопы были дикими и кровожадными
великанами с одним глазом посередине лба, которые пасли на острове коз. В пещеру к
одному из этих киклопов, сыну Посейдона Полифему, и попадает Одиссей с
товарищами, решив заночевать там и не зная ничего о ее хозяине. Полифем
появился в пещере к вечеру, загнал стадо внутрь, завалил вход камнем и, увидя
путников, схватил двоих из них, ударил головой о землю и тут же сожрал. Напрасны
были мольбы Одиссея, который угостил Полифема вином, так понравившимся
киклопу: за это он обещал сожрать Одиссея последним. Когда киклоп спал,
Одиссей с остальными раскалили на огне заостренный конец кола и выжгли
Полифему единственный глаз. Но как было сдвинуть камень? Одиссей обманул килопа:
он велел каждому привязать себя под брюхо баранам, pi когда утром, выпуская
стадо наружу, киклоп наощупь стал проверять каждого барана — не едет ли кто-
то из спутников Одиссея верхом, — он никого не обнаружил. Так они спаслись от
смерти в пещере Полифема. Дальше на пути их был остров Зари, где правила
богиня и волшебница Кирка (или Цирцея), дочь Гелиоса, бога солнца.
Людей она не любила и превращала всех, попавших на этот остров, в различных
животных. Товарищей Одиссея она превратила в свиней. Одиссея же спас Гермес,
дав ему цветок, оберегающий от колдовства. Он стал возлюбленным Кирки и
прожил там год, и у них родилось трое детей. Значительно раньше пребывания у
Кирки Одиссей попал на остров лотофагов (т. е. поедателей лотоса), где
им всем дали попробовать плодов этого цветка, — только Одиссей избежал этого
угощения. Плоды лотоса имели то свойство, что отведавший их забывал обо всем
на свете; и спутники Одиссея решили, что они не хотят возвращаться на родину.
Ему пришлось силой, привязав их к корабельным сиденьям, заставить их плыть
дальше. Коровы Гелия, которых упоминает дальше Кассандра, было
белоснежное стадо коров бога солнца Гелиоса, пасущихся на острове Тринакрия (по
другой версии, Сицилия); товарищи Одиссея, несмотря на клятвы не трогать
их, испытывая голод, зарезали нескольких (при этом, когда они жарили их, мясо
шевелилось и мычало. См.: Одиссея, XII, 395 ел.), за что Зевс наказал их, пустив
495

ПРИЛОЖЕНИЯ
ко дну их корабль, и только Одиссею удалось спастись. В Ад (т. е. А и д, или
Гадес — царство мертвых у греков) Одиссей сходит, желая найти там
прорицателя Тиресия и узнать у него, что ожидает его в будущем по прибытию в Итаку.
Прибыв наконец домой, ему приходится выдержать столкновение с женихами
Пенелопы, его жены, которых он убивает.
[487] ...Вождь данайцев... — т. е. Агамемнон; данайцами греки называются
здесь по имени мифолог, царя Аргоса Даная.
[490] ...Занесет его к могиле жениховой... Здесь Кассандра предсказывает
собственную судьбу (см. коммент. к ст. 385-394); ее тело было брошено в тот же ров,
куда бросили тело мертвого Агамемнона.
[498-499] Из Эриний, трех Эриний, я одна // На твою досталась долю...
Эринии (или эвмениды) — духи мщения, особенно мщения за убийство,
рожденные из капель крови, пролившихся при оскоплении Урана (по
предположению немецкого ученого Эрвина Роде, эринии по происхождению — это призраки
убитых) Эриий было три: Алекто (Непрощающая), Мегера (Завистница) и Ти-
сифона (Мстящая за убийства). Называя себя эринией, Кассандра имеет в виду
то, что ей назначено быть мстительницей за гибель Приамовой семьи.
[522-523] ...и даром // Моих волос курганы их почтили... Дар волос,
которыми почтены надгробные курганы сыновей Гекубы, относится к ритуалу
принесения на могилу пряди срезанных волос. Ср. в пер. Анненского трагедии Еври-
пида «Елена» (366-367): «Сестры волосы обрежут // В слезный дар погибшим
братьям».
[570] ...То дар для Лия дочери... — т. е. Афины, дочери Зевса. Греки написали
на деревянном коне, которого они оставили в поле перед стенами Трои, что это
дар и благодарность Афине.
[622] ...сын Ахилла во Фтии... — Неоптолем.
[656] Френ (или френос, тренос) — погребальный плач, восхваляющий
покойного.
[665-666] Другой Аянт для дочери твоей // Сыскался, мать... Имеется в виду
история с насилием над Касандрой Аянта (см. коммент. к ст. 82). Т. о. Андромаха
говорит о том, что Агамемнон, увозящий Кассандру в качестве своей
наложницы, совершает такое же насилие, какое совершил над ней Аянт в храме Афины.
[823-824] Тиндарида, // Не Зевсова ты дочь... Речь идет о Елене, земной
дочери Тиндара и дочери Зевса.
[825] Аластор — демон гнева и мщения, злой дух, который вселялся в
мстителя.
[865-878] Над раздольем для пчел, о царь Теламон!.. Τ е л а м о н, сын Эака, за
убийство брата был изгнан на о. Саламин, где стал царем. Теламон был
участником похода аргонавтов (о чем, по-видимому, говорится в ст. 868). Ст. 866-867
намекает на спор Афины с Посейдоном, по которому город (будущие Афины)
должен был принадлежать тому, кто создаст нечто наиболее полезное для
человека; Посейдон создал лошадь, Афина — оливковое дерево; спор был
решен в пользу Афины. Поход Теламона с Гераклом (сыном Алкмены и по деду
А л к и д о м) против Трои был вызван тем, что троянский царь Лаомедонт
обещал Гераклу дать ему за спасение дочери Гесионы божественных коней,
подаренных Зевсом, но обманул. Лаомедонт когда-то не заплатил Аполлону и По-
496

КОММЕНТАРИИ
сейдону за постройку троянских стен, в наказание за что должен был отдать свою
дочь на растерзание морскому чудовищу, которое и убил Геракл. Разгневанный
Геракл отправился в Трою, разрушил и сжег ее, а Лаомедонта убил. С и м о -
и с — приток Скамандра; между этими реками и стояла Троя.
[879] Гангшед — сын Лаомедонта; плененный его красотой, Зевс похитил его
на Олимп и сделал своим виночерпием. Упреки обращены к Ганимеду в той
связи, что он ничего не сделал для родного города.
[882] Киаф — чаша с ручкой, используемая как черпак.
[902] Дардану ты, низлетев, // Сень исполнил блаженства... Сын Зевса Д а ρ -
дан считается родоначальником троянцев, часто называемых дарданцами.
Речь здесь идет о частых союзах между бессмертными богами и смертными
жителями Трои.
[912-915] Л ведь отсюда Эос... Эос— богиня зари; пленившись красотой
Тифона, одного из сыновей Лаомедонта, она похитила его и сделала своим
супругом.
[925] Укравшему ее из Спарты гостю... Елену похитил из Спарты Парис.
[930] Спартанку — т. е. Елену, которая была спартанской царицей.
[946-951] О ты, земле движенье... Представление Гекубы о Зевсе, вероятно,
связано с учением Анаксагора, по которому над жизнью всего властвует разум,
мысль (см. в статье «Афины V века»), давший и начало движению этой жизни.
Сам Анненский об этой молитве Гекубы сказал в статье «Еврипид — поэт и
мыслитель»: «Если имя Олимпийца окружается у Еврипида почетом, то это уже на
почве чисто метафизической, где он теряет личность и становится символом. Вот
молитва Зевсу, которую поэт вкладывает в уста Гекубе (Troad., 884-888): "О ты,
который несешь землю и облегаешь ее, ты, непонятный! кто ты, роковая ли сила
природы или разум смертных? но я часто молюсь тебе: ты, да, ты ведешь
человека неведомой стезей и справедливо"» (С. XXXIX). И дальше в статье (С. LXII),
под словами «Поэт заставил не одну Гекубу проповедывать учение Анаксагора
<...>» Анненский имеет в виду героиню утерянной драмы Еврипида Меланиппу,
которая в прологе его собственной трагедии «Меланиппа-философ»
(Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Л., 1990. С. 292) повторяет слова
Гекубы у Еврипида: «Кто б ни был ты, о Зевс, на небесах // Эфирных — бог иль
разум, сновиденье // Ожившее иль гордая мечта...».
[995] Александр — т. е. Парис (см. коммент. к ст. 430).
[996] Когда судьей меж трех богинь он стал... — см. коммент. к ст. 430.
[1001] Киприда — имя Афродиты, которое она получила в связи с тем, что
наиболее значительные храмы ей были установлены на о. Кипр.
[1037] Деифоб— сын Приама и Гекубы; после смерти Париса стал мужем
Елены; погиб от руки Менелая во время взятия Трои.
[1053] Ида — гора южнее Трои, на вершине которой происходил священный
брак Зевса и Геры; на Иде происходил суд Париса.
[1067] САмиклами твоими... Амиклы — город в Спарте, откуда Парис
похитил Елену.
[1084-1085] Ни Кастор, ни близнец его на помощь // Не кинулись, тогда еще
не звезды?.. Кастор и Полидевк (Диоскуры, т. е. сыновья Зевса), братья
Елены, были взяты на небо и образовали созвездие близнецов.
17 Зак -4004
497

ПРИЛОЖЕНИЯ
[1171-1173] ...о муж мой, тенью // Не погребен, не омытый, // Тенью пока ты
бродишь... По представлениям греков, непогребенный не мог обрести покой и быть
принятым в царство мертвых.
[ 1177-1178] Где каменных стен киклопов // Твердыни... Стены некоторых
городов Пелопоннеса, по преданию, были сложены киклопами (или циклопами).
[1204-1205] Своей не видал Петаны, // И медных ворот богини... Петана (или
Питана) — одно из предместий Спарты; медные ворота были в храме Афины.
[1220-1221] Услышав о несчастии Пелея, // Которого прогнал Акает... Π е -
лей— царь во Фтии, отец Ахилла, дед Неоптолема; в отсутствие Ахилла и Неоп-
толема во Фтию вторгся фессалийский царь Акает.
[1369] Лохаги — начальники лохов, «...в его (лохага. — В. Г.) распоряжении
был отряд человек в триста» (Анн. С. 92-93).
[1392] Лаэртиад (или Лаэртид) — Одиссей, называемый так по имени отца,
Лаэрта.
[1396] Дарданарод — т. е. троянцы, см. выше.
ПОЭТ «ТРОЯНОК»
Статья «Поэт "Троянок"» была закончена Анненским в июле 1909 г., судя по
письму к Ε. М. Мухиной от 25 июля 1909 г.: «Кончил наконец злополучную
статью о "Троянках" <...> Я думаю, что никогда еще так глубоко не переживал я
Еврипида, как в авторе "Троянок", и так интимно, главное. Кончил статью —
вышла очень большая» (Иннокентий Анненский. Книги отражений. М., 1979. С. 488).
Статья писалась параллельно со статьей «О современном лиризме», которую он
писал для «Аполлона», что следует из того же письма.
В описи работ Анненского, находящихся в портфеле издательства
Сабашниковых на 1 декабря 1917 года (ОР РГБ. Ф. 261. Карт. 10. Ед. хр. 1), статья «Поэт
"Троянок"» значится как автограф, содержащий 94 стр. В картотеке за 1921—
29 годы (Ф. 261. Карт. 24. Ед. хр. 1) этот автограф, наряду с двумя копиями (37
и 38 стр.) все еще среди бумаг издательства, однако в списке о наличии работ
Днненского на 15 марта 1934 года, сделанном рукой самого М. Сабашникова
(Там же. Л. 123), ни автографа, ни даже копий этой статьи уже не значится. Нет
полного текста статьи и в РГАЛИ: ни в основном фонде Анненского (Ф. 6), ни в
фонде его сына, В. Кривича (Ф. 5). Единственным известным нам вариантом
статьи является черновой автограф РГАЛИ (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 96), однако в нем
отсутствуют многие листы. Поэтому мне пришлось как бы воссоздавать более
или менее полный состав статьи за счет листов из другой единицы хранения (Ф. 6.
Ед. хр. 107), попавших туда по ошибке и содержащих фрагменты и отрывочные
наброски к этой статье Анненского. В сносках к статье текст этих фрагментов
будет помечен как «вариант». В ед. хр. 96 лл. 56-61 являются началом более
позднего варианта статьи; его я поместил в качестве приложения.
Стр.327
«Орестея» Эсхила — состояла из трех пьес «Агамемнон», «Жертва у гроба»
(«Хоэфоры») и «Эвмениды», построенных на сюжете из троянского цикла, в ос-
498

КОММЕНТАРИИ
нову которых был положен миф о Танталидах, роде Тантала, над которым
тяготело проклятие за его преступления.
Приамид — т. е. сын Приама, троянского царя.
Стр.328
Невинное осуждение Паламеда, который погибал вследствие адских козней
Одиссея... Π а л а м е д, сын Навплия, один из героев троянского похода; ему
приписывается изобретение алфавита. Между Паламедом и Одиссеем возникла
вражда из-за того, что Паламед раскрыл обман Одиссея, притворившегося
сумасшедшим, чтобы не ходить под Трою. Чтобы отомстить Паламеду, Одиссей подделал
письмо к нему якобы от Приама, склоняющее его к измене, и в то же время
спрятал у палатки Паламеда золото, равное суммой тому, которое предлагалось ему
в письме. Паламеда нашли виновным, присудили к смерти и побили камнями.
Стр.329
...в «Выборках» Стобэя... С τ о б е й (из С τ о б в Македонии) — философ и
писатель V в. н. э. «Выборки», или «Антология», является учебным пособием для
чтения, в состав которого вошли тексты почти 500 греческих поэтов, прозаиков,
философов.
Стр.330
Агон — публичные состязания на приз, обычно во время каких-то фестивалей.
Они же вдохновили и Сенеку-трагика... Имеется в виду трагедия Сенеки «Тро-
янки».
Стр.334
Теодицея — богооправдание.
Стр.335
Правда, Гекаба, молясь Зевсу... — см. коммент. к «Троянкам», ст. 946-951.
Стр.336
...сочувствие к Беллерофонту или Иксиону... — см. о них в комментарии к
стр. 107 «Афин V века».
Стр.340
...вся эта страшная Микенская баня... — т. е. Микенский дворец, где был убит
Агамемнон и Кассандра (см. выше).
Стр.342
Кассандра читала не только «Одиссею», но и кикликов... В гомеровской
«Одиссее» как раз и повествуется о тех бедствиях Одиссея на пути из Трои домой,
которые пророчит ему Кассандра; киклики — под таким названием известно
собрание ранних греческих эпических повествований различных греческих поэтов
VII—VI вв. до н. э., составленных так, чтобы дать в целом более или менее
полную картину: от начала мира и до конца героического периода.
499

ПРИЛОЖЕНИЯ
Через 200 лет пророчества Александра Ликофрона будут куда же интереснее,
как бред, растекающийся по тысячелетней культуре мифа... Здесь имеется в виду
дошедшая до нас от III в. до н. э. поэма Ликофрона «Александра», в которой о
гибели Трои и дальнейшей судьбе греков рассказано в форме предсказаний
Кассандры и в которой рассеяно множество редких мифологических имен и
сюжетов, требовавших уже в античное время комментариев. Ср. у Анненского в статье
«Античная трагедия»: «Дошедшая до нас от III в. монологическая трагедия
Ликофрона, где изображены темные пророчества Кассандры, заключенной в
темницу, представляет собою как бы агонию мифологического творчества. Пройдя
через область веры, поэзии и риторства, мифы становятся здесь какой-то вычурной
тайнописью, а те географические сведения, которые старый Эсхил умел облекать
в сцене Промефея с Ио своеобразной прелестью, скорее способны запутать
читателя «Александры», чем что-нибудь ему уяснить».
Стр. 343
...если жертва, то вовсе не искупительная, не Авлидская... Имеется в виду
принесение в жертву Ифигении в Авлиде (см. коммент. к «Троянкам», ст. 401-402).
Стр.344
...не из той глины, которая идет на лепку Алькестид... Алкестида (или
Алькеста)— дочь царя Пелия и жена Адмета; когда последнему разрешили
отсрочить смерть, если кто-либо сойдет в царство мертвых за него, Алкеста
согласилась сделать это — см. переведенную Анненским трагедию Еврипида
«Алкеста».
...ведь это гшенно Ахиллей когда-то убил и ее отца, и семерых братьев...
Андромаха была дочерью царя Этиона в Плакийских Фивах в Азии, разрушенных
Ахиллом еще до троянского похода: см. Илиада, VI, 413-425.
Стр.345
...от Неоптолема к Гелену... Гелен (или Елен) — молосский царь, за
которого (в соответствии с трагедией Еврипида «Андромаха») Фетида в последней
сцене велит выдать замуж Андромаху.
Стр. 346
ненавистна даже прелесть статуй... В несохранившемся начале этого
отрывка речь, по-видимому, шла о сцене из «Троянок», в которой Гекуба сомневается,
что Менелай накажет, как обещал, Елену (именно в этом смысле нужно
понимать строки: «Я не поручусь, чтобы Еврипид не держал в уме этих стихов
Эсхила, когда он вкладывал в уста своей героини (т. е. Гекубы. — В. Г.) слова о
"неизлечимости любви"» (т. е. слова: «Не груз велик... Неизлечим любовник», строка
[1147]. — В. Г.). Отрывок из Эсхила, который приводит Анненский, мы
восстанавливаем из его статьи «Художественная обработка мифа об Оресте...»
(Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Ч. СССХХХ. С. 8-9) вместе с
контекстом, в котором он там помещен: «В дальнейшем лирическом изложении
(в "Агамемноне" Эсхила. — В. Г.) перед нами проходит Менелай, но не тот
хитрый и корыстный политик, которым рисовал его Еврипид, а тоскующий любов-
500

КОММЕНТАРИИ
ник. "Вот он, обесчещенный, — но ни гнева, ни упрека: лицо его спокойно, и
только желание неразлучно с той, которую теперь отделяет от него море; тень Елены
будет отныне царить в чертоге; а мужу ненавистна даже прелесть статуй, потому
что из их пустых глаз ушла Афродита" (Ag. vv. 396-403)».
См. в этом же томе статью «Маски Елены», 1906. — Дата, указанная Аннен-
ским, непонятна. Статью «Маски Елены» он предназначал для II тома, но
написал ее не в 1906, а летом 1908 года (см. письмо к Е. М. Мухиной от 3 июля
1908 г.: «<...> написал огромную статью для Еврипида — "Маски Елены" <...>»
(Иннокентий Анненский. Книги отражений. М., 1979. С. 478). Ср. также
письмо к А. В. Бородиной от 6 авг., 1908 г.: «Кроме подготовки к лекциям я написал
три вещи: две для 2 тома "Театра Еврипида": "Античные маски Елены" и
"Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете" <...>» (ОР РЫБ. Ф. 24. Оп. 1.
Ед. хр. 8. Л. 47об.).
Стр.347
Пятьдесят раз и стояла перед смертью... — имеется в виду, что Гекуба
родила пятьдесят детей.
Стр.348
...намеки на бесчеловечную резню на Милосе... Об этом см. у Анненского в
«Афинах V века» и в комментариях к «Елевсинской трагедии».
(1

БИБЛИОГРАФИЯ
ПЕРЕВОДОВ И. Ф. АННЕНСКОГО
ИЗ ЕВРИПИДА И СТАТЕЙ О НЕМ
Отдельные издания
Вакханки. Трагедия Еврипида / Стихотворный перевод с соблюдением метров
подлинника, в сопровождении греческого текста и три экскурса для освещения
трагедии, со стороны литературной, мифологической и психической,
Иннокентия Анненского, директора 8-й С.-Петербургской гимназии. СПб.: Тип.
Императорской Академии Наук, 1894. С + 172 с.
[«Вакханки»; статьи: «Еврипид — поэт и мыслитель», «Дионис в легенде и культе»,
«"Вакханки" Эврипида»]
Рее. Трагедия, приписываемая Еврипиду / Перевел с греческого стихами и
снабдил предисловием Иннокентий Анненский. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1896.77 с.
(Извлечено из Журнала Министерства народного просвещения (далее: ЖМНП)
за 1896 г.)
Ксенофонт. Воспоминания о Сократе в избранных отрывках: С введением,
примечаниями и 8 рисунками / Объяснил И. Ф. Анненский, директор
С.-Петербургской 8-й гимназии. СПб.: Типо-Литография И. А. Литвинова, 1896. Ч. 2:
Комментарий. ПО с, илл. (Иллюстрированное собрание греческих и римских
классиков с объяснительными примечаниями, под ред. Льва Георгиевского и
Сергея Манштейна). (2-е изд. 1900; 3-е изд. 1909.)
Введение: Очерк древнегреческой философии; Объяснительные примечания.
Геракл. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами и снабдил
предисловием «Миф и трагедия Геракла» Иннокентий Анненский. СПб.: Тип. В. С.
Балашева, 1897. 97 с. (Извлечено из ЖМНП за 1897 г.)
Ифигения-жертва. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами и
снабдил послесловием «Посмертная Ифигения Еврипида» Иннокентий Анненский.
СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1898. 94 с. (Извлечено из ЖМНП за 1898 г.)
Электра. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами Иннокентий
Анненский. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1899.64 с. (Извлечено из ЖМНП за 1899 г.)
Орест. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами Иннокентий
Анненский. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1900. 87 с. (Извлечено из ЖМНП за 1900 г.)
Миф об Оресте у Эсхила, Софокла и Еврипида. Этюд Иннокентия Анненского.
СПб.: Тип. «В. С. Балашев и К», 1900. 72 с. (Извлечено m ЖМНП за 1900 г.).
Алькеста. Драма Еврипида / Перевел с греческого стихами и снабдил
предисловием «Поэтическая концепция Алькесты Еврипида» Иннокентий Анненский.
СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1901. 93 с. (Извлечено ш ЖМНП за 1901 г.)
502

БИБЛИОГРАФИЯ
Ипполит. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами и снабдил
послесловием «Трагедия Ипполита и Федры» Иннокентий Анненский. СПб.:
Сенатская тип., 1902.87 с. (Извлечено из ЖМНП за 1902 г.)
«Античная трагедия»: Публичная лекция. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1902.52 с.
Медея. Трагедия Еврипида / Перевел с греческого стихами и снабдил
послесловием «Трагическая Медея» Иннокентий Анненский. СПб.: Сенатская тип., 1903.
ПО с. (Извлечено из ЖМНП за 1903 г.)
Театр Еврипида. Полный стихотворный перевод с греческого всех пьес и
отрывков, дошедших до нас под этим именем: В 3 т. / С двумя введениями, статьями об
отдельных пьесах, объяснительным указателем и снимком с античного бюста
Еврипида И. Ф. Анненского. СПб.: Типография Книгоиздательского Т-ва
«Просвещение», [1906]. Т. I. X + 628 с.
[Статья «Античная трагедия»; «Алькеста»; статья «Поэтическая концепция Алькес-
ты Еврипида»; «Медея»; статья «Трагическая Медея»; «Ипполит»; статья «Трагедия
Ипполита и Федры»; «Геракл»; статья «Миф и трагедия Геракла»; «Ион»; статья «Ион
и Аполлонид»; «Киклоп»; статья «Киклоп и драма сатиров»]
Лекции по античной литературе профессора И. Ф. Анненского. Читанные на
Высших Женских Историко-литературных и Юридических курсах Н. П. Раева 1908-
1909 г. / Высшие женские ист.-лит. и юрид. курсы; Директор курсов Н. П. Раев.
[СПб., 1909]. 288 с. [Машинопись. Литографированное издание].
Анненский И. Ф. Античный миф в современной французской поэзии. СПб.: Тип.
В. Д. Смирнова, 1908.39 с. (Извлечено из журнала Гермес за 1908 г.: № VII; VIII;
IX; X).
Программа по античной литературе: Историко-Литературных и
Юридических Высших Женских Курсов. СПб.: Тип. М. П. С. (Т-ва И. Н. Кушнерев
и К0), 1909. 5 с.
Рее. Трагедия Еврипида / Пер. И. Ф. Анненского. Ред. и послесл. П. П. Соколова.
СПб.: Лештуковская паровая скоропечатня, [1910]. 31 с. (На правах рукописи).
Театр Еврипида. Драмы / Пер. со введениями и послесловиями И. Ф.
Анненского; Под ред. и с коммент. Ф. Ф. Зелинского. М.: Издание М. и С.
Сабашниковых, 1916. Т. I. XV + 407 с. (Памятники мировой литературы: Античные
писатели).
[«Алькеста»; статья «Поэтическая концепция Алькесты Еврипида»; «Андромаха»;
<статья Ф. Зелинского «Послегомеровская Андромаха»>; «Вакханки»; <статья Ф.
Зелинского «Дионис в религии и поэзии»> ; «Гекуба»; <статья Ф. Зелинского «Легенда
"Кургана Псицы"»>]
Театр Еврипида. Драмы / Пер. со введениями и послесловиями И. Ф.
Анненского; Под ред. и с коммент. Ф. Ф. Зелинского. М: Издание М. и С. Сабашниковых,
1917. Т. II. XXII + 519 с. (Памятники мировой литературы: Античные писатели).
[«Гераклиды»; <статья Ф. Зелинского «Алтарь милосердия»>; «Геракл»; статья «Миф
и трагедия Геракла»; «Елена»; статья «Елена и ее маски»; «Ипполит»; статья
«Трагедия Ипполита и Федры»]
503

ПРИЛОЖЕНИЯ
Театр Еврипида. Драмы / Пер. со введениями и послесловиями И. Ф. Анненско-
го; Под ред. и с коммент. Ф. Ф. Зелинского. М.: Издание М. и С. Сабашниковых,
1921. Т. III. 549 с. (Памятники мировой литературы: Античные писатели).
[«Ифигения Авлидская»; <статья Ф. Зелинского «Посмертная Ифигения Еврипида»>;
«Ифигения Таврическая»; статья «Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете»;
«Ион»; статья «Ион и Аполлонид»; «Киклоп»; статья «Киклоп и драма сатиров»]
Греческая трагедия: Эсхил. Софокл. Еврипид / Под ред. Ф. А. Петровского. М.,
1950. С. 451-682.
[«Медея», «Ион», «Алькеста», «Киклоп»]
Греческая трагедия / Ред. и предисл. А. И. Белецкого; Подгот. текста, вступ. ст.
и примеч. А. А. Тахо-Годи. М., 1956. С. 263-344. (Школьная б-ка).
[«Ифигения в Авлиде»]
Еврипид. Пьесы / Пер. с древнегреч. И. Ф. Анненского / Ред., вступ. ст. и примеч.
В. В. Головни. М.: Искусство, 1960.512 с. (Б-ка драматурга).
[«Медея», «Ипполит», «Геракл», «Электра», «Орест», «Ифигения в Авлиде», «Киклоп»]
Еврипид. Трагедии: В 2 т. / Пер. с древнегреч. Иннокентия Анненского и С. Шер-
винского. Вступ. ст. и коммент. В. Ярхо. М.: Художественная литература, 1969.
Т. I. 639 с. (Б-ка античной литературы: Греция).
[«Алькеста», «Медея», «Гераклиды», «Ипполит», Андромаха», «Гекуба», «Геракл»,
«Ифигения в Тавриде», «Киклоп»]
Еврипид. Трагедии: В 2 т. / Пер. с древнегреч. Иннокентия Анненского и С. Шер-
винского. Вступ. ст. и коммент. В. Ярхо. М.: Художественная литература, 1969.
Т. II. 719 с. (Б-ка античной литературы: Греция).
[«Электра», «Елена», «Финикиянки», «Ион», «Орест», «Вакханки», «Ифигения в
Авлиде», <«Просительницы» и «Умоляющие» в пер. С. Шервинского>]
Античная драма / Вступ. ст., сост. и примеч. С. Апта. М., 1970. С. 231-344. (Б-ка
всемирной литературы. Сер. 1. Т. 5).
[«Медея», «Ипполит»]
Еврипид. Трагедии: В 2 т. / Пер. с древнегреч. Иннокентия Анненского и С. Апта.
Коммент. Н. Подземской. М.: Искусство, 1980. Т. I. 550 с. (Античная
драматургия: Греция).
[«Алькеста», «Медея», «Гераклиды», «Ипполит», «Андромаха», «Гекуба», «Геракл»,
«Ифигения в Тавриде», «Киклоп»]
Еврипид. Трагедии: В 2 т. / Пер. с древнегреч. Иннокентия Анненского и С. Апта.
Комм. Н. Подземской. М.: Искусство, 1980. Т. И. 654 с. (Античная драматургия:
Греция).
[«Электра», «Елена», «Финикиянки», «Ион», «Орест», «Вакханки», «Ифигения в
Авлиде», <«Просительницы» и «Умоляющие» в пер. С. Апта>]
Издания в периодической печати
<Рецензия> // Филологическое обозрение. 1893. Т. IV. Кн. 1. Паг. 2. С. 70-74.
Рец. на кн.: Греко -персидские войны / Греческий текст с примечаниями и статья-
504

БИБЛИОГРАФИЯ
ми о Геродоте и о ново-ионическом диалекте и с исторической картой составил
для гимназий Иосиф Гобза. 2-е изд., испр. и доп. М., 1891.
<Рецензия> // Филологическое обозрение. 1893. Т. IV. Кн. 1. Паг. 2. С. 74-75.
Рец. на кн.: Словарь к «Греко-персидским войнам» Геродота ко второму
изданию / Составил И. Гобза. М., 1893.
<Рецензия> // Там же. Кн. 2. Паг. 2. С. 183-192. Рец. на соч.: Ипполит, трагедия
Еврипида, в переводе Д. Мережковского.
<Рецензия> // Там же. С. 235-238. Рец. на кн.: Иллюстрированное собрание
греческих и римских классиков. Геродот. Скифия /Объяснил Г. фон-Гаазе. Ч. 1: (текст кн. IV,
гл. 1-144). Часть И; (коммент. с 2 геогр. картами и 24 рис.). Царское Село, 1892.
<Рецензия> // Филологическое обозрение. 1893. Т. М. Кн. 2. Паг. 2. С. 136-138.
Рец. на кн.: Геродот. Греко-персидские войны / Объяснил Г. фон-Гаазе, Ч. I: текст;
Ч. II: коммент. с введ., примеч., 31 рисунком и геогр. картою. СПб., 1893.
Рее. Трагедия, приписываемая Еврипиду // ЖМНП. 1896. Ч. CCCVII. Сент.
Паг. 5. С. 128-145; Οκτ. Паг. 5. С. 1-32.
Рее. Трагедия, приписываемая Еврипиду // ЖМНП. 1896. Ч. CCCVII. Сент.
Паг. 5. С. 100-127.
Геракл. Трагедия Еврипида //ЖМНП. 1897. Ч. СССХН. Июль. Паг. 5. С. 36-48;
Авг. Паг. 5. С. 49-96; Ч. СССХШ. Сент. Паг. 5. С. 97-98.
«Миф и трагедия Геракла». Послесловие // ЖМНП. 1897. Ч. СССХШ. Сент.
Паг. 5. С. 99-132.
Ифигения-жертва. Античная трагедия // ЖМНП. 1898. Ч. CCCXVI. Март.
Паг. 5. С. 97-147; Ч. CCCXVII. Απρ. Паг. 5. С. 1-27.
«Посмертная "Ифигения" Еврипида» //ЖМНП. 1898. Ч. CCCXVII. Май. Паг. 5.
С. 67-83.
Финикиянки. Трагедия Еврипида // Мир Божий. 1898. № 4. С. 3-72.
Вместо предисловия. [К пер. трагедии Еврипида «Финикиянки»] //Мир Божий.
1898. Mb 4. С. 1-2.
«Ион и Аполлонид» // Филологическое обозрение. 1899. Т. XVI. Кн. 1. Паг. 1. С. 17-44.
Электра. Трагедия Еврипида //ЖМНП. 1899. Ч. СССХХИ. Απρ. Паг. 5. С. 11-
48; ч. СССХХШ. Май. Паг. 5. С. 49-72.
Орест. Трагедия Еврипида //ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXVII. Янв. Паг. 5. С. 19-
48; февр. Паг. 5. С. 49-96; Ч. CCCXXVIII. Март. Паг. 5. С. 97-103.
«Художественная обработка мифа об Оресте, убийце матери, в трагедиях
Эсхила, Софокла и Еврипида» //ЖМНП. 1900. Ч. СССХХХ. Июль. Паг. 5. С. 1-32;
Авг. Паг. 5. С. 33-62.
Алькеста. Драма Еврипида // ЖМНП. 1901. Ч. CCCXXXIV. Март. Паг. 5.
С.108-164.
505

ПРИЛОЖЕНИЯ
«Поэтическая концепция "Алькесты" Еврипида» //ЖМНП. 1901. Ч. СССХХХШ.
Февр. Паг. 5. С. 73-96; Ч. CCCXXXIV. Март. Паг. 5. С. 97-107.
Ипполит. Трагедия Еврипида // ЖМНП. 1902. Ч. СССХХХХ. Март. Паг. 5.
С. 139-167; Απρ. Паг. 5. С. 168-196; Ч. CCCXXXXI. Май. Паг. 5. С. 197-226.
«Трагедия Ипполита и Федры» // ЖМНП. 1902. Ч. СССХХХХП. Авг. Паг. 5.
С. 350-368.
«Ипполит» // С.-Петербургские ведомости. 1902. № 281. 14 (27) окт. С. 2.
«Античная трагедия»: Публичная лекция // Мир Божий. 1902. №11. Паг. 1. С. 1 -41.
Медея. Трагедия Еврипида // ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXXVII. Май. Паг. 5.
С. 218-240; Июнь. Паг. 5. С. 241-269; Ч. CCCXXXVHI. Июль. Паг. 5. С. 302-316.
«Трагическая Медея» //ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXXVHI. Авг. Паг. 5. С. 358-367;
Ч. CCCXXXXIX. Окт. Паг. 5. С. 479-480; Ч. CCCL. Нояб. Паг. 5. С. 481-514.
«Рационализм Еврипида» (по поводу некоторых новых книг) // ЖМНП. 1904.
Ч. CCCIV. Окт. Паг. 4. С. 75-76.
«Медея в трагедиях» //ЖМНП. 1904. Ч. CCCIV. Окт. Паг. 4. С. 78-79.
Еврипид. Андромаха <Отрывки> / Публ. Б. В. Варнеке // Ученые записки
Императорского Казанского университета. 1905. Кн. 12. Декабрь. С. 54-55.
Афинский национализм и зарождение идеи мирового гражданства // Гермес. 1907.
Т. I. № 1 (1 окт.). С. 21-25; № 2 (15 окт.). С. 50-52.
<Рецензия> //ЖМНП. 1908. Ч. XVIII. (н. с). Дек. Паг. 3. С. 236-239; То же //
ИНО. 1908. Ч. 19. Дек. Паг. 2. С. 364-367. Рец. на кн.: Переводы Д. С.
Мережковского в издании товарищества «Знание». 1) Эсхил. Скованный Прометей.
3-е изд. СПб., 1907; 2) Софокл. Эдип—Царь. 3-е изд. СПб., 1907; 3) Софокл.
Эдип в Колоне. 2-е изд. СПб., 1900; 4) Софокл. Антигона. 3-е изд. СПб., 1906;
5) Еврипид. Медея. 2-е изд. СПб., 1904; 6) Еврипид. Ипполит. 2-е изд. СПб.,
1904. <Соавтор И. Холодняк>.
Ифигения-жертва. Трагедия Еврипида [отрывок]; «Посмертная Ифигения
Еврипида» <Отрывок> // Галахов А. Русская хрестоматия: В 2 т. 31-е изд. М.:
Издание книжного магазина В. В. Думнова под фирмою «Наследи, бр. Салаевых»,
1908. Т. 2. С. 481-486, 608-609; Там же. 32-е изд. М., 1909; 33-е изд. М., 1910;
34-е изд. М., 1911; 35-е изд. М, 1912; 36-е изд. М., 1913; 37-е изд. М., 1914; 38-е изд.
М.; Пг., 1915; 39-е изд. М.; Пг., 1917; 40-е изд. М.; Пг., 1918.
«"Рее" на гимназической сцене» //Гермес. 1909. Т. IV. № 10(36). 15 мая. С. 367-369.
<Рецензия> // Гермес. 1909. Т. V. № 11-12(37-38). Авг. С. 379-380 / Рец. на
журн.: Revue des Études Grecques. T. XXII. 96-97. Javier—Juin 1909, 1 96. Henry
Weil. Papyrus récemment decouveits.
«Таврическая жрица y Еврипида, Руччелаи и Гете» // Гермес. 1910. T. VIL
№ 14(60). 15 сент. С. 359-364; № 16(62). 15 окт. С. 416-422; № 17(63). 1 нояб.
С. 442-454; № 18(64). 15 нояб. С. 468-472; № 19(65). 1 дек. С. 492-499.
506

БИБЛИОГРАФИЯ
Эврипид. Алькеста; Медея // Гливенко И. И. Хрестоматия по античной и
средневековой литературе. Пг.; Киев: Сотрудник, 1915. С. 107-137.
«Античные трагики» // Галахов А. Русская хрестоматия: В 2 т. 40-е изд., без
перемен с 35-го. М.; Пг.: Изд. Т-ва «В. В. Думнов — наследи, братьев Салаевых»,
1918. Т. 1.С. 262-264.
Еврипид. Медея <отрывок>; Ипполит <отрывок> // Зелинский Φ. Ф.
Древнегреческая литература эпохи независимости. Ч. 2: Образцы. Пг.: Огни, 1920.
С. 170-172, 173-181. (История литературы).
<Из неопубликованных произведений: «Ипполит и Зигфрид»> / Сообщил
B. Кривич // Записки передвижного театра П. П. Гайдебурова и Η. Ф. Скарской.
1924. №68.1янв.С. 1.
Эврипид. Медея; Ипполит увенчанный [отрывок]; Электра [отрывок]; Циклоп
[отрывки] //Хрестоматия по античной литературе для высших учебных
заведений : В 2 т. / Сост. проф. Н. Ф. Дератани. М.: Учпедгиз, 1935. Т. 1: Греческая
литература. С. 158-218; Там же. 2-е изд. М., 1936; 3-е изд. М., 1937.
Гомеровские гимны: Дионис и пираты; Вакхилид. Тезещ Еврипид. Ифигения-
жертва; Медея: Прощание Медеи с детьми; Ипполит: Пролог; Любовные муки
Федры; Роковое вмешательство кормилицы; Прощание Ипполита с Тезеем и
смерть его; Циклоп: Пьяный Циклоп // Греческая литература в избранных
переводах / Сост. В. О. Нилендер. М.: Советский писатель, 1939. С. 69-70, 126-127,
257-349. (Античная литература / Под ред. Л. Д. Тарасова).
Эврипид. Медея; Ион; Алкеста; Киклоп // Греческая трагедия: Эсхил. Софокл.
Эврипид /Пер. с древнегреч. под ред. Ф. А. Петровского. М.: ГИХЛ, 1950. С. 451-682.
Еврипид. Ифигения в Авлиде // Греческая трагедия / Ред. и предисл. А. И.
Белецкого; Подг. текста, вступ. ст. и прим. А. А. Тахо-Годи. М.: Государственное
издательство детской литературы, 1956. С. 263-344. (Школьная 6-ка).
Симонид. Жалоба Данащ Вакхилид. Молодежь, или Тезещ Еврипид. Алкестида
[отрывок]; Медея; Ипполит, носящий венец [отрывок]; Ифигения в Авлиде
[отрывки]; Электра [отрывки] // Дератани Н. Ф., Тимофеева Н. А. Хрестоматия по
античной литературе для высших учебных заведений. 7-е изд. М.: Просвещение,
1965. Т. 1: Греческая литература. С. 109-110,122-125, 271-334.
Еврипид. Медея; Ипполит // Античная драма: Переводы с древнегреческ. и
лат. / Вступ. ст., сост. и примеч. С. Апта. М.: Художественная литература, 1970.
C. 231-344. (Б-ка всемирной литературы; Серия 1; Т. 5).
Трагедия Ипполита и Федры // Анненский И. Книги отражений. М.: Наука, 1979.
С. 382-396.
Эсхил. Семеро против Фив <отрывки>; Еврипид. Умоляющие <отрывки> / Публ.,
вступление и примеч. В. Гитина // Europa Onentalïs. VIII. 1989. С. 542-564.
Еврипид. Медея; Ипполит; Киклоп // Античная литература. Греция: Антология.
Ч. 1. Сост. Н. А. Федоров, В. И. Мирошенкова. М: Высшая школа, 1989. С. 363-501.

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ,
ШТИРУЕМЫХ И УПОМИНАЕМЫХ
И. Ф. АННЕНСКИМ В СТАТЬЯХ И ЗАМЕТКАХ
О ЕВРИПИАЕ
Да, Еврипида он знал лучше, чем кто-либо другой в
России, и не только его текст, но и огромную литературу,
ему посвященную, занимавшую не один шкаф в его
вместительной и богатой библиотеке.
(Варнеке Б. Й. Ф. Анненский. Некролог // ЖМНП.
1910. Ч. XXVI. Март. С. 40)
1. Источники текстов':
Euripides. Bacchae / Ed. Gottfred Hermann. Leipzig, 1823.
Euripides. Tragoediae / Ed. Gottfred Hermann. I (Hecuba; Iphigenia Aulidensis;
Iphigenia Taunca); II (Helena; Andromacha\ Cyclopes; Phönissae). Leipzig, 1831 —
1840.
1 Библиография, здесь приводимая, ни в коей мере не исчерпывает всего, что мог
читать Анненский, работая над Еврипидом. Помещены здесь только те работы, на
которые он ссылается в своих еврипидовских статьях или в «Афинах V века», а
также те, указания на которые имеются в архивных материалах (РГАЛИ: «Мысли,
факты, библиографические данные, касающиеся Еврипида», «Библиография и выписки
по Еврипиду», «Index dissertationum Euripidearum», «Библиографические записи и
черновики писем на английском языке», «Лекции по истории античной драмы»).
Работа над переводами Еврипида растянулась почти на 16 лет. Об огромной
литературе по Еврипиду, «занимавшей не один шкаф в его <...> библиотеке», вспоминал в
некрологе близко знавший Анненского Б. Варнеке. Особую трудность представляют
собой статьи в немецких, французских и английских научных журналах, которые он
постоянно читал. Ссылки на некоторые из статей у него можно найти, но часто
статьи эти не упоминаются. Так, он напечатал в «Гермесе» (1909. Т. V. № 11-12. Август.
С. 379г380) рецензию на статью Henry Weil. Papyrus récemment découverts из
журнала «Revue des Etudes Grecques». T. XXII. 96-97, Javier—Juin 1909.1 96, но указаний на
эту статью в работах о Еврипиде не имеется. Несмотря на кажущийся обширным
библиографический аппарат, в действительности он его значительно сокращал, не
всегда выводил наружу. Об этом можно догадываться по тем намекам, которые не
получили библиографического оформления, создавая, однако, определенную
атмосферу присутствия источников в авторском тексте. Если случалось, что Анненский
не читал какого-либо труда, а знал о нем и использовал по другому источнику, он
этот источник специально оговаривал. Я позволил себе внести в библиографию
несколько работ (но всегда со знаком вопроса), ссылок на которые я у Анненского не
508

БИБЛИОГРАФИЯ
Euripides. Fabulae / Recognovit Adolphus Kirchhoff. Berolini.
I: Alcestis; Andromacha; Bacchae; Hecuba; Helena; Electra. 1867. II: Heraclidae;
Hercules Furens; Supplices; Hippolytus; Iphigenia Aulidensis; Iphigenia Taunca.
1867. III: Ion; Cydopes; Medea; Orestes; Troased; Phoenissae; Anonymi Rhesus.
1868.
Euripidis. Fabulae / Ed. Rudolfus Prinz et N. Wecklein. Lipsiae: in aedibus
B. G. Teubneri.
I. 1: Medea. 1878; I. 2: Alkestis. 1879; I. 3: Hekabe. 1883; I. 4 - I. 7: Elektra. Ion.
Helena. Kyklops. 1898; II. 1-5: Iphigenia Taunca. Bakchen. Supplices. Herakliden.
Herakles. II. 6: Iphigenia Aulidiensis. 1898-1899; III. 1: Andromacha. 1900; III. 2:
Hippolytos. 1900; III. 3: Orestes. 1900; III. 4: Phonissae. 1901; III. 5: Troades. 1901.
lll. 6: Resus. 1902.
Euripides. Supplices / Recensuit Godofredus Hermannus. Lipsiae: apud G. Flei-
scherum. Iun., 1811.
Euripides. Bacchae. In usum studiosae juventutis. Recensuit et illustravit Petrus
Elmsley. Oxonii: Ex typographeo Clarendoniano, 1821.
Euripides. Bacchae / Recensuit Godofredus Hermannus. Lipsiae: Apud Gerhardum
Fleischerum, 1823.
Euripides. Fabulae / Cum annotationibus Ludovici Dindorfii. I—II. Londini, 1825.
Euripides. Tragoediae / Recensuit et commentariis instruxit Aug. lui. Edm. Pflugk.
I—III. Gothae: Sumptibus F. Hennings, 1829-1860.
Euripides. Iphigenia in Aulis / Mit deutschem Commentar hrsg. von C. G. Firnhaber.
Nebst Einleitung und Excursen über die Echtheit und die Zeit des Stückes. Leipzig,
Hahn, 1841.
Lexicon Ewipideum ab Augusto Matthiae / Inchoatum confecerunt Constantinus et
Bernardus Matthiae, Augusti filii. Vol. Ι. А—Г. Leipzig: F. Fleischer, 1841.
Euripides. Fabulae / Recognovit, Latine vertit, in duodecim fabulas annotationem
criticam scripsit, omnium ordinem chronologicum indagavit Theobaldus Fix.
Inest varietas codicum Parisinorum 2817 et 2887 accurate excerpta. Parisiis:
A. F. Didot, 1844.
Euripides. Werke / Griechisch mit metrischer Übersetzung und prüfenden und
erklärenden Anmerkungen von J. A. Härtung. IL Leipzig: W. Engelmann, 1849.
Euripides. Works / With an English commentary by F. A. Paley. IL London:
Whittaker, G. Bell, 1872. (Bibliotheca classica, ed. by George Long and
A.J. Macleane).
Euripides. Tragoediae / Recensuerunt et commentariis instruxerunt Aug. lui. Edm.
Pflugk et Reinholdus Klotz. I—III. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1857-1881.
Scholia graeca in Ewipidis tragoedias: ex codicibus aucta et emendata / Ed. Gulielmus
Dindorfius. Oxonii: Academico, 1863.
нашел, но которые были слишком известны в классической филологии того
времени, чтобы Анненский мог быть незнаком с ними. Кроме того, некоторые указания на
переводы классических по тому времени трудов на русский язык часто давались
Анненским не столько потому, что он не был знаком с оригиналом, сколько из
желания дать цитату для русского читателя по уже существующему переводу. В таком
случае я указывал два источника: оригинальный и переводной.
509

ПРИЛОЖЕНИЯ
Euripides. Tragoediae / Ex recensione Augusti Nauckii. I—III. Lipsiae: B. G. Teubnèr,
1869-1871. («Моя настольная книга, служившая почти для всех переводов из
Эврипида в экскурсах» — Анненский: «Вакханки», VIII.)
Euripides. Eunpidou Bakchai [the Bacchae of Euripides], with a revision of the text
and a commentary by R. Y. Tyrrell. London: Longmans, Green, Reader, and Dyer
[Dublin printed], 1871.
Eschyle. Oeuvres complètes / Traduction nouvelle [de] Leconte de Lisle. Paris:
A Lemerre, [1872] (Paris: A. Lemerre, [1889?]).
Lexicon Aeschyleum. Ed. Guilelmus Dindorfus. Lipsiae: B. G. Teubner, 1876.
L. Annaei Senecae. Tragoediae / Recensuit et emendavit Fredericus Leo. I. Berolini,
1878.
Sept tragédies d'Euripide / Texte grec, recension nouvelle, avec un commentaire critique
et explicatif, une introduction et des notices par Henri Weil. 2 ed. Paris: Hachette,
1879.
Euripides. Iphigénie en Tauride. Texte grec, recension nouvelle, avec un commentaire
critique et explicatif et une notice par Henri Weil. 2e éd. remaniée. Paris: Hachette
etCie, 1879.
Lexicon Theocriteum / Composuit Ioannes Rumpel. Lipsiae: B. G. Teubner, 1879.
Aeschyli. Tragoediae / Ed. A. Kirchhoff. Berolini: apud Weidmannos, 1880.
Lexicon Pindaricum / Composuit Ioannes Rumpel. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubner,
1883.
Euripide / Traduction nouvelle par Leconte de Lisle. I—II. Paris: A. Lemerre, 1884.
Euripides. Iphigénie à Aulis. Texte grec, avec une notice sur Euripide, une étude sur
Iphigénie et des notes littéraires, historiques et mythologiques par С Gidel. Paris:
Dupont, 1885.
Euripides. Bacchae / With critical and explanatory notes and with numerous
illustrations from works of ancient art, by John Edwin Sandys. 2rd édition.
Cambridge: University Press, 1885.
Euripides. Tragoediae /'Ex recensione Augusti Nauckii. I—III. Lipsiae: B. G. Teubneri,
1885-1889.
Euripides. Ausgewählte Tragödien / Erklärt von N. Wecklein. I <Medea>. Leipzig:
В. G. Teubner, 1891.
Scholia in Euripidem. Collegit, recensuit, edidit Eduardus Schwartz. I—II. Berolini:
G.Reimer, 1887-1891.
Euripides. Die Bakchen / 3. Aufl. Ercklärt von Ewald Bruhn. Berlin: Weidmann, 1891.
(Ausgewählte Tragödien des Euripides. 1. Bd.).
(?) Euripides. Alceste / Texte grec avec un commentaire critique et explicatif et une
notice par H. Weil. Paris: Hachette, 1891.
Euripides. Hippolytos / Griechisch und Deutsch von Ulrich von Wilamowitz-
Moellendorff. Berlin, 1891.
De tragicorum Graecorum fragmentis / Commentatio Ulrich von Wilamowitz-
Moellendorff. Gottingae: Officina Academica Dieterichiana typis expressit
W. F. Kaestner, 1893.
Euripides. Iphigénie auf Tauris / Erklärt von F. G. Schöne und H. Kochly. 4. Aufl. /
Neue Bearbeitung von Ewald Bruhn. Berlin, 1894. (Ausgewählte Tragödien des
Euripides. 2. Bd.).
510

БИБЛИОГРАФИЯ
(?) Euripides. Medée / Texte grec, accompagné d'une notice, d'un argument analytique
et de notes en français d'après la grande édition de Henri Weil par Georges
Dalmeyda. Paris: Hachette et cie, 1896.
Euripides. Ion / Ed. with introduction, notes and critical appendix for upper and middle
forms by С S. Jerram. Oxford: Clarendon Press, 1896.
Euripides. Alcestis [The Alcestis of Euripides] / Ed. with an introduction and critical
and exegetical notes, by Herman Wadsworth Hayley. Boston: Ginn, 1898.
Euripides. Iphigénie à Aulis / Texte grec, recension nouvelle avec un commentaire
critique et explicatif et une notice par Henri Weil. 3e éd. remaniée. Paris: Hachette
et cie, 1899.
Griechische Tragödien <Еврипида: Herakles, Hiketides, Hippolytus> / Übers, von
U. v. Wilamowitz-Moellendorff. Berlin, 1899.
(?) Euripides. Oreste / Texte grec / Recension nouvelle avec un commentaire critique
et explicatif et une notice par Henri Weil. 3e éd. remaniée. Paris: Hachette, 1904.
Rhetores Graeci/ Emendatiores et auctiores editit Christianus Walz. [I-IX]. Londini:
apud Firmin Didot, [1832-1836].
Fragmenta comicorum Graecorum: Fragmenta poetarum comoediae antiquae / Collegit
et disposuit Augustus Meineke. I—II. Berolini, 1847.
Rhetores Graeà/Έ,χ recognitione Leonardi Spengel. I—III. Lipsiae: Teubner, 1854-1885.
Theologumenorum Graecorum / Scr. Gottfried Bernhardy. Part III. Halae: Formis
Hendeliis, 1858.
Poetae lynci Graeci'. tertiis curis recensuit / Theodorus Bergk, éd. 3. éd. I—III. Lipsiae:
B. G. Teubner, 1866-1867.
Mélanges de littérature grecquecontenant un grand nombre de textes inédits / par
E. Miller. Paris, 1868.
Epicorum graecorum fragmenta / Collegit, disposuit, commentarium criticum adiecit
Godfredus Kinkel. Vol. I. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1877.
Epigrammata Graeca ex lapidibus conlecta / Edidit Georgius Kaibel. Berolini: Apud
G. Reimer, 1878.
Fragmenta philosophorum Graecorum / Collegit, recensuit, vertit, annotationibus et
prolegomenis illustravit, indicibu[s] instruxit Fr. Guil. Aug. Mullachius. I—III.
Parisiis: Editore Ambrosio Firmin Didot, 1883.
Ausführliches Lexicon der griechien and römischen Mythologie / Herausgegeben
W. H. Roscher. I—III. Leipzig: Druck und Verlag von В. G. Teubner, 1884-1909.
[I-IX: 1884-1937].
Tragicorum graecorum fragmenta / Recensuit Augustus Nauck. Ed. 2. Lipsiae: in
aedibus B. G. Teubneri, 1889.
Aristoteles* Poetik / Übersetzt und eingeleitet von Theodor Gomperz; mit einer
Abhandlung: Wahrheit und Irrtum in der Katharsis-Theorie des Aristoteles, von
Alfred Freiherrn von Berger. Leipzig: Veit, 1897.
Comicorum graecorum fragmenta /'Ed. Georgius Kaibel. Berolini: apud Weidmannos,
1899.
Aeschylus. Suppliants / Ex recensione Godofredi Hermanni passim emendata
scholarum in usum edidit et notis instruxit Franciscus Ignatius Schwerdt. Berolini:
E. Kuehn, 1858.
511

ПРИЛОЖЕНИЯ
Aeschylus. Tragoediae / Ed. Α. Kirchhoff. Berolini: apud Weidmannos, 1880.
Rhetores graeci / Ex recognitione Leonardi Spengel. I—III. Lipsiae: B. G. Teubneri,
1894. (Bibliotheca scriptorum graecorum et romanorum Teubneriana).
Apollodon Bibliotheca / Ed. Richardus Wagner. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri,
1894. (Mythographi graeci; V. 1).
Parthenii libellus peri erotikon pathematon / Ed. Paulus Sakolowski; Antonini
Liberalis /Ed. Edgarus Martini. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1896.
(Mythographi graeci; V. 2. Fase. 1).
Anthologia lynca sive Lyricorum graecorum veterum praeter Pindarum reliquiae potiores
/ Post Theodorum Bergkium quartum edidit Eduardus Hiller; exemplar emendavit
atque novis fragmentis auxit O. Crusius. Lipsiae: B. G. Teubner, 1897.
2. Работы о Еврипиде и его времени
Abbott, Evelyn. A history of Greece. I. London; New York [etc.]: Longmans, Green
and со, 1900.
Adrian, Fr. R. Leo. De cantoco quodest apudEwipidem Bacch. verss. 367-426. [Gymn.-
Progr.]. Görlitz, 1860.
Albert, Paul. De Rheso tragoedia. [Diss. inauguralis]. Halis Saxonum, 1876.
Arndt, Rieh. Die chorische Technik des Ewipides. Halle, 1878.
Arnold, B. De Eunpidis re scenica. [Gymn.-Progr.]. Nordhausen, 1879.
Arnold, B. De Eunpidis re scenica. III. Helena et Hippolytus. [Gymn.-Progr.].
Nordhausen, 1888.
Bally, C. De Ewipides tragoediarum passibus lyncis quaestiuncalae. Berolini, 1889.
Bamberger, I. De Eunpidis Bacchis. [Gymn.-Progr.]. Benscheim, 1869.
Bartels, Rudolf. Beziehungen zu Athen und seiner Geschichte in den Dramen des
Ewipides. Berlin, 1889 (Wissenschaftliche Beilage zu dem Jahresbericht über das
Königlische Joachimsthalsche Gymnasium. 1888-1889. Progr. Nr. 57).
Barthold, Theodor. De scholiorum in Ewipidem veterum fontibus [Diss. philologica].
Bonnae, 1864.
Barthold, Theodor. Kritische Besprechung einiger Stellen aus Ewipides und seinen
Scholiasten. Altona, 1875.
Bartsch, Henry. Der Charakter der Medea des Ewipides, nach der Tragödie gleichen
Namens. Mainz, 1852.
Baumeister, August. Denkmäler des klassischen Altertums zur Erläutemng des Lebens
der Griechen und Römer in Religion, Kunst und Sitte / Lexikalisch bearbeitet von
B. Arnold [et al.]; und dem Herausgeber A. Baumeister. I [I—III]. München; Leipzig,
1885 [1885-1888].
Beck, D. Chr. Exercitatio critica de Rheso, supposititio Eunpidis dramate. Lipsiae,
1780.
Beloch, Julius. Griechische Geschichte. I—III. Strassburg, 1893-1904.
Berger, Alfr. v. Wahrheit und Irrthum in der Katharsistheorie des Aristoteles. Leipzig,
1897.
Bergk, Theodor. Griechische Literaturgeschichte / Herausgegeben von Gustav
Hinrichs. I-IV. Berlin, 1872-1887.
5Ί2

БИБЛИОГРАФИЯ
Bergk, Th-eodor. Kleine philologische Schuften / Herausgegeben von Rudolf
Peppermüller. I—II. Halle, 1886.
Bergmann, Adam. Kubische und exegetische Bemerkung zu den Bakchen des Eunpides.
Würzburg: Druck der Thein'schen Druckerei (Sturtz), 1874.
Berlage, Joannes. Commentatio de Eunpidephilosopho. Lugduni-Batavorum, 1888.
Bernays, Jac. Grundzüge der verlornen Abhandlung des Aristot. über die Wirkung der
Tragödie. Breslau, 1857.
Bernhardy, Gottfried. Gmndiiss der griechischen Litteratur. 5. Bearb. von R.
Volkmann. Halle, 1892.
Bernhardy, Gottfried. Gmndriss der römischen Litteratur. 5. Bearb. Braunschweig:
С. A. Schwetschke, 1872.
Bertrand, E. Etudes sur la peinture et la critique d'art dans Vantiquité. Paris, 1893.
Bethe, Erich. Thebanische Heldenlieder. Untersuchungen über die Epen des thebanisch-
argivischen Sagenkreises. Leipzig: S. Hirzel, 1891.
Bethe, Erich. <Bellerophon> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher
Fachgenossen. Herausgegeben von Georg Wissowa. 31. Fünfter Halbband. Stuttgart:
J. B. Metzlerscher Verlag, 1897. 241-251.
Bethe, E. Die dorische Rnabenliebe // Rheinishes Museum für Philologie. 1907. B. 62.
H. 3. S. 438-475.
Blass, F. Varia // Rheinisches Museum für Philologie. 1907. B. 62. H. 2. S. 265-266.
Blümner, Hugo. Studien zur Geschichte der Metapher im gnechischen: Über Gleichnis
und Methapher in der attischen Komödie. 1. Heft., 1891.
Bock, C. De Baccamm prologo. Colberg, 1871.
Boeckh, August. Graecae tragoediae pnncipum, Aeschyli, Sophoclis, Eunpidis...
Heidelbergae: ex officina et libraria academica Mohrii et Zimmeri, 1808.
Braun, W. Die Medea des Seneca // Rheinisches Museum für Philologie. 1877.
B. XXXII. S. 68-85.
Brinkmann, A. Klassische Reminiscenzen// Rheinisches Museum für Philologie. 1905.
B. 60. H. 4. S. 630-635.
Brown, R. The GreatDionysiakMyth. I [I—II]. London: Lonmanns, 1876 [1876— 1877].
Browning, Robert. Balaustion's adventure: including a transcnpt from Eunpides.
By Robert Browning. London, 1871.
Brunn, Heinrich. Geschichte der gnechischen Künstler. I—II. Stuttgart, 1857-1859.
Brunn, Heinrich. Griechische Kunstgeschichte. I—II. München, 1893-1897.
Bruns, Ivo. Das literarische Porträt der Griechen im fünften und vierten Jahrhundert
vor Christi Geburt. Berlin, 1896.
Bruns, Ivo. Frauenemancipation in Athen, ein Beitrag zur attischen Kulturgeschichte
des fünften und vierten Jahrhunderts. Kiliae, 1900.
Buchholz, E. Commentatio de Alcestide Euripidea. Osnabrück, 1864.
Buchholz, Eduard. Die sittliche Weltanschaung des Pindaros und Aeschylos. Leipzig:
B.G.Teubner, 1869.
Burckhardt, Jacob. Griechische Kulturgeschichte /'Hrsg. von Jakob Oeri. I-IV. Berlin;
Stuttgart: W. Spemann, [1898-1902].
Busolt, G. Zur Chronologie des peloponnesischen Krieges //Heimes. 1900. B. XXXV.
H. 4. S. 573-584.
513

ПРИЛОЖЕНИЯ
(?) Busolt, Georg. GHechische Geschichte. I—III. Gotha: Friedrich Andreas Perthes,
1893-1904.
Buttmann, Ph. Mythologus; oder, Gesammelte Abhandlungen über die Sagen des
Alterthums. I—II. Berlin: Mylius, 1828-1829.
By water, J. Milton and the Aristotelian définition of Tragedy // The Journal of
Philology. 1901. No. 54. P. 267-275.
Chamberlain, Houston Stewart. Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts. 5. Aufl.
Bd. I—II. München: F. Bruckmann A-G., 1904.
Christ, Wilhelm von. Geschichte der gnechischen Litteratur bis auf die Zeitjustinians /
Bearbeitet von Wilhelm Schmid. I—III. München, 1900.
Clark, William George. Peloponnesus: notes оf study and travel London: J. W. Parker
and Son, 1858.
Collignon, Maxime. Histoire de la sculpture grecque. Ι—II. Paris: Firmin-Didot et cie,
1892.
Collignon, Maxime. Mythologie figurée de la Grèce. Paris, 1883.
Collmann, W. Emendationum Atticarum spécimen. Kiel, 1869.
С ollmann, W. De Baccharum fabulae Eunpidae locis nonnulis. Glückstadt, 1875.
Cortius, A. W. Der Stier des Dionysos. Jena, 1882.
Croiset, Alfred. Histoire de la littérature grecque. I-V. Paris: Ε. Thorin, 1887-1899.
Croiset, M. Aristophane et les partis Athènes. Paris: Fontemoing, 1906.
Crusius. <Alkman> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen. Herausgegeben
von Georg Wissowa. F. Zweiter Halbband. Stuttgart: J. B. Metzlerscher Verlag,
1894. 1564-1572.
Curtius, Ernst. Die Stadtgeschichte von Athen. Berlin: Weidmann, 1891.
Curtius, Ernst. Gesammelte Abhandlungen. I—II. Berlin: W. Hertz, 1894.
Dähn, J. De rebus scaenicis in Eunpidis Bacchis. Part 1. Halis, 1880.
Dauriac, Lionel Alexandre. Essai sur Vespnt musical. Paris: F. Alcan, 1904.
Decharme, Paul. Euripide et Anaxagore // Revue des Études grecques. 1889. T. IL
P. 234-244.
Decharme, Paul. Eunpide et Vespnt de son théâtre. Paris, 1893.
Decharme, P. Le drame satyrique sans satyres // Revue des Études grecques. 1899.
T. XII. № 47. P. 290-299.
Delbrück, Hans. Die Strategie des Penkies erläutert durch die Strategie Fnednchs
des Grossen. Mit einem anhang über Thucydides und Kleon. Berlin: G. Reimer,
1890.
Delbrück, Hans. Geschichte der Knegskunst im Rahmen der politischen Geschichte.
I. Berlin, 1900.
Diels, Hermann. Doxographi Graeci / Collegit, recensuit, prolegomenis indicibusque
instruxit Hermannus Diels. Berolini: G. Reimer, 1879.
Dieterich. <Agathon> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. V. Erster Halbband. Stuttgart: J. B. Metzlerscher
Verlag, 1893. 760-762.
Dieterich. <Aischylos> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
514

БИБЛИОГРАФИЯ
Herausgegeben von Georg Wissowa. V. Erster Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1893. 1065-1084.
Diethey, K, Tod des Pentheus, calenische Trinkschale // Archäologische Zietung.
Berlin, 1873. B. 6. H. 3. S. 78-94.
Dissel, Karl. [Carolus Disselius]. De Admeti et Alcestidis fabula. Commentatio
Archaeologica. Halis Saxonum, 1882.
Dissel, Karl. Der Mythos von Admetos und Alkestis; seine Entstehung und seine
Darstellung in der bildenden Kunst [Progr.]. Brandenburg, 1882.
Dorpfeld, Wilhelm und Reisch, Emil. Das griechische Theater; Beitrage zur Geschichte
des Dionysos. Athen: Barth & von Hirst, 1896.
Droysen, Johann Gustav. Geschichte des Hellenismus. 2. Aufl. I-VI. Gotha:
RA. Perthes, 1877-1878.
Dümmler, Ferdinand. Prolegomena zu Piatons Staat und der platonischen und
aristotelischen Staatslehre. [Progr. zur Rektoratsfeier der Universität Basel]. Basel,
1891.
Duncker, Max. Geschichte des Alterthums. I-IX. Leipzig, 1875-1886.
Egger. Observations nouvelles sur le genre de drame appelé satyrique //Annuaire de
VAssociation des études grecques. 1873.
Engelmann. <Alkestis> // Ausführliches Lexicon der gnechien and römischen
Mythologie / Herausgegeben W. H. Röscher. Erste Band. Leipzig, 1884-1890.
Ermatinger, Emil. Die attische Autochthonensage bis auf Eunpides. Berlin, 1897.
Faguet, Emile. Drame ancien, drame moderne. Paris, 1892.
Fouillée, A. La philosophie de Socrate. 1874.
Friedländer, P. Héraclès. Sagengeschichtliche Untersuchungen // Philologische
Untersuchungen. 1907. H. XIX.
Funke, Cl. Augustinus. Legem stichomythiae quibus rationibus observavent Eunndes.
Rostochii, 1875.
Geppert, Carl Eduard. Über die Aufführung der Medea des Eunpides zu Athen im ersten
Jahre der 87. Olympiade (431 v. Chr.). Leipzig, 1843.
Gerard, Paul. La peinture attique. Paris, 1892.
Gilbert, Gustav. Beiträge zur innern Geschichte Athens im Zeitalter despeloponnesischen
Kneges. Leipzig: B. G. Teubner, 1877.
Giles, P. Political Allusions in the Supplices of Euripides // The Classical Review.
1890. IV. March. P. 95-98.
Girard, Paul. La trilogie chez Euripide // Revue des Etudes grecques. 1904. T. XVII.
№ 75. P. 149-195.
Girardin, Saint-Marc. Cours de littérature dramatique. IL 1849.
Goebel, Anton. Eunpides de vitapnvata ac domestica quidsensent. Monasterii, [1849].
Gomperz, Theodor. Gnechische Denker: Eine Geschichte der antiken Philosophie.
I—III. Leipzig, 1896-1909.
Grassi, G. B. Medea nelinito e neldrama. Palermo, 1895-1896.
Graux, Charles. Mélanges Graux: recueil de travaux d'érudition classique dédie a la
memoire de Charles Graux, maître de conférences a Г Ecolepratique des hautes études
et a la Faculté des lettres de Patis, bibliothécaire a la Bibliothèque de l'Université;
ne a Vervins le 23 novembre 1852, mort a Paris le 13 janvier 1882. Paris: E. Thorin,
1884. (У Анненского отмечены стр. 187-229.)
515

ПРИЛОЖЕНИЯ
Greverus, Johann Paul Ernst. Ewipides Iphigeneia in Aulis besonders in ästhetischer
Hinsicht. Hälfte I. Oldenburg, 1837.
Groeppel, Albrecht. De Eunpidis versibus logaoedicis. Lipsiae, 1890. <
Gross, Adolf. De stichomythiae in tragoedia comoediaque Graecorum usu et ongine.
Pars prima. Halis Saxonum: Typis Wischani et Burkhardti, 1904.
Gruppe, Otto Friedrich. Die tragische Kunst der Gnechen in ihrer Entwickelung und in
ihrem Zusammenhange mit der Volkspoesie. Berlin, 1834.
Hagenbach, Friedrich. De Rheso tragoedia. [Diss.]. Basiliae, 1863.
Halbfass, Wilhelm. Die Beuchte des Piaton und Aristoteles über Protagoras. Strassburg,
1882.
Harries, H. Tragici graeci qua arte usi sint in descnbenda insania. Kiel, 1891.
Hartman, J. J. Euripidea // Mnemosyne. 1882. B. X. Pars III. P. 309-318.
Hartnung, J. A. Eunpides restitutus, sive scnptorum Eunpidis ingeniique censura, quam
faciens fabulas quae exstant. I—II. Hamburgi: F. Perthes, 1843-1844.
Haupt, Richard. Die äussere Politik des Eunpides. 2e halfte. Ploen, 1877.
Heinse, Wilhelm. Ardinghello und die gluckseeligen Inseln. Eine italianische Geschichte
aus dem sechszehnten Jahrhundert. I—II. Lemgo, 1787.
Hayley, Herman Wadsworth. TheAlcestis of Eunpides. [Ph. d. diss.]. Boston, 1898.
Hennig Hermannus. De Iphigeniae Aulidensis: forma et condicione. Berolini, 1870.
Hermann, Gottfried. Opuscula. III <«Pec»>. [I-VIII]. Lipsiae, 1828 [1827-1877].
Herwerden, H. Ad Euripidem // Mnemosyna. 1884. B. 12. Pars III. P. 303-317.
Höfer. <Oidipus> // Ausführliches Lexicon dergnechien and römischen Mythologie /
Herausgegeben W. H. Röscher. III. Leipzig: Druck und Verlag von B. G. Teubner,
1897-1909. S. 700-746.
Hofinger, Fritz. Eunpides und seine Sentenzen. I—II. [Progr.]. Schweinfurt, 1896-1899.
Holzner, Eugen. Studien zu Eunpides. Wien: F. Tempsky, 1895.
Jacobson, Maximilian. De fabulis ad Iphigeniam pertinentibus. [Diss. inaug.].
Regimonti: Exofficina Hartungiana, 1888.
Jahn, Otto. Pentheus und die Mainaden: eine archaeologische Abhandlung. Kiel:
Schwers'sche Buchhandlung, 1841.
Jöhring, Johannes. Ist die Alcestis eine Tragödie? Feldkirch, 1894.
Judeich. <Aspasia> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft.
Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen. Herausgegeben von
Georg Wissowa. 22. Vierter Halbband. Stuttgart: J. B. Metzlerscher Verlag, 1896.
1716-1722.
Kaibel. <Aristophanes> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. 21. Dritter Halbband. Stuttgart: J. B.
Metzlerscher Verlag, 1895. 971-994.
Kaibel, G. Kratinos' Οδυσοής und Euripides Κύκλωψ //Hermes. 1895. B. XXX. H. 1.
S. 71-88.
Kalkmann, August. De Hippolytis Eunpideis quaestiones novae. Bonnae: Typis
C. Georgi Univ. Typogr, 1881.
Kieffer. Darlegung des Gedankenzusammenhangs in der Aulischen Iphigenia des
Eunpides. [Progr.]. Nürnberg, 1837.
Kinkel, Gottfried. Eunpides und die bildende Kunst. Berlin: Ebeling, 1871.
516

БИБЛИОГРАФИЯ
Kirchhoff, С. Ein Supplement zur Euripidische Bakchen // Philologus. 1853. B. 8.
S. 78-93.
Kirchhoff, Christian. Dramatische Orchestik der Hellenen. Leipzig: B. G.Teubner, 1898.
Kirchhoff, C. Zur Geschichte der Überlieferung des Thukydideischen Textes //
Hermes. Zeitschnft für classische Philologie. 1877. XII. H. 3. S. 368-381.
Kirchner. <Diopeithes> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. 51. Neunter Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
ierscher Verlag, 1903. 1046.
Klinkenberg, Joseph. DeEvnpideowmprologorvmarteetinterpolatione. Bonnae, 1880.
Klotz, R. Studia Aeschylea. Leipzig, 1884.
Koch, Hans. Quaestionum de proverbiis apud Aeschylum, Sophoclem, Eunpidem.
[Progr.]. Bartenstein: Kraemer, 1892.
Koechly, Hermann August Theodor. Emen-dationum in Euripidis Iphigeniam
Tauricam. Pars I—II. Turici: Ex officina Zurcheri et Furreri, 1860.
Kralik, Richard. Sokrates; nach den Überlieferungen seiner Schule dargestellt. Wien, 1899.
Lachmann, Karl. De choncis systematis tragicorum Graecorumlibnquattuor. Berolini,
1819.
Lehnert. Zur Aristotelischen kaqarsi» // Rheinisches Museum für Philologie. 1900.
B.LV.H. l.S. 112-120.
Lehrs, Karl. Populäre Aufsätze aus dem Alteithum, voizugsweise zur Ethik und Religion
der Gnechen. 2. Aufl. Leipzig: Teubner, 1875.
Lenormant, Fr. Baccos // Dictionnaire des antiquités grecques et romaines, d'après les
textes et les monuments / Sous la direction de MM. Ch. Daremberg et Edm. Saglio.
Paris, Hachette, 1877. T. I. P. 591-639.
Lenormant, Fr. Dionysos Zagreus// Gazette Archéologique; recueil de monuments pour
servira la connaissance et a l'histoire de Vait dans Vantiquité et le moyen-age. 1879.
T. 5. P. 18-37.
Leo, Fridericus. L. Annaei Senecae Tragoediae / Recensuit et emendavit Fridericus
Leo. I—II. Berolini, 1878-1879.
Lindskog, Claes. Studien zum antiken Drama. Ι—III. Lund, 1897.
Lobeck, Christian August. Aglaopkamus;sive, De theologiae mysticae Graecorum causis
libntres. I—II. Regimontii Prussorum, 1829.
Lommer, F. In quantum Eunpides Heracliti rationem auctontatemque suscepent.
Metten, 1879.
Lugge, Georg. Quomodo Eunpides in Supplicibus tempora sua respexent. Münster:
Coppen, 1887. (Jahresbericht über das Königliche Paulinische Gymnasium zu
Münster; 67).
Maass, Ernst. Oipheus Untersuchungen zur gnechischen, römischen, altchristlicken
Jenseitsdichtung und Religion. München: С. H. Beck, 1895.
Mager, G. H. De Eunpidis Bacchabus. Göttingen, 1833.
Masqueray, Paulus. De tragica ambiguitate apud Eunpidem. Paris, 1895.
Masqueray, P. Le Cyclope d'Euripide et celui d'Homère // Revue des Etudes Anciennes.
1902. T. IV. No. 3. P. 165-190.
Masqueray, P. Euripide et les femmes // Revue des Études Anciennes. 1903. T. V.
No. 2. P. 101-119; No. 3. P. 234-246.
517

ПРИЛОЖЕНИЯ
Masqueray, Р. Agamemnon, Ménélas, Ulysse dans Euripide // Revue des Études
Anciennes. 1904. T. IV. No. 3. P. 173-204.
Masqueray, P. Euripide et les enfants // Revue des Études Anciennes. 1906. T. VIII.
No. 2. P. 85-93.
(?) Masqueray, P. Euripide et ses idées. Paris: Hachette, 1908.
Maury, L.-F.-Alfred. Histoire des religions de la Grèce antique depuis leur ongine /
Jusqu'à leur complète constitution, par L.-F. Alfred Maury. I—III. Paris: Librairie
philosophique de Ladrange, 1857-1859.
May er, Philipp. Studien zu Homer, Sophocles, Euripides, Racine und Goethe /
Herausgeg. von Eugen Frohwein. 1874.
Mayer, Max. De Eunpidis mythopoeia. Berlin, 1883.
Mazon, Paul. Essai sur la composition des comédies d'Aristophane. Paris, 1904.
Mekler, S. Euripidea. Textkritische Studien. Wien, 1879.
Menzer, Otto. De Rheso tragoedia. [Diss. inauguralis]. Berolini, 1867.
Merschmann, Fr. Über die Tragödie Rhesos. [Progr.]. Fraustadt, 1865.
Meyer, Eduard. Geschichte des Altertums. I-V. Stuttgart: J. G. Cotta, 1884-1902.
Meyer, Eduard. Forschungen zur alten Geschichte. I—II. Halle a. S., M. Niemeyer, 1892—
1899.
Meyer, P. Kritische Bemerkungen. Braunschweig, 1885.
Middendorf, Carol. Observationes in Eunpidis Bacchas. [Diss. inag.]. Münster, 1867.
Miller, Thomas. Eunpides Rhetoricus. Göttingae, 1887.
Mommsen, Theodor. Römische Geschichte. 2. Aufl. I-IV. Berlin: Weidmann, 1856-1885.
Moncourt, E. Départe satinca et comica in tragoediis Euripidis. 1851.
Morsch, H. <рец.: Hermann Harries. Tradici Graeciqua arte usi sint in describenda
insania. [Diss.]. Kiliae, 1891.> // Wochenschrift für klassische Philologie. 1892.
No 35. S. 945-949.
Morstadt, Rob. Beiträge zur Kritik der dem Euripides zugeschriebenen Tragödie:
d. Rhesos. Heidelberg, 1827.
Mosimann, Franz. Inwieweit hat Euripides in den Hiketiden, der Andromache, und den
Troerinnen auf politische Konstellationen seiner Zeit angespielt? [Diss.]. Bern, 1877.
Müller, H. F. Euripides Medea und Das goldene Vliess von Grillparzer. Blankenburg
am Harz, 1895.
Müller, Heinrich. Kritische Bemerkungen zu Euripides. [Gymn.-Progr.]. Burg, 1876.
Müller, Karl Otfried. Geschichte der griechischen Literatur bis auf das Zeitalter
Alexanders / 4. Aufl., mit Anmerkungen und Zusätzen bearb. von Emil Heitz.
Stuttgart, 1882.
Müller, Karl Otfried. Prolegomena zu einer wissenschaftlichen Mythologie. Göttingen,
1825.
Müller, Karl Otfried. Orchomenos und die Minyer. Breslau, 1844.
Müller, Karl Otfried. DieDorier. I. [I-IV]. Breslau, 1844. (Geschichten hellenischer
Stämme und Städte / Von Karl Otfried Müller. 2., nach den Papieren des Verfassers
berichtigte und verm. Ausg. / Von F. W. Schneidewin; 2. Bd.).
Naber, S. A. Euripidea // Mnemosyne. 1882. B. X. Pars I. P. 1-26; Pars ΓΙ. P. 136-
162; Pars III. P. 258-289.
Nägelsbach, Carl Friedrich. Die nachhomerische Theologie des griechischen
Volksglaubens bis auf Alexander. Nürnberg: C. Geiger, 1857.
518

БИБЛИОГРАФИЯ
Nauck, August. Eunpideische Studien. I—II. St. Petersburg, 1859-1862. (Mémoires
de Г Académie impériale des sciences de St. Petersbourg, VII série. T. 1. № 12).
Nestle, Wilhelm. Die Legenden vom Tode des Euripides // Philologus. 1898. B. LVII.
H.l.S. 134-149.
Nestle, Wilhelm. Die Bakchen des Euripides // Philologus. 1899. B. LVIII. H. 3.
S. 362-400.
Nestle, Wilhelm. Euripidis, der Dichterder griechischen Aufklärung. Stuttgart, 1901.
Nestle, Wilhelm. Untersuchungen über die philosophischen Quellen des Euripides.
Leipzig, 1902.
Nestle, Wilhelm. Anklänge an Euripides in der Apostelgeschichte // Philologus. XIII.
H.l.S. 46-57.
Neumann, Julius. Menelaos und Helena in den Dramen des Euripides. [Progr.]. Zittau,
1893.
Neumann, Th. Quid ex Euripidis Cyclope ad elocutionem et ad rem metricam dramatis
satyrici accuratius definiendam redundet pluribus explicatur. Colberg. 1887. Progr.-
sehr.
Nietzsche, Friedrich. Die Geburt der Tragödie aus dem Geiste der Musik. Leipzig:
E. W. Fritzsch, 1872.
Nöldeke, Wilhelm. De Rhesifabulae aetate et forma. Schwerin, 1877.
Oeri, J. Zu Euripides Hippolytos // Neue Jahrbucher für Philologie und Pädagogik.
Zweite Abtheilung. 1897. B. LXVII. S. 369-387.
Overbeck, Johannes Adolf. Die antiken Schriftquellen zur Geschichte der bildenden
Künste bei den Griechen / Gesammelt von J. Overbeck. Leipzig: W. Engelmann,
1868.
Overbeck, Johannes Adolf. Geschichte der griechischen Plastik / 3. umgearb. und verm.
Aufl. I—II. Leipzig: J. C. Hinrichs, 1881-1882.
Pallat, Ludwig. De fabula Ariadnaea. [Diss.]. Berolini: Heinrich & Kemke, 1891.
Parmentier, Léon. Euripide et Anaxagore. Paris: Bouillon, 1893.
Patin, Henri Joseph Guillaume. Etudes sur les tragiques grecs. 7me ed. I-IV. Paris:
Hachette et Cie, 1890-1894.
Pfander, Eduard. Die tragik des Euripides. I. Ober Euripides* Bakchen. Bern, 1869.
Planck, Fr. De Euripidis Troica didascalia. Göttingen, 1840.
Pöhlmann, Robert. Sokrates und sein Volk. Ein Beitrag zur Geschichte der Lehrfreiheit.
München und Leipzig, 1899. (Historische Bibliothek; 8. Bd.).
Potthast, Fr. De Euripidis Heraclidis. [Diss. inaugur.]. Monasterii, 1872.
Pyl, K. Th. De Medeae fabulaparticula IL [Diss. inaugur.]. Berolini, 1850.
Rabe, Hugo. Euripideum // Rheinisches Museum für Philologie. 1908. B. 63. H. 3.
S. 419-422.
Radermacher, Ludwig. Euripides und die Mantik // Rheinisches Museum für
Philologie. 1898. B. LUI. H. 4. S. 497-510.
Radermacher, L. Euripides als litterarischer Kritiker // Rheinisches Museum für
Philologie. 1903. B. LVIII. H. 4. S. 546-551.
Rapp, Adolf. Die Benehungen des Dionysoskultus zu Thrakien und Kleinasien. Stuttgart:
Lemppenau, 1882.
Rapp, A. Die Mänade im griechischen Cultus, in der Kunst und Poesie // Rheinishes
Museum für Philologie. 1872. B. XXVII. S. 1-22; 562-601.
519

ПРИЛОЖЕНИЯ
Rapp, Adolf. <Mainaden> // Ausführliches Lexicon der gnechien and römischen
Mythologie / Herausgegeben W. H. Röscher. 22. Leipzig, 1894-1897. S. 2243-
2283.
Rauber, A. Die Medea desEunpides im Lichte biologischer Forschung. Leipzig: A. Georgi,
1899.
Reichenberger, Sigmund. Die Entwicklung des metonymischen Gebrauchs von
Gottemamen in der gnechischen Poesie bis zum Ende des Alexandnnischen Zeitalters.
Karlsruhe, 1891.
Reisch, E. Zur Urgeschichte der attischen Tragoedie. 1904 (?).
Reisch, Emil. Urkunden dramatischer Aufführungen in Athen. [S.l.]: [s.n.], 1907.
Ritschi, Friedrich Wilhelm. Opuscula philologica. B. I. Lipsiae: Inaedibus B. G. Teub-
neri, 1866.
Ritter, Julius. De Eunpidis Alcestide. Ienae, 1875.
Robert, C. Medeia und die Peliaden //Archäologische Zeitung. 1875. B. 7. S. 134-140.
Robert, C. Iphigenia in Tauris //Archäologische Zeitung. 1876. B. 8. S. 133-148.
Robert, Carl. Die antiken Sarkophagreliefs im Auftrage des Kaiserlich Deutschen
Archäologischen Instituts. Berlin, Grote, 1890 (B. 2), 1897 (B. 3).
Rohde, Erwin. Psyche: Seelencult und Unsterblichkeitsglaube der Gnechen / 3. Aufl.
Tübingen: J. С. B. Mohr (Paul Siebeck), 1903. [4. Aufl., 1907.]
Ross, Michael. De Baccho Delphico. Bonnae: Typis expressit P. Neusser, 1865.
Rossbach, O. <Agatharchos> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. V. Erster Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1893. 741-742.
Schenk, R. Ad Euripes Cyclopem //Philologus. 1877. B. 37. H. 1. S. 172-174.
Schenkl, Karl. Die politischen Anschauungen desEunpides. Ein Beitrag zurgnechischen
Culturgeschichte. Wien, 1862.
Schenkl, K. Die Euripideische Literatur von 1850-1862 // Philolologus. 1863. B. XX.
S. 302-334, 466-506, 681-710.
Schenkl, K. Kritische Studien zu Euripides Helena // Zeitschnftfürdie österreichischen
Gymnasien. 1875. B. V. S. 432-457.
Scherer, Wilhelm. Poetik. Berlin, 1888.
Schiller, Ludwig. Medea im Drama alter und neuer Zeit. Ansbach, 1865.
Schirlitz, Karl Richard. De Eunpide novi sermonis conditore. Halis Saxonum: Typis
Orphanotrophei, [1864].
Schlegel, August. Comparaison entre la Phèdre de Racine et celle d'Euripide. Paris:
Tourneisen, 1807.
Schmid, G. Eunpidea (zur Hekabe). [Gymn.-Progr.]. Dorpat, 1864.
Schmid, G. Eunpidea IL ad Orestem, Phoenissas, Medeam. [Gymn.-Progr.]. Dorpat,
1865.
S<Schmid, G.> Euripidea //ЖМНП. 4. CCVIII. Апрель. Отд. 4. С. 143-170; 1882.
Ч. И. Ноябрь. Отд. 4. С. 433-458.
Schmidt, Àd. Das Penkleische Zeitalt. Darstellung und Forschungen. I Bd. Jena,
1877.
Schmidt, Friedrich Wilhelm. Kntische Studien zu den griechischen Dramatikern, nebst
einem Anhang zur KHtik der Anthologie. I—III. Berlin: Weidmann, 1886-1887.
520

БИБЛИОГРАФИЯ
Schmidt, Johann. Der Sklave bei Eunpides. Grimma, 1892.
Scholl, Adolf. Beiträge zur Kenntnis der tragischen Poesie der Gnechen. Berlin, 1839.
Schöne, Alfred Kurt Immanuel. Über die Alkestis des Eunpides. Kiel: Universitäts-
Buchhandlung. (P. Toeche), 1895.
Schoene, F. G. De personarum in Eunpidis Bacchabus. Leipzig, 1831.
Schopenhauer, Arthur. Philosophie der Tragödie. Pressburg und Leipzig, 1880.
Schulz, Fedor. Martin. Illustratur canticum ex Eunpidis Bacchis. [Diss. inag.]. Halis
Saxonis, 1868.
Schulze, Martin. Der ethische Gedankengehalt der gnechischen Elegiker und
Jambographen. Freiberg: Gerlasche Buchdruckerei, 1899.
Schwartz, Elimar. De numerorum usu Eunpideo capita selecta. Kiliae: Typis Schmidt
&Klaunig, 1891-1892.
Schwartz, Ed. DieIphigenien-Sage und ihre dramatischen Bearbeitungen. Leipzig, 1869.
Schwenk, Rudolf. De anachronismis apudEunpidem obviis. [Progr.]. Hof, 1895.
Silber, Ernest. De Eunpidis Bacchis. [Diss.]. Berolini, 1837.
Sittl, Karl. Geschichte der gnechischen Literatur bis auf Alexander den Grossen. I—III.
München, 1884-1887.
Sittl, Karl. Die Gebärden der Gnechen und Homer. Leipzig: Teubner, 1890.
Spengler. De Rheso tragoedia. [Gymn.-Progr.]. Düren, 1857.
Spengler. Theologumena Eunpidis. [Gymn.-Progr.]. Köln, 1863.
Stauffer, Albrecht. Zwölf Gestalten der Glanzzeit Athens in Zusammenhange der
Kulturentwicklung. Leipzig, 1896.
Steiger, Hugo. Warum schrieb Euripides seine Electra? // Philologus. 1898. B. LVI.
H. 4. S. 561-600.
Steiger, Hugo. Warum schrieb Euripides seine Troerinnen? // Philologus. 1900.
B. XIII. H. 3. S. 362-399.
Steinhart, K. Euripides Charakteristik und Motivirung im Zusammenhang mit der
Kulturentwicelung des Alterthums // Gosche7s Archiv für Literaturgeschichte.
I. 1870. S. 1-48.
Stengel, Paul. ΘΥΗΕΙΣ - ΘΥΕΛΛΑ - ΘΥΟΕΙΣ // Heimes. 1891. B. XXVI. H. 1.
S. 157-159.
Stephani, Ludolf. Erklärung einigen vasengemälde der kaiserlichen Ermitage //
Compterendu de la Commission impenale archéologique pour Vannée 1866.
St. Petersbourg: Impr. de l'Académie des sciences, 1867. <У Анненского
отмечены стр. 161-178.>
Stievenart, J.-F. De la comédie grecque. Dijon: E. Tricault, imprimeur de l'Académie,
1852.
Strobl, K. Eunpides und die Bedeutung seiner Aussprüche über göttlisches und allgemein
menschliches Wesen. Wien, 1876.
Stützle, Karl. Das gnechische Orakelwesen, und besonders die Orakelstätten Dodona
und Delphi. [Progr.]. 2. abt. Ellwangen: Druck von L. Weil, 1887-1891.
Susemihl, Franz. Geschichte der gnechischen Litteraturin der Alexandnnerzeit. I—II.
Leipzig: B. G. Teubner, 1891-1892.
Swoboda, Antonius. Beiträge zur Beurtheilungdes unechten Schlusses von Eunpides'
Iphigenie in Aulis. I. [Progr.]. Karlsbad: Selbstverlag des Stadt. Kaiser Franz
Josef-Realgymnasium, 1893.
521

ПРИЛОЖЕНИЯ
Swoboda, Antonius. Beiträge zur Beurtheilung des unechten Schlusses von Eunpides'
Iphigenie inAulis. II. [Progr.]. Karlsbad: Selbstverlag des Stadt. Kaiser Franz Josef-
Realgymnasium, 1894.
Swoboda, A. ZurKntik und Erklärung von Eunpides'Iphigenia inAulis. [Progr.]. Wien,
1899.
Swoboda, A. <Diopeithes> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Heraus-gegeben von Georg Wissowa. 51. Neunter Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1903.1046-1048.
Tannery, Paul. Pour l'histoire de la science hellène. Paris: F. Alcan, 1887.
Thalmayr, Franz. Goethe und das classische Alterthum: die Einwirkung der Antike
auf Goethes Dichtungen im Zusammenhange mit dem Lebensgange des Dichters.
Leipzig, 1897.
Theis, J. De Ewipidis Heraclidis. [Diss. inaugur.]. Monasterii, 1868.
Thompson, Douglas A. Eunpides andthe attic orators, a comparison. London, 1898.
Thompson, W. H. Eunpides. [A lecture delivered in 1857]. London, 1882.
Topffer. <Alkibiades> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen. Herausgegeben
von Georg Wissowa. I2. Zweite Halbband. Stuttgart: J. B. Metzlerscher Verlag, 1894,
P. 1516-1532.
Valckenaer, Ludov. Diatnbae in Eunpides perditorum dramatum reliquias. Lipsiae,
1767.
Vahlen, J. Zu Sophokles und Euripides Electra // Hermes. 1891. B. XXVI. H. 3.
S. 351-365.
Vater, Friedrich. Ewipidis Rhesus cum scholiis et vindiciis tragoediae. Berolini, 1837.
Vater, Friedrich. Der Argonautenzug / Aus den Quellen dargestellt und erklaert von
Friedrich Vater. I—II. Kasan: Universitaets-Druckerei, 1845.
Verrall, A. W. Eunpides, the rationalist: a study in the history of arts and religion.
Cambridge, 1895.
Vierkandt, Alfred. Naturvölker und Kulturvölker: ein Beitrag zur Socialpsychologie.
Leipzig: Duncker & Humblot, 1896.
Visconti, Ennio Quirino. Iconografia greca / Di Ennio Quirino Visconti; recata in
italiana favella dal Giovanni Labus. I—III. Milano: Presso Gli Editori, 1823-1825.
Visher, Wilhelm. Alkibiades und Lysander. Kleine Schuften, von Wilhelm Vischer.
I. Leipzig: S. Hirzel, 1877 (I—II: 1877-1878).
Vitelli, G. Zu Euripidische Medea. 9 ff. // Rheinisches Museum für Philologie. 1880.
B.39.H.1.S. 164-165.
Vizius. De Iphigenie Aulis. auctore et faits. Torgau (pars 1: 1862; pars 2: 1863).
Vogel, Julius. Scenen Eunpideischer Tragödien in griechischen Vasengemälden.
Archäologische Beiträge zur Geschichte des griechischen Dramas. Leipzig: Veit,
1886.
Wagner, Gottlob Heinrich Adolph. De Alcestide Eviipidea. Lipsiae, 1797.
Warmbold, Franz. Beiträge zur Eunpideischen Ethik. [Gymn.-Progr.]. Zerbst, 1875.
Wecklein, N. Studien zu Euripides. Mit einem Anhange zu Aeschylus, Sophocles und
den Bruchstücken der griechischen Tragiker //'Jahrbucherfürclassischen Philologie.
1874. VII Suppl.-Bd.
522

БИБЛИОГРАФИЯ
Wecklein, N. Über die scenerie der Medea des Euripides // Philologus. 1874. B. 34.
H. 1. S. 182-186.
Wecklein, N. Über die Umarbeitung der Aulischen Iphigenie des Euripides //
Zeitschnft für die österreichischen Gymnasien. 1878. B. XXIX. H. 7. S. 721 —
732.
Wecklein, N. Zu Euripides // Philologus. 1879. B. 38. H. 3. S. 585-587.
Wecklein, N. Beiträge zur Kritik des Euripides. München, 1895.
Weil, H. Deux passages de PAlceste de'Euripide // Revue de philologie. 1879. Β. XI.
H. 1. S. 10-11.
Weil, H. Observations sur les Fragments d'Euripide // Revue des Etudes Grecques.
1889. T. IL P. 322-342.
Weil, H. Les nouveaux fragments de PAntiope d'Euripide //Journal des Savants. 1891.
September. P. 528-540.
Weil, H. Observations sur des textes d'Euripide et d'Eschyle // Revue de philologie.
1894. Juillet. P. 201-219.
Weil, Henri. Etudes sur le drame antique. Paris: Hachette et cie, 1897.
Weil, H. Mélanges. Paris: Fontemoing, 1898.
Weil, Henri. Etudes sur VAntiquitégreque. Paris: Hachette, 1900.
Weil, H. Observations sur le texte des l'Oreste d'Euripide // Revue des Études grecques.
1901. T. XIV. № 56. P. 20-25.
Weil, H. Observations sur le texte des Phéniciens d'Euripide // Revue des Études
grecques. 1901. T. XIV. № 58. P. 265-269.
Weil, H. Papyrus récemment découverts // Revue des Études Grecques. 1909. T. XXII.
№96.
Welcker, Friedrich Gottlieb. Die griechischen Tragödien mit Rücksicht auf den epischen
Cyclus/ Geordnet von F. G. Welcker. I—III. Bonn: E. Weber, 1839-1841.
Welcker, Friedrich Gottlieb. Griechische Götterlehre. I—III. Göttingen, 1857—
1863.
Welcker, Friedrich Gottlieb. Alte Denkmäler. I-V. Göttingen, 1849-1864.
Welcker, Friedrich Gottlieb. Kleine Schriften / Von F. G. Welcker. I-V. Bonn:
E.Weber, 1844-1867.
Wellmann, E. <Anaxagoras> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. I2. Neunter Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1894. 2076-2077.
Wellmann, E. <Diagoras> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. 51. Neunter Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1903. 310-311.
Wellmann, E. <Aglaophamos> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. V. Erster Halbband. Stuttgart: J. B. Metz-
lerscher Verlag, 1893.824.
Wentzel, E. <Admetos> // Paulys Real-Encyclopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
523

ПРИЛОЖЕНИЯ
Herausgegeben von Georg Wissowa. Erster Halbband. Stuttgart: J. B. Metzlerscher
Verlag, 1893.310-311.
Wentzel. <Alkestis> // Paulys Real-Encydopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. I2. Zweite Halbband. Stuttgart: J. B.
Metzlerscher Verlag, 1894.1513.
Wernicke. <Artemis> // Paulys Real-Encydopädie der classischen
Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Unter Mitwirkung zahlreicher Fachgenossen.
Herausgegeben von Georg Wissowa. Band 2. Stuttgart: J. B. Metzlerscher Verlag,
1894. 1347.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Analecta Evnpidea / Scripsit Udalricus de
Wilamowitz-Moellendorff. Inest Supplicum fabula ad codicem archetypum
recognita. Berolini, 1875.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. De Rhesi scholiis disputatiuncula.
Gryphiswaldiae, 1877.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Excurse zu Euripides Medeia // Hermes. 1880.
B. XV. H. 4. S. 481-523.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Von der attischen Reiches herlichkeit. Eine
Festrede // Philologische Untersuchungen. 1880. H. I. S. 1-96.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Burg und Stadt von Kekrops bis Perikles //
Philologische Untersuchungen. 1880. H. I. S. 97-172.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. De Ewipidis Heraclidis commentatiuncula.
[Progr.]. Gryphiswaldiae, 1882.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Excurse zu Euripides Herakliden // Heimes. 1882.
B. XVII. H. 3. S. 337-364.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Die beiden Elektren // Heimes. 1883. B. XVIII.
H. 2. S. 214-263.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Isyllas von Epidauros. Berlin, Weidmann,
1886.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Einleitung in die attische Tragödie. Berlin,
1889.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Eunpides Herakles. Erklärt von Ulrich von
Wilamowitz-Moellendorff. I—II. Berlin, 1889.
Wilamowitz-Moellendorff, U. v. Die Sieben Thore Thebens // Hermes. 1891.
B. XXVI. H. 2. S. 191-242.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Aristoteles und Athen. I—II. Berlin, 1893.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Bakchylides. Berlin: Weidmannsche
Buchhandlung, 1898.
(?) Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Die griechischen technopaegnia. Berlin,
1899.
Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Einleitung in die griechische Tragödie.
Berlin, 1907.
Willmann, Otto. Geschichte des Idealismus. I [I—III]. Braunschweig: F. Vieweg, 1894
[1894-1897].
Wiskemann, August Karl. De nonnullis locis Ionis fabulae euripideae. Marburgi-
Cattorum, 1872.
524

БИБЛИОГРАФИЯ
Woermann, Karl. Über den landschaftlichen Natursinn der Gnechen und Romer.
Vorstudien zu einer Archäologie der Landschaftsmalerei. München: T. Ackermann,
1871.
Wright, Henry Burt. The campaign of Plataea (September, 479 B. C). New Haven:
The Tuttle, Morehouse & Taylor Company, 1904.
Wunder, Hermann. Vindiciarum Eunpidearum particula I. Progr. Grimae, 1867.
Zeller, Eduard. Die Philosophie der Gnechen in ihrer geschichtlichen Entwicklung. I.
Leipzig, 1879 (I—III. 1879-1892).
Zirndorfer, Hermann. De chronologia fabularum Eunpidearum. Marburgi, 1839.
Zuretti, С La misoginia in Euripide // Rivista difilologia. 1897. XXV. P. 53-84.
Д. Б-в <Беляев Д.> Воззрения Еврипида на политику Афин // ЖМНП. 1882.
Ч. ССХХШ. Сент. Отд. 4. С. 355-377; Οκτ. Отд. 4. С. 391-423; 1885. Ч. CCXLI.
Сент. Отд. 4. С. 459-464; Οκτ. Отд. 4. С. 465-492.
Бузескул В. П. Афинская полития Аристотеля. Харьков, 1895.
Варнеке Б. К вопросу о καθαρσις // ЖМНП. 1904. Ч. CCCLV. Οκτ. Отд. 4. С. 484.
Вейсман А. Заметки к Медее Еврипида //ЖМНП. 1883. Ч. CCXXVIII. Авг. Отд.
4. С. 44-56.
Виппер Р. Лекции по истории Греции. Ч. 1. М., 1905.
Дройзен И. История эллинизма / Русский пер. М. Шелгунова и Э. Циммермана.
М., 1890-1893.
Ернштедт В. К. К «Электре» Еврипида //ЖМНП. 1886. Ч. CCXLV. Июнь. Отд. 4.
С. 125-137.
Жданов И. К литературной истории русской былевой поэзии. Киев, 1881.
Жданов С. Н. К Еврипидову Ипполиту //ЖМНП. 1892. Ч. CCLXXX. Απρ. Отд. 4.
С. 10-16.
Зелинский Φ. Ф. Идея нравственного оправдания, ее происхождение и
развитие // Мир Божий. 1899. Февр. С. 1-33.
Зелинский Ф. Ф. Мелеагр Еврипида //ЖМНП. 1901. Ч. CCCXXXV. Май. Отд. 4.
С. 54-59.
Зелинский Φ. Ф. Царица-прислужница (новонайденная «Ипсипила»
Еврипида) //Вестник Европы. 1901. VII-VIII.
Зелинский Ф. Ф. Древний мир и мы // ЖМНП. 1902. Ч. CCCXXXXVIII. Авг.
Отд. 3. С. 1-45; 1903. Ч. CCCXXXXIX. Сент. Отд. 3. С. 17-47; Οκτ. Отд. 3.
С.65-114.
Зелинский Φ. Ф. «Елена Прекрасная» // Из жизни идей. Т. III: Соперники
христианства. СПб.: Типография M. М. Стасюлевича, 1907. С. 153-185.
Зелинский Ф. Ф. Еврипид в переводе И. Ф. Анненского // Перевал. 1907. №11.
С. 38-41; №12. С. 40-46.
Магаффи. История классического периода греческой литературы / Пер. Весе-
ловского. М., 1882.
Модестов В. И. История римской литературы. СПб.: Изд-во Корша.
Соболевский С. И. К Медее Еврипида // ЖМНП. 1901. Ч. CCCXXXV. Июнь.
Отд. 4. С. 132-135.
Радлов Э. Л. Сократ // Энциклопедический словарь / Изд. Брокгауза и Эфрона.
Т. 60.
525

ПРИЛОЖЕНИЯ
Таннер П. Первые шаги древнегреческой науки / Пер. H. Н. Полыновой и С. И.
Церетели, профессоров Э. Л. Радлова и Г. Ф. Церетели; под ред. проф. А. И.
Введенского. СПб., 1902.
Фармаковский Б. В. Вакхилид и аттическое искусство V века // ЖМНП. 1898.
Ч. CCCXVI. Απρ. Отд. 4. С. 28-48; Ч. CCCXVII. Май. Отд. 4. С. 49-53.
Фармаковский Б. В. Аттическая вазовая живопись. СПб., 1902.
Эллинская культура / В изложении Фр. Баумгартена, Фр. Поланда Рих.
Вагнера; Пер. М. И. Берг, под ред. Φ. Ф. Зелинского. СПб.: Изд.
Брокгауз-Ефрон, 1906.
1Ш

Содержание
От составителя 5
М.Л.Гаспаров. Еврипид Анненского 7
Еврипид и его время 15
Афины V века 39
Умоляющие 147
Элевсинская трагедия 209
Приложение I. «Семеро против Фив» Эсхила 233
Приложения к «Семерым против Фив» 241
Троянки 253
Поэт «Троянок» 325
Приложение I. Фрагмент начала статьи из другой редакции 350
Приложение II. Отрывок из статьи И. Анненского «Античная трагедия» ... 352
Приложение III. Отрывок из статьи И. Анненского «Елена и ее маски» 354
ПРИЛОЖЕНИЯ
В. Гитин. «Театр Еврипида» Иннокентия Федоровича Анненского 359
Комментарии 393
Библиография переводов И. Ф. Анненского из Еврипида и статей о нем
(В. Гитин) 502
Библиография работ, цитируемых и упоминаемых И. Ф. Анненским
в статьях и заметках о Еврипиде (В. Гитин) 508

Иннокентий Анненский
ТЕАТР ЕВРИПИДА
m
Ответственный редактор С. В. Смоляков
Художник П.П.Лосев
Корректор Г. С. Якушева
Оригинал-макет А. Б. Левкина
Издательство «Гиперион»,
199178, Санкт-Петербург, В. О., Большой пр., д. 55.
ISBN 978-5-89332-138-8
9И785893И32138811
Сдано в набор 10.08.2006. Подписано в печать 09.04.2007.
Усл. печ. л. 42,8. Формат 70хЮ0У16. Печать офсетная.
Тираж 1000 экз. Заказ N° 4004
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГУ Π «Типография "Наука" »,
199034, Санкт-Петербург, В. О., 9 линия, д. 12