АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

и

стория
русской

ЛИТЕрАТурЫ

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

И. П. АЛЕКСЕЕВ, Н Ф. БЕЛИИКОВ (глааяый редактор),
В. А. ДЕСНИЦКИЙ, А. А. СУРКОВ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

с т о р и я
У Прусской

ЛИТЕрАТурЫ

том

VII

ЛИТЕРАТУРА 1840-х ГОДОВ

ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР
Б. П. ГОРОДЕЦКИЙ
АВТОРЫ СЕДЬМОГО ТОМА:

Б, Я. Бухштаб (Поэзия сороковых годов; Тютчев); Г А. Бялый (Акса-
ков); А. Г Дементьев (Введение, § 2; Журналистика и критика сороковых
годов); Л. Л/. Лотиан (Проза сороковых годов, Григорович; Драматургия
сороковых годов); В. А Мануйлов (Лермонтов); \Н. И Мордовченко]
(Белинский); Н. К. Пиксанав (Кольцов); А. В. Предтеченскии (Введение,
§ 1); В. А. Путинцев (Огарев); В. А Путинцев в Я £. Эльсберг
(Герцен); Н. Л Степанов (Гоголь); Статья «Белинский» доработана
Б. И. Бурковым.
НВ гоголь.

Портрет работы А. Иванова (МП г.

ВВЕДЕНИЕ

1

С конца 1820-х годов российская крепостническая монархия вступила
в полосу кризиса, углублявшегося с каждым последующим десяти-
летием и приведшего к революционной ситуации 1859—1861 годов.
В основе кризиса самодержавно-крепостнического строя лежало раз
ложение крепостнического хозяйства. В промышленности и сельском хозяй
стве страны с большей ясностью, чем в предшествующие периоды, стали
проступать капиталистические тенденции. Они находили себе выражение
п развитии процесса общественного разделения труда, в увеличении
внутренней и внешней торговли, в количественном росте промышленных
предприятий, в увеличении числа вольнонаемных рабочих на них, в росте
числа механизированных предприятий, постепенно вытеснявших мануфак-
турные. В сельском хозяйстве нечерноземной полосы бархципные повинности
крестьян все более уступают место оброчным, а в черноземной — все шире
применяется вольнонаемный труд. Если тысячи Маниловых и Коробочек
были далеки от мысли о перестройке своего немудрого хозяйства, то многие
крупнопоместные дворяне, втянутые во внутренний и международный торго-
вом оборот, вынуждены были изыскивать пути приспособления своих
хозяйств к изменяющимся общеэкономическим условиям.

Производительные силы в период экономического кризиса самодер-
жавно-крепостнической монархии могли развиваться ценой самой жестокой,
доведенной до физического предела эксплуатации крепостных крестьян и
вольнонаемных работников. Усиление эксплуатации крепостного кресть-
янства и свободной рабочей силы толкало широкие народные массы на
борьбу против крепостного права. Крепостнические отношения становились
серьезным тормозом развития производительных сил. Последние десятиле-
тия существования самодержавно-крепостнической монархии отмечены на-
растанием массового крестьянского движения.

За время с 1825 по 1855 год по официальным данным было 674 кре-
стьянских волнения (в действительности их было, несомненно, больше).
От десятилетия к десятилетию количество этих волнений возрастало.
Крестьянское движение принимало самые разнообразные формы, вплоть до
серьезных столкновений с правительственными войсками, посланными на
усмирение крестьян, оказывавших открытое сопротивление помещичьей
власти. Нередки были случаи, когда крестьяне убивали помещиков, поджи-
гали их усадьбы, захватывали помещичье имущество За время с 1836 по
1854 год, по далеко не полным данным Министерства внутренних дел, было
убито 173 помещика и управляющих и произошло 77 покушений. Только
за девять лет, с 1835 года по 1843 год, за убийства помещиков было
сослано 416 крестьян.1

1 И. И. Игнатович. Крестьянские волнения Сб. лВеликая реформа», т. III,
М.. 1911.
Борьба крестьян с помещиками не сопровождалась в большинстве слу-
чаев никакими выступлениями против основ существовавшего помещичьего
строя, bio иногда среди борющихся крестьян выдвигались лица, задумы-
вавшиеся над политическими вопросами и предпринимавшие попытки
распространять свои взгляды в крестьянской среде. Так, например, в отчете
шефа жандармов А. X. Бенкендорфа за 1837 год говорилось о некоем кре-
постном, который, «слыша жалсбы крестьян на помещиков и земские на-
чальства, людей фабричных на фабрикантов, солдат на тяжесть службы»,
пришел к мысли о создании представительного органа из выборных от на-
рода, который бы занялся вопросами «улучшения быта простых людей».
По словам отчета, автор этого проекта говорил о нем «с разными людьми
простого звания», которые явно сочувствовали ему. Бенкендорф, изложив
фактическую сторону дела, приходит к горькому для себя заключению, что
и в «простом сословии» могут рождаться мысли об изменениях «в образе
правительства» для защиты «от притязаний и несправедливостей начальств
и помещиков».

В 1849 году у вольноотпущенного Семена Олейничука была найдена
рукопись, содержавшая страстный протест против крепостного права и ярко
изображавшая угнетенное положение украинского крестьянства. «За вред-
ный образ мыслей» Олейничук был заключен в Шлиссельбургскую кре-
пость, где в 1852 году умер.:

В 1847 году до 10 тысяч белорусских крестьян отправились в Петер-
бург просить Николая I о приеме их па постройку железной дороги
11етербург—Москва. Вооруженные ружьями, топорами, косами, крестьяне
вступали в столкновения с военными отрядами, посланными с целью их
остановить. На постройке этой железной дороги волнения крестьян про-
исходили постоянно, доставляя правительству много хлопот и вызывая иной
раз применение военной силы.

В 40-х годах по всей России прокатывались волны крестьянских
«картофельных» бунтов. Два года (1841—1843) длилось восстание Усть-
Куломских (в Вологодской губернии) крестьян.

Крестьянские восстания не прекращались и на Украине. В этот период
они достигли там особенно широкого размаха. Волна крестьянских восста
ний прокатилась по Белоруссии. Сопротивление крестьян в Люцинском
старостве продолжалось несколько лет сряду и было сломлено вооружен-
ной силой

В рассматриваемое время большой размах приобрели волнения рабо-
чих на вотчинных и посессионных мануфактурах, а также на предприя-
тиях, основанных на вольнонаемном труде. Еще нельзя было провести
резкой грани между рабочим и крестьянином, еще крепки были связи ра-
бочего с деревней. Гем не менее волнения, характеризовавшиеся специфи-
ческими рабочими требованиями, росли.

Одним из наиболее крупных волнений в последний период существо-
вания крепостного права было волнение рабочих Авдинского завода на
Урале в 1841 году. Рабочие требовали, чтобы заводские власти выполнили
распоряжение горного правления, по которому была снижена норма выра-
ботки для некоторых категорий рабочих. Правление завода отказалось
выполнить это требование, и рабочие прекратили работу. На завод были
вызваны войска. Но это не испугало рабочих. Сни заявляли, что будут
стоять все за одного до последней капли крови, что скорее умрут, чем

1 Крестьянское движение 1827—1869 гг., вып. 1. Подготовлено к печати Е. А. Мо-
роховец, I93I
кого-нибудь выдадут. Один из них в ответ на предупреждение, что будет
пущено в ход оружие, заявил: «Еще посмотрим, чья возьмет!». После
первого залпа воинского отряда по толпе рабочие кинулись на солдат, осы-
пая их камнями и обломками чугуна. В ответ последовал выстрел картечью
в гущу толпы. На месте остались 114 раненых и 33 убитых Только после
этого толпа рассеялась.

Ревдинские рабочие обнаружили замечательную стойкость. С’ни не
только мужественно сопротивлялись, но и сами переходили в наступление.
Следствие по этому исключительному по упорству и количеству жертв
волнению установило, что оно с самого начала подчинялось организованной
воле руководителей. Суд приговорил четырех зачинщиков к каторжным
работам.1

Не только не прекращавшееся, но постоянно возраставшее народное
движение в течение всего николаевского царствования сильнейшим образом
активизировало передовую дворянскую и разночинскую интеллигенцию в се
борьбе с самодержавием и крепостничеством.

В, 1'1. Ленин указывал на тесную связь протеста революционной интел-
лигенции против крепостного права и самодержавия с борьбой широких
масс населения против крепостнической неволи Это указание им бь<ло сде-
лано в отношении революционной деятельности В. 1 . Ьелинского. В работе
«О ,.Вехах“» В. И. Ленин писал: «Или, может быть, по мнению наших
умных и образованных авторов, настроение Белинского в письме к Гоголю
не зависело от настроения крепостных крестьян? История нашей публици
стики не зависела от возмущения народных масс остатками крепостниче-
ского гнета?».* 2

Борьба народных масс — крестьян, рабочих, солдат—пролив крепост-
ного права была значительнейшим фактором формирования революцион-
ной идеологии дворянской и разночинской интеллигенции 30—50-х годов.
Массовое движение нарастало из десятилетия в десятилетие, а вместе с ним
все более широкие круги интеллигенции вовлекались в революционное дви-
жение, все напряженнее были ее поиски правильной революционной теории.
Существенное влияние на нее оказывала также внутренняя политика пра-
вительства Николая I. Представители передовой русской интеллигенции
с болью воспринимали жестокость, тупость, корыстолюбие, заносчивость
крепостнического дворянства, интересы которого представляло и оберегало
самодержавно-крепостническое правительство. Они понимали, что политика
правительства не только не может смягчить социальные противоречия, но,
напротив, укрепляя господство помещичьего класса, содействует их обо-
стрению.

Реакционный курс политики Николая I, взятый им в первые же дни
прихода к власти, не изменялся в течение всего последующего царствова-
ния. В конце царствования Николая I реакция усилилась, что ярко про-
явилось в правительственной политике. Николаю I не были свойственны
те «заигрывания» с либерализмом, которые, по словам В. И. Ленина,
встречались в практике управления русских монархов. В. И. Ленин
писал: «. . . монархи то заигрывали с либерализмом, то являлись палачами
Радищевых и „спускали" на верноподданных Аракчеевых».3 Правительство
Николая I не считало возможным никакими заигрываниями с либерализмом

' Рабочее движение в России в XIX зеке Сб документов и материалов под редак-
цией А. М. Панкратовой т I, 180G—d860, М., 1951, стр 610—626

2 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 16, стр. 108.

3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 28.
ослаблять усилия по сохранению важнейших устсев самодержавно-крепост-
нической монархии. Тем не менее оно не оставалось чуждым привнесению
буржуазных элементов в некоторые области политики.

Полицейско-жандармский надзор, осуществлявшийся III Отделением,
проникал во все поры жизни и делал трудно переносимым существование
тех, кто имел несчастье привлечь к себе внимание агентов этого учрежде-
ния. Количество жертв жандармского произвола увеличивалось с каждым
годом. Государственный аппарат все более разветвлялся и насыщался пре-
данными самодержавию чиновниками, державшими в своих руках все нити
управления страной. Бюрократизация государственного аппарата поро-
ждала многочисленные новые ведомства- Министерство двора, Главное
управление иностранных исповеданий, Главное управление путей сообщения,
Министерство государственных имуществ. Возникли комитеты, имевшие
функции министерств: Кавказский, Сибирский, по делам Царства Поль-
ского и др. Пять отделений «собственной его величества канцелярии» имели
функции министерств. К этому следует прибавито множество секретных
комитетов и всяческих комиссий. Каждое из этих учреждений пускало
ростки на местах, что приводило к громадному увеличению местной адми-
нистрации. В силу этого деятельность органов общественного самоуправ-
ления (дворянских и купеческих) была парализована. Предводитель дво-
рянства постепенно превратился в помощника губернатора, всегда послуш-
ного его воле, а в городских распорядительных думах решающая роль стала
принадлежать «члену от короны».

Нити управления сходились в руках императора. Николай I лично на-
блюдал за всем, никому не передоверяя своей власти. В стремлении укре-
пить ее Николай I умаляет значение Сената в еще большей степени, чем
это было при его предшественнике, и оказывает постоянное давление на
Г осударсгвенный Совет, в котором прения часто превращались в пустую
формальность.

Тем не менее бюрократические путы, которыми оказалась связана фео-
дальная империя, не смогли обеспечить российским душевладельцам совер-
шенное спокойствие. Нужна была сила, могущая не только подавлять
антикрепостнический протест, но и предотвращать его возможность. Такой
силой стала армия. Николай I добился того, что взору современников она
представлялась сокрушительным орудием, готовым нанести удар всякому
покушению на устои самодержавия.

Стремясь подавить нараставший в кругах передовой общественности
протест против самодержавия и крепостничества, николаевское правитель-
ство не ограничивалось, однако, одними военными и полицейскими мерами.
Оно создало «теорию» самодержавия и крепостничества и всячески пропа
гандировало ее, используя для этого печать, школу, театр и все другие
средства, находившиеся в его распоряжении. Эта «теория», получившая
печально знаменитое название «теории официальной народности», стала
знаменем политической реакции. В арсенале средств, с помощью которых
николаевское правительство боролось со всяким намеком на критическое
к себе отношение, «теория официальной народности» заняла одно из вид-
ных мест.

По этой теории Россия и Запад—полярные противоположности, их
можно только противопоставлять, но никак не сопоставлять. В Европе гос-
подствуют католичестве и протестантизм. Форма управления европейских
государств — конституционная или республиканская. В них осуществляются
парламентаризм и гражданские свободы. Экономическая жизнь в Европе
развивается по капиталистическому пути. Основная рабочая сила там —
В Г Белинский.

Акварель А. П. Брюллова с оригинала К. А. Горбунова

1038.

лишенный всякой собственности пролетарий Ничего этого нет в России.
Господствующей религией в ней является православие. Форма правления —
самодержавие. В России нет разделения властей, как в Западной Европе:
в ней всякий представитель власти обладает всеми ее функциями. Русский
народ предан богу и царю. Простота и покорность его ничего схожего не
имеют с избалованностью и мятежным духом европейцев Отношения
между низшими и высшими классами в России патриархальны, она не за-
ражена той «язвой пролетариатства», которая разъедает Европу. Крепост-
ное право есть благо, так как оно позволяет сохранить патриархальность
сословных отношений в России. Словом, Россия и Западная Европа — это
два мира, между которыми нет и не может быть ничего общего. Запад
идет к вырождению, напротив, Россия — единственная страна, находящаяся
в состоянии расцвета ее материальных и духовных сил, перспективы даль-
нейшего роста которых необозримы.

Эти положения и составили основное идейное содержание «теории офи-
циальной народности*. Создателями и пропагандистами ее были, в первую
очередь, С. С. Уваров. М. П. Погодин, С. П. Шевырев, П А. Плетнев.
В области художественной литературы с ними вместе выступали Н. В. Ку-
кольник, Н. И. Греч, О. И Сенковский, Ф В. Булгарин и др. Каждый из
них внес в дело создания «теории официальной народности» свою долю.
Труды Погодина стремились обосновать ее исторически Погодин доказывал
исконность самодержавия на Руси (со времен Рюрика), чистоту и святость
православия, полученного Русью из Византии, близость к народу власти,
политика которой в силу этого всегда бывала народна. Со времени Петра
исконные устои русского государства несколько заколебались, но теперь они
снова должны окрепнуть, ибо Россия поняла, что в отмежевании от Запада —
ее спасение. Те же мысли высказывал Шевырев в своих критических статьях
и работах по истории русской литературы. Министр народного просвещения
С. С. Уваров, автор формулы «православие, самодержавие, народность»,
всю деятельность министерства стремился подчинить «теории официаль-
ной народности». Булгарин, Греч и Сенковский пропагандировали эту тео-
рию в своей публицистической и литературно-художественной деятельности.

Но никакие самые свирепые запрещения и самые жестокие наказания,
никакие попытки отравить сознание передовых людей пропагандой «теории
официальной народности» не смогли убить в них живую, согретую настоя-
щей любовью к родине и народу мысль. Ома, наперекор грубой и глупой
политике правительства, жила и развивалась. Ненависть к самодержавию,
физически и морально уничто?кавшему лучших русских людей, находила
себе выражение во многих фактах и явлениях.

В работе «Роль сословий и классов в освободительном движении»
В. И. Ленин писал: «Эпоха крепостная (1827—1846 гг.) — полное пре-
обладание дворянства. Это — эпоха от декабристов до Герцена. Крепостная
Россия забита и неподвижна. Протестует ничтожное меньшинство дворян,
бессильных без поддержки народа. Но лучшие люди из дворян помогли
разбудить народ».1 Николаевская крепостная Россия была забита и непо-
движна. Жестокая расправа с народом за малейшую попытку добиться
облегчения своего положения, град правительственных репрессий, обру-
шивавшихся на печать и просвещение, преследование всякой передовой
мысли, всякого передового начинания, наглая самоуверенность булгарин-
ской клики, ободряемой правительственной поддержкой, — все это созда-
вало условия, в которых деятельность великих русских революционеров,

1 В. И. Ленин. Сочинения, т 19, стр. 294—295.
великих писателей, вообще зеликих деятелей культуры представляется на-
стоящим подвигом. В тягчайших условиях правительственной реакции они
делали все, чтобы разбудить народ и в конечном итоге вывести его на
дорогу к свободе.

В 1829 году в Московский университет поступил А. И. 1 ерцен,
а в 1830 году—Н. В. Станкевич. Оба они сумели сплотить каждый во-
круг себя несколько выдающихся молодых людей, образовавших кружки,
вошедшие в историю русской культуры под памятным названием кружков
Станкевича и Герцена. В кружок Станкевича входили такие люди, как
В. Г Белинский, К. С. Аксаков, В. П. Боткин, Т. Н. Грановский, М. А.
Бакунин. Вопросы искусства и литературы занимали почти все внимание
членов кружка, причем эти вопросы разрабатывались преимущественно
б философско-теоретическом плане. Реальная действительность мало инте-
ресовала молодых энтузиастов, в своих построениях обнаруживавших еще
очень заметную незрелость мысли. Однако даже в этом, столь прочно,
казалось, отгородившемся от жизни литературно-философском содружестве
вырабатывалось отрицательное отношение к охранительной идеологии.

В кружке Герцена увлекались утспическим социализмом. Входившие
в его состав Н. П. Огарев, Н. М. Сатин, Н. И Сазонов, во главе с самим
1 ерценом, считали утопический социализм последним словом революцион-
ной теории. В 1833 году Герцен писал Огареву, что революция 1789 года
только ломала, а надо создавать. Этому может помочь изучение утопиче
ского социализма. Тольке одно это высказывание говорит о совсем иной
направленности кружка Герцена по сравнению с кружком Станкевича -
Герцен не утратил живой связи с жизнью, в которой он с молодых лет
чувствовал себя не столько философом, сколько борцом. Его революциони-
зирующее влияние на современников было быстро разгадано николаевскими
жандармами, отправившими его в 1834 году в ссылку. Это наказание не
заставили Герцена примириться с правительством, и после возвращения из
ссылки его снова (в 1841 году) постигла та же кара. Но и после этого
Герцен не прекратил борьбы.

В, И. Ленин в работе «Памяти Герцена» писал: «Декабристы разбу-
дили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию».1 Развертыва-
ние революционной агитации обозначало прежде всего расширение круга
людей, сочувствовавших освободительному движению и принимавших в нем
активное участие. Узкий круг дворянских революционеров раздвигался за
счет прихода в революционное движение все большего количества людей,
принадлежавших уже не только к дворянству. Необходимым условием рас-
ширения круга революционных борцов было усиление ненависти к само-
державно-крепостническому строю со стороны относительно широких слоев
населения. Эта ненависть была питательной средой, в которой зрели рево-
люционные силы. Она проявлялась в массовых выступлениях против кре-
постнического гнета, во всё учащавшихся случаях протеста против само
державно-крепостнической монархии се стороны отдельных лиц, принадле-
жавших различным классам, з постановке острых общественно-политических
проблем в литературе, науке, искусстве

эроковые годы отмечены в истории России значительным усилением
классовой борьбы. Ширится и растет массовое движение крестьян, рабочих,
солдат, феодально-крепостническое государство вступает в полосу острей-
шего экономического и социального кризиса. Б 40-х годах происходили
бурные события в Западной Европе, за которыми в России внимательно

1 В. И. Ленин, Сочинения, т 18, стр. 14.
Н. В. Станкевич.

Копия К. А. Горбукэва с акварели Б. Беккера

следили представители разнообразных социальных групп. В Англии ши-
роко развернулось чартистское движение. Во Франции поднялась новая
волна стачечной борьбы, В Италии развило свсю революционную деятель-
ность общество «Молодая Италия».

Все это вместе способствовало большей определенности в расстановке
общественных сил, большей напряженности в поисках таких путей разре-
шения общественно политических вопросов, какие наилучшим образом со-
ответствовали бы классовым интересам различных социальных групп.
В 40 х годах формируются революционно-демократическое, либеральное и
славянофильское течения общественно-политической мысли.

Славянофилы являлись идеологами помещичьего класса. Но в отличие
от тех помещиков-крепостников, которые считали существующие социаль-
ные отношения и политический строй России не подлежащими никаким
изменениям, они выработали свсю программу реформ. Программа свиде-
тельствовала о том, что процесс разложения феодально-крепостнического
государства затронул и ту группу землевладельцев, интересы которой
представляли славянофилы. Программа социально-политических реформ сла-
вянофилов сводилась к уничтожению крепостного права, упрощению бюро-
кратического аппарата, созыву Земского собора, распространению просве
щения. Все эти реформы должны быть осуществлены мирным путем, в по-
рядке «милости», оказанной с высоты престола. Ничто не могло быть более
чуждым славянофилам, чем мысль о революционном переустройстве обще-
ства. Это обстоятельство, сближая славянофилов с последователями «тео-
рии официальной народности», обусловливало и единство их воззрений на
отличие России от Западной Европы. К. С- Аксаков много времени и труда
положил на попытку доказать это одно из основных положений славяно-
фильства. Отличие истории России от истории Западной Европы, по мне-
нию К. С. Аксакова, столь сильно, что никогда народы, идущие такими
различными путями, «не согласятся в своих воззрениях». Запад, с точки
зрения К. С. Аксакова, не имея подлинной свободы, принимает за нее
бунт, хвалится своей якобы свободой и видит рабство в России. Россия же,
установившая у себя власть, в противоположность Западу, добровольно,
обладает истинной свободой, а потому в бунтовщике видит только раба,
унижающегося перед «идолом бунта».1

С этим основным ''сложением славянофильской теории связано и дру-
гое. В представлении К. С. Аксакова, как и других славянофилов, народ
и государство представляют собой две различные категории. Народ
чуждается присвоения себе функций государственной власти. Жизнь народа
есть реализация религиозного идеала. Государственная власть осуществляет
законодательную, исполнительную и судебную деятельность. Народу—
сила мнения, государству—сила власти, — заявлял К. С. Аксаков.2 Эти две
силы, по мнению Аксакова, сосуществуют одна рядом с другой и поддер-
живают друг друга, не смешиваясь и не вступая ни в какие конфликты.

' вопросе о путях развития России у наиболее видных представителей
славянофильства.— К. С. и И. С. Аксаковых, И. В. и II В. Киреевских,
А. . Хомякова и других — разногласий не было. Их теория по существу
являлась отрицанием возможности буржуазного развития России. Стремясь
доказать, что в России-—в силу ее особенной якобы «самобытности» —
никогда не будет капиталистических отношений, славянофилы полностью
смыкались с официальной народностью.

К. С. А к с а к о в, Поли, собр соч., т. I, М., 1861 стр. 8, 9.

2	Там же, стр. 150.
В 40-х годах оформилась дсвольно многочисленная группа литераторов,
критиков, общественных деятелей, принадлежавших к либеральному лагерю.
Это были буржуазные либералы, высказывавшиеся за проведение реформ
в крестьянском вопросе, в печати, суде, просвещении и т. д. Отражая инте-
ресы помещиков-предпринимателей и растущей буржуазии, они являлись
сторонниками буржуазного строя. Преклоняясь перед буржуазной культу-
рой Запада, они видели в ней предел своих исканий, почему и получили
от славянофилов прозвище «западников». Либеральное направление было
представлено П. В. Анненковым, И. П. Галаховым, В. П. Боткиным,
К. Д. Кавелиным, И. С Тургеневым и др. Наиболее заметной фигурой
среди «западников» являлся профессор Московского университета Т. Н.
Грановский.

В 40-х годах Грановский читал циклы публичных лекций, привлекав-
ших многочисленную аудиторию. Читал Грановский лекции по истории
западноевропейского средневековья, пытаясь внушить своим слуша-
телям мысль об одинаковых исторических судьбах России и Западной Ев-
ропы.

Лекции Грановского являлись пропагандой идей буржуазных реформ,
которые должны были приблизить Россию к буржуазной монархии западно-
европейского типа.

Однако характеристика таких деятелей русской культуры, как, напри-
мер, И. С. Тургенев или Т. Н. 1 рановс.кий, в качестве выразителей и за
щитников интересов буржуазии недостаточна. «11ельзя забывать, — писал
В. И. Ленин, — что в ту пору. . , когда писали наши просветители от 40-х
до 60 х годов, все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным
правом и его остагками Новые общественно-экономические отношения и их
противоречия тогда были еще в зародышевом состоянии».1 Как И. С. Тур
генев, в пору создания «Записок охотника», так и Т. Н. Грановский
в 40 х годах боролись с крепостным правом средствами, какие подсказы-
вало им их социально-классовое сознание, менее всего думая о своекорыст-
ной защите интересов меньшинства. Они владели единственным для них
в тех условиях оружием борьбы против крепостного права—художествен-
ным и научно-публицистическим словом. Н о «слово тоже есть дело; —
учит В. И Ленин, — это положение бесспорное для приложения к исто-
рии вообще или к тем эпохам истерии, когда открытого политического
выступления масс нет. .

Реакционным и либеральным течениям со всеми их оттенками и разли-
чиями противостояло революционно-демократическое направление в раз-
витии общественно-политической мысли, начавшее оформляться в
40 х годах.

Его возникновение связано с нарастанием массового революционного
движения.

В работе «Из прошлого рабочей печати в России» В И. Ленин наме-
тил, как известно, три этапа освободительного движения в России.
Хронологические грани первого этапа — дворянского — определялись
В. И. Лениным «примерно с 1825 по 1861 год».1 2 3 Но в этой же работе
В. И. Ленин указывал на то, что А. И. Герцен и его «Колокол» «помогли
пробуждению разночинцев».4

1 В. И. Ленин, Сочинении, т. 2, стр. 473

2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 7 стр. 53.

3 В. И. Лени н, Сочинения, т. 20, стр. 223.

4 Там же.
Т Н. Грановский.

Литография К. А. Горбунова. 1S45.

Здесь же В. И. Ленин указывал: «Предшественником полного вытесне-
ния дворян разночинцами в нашем освободительном движении был еще
при крепостном праве 3. Г. Белинский».1

Указания В. И. Ленина на то, что Герцен пробудил разночинцев и что
Белинский был предшественником полного вытеснения дворян разночин-
цами в русском освободительном движении, заставляют говорить, что
в 40-е годы разночинцы принимают уже несравнимо более заметное, чем
раньше, участие в освободительном движении, привнося в содержание дви-
жения несомненные элементы демократической идеологии. Ь полной же мере
роль разночинца как основной фигуры второго этапа русского освободи-
тельного движения выявилась после 1861 года, когда, как писал
В. И. Ленин, «падение крепостного праза вызвало появление разночинца,
как главного, массового деятеля и освободительного движения вообще и
демократической, бесцензурной печати в частности».* 2

3	40-х годах революционная мысль и революционное движение раз-
виваются под знаменем идей А. И Герцена и В. Г . Белинского.

Для характеристики настроений в среде передовой дворянской и разно-
чинской интеллигенции 40-х годов показателен прием, оказанный произве-
дениям Герцена, написанным в эти годы. Созданный им цикл статей под
общим названием «Дилетантизм в науке», представлявших собой велико-
лепный образец философско-материалистической пропаганды, встретил со-
чувственное отношение к себе в кругах радикально настроенной интелли
генции. Петрашевец Энгельсок, например, рассказывал впоследствии об
огромном влиянии, произведенном на него статьями Герцена. Такой же
сочувственный прием был оказан и «Письмам об изучении природы»,
печатавшимся Герценом в 1845 и 1816 годах. Философские взгляды Гер-
цена, отразившиеся в этом его произведении, получили такую характери-
стику В. И. Ленина: «Герцен впмэтную подошел к диалектическому мате-
риализму и остановился перед—историческим материализмом».3 4 Об оценке
литературно-философской деятельности Герцена в широких кругах пере-
довой молодежи сам он писал, что ему было «очень весело слышать», как
«юноши тотчас оценили, в чем дело, и гурьбою ходили в кондитерские
читать» его произведения.'

Другим выразителем стремлений революционной интеллигенции 40-х го-
дов стал Белинский, в лице, которого революционно-демократическое на-
правление русской общественно-политической мысли в 40-х годах нашло
глубокого и яркого выразителя.

О революционных демократах уже нельзя сказать, что они были
«страшно далеки от народа», подобно декабристам. Размах и характер
деятельности Белинского в 40-х годах отражал рост борьбы народных масс
против помещиков-крепостников.

Под воздействием этой бооьбы передовая интеллигенция по всей стране
проникалась демократическими идеями и вместе со всем народом боролась
за освобождение от крепостного права и ига самодержавия

На Украине в 1846 году возникло тайное общество, получившее на-
звание «Кирилло-Мефодиевского бэатства», Часть членов общества (Н ..
Костомаров, П. А. Кулиш и др.) была настроена явно националистически.
Другая, возглавляемая великим украинским поэтом Т. Г. Шевченко, стояла

’ Там же.

2 Там же. стр. 224.

3 В. И. Ленин, Сочинения т. 18, стр. 10.

4 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. Ill, Пгр., 1919, стр. 444.

2 История русской литературы, VII
на революционных позициях. Шевченко среди всех членов Кириллс-Мефо-
диевского братства был единственным до конца убежденным революционе-
ром-демократом. Деятельность его как поэта и политического борца пре-
рвалась вследствие ареста (общество было раскрыто III Отделением), и
Шевченко понес жестокое наказание; он был приговорен к отдаче в сол-
даты и отбывал служб} в глухом местечке Оренбургской губернии с запре-
щением писать и рисовать.

И среди других народов России к концу первой половины XIX века
оформляется идейное течение, которое в основных своих чертах было близко
к революционно-демократическому направлению в развитии русской обще-
ственно-политической мысли. В тесном идейном общении с русскими рево-
люционными демократами, под их благотворным влиянием развивались та-
кие выдающиеся представители демократического движения в Азербай-
джане и Армении, как М.-Ф. Ахундов, X. Абовян и др.

В 1848 году Россию постиг неурожай и вспыхнула очередная эпиде-
мия холеры. Эти два события вместе с предшествовавшим 1848 году эко
комическим кризисом вызвали обострение классовой борьбы в стране,
выразившееся в подьеме крестьянского движения и в брожении среди ра-
бочего населения. Это, а свою очередь, активизировало дворянскую и раз-
ночинскую интеллигенцию, заставив ее отнестись с повышенным вниманием
к событиям, разыгравшимся в 1848 году на Западе, тем более, что эти
события в известной мере находили отклик и в самих массах. Через неделю
после получения в Петербурге известий о падении июльской монархии во
Франции, быстро распространившихся по городу, III Отделение сочло
нужным разослать переодетых жандармов в различные места столицы
с целью узнать, что говорят в народе о революции. Жандармы сообщали,
что о республике во Франции в народе разговоров не слышно, но говорят
о возможности войны с Францией и Англией. Другие сведения были тре-
вожнее: в сводке донесений агентов III Отделения по Петербургу 16 марта
говорилось, например, что «второго морского экипажа Семен Ракстин. ..
трактовал с разными классами народа, собравшимися в толпе на рынке.,
что государь не так распоряжается, много на крестьян кладет налогов»,
а отставной солдат Виноградов говорил, что, «когда гвардия выступит
в поход, будет холера и бунт и будут друг друга бить и резать».1 В тече-
ние марта жандармы, ведшие наблюдение в Петербурге, вынуждены были
отметить еще ряд подобных выступлений, свидетельствовавших о возбу-
жденном состоянии широких масс населения. Это состояние порождало
самые разнообразные, иногда фантастические, слухи, усиливавшие тревогу
в правительственных кругах и вызывавшие новые репрессии. Ч ак, напри-
мер, летом 1848 года добровольный осведомитель III Отделения доносил,
что он слышал, будто «в нынешнее зоскресение.» «назначен» бунт, «где
черный народ имеет намерение восстать вооруженною силою». «Слышно
только,— добавлял осведомитель, — что мастеровые <завода> Берда и жи-
тели Ямской принимают главное участие в возмущении».1 2

Подобного рода факты имели место по всей России и свидетельство-
вали о прямой угрозе открытых выступлений. Но уверенность Николая I
в собственной силе была еще столь велика, что ни о каких уступках он и
не помышлял. Напротив, царь стремился сразу же показать, что «твердый
курс» правительственной политики останется неизменным. Принимая
21 марта депутацию столичных дворян, он предлагал им обратить особое

1 X. С. Нифонтов Россия в 1848 году, Учпедгиз, М., 1949, стр 116.

2 Там же, стр. 121.
внимание на дворовых, в присутствии которых дворяне должны были со-
блюдать в своих разговорах особую осторожность От дворовых Николай I
перешел вообще к крестьянам и во всеуслышание заявил, что слухи о том,
что он якобы собирается вносить какие-то изменения в положение кре-
стьян, решительно ни на чем не сснсваны. Вся земля без исключения при-
надлежит и будет принадлежать помещику-дворянину. «Это вещь святая,
и никто к ней прикасаться не может»,—таким недвусмысленным заявле-
нием скрепил царь свое решение не вносить никаких изменений в суще-
ствующие крепостнические отношения 1

Не может вызвать поэтому никакого удивления, что революционно
настроенная часть дворянской и разночинской интеллигенции под воздей-
ствием, с одной стороны, растущего массового возбуждения, а с другой —
явно обозначившегося нежелания правительства идти на какие-либо
уступки должна была особенно остро реагировать на события, происхо-
дившие в Западной Енрспе.

Такие люди, как Н. Г. Чернышевский и М. Е. Салтыков-Щедрин,
отнеслись к революции 1848 года с тем повышенным интересом, какой
диктовался их враждебным отношением к самодержавно-крепостническому
строю. Чернышевскому было тогда всего 20 лет, он еще не определился
как революционный демократ, его творческая мысль еще не достигла пол-
ной зрелости. Но в отзывах гениального юноши с событиях 1848 года уже
чувствуется будущий великий революционер.

Дневник Чернышевского, в который он заносил свои сокровенные
мысли, отражает всю сложность формирования его взглядов. Юноша, еще
не совсем сбросивший с себя оковы семинарского воспитания, в Петербурге
попал в атмосферу обостренной борьбы Белинского и тех, кто шел вместе
с ним, против «гнусной расейсксй действительности». Борьба Белинского
с «теорией официальной народности», славянофилами и либералами за-
хватила Чернышевского. Все его симпатии были на стороне Белинского
В нем все сильнее росла ненависть к самодержавно-крепостническому строю,
борьбе с которым отдавала свои силы лучшая часть дворянской и разно-
чинской интеллигенции. В таком состоянии большого душевного напряже-
ния застигли Чернышевского известия о революции на Западе.

Чернышевский часто еще не уверен, насколько прочны рождающиеся
в нем, под влиянием происходящих событий, симпатии и привязанности.
Поэтому дневник его пестрит такими выражениями, как «кажется», «мне
показалось». Но эга осторожность была только свидетельством его вели-
чайшей честности перед самим собой. Новые мысли, приходившие ему в го-
лову под воздействием развивавшихся на его глазах революционных собы-
тий, так же как и новые чувства, разбуженные ими, прочно входили
в сознание молодого, не имевшего жизненного опыта человека и отлага-
лись в нем как основы его революционно-демократического мировоззрения.

Чернышевский отмечал свои симпатии к социализму, революционному
террору, республике. Он с презрением отзывался об умеренных членах
Учредительного собрания в Париже, которые казались ему и «глупова-
тыми», и «жалкими», и «смешными». Он уже ясно понимал, что самое
совершенное законодательство и самая лучшая конституция не могут
уничтожить социального неравенства, если общественные отношения остаются
старыми, т. е. если остаются рабы и господа Дело в том, записывал он
в свой дневник, «чтобы один класс не сосал кровь другого».1 2

1 гам же, стр 134.

2 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. I, Гослитиздат, М., 1939, стр, 110.
Чернышевский в 1848 и 1849 годах встречался с петрашевцами, чрез-
вычайно интересовавшимися революцией во Франции. Нет сомнения, что
разговоры с некоторыми из наиболее непримиримо настроенных членов
этого кружка способствовали проникновению Чернышевского ь смысл со-
вершающихся событий.

Кружок петербургского литератора М. В. Буташевича-Петре шевского,
служившего в Министерстве иностранных дел, возник в Петербурге
в 1845 году. По пятницам у нею на квартире происходили собрания на-
чинающих писателей, студентов, чиновников, офицеров, учителей. Хозяин,
по свидетельству одного из частых посетителей этих собраний-—писателя
Д. Д. Ахшарумова, был постоянно погружен в книги. Это не мешало ему,
однако, бывать в клубах, маскарадах и других публичных местах с целью
заводить знакомства в разнообразных слоях общества Свою обширную
библиотеку Петрашевский предоставлял в полное распоряжение друзей и
знакомых. Заслуживает внимания тот факт, что в библиотеке Петрашев-
ского имелись «Положение рабочего класса в Англии» Энгельса и «Нищета
философии» Маркса. Круг людей, знакомых в те годы с сочинениями
Маркса и Энгельса, был, невидимому, не так узск1 иначе нельзя объяснить
в томе XI «Справочного энциклопедического словаря», вышедшего
в 1848 году, упоминания их имен в статье «Философия современная».1

Состав посетителей «пятниц» Петрашевского до 1848 года был по-
стоянным, да и посетители собирались сравнительно в небольшом числе.
Под воздействием бурных событий 1848 года вечера у Петрашевского ста
новятся многолюднее (когда в 1849 году Петрашевский был арестован,
вместе с ним к его делу было привлечено около 150 человек, из них 65 по-
несли наказание, по суду и в административном порядке).

О характере этих собраний можно судить как по воспоминаниям, так
и по следственному делу о петрашевцах Ахшарумов, вспоминая о «пятни-
цах» Петрашевского, говорил, что «это был интересный калейдоскоп разно-
образнейших -мнений о современных событиях, распоряжениях правитель-
ства, о произведениях новейшей литературы по различным отраслям
знания; приносились городские новости, говорилось громко обо всем, без
всякого стеснения».1 2 3 Ахшарумов далее уточняет свою характеристику и
прямо говорит, что разговоры у Петрашевского касались «преимущественно
социально-политических вопросов». Штабс-капитан Генерального штаба
П. Л. Кузьмин писал в своих воспоминаниях, что у Петрашевского соби-
ралась преимущественно молодежь. Поэтому все впечатления воспринима-
лись живо, несправедливость, злоупотребления, пооизвол вызывали глубо-
кое возмущение. Чаще всего на собраниях затрагивались три темы, наибо-
лее волновавшие членов кружка: уничтожение крепостного права, свобода
печати и реформа суда. Не раз у Петрашевского произносились речи и
читались доклады об утопическом социализме, которым увлекался как сам
хозяин, так и некоторые из его постоянных гостей.

11сключительно важным событием в деятельности петрашевцев было
чтение Ф. М. Достоевским на одном из собраний у Петрашевского письма
Белинского к Гоголю. Это произошло 15 апреля 1849 года. Полицейский
агент П. Д. Антонелли, проникший в кружок Петрашевского со шпион-
скими целями, на следующий день после чтения письма сообщал своему

1 Справочный энциклопедический словарь. Изд К. Крайя, т. XI, СПб., 1848,
стр. 139.

2 Д. Д. Ахшарумов. Из моих воспоминаний (1849—1851). СПб, 1905,
стр. 15.

3 Там же, стр. 16.
М. В. Буташевич-Петрашевский.

Фотография Старка. 184С-е годы.

начальнику И. П. Липранди, что «письмо произвело общий восторг» и что
«все общество <т. е. присутствовавшие на чтении) было как бы наэлектри-
зовано».1 О силе впечатления, произведенного на петрашевцев этим пись-
мом Белинского, можно судить по показанию А. И. Пальма. Пальм гово-
рил, что у членов кружка возникла мысль о распространении документа.
Ф. Н. Львов предложил устроить для этого литографию, а П. Н. Филип-
пов настаивал на том, чтобы письмо было распространено в списках, если
оно не будет напечатано. Н. А. Момбелли заказал для себя копию письма.
Не все петрашевцы, конечно, могли отнестись к письму Белинского «с во-
сторгом», как доносил Антонелли: этот провокатор в своем шпионском
рвении допустил преувеличение. Среди петрашевцев было немало людей,
проповедывавших очень умеренные взгляды и далеких от революционного
демократизма. Но что некоторая часть испытала на себе воздействие идей
Белинского — это не может подлежать сомнению.

Интересно признание Н. П. Григорьева, заявившего на следствии, что
как он сам, так и некоторые его друзья должны считать Белинского «ви-
новником» того, что они вступили на путь борьбы с самодержавием и
крепостническим строем.

Заслуживает внимания речь, произнесенная Ахшарумовым 7 апреля
1849 года на обеде у петрашевца Европеуса. Обед был устроен членами
кружка в память Фурье. Особенный интерес в речи представляет харак-
теристика Петербурга.

«Мы живем, — говорил Ахшарумсв, — в столице безобразной, громад-
ной, в чудовищном скопище людей, томящихся в однообразных работах,
испачканных грязным трудом, пораженных болезнями, развратом, скопище,
разрозненное все семействами, которые вредят друг другу, теряют время и
силу и обедняются в бесполезных трудах. И там, за столицею, ползут го-
рода, единственная цель, высочайшее счастье для них сделаться многолюд-
ным, развратным, больным, чудовищным, как столица!» ’’

Эта чрезвычайно любопытная характеристика дана с позиций явного
социалиста-утописта. По Ахшарумсв правильно подметил превращение Не
тербурга в капиталистический город. Указанные им «однообразные работы»
(явный намек на машинизирующуюся петербургскую фабрику), «обеднение
семейств»-—все это черты капитализирующегося Петербурга.

Некоторые из петрашевцев не ограничивались только беседами на со-
циально-политические темы. Кое-кто из членов коужка полагал, что сле-
дует переходить к практическим мерам борьбы с тем злом, о котором горячо
и страстно толковали на протяжении уже нескольких лет. На мысль о не-
обходимости перехода к практическим действиям петрашевцев толкали
бурные события 1848 года

Поручик Конногвардейского полка Н П. Григорьев написал «Солдат-
скую беседу», представляющую собой своеобразную прокламацию. «Сол-
датская беседа», по замыслу ее автора, должна была заставить солдат,
для которых она и предназначалась, поднять борьбу с палочным режимом
в армии.1 2 3 «Десять заповедей» студента П. Н. Филиппова также были
написаны с пропагандистскими целями. На языке, который казался Фи-
липпову наиболее понятным народным массам, эн стремился внушить им
мысль о протесте против барщины, против обожествления царя, против
беспрекословного подчинения власти и т. д. « 'азве не будете защи-

1 Дело петрашезцев, т. III. Изд. Академии Наук СССР М.—Л.. 1951, ।-’-р. 43'

2 Д. Д. Ахшарумов Из моих воспоминаний (1649—185 1) СПб., 1905, стр. IX.

3 Дело петрашевцев, т. III, стр. 233—237.
щаться/—обращался автор прокламации к крестьянам,—коли нападут на
вас разбойники? а помещик, обижающий крестьян сеоих, не хуже ли он
разбойника?».1

Н. А. Спешней был з своих выводах еще резче и определеннее. Он
говорил, что восстание крестьян—единственный путь освобождения их от
крепостной зависимости. Он задумал организовать общество для руковод-
ства восстанием: при аресте у него был отобран сочиненный им текст обя
зательной подписки о принадлежности к такому тайному обществу. Спеш-
нее вместе с Филипповым приступили к устройству тайной типографии.
В среде петрашевцев возникла небольшая группа (из 7—8 человек), обра-
зовавшая что-то вроде тайного революционного общества. Члены этой
группы ставили своей задачей «произвести переворот» в России.

Мысль о необходимости перехода к борьбе с самодержавно-крепостни-
ческим строем путем народного восстания, высказывавшаяся некоторыми
петрашевцами, свидетельствует о новом этапе революционного движения,
начало которого относится к 1840-м годам. Белинский и часть петрашев-
цев являются предвестниками разночинского этапа в революции. И по
своему социальному происхождению, и по программным установкам (осо-
бенно примечательны симпатии Белинского и петрашевцев к социализму),
и по тактическим принципам они отличаются от дворянских революционе-
ров-декабристов. Им не свойственна классовая ограниченность дворянских
революционеров, их намерения простираются значительно далее установле-
ния буржуазно-демократического строя, к народным массам они стоят
ближе своих предшественников.

Правительство Николая I очень хорошо было осведомлено о тех от-
кликах, которые революция вызвала в разнообразных кругах населения
России; Поэтому оно ставило перед собой в качестве важнейшей задачи
принятие мер к предотвращению грозящих феодально-крепостнической
монархии выступлений.

Одним из средств воздействия правительства на общественное мнение
была печать. Когда донесения агентов III Отделения показали, насколько
увеличился спрос на иностранные газеты, и когда встал поэтому со всей
остротой вопрос о противопоставлении либеральной западноевропейской
прессе голоса «верноподданного» русского, правительство приняло меры.
Появился ряд инспирированных правительством статей в тех периодических
изданиях, которые не уклонялись ни от правительственных сотрудников, ни
от правительственных субсидий. Булгаринская «Северная пчела» была наи-
более подходящим для этой цели изданием. В номерах «Северной пчелы»
за 1848 год печатались статьи, доказывавшие, что события в Европе даже
благоприятно отразились на «спятой Руси», ибо они расшевелили исконные
русские чувства: преданность царю и отечеству. Газете Булгарина вторили
«Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений», «Чтение
для солдат», «С.-Петербургские ведомости». Большое значение придавало
правительство и проповедям, произносившимся с церковного амвона.

Печатной и устной пропагандой правительство не ограничилось. В его
распоряжении находились более эффективные средства, которые и были
пущены в ход. Особую подозрительность правительство проявило по отно-
шению к университетам, над которыми нависла угроза закрытия. Она,
правда, не была осуществлена, но университеты потерпели серьезный урон
Сокращение числа студентов, упразднение философских кафедр, ограничи-
вавшие свободу преподавания инструкции, запрещавшие, например, упоми-

1 Дело петрашевцев, т III, стр. 449.
нать в лекционных курсах о кон-
ституциях и республиках, — та-
ковы были меры, с помощью
которых Николай I, не решаясь
формально закрыть универси-
теты, стремился свести их на
нет.

Самое пристальное внима-
ние правительство обратило на
цензуру. Печать подверглась
репрессиям. Учрежденный под
председательством кн. А. С. Мен-
шикова особый комитет (1848)
предложил министру народного
просвещения, в селении кото
рого находилась цензура, уси-
лить надзор за статьями, пред-
назначенными для печатания
в периодических изданиях, не
допускать перепечатки статей,
уже одобренных цензурой, без
нового их просмотра, запретить
гысказываться в печати о пра-
вительственных мероприятиях,
обратить особое внимание на
«Отечественные записки» и «Со-
временник», замеченные в том,
что они помещали статьи и вы-

КЛГ.МАННЫЙ

' СЛОЬ’АРЬ
аноапнииш у ‘.лоаи,
КингХинх* £t-	.'РисЛим ланка.

Ih'JaHU Н., Кирилова,
‘ ЕГО ИМПЕРАЗ ОЦУКОЙ» ЕЖ-»* С-ТЯУ
Вел и «ому Милэн»

МИХАИЛУ ПАВЛОШПУ.

-ВЫПУСКЪ • ВТОРОЙ.

С. ПЕТЕРЬУРГЪ.

• ' , ‘ ___________£__ . . .'

О= - —	' .'	-~©

Карманный словарь иностранных слов,
в котором принимали участие члены
кружка Петрашевского. Обложка. 1846

раження «сомнительного духа». Меншиковский комитет отметил «вреднее»
направление всей вообще русской периодической печати и предложил уси-
лить цензурные строгости. Результатом этого было учреждение особого ко
митета по делам печати с очень широкими полномочиями Этот печально
знаменитый в истории цензуры так называемый «комитет 2 апреля» (или
«Бутурлинский») в течение долгих 7 лет (1848 —1855) своего существования
занимался систематическим удушением печати. Комитет рассматривал произ-

ведения печати но выходе их в свет, контролируя тем самым цензурное
ведомство, Комитет был секретным, и утвержденные Николаем его заклю-
чения доводились до сведения ведомств как личные распоряжения царя

Комитет запретил печатать во всех периодических изданиях статьи,
относящиеся к крестьянским восстаниям под предводительством Разина,
Пугачева и других деятелей крестьянского движения. Особое внимание
комитет уделил литературе для народа, предписывая цензуре следить за
тем, чтобы в печатных произведениях не заключалось никаких скрытых
или явных намсков на возбуждение неприязненных чувств со стороны низ-
ших классов по отношению к богатым.

Комитет зорко следил за тем, чтобы авторы литературных произведений
не смогли каким-либо образом оказаться в роли агитаторов за народное
восстание. С мелочной придирчивостью комитет отмечал каждый намек на
подобную мысль и спешил вытравить самые следы ее,

Борьба с печатью представляла собой лишь один из элементов общей
системы полицейских репрессий, на путь которых вступило правительство
немедленно после начала революционных событий в Западной Европе.
В этой системе цензурная политика занимала одно из видных мест, по не
принадлежала к числу самых радикальных средств борьбы с революцией.
Более зффективным средством в глазах Николая были аресты лиц, навлек-
ших на себя подозрение в сочувствии революции. III Отделение произвело
в 1848 и 1849 годах много арестов. Большею частью это происходило
в глубокой тайне, Лишь в крайних случаях, когда вокруг какого-либо
ареста создавался большой шум, тогда дело предавалось огласке. Так, на-
пример, возник приобревший громкую известность процесс петрашевцев.
Суд по делу петрашевцев приговорил 15 человек к смертной казни, осталь-
ные были осуждены на каторгу и ссылку. Приведение в исполнение при-
говора над осужденными на смерть было в последнюю минуту приостанов
лено и казнь заменена каторгой. Эта жестокая комедия стоила петрашев-
цам тяжелых потрясений.

Для характеристики реакционнейшего правительственного курса, взя-
того после 1848 года, чрезвычайно показательна история, разыгравшаяся
в Петербурге с И. С. Тургеневым. В феврале 1852 года умер Н. В. Гоголь.
В письме Е. М. Феоктистову в Москву Тургенев писал о страшном впе-
чатлении, которое на него произвела весть об этой смерти. В Петербурге,
по словам Тургенева, некоторые восприняли смерть Гоголя с огорчением,
большинство же тех людей, с которыми сталкивался Тургенев, относились
к ней равнодушно. Потрясенный потерей, Тургенев написал статью, посвя-
щенную памяти Гоголя, которую он отдал в «Петербургские ведомости».
Эта статья не была пропущена Мусиным-Пушкиным, стоявшим в то время
во главе петербургского цензурного комитета. Тогда Тургенев обратился
к своим московским друзьям с просьбой отдать его статью в «Московские
ведомости». Статья Тургенева появилась в «Московских ведомостях». Об
этом было доложено Николаю, который приказал «посадить его < 1 vpre-
нева> на месяц иод арест и выслать на жительство на родину под при-
смотр»-1

Больше всего правительство было обеспокоено настроением народных
масс. Оно принимало все меры к тому, чтобы предотвратить возможность
широкого разлива крестьянского движения, давшего в 1848 году серьезную
вспышку. После 1848 года преследовался всякий намек на мысль об осво-
бождении крестьян. Особая инструкция Министерства народного просвеще-
ния предписывала университетскому начальству внимательно следить за
тем, чтобы в профессорских лекциях не допускалось никакого выражения
сожаления по поводу участи крепостных крестьян Закон 8 ноября
1847 года о праве крестьян выкупаться на волю при продаже имении
с публичного торга был отменен в 1849 году. В том же 1849 году смолен-
ский губернский предводитель дворянства кн. Друцкой-Соколинский пред-
ставил Николаю I записку по крестьянскому вопросу самого крепостниче-
ского характера. Записка эта заслужила одобрение царя. Это очень
хорошо определяет отношение Николая I к крепостному праву в послед-
ние годы его царствования: отказ от мысли хоть как-нибудь улучшить
положение крестьян и усиление полицейской власти помещиков В 1854 году
министр внутренних дел Д. . , Бибиков представил в осударственный
Совет проект о контроле со стороны дворянства за осуществлением поме-
щиками их права ссылать крепостных в Сибирь. Департамент законов от-
клонил проект Бибикова, усмотрев в нем покушение на неограниченную
власть помещика над крестьянами. 1 2

1 Ми*-. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. Изд. 2-е,
СПб., 1909, стр. 208.

2 В. И. С е м е з с к и й. Крестьянский вопрсс в России в XVIII и первой поло-
вине XIX века, т. II, СПб., 1888, стр. 176—182.
Московский университет. Гравюра на дереве Э. Дамюллсра.

Под усиливавшимся гнетом самодержавия жила страна после событий,
пережитых ею в 1848 году. Реакция торжествовала победу. Но торжество
оказалось непрочным и непродолжительным. Разложение самодержавно-
крепостнической монархии зашло так далеко, что достаточно было первого
серьезного потрясения, чтобы «гнилость и бессилие», по выражению-
В. И. Ленина, самодержавной России стали очевидными. Таким потрясе-
нием явилась Крымская война.

После начала военных действий с Турцией, а потом и с ее союзни-
ками настроение в различных кругах русского общества, сколько можно
судить по дошедшим до нас источникам, было приподнятым. В победу
России верили, вспоминая удачи предшествующих войн и находясь под
воздействием того внешнего воинского блеска, который так любил демон-
стрировать перед своими подданными царь.

Но по мере того как все с большей ясностью стало определяться
военное поражение николаевской России, • распространились настроения
уныния и недовольства, проникая в ряды даже самых верных и убежден-
ных сторонников феодально-крепостнической системы.

Одним из наиболее убедительных свидетельств этого недовольства
являются письма М. П. Погодина, имевшие довольно широкое распростра-
нение в списках.

Погодин оставался притом таким же реакционером, каким был всегда.
Его критика самодержавия велась им с реакционных позиций, и предла-
гаемые им меры исправления зла изобличали в нем человека, остававше-
гося неизменным в своем реакционном существе. Но на читателей наиболь-
шее впечатление производили картины угрожающей отсталости России,
нарисованные Погодиным. В той резкости, с которой он позволял себе го--
ворить о мишурном блеске николаевской России и о кроющемся под ним
разложении; заключается значение его писем.

Громкий отклик по всей России имели записки К. С. Аксакова, сти-
хотворение А. С. XoMKKunai «Россия» и другие произведения рукописной
литературы, разоблачавшие отдельные отрицательные стороны самодер-
жавно-крепостнического строя. Есе сии не шли дальше самых умеренных
высказываний в отношении социально-политических реформ. По именно
требование реформ и свидетельствовало о серьезном кризисе, в который
вступила самодержавно-крепостническая монархия. Защитнике в ее целости
и неприкосновенности становилось все меньше и меньше.

Изменение отношения к войне со стороны реакционных и либеральных
кругов происходило тем быстрее, чем более неспокойными становились на-
родные массы. В связи с Крымской войной по России прокатилась война
крестьянского движения. В 1855 году волнения происходили в связи с фор-
мированием государственного ополчения. Они носили ясно выраженный
антикрепостнический характер. Наибольших размеров они достигли на
Украине, распространившись оттуда вплоть до Поволжья и даже Урала.1
'Сведения о крестьянском движении проникали в сравнительно широкие
круги общества, вызывая тревогу в привилегированных классах и радость
в рядах тех, кто боролся за уничтожение феодально-крепостнической мо-
нархии Горячо приветствовали начало крестьянской борьбы Н. Г. Черны-
шевский и Н. А. Добролюбов — зачинатели революционно-демократиче-
ского этапа в освободительном движении.

По отношению к Крымской войне Чернышевский и Добролюбов за-
нимали пораженческую позицию. Опа определялась их подлинной любовью
к родине. Каждый любящий Россию человек, по их мнению, должен
желать поражения самодержавия, ибо это ускорило бы освобождение
страстно любимой ими родины от цепей рабства и нищеты. Оба они отда-
вали должное мужеству и храбрости русских солдат и моряков, относились
с уважением к подвигам, совершаемым ими на войне, но желали поражения
царизма, видя в этом первый шаг к облегчению участи народа.

I' годы Крымской войны в Россию начали проникать сочинения
А. И. Герцена, печатавшиеся в Вольной русской типографии в Лондоне.
Одним из наиболее распространенных в то время произведений Герцена
была его « Тюрьма и ссылка». Когда Герцен в 1855 году начал издавать
«Полярную звезду», многие русские читатели присылали ему восторженные
письма с выражением горячего сочувствия и признательности. Справедливо
видя в них признак громадного возбуждения, охватившего Россию, Герцен
нашел возможным включить их в сбооники, с 1856 года печатавшиеся
в Лондоне под названием «Голоса из России».

Так наметился в середине 50-х годов перелом в развитии русского
освободительного движения. ‘Революционная демократия превращалась
в громадную идейную силу, становясь во главе революционного движения
во всей стоане,

2

Сороковые годы — это период торжества реализма в русской литера-
туре. «Если бы нас спросили,—писал Белинский зо «Взгляде на русскую
литературу 1846 года», — в чем состоит отличительный характер современ-

1 Я. И- Линьков. Очерки истории крестьянского движения в России в 1825—
1861 гг. М„ 1952
той русской литературы, мы отвечали бы: в более и более тесном сближе-
нии с жизнию, с действительностию, в большей и большей близости к зре-
лости и возмужалости... Таланты были всегда, но прежде они украшали
природу, идеализировали действительность, т. е. изображали несуществую-
щее, рассказывали о небывалом; а теперь они воспроизводят жизнь и дей-
ствительность, в их истине» (X, 388, 396).1

В связи с подъемом освободительного движения и обострением идейно-
лолитической борьбы в 40-х годах русская литература сильнее проникается
•общественными интересами. Романтические представления о «чистом», от-
решенном от жизни и ее запросов искусстве, о равнодушном к толпе
художнике теряют свою былую популярность; среди литераторов все шире
распространяются представления о социальных задачах искусства, о худож-
нике-гражданине— выразителе общественных идей своей эпохи. «В наше
•время, — констатировал Белинский во «Взгляде на русскую литературу
1847 года», — искусство и литература больше, чем когда-либо прежде,
сделались выражением общественных вопросов, потому что в наше
время эти вопросы стали общее, доступнее всем, яснее, сделались для
всех интересом первой степени, стали во главе всех других вопросов»
(XI, 100).

Усиление крестьянской борьбы за землю и волю, появление в обще-
ственном движении и литературе 40-х годов разночинцев, распространение
идей социализма и демократии — все это повлекло за собой и радикальную
демократизацию русской литературы. В своем основном русле она была
тесно связана с пламенной проповедью Белинского, с деятельностью петра-
шевцев. Протест и ненависть, стремления и надежды широких масс тру-
дового народа России находили свое выражение в лучших произведениях
художественной литературы 40-х годов. «Вся литература времен Николая
была оппозиционной литературой. .., — писал Герцен в статье «Новая фаза
русской литературы». — Слагая песни, она разрушала; смеясь, она подка-
пывалась. Раздавленная в газете, она возрождалась на университетской
кафедре; преследуемая в поэме, она продолжала свое дело в курсе естествен-
2
ных наук».

Все это привело к тому, что в 40-е годы были почти забыты или
отодвинуты на задний план Бенедиктов, Кукольник, Загоскин, Н. Полевой
и другие представители реакционного романтизма, которых Белинский от-
носил к «риторической школе» в литературе. Некоторые из этих писателей
продолжали печататься и отстаивать свои позиции: несколько романов и
драм написал Кукольник, два романа выпустил Загоскин, издавали свои
•сочинения Н. Полевой, Сенковский, Булгарин. Однако все их попытки за-
воевать расположение читателей были безуспешны.

Падение в 40-е годы авторитета писателей «риторической школы» было
неизбежно уже потому, что их произведения были далеки от действитель-
ности, от русской жизни и от ее властных запросов. Связь представителей
реакционного романтизма с идеологией официальной народности явилась
другой причиной падения их славы. «Народностью» своего творчества
гордились и Кукольник, и Загоскин, и Полевой, и сотрудники «Москви-
тянина», и сотрудники «Маяка», но это была реакционная псевдонарод-
ность. В их произведениях царил дух квасного патриотизма, воздавалась 1 2

1 Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: В. Г. Белинский, Поли.
<обр. соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—ХШ
<1926—1948) под редакцией В. С. Спиридонова.

2 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. XVII, Пгр., 1922, стр. 234.
хвала самодержавию, церкви, крепостничеству, идеализировались и при-
украшивались отрицательные стороны старинного русского быта.

Произведения «ложно-величавой» школы,— вспоминал И. С. Турге-
нев,— «проникнутые самоуверенностью, доходившей до самохвальства, по-
священные возвеличению России — во что бы то ни стало, в самой сущности
не имели ничего русского: это были какие-то пространные декорации, хло-
потливо и небрежно воздвигнутые патриотами, не знавшими своей родины.
Все это гремело, кичилось, все это считало себя достойным украше-
нием великого государства и великого народа,— а час падения прибли-
жался».1

Огромное влияние на русскую литературу 40-х годов оказало твор-
чество Пушкина, Гоголя. Лермонтова. В 30-е годы Пушкин и Гоголь не
были еще в полной мере поняты и оценены критикой и читателями, теперь
наступила пера их торжества и самого широкого признания. С большим
интересом встре~ило русское общество выход в свет в 1841 году apex по-
следних томов (9, 10, 11) посмертного собрания сочинений Пушкина, где
были впервые опубликованы повесть «Дубровский», ряд стихотворений и
статей поэта. В следующем году потрясающее впечатление на читателей
произвели «Мертвые души» Гоголя, появившиеся после длительного молча-
ния писателя.

Б Лермонтове многие, уже после его первых выступлений в печати,,
увидели достойного преемника погибшего Пушкина; первые издания
в 1849 году стихотворений Лермонтова и «Героя нашего времени» и
посмертная публикация его произведений в «Отечественных записках»
упрочили за ним эту славу.

Реалистическое и подлинно народное искусство Пушкина, Гоголя, Лер-
монтова в сильнейшей степени подорвало влияние реакционного романтизма
в русской литературе. Уже в 1842 году Белинский отмечал в статье «Лите-
ратурный разговор, подслушанный в книжной лавке»: «...публика прочла
„Капитанскую дочку" и посмертные произведения Пушкина, познакомилась
в театре с „Ревизором", заучила наизусть стихи Лермонтова, и много раз
перечла его „Героя нашего времени".. . Какой шаг зперсд? Удивительно ли,,
что эта публика даже не дочла до конца „Девы Чудной" и назвала ее
„девою скучною"? .. Публика даже не стала читать ни „Эвелины де Валье-
роль", ни „Двух призраков", пи „Альфа и Альдоны";1 2 а нарасхват
раскупила „Мертвые души"...» (VII, 338).

Особенно большую роль в борьбе с отжившими свой век литератур-
ными направлениями сыграл, по справедливому утверждению Белинского,
Гоголь «Гоголь убил два ложные направления в русской литературе: на-
тянутый, на ходулях стоящий идеализм, махающий мечом картонным, по-
добно разрумяненному актеру и потом — сатирический дидактизм» (VIII,.
.398).

Пушкин, Гоголь и Лермонтов подготовили почву для расцвета русского
критического реализма и появления блестящей плеяды таких замечательных
писателей, как Тургенев, Герцен, Некрасов, Гончаров, Салтыков и др. На.
оснсве достижений Пушкина, Гоголя и Лермонтова и под влиянием подъема
освободительного движения и критики Белинского русская литература
достигает в 40 е годы необычайных успехов. Могучее развитие русского
критического реализма — это самое важное событие литературной жизни

1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XI, Гослитиздат, Л. '934, стр. 409- 410.

2 Ье\чр:кий последовательно называет здесь произведения: Сснковского, Куколь-
ника, Ф Фан-Дима и снова Кукольника.
-40-х годов, значение которого далеко выходит за пределы своей
эпохи.

Школа русского критического реализма складывалась постепенно.
В начале 40-х годов число писателей, которые принадлежали или примы-
кали к ней, было еще очень незначительно, а их произведения не пред-
ставляли ничего выдающегося. «Беден был хорошими повестями 1642 год,
но прошлый 18*43 оказался еще беднее»,— жаловался Белинский в статье
«Русская литература в 184.3 году» (VIII, 378). Повести Е. Гребенки,
И. Папаева, В. Соллогуба, «Записки одного молодого человека» Герцена,
очерки В. Даля, поэма Тургенева «Параша» были первыми ласточками но-
вого направления. Белинский приветствовал появление этих произведений,
иногда даже преувеличивая их достоинства.

Перелом наступил в середине 40-х годов. В 1845—1846 годах были
напечатаны: первая часть романа Герцена «Кто виноват?», «Бедные люди»
Достоевского, «Деревня» Григоровича, «Помещик» Тургенева, «Псовая
охота», «В дороге», «Колыбельная песня», «Петербургские углы» Некра-
сова.

В эти же годы Некрасов издал два замечательных альманаха —
«Физиология Петербурга» и «Петербургский сборник» Последний, по сло-
вам Белинского, представлял собой «еще небывалое явление в нашей лите-
ратуре» (X, 233) и был настоящим манифестом новой литературном
школы. Уже один перечень имен участников этого альманаха показывает
его значение. В нем поместили свои произведения Тургенев, Некрасов, Гер-
цен, Белинский, Достоевский (его «Бедные люди» были «гвоздем» альма-
наха), И. Панаев и др.

Конец 40-х годов был временем торжества реалистического направления
в русской литературе. Появляется ряд таких замечательных реалистических
произведений, как «Обыкновенная история» и «Сон Обломова» Гончарова,
рассказы из «Записок охотника» Тургенева, вторая часть романа «Кто ви-
новат?» и «Сорока-воровка» Герцена, «Свои люди — сочтемся» Островского,
«Антон-Горемыка» Григоровича и др.

Все попытки реакции задержать развитие нового литературного на-
правления и рост его влияния были безуспешны, хотя недостатка во врагах
у него не было.

Натуральная школа, — писал Белинский в «Ответе „Москвитя-
нину"»,— с «ожесточением преследуется двумя литературными партиями —
неестественною или риторическою, состоящею из отставных беллетристов, и
славянофильскою» (XI, 19) Против «натуральной школы» выступали с кри-
тическими замечаниями, с пародиями (например «Повесть о том, как
господа Петушков, Цыпленков и Тетеркин сочиняли повести» Маркиза
Глаголь, т. е. К. Масальского, — «Сын отечества», 1843, кн. IV), с издева-
тельскими водевилями и комедиями («Натуральная школа» Каратыгина,
«Натуральная школа» Н. Куликова) и даже с доносами.

13 обзоре русской литературы за 1847 год Белинский писал: «Нату-
ральная школа стоит теперь на перзом плане русской литературы.. .,
а какие журналы пользуются большею известностию, имеют более обшир-
ный круг читателей и большее влияние на мнение публики, как не те, в ко-
торых помещаются произведения натуральной школы? Какие романы и
повести читаются публикою с особенным интересом, как не те, которые при-
надлежат натуральной школе, или, лучше сказать, читаются ли публикою
романы и повести, не принадлежащие к натуральной школе? Какая критика
пользуется большим влиянием на мнение публики .., как не та, которая
стоит за натуральную школу против реторической?» (XI, 83).
Реалистическое направление собрало под свои знамена почти всех луч-
ших и наиболее передовых писателей 40-х годов. Их объединяло общее
преклонение перед художественным творчеством Гоголя, признание автори-
тета Белинского в области литературы, общее стремление к реализму №
изображению жизни обыкновенных людей, но в политическом отношении
они стояли подчас довольно далеко друг от друга.

В произведениях таких писателей, как Герцен, Некрасов, Салтыков,,
слышалось глубокое сочувствие народным массам и беспощадно критико-
валась самодержавно-крепостническая действительность; в произведениях
Гончарова и Григоровича сказывался умеренный либерализм авторов. Даже
наиболее близкий к демократам Тургенев — и тот в своей критике крепост-
ничества не поднимался до революционных выводов, Что же касается-.
Достоевского, то после «Бедных людей» он в «Двойнике», «Господине Про-
харчине» и «Хозяйке» отошел от идей и принципов, пропагандировавшихся;
Белинским, от критического реализма.

Основным принципом нового литературного направления являлся;
реализм, правдивое изображение действительности. Само название «нату-
ральной» (пущенное в оборот Булгариным как бранное—см. «Сепериая’
пчела», 1846, № 22, — но переосмысленное Белинским) школа получила
за свое стремление к реалистическому воспроизведению всех сторон жизни.

Существенной чертой писателей-реалистов 40-х годов был их глубокий-
интерес к жизни простого народа: крепостного крестьянства, городской,
бедноты, мелкого чиновничества, разночинной интеллигенции. Вслед за.
Пушкиным и I оголем они обратились к изображению низших слоев рус-
ского общества, обыкновенных героев, обыденного быта. Гоголь обратил-
внимание «на толпу, на массу», изображал «людей обыкновенных, а не-
приятные только исключения из общего правила», — писал Белинский во-
«Взгляде на русскую литературу 1847 года» (XI, 89). Произведения писа-
телей 40-х годов о бедных людях, о деревне, о петербургских углах чрез -
вычайно расширили область явлений действительности, получивших право*
на изображение в искусстве Новый герои — ьыходец из народных низов,,
крестьянин, разночинец — завоевывает литературу.

Произведения писателей, продолжавших традиции Гоголя, проникнуты-
духом отрицания реакционных явлений действительности. «Отрицание
составляет действительно преобладающее направление новой школы»,—
утверждал Белинский (XI, 17).

Писатели, группировавшиеся вокруг Белинского, сурово осуждали и
рефлексию русских гамлетов, и беспочвенную мечтательность молодого-
Адуева, и бездейственность Бельтова, и лень Обломова. Иногда в их
произведениях звучат ноты сочувствия к «лишним людям» (как к.
жертвам среды и обстоятельств), но нет в них ни оправдания, ни идеали-
зации их.

В некоторых произведениях литературы 40-х годов прекраснодушным
и пассивным идеалистам и романтикам противопоставляюiся трезвые-
буржуа-предприниматели. Особенно это характерно для Гончарова —
создателя образа Адуева-дяди, а позднее Штольца и Тушина. Однако
сколько-нибудь широкого распространения в литературе 40-х годов положи-
тельное отношение к предпринимательству и промышленно-капиталисти-
ческой деятельности не получило. И Белинскому и передовым писателям-
того времени положительные идеалы Гончарова казались узкими и бед-
ными.

С другой стороны, подлинно положительные идеалы и революционные
идеи и настроения проникали в литературу сквозь все цензурные рогатки.
«Не могу надивиться глупости цензоров, пропускающих подобные сочине-
ния...,— писал Плетнев Гроту 27 марта 184S года о повести Салтыкова
«Запутанное дело». — Тут ничего больше не доказывается, как необходи-
мость гильотины для всех богатых и знатных».1

Тот же образ мыслей сказался и в известном стихотворении Плещеева,,
считавшемся гимном петрашевцев:

Вперед! без страха и сомненья
На подвиг доблестный, друзья!
Зарю святого искупленья
Уж в небесах завидел я!

Смелей! Дадим друг другу руки
И вместе двинемся вперед,
И пусть под знаменем науки
Союз наш крепнет и растет.

Жрецов греха и лжи мы будем
Глаголом истины карать,
И спящих мы от сна разбудим,
И поведем на битву рать!1 2

Столь же несомненны социалистические тенденции повестей Герцена w
ряда других произведений 40-х годов. Критика крепостничества и нера-
венства, защита интересна народных масс велись в них с социалистических
позиций, под влиянием социалистических учений. «Мало-помалу литера-
турные произведения прониклись социалистическими стремлениями и на-
строениями,— писал Герцен в известной работе «О развитии революцион-
ных идей в России» —Романы и рассказы... протестовали против-
существующего строя общества с течки зрения более широкой, чем чисто-
политической».3 «Благородно, велико и свято признание поэта, который,
хочет быть провозвестником братства людей'» — писал Белинский в рецен-
зии на стихотворения П. Штавера (IX, 432).

Вместе с содержанием менялись и художественные формы русской ли-
тературы.

40-е годы стали временем преобладания прозы над поэзией в на-
шей литературе, торжества прозаических жанров — романа, повести,,
очерка — над жанрами стихотворными. Если в конце 20-х годов И. В, Ки-
реевский, выражая распространенное настроение, восклицал; «...для1
счастия жизни, для красоты жизни, для возвышенности жизни, необходимо
писать стихи»,4 то в эпоху Белинского, пожалуй, никто не решился бы.
повторить эти слова. «Бывало, стихи и стишки составляли отраду и утеше-
ние нашей публики, — писал Белинский во «Взгляде на русскую литературу
1846 года». — Их читали, перечитывали, учили наизусть, покупали, не жалея
денег, или переписызали в тетрадки... Стихотворцы являлись без счету,,
росли, как грибы после дождя. Теперь не то. Стихи играют второстепен-
ную в сравнении с прозою роль» (X, 412).

Этот переход от поэзии к прозе явственно сказывался на творчестве
самых выдающихся писателей 40-х годов. Многие из них — Тургенев, Гер-
цен, Гончаров, Салтыков — отдали в начале своего пути ту или иную дань
поэзии, а затем перешли к прозе. Общая атмосфера захватила даже такого,
прирожденного и крупнейшего поэта того времени, как Некрасов. И он
в 40-е годы был больше прозаиком, чем стихотворцем, и написал значи-
тельно больше рассказов, повестей, романов и водевилей, чем стихотворений.

1 Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. III. СПб., 1896. стр. 209.

2 А. Н, Плещеев. Стихотворения. Изд. «Советский писатель», 1948, стр. 72.

3 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. VI, 1919, стр. 398.

4 И. В. Киреевский, Поли. собр. соч., т. I, М., 1911, стр. 12.
Сороковые годы были временем расцвета русского романа и позести,
которые заняли тогда ведущее место в нашей литературе. «Роман и повесть
стали теперь во главе всех других родов поэзии», — писал Белинский во
«Взгляде на русскую литературу 1847 года» (XI, 109). Наряду с романом
и повестью очень характерен для литературы того времени, с ее стрем
лениями к всестороннему и детальному познанию действительности, жанр
«физиологического очерка». В этом отношении чрезвычайно, симптоматич-
ным не только литературным, но и общественным явлением был изданный
Некрасовым в 1845 году двухтомный сборник «Физиология Петербурга».
В сборнике были помещены очерки Даля («Петербургский дворник»),
Григоровича («Петербургский шарманщик»), Панаева («Петербургский
фельетонист»), Гребенки («Петербургская сторона»), Некрасова («Петер-
бургские углы») и статьи Белинского «Петербург и Москва», «Петербург-
ская литература» и «Александринский театр».

В сущности говоря, процесс вытеснения поэзии прозой дает себя
знать еще в 30-х годах, но тогда преобладала проза романтическая, с не-
обыкновенными героями и страстями, сложными драматическими сюжетами,
экзотической, далекой от реальной русской жизни обстановкой. Тогда пи-
сали повести итальянские, восточные, светские, философско-фантастические,
исторические Теперь же проза стала реалистической—с обыкновенными
героями, с обычными житейскими сюжетами, с будничной, обыденной
обстановкой. Гончаров даже в названии своей повести подчеркнул ее анти-
романтический характер: «Обыкновенная история».

Изменился в известной степени и язык прозы (как и всей русской
художественной литературы). И в лексике и в фразеологии он освободился
от романтической напыщенности и высокопарности, от салонной гладкости
и приторности и стал проще, доступнее, богаче. Язык произведений писа-
телей-реалистов 40-х годов сложился на основе национальных традиций
языка Пушкина, Лермонтова, поголя и тех изменений, которые произошли
в общенародном русском языке в связи с экономическим, политическим и
культурным развитием России. Он вобрал в себя довольно большое коли-
чество слов и выражений, перешедших в литературу из Философии, науки,
публицистики, из разговорной речи демократических слоев общества. Новая
действительность, новые идеи и воззрения, естественно, нашли свое отраже
ние и в языке литературы.

Язык произведений 1 ->голя и писателей «натуральной школы», Белин-
ского и Герцена подвергался ожесточенным' нападкам и придиркам со сто-
роны реакционных критиков и литераторов типа Булгарина, Греча, Шевы-
рева. Язык «Мертвых душ» казался им грубым и неправильным, Белин-
ского и Герцена они обвиняли в засорении русского языка иностранными
терминами и непонятными философско-политическими выражениями и сло-
вами. 3 сущности же все эти литературные мракобесы ненавидели новые,
прогрессивные и революционные идеи, выраженные языком Белинского,
Герцена, Гоголя, Некрасова. Они пытались обособить литературный язык
от общенародного и превратить его в салонный или церковно-книжный
жаргон.

В этом отношении характерна статья Шевырева «Словарь солецизмов,
варваризмов и прочих измок современной русской литературы» («Москви-
тянин», 1848. № 1), направленная против языка романа Герцена «Кто ви-
новат?». Она вводит в самую суть той борьбы, которая велась в 40-е годы
по вопросам русского литературного языка.

Как и некоторые другие литераторы, группировавшиеся вокруг
«Москвитянина», Шевырев выступил в «Словаре солецизмов» против тех
слов и выражений, которые вместе с новыми идеями и понятиями принесли
в язык русской литературы передовые писатели. Еще в 1842 году он
заявил, что образцовым языком и слогом русской литературы был и
остается язык и слог «Истории государства Российского» Карамзина. По
его словам, «Карамзин очинил для всех перо современной русской прозы».
С этих позиций Шевырев и напал на «искандеризмы». Он находил «чудо-
вищными» и не свойственными русскому языку даже такие выражения и
слова, употребленные Герценом в «Кто виноват?», как «черты лица», «бо-
лезненная потребность», «табачная атмосфера», «бессистемно», «мотивиро-
вано», «совершеннолетие», «распущенность» и т. п.

Гоголь, Белинский и писатели-реалисты 40-х годов сыграли огромную
роль в развитии русского литературного языка. Продолжая линию Пуш-
кина в вопросах языка, они боролись за простоту и народность литератур-
ного языка, против романтической выспренности и светской жеманности,
за освоение литературой неисчерпаемых сокровищ народного языка, против
«французско-нижегородского» жаргона, протии использования языка реак-
ционными группами в своих интересах. Белинский постояннс выступал за
народность и реализм литературного языка и стиля, за «слог» и язык
Пушкина, Лермонтова, Гоголя, за обогащение языка новыми необходимыми
понятиями- Он развенчал «фосфорическое», «неистовое» краснословие Мар-
линского, Бенедиктова и других эпигонов романтической школы, традиции
«с.ловенороссийского и карамзинистсксго» жаргона. Белинский понимал, что
в его время в процессе развития русской философии и общественной мысли
не обойтись без иноязычных заимствований. Но пои этом он утверждал,
что «охота пестрить русскую речь иностранными словами без нужды, без
достаточного основания противна здравому смыслу и здравому вкусу»
(«Взгляд на русскую литературу 1847 года»; XI, 78). Значение Белинского
в развитии языка русской философии, науки, публицистики, критики по-
истине неоценимо.

Основные причины преобладания в 40-е годы прозы над поэзией и
расцвета романа и повести очевидны. Роман и повесть представляли наи-
больший простор для всестороннего воспроизведения действительности,
для постановки сложных общественных вопросов, для наилучшего выявле-
ния всех основных особенностей нового реалистического направления
в литературе Поэтому и толстые журналы того времени (пришедшие на
смену стихотворным альманахам 20-30-х годов), как и их новый, демо-
кратический читатель, проявляли значительно больший интерес к прозе,
чем к поэзии. «Эго самый широкий, всеобъемлющий род поэзии..., — писал
о романе и повести Белинский.—На его долю преимущественно досталось
изображение картин общественности, поэтический анализ общественной
жизни» (XI, 109, 110).

Поэзия отходила тогда на второй план вовсе не потому, что не было
поэтов или они мало писали. Известно, что в 40-е годы со стихами высту-
пали не только такие известные поэты, как Баратынский и Языков, по и
целый ряд молодых поэтов: Некрасов, Майков, Фет, Полонский, Огарев,
Плещеев. Тургенев и др.

Но в 40-е годы даже сборники стихов Баратынского, Языкова, Май-
кова, Фета, Полонского прошли довольно незаметно, потому что поэзия
Баратынского, Языкова, Майкова, Фета, Полонского была далека от пере-
довых гражданских интересов и имела по преимуществу узко личный,
камерный характер. А читатели требовали и от поэтов откликов на
жгучие вопросы современности, проникновения в сущность противоречий
действительности, глубокой социальной мысли. «Для успеха в поэзии,
3 История русской литературы, VII
теперь мало одного таланта: нужно еще и развитие в духе времени, — писал
Белинский в статье о стихотворениях Аполлона Майкова. — Поэт уже не
может жить в мечтательном мире: он уже гражданин царства современной
ему действительности...» (VII, 33).

В известной мере запросам передовых читателей отвечали стихотворе-
ния и поэмы Тургенева, Огарева, Плещеева, а также поэмы Майкова «Две
судьбы» и «Машенька». Но только один Некрасов среди поэтов того пе-
риода вполне отразил в своей поэзии «дух времени». Его огромная заслуга
заключалась в том, что не только в прозе, но и в стихотворных жанрах он
смело шел по пути критического реализма. Такие стихотворения Некрасова,
как «Чиновник», «Еду ли ночью», «Колыбельная песня», «В дороге»,
«Пссвая охота», «Современная ода», и по своей тематике и по своим худо-
жественным принципам неразрывно связаны с реалистической прозой
40-х годов, в том числе и его собственной. Для них характерны и верность
изображения русской жизни, и отрицательное отношение к существующей
действительности, и обращение к «низкой» тематике.

Еще медленнее, чем в поэзию, проникал реализм в драматургию
Репертуар русской сцены пополнялся в 40-е годы главным образом за
счет переведенных и переделанных мелодрам и водевилей, а также за счет
оригинальных псевдопатриотичесхих драм Кукольника, Н. Полевого, Обо-
довского и водевилей Кони, Каратыгина, Ленского и др. «Наша драмати-
ческая литература составляет какую-то особую сферу вне русской литера-
туры,— иронически писал Белинский.— Гений ее—г. Кукольник; ее перво-
классные таланты — гг. Полевой и Ободовский; за ними идет уже
мелочь...» (VIII, 26).

Однако уже в конце 40-х годов реализм сдержал важные победы и
в русской драматургии. Тогда были написаны пьесы Тургенева «Завтрак
у предводителя», «Нахлебник», «Холостяк» и главное «Свои люди —
сочтемся» («Банкрот») Островского. «Я считаю на Руси три трагедии:
Недоросль, Горе от ума. Ревизор; на Банкруте я поставил нумер 4-й»,—
заявил, познакомившись с комедией Островского, В Ф. Одоевский.1 Дей-
ствительно, как Некрасов укрепил традиции критического реализма в рус-
ской поэзии 40-х годов, так Островский, опираясь на гоголевские тради-
ции, направил по дороге критического реализма русскую драматургию.

Достижения передовой русской литературы 40-х годов имеют совер-
шенно исключительное значение. Чрезвычайно выросла роль художествен-
ной литературы в общественной жизни России, усилилось ее влияние на
русское освободительное движение.

«Литература у народа, не имеющего политической свободы, — писал
Герцен, — единственная трибуна, с высоты которой он может заставить
услышать крик своего негодования и своей совести».1 2

Творчестве выдающихся писателей 40-х годов определило характер
развития русской реалистической литературы почти на всем протяжении
XIX века. Утвержденные передовыми писателями 40-х годов принципы
критического реализма, общественного служения искусства, гуманности
стали главными особенностями всей передовой рурской классической лите-
ратуры.

1 «Русски» архи с», 1879, № 4, стр. 525.

2 Л. И. Герцен, Поли. ссбр. соч. и писем, т. VI, 1919, стр. 350.
БЕЛИНСКИЙ

Белинский вошел в историю русского освободительного движения
и русской культуры как великий просветитель-революционер, как
один из предшественников русской социал-демократии. И. В. Сталин
назвал имя Белинского г числе выдающихся сынов великой русской
нации непосредственно вслед за именами Ленина и Плеханова.

Революционная страсть и неукротимая энергия, свободолюбие и пла-
менный патриотизм — таковы черты, которые характеризуют облик Белин-
ского. «Его можно любить или ненавидеть, — середины нет»,1 — говорил
о нем Герцен. Глубочайший и самобытный мыслитель и теоретик, философ
и ученый, Белинский в то же время обладал истинным поэтическим даро-
ванием. Для всей его деятельности характерно именно это органическое
единство творческой мысли и глубокого поэтического чувства. Все его лите-
ратурно-критические работы, проникнутые глубоким демократизмом,
согреты огнем подлинной поэтической страсти. «Белинский был те.м,—
вспоминал И. С. Тургенев, — что я позволяю себе назвать центральной на-
турой». Поясняя свою мысль, Тургенев добавлял, что Белинский «всем су-
ществом своим стоял близко к сердцевине своего народа».1 2 Делу освобо-
ждения народа Белинский и отдал всю жизнь.

Ленин писал в книге «Что делать?»: « ..мы хотим лишь указать, что
роль передового борца может выполнить только партия, руководимая пе-
редовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить себе,
что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках рус-
ской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и блестя-
щая плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемирном
значении, которое приобретает теперь русская литература: пусть... да до-
вольно и этого!».3

Давая отпор кадетским публицистам, поднявшим руку на самые доро-
гие имена для всех честных людей России, Лепин раскрыл прочную связь
деятельности великого критика с подъемом революционных настроений
народа.4

Деятельность Белинского, развернувшаяся в первый, дворянский пе-
риод русского освободительного движения, по своему историческому содер-
жанию предвещала, однако, второй—разночинский, или буржуазно-демо-
кратический период- «Предшественником полного вытеснения дворян разно-
чинцами в нашем освободительном движении был еще при крепостном
праве В. Г. Белинский», — писал Ленин? Ленинские высказывания о Белин-
ском раскрывают исторический смысл всей деятельности великого критика.

1 А. И Герцен, Поли. собр. соч, и писем, т. III, Пгр., 1919. стр 55. В даль-
нейшем цитаты приводятся по этому изданию (тт. I—XXII, >919—1925). Цитирование
по другим изданиям оговаривается особо.

2 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XJ 1934, стр. 402.

3 В. И. Л, нив, Сочинения, т. 5, стр. 342.

4 См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 108.

Е В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
Литературно-критическая деятельность Белинского, продолжавшаяся
семнадцать лет, делится на два неравных периода: 1) с 1831 приблизи-
тельно до 1841 года, когда Белинский еще вырабатывал материалистиче-
скую и революционную идеологию, и 2) с 1841 года и до конца жизни,
когда он, встав на революционные позиции, сделался просветителем-рево-
люционером и вождем молодой русской демократии.

Белинский пережил увлечение философским идеализмом, одно время
жестоко ошибался и даже теоретически примирялся с самодержавием
(в 1837—1839 годах), но он осознал свои заблуждения и ошибки, подверг
критике идеализм и перешел на позиции материализма. О трудностях, ко-
торые пришлось преодолеть Белинскому на путях к революционному и
материалистическому мира воззрению, очень ярко сказал С. М. Киров
в статье, посвященной столетию со дня рождения великого критика. На-
звав Белинского «Моисеем русской общественной мысли, который вывел ее
из темных лабиринтов голой абстракции на торную дорогу реализма»,
С. М. Киров писал: «В течение своей короткой жизни он прошел все тер-
нии от бесплодной метафизики к научному миросозерцанию. Он поднял
тот яркий светильник научного миросозерцания, который освещает путь
нашему поколению. На могиле его, страстотерпца русской общественной
мысли, и растет то дерево, под которым собираются жаждущие добра,
красоты и справедливости».1

Вместе с Герценом Белинский создавал русскую материалистическую
философию, распространяя материализм и на область эстетики. Уже наибо-
лее проницательные современники Белинского понимали, что он был глубоко
оригинальный русский мыслитель. Поэтому ошибочна созданная буржуазно-
либеральной наукой концепция, согласно которой этапы идейного разви-
тия Белинского обозначались именами западноевропейских философов —
Шеллинга, Фихте, Гегеля и Фейербаха. Всегда чуждый ученического
подхода к науке и философии, Белинский в западноевропейской классиче-
ской философии отбирал все то, что было в ней прогрессивного, и отбра-
сывал то, что вело к оправданию рабства и всяческого насилия над
личностью.

Ошибочно и другое, многие годы распространявшееся, представление
о Белинском как о «западнике» Мы знаем, что Белинский зел напряжен-
ную борьбу со славянофилами, защитниками докапиталистического
патриархального строя, но Белинского нельзя причислять и к «западни-
кам», идеализировавшим западноевропейские буржуазные порядки. Путь
к подлинному подъему национальной культуры в России Белинский видел
не в славянофильской «народности» и не в западническом «космополи-
тизме», а в развертывании революционной борьбы самого народа. Призна-
ние необходимости и относительной прогрессивности капиталистического
строя з России совмещалось у Белинского с острой критикой буржуазии.
Он ясно понимал те ужасы и бедствия, которые капитализм несет народу.

Белинский беспощадно разоблачал отсталость крепостнической России
и звал на борьбу с этой отсталостью. Он был подлинным интернациона-
листом и внимательно следил, в частности, за судьбами Франции, которая
играла тогда роль мирового центра революционного движения. Но вместе
с тем Белинский восставал против раболепного преклонения перед европей-
ской цивилизацией и бичезал сторонников «фантастического космополи-
тизма». Как свидетельствует один из современников Белинского, он выра-

1 «Терек», 1911, 29 мая, № 4032; перепечатано » журнале «Красная новь», 1939,
№ 10-1 . стр. 147
жал уверенность в том, что «Россия лучше сумеет разрешить социальный
вопрос и покончить с капиталами и собственностью, чем Европа».1
В мечтах своих Белинский видел Россию, «стоящую вс главе образованного
мира, дающею законы и науке и искусству, и принимающею благоговейную
дань уважения от всего неосвещенного человечества» (XII, 224).1 2 Великая
Октябрьская социалистическая революция осуществила предвидения Белин-
ского, а он сам остался для нас живым деятелем, нашим современником.

1

Виссарион Григорьевич Белинский родился 1 июня (13 по нов. ст.)
1811 года3 в городе Свеаборге, в семье флотского лекаря. Его детские
годы прешли в городе Чембаре Пензенской губернии, куда в 1816 году пе-
ревелся на службу его отец.

Одиннадцэтилетнего мальчика отдали в Чсмбарскос уездное училище,
по скончании которого Белинский поступил в Пензенскую гимназию Еще
в отрочестве у Белинского определились необыкновенная самостоятельность
мышления, с годами укрепившееся в нем чувство независимости и собствен-
ного достоинства — характерные черты его интеллектуального и нравствен-
ного облика.

С ранних лет Белинский сталкивался с ужасами крепостного права и
помещичьего произвола. Впечатления детства и юности сформировали демо-
кратизм Белинского, ставший основой его идейных исканий. Глубокий
патриотизм, вера в силу разума, страстные поиски правильной теории,
направленной на переустройство общества, — вот что характеризует Белин-
ского на всем протяжении его деятельности.

Не окончив гимназии, Белинский отправился в Москву и с осени
1829 года стал студентом Московского университета по словесному факуль-
тету. Занятия в университете, а также товарищеское общение сс студен-
тами помогли Белинскому осознать богатые жизненные впечатления и на-
блюдения, способствовали развитию у него критического отношения к дей-
ствительности.

Важнейшим фактором в развитии мировоззрения Белинского явились
освободительные традиции передовой русской общественной мысли и лите-
ратуры. Юношескую драматическую повесть Белинского «Дмитрий Кали-
нин», с ее антикрепостническим пафосом, исследователи справедливо свя-
зывают с революционными идеями книги Радищева «Путешествие из Пе-
тербурга в Москву». Новейшие исследования показали, что к восприятию
творчества Радищева Белинский был подготовлен еще в Пензе, где он
читал и изучал передовых русских писателей XVIII века. Ко времени по-
ступления в университет Белинский был уже широко образован.

После разгрома восстания декабристов Московский университет сде-
лался одним из очагов передовой независимой мысли в России. В обще-
нии с университетской молодежью, в студенческих кружках Белинский

1 Белинский в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат, 1948,стр. 91.

2 Здесь и далее цитаты приводятся но изданию: Б. Г Белинский, Поли. собр.
соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—ХШ (1926—
1943) под редакцией В. С. Спиридонова. Цитирование по другим изданиям оговари-
вается особо.

3 Дата метрической записи о рождении и крещении В. Г. Белинского. В С. Не-
чаева, основываясь на сопоставлении ряда свидетельств, считает эту дату ошибочной
и приводит доказательства тому, что Белинский родился 30 мая 181 1 года (В. С. Не-
чаева. В. Г. Белинский. Начало жизненного пути и литературной деятельности. Изд.
Академии Наук СССР, 1949, стр. 47).
нашел благоприятную почву для своего идейного роста. В 1830—1832 годы
Белинский участвовал в студенческом «Литературном обществе 11 нуме-
ра», где была прочитана его драматическая повесть «Дмитрий Калинин».
В этой пс чести, отразившей реальные впечатления крепостной действитель-
ности, которую знал Белинский с детства и юности, нашли отклик рево-
люционные идеи Радищева, а также идеи и образы декабристской поэзии.
Память о декабристах жила среди студентов Московского университета:
о них помнили в революционном кружке Сунгурова; традиции декабрист-
ской поэзии продолжил Полежаев, с которым жестоко расправилось ни-
колаевское правительство незадолго до поступления Белинского в универ-
ситет.

Белинский был разночинцем-демократом, начинавшим свою деятель-
ность через несколько лет после восстания декабристов. Он видел, что
путь, которым шли декабристы, не привел к победе, а других, новых путей
борьбы с крепостническим строем, нужно было еще искать. Однако идея
свободы человеческой личности, завещанная декабризмом, осталась для
него несокрушимой. В предисловии к «Дмитрию Калинину» Белинский го-
ворит о назначении, судьбе человека, о его нравственном величии. К той же
идее он возвращается и в «Литературных мечтаниях». «Человек всегда был
и будет самым любопытнейшим явлением для человека» (I, 370),—
утверждает Белинский в своей знаменитой «элегии в прозе». Не только
обличением крепостничества—«гибельного права» — «одним людям пора-
бощать своей власти волю других, подобных им существ» (I, 122), — но
и всей драматической коллизией «Дмитрий Калинин» продолжает и разви-
вает традиции декабристской поэзии. Гневный обличительный пафос сли-
вается в драматической повести Белинского с мотивами роковой обречен-
ности и гибели, которые опять-таки сближают «Дмитрия Калинина» с по-
эзией декабризма. В драматической повести Белинского объединились
характерные для поэзии декабризма революционно-освободительные идеи
с ромаптически-идеалистическими началами. Эти начала, окрашивающие,
например, гражданскую поэзию Рылеева, с ее мотивами обреченности и
гибели, обусловливались тем, что декабристы, как указывает В. И, Ленин,
были еще страшно далеки от народа.

Продолжение и углубление освободительных идей, унаследованных от
декабризма, стремление обосновать их на почве реальной действительности,
поиски таких путей человеческой деятельности, которые ведут к подлинно
разумному общественному строю, — все это составляло содержание исканий
Белинского.

Надеясь па издание «Дмитрия Калинина», Белинский представил
пьесу в цензуру. Начальство университета пришло в ужас от умонастрое-
ния автора пьесы. Нечего было и думать о напечатании произведения,
признанного «безнравственным, позорящим университет» (I, 128). В сен-
тябре 1832 года Белинский был исключен из университета — формально
«по слабости здоровья» и «по ограниченности способностей», а на деле,
конечно, за «неблагонадежность».

Слабость массового резолюционного движения в середине 30-х годов
затрудняла формирование мировоззрения Белинского, тормозила его теоре-
ти»ескую мысль. Серьезные препятствия для дальнейшего развития освобо-
дительных идей создавала также идеалистическая философия, которая
в последекабрьскую эпоху, в условиях политической реакции, получила
значительное распространение в России. В плену философского идеализма
оказался кружок Станкевича, с которым в 1833—1337 годы тесно связан
был Белинский и из которого не случайно впоследствии вышли и славяно-
фил К. Аксаков, и либерал В. Боткин, и представитель воинствующей
реакции М. Катков. Идеалистическая философия захватила и Белинского,
она привела его к временным теоретическим заблуждениям, но подлинной
основой всех исканий Белинского в ЗО-е годы было стремление обосновать
и защитить освободительные идеи. Именно освободительные идеи, завещан-
ные Радищевым и декабристами, определявшие прогрессивное развитие
русской литературы, питавшие творчество Пушкина, Гоголя и Лермонтова,
давали Белинскому надежную опору и ориентировку в его исканиях. Из
опыта гражданской поэзии декабристов Белинский унаследовал представле-
ние о громадном общественном значении художественного слова и о миссии
поэта, призванного вести борьбу со всем отживающим и способствовать
развитию нового и передового в жизни.

Печататься Белинский начал еще будучи студентом университета. Пер-
выми его печатными произведениями, опубликованными в московском жур-
нале «Листок» 1831 года, были — стихотворение «Русская быль» и рецен-
зия на анонимную критическую брошюру о «Борисе Годунове» Пушкина.

После исключения из университета Белинский жил, пробавляясь гро-
шовыми уроками и переводами. Положение его несколько улучшилось
с весны 1833 года, когда Н. И. Надеждин привлек Белинского к сотруд-
ничеству в «Телескопе» и «Молве». Начав с переводов и мелких рецензий,
Белинский вскоре же занял в журналах Надеждина положение руководя-
щего сотрудника по критическому отделу. В течение сентября—декабря
1834 года Белинский напечатал в «Молве» свою первую большую крити-
ческую работу «Литературные мечтания». На протяжении 1835—1836 го-
дов были опубликованы такие значительные статьи Белинского, как
«О русской повести и повестях Гоголя», «Стихотворения Алексея Коль-
цова», «Стихотворения В. Бенедиктова», «О критике и литературных мне-
ниях Московского наблюдателя» С каждой новой статьей ширилась
известность Белинского.

Несмотря на то, что в 1834—1836 годах Белинский в общих вопросах
философии оставался на позициях идеализма, несмотря на то, что в эти
годы он не выступал с прямыми обличениями феодально-крепостнической
действительности, его статьи тех лет, отмеченные смелостью и оригиналь-
ностью и глубоким демократизмом, будили русскую мысль и имели огром-
нее прогрессивное значение.

Ярко выразив в «Литературных мечтаниях» свой идеал разумного бу-
дущего, основанного на всеобщем благоденствии, Белинский настойчиво и
непрестанно искал путей для осуществления этого идеала. Поэтому каждый
философский вопрос превращался у него в вопрос глубокой жизненности и
связывался с борьбой за irpasa народа, с назначением и достоинством че-
ловеческой личности.

Так, в середине 30-х годов Белинский на короткое время пришел к вы-
воду, что «идеальная-то жизнь есть именно жизнь действительная, поло-
жительная, конкретная, а так называемая действительная жизнь есть
отрицание, призрак, ничтожество, пустота» (Письма, I, 123).1 Это положе-
ние развито Белинским в его статье об «Опыте системы нравственной
философии» Дроздова (1836). Статье этой суждено было стать последней
статьей Белинского в «Телескопе». Перез месяц с небольшим журнал под-
вергся разгрому за напечатание в нем «Философического письма»
П. Я. Чаадаева, и литературная деятельность Белинского была, таким

1 Белинскнй. Письма. Редакция и примечания Е. А. Дяцксго, тт. I—III,
СПб., 1914. В дальнейшем письма Белинского цитируются по этому изданию.
образом, насильственно прервана. Оставшись без работы, Белинский испы-
тывал крайнюю нужду. Но его теоретические и философские искания не
прекращались.

Представление о том, что идеальная жизнь есть положительная жизнь,
а действительная жизнь есть призрак, было осуждено Белинским, ибо оно
логически вело к пренебрежению реальной действительностью, внутренними
законами ее развития. Без понимания же этих законов мечты об идеаль-
ной действительности оставались пустыми мечтами.

К осени 1837 года наступает поворот в философском развитии Белин-
ского. Белинский пытается вступить на путь выработки исторического ме-
тода мышления. Но ему не сразу удается это. Идея закономерности исто-
рического процесса была в эту пору понята Белинским недиалектически,
вследствие чего он и счел себя вынужденным утверждать приятие действи-
тельности такой, какой она была, т. е. теоретически примириться с самодер-
жавием, Эти ошибочные идеи Белинский развивал в течение 1837—
1839 годов.

С весны 1838 года Белинский получил возможность возобновить
прерванную журнальную работу. В руки его друзей перешел «Московский
наблюдатель», с которым он полемизировал, когда сотрудничал в журналах
Надеждина. Сделавшись органом кружка Станкевича, «Московский наблю-
датель» стал журналом нового направления. Под редакцией Белинского он
издавался всего один год, отразив, однако, существенно-важный момент
в развитии великого критика.

Первая книжка «Московского наблюдателя» открывалась переводом
«Гимназических речей» Гегеля с предисловием переводчика М. Бакунина.
В предисловии торжественно провозглашалось, что «примирение с действи-
тельностью, во всех отношениях и но всех сферах жизни, есть великая за-
дача нашего времени» (IV, 492). Программный характер носила также
опубликованная в нескольких номерах журнала (1838, май, кн. 2; июнь,
кн. 1 и 2) обширная статья гегельянца Рстшера «О философской критике
художественного произведения», снабженная предисловием переводчика
М. Каткова. В отделе художественной литературы е «Московском наблю
дателе» преобладали переводы, причем на первом месте стояли Гёте и
Шекспир. Переводились также стихотворения Шиллера и Гейне; значитель-
ное место было отведено переводам повестей Гофмана. В поэтическом от-
деле печатались стихотворения Кольцова, Клюшникова и Храсова

В «Московском наблюдателе» Белинский напечатал свыше 120 рецен-
зий, обзоров, статей и заметок. Из числа наиболее значительных его работ
назовем «Литературную хронику», намечавшую принципы новой редакции
журнала и прокламировавшую отказ от всякой полемики; статью «Гамлет,
драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета»; наконец—теоретическое вве-
дение к неосуществленным статьям о Фонвизине и Загоскине. В «Москов-
ском наблюдателе» также была напечатана вторая и последняя пьеса
Белинского «Пятидесятилетий дядюшка или странная болезнь», которая
с успехом ставилась на московской сцене.

Развивая идеи «примирения» с действительностью, Белинский вместе
с М. Бакуниным объявил борьбу французскому рационализму, материа-
лизму и атеизму. На французскую литературу Белинский обрушивается в эту
пору за то, что она стремится быть выражением мнения «общества», а не веч-
ных идей, и на французскую критику за то, что в произведениях искусства
она ищет прежде всего «клеймо зека не как исторического момента в абсо-
лютном развитии человечества, или даже и одного какого-нибудь народа,
а как момента гражданского и политического».
Вместе с М. Бакуниным Белинский в 1838- -1839 годах ьидел худо-
жественное воплощение «разумной действительности» в поэзии Гёте,
У Гёте и Шекспира, как доказывал Белинский, гыражена «та же самая
истина», которая составляет содержание «мирообъемлющей и последней
философии нашего века» (III, 225). Еще в пору «Литературных мечтаний»
Шекспир был для Белинского идеалом поэта. В 1838—1839 годах в числе
«первостепенных гениев искусства» (111, 292) Белинский называет имена
Омира (I омера), Шекспира и Гёте. К этим трем именам «всеобъемлющих
поэтов» Белинский вскоре присоединит и имя Пушкина.

В пору «Московского наблюдателя» теоретические взгляды Белинского
на искусство и литературу вытекали из его общефилософских положений
о «разумной действительности». Художественное произведение Белинский
трактовал тогда как выражение одного из моментов в развитии абсолютной
идеи или сознания, поскольку все идеи «суть не иное что, как одна движу-
щаяся, развивающаяся идея бытия, которая проходит чрез все ступени,
все моменты своего развития» (IV, 8).

Теоретически изолируя искусство от всех других явлений жизни, как
частных, Белинский соответственно истолковывал и задачи критики. Прин-
ципы французской общественной критики, являвшейся предметом особой
его неприязни в 1838—1839 годах, согласно тогдашним взглядам Белин-
ского, могли иметь только относительное значение

Высшим родом критики Белинский признавал тогда только философ-
скую критику. Назначение философской критики он видел в том, чтобы
изучать абсолютную идею в ее многоразличных индивидуальных вопло-
щениях.

«Московский наблюдатель», издававшийся под редакцией Белинского,
прекратил свое существование весной 1839 года.

Вскоре после этого Крневский, только что возобновивший в Петербурге
издание «Отечественных записок», пригласил Белинского вести отдел кри
тики и библиографии, предоставив ему полную самостоятельность, но по-
ставив условием, что все статьи и рецензии в журнале будут печататься
без подписи Белинского.

Со зремени переезда в 1839 году в Петербург для Белинского нача-
лась новая полоса жизни и деятельности. Семь лет, с 1839 по 1846 год,
Белинский работал в «Отечественных записках», являясь виднейшим
сотрудником журнала и главным его вдохновителем. Именно он обеспечил
«Отечественным запискам» славу лучшего журнала первой половины
40-х годов.

В 1839 году торжественно праздновалась годовщина знаменитого Бо-
родинского сражения, вошедшего в историю как великая победа русского
народа над всеевропейской диктатурой Наполеона.

Еще до переезда в Петербург Белинский написал в Москве две
статьи—«Бородинская годовщина» и «Очерки Бородинского сражения».
Вскоре после переезда в Петербург были написаны еще две статьи —
«Менцель, критик Гёте» и «Горе от ума». В этих четырех статьях Белин-
ский прошел весь круг «примирения с действительностью».

Первая из названных статей была написана Белинским в порядке ре-
цензирования двух брошюр—В. А. Жуковского «Бородинская годовщина»
и И. Н. Скобелева «Письмо из Бородина от безрукого к безногому инва-
лиду», вторая статья явилась откликом на книгу Ф. Н. Глинки «Очерки
Бородинского сражения». Пафосом этих статей Белинского было осознание
Бородинского сражения как исторического народного события и великого
явления мировой истории. Рассмотрение этой конкретной темы Белинский
связал с широкой постановкой вопроса о сущности исторического процесса
вообще.

Белинский совершенно самостоятельно пришел к признанию необходи-
мости сближения с действительностью. «Так в горниле моего духа вырабо-
талось самобытно значение великого слова действительность», — с гор-
достью заявлял Белинский, утвердившийся в мысли, что «личное свободное
стремление, не примиренное с внешнею необходимостию, вытекающею из
жизни общества, производит коллизии» (Письма, I, 228, 232). К правиль-
ному пониманию того, что «самая свобода есть не произвол, но согласие
с законами необходимости» (Письма, I, 173), Белинский подошел еще до
знакомства с философией Гегеля. Не философия Гегеля, а русская жизнь
середины ЗО х годов, с ее слабостью массового революционного движения,
толкпула Белинского на ложный путь «примирительных» умонастроений.
Невозможность найти реальную опору для борьбы с крепостничеством и
самодержавием привела Белинского к выводу, что «гражданская свобода»
будто бы «должна быть плодом внутренней свободы каждою индивида,
составляющего народ, а внутренняя свобода приобретается сознанием
И таким-то прекрасным путем достигнет свободы наша Россия», — заклю-
чил Белинский в письме к Д. П. Иванову от 7 августа 1837 года, опять-
таки еще до знакомства с философией Гегеля (Письма, I, 92). Заблужде-
ния и ошибки теоретической мысли Белинского, обусловленные незрелостью
общественных отношений в России середины 30-х годов, были усугублены
им в процессе освоения философии Гегеля.

«Примирительные умонастроения», временно захватившие Белинского,
вступали з вопиющее противоречие с его революционными устремлениями.
«Белинский, самая деятельная, порывистая, диалектичсски-страстная натура
бойца, — писал Герцен, — проповедывал тогда индийский покой созерцания
и теоретическое изучение вместо борьбы».1

Ложные идеи «примирения с действительностью», найдя у Белинского
применение к вопросам общественной жизни и истории, вовлекли его
в серьезные политические заблуждения (например статьи «Бородинская
годовщина» и «Очерки Бородинского сражения», с их оправданием само-
державия), а также отрицательно сказались в его литературно-критических
работах и в некоторых глубоко ошибочных оценках той поры, например
в оценке «Горя от ума» Грибоедова.

Находясь в апогее своих «примирительных» умонастроений, Белинский
справедливо подчеркивал самостоятельность, независимость своих критиче-
ских суждений и эстетических оценок. «Когда дело идет об искусстве,—
писал, Белинский, — и особенно о его непосредственном понимании, или
о том, что называется эстетическим чувством, или восприемлемостию изящ-
ною,— я смел и дерзок, и моя смелость и дерзость, в эюм отношении,
простираются до того, что и авторитет самого Гегеля им не предел»
(Письма, I, 266).

В статьях о Бородинской годовщине Белинский игнерировал «идею
отрицания, как исторического права»; в статье с Мепцеле эн пытался до-
казать, что и искусство не нуждается в ней. «Дело художников — созер-
цать „полное славы творенье* и быть его органами, а не вмешиваться
в дела политические и правительственные» (IV, 469). Белинский восставал
против критиков, смотревших на поэта «как на подрядчика, которому
можно заказывать в одно время — воспевать святость брака, в другое —

1 А. И. Ге ре ей, т. ХШ, стр. 15.
счастие жертвовать своею жизнию за отечество, в третье — обязанность
честно платить долги.. » (IV, 461).

Исходя из идеи «примирения с действительностью», Белинский давал
в статье сравнительную оценку Гёте и Шиллера. Как и в пору «Москов-
ского наблюдателя», Гёте он превозносил, считая его творчество воплоще-
нием подлинного искусства; Шиллера, напротив, резко порицал, говоря, что
его трагедии «решительно-безнравственны» (IV, 481); романы Жорж Заид
характеризовались им как «один другого нелепее и возмутителлнее» (IV,
461), а идеи писательницы, о всемирнсисторическом значении которой Бе-
линский будет говорить через два года, вели, по его словам, к уничтоже-
нию «священных уз брака, родства, семейственности» (IV, 462).

«Художественная точка зрения довела было меня до последней край-
ности нелепости», — писал Белинский Боткину (Письма, II, 232) через год
после появления в печати «гадкой статьи о Менцеле», как он стал ее впо-
следствии называть.

1840— 1841 годы были годами перелома в идейном развитии Белин-
ского. В эти годы позиция Белинского в социально-политических вопросах,
которые становятся в центре его внимания, начинает определяться как по-
зиция революционного демократа. Переход Белинского на революционно-
демократические позиции отражал дальнейшее углубление и обострение
классовой борьбы вокруг вопроса о крепостном праве, Одновременно
с идеологическим самоопределением Белинского оформляется, с одной сто-
роны, группа славянофилов, с другой,—группа западников. Западничество,
идеализировавшее западноевропейские буржуазные порядки, было вра-
ждебно Белинскому, равно как была чужда и враждебна ему и славяно-
фильская идеализация российской отсталости, сводившаяся, в сущности,
к признанию нерушимости устоев самодержавия.

В понимании действительности Белинский в 1840—1841 годах пере-
ходит с метафизических позиций на диалектические; как и Герцен, он на-
чинает истолковывать диалектику, как «алгебру революции». Известное
положение Гегеля он разъясняет теперь в тем смысле, что «не все то дей-
ствительно, что есть в действительности», что существующее действительно
лишь постольку, поскольку оно необходимо, т. е. способствует, а не препят-
ствует развитию действительности. Раскрывая революционную сущность
диалектики, Белинский теперь по-новому истолковывает идею отрицания,
котооую раньше он считал неприменимей к законам развития общественной
жизни.

Если раньше Белинский во имя «общего» требовал подчинения этому
«общему» личности, гс теперь живая человеческая личность выдвигается
им на первый план. Одновременно с идеей личности Белинский выдвигает
и обосновывает идею социализма. Он не мыслит освобождения личности
вне освобождения народа.

В сентябре 1841 года Белинский писал Боткину: «Что мне в том, что
живет общее, когда страдает личность? Что мпе в том, что гений на земле
живет в небе, когда толпа валяется в грязи? Что мне в том, что я пони-
маю идею, что мне открыт мир идеи в искусстве, в религии, в истории,
когда я не могу этим делиться со всеми, кто должен быть моими братьями
по человечеству. .. Что мне в том, что для избранных есть блаженство,
когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня
блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если
оно у меня не общее с меньшими братиями моими!» (Письма, II, 266).
Теперь лозунгом Белинского становится «социальность». «Социальность,
социальность — или смерть!» — восклицает он в том же письме. Идею
социальности он понимает в духе утопического социализма. «Итак, я теперь
в новой крайности,— это идея социализма, которая стала для меня идеею
идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою воры и знания.
Всё из нее, для нее и к ней. Она еопрос и решение запроса. Ода (для
меня) поглотила и историю, и религию, и философию» (Письма. И, 262).

Сочетая идею освобождения личности с идеей социализма, Белинский
не сходится ни с одним из социалистов-утопистов. Их теории шли вразрез
с учением об объективной закономерности исторического развития, в то
время как Белинский стремился обосновывать социалистический идеал
объективной логикой исторического процесса. Попытка объективного обос-
нования идеи социализма была сделана Белинским в статье о книге Ло-
ренца «Руководство к всеобщей истории» (1842),

Белинский утверждал, что новый общественный строй невозможно уста-
новить мирным эволюционным путем. В связи с этим замечательно при-
знание Белинского, что он начинает «любить человечество маратовски».
(Письма, II, 247). Заявляя, что физическое и нравственное улучшение
человека может быть достигнуто через «социальность». Белинский провоз-
глашал, что «нет ничего выше и благороднее, как способствовать ее разви-
тию и ходу. Но смешно и думать, что это может сделаться само собою,
временем, без насильственных переворотов, без крови.. . Да и что кровь
тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов» (Письма,
II, 269).

С этой точки зрения Белинский заново пересматривает историю чело-
вечества. С начала 40-х годов его героями становятся «разрушители ста-
рого». Белинский приходит к убеждению, что новый общественный строй
«утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной
и прекраснодушной жиронды», а «обоюдоострым мечом слова и дела Робес-
пьеров и Ссн-Жюстсв» (Письма, II, 305).

Все это характеризует Белинского как демократа и революционера,
последовательно и решительно отстаивавшего идею отрицания, идею рево-
люционной борьбы. За исключением 1 ерцена никто из друзей Белинского
не мог разделить его взглядов и убеждений. Характерен в этом отношении
спор Белинского с Грановским, который отрицательно отзывался о Робес-
пьере и защищал жирондистов. Разногласия между революционером и ли-
бералом здесь вскрылись совершенно отчетливо.

Эволюция общественно-политических взглядов Белинского не могла
не повлечь и эволюции его философских взглядов Стремясь к револю-
ционному преобразованию действительности, Белинский ищет для обосно-
вания этого правильную научную теорию. В силу экономической отстало-
сти России и неразвитости классовой борьбы Белинский не мог до конца
завершить начатое им дело.

«Манифест коммунистической партии», опубликованный Марксом и
Энгельсом за несколько месяцев до смерти Белинского, надо думать,
остался ему неизвестен. Однако с первыми произведениями основополож-
ников научного коммунизма Белинский был знаком. В 1845 году он читал
работы Маркса («К критике гегелевской философии права» и «К еврей-
скому вопросу») и Энгельса («Очерки критики политической экономии»),
помещенные в «Deulsche-franzosische Jahrbiicher» («Немецко-французских
ежегодниках»). Под впечатлением прочитанного 26 января 1845 года Белин-
ский писал Герцену: «Истину я взял себе, — и я словах бог и религия
вижу тьму, мрак, цепи и кнут, и люблю теперь эти два слова, как следую-
щие за ними четыре. Все это так, но ведь я попрежнему не могу печати^
сказать вее, что я думаю и как я думаю. А чорт ли в истине, если ее
нельзя популяризировать и обнародовать? — мертвый капитал!» (Письма,
III, 87).

Белинский не мог дойти и не допел до научного социализма и диа-
лектического материализма, но он шел в направлении к ним, умел и в усло-
виях царской цензуры проводить свои революционные взгляды.

В статье о «Парижских тайнах» Э. Сю (1S44) Белинский дал оценку
французской революции 1830 года. Противопоставляя интересы буржуазии
и интересы народа, Белинский утверждал в этой статье, что народ, совер-
шивший резолюцию, ничего не выиграл. В противоположность утопическим
социалистам, Белинский верил d исторический разум самих народных масс,
и поэтому залог будущею Франции он видел в народе.

В процессе формирования революционно-демократических взглядов
Белинского перерабатывались и его эстетические воззрения, изменялись его
оценки литературных явлений и фактов

Свои философско-общественные убеждения Белинский отстаивал со
всей силой присущего ему огненного темперамента, с неукротимой энергией
борца. Гаков был Белинский и в жизни, среди друзей. «В этом застенчи-
вом человеке, — писал о нем Герцен, — в этом хилом теле обитала мощная,
гладиаторская натура! Да, это был сильный боец!».1

В России не было еще тогда революционной партии, но Белинский нс
мог отказаться от «действия», от практической работы, которая способ-
ствовала бы освободительному движению

«Что ж делать при виде этой ужасной действительности?», — спраши-
вал Белинский и отвечал: «Не любоваться же на нее, сложа руки, а дей-
ствовать елико возможно, чтобы другие потом лучше могли жить, если нам
никак нельзя было жить. Как же действовать? Только два средства: ка-
федра и журнал,..» (Письма, II, 191—192).

Белинский осознал свои задачи и приложил все силы к тому, чтобы
максимально использовать для «действия» журнал. «Отечественные за-
писки» стали его трибуной. Здесь печатались его ежегодные критические
обзоры русской литературы; здесь появились его статьи о Грибоедове,
Лермонтове, о «Мертвых душах» Гоголя, о Крылове; наконец, здесь был
опубликован цикл его статей о Пушкине.

О том, как воспринимались статьи Белинского передовой молодежью
40-х годов, рассказывает Герцен: «Статьи Белинского судорожно ожида-
лись молодежью в Москве и Петербурге с 25 числа каждого месяца.
Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли „Отече-
ственные записки'1; тяжелый нумер рвали из рук в руки. „Есть Белин-
ского статья?" „Есть", — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием,
со смехом, со спорами... и трех-четырех верований, уаежений как не
бывало».1 2

Белинский смело разрушал старые кумиры и авторитеты, он с исклю-
чительной энергией боролся со всякой фальшью в литературе, с аристокра-
тическими и кастовыми тенденциями. В то же время он поддерживал и
развивал прогрессивные стремления русских писателей, направляя их на
путь расширения художественных интересов, на путь обращения к народу.
Судьбы русской литературы Белинский не отделял от исторических путей
русского народа, от путей освободительного движения.

Однако возможности журнала были для Белинского очень ограничены.
Ему приходилось писать только на литературные темы, потому что поли-

1 Л. И. Герцев, т. Х1П, стр. 24.

2 Там же, стр. 22.
тических вопросов по условиям царской цензуры касаться было нельзя.
Белинский вынужден был всячески скрывать и маскировать свою про-
грамму. И это приносило ему много страданий. «Природа осудила меня
лаять собакою и выть шакалом.— писал он Боткину, — а обстоятельства
велят мне мурлыкать кошкою, вертеть хвостом по-лисьи» (Письма,
III, 184).

Поняв революционную сущность диалектики, перейдя на позиции
отрицания и революционной борьбы, Белинский осудил мысль о незави-
симости искусства от общественной борьбы. Начиная с 1840—1841 годов
Белинский с каждым годом все глубже и решительнее обосновывает задачи
искусства как великого орудия ь освободительной борьбе Это можно,
в частности, проследить но его статьям «Стихотворения М. Лермонтова»
(1841), «Разделение поэзии на роды и виды» (1841), о «Мертвых душах»
Гоголя (1842), «Речь о критике Л. Никитенко» (1842) и др.

Учение Белинского о реализме, выработанное в первый период его
деятельности, теперь углубляется и дополняется требованиями «субьектив-
ности» и «социальности». О «субъективности» как существеннейшем прин-
ципе передового искусства Белинский впервые говорит в статье «Стихо-
творения М. Лермонтова».

Понятие «субъективности» для Белинского было неразрывно с поня-
тием «социальности», с идеей отрицания, которая только и позволяла про-
износить суд над явлениями жизни. Белинский доказывал, что «субъек-
тивность» и связанная с ней идея отрицания были необходимыми момен-
тами развития самой объективной действительности. Вследствие этого
«субъективность» художника могла только придавать силу поэтическому
изображению и углублять его. Но «субъективность» не могла мириться
с «субъективизмом» как выражением ограниченности личных взглядов.

В 30-е годы в общетеоретическом плане Белинский нередко трактовал
процесс художественного творчества как стихийный. Теперь Белин-
ский приходит к выводу, что сознательное творчество не может пе быть
выше бессознательного. И Белинский начал боевую полемику против пони-
мания искусства как бессознательного и иррационального проявления твор-
ческого духа. Он показывал полную несостоятельность теории «искусства
для искусства».

Полемизируя с представителем идеалистической эстетики профессорам
А. 1 1икитенко, Г'< линский заявлял, что «изящество и красота еще не все
в искусстве» (VII, 307) Белинский требовал от искусства «разумного со-
держания, имеющего исторический смысл, как выражение современного
сознания» (VII, 304). Он со всей силой подчеркивал, что «наш век»
«решительно отрицает искусство для искусства, красоту для красоты»
(VII, 304). Искусство как самоцель, искусство как бессознательное выраже-
ние творческого духа нашло в Белинском беспощадного противника. Идеали-
стическую концепцию искусства Белинский полемически воплощает в зна-
менитой формуле Гёте «Ich singe wie der Vogel singt» («Пою как птица»),
которую высмеивает и в статье о Никитенко и в других своих критических
работах. От искусства Белинский требовал сочувствия живым вопросам
современности. Он доказывал, что искусство может быть великим только
тогда, когда общественные тенденции станут пафосом художника. Белин-
ский говорил, что «дагь историческое направление искусству XIX века —
значило гениально угадать тайну со а ременной жизни. Байрон, Шиллер и
Гёте -это философы и критики в поэтической форме» (VII, 304).

Глубину и силу искусства Белинский полагал в сознательных связях
художника с современностью,, с передовыми идеями общественной жизни.
Поэтому он и восставал против искусства как самоцели, поэтому он и вы-
смеивал поэзию «птичьего пения». Белинский отвергал, в частности, любов-
ную лирику, замкнутую в узкой сфере личных переживаний, равнодушную
к идейной и общественной борьбе. В одной из своих рецензий 1845 года
он писал: «Быть поэтом теперь значит — мыслить поэтическими образами,
а не щебетать по-птичьи мелодическими звуками. Чтоб быть поэтом, нужно
не мелочное желание выказаться, не грезы праздношатающейся фантазии,
не выписные чувства, не нарядная печаль: нужно могучее сочувствие с во-
просами современной действительности. Поэзия, которой корни находятся
в прихотях, скорбях или радостях самолюбивой личности, носящейся, как
курица с яйцом, с своими прекрасными чувствами, до которых никому нет
дела, — такая поэзия, вместо внимания, заслуживает презрение. Всякая
поэзия, которой корни не в современной действительности, всякая поэзия,
которая не бросает света на действительность, объясняя ее, — есть дело от
безделья, невинное, но пустое препровождение времени, игра в куклы и
бирюльки, занятие пустых людей.. » (IX, 353).

Итак, поэзия, согласно взглядам Белинского, должна объяснять дей-
ствительность. И такую поэзию Белизский пропагандировал и отстаивал,
предвосхищая одне из основных положений эстетики Чернышевского
об обязанностях искусства выносить приговор изображаемой действитель-
ности.

Соответственно с изменением философско-общественных взглядов и
с утверждением нового понимания искусства Белинский должен был внести
существенные изменения и е свои прежние оценки литературы прошлого и
современной ему литературы.

Изменилось поежде всего отношение Белинского к французской куль-
туре, которую он отрицательно оценивал в пору своего примирения с дей-
ствительностью за ее пристрастие к общественным вопросам. «Тяжело и
больно вспомнить!—писал Белинский Боткину 11 декабря 1840 года.—
А дичь, которую изрыгал я в неистовстве, с пеною у рта, против францу-
зов— этого энергического, благородного народа, льющего кровь свою за
священнейшие права человечества, этой передовой колонны человечества
au drapeau tricolore? <с трехцветным знаменем, т. е. с республиканским»)
(Письма, II, 186).

Начиная с 1840—1841 годов Белинский высоко ценит французскую
литературу за «социальность», т. е. за насыщенность современными обще-
ственными идеями, и в дальнейшем, на протяжении всего второго периода
его деятельности, все симпатии Белинского в этом отношении на стороне
французов. Особое внимание Белинского теперь привлекают имена Беранже
и Жорж Занд. «Я боготворю Беранже..., — сообщал Белинский Боткину
в июне 1841 года, — это апостол разума, в смысле французов, это бич пре-
дания Это пророк свободы гражданской и свободы мысли» (Письма,
II, 250).

Творчестве Жорж Занд, которое Белинский осуждал в 1838—1839 го-
дах, теперь он восторженно приветствует и видит во французской писатель-
нице борца за раскрепощение женщины. Характерно, что заново переоце-
нив французскую литературу, Белинский склонен отнести к французскому
направлению и Байрона, который «по пафосу своей поэзии, всего родствен-
нее Франции и всего враждебнее своему отечеству» (VIII, 136).

Байрона Белинский называл «Прометеем нашего века» и иронизировал
над русскими романтиками, не пенявшими английского поэта и провозгла-
сившими его «певцом отчаяния и эгоизма» (VIII, 8). Шиллер, отвергав-
шийся Белинским в 1838—1839 годах за «прекраснодушие», теперь востор-
4 История русской литераторы. VTI
женно характеризуется им как великий поэт гуманности, творчество кото-
рого проникнуто пафосом любви к человечеству. Прежнее противопостав-
ление «прекраснодушного» Шиллера «объективному» Гёте Белинским не
только снимается, но и резко осуждается. Он подчеркивает, что «вообще
мысль — считать Шиллера ниже Гёте — и нелепа, и устарела» (XI, 282).

Не раз возвращаясь в своих статьях к поэзии Шиллера и Гёте, Белин-
ский вплотную подходит к пониманию исторической противоречивости и
двойственности их творчества

В современной Белинскому немецкой литературе он выделяет и при-
ветствует то направление, которое ориентируется на демократическую и
революционную Францию, и в особенности творчество Гейне.

Не было ни одного сколь-нибудь значительного и важного явления
мировой литературы, которое бы прошло мимо внимания Белинского. Он
пристально и напряженно следит за движением передовой философско-об-
щественной мысли в Западной Европе, за развитием западноевропейской
литературы и искусства. Но в центре всех его интересов была русская жизнь
и русская литература.

Защищая и обосновывая идею революционного отрицания, Белинский
с каждым годом все глубже и отчетливее видел противоречие между вели-
кими возможностями русского народа или, как сн выражался, между суб-
станциальной его основой и деспотическими формами социально-политиче-
ского строя.

Задачи, которые Белинский ставил перед русской литературой, непо-
средственно вытекали из его общественно-политических убеждений. Он тре-
бовал от русской литературы служения делу освободительной борьбы, при-
зывал ее подняться на уровень передовых общественных идей своего вре-
мени, быть правдивей, выражать объективные исторические интересы
народа.

На протяжении всего второго периода своей деятельности Белинский
защищал критическое, «отрицательное» направление в русской литературе,
ниспровергая рутину и отсталость, разоблачая псевдонародную литературу,
борясь с многочисленными врагами из охранительного лагеря.

Направление «Отечественных записок», а особенно, конечно, направле-
ние деятельности Белинского, не могло не вызывать вражды со стороны
защитников самодержавия и феодально-крепостнического строя, со стороны
идеологов старого порядка. С Белинским не только полемизировали и боро-
лись, но его систематически травили, писали на пего доносы.

Первое место в этом отношении заняли реакционно-рептильные «Се-
верная пчела» и «Сыч отечества» Булгарина и Греча, а также «Библиотека
для чтения» Сенковского. Большинство статей в этих органах против Бе-
линского и «Отечественных записок» было менее всего похоже на литера-
турную полемику. Это была злобная травля, где площадная брань, всякого
рода клевета и инсинуации переходили в прямые доносы. Белинскому же
выступать против Булгарина в печати было очень трудно. Цензура, осведом-
ленная о связях Булгарина с III Отделением, систематически вымарывала
всякие выпады против него, боясь навлечь на себя гнев этого учреждения.

Белинскому пришлось бороться не только с Булгариным, но и с груп-
пой славянофилов (К. Аксаков, бр. Киреевские, Хомяков), а также с за-
щитниками «официальной народности» Шевыревым и Погодиным, издавав-
шими с 1841 года журнал «Москвитянин», который занял позиции, прямо
противоположные позициям Белинского и «Отечественных записок».

Враждебные отношения между Белинским и Шевыревым определились
еще в 30-е годы. Однако разногласия Белинского с Шевыревым в ту пору
шли преимущественно по линии философско-эстетической и литературно-
критической, причем политический смысл разногласий Белинский тогда
еще не вполне осознавал. К началу 40-х годов эти разногласия обострились,
а политический смысл их раскрылся Белинскому до конца. Столкновения
с «Москвитянином» начались у Белинского с первого же года издания
этого журнала, причем вызов сделан был нс «Отечественными записками»
и не Белинским.

В 1842 году в программной статье «Взгляд на современное направле-
ние русской литературы» 1 Шевырев выступил с обозрением «черной сто-
роны» русской литературы. Он громил деятелей реакционно-рептильной
журналистики — Булгарина, Греча, Сенковского и Полевого, поставив с ними
в одном ряду и Белинского, который изображался в виде «неизвестного,
безыменного рыцаря, в маске и забрале, с медным лбом и размашистою
рукою, готового на всех и на все, и ни перед кем не ломающего шапки».’
Главное обвинение, предъявленное Белинскому, заключалось в том, что
Белинский «не хочет уважать никаких преданий, не признает никакого
авторитета, кроме того, который он сам возведет в эго звание.. .».8

Под псевдонимом Петра Бульдогова Белинский ответил Шевыреву
уничтожающим памфлетом «Педант» (1842). Шевырев был изображен
здесь в лице Лиодора Ипполитовича Картофелина, учителя словесности,
поэта и критика.

«Педант» возбудил яростное негодование против Белинского в кругах
«Москвитянина» и среди славянофилов. «Удар произвел действие, прев-
зошедшее ожидания, — сообщал Боткин Краевскому 14 марта 1842 года,—
у Шевырева вытянулось лицо, и он не показывался эту неделю в обще-
ствах. В синклите Хомякова, Киреевских, Павлова, если заводят об этом
речь, то с пеною у рта и ругательствами. .. Ужасно вопиет Киреевский:
ругает Белинского словами, приводящими в трепет всякого православного,
и спрашивает Грановского: „Неужели вы не постыдитесь подать Белин-
скому руку?'1. А Грановский имел бесстыдство ответить: „Не только
не постыжусь подать руку, а хоть даже и на площади перед всеми
обниму его11».* 2 3 4 *

«Педантом» началась открытая непримиримая борьба Белинского
с представителями «официальной народности» и славянофилами. Разногла-
сия во мнениях между Шевыревым и Погодиным, с одной стороны, и ^Хо-
мяковым, бр. Киреевскими, К. Аксаковым — с другой, не помешали всем
им соединиться в борьбе против Белинского и «Отечественных записок».

Борьба приняла особо ожесточенные формы, когда в Москве, пс рукам
были распространены стихотворные пасквили Языкова, направленные про-
тив Белинского, Грановского, Герцена и Чаадаева («К не нашим», «Посла-
ние к К. Аксакову», «Послание к П. Я. Чаадаеву»). Появление этих паск-
вилей по времени совпало с опубликованием статьи Белинского «Русская
литература в 1844 году», посвященной развенчанию славянофильской поэ-
зии. И хотя не все славянофилы сочувственно отнеслись к языковским
пасквилям, носившим явно «доносительный» характер, отношения сторон-
ников Белинского и славянофилов приняли исключительно враждебные
формы: дело чуть не дошло до дуэли между Грановским и П. В. Киреев-

’ «Москвитянин» на 1842 год. № 1, М.. стр. I—XXXII.

2 Там же, стр. XXI.

3 Там же, стр. XXIX.

4 Отчет императорской Публичной библиотеки за 1889 год. СПб., 1893,

стр. 43—45.
ским; Герцен и К. С Аксаков прекратили всякие личные отношения. Бе-
линский ответил статьей о « I арантасе» гр. Соллогуба, где дал убийственный
памфлет на одного из лидеров славянофильства — И. В. Киреевского
И позднее — в статьях «Петербург и Москва» и «Русская литература
в 1845 году» — Белинский, с замечательным искусством обходя цензуру, про-
должал дело разоблачения ненавистной ему славянофильской идеологии.

В своих статьях Белинский подчеркивал и раскрывал помещичье-дво-
рянскую сущность славянофильства Славянофилы мечтали о «желто-
сафьянной эпохе» (IX, 339) потому, писал Белинский, что «желтые
сафьянные сапоги доказывали, по славянскому обычаю, ...дворянское до-
стоинство» (IX, 338). В глазах Белинского славянофилы, являвшиеся за-
щитниками дворянских привилегий, были враждебны народу и все их
слова о народе, все стремления подделаться под народность и националь-
ность носили демагогический характер.

Белинский доказывал, что в интересах большинства угнетенного народа
необходима беспощадная борьба с крепостнической действительностью.
Только эта борьба и могла, по мысли Белинского, обеспечить националь-
ную самобытность русской культуры и развитие творческих сил народа.
Белинский отстаивал национальное значение Гоголя именно потому, что
в обличительной бичующей силе творчества автора «Мертвых душ» он
видел один из могучих факторов роста России, русского народа и его на-
циональной культуры.

Жизнь подтвердила чаяния и прогнозы Белинского. Через несколько
лет после выхода в свет первого тома «Мертвых душ» Белинский мог на-
блюдать реальные плоды своей борьбы за Гоголя. Гоголевское направление,
разъясненное и истолкованное Белинским, теоретически расширенное и
углубленное им, сделалось столбовой дорогой русской литературы
40-х годов. Как представители гоголевского обличительного направления
вступили в литературу в 40-е годы Некрасов ерцен, Тургенев, Григоро-
вич, несколько позднее Гончаров и др. Русская литература в 40-е годы
пошла по пути, указанному ей Белинским и Гоголем,—по пути демократи-
зации своей тематики, по пути все большего приближения к нуждам и по-
требностям общества

Весной 1846 года Белинский ушел из «Отечественных записок».
Обычно этот факт объяснялся только тем, что Краевский, издатель этого
журнала, безудержно и цинично эксплуатировал Белинского, не давая ему
даже минимального материального обеспечения. Все это действительно
имело место. Но не только эго толкнуло великого критика на разрыв
с Краевским. Он ушел из «Отечественных записок» главным образом по-
тому, что либерал Краевский всячески препятствовал развитию в журнале
революционно-демократических идей Белинского, общественное значение
которых колоссально выросло к середине 40-х годов, и это свидетельство-
вало о росте демократических сил в России.

Разрыв Белинского с Краевским неизбежно ставил вопрос о журнале,
который объединил бы всю передовую литературу. Ободренный друзьями,
Белинский предполагал выступить с изданием альманаха «Левиафан».
В этом альманахе должны были принять участие виднейшие представители
передовой литературы и науки. Альманах предполагался к выпуску осенью
1846 года, и Белинский деятельно стал собирать для него материал. Обес-
печено было сотоудпичество в альманахе Герцена, Некрасова, Достоев-
ского, Кавелина и других видных литераторов того времени.

Но прежде надо было поправить здоровье, подорванное работой
в «Отечественных записках». С этой целью Белинский отправился в путе-
шествие по югу России вместе со знаменитым актером М. С. Щепкиным,
который ехал на гастроли в Калугу, Харькоз, Николаев, Херсон, Одессу,
Крым. На деле поездка эта, продолжавшаяся с мая по октябрь 1846 года,
отнюдь не способствовала улучшению здоровья Белинского. Он вернулся
в Петербург еще более больным, чем уехал. Но поездка по югу России про-
извела на Белинского большое впечатление: ему пришлось воочию утвер-
диться в мнении об огромной популярности его имени в России, о чем он
писал Герцену еще 6 апреля 1846 года. «Я просто изумлен тем, как имя
мое везде известно и в каком оно почете у российской публики: этого мне
и во сне не снилось» (Письма, III, 111). Белинский был растроган и даже
подавлен теми знаками внимания, которые оказывали ему на юге его много-
численные почитатели.

Вернувшись в Петербург, Белинский узнал об организации нового
журнала. Панаев и Некрасов приобрели у Плетнева пушкинский «Современ-
ник», влачивший в те годы жалкое существование.

Внутриредакционные отношения в «Современнике» складывались очень
сложно, но при всем том Белинский идейно возглавил журнал и стал его
вдохновителем. Именно он создал в «Современнике» те боевые револю-
ционно-демократические традиции, преемниками которых были Чернышев-
ский и Добролюбов.

Первая же книжка «Современника» за 1847 год открылась программной
статьей Белинского «Взгляд на русскую литературу 1846 года». В течение
1847 и первой четверти 1848 года Белинский напечатал в «Современнике»
несколько больших критических статей программного характера («Ответ
„Москвитянину"», «Взгляд на русскую литературу 1847 года» и др.),
а также несколько десятков рецензий. В «Соаременник» Белинским передан
был и весь материал, который он собрал для задуманного им альманаха
«Левиафан».

«Повести у нас — объядение, роскошь;—писал Белинский Боткину
в ноябре 1847 года, — ни один журнал никогда не был так блистательно
богат в этом отношении» (Письма, III, 271). При Белинском на страницах
«Современника» появился ряд выдающихся произведений русской литера
туры. Герцен напечатал в «Современнике» роман «Кто виноват?» и повесть
«Из записок доктора Крупова»; Гончаоов выступил с «Обыкновенной исто-
рией»; Тургенев напечатал рассказы из цикла «Записок охотника». Ко всем
этим произведениям нужно присоединить повесть 1 ригооовича «Лнтон-
। оремыка» и повесть Дружинина «Полияька Сакс».

Новые замечательные явления в русской литературе и выдвижение
новых писательских имен Белинский связывал с ростом общественного
самосознания в России. Это было осуществлением его заветных чаяний и
надежд, его перспектив.

Б этом свете становятся понятными то возмущение и тот гнев, с кото-
рыми обрушился Белинский на реакционную книгу Гсголя «Выбранные
места из переписки с друзьями» (1847). Эта книга была воспринята Бе-
линским как тяжелый удар по освободительному движению.

Белинскому приходилось и раньше отмечать опасные симптомы в твор-
честве Гоголя. Еще в 1842 году Белинский подчеркивал недостаточность
у Гоголя «интеллектуального развития, основанного на неослабном пресле-
дования быстро-несущейся умственной жизни современного мира» (VII,
439). Он говорил об умственном аскетизме Гоголя —аскетизме, «который
заставляет поэтов закрывать глаза на все в мире, кроме самих себя»
(VII, 439). Белинский, однако, не ожидал, что из этих симптомов вырастут
«Выбранные места из переписки с друзьями». Поэтому в своей, проникну
той негодованием, рецензии на «Выбранные места» он бросал Гоголю обви-
нения в неискренности, что было понятно, поскольку Белинскому приходи-
лось свою многолетнюю борьбу за Гоголя, отрицателя феодально-крепост-
нической России, заканчивать борьбой с самим Гоголем, ставшим на путь
зашиты самодержавия и крепостничества

Весной '*347 года в состоянии здоровья Белинского произошло резкое
ухудшение. По предписанию врачей он срочно должен был выехать за гра-
ницу. В Зальцбрунне Белинский получил письмо от Гоголя по поводу отри-
цательной оценки, которую критик дал «Выбранным местам из переписки
с друзьями». Гоголь пытался доказать Белинскому, что его отзыв о «Вы-
бранных местах» продиктован личными мотивами, якобы обидами на него,
Гоголя.

Чтобы рассеять недоразумение и объяснить Гоголю страшное Значение
того, что с ним произошло, Белинский ответил ему письмом, отправленным
15 июля 1847 года. По свидетельству П. В. Анненкова, находившегося
тогда в Зальцбрунне, письмо к Гоголю смертельно больной Белинский
писал в течение трех дней, причем дважды переписывал его. Белинский
безусловно учитывал, что значение этого письма выйдет далеко за рамки
личной переписки. В Париже, куда он направился из Зальцбрунна, Белин-
ский прочитал копию своего письма Герцену, Тот сказал на ухо Аннен-
кову; «Это — гениальная вещь, да это, кажется, и завещание его».1

Зальпбруннское письмо к Г оголю, выразившее, как отмечал Ленин,
«настроение крепостных крестьян против крепостного права»,1 2 было дей-
ствительно завещанием Белинского и итогом всей его деятельности. В этом
знаменитом письме, которое после его смерти стало распространяться по
России во множестве нелегальных списков, Белинский с огромной силой
выразил свои революционные взгляды, заклеймив крепостничество и само-
державие.

Констатируя полный и позорный провал «Выбранных мест», Белин-
ский предупреждал Гоголя: «И публика тут права: она видит в русских
писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от мрака
самодержавия, православия и народности и потому, всегда готовая простить
писателю плохую книгу, никогда не прощает ему зловредной книги. Это
показывает, сколько лежит в нашем обществе, хотя еще и в зародыше, све-
жего, здорового чутья; и это же показывает, что у него есть будущность.
Если Вы любите Россию, порадуйтесь вместе со мною падению Вашей
книги! .».3 В заключение своего письма Белинский подчеркивал: «Тут
дело идет не о моей или Вашей личности, а о предмете, который гораздо
выше не только меня, но даже и Вас: тут дело идет об истине, о русском
обществе, о России.. ,».4 5

В своем письме к Гоголю Белинский сформулировал ту программу
минимум, за которую боролась революционная демократия в 40—50-е годы.
«Самые живые, совэеменные национальные вопросы в России теперь: —
писал Белинский, — уничтожение крепостного права, отменение телесного
наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех зако-
нов, которые уже есть». '

1 П. В. Анненков, Литературные воспоминания Изд. «Academia», Л., '92Я,
стр. 582.

2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 108.

3 «Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр- 579.

' Там же, стр. 581.

5 Там же, стр. 572.
Практическое осуществление сформулированных Белинским требований
означало бы значительные достижения России на пути прогресса, серьез-
ное облегчение участи народа. Заботой о народе, о росте его самосознания,
о его судьбе пронизана вся философия истории Белинского, все его раз-
мышления о будущем О будущем России и русского народа Белинский
думал неустанно и глубоко. Он сознавал неизбежность прохождения Рос-
сии через стадию капитализма. И сознавая это, он отдавал себе отчет
в том, что капитализм принесет народу массу новых бедствий и лишений.

Уяснению отрицательных сторон капитализма немало способствовали
заграничные впечатления Белинского. В письмах к друзьям он не жалел
красок для характеристики капиталистического строя, господствовавшего
в Западной Европе.

В письме к Боткину из Дрездена 7 (19) июля 1847 года Белинский
писал: «.Что за нищета з I ермании, особенно в несчастной Силезии, кото-
рую Фридрих Великий считал лучшим перлом в своей короне. Только
здесь я понял ужасное значение слов: пауперизм и пролетариат»
(Письма, III, 244). В другом письме к Боткину уже из Петербурга, в де-
кабре 1847 года, делясь своими впечатлениями о Франции, Белинский
замечал, что «владычество капиталистов покоыло современную Францию
вечным позором...» (Письма, III, 326). И дальше, в том же письме;
«...я сказал, что не годится государству быть в руках капиталистов,
а теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов, это
люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них
война или мир значит только возвышение или упадок фондов — далее этого
они ничего не видят» (Письма, III, 329),

В 1847 году Герцен напечатал в «Современнике» «Письма из Avenue
Marigny», в которых он обрушивался на французскую буржуазию. Боткин,
Грановский и другие «западники» резко осудили новое произведение Гер-
цена Белинский же стал на сторону Герцена, хотя и не во всем соглашаясь
с ним. Белинский признавался, что он не принадлежит «к числу тех людей,
которые утверждают за аксиому, что буржуазия — зле, что ее надо уничто-
жить, что только без нее псе пойдет хорошо... Пока буржуазия есть и пока
опа сильна, — подчеркивал Белинский, — я знаю, что сна должна быть и
не может не быть. Я знаю, что промышленность — источник великих зол,
но знаю, что она же—источник и великих благ для общества  » (Письма,
ПТ, 331).

В Париже Белинский встречался с М. Бакуниным и спорил с ним
о путях развития России. Этот спор, о котором Белинский рассказывал
в письме к Анненкову 15 февраля 1848 года, был, в известном смысле,
предвестием будущих споров марксистов с народниками. В то время как
еоззречия М. Бакунина предвещали народнические теории, Белинский
защищал взгляды, пролагавшие путь марксизму. «Мой верующий друг
<т. е. М. Бакунин», — писал Белинский Анненкову, — доказывал мне...
что избави-де бег Россию от буржуази. А теперь яспо видно, что вну-
тренний процесс гражданского развития в России начнется не прежде, как
с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуази» (Письма,
III, 339).

Понимая историческую неизбежность капитализма в России, Белин-
ский в силу всего сказанного не стал и не мог стать его апологетом. Глу-
бина его понимания исторических судеб страны способствовала все более
острой постановке вопроса об улучшении участи народа. В письме к Гоголю
он ставит как первоначальные три требования: 1) «уничтожение крепост-
ного права», 2) «отменение телесного наказания», 3) «введение, по воз-
можности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть..
Из этих трех задач уничтожение крепостного права, как совершенно спра-
ведливо считал Белинский, было для России основной и центральной за-
дачей.

Белинский не оставлял надежд на возможность реформ «сверху» и
внимательно следил за деятельностью назначенной Николаем I комиссии
по «обеспечению положения крестьян». Но Белинский предвидел и воз-
можность крестьянской революции. В письме к Анненкову от начала де-
кабря 1847 года Белинский отмечал, что если вопрос о крепостном праве
не будет разрешен сверху, то «тогда он решится сам собою, другим обра-
зом, в 1000 раз более неприятным для русского дворянства Крестьяне
сильно возбуждены, спят и видят освобождение...» (Письма, III,
316 -317).

Призывы к борьбе с крепостничеством и самодержавием, идеи револю-
ционного переустройства общества, защита материализма и критического
реализма—вот что составляло содержание статей и писем Белинского
последних лет его жизни.

Последние статьи Белинского, напечатанные в «Современнике», и его
письма 1847—1848 годов исполнены такой энергии мысли, одушевлены
такой горячей страстью, что никак, казалось бы, нельзя было предпола-
гать, что их автор на пороге смерти.

Поездка за границу для лечения не принесла ожидаемых результатов.
К началу 1848 года Белинский уже с трудом передвигался по кемнате,
а последние статьи и письма ему пришлось диктовать. Когда Белинского
вызвали в III Отделение, он уже физически не мог выполнить это пред-
писание.

Измученный непосильной работой и болезнью, в лишениях и нужде,
Белинский скончался 7 июня (н. ст.) 1848 года на тридцать восьмом году
жизни. Управляющий III Отделением Дубельт «яростно сожалел» о смерти
Белинского. «Мы бы его сгноили в крепости», — заявил он. Наступала
нора необузданного реакционного террора в связи с революционными со-
бытиями на Западе в 1848 году.

После смерти Белинского имя его и литературнее наследие стали за-
претными. В 1853 году Некрасов написал стихотворение памяти Белин-
ского, которое могло быть напечатано только в 1855 году, после смерти
Николая I.

Наизпая и страстная душа,
В ком помыслы прекрасные кипели,
Упорствуя, волнуясь и спеша.
Ты честно шел к одной высокой цели:
Кипел, горел — и быстро ты угас! . .
И, с каждым днем окружена тесней,
Затеряна давно твоя могила,
И память благодарная друзей
Дороги к ней не проторила...

(«Памяти приятеля») е

Имя Белинского было поднято на щит его великими преемниками Чер-
нышевским и Добролюбовым. В «Очерках гоголевского периода русской
литературы» Чернышевский как бы заново открыл Белинского русскому

1	«Литературное наследство», кн. 56, 195G, стр. 572.

2	Н. А. Некрасов, Поли- собр. соч. и писем, т. I, Гослитиздат, М., 1948,
стр. 89.
обществу и дал первое глубокое истолкование литературного наследия
великого критика-революционера.

Чернышевский считал, что «немного найдется в нашей литературной
истории явлений, вызванных таким чистым патриотизмом», как критика
Белинского. «Любовь к благу родины, — писал Чернышевский, — была
единственною страстью, которая руководила ею: каждый факт искусства
ценила она по мере того, какое значение он имеет для русской жизни. Эта
идея — пафос всей ее деятельности. В этом пафосе и тайна ее собственного
могущества».1

Когда в 1859 году вышел первый том первого собрания сочинений
Белинского, Добролюбов горячо откликнулся на это. «Давно мы ждали
его и, наконец, дождались! — писал Добролюбов.—Сколько счастливых,
чистых минут снова напомнят нам его статьи,— тех минут, когда мы полны
были юношеских беззаветных порывов, когда энергические слова Белин-
ского открывали нам совершенно новый мир знания, размышления и дея-
тельности! Читая его, мы забывали мелочность и пошлость всего окружаю-
щего, мы мечтали об иных людях, об иной деятельности и искренно
надеялись встретить когда-нибудь таких людей и восторженно обещали
посвятить себя самих такой деятельности.. .».1 2

Если для Чернышевского и Добролюбова имя Белинского стало зпа
менем, символом служения родине и свободе, то противники революцион-
ной демократии или откровенно боролись с Белинским, или стремились
представить его «мирным» деятелем, отождествляя воззрения Белинского
с буржуазно-либеральными взглядами. Былые «друзья» Белинского, вы-
ступая в качестве мемуаристов, разными путями и методами развенчивали
его как политического деятеля и борца. Так, Анненков открыто утвер-
ждал, например, что у Белинского будто бы «не было первых, элементар-
ных качеств революционера и агитатора, каким его хотели прославить».3

В борьбе с влиянием Белинского буржуазно-либеральная публицистика
и критика то пыталась изобразить его историческое дело законченным,
а идеи его отжившими, то заявляла о слабости теоретического мышления
Белинского, о недостаточности его образования и проч, и проч. В 1893—
1894 годах А. Волынский выступил с циклом статей о Белинском, в кото-
рых хотел доказать, что Белинский будто бы «не был мыслителем, фило-
софом, призванным вырабатывать какие-нибудь новые идеи, раскрывать
новые духовные горизонты».4 В 1913 г. Ю. Айхенвальд опубликовал злоб-
ную статью о Белинском, в которой прямо объявил его славу легендарной
и ни на чем не основанной.

Вслед за Чернышевским и Добролюбовым подлинными наследниками
Белинского явились революционные марксисты. Много сделал для восста-
новления идейного облика Белинского Г. В. Плеханов, посвятивший Белин-
скому несколько специальных статей. Хотя в статьях Плеханова содер-
жатся ошибочные положения, потребовавшие пересмотра в советской кри-
тике, все же эти статьи после «Очерков гоголевского периода» Чернышев-
ского явились большим и важным этапом в деле выяснения исторической
роли Белинского как революционного мыслителя. Неопровержимыми и
справедливыми являются, в частности, слова Плеханова о том, что «глав-
нейший предмет егс <Белинского> умственной работы есть отрицание

1 Н. Г. Чернышевский, Поли, собр. соч., т. III, Гослитиздат, М., 1947, стр. 138.

2 Н. А. Добролюбо , Поли. собр. соч., т. II, Гослитиздат. 1935, СТр. 470.

3 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. 1928, стр. 569.

4 А. Л. В олы некий. Русские критики. СПб., 1896. стр. 6
абстрактного, утопического идеала, стремление развить идею от рицания,
опираясь на закономерное развитие самой общественной жизни».1

Великая Октябрьская социалистическая революция до конца раскрыла
подлинный исторический смысл деятельности Белинского. После революции
Белинский впервые предстал перед народом во всем богатстве своей мысли.
Оценки Белинского, которые дал В. И. Ленин в своих работах, написанных
еще до Октябрьской революции, сделались незыблемой основой для пони-
мания всего творчества Белинского

2

В годы «Телескопа» и «Молвы» (1834—1836) определилась обще-
ственная и литературная судьба Белинского. Именно в эти годы Белинский
выдвинулся на первое место среди современных ему критиков, вызывая
одобрения и похвалы в передовых кругах общества и яростные нападки
представителей литературных «староверов» и реакционной печати «Лите-
ратурные мечтания» Белинского явились крупным этапом в истории рус-
ской общественной мысли и в развитии критики.

Значение этой статьи в творческой биографии Белинского исключи-
тельно велико. Теоретические вопросы о сущности и назначении литера-
туры, с се народности, о задачах художественной критики и многие другие
вопросы, занимавшие Белинского на протяжении пятнадцати лет, — все они
впервые были намечены уже в «Литературных мечтаниях». В этой своей
«элегии в прозе» Белинский сделал также критический пересмотр всего
прошлого русской литературы, дав тем самым первый набросок своей
историко-литературной концепции.

«Литературные мечтания» нередко рассматриваются как произведение,
наиболее ярко отражающее ранний идеализм Белинского. Действительно,
обозрение исторических судеб русской литературы предваряется в статье
рассуждениями о сущности и назначении литературы и развитием многих
идеалистических философских положений. Однако некоторые из этих положе-
ний в какой-то мере преодолеваются Белинским в дальнейшем изложении.

Отвечая на вопрос, что такое литература, Белинский сначала приво-
дит два определения. Согласно первому, «под литературою какого-либо на-
рода должно разуметь весь круг его умственной деятельности, проявив-
шейся в письменности» (I, 312). Согласно второму определению, под сло-
вом «литература» нужно понимать «собрание известного числа изящных
произведений, то есть, как говорят французы, chefs d’oeuvre de litterature»
(I, 312). Исходя из этих двух определений, вопрос о том, существует ли
литература в России, может быть разрешен только в положительном
смысле. Но Белинский выдвигает третье определение, которое заставляет
его сделать прямо противоположный вывод. Он так определяет литера-
туру: «... литературою называется собрание такого рода художественно-
словесных произведений, которые суть плод свободного вдохновения и друж-
ных (хотя и неуслевленных) усилий людей, созданных для искусства, дыша-
щих для одно"о его и уничтожающихся вне его, вполне выражающих и
воспроизводящих в своих изящных созданиях дух того народа, среди кото-
рого они рождены и воспитаны, жизнию которого они живут и духом кото-
рого дышат, выражающих в своих творческих произведениях его внутрен-
нюю жизнь до сокровеннейших глубин и биений» (I, 312)

1 Г. В Плеханов, Сочинения, т. X. изд 2-е, Госиздат, 1925, стр. 349.
Существование русской литературы не отделимо у Белинского от ее
народности. В свою очередь вопрос о народности восходит к более общей
и широкой проблеме источников и национального своеобразия русской куль-
туры.

Основополагающее значение для всего развития русской культуры,
с точки зрения Белинского, имели реформы Петра Великого. По мысли
Белинского, в результате петровских реформ, «народ, или лучше сказать,
масса народа и общество пошли у нас врозь. Первый остался при своей
прежней грубой и полудикой жизни и при своих заунывных песнях, в коих
изливалась его душа в горе и в радости; второе же, видимо изменялось,
если не улучшалось, забыло все русское, забыло даже говорить русский
язык, забыло поэти ческие предания и вымыслы своей родины, эти прекрас-
ные песни, полные глубокой грусти, сладкой тоски и разгулья молодецкого,
и создало себе литературу, которая была верным его зеркалом» (1, 329).

Итак, в результате петоовских реформ, как утверждает Белинский,
создалась литература, ставшая достоянием общества, которое было отде-
лено от народа и которое не выражало его духа. С этих позиций Белинский
производит пересмотр всего прошлого русской литературы и приходит
к отрицательным выводам.

Характеризуя своеобразие взглядов Белинского на процесс литератур-
ного развития в России, следует особо выделить его понимание народного
творчества как выражения духа народа и как основу всякого подлинного
большого искусства. Именно народное творчество, воплощающее народное
мировоззрение, становится у Белинского высшим мерилом его критических
суждений и оценок.

Белинский потому и выступил с отрицанием русской литературы, что
в ее развитии он видел отрыв от поэтического творчества народа.

Обращение к стихии народного творчества характеризует Белинского
как самобытного русского мыслителя. В стремлении понять и осмыслить
всю русскую литературу на основе народного творчества отчетливо высту-
пает нерасторжимая связь Белинского с коренными национально-русскими
традициями.

Стихийное и бессознательное выражение народного миросозерцания
Белинский находил в творчестве Крылова, который «был народен, потому
что не мог не быть народным был народен бессознательно, и едва ли знал
цену этой народности» (I, 383) Все та же бессознательная и стихийная
народность, являющаяся главным свойством народного творчества, вопло-
щена, по мнению Белинского, в творчестве Грибоедова и Пушкина.

Характерно, что Пушкин в представлении Белинского был подлинно
народен только тогда, когда он «не старался быть народным» (I, 383).
Напротив, сознательное обращение Пушкина к народному творчеству, стрем-
ление Пушкина овладевать разными поэтическими стилями — все это обо-
значало для Белинского снижение и упадок пушкинского творчества. В эпоху
«Литературных мечтаний» Белинский восторженно принимает Пушкина
как гениального лирика, автора «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова»,
но вместе с тем говорит и о «закате таланта Пушкина».1

Державин и Крылов, Грибоедов и Пушкин — эти четыре имени, особо
выделенные в «Литературных мечтаниях», не колеблют, однако, в глазах
Белинского вывода его статьи. Белинский ограничивается риторическим во-
просом: «Но могут ли составить целую литературу четыре человека, являв-

1 Подробнее об отношении Белинского к Пушкину в 1834—1836 годах см. ниже,
стр. 67 и далее.
шиеся не в одно время? И притом, разве они были не случайными явле-
ниями?» ([, 393).

Своеобразие русской культуры Белинский рассматривает в процессе ее
движения на основе развития общественных противоречий. Говоря о след-
ствиях петровских реформ, Белинский подчеркивает социальную дифферен-
цированность русской нации. «I Тадобно заметить, — говорит он, — что, как
масса народа, так и общество, подразделились, особливо последнее, на мно-
жество видов, на множество степеней. Первая показала некоторые признаки
жизни и движения в сословиях, находившихся в непосредственных сноше-
ниях с обществом, в сословиях людей городских, ремесленников, мелких
торговцев и промышленников... Что касается до нижнего слоя общества,
т. е. среднего состояния, оно разделилось в свою очередь на множество
родов и видов, между коими по своему большинству занимают самое вид-
ное место, так называемые, разночинцы... Высшее же сословие общества
из всех сил ударилосп в подражение, или лучше сказать, передражнивание
иностранцев. ..» (I, 329—330).

Оценивая прошлое и настоящее русской литературы, Белинский по-
стоянно отмечает соотнесенность литературных явлений с фактами социаль-
ного порядка. Характеризуя русское общество, которое пошло по пути,
указанному реформами Петра, Белинский ссылается на «Недоросля»,
«Горе от ума», «Евгения Онегина» и другие произведения

Все сказанное свидетельствует о том, что, наряду с идеалистическими
положениями, в «Литературных мечтаниях» выступают и тенденции со-
циального подхода к действительности. Несмотря на антиисторические вы-
воды, понимание процесса развития русской литературы, развернутое Белин-
ским в «Литературных мечтаниях», проникнуто историзмом, несравненно
более глубоким, чем тот, который был заложен в принципах идеалистической
философии. Изменение взглядов Белинского на русскую литературу
определится впоследствии ростом его политического сознания, в ко-
нечном счете переходом его на революционно-демократические позиции.

«Когда же наступит у нас истинная эпоха искусства?»—спрашивает
Белинский и отвечает на этот вопрос так; «. ..для этого надо сперва, чтобы
у нас образовалось общество, в котором бы выразилась физиономия могу-
чего русского народа, надобно, чтобы у нас было просвещение, созданное
нашими трудами, взращенное на родной почве» (I, 394). Белинский настаи-
вает на тем, что России «нужна нс литература, которая без всяких с нашей
стороны усилий явится в свое время, а просвещение» (I, 395).

В «Литературных мечтаниях» мы не найдем революционных высказы-
ваний. Белинский в ту пору еще питал иллюзии относительно того, что
правительство даст просвещение народу. И тем не менее первая статья
Белинского дает основание говорить о демократических началах у молодого
критика. Демократизм Белинского в «Литературных мечтаниях» выразился
и в социальных материалистических тенденциях статьи, и в высокой оценке
народной поэзии как первоосновы развития литературы, и, наконец, в чая-
ниях видеть русский народ просвещенным народом.

«Литературные мечтания» с начала и до конца пронизаны едкой иро
нией по отношению к современной Белинскому «торговой» литературе, с ее
идейной незначительностью и фальшивым патриотизмом. «Ныне на наших
литературных рынках наши неумолимые гсрсльды вопиют громко: „Куколь-
ник, великий Кукольник, Кукольник — Байрон, Кукольник — отважный со-
перник Шекспира! На колена перед Кукольником!“». Теперь Баратынских,
Подолинских, Языковых, Туманских, Ознобишиных сменили гг. Тимофеевы,
Ь.ршсвы; на поприще их замолкнувшей славы величаются гг. Брамбеусы,
Булгарины, Гречи, Калашниковы, по пословице, на безлюдьи и Фома дво-
рянин» (I, 309).

Тот период литературы, современником и участником которого являлся
Белинский, он называет смирдинским периодом — по имени известного пе-
тербургского издателя и книгопродавца, на средства которого стала изда-
ваться «Библиотека для чтения». В 30-х годах торгово-капиталистические
отношения уже властно вторгались в развитие литературы, принося ей
серьезный ущерб. «Какие же гении смардинского периода словесности? —
спрашивает Белинский. — Это гг Барон Брамбеус, Греч, Кукольник, Воей-
ков, Калашников, Масальский, Ершов и мн. др. Что сказать о них? Удив-
ляюсь, благоговею — и безмолвствую!» (I, 392)

Огромный вред развитию передовой общественной мысли наносила
«охранительная теория», декларированная в 1832 году. Важнейшей и не-
отъемлемой частью «охранительной теории» являлась борьба с возникно-
вением в России революционных идей. Все без исключения области госу-
дарственной и общественной жизни были подчинены системе строжайшей
правительственной опеки. Соответственной регламентации подвергались
также наука и литература, журналистика и театр. И С. Тургенев вспоминал
впоследствии, что тогда «правительственная сфера, особенно в Петербурге,
захватывала и покоряла себе всё».1 К середине 30-х годов, по свидетельству
того же И. С. Тургенева, уже «не на Пушкине сосредоточивалось внимание
тогдашней публики».1 2 В поэзии, в живописи, даже на театральной сцене
создалась «ложно-величавая» школа официальной народности. «Произведе-
ния этой школы, — вспоминал Тургенев,—проникнутые самоуверенностью,
доходившей до самохвальства, посвященные возвеличению России, во что бы
то ни стало, в самой сущности не имели ничего русского, это были какие-то
пространные декорации, хлопотливо и небрежно воздвигнутые патриотами,
не знавшими своей родины. Все это гремело, кичилось, все это считало себя
достойным украшением великого государства и великого народа, — а час
падения приближался».3 4

Герцен также говорил, что в 30-е годы был введен «такой род литера-
туры, который с первого взгляда казался блестящим, но со второго под-
деланным». Называя имена Кукольника, Бенедиктова и Тимофеева, Герцен
добавлял, чтс «такие цветы могли распускаться только у подножия импе-
раторского трона и под сенью Петропавловской крепости»?

Все это говорит о том, что тезис Белинского в «Литературных мечта-
ниях»— в России нет литературы — имел для своего времени особую
остроту.

Всем духом и смыслом своей «элегии в прозе» Белинский открывал
боевую полемику с «ложно-величавой» школой официальной народности.
Вместе с тем нужно учитывать также, что «Литературные мечтания» закан-
чивались сочувственными словами о правительстве. В литературе о Белин-
ском высказывалась мысль, что эти строки были продиктованы цензурными
соображениями или вставлены в текст статьи Белинского редактором
«Молвы» Надеждиным (I, 426). Однако нет достаточных оснований при-
соединяться к подобной мысли. Отрицательный взгляд Белинского на рус-
скую литературу обьективно шел, конечно, наперекор официальному курсу,
но Белинский, вероятно, еще не осознавал политического смысла своей
позиции.

1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XI, Гослитиздат, Л., 1934. стр. 391

2 Там же.

3 Белинский в воспоминаниях современников. Гослитиздат, 1943, стр. 358.

4 А. И. Герцен, Избранные сочинения, Гослитиздат, М., 1937, стр. 403.
В «Литературных мечтаниях» Белинский доказывал, что «наша народ-
ность состоит в верности изображения картин русской жизни» (1, 336).
От литературы и поэзии Белинский прежде всего требовал правдивости и
объективности. Однако объективность всегда неотделима от оценок худож-
ником изображаемого. Эту мысль Белинский подчеркивал, когда он писал
о лицах «Горя от ума», которые «не выдуманы, а сняты с натуры во весь
рост, почерпнуты со дна действительной жизни» (I, 373), но которые
«заклеймены печатню своего ничтожества, заклеймены мстительною рукою
палача-художника» (I, 373).

Проблема соотношения объективного и субъективного в произведениях
искусства, намеченная Белинским в «Литературных мечтаниях», обстоя-
тельно и притом в историческом плане, начиная с античной литературы,
разработана им з статье «О русской повести и повестях Гоголя» (1835).
Вся первая половина статьи посвящена рассуждению об «идеальной» и
«реальной» пеэзии: очевидно, что оценка гоголевского творчества связана
была у Белинского с постановкой и решением этой проблемы.

Понятия реальной и идеальной поэзии имели огромное значение для
Белинского. Они позволяли ему говорить не только о том, насколько верны
действительности повести Гоголя, но и о том, какой авторской тенденцией
они проникнуты. Точно так же понятия реальной и идеальной поэзии да-
вали Белинскому необходимые критерии для оценки произведений ряда
прозаиков — современников Гоголя — А. Марлинского, Вл. Одоевского,
М. Погодина, Н. Павлова и Н. Полевого.

В «Литературных мечтаниях» Белинский назвал Марлинского одним
«из самых примечательнейших наших литераторов» (I, 374), причем отметил,
что «он теперь безусловно пользуется самым огромным авторитетом; теперь
перед ним все на коленах» (I, 374). Сейчас даже трудно представить себе,
насколько велика была популярность Марлинского в 30-е годы. Но Белин-
ский, вопреки восторженному общему мнению о Марлинском, в «Литера-
турных мечтаниях» сказал о нем, что это талант, «но талант не огромный,
талант обессиленный вечным принуждением, избившийся и растрясшийся
о пни и колоды выисканного остроумия» (I, 376) Отсутствие простоты и
естественности, а потому непрерывные натяжки, «белее фраз, чем мыслей,
более риторических возгласов, чем выражений чувства» (I, 375)—таког.ы,
по мнению Белинского, были отличительные черты прославленных роман-
тических повестей Марлинского.

Когда в 1835 году тышли из печати «Арабески» и «Миргород» Гоголя,
Белинский, сопоставляя Гоголя с Марлинским, мог высказать свое мнение
о Марлинском еще более ясно и определенно. В статье «И мое мнение об
игре Г. Каратыгина» он писал: «В искусстве есть два рода красоты и изя-
щества, так же точно, как есть два рода красоты в лице человеческом. Одна
поражает вдруг, нечаянно, насильно, если можно так сказать; другая по-
степенно и неприметно вкрадывается в душу и овладевает ею. Обаяние пер-
вой быстро, но не прочно; второй медленно, но долговечно; первая опи-
рается на новость, нечаянность, эффекты и не редко странность; вторая
берет естествеиностию и простотою. Марлинский и Гоголь— вот вам пред-
ставители того и другого рода красоты в искусстве» (II, 100—101).

По мысли Белинского, произведения Марлинского—«это ке реальная
поэзия — ибо в них нет истины жизни, нет действительности, такой, как
она есть»; «это не идеальная поэзия — ибо в них нет глубокой мысли, пла-
мени чувства, нет лиризма...» (II, 201).

Борьба с Марлинским, начатая Белинским в «Литературных мечта-
ниях», была продолжена им и в последующие годы, пока, наконец, он не
нанес страшного удара по Марлинскому и по всему русскому ультрароман-
тизму в специальной статье, написанной в связи с выходом в свет посмерт-
ного собрания сочинений Марликского в 1840 году.

В произведениях Вл. Одоевского Белинский видел аллегорическую
основу и утверждал, что повесть для Одоевского была «не целию, но, так
сказать, средством, не существенною фермою, а удобною рамою» (II, 203)
Исключение Белинский сделал лишь для некоторых бытовых почестей
Одоевского, встретивших его сочувственную оценку.

Сочувственно отнесся Белинский к повестям Погодина, но, по его мне-
нию, талант Погодина «есть талант нравоописателя низших слоев нашей
общественности, и потому он занимателен, когда верен своему направлению,
и тотчас падает, когда берется не за свое дело» (II, 205). Между тем, по
мнению Белинского, «отличительная черта, то, что составляет, что делает
истинного поэта, состоит в его страдательной и живой способности, всегда
и без всяких отношений к своему образу мыслей, понимать всякое челове-
ческое положение» (II, 206—207). Переходя к повестям Н. Полевого, Бе-
линский отметил, что «эта способность понимать явления жизни очень не
чужда г. Полевому» (II, 207). Однако у Полевого Белинский находил «из-
лишнее владычество мысли»—«как будто автор задал себе психологиче-
скую задачу и хотел решить ее в поэтической форме» (II, 207) Отзыв
Белинского о Полевом по существу сдержанный: сочувственные нотки по
его адресу отчасти объясняются еще и тем, что журнал Полевого «Москов-
ский телеграф» был только что запрещен царским правительством. Нако-
нец, коснувшись повестей Н. Павлова, Белинский отметил некоторые их
достоинства, но тут же подчеркнул, что «они не проникнуть! слишком глу-
бокою истиною жизни» (II, 208). Белинский не находил у Павлова харак-
теров, индивидуальных и типических, «которые бы доказывали не одно зна-
ние общества, но и сердца человеческого...» (II, 209).

Таким образом, прежде чем обратиться к разбору повестей Гоголя,
Белинский не только определил в своей статье понятия идеальной и реаль-
ной поэзии, но он дал также критическую оценку произведений виднейших
писателей-прозаиков того времени. Выяснилось, что все эти писатели, не-
смотря на известные достоинства каждого из них, не удовлетворяют усло-
виям истинного творчества. Только один Гоголь мог быть назван подлин-
ным поэтом, «поэтом жизни действительной».

Простота вымысла, совершенная истина жизни, народность и ориги-
нальность— вот, с точки зрения Белинского, основные критерии подлинно
художественных произведений. Этим критериям полностью отвечали повести
«Миргорода» и «Арабесок», заключавшие в себе еще одну важную черту,
уже специфически гоголевскую. «Комическое одушевление, всегда побеждае-
мое глубоким чувством грусти и уныния» (II, 213)—такова формула, най-
денная Белинским для определения особенностей повестей «Миргорода» и
«Арабесок» и оказавшаяся справедливой не только для них, но и для
последующих произведений — «Ревизора», «Шипели» и «Мертвых душ».

У Гоголя Белинский нашел не только верность жизни, но и верность
чувству, т. е. черты, характерные, с одной стороны, для реальной, а с дру-
гой,— для «идеальной» поэзии. В повестях Гоголя верность жизни оказа-
лась неразрывно объединенной с верностью чувству. Если простота вы-
мысла, совершенная истина жизни, народность и оригинальность с точки
зрения Белинского являлись общими чертами, которые роднили Гоголя
с другими художниками, его субъективность и самый характер этой субъек-
тивности («комическое одушевление, всегда побеждаемое глубоким чувством
!русти и уныния») — все это представляло черты индивидуальные, отличи-
тельно гоголевские. Гоголевская субъективность совпадала с объективным
изображением жизни. Комизм Гоголя Белинский рассматривал как один из
элементов его реализма.

К подобной постановке вопроса Белинский был близок уже в «Лите-
ратурных мечтаниях», когда он давал оценку комедии I рибоедова, но лишь
повести Гоголя позволили ему не только наметить, но и дать более углуб-
ленную, хотя и не свободную еще от противоречий, постановку этого во-
проса. Противоречия же Белинского сказались в том, что он стремился
найти у Гоголя как представителя реальной поэзии черты такого же «бес-
страстия», какие он приписывал Шекспиру и Вальтеру Скотту. Отсюда
ошибочное утверждение Белинского, что Гоголь «только рисует вещи так,
как они есть, и ему дела пет до того, каковы они, и он рисует их без вся-
кой цели, из одного удовольствия рисовать» (11,227), Вместе с тем, признав
субъективноегь Гоголя в качестве специфической и индивидуальной черты
его творчества, Белинский с большой проницательностью отметил обличи-
тельные черты гоголевского реализма, «смех, растворенный горечью» (II,
226), и дал глубокое определение гоголевского юмора, который «не щадит
ничтожества, не скрывает и не скрашивает его безобразия, ибо, пленяя изо-
бражением этою ничтожества, возбуждает к нему отвращение» (II, 227).

В Гоголе Белинский увидел поэта, рисующего «картины жизни пустой,
ничтожной, во всей ее наготе, во всем ее чудовищном безобразии» (11,226).
Задачу гоголевского творчества Белинский видел в том, чтобы «извлекать
поэзию жизни из прозы жизни» (II, 220).

Основные положения статьи Белинского во многом были близки и
эстетическим позициям самого Гоголя. Достаточно вспомнить хотя бы не-
которые тезисы статей Гсголя о картине Брюллова «Последний день Пом-
пеи» и оссбенно «Несколько слоз о Пушкине», чтобы убедиться в этом.
Как и Белинский, Гоголь отстаивал «простоту» и «безэффектность»
в искусстве, полагая, что величайшая задача художника состоит в том,
чтобы изобразить «обыкновенное»- «...чем предмет обыкновеннее, тем
выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы
это необыкновенное было между прочим совершенная истина».1

Однако Белинский, конечно, не случайно в своей статье о Гоголе не
только прошел мимо названных выше теоретических статей Гоголя, напе-
чатанных в «Арабесках», но даже рсудил их. Впоследствии (в 1840 году)
Белинский признал эту свою ошибку, которую сп совершил под влиянием
защищавшейся им теории бессознательности художественною творчества.

Белинский нс написал в 1834—1836 годах задуманной им тогда спе-
циальной работы о Пушкине, но он касался творчества Пушкина и в «Ли-
тературных мечтаниях» и в других статьях и рецензиях этих лет.

Если во всем историческом развитии русской литературы Белипский
тогда не видел еще закономерности, то это сказывалось и в подходе его
к отдельным литературным явлениям и писателям.

В связи с этим и эволюция творчества Пушкина еще не могла быть
осознана в то время Белинским как исторически обусловленная и законо-
мерная. Восторженно оценивая гений Пушкина, признавая Пушкина главой
русской литературы первой трети XIX века, Белинский вместе с тем ука-
зывал на кратксвременность пушкинскою периода в истории русской лите-
ратуры и писал о закате таланта Пушкина, о том, что «Борис Годунов
был последним великим его подвигом» и что «в третьей части полного

1 II. В Гоголь, Поли. собр. соч., т. VIII, Изд. Академии Наук СССР, 1952,
стр. 54
собрания его стихотворений замерли звуки его гармонической лиры»
(I, 364). «Теперь мы не знаем Пушкина-, он умер или, может быть, только
обмер на время, — писал Белинский в «Литературных мечтаниях».— Может
быть его уже нет, а может быть он и воскреснет; этот вопрос, это гамле-
товское быть или не быть скрывается во мгле будущего. По крайней мере,
судя по его сказкам, по его поэме Анджело и по другим произведениям,
обретающимся в Новоселье и Библиотеке для чтения, мы должны оплаки-
вать горькую невозвратную потерю. Где теперь эти звуки, в коих слыша-
лось, бывало, то удалое разгулье, то сердечная тоска, где эти вспышки
пламенного и глубокого чувства, потрясавшего сердца, сжимавшего и вол-
новавшего грудь, эти вспышки остроумия тонкого и язвительного, этой
иронии вместе злой и тоскливой, которые поражали ум своею игрою, где
теперь эти картины жизни и природы, перед которыми была бледна жизнь
и природа?» (I, 364).

Впоследствии (в 1838 году) Белинский безоговорочно отказался от
своего тезиса о «закате» таланта Пушкина в 30-е годы, но отрицательное
отношение к сказкам Пушкина и к «Повестям Белкина» он сохранил на-
всегда. Точно так же навсегда у него осталось глубоко шибочпое мнение,
что якобы Пушкину «стоило написать только два-три верноподданнических
стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться
народной любви».1

Отрицательно оценив «Повести Белкина» и сказки Пушкина, Белин-
ский, тем не менее, в 1834-—1836 годах неоднократно возвращался к Пуш-
кину и не раз со леей силон подчеркивал громадное значение его как пре-
образователя русской литературы и создателя величайших художественных
творений. Пушкин, как и Гоголь, убеждал Зелинского, что простота
вымысла, совершенная истина жизни, наоодность и оригинальность и со-
ставляют основу подлинной художественности

Свое понимание искусства Белинский отстаивал и защищал, разверты-
вая борьбу с эпигонами классицизма и представителями романтической
школы.

По отношению к Марлинскому нужно и должно было говорить о его
заслугах перед русской литературой, о чем Белинский, развенчивая Марлин-
ского, никогда не забывал. Совершенно иным явлением был Бенедиктов,
дебютировавший в 1835 году книжкой стихотворений и восторженно приня-
тый публикой и многими критиками и писателями. 1 ак, Шсвырев посвятил
Бенедиктову апологетическую статью в «Московском наблюдателе», проти-
вопоставляя его Пушкину якобы как «поэта мысли». Белинский развенчал
сборник стихов Бенедиктова, как поэтический пустоцвет, показав, что
в стихах Бенедиктсва нет поэтических идей, что автор обладает лишь изо-
щренной стихотворной техникой, которой и пользуется для создания раз-
ного рода эффектов. Белинский подчеркнул, что «простота языка не мо-
жет служить исключительным и необманчивым признаком поэзии; но
изысканность выражения всегда может служить верным признаком отсут-
ствия поэзии» (II, 279).

Прогрессивный смысл литературно-эстетических взглядов, которые раз-
вивал Белинский, сотрудничая в «Телескопе» и «Молве», вскрывается
с особенной ясностью из его полемики с Шевыревым, идейным руководите-
лем «Московского наблюдателя». Белинский противопоставлял чувство, как
начало свободного творчества, вкусу, являвшемуся, по мнению Белинского,

1 Слова Белинского из его знаменитого пиепма к Гоголю 15 июля 1847 года
(«Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр. 578).

5 История русской литературы, VII
стеснительной для искусства нормой. Между тем именно «вкус» лежал
в основе эстетических суждений Шевырева, выступавшего с защитой
«светскости» в искусстве и предпочитавшего Бенедиктова и Кукольника
Пушкину. Белинский объявил «светскости» непримиримую войну. «Худо-
жественный и „светский “ не суть слова однозначащие, так же как дворя-
нин и благородный человек, — писал Белинский. — Художественность
доступна для людей всех сословий, всех состояний, если у них есть ум и
чувство; „светскость" есть принадлежность касты» (II, 508). На ряде кон-
кретных примеров Белинский показывал реакционную сущность критиче-
ских взглядов Шевырева. С особой силой расхождения Белинского и Ше-
вырева проявились в их оценках Гоголя. Шевырев претендовал на роль
критика, впервые раскрывшего истинные особенности автора «Миргорода»
и «Арабесок». Он истолковывал Гоголя как комического писателя, причем
стихия комического, стихия смешного, с точки зрения Шевырева, состояла
в «безвредной бессмыслице». Напротив, для Белинского комизм Гоюля был
наиболее характерной чертой его реализма: «И причина этого комизма,
этой карикатурности изображений заключается не в способности или на-
правлении автора находить во всем смешные стороны, но в верности жизни»
(II, 227).

Статьи Белинского производили громадное впечатление в литературных
кругах, за ними внимательнейшим образом следил сам Пушкин. В библио-
теке Пушкина сохранились книжки «Телескопа» и «Молвы», где печа-
тался Белинский в 1834—1836 годах. Эти книжки разрезаны Пушкиным
по большей части только на статьях Белинского. Пушкин безусловно поло-
жительно оценил выступление Белинского против «Московского наблюда-
теля». После нашумевшей полемической статьи Белинского против этого
журнала Пушкин в мае 1836 года, через П. В. Нащокина и «тихонько от
Наблюдателей», послал Белинскому первый том своего «Современника» и
просил передать ему свое сожаление, что «с ним не успел увидеться».

Белинский рецензировал и первый и второй томы пушкинского жур-
нала «Современник». Первый том он встретил сочувственно за обзор
«О движении журнальной литературы», принадлежавший Гоголю и обли-
чавший «Библиотеку для чтения». Зато вюрой том «Современника» Белин-
ский резко критиковал. В статьях П. А. Вяземского и В. Ф. Одоевского
Белинский справедливо усматривал тенденции цеховой замкнутости и узкой
корпоративности. Безоговорочно осудив эти тенденции как выражение
гой же «светскости», которую он констатировал в «Московском наблюда-
теле», Белинский еще не смог выделить в «Современнике» установки самого
Пушкина. Белинский не мог знать, что позиция Пушкина вовсе не была
тождественна с позициями П. А. Вяземского и В. Ф Одоевского. Не мог
знать Белинский и того, что автором «Письма к издателю» за подписью
А. В. в третьем томе «Современника» был сам Пушкин. Есть основание
предполагать, что это «Письмо к издателю» писалось Пушкиным под извест-
ным влиянием рецензии Белинского на «Современник». Характерно, что
в «Письме к издателю» Пушкин высказался и о Белинском, упомянув о нем,
как о молодом критике, который «обличает талант, подающий большую
надежду. Если бы с независимостию мнений, — писал далее Пушкин, — и
с остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более
уважения к преданию, более осмотрительности, — словом, более зрелости, то
мы бы имели в нем критика весьма замечательного».1 2

1 Пушкин, Поли, собо. соч., т. XVI, Изд. Академии Наук СССР, 1949, стр. 121.

2 Там же, т. XII, 1949, стр. 97.
Белинский так и не встретился с Пушкиным лично, но о пристальном
и сочувственном внимании к себе великого поэта он знал. Тотчас же после
запрещения «Телескопа», где работал Белинский, П. В. Нащокин по пору-
чению Пушкина вступил с критиком в деловые переюворы о переезде его
в Петербург для работы в «Современнике». «Теперь, коли хочешь, — писал
Нащокин Пушкину в конце 1836 года, — он <Белинский> к твоим услугам —
я его не видал — по его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что он бу
дет очень счастлив, если придется ему на тебя работать».1

Письмо это осталось без ответа: в январе 1837 года Пушкин был убит.

Через несколько лет, когда имя Белинского стало известно всей мысля-
щей России, в 1842 году, он признавался в письме к Гоголю. «Я не зано-
шусь слишком высоко, но признаюсь — и не думаю о себе слишком мало;
я слышал похвалы себе от умных людей и — что еще лестнее — имел сча-
стие приобрести себе ожесточенных врагов; и все-таки больше всего этого
меня радуют доселе и всегда будут радовать, как лучшее мое достояние,
несколько приветливых слов, сказанных обо мне Пушкиным и, к счастию,
дошедших до меня из верных источников, и я чувствую, что это не мелкое
самолюбие с моей стороны, а то, что я понимаю, что такое человек, как
Пушкин, и что такое одобрение со стороны такого человека, как Пушкин»
(Письма, II, 309—ЗЮ).

После гибели Пушкина началась напряженная борьба вокруг оставлен-
ного им литературного наследия. Ближайшие друзья поэта (Жуковский,
Вяземский) создали легенду о христианской кончине Пушкина, об «отече-
ском» внимании к нему царя, о «благодарном» и «примиренном» с самодер-
жавием Пушкине. Только после исследований советских литературоведов
(П. Е Щеголева и других) мы узнали, как создавалась эта легенда, как
искажался и фальсифицировался облик Пушкина. Но именно эта легенда
была единственным источником, из которого вся Россия 30-х годов узнала
о последних днях великого поэта.

Пересказ этой легенды мы можем найти и у Белинского, жившего
в 1837—1838 годах еще в Москве и не осведомленного о подлинных обстоя-
тельствах гибели Пушкина,1 2

После смерти Пушкина впервые были напечатаны «Медный Всадник»,
«Русалка», «Галуб» ( как тогда называлась поэма о Тазите), «('цены из
рыцарских времен», «Егигетские ночи», отрывки «Арапа Петра Великого»,
«Летописи села ! орохина» (под таким названием печаталась «История села
Горюхииа»), «Каменный гость», ряд лирических стихотворений, критиче-
ских статей и прозаических набросков. Нечего и говорить, в каком обес-
кровленном и совершенно обезображенном цензурою виде печатались тогда
некоторые из этих призведений Пушкина.

Белинский в эти годы не только отказался от своего прежнего мнения
о «закате» таланта Пушкина, но и с большой резкостью печатно осудил
самого себя на страницах «Московского наблюдателя». О своем недавнем
отношении к Пушкину Белинский отзывался теперь как о «жалком воз-
зрении», как о «детском прекраснодушии», «которое, выглядывая из узкого
окошечка своей ограниченной субъективности, мерит действительность
своим фальшивым аршином...» (III, 284).

В пору «Московского наблюдателя» преклонение Белинского перед твор-
ческим гением Пушкина достигло своего апогея. Когда появился в печати

1 Там же, г. XVI 1949, стр. 181.

2 См., например, отзыв Белинского в «Литературной хронике», 1838 года о письме
Жуковского к oigy Пушкина по поводу гибели позта (III, 2.85—286).
«Каменный госте», Белинский заявил даже о своем бессилии «разоблачить
перед читателем тайны его красоты, сделать прозрачною для глаз его
форму» (IV, 189). Для времени «примирительных» умонастроений Белин-
ского характерно восприятие им Пушкина как величайшего поэта «внутрен-
ней гармонии», стоящего в одном ряду с мировыми гениями искусства —
Гомером, Шекспиром, Гёте. В поэзии Пушкина, как и в творчестве Шек-
спира и Гёте, Белинский неправомерно усматривал художественное вопло-
щение того учения о «разумной действительности», которое он тогда раз-
вивал. Тезис о том, что Пушкин, воспринятый им таким образом, — «поэт
не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-
нибудь страны, а целого мира» (IV, 271), Белинский принимал
в 1838—1839 годах как «одну из самых основных опор» своей внутренней
жизни, как «одне из самых пламеннейших верований», которыми он жил
(IV, 271).

Правильно оценивая Пушкина как мирового гения, Белинский исходил
при этом из неверно понятых причин его мирового значения. Он так
прямо и заявлял, что характер последних произведений Пушкина («Мед-
ный всадник», «Русалка» и др.) заключается в примирении «путем объек-
тивного созерцания жизни».

Эти идеи не только не способствовали отказу Белинского от трактовки
художественного творчества как бессознательной стихии, но, напротив, за-
ставляли Белинского еще больше углублять эту ошибку. Так Белинский
дошел до отрицания всяких связей между искусством и общественно-поли-
тической борьбой.

Если в 1835 году наряду с «реальной» поэзией Белинский оправдывал
также и «идеальную» поэзию шиллеропского типа, причем в Гоголе он ви-
дел черты той и другой,—теперь «идеальная» поэзия была осуждена им.
Делая известное отступление от завоеванных уже позиций, Белинский
вместе с тем углубил постановку проблемы «объективности» искусства. Так
он произвел переоценку творчества Пушкина, зачислив теперь и его в раз-
ряд «объективных» художников.

Под впечатлением одной из рецензий в «Литературных прибавлениях
к „Русскому инвалиду"» Белинский 10 августа 1838 года писал И. И. Па-
наеву: «Нет ли слухом о Гоголе? Как я смеялся, прочтя в „Прибавлениях",
что Гоголь, скрепя сердце, рисует своих оригиналов. Во время оно и я сам
тоже врал...».’ Белинский решительно отказывался теперь признать нали-
чие субьективности у Гоголя, что представлялось ему существенно важным
прежде, но он вовсе не снимал прежнего своего тезиса о Гоголе как
о «поэте жизни действительной». Именно этот тезис Белинский продолжал
развивать в статьях и рецензиях «Московского наблюдателя», истолковы-
вая «реальную» поэзию как поэзию «объективную».

В статье о романах Лажечникова «Ледяной дом» и «Басурман» Белин-
ский пользуется произведениями Гоголя в качестве примеров чисто объек-
тивного творчества. Белинский утверждает, что «поэт не судья, а свиде-
тель, и свидетель беспристрастный» (IV, 37), и для подтверждения своей
мысли приводит «Ревизора», отрицая в комедии 1оголя авторскую оценку
персонажей: «Загляните в „Ревизора" Гоголя: дивный художник не сер-
дится ни на кого из своих оригиналов, сквозь грубые черты их невежества

1 Письма, т. I, стр 213. В анонимной рецензии на повести и рассказы П. Камен-
ского, Вл. Владиславлева и М. Маркова было, между прочим, отмечено, что «Гоголь
схватывает только резкие черты характеров и, обрисовывая их своею волшебною кистию,
сам, скрепя сердце, смеется над ними и заставляет тругих смеяться» («Литера.-урчые
прибавления к „Русскому инвалиду"», 1838. № 21, 21 мая, стр. 410).
и лихсимства он умел ~ыказать и какую-io доброту, пи-крайней мере,
в некоторых» (IV, 37—38). Повести Гоголя также привлекались Белин-
ским для подтверждения этих мыслей. «Заг ляните в его дивную „Повесть
о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем1', — про-
должал Белинский, — посмотрите, с какою любовию описал он этих чуда-
ков, с каким сожалением расстался он с ними, а между тем и нисколько не
прикрасил, но показал их совершенно „в натуре"» (IV, 38).

Понимая «объективность» художественного творчества как «бесстра-
стие» художника, Белинский глубоко заблуждался. Но при всем том он
иопрежпему понимал реалистическое искусство как правдивое и типическое
отображение действительности. Гем самым он признавал огромное значе-
ние роли личности художника в художественном творчестве, его страстного
отношения к изображаемым предметам.

В статье о «Современнике» (тт. XI и XII за 1838 г ) Белинский обра-
щался к читателю с вопросом, который сам же и разъяснял; «Вы знакомы
с майором Ковалевым г—Отчего он так заинтересовал вас, отчего так сме-
шит он вас несбыточным происшествием с своим злополучным носом? —
Оттого, что он есть не майер Ковалев, а майоры Ковалевы, так что после
знакомства с ним, хотя бы вы зараз встретили целую сотню Ковалевых, —
тотчас узнаете их, отличите среди тысячей. Типизм есть один из основных
законов творчества и без него нет творчества...». Наряду с этим законом
типизации явлений в искусстве Белинский говорит и о законе индивидуали-
зации: типическое для него немыслимо, если око не есть одновременно
нечто конкретно индивидуальное. «Только при этом условии, только чрез
примирение этих противоположностей, и может око быть типическим лицом»
(IV, 73),—заключает Белинский свою мысль. Индивидуальное для Белин-
ского— необходимая форма проявления типического Так, гоголевский майор
Ковалев не есть престо копия с натуры, а широкое обобщение реальности
в конкретной образной форме.

В рецензии на «Повести и рассказы» Вл. Владиславлева Белинский
разъяснял, что в творчестве «не отвлекается какая-нибудь одна сторона,
какой-нибудь один элемент человека; но все стороны, все элементы взаимно
сопроникают друг друга и представляются в живом конкретном, а не эклек-
тическом единстве» (III, 428). И опять-таки за примером Белинский обра-
щался к Гоголю, к его образу Тараса Бульбы. Отметив, что «воспитание,
образ жизни и привычки кладут па пас неизгладимое пятно», что «в этом
и состоит особенность и характеристика человека», Белинский писал: «По-
смотрите на Тараса Бульбу Гоголя: какое колоссальное создание! Это гоме-
ровский герои, Аякс — Телемонид своего рода и по железной мощи его
характера и по художественной, резкой определенности его индивидуаль-
ности; а между тем он дерется на кулачки с своим сыном и советует ему
всякого тузить так же, как он тузил своего отца...» (III, 428).

Еще в 1835 году Белинский доказывал, что простота вымысла является
одним из важнейших условий истинной художественности. Этому своему
положению Белинский всегда оставался верен. В той же рецензии па «По-
вести и рассказы» Вл. Владиславлева он утверждал, что «истинное дарова-
ние пе нуждается в изысканных или запутанных предметах: оно торже-
ствует в обыкновенном, в том, что всякий видит ежедневно вокруг себя,
и в чем каждый сам принимает большее или меньшее участие» (III, 429).’

1 Ср. позднейшую форму/.ирошу: «Простота есть необходимое условие художе-
ственного произведения, по своей сущности отрицающее всякое внешнее украшение,
всякую изысканность. Простота есть красота истины, — и художественные произведения
Правильное осознание законов типизации и индивидуализации в искус-
стве позволяло Белинскому дать такое решение вопроса о художеств енной
форме, которое исключало и формализм, отождествляющий форму с внеш-
ними го отношению к содержанию приемами художественного выражения,
и натуралистический эмпиризм. Как доказывал Белинский, художественная
форма всегда содержательна, идейно наполнена; форма является особым
состоянием идеи, а конкретность идеи достигается ее единством с формой.

1	(сложения об объективности художественной формы, о ее содержа-
тельности стали одной из важнейших сторон эстетики Белинского, его уче-
ния о реализме. Именно поэтому, анализируя конкретные художественные
произведения, Белинский не отрывал формы от содержания; напротив, от
раскрытия содержания он шел к объяснению особенностей художественной
формы.

Нужно подчеркнуть, что все эти важнейшие эстетические вопросы —
о законах типизации и индивидуализации, о форме и содержании — Белин-
ский ставил и решал преимущественно на материале произведений Гоголя.
Автор «Миргорода» и «Арабесок» понрежнему оставался знаменем Белин-
ского, и тезис о Гоголе как «поэте жизни действительной» оставался для
Белинского непоколебленным.

3	пору «Телескопа» и «Молвы» Белинскому не пришлось обстоятельно
высказаться о «Ревизоре», выход которого из печати и постановка на сцене
явились крупным событием русской литературы 1836 года. Однако мы
знаем, что Белинский с восторгом отнесся к великой комедии Г эголя и, по
словам И. И. Панаева, «от „Ревизора" он был вне себя».1

2 декабря 1839 года Грановский писал Станкевичу из Москвы: «Был
здесь Гоголь. Я поругался за него с. Белинским и Катковым».* 1 2 Дело заклю-
чалось в том, что Гоголь, присутствовавший в театре на представлении
«Ревизора», не вышел га восторженные вызовы зрительного зала и тем
вызвал неудовольствие Каткова и Белинского. Случай, с котором вспоми-
нал Грановский, произошел не позже октября 1839 года, когда Белинский
был еще в Москве и находился в апогее своих «примирительных» умона-
строений. Однако еще за год до указанного случая на страницах «Москов-
ского наблюдателя» в своих статьях и рецензиях Белинский совершенно
ясно сформулировал свое отношение к «Ревизору».

В заметке о водевиле Н. Соколова «Невеста под замком» Белинский
резко критиковал тогдашние водевили за их «безжизненность», за то, что
«актеры играют их, ничего не понимая». В качестве примера художествен-
ной комедии, повышающей уровень актерской игры, Белинский указывал
на «Ревизора». «Посмотрите, какою общностью игры отличается представ-
ление „Ревизора" на Петровском театре, — писал Белинский. — А отчего?
Оттого, что актеры в сфере своей, русской жизни, а потому и естественны.
А в водевилях они какие-то образы без лиц» (Ш, 300)

Белинский подходил к «Ревизору» с точки зрения той роли, которую
должна была сыграть и действительно сыграла гоголевская комедия в ре-
форме русского театра. Обратившись к сфере русской жизни, создав заме-
чательные типические образы, Гоголь открыл театру новые пути его раз-
вития. На это Белинский указывал в цитированной заметке, к этому же
е опросу он возвращался в театральной рецензии «Г. Сосницкий на москов-

сильны ею. тогда как мнимо художественные часто гибнут от нее и петому по необхо-
димости прибегают к изысканности, запутанности и г.-обыкновенности» (V, 142;

1 И. И. Панаев. Литературные воспоминания Илд. «Academ-а», Л , 1928, стр. 28“>.

2 Т. Н. Грановский и его переписка, т. II, М., 1897, стр. 374—375.
ской сцене в роли городничего». «Вообще „Ревизор" у нас идет хоть
куда,—писал Белинский, — есть общность в ходе целой пьесы, а это не
шутка» (III, 303). «Общность в ходе» пьесы, то есть принцип ансамбля,
Белинский подчеркнул и в заметке о Петровском театре, когда он отмечал,
что «ход пьесы отличается удивительною цслостию; все актеры, даже играю-
щие немые роли, превосходно выполняют свое дело» (III, 469). Принцип
ансамбля объяснялся цельностью представленной в «Ревизоре» жизни,
типичностью характеров, логикой внутреннего развития пьесы. Вот почему
Белинский, как и сам Г оголь, решительно осуждал водевильные приемы
игры, которые вступали в противоречие с реалистической сущностью коме-
дии. «Ленский на этот раз делал такие фарсы, что портил ход всей пьесы»
(III, 469), — писал Белинский об актере, игравшем на московской сцене
Хлестакова. Но вот Щепкин в роли городничего вызывал восхищение Бе-
линского- «Актер понял поэта: оба они не хотят делать ни карикатуры, ни
сатиры, ни даже эпиграммы; но хотят показать явление действительной
жизни, явление характеристическое, типическое» (III, 334).

Развивая свои общие взгляды на значение «Ревизора» для русского
театра, Белинский приходил к смелому и глубоко верному выводу о том,
что «драматические поэты творят актеров». Поэтому «самобытная поэзия
должна создать театр» в России (III, 335) Считая Гоголя национальным
поэтом-драматургом, Белинский утверждал, что «его творческого пера до-
статочно для создания национального театра» (III, 335) Доказательство
тому Белинский видел в необычайном успехе «Ревизора», который пред-
ставлялся ему «глубоким, гениальным созданием». В смысле сценического
успеха Белинский мог сопоставить «Ревизора» только с «Горем от ума»,
причем комедию Грибоедова он ставил после «Ревизора».

Гоголевский «Ревизор» знаменовал для Белинского настоящий пере-
ворот не только в литературе, но и па сцене. Гоголь, провозглашенный
Белинским «главой литературы, главой поэтов», объявлялся также преоб-
разователем русского театра В оценке «Ревизора», так же как и в оценке
псвегтей Гоголя, Белинский исходил из основных положений своей эсте-
тики— реализма и связанной с ним народности.

К статьям Белинского с «Бородинской годовщине» Жуковского и об
«Очерках Бородинского сражения» Ф. Глинки примыкают статьи «Мен
цель, критик Гёте» и «О „Горе от ума"».

Статья «О „Горе от ума“» в большей своей части была посвящена ана-
лизу «Ревизора» I оголя. Нельзя не согласиться с Чернышевским, который
проницательно отмечал, что и в пору «примирительных умонастроений»
Белинского ему «нетерпеливо хотелось поговорить о Гоголе, и это одно
уже служит достаточным свидетельством за направление, еще тогда пре-
обладавшее в нем».1

Статью «О „Горе ст ума“», так же как статью «О русской повести и
повестях Гоголя» Белинский начинал с утверждения общеэстстических
положений: «Наше новейшее искусство, начатое Шекспиром и Серванте-
сом, не есть ни классическое, потому что „мы не греки и не римляне", и
не романтическое, потому что мы не рыцари и не трубадуры средних ве-
ков» (V, 30). И дальше Белинский разъяснял, что характер новейшего
искусства состоит «в примирении классического и романтического, в тож-
дестве, а следственно и в различии от того и другого, как двух крайностей»
По мысли Белинского, новейшее искусство исторически произошло от ро
мантизма, но «оно примирило богатство своего романтического содержания

1 Н. Г. Чернышевский, Поля. собр. соч., т. Ill, М., 1947, стр. 240.
с пластин измом классической формы» (V, 30). В этом синтезе романтиче-
ских и классических элементов, с точки зрения Белинского, и заключалось
своеобразие новейшего искусства, ставшего на путь трезвого раскрытия
законов жизни, реализма беспощадного и глубокого, хотя термина «реа-
лизм» Белинский еще не употреблял.

11олемиэируя с защитниками романтического искусства (Киреевский,
Баратынский), Белинский с чрезвычайной резкостью спрашивал: «И что за
жалкая, что за устарелая мысль о положительности и индюстриальности
нашего века, будто бы враждебных искусству? Разве не в нашем веке яви-
лись Байрон, Вальтер Скотт, Купер, Тсмас Мур, Уордсворт, Пушкин, Го-
голь, Мицкевич, Гейне, Беранже, Эленшлегер, Тегнер и другие? Разве не
в нашем веке действовали Шекспир и Гёте» (V, 34) Для Белинского «дей-
ствительность— вот пароль и лозунг нашего века, действительность во
всем — и в верованиях, и в науке, и в искусстве, и ° жизни» (V, 34).

Исходное положение Белинского, которое он кладет в основу, своего
критического анализа, данного в статье, заключается в определении поэзии
как непосредственного созерцания истины или мышления в образах-

«Поэт мыслит образами; он не доказывает истины, а показывает ее.
Но поэзия не имеет пели вне себя — она сама себе цель; следовательно,
поэтический образ не есть что-нибудь внешнее для поэта, или второстепен-
ное, не есть средство, в есть цель... Поэту представляются образы, а не
идея, которой он из-за образов не зидит, и которая, когда сочинение готово,
доступнее мыслителю, нежели самому творцу. Посему поэт никогда ке пред-
полагает себе развить ту или другую идею, никогда не задает себе задачи:
без ведома и без воли его возникают в фантазии его образы...» (V, 33—34).

Понятие образа как специфики искусства Белинский связывал, следо-
вательно, с прежней своей теорией бессознательности художественного твор-
чества. Теоретически он осуждал всякую тенденциозность в художествен-
ном произведении, что и приводило его в этот период к отрицанию сатиры.
В этом заключалась слабость концепции Белинского.

Художественный образ, согласно взглядам Белинского, является кон-
центрацией и типизацией явлений действительности, а совокупность обра-
зов и типов составляет конкретное единство содержания и формы художе-
ственного произведения. Белинский подчеркивал далее, что идея, лежащая
в основе произведения, —это есть «общее», которое выражается в своей про-
тивоположности— в частном и индивидуальном. Идея должна в самой себе
заключать «и свое развитие, и свою причину, и свое оправдание». В этом
состоял один из важнейших признаков художественности, который Белин-
ский называл «замкнутостью» и к которому постоянно возвращался. Смысл
«замкнутости» — в совершенной полноте и типичности действия.

С «замкнутостью» был связан и другой признак художественности —
«непроизвольность» или «нечаянность», т. е. отсутствие в произведении
искусства всякого внешнего принуждения. В структуре художественного
произведения должна господствовать внутренняя «разумная необходи-
мость». Белинский доказывал, что сущность естественности и простоты
искусства и состоит в этой необходимости.

Итак, художественный образ как типизация и конкретизация действи-
тельности, «замкнутость», «непроизвольность» и простота — вот основные
критерии подлинной художественности, сводящиеся к одному главному кри-
терию— воспроизведению действительности п ее истине. Сопоставляя все
эти критерии с определением художественности в статье о Гоголе 1835 года,
мы видим, что признаки художественности, намеченные четыре года назад,
не только не отменены Белинским, но, напротив, развиты и углублены.
И подобно тому, как в 1835 году теоретические представления Белин-
ского об искусстве формулировались им под впечатлением повестей 1 оголя,
так и в 1840 году все его положения в области эстетики поверяются и
оправдываются творчеством автора «Ревизора».

Задача, которую поставил себе Белинский в статье «О „Горе от ума“»,
заключалась в том, чтобы «вывести разделение драматической поэзии на
трагедию и комедию не по внешним признакам, а из их сущности, и на этих
основаниях сделать критическую оценку знаменитому произведению I ри-
бое дева» (V, 33).

Собственно к «Горю от ума» Белинский подходит только в заключе-
нии статьи: большая же ее часть посвящена детальному разбору идеи тра-
гического и комического, причем в качестве примерев берутся произведения
Гоголя, в частности «Ревизор».

Трагическое и комическое, согласно определению Белинского, шире
отдельных жанров «Трагедия может быть и в повести, и в романе, и
в поэме, к в них же может быть комедия. Что же такое, как не трагедия
„Т арас Бульба", „Цыганы" Пушкина, и что же такое „Ссора Ивана Ива-
новича с Иваном Никифоровичем", „Граф Нулин" Пушкина, как не коме-
дия? .. Тут разница в форме, а не в идее» (V, 47). Белинский доказывает,
что «элементы трагического находятся в действительности, в положении
жизни, так сказать; а элементы комического в призрачности, имеющей
только объективную действительность, в отрицании жизни» (V, 47).

Поэзии действительности Белинский противопоставляет поэзию при-
зрачного, которая имеет дело с эгоистическим существованием, с личным и
частным. Призрачное лишено положительной действительности, но оно
тоже имеет объективный характер и включается в действительность, как ее
отрицание, как «уклонение от нормальности».

К поэзии действительности Белинский относит трагедию, сущность
которой он видит в столкновении «между влечением сердца и нравственным
долгом» (V, 47) К поэзии призрачного относится комедия, изображающая
«отрицательную сторону жизни». При определении сущности трагедии Бе-
линский останавливается на «Гарасе Бульбе»; повесть об Иване Ивано-
виче и Иване Никифоровиче служит ему примером комедии. Разбирая эту
повесть, Белинский выясняет, как «призрачность получает характер дей-
ствительности, и следовательно, может и должна быть предметом искус-
ства» (V, 44).

Той же мыслью Белинский руководствуется и при разборе «Ревизора»
Комедия Гоголя — это замкнутый в себе мир, «в котором все выхолит из
одного источника — основной идеи, и все туда же возвращается» (V, 88)
Рассмотрением «Ревизора» Белинский полностью оправдывал -свои положе-
ния о художественном образе как типизации и конкретизации действитель-
ности и о содержательности художественной формы.	,

Центральный драматический конфликт комедии Гоголя состоит в ошибке
городничего, принявшего Хлестакова за ревизора. Почему Гоголем избран
именно этот анекдотический, несообразный случай? Белинский говорит, что
через нее мы проникаем в идею и содержание пьесы. «Не грозная действи-
тельность, а призрак, фантом, или лучше сказать, тень от страха виновной
совести, должны были наказать человека призраков» (V, 57—58). С точки
зрения Белинского, призрачная неразумная действительность, наполненная
«деятельностью мелких страстей и мелкого эгоизма» (V, 56), необходимо
должна и развиваться в неразумных формах. Анекдотический, несообраз-
ный случай является, таким образом, наиболее типическим выражением дей-
ствительности.
Разбирая характеры гоголевской комедии, Белинский показывает, как
из идеи призрачности развивается все действие «Ревизора». Такие признаки
художественности, как «замкнутость» или «непроизвольность», иллюстри-
руются Белинским многими примерами. Художественная структура «Реви-
зора» в комментированном пересказе Белинского очень ярко выступает
перед читателем как организованная по внутренней необходимости. Из ана-
лиза Белинского становится очевидно, что в «Ревизоре» нет' ничего неесте-
ственного, нет никакого внешнего принуждения. Не только каждая сцена,
но и каждая деталь характерны своей полнотой и типичностью и оправданы
основной идеей комедии.

П. В. Анненкову принадлежит совершенно правильное наблюдение
о том, что «множество мыслей» Белинского, высказанных им в разборе
«Ревизора», впоследствии «были усвоены самим Гоголем и встречаются
в его собственной защите своей комедии, как, например, мысль, что грубая
ошибка городничего, принявшего мальчишку Хлестакоса за ревизора, есть
действие встревоженной совести».1 Анненков отмечал, что «даже знамени-
тое положение Гоголя, что честное существо в „Ревизоре" есть смех, даже
и оно было сказано Белинским прежде».1 2

Свои наблюдения Анненков основывал лишь на предположении, что
Гоголь мог читать статью Белинского. Однако в том, что Гоголь читал ее,
не должно быть никаких сомнений. Это подтверждается письмами Белин-
ского. W января 1840 года Белинский писал К. С Аксакову: «Бога самого
ради, уведомь меня тотчас же, какое произведет впечатление статья о „I оре
от ума* на Гоголя. Я что-то и почему-то не ожидаю хорошего, — но со
всяком случае не церемонься: надо все знать» (Письма, II, 24). Через два
месяца Белинский получил интересующее его уведомление. 14 марта
1840 года он сообщал В. П. Боткину: «Гоголь доволен моею статьею о „Ре-
визоре", говорит — многое подмечено верно. Это меня обрадовало»
(Письма, II, 94).

Трактовка Белинским «Ревизора» свидетельствовала о том, что в во-
просе об отношении к действительности он начал осознавать свою ошибку,
он признал, что не всякая действительность разумна и что существует еще
«призрачная» действительность, противоречащая разумному сознанию. По-
няв это, Белинский был недалек от того, чтобы объявить «призрачной»
действительности беспощадную борьбу. Но Белинский еще только нащупы-
вал пути к обоснованию идеи революционного отрицания. Вследствие этого
он еще не мог в то время отказаться от убеждения, что «общество всегда
право», он нс находил еще пока оправдания восстанию личности против
общества. С этих позиций он и продолжал отстаивать свой взгляд, что идея
противоречия личности и общества пе может быть положена в основу
истинно художественного произведения. Противоречие личности и обще-
ства, по мнению Белинского, могло составить только идею сатиры, а са-
тиру, поскольку она ставила себе «внешние цели», Белинский исключал из
разряде художественных произведений.

Белинский полагал, что в противоположность «Ревизору» — классиче-
скому образцу комедийного рода искусства — «Горе от ума» Грибоедова
«не комедия в смысле и значении художественного создания» (V, 88), а са-
тира. В комедии Грибоедова «нет целого, погому что нет идеи...,—
заявлял Белинский, — идея Грибоедова была сбивчива и неясна самому
ему, а потому и осуществилась каким-то недоноском» (V, 84—85). Белин-

1 П В Анненков. Литературные воспоминания. 1928, сгр. 258--259.

2 Там же, стр. 259.
ский настаивал, что «Горе от ума» — не художественное произведение, ибо
«художественное произведение есть само себе цель и вне себя не имеет
цели», а Грибоедов «ясно имел внешнюю цель — осмеять современное обще-
ство» (V, 88). Белинский добавлял при этом, что «общество всегда пра-
вее и выше частного человека, и частная индивидуальность только до той
степени и действительность, а не призрак, до какой она выражает собою
общество» (V, 84) Исходя из этой мысли, Белинский решительно осуждал
образ Чацкого, говоря, что это—«лицо комическое» (V, 85), «вырвавшийся
из сумасшедшего дома» (V, 52), «мальчик на палочке верхом» (V, 85),
а вся комедия — «буря в стакане воды» (V, 81). При всем том Белинский
относил Грибоедова «к самым могучим проявлениям русского духа», пола-
гая, что в комедии «он является еще пылким юношею, но обещающим силь-
ное и глубокое мужество» (V, 89). Не видя в «Гере от ума» художествен-
ного создания в целом, Белинский отмечал «ряд отдельных картин и само-
бытных характеров, без отношения к целому, художественно нарисованных
кистию широкою, мастерскою, рукою твердою» (V, 89).

В отношении этой статьи Белинского «О „Горе от ума"» Чернышев-
ский справедливо указывал, что в ней и разбор «Ревизора» и разбор
«Горя от ума» сделан с художественной точки зрения. «На то, какое зна-
чение для жизни имеет „Ревизор" и имело „Горе от ума", не обращено
почти никакого внимания».1

Через год Белинский сам понял свою ошибку 11 декабря 1840 года
•он признавался Боткину, что в своей статье говорил о «Горе от ума»
«свысока, с пренебрежением, не догадываясь, что это — благороднейшее,
гуманистическое произведение, энергический (и притом еще первый) про-
тест против гнусной расейской действительности, против чиновников, взя-
точников, бар-развратников, против нашего.. светского общества, про-
тив невежества, добровольного холопства и пр. и пр. к пр.» (Письма,
И, 136).

Белинский упрекал себя за то, что общественное значение «Горя от
ума» было оставлено в его статье без внимания, и неоднократно подчерки-
вал впоследствии громадное общественное значение комедии («Горе, от ума
до сих пор высится в нашей литературе геркулесовскими столбами, за кото-
рые никому еще не удалось заглянуть», XII, 84), усматривая пафос «Горя
от ума» в «негодовании на действительность». В пору «Московского на-
блюдателя» Белинский заново переоценил и творчество Пушкина. Выдвигая
тезис о Пушкине как о величайшем «объективном» художнике и мировом
поэте, Белинский, еднако, ни в какей мере не ослаблял своего внимания
к Гоголю.

«Скажи Грановскому, — писал Белинский Боткину 22 ноября 1839 года
из Петербурга, — что чем больше живу и думаю, тем больше кровнее
люблю Русь, но начинаю сознавать, что это с ее субстанциальной стороны,
но ее определение, ее действительность настоящая, начинают приводить
меня в отчаяние — грязно, мерзко, возмутительно, нечеловечески...».
И тут же Белинский сообщал; «Гоголя видел два раза, во второй
обедал с ним у Одоевского. Хандрит, да есть от чего, и все с ироническою
улыбкою спрашивает меня, как мне понравился Петербург» (Письмо, II, 9)

Цитированное письмо к Боткину послано Белинским не более чем через
месяц после написания статьи «О „Горе от ума"», где «примирительные»
идеи продолжали еще отстаиваться. Характерно, однако, что, судя поэтому
письму, Белинский понимал раздражительное состояние великого рус-

1 Н. Г. Чернышевский, Поль. собр. соч., т. Ill, 1947, стр. 240.
ского писателя, хандрящего от окружающей его действительности, и оправ-
дывал это.

«Поклонись от меня Гоголю, — писал Белинский К. С- Аксакову
10 января 1840 гсда, — и скажи ему, что я так люблю его, и как поэта, и
как человека, что те немногие минуты, в которые я встречался с ним в Пи-
тере, были для меня отрадою и отдыхом. В самом деле, мне даже не хоте-
лось и говорить с ним, но его присутствие давало полноту моей душе, и
в ту субботу, как я не увидел его у Одоевского, мне было душно среди
этих лиц и пустынно среди множества» (Письма, II, 25). В другом
письме к Боткину, в феврале 1840 года, Белинский снова вспоминал об’
авторе «Ревизора» и о его страданиях от русской действительности.
«Вполне понимаю страдания Гоюля и сочувствую им, — писал Белин-
ский.— Родная действительность ужасна» (Письма, II, 56). Белинский,
отчетливо сознавал, что от этой ужасной действительности самодержавно-
крепостпического строя не может быть выхода ни «в сфере природы»,
ни в сфере «семейного блаженства»: «...и там найдет тебя предво-
дитель, исправник, земский суд, русский поп, окончивший курс богосло-
вия, пьяный лакей... Страшная и гадкая действительность» (Письма, II,
56—57).

Увлечение Гоголем как поэтом и человеком вместе с Белинским разде-
ляли в это время и многие из его друзей, в частности К. С. Аксаков,
вскоре перешедший п лагерь идейных противников Белинского. 11о свой
взгляд на Гоголя Белинский продолжал развивать совершенно самостоя-
тельно.

В начале 1840 года Белинский вместе с К. С. Аксаковым готов был
видеть в Гоголе мирового поэта, но, в противоположность К. С. Аксакову,
па первое место все же ставил Пушкина.

«Вот мы и сошлись с тобою, — писал Белинский К. С. Аксакову
10 января 1840 года,— только у меня на месте Гоголя стоит Пушкин, ко-
торый всего поглотил меня, и которого чем более узнаю, тем более не на-
деюсь узнать. Это Россия и единственный русский национальный поэт,
полный представитель жизни своего народа. Да, велик Гоголь, поэт миро-
вой: это для меня ясно, как 2	2 = 4; но... Пушкин... Впрочем, надо

еще подождать. Эти вещи трудны для выговаривания. Впрочем, личное
знакомство с поэтом лучше знакомит с его творениями, или, по крайней
мере, усугубляет наслаждение превозносить его» (Письма, II, 24) Через
несколько месяцев в письме к тому же К. С Аксакову от 14 июня
1840 года, развивая свои мысли о соотношении Пушкина и Гоголя, Белин-
ский утверждал, что Пушкин выше Гоголя, так как «ьыразил и исчерпал
собою всю глубину русской жизни, и в раны которого мы можем влагать
персты, чтобы чувствовать боль своих и врачевать их». Заключая свои
суждения с Гоголе и Пушкине и указывая, что «в форме все художествен-
ные произведения равны, но содержание дает различную ценность», Белин-
ский заявлял: «„Тарас Бульба“ выше всего остального, что напечатано и»
сочинений Гоголя» (Письма, II. стр. 137—138).

Если в статье о Гоголе 1835 года Белинский особенно страстно и оду-
шевленно писал о таких повестях, как повесть об Иване Ивановиче и Иване
Никифоровиче, тс теперь на первое место он поставил «Тараса Бульбу».
Еще не расставшись с идеями «примирения с действительностью» и в свете
этих идей продолжая оценивать творчество Пушкина, Белинский видел
в обличительных произведениях Гоголя известную его ограниченность как
художника сравнительно с всеобъемлющей полнотой и объективностью
пушкинского творчества. п олько «Гарас Бульба» по своему эпическому ха-
рактеру выделялся среди других гоголевских произведений, и потому-то
Белинский постазил его выше всего, написанного "отелем.

Постановка вопроса об историческом и художественном соотношении
Пушкина и Гоголя отразила противоречивость взглядов Белинского в тот
момент, когда «примирительные» умонастроения не были еще им преодо-
лены. Тогда же перед Белинским встал другой сложнейший вопрос, помимо
вопроса об идейном и художественном соотношении Пушкина и Гоголя,
вопрос о Лермонтове.

3

Лермонтов начал привлекать пристальное и сочувственное внимание
Белинского почти с первых же своих произведений, появившихся в печати.

В 1838 году в «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду'1»
(№ 18) без имени автора была напечатана «Песня про царя Ивана Ва-
сильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Рецензируя
в «Московском наблюдателе» того же года поэму Е. Бернета «Елена»,
Белинский в специальном примечании отметил эту «Песню» как «прекрас-
ное стихотворение». «Не знаем имени автора этой песни, которую можно на-
звать поэмою, в роде поэм Кирши Данилова, — писал Белинский, — по
если это первый опыт молодого поэта, то не боимся попасть в лживые
предсказатели, сказавши, что наша литература приобретает сильное и са-
мобытное дарование» (III, 394).

В 1839 году в «Московском наблюдателе» Белинский дал необычайно
высокую оценку «Бэлы», появившейся в «Отечественных записках», и от-
кликнулся на несколько стихотворений Лермонтова, также только что напе-
чатанных в «Отечественных записках».

«Вот такие рассказы о Кавказе, о диких горцах и отношениях к ним
наших войск, —писал Белинский о «Бэле», — мы готовы читать, потому что
такие рассказы знакомят с предметом, а не клевещут на него. Чтение пре-
красной повести г. Лермонтова многим может бытп полезно еще и как про-
тивоядие чтению повестей Марлинского» (IV, 277).

«Прекрасными стихотворениями» Белинский счел «Ветку Палестины» и
«Не верь себе». Он отмечал, что «первое поражает художественностию
своей формы, а второе глубокостию своего содержания и могучестию
формы» (IV, 279). Приведя далее стихотворение «Не верь себе», Белинский
заключал: «Заметьте, что здесь поэт говорит не о бездарных и ничтожных
людях, обладаемых метроманиею, но о людях, которым часто удается вы-
страдать и то и другое стихотворение, и которые вопли души своей, или
кипение крови и избыток сил, принимают за дар вдохновения. Глубокая
мысль! . . Сколько есть на белом свете таких мнимых поэтов! И как глубоко
истинный поэт разгадал их!..» (IV, 280). Характерны в той же статье
оценки центральных стихотворений Лермонтова «Дума» и «Поэт». «Думу»
Белинский выделил как «энергическое, могучее по форме, хотя и пре-
краснодушное несколько по содержанию стихотворение». О «Поэте» Белин-
ский упоминал как о произведении, «примечательном многими прекрасными
стихами и также прекраснодушным по содержанию» (IV, 278, 279).

Обличительный, гневный пафос «Думы», «Поэта», а также и стихо-
творения «Не верь себе» противоречил взглядам Белинского, которые он
разделял в пору примирения с действительностью. Термином «прекрасно-
душие» Белинский характеризовал тогда зсякие беспочвенные идеалистиче-
ские порывы, всякий бессильный протест против действительности
П. В. Анненков в своих воспоминаниях рассказывает, что Белинский
«не успел отделаться от Лермонтова одним решительным приговором. Не-
смотря на то, что характер лермонтовской поэзии противоречил временному
настроению критика, молодой поэт, ио силе таланта и смелости выражения,
не переставал волновать, вызывать и дразнить критика. Лермонтов втягивал
Белинского в борьбу с собою, которая и происходила на наших глазах».1

Прочитав в «Отечественных записках» в августе 1839 года «Три
пальмы» Лермонтова, Белинский писал К раевскому; «Боже мой! Какой
роскошный талант! Право, в нем таится что-то великое» (Письма, I, 336).
Месяцем позже, в письме к Станкевичу, Белинский приводил целиком
«Три пальмы» и заявлял: «На Руси явилось новое могучее дарование —
Лермонтов» (Письма, I, 339). В январе 1840 года Белинский спрашивал
о Лермонтове К. С. Аксакова: «Каков его „Терек”? Дьявольский талант!»
(Письма, II, 23). С тем же вопросом Белинский обращался и к Боткину,
причем замечал: «Чорт знает — страшно сказать, а мне кажется, что в этом,
юноше готовится третий русский поэт, и что Пушкин умер нс без наслед-
ника» (Письма, II, 31). Так, еще в начале 1840 года, когда не было ни
«Героя нашего времени», ни сборника стихотворений Лермонтова, Белин-
ский предсказывал Лермонтову место в литературе вслед за Пушкиным и.
Гоголем.

С восторгом встретил Белинский стихотворения «И скучно и грустно»
и «1 (амяти А. И. Одоевского», от «Колыбельной песни» он был «без ума».
Голько к двум вещам—«Ангелу» и «Узнику» — Белинский остался холо-
ден. Другие же лермонтовские стихотворения, появившиеся в ',839--
1840 годах, глубоко взволновали и, как правильно заметил Анненков, втя-
гивали Белинского «в борьбу с собою».

С конца 1839 года Белинский начинает осознавать несостоятельность-
своего истолкования «разумной действительноеги». У Белинского вместе-
с изживанием его прежних взглядов неуклонно нарастал протест против
крепостнической действительности, развивалась и углублялась идея отри-
цания, идея революционной борьбы. Естественно, что в период пересмотра,
старых взглядов и перехода на новые революционные позиции Белинский
так глубоко заинтересовался Лермонтовым. 11енависть и сарказм по отно-
шению к «гнусной расейской действительности» николаевского времени,,
неугасимое стремление к свободе, жажда деятельной жизни и борьбы —
вот что привлекало Белинского в поэзии Лермонтова. Она была созвучна,
его собственным думам, думам его единомышленников. Недаром Герцен
говооил о Лермонтове, что «он всецело принадлежит к нашему поко-
2
лению».

Белинский впервые встретился и познакомился с Лермонтовым еще
летом 1837 года в Пятигорске, на квартире у Н. М. Сатина, приятеля-
Герцена и Огарева. После своего переселения в Петербург Белинский
встречался с Лермонтовым у Краевского, в редакции «Отечественных за-
писок», а также у В. Ф. Одоевского. Однако и тогда сколько-нибудь близ-
ких отношений между ними не завязалось.

В первой половине апреля 1840 года Белинский посетил Лермонтова
в ордонанс-гаузс, где поэт сидел под аоестом за дуэль с Барантом. Это-
историческое свидание Белинского с Лермонтовым, по словам И. И. Па-
наева, продолжалось «часа четыре» и произвело на Белинского огромное
впечатление. В письме к Боткину 16 апреля 184С года Белинский отзывался. 1 2

1 П. В. Ачнгнков. Литературные воспоминания. 1928, стр. 247

2 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр. 405.
о только что вышедшем из печати * Герое нашего времени» и рассказывал
о своем свидании с Лермонтовым. «Кстати: вышли повести Лермонтова,—
писал Белинский. — Дьявольский талант! Молодо-зелено, но художествен-
ный элемент так и пробиьается сквозь пену молодой поэзии, сквозь огра •
ниченность субъективно-салонного взгляда на жизнь. Недавно был я у него
в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и
могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто
непосредственный вкус изящного! G, это будет русский поэт с Ивана Ве-
ликого! Чудная натура!.. Печорин — это он сам, как есть. Я с ним спо-
рил, и мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и
озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоин-
ство того и другого. Я это сказал ему — он улыбнулся и сказал: дай бог!
Боже мой, как он ниже меня по своим понятиям, и как я бесконечно ниже
его в моем перед ним превосходстве. Каждое его слово — оч сам, вся его
натура, вс всей глубине и целости своей» (Письма, II, 108).

Вскоре после этой встречи и беседы с Лермонтовым Белинский напи-
сал свею статью о «Герое нашего времени». В русской критике это был
первый глубокий анализ гениального произведения и вместе с тем его
восторженная оценка.

Реакционная критика встретила роман Лермонтова с ожесточением.
Самое заглавие, имеющее у Лермонтова горько-иронический и трагический
смысл, было понято в буквальном значении.

В ряде критических отзывов но поводу «Героя нашего времени», при-
надлежавших перу защитников самодержавно-крепостнического строя, была
одна общая линия—резкое порицание и осуждение образа Печорина: Пе-
чорин— безнравственный и развратный человек, и объявлять его «героем
нашего времени» значит клеветать на Россию. Из всех писавших о «Герое
нашего времени» громадное значение образа Печорина понял только один
Белинский В образе Печорина Белинский увидел правдивое и бесстрашнее
отражение трагедии целого поколения передовых русских людей 40-х годов.
Челочек сильный духом, гордый и смелый, Печорин растрачивает свою
энергию впустую, в жестоких забавах и в мелких интригах. Нечорин — это
жертва того общественного строя, который мог только глушить и калечить
все лучшее, передовое и сильное

Друг и соратник Белинского Герцен впоследствии охарактеризовал
общественную атмосферу николаевского времени как царство «мглы, произ-
вола, молчаливого замиранья, гибели без вести, мучений с платком во рту».1
В таких условиях и вырастали люди, подобные Печорину, которые, говоря
словами Белинского, или бездействовали, или занимались пустой деятель-
ностью Для реакционной критики Печорин-—это выдуманный образ, не
существующий в действительности. Белинский же увидел в нем человека,
искалеченного самой жизнью.

Белинский считал, что Печорин должен был духовно и нравственно
выздороветь и стать «торжествующим победителем над злым гением
жизни» (V, 372). «Судя о человеке,—говорил Белинский, — должно брать
в рассмотрение обстоятелпства его развития и сферу жизни, в которую он
поставлен судьбою. В идеях Печорина много ложного, в ощущениях его
есть искажение; но все это выкупается его бо1атою натурою. Его, во многих
отношениях, дурное настоящее обещает прекрасное будущее» (V, 365).
Такой взгляд на Печорина вытекал из глубокой веры Белинского в тор-

1 А. И Г е р ц е и, т. V, стр 386,
жествс правды и разума, а также из уверенности в том, что передовым
людям 40-х годов удастся найти пути к свободному и здоровому обще-
ственному строю.

Белинский видел в образе Печорина отзвуки личной трагедии и самого
Лермонтова. Элементы авторского сочувствия к Печорину, которые имелись
в романе, дали Белинскому право утверждать, что Лермонтов еще не смог
совершенно отделиться от Печорина и смотреть на него со стороны.

При свидании с Лермонтовым в ордонан-гаузе Белинский имел воз-
можность убедиться, что у поэта были черты характера, сходные с чертами
Печорина. По мнению Белинского, эти черты выражались в «рассудочном,
охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей». Вместе с тем
Белинский наблюдал у Лермонтова и «семена глубокой веры» в достоинство
жизни. Белинский считал, что поэту необходимо было преодолеть свою рас
судочность и раздраженность. Об этом Белинский говорил самому Лермон-
тову, об этом же он говорит и в своей статье. Предсказывая «прекрасное
будущее» для Печорина и защищая его, Белинский в то же время защи-
щал и самого Лермонтова. Он полагал, что укрепление веры в достоинство
жизни и людей является непреложной основой будущего развития Лер-
монтова, залогом его художественного роста.

В перу написания своей статьи о «Герее нашего времени» Белинский
еще не до конца освободился от своих «примирительных» умонастроений.
Эти умонастроения особенно ясно выступают в тех местах статьи, где Бе-
линский утверждает, что противоречия и диссонансы необходимо должны
разрешаться в гармонию.

Впоследствии Чернышевский, оценивая статью Белинского о «Герое
нашего времени», подчеркивал, что анализ образа Печорина сделан в этой
статье «почти исключительно с художественной точки зрения» и что Бе-
линский еще не ставил вопроса о том, почему именно Печорин, а не другой
тин людей порождается нашей действительностью. Отмечая эти недостатки
статьи Белинского, Чернышевский в то же время не мог не признать, что
из всех критических статей по поводу «Героя нашего времени», появившихся
в 40-е годы, только статья Белинского давала действительно глубокую
оценку романа Лермонтова и отвечала интересам прогрессивных слое рус-
ского общества. Чернышевский говорил, что, несмотря на «отвлеченность»
критических взглядов Белинского в 1840 году, никто еще не проникался
элементами кашей действительности так глубоко и живо, как и в то время
была уже проникнута ими критика Белинского. По поводу трактовки Бе-
линским образа Печорина Чернышевский справедливо отметил, что Белин-
ский и в 1840 году стоял на почве идеи развития и что в этом была его
сила. Он «никогда не любил останавливаться на половине пути из боязни,
что с развитием соединены свои опасности, как соединены они со всеми
вещами на свете; вее-таки эти опасности, по его мнению, вовсе не так
страшны, как та нравственная порча, которая бывает необходимым след-
ствием неподвижности; притом же, они с неизмеримым избытком возна-
граждаются положительными благами, какие дает развитие».

Непосредственным продолжением статьи Белинского о «Герое нашего
времени» явилась его статья о «Стихотворениях М. Лермонтова», напеча-
танная через полгода. За эти полгода Белинский окончательно преодолел
свои «примирительные» умонастроения, вышел на «широкое поле действи-
тельности», стал на путь революционного отрицания и борьбы В период
работы над статьей о «Стихотворениях М. Лермонтова» Белинский писал

1 Н. Г. Чернышевский. Пслн. собр. соч., т. III, 1.947, стр. 243.
Боткину: «Вообще, все общественные основания нашего времени требуют
строжайшего пересмотра и коренной перестройки, что и будет рано или
поздно. Пора освободиться личности человеческой, и без того несчастной,
от гнусных оков неразумной действительности...» (Письма, II, 203).

С идеей личности связано было у Белинского и понятие «субъектив-
ности», которое он обосновал в статье о «Стихотворениях М. Лермонтова».
«Субъективность» в понимании Белинского означала способность худож-
ника откликаться на общественные вопросы своего времени и произносить
суд чад явлениями жизни.

Именно поэтому обличительная гражданская лирика Лермонтова полу-
чила особенно высокую оценку со стороны Белинского. Он восхищался
пафосом стихотворения «Поэт» и особо выделял «Думу», говоря, что «эти
стихи писаны кровью» (VI, 40). Белинский показывал, как «похоронная
песнь жизни» (VI, 50) переплеталась у Лермонтова с тоской по жизни,
с неукротимой жаждой жизни.

Вторая статья Белинского, как и первая, проникнута глубочайшей верой
в торжество правды и разума: «Нет, это не смерть и не старость: люди на-
шего Бремени гак же или еще больше, полны жаждою желаний, сокруши-
тельною тоскою порываний и стремлений. Это только болезненный кризис,
за которым должно последовать здоровое состояние лучше и выше преж-
него. Та же рефлексия, то же размышление, которое теперь отравляет пол-
ноту всякой пашей радости, должно быть впоследствии источником выс-
шего, чем когда-либо блаженства, высшей полноты жизни» (VI, 38).

Белинский говорит сначала о стихотворениях Лермонтова, в которых
он «является не безусловным художником, но внутренним человеком, и по
которым одним можно увидеть богатство элементов его духа и отношения
его к обществу» (VI, 36). К таким стихотворениям Лермонтова Белинский
причисляет «Думу», «Поэта», «Не верь себе», «И скучно, и грустно». Во
всех этих пьесах — «громы негодования, гроза духа, оскорбленного позором
общества» (VI, 40). Особую лирическую группу составляют стихотворе-
ния «В минуту жизни трудную», «Памяти А. И. Одоевского», «Молитва»,
«1-ое января», «Журналист, читатель и писатель», «Ребекку», «Сосед».

Белинский отмечает тематическое многообразие лирики Лермонтова,
находит в его стихотворениях «все силы, все элементы, из которых сла-
гается жизнь и поэзия». «Гармонически и благоуханно,—пишет он,—
высказывается дума поэта в пьесах: „Когда волнуется желтеющая нива“,
„Расстались мы, но твой портоет" и „Отчего",—и грустно, болезненно
в пьесе „Благодарность"» (VI, 49)

Другую группу стихотворений Лермонтова Белинский называет «чисто-
художественными». Сюда он относит «Ветку Палестины», «Тучи», «Ру-
салку», «Три пальмы», «Дары Терека», «Казачью колыбельную песню»,
«Воздушный корабль» и «Горные вершины».

Собственно говоря, термин «чисто-художественные стихотворения» но-
сит в статье Белинского условный классификаторский характер. Особен-
ности одной гоуппы стихотворений Лермонтова Белинский усматривает
в том, что в них открыто поэт высказал свое отношение к современному
ему обществу. Другую группу стихотворений Белинский называет «чисто-
художественными» только потому, что в них поэт выдвигает ка первый
план изображение действительности, порою совершенно скрывая отноше-
ние к изображаемому.

В заключительной части статьи Белинский останавливается на поэме
«Мцыри», сопоставляя ее с «Демоном», тогда еще не напечатанным, н.
распространявшимся в списках. «Мысль этой поэмы, — пишет Белинский

6 История русской литературы, VII
о «Демоне», — глубже и несравненно зрелее, чем мысль „Мцыри", и хотя
исполнение ее отзывается некоторою незрелостию, но роскошь картин, бо-
гатство поэтического одушевления, превосходные стихи, высокость мыслей,
обаятельная прелесть образов, ставят ее несравненно выше „Мцыри" и пре-
восходят все, что можно сказать в ее похвалу» (VI, 60).

Для Белинского Лермонтов был не только наследником Пушкина, но
и продолжателем его традиции, поэтом, который двинул далеко вперед
русскую поэзию. Отличительной чертой Лермонтова, как и Гоголя, Белин-
ский считал страстное отношение поэта к изображаемым явлениям мира,
сочетавшееся с глубокой верностью жизненной правде. Субъективность
Лермонтова Белинский истолковывал как гражданский пафос, как волную-
щую думу поэта о судьбах родины.

В статье о стихотворениях Лермонтова Белинский писал о кровной
связи гражданина и человека с родной страной, о любви к родине как
животворящем начале индивидуальной жизни: «В полной и здоровой на-
туре тяжело лежат на сердце судьбы родины; всякая благородная личность
глубоко сознает свое кровное родство, свои кровные связи с отечеством»
(VI, 9). Важно подчеркнуть, что Белинский з пору написания этих строк
не мог знать лермонтовской «Родины», так как стихотворение появилось
в печати только через два месяца после опубликования цитируемой статьи.

Когда «Родина» стала известна Белинскому, он с восторгом отозвался
об Этом стихотворении. В письме к Боткину от 13 марта 1841 года Белин-
ский сообщал: «Лермонтов еще в Питере. Если будет напечатана его
„Родина" — то, аллах-керим, — что за вещь—пушкинская, т. е. одна из
лучших пушкинских» (Письма, II, 227).

15 (27) июля 1841 года Лермонтов погиб на дуэли. Второе издание
«Героя нашего времени» Белинский встречал «горькими слезами о невоз-
вратимой утрате, которую понесла осиротелая русская литература в лице
Лермонтова» (VI, 312). В этой рецензии Белинского по поводу второго
издания романа есть строки, бросающие свет на последний этап творче-
ского развития Лермонтова. Характеризуя жизнь и личность Лермонтова,
Белинский писал: «Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впе-
чатлений бытия, самый род жизни, — отвлекали его от мирных кабинетных
занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая на-
тура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и дея-
тельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни.
Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам
говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа
из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I
и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство,
по примеру ку перовской тетралогии, начинающейся „Последним из Моги-
кан", продолжающейся „Путеводителем в пустыне" и „Пионерами" и окан-
чивающейся „Степями".. » (VI, 316).

Драгоценно это единственное дошедшее, до нас свидетельство о неосу-
ществленном грандиозном замысле Лермонтова, о котором он сам сообщал
Белинскому.

Естественны вопросы: какое же значение в творческом развитии Лер-
монтова имело его общение с Белинским, его споры с критиком? Какое
значение для Лермонтова имели статьи Белинского?

Чернышевский, располагавший, вероятно, данными, которые до нас не
дошли, в «Очерках •'оголевского периода» говорит по поводу объединения
кружков Герцена и Станкевича, что Лермонтов «самостоятельными симпа-
тиями своими принадлежал новому направлению, и только потому, что
последнее время своей жизни провел на Кавказе, не мог разделять друже-
ских бесед Белинского и его друзей».1 Вождем «нового направления», о ко-
тором говорит Чернышевский, был именно Белинский «Самостоятельные
симпатии» к Белинскому могли определиться у Лермонтова не только
в связи с чтением его критических работ, но также и в пору личного обще-
ния с критиком в начале 1841 года, когда Лермонтов снова был в Пе-
тербурге.

4

Положения, высказанные Белинским в статье о «Стихотворениях
М Лермонтова», нашли применение и развитие в последующих его статьях.
В связи с признанием «субъективности» в искусстве Белинский восстановил
в своих правах сатиру, которую в 1838—1839 годах он изгонял из области
искусства. «Если под „сатирою" должно разуметь не невинное зубоскаль-
ство неселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорблен-
ного позором общества, — то „Дума" Лермонтова есть сатира, и сатира
есть законный род поэзии» (VI, 40—41). Белинский более критически стал
подходить к Вальтер Скотту, который для него еще так недавно был образ-
цом объективного художника В статье «Разделение поэзии на роды и
виды» Белинский писал; «В большей части романов Вальтера Скотта и
Купера есть важный недостаток... это решительное преобладание эпиче-:
ского элемента и отсутствие внутреннего субъективного начала. Вследствие
такого недостатка, оба эти великие творца являются, в отношении к своим
произведениям, как бы какими-то холодными безличностями, для которых
все хорошо, как есть...» (VI, 79). Характерно, что Белинский тут же
добавлял, что «конечно, это может почитаться недостатком только в наше
время...».

Требование субъективного отношения художника к изображаемому им
миру Белинский выдвигал, исходя из условий и потребностей современ-
ной общественной жизни. Несомненна органическая связь между поли-
тической позицией Белинского, ставшего на путь революционной борьбы
с «гнусной расейской действительностью», и основными принципами•его
новой эстетической программы. Новая эстетическая программа Белинского
позволила ему внести существенные коррективы в истолкование твор-
чества 1 оголи, углубить и расширить это истолкование. После трагической
гибели Лермонтова Гоголь оставался единственным великим писателем
тогдашней России, писателем, который подвергал беспощадному отрицанию
крепостническую действительность.

Новый период в отношении Белинского к Гоголю начинается статьей
«Разделение поэзии на роды и виды». В этой статье критик решительно
порывал с защищавшейся им некогда теорией «объективности» искусства.
Белинский полагал теперь, что «личности поэта» в комедии Гоголя «не
видно только по наружности; но его субъективное созерцание жизни, как
arriere-pensee,* 2 непосредственно присутствует в ней». Белинскому прояснился
общественный смысл гоголевской комедии, в которой писатель выступал
в то же время и учителем жизни. По определению Белив.ского, «в комедии,
жизнь для того показывается нам такою, как она есть, чтоб навести пас
на ясное созерцание жизни так, как она должна быть» (VI, 112). Эстети-
ческие критерии сочетались теперь у Белинского с общественными.

" Н. Г. Чернышевский, Поли собр. сеч., т. III, 1947, стр. 223

2 Задняя мысль. — Ред.
а в связи с этим по-новому истолковывался и «Ревизор», этот «превосход-
нейший образец художественной комедии».

Определив общественное значение «Ревизора», Белинский выяснил и
ту историко-литературную традицию,- которая подготовила его появление.
В статье о «Деяниях Петра Великого» Голикова Белинский вспоминал
обличительную литературу XVIII века в России и таких ее представите-
лей, как Сумароков, Капнист, Фонвизин. «Муза Сумарокова, — писал
Белинский, — объявила непримиримую войну подьячим к клеймила ли-
хоимство и казнокрадство печатью позера и отвержения» (XII, 269). Если
еще недавно Белинский ставил Сумарокова гораздо ниже Ломоносова, те-
перь он утверждал, что «литературное направление Сумарокова было, так
сказать, жизненнее чисто-реторическиго направления Ломоносова» (ХИ,
269). Белинский с уважением вспоминал о том, что «„Ябеда" Капниста
была сильным ударом ябеде» (XII, 269), что «Нахимоз составил себе
громкое имя в литературе своего времени постоянным вдохновением про-
тив кривосудия» (XII, 269) и что «хотя остроумие Фонвизина было
устремлено преимущественно против невежества, но мимоходом доставалось
от него порядком сутяжничеству» (XII, 269). Называя «Ревизора» Гоголя,
который был «истинным бичом этого порока» и в котором была продол-
жена обличительная традиция русской литературы, Белинский не забы-
вал и о Грибоедове, о его служении «святому делу преследования лихо-
имства бичом сатиры» (XII, 269).

В той же статье, касаясь вопроса о «мнимом, искаженном европеизме»,
Белинский дал меткую характеристику образа Хлестакова, назвав его од-
ним «из таких известною рода европейцев нашего времени» (XII, 283).
Белинский саркастически отмечал, что «наши галломаны, англоманы, львы,
онагры, петиметры, агрономы, комфортисты так и просятся в комедию
Гоголя — кто рассуждать с Анною Андреевною о столичной жизни и обра-
щении в кругу посланников и министров, кто рассуждать с почтмейстером
Шпекиным и судьею Ляпкиным-Т чпкиным о политических отношениях
Франции и Турции к России» (XII, 283).

Мысли Белинского об особенностях творчества Гоголя, высказанные
им в статье «Разделение поэзии на роды и виды» и в статье о «Деяниях
Петра Великого» Голикова, получили дальнейшее развитие в образе «Рус-
ская литература в 1841 году». Здесь Белинский писал, что юмор Гоголя
состоит в «противоположности созерцания истинной жизни, в противопо-
ложности идеала жизни — с дсйствитсльнсстию жизни» (VII, 43). Таким
образом, оеализм Гоголя понимался Белинским не только как бесстрашная
критика уродливой и грязной действительности, но и как страстный при-
зыв к лучшему будущему. По мысли Белинского, изображаемая Гоголем
«грязная действительность» наводит читателей «на созерцание идеальной
действительности, и то, что есть, яснее представляет им то, что бы должно
быть...» (VII, 43). В этом смысле Белинский по-новому оценил «дивную
повесть о ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем», усмотрев
в ней более яркое, чем в других повестях «Миргорода», проявление автор-
ской «субъективности». В этом же смысле он оценил и «Ревизора», заявив,
.что «комедия Гоголя... стоит всякой трагедии» (VII, 43). Учитывая влия-
ние Гоголя на современную литературу, Белинский назвал ею родоначаль-
ником русского романа и русской повести. До Гоголя повесть «играла роль
ученицы, и только в отрывке из романа Пушкина „Аран Петра Великого"
на минуту, явилась мастером...» (VII, 41). Только «с Гоголя начался рус-
ский роман и русская повесть, как с Пушкина началась истинно-русская
поэзия...». Вот почему, по мнению Белинского, «I оголь внес в нашу лите-
В. Г. Белинский.

Литография В. Ф. Тимма 1862 года. С рисунка К. А. Горбунова
1843 года.

ратуру новые элементы, породил множество подражателей, навел общество
на истинное созерцание романа, каким он должен быть; с 1 аголя начи-
нается новый период русской литературы, русской поэзии...» (VII, 41).

К отчетливому пониманию того, что Гоголь внес в русскую литературу
новые идейные и эстетические принципы и что он стал главою нозого лите-
ратурного периода, Белинский пришел еще в 1835 году, в статье «О рус-
ской повести и повестях Гоюля». В начале 40-х годов Белинский осознал
великое общественно-политическое значение гоголевского творчества.
С этого момента начинается новый период в его борьбе за гоголевское
направление. Борясь за Гоголя с позиций революционного демократа, Бе-
линский подвергал теперь суровой критике слабые и даже реакционные
стороны, которые стали обозначаться в произведениях автора «Ревизора».
Революционно-демократическая программа Белинского далеко не совпадала
и не сливалась с общественными идеалами и эстетическими требованиями
Гоголя, демократизм которого был далеким от революционности.

С 18 октября 1841 года Гоголь, возвратившийся из вторичной поездки
за границу, жил в Москве и был занят хлопотами но продвижению в пе-
чать первого тома «Мертвых душ». В это время Гоголь был уже близок
к московским славянофильским кругам, к редакции «Москвитянина» и под-
держивал дружеское общение с Шевыревым, с которым близко сошелся за
границей. Шевырев же, апологет и проповедник реакционной охранитель-
ной теории, яростно ненавидел Белинского.

В Москве в конце 1841 года Белинский встретился с Гоголем, который
передал ему не пропущенную московской цензурой рукопись «Мертвых
душ» с просьбой вручить ее по приезде в Петербург В. Ф. Одоевскому.
Белинский предложил Гоголю сотрудничать в «Отечественных записках».
Гоголь отклонил это предложение и, таким образом, сделал выбор между
журналом, вдохновлявшимся Белинским, и «Москвитяниным» пользу
последнего. В письме к В. Боткину Белинский 31 марта 1842 года писал:
«. . . в этом кружке он как раз сделается органом „Москвитянина"»
(Письма, II, 291).

С осуждением отнесся Белинский и к повести Гоголя «Рим», опубли-
кованной р «Москвитянине». В том же письме к Боткину он заметил, что
в повести «много хорошего; но есть фразы, а взгляд на Париж возмути-
тельно гнусен» (Письма, II, 291).' Белинский имел в виду то, чго Гоголь
устами героя повести осуждал политическую жизнь Парижа и нелестно от-
зывался о всей французской нации.

У Белинского никогда не было личной близости с Гоголем, но дело
с отправкой рукописи «Мертвых душ» из Москвы в Петербург, к которому
Белинский был привлечен, дало ему повод для ответного письма, написан-
ного 20 апреля 1842 года (Письма, II, 308—310). В этом замечательном
письме великий критик откровенно высказал свою непримиримость по отно-
шению к тем реакционным кругам, с которыми был тесно связан великий
писатель. Вместе с тем Белинский высказал в письме и свое новое понима-
ние громадного общественного значения гоголевского творчества. Письмо
было проникнуто безграничным уважением к автору «Ревизора», нс
в то же время оно носило принципиально резкий характер. Сообщая Бот-
кину черновик своего письма, Белинский подчеркивал, что он «повернул
круто... к чорту ложные отношения — знай наших — и люби, уважай; а не
любишь, не уважаешь — не знай совсем» (Письма, II, 306).

1 Ср. «цс более резкий отзыв с «Риме» в письме Белиьского к Боткину от
4 апреля 1842 года (Письма, II, стр. 295).
Белинский писал оголю: «Судьба... давно играет странную роль
в отношении ко всему, что есть порядочного в русской литературе: она
лишает ума Батюшкова, жизни Грибоедова, Пушкина и Лермонтова — и
оставляет в добром здоровье Булгарина, Греча и других подобных им не-
годяев в Петербурге и Москве; она украшает „Москвитянин'1 вашими
ссчинениями и лишает их „Отечественные записки"» (Письма, II, 308),
Со всей решительностью Белинский утверждал, что «„Отечественные за-
писки" теперь единственный журнал на Руси, в котором находит себе место
и убежище честное, благородное и — смею думать — умное мнение...»
(Письма, II, 308). Белинский подчеркивает резкое различие позиций
«Отечественных записок» и «Москвитянина».

Белинский прозрачно намекал в письме на отрицательный характер
своего мнения о новой повести ^оголя «Рим», однако самого мнения, «не
получив предварительно позволения на откровенность», не сообщил. Можно
думать, что отзыв о «Москвитянине» Белинский счел достаточно сильным,
чтобы не осложнять его еще дополнительной критикой повести Гоголя.

Белинский действительно «повернул круто», но он делал это только
потому, что с именем Гоголя связывал надежды и чаяния всей передовой
и мыслящей России, «Дай вам бог здоровья, душевных сил и душевной
ясности, — писал Белинский. — Горячо желаю вам этого, как писа-
телю и как человеку, ибо одно с другим тесно связано. Вы у нас теперь
один — и мое нравственное существование, моя любовь к творчеству
тесно связаны с вашею судьбою, не будь вас — и прощай для меня настоя-
щее и будущее в художественной жизни нашего отечества...» (Письма,
II, 310)

Сообщая в письме о своем намерении по случаю предстоящего выхода
«Мертвых душ» написать несколько статей о Гоголе, Белинский призна-
вался в том, что он теперь пришел к более верному пониманию художе-
ственных замыслов Гоголя и по-новому оценил сущность его творчества.
Белинский вспоминал о «милых» ему теперь «Арабесках» и сознавался
в несправедливости своей прежней оценки (в статье 1835 года) пемещен-
’ных в них статей «ученого» содержания. Одну из этих статей «Несколько
слов о Пушкине», на которую в свое время Белинский не обратил внима-
ния, он впервые цитировал в обзоре «Русская литература в 1841 году»,
ссылался на нес при характеристике народности пушкинского творчества
(ср. XI, 374, 390—392). «_______Во мне много нового с тех пор, как,

в 1840 году, в последний раз врал я о ваших повестях и „Ревизоре"» (т. е.
в статье о «Горе от ума»), — писал Белинский, имея в виду истолкование
повестей Гоголя в плане защищавшейся им в ту пору «объективности»
художественного творчества. «Теперь я понял, — продолжал далее Белин-
ский,— почему вы Хлестакова считаете героем вашей комедии, и понял, что
он точно герой ее; понял, почему „Старосветских помещиков" считаете вы
лучшею повестью своею в „Миргороде", также понял, почему одни вас
превозносят до небес, а другие видят в вас нечто в роде Поль-де-Кока...»
(Письма, П, 309).

Осознание громадного обобщающего смысла образа Хлестакова свя-
зано было у Белинского с переоценкой всей комедии, которая представляла
собой грозный обвинительный акт всему общественному строю николаев-
ской монархии. Сам Гоголь дал Хлестакову следующую характеристику
в «Отрывке из письма к одному литератору»: «Словом, это лицо должно
быть тип многого разбросанного в разных русских характерах, но которое
здесь соединилось случайно в одном лице, как весьма часто попадается и
в натуре,.. И ловкий гвардейский офицер скажется иногда Хлестаковым,
и государственный муж окажется иногда Хлестаковым, и наш брат, греш-
ный литератор, окажется подчас Хлестаковым»?

Гоголь не ответил Белинскому, но в письме к Н. Я. Прокоповичу
11 мая 1842 года просил, однако, благодарить Белинского к сообщить ему,
что не пишет ему потому, что «обо всем этом нужно потрактовать и пого-
ворить лично, что мы и сделаем в нынешний проезд мой чрез Петер-
бург»,— писал Гоголь.1 2 Через несколько дней, 15 мая 1842 года, в письме
к тому же Н. Я Прокоповичу, разрешая объявить о выходе в свет первого
тома «Мертвых душ», Гоголь поручал попросить Белинского, чтобы сказал
что-нибудь о книге «в немногих словах, как может сказать не читавший
ее»,3 — имелось з виду предварительное оповещение о «Мертвых душах»
на страницах «Отечественных записок». Эта просьба была немедленно вы-
полнена Белинским, который в шестой книжке «Отечественных записок»
1842 года в разделе «Библиографические и журнальные известия» сообщил
о выходе в свет книги Гоголя и о получении ее в Петербурге. Отмечая,
что он еще не успел ознакомиться с книгой, Белинский писал: «Но имев-
шие случай читать этот роман, или, как Гоголь назвал его, эту поэму,
в рукописи или слышать из нее отрывки говорят, что в сравнении с этим
творением все, доселе написанное Гоголем, кажется бледно и слабо: до та-
кой высоты достиг вполне созревший и развившийся талант нашего
единственного поэта-юмориста!» (XII, 368).

Перед отъездом за границу, между' 27 мая и 5 июня 1842 года, будучи
в Петербурге, Гоголь встречался с Белинским, однако сближения между
ними не произошло.

Выход в свет первого тома «Мертвых душ» явился событием огром-
ного политического и культурного значения в жизни тогдашней России.
Именно так понял и оценил великое творение Гоголя Белинский.

Характерно, что Белинский решительно противопоставил творение Го-
голя не только всей современной литературе, где торжествовали «мелоч-
ность» и «бездарность», но и официальной общественной жизни с ее «лож-
ными чувствами» и «фарисейским патриотизмом». Величие Гоголя, по
мнению Белинского, состояло в «смелом и прямом» взгляде на русскую
действительность, в глубоком юморе писателя, в «его бесконечной иронии».
«Мертвые души» подтверждали сложившееся убеждение Белинского в том,
что непременным качеством современного передового художника должна
быть «субъективность» Бесстрашный протест против окружающей действи-
тельности и разоблачение ее ложных сторон, сила негодования, которым
было проникнуто новое творение Гоголя, — во всем этом Белинский видел
шаг вперед в художественном развитии автора «Миргорода», «Аоабесок»
и «Ревизора». «Величайшим успехом и шагом вперед считаем мы со сто-
роны автора то, — писал Белинский, — что в „Мертвых душах" везде ощу-
щаемо и, так сказать, осязаемо проступает его субъективность» (VII, 253).
Белинский имел в виду «не ту субъективность, которая, ио своей ограни-
ченное ги или односторонности, искажает объективную действительность
изображаемых поэтом предметов; но ту глубокую, всеобъемлющую и гуман-
ную субъективность», которая не допускает писателя «с апатическим равно-
душием быть чуждым миру, нм рисуемому», которая «заставляет его про-
водить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то и в них
вдыхать душу живу...» (VII, 253 —254)

1 Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. IV, 1951, стр. 101.

2 Там же, т. ХП, 1952, стр. 59.

3 Там же, стр. 60.
Белинский восхищался пафосом субъективности не только в «высокс-
лирических отступлениях» поэмы Гоголя, но также в многообразных про-
явлениях этого пафоса, «даже и среди рассказа о самых прозаических пред-
метах, как, например, об известной дорожке, проторенной забубенным рус-
ским народом...». Белинский отмечал, что музыку пафоса Гоголя «чует
внимательный слух читателя и в восклицаниях, подобных следующему:
„Эх. русский народец! не любит умирать своею смертью!",..» (VII, 254).

Другим важным шагом «вперед со стороны таланта Гоголя» Белинский
считал то, что в «Мертвых душах» Гоголь «стал русским национальным
поэтом во всем пространстве этого слова» (VII, 254).

Для Белинского содержание произведения всегда являлось истинным
мерилом достоинства поэта, причем под «содержанием» Белинский разумел
отнюдь не сюжет и не систему, верований и убеждений автора, а «нечто
высшее, из чего вытекают все верования, убеждения и начала», т. е. миро-
созерцание. Белинский восставал против ложного взгляда, согласно кото-
рому «содержание» понималось только внешним образом, как сюжет
произведения, тогда как «содержание», с точки зрения Белинского,
«есть душа, жизнь и сюжет этого сюжета» (VII, 29—30). Совершенно
понятно поэтому, что Белинский считал «Мертвые души» не соответствую-
щими «понятию толпы о романе, как о сказке, где действующие лица по-
любили, разлучились, а потом женились и стали богаты и счастливы».
Белинский подчеркивал, что «поэмою Гоголя могут вполне насладиться
только те, кому доступна мысль и художественное выполнение создания,
кому важно содержание, а не „сюжет"» (VII, 255)1 Исходя из мысли
о том, что «Мертвые души» по своему содержанию не соответствуют тра-
диционному понятию романа, Белинский готов был согласиться отнести
гоголевское произведение к роду «поэмы». Впрочем, Белинский тут же делал
оговорку, что первый том «Мертвых дуги» «есть только экспозиция, введе-
ние в поэму, что автор обещает еще две такие же большие книги, в кото-
рых мы снсва встретимся с Чичиковым и увидим новые лица, в которых
Русь выразится с другой своей стороны.. .» (VII, 256)

После выхода в свет «Мертвых душ» перед Белинским стояла задача
разъяснить «социальное, общественное н историческое» значение геликого
произведения и отстоять его от нападений врагов. А Гоголь подвергся
обвинениям в том, что он клевещет на Россию, что в «Мертвых душах»
нет ничего, кроме карикатур, что Гоголь изобразил особый мир негодяев,
который никогда нс существовал и не мог существовать. Наиболее
яростными врагами «Мертвых душ» выступили: Греч в «Северной пчеле»
(1842, № 137), Сенковский в «Библиотеке для чтения» (1842, т. 53, кн. 8),
II. Полевой в «Русском вестнике» (1842, кн. 5—6). Реакционная журна-
листика в один голос кричала о том, что Гоголь грязен, неприличен, что
он не умеет даже грамотно писать.

Сокрушительный отпор Гречу на его критику «Мертвых душ» Белин-
ский дал в «Журнальных и литературных заметках», напечатанных
в той же седьмой книжке «Отечественных записок» 1842 года, где была
помещена рецензия самого Белинского на «Мертвые души». Греч обвинял
Гоголя в том, что действующие лица в «Мертвых душах» будто бы «все
дураки и негодяи». Белинский указал, что такого рода обвинение не спра-
ведливо и не ново (оно высказывалось еще в 1836 году по поводу «Реви-
зора»). Белинский ссылался на самого Гоголя, в частности на его рассужде-
ние, почему добродетельный человек не был им взят в герои, и еще на
гоголевские слова, что «теперь у нас подлецов не бывает; есть люди благо-
намеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выста-
нили бы свою физиономию под публичную оплеуху, отыщется каких-нибудь
два, три человека, да и те уме говорят теперь о добродетели» (VII, 274).

Вопрос о человеческих пороках и порочных характерах Белинский
из области отвлеченно-моральной переносил в плоскость общественно-
социальную: пороки и уродства человека были обусловлены не его при-
родой, а теми общест пенными отношениями, в которых он жил и разви-
вался. В одной из своих рецензий Белинский писал, «в наше время все —
или штатские, или военные, или мещане, купцы, художники, ученые,
земледельцы, все, что угодно — только не „люди"; титло „человека"
Священно и велико только на словах да в книгах, а в жизни о нем никто
не заботится, никто не спрашивает... Б юности мы учимся всем наукам,
исключая той, которая научает каждого быть человеком» (VII, 387).

Другой упрек Греча, который пришлось отводить Белинскому, — это
обвинение Гоголя в безидейпости, в отсутствии у него «содержания». Бе-
линский иронически отметил, что «рецензент, как заметно по току и смыслу
его статьи, человек прошлого века, и „содержание" смешивает с „сюжетом",
идеал же романа видит в бабьих сплетнях и россказнях о разной небываль-
щине, составляющей сюжет какой-нибудь „Черной женщины"» (VII, 274).
Этот роман Греча, о котором упоминал Белинский, был построен как раз
на «сюжете» и на необычайных приключениях героев.

Нападение Греча на Гоголя за употребление им «неприличных и неупо-
требляемых в высшем обществе слов» повторяло давние нападки Сеиков-
ского, который считал автора «Ревизора» «грязным» писателем и ставил
его ниже Поль дс-Кока. Белинский остроумно ответил Гречу выдержкой из
старой статьи П. Вяземского о «Ревизоре» (1836), в которой тот, ядовито
возражая Сепковскому, заявлял, что «жеманство, чопорность, щепетность,
оговорки, отличительные признаки людей — не живущих в хорошем обще-
стве, но желающих корчить хорошее обществе» (VII, 275).

3 издевательском фельетоне Сснковского по поводу «Мертвых душ»,
в сущности, варьировались нападки Булгарина. На этот фельетон Белин-
ский ответил острой полемической статьей «Литературный разговор, под-
слушанный в книжной лавке». Белинский утверждал в этой статье, что про-
тивники Гоголя, находя лица, изображаемые км «особенно безнравствен-
ными и глупыми, довольно ребячески преувеличивают дело и грубо его
понимают. Эти лица дурны по воспитанию, по невежественности, а не по
натуре.. .» (VII, 334). белинский твердо отстаивал то важнейшее положе-
ние, что обличительный пафос Гоголя был направлен не на отдельных чи-
новникез и помещиков, а на весь тогдашний общественный строй, на всю
крепостническую систему в целом. Белинский отстаивал типичность гого-
левских героев, которые имели пе только русское, но и международное зна-
чение. «Неужели в иностранных романах и повестях вы встречаете все
героев добродетели и мудрости?—спрашивал Белинский и отвечал:—Ни-
чего не бывало! Те же Чичиковы только в другом платье; во Франции и
я Англии они не скупают мертвых душ, а подкупают живые души на сво-
бодных парламентских выборах! Вся разница в цивилизации, а не в сущ-
ности. Парламентский мерзавец образованнее какого-нибудь мерзавца ниж-
него земского суда; но в сущности оба они не лучше друг друга» (VII,
334). Гневные слова Белинского о «парламентских мерзавцах» неопровер-
жимо свидетельствуют о том, что Белинский ненавидел и обличал не только
отечественных крепостников и эксплуататоров, по также и западноевропей-
ские буржуазные порядки.

В отношении критики на «Мертвые души» у Белинского была двоякая
задача: с одной стороны, отразить атаки ненавистников и врагов. Гоголя,
с другой — раскрыть реакционное содержание апологетических отзывов
о гоголевской поэме. Последнее было особенно важно потому, что в каче-
стве «ценителей» Гсголя были критики из круга славянофилов и «Москви-
тянина», с которыми писатель был связан узами личной близости.

С восторженной апологией «Мертвых душ» выступил К. С. Аксаков,
в недавнем прошлом один из друзей самого Белинского по кружку Стан-
кевича. К. С. Аксаков издал брошюру «Несколько слов о поэме Гоголя»,
в которой он сопоставлял Гоголя с Гомером. В «Мертвых душах», заявлял
К. С. Аксаков, «древний эпос восстает пред нами».1 «Только у Гомера и
Шекспира можем мы встретить такую полноту созданий, как у Гоголя;
только Гсмер, Шекспир и Гоголь обладают велпкею, одною и тою же тай-
ною искусства».1 2 Разъясняя особенности своего подхода к «Мертвым
душам» в письме к самому Гоголю, К. Аксаков признавался, что «главная
трудность» для него «лежи" в настоящем уразумении слова: поэма...
Когда стал я говорить о „Мертвых душах“, то нашел согласным с собой
Хомякова и Самарина. Это древний эпос с его великим созерцанием, разу-
меется, современный и свободный, в наше время — но это он»3

В отвлеченно-идеалистическом толковании К. Аксакова «Мертвые
души» оценивались в духе «примирения с жизнью» и совершенно утрачи-
вали свой обличительный характер. К. Аксаков доходил даже до утвержде-
ния, что и на Манилова читатель смотрит будто бы «без всякой досады,
без всякого смеха, даже с участием».4 Такого рода утверждение было близко
взгляду Шевырева, который хотел видеть в героях Гоголя положительные
черты и в своей статье по поводу «Мертвых душ» отмечал доброту Мани-
лова и набожность Коробочки. Впрочем, Шевырев отнесся к «Мертвым
душам» несколько иначе, чем К. Аксаков, он упрекал i оголя за то, что
«комический юмор автора мешает иногда ему охватывать жизнь во всей ее
полноте и широком объеме».5 Односторонними представлялись Шевыреву
даже русский пейзаж в «Мертвых душах» и общая картина русской бед-
ности. Свои надежды Шевырев возлагал на вторую часть поэмы, где авто-
ром обещаны были положительные картины русской жизни.

Незадолго до выхода в свет «Мертвых дуги» Белинский с убийственной
силой разоблачил политическую и литературную позицию Шевырева в пам-
флете «Педант», в силу чего, вероятно, он и ограничился краткими, но уни-
чтожающими отзывами по поводу статьи Шевырева в своих «Литератур-
ных и журнальных заметках» (VII, 408—411). Но вот К. Аксакову он дал
принципиальный бой в специальной статье, на которую К. Аксаков отвечал
особым «Объяснением», опубликованным в «Москвитянине», что вызвало
новую обширную статью Белинского «Объяснение на объяснение».

Отвлеченно-идеалистическим суждениям К Аксакова по поводу гого-
левской поэмы Белинский противопоставил четкие общественно-исторические
и материалистические тезисы. В то время как К. Аксаков считал современный
европейский роман искажением и вырождением древнего эпоса, Белинский
защищал понимание романа как зеркала общественной жизни и показателя
отнюдь не упадка искусства, но его прогрессивного развития. «Что выра-
жает собою дух всемирно-исторической нации, — писал Белинский, имея

1 <К. Аксаков) Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова или
Мертвые души. М., 1842, стр. 1.

2 Там же, стр. 16.

3 Н. В Гоголь в письмах и воспоминаниях. Изд. «Федерация», М., 1931, стр. 249.

4 <К. Аксаков). Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова или
Мертвые души, стр. 14.

‘ «Москвитянин». 1842, № 6, стр. 368.
в виду французский ромап,— то не может быть вздором., и та философия,
которая называет вздором подобные вещи, сама—вздор, хотя б она была
и абсолютная...» (VII, 287). В этих словах Белинский полемически выра-
зил свою опенку гегелевской «абсолютней» философии, в плену которой
оставался К. С. Аксаков. С понятием о сущности современного романа,
в котором К. С. Аксаков усматривал вырождение подлинного искусства,
а Белинский видел в высшей степени прогрессивное явление, связан был и
вопрос о литературной генеалогии Гоголя. К. С. Аксаков соотносил «Мерт-
вые души» с «Илиадой» Гомера, а Белинский, отвергая это сопоставление
как совершенно произвольное, рассматривал гоголевский реализм в общем
русле истерического движения новейшего искусства, т. е в русле развития
критического реализма XIX века.

Произвольным и умозрительным считал Белинский и положение
К. Аксакова о том, что «эпическое созерцание I оголя — древнее, истинное,
то же, какое и у Гомера».1 «В смысле поэмы, — писал Белинский,— „Мерт-
вые души“ диаметрально-противоположны „Илиаде'*. В „Илиаде" жизнь
возведена на апофеозу; в „Мертвых душах" она разлагается и отрицается;
пафос „Илиады" есть блаженное упоение, проистекающее от созерцания
дивпобожественного зрелища; пафос „Мертвых душ" есть юмор, созерцаю-
щий жизнь сквозь видный мирд смех и незримые, неведомые ему слезы»
(VII, 288). Одна из отличительнейших черт гоголевского реализма заклю-
чалась для Белинского в его обличительном характере.

К Аксаков, говоря о полноте жизни, изображенной в «Мертвых
душах», доходил до того, что утверждал, будто Гоголь «не лишает лицо,
отмеченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения».* 2
И здесь Белинский решительно возразил К. Аксакову, подчеркнув, что он
«не точно выразился»: «...надо было сказать — иногда не лишает каких-
нибудь человеческих движений, или что-нибудь подобное. А то, чего
доброго! окажется, что и дура Коробочка, и буйвол Собакевич не лишены
ни одного человеческого чувства и, потому, ничем не хуже любого великого
человека» (VII, 288 —289).

Из сопоставления Гоголя с Гомером Аксаков выводил мысль о миро-
вом значении Гоголя, совершенно не ставя вопроса о его национальном
значении. Напротив, пафос статей Белинского о Гоюле — в доказательстве
«бесконечно-великого значения» Гоголя для России и для русской жизни.
В обличительной бичующей силе «Мерчвых душ» Белинский полагал одно
из условий подъема русской национальной культуры. Вот почему он стал
видеть в Гоголе «более важное значение для русского общества, чем
в Пушкине». Белинский писал, что «Гоголь более поэт социальный, следо-
вательно, более поэт в духе времени; ок также менее теряется в разнообра-
зии создаваемых им объектов и более дает чувствовать присутствие своего
субъективного духа, который должен быть солнцем, освещающим создания
поэта нашего времени» (VII, 291—292). Смысл противопоставления Гоголя
Пушкину не будет для нас ясным, если мы не учтем тот полемический кон-
текст, в котором была дана эта старшая впоследствии знаменитой формули-
ровка Белинского.

Продолжая полемизировать с К. Аксаковым, в статье «Объяснение на
объяснение» Белинский внес новые и существенные моменты в истолкование
общественного значения и художественного своеобразия «Мертвых душ».

’ <К. Аксаков), Несколько слив о поэме Гоголя: Похождения Чичикова или
Мертвые Души, сгр. 5.

2 Там же, стр. 13.
В этой статье Белинский углубил и развил свой взгляд на соотношение
эпоса и рсмапа, что составляло главный предмет полемики.

Основное отличие «эпоса нового мира», явившегося «преимущественно
в романе», по Белинскому, составляет «проза жизни, вошедшая в его содер-
жание и чуждая древне-эллинскому эпосу. И потому, роман отнюдь не есть
искажение древнего эпоса, но есть эпос новейшего мира, исторически-воз-
никнувший и развившийся из самой жизни и сделавшийся ее зеркале м, как
„Илиада" и „Одиссея" были зеркалом древней жизни» (VII, 428- 429).
Соглашаться с К. Аксаковым и «думать, что в наше время возможен древний
эпос», с точки зрения Белинского, «так же нелепо, как и думать, чтоб
в наше время человечество могло вновь сделаться из взрослого человека
ребенком, а думать так — значит быть чуждым всякого исторического со-
зерцания и пустые фантазии праздного воображения выдавать за философ-
ские истины...» (VII, 430). Гениальные мысли Белинского о соотношении
между эпосом и общественно-историческим развитием, намеченные им еще
в статье «Разделение поэзии на роды и виды», близко подходят к извест-
ным положениям Маркса, сформулированным во введении «К критике по-
литической экономии» о невозможности классических форм эпоса в новей-
шее время.

В ходе полемики с К. Аксаковым у Белинского зародилось сомнение
.относительно определения Гоголем «Мертвых душ» как «поэмы», опреде-
ления, которое послужило Аксакову одним из оснований для всех его по-
строений. В «Объяснении на объяснение» Белинский писал: «Мы еще
не понимаем ясно, почему Гоголь назвал „поэмою" все произведение, и
пека видим в этом названии тот же юмор, каким растворено и проникнуто
насквозь это произведение. Если же сам поэт почитает свое произведение
„поэмою'*, содержание и герой которой есть субстанция русского народа,—
то мы не обинуясь скажем, что поэт сделал великую ошибку... субстанция
народа может быть предметом поэмы только в своем разумном определе-
нии, когда она есть нечто положительное и действительное, а не гадатель-
ное и предположительное, когда она есть уже прошедшее и настоящее, а не
будущее только...» (VII, 433—434).

Для Белинского как революционного демократа, отрицавшего и биче-
вавшего современный ему крепостнический строй, «субстанция русского на-
рода» заключалась в се «разумном определении», тогда как К. Аксаков и
другие славянофилы принимали свои мечты за действительность. На этой
почве и росло славянофильское понимание искусства как примирения
с жизнью. Подобного же рода тенденции Белинский угадал и у автора
«Мертвых душ», безоговорочно квалифицируя их как реакционные. В этой
своей статье Белинский резче и острее, нежели в своей первой рецензии,
указал на опасности, угрожавшие великому писателю.

Подхватывая тревожный вопрос самого Гоголя «кто знает, впрочем,
как раскроется содержание „Мертвых душ“», Белинский с сомнением по-
вторил; «Именно кт о знает? .. Много, слишком много обещано, так много,
что негде и взять того, чем выполнить обещание, потому что того и нет еще
на свете; нам как-то страшно, чтоб первая часть, в которой псе комическое,
не осталась истинною трагедиен), а остальные две, где должны проступить
трагические элементы, не сделались комическими — по крайней мере, в па-
тетических местах.. .» (VII, 432).

Величие Гоголя Белинский полагал в удивительной силе непосредствен-
ного творчества, которая, однако, при одностороннем развитии ее изменяла
гениальному писателю. Кроме силы непосредственного творчества, Белин-
ский требовал от современного писателя «эрудиции, интеллектуального раз-
вития, основанного на неослабном преследовании быстро несущейся умствен-
ной жизни современного мира» (VII, 439). По мысли Белинского, всего
этого как раз и нехватало Гоголю. Белинский доказывал, что «удивитель-
ная сила непосредственного творчества... много вредит Гоголю» потому,
что «ока, так сказать, отводи! ему глаза от идей и нравственных вопросов,
которыми кипит современность и заставляет его преимущественно устрем-
лять внимание на факты и довольствоваться объективным их изображе-
нием» (VJI, 441—442). Белинский был убежден в том, что «при богатстве
современного содержания и обыкновенный талант чем дальше, тем больше
крепнет, а при одном акте творчества и гений наконец начинает постепенно
ниспускаться» (VII, 440).

Как неудачи Гоголя Белинский отмечал повести «Вечер накануне Ивана
Купала» и «Страшная месть» Эти повести Белинский считал «какими-то
уродливыми произведениями» из-за «ложного понятия о народности», на
основе которого они были построены. К неудачам Гоголя Белинский относил
и повесть «Портрет», переработанную Гоголем, но оставшуюся несвободной
от «фантастических затей», а также повесть «Рим» (VII, 439, 440).

Срывы, хотя и немногочисленные, Белинский видел и с «Мертвых
душах» Так, он указал, что размышления Чичикова о мертвых и бе1лых
душах, — сами по себе являвшиеся одним из лучших мест в поэме,—совсем
не идут к Чичикову и должны быть «выговорены» от лица автора. Равным
образом, размышления Чичикова «о Собакевиче, когда тот писал
расписку..., следовало бы автору сказать от своего лица» (VII, 440—441).

Критикуя ошибочные тенденции автора «Мертвых душ», Белинский
не ослаблял, а усиливал борьбу за Гоголя как великого обличителя фео-
дально-крепостнического строя.

Гоголь покинул Россию 5 июня 1842 года, т. е. менее чем две недели
спустя после выхода в свет «Мертвых душ». Таким образом, он не был не-
посредственным свидетелем той общественно-литературной борьбы, которая
развернулась вокруг его поэмы. Об этой борьбе он получал тенденциозные
информации в письмах от своих московских друзей, а с критическими
статьями в журналах знакомился с большим запозданием. В отсутствие
Гоголя вышло в свет (в январе 1843 года) четырехтомное издание его сочи-
нений, где впервые были напечатаны «Шинель», «Театральный разъезд»,
«Женитьба», «Игроки» и драматические сцепы («Тяжба, «Лакейская» и
«Отрывок»). В отсутствие Гоголя на петербургской и московской сценах
были поставлены «Женитьба», «Игроки» и «Тяжба». В отсутствие Гоголя,
наконец, сформировалось и выросло связанное с его художественными тра-
дициями гоголевское направление русской литературы, теоретиком и орга-
низатором которого стал Белинский.

После издания первого тома «Мертвых дуга» и четырех томен «Сочи-
нений» Гоголь на несколько лет замолчал, как бы ушел из литературы, и
только летом 1846 года прервал сное молчапие статьей «Об Одиссее, пере-
водимой Жуковским». Статья эта была включена в состав вышедших через
полгода «Выбранных мест из переписки с друзьями». Переход Гоголя в ла-
герь реакции и отречение его от своих великих созданий явились большим
ударом для всей передовой литературы, для дела освободитсльнсг-- движе-
ния и глубочайшим ударсм для Гоголя-художника. Борьбу за Гоголя, кото-
рую в течение ряда лет вел Белинский, ему пришлось запершить борьбой
с самим Гоголем, чтобы отстоять его великое наследие и защитить его вели-
кие традиции.

В рецензии на четырехтомное издание «Сочинений Николая Гоголя»
(1842) Белинский выделил «Шинель» — «позос произведение, отличаю-
щееся глубиною идеи и чувства, зрелостию художественного резца»; ука-
зал на «Тараса Бульбу» («великое, создание») и «Вия», которые были на-
печатаны в новых измененных редакциях; повторил свои критические заме-
чания по поводу «Портрета» и «Рима» и, наконец, специально остановился
на драматических произведениях Гоголя. Среди последних особенное вос-
хищение Белинского вызвал «Театральный разъезд», где I оголь, как отме-
чал Белинский, «является столько же мыслителем-эстетиком, глубоко-
постигающим законы искусства, которому он служит с такою же славою,
сколько поэтом и социальным писателем. » (VIII, 90, 89, 91).

«Теперь сильнее завязывает драму стремление достать выгодное место,
блеснуть и затмить, во что бы то ни стало, другого, отмстить за пренебре-
жение, за насмешку. Не более ли имеет теперь электричества денежный ка-
питал, выгодная женитьба, чем любовь?». Эти строки из «Театрального
разъезда» Белинский сочувственно цитировал в своем обзоре «Русская ли-
тература в 1843 году» (VIII, 388), противопоставляя гоголевское требова-
ние общественной комедии господствовавшим в то тремя на сцепе пьесам,
где «интрига всегда завявана на пряничной любви, увенчивающейся закон-
ным браком, по преодолении разных препятствий» (VIII, 387). Теорию
общественной комедии, которую автор «Ревизора», обобщая свой собствен-
ный опыт, сформулировал в «Театральном разъезде», Белинский горячо
поддерживал и стал пропагандировать.

9 декабря 1842 года состоялось первое представление «Женитьбы» на
сцепе Александрийского театра. «Я сейчас из театра, — писал Белинский
в тот же день Боткину.— „Женитьба" пала и ошикана Играна была гнусно
и подло, Сосницкий не знал даже роли. Превосходно играли Сосницкая
(невесту), и очень, очень был недурен Мартынов (Подколесин); остальное
все — верх гнусности. Теперь враги Гоголя пируют» (Письма, II, 328).

Белинский не ошибся. Вскоре же на страницах «Северной пчелы»
(1842, № 279) появился фельетон Булгарина, в котором, после изложе-
ния содержания комедии «для доказательства, что она никуда не го-
дится», следовали «радостные, исполненные торжественности известия
о падении пьесы, о единодушном шикании, похвалы тонкому изящному
вкусу и светской разборчивости публики Александрийского театра. ..»
(VIII, 58)

Еще до знакомства с печатным текстом «Женитьбы» Белинский в оче-
редной книжке «Отечественных записок» (1843, № 1) дал, во-первых,
отповедь Булгарину (VIII, 57—59), а во-вторых, напечатал небольшую
статью, в которой сн для назидания актерам сделал характеристику всех
персонажей комедии. Можно думать, что Сссницксму, провалившему роль
Кочкарева, были адресованы следующие слова Белинского; « ..если актер,
выполняющий роль Кочкарева, услышав о намерении Подколесина же-
ниться, сделает значительную мину, как человек, у которого есть какая-то
цель, — то оп испортит всю роль с самого начала» (VIII, 54—55). Оче-
видно, такую «значительную мину» и сделал Сосницкий, испортивший всю
роль. Характеристики персонажей гоголевской комедии Белинский заклю-
чил общей восторженной оценкой: «Сколько юмора, какой язык, какие
характеры, какая типическая верность натуре! Но, увы, словно нетопыри
прекрасным зданием, овладели нашею сценою пошлые комедии с пряничною
любовью и неизбежною свадьбою! Это называется у нас „сюжетом"»
(VIII, 56).

Причины прозала «Женитьбы», а затем и более чем холодного, даже
неприязненного приема «Игроков» (поставлены 26 апреля 1843 года) на
сцене Александримского театра Белинскому были совершенно ясны: «. ли-
тература наша хотя и медленно, но все же идет вперед, — писал он,—
а театр давно уже остановился на одном месте...» (VIII, 224). «Одно уже
то, что липа в пьесах 1 оголя — люди, а не марионетки, характеры, выхва-
ченные из тайника русской жизни, — одно уже это делает их скучными для
большей части публики Александрынского театра. Сверх тоге, в пьесах
Гоголя нет этого пошлого, избитого содержания, которое начинается пря-
ничною любовью, а оканчивается законным браком...» (VIII, 226).

11о уже во времена Белинского закладывались основы реалистического
театра великим русским актером, другом Гоголя и Белинского — М. С. Щеп-
киным.

Белинский восхищался сценическим дарованием Щепкина, который
своей игрой осуществлял именно те эстетические требования, за которые так
ратовал Белинский. В игре Щепкина Белинский находил «наивность и
искренность», «естественное воспроизведение характера». Великой победой
Щепкина Белинский считал то, что своей игрой он поколебал понятие о су-
ществовании двух родов актеров — трагических и комических. О Щепкине
нельзя было сказать — трагический он актер или комический. Белинский
объяснял эго тем, что «ни трагических, ни комических актеров в природе
пет и быть не может, как нег и быть не может людей с одним патетиче-
ским элементом в характере, без примеси чего-нибудь смешного, и наоборот.
Отсюда, следовательно, не может быть... и ролей ни трагических, ни коми-
ческих по преимуществу, Истинный актер изображает характер, страсть, раз-
виваемую автором, и чем вернее, полнее передаст он ее, какова бы она ни
была, возвышенная или низкая, тем более он истинный актер»
(ХШ, 177). Таким «истинным актером», по мысли Белинского, и был
Щепкин, утверждавший подлинный реализм на сцене. Но защита сцениче-
ского реализма для Белинского являлась неотъемлемой и составной частью
его общей борьбы за реализм, за гоголевское направление. Можнс предпо-
лагать, что образы гоголевских персонажей, воссозданные Щепкиным,
помогли Белинскому глубже войти в природу гоголевского творчества. Пока-
зательно, что, характеризуя дарование Щепкина, Белинский сразу же пере-
ходит к гоголевской драматургии, которой только Щепкин мог дать заме-
чательное сценическое воплощение.

Из отказа Белинского от разделения ролей на трагические и комиче-
ские, естественно, следовал вывод, что разделение театральных пьес на тра-
гедии и комедии тоже, в сущности, не должно существовать. К такому
выводу Белинский и приходил: «„Ревизор* Гоголя столько же трагедия,
сколько и комедия»,—писал он (XIII, 177).

Мысль о том, что у Гоголя комическое переходит в трагическое и сли-
вается с ним в неразделимое единство, Белинский положил в основу своего
понимания гоголевского творчества. Когда сам Гоголь, определяя свое соб-
ственное дарование, утверждал, что «еще ни у одного писателя не было
этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой
силе пошлость пошлого человека», — Белинский не совсем согласился с Го-
голем. «В этих словах много правды; но их нельзя принимать за полное
окончательное суждение о Гоголе» (XI, 21—22), — замечал Белинский
в статье «Ответ Москвитянинз'». И в этой же статье он подробно развил
свой взгляд на природу гоголевского творчества. Правда, Гоголь создал
типы Ивана Федоровича Шпоньки, Ивана Ивановича и Ивана Никифоро-
вича и многие другие, в которых он «является великим живописцем пош-
лости жизни, который видит насквозь свой предмет во всей его глубине и
широте и схиатывает его во всей полноте и целости его действительности.
Но зачем же забывать, что тот же Гоголь написал Тараса Бульбу, поэму,
7 История русское литературы, VII
герой и второстепенные действующие лица которой — характеры высоко
трагические? И между тем видно, что поэма эта писана тою же рукою, ко-
торою писаны Ревизор и Мертвые души. В ней является та особенность,
которая принадлежит только таланту Гоголя.. . У Гоголя Iарас Бульба
гак же исполнен комизма, как и трагического величия; оба эти противо-
положные элемента слились в нем неразрывно и целостно в единую,
замкнутую в себе, личность; вы и удивляетесь ему, и ужасаетесь его, и
смеетесь над ним, . Если в Тарасе Бульбе Гоголь умел в трагическом
открыть комическое, то в Старосветских помещиках и Шинели он умел уже
нс в комизме, а в положительной пошлости жизни найти трагическое. Вот
где, нам кажется, должно искать существенной особенности таланта Гоголя.
Это — не один дар выставлять ярко пошлость жизни, а еще более — дар вы-
ставлять явления жизни во всей полноте их реальности и их истинности»
(XI, 22). Глубокое своеобразие и оригинальность гоголевского дарования
не подлежали для Белинского никакому сомнению, и из всех европейских
писателей он мог привести в пример только Сервантеса, давшего в «Дон-
Кихоте», подобно Гоголю, целостное и неразделимое соединение комиче-
ского с трагическим.

Гениально осуществляя это «слияние серьезного и смешною, трагиче-
ского и комического» в своих произведениях, Гоголь создавал не карика-
туры, а образы живых людей, порочность которых отнюдь не была у них
прирожденной, а явилась следствием воспитавшей их уродливой обществен-
ной среды. В этом заключалась причина широты и силы гоголевских типи-
ческих обобщений. По Белинскому, «создает человека природа, но разви-
вает и образует его общество. Никакие обстоятельства жизни не спасут и
не защитят человека от влияния общества, нигде не скрыться, никуда не
уйти ему от него. Самое усилие развиться самостоятельно, вне влияния
общества, сообщает человеку какую-то странность, придает ему что-то
уродливое, в чем опять видна печать общества же. Вот почему у пас люди
с дарованиями и хорошими природными расположениями часто бывают
самыми несносными людьми...» (XII, 127).

Творчество Гоголя, с небывалой силой разоблачившее строй крепостни-
чества и самодержавия, для Белинского имело объективно-революционный
смысл. Именно поэтому с гоголевскими художественными обобщениями
Белинский неразрывно связал свою революционную проповедь, призывая
к борьбе с античеловеческой общественной средой, к ниспровержению того
строя, который искажал и уродовал человека. Именно поэтому из первого
тома «Мер-вых душ» Белинский сделал определенный и ясный вывод о не-
соответствии между зеликими возможностями русскою народа и варвар-
скими общественно-политическими условиями, в которых он жил.

Об объективно-революционном содержании творчества Гоголя, и осо-
бенно «Мертвых душ», Белинский не мог, конечно, открыто высказаться
в подцензурной печати, и, вероятно, в силу этою обстоятельства он из года
в год откладывал написание многократно обещанного им читателям «Оте-
чественных записок» и потом «Современника» обширного критического раз-
бора произведений оголя. После выхода в свет «Выбранных мест из
переписки с друзьями» говорить о революционном смысле гоголевского
творчества Белинскому стало еще более трудно- Характерно, что в письме
к Кавелину 7 декабря 1847 года, разъясняя, что «комизм — слово узкое
для выражения гоголевского таланта», и в то же время соглашаясь, что
у гоголевских героев собственно «нет ни пороков, ни добродетелей», Белин-
ский признавался: «Вот почему заранее чувствую тоску при мысли, что мне
надо будет писать о Гоголе, может быть, не одну статью, чтобы сказать
о нем мое псследнее слове; надо будет говорить многое не так, как ду-
маешь. В этом отношении о Лермонтове писать гораздо легче» (Письма,
Ill, 312). Есть все основания предполагать, что своего «последнего слова»
о Гоголе Белинский не сказал не столько в силу личных обстоятельств
(занятость, болезнь и пр.), сколько в силу цензурных условий и необхо-
димости для него «говорить многое не так, как думаешь».

Хотя Белинский и не оставил целостного критического разбора твор-
чества Гоголя, но его статьи, заметки и суждения о Гоголе, содержащиеся
в статьях и рецензиях по другим вопросам, наконец, его замечания в пись-
мах,— все это образуем единую и внутренне законченную концепцию гого-
левского творчества. Эта концепция рисует нам облик великого деятеля
страны «на пути сознания, развития, прогресса»,1 как назвал Гоголя Белин-
ский в своем знаменитом Зальцбруннском письме, каким он видел и любил
Гоголя, а с ним и вслед за ним — вся передовая Россия.

Когда Гоголь издал сбои «Выбранные места из переписки с друзьями»,
славянофил Ю. Самарин, оправдывая эту книгу, утверждал, что все твор-
чество Гоголя было не чем иным, как только «выражением личной потреб-
ности внутреннего очищения».1 2 Тогда же Ап. Григорьев в статье «Гоголь
и его последняя книга» пытался доказать, что Гоголь «даже и не думал
изменять своей прежней деятельности, что последняя книга только поясняет
эту же самую деятельность».3 При таком подходе к Гоголю его идейно-
художественное развитие представляется чрезвычайно простым и прямо-
линейным: последняя книга Гоголя оказывалась логически закономерным
этапом в развитии его консерватизма, которым он якобы был преисполнен
всегда.

Однако в характеристике Гоголя вся правда была на стороне Белин-
ского, который умел принципиально и резко вскрывать ошибочные тенден-
ции в его творчестве, но который з то же время сумел отделить автора
«Ревизора», «Мертзых душ» и «Шинели» от автора «Выбранных мест из
переписки с друзьями».

В рецензии на второе издание «Мертвых душ» Белинский писал, что
«мистико-лирические выходки» Гоголя «были не простыми, случайными
ошибками со стороны их автора, но зерном, может быть, совершенной
утраты его таланта для русской литературы» (X, 428). Однако это не
могло изменить у Белинского и не изменило его прежней оценки револю-
ционного значения гоголевского творчества и, в частности, «Мертвых душ».
Славянофилы в лице Ю Самарина готовы были торжествовать, указывая
на «Выбранные места из переписки с друзьями» для посрамления Белин-
ского. В статье «Ответ Москвитянину» Белинский энергично и твердо
заявил, что «великое значение Гоголя в русской литературе основывается
вопсе не на этой „Переписке*1, а на его прежних творениях, положительно
и резко антиславянофильских» (XI, 6). Именно эти требования были
близки и дороги Белинскому, родственны его собственным идеям.
В. И. Ленин говорил об идеях «Белинского и Гоголя, которые делали этих
писателей дорогими... всякому порядочному человеку на Руси. ».4

В ходе борьбы за Гоголя Белинскому приходилось обоснозывать про-
блему исторической закономерности «гоголевского» направления в русской
литературе. Главное и неуклонное устремление русской литературы он ви-

1 «Литературное наследс-во», кн. 56, 1950, стр. 571.

2 «Москвитянин», 1847, ч 2, стр. !93

3 «Московский городской листок», 1847, № 56, стр. 226.

4 В И. Л е н и н, Сочинения, т. 18, стр. 286.
дел в том; чтобы овладеть методом «возведения в перл создания прозы
жизни» (VII, 363). Именно по этой линии Белинский и устанавливал ту
историческую связь, которая существовала между Гоголем и предшество-
вавшими ему русскими писателями. Задача «возведения в перл создания
прозы жизни», с точки зрения Белинского, была продиктована органиче-
скими потребностями общества, выражением которого являлась литература.
Белинский доказывал, что «стремление общества к самосознанию» отрази-
лось в нашей литературе прежде всего в том, что в нее с давних пор «начал
проникать... элемент исторический и сатирический» (VII, 470).

Однако сатира, основание которой было положено Кантемиром, не
могла остаться одинаковой на всех этапах развития русской исторической
действительности. Она сама изменялась и развивалась. Характерной чертой
сатиры Кантемира Белинский считал ее откровенный дидактизм. Во времена
Кантемира, когда критическое направление в русской общественной мысли
делало еще только первые шаги, это имело прогрессивный смысл. Спустя
сто лет литературные приемы Кантемира невероятно устарели.

Гоголя от Кантемира отделяло несколько поколений русских прогрес-
сивных писателей, которые достигли громадных успехов на пути развития
русской сатиры. Одним из ближайших предшественников Гоголя, в этом
отношении, был Нарежный. Высоко оценивая Нарежного, Белинский
в то же время доказывал, что только в Гоголе сатирическое направление
в русской литературе первой половины XIX века «нашло себе вполне до-
стойного и могучего представителя» (VII, 471).

Сила гоголевского юмора, по мнению Белинского, заключалась в его
всеобъемлющей и глубокой реалистичности, между тем как сатирики старого
времени «смотрели на пороки и слабости людей, как на что-то принадлежа-
щее тему или другому индивидуальному лицу, как на что-то произвольное,
что это лицо могло иметь и не иметь по своей воле и что приобрести или
от чего избавиться оно легко могло по прочтении убедительной сатиры...»
(VIII, 400).

В обзоре «Русская литература в 1845 году» Белинский доказывал, что
«романтизм проиграл» свое дело «всячески — и в литературе и в жизни»,
а проиграв — стал смешным. «Для всего ложного и смешного один бич,
меткий и страшный — юмор. Только вооруженный этим сильным орудием
писатель мог дать новое направление литературе и убить романтизм»

Понятие гоголевского юмора раскрывалось Белинским как понятие об-
щественной сатиры, глубоко реалистической и потому народной. Народ-
ность же как подлинная основа гоголевского творчества была унаследована
автором «Ревизора» и «Мертвых душ» от Пушкина. «Главное влияние
Пушкина на Гоголя, — писал Белинский, — заключалось в той народности,
которая, по словам самого Гоголя, „состоит не в описании сарафана, но
в самом духе народа"» (VIII, 397).

Явившись продолжателем дела Пушкина, Гоголь выступил также и
наследником Грибоедова, потому что «вместе с Онегиным Пушкина его
Г орг от ума было первым образцом поэтического изображения русской
действительности в обширном значении слова» (XII, 84). Белинский
утверждал, что «без Онегина был бы невозможен Герой нашего времени,
так же как без Онегина и Горя от ума Гоголь нс почувствовал бы себя
готовым на изображение русской действительности, исполненное такой глу-
бины и истины» (XII, 84)

Так, Белинский устанавливал историческое и истерики-литературнее
значение гоголевского творчества.
Творчество Гоголя, осветившее заново прошлое русской литературы,
естественно побуждало Белинского к решительной переоценке этого
прошлого. Без всякого преувеличения можно сказать, что в борьбе за Го-
голя и «гоголевское» направление окончательно определились историко-
литературные взгляды Белинского,

В Гоголе Белинский видел осуществление той цели, к которой русская
литература стремилась на протяжении целого столетия.

Современная Белинскому действительность помогала ему глубже понять
историю русской литературы, но обращение к истории для Белинского дик-
товалось необходимостью находить правильные решения неотложных и
боевых задач современности, В практической политической деятельности
Белинского основным вопросом оставался вопрос о борьбе с самодержавно-
крепостническим строем, а в этой связи решался и вопрос о перспективах
дальнейшего развития русской литературы.

Реализм Белинский определял как воспроизведение действительности
в ее возможности. Реалистическое искусство он мыслил как искусство демо-
кратическое по своей основе. Серьезные заслуги в деле формирования реа-
лизма Белинский признавал за Крыловым, которого он в то же время от-
носил к числу народных художников. Белинский считал, что если произве-
дение правдиво, верно, то оно не может не быть народным. Крылову] он
противопоставлял Дмитриева — тоже баснописца—для доказательства, что
сам по себе жанр басни еще ничего не определяет. Дмитриев эпизодически
изображал в своих баснях крестьян; «но его басни, имеющие свои неотъем-
лемые достоинства, нисколько не отличаются натуральностью, и его
крестьяне говорят в них каким-то общим, нс принадлежащим исключи-
тельно ни одному сословию языком». Причина этого в том, что Дмитриев,
как и Карамзин, смотрел «на искусство глазами французов XV1II века.
А известно, что французы того времени понимали искусство как выражение
жизни не народа, а общества, и притом только высшего, дворского, и
приличие считали главным и первым условием поэзии» (XI, 85).

Таким образом, реалистическое изображение крестьян в баснях Кры-
лова связано с демократической природой его мировоззрения, с близостью
баснописца к народу. А то, что образы крестьян в баснях Дмитриева не
являются реалистическими, объясняется прочной связью этого баснописца
с идеологией и жизненной практикой дворянства.

Реалистическое искусство воспроизводит действительность в ее суще-
ственных чертах, изображает типические характеры в типических обстоя-
тельствах, раскрывает общественную жизнь в ее движении, подчиненном
объективным законам. Реалистическое изображение мира доступно только
художникам, которые в своей деятельности опираются на передовые силы
общества, па их жизненную практику. Реакционные силы общества всегда
были враждебны реализму. Революционные демократы, настаивая на том,
что литература должна изображать типичные явления и характеры, стреми-
лись еще более сблизить ее с передовыми силами общества, с народом.
Русская реалистическая литература являлась орудием политической, рево-
люционной борьбы масс.

Белинский — пеовый теоретик реализма В реалистическом искусстве он
видел могучее средство познания и изменения действительности, воздей-
ствия на широкие читательские массы. Существенной особенностью реализма
он считал его способность воспроизводить действительность в типических
образах. В своей ранней статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»
(1855) он писал «Один из самых отличительных признаков творческой
оригинальности, или, лучше сказать, самого творчества, состоит в. .. ти-
пизме, если можно так выразиться, который есть гербовая печать автора.
У истинного таланта каждое лицо —тип, и каждый тип, для читателя,
есть знакомый незнакомец» (II, 224).

Под типическими образами Белинский подразумевал такие, в которых
раскрывается действительность в ее закономерном развитии, в борьбе но-
вого со старым. Поэтому от реалистической литературы он требовал изо-
бражения типических явлений как отрицательного, так и положительного
порядка. «Он, — говорит Белинский о Гоголе в своей ранней статье, посвя-
щенной его повестям, — не льстит жизни, но и не клевещет на нее: он рад
выставить наружу всё, что есть в ней прекрасного, человеческого, и, в то же
время, не скрывает нимало и ее безобразия» (II, 221).

От реалистического искусства Белинский требовал слияния объектив-
ного и субъективного элементов. Он утверждал, что без глубоко развитой
субъективности, т е. без страстного, заинтересованного отношения худож-
ника к изображаемому миру не может быть создано полноценное реалисти-
ческое произведение искусства. Изображая те или иные явления действи-
тельности, художник в то же время и оценивает их. Только в этом слу-
чае, по мысли Белинского, художник может последовательно осуществлять
принципы типизации.

В суждениях о Пушкине, Гоголе и других писателях Белинский пока-
зывает, что художник-реалист тем больших успехов достигал бы в создании
типических образов, чем глубже проникал в изображаемый мир, чем более
определенные позиции занимал в своем отношении к различным явле-
ниям общественной жизни — положительным и отрицательным. Последова-
тельное проведение принципов типизации, устанавливает Белинский, соот-
ветствует интересам передовых классов.

Главнейшей заслугой Пушкина и Гоголя Белинский считал сближение
искусства и действительности, то, что в самой действительности, которая их
не удовлетворяла, они искали идеал, силы, способные к ее преобразованию.
Отсюда и стремление Пушкина и Гоголя к широким обобщениям, к воспро-
изведению типических явлений и типических характеров.

Реализм Гоголя, говорил Белинский, можно охарактеризовать «как
воспроизведение действительности во всей ее истине. Тут все дело в типах,
а идеал тут понимается не как украшение (следовательно, ложь), а как
отношения, в которые становит друг другу автор созданные им типы,
сообразно с мыслию, которую он хочет развить своим произведением»
(XI, 89).

Положение о том, что характерной чертой Гоголя как художника
является слияние в его творчестве комического и трагического элементов,
имело для Белинского чрезвычайно важное теоретическое и политическое
значение. Это положение означало: Гоголь не только отрицает, но и утвер
ждает; он не только негодует против пошлей действительности, но и всеми
силами борется за действительность прекрасную, тоскует об ее отсутствии.
Г отель для Белинского сатирик, но вместе с тем и лирик. Очень часто
даже в том, что вызывало его безжалостный и беспощадный смех, Гоголь
отыскивал черты, которым он вместе со своим читателем глубоко сочув-
ствовал. Для Белинского творчество Гоголя является доказательством,
с одной стороны, того, что существующий общественный и государственный
строй подлежит бесповоротному осуждению, а с другой,— что в самой рус-
ской действительности содержались возможности ее коренного преобразова-
ния. Воаги Белинского и Гоголя доказывали, что Гоголь псе отрицает и
ничего не утверждает и потому является писателем антипатриотическим.
Белинский заявлял, что творчество Гоголя, пронизано горячей любовью
к родине, высоким пафосом патриотизма, так как он отрицает социальное
зло во имя утверждения социального добра. Белинский издевается над теми
якобы патриотами, которые увидят в «Мертвых душах» как сатирическом
произведении «следствие холодности и нелюбви к родному, к отечествен-
ному...» (VII, 258).

«Мертвые души» — величайшее сатирическое произведение. Но сатира
Гоголя вызывалась нс холодной нелюбовью, а пламенной любовью писателя
«к родному, к отечественному» Благодаря этому сатирическая тема
в «Мертвых душах» нередко переключалась в трагическую, выражающую
тоску писателя об отсутствии прекрасной действительности. По поводу ли-
рических отступлений в «Мертвых душах» Белинский замечал: «Грустно
думать, что этот высокий лирический пафос, эти гремящие, поющие дифи-
рамбы блаженствующего в себе национального самосознания, достойные
великого русского поэта, будут далеко не для всех доступны, что добродуш-
ное невежество от души станет хохотать от того, от чего у другого волосы
встанут на голове при священном трепете.. .» (VII, 257—25'-)-

Разрабатывая теорию сатиры, Щедрин выдвинул положение о том, что
писатель-сатирик только тогда достигает серьезных результатов, когда его
точка зрения совпадает с точкой зрения народа. Гоголь был именно таким
писателем-сатириком. Так его и понимает Белинский.

Го1оль — обличитель всего пошлого. И в этом отношении он выступал
как продолжатель лучших традиций русской литературы. Белинский гово-
рит, что попытки «ввести изображение пошлого в область художества» от-
носятся к самым ранним периодам развития русской литературы. Эту
черту он находит уже у Кантемира, называя сто сатириком. В сатирическом
направлении «блистательно отличался Фонвизин», сатира отразилась «зо
многих лучших созданиях Державина». Сатириком нередко выступал и
Пушкин. Белинский называет при этом «Арапа Петра Великого», «Графа
Нулина», «всего поезяще.нного изображению пошлости», «Евгения Оне-
гина», «в котором изображение пошлости играет не последнюю роль»
(XI, 30).

В творчестве Гоголя русская сатира поднялась на новую ступень раз-
вития. Белинский дает подробную характеоистику русской сатире вообще,
сатире Гоголя в частности и в особенности.

Обличение пошлого, по мысли Белинского, не было самоцелью для
Гоголя, а являлось следствием его проникновения в изображаемый мир.
Поэтому наряду с сатирическими образами в его творчестве возникали и
образы иного порядка, содержащие в себе отдельные положительные ка-
чества или в целом являющиеся положительными.

Следствием глубокого проникновения Гоголя в изображаемый мир
является его субъективность, лиризм, пронизывающий его произведения
Белинский постоянно отмечал сочетание сатиры и лирики у Гоголя.

Говоря об особенности сатиры Гоголя, Белинский подчеркивал и то,
что Гоголь отрицал пошлое, в каком бы виде оно ни выступало. В то же
время он строго различал природу, социальные корни и истоки много-
образных явлений действительности и в зависимости от этого определял
свое и читателя отношение к ним

В 30-х, а тем более в 40-х годах прошлого столетия очень многие писа-
тели брались за изображение крестьянства. Однако далеко не все добива-
лись успеха. Неудачи объяснялись тем, что они за грубой внешностью на-
родной жизни не видели ничего хорошего. Таких писателей резко осуждал
Белинский. В изображении этих писателей жизнь народа могла показаться
отталкивающей и пошлой. Белинский говорил, что для того, «чтоб изобра-
зить жизнь мужиков, надо уловить... идею этой жизни, — и тогда в ней
не будет ничего грубою, пошлого, плоского, глупого» (VI, 305). .июль
в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки» уловил эту идею. Поэтому сни
и «дышат такою полнотою художественности, очаровывают такою неотра-
зимою прелестью, такою дивною поэзией» (VI, 30>).

На этом примере Белинский показывает великое умение Гоголя отли-
чить сущность от внешности. Благодаря этому 1 оголю и удалось показать,
что народная жизнь по сущности своей, по идее ничего пошлого в себе не
содержит.

С сочувствием и даже с состраданием изобразил Гоголь героев по-
вести «Старосветские помещики». Сам Белинский, по его собственному
признанию, «чуть нс плакал» над судьбою странных героев Гоголя. При
всем том отношение Гоголя к Афанасию Ивановичу и Пульхерии Ивановне
коренным образом отличается от его отношения к героям «Вечерев па ху-
торе близ Диканьки». Суть дела в том, что Афанасий Иванович и Пульхе-
рия Ивановна принадлежат к помещичьей действительности, пошлой по
самой сущности своей, по идее.

Говоря о том, что те или иные герои Гоголя вызывают различнее
отношение к себе,, мы, в сущности, признаем различные способы типизации,
применявшиеся Гоголем и, конечно, имевшие единую для себя основу —
гоголевский реализм.

В образах Манилова, Собакевича, Коробочки и им подобных Гоголь
воплощал такие черты современной ему действительности, которые необхо-
димо было отрицать полностью и до конца. При создании Гоголем обра-
зов этого порядка наиболее ярко проявили себя принципы сатирической
типизации в творчестве Гоголя;

Плюшкина, указывает Белинский, в таком виде, как его изобразил
Гоголь, не было в действительности. Но зато было немало людей в поме-
щичьей среде, обладавших в той или иной мере свойствами Плюшкина и,
следовательно, содержавших в себе возможность стать Плюшкиными.
Образ Плюшкина с особой силой и остротой выражает сущность определен-
ной стороны крепостнического строя. Образ Плюшкина — создание реали-
стического искусства, воспроизводящего действительность в ее возмож-
ности. В каком смысле это надо понимать? В том, что в образе Плюшкина
обобщены и сознательно преувеличены черты, встречающиеся у людей
помещичьего круга, в той или иной мере приближавшихся к Плюшкину,
двигавшихся в его сторону. По отношению к ним Плюшкин — действитель-
ность в ее возможности, т. е. их будущее. Но по отношению к действи-
тельности, породившей и порождавшей людей, подобных Плюшкину, он —
воплощение самых гнусных черт ее в ее настоящем.

Такое заключение об особенностях принципов сатирической типизации
можно вывести из суждений Белинского о некоторых образах Гоголя. Эти
принципы служили делу отрицания крепостничества и самодержавия. Бла-
годаря этим принципам крепостническая действительность выступала в изо-
бражении Гоголя-сатирика во всем своем страшном облике, становилась,
как позже скажет Щедрин, «фантастической действительностью», нисколько
нс переставая быть реальностью.

Отрицание, как неоднократно говорил Белинский, не достигает своей
цели, если оно не опирается на утверждение положительных начал. Отри-
цая старое, препятствующее дальнейшему движению и развитию жизни,
реалистическое искусство обязано утверждать новое, в том числе и только
что зарождающееся, всячески способствовать его развитию. Решая эту за-
дачу, реалистическое искусство, говорил Белинский, воспроизводит действи-
В. Г. Белинский.

Литография с рисунка И. А. Астафьева. 1881

тельность в ее возможное ги в том смысле, что как бы намечает реальные
черты, соединяющие настоящее с будущим.

В типических образах современной ему литературы Белинский видел
отражение борьбы между народом и враждебными ему силами общества.
В связи с этим литературе он отводил выдающуюся общественно-преобра-
зующую роль.

5

Историко-литературные проблемы всегда занимали виднейшее место
в работах Белинского. Первая выдающаяся его работа, статья «Литератур-
ные мечтания», была историко-литературной работой. Историко-литератур-
ный подход был характернейшей особенностью всех выступлений Белин-
ского, посвященных творчеству Гоголя.

Гоголь был современником Белинского, он был тем писателем, творче-
ство которого послужило великому критику надежной опорой для разра-
ботки теории реализма. Все основные требования к реалистической литера-
туре Белинский формулировал, опираясь прежде всего на произведения
Г оголи.

По значению для русской литературы рядом с именем Гоголя Белин-
ский ставил только имя Пушкина. В период расцвета критической деятель-
ности Белинского, т. е. в 40-е годы, Пушкин был для него уже историей,
итогом всего прошлого русской литературы и залогом ее будущего разви-
тия. Естественно, что в центре историко-литературных построений Белин-
ского оказался Пушкин, а исследование, посвященное великому русскому
поэту, явилось крупнейшей историко-литературной работой Белинского.

Мысль о написании большого «Теоретического и критического курса
русской литературы» возникла у Белинского в начале 40-х годов. Спе-
циально для курса была написана статья «Разделение поэзии на роды и
виды», ряд статей о русской народной поэзии, статьи «Идея искусства»,
«Общее значение слова литература» и другие. Сюда же относятся один-
надцать статей Белинского о Пушкине (1843—1846), вслед за которыми
должны были идти статьи о I оголе и Лермонтове.

Статьи о Пушкине (вместе с примыкающими к ним статьями о Дер-
жавине) являются систематическим изложением историко-литературной
концепции Белинсксго. Понимание исторического прошлого русской лите-
ратуры созревало у Белинского одновременно с пониманием всего истори-
ческого хода развития России.

В своих статьях о Пушкине Белинский прослеживает весь ход русского
литературного развития, начиная от Ломоносова—«основателя и отца рус-
ской литературы и поэзии». Главное свое внимание он уделяет вопросу —
как русская литература боролась за свою  национальную самобытность, за
то, чтобы стать действительно народной.

Чрезвычайно высоко Белинский оценивал поэзию Державина. «С Дер-
жавина начинается новый период русской поэзии, и как Ломоносов был
первым ее именем, так Державин был вторым, — писал Белинский. —
В лице Державина поэзия русская сделала великий шаг вперед» (XI, 203)
Отмечая в стихотворениях Державина «образы и картины чисто русской
природы, выраженные со всею оригинальностию русского ума и речи», Бе-
линский считал, однако, что «все это только промелькивает и проблески-
вает, как элементы и частности, а не является целым и оконченным, как
создания выдержанные и полные.’..». Причина этому заключалась «не
в недостатке или слабости талапта» Державина, «богатыря нашей поэзии»-
как его называл Белинский, «а в историческом положении и литературы и
общества того времени» (XI, 204). Белинский писал, что «поэзия Держа-
вина была первым шагом к переходу вообще русской поэзии от реторики
к жизни, но не больше» (XI, 204).

Параллельно с риторическим направлением, родоначальником кото-
рого, по ошибочному мнению Белинского, был Ломоносов, а продолжате-
лем— Державин, Белинский различал и другое — сатирическое — направле-
ние, которое ввел в русскую поэзию Кантемир. Это сатирическое направле-
ние развивалось далее в творчестве Сумарокова и Фонвизина. «Сын
XVIII века, умный и образованный, Фонвизин умел смеяться, вместе и
весело и ядовито», — замечал Белинский об авторе «Бригадира» и «Недо-
росля». «Его письма к вельможе из-за границы, по своему содержанию,
несравненно дельнее и важнее „Писем русского путешественника11: 1 читая
их, вы чувствуете уже начало французской революции в этой страшной
картине французского общества, так мастерски нарисованной нашим путе-
шественником. .. Язык его хотя еще не карамзинский, однако уже близок
к карамзинскому» (Х1, 205).

Творчеством Карамзина Белинский обозначил начало нового периода
русской литературы. «С Карамзиным кончился ломоносовский период рус-
ской литературы, период тяжелого и высокопарного книжного направления,
и весь период от Карамзина до Пушкина следует называть карамзин-
ским» (XI, 223).

Историческое значение деятельности Карамзина Белинский видел
в том, что Каоамзин «ввел русскую литературу в сферу новых идей, — и
преобразование языка было уже необходимым следствием этого дела»
(XI, 216).

К карамзинскому периоду русской литературы Белинский незаконо-
мерно относил и Крылова, который «создал национальную русскую басню,
и тем первый внес в литературу русскую элемент народности» (XI, 223)
К карамзинскому периоду русской литературы принадлежали также Жу-
ковский и Батюшков.

Жуковский, согласно взгляду Белинского, по самой сущности своего
творчества был чужд русским национальным элементам. Поэзия Жуков-
ского «чужда всякого исторического созерцания, всякого чувства прогресса,
всякого идеала высокой будущности человечества» (XI, 264). Мир поэзии
Жуковского — это «мир скорбей без исцеления, борьбы без надежды и стра-
дания без выхода» (XI, 264)—тот мир, который составляет сущность
«романтизма средних веков». Белинский доказывал, что этот давно прой-
денный этап в развитии русской поэзии был исторически необходимым и
важным этапом. Жуковский, «одухотворив русскую поэзию романтическими
элементами... сделал ее доступною для общества, дал ей возможность
развиться, и без Жуковского мы не имели бы Пушкина» (XI, 293).
«И если мы в поэзии Пушкина найдем больше глубокого, разумного и
определенного содержания, больше зрелости и мужественности мысли, чем
в поэзии Жуксвского, — это потому, что Пушкин имел своим предшествен-
ником Жуковского» (XI, 261).

Другим замечательным поэтом «карамзинского» периода, творчество
которого непосредственно вело к Пушкину, Белинский считал Батюшкова.
«Что Жуковский сделал для содержания русской поэзии, — утверждал Бе-
линский,— то Батюшков сделал для ее формы: первый вдохнул в нее душу
жизу, второй дал ей красоту идеальной формы» (XI, 319)

1 Н. М. Карамзина. — Ред.
। оворя о взглядах Белинского на Карамзина и его школу, следует при
этом иметь в виду не только положительные, но также и отрицательные
стороны их деятельности. Нет сомнения в том, что школа Карамзина
сыграла свою определенную роль в развитии русской литературы. Карам-
зин был одним из основателей первых литературных журналов в России.
Ок внес свой вклад в деле развития русского литературного языка. Карам-
зин направил внимание русской литературы на изображение частного быта
частных людей. Достоинством поэзии Жуковского является то, что в ней
была сделана попытка углубленного изображения человеческой души, пси-
хологии человека. Однако и Карамзин, и Жуковский находились в тесней-
шей зависимости от западноевропейской литературы, они не поднимались
до творческого воспроизведения русской национальной действительности
в ее конкретном историческом выражении. Поэтому, говоря о «карамзин-
ском» периоде и направлении, следует иметь в виду не только его заслуги
перед русской литературой, но и те вредные последствия, которые неиз-
бежно были связаны с ним.

Развитие русской литературы и поэзии Белинский мыслил как слож-
ный и противоречивый процесс, связанный с историческим ходом развития
русского общества. Вся русская поэзия, начиная от Ломоносова, подготов-
ляла почву для появления Пушкина. Но Пушкин не явился только итогом
всего предшествующего развития поэзии: своим творчеством Пушкин
открыл новый исторический период. И Белинский в первой же статье
пушкинского цикла заявлял, что «писать о Пушкине — значит писать
о целой русской литературе: ибо как прежние писатели русские объясняют
Пушкина, так Пушкин объясняет последовавших за ним писателей» (XI,
193). В творчестве Пушкина Белинский искал объяснения творчеству Лер-
монтова и Гоголя. Пушкинский период русской литературы, как доказывал
Белинский, предшествовал гоголевскому периоду.

В борьбе за гоголевский реализм, отстаивая и развивая свою револю-
ционно-демократическую программу, Белинский критически подходил к на-
следию Пушкина. Оп даже преувеличивал свое расхождение с Пушкиным,
недооценивая его как мыслителя.

Белинский постоянно противопоставлял «созерцательный» пушкинский
реализм «субъективному» реализму Гоголя. Вместе с тем Белинский ни-
когда не забывал, что творчество и Лермонтова, и Гоголя подготовлено
Пушкиным, принимая творчество Пушкина в этом отношении как необходи-
мый и закономерный этап становления нового искусства, проникнутого па-
фосом отрицания.

Белинский выдвинул положение о гуманизме как о важнейшем отли-
чительном качестве пушкинского реализма. С гениальной прозорливостью
великий критик увидел в Пушкине поэтического предвестника таких отно-
шений между людьми, которые невозможны были в обществе, основанном
на угнетении человека человеком.

Еще Гоголь в статье «Несколько слов о Пушкине», которую Белинский
положил в основу своего разбора лирики Пушкина, сказал, что Пушкин —
«это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез
двести лет».1 Мысль Белинского шла в том же направлении.

Белинский утверждал, что источник пушкинской поэзии «заключался
уже не в одном безотчетном стремлении к поэзии, но в том, что почвою
поэзии Пушкина была живая действительность и всегда плодотворная
идея» (XI, 336) Недаром появление Пушкина Белинский непосредственно

1 Н- В. Гоголь. Поли. сэбр. соч., т. VIII. стр. t>0.
связывал с пробуждением национального сознания в России и особое вни-
мание обращал на эпоху 1812 года. О декабризме в подцензурной печати
40-х годов невозможно было упоминать, но Белинский, конечно, не мог не
иметь в виду деятелей декабристского движения, когда он говорил
о подъеме общественного самосознания, вызванного событиями 1812 года.

Белинский первым в истории русской критики выдвинул положение
о возможнссти расхождения и противоречия между субъективными тенден-
циями художника и объективным значением его творчества. Каких бы по-
литических убеждений ни придерживался писатель, какими бы ни были его
общественные взгляды, но если в художественной практике этого писателя
торжествовала жизненная правда, Белинский всегда умел это понять и
оценить. По отношению к 11ушкину он развивал свою мысль следующим
образом:

«Как человек, Пушкин отразил на себе всю неопределенность и шат-
кость направлений и убеждений своего времени, и в уме его как-то странно
уживались вместе тенденции поэта и помещика, человека и дворянина,
мещанина и аристократа. Как поэт, Пушкин противоречил себе как чело-
веку, по крайней мере, везде, где был он верен своей артистической
натуре, где он был преимущественно художником. Повторяем: сила его-
всегда была в его художественной натуре. Становясь человеком (лицом
частным — particulier), он суеверно благоговел перед карамзинскими
идеями; становясь поэтом, он опережал их на целые веки...» (X, 317—
318).

Говоря о «благоговении» Пушкина перед карамзинскими идеями, Бе-
линский, несомненно, был не прав, но самая мысль его о возможности
противоречий между субъективными тенденциями художника и объектив-
ным значением его творчества была исключительно глубокой и плодотвор-
ной. В этой мысли, основополагающей для всей революционно-демократиче-
ской критики и не потерявшей своей ценности и в наши дни, сказалась
гениальность Белинского. Именно эта мысль помогла ему победоносно
преодолевать ограниченность некоторых своих чисто просветительных
суждений о Пушкине.

В своих статьях о Пушкине Белинский дает почти исчерпывающую
характеристику многообразного творчества великого поэта, глубоко раскры-
вает его идейную и художественную эволюцию.

В «Руслане и Людмиле» он еще не видит личности автора, не усматри-
вает в поэме откликов писателя на современные ему] жизненные интересы.

Первым произведением, в котором Пушкин, по словам Белинского,,
«явился вполне самим собою и вместе с тем вполне представителем своей
эпохи» (XII, 15—16), был «Кавказский пленник». В этой поэме уже
нашла отражение действительная жизнь. «Впрочем, пафос этой поэмы,—
замечает Белинский, — двойственный: поэт был явно увлечен двумя пред-
метами— поэтическою жизнию диких и вольных горцев, и потом — элеги-
ческим идеалом души, разочарованной жизнию» (XII, 16). В «Кавказском
пленнике» поэт открыл русскому обществу Кавказ, «давно уже знакомый
России по оружию». «Муза Пушкина как бы освятила давно уже на деле
существовавшее родство России с этим краем, купленным драгоценною
кровию сынов ее и подвигами ее героев. И Кавказ—эта колыбель поэ-
зии Пушкина — сделался потом и колыбелью поэзии Лермонтова...»
(XII, 16).

Белинский указывал, что герой «Кавказского пленника» развивается
в следующих поэмах Пушкина, — он изменяется вместе с ростом обществен-
ного сознания: «.. следя за ним, вы беспрестанно застаете его в новом
С0ЧЖШ1М АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА f j HKWWrQ&lpti.

'	кшл'тлл. УКССХХХГИ! - «Df-CCM.L

С.Т1ТЫ1 nr.VltAH.

Оеозниц русской лhtf.pats pj.r on Дери;ibuпл до Пушкина.

Давно уже сбЬшади мы полный раз-
борт, сочпаенш Пушнина: предлагае-
мая статья есть начало аыиолпешя на-
шего обЬщан1ят «шмоддлвшэгбся но
ирачшимъ, изложите которым не
бу дсп» ад fee > umjiJw.imi.. iJe.’ni» к.»
iIiCT:;', hi »*'-еемь п.мпг-ь i.iwiiu*
Ihmuina и.'ьпы, tr<»< ife гчерш его.
ие.сьма небрежно ы» лг1,м» <пкоше|й-
ЛМ. u p.i-M’MiM I, JI И»>,1,| б\M.il ..
ирт-’.н'Нг'Ыи иыфп.,	a nu-

ll; Г» l**’h .1 »‘.i’l»5sf»!ll ечы* .4 ь ClllXttfth . и
ргхльцшивон f. 'ноты рлг положены не
<ih Хр<’ШЫО1 нче'ьом h НОрЯДКЬд по яре-
п‘ни нм. 1ни1ьлев1я и л. новь пера ак*
.	'< »К1 рчд..>н, VTOHpferrtiUhlM (.

lien ь .ш !<•» I. чьим ь 1 е.) д.еггйо ; с Но
i\ ! met о хуже н ь огонь п.нани! - лто
в» кг HiJiiora. »>р:оп «цскы in»e< uij ш»-
мЬщснчыя c.biiimк .<ыор^»'.в», Ч'чы-
ре м. 1оч «о м 7» г об ра и i и ею сочнее-
1нп не вторя уже о шегах 1>. из нс
чванным» йь • Сонреченнш»L« и ирп;
жизни u ijoi.rfe с.мерги Пушкина. Iio—
CifHHie три lO'J.t ГЛ I. ЫНЫ KOMlWHIChJ
на 1ате|?и*книв1Яргипгшч:|». мн- рые
»нб мнг i:j е/ !• пн.. к.'п.ъ и : KiM’iH. гд I;-
ла »и чир-пи I i е. immiii .ни ip»i le-
va I.p:tC.(щ> II .JGOBiJH . 1:0 гл 1 ь л.г нс
ЧОЛИИ. к.е I» были ИД.ЦШЫ (l.V ИЧИ.
«Прочем I. nejH.bh* ?.<М РМ1. TiWiffl... t aipJP

“ (.ТИЧ'И ’ t tt I .f Ui*IO.i4)B lb

•13-TH. J и ’ ’	IH

T, > X \ Ш -» г.л V

неддмвыи ponnn. iijuihkh, которая, за-
платя за одиннадцать томояъ сочнне-
uiii Пушкина шсст&деслтз-пять рублей
асе. (сумму, ловодьио-змачн гель ну ю и
для книги’ хорошо и полно изданной),
are i п.и 1н инйл.- иь иукям. полныч
(’Oupfil |Я .	ji. tlKHU? .. - *Tt’Tf-

ponori c ');* пшенный .. • ти. .Ы; дер-
НЫМ7. РАСКОЛОМ !. ipCM. »< C vfej HHVb

г. Гня ь ш первым» i »,\пвь. и гирл,
IH'AJJij /<: iiervAHHaine нИкиишыкь ..*vp
h.uni n»n’. ii-'i Ji’Ko-* ocaopikienie 7 ntut
b ’JHI..HO ИО.1Г.Г иг;« ,ПО побудило ИМ’!
TPlvH Гром» ucra 1Ы(Ы\*Ь 1HM0HI ГОЧ',1 •
neniii Пушкина оо/ыцаыь orrfejbinic до-
IIO-IIIOHio Kb KU Ji», ЯК КОЮрнЯЬ НУблИ-
кз MiH.i.i бы и л it дгп роынгелыю мге,
чги нлнигано Жшкинымъ и что не во
iu.u) ui. одинна щась томов ь нол/гйго еч~
бра Н! я с.*,- сочинен in. \ и рои уцени
ыкъ -.iHoje, «но нзь ло1нино1ия еы
тел ь бы цЬлый юли.. —и тогда полное
собрате Сочинен!» Пупкина состояло
бы П'Ч.а пи»	iGMOia.. Гоко

psnji. - пака- ибо ру тошен erraior-
ся » hv’ мгисрЬн । ». к urropiii Петра-
Нслнк.но. прешрнннгоп Пешкинымь.
j niiopm (,ф чш .jhjvl ’ia»rpifl.fo:r& сгал«»
бы ь<1 добры»! гумь. и юлы;о одкон;»
Ьъгу пл.Лл ню. когда русская ихблш.*
’ -ягдегея гпого игл Ihai:ь, лпао у-».

| |.ОШП бы :о бы дождаться 'ДНК ДОИЛ 1
| иень’-'Н^ы'Ьщашкм о пдд.иелями ipt>: ь
; 1:<»еп:д»»им, т<».1<нп. О нсмь чмоп» Ю’

V !• М»4 E.nrt.iH 1>Ш.ПЫ й-о'
В» УШ (Oili я К Ь »ГОНУ г!м J . t.oTOpi 4. 1Ы

Сочинения Александра Пушкина». Статья (первая) В. Г. Белинского.
Журнальный текст. «Отечественные записки». 1843.
моменте развития и видите, что оно ого лицо движется, идет вперед,
делается сознательнее, а потому и интереснее для вас» (XII, 20).

Сила пушкинского реализма, по Белинскому, в том и состоит, что
в противоречиях общественной борьбы поэт сумел найти и выделить типи-
ческие черты героез своего времени и воплотить их в художественные об-
разы, «Но не Пушкин родил или выдумал их, — подчеркивает Белинский, —
он только первый указал па них, потому что сни уже качали показываться
еще до него, а при нем их было уже много. Они — не случайное, но необ-
ходимое, хотя и печальное явление. Почва этих жалких пустоцветов не
поэзия Пушкина, или чья бы то ни было, но общество» (XII, 18).

Одной из решающих проблем реализма Пушкина является проблема
взаимоотношения личности и общества, проблема возрождения личности
в результате ее возвышения над окружающей средой. Белинский находит,
что идея «Бахчисарайского фонтана» — «перерождение (если не просветле-
ние) дикой души через высокое чувство любви. Мысль великая и глубо-
кая! Но молодой поэт не справился с нею, и характер его поэмы в ее са-
мых патетических местах является мелодраматическим» (XII, 23).

Большим этапом в идейно-художественном развитии Пушкина Белин-
ский считал пеэму «Цыганы». Образ разочарованного героя, как его впо-
следствии называли, намеченный Пушкиным в «Кавказском пленнике», по-
новому и более глубоко раскрыт в «Цыганах».

Идейную концепцию «Цыган» Белинский разъясняет следующим обра-
зом: «...желая и думая из этой поэмы с.оздатв апофеозу Алеко, как по-
борника прав человеческого достоинства, поэт — вместо этого, сделал страш-
ную сатиру на него и на подобных ему людей, изрек над ним суд неумо-
лимо-трагический и вместе с тем горько-иронический» (XII, 29—30)
Приведя далее известные строфы из «Современной песни» Д. Давыдова
об отечественных «либералах», о наших Мирабо и Лафайетах, которые
«мужиков под пресс кладут вместе с свекловицей», Белинский заключает:
«Глупец, который корчит из себя Мирабо, есть не что иное, как малень-
кий эгоизм, который не любит для себя тех самых стеснительных форм,,
которыми любит душить других. Дайте этому эгоизму огромный объем,,
придайте к нему большой ум, сильные страсти, способность глубоко пони-
мать и чувствовать всякую истину, пока она не противоречит ему, — и
перед вами зесь Алеко, такой, каким создал его Пушкин. Не страсти по-
губили Алеко! „Страсти11 — слишком неопределенное слово, пока вы не
назовете их по именам: Алеко погубила одна страсть, и эта страсть —
эгоизм’ Проследите за Алеко в развитии целой поэмы, и вы увидите, что
мы правы» (XII, 30—31).

Белинский решительно осуждает эпилог поэмы. По мнению критика,
в эпилоге «рефлексия поэта взяла на минуту верх над непосредственностью
творчества и, вследствие этого, он пришелся совершенно не кстати к содер-
жанию поэмы, в явном противоречии с ее смыслом-

Но счастья нет и между вами,
Прирсды бедные сыны! . . .
И под надранными шатрами
Живут мучительные сны.
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед.
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет».

Белинский спрашивает: «К чему тут судьбы и к чему толки о том, что
счастья нет и между, бедными детьми природы? Несчастие принесено к ним
сыном цивилизации, а не родилось между ними и через них же» (XII, 41)
Белинский здесь неправ, поскольку общественный строй цыган, про
тивопоставленный в поэме порочной городской цивилизации, отнюдь не
являлся для Пушкина тем идеальным общественным строем, который
был бы способен разрешить противоречия между свободой и неволей и
создать условия разумной и счастливой жизни. Это и утверждается эпи-
логом «Цыган», где поэт говорит, что счастья нет и между бедными детьми
природы. Пушкин указывает лишь на трагическую коллизию, выхода из
которой он, однако, пока не видит.

Белинский требовал от поэта усиления отрицательных черт в образе
Алеко. Если бы Пушкин пошел по этому пути, то образ Алеко стал бы
действительно близок к сатирическому, и тогда получилось бы, что этот
отрицательный образ уравновешивается положительным образом старого
цыгана, что, в конечном счете, привело бы к идеализации жизни цыган.
Пушкин не пошел по этому пути и дал в эпилоге к поэме трагическую кол-
лизию.

Не принимая этой коллизии, Белинский вынужден был сделать суще-
ственные оговорки, указав, что «несмотря на всю возвышенность чувство-
ваний старого цыгана, он не высший идеал человека; этот идеал может
реализоваться только в существе сознательно-разумном, а не в непо-
средственно-разумном, не вышедшем из-под опеки у природы и обычая»
(XII, 42). Но старый цыган и не является ведь у Пушкина «высшим идеа-
лом человека». 1аким он мог бы рисоваться только в том случае, если бы
Пушкин отказался от своего эпилога.

Разбор «Цыган» у Белинского, как видим, несколько противоречив.
Высказав некоторое несогласие с поэтом в трактовке отдельных образов
поэмы, он затем, в ходе анализа, в сущности, принимает его концепцию.

Белинскому был дорог идейный пафос поэмы, ее устремленность к чело-
веческому счастью, к разумному и справедливому общественному строю.
Начиная разбор «Цыган», Белинский заявил, что именно с этой поэмы
«Пушкин уже перестал быть выразителем нравственной настроенности
современного ему общества, а что отселе он явился уже воспитателем
будущих поколений» (XII, 28).

«Евгения Онегина» Белинский всегда считал зершиной творческих
достижений Пушкина. «Энциклопедией русской жизни и в высшей сте-
пени народным произведением» (XII, 144) называл Белинский этот роман.
«Вместе с современным ему гениальным творением Грибоедова — Горе от
ума, — писал Белинский, — стихотворный роман Пушкина положил прочное
основание новой русской поэзии, новой русской литературе» (XII, 83).

Еще в статье «Русская литература в 1840 году» Белинский определил
пушкинский роман замечательной формулой: «В нем жизнь является в про-
тиворечии с самой собою, лишенною всякой субстанциальной силы»
(V, 479). Раскрытию этой формулы, в сущности, и посвящены восьмая
и девятая статьи Белинского о Пушкине.

Онегин — это дворянский герой, «лишний человек», выросший в усло-
виях крепостнического стрся Белинский писал, что Онегина «можно на-
звать эгоистом поневоле; в его эгоизме должно видеть то, что древние
называли ,,fatum“. Благая, благотворная, полезная деятельность! Зачем не
предался ей Онегин? Зачем не искал он в ней своего удовлетворения?
Зачем? зачем? — Затем, милостивые государи, что пустым людям легче
спрашивать, нежели дельным отвечать...» (XII, 100). Несколько далее
Белинский пишет: «Что-нибудь делать можно только в обществе, на осно-
вании общественных потребностей, указываемых самою действительностью,
а не теорисю; но что бы стал делать Онегин в сообществе с такими пре-
красными соседями, в кругу таких милых ближних?» (XII, 101).

Всем ходом своих рассуждений Белинский дает читателю попять, что,
показав Онегина в русской действительности, Пушкин поднял на невидан-
ную высоту критику этой действительности.

«Заметим одно, — пишет Белинский, — личность поэта, так полно и
ярко отразившаяся в этой поэме, везде является такою прекрасною, такою
гуманною, но в то же время по преимуществу артистическою. Везде ви-
дите вы в нем человека, душою и телом принадлежащего к основному
принципу, составляющему сущность изображаемого им класса... Он на-
падает в этом классе на все, что противоречит гуманности; но принцип
класса для него — вечная истина... И потому в самой сатире его так много
любви, самое, отрицание его так часто похоже на одобрение и на любова-
ние. .. Эго было причиною, что в „Онегине" многое устарело теперь. Но без
этого, может быть, и не вышло бы из „Онегина" такой полной и подробней
поэмы русской жизни, такого определенного факта для отрицания мысли,
в самом же этом обществе так быстро развивающейся...» (XII, 144).
Белинский считал, что самые недостатки Пушкина являются в то же время
и его величайшими достоинствами. «И во г в каком смысле сказали мы, что
самые недостатки Онегина суть в тс же время и его величайшие достоин-
ства: эти недостатки можно выразить одним словом — „старо"; но разве
вина поэта, что в России все движется так быстро? — и разве это не вели-
кая заслуга со стороны поэта, что он так верно умел схватить действитель-
ность известного мгновения из жизни общества? Если б в Онегине ничто
не казалось теперь устаревшим или отсталым от нашего времени, — это
было бы явным признаком, что в этой поэме нет истины, что в пей изобра-
жено не действительно существовавшее, а воображаемое общество: ь таком
случае, что ж бы это была за поэма и стоило ли бы говорить о пей? ..»
(XII, 89).

Историческое значение «Евгения Онегина» Белинский видел в том,
что роман Пушкина явился актом развития самосознания русского обще-
ства' созерцание уродливой и эгоистической жизни, создавшей Онегина и
воспроизведенной в романе, пробуждало стремление к поискам разумных и
здоровых человеческих отношений.

Разбирая образ Татьяны, Белинский показывает пагубное влияние на
человека крепостнического строя, стесняющего и ограничивающего богатую
человеческую натуру, не дающего ей жизни и развития. По богатству своей
душевной организации Татьяна является исключением из «мира нравствен-
но-увечных явлений». Но она делается жертвой «собственного своего пре-
восходства» (XII, 122). «Дикое растение, вполне предоставленное самому
себе, — пишет о ней Белинский, — Т атьяна создала себе, свою собственную
жизнь, в пустоте которой тем мятежнее горел пожиравший ее внутренний
огонь, что ее ум ничем не был занят» (XII, 130). И дальше, в таких выра-
жениях характеризует Белинский Гатьяну: «Создание страстное, глубоко-
чувствующее, и з то же время не развитое, наглухо запертое в темной
пустоте своего интеллектуального существования, Татьяна, как лич-
ность, является нам подобною не изящной греческой статуе, в которой
все внутреннее так прозрачно и выпукло отразилось во внешней красоте,
но подобною египетской статуе, неподвижной, тяжелой и связанной»
(XII, 131).

Пушкин в своем романе впервые показал тип «лишнего человека»,
дворянского «героя», созданного эгоистической, уродливой жизнью. Он
первым заглянул в глубину этой жизни и создал гениальное поэтическое
обобщение, пронизанное глубокой грустью Пушкин искал «настоящего
дела» и настоящих людей.

Его искания были продолжены передовыми деятелями последующих
поколений. Творчество Пушкина сыграло выдающуюся роль в развитии
освободительной борьбы в России и передовой общественной мысли.

Наряду с «Евгением Онегиным» к величайшим творческим достиже-
ниям Пушкина Белинский всегда относил и «Бориса Бодунова». Совершенно
неправильно распространенное мнение, будто в статье о «Борисе Годунове»
взгляд Белинского совпал со взглядами Н. Полевого, который осудил пуш-
кинскую трагедию. Действительно, Белинский усматривал зависимость
Пушкина в «Борисе Годунове» от Каэамзина и считал это большим недо-
статком, но он же утверждал, что в «Борисе Годунове» Пушкин «дал нам
истинный и гениальный образец народной драмы» (X, 151). Белинский,
критикуя ошибочно понятую им историческую концепцию, положенную
Пушкиным в основу его трагедии, тем нс менее высоко оценил громадную
реалистическую силу Пушкина.

Особенности подхода Белинского к «Борису Годунову» связаны с об-
щим взглядом критика на возможность расхождения субъективных тенден-
ций художника < с объективным значением его творчестза.

В статье о «Борисе 1 одунове» Белинский указывает, что «Пушкин был
окружен людьми карамзинской эпохи и сам был воспитан и образован
в ее духе» (XII, 166). Исходя из этого своего положения, слабую сторону
трагедии Пушкина Белинский видит в самом характере Годунова, который
воссоздан поэтом якобы не поэтическим инстинктом, а путем рабского
следования Карамзину. Белинский обращает внимание на тс, что «пушкин-
ский Годунов является читателю то честным, то низким человеком, то
героем, то трусом, то мудрым и добрым царем, то безумным злодеем, и нет
другого ключа к этим противоречиям, кроме упреков виновной совести...»
(XII, 167).

В связи с этим Белинский следующим образом обосновывает свое тол-
кование исторического значения и исторической судьбы Годунова: «...он
хотел играть роль гения, не будучи гением, — замечает Белинский, — и зато
пал трагически и увлек за собою падение своего рода. ..» (XII, 157) По-
нятие гения — одно из существеннейших понятий в системе общественно-исто-
рических воззрений Белинского. Гений в понимании Белинского—это такой
исторический деятель, который выражает объективные интересы народа и
работает на благо народа: «Имя гения — миллион, потому что в груди
своей носит он страдания, радости, надежды и стремления миллионов.
И вот в чем заключается всеобщность его идей и идеалов: они касаются
всех, они всем нужны, они существуют не для избранных, не для того или
другого сословия, но для целого народа, а через него для всего человече-
ства» (X, 277—278).

рагедия исторического Годунова, с точки зрения Белинского, состояла
в том, что он не был гением; «верно понять Годунова исторически и поэ-
тически,— замечает Белинский, — значит понять необходимость его паде-
ния равно в обоих случаях — виновен ли он был в смерти царевича, или
невинен. А необходимость эта основана на том, что он нс был гениаль-
ным человеком, тогда как его положение непременно требовало от него
гениальности» (XII, 165).

В понимании Белинского, трагедия падения Годунова — все же глубо-
кая социально-историческая трагедия. Белинский указывает, что царь и
боярство были оторваны от коренных интересов народа; возвышение и
падение Годунова «ничего не значили для будущих судеб русского народа»

8 История русской литературы, VII
(XII, 149). Народ был еще задавлен, забит, но он и тогда был «непогре-
шительно истинен и прав в своих инстинктах» (XII, 162). Он не верил
Годунову, который из интригана стал тираном, он отвернулся и от
«.удалого пройдохи» Дмитрия Самозванца. Белинский доказывал, что
судьба Годунова, как и судьба Самозванца, целиком зависит от судьбы
народной.

Вопреки своим же указаниям на недостатки трагедии Пушкина и на
рабскую зависимость его от Карамзина, Белинский глубоко вскрывает сущ-
ность пушкинской трагедии именно как трагедии народной. В заключение
статьи критик цитирует знаменитый конец пушкинской трагедии и говорит,
что «в этом безмолвии народа слышен страшный, трагический голос новой
Немезиды...» (XII, 175)

В статье о «Борисе Годунове» мы наблюдаем очевидную противоречи-
вость критики Белинского. Начав с прямого порицания Пушкина, по ходу
своего анализа, в основных и решающих моментах Белинский фактически
сходится с Пушкиным. Заявив, что гений Пушкина потерпел в «Борисе
Годунове» «решительное поражение», Белинский, тем не менее, говорит
о народности пушкинской трагедии. Народность «Бориса Годунова», по
Белинскому, состоит прежде всего в том, что в этой трагедии воплотилось
все содержание русской жизни допетровского времени. Глубоко проникну-
той русским духс-м, глубоко верной исторической истине Белинский считает
не только знаменитую сцену в келье Чудова монастыря, которую он осо-
бенно выделяет, но и всю трагедию в целом.

Белинский предсказывал всемирно-историческую роль русскому народу
и русской литературе. С гениальной прозорливостью он утверждал
в 1846 году, что «наше политическое величие есть несомненный залог нашего
будущего великого значения и в других отношениях . В будущем мы, —
добавлял Белинский,— кроме победоносного русского меча, положим на
весы европейской жизни еще и русскую мысль...» (X, 142).

В этих перспективах будущего Белинский осознавал и судьбы пуш-
кинской поэзии. Он первым сказал о неумирающей ценности пушкинского
наследия для будущих поколений. И в этом одна из наиболее замечатель-
ных сторон в отношении Белинского к Пушкину.

«К особенным свойствам его поэзии, — писал Белинский, — принадле-
жит ее способность развивать в людях чувство изящного и чувство
гуманности, разумея под этим словом бесконечнее уважение к достоинству
человека ..». Белинский предсказывал то время, когда Пушкин «будет
в России поэтом классическим, по творениям которого будут образовывать
и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство. . .» (XII,
218—219).

6

После появления в печати первого тома «Мертвых душ» и тех ожесто-
ченных споров, которые вызвала гоголевская поэма, Белинский наблюдал
нее возрастающее влияние Гоголя на русских писателей. К середине
40-х годов, когда революционно-демократические взгляды Белинского окон-
чательно сформировались, вопрос о значении критики в литературном раз-
витии перерастал у него в вопрос о возможностях и пучях руководства
литературой. Объективно революционное значение поэмы Гоголя для Бе-
линского не подлежало никакому сомнению, и в своей рецензии на первый
том «Мертвых душ» он намекнул на это, поскольку позволяли условия
подцензурной печати. Отдавая себе полный отчет в том, что творчество
Гоголя служит делу освободительной борьбы, Белинский понимал также и
то, что сам Гоголь сознательно не ставил перед собой такой цели. В поле-
мике с К. Аксаковым по поводу «Мертвых душ» Белинский отметил «уди-
вительную силу непосредственного творчества» Гоголя, но в то же время
и подчеркнул, что эта сила «много вредит Гоголю». «Она, так сказать,
отводит ему глаза от идей и нравственных вопросов, которыми кипит со-
временность, и заставляет его преимущественно устремлять внимание на
факты и довольствоваться объективным их изображением» (VII, 441—442).

Проблема соотношения стихийности и сознательности в художествен-
ном творчестве является одной из центральных проблем в критической
деятельности Белинского 40-х годоь. Окончательно отвергнув как реакцион-
ное и ложное мнение о губительности сознательной мысли для искусства,
Белинский вплотную подошел к задаче внесения сознательности в литера-
туру. Белинский знал, что только развитием и укреплением сознательности
можно было прочно связать литературу с делом освободительной борьбы.

В этом отношении особенное значение . системе литературно-обще-
ственных взглядов Белинского приобретали уже отмеченные выше сужде-
ния его о гении и таланте.

Гений, — в понимании Белинского, — по самой своей сущности, отра-
жает прогрессивные тенденции исторического развития, он выражает инте-
ресы народа, хотя бы народ и не сознавал еще этих интересов. Талант не
создает новых идей, но только подхватывает и развивает идеи гения, он
популяризирует их и делает всеобщим достоянием.

Мысли Белинского о гении и таланте были источником тех теорети -
ческих предпосылок, на основе которых он построил целостную программу
в области литературы, ориентируясь на «обыкновенные таланты» и на раз-
витие «беллетристики». Такой программой явилась статья Белинского,
опубликованная в качестве введения к сборнику «Физиология Петербурга».

Коснувшись состояния русской литературы, Белинский прежде всего
констатировал то положение, что у нас «гениальные действователи», такие,
как Пушкин, Лермонтов и Гоголь, «не окружены огромною и блестящею
свитою талантов, которые были бы посредниками между ними и публикою,
усвоив их идеи и идя по проложенной ими дороге» (XII, 479).

Белинский обрушивался в своей статье на «так называемые „истори-
ческие" романы» и «так называемые нравоописательные романы», потому
что в них не было верного «взгляда на вещи», не было идей, не было зна-
ния русского общества. Белинский звал писателей к изучению действитель-у
ности, к воспитанию верного «взгляда на вещи», предостерегая от мелоч-
ной сатиры и школьного критиканства. По изучение русской действитель-
ности, с точки зрения Белинского, неотделимо было от сознательной кри-
тики сложившихся общественных отношений. Поэтому он и настаивал на
том, чтобы устремлять внимание на «дикие понятия», на «ревущие про-
тиворечия между европейскою внешностию и азиатскою сущностию. .»
(XII, 477).

Белинский писал, что для беллетристических произведений Россия
представляет неисчерпаемое богатство материалов: «Великороссия, Мало-
россия, Белоруссия, Новороссия, Финляндия, остзейские губернии, Крым,
Кавказ, Сибирь, — все это целые миры, оригинальные и по климату, и по
природе, и по языкам и наречиям, и по нравам и обычаям, и, особенно, по
смеси чисто русского элемента со множеством других элементов, из кото-
рых иные родственны, а иные совершенно чужды ему!» (XII, 478). В част-
ности, Белинским была поставлена проблема изучения и художественного-
отображения такого нового социально-экономического явления, как большой
город. Однако, несмотря на такое богатство материалов для изображения,
многие литературные издания, ставившие себе целью знакомить читателей
«с русским обществом, а, следовательно, и с самими собою» (XII, 478),
не имели успеха. «Какая причина всех этих неуспехов?—спрашивал Белин-
ский.— Причина нс одна, их много, но главная из них — отсутствие верного
взгляда на общество, которое все эти издания взялись изображать... Эго
тем удивительнее, что литераторы, принимавшие участие в этих изданиях,
могли бы, кажется, найти для себя готовую и притом верную точку зрения
па общество в произведениях тех немногих русских поэтов, которые умели
постигнуть тайну русской действительности» (XII, 479). «Верную точку
зрения на общество» «обыкновенные таланты» могли найти у «гениальных
действователей» —у Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Все дело, следовательно,
состояло лишь в том, чтобы, усвоив их идеи, идти далее по проложенной
ими дороге. Подобного рода задачу и стремились осуществить участники
«Физиологии Петербурга», которые, хак заявлял Белинский, были «совер-
шенно чужды всяких притязаний на поэтический или художественный
талант» «Все самолюбие составителей этой книги, — писал Белинский,—
ограничивается надеждою, что читатели найдут, может быть, в некоторых,
если не во всех, из наших очерков петербургской жизни более или менее
меткую наблюдательность, и более или менее верный взгляд на предмет,
который взялись они изображать» (XII, 484—485).

Вероятно, по тактическим соображениям, Белинский не оговаривал
в своей статье, что участники «Физиологии Петербурга» продолжали го-
голевские традиции и шли по путям, намеченным Гоголем. Тем не менее
такой вывод напрашивался сам собою, — сам же Белинский указывал на
«многие сочинения Гоголя», в которых «нравственная физиономия Петер-
бурга воспроизведена со всею художественною полнотою и глубокостию...»
(XII, 484).

Издание «Физиология Петербурга» явилось для читающей публики
неопровержимым свидетельством того, что толки о новой литературной
школе вполне реальны и что такая школа действительно существует. Об-
суждая «Физиологию Петербурга», журналисты и критики полным голо-
сом заговорили о гоголевской школе, заговорил о новой школе и сам Бе-
линский. Как раз в то время, когда шли споры о «Физиологии Петербурга»,
Белинский писал в «Отечественных записках»- «Мертвые души, засло-
нившие собою все написанное до них даже самим Гоголем, окончательно
решили литературный вопрос нашей эпохи, упрочив торжество повой
школы» (IX, 282). И еще: «С Гоголя начинается новый период русской
литературы, которая, в лице этого гениального писателя, обратилась пре-
имущественно к изображению русского общества» (IX, 482).

«Физиология Петербурга» вышла под редакцией Некрасова, и поэтому
вместе с Белинским Некрасов разделял ответственность за направление
сборника Реакционно-рептильная «Северная пчела» и напала прежде всего
на Некрасова за его «Петербургские углы» и ему же приписала авторство
анонимного вступления к сборнику. Резко отрицательной оценкой встре-
тила «Физиологию Петербурга» и славянофильская критика в лице
К. С Аксакова. В прошлом один из ближайших друзей Белинского и не-
давний его противник в полемике о «Мертвых душах», К. С, Аксаков пре-
красно знал, что вдохновителем «Физиологии Петербурга» был Белинский.
Поэтому свою рецензию на первую часть сборника1 К. С. Аксаков посвя-
тил исключительно Белинскому и преимущественно его вступительной

1 «Москвитянин», 1845, №№ 5 и 6 (май—июнь). Смесь, стр. 91—96
статье. Стремление Белинского к
внесению сознательности в лите-
ратуру, установка на «обыкновен-
ные таланты» и на развитие бел'
летристики — все это в глазах
К. С. Аксакова было святотат-
ственным покушением на свободу
художественного творчества, самая
сущность которого представлялась
ему неразлучной со стихией ирра-
ционального и бессознательного.

В числе, печатных откликов
на «Физиологию Петербурга» ре-
цензию К. С. Аксакова следует
выделить потому, что она косила
наиболее принципиальный харак-
тер, и неслучайно, что па нее Бе-
линский реагировал особенно остро
и гневно. Достаточно сказать, что
на протяжении 1845 годэ Белин-
ский в своих работах вспоминал
эту рецензию четыре раза: он
разъяснял свои взгляды и опро-
вергал мнения К. Аксакова, ни-
когда, впрочем, не называя его по
имени.

В полемике с К. С. Аксако-
вым Белинскии защищал ^выдвину- «Современник». Обложка первого номера
тую им программу новой ШКОЛЫ,	журнала. 1847.

по одновременно вел борьбу и за
самого Гоголя, за направление, которое гсголь дал литературе Булгарин
в «Северной пчеле» продолжал давно начатое глумление над Гоголем,
а после издания «Физиологии Петербурга» распространил это глумление

и на новую школу.

В первом же отклике на «Физиологию Петербурга» Булгарин обра-
тил особенное внимание на «Петербургские углы» Некрасова и обвинял
эту вещь в «грязности». Из состава всех участников сборника Булгарин
сочувственно выделил лишь Казака Луганского (В. Даля), но и по поводу
его очерка недоуменно восклицал: «Петербургский дворник В. Луган-
ского, описание ежедневных занятий и образа жизни дворника Григория!
Думал ли Григорий дожить до такой почести! Это, так сказать, очерк или
эскиз наружной жизни дворника, и какую это имеет цену в нравственном
и философическом отношениях, мы этого не постигаем».1 Булгарину вторил
сотрудник «Северной пчелы» Л. Брант, который издевался над «Петер-
бургскими углами», сожалел, что очерк Казака Луганского попал в сбор-
ник, изданный Некрасовым, а статью Белинского «Петербург и Москва»
называл произведением «какого-нибудь ученика, еще не кончившего курса

в гимназии».

Глумлению и осмеянию со стороны Л. Бранта подвергалось также
стихотворение Некрасова «Чиновник».1 2

1 «Северная пчела», 1845, № 79, 7 апреля.

2 Там же, №Ms 234, 235 и 236. 17, 18 и 19 октября.
Преследуя Некрасова, преследуя гоголевскую школу, «Северная пчела»
от времени до времени пыталась противопоставлять Гоголю то одного, то
другого писателя, руководствуясь групповыми и внелитературными сообра-
жениями. Так, о Казаке Луганском «Северная пчела» сочувственно отзы-
валась потому, что он не принадлежал к лагерю «Отечественных записок»,
печатался в разных изданиях, в том числе и в «Северной пчеле». Своего
бывшего сотрудника Буткова, издавшего в 1845 году первую книжку
«Петербургских вершин», Булгарин демонстративно противопоставил I о-
голю, уверяя читателей, что «г. Гоголь смешит карикатурами, и, сидя на
высоте, пишет картины грязью; г. Бутков сидит внизу, но рисует с натуры
и светлыми красками».1 Подобного рода беспринципные тактические ма-
невры получали сокрушительный отпор со стороны Белинского. Принад-
лежность писателя к той или иной журнальной группе в глазах Белинского
не имела решающего значения при оценке сущности и направления его
творчества. Казака Луганского, например, вопреки ожиданиям «Северной
пчелы» и нисколько не смущаясь се сочувствием к этому писателю, Белин-
ский хвалил и ставил высоко, В статье «Русская литература в 1845 году»
Белинский заявил, что «после Гоголя» Казак Луганский «решительно пер-
вый талант в русской литературе» (X, 116). Белинский хвалил Луганского
яа создание особенного рода поэзии — «физиологического» (X, 115) — и
в этом роде считал его истинным поэтом, «потому что <он> умеет лицо
типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал, не
в пошлом и глупом значении этого слова, т. е. не в смысле украшения дей-
ствительности, а в истинном его смысле — воспроизведения действительно-
сти во всей ее истине» (X, 116).

Обвинения, выдвинутые Л Брантом, будто Гоголь и созданная им
школа «стыдится чувствительного, патетического, предпочитая „сцены гряз-
ные, черные"», потребовали от Белинского специальных пояснений. «Что зта
школа стыдится чувствительного — правда, — утверждал Белинский,—
потому что чувствительное или сантиментальное теперь — то же, что пош-
лое, и его любит только школа, которая мы не знаем кем основана, но
которая'порождает нелепые и вздорные произведения... Но чтоб основан-
ная Гоголем школа стыдилась патетического, это решительно ложь. Где
больше патетического, как не в сочинениях Гоголя. Тарас Бульба, Старо-
светские помещики, Невский Проспект и Шинель?» (X, 94).

В пору полемики по поводу «Физиологии Петербурга» Белинский с за-
мечательной ясностью сформулировал основополагающий для эстетики
руководимой им школы тезис о необходимости включения в литературу
в качестве равноправной темы человека низших социальных слоев. Когда
«Северная пчела» изъявила свое неудовольствие тем, что дворник Григо-
рий дождался чести видеть себя предметом литературного изображения,
Белинский ответил, что «никакой истинный аристократ не презирает в ис-
кусстве и литературе изображения людей низших сословий и вообще так
называемой низкой природы. ..Уж нечего и говорить о том, что люди низ-
ших сословий прежде всего—люди же, а не животные.. . и презрение к ним,
особенно изъявляемое печатно, очень неуместно...» (IX, 471). Так Белин-
ский боролся за расширение границ литературы, за демократическое пони-
мание человека. Вот почему Белинский и звал писателей изображать и изу-
чать не «исключительных» героев, а обыкновенных людей. Вот почему
«Чиновника» Некрасова он противопоставил всем героям Марлинского и

1 «Северная пчела», 1845, № 243, 27 октября.
заявил, что «эта пьеса — одно из лучших произведений русской литературы
1845 года» (IX, 474).

В изображении обыкновенного человека Белинский видел не только
развенчание и разоблачение всякого рода идеализации существующих
общественных отношений, но и более глубокую сторону. Обыкновенные
люди противостояли «всем возможным Наполеонам» и героям «наглой
силы»; именно обыкновенных людей Белинский считал подлинными строи-
телями жизни и творцами истории. «Человек сильный, могущественный,
огромный — еще не всегда в то же время и великий человек», — писал
Белинский в рецензии на стихотворение П. Штавера (IX, 434). «Нет
спора, что, как воитель, Наполеон не имеет себе соперников в истории чело-
вечества; по в глазах истинно мудрых, простой скромный, неблестящий
Вашингтон в тысячу раз более зсех возможных Наполеонов имеет право
на имя великого человека.. .». Предостерегая поэтов от увлечения «одним
огромным— оно часто только чудовищно, а не велико» (IX, 434), Белин-
ский видел «благороднейшую миссию поэта» f том, что «ему принадлежит
по праву оправдание благородной человеческой природы, так же, как ему
же принадлежит по праву преследование ложных и неразумных основ обще-
ственности, искажающей человека...» (IX, 432)

Так берьба за новую школу была для Белинского вместе с тем и борь-
бой за переустройство общества, за социалистические идеалы. «Благородно,
велико и свято призвание поэта, который хочет быть провозвестником
братства людей!» (IX, 432). Эти слова Белинского могли бы быть взяты
лозунгом борьбы, которую он развернул за новую школу.

Вслед за «Физиологией Петербурга» явился «Петербургский сбор-
ник», вышедший в свет в самом начале 1846 года и тоже изданный
Некрасовым.

Извещая о выходе сборника, Булгарин подчеркнул егс преемственность
ст «Физиологии Петербурга» и в целях унижения новой литературной
школы впервые презрительно назвал ее «натуральной».

Центральным произведением «Петербургского сборника» был первый
роман Достоевского «Бедные люди», вслед за которым на страницах «Оте-
чественных записок» (1846, № 2) появился его же «Двойник». Белинский
приветствовал «Бедных людей» и восхищался «трагическим элементом»,
глубоко проникавшим весь роман. Но вот по поводу «Двойника» Белин-
ский уже заколебался в оценке Достоевского, что и нашло свое отражение
в его критической статье о «Петербургском сборнике». Причины колебаний
Белинского по отношению к Достоевскому, которые очень скоро привели
к расхождению с ним, а затем и разрыву, состояли в том, что идейное раз-
витие Белинского шло по линии все возрастающей критики идеализма и
утопизма, по линии все большего и большего приближения к материали-
стическим позициям. Критикуя и отбрасывая спиритуалистические, эле-
менты, заключавшиеся в гоголевском творчестве, Белинский теоретически
обосновал и развил дальше в демократическом направлении завоеванное
Гоголем социальное понимание человека. Напротив, Достоевский, наметив
уже в «Бедных людях» поворот от социальных проблем к психологическим,
в последующих произведениях углубил расхождение с гоголевскими тради-
циями («Двойник», «Господин Прохарчин», «Хозяйка»).

Особенности литературно-идеологических требований Белинского
уясняются наиболее отчетливо тогда, когда мы сопоставляем его позицию
в борьбе за новую школу с позицией его младшего современника Вал.
Майкова. Майков заявлял себя сторонником Гоголя и его школы, ко пола-
гал, что деятельность этой школы «бессознательна и смутна, потому что
сам Гоголь только увенчан, а не объяснен критикой».1 По мнению Майкова,
Гоголь был величайшим поэтом-аналитиком, давшим «надолго нашей,
литературе направление критическое».1 2 Однако «эпоха критики должна
быть в то же время эпохою утопии (принимая это слово в его перво-
начальном, разумном значении): иначе человечество утратило бы всю
энергию живых стремлений и осталось бы без ответа на призывьг бытия».3
Следовательно, по мнению Майкова, гоголевское критическое направление
односторонне и должно быть дополнено положительным утверждением
идеалов: критика и утопия должны быть неразрывны друг с другом. Май-
ков считал, что произведения Кольцова «положительно выразили собою
тот идеал, на который остальные поэты наши указывают путем отрица-
ния».4 Задачу искусства Майков видел не столько в общественно-истори-
ческих социальных проблемах, сколько в постановке и решении психологи-
ческих проблем.

Примечательна в этом отношении сравнительная характеристика, кото-
рую Майков дал Гоголю и Достоевскому. «И Гоголь, и г. Достоевский
изображают действительное общество, — писал он в статье «Нечто о рус-
ской литературе в 1846 году». — Но ^'оголь — поэт по преимуществу со-
циальный, а г. Достоевский — по преимуществу психологический. Для
одного индивидуум важен как представитель известного общества или из-
вестного круга; для другого самое общество интересно по влиянию его на
личность индивидуума».5 Майков восхищается психологическими чертами
необыкновенной тонкости и глубины в «Бедных людях», а «Двойнику»
он дал следующую восторженную оценку: «В „Двойнике" манера, г. До-
стоевского и любовь его к психологическому анализу выразились во всей
полноте и оригинальности. В этом произведении он так глубоко проник
в человеческую душу, так бестрепетно и страстно вгляделся в сокровенную
машинацию человеческих чувств, мыслей и дел, что впечатление, произ-
водимое чтением „Двойника", можно сравнить только с впечатлением
любознательного человека, проникающего в химический состав ма-
терии. .. „Двойник" развертывает перед вами анатомию души, гибнущей
от сознания разрозненности частных интересов в благоустроенном обще-
стве. . .».6

Эти отзывы Майкова о Достоевском подводят нас к сути его расхожде-
ний с Белинским. Повсоот от социальных проблем к психологическим, от
изображения общественной среды к изображению самого человека — вот
как неправомерно мыслилась Майковым перспектива развития гоголевской
школы. Белинский же стремился укрепить и обосновать общественно-исто-
рическое понимание человека: психологические проблемы рассматривались
им как производные от социальных и не противопоставлялись друг другу.
Когда Белинский колебался в опенке «Двойника», он словно предвидел те
неприемлемые для себя тенденции, которые нашли оправдание и теорети-
ческую защиту у Майкова.

Воспитанный на изучении истории, социологии и политической эконо-
мии, Майков был вовлечен в сферу идей позитивизма. Отсюда его требова-
ние положительности как «разумного признания действительности», отсюда
его мысли о гармоническом соединении анализа и синтеза, умозрения

1 В Майков Критические опыты СПб., 1891, стр. $.

2 Там же, стр. 115.

3 Там же.

4 Гам же, стр. 1'4

6 Там же, стр. 325.

6 Там же, стр. 327.
с опытом и т. д. В своих теоретических построениях Майков отправлялся
от идеального понятия личности как свободно разумного существа, со-
зданного «по образу и подобию бога».1 Идеальное понятие личности, есте-
ственно, приводило его к отказу от общественно-исторического подхода,
что в свою очередь вело к отрицанию национальности. Майков и отрицал
национальность, полемизируя в этом отношении с славянофилами и утвер-
ждая, что «истинная цивилизация всего на все одна, как одна на свете
истина, одно добро; следовательно, чем меньше особенностей в цивилиза-
ции народа, тем он цивилизованнее, если только не считать особенностью
то, что в нем могут быть развиты такие стороны, которые у других наро-

О
дов остаются в неразвитии...».

Свои «космополитические» взгляды Майков особенно ярке выразил
в статье о Кольцове, где он вступил в прямую полемику с Белинским, ко-
торый характеризовал Кольцова как поэта национального по преимуществу.
Отрицание социального понимания личности и отрицание национальности —
таковы основные пункты, которые определяли возражения Майкова Белин-
скому. Именно по этим пунктам Белинский и дал сокрушительный отпор
молодому критику в своей статье «Взгляд на русскую литературу
1846 года».

Для Белинского было важно размежеваться с Майковым прежде всего
потому, что вопрос о личности и национальности, как определяющем ее
развитие начале, имел первостепенное значение в системе славянофильских
взглядов А ведь Майков выступал противником славянофилов, причем
в полемике с ними он ссылался на традиции «Отечественных записок», ко
торые были созданы Белинским. Показывая ложность «космополитизма»
Майкова, Белинский получал в то же время возможность вскрыть реак-
ционный характер славянофильской трактовки проблемы народности и на-
циональности.

Ни разу не назвав Майкова по имени, Белинский обрушился на него
как на «гуманического космополита» (X, 408) и сурово осудил его «абсо-
лютный способ суждения». «Идея истины и добра признавалась всеми на-
родами, во все века, — писал Белииский,—но что непреложная истина,
что добро для одного народа или века, то часто бывает ложью и злом для
другого народа, в другой век. Поэтому безусловный, или абсолютный
способ суждения есть самый легкий, но зато и самый ненадежный; теперь
он называется абстрактным, или отвлеченным. Ничего нет легче, как спре
делить, чем должен быть человек в нравственном отношении, но ничего
нет труднее, как показать, почему во г этот человек сделался тем, что он
есть, а не сделался тем, чем бы ему, по теории нравственной философии,
следовало быть» (X, 403).

Абстрактному, или отвлеченному способу суждения у Майкова Белин-
ский противополагал другой способ — материалистический. «Психология, не
опирающаяся на физиологию, так же не состоятельна, как и физиология,
не знающая о существовании анатомии. Современная наука не удоволь-
ствовалась и этим; химическим анализом хочет она проникнуть в таин-
ственную лабораторию природы, а наблюдением над эмбрионом (зароды-
шем) проследить физический процесс нравственного развития» (X, 406)
Опираясь на материалистические предпосылки, Белинский утверждал обще-
ственно-историческую обусловленность личности, а отсюда следовал вывод,
что невозможно «разделить народное и человеческое на два... враждебные 1 2

1 Там же, сгр. 67.

2 Там же, стр. 389.
одно другому начала» (X, 405). Белинский писал: «Что личность в отно-
шении к идее человека, то народность в отношении к идее человечества.
Другими словами: народности суть личность человечества. Без националь-
ностей человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без
содержания, звуком без значения» (X, 4G8). Так Белинский ставил и ре-
шал проблему личности и национальности.

По определению Белинского, Майков бросился в «фантастический
космополитизм во имя человечества» (X, 4G5), и это было крайностью,
с которой необходимо было бороться. Точно так же нужно было бороться
и с другой крайностью—«фантастической народностью» (X, 405) славя-
нофилов. Последние или смешивали с народностью обычаи, или указывали
«на смирение, как на выражение русской национальности» (X, 403). Прин-
цип «кротости и смирения», из которого исходили славянофилы Хомяков
и Ю. Самарин, Белинский в одном из своих писем пазгал «неблагопри-
стойным. принципом» (Письма, III, 137).

Как материалист и революционный демократ, Белинский звал к «ис-
правлению нравов... не во имя мечтательного и невозможного обращения
к прошедшему, а во имя возможного развития будущего из настоящего»
(X, 422). Белинский нашел замечательные слова, проникнутые глубоким
патриотизмом и чувством национальной гордости. «Нам русским, — писал
Белинский, — нечего сомневаться в нашем политическом и государственном
значении: из всех славянских племен, только мы сложились в крепкие и
могучее государство и как до Петра Великого, так и после него, до настоя-
щей минуты, выдержали с честию не одно суровое испытание судьбы, не
раз были на краю гибели, и всегда успевали спасаться от нее и петом
являться в новой и большей силе и крепости... Да, в нас есть националь-
ная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово, свою мысль...»
(X, 401).

Четкое и ясное самоопределение Белинского в вопросе о национальном
развитии имело огромное значение для судеб русской литературы В статье
«Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белинский дал очерк истори-
ческого подготовления новой школы, связав ее с прошлым русской литера-
туры и показав движение литературы «от абстрактного начала мертвой
подражательности... к живому началу самобытности» (X, 395). Белинский
был очень далек от мысли канонизировать кого-либо из писателей новой
школы. Прогресс литературы для него выражался «не . талантах, не в их
числе», а «в их направлении, их манере писать» (X, 396), в том, что лите-
ратура стала, наконец, органом общественного самосознания.

Силу новой ли Герату оной школы Белинский видел в ее критическом,
«отрицательном» направлении. «Но если бы... преобладающее отрицатель-
ное направление и было одностороннею крайнее гию, — писал Белинский,—
и в этом есть своя польза, свое добро: привычка верно изображать отри-
цательные явления жизни даст возможность тем же людям, или их после-
дователям, когда придет время, верно изображать и положительные явле-
ния жизни, не становя их на ходули, не преувеличивая, словом, не идеа-
лизируя их риторически» (X, 397).

Литературно-критические выступления Майкова и вообще вся идеоло-
гическая обстановка конца 1846 года бросали новый свет на содержание
и направление творчества Достоевского. Совершенно естественно поэтому,
чго в программной статье «Современника» Белинский должен был сформу-
лировать свое отношение к Достоевскому иначе, чем это было годом
раньше. Многое, казавшееся неясным тогда, раскрывалось теперь во всей
отчетливости.
ох»

взгллдъ

III РУВД! ЛТЮТГ 18(6 ГОДА.

Настоящее ecru релулы art ирошедшаго м чказаше на будущее
Поэтому», говорен» о русской .f»i H*pai *pr. 1816 года, значить го*
нирить о современномь <о< hhihhi рхгскон ли I ера гуры вообще. чег<
нельзя сдилап» ие ьоспувшяп» того . чт.мт» она была , чьмь должна
быть. Но мы не вдадимся ни въ ыния исторически подробности, ко-
торыя завлекли бы иась далеко. Г launaa цвль нашей статьи — по
знакомить заиаиъе читанмен Современника ед» его взглядом ъ иа рус-
скую -литерагург, сл-вдовасольно, г», его пхомъ и нэп рз в лешем ъ
кэкь журнала. Программы и объявления , въ этохт» отношеши , ниче-
го не говорятт. •. онг» только обещают 1». И лотомпрограмма «'Со-
временника». по возможности краткая и ив многословная, ограничи-
лась только об-ышниямн. чшло-впынннми. Предлагаемая сгатья.
нм вст* с ъ статьею самого редактора . напечатанною во второмь от-
лвленЙ! этого же нумера, будетъ второю, внутреннею. такт, сказать
программою «Современника». яъ которой читатели могуть сами, до
иыщгтнои степени, пояърл’и» обынани! нсшмпвиЬмъ,

Еслнбы иасъ спросили, «ь чемь состоишь О1лпчительный ха-
рактера современной р\сгкс»и лич ера гуры, мы огнъчали бы: нь
болте и 6олч»е 1 ьсном'Ь сближн1ни с г жи:иню . ст» л-ьисч ви гельно«
стио . вт» большей » большей бляюечи к ъ эр ь л вег н н нйэмужалостн
т. I. Ori. JH.	1

«Взгляд на русскую литературу 1846 года». Статья В. Г. Белинского.
«Современник», № 1, 1847.
Заслуживает быть отмеченным то обстоятельство, что, обращаясь
ь своей статье к произведениям Достоевского, Белинский отнес их к произведе-
ниям «беллетристической прозы» (X, 418). Это было уже определенное сни-
жение в оценке Достоевского. Гораздо более сдержанно Белинский отозвался
теперь даже о «Бедных людях», а в «Двойнике» он констатировал «чудо-
вищные недостатки» (X, 419) и решительно осудил фантастический коло-
рит романа. Белинский никогда не отрицал законности фантастики и фан-
тастических жанров, но в «Двойнике» фантастика носила антисоциальный и
патологический характер. В этом смысле Белинский со всей резкостью
утверждал по поводу «Двойника», что «фантастическое в каше время мо-
жет иметь место только б домах умалишенных, а не в литературе, и нахо-
диться в заведывании врачей, а не поэтов» (X, 420). По поводу повой
повести Достоевского «Господин Прохарчин» Белинский высказался совсем
отрицательно. Он писал об этой повести: «В ней сверкают искры таланта,
но в такой густой темноте, что их свет ничего не дает рассмотреть чита-
телю. .. Не вдохновение, не свободное и наивное творчество породило эту
странную повесть, а что-то в роде... как бы это сказать?—не то умни-
чанья, не то претензии... иначе она не была бы такою вычурною, манер-
ною, непонятною, более похожею на какое-нибудь истинное, но странное и
Запутанное происшествие, нежели на поэтическое создание» (X, 420). Свои
критические замечания Белинский заканчивал характерной оговоркой
о том, что «мы не в праве требовать от произведения г. Достоевского со-
вершенства произведений Гоголя; но тем не менее думаем, что большому
таланту весьма полезно пользоваться примером еще большего» (X, 420- -
421L

Поодолжавшийся отход автора «Бедных людей» от гоголевских тради-
ций настраивал Белинского отнюдь не в пользу Достоевского. I одом
спустя, когда появилась «Хозяйка», Белинский окончательно разочаровался
в Достоевском. Повесть «Хозяйка» свидетельствсзала о глубоком разрыве
Достоевского с гоголевскими традициями и «натуральной школой». Гого-
левское социальное или, другими словами, «отрицательное» направление
русской литературы являлось для Белинского таким громадным завоева-
нием, измена которому, с его точки зрения, неизбежно вела к губительным
последствиям.

Защищать и отстаивать гоголевские традиции особенно было важно
еще и потому, что сам Гоголь отрекся от своего искусства, открыто солида-
ризировался с теми, кто бранил его сочинения, и объявлял несогласие
с теми, кто защищал и хвалил его, кто провозгласил его главой новой ли-
тературной школы. В статье, посвященной разбору «Выбранных мест из
переписки с друзьями», проникнутой величайшим гневом, Белинский
писал: «Когда некоторые хвалили сочинения Гоголя, они не ходили к нему
справляться, как он думает о своих сочинениях. .. Так точно и теперь и
мы не пойдем к нему спрашивать его, как теперь прикажет он нам думать
о его прежних сочинениях и о его Выбранных местах из переписки
с друзьями. .. Какая нам нужда, что он не признает достоинства своих со-
чинений, если их признало общество? Это факты, которых действитель-
ности пе в состоянии же опровергнуть он сам...» (X, 453).

Появление «Выбранных мест из переписки с друзьями» не только пе
ослабило борьбы Белинского за гоголевские традиции, но, напротив, уси-
лило и обострило эту борьбу. Установку на внесение сознательности в ли-
тературу как непременное условие ее связи с освободительным движением
в новых исторических обстоятельствах Белинский стал защищать еще бо-
лее решительно и страстно.
В последней своей программной статье «Взгляд на русскую литера-
туру 1847 года» Белинский обосновал и раскрыл историческую закономер-
ность новой школы. Попрежнему отстаивая «отрицательное» направление,
Белинский дал в этой статье и свое решение проблемы идеала в лите-
ратуре.

Сила и жизненность новой школы заключались, по Белинскому, в том,
что, отправляясь от Гоголя, она расширила и углубила гуманистические и
демократические тенденции его творчества. Предметом изображения для
писателей критического направления стали не только помещики и чинов-
ники, как это было у самого I оголя, но обыкновенные люди разных обще-
ственных слоев, в том числе и крестьяне.

«Природа — вечный образец искусства, а величайший и благороднейший
предмет в природе—человек. А разве мужик — не человек?» (XI, 95) —
спрашивал Белинский и с несокрушимой последовательностью развивал
выдвинутое им еще в полемике вокруг «Физиологии Петербурга» демокра-
тическое понимание человека. О противниках новой школы Белинский от-
зывался как об особом роде читателей, «который по чувству аристократизма
не любит встречаться даже в книгах с людьми низших классов.. . не любит
грязи и нищеты, по их противоположности с роскошными салонами,
будуарами и кабинетами» (Х1, 93). Голос революционного демократа и
защитника народных интересов слышится в саркастических словах Белин-
ского, обращенных к противникам критического направления: «Так, милый,
добрый сибарит, для твоего спокойствия и книги должны лгать, и бедный
забывать свое горе, голодный свой голод, стоны страдания должны доле-
тать до тебя музыкальными звуками, чтобы не испортился твой аппетит,
не нарушился твой сон...» (XI, 93).

Эстетические принципы реализма Белинский утверждал в борьбе про-
тив «чистого» искусства, а также против искусства дидактического и лож-
ного И то и другое, в конечном счете, вело к отрыву от жизни. «Выбран-
ные места из переписки с друзьями» Белинским и расценивались как
потрясающее по своей наглядности свидетельство того, что глубина и сила
искусства именно и заключаются в его связях с современностью, с передо-
выми идеями общественной жизни и что когда поэт отклоняется от интере-
сов современности, от передовых идей века — он роковым образом идет
к своему концу и как художник. Такова именно была трагедия Гоголя,
ставшая грозным предупреждением для его последователей.

Конечно, далеко не все писатели критического направления полностью
могли усвоить те требования, которые предъявлял им Белинский. Так, на-
пример, Достоевский решительно разошелся с Белинским. Однако идеи
Белинского осветили путь для целой плеяды писателей. Для всех передовых
писателей критика Белинского была направляющей и организующей силой.
Тургенев в своих воспоминаниях о Белинском рассказывает, что когда по-
явилась «Деревня» Григоровича, Белинский «не только нашел ее весьма
замечательной, но немедленно определил ее значение и предсказал то дви-
жение, тот поворот, которые вскоре потом произошли в нашей словес-
ности».1 Многим обязан был Белинскому и сам Тургенев. Такие очерки из
«Записок охотника», как «Бурмистр» и «Контора», содержавшие наиболее
резкие выпады против крепостничества, писались Тургеневым в период его
близости с Белинским. Показательно, что дата «Бурмистра» (Зальцбрунн,
июль 1847 года) совпадает с датой знаменитого зальцбруннского письма
Белинского к Гоголю. Недаром Тургенев впоследствии заявлял, что

1 Белинский в воспоминаниях современников, М., 1948, Гослитиздат, стр. 354.
Белинский и его письмо к Гоголю—«вся его религия» ' Мы знаем теперь,
как велико и плодотворно было влияние Белинского и на Гончарова.

Внесение революционного сознания п литературу Белинский полагал
основным и решающим условием ее прогрессивного развития. Красной
нитью проходит эта мысль через статьи Белинского последних лет его
жизни.

Белинский прекрасно понимал, что писатели — последователи Гоголя —
в идеологическом отношении были различны. Белинский отдавал себе отчет
также в том, что могли быть писатели, неспособные осознать свое искус-
ство; могли быть иные — осознававшие его неправильно и ложно; наконец,
могли быть такие, своеобразие которых состояло в органическом слиянии
искусства и передовой сознательной мысли. К числу последних относился
Некрасов.

Сравнительно с другими писателями критического направления 11е-
красов наиболее последовательно осуществлял в своем творчестве требова-
ния Белинского. Недаром в письме к Кавелину 7 декабря 1847 года Белин-
ский писал о Некрасове: «... его теперешние стихотворения тем выше, что
он, при своем замечательном таланте, внес в них и мысль сознательную и
лучшую часть самого себя» (Письма, III, 306). Именно через Некрасова
была осуществлена преемственность между Белинским и революционными
демократами 60-х годов — Чернышевским и Добролюбовым, продолжав-
шими на новом этапе общественной) развития борьбу за литературу высокой
идейности.

Ты нас гуманно мыслить научил,

Едва ль не первый вспомнил об народе,
Едва ль не первый ты заговорил
О равенстве, о братстве, о свободе...

(«Медвежья охота»).

Так обращался впоследствии Некрасов к многострадальной тени Белин-
ского. Салтыков-Щедрин вспоминал «полное страсти слозо Белинского»,1 2
которое наполняло сердце скорбью и негодованием и вместе с тем указы-
вало благородные цели.

★

Значение Белинского в истории освободительного движения в России,
русской общественной мысли и русской национальной культуры исключи-
тельно велико. Наследник Радищева и декабристов, Белинский сделал шаг
вперед в развитии революционных идей. Он явился прямым предшествен-
ником и учителем Н. Г. Чернышевского — вождя крестьянской революции
в 60-е годы. Белинский внес много существенно нового в разработку прин-
ципов материалистической философии. В последние годы жизни он осо-
бенно интересовался вопросом о законах, которые управляют движением
истории. Белинский стремился к познанию законов истории с той целью,
чтобы, познав их, указать народным массам на то, как они могут изменить
условия своего экономического и политического бытия, установить справед-
ливый общественно-экономический строй. Вопрос о народе как движущей
силе истории был одним из центральных вопросов в работах Белинского
последних лет его жизни

1 Иг. И в а г о в. Иван Сергеевич Тургенев. Жизнь. — Личность. — Творчество. Не-
жин, 1914 стр. 181.

2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., т. Ill, 1934, втр. 210.
Политические и философские идеи Белинского во многом послужили
теоретической почвой для Чернышевского в разработке программы кресть-
янской революции в России.

Сила Белинского как литературного критика, теоретика и историка ли-
тературы объясняется прежде всего именно тем, что он во всем руководился
интересами народа и защищал их с революционных позиций. Это дало ему
возможность создать самую передовую для мирового искусства его времени
теорию художественного реализма.

Замечательная особенность этой теории заключается в том, что она
указывает художнику путь для создания правдивейших художественных
произведений, глубоко раскрывающих существенные стороны эпохи, и одно-
временно обязывает его служить своей родине, своему народу. Реалистиче-
ское искусство Белинский понимал как искусство, которое должно по-
явиться-и неизбежно появляется в эпоху высоко развитого национального
самосознания. На этой ступени своего развития нация лишь в реалистиче-
ском искусстве может познать самое себя, критически отнестись к себе,
чтобы определить путь своего дальнейшего развития. Реалистическое
искусство всегда—глубоко национальное искусство. Теория реализма Бе-
линского не оставляет камня па камне от всякого рода суждений космопо-
литов о литературе. К космополитам всякого рода Белинский относился,
как к своим непримиримым врагам Реалистическое искусство в то же
время — глубоко народное искусство. Оно не может не быть проникнуто
величайшей любовью к родине. Истинным носителем этих двух чувств —
заботы о родине и любви к родине — является народ, трудящиеся массы.

Основываясь на принципах созданной им теории реализма, Белинский
впервые дал научное обоснование истории русской литературы, вскрыл
закономерность со развития на протяжении более чем столетия — от Кан-
темира до Гоголя и его последователей. Белинский показал, что на протя-
жении всего этого времени русская литература неуклонно и стремительно
шла вперед, все глубже и полнее раскрывая сущность непрестанно расту-
щего национального самосознания, все ближе и непосредственнее подходя
к пониманию подлинных интересов народа. Рост русской литературы, по
Белинскому, выражался прежде всего в том, что она становилась все более
национально самобытной и народной, что критическое начало в ней все
более усиливалось и крепло, пока в творчестве Гоголя не стало основным
и определяющим. Забота о родине, любовь к родине, дума о ее будущих
судьбах — все это могло найти выражение только в беспощадно критиче-
ском изображении всех устоев и последствий строя крепостничества и само-
державия.

Белинскому как революционному демократу важно было, чтобы рус-
ская литература непосредственно служила делу освобождения русского на-
рода. В конечном счете именно этой цели, этой задаче была подчинена вся
литературно-критическая деятельность Белинского. Белинский был вождем
и организатором передовой русской литературы, он разъяснял ей ее истин-
ные задачи, указывал единственно правильный путь для ее дальнейшего
движения вперед

Идеи Белинского, его учение о реализме, его оценки крупнейших лите-
ратурных явлений оказывали огромное и непосредственное влияние на рус-
скую литературу и эстетическую мысль на протяжении всего XIX зека.
Дело Белинского продолжали Чернышевский и Добролюбов. В соответствии
с новыми задачами, встававшими перед освободительным движением,
перед нарастающей кресгьянской революцией, они выдвигали и новые
требования к литературе, опираясь при этом на эстетику Белинского, на
его истолкование народности литературы, ее обязанностей служить делу
народа. Эстетика Чернышевского и Добролюбова, а также их литературно-
критические принципы — прямое и непосредственное продолжение эстетики
и литературно-критических принципов Белинского. В эстетике Белинского
Чернышевский и Добролюбов видели один из могучих источников движе-
ния и развития русской литературы. Они боролись против всяческих иска-
жений идейного и жизненного облика великого критика. В частности, эта
задача с непревзойденной глубиной и блеском была выполнена Чернышев-
ским в его знаменитых «Очерках гоголевского периода русской литера-
туры».

Белинский явился создателем тех великих освободительных традиций
русской литературы, которые продолжают жить и в советской литературе.
А. А. Жданов недаром назвал марксистскую литературную критику «про-
должательницей великих традиций Белинского, Чернышевского, Добролю-
бова».1 «Начиная с Белинского,—говорил А. А Жданов в докладе о жур-
налах «Звезда» и «Ленинград», — все лучшие представители революционно-
демократической русской интеллигенции не признавали так называемого
„чистого искусства11, „искусства для искусства11 и были глашатаями искус-
ства для народа, его высокой идейности и общественного значения».1 2 Совет-
ская наука о литературе, так же как и советская литературная критика, идя
вперед и преодолевая всякого рода ошибки и заблуждения, многому учи-
лась и продолжает учиться у Белинского.

1 А. Жданов Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград» Гоопслитиздат, 1952,
стр. 19.

2 Там же, стр- 18.
гоголь

В ряду писателей первой половины XIX века, составляющих гор-
дость русской литературы, в ряду таких имен, как Пушкин, Кры-
лов, Грибоедов, Лермонтов, — стоит имя Гоголя. Величие Гоголя —
в беспощадной правде, которую он сказал о современном ему кре-
постническом обществе, в горячей и преданной любви к своему народу,
в художественном совершенстве его произведений.

«Давно уже не было в мире писателя,—сказал о Гоголе трибун рево-
люционной демократии Н. Г. Чернышевский, — который был бы так важен
для своего народа, как Гоголь для России».’

Горькая правда, сказанная Гоголем о крепостническом обществе, учила
ненавидеть самодержавно-крепостнический строй, содействовала развитию
самосознания народа. Наряду с Пушкиным Гоголь является основополож-
ником русского реализма XIX века.

Реализм Гоголя знаменовал новую ступень в развитии критического
реализма в русской литературе. Величайшая жизненность к вместе с тем
типическая обобщенность образов Гоголя рождались из их тесной связи
с действительностью, из глубокого проникновения писателя в жизнь народа

В своем творчестве Гоголь продолжил и приумножил лучшие традиции
русской литературы — ее связь с жизнью, ее народность, ее благородные
передовые идеалы. Фонвизин, Крылов, Грибоедов, Пушкин являлись его
предшественниками и учителями.

«Наша художественная литература, — указывал М. И. Калинин,—
в прошлом была наполнена глубоким социальным содержанием. И это
делало нашу литературу народной... Эта литература показывала отрица-
тельные стороны существующего буржуазно-помещичьего мира ..». «Вспо-
мните Гоголя, — продолжает Калинин,—как он клеймил крепостное,
помещичье общество! Вряд ли найдется в мире челсвек, который
сумел бы представить в столь неприглядном виде общество, в котором он
жил».1 2

Критика Гоголя современной ему действительности в своих передовых
устремлениях выражала настроения народных масс. Этим обусловливалась
и тесная связь его творчества с деятельностью Белинского, объясняв-
шего и развивавшего демократическую направленность гоголевского твор-
чества. В. И. Ленин сближал Гоголя и Белинского, говоря об идеях Белин-
ского и Гоголя, что они сделали этих писателей «дорогими» «всякому поря-
дочному человеку на Руси».3

Что же это были за «идеи Белинского и Гоголя», о которых говорит
Ленин? Это была, прежде всего, жестокая критика и разоблачение кре-
постнического строя, Gio антинародного характера. Именно в этом Гоголь

1 Н. Г. Чернышевский. Полк. ссбр. соч., т. III, Гослитиздат, М., 1947,
стр. 11. В дальнейшем цитаты приводятся по втому изданию (тт. I—XVI, 1939—1953).

М. И. Калинин о литературе. Л-, 1949, стр. 81 и 83.

3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 286,
сближался с Белинским, именно поэтому так высоко оценили творчество
1 оголя как сам Белинский, так и пришедшие вслед за ним представители
революционной демократии—Чернышевский, Добролюбов, Некрасов, Сал-
тыков-Щедрин. Чернышевский не только назвал целый период в развитии
русской литературы «гоголевским», по и считал Гоголя «величайшим
из русских писателей» (III, 10).

I огслевская традиция в советской литературе приобретает исключи-
тельно важное и действенное значение. Творчество Гоголя утверждает
сатиру как такой род литературы, который способствует борьбе нового со
старым, живого и развивающегося с омертвевшим и мешающим движению
вперед. Огнем своей сатиры Гоголь поражал все то отрицательное в рус-
ском обществе, что мешало движению вперед, тем самым способствуя этому
движению, рождению нового.

1

Николай Васильевич Гоголь родился 20 марта (1 апреля нов. ст.)
1809 года в местечке Большие Серочинцы Миргородского уезда Полтавской
губернии. Родители Гоголя—Василий Афапасьезич Гоголь-Яновский и его
жена Мария Ивановна—были украинскими помещиками средней руки.
Отец Гоголя выделялся среди окрестных помещиков своею образованно-
стью, литературными и театральными интересами. Прослужив недолгое
время в должности чиновника почтамта, он вышел в отставку и поселился
в своем имении — селе Васильевке (близ Миргорода), где и прошли дет-
ские годы будущего писателя. М. И. Гоголь была женщиной религиозной,
воспитывала детей в духе патриархальных традиций.

Василий Афанасьевич Гоголь являлся автором комедий на украинском
языке, которые ставились на сцене домашнего театра дальнего родствен-
ника Гоголей — Д. П. Трощинского. В прошлом видный вельможа — Тро-
щинский в эти годы жил на покое в своем имении Кибинцах. Комедии
Гоголя-отца «Собака-овца» и «Простак, или хитрость женщины, перехитрен-
ная солдатом» были близки к украинскому народному театру — «вертепу».
Будущий писатель еще подростком познакомился с народной жизнью, по-
любил украинские сказки, песни, предания, хорошо узнал быт украинской
деревни.

Гоголь рано приобщился к русской культуре, воспитывался на произве-
дениях лучших русских писателей. Близким приятелем отца и соседом по
имению был писатель В. В. Капнист, автор широкоизвестной в то 1 ремя
комедии «Ябеда», осмеивавшей взяточничество и казнокрадстве чиновников.
В родительском доме, в библиотеке Трощинского, которой широко поль-
зовались Гоголи, наконец, в Нежинской гимназии Гоголь знакомился
с произведениями виднейших русских писателей. Они прививали ему
любовь к литературе, оказывали решающее влияние на развитие его лите-
ратурных вкусов.

Детские и юношеские годы Гоголя проходили в обстановке, сложив-
шейся непосредственно после Отечественной войны 1812 года.

В 1818 году будущего писателя отдают в Полтавское уездное училище,
где он проучился около года. В 1821 году Гоголь был принят в только
что организованную Нежинскую гимназию высших наук. Годы, проведен-
ные в Нежинской гимназии, имели большое значение для формирования
вэглядо- Гоголя, несмотря на то, что преподавание в гимназии велось во
многом по-каэенному, в духе правительственно-блаюнамерениых взглядов.
Нежинский лицей. Акварель О. Б. Визеля. 1830-е годы.

Литературу преподавал профессор Никольский, сторонник классицизма. Он
считал крамольными стихи Пушкина и не шел в своих курсах дальше
Сумарокова и Державина.

Однако, несмотря на удаленность Нежина от центров движения
декабризма и бдительность гимназического начальства, веяния напряжен-
ной общественной борьбы доходили до гимназистов. Гимназисты читали
и заучивали наизусть вольнолюбивые стихи Пушкина, распространявшуюся
в списках его «Оду на свободу» («Вольность»), стихи Рылеева, читали
«Полярную звезду». Среди преподавателей Нежинской гимназии были
такие передовые люди, как Н. Г. Белоусов, инспектор гимназии и профессор
естественного права.

Против Белоусова и ряда других передовых педагогов гимназии вы-
ступала реакционная часть профессуры. В 1827 году было возбуждено дело
по обвинению Белоусова и нескольких других передовых преподавателей
гимназии з вольнодумстве. Им ставились в вину «преступные в политиче-
ском отношении выражения», а также то обстоятельство, что их лекции
часто заменялись «рассуждениями политическими», а ученики знакомились
с сочинениями Вольтера, Гельвеция, Монтескье и других «опасных», сточки
зрения гимназического начальства, писателей.1

В своих лекциях Белоусов утверждал свободу и независимость лич-
ности человека, отрицал сословное неравенство и привилегии, настаивал
на естественном равенстве людей «Все врожденные нрава,—учил Бело-
усов,— находятся для всех людей в безусловном равенстве»,1 2 недаром это

1 См. Д. Ио фено • Н. 3. Гоголь. Детские и юношеские годи. Изд Академии
наук УССР, Киев, 1951, стр. 265 и сл.

2 Там же, стр 368
«слишком вольное положение» вызвало негодование протоиерея гимназии,
которому было поручено ознакомиться с «крамольными» лекциями вольно-
думного профессора.

На следствии по делу Белоусова выяснилось, что еще з ноябре
1825 года «некоторые пансионеры, — но свидетельству Н. Н. Маслянни-
кова, — говорили, что в России будут перемены „хуже французской рево-
люции". Маслянников привел имена учеников гимназии, которые накануне
восстания декабристов, таинственно перешептыьаясь, сообщали друг другу
и ему, Маслянникову, слухи о предстоящих в России переменах... и при
этом распевали... песню:

О боже. коло ты ееи,

Зсех царей с грязью меси,
Мишу, Машу, Колю и Сашу
На кол посади».1

В числе воспитанников, распевавших «нелепую» песню, Маслянников
назвал имена ближайших друзей Гоголя — А. С. Данилевского и Н. Я.
Прокоповича.

В дело о вольнодумстве оказались втянутыми и учащиеся, которые
были вынуждены давать свои показания о профессорах. Гоголь был все-
цело на стороне Белоусова и в дальнейшем с большой теплотой относился
к этому свободомыслящему передовому профессору. В письме от 19 марта
1827 года он так характеризует его: «Я нс знаю, можно ли достойно вы-
хвалить этого редкого человека. Он обходится со всеми нами совершенно
как с друзьями своими, заступается за нас против притязаний конферен-
ции нашей и професссров-школяров. И, признаюсь, ежели бы не он, то
у меня недостало бы терпения здесь окончить курс.. .».1 2

Богатые гимназисты-аристократы не жаловали Гоголя. Через много
лет после окончания гимназии один из его соклассников В- И. Любич-
Романович раздраженно вспоминал о Гоголе, как о нарушителе благона-
меренных школьных порядков, о его нелюбви к «аристократической»
группке гимназистов и симпатии к «мужикам».3

У Гоголя рано развилась страсть к литературе, любовь к чтению.
Уже в школьные годы он начинает собирать библиотеку, выписывает
книги. «Я отказываю себе даже в самых крайних нуждах, — пишет матери
Гоголь-гимназист,—с тем чтобы иметь хотя малейшую возможность под-
держивать себя в таком состоянии, в каком нахожусь, чтобы иметь воз-
можность удовлетворить моей жажде видеть и чувствовать прекраснее»
(X, 91).

В письмах он постоянно просит присылать ему вновь выходящие
книги. Гоголя особенно интересовали в эти годы стихи, которые ок пере-
писывал в специальную тетрадь. Пушкин был его любимым поэтом, и он
переписывал в свои тетради его стихи.

Ко времени пребывания Гоголя в Нежинской гимназии относятся и его
первые литературные опыты. В 1825 году он принимает участие в руко-
писном гимназическом журнале «Метеор литературы», сочиняет стихи и
романтическую трагедию «Разбойники». Эти оапние литературные опыты

1 С. Маши некий. 1 оголи и «дело о вольнодумстве». «Литературное наследство»,
кн. 58, М., 1952, стр. 515.

2 Н. В. Гоголь, Поли. ссбр. соч., т. X, Изд. Академии Наук СССР, 1940,
стр. 65, В дальнейшем цитаты приводятся по этому изданию (тт. I-—XIV, 1937—1953).

3 В. И. Лю бич-Романович. Гоголь в лицее «Исторический вестник», 1902,
№ 2, стр. 554 и сл.
Гогсля до нас не дошли. Известна лишь, по рассказам товарищей, сатира
в прозе «Нечто о Нежине, или дуракам закон не писан», содержание кото-
рой свидетельствует о рано пробудившейся сатирической наклонности буду-
щего писателя и его насмешливо-отрицательном отношении к тусклой жизни
нежинских обывателей.

Другим увлечением Гоголя-гимназиста был театр. Гоголь принимал
живейшее участие в постановке гимназических спектаклей, выписывал для
них пьесы, рисовал декорации, сам играл в спектаклях, преимущественно
комические роли стариков и старух. Так, в «Недоросле» Фонвизина осо-
бенно удачно он сыграл роль Простаковой. В эти же школьные годы
Гоголь горячо интересовался жизнью народа Один из товарищей его
по гимназии вспоминал, что Гоголь выделялся среди остальных гимна-
зистов тем, что часто ходил в Мегерки— предместье Нежина. «Гоголь
имел там много знакомых между крестьянами. Когда у кого из них бывала
свадьба или другое что, или когда просто выгадывался погодливый праз-
дничный день, то Гоголь уж непременно был там».1

Тяжелым ударом для Гоголя явилась в 1825 году смерть отца, еще
сильнее привязавшая его к матери и сделавшая его опорой целой семьи.
Уже в эти гимназические годы у Гоголя пробудились неудовлетворенность
затхлой жизнью нежинских «существователей», мечты о служении благо-
родным и высоким целям. С горечью он писал из Нежина в 1827 году
одному из близких своих друзей — Г. И. Высоцкому «Как тяжко быть
зарыту вместе с созданьями низкой неизвестности в безмолвие мертвое!
Ты знаешь всех наших существователей, всех, населивших Нежин. Они
задавили корою своей земности, ничтожного самодоволия высокое назна-
чение человека. И между этими сущее гвователями я должен пре-
смыкаться. . .» (X, 98).

Мысль о будущей деятельности после окончания гимназии уже тогда
занимала Лэголя. Он перебирает в уме «все состояния, все должности
в государстве» с тем, чтобы определить свое призвание, пайти такую
службу, где он может стать «истинно полезен для человечества», и оста-
навливается «на юстиции». В письме 1827 года к своему родственнику
П. П. Косяровскому Гогсль торжественно сообщает, что уже два года он
занимался изучением «прав других народов» и клянется «ни одной минуты
короткой жизни своей не утерять, не сделав блага» (X, 112).

Эти юношески-восторженные стремления, жажда общественно-полезной
деятельности, самый характер которой еще смутно рисовался молодому
Гоголю, резкое отрицание обывательской успокоенности — все это нашло
свое выражение в его первом, дошедшем до нас произведении—поэме
«Ганц Кюхельгартен» (Гоголь датировал ее 1827 годом). Герой поэмы
томится той же жаждой деятельности, что и сам автор, и стремится по-
рвать с миром благополучно-ограниченного существования:

Душой ли, славу полюбившей,
Ничтожность в мире полюбить?
Душой ли, к счастью не остывшей,
Волненья мира не испить?

(I. 78—79).

писал в этой своей юношеской поэме Гоголь. Мечтания Ганса далеки
от сколько-нибудь конкретной политической направленности. Это мечты

1 Из воспоминаний Н. Ю Артынова. Сб. «Н. В. Гоголь в письмах и воспоми-
наниях» М., 1931. стр. 15.
романтика, который видит выход лишь в идеализации античного мира,
как мира подлинной красоты и вечных ценностей, противостоящих серой
обывательской обстановке настоящего.

В «Ганце Кюхсльгартене» отразились и некоторые события политиче-
ской жизни начала 20-х годов. Упоминания о борьбе греков за свою на-
циональную независимость, о мятежах в Испании заставляют вспоминать
о том, какой большой интерес проявляли к этим событиям декабристы.
Однако мечты самого Кюхельгартена далеки от революционных чаяний
декабристов, они ограничиваются лишь миром отвлеченных моральных и
эстетических идеалов.

Неудача Ганца показана 1 оголем как естественный результат бесплод-
ной «мечтательности», как развенчание романтических иллюзий. Харак-
терно, что с Ганцем все время связан круг образов, подчеркивающих пас-
сивное, мечтательное начало—«мечтательный Ганц», «печальный путник».
Его взор «полупотухший», его «душа страдает, жалко коя», он «измучен
судьбою» Ганц пе борец, а пассивный мечтатель, и поэтому пассивному
мечтательству произносит в своей «идиллии» приговор молодой Гоголь, осу-
ждая своего героя за это пустое и бесплодное мечтательство. Отсюда и тот
вывод, который делает автор

А нет в душе железной воли,
Нет сил стоять средь суеты, —
Не лучше ль в тишине укромной
По полю жизни про 1 екать,
Семьей довольствоватися скромной
И шуму света не внимать?

(I. 951.

Но именно это и враждебно самому автору, именно за это и развен-
чивается его герой, не нашедший «железной воли» для борьбы со «светом»,
для освобождения от самовлюбленной мечтательности.

Планы будущей деятельности влекли .’оголя в столицу, в далекий и
заманчивый Петербург, где он думал найти применение своим способ-
ностям, своей жажде служения на благо общества.

Летом 1828 года Гоголь окончил Нежинскую гимназию и уехал к ма-
тери в Васильевку. А в декабре того же года, вместе со своим другом
А С Данилевским, он выехал в Петербург.

2

Гоголь добрался до Петербурга в конце декабря 1828 года и поселился
зместе с Данилевским в дешевой квартирке на Гороховой улице, где юти-
лись мелкие чиновники и прочий служилый люд.

Петербург неласково встретил восторженно настроенного юношу, при-
ехавшего из тихой провинциальной глуши. Мечты о «служении государ-
ству» очень скоро потускнели и развеялись при ближайшем знакомстве
со столицей, тогдашним центром чиновничье-крепостнического государства.

Со всех сторон Гоголя постигают неудачи. Разочарованием дышит уже
первое его письмо из Петербурга к матери (от 3 января 1829 года), в ко-
тором он жалуется, что на него «напала хандра», что он около недели
сидит, ничего не делая, что неудачи его «совершенно обравнодушили ко
всему». Привезенные рекомендательные письма не помогли, служба не на-
ходилась, столичная жизнь для юноши, обладавшего весьма скромными
средствами, оказалась непомерно дорогой. «...Петербург мне показался
!ГЬ!И1ЦТЬ
КЮХЕЛЬГАРТЕНЪ

ВЪ КАРТИНАХ!.

Coi. В >4.члла

{Пичи,, ИЧТ1

С Г II Е Г ЕР Б УГГ Ь

Псчапину Тниогрп*1и А. П..-ли,р*
142»

I

«Ганц Кюхельгартен». Первое печатное
произведение Н. Б. Гоголя. Титульнош

лист. 1829

вовсе не таким, как я думал, —
писал он матери, — я его вообра-
жал гораздо красивее, великолеп-
нее, и слухи, которые распускали
другие о нем, также лживы!»
(X, 136—137).

Горькое разочарование испы-
тал Гоголь и на литературном по-
прище. Надежды, возлагавшиеся
на поэму «Ганц Кюхельгартен»,
не оправдались. Изданная и 182'*
году под псевдонимом В. Алов,
поэма не имела успеха и была
встречена насмешливо-неодобри-
тельными рецензиями в «Москов-
ском телеграфе» и булгаринской
«Северной пчеле». Уязвленный в
своем авторском самолюбии, I о-
голь собрал в книжных лавках
почти все экземпляры поэмы и
уничтожил их.

Попытка поступить на сцену
также не имела успеха: подлинное
реалистическое дарование Гоголя
как актера оказалось чуждым за-
ученно-условной манере, насаждав-
шейся театральной дирекцией.

В конце 1829 года Гоголю
удалось устроиться мелким чинов-
ником в Департамент государ-

ственного хозяйства и публичных зданий. В апреле 1830 года сн перешел
в Департамент уделов на должность писца. Вот чем увенчались его мечты
о службе высокого общественного значения! Затруднительным было и его
материальное положение. Со смертью отца доходы семьи резко сократи-
лись. Имение пришлось заложить, и матери становилось все труднее под-
держивать сына и сводить концы с концами в своем хозяйстве.

Гоголь узнал в эти годы лишения и нужду. «Умереннее меня врад ли
кто живет в Петербурге», — пишет он 2 апреля 1830 года матери. Он не
в состоянии не только обновить свое износившееся платье, но вынужден
и зимой ходить в летней шинели «... я немного привык к морозу, —
с грустной иронией сообщает он матери, — и отхватал всю зиму в летней
шинели» (X, 169, 170).

Целый год пробыл Гогсль чиновником в департаменте, дослужившись
до должности помощника столоначальника. Однако чиновничья лямка мало
его привлекала. В это же время он усердно посещал Академию художеств,
занимаясь живописью, Возобновились и его литературные занятия. Но
теперь он уже не пишет мечтательно-романтических идиллий, вроде
«Ганца Кюхельгартена», а обращается к изображению жизни украинского
народа. В его песнях и сказках находит он подлинную поэзию и воссоздает
ее р своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Гоголь с самого начала своего творческого пути являлся деятелем рус-
ской культуры. Со школьных лет он благоговейно чтил Пушкина как ее
лучшего представителя, глубоко любил русский народ и уже в своих первых
произведениях выступил как русский писатель, знакомя читателя с украин-
ской жизнью, способствуя этим дружбе двух братских народов, объединен-
ных общностью исторической судьбы.

 оголь вошел в литературу в годы наступления жестокой псследекаб-
ристской правительственной реакции. Но эти же годы были ознаменованы и
новым общественным подъемом. С гневом и страстным протестом высту-
пают против самодержавно-крепостнического режима Пушкин и Лермонтов,
Герцен и Огарев произносят на Воробьевых горах свою нерушимую клятву
верности революционным заветам декабристов, все увереннее и шире раз-
вертывается деятельность молодого Белинского, слышен полный горечи и
негодования голос Полежаева. В ряду этих передовых людей, выступавших
против феодально-крепостнического гнета, находился и Гоголь, хотя его
политические воззрения и не имели еще достаточной ясности и последова-
тельности. Из Нежинской гимназии Гоголь вынес убеждение о свободе
человеческой личности, враждебное отношение к деспотизму, веру в необ-
ходимость новых общественных форм в духе просветительских идеалов.
Петербург еще более явственно показал ему несправедлив ость бюрократи-
ческого строя, тупость, лицемерие и духовное ничтожество его носителей,
бедственное положение скромных тружеников и бедняков.

Глубокий интерес к народу, возникший в передовом русском обществе
под влиянием патриотического подъема в Отечественную войну 1812 года,
обращение русской литературы к национальному прошлому и фольклору
подсказывали Гоголю путь к «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Осо-
бенное внимание русских писателей привлекала Украина. Пушкин в «Пол-
таве», а еще раньше Рылеев в своих «Думах» и в особенности в поэме
«Наливайко» обращались к страницам героического прошлого Украины.
Об этом интересе литературы к украинской почзии и народной жизни
Гоголь сообщал матери в письме от 30 апреля 1829 года, прося прислать
ему комедию отца, этнографические и фольклорные материалы. Он просит
также сообщить ему обычаи украинских крестьян, народные поверья
и сказки, «несколько слов о колядках, с Иване Купале, о русалках...;
множество носится между простым народом поверий, страшных ска-
заний, преданий, разных анекдотов... Всё это будет для меня чрезвычайно
занимательно» (X, 141) Эти сведения нужны были Гоголю для начатой
уже работы над циклом украинских повестей, вошедших в состав «Вечеров
на хуторе близ Диканьки».

Первая повесть Гоголя появилась в февральской и мартовской книж-
ках журнала «Отечественные записки» за 1830 год (без имени автора) —
«Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала». В альманахе «Северные
цветы» на 1831 год Гоголь (за подписью СООО) печатает главу из исто-
рического романа «Гетьман» (оставшегося неоконченным). Эти ранние
выступления Гоголя в печати вызвали сочувственные отзывы О. Сомова
в «Северных цветах» на 1831 год — с «Бисаврюке», и «Московского теле-
графа» (январь) и «Телескопа» (февраль) 1831 года о главе из истори-
ческого романа «Гетьмак». К этому же времени относятся и первые лите-
ратурные знакомства Гоголя с писателем и критиком О. М. Сомовым, со-
редактором А. А. Дельвига по «Литературной газете», с В. А. Жуковским,
П. А. Плетневым. Они приняли дружеское участие в молодом писателе и
помогли ему поступить в Патриотический институт (учебное заведение для
дочерей офицеров) учителем истории.

3 Петербурге Гоголь вращался в кругу своих нежинских однокашни-
ков, многие из которых оказались в столице. А. В. Никитенко записал
з своем дневнике от 22 апреля 1832 года о посещении им I оголя: «У него
застал я человек до десяти малороссиян, всё почти воспитанников нежин-
ской гимназии».1 Среди них были Данилевский, Прокопович, Пащенко,
Базили, Гребенка, Мокрицкий и другие, здесь велись горячие споры о ли-
тературе, о важнейших общественных событиях.

П. В. Анненков живо передает атмосферу дружеских собраний, где
Гоголь чувствовал себя непринужденно в кругу своих друзей: «На этих
сходках царствовала веселость, бойкая насмешка над низостью и лицеме-
рием, которой журнальные, литературные и всякие другие анекдоты слу-
жили пищей, но особенно любил Гоголь составлять куплеты и песни на
общих знакомых».1 2

Это были годы, ознаменованные такими крупными литературными со-
бытиями, как выход в свет «Бориса Годунова» Пушкина и организация
«Литературной газеты» Дельвига при непосредственном участии Пушкина.
Гоголь сразу же определяет свое место под знаменами Пушкина. Появление
«Бориса Годунова» заставило его по-новому взглянуть на задачи литера-
туры. Своей жизненной правдой, верностью исторических характеров и,
прежде всего, подлинной народностью трагедия Пушкина произвела на
молодого Гоголя огромное впечатление.

Этим и объясняется та восторженная оценка, которую дал трагедии
Пушкина молодой Гоголь в своей статье о «Борисе Годунове» (сохранив-
шейся среди рукописей, опубликованных уже после смерти писателя). Это
была своего рода клятва в верности тем высоким и благородным идеалам,
которые в глазах Гоголя олицетворял Пушкин.

В мае 1831 года состоялось и личное знакомство Гоголя с Пушкиным,
перешедшее вскоре в дружескую и творческую близость обоих писателей.
Гоголь нашел в Пушкине старшего товарища, идейного и литературного
наставника и руководителя.

Сближению с Пушкиным способствовал и переезд Гегеля в Павловск
по соседству с Царским Селом, где Пушкин проводил лето 1831 года-
i оголь устроился в Павловске на лето домашним учителем к больному
сыну княгини Васильчиковой и почти ежедневно ходил за четыре километра
в Царское Село. «Почти каждый вечер, — рассказывал он впоследствии, —
собирались мы: Жуковский, Пушкин и я» (X, 214). Пушкин и Жуковский
работали в это время над созданием народных сказок, а Гоголь заканчивал
первую книгу своих «Вечеров». Под непосредственным впечатлением этих
встреч и знакомства со сказками Пушкина Гоголь писал Жуковскому: «Мне
кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто русской поэзии,
страшные граниты положены в фундамент...» (X. 207).

В самобытности русской литературы Гоголь видел в это время ее
основную задачу, столь плодотворно и мощно разрешавшуюся творчеством
Пушкина. «Пушкин имел сильное, влияние на Гоголя, —писал Белинский,—
не как образец, которому бы Гоголь мог подражать, а как художник, сильно
двинувший вперед искусство и не только для себя, нс и для других худож-
ников открывший в сфере искусства новые пути. Главное влияние Пушкина
на ' оголя заключалось в той народности, которая, но словам самого Гоголя,
„состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа"».3

1 А. В. Никитенко. Моя повести о самом себе. Записки и дневник, т. I,
изд. 2-е. СПб., 1904, стр. 222.

2 П. В. Л н н с н к о в. Литературные воспоминания. Изг «Acaciemia», Л., 1923, стр. 55.

3 В. Г Белинский, Поли. собр. соч., т. VIII, СПб., 1907, стр. 397. 3 даль-
нейшем цитаты приводятся по этому изданию (тт. I- -XI под редакцией А. С. Венге-
рова, 1900—1917, тт. XII—ХШ под редакцией В. С. Спиридонова, 1926—1943).
Цитирование по другим изданиям оговаринается особо
' творческом содружестве Пушкина и ! оголя, в том, что оба они
одновременно обращаются к изображению народа, черпают свои краски
в народном творчестве, была глубокая историческая закономерность.
Сказки Пушкина, над которыми он оаботал летом 1831 года, так же как
и «Вечера на хуторе близ Диканьки», знаменовали утверждение подлинной
народности в русской литературе. Их роднит и едкий, лукавый юмор, и
издевка над коэыстными представителями богатых и знатных верхов, и то
благородное моральное начало, которым проникнуты эти произзедения.

3

При своем появлении «Вечера на хуторе близ Диканьки» (первый том
вышел в свет в сентябре 1831 года, второй — в начале марта 1832 года)
сразу же обратили на себя внимание яркостью поэтических красок, кипу-
чим юмором, очарованием украинской природы. Пушкин по прочтении
«Вечеров» писал: «Сейчас прочел Вечера близ Диканьки. Они изумили
меня. Вот настоящая весёлость, искренняя, непринужденная, без жеман-
ства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность!
Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе
не образумился».1

Народный характер повестей I оголя был в первую очередь оценен
наборщиками типографии, в которой печатались «Вечера» В письме к Пуш-
кину (от 21 августа 1831 года) Гоголь сообщал: «Любопытнее всего было
мое свидание с типографией. Только что я просунулся в двери, наборщики,
завидя меня, давай каждый фиркать и прыскать себе в руку, отворотив-
шись к стенке. Это меня несколько удивило. Я к фактору, и он после неко-
торых ловких уклонений наконец сказал, что: штучки, которые изволили
прислать из Павловска для печатания, оченно до чрезвычайности забавны
и наборщикам принесли большую забаву. Из этого я заключил, что я писа-
тель совершенно во вкусе черни» (X, 203).

В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» ] оголь показал лирический
образ Украины, который навсегда вошел в русскую литературу. Этот образ
раскрывается писателем в чудесных, поэтически насыщенных пейзажах и,
прежде всего, в передаче самого характера народа, его свободолюбия, юмора,
талантливости, беззаботного веселья. Украина, показанная Гоголем, впер-
вые предстала перед читателем во всем своем очаровании и яркости,
красоте и богатстве ее природы, в национальном своеобразии ее народа. По
словам Белинского: «Это были поэтические очерки Малороссии, очерки
полные жизни и очарования. Все, что может името природа прекрасного,
сельская жизнь простолюдинов обольстительного, все, что народ может
иметь оригинального, типического, все это радужными цветами блестит
в этих первых поэтических грезах г. Гоголя. Это была поэзия юная, свежая,
благоуханная, роскошная, упоительная, как поцелуй любви...» (II, 230).

Образ Украины раскрывается Гоголем в описании ее чудесных пейза-
жей, то залитых ярким солнечным светом, тс смягченных лунным сиянием.
Уже знойный, искрящийся всеми красками летнего полдня, пейзаж, кото
рым открывается первая из повестей «Вечеров» — «Сооочипская ярмарка»,
определяет поэтическую художественную тональность повестей, их жизне-
утверждающее начало. Пейзаж в «Вечерах» играет исключительно важную
роль, утверждая лирический замысел автора и определяя эмоцио-

1 Пушкин, Поли. собр. соч., т. XI, Изд. Академии Наук СССР, 1949, стр. 216.
ВЕЧЕРА

н а х у т о I’ т>
БЛИЗЬ ДИК АНЬКИ.

Игдлиим»

Пасичннкоиь Рудымь Яакъкомъ.

Пггвла км и лк л.

САНКТИЕТЕРВуРГЪ.

«1. 1ИЛОГ1-ЛФ. ДгПМ*. ПАРОД. ЛГОСВГЩГИМ.
last.

«Вечера на хуторе близ Диканьли». Повести
Н, В. Гоголя. Книга первая. Титульный
лист первого издания 1831.

народного творчества. Поэзия жизни

нальную атмосферу, в которой
происходит действие.

Поэзия природы перекли-
кается с поэтическим, прекрасным
началом в человеке. Народ высту-
пает в повестях Гсголя как носи-
тель того светлого и жизнеутвер-
ждающего качала, которое не мо-
жет заглушить и уничтожить
косная крепостническая действи-
тельность. Поэтому и образы пред-
ставителей народа показаны Гого-
лем с такой яркостью, с такой
любовью.

Гоголь на стороне тех пред-
ставителей народа, которые сохра-
нили в своих нравственных воз-
зрениях, в своих представлениях
о жизни благородные человеческие
чувства, веру в добро и красоту,
сыновнюю привязанность к родней
земле, в отличие от низости, ко-
рыстолюбия и развращенности бо-
гатых и знатных.

Прекрасное Гоголь видит в
самом характере народа Потому-то
положительные персонажи его по-
вестей наделены той привлекатель-
ной наружностью, теми чертами
здоровья и красоты, которые
прежде всего почерпнуты им из

народа, прекрасное в его духовных проявлениях, в его чувствах, в его
моральном здоровье и в его критериях красоть! — определяют собой эсте-
тический и нравственный идеал Гоголя.

В «Вечерах» основным героем является народ. Не только его отдель-
ные представители, но и весь парод в целом. Гоголя привлекает народная
жизнь своей красочностью, полнотой и свежестью чувств. Мир народной
жизни, с такой яркостью отраженный в народном творчестве, противо-
поставлен серой и пошлой жизни господствующих классов, «земпости»
«существователей», столь ненавистной 1 огелю.

Народность повестей Гсголя определяет их реалистические тенденции.
«Повести г. Гоголя народны в высочайшей степени»,— писал Белинский,
указывая, что «народность есть. .. необходимое условие истинно-художе-
ственного произведения, если под народностию должно разуметь верность
изображения нравов, обычаев и характера того или другого парода, той
или другой страны. ТКизнь всякого народа проявляется в свсих, ей одной
свойственных формах, след<ователькс>, если изображение жизни верно, то
и народно» (II, 224).

Свое отрицание гнусного паразитического мира «существователей»,
подобных Ивану Федоровичу Шпоньке и его окружению, Гоголь выражал
в поэтических и героических образах людей из народа, подобных Левко,
кузнецу Вакуле, Даниле Бурульбашу, в романтической идеализации кото-
рых он утверждал положительное начало народной жизни. В этих образах
сказалась мечта писателя о вольном и прекрасном человеке, полном чувства
собственного достоинства, тесно связанном с коллективом, способном
к благородным и самоотверженным поступкам.

В «Вечерах» почти не дано непосредственных картин крепостного
быта, угнетения крестьян помещиками. Это, естественно, ограничивало
широту и реализм показа действительности, но Гоголь хотел показать народ
пе подневольным и покорным, а гордым и свободным, в его внутренней
красоте и силе, в его жизнеутверждающем оптимизме, — не сломленном кре-
постной неволей. Парубки в «Майской ночи», задумавшие подразнить нена-
вистного сельского «голову», не только бесшабашные гуляки: в них живет
еще память о той вольности, которой славилось казачество: «Что ж мы,
ребята, за холопья? Разве мы не такого роду, как и он? Мы, слава богу,
вольные казаки! Покажем ему, хлопцы, что мы вольные казаки!» (I, 164).

Народными лирическими песнями подсказаны и образы парубков и
дивчат — Левко и Ганны в «Майской ночи», Петруся и Пидорки в «Ве-
чере накануне Ивана Купала», Оксаны и кузнеца Вакулы в «Ночи перед
Рождеством». В них не только переданы черты и мотивы, свойственные
лирическим народным песням, но и самые персонажи Гоголя объясняются
словами и слогом песен.

Создавая поэтические, полные обаяния образы девушек, Гоголь широко
пользуется народными песнями, из них выбирает он те прекрасные, заду-
шевные черты и краски, которыми наделены его героини, то задумчивые и
нежные, как Ганна, то полные задорного веселья, как Оксана.

Не стремясь к мелочной точности в воспроизведении деталей крестьян-
ского быта, Гоголь проявляет реализм своею художественною метода
в раскрытии черт народного характера. Не литературные образцы, по са-
мая жизнь и народное творчество, как наиболее верное и полное выражение
характера народа, лежат в основе художественного метода писателя. И не-
далекий Солопий Черсзик, которого водит за нос его дородная супруга, и
сама Хивря, ловко обманывающая своего муженька, и трусливый попович
Афанасий Иванович («Сорочинская ярмарка»), — все они не романтике
ские, а очень земные и реальные персонажи.

В характеристике таких персонажей, как «голова» в «Майской ночи»,
кулак Ксрж в «Вечере накануне Ивана Купала», Гоголь вскрывает не
только их отрицательные моральные черты, но и дает их социальную харак-
теристику. Это чаще всего представители казачьей верхушки, деревенские
богатеи-кулаки, притесняющие народ. Эти представители сельской знати
и богатеи по своим моральным качествам являются прямой противополож-
ностью положительным персонажам из народа. В них глупое надменное
чванство, жадность, грубое самодозольстзо сочетаются с нравственной не-
чистоплотностью, которую с едким юмором показывает Гоголь. Голова из
«Майской ночи» не только спесив, но и жесток. Пьяный Каленик, осмелев
во хмелю, бормочет: «Я нс посмотрю на какого-нибудь голову. Что он ду-
мает, дидько б утысся его батъкови, что он голова, что он обливает людей
на морозе холодною водою, так и нос поднял!» (I, 160). В ряде сатириче-
ских эпизодов «Вечеров» отчетливо проглядывают черты крепостнической
действительности, намечается реалистический стиль последующих произве-
дений Гоголя. Персонажи ранних повестей Гоголя типичны по сиоей быто-
вой характерности, по яркости своих жизненных красок.

В «Вечерах» Гоголь нередко прибегает к фантастике, ко его фанта-
стика ничего общего не имеет с мистической фантастикой западноевропей-
ских романтиков, фантастика Гоголя — чаще всего смешная или трагиче-
ская фантастика народных сказок и поверий.
«Ой расг.ердывся мий милесеыький...». Запись Н. В. Гоголем
народной украинской песни.

Эта народная фантастика привлекает писателя своей бытовой стороной,
своей наивной непосредственностью. Черт у него смешной, сказочный и
в то же время наделен человеческими слабостями и пороками — таким он
изображен в «Ночи перед Рождеством». Ведьмы з адском пекле, куда по-
падает запорожец в. «Пропавшей грамоте», играют в карты, и при этом
даже жульничают.

В таких повестях, как «Заколдованное место» или «Пропавшая гра-
мота», фантастика причудливо переплетается с жизненными реальными,
бытовыми чертами. Необыкновенные похождения загулявшего казака
в «Пропавшей грамоте» показаны как пьяное наваждение, как сои, расска-
занный болтливым, любящим прихвастнуть и приврать стариком-рас-
сказчиком.

Гоголь, однако, показывает непрочность нарисованною им светлого и
простого уклада народной жизни. За его пределами чувствуется полная
противоречий и трагизма действительность. В повестях Гоголя звучат явно
трагические ноты (конец «Сорочинской ярмарки», «Страшная месть»,
«Вечер накануне Ивана Купала»), напоминающие о непрочности и кратко-
временности счастливых проявлений в народной жизни.
В «Вечере накануне Ивана Кунала» жажда обогащения, безудержная
страсть к золоту приводит бедняка 1 1етруся к преступлению, Петрусь
убивает малолетнего брата своей невесты, чтобы завладеть заколдован-
ным кладом. Но золото не приносит ему счастья, и трагический конец
повести напоминает о губительном вторжении власти денег в народную
жизнь.

Среди повестей «Вечерев», рассказывающих о мирных буднях украин-
ской деревни, особое место занимает повесть «Страшная месть», предве-
щающая уже появление героического эпоса «Тараса Бульбы». «Страшная
месть» посвящена историческому прошлому Украины, борьбе казачества
с польской шляхтой за свою национальную независимость. В основу этой
повести Гоголь положил мотивы украинских народных легенд и дум.
В духе народной легенды рассказывает Гоголь о смелом казаке — патриоте
Даниле Бурульбаше, о доблестной борьбе казачества за свою родину.

Наряду с патриотической героикой в «Страшной мести» раскрывается
и другая тема. Мрачный колорит этой повести связан с образом колдуна —
изменника родины. В этом образе собраны отвратительные черты, чуждые
и враждебные народу: колдун заключает союз с врагами родины, он изме-
няет вере своих отцоз, он убийца жены, внука и зятя. «Демоническая?)
сила, врывающаяся в мирную человеческую жизнь, и есть проявление того
жестокого, антинародного начала, которое несет с собой стремление
к власти и обогащению. Но абстрактно-идеалистическая постановка этой
проблемы, разрешение ее в плане, «родовых связей» привели писателя
к тому, что глубоко патриотическая идея повести оказалась воплощенной
в сугубо мистифицирс шиной и романтической форме. Белинский отмечал
именно в «Страшной мести» и в «Вечере накануне Ивана Купала» отступ-
ления от жизненной правды.

В «Страшной мести» Гоголь стремился воссоздать художественные
особенности народного сказания, написав ее своеобразной песенной, ритми-
ческой прозой. Прекрасен и величествен подвиг во имя родины. В нем
обретает человек силу и душевную красоту. И гордой птицей, скрыленно
сражается на поле битвы Данило Бурульбаш. Смелости и мужеству посвя-
щает Го"оль свою вдохновенную песню; «Страшная месть» своего рода
поэма в прозе. В ней с особенной силой сказался поэтический дар Гоголя.
Образцом этой музыкальной силы, гибкости и живописной выразитель-
ности языка является знаменитое лирическое описание Днепра в X главе,
подчеркивающее и углубляющее патриотический и героический пафос по-
вести, рисующее величественную картину родной страны, бескрайнюю
ширь и могучую силу Днепра.

Демократические симпатии Гоголя, его восхищение перед цельностью и
благородством простых людей из народа сочетаются в «Вечерах» со стрем-
лением противопоставить реальным противоречиям действительности уже
отошедшее в прошлое героическое начало народной жизни. В этом сказа-
лась известная противоречивость позиции писателя, особенно проявившаяся
в объединении повестей с ярким жизненным колоритом, с поэтической кра-
сотой в изображении народных характеров — с такими глубоко пессими-
стическими и трагическими повестями, как «Вечер накануне Ивана Купала»
и «Страшная месть».

Там, где романтизм не оторван от жизни, а слит с нею, он передает
самую праздничность и красоту народной жизни. Там же, где этот роман-
тизм отрывается от жизни, как в «Вечере накануне Ивана Купала» и
в «Страшной мести», он приобретает фантастически-иррациональный ха-
рактер, обнаруживая тенденции идеалистического мировосприятия писателя.
В начале 1832 года вышла
вторая часть «Вечеров», в кото-
рой помещена была повесть
«Иван Федорович Шпонька и
его тетушка», знаменовавшая
приход писателя к реалисти-
ческому методу изображения
действительности. В ней Го-
голь с уничтожающей иронией
показал бессмысленно-ленивое
«небокоптительство» предста-
вителей провинциального дво-
рянства.

Иван Федорович Шпонька
начинает собой галерею гого-
левских «существователей» — от
него прямой путь к героям
«Повести о том, как поссорился
Иван Иванович с Иваном Ники-
форовичем» и далее к Подколе-
сину в «Женитьбе». Иван Фе-
дорович не лишен даже некото-
рых положительных качеств: он
добродушен, скромен, нечесто-
любив. Но все эти качества
не могут хоть сколько-нибудь
уравновесить его внутренней
пустоты. Ничтожность и мел-
кость мыслей и чувств, робость
и бездарность, боязнь жизни —
таковы основные черты Ивана
Федоровича.

В этой повести Гоголь уже

вечера

НА ХУТОРЬ

БЛИЗЪ ДИ К 4 II Ь К И.

Я 3 Д А И Н Ы Л

Пасигникомъ РуЪымъ Патко.иъ.

Вторая книжка.

САПКТПЕТЕРБУРГЪ.

ПЕЧАТАНО ВТ. 1 11ПО1 I-1.Ф111 А, 11.П0ШЛР*.

«Вечера на хуторе близ Дикаъъки». Повести
Н. В. _ оголи. Книга вторая. Титульный лист
первого издания. 1332

намечает те принципы своего

юмора и сатиры, которые впоследствии с такой полнотой осуществлены
в его дальнейших произведениях. «Секрет» его иронии в самой манере по-
вествования, ведущегося от лица рассказчика, передающего в спокойно-эпи-
ческом тоне, с лукавым восхищением подробности растительно-пустопорож-
ней жизни провинциальных «существователей». Рассказчик описывает
такие незначительные подробности, которые особенно наглядно раскрывают
перед читателем затхлый и застойный быт, душевную и нравственную

нищету его героев.

Реалистические тенденции повестей «Вечеров» особенно явственно вы-
ступают в самой манере повествования. Роль пасечника Рудого Панька, от

чьего имени изданы повести, никак не исчерпывается значением псевдонима.
Гоголь создает полнокровный, реалистический образ рассказчика, который
определяет и самый характер повествования, а вместе с тем подчеркивает
и народность «Вечеров». Образ Рудого Панька объединяет повести и при-
дает им внутреннее единство. Следует, однако, учитывать, что Рудый
Панько не рассказчик самых повестей. Ему принадлежат лишь вступитель-
ные предисловия к каждой из частей «Вечеров». Сами же повести расска-
заны различными лицами, прежде всего дьячком Фомой Григорьевичем
(«Вечер накануне Ивана Купала», «Пропавшая грамота»). Рассказчиками

10 История русской ~итературы. VTI
остальных повестей выступают другие лица, большей частью не названные,
но принадлежащие за отдельными исключениями к тому же кругу, что и
сам пасечник Рудый Панько, собравший и издавший их рассказы.

За исключением повести о «Шпопьке» и «Страшной мести», рассказы
«Вечеров» близки по своей сказовой манере. Эта манера рассказа, передан-
ного через восприятие нескольких рассказчик^ в, объединенных образом
«издателя», сближает «Вечера» с пушкинскими «Почестями Белкина». На-
личие образа рассказчика и его индивидуальной манеры, в какой ведется
повествование, усиливает реалистические тенденции повестей, одновременно
мотивируя и те элементы фантг.стики и тот народный фольклорный коло-
рит, которые так характерны для «Вечероз».

Комический эффект чаще всего достигается языковыми средствами —
оборотами разговорной речи, комическими отступлениями от норм книжного
языка, повторениями и т. д. Фома Григорьевич говорит о своем деде:
«Покойный дед, надобно вам сказать, был не из простых в свое время
Козаков. Знал и твердо-оп — то и словогитлу поставить. В праздник от-
хватает Апостола, бывало, так, что теперь и попович иной спрячется. Ну,
сами знаете, что в тогдашние времена, если собрать со всего Батурина гра-
мотеев, то нечего и шапки подставлять, — в одну горсть можно было всех
уложить. Стало быть и дивиться нечего, когда всякой встречный кланялся
ему мало не в пояс» (I. 182). Все эти обращения и словечки — «надобно
вам сказать», «сами знаете», «стало быть»—создают впечатление непо
средственнои устной речи, обращенной к слушателям. Вместе с тем, такие
выражения, как «отхватает Апостола», «в одну горсть всех уложить»,
«попович иной спрячется» и т. п., подчеркивают бытовой характер рассказа,
культурный уровень рассказчика. Именно наличие этих словечек и оборотов
и создает комический эффект.

Смешные, запоминающиеся фамилии гоголевских героев — Солопий
Черевик, Иван Федорович Шпонька, Голопупенко, рассчитанные уже по
своей этимологии на комический эффект, подчеркивают языковый юмор
повестей.

Демократизируя литературную речь, Гоголь раздвигает ее рамки, ши-
роко обращаясь к живому народному языку. Основная языковая задача,
которая была поставлена в «Вечерах», — сближение литературного языка
с народным, — была им блестяще разрешена. Исследователь языка Гоголя
академик В. В. Виноградов говорит о том, что «задача Гоголя состояла в том,
чтобы усилить характеристическую выразительность и лаконизм рассказа,
приблизить повествовательный стиль к устно-народной речи, гармонически
слить его образную структуру, его семантический строй, заключенное
в нем „мирозеззрепие" с образом деревенского дьячка, расцветить сказ
экспрессизными красками народной речи с оттенками украинизма Отход
от норм среднего литературного стиля предшествующей эпохи требовал ре-
шительного преобразования лексики и синтаксиса и насыщения их разго-
вор» )-народными „приме та ми“ ».*

Отличительной особенностью «Вечеров» был тот юмор, то лукаво-иро-
нический, то добродушно-сочувственный смех Гоголя, который придавал
своеобразие и очарование его повестям. Это еще не тот горький и уничто-
жающий смех сквозь невидимые миру слезы, который возникает в твор-
честве писателя позже. Но и в смехе «Вечеров» много оттенков — он

' В. В. Биногра дев. О языке ранней прозы Гоголя. Сб «Материалы и иссле-
дования по истории русского литературного языка», т. П, Изд. Академии Наук СССР,
М.—Л„ 1951, стр. 109.
делается едким и злым, когда Гоголь высмеивает жадную и сластолюбивую
Хиврю или самодовольного и жестокого голову в «Майской ночи», смех
этот становится мягким, полным лирического сочувствия, когда писатель
рассказывает о капризной красавице Оксане или похождениях кузнеца
Вакулы.

Юмор Гоголя в «Вечерах» — это простодушный юмор рассказчика из
народа, лукаво подчеркивающего людские слабости и смешные стороны.
В «11очи перед Рождеством» рассказчик, повествуя о проделках чорта,
в сущности едко высмеивает провинциальные нравы, волокитство, фаль-
шивую чувствительность: «Чорт между тем не на шутку разнежился
у Солохи: целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у поповны,
брался за сердце, охал и сказал напрямик, что если она не согласится от-
вечать его страсти и, как водится, наградить, то он готов на всё: кинется
в воду, а душу отправит прямо в пекле» (I, 423).

В «Вечерах» как бы два голоса — основной голос рассказчика, передаю-
щего с лукавым юмором то смешные, то страшные события и легенды.
И другой голос — голос самого автора, определяющего свое отношение
к рассказываемому. Этот авторский голос чаще всего слышен в лирических
отступлениях и пейзажных описаниях. Этим определяется и стилистическое,
языковое построение повестей, их стилистическая многопланность.

От «Вечеров», при всем их своеобразии и неповторимости, тянутся
нити к таким произведениям Гогсля, как «Гарас Бульба», в котором
с особенной полнотой проявились черты народной героики, намеченные
в «Страшной мести». А повесть «Иван Федорович Шпонька и его
тетушка» уже знаменовала рождение реалистического разоблачения «пош-
лости пошлого человека», подготовляя появление таких произведений, как
«Невесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»
и «Женитьба».

4

Русская действительность 30—40-х годов XIX века была ознаменована
усилением правительственной реакции, наступившей после разгрома движе-
ния декабристов Реакционно-правительственные круги стремились заглу-
шить всякую критику, всякую попытку протеста. Однако, несмотря на
реакцию и жестокие правительственные репрессии, передовая русская мысль
продолжала развиваться. В эти трудные и сложные годы и складывался
Гоголь как художник и мыслитель, одушевленный высокими и благород-
ными идеалами служения родине и народу.

После выхода «Вечеров» Гоголь становится известным писателем. Он
с увлечением отдается литературной работе, подготовляет к печати ряд по-
вестей и статей, составивших впоследствии сборники «Миргород» и «Ара-
бески», вышедшие в 1835 году. В эти же годы он завязывает новые лите-
ратурные знакомства с М. П. Погодиным, С. Т. Аксаковым, С. П. Шевы-
ревым, знатоком украинского фольклора М. А. Максимовичем.

Планы Гоголя этого времени очень широки. Он не ограничивается
литературной деятельностью, нс работает также над историей Украины и
средних векоз, задумывает исторический и географический труд под назва-
нием «Земля и люди», хлопочет с получении кафедры истории в Киевском
университете. В письме к Пушкину Гоголь сообщал о своих планах, связан-
ных с переездом в Киев и занятиями историей: «Я восхищаюсь заранее,
когда воображу, как закипят труды мои в Киеве. Там я выгружу из под
спуда многие вещи, из которых я не все еще читал вам. Там кончу, я исто-
рию Украйны и юга России и напишу Всеобщую историю, которой, в на-
стоящем виде ее, до сих пор к сожалению не только на Руси, но даже
к в Европе, нет» (X, 29С).

Однако хлопоты Гоголя не увенчались успехом: министр просвещения
Уваров предпочел более благонамеренную кандидатуру.

При поддержке Плетнева I оголю удалось получить в июле 1834 года
место адъюнкт-профессора по кафедре всеобщей истории в Петербургском
университете.

К чтению университетских лекций Гоголь усиленно готовился. Первые
лекции он читал с увлечением и произвел на студентов большое впечатле-
ние широтой и новизной поставленных проблем и поэтической манерой
их изложения. На одной из его лекций присутствовали Пушкин и Жуков-
ский.

Но вскоре I оголь разочаровался в своем педагогическом призвании,
перестал готовиться к лекциям, читал их вяло и в конце концов принужден
был уйти из университета. Литературные интересы и планы все время вы-
ступали у него на первое место. «Я расплевался с университетом, и через
месяц опять беззаботный козак, — сообщал он М. Погодину 6 декабря
1835 года —Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожу
с нее.. . Теперь вышел я на свежий воздух. Это освежение нужно в жизни,
как цветам дождь, как засидевшемуся в кабинете прогулка. Смеяться,
смеяться давай теперь побольше. Да здравствует комедия! Одну наконец
решаюсь давать на театр...» (X, 378—379). Этой комедией был «Ревизор»,
ознаменовавший новый этап в творческом пути писателя

Одним из результатов занятий Гоголя историей явились его статьи
в «Арабесках», посвященные историческим темам («О средних веках»,
«О преподавании всеобщей истории», «Взгляд на составление Малороссии»,
«Ал-Мамун» и др ).

Исторические труды и материалы, собиравшиеся Гоголем для своих
лекций, дошли до нас лишь в отрывках, но и они свидетельствуют о серь-
езности этих занятий, о широкой эрудиции Г оголя как в вопросах все-
мирной, в основном средневековой истории, так и в вопросах русской
истории.

В статьях и фрагментах, входящих в «Арабески», поставлены разно-
образные вопросы, но основная объединяющая их мысль — это мысль
о своеобразии национальных культур и роли народа в их развитии.

Выделяясь своей яркостью и смелостью в постановке вопросов истори-
ческого развития, взгляды Гоголя-историка, однако, во многом противоре-
чивы и связаны с романтическим и идеалистическим пониманием истории.
В свое понимание исторического процесса Гоголь вкладывает идею теологи-
ческого провиденциализма, рассматривая историю как смену форм, выра-
жающих различные этапы религиозно-морального сознания народов. Стре-
мясь возвыситься над эмпирическим представлением об историческом про-
цессе, отказываясь видеть в истории смену царей и цепь не связанных
между собою отдельных событий, Гоголь стремится найти общие законо-
мерности исторического процесса. Но эти закономерности он видит не
в условиях материального развития общества, а в развитии отвлеченной
идеи, определяющей своеобразие исторических периодов. Жизнь каждого
народа зыражается для Гоголя в становлении «духа», присущего данному
пароду, в зависимости от общею развития «идеи» человечества. В этом от-
ношении Гоголь примыкает к философии истории представителей идеали-
стического направления.
АРАБ Е С К И.

РАЗНЫЙ СОЧНИ 1111Я
, у. гоголя.

Чагни, нервня.

С V Н К I II Е-Т Е Р Ь V I* гъ.
jai. типографии вдовы плющар'ьсгьсынотгъ. '
I » 5 Й.

Сборник «Арабески» Н. В. Гоголя.

В статье «О преподавании все-
общей истории» Гоголь говорит не
только о самих принципах препода-
вания, но и рисует общую картину
развития Европы. Для нас представ-
ляет особый интерес характеристика
им последнего этапа с конца XVIII
по начало XIX века, свидетельствую
щая о признании им прогрессивной
роли исторического развития и места
в нем России.

Г оголь	дает отрицательную

оценку Наполеону и подчеркивает
огромную роль России в освобо-
ждении всего мира от его военного
деспотизма: «Им (англичанам? пре-
граждает путь исполин XIX века,
Наполеон, и уже действует другим
орудием: совершенно военным дес-
потизмом; своими быстрыми дви-
женьями оглушает Европу и налагает
на нее железное свое прстекюрство.
Напрасно гремит против него в
английском парламенте Питт и со-
ставляет страшные союзы. Ничто не
имеет духа ему противиться, пока он
сам не набегает на гибель свою,
вторгнувшись в Россию, где неведо-
мые ему пространства, лютость кли-
мата и войска, образованные Суворов-

скою тактикою, погубляют его. И Рос- ТитУльный лист первого издания. 1835.
сия, сокрушившая этого исполина
о неприступные твердыни свои, останавливается в грозном величии на
своем огромном ссверо востоке. Освобожденные государства получают
прежний вид и прежние формы, утверждают снова союз и неприкосновен-
ность владений. Просвещение, пе останавливаемое ничем, начинает разли-
ваться даже между низшим классом народа; паровые машины доводят
мануфактурность до изумительного совершенства; будто невидимые духи
помогают во всем человеку и делают силу его еще ужаснее и благодетель-
нее...» (VIII, 35).

Как видим, в этой характеристике начала XIX века Гоголь — сторон-
ник историческо-о прогресса, развития «мануфактурности», он реэхо
осуждает Наполеона и приветствует просвещение. Однако Гоголь не был
достаточно последователен в своих прогрессивных взглядах. В своих поли-
тических суждениях Гоголь и тогда был ограничен предрассудками дво-
рянской идеологии. Он сохраняет веру в положител’-ную роль и в «над-
классовый» характер монархии, которая якобы может ограничить и
искоренить злоупотребления бюрократического аппарата и принести пользу
народу. Свои взгляды на роль «просвещенного» государя он развивает
в статье «Лл-Мамун», посвященной деятельности арабского государя-про-
светителя, который исполнен был «истинной жаждой просвещения». «Благо-
родный Ал-Мамун истинно желал сделать счастливыми своих подданных.
Он знал, что верный путеводитель к тому — науки, клонящиеся к развитию
человека» (VIII, 78). Трагедия Ал-Мамуна и крушение его прогрессивных
замыслов объясняются Гоголем незнанием жизни парода, отрывом от него:
«Ал-Мамун... умер, не поняв своего народа, не понятый своим народом»
(VIII, 81). В этом и «поучительный урок», который видит Гоголь в его
царствовании.

' аким образом, в своих политических взглядах Гогсль разделяет
веру в просвещенного государя, который может облегчить участь народа,
если поймет его нужды. Эти иллюзии во многом ограничивали полити-
ческий кругозор писателя.

Непосредственным отражением интереса Гоголя к западноевропейской
истории является незаконченная драма его «Альфред». Сохранилось первое
действие этой драмы и начало второго, свидетельствующие о значитель-
ности и глубине замысла писателя. Работа над «Альфредом» относится
к лету и осени 1835 года, т. е. к тому времени, когда Гоголь наиболее
интенсивно занимался историей Западной Европы.

Уже самый выбор эпохи и центрального героя свидетельствует о том,
что Гоголь, как и в завершенном незадолго до написания «Альфреда»
«Тарасе Бульбе», обращается к тем историческим событиям, в которых
с особенной яркостью и полнотой сказалась борьба народа за свою нацио-
нальную независимость. В «Альфреде» показана критическая пора англий-
ской истории, когда почти вся Англия готова была отдаться под влады-
чество датчан, теснивших саксов с севера и востока. Тогда на спасение
страны выступил народ, возглавляемый королем Альфредом, с именем
которого связан перелом в борьбе за независимость страны и преобразо-
вание Англии. Альфред повел борьбу с феодалами, предававшими на-
циональные интересы, и, опираясь на свободных землевладельцев-кёрлов,
нанес решающий удар иноземным завоевателям.

Замысел драмы Гоголя был сочувственно отмечен Чернышевским.
«Идея драмы, — писал великий критик, — была, как видно, изображение
борьбы между невежеством и своеволием вельмож, угнетающих народ,
среди своих мелких интриг и раздоров забывающих о защите отечества, и
Альфредом, распространителем просвещения и устроителем государствен-
ного порядка, смиряющим внешних и внутренних врагов. Все содержание
отрывка наводит на мысль, что выбор сюжета был внушен Гоголю воз-
можностью найти аналогию между Петром Великим и Альфредом, кото-
рый у него невольно напоминает читателю о просветителе земли русской,
положившем основание перевесу ее над соседями, прежде безнаказанно ее
терзавшими. Его Альфред несомненно был бы символическим апотеозом
Петра» (III, 527).

Чернышевский видел основной смысл драмы Гоголя е изображении
конфликта между своеволием вельмож, отживающей силой феодалов и на-
циональными интересами, которые в данных условиях исторического разви-
тия Англии в конце IX века представлены были королем-просветителем
Альфредом, возглавившим борьбу за национальную независимость страны.
Уже в самом начале первого действия Гоголь смело намечает в высказыва-
ниях представителей народа эту основную тему борьбы как с феодалами,
стремившимися поработить свободных земледельцев — «сеорлоз», так и
с иноземными завоевателями. «От датчан дурно, а от наших еще хуже.
Всякий тан подличает с датчанином, чтоб больше земли притянуть к себе.
А если какой-нибудь сесрл, чтоб убежать этой проклятой чужеземной,
собачьей власти, и поддастся в покровительство тану, думая, что если пла-
тить повинности, то уж лучше своему, чем чужому, — еще хуже: так
закабалят его, что и брегон такого рабства не знал» (V, 176). Альфред


II.

CvIOBECHOCTb И НАУКИ.

•i.

О Т Р ы в о к ъ

ИЗ Г. ИСТОР1И МАЛОРОСС 1И.

Tomi, 1, Гнг.га I, Глава J

I. Какое к«чсно~нпчшожпое время пред.' яле-
ляешъ д.1.4 Poceii' XIII вЪкъ; Сошни. мелкихъ i'.j-
с\д»рсшвъ едннов.пЛйхъ. однопдемеиш.г.ъ, одноя-
зычным., означенным, о ишмъ общими характером»,
и которым. казалось прошивъ воли соединяло род-
ство — эти мелтя Государства такъ были ме-
жду собою разъединены , какъ р!дко случается сь
разнохарактерными народами. Они были разъеди-
нены не ненавистью—сильный страсти не досягали
сюда— пи постоянною Политикою — сльдсппт мь
ненреклоннаго ума и познан 1й жизни. Это бы.п.
хаосъ браней за временное, за шшппвое,. браней
разрушительны?!., поточу что'оиЪ мало по мя-

(*) Лпп.орл П3бр.-.'г..и..р1п к> глав. Истопи, Мглорогст для помЬигИ:.!

П> Ж.риллъ, иоп.ЛШ ЧОЮ ОН;. Орс.ДООК.В.И.1Р(. O'.'I'UO цК.ое И ямВ-
стй «.ижишъ «<	еь » .чмо Пстор?к>. Ири<оже«:а it

ы* OHiUr.tKjhiCii за игдост.нпч.к.нъ м>.< »ча»

Часть II.	1

I	• °

«Отрывок из Истории Малороссии». Статья Н. В. Гоголя в «Журнале Мини-
стерства «.аридного просвещения». 1834.
показан Гоголем как просветитель, как монарх, отстаивающий интересы
государства в противовес «феодальным обыкновениям» танов.

Наряду с верой в прогрессивное значение просвещенного государя,
способного защитить интересы народа от грубого посягательства феодалов,
в драме Гсголя важно отметить и ту роль, которую он отводит народу,
показывая его основной решающей силой истории. Близость этой драмы
Гоголя к пушкинской драматургии отметил Н. Г. Чернышевский, который
писал: «...сколько можно судить по началу, в этой драме мы имели бы
нечто подобное прекрасным „Сценам из рыцарских времен" Пушкина. Про-
стота языка и мастерство в безыскусственном ведении сцен, уменье живо
выставлять характеры и черты быта не изменили Гоголю и в этом случае.
Историческая черность строго выдержана» (III, 527—528). Эта высокая
оценка Чернышевским незавершенной драмы Гоголя правильно определяет
ее место в наследии писателя.1

Большую помощь оказал Гоголю в его творческом росте Пушкин,
внимательно следивший за идейным и художественным развитием моло-
дого писателя. Общение с Пушкиным помогало Гоголю найти правильный
путь в литературе, укрепляла его на позициях реализма.

Пушкин для Гоголя был не только бесспорным литературным автори-
тетом, но и идейным руководителем. Об этом еще при жизни Пушкина
писал сам Гоголь в своей статье о нем, помещенной в «Арабесках».
Правда, по цензурным соображениям эти строки о Пушкине не попали
в се печатный текст. В черновой редакции имелась следующая характери-
стика роли Пушкина для молодого поколения, к которому принадлежал и
сам Гоголь: «Он был каким-то идеалом молодых людей. Его смелые,
всегда исполненные оригинальности, поступки и случаи жизни заучивались
ими и повторялись, разумеется, как обыкновенно бывает, с прибавлениями
и вариантами... И если сказать истину, то его стихи воспитали и образо-
вали истинно-благородные чувства, несмотря на то, что старики и бого-
мольные тетушки старались уверить, что они рассевают вольнодумство,
потому только, что смелое благородство мыслей и выражений и отвага души
были слишком противоположны их бездейственной вялой жизни, бесполез-
ной и для них, и для государства» (VIII, 757).

П. В. Анненков приводит свидетельства тоге, как глубоко вникал
Пушкин в творческие замыслы Гоголя, помогал ему находить верный путь,
реалистически изобразить действительность. «В 1835 году, когда Гсголь
знакомил петербургских друзей своих с первым из сих произведений
<т. е. «Ревизором»» и довольно часто читал комедию на сечерах у разных
лиц, Пушкин не уставал слушать его. Наклонность поэта к веселости..
нашла здесь полное удовлетворение, как прежде в рассказе о ссоре Ивана
Ивановича с Иваном Никифоровичем — и над обоими произведениями
смех его был почти неистощим. Серьезную сторону в таланте Гоголя пости-
гал он, однако ж, с замечательной верностью. Он считал одно время „Нев-
ский проспект" лучшею повестью его В ней находил ок замечательный шаг
от идиллической, комической и даже героической живописи малороссийского
быта к более близкой нам действительности, которая под своею ровною
поверхностию таит множество источников поэзки и разработка которой
делается тем почетнее, чем она труднее. Взгляд Гоголя на способ создания,
его манера представления лиц и образов прямо, без оговорок и умствсва-

1 См.: М. П. Алексее ь. Драма Гоголя из англо-саксонской истории. В книге:
Н. В. Гоголь. Материалы и исследования, т. II, Изд. Академии Наук СССР, М.—Л.,
1936, стр. 242 -235.
Н В. Гоголь

Автолитография А. Г. Венецианова. 1Й34.

о

О МА ЮРОССШСКИХЪ иъсняхъ.

I ОЛЫК» Г.'Ь П.'К' 11. |Н IV ГОДЫ —. ОТ, ЛИШ Г.рсМеНЧ
r;;ipeM.itHia къ	(ыШноМии и coociiiucuh.-h'i ча-

ршной Но».ил, clip iimi.i.i на себя r.iinMatlie M.i-
lQp<JI'llftcK1.4	(Ibillllitl ДО IlK'HO CKpliUUl.I-

»a oiiTb oi'p.r oi.aimajy vpnierniB.i и дспжапииися кь
одно.мь hiipo.ih. Доказап1е.п>ство.мъ *pio«iy c.iv-
жашъ нышедшы недавно 1‘зд»ин| Г,. Максимовича
и (,рё':нен<’|,ло.>. До тою времени одна ггл ».| ыи >
<i4?ipoi:aiiiHj!,H,i.a музыка ихъ ипрЬдка зашхчиап.
уь кшецДй rpj । i, . c.toija rL ocjiiwiia.iiic:. tii -,1, jhi»-
m.:h.ih n-n-iHinK ни : i, к„уь не во .бучсдалн . ,ii<a7c.»—
П1.Н1К пп..:.	м;.::Ы1,| нхь- не iifam««ja, ни-

когда ичо.тЛ lie.’ к .pin, ;й Ктшозншорь бе.'ы ало, :и-.
но p,i?ij)i,n>a.n> се п г»!гп.1ъ нъ сине бе.-оп псшнен-
НОе Д<ЦЧ"|.'1ЧН1>е co i.viiiie. II , яичной irt.cuit |1
голося слыша.! и только одн1, Vi;paiiH(Ki,i сше-
чи : 1иц.11.кг> там). , водь ctiibio HnaeimKiiM» гии-
штыхь мши , j н1,и ч а [ты х1» шел кодш осп и и че^,ещ~
НИМИ । при И 'еск!. угцра , Пол ’ыд м iie'iep^i . при
ЛИМоНН'-Н!' » у, Н цг;н 1, Н.'Д.И’ШГИХ'Ъ К< ».1Г, Ш.Г.. Ь IlillcHHHbl^
он1> рал р.|Г'. .'| . прерыкл -мьиг Г>.чп'!-м;1 стенными
’Шиками ,	а.ааоронкон). : сшс।,шдцми

и пол I а ни

Я не |'.i<:.-ip.TCiii?i:.H«»vt. .» mivii. • :».i н.!р.-,д11г.1х1,
ньсснъ. .-)тч илроднал Hcinopia AMii.<ркн:ц in:-

<О малороссийских песнях». Сгатья Н. В. Гоголя в «Журнале Мини-
стерства народного просвещения». 1834.
ний, совпадала с мыслями, какие имел Пушкин о сущности и достоинстве
рассказа».'

Для Гоголя Пушкин был недосягаемым идеалом великого писателя и
русского человека. В статье «Несколько слое о Пушкине», помещенной
в «Арабесках», Гоголь писал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, мо-
жет быть, единственное явление русского духа: это русской человек в его
развитии, в каком сн, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская
природа, русская душа, русский язык, русской характер отразились в та-
кой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт
на выпуклой поверхности оптического стекла» (VIII, 50).

Пушкин потому стал «вполне национальным поэтом», — писал
Гоголь, — что «погрузился в сердце России..., предался глубже исследсза-
нию жизни и нравов своих соотечественников...» (VIII, 52).

Именно на примере Пушкина Гоголь дал свое замечательное определе-
ние народности и национальной самобытности русской литературы, которое
впоследствии неоднократно приводил Белинский. Это же понимание народ-
ности Гоголь положил и в основу своего собственного творчества. Словами,
сказанными им о Пушкине, можно сказать и о нем самом: «Он при самом
начале своем уже был национален, потому что истинная национальность
состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может
быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но
глядит па него г\азами своей национальной стихии, глазами всего народа,
когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто
это чувствуют и говорят спи сами» (VIII, 51).

В статье с Пушкине Гоголь сформулировал и принципиальное отличие
реалистического метода от романтизма, наметил программу своего собствен-
ного творческого пути, исходя из принципов пушкинского творчества
Именно здесь выдвинул Гоголь принцип реалистического изображения дей-
ствительности, показ се в повседневной правдивости, изображение не ро-
мантически условных персонажей, а типических явлений и характеров:
«Никто не станет спорить, — писал он, — что дикий горец в своем воин-
ственном костюме, вольный как воля, сам себе и судия и господин, гораздо
ярче клкого-нибудп заседателя, и несмотря на то, чтр он зарезал своего
врага, притаясь в ущельи, или выжег целую деревню, однако же он более
поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом
фраке, запачканном табаком, который невинным образом посредством
справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных
и свободных душ- Но тот и другой, они оба — явления, принадлежащие
к нашему миру: они оба должны иметь право па наше внимание, хотя по
естественной причине то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше
воображение, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть больше
ничего, кроме нерасчет поэта — нерасчет перед его многочисленною публи-
кою, а не перед собою» (VIII, 53).

Это изображение «обыкновенного», повседневно встречающегося
в жизни и в то же время раскрывающего ее основные черты и .законо-
мерности, типического, и явилось программой самого Гоголя как писателя.

В эти годы Гоголь неоднократно выступал как критик и теоретик лите-
ратуры. В 1836 году, привлеченный Пушкиным к участию в «Современ-
нике», Гоголь в первом же номере журнала помещает статью «О движении
журнальной литературы г 1834 и 1835 году», в которой развивает положе-

1 П. В. Анненков. Материалы для биографии А. С. Пушкина. В издании:
Пушкин, Сочинения, т. I, СПб., 1855, стр. 367—568.
ния, во многом перекликающиеся со взглядами Пушкина и Белинского.
В этой статье Гоголь прежде всего наносит решительный удар по реакци-
онной журналистике тех лет, разоблачая ее беспринципность, невежествен-
ность и стремление к дешевому успеху. В критике Сенковского Гоголь
видит «отсутствие своего мнения», в его беллетристических произведе-
ниях— ремесленное, бездарное подражание новейшим французским романи-
стам. Выступая против монополии, захваченной в журналистике Сенков-
ским, Булгариным и Гречем, Гоголь указывает, что борьба с этой монопо-
лией велась слишком робко и непоследовательно. С этой точки зрения он
критикует и журнал «Московский наблюдатель», издававшийся кружком
московских «любомудров».

Борясь с «литературным безверием и литературным невежеством»,
Гоголь выступает с защитой национальной традиции русской литературы,
ее величайших представителей: «Нигде не встретишь,—писал он, — чтобы
упоминались имена уже окончивших поприще писателей наших, которые
глядят на нас в лучах славы с вышины своей... Никогда почти не стоят
на журнальных страницах имена Державина, Ломоносова, Фонвизина,
Богдановича, Батюшкова. Ничего о влиянии их, еще остающемся, еще за-
метном» (VIII, 173—174). Гоголь настаивает на внимании критики к раз-
витию своей национальной литературы, указывая, что «писатели наши от-
лились совершенно в особенную форму» и «заключают з себе чисто русские
элементы. .» (VIII, 175).

Однако позиция Гоголя по отношению к современной литературе не
ограничивалась критикой монополии «Библиотеки для чтения». В «Совре-
меннике» в 1837 году была помещена еще одна замечательная статья Го-
голя «Петербургские записки» (первоначально предварявшаяся незакончен-
ной статьей «Петербургская сцена в 1835/6 г.»). В «Петербургских за-
писках» Гоголь выступал с резкой критикой безидейных переводных и по-
дражательных мелодрам и водевилей, подчеркивая необходимость создания
русской национальной драматургии, показа русской жизни и русских ха-
рактеров, настаивая на высокой общественной роли театра. В пушкинском
журнале был напечатан и ряд произведений Гоголя: «Коляска», «Утро
чиновника» (заглавие изменено цензурой на «Утро делового человека») и
повесть «Нос»

В мае 1835 года, получив отпуск, Гоголь выехал через Москву в Ва-
сильевку, где и пробыл до осени. В Москве у М. П. Погодина он читал
первоначальную редакцию комедии «Женитьба» (под названием «Же-
нихи»). Тогда же на обеде у Аксакова Гоголь впервые встретился с Белин-
ским. Пребывание Гоголя в Москве показало, насколько он стал популярен
в среде передовых читателей и любим ими. Тот же С. Т. Аксаков расска-
зывает, что «все люди, способные чувствовать искусство, были в полком
восторге от Гоголя... Московские студенты все пришли от него в восхи-
г.ценис и первые распространили в Москве громкую молву о новом великом
таланте» ’ Однако реакционная критика иначе отнеслась к Гоголю. Появле-
ние «Миргорода» и «Арабесок» встречено было злобными нападками и
издевательством продажных и беспринципных критиков.

Руку помощи Гоголю протянул Белинский, который в своей статье
«О русской повести и повестях г. Гоголя», напечатанной в сентябре
1835 года в журнале «Телескоп», не только защитил Гоголя от нападок
реакционной критики, но и провозгласил его «поэтом жизни действитель-
ной», поставив вместе с Пушкиным во главе русской литературы (II, 213).

1	С. Т. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем. СПб., 1913, стр. 10.
Белинский первый раскрыл значение Гоголя как крупнейшего предста-
вителя нового, «реального направления» русской литературы. Гоголь, по
его словам, изображает с необычайной правдивостью современную ему дей-
ствительность, «совершенную истину жизни». «Он не льстит жизни, но и
не клевещет на нее: он рад выставить наружу все, что есть в ней пре-
красного, человеческого и, в то же время, не скрывает нимало и ее безобра-
зия» (II, 221). Эту глубокую и верную опенку творчества Гоголя Белин-
ский развивал и в своих дальнейших статьях, решительно и настойчиво
борясь за Гоголя-реалиста и за гоголевское направление в литературе, как
направление, выражающее самые передовые тенденции своего времени.
Статья Белинского имела огромное значение для писателя. По словам
Анненкова, Гоголь «был доволен статьей, и более чем доволен, он был
осчастливлен статьей».1

Сборник «Миргород», вышедший в 1835 году, явился новым этапом
в идейном и творческом развитии Г эголя, утверждением реалистических
принципов, намечавшихся писателем уже в «Вечерах». Гоголь назвал свой
новый сборник: «Миргород. Повести, служащие продолжением „Вечеров
на хуторе близ Диканьки"», подчеркивая этим связь их с «Вече-
рами». Однако, изображая в своих новых повестях Украину, Гоголь уже
по-иному показывает ее. Белинский писал о новых повестях Гоголя,
сравнивая их с «Вечерами»: «В них меньше этого упоения, этого лири-
ческого разгула, но больше глубины и верности в изображении жизни»
(II, 230).

Если в «Вечерах» Гоголь во многом еще смотрел на жизнь сквозь
призму народной романтики, поэтически воссоздавая народные предания,
то такие понести «Миргорода», как «Старосветские помещики» и «Повесть
о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», знаме-
новали обращение писателя к отрицательным сторонам действительности,
к реалистическому изображению жизни помещичьего дворянства во всей
ее грубой и непривлекательной правде.

Основная идея повестей «Миргорода», выраженная в художественных
образах, — эазеблачение антинародной, паразитической сущности пошлых
«существователей», прозябающих в своем уродливо-ничтожном мирке.
Этому эгоистическому и мертвенному миру пошлости I оголь противопо-
ставляет в «Гарасе Бульбе» широкую картину народной жизни, богатыр-
ские и яркие черты народа как носителя подлинно человечных и высоких
идеален патриотизма, товарищества, героизма.

Длительная поездка Гоголя летом 1832 года на Украину в родную
Васильевку, оживившая впечатления от украинской действительности, во
многом сказалась и на повестях «Миргорода». Гоголь наглядно увидел
распад и обреченность крепостнического натурального хозяйства. В своем
письме из Васильевки от 20 июля 1832 года к И. И. Дмитриеву I эголь
дал верную и широкую картину разорения и нищеты крестьянства и без-
делья помещиков: «Чего бы, казалось, недоставало этому краю? Полное,
роскошное лето! Хлеба, фруктов, всего растительного гибель! А народ
беден, имения разооены и недоимки неоплатные. Всему визою недостаток
сообщения. Он усыпил и обленивил жителей. Помещики видят теперь
сами, что с одним хлебом и винокурением нельзя значительно возвысить
свои доходы. Начинают понимать, что пэра приниматься за мануфактуры и
фабрики; но капиталов нет, счастливая мысль дремлет, наконец умирает,
а они рыскают с горя за зайцами» (X, 239).

1 П. В. Ап н е яков Литературные госпомииания. 1928, стр. 241.
ТЕЛЕСКОПЪ.

СОВРЕМЕННАЯ просвещения.

из д двлюмый

Ш]КО.!ЛЕЧЪ ПЛДЕЖДИИЫМЪ.

ЧАСТЬ ХХХИ.

Nosta le ipitim!

«И Ъ ® 31 S А»

В1> ТШ1И1*Л4>Ш ИП13М1Я СТЕПАНОВ1
1УЖ

«Телескоп». Титульный лист журнала. 1Э36.

обреченность. Отсюда такое трезвое и

Гоголь пытался разобраться
в причинах кризиса натурального
помещичьего хозяйства, и если
он не смог сделато из этого по-
следовательных г ыводов, то, несо-
мненно, что в по лестях «Мирго-
рода» и, прежде всего, в «Старо-
светских помещиках» он отразил
эти черты современной ему дей-
ствительности.

«Старосветские помещики» —
грустная отходная патриархаль-
ному поместному укладу, хотя
в то же время некоторым сторо-
нам этой патриархальности Гоголь
сочувствует, не принимая тех тен-
денций, которые приносили с со-
бой новые капиталистические отно-
шения. В простоте жизни трога-
тельно наивных и добрых старич-
ков, так преданно заботящихся
друг о друге, писатель видит те
черты, те человеческие качества,
которые уже исчезли в современ-
ном обществе, знающем лишь ко-
рыстолюбие и эгоистические стре-
мления.

I оголь, однако, не идеализи-
рует патриархального «старосвет-
ского» помещичьего уклада, Оп
показывает не только его бессмыс-
ленность, нс и его историческую

реальное изображение жизни «старосветских помещиков», та грустная ирони-
ческая усмешка автора, которая чувствуется и в самой манере повествования.

Пустота, ограниченность, бессодержательность жизни «старосветских
помещиков» подчеркнуты Гоголем в ее типических проявлениях. В правди-
вом и верном изображении увидел Белинский торжество реализма Гоголя,
сумевшего охватить противоречивые стороны действительности, раскрыть
«жизнь во всей ее полноте». «В том-то и состоит задача реальной
поэзии, — писал он в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»,—
чтобы извлекать поэзию жизни из прозы жизни, и потрясать души верным
изображением этой жизни. И как сильна и глубока поэзия г. Гоголя
в своей наружной простоте и мелкости! Возьмите его „Старосветских поме-
щиков": что в них? Две пародии на человечество, в продолжении несколь-
ких десятков лет, пьют и едят, и едят и пьют, а потом, как садится исстари,
умирают. Но отчего же это очарование? Вы видите всю пошлость, всю га-
дость этой жизни, животной, уродливой, карикатурной, и между тем при-
нимаете такое участие в персонажах повести, смеетесь над ними, но без
злости, и потом рыдаете с Палемоном о его Бавкиде...». И Белинский
задает вопрос: «Отчего это?» и сам отвечает на него: «Оттого, что это
очень просто и след<овательно> очень верно; оттого, что автор нашел поэзию
и в этой пошлой и нелепой жизни, нашел человеческое чувство, двигавшее
и оживлявшее его героев: это чувство — привычка» (II, 220).
Всей логикой образов Гоголь показывает, что жизнь «старосветских
помещиков» — это жизнь без смысла, без мысли, жизнь, недостойная че-
ловека. Крохотный мирок Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны
плотно отгорожен от всего окружающего, и сами они зедут тусклую и
ничтожную жизнь, согреваемую лишь элементарным чувством привычки
друг к другу.

Однако в «Старосветских помещиках» Гоголь показал не только пош-
лость и ничтожество мелкопоместной среды, но и те положительные челове-
ческие задатки, которые, несмотря на убожество окружающей обстановки,
еще теплятся в Афанасии Ивановиче и Пульхерии Ивановне Это гуманное
начало повести сказалось в том сочувствии, с которым писатель изобра-
жает своих героев, показывая в них то хорошее и человеческое, что вызы-
вает чувство жалости и симпатии. Но мы жалеем их не потому, что они
достойны жалости. Гоголь правдиво и иронически показал «пошлость» и
неподвижность поместною уклада, тусклое и ленизое прозябание и духовное
убожество своих «старосветских помещиков», их жизнь, заполненную едой
и сном. Жалеем мы их потому, что человеческое начало в них находится
в таком униженном и жалком состоянии. Проявление этою гуманного на-
чала сказывается в бескорыстии и доброте Афанасия Ивановича и Пуль-
херии Ивановны, изображаемых Гоголем с мягким, сочувственным юмо-
ром, и, в особенности, в их трогателвной и безграничной любви друг
к другу.

Подлинно человечное начало пробивается сквозь уродливую оболочку,
привитую средой, крепостническим укладом, которые задавили и заглушили
это чувство, но не смогли его совершенно уничтожить.

Это гуманное начало противостоит меркантильному, эгоистическому,
наглому и лживому миру столичного общества «модных фраков» и тем
«низким малороссиянам», которые «выдираются из дегтярей, торгашей, на-
полняют, как саранча, палаты и присутственные места, дерут последнюю
копейку с своих же земляков, наводняют Петербург ябедниками, наживают
наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии своей, оканчиваю-
щейся на о, слог въ» (II, 14, 15).

На смену старосветским помещикам приходит их наследник — «страш-
ный реформатор». Найдя величайшее расстройство в хозяйственных делах,
он решил навести порядок. Однако реформы его ограничились тем, что он
«накупил шесть прекрасных английских серпов, приколотил к каждой избе
особенный номер и наконец так хорошо распорядился, что имение через
шесть месяцев взято было в опеку» (II, 3S). . аков новый порядок, кото-
рый пришел на смену отжившей свой век старосветской усадьбе. Конец,
старосветского поместья глубоко печален: «Избы, почти совсем лежавшие
на земле, развалились вовсе; мужики распьянствовались и стали большею
частию числиться в бегах» (II, 38). Этой безрадостной картиной и завер-
шается «идиллия», являющаяся по существу отходной «старосветской»
патриархальности.

Гуманное начало повести высоко оценил Белинский, указав на сочета-
ние в ней «простодушной любви» и «весело-добродушного смеха», с кото-
рым читатель воспринимает повесть Гоголя (V, 53).

В «Старосветских помещиках» юмор Гоголя проникнут глубоким ли-
ризмом. Это еще более раскрывает тему гуманизма, подчеркивая ту челове-
ческую доброту, тот возвышенный пафос любви, которые противостоят
корыстному и жестокому миру крепостнической действительности. По-
тому-то столько лиризма и в описаниях самой природы, усадьбы и даже
внутреннего убранства простого, но уютного домика Афанасия Ивановича
и Пульхерии Ивановны, их однообразного, бесхитростного быта. Все об-
разы Гоголя рисуют эту тишину и покой, соответствующие душе-пюму
покою и миру его героев. Отсюда и авторская аналогия с античной идил-
лией Филемона и Бавкиды и весь тот солнечный и теплый колорит, в ко-
тором выдержано повествование.

Б «Старосветских помещиках» Гоголь уже наметил тот принцип рас-
крытия действительности в ее повседневности, в ее будничной обыденности
и в то же гремя в ее типическом выражении, который в дальнейшем ста-
новится основой художественного метода писателя.

Реалистическое начало творчества Гоголя, правдивое и верное изобра-
жение им действительности, было подготовлено всей предшествовавшей
традицией русской литературы. Не говоря уже о таком замечательном па-
мятнике становления русского реализма, как «Путешествие из Петербурга
в Москву» Радищева, который обратил русскую литературу в целом к изо-
бражению коренных противоречий действительности, творчество Фонви-
зина, Новикова, Крылова, Грибоедова, Пушнина подготовило обращение
Гсголя к реализму как основному методу его творчества. Гоголь развивал
принципы того «сатирического направления», которое на протяжении по-
следней четверти XVIII века вплотную подвело русскую литературу к кри-
тическому реализму, Сатира Фонвизина в «Недоросле» и «Бригадире»,
деятельность Новикова е «Трутне» и «Живописце», замечательные тради-
ции реализма Крылова, Грибоедова и Пушкина во многом помогли Гоголю.
Правдивая лепка образов помещиков-крепостников, жизненность языка
комедий Фонвизина, прекрасно знакомых Гоголю со школьной скамьи,
открывали возможности для создания таких остро комических, типических
обраэоз, как Иван Иванович и Иван Никифорович и герои «Мертвых
душ». Острое сатирическое обличение пороков дбооинского общества Нови-
ковым на страницах «Трутня» и «Живописца» предваряло сатиру Гоголя,
учило его точно и беспощадно направлять острие своей сатиры против
социальных порядков его времени.

Непосредственным предшественником Гоголя в изображении поместной
украинской жизни был писатель-разночинец В- Нарежный, который в своих
романах «Два Ивана» и «Бурсак», вышедших в середине двадцатых годов,
дал ряд метких, правдивых жанровых зарисо! ок украинского быта. Сднако
в романах Нарежного еще большое место занимали авантюрные приклю-
чения героев, а наивная морализация заслоняла в них показ подлинных
противоречий действительности.

Если в «Старосветских помещиках» Гоголь стце смягчает свой приговор
представителям уходящей дворянской патриархальности, то в «Повести
о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» он уже
безжалостно срывает маску добропорядочности с этого общества. Трагико-
мические последствия ссоры двух «почтенных» миргородских друзей выра-
стают в широкое обобщение. «Повесть о том, как поссорился.. » — это рез-
кая и глубокая социальная сатира, разоблачающая самые безобразные про-
явления пошлости, показывающая, словно под микроскопом, злокачествен-
ную опухоль крепостнического общества.

Белинский исчерпывающе определил этот «мир» русской дворянско-
чиновничьей провинции: «Это мир случайностей, неразумности; это отри-
цание жизни, пошлая, грязная действительность» (V, 44) Эта «бессмыс-
ленная и глупо животная» (V, 46) жизнь показана Гоголем как широкое
социальное обобщение. Иван Иванович и Иван Никифорович — «нрав-
ственные уроды», «пародия на человечество», по меткому определению
Белинского. Гоголь самой манерой их изображения подчеркивает прими-
тивность их натуры: «Иван Иванович худощав и высокого роста; Иван
Никифорович немного ниже, но зато распространяется в толщину. Голова
у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз; голова Ивана Ники-
форовича на редьку хвостом вверх» (II, 226). Эти человекоподобные
редьки лишены каких-либо моральных принципов и душевных качеств.
Лишь праздное любопытство, мелкая зависть, ничтожное честолюбие,
нелепое и тупое упрямство — составляют содержание их жизни.

Белинский глубоко раскрыл обличительный смысл этой повести:
«Иван Иванович и Иван Никифорович существа совершенно пустые, ни-
чтожные и притом нравственно гадкие и отвратительные, ибо в них нет
ничего человеческого. . » (II, 226). Гоголь с беспощадной иронией пока-
зывает, как в праздной и тусклой жизни миргородских «панков», в мире
пошлости и эгоизма их паразитического существования рождается бес-
смысленная ссора — результат всего уклада этой жизни.

Мелочность и пошлость провинциального помещичьего быта, отсут-
ствие в нем каких-либо подлинно человеческих чувств и качеств показаны
Гоголем 'редствами комически-панегирического повество гания, особенно
наглядно разоблачающего духовное ничтожество представителей чиновничье-
дворянского мирка. Повествование о событиях миргородской жизни ведется
Гоголем от лица рассказчика, с восхищением передающего самые незна-
чительные детали знаменитой ссоры. Рассказчик прекрасно понимает
ничтожество и душевную мелкость своих героев, но, прикидываясь
простаком, с лукавым простодушием рассказывает о них, как о якобы
«почтенных» и достойных уважения людях. По этому поводу Белинский
писал: «Комизм или гумор г. Гоголя имеет свой, особенный характер: это
гумор чисто русский, гумор спокойный, простодушный, в котором автор
как бы прикидывается простачком. Г. Гоголь с зажностию говорит о бе-
кеше Ивана Ивановича, и иной простак не шутя подумает, что автор и
в самом деле в отчаянии оттого, что у него нет такой прекрасной бекеши.
Да, г. Гоголь очень мило прикидывается; и хотя надо быть слишком
глупым, чтобы не понять его иронии, но эта ирония чрезвычайно как
идет к нему. Впрочем, это только манера, и истинный-то гумор
г. Гоголя все-таки состоит в верном взгляде на жизнь, и прибавлю еще,
нимало не зависит ст карикатурности представляемой им жизни»
(II, 226—227).

Белинский подчеркивает, что своим якобы наивным простодушием
рассказчик создает впечатление особенной важности происходящих собы-
тий. На самом деле эти события так же ничтожны, как ничтожны и
герои повести.

Каждая деталь, каждая мелочь, преподносимая рассказчиком, раскры-
вают ничтожество натур Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, их
скудоумие, их моральную нечистоплотность. Гоголь применяет могучую
силу сатиры, едкость иронии, чтобы беспощадно заклеймить и развенчать
фальшь и лицемерие господствующих социальных отношений. Он не огра-
ничивается при этом лишь кругом провинциального дворянства, но показы-
вает пустоту и пошлость всего социального строя, всей духовной жизни
крепостнического общества, которые уродуют человека, заглушают в нем
все человеческое. Этим объясняется и заключительная фраза повести:
«Скучно на этом свете, господа!» — неожиданно трагическим аккордом
завершающая повествование рассказчика. Самая резкость переключения
комического повествования в иной стилистический план подчеокивает всю
важность, весь трагизм этого авторского заключения, заставляющего по-
ловому ощутить все содержание повести. Смешная и нелепая ссора двух
помещиков оказывается не только смешной, но и раскрывает всю пустоту,
мерзость и несправедливость этой «призрачной», но, к сожалению, вполне
реальной действительности. «Да! грустно думать, — писал Белинский,—
что человек, этот благороднейший сосуд духа, может жить и умереть при-
зраком и в призраках, даже и не подозревая возможности действительной
жизни!» (V, 47). Гоголь и здесь, как и в «Старосветских помещиках»,
выступает на защиту человека, протестует протии его духовного уродства,
против безобразия общества, основанного на корысти и подавлении чело-
веческого достоинства в людях.

5

Миру этих «существователей» Гоголь противопоставляет народ, его мо-
гучие духовные силы, его высокие и благородные идеалы. Именно в народе
писатель видит выражение положительного начала. Величие и могучую
силу народа писатель показал в своей исторической эпопее «Тарас Бульба»,
впервые напечатанной в сборнике «Миргород».

Создание этой эпопеи было связано с работой Гоголя над историей
Украины. Занятия историей давали обширный материал для изображения
бурной эпохи героической борьбы украинского народа за свою националь-
ную независимость. В статье «О преподавании всеобщей истории», напе-
чатанной в «Арабесках», Гоголь говорил о задаче, стоящей перед писате-
лем-историком: показать не единичные факты и не отдельных героез,
а раскрыть в ней роль народных масс, «чтобы народ со всеми своими
подвигами и влиянием на мир проносился ярко, в таком же точно виде
и костюме, в каком был он в минувшие времена» (VIII, 27). Эту задачу
Гоголь и ставил перед собой в своей героической эпопее о прошлом
Украины.

Появлению «Тараса Бульбы» предшествовала работа Гоголя не только
над повестью «Страшная месть», но и над историческим романом из исто-
рии Украины «Гетьмап», над которым он работал в 1830—1832 годах (от-
дельные главы из этого романа были напечатаны в «Северных цветах» на
1831 год). Незаконченный роман «Гетьман», как и «Тарас Бульба», посвя-
щен борьбе украинского казачества с польскими феодалами, его основным
героем должен был стать нежинский полковник Степан Ос граница, нанес-
ший в 1638 году сильное поражение полякам. Захваченный ими, он был
казнен в Варшаве. Несмотря на наличие исторического лица, роман
«Гетьман» написан Гоголем во мно-ом в манере романтически-«ужасной»
шкелы, изобилует эффектно-мелодраматическими условными положениями
и лишь в описании казачества предваряет эпическую палитру «Тараса
Бульбы».

В «Тарасе Бульбе» Гоголь изображает длившуюся на протяжении
нескольких вексв героическую борьбу украинского народа за свою нацио-
нальную независимость. В этой борьбе с польскими феодалами и татар-
скими ханами, стремившимися поэаботить вольнолюбивый украинский на-
род, складывались могучие героические характеры, рождалось подлинное
патриотическое чувство, закладывалась дружба братских украинского и
русского народов. Замечательно уже то обстоятельство, что в своей по-
вести Гоголь обратился к событиям большого исторического значения,
к самым ответственным страницам в судьбах украинского народа

«Украинский народ, — говорится в «Тезисах о 300-летии воссоедине-
ния Украины с Россией (1654—1954 гг.)», одобренных ЦК КПСС,—

11	История русской литературы. VII
находясь под угрозой уничтожения, постоянно вел борьбу против гнета
чужеземных поработителей, за спою свободу, и независимость и вместе
с тем за воссоединение с Россией.

«В ходе борьбы украинских народных масс против феодально-крепост-
нического и национального гнета, а также против турецко-татарских на-
бегов была создана поенная сила в лице казачества, центром которого
в XVI в. стала Запорожская Сечь, сыгравшая прогрессивную роль
в истории украинского народа... Крестьянско-казацкие восстания против
господства польской шляхты и местных эксплуататоров одно за другим
потрясали Украину и Белоруссию».1

Тема борьбы украинского народа за свое освобождение определяет
героический характер и всей повести Гоголя, ее эпический размах, жизнен-
ную полнокровность ее образов. В «"apace Бул обе» Гоголь прославил бо-
гатырский подвиг народа, защищавшего свою родную землю ст иноземных
захватчиков. Он показал запорожское казачество как «необыкновенное
явление русской силы».

По мнению писателя, подтвердившемуся и позднейшими историческими
исследованиями, «Запорожская Сечь» составилась из беглых крепостных
крестьян, из числа смелых, любящих волю людей, образовавших «то гнездо,
откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разли-
вается воля и казачество на всю Украйну!..» (II, 62). Этот патриотиче-
ский пафос определил яркие, проникновенные героические образы повести,
ее могучий патриотический дух. В «Тарасе Бульбе» Гоголь широко опи-
рается на исторические материалы, обобщая и воплощая в художествен-
ных образах истерические факты и события. На попытки порабощения
украинский народ уже с конца XV [ века отвечал мощными восстаниями
против польских магнатов: восстанием под руководством Косинского
в 90-х годах XVI века, восстанием, возглавляемым Наливайко, непосред-
ственно вспыхнувшим вслед за ним. На протяжении XVII века одно за
другим следуют восстания под предводительством Тараса Трясилы, Пав-
люка, Гуни, Остранииы.

Сам Гоголь относит действие своей повести ко времени подъема осво-
бодительного движения, «времени, когда начались разыгрываться схватки
и битвы на Украйие за унию» (II, 44). После Люблинской унии 1569 года
украинские земли стали подвергаться особенно жестоким нападениям и
захватам польских феодалов. Национальное угнетение сопровождалось
социальным, так как польские паны превращали свободных крестьян в своих
крепостных холопов.

Следует учитывать существенную разницу между перзой редакцией
повести, помещенной в «Миргороде» в 1835 году, и второй, окончательной,
редакцией 1841 года. Если в первой редакции Гоголь рассматривал борьбу
украинского народа с польской шляхтой как местную борьбу украинского
казачества, то во второй редакции он уже говорит с борьбе за русскую
землю, объединяя интересы украинского народа с братским русским наро-
дом, совместно с которым велась эта борьба.

В своей эпопее Гоголь создал образ положительного героя. Во всем —
и в суровой простоте своего быта, и в богатырской мощи и широте своей
натуры, и в самом «народном изгибе» ума — Тарас воплощает лучшие
черты национального характера Он никогда не отделяет себя от коллек-
тива, от «товарищества» и только в нем видит смысл своей жизни и ту
силу, которая определяет всю его деятельность. Патриотизм «Тараса

1 «Правда», 1954, 12 января, Кг 12(12945)
Бульбы» носит народный, де-
мократический характер. Лжи-
вому квасному «гатриотизму»
реакционных литераторов,
вроде Булгарина, Кукольника,
Полезого, безудержно про-
славлявших пользу монархии
и православия как основ рус-
ского исторического процесса,
Гоголь противопоставил под-
линный патриотизм самих
народных масс, демократизм
и вольнолюбие казацкого
«това рищес тв а ».

Могучее патриотическое
чувство казаков в «Гарасе
Бульбе» связано со всей их
жизнью, с их привязанностью
к родной земле, со всем сво-
бодолюбивым укладом их
общественного устройства, с
сознанием своей националь-
ной независимости, с их нена-
вистью к гнету и порабоще-
нию, которые несли захват-

МИРГОРОДА

II о в и С Т 11 ,

Служат! я продолжекммг £^.рс> / у торги ила.*

Н. ГОГОЛЯ.

Ml»,	ifjpo>uiino

; Ък! ХоролЪ гор»,','-' iwWtn* г •*’
ядщную 6JKWJ, j i»p»fnwwi' .«
i,X 1 »	и -	ММ,

лед! нищ.

J ’• ч&раifi ‘я ЗяС>

"XtHttH в Мггрг< 1 ПИКУЛЯ -
ЛИМТИ'Я Ч<-рНД1О И.Й€1«Э, ПОДО’- fUH<.

Shjcm Ь

ZZj» запись* < одного
t Л 1UCHW №KU.

Часть первая.

чики.

Закон «товарищества»,
«казацкой чести» — это за-

кон верности родине и на-
роду. О «первом, святом за-
коне товарищества» — защи-
щать собратьев своих и не
покидать их в беде — говорит
Тарас: «Что ж за козак тот,
который кинул в беде тсва-

САН 1: F1- Г Ь-

18 3 5.

«Миргород» Повести Н. В. Гогочя Титульный
лист перзого издания. 1835.

рища, кинул его, как собаку,
пропасть на чужбине?» (11, 124). Это чувство товарищества, ответствен-
ность перед народом, сознание «казацкой чести» сплачивают казаков, при-

дают их борьбе национальный общенародный характер.

Борьба украинского народа с польскими феодалами была нс только

борьбой за национальную независимость, но к борьбой с феодальным пора-

бощением, которое несли украинскому народу польские магнаты и шляхта.
Слияние национального и антикрепостнического начал в этом освободи-
тельном движении и определяло его народный характер, ту демократиче-

скую направленность, которую оно приобретало благодаря участию в кем
широких народных масс. В своей повести Гоголь неоднократно подчерки-
вает демократический характер казацких войн, демократизм самой Сечи
и ее «республиканской» организации.

Называя Сечь «своевольной республикой», несколько идеализируя ее
демократические порядки и «несложные законы», писатель с любовью и
сочувствием рисует вольнолюбивый дух казачества, простоту и демокра-
тизм порядков Сечи. Напомним хотя бы яркую картину выборов нового
кошевого атамана в Сечи. Здесь выразительно передана воля народа, жела-
ние казацкой массы решать основные вопросы своей жизни, сознание
своего права, закрепленного суровыми обычаями и законами «товари-
щества».

Своевольное и недисциплинированнее в мирнее время казацкое сооб-
щество в условиях войны превращалось в организованную и дисциплиниро-
ванную силу, мощную нс только единстгом своего патриотического чувства,
но и демократическим устройством, резко противопоставленным аристо-
кратически-фесдальному войску поляков.

Гоголь утверждает в образах Тараса, Остапа и других казаков Запо-
рожской Сечи то самое прекрасное и героическое, что заключено в нацио-
нальном характере русского и украинского народов: самоотверженность,
мужество, преданность родине, свободолюбие, военную доблесть, справед-
ливость, бескорыстие, широту души. Тарас Бульба выражает стремление
украинского народа к единству с великим братским русским народом,
единству, в котором украинский народ видел единственное средство спа-
стись от угрозы порабощения и гнета турецких пашей и польских магна-
тов, неоднократно на протяжении нескольких столетий покуша шихся на
его независимость.

В образе Тараса Бульбы Гоголь рисует сложный и богатый характер.
В Тарасе заключена и могучая жизненная сила, неуемная энергия, ясная
осознанность поставленной цели и в то же время непосредственность,
искренность, горячая любовь к товарищам, необузданность чувства. При
всей обобщенности и типичности образа Тараса, Гоголь создал глубоко
индивидуализированный и яркий характер, истерически конкретный, пол-
ный правдивых жизненных красок и черт.

Типичность и народность характера Тараса Бульбы глубоко раскрыл
Белинский: «Что такое Тарас Бульба? — спрашивает Белинский. — Герой,
представитель жизни целого народа, целого политического общества в из-
вестную эпоху жизни». И Белинский дает характеристику Бульбы, который
«является у него <Гсголя> представителем этой жизни, идеи этого народа,
апотеозем этого широкого размета души» (V, 42).

Любовь и верность родине для Тараса выше личной привязанности,
кровного родства.

Образ Бульбы при всей его внешней грубости, присущей эпохе, насы-
щен глубокой гуманностью. Бульба беспощаден к врагам, он суров, когда
дело касается исполнения общественного долга, всю свою жизнь он отдает
делу борьбы за лучшее будущее народа, все его помыслы, вся его воля
устремлено! на то, чтобы облегчить положение казачества.

Гоголь исчерпывающе определил этот характер: «Это был один из тех
характеров, которые могли только возникнуть в тяжелый XV век на полу-
кочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставлен-
ная своими князьями, была опустошена, выжжена до тла неукротимыми
набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал
здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и
вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разу-
чившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пла-
менем объялся древле-мирный славянский дух, и завелось казачество —
широкая, разгульная замашка русской природы.. .» (II. 46)

Тарас Бульба—цельный и героический характер. Ему не свойственны
колебания, он всегда знает свою цель, его бесстрашие и мужество вытекают
из самого понимания дела своей жизни как безупречного служения ро-
дине. Тарас горит постоянной и неугасимой ненавистью к угнетателям.
Даже тогда, когда гетман и остальные полковники принимают мирные пред-
«Тарас Бульба». Автограф Н. В. Гоголя. 1834.

ложения польских панов, Гарас продолжает упорную борьбу. Он не толъкс
мстит за казнь Остапа — он мстит за все страдания и муки народа.

Самая смерть Тараса приобретает характер героического апофеоза.
I ригЕОждепный к дереву, под которым разведен костер, Тарас превозмо-
гает свои мучения; вера в правоту своего дела, вера в победу народа на-
полняет мужеством его сеодце.
«Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы
пересилила русскую силу!» — говорит Гоголя о героической гибели
Тараса (II, 172).

Ненависть к врагам родины и беззаветная преданность общему делу —
таковы основные черты героев повести Гоголя. Сильные и цельные харак-
теры людей, готовых пожертвовать своей жизнью во имя свободы и неза-
висимости отчизны, богатырские фигуры старого Бульбы и его сына
Остапа — глубоко народны как по своему духу, так и по своей близости
к героической народной поэзии.

Сцена казни Остапа раскрывает беспредельную силу его духа,
его богатырское мужество. Во имя родины и народа терпит он нечелове-
ческие муки. На раздавшийся в наступившей тишине предсмертный
возглас Остапа: «Батько! где ты? Слышишь ли ты?» — отклик Тараса
«Слышу!» прозвучал как ответный голос матери-родины, голос народа
(II, 165).

Иной характер раскрыт в образе Андрия. Андрий с самого начала от 
личен от брата. Он индивидуалист, которому чужды чувства и стре.мления
казацкого «товарищества». Андрий живет только одной своей личной
жизнью. В его храбрости и жажде славы сказываются черты авантюризма,
столь чуждые Тарасу, Остапу и другим казакам, с их простым мужеством
и преданностью общему делу. «Бешеную негу и упоенье он видел
в битве»,—говорит об Андрии Гоголь (II, 85). Это индивидуалистическое
начало в Андрии обусловило его отрыв от «товарищества», его измену и
предательство. Увлеченный страстным чувством любви к прекрасной полячке,
Андрий преклоняется перед аристократической польской культурой. Для
него его чувство, его страсть выше верности отчизне, долга перед товари-
ществом: «Л что мне отец, товарищи и отчизна?»—спрашивает Андрий
при встрече с панной. «Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее
для нее всего. Отчизна моя — ты!» (П, 106).

Андрий показан Гоголем не мелодраматическим злодеем и наделен по-
ложительными чертами — он храбр, искренен, глубоко чувствует. Этим еще
более подчеркнута глубина его падения, его отрыв от казачества, от общего
дела служения родине. Конфликт Андрия и Тараса имеет социальное зна-
чение: он выражает процесс расслоения в среде казачества, конфликт
между его верхушкой, пошедшей на службу к польским феодалам во имя
своих личных интересов, и основной массой казачества, которая повела
решительную борьбу с ними во имя счастия и независимости родины.

В «'Гарасе Бульбе» с особенной полнотой Гоголь показал демократиче-
ское начало, определявшее нравы и поведение казачества, презрение к бо-
гатству и роскоши, «широкую замашку» «русской природы». I отель пока-
зывает, что не корыстные или личные интересы оуководили запорожца-
ми, а понимание ими своей роли защитников национальной культуры и сво-
боды.

Показывая буйную удаль и могучую силу запорожских казаков, Го-
голь рисует яркую сцену удалого пляса, мятежный и вольный вихрь ка-
зачка, в котором с таким безудержным восторгом несутся запорожцы. Эта
сцена приобретает как бы символическое значение, раскрывая вольную и
смелую душу народа.

Но те же казаки, которые в мирное время находят выход своей силе
в гульбе и пляске, становятся организованным и сплоченным воинством во
время опасности, в дни войны. Уже в сцене, непосредственно следующей за
картиной безалаберного собрания запорожцев, решающих вопрос о войне,
Гоголь показывает, как принятое решение выступить походом против поль-
ской шляхты сразу же преображает запорожскую вольницу: «Кошеной
вырос на целый аршин. Это уже не был тот робкий исполнитель ветреных
желаний вольного народа; это был неограниченный повелитель Это был
деспот, умевший только повелевать. Все своевольные и гульливые рыцари
стройно стояли п рядах, почтительно опустив головы, не смея поднять глаз,
когда он раздавал повеления...» (II, 80). Сплоченность, единство, воен-
ную доблесть и мужестве казаков, действующих массой, одним поры-
вом, владеющих гибкой тактикой боя, Гоголь противопоставляет блестя-
щему шляхетскому войску поляков, лишенному единства, в котором каждый
действует по-своему, надеясь только на свою личную доблесть.

Жанровым своеобразием повести Гоголя является сочетание в ней
эпического и лирического начал. Повесть написана как народная поэма, как
исторический эпос, в котором все время слышится лирический голос азтора.
Автор в ней как бы отождествляется с народным сказителем, повествую-
щим о событиях прошлого не с бесстрастием летописца, а с глубоко лич-
ным отношением к событиям.

Эта близость к народному творчеству, придающая повести эпический
характер, решительно отличает ее от принципов исторического романа, ко-
торые имели такое широкое распространение у западноевропейских писате-
лей романтического направления, а также в романах таких русских авто-
ров, как Загоскин и Лажечников. В их романах личные судьбы героеп,
интрига, таинственные сюжетные перипетии занимают господствующее
место. Герои в них являются одиночками, их индивидуальная судьба, их
жизнь оторваны от судеб народа, а нередко и противопоставлены им.
Самый «историзм» этих произведений в значительной мере основан на
привлечении отдельных исторических имен, фактов и деталей и в то же
время лишен понимания общего характера событий. Благодаря этому центр
тяжести повествования переносится на внешнюю занимательность сюжета.
Для повести Гоголя характерны изображение широких массовых сцен,
типическая обобщенность героев, эпичность повествования. В этом отно-
шении Гоголь прокладывал новые пути русскому историческому роману и
повести, по многом перекликаясь с Пушкиным, который в «Капитанской
дочке» также показал не только «частную» жизнь своих героев, но и
судьбы народного движения.

Не стремясь к мелочному воспроизведению исторических и этнографи-
ческих деталей, Гоголь ярко и глубоко раскрыл самый характер народа,
убедительно верно передал величие и героику народной войны против ино-
земных захватчиков, раскрыл основные силы и противоречия эпохи, пока-
зал своих героев в их неразрывной связи с народом. В этом и заключается
подлинный историзм писателя, его глубокое проникновение в характер
эпохи, умение раскрыть его в типически обобщенных образах.

Своеобразие «Тараса Бульбы» как исторического произведения опре-
деляется прежде всего тем, что основным героем в нем является народ,
а центральные персонажи — положительные образы — неразрывно слиты
с народной массой. Эго определило эпичность повести-поэмы Гоголя, ее
тесную связь с народным творчеством, сказавшуюся и в широкой обри-
совке всего коллектива, и в своеобразии всей композиции. Композиция
повести основана на показе судеб отдельных героев и их значения для всего
народного движения в целом. Сюжетные линии повести определяются не
занимательностью интриги, не раскрытием индивидуальной психологии
героев, а изображением основных исторических конфликтов и тенденций, ха-
рактеризующих силу и слабость казачества в той сложной и напряженной
обстановке, в которой проходила борьба за национальную независимость.
Белинский утверждал, что « I арас Бульба» является эпизодом из вели-
кой эпопеи жизни целого народа, имея в виду самую сущность повести
Гоголя как народной эпопеи, изображающей судьбы всего народа, его
героический характер: «Если говорят, что в „Илиаде", — писал Белин-
ский,— отражается вся жизнь греческая, в ее героический период, то разве
одни пиитики и риторики прошлого зека запретят сказать то же самое и
о „Тарасе Бульбе" в отношении к Малороссии XVI века?,. И в самом
деле, разве здесь не все казачество, с его странною цивилизацией, его
удалою, разгульною жизнию, его беспечностию и ленью, неутомимостью и
деятельностию, его буйными оргиями и кровавыми набегами ? .. Скажите
мне, чего нет в этой картине? чего не достает к ее полноте? Не выхвачено
ли все это со дна жизни, не бьется ли здесь огромный пульс всей этой
жизни?» (II, 233—234).

Народность «Тараса Бульбы» нашла свое яркое выражение в ее худо-
жественных средствах и стиле, восходящих прежде всего к украинским
историческим песням, а также и к русским былинам. Страстный собира-
тель и знаток народных украинских песен Гоголь еще в 1833 году писал
своему другу М. А. Максимовичу: «Моя радость, жизнь моя! песни! как
я вас любил! Что все черствые летописи, в которых я теперь роюсь, пред
этими звонкими, живыми летописями!» (X, 284) От песен и дум украин-
ского народа шла прямая дорога к исторической эпопее о Тарасе Бульбе,
вобравшей их яркие словесные краски и эпическую героику.

Эпический характер повести, прославление доблести и героизма народа
не могли быть воссозданы лишь на основании летописных материалов и
книжных источников. Как замысел повести, так и ее героико-патриотиче-
ский пафос возникали из народных песен, чудесных украинских дум, этих
«звонких живых летописей», являвшихся неиссякаемым источником для
Гоголя. Героические фигуры казаков, бесстрашно бьющихся за родную
землю, вырастают в песенные былинные образы Эпические повторы,
эпитеты, сравнения — все это восходит к народному эпосу, как и
самый ритм повести, напоминающий о народном певце-бандуристе, пове-
ствующем о славных деяниях прошлого.

Эпические повторения и песенные отступления придают повествованию
особенно торжественный и величественный характер, родпящий повесть
Гоголя со «Словом о колку Игореве».

С украинскими народными думами и «Словом о полку Игореве»
«Тарас Бульба» сближается не только общностью патриотического пафоса,
но и самым стилем эпического повестзования, оттеняемым авторскими лири-
ческими отступлениями.

Язык «Тараса Бульбы» также проникнут народно-песенными элемен-
тами, что еще больше подчеркивает народность произведения, его эпический
замысел. В повести широко представлены иародно-песенная фразеология и
лексика, тс общенародные черты языка, которые были в корне чужды чи-
новничье-светскому жаргону верхних слоев дворянского общества. Заслуга
Гоголя состояла в этой демократизации литературного языка, в сближении
его с народной речью.

С «Тарасом Бульбой» связана и такая повесть «Миргорода», как
«Вий». «Вий»— это поэтическая народная легенда о смелом и бесшабаш-
ном украинском хлопце — семинаристе Хоме Бруте и панночке-ведьме.
Страшное и трагическое переплетаются в ней с метким юмором, с яркой
жизненностью бытовых красок, с лукавой усмешкой автора. В основе по-
вести лежит реальный мир, правдивая картина украинской жизни, кон-
кретная в своих бытовых подробностях и в яркой зарисовке характеров
В этой повести Гоголь сделал попытку совместить принципы народной фан-
тастики «Вечеров» с теми новыми реалистическими тенденциями, которые
хаэактермзуют повести «Миргорода»

Колоритное описание бурсацкой жизни, характеристика самих
героев — все это соответствовало уже новому этапу реализма Гоголя. За-
бубенный философ Хома, его товарищи богослов Халява и ритор Горо-
бец выписаны сочными бытовыми красками, тогда как вся история
с ведьмой-панночкой, околдовавшей Хому, рассказывается в духе страшной
легенды, близкой по своей фантастике и стилю к «Страшной мести». Белин-
ский в своем отзыве о повести выделил ее реалистические картины, ее
жанровые зарисовки, восхищаясь «несравненным Dominus’oM Хомой», ве-
ликим «и своем стоическом равнодушии ко всему земному, кроме горелки».
3 то же время Белинский отмечает здесь и неудачу Гоголя в «фантастиче-
ском», оговариваясь, правда, что «фантастическое в ней слабо только
з списании привидений, а чтение Хомы в церкви, восстание красавицы,
явления Вия, бесподобны» (II, 233).

1 !еоднократно указывалось на близость этой почести к «Бурсаку»
В. Нарежного. Однако Гоголь воспользовался лишь отдельными бытовыми
и фактическими подробностями описания жизни бурсаков. Порядки в се-
минарии, описание пения бурсаков под окнами — все это близко
к аналогичным описаниям Нарежного. Но самые образы бурсаков у Гоголя
ярко индивидуальны, жизненны, далеки от услсвно-назидателькых, наив-
ных персонажей его предшественника.

Хома погадает во власть таинственной демонической силы, становится
жертвой необузданной страсти порочной панночки. Этот мотив оттенен и
историей парубка Микелы, очарованного красотой панночки и, в конце
концов, превращенного ею в золу. I оголь в «Вие» разрабатывает не только
легенду о таинственном Вие и панночке-ведьме, но и гораздо более реаль-
ный и социально насыщенный сюжет о неравной любви холопа к госпоже.
Эта социальная тема и служит основой для реалистической обрисовки
образов и всего бытового колорита повести

Тема народа, противопоставление народного начала барской поме-
щичьей жизни, хотя и не столь отчетливо, но все же присутствует и
в «Вие». Мрачный, фантастический колорит повести, трагическая гибель
Хомы Брута подчеркивают безотрадное и подневольное положение про-
стого народа. В этом отношении существенно напомнить эпизод, когда
Хома, стоя у гроба дочери сотника, испытывает болезненно скорбное
ощущение: «Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно
ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы
запел кто-нибудь песню об угнетенном народе» (II, 199), Последние слова
имелись лишь в рукописи и по цензурным причинам не входили в печат-
ный текст. Это упоминание «об угнетенном народе», связанное с пережива-
ниями Хомы Брута, тем более существенна, что оно дополняет его образ,
подчеркивает связь между ним и народом и всю демократическую папоав-
ленность повести.

6

Укрепление полицейско-самодержавного режима, сохранение феодально-
крепостнических основ — таковы были основные принципы николаевского
царствования. Заботясь о незыблемости прогнившего самодержавно-
крепостнического строя, правительство усиливало власть бюрократического
аппарата, искореняло всякое проявление свободной мысли. «Казарма и кан-
целярия сделались опорой политической пауки Николая..., — писал Гер-
цен. — Законченные знатоки всех формальностей, холодные и нерассуждаю-
щие исполнители приказов свыше, они <чиновники> были преданы прави-
тельству из любви к взяткам».1 По этой касте чиновников и нанес Гсголь
сильнейший удар в повестях петербургского цикла.

Говоря об идеях Белинского и Гоголя, дорогих «всякому порядочному
человеку на Руси»,1 2 В. И. Ленин, несомненно, имел в виду те антикрепост-
нические, демократические идеи, которые сближали великого писателя-
реалиста с критиком революционной демократии, «предшественником пол-
ного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движе-
нии. .. еще при крепостном праве.. .».3 1 ем самым определяется и позиция
Гоголя в 30—начале 40-х годов как писателя, выступающего с тем новым
содержанием, с тем новым кругом идей, который был близок демократи-
чески-разночинному движению.

Давая характеристику просветительства 50—6(J-x годов. В. И. Ленин
писал г- статье «От какого наследства мы отказываемся?», что просветители
были одушевлены «горячей враждой к крепостному праву и всем его
порождениям в экономической, социальной и юридической области», что
для них прежде всего характерно «отстаивание интересна народных
масс.. .».4 Эти основные черты демократического просветительства отли-
чают и творчество Гоголя, который своими художественными произведе-
ниями боролся с крепостным правом и его проявлениями в социальной
и духовной областях.

Однако Гоголь не представлял себе отчетливо политический смысл и
цели этой борьбы. Его деятельность проходила еще в рамках дворянского
периода освободительного движения, его взгляды были в целом ряде слу-
чаев ограничены рамками сословных предрассудков, той теснотой идейного
горизонта, о которой впоследствии говорил по отношению к Гоголю Черны-
шевский, видя в ней причину идейного кризиса писателя, проявившегося
в середине 40-х годов.

Творчество Гоголя служило задачам борьбы с крепостничеством и его
многообразными проявлениями во всех сферах русской жизни, оно было
одушевлено идеей патриотического служения родине и народу. В этом
была его сила и его огромное значение в развитии освободительного дви-
жения е России. Эги тенденции сказались и в цикле «петербургских пове-
стей», посвященных изображению жизни столицы. Если в «Вечерах» к
«Миргороде» Гс.голь обращался к Украине, к жизни ее парода, к ее про-
шлому, показывая прекрасный и героический характер народа, то в цикле
повестей, относящихся к Петербургу, он отразил иные стороны действи-
тельности, передав жестокие противоречия социальной жизни. Повести,
связанные с петербургской темой, рисуют нравы и острые противоречия
столичного, прежде всего бюрократического и чиновничьего общества. Они
были навеяны впечатлениями писателя от Петербурга, его раздумьями
о судьбе маленького, простого человека, истерзанного и придавленного во-
пиющими г.ротизоречиями большого города, приниженного и духовно изу-
родованного бездушно-бюрократическим, полицейско-чиновничьим аппа-
ратом.	!

Эти повести создавались на протяжении ряда лет, непосредствеин по
скончании работы над «Вечерами», одновременно с повестями «Миргорода».

1 А. И Герцен, Избранные сочинения, Гослитиздат, М-, 1937, стр 397.

-' В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр 2?6

3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223

4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 472.
1 ри из них—«Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшед-
шего» — были помещены в сборнике «Арабески», вышедшем почти вместе
с «Миргородом» в начале 1835 года, а повесть «Нос» была напечатана
в третьей книжке пушкинского «Современника» за 1836 год. «Шинель» со-
здавалась Гоголем позже, ь годы написания «Мертвых душ», и впервые
появилась в третьем томе сочинений Гоголя в 1842 году, где были
объединены все его повести (повесть «Портрет» была радикально переде-
лана для этого издания).

В «петербургских повестях» Гоголь выступает как писатель-гуманист,
протестующий против угнетения и бесправия маленького человека и разо-
блачающий жестокие социальные противоречия столицы: произвол и чино-
почитание, жалкое и бесправное существование мелкого трудового люда,
наступление власти бессердечного чистогана. Мечта о прекрасном человеке,
о социальном равенстве людей, о их моральном выпрямлении руководила
писателем при создании этого цикла повестей.

По словам Белинского, в своих «петербургских повестях» Гоголь
явился художником, изображающим правы «среднего сословия з России»
(II, 230), рисующим «картины жизни, пустой, ничтожной, во всей се на-
готе, во всем ее чудовищном безобразии ..» (II, 226). Гоголь показывает
жизнь большого города с ее чудовищными контрастами богатства и бед-
ности. Жестокое бездушие, холодный эгоизм господствующих классов, пош-
лость и внутренняя пустота их представителей, с одной стороны, и жал-
кое, униженное положение «маленького человека», бедняка-труженика,
с другой, — вот о чем говорит Гоголь в своих повестях.

Писатель прозорливо увидел в этой несправедливости социальных
отношений не только тупой гнет полицейско-крепостнического строя, ко и
проникновение в жизнь новых капиталистических отношений, в их оттал-
кивающих, хищнических проявлениях.

Гоголь одним из первых русских писателей указал на те отрицатель-
ные стороны буржуазной культуры, которые нес с собой побеждающий ка-
питалистический строй. Эта направленность творчества .'оголя с особенной
ясностью сказалась уже в его статьях, напечатанных в сборнике «Арабески»,
и в таких повестях, как «Портрет» и «Невский проспект».

В статье «Скульптура. живопись и музыка» Гоголь говорил
о XIX веке, как о веке, когда «наступает на нас и давит вся дробь прихо-
тей и наслаждений». Ему ненавистен бездушный и развращающий харак-
тер этого буржуазного века, его «холодно-ужасный эгоизм», «бесстыдство
и наглость» «сг.екулятсра» (VIII, 12).

Этому бесстыдному и эгоистическому веку «спекулятора», принижаю-
щему и уродующему человека, враждебному подлинной красоте и искусству,
Гсголь противопоставляет гуманность и гармоническое начало античного
искусства и музыку как искусство, способное наиболее полно выразить
протест человека против мертвящего начала буржуазного общества: «Все
составляет заговор против нас, — взволнованно восклицает писатель,—
вся эта соблазнительная цепь утонченных изобретений роскоши сильнее
и сильнее порывается заглушить и усыпить наши чувства. Мы жаждем
спасти нашу бедную душу, убежать от этих страшных обольстителей и —
бросилис > в музыку. О. будь же нашим хранителем, спасителем, музыка!
Не оставляй нас! буди чаще наши меркантильные души! ударяй резче
своими звуками по дремлющим нашим чувствам! Волнуй, разрывай их и
гони, хотя на мгновение, этот холодно-ужасный эгоизм, силящийся овла-
деть нашим миром. Пусть, при могущественном ударе смычка твоего, смя-
тенная душа грабителя почувствует, хотя на миг, угрызение совести, спеку-
лятср растеряет свои расчеты, бесстыдство и наглость невольно выро-
нит слезу пред созданием таланта» (VIII, 12)

Эют гневный и страстный протест писателя против «спекуляторов»,
против новых хищнических и наглых средств порабощения человека челове-
ком, против принижения человеческого достоинства, которое несло в себе
буржуазное общество, нашел свой отклик и в «петербургских повестях»,
создававшихся почти одновременно со статьями «Арабесок». Гоголь не
был последователен в своем протесте, выступая с утопических позиций гу-
манного сострадания к простому человеку, брошенному в водоворот хищни-
ческой эксплуатации. Однако его заступничество за человека, угнетаемого
и унижаемого как произволом и гнетом крепостнических отношений, так и
властью денежного мешка, являлось глубоко про: рессивным и демокра-
тическим фактом.

«Гоголю многим обязаны те, которые нуждаются в защите, — писал
о Гоголе Чернышевский, — он стал во главе тех, которые отрицают злое и
пошлое» (III, 22)

Идеал красоты и прекрасного в качестве жизнеутверждающей основы
мировоззрения и эстетики Гоголя особенно ярко высказан им в статье, по-
священной картине Брюллова «Последний день Помпеи». У Брюллова, по
словам Гоголя, «является человек для того, чтобы показать всю красоту
свою, всё верховное изящество своей природы... Нет ни одной фигуры
у него, которая бы не дышала красотою, где бы человек не был прекрасен»
(VIII, 111).

«Наш XIX-й век давно уже приобрел скучную физиономию бан-
кира, наслаждающегося своими миллионами только в виде цифр, выстав-
ляемых на бумаге», — писал Гоюль в «Портрете» (Ш, 117). Этот меркан-
тильный, торгашеский дух, это торжество холодного эгоизма и бездушия
определяют как остроту сатиры, так и трагизм восприятия писателем дей-
ствительности, проходящий через весь цикл «петербургских повестей»
Гоголя.

«Невский проспект» Пушкин назвал «самым полным» из тоголезских
произведений этого цикла.1 Эта повесть явилась сильным ударом по «хо-
лодно-ужасному» эгоизму современного общества, о котором с таким страст-
ным негодованием говорил Гоголь. Белинский, высоко оцепивший эту по-
весть, писал: «„Невский проспект'1 есть создание столь же глубокое, сколько
и очаровательное; это две полярные стороны одной и той же жизни, это
высокое и смешное обок друг другу» (П, 230).

Невский проспект — это панорама жизни столицы, верно отражающая
ее противоречия и контрасты. За парадной внешностью Невского проспекта,
этой выставкой тщеславия, лицемерия и фальши, еще трагичнее выступает
изнанка жизни, ее безобразные стороны. Художник Пискарев — талантли-
вый, благородный мечтатель и честный труженик — гибнет, столкнувшись
с всеобщей продажностью, лицемерием и бессердечным эгоизмом, потому
что он еще сохранил моральные и эстетические принципы, глубоко чуждые
меркантильному, бездушному укладу буржуазно-двор янского общества.
Пискарев противостоит тем самодовольным прожигателям жизни, которые
фланируют по Невскому проспекту. Эти люди — куклы, люди — носы,
люди — бакенбарды, люди — усы, лишенные сколько-нибудь благородных,
подлинно человеческих чувств. В душе Пискарева сохранилась еще нерас-
траченная жажда любви, возвышенного идеала, красоты. Но окружающая

1 Пушкин, Полк. собр. соч., т. XII, 1949, стр 27.
действительность жестоко разрушает его веру в добро и красоту. Прекрас-
ная незнакомка, «Перуджинова Бианка», в которуго влюбился художник,
оказалась уличной вульгарной проституткой «Красавица мира, венец тво-
рения, обратилась в какое-то странное, двусмысленное существо» (III, 21),
она стала предметом торговли, символизируя продажность и поругание кра-
соты и достоинства человека е современном обществе.

Контраст между идеалом и действительностью в повести Гоголя — это
не только романтический конфликт героя и общества, по и отражение са-
мой действительности, которая губит красоту, разрушает веру в добро,
в идеал. Пискарев гибнет потому, что он не в силах перенести трагического
крушения своих идеалов.

Иная судьба поручика Пирогова. Поручик Пирогов — типическое во-
площение той пошлости, тоге пустого самодовольства и эгоизма, которые
составляют сущность жизни господствующих классов общества. Даже вы-
сеченный немцами-ремесленниками за свое волокитство, поручик Пирогов
не теряет апломба и самоуверенности. Белинский с исчерпывающей полно-
той вскрыл типическое значение образа Пирогова, сказав о нем, что это
«целая каста», «тип из типов», «первообраз из первообразов» (II, 225)
При всем своем духовном и моральном ничтожестве Пирогов вовсе не
исключение, а, как указывал Белинский, представитель «просвещения и
образованности» этого столичного дворянского и чиновничьего общества.
Такие, как поручик Пирогов, уверенно и успешно скользят по ступеням
бюрократической лестницы, достигая обеспеченного и уважаемого положе-
ния, и «заводятся, наконец, кабриолетом и парою лошадей». Рисуя буду-
щее поручика Пирогова, Гоголь проявляет исключительную социальную
зоркость, видя увенчание его карьеры в женитьбе на купеческой дочке,
«умеющей играть на фортепьяно, с сотнею тысяч, или около того, налич-
ных и кучею брадатой родни» (III, 35).

Белинский писал о Гоголе, что «один из самых отличительных призна-
ков творческой оригинальности, или, лучше сказать, самого творчества, со-
стоит в этом типизме, если можно так выразиться, который есть гербовая
печать автора». И, подчеркивая типизм образов Гоголя, их широко обоб-
щающий, социальный характер, Белинский говорил по поводу образа пору-
чика Пирогова: «Святители! да это целая каста, целый народ, целая нация!
О единственный, несоавненный Пирогов, тип из типов, первообраз из пер-
вообразов! Ты многообъемлющее, чем Шайлок, многозначительнее, чем
Фауст!». В этой насмешливой характеристике Пирогова Белинский отмечал
широкую распространенность этого типа, его социальную характерность
(II, 224, 225).

С беспощадным сарказмом рисует Гоголь и мир столичного мещанства.
Жестяник Шиллер и сапожник Гофман выражают убогую психологию ме-
щанина, алчного и мелочного собственника. Говоря о методической акку-
ратности немца Шиллера, который «положил себе в течение 10 лег соста-
вить капитал из пятидесяти тысяч» (III, 42), Гоголь язвительно разобла-
чает дух буржуазного филистерства европейского мещанина.

В «Невском проспекте» Гоголь уже намечает те особенности своего
сатирического метода, который более полно раскрывается в поздних его
произведениях. Это метод сатирического гротеска, когда писатель показы-
вает крупным планом яркие сатирические детали, помогающие раскрыть
типическую обобщенность явлений действительности.

Благородный мечтатель художник Пискарев, веривший в красоту, чест-
ность, любо;ь, трагически пегибаег, когда действительность разоблачает
его иллюзии.
Наглый и пошлый поручик Пирогов выступает как представитель того
самого общества, которое явилось причиной гибели Пискарева. Именно на
паралхелизме и контрасте судьбы этих двух героев и основан сюжет по-
вести. То, что становится трагедией для Пискарева, приобретает фарсовый,
комический характер в самодовольном и наглом поведении поручика
Пирогова.

Противопоставление судьбы Пискарева и Пирогова, выражающее про-
тиворечивость всего общественного уклада, было подчеркнуто Белинским
«О, какой смысл скрыт в этом контрасте! И какое действие производит
этот контраст! Пискарев и Пирогов, один в могиле, другой доволен и сча-
стлив, даже после неудачного волокитства и ужасных побоев!.. Да,
господа, скучно иа этом свете!. » (II, 232).

В «I (евском проспекте» вопрос о роли искусства, о судьбе художника
в современном обществе являлся одним из частных вопросов. Художник
Пискарев показан как жертва общественных порядков, как пример равно-
душного отношения господствующего класса к искусству и его деятелям,
но вопрос о самом искусстве не является центральным в повести. Однако
этот вопрос представлял для Гоголя огромную важность. В системе его
взглядов вопрос о значении искусства в общественной жизни приобретал
тем большее значение, что он был неотрывен от вопросов этического и со-
циального порядка Искусство, возвышающее и облагораживающее чело-
века, для писателя было именно тем явлением человеческого духа, которое
несет с собой возможность преодоления пошлости и несправедливости, на
которые обречен человек в условиях господства бюрократической иерархии
и власти чистогана. Этот вопрос со всей остротой и был поставлен Гого-
лем в повести «Портрет».

В «Портрете» Гоголь показал развращающее влияние денег на худож-
ника. Художник Чартков, вступив на путь модного живописца, принорав-
ливается ко вкусам богатой публики Он стал торговать своим талантом,
изменив тем самым искусству и утратив свое дарование, превратился в лов
кого посредственного ремесленника. Такова судьба искусства и художника
в обществе, где все измеряется денежными отношениями.

В своей первоначальной редакции 1835 года повесть имела более фан-
тастический и даже мистический характер. Этс было псвествованис не
столько о судьбе художника, сколько о вмешательстве демонической силы
в судьбы людей. Белинский в своем отзыве резко осудил вторую часть по-
вести, где фантастическое, иррациональное начало проявилось с особенной
силой. Подготовляя в 1841 году собрание своих сочинений, Гоголь ради-
кально переделал повесть, учтя и указания Белинского. В новой редакции
«Портрета» тема демонического вмешательства в жизнь человека отодви-
гается на второй план. В основном, повесть теперь посвящена положению
художника в дворянско-буржуазном обществе и гибели искусства, стано-
вящегося рыночным товаром.

Вопросы искусства и эстетики Гоголь поставил в центре своей повести.
Повесть разделяется на две части. В первой части Гоголь показал положе-
ние искусства в обществе, где все продается и покупается зг деньги. Исто-
рия молодого одаренного художника Чарткова во многом отлична от исто-
рии художника Пискарева в «Невском проспекте». «Молодой Чартков был
художником с талантом, — говорит о нем 1 оголь, — пророчившим многое:
вспышками и мгновениями его кисть отзывалась наблюдательностию, сооб-
ражением, шибким порывом приблизиться более к природе» (III, 85).
Но наряду с талантом и с «порывом приблизиться более к природе»,
у Чарткова была и «бойкость» кисти и то стремление к легкому успеху,
о котором предупреждал его профессор, видя в этом опасность для худож-
ника.

Сделавшись модным живописцем, Чартхоч в своих картинах стал по-
вторять одни и те же заученные приемы, одни и те же лица. Холодный
эгоизм, тщеславие, безразличие ко всему, кроме золота, вытеснили все чело-
веческие чувства в Чарткове. Гоголь показывает, как нерасторжимо слиты
нравственная чистота художника и идейная и художественная высота его
творчества. Власть зелот; не только превращает художника в ремеслен-
ника, по и губит его как человека Моральное падение лишает его творче-
ской силы, так как бесчестный и ничтожный человек не способен создать
ничего подлинно великого. Золото окончательно порабощает Чарткова:
«.. . все чувства и порывы его обратились к золоту. Золото сделалось его
страстью, идеалом, страхом, наслажденьем, целью» (III, 110). Превратив-
шись из талантливого художника в поставщика портретов для светских са-
лонов, Чартков утратил те черты подлинного таланта, который был у него
вначале. Это и привело его к трагическому концу.

Но если в первой части повести Гоголь раскрыл трагедию художника
в капитализирующемся обществе, враждебность искусству денежного мешка,
тс во второй части «Портрета» он сделал попытку разрешить чисто теоре-
тическую проблему об отношении искусства к действительности, о сущности
искусства. Однако, решая эту проблему с позиций идеалистической эсте-
тики, Гоголь не только вступал в противоречие с первой частью своей по-
вести, по и самые образы его становились отвлеченно-схематическими и
лишенными жизненных красок. Даже и в новой редакции повести, в кото-
рой писатель во многсм отошел от мистически-религиозной символики,
эта аллегорическая условность все-таки сохранилась.

Желая противопоставить бойкому, рыночному ремесленничеству Чарт-
кова подлинно высокое искусство, Гоголь утверждает идеал этого искус-
ства в том произведении, которое на выставке так болезненно поразило
Чарткова. В этом произведении Гоголь показывает высшую правду искус-
ства «художника-создателя» перед подражанием природе «копииста»:
«Видно было, как всё, извлеченное из внешнего мира, художник заключил
сперва себе в душу и уже оттуда, из душевного родника устремил его
одной согласной, торжественной песнью» (III, 112).

11о за этой верной мыслью о «неизмеримой пропасти», существующей
между «созданием и простой копией с природы», скрывалось и ошибочное
положение о «сверхчувственном» характере творчества. Отрицая натура-
лизм, простое копирование действительности, Гоголь приходит к идеалисти-
ческой концепции искусства как бессознательного вдохновения. Во второй
части повести Гоголь рассказывает историю художника, нарисовавшего
портрет ростовщика. Преступление художника состояло не только в том,
что он изобразил на портрете ростовщика, но и в том, что сн поддался
стремлению к максимально точному натуралистическому изображению, бла-
годаря чему в его портрет перешли свойства самого оригинала. Свое пре-
ступление художник искупает молитвой, уходом в монастырь. Лишь благо-
даря молитвам, песту, аскетическому образу жизни художнику удается
нарисовать образ богоматери, поражающий «необыкновенной святостью».
Искусство, выражающее идею примирения, «божественное начало», оказы-
вается выше искусства земного, изображающего жизнь. Этот вывод свиде-
тельствовал о двойственной позиции Гоголя во взгляде на искусстзо. Реши-
тельно осуждая развращающее влияние денежного мешка на искусство,
Гоголь сочувственно говорит в «Портрете» о тех временах, когда искус-
ство развивалось в условиях меценатства, покровительства государей
Это обращение не к зарождавшимся прогрессивным общественным
идеям, а к прошлому, которое рисовалось писателю е качестве панацеи от
противоречий настоящего, свидетельствовало с серьезных противоречиях
в мировоззрении Гоголя ужо в пору создания им «петербургских по-
вестей».

Поэтому, говоря об антибуржуазных тенденциях Гоголя, следует иметь
в виду их особый характер Отрицание буржуазно-капиталистической дей-
ствительности не было у Гоголя связано с утверждением положительных
демократических идеалов. Писатель противопоставлял вторжению в жизнь
капиталистических отношений, с их эгоизмом и угнетением личности чело-
века— патриархальную утопию прошлого, которое казалось ему свободным
от противоречий.

Идеи «Невского проспекта» развиты Гоголем и в ряде других пове-
стей «петербургского» цикла. В повести «Нос» Гоголь сосредоточил всю
силу своей сатиры на разоблачении карьеризма, фальши, нравственной
нечистоплотности чиновничьего мирка, создав образ глубокого обобщаю-
щего значения — майора Ковалева. Уже Белинский отметил в нем полноту
типического обобщения: «. ..он есть не майор Ковалев, а майоры Кова-
левы, так что после знакомства с ним, хотя бы вы зараз встретили целую
сотню Ковалевых,— тотчас узнаете их, отличите среди тысячей» (IV, 73).
Это сочетание социальной типичности с резкой сатирической портретностью
образа, столь характерное для творчества Гоголя в целом, здесь достигает
особенной яркости и силы.

В этой повести Гоголь с едкой иронией и злостью изобразил «пош-
лость пошлого человека», раскрыл то свойство своего таланта, которое
гениально определил Пушкин, сказав о Гоголе, что «еще ни у одного писа-
теля не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очер-
тить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, кото-
рая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем» (Гоголь,
т. VIII, 292).

Майор Ковалев — один из праздных и наглых тунеядцев и карьери-
стов столицы, фланирующих по Невскому проспекту. От всей его фигуры
веет пошлым самодовольством, наглостью, цинизмом. Этих «достоинств»
вполне достаточно для успеха в том мире, какой изображен Гоголем. Он —
порождение николаевских бюрократических канцелярий и бессовестной лжи
и мерзости всего режима, опорой которого и являлись подобные майоры
Ковалевы.

Ковалев утратил самое наглядное свидетельство своей добропорядоч-
ности и респектабельности — нос, а вместе с носом и все виды на выгодную
женитьбу и служебную карьеру. Зато пос его приобретает самостоятельное
значение: в мундире и ранге статского советника, генерала по военной
табели, нос становится «значительным лицом», высоко стоящим над самим
майором Ковалевым. В этом трагикомическом превращении Г'сголь ядовито
высмеивает чинопочитание и иерархию бюрократического общества, где чин
ьполяе заменяет человека Нос о шитом золотом мундире, в шляпе с плю-
мажем и при шпаге становится как бы символом той пустоты, бездар
пости, фальши и внешнего благочиния, которые составляли подлинное со-
держание николаевской бюрократической власти.

Гротескная форма повести лишь заостряла ее социальную сатиру,
предвещая острые, гиперболические образы Щедрина В первоначальной
редакции похождения майора Ковалева и его носа объяснялись сном, при-
снившимся злополучному майору. В дальнейшем Гоголь отказался от этой
мотивировки, предпочитая сатирическим гиперболизмом сюжета подчерк-
ПОВЕСТЬ ".

1.

Сего Апреля i’j числа случилось вь Петсрбу pH;
неооыкиовегшо - странное пропешеств1с. Цирюль-
никъ Ивапъ Яковлевичи, живупри па Вознесенскомь
Проспект!» (фаммлгя его утрачена, и даже на ьыг.1;-
скТ, его — гдЬ изображелп» господин ь ст» намылен-
ного щекою и надписью: «и кровь огворяюг ь’>—не
выставлено ничего бол Ве), цирюльники Ивлин
Яковлсвичь проснулся довольно рано, л услышали
гапахъ горячат хлЬба. Приподнявшись немного на
кровати, оиъ увпдЪлъ, чго ехпруга его, довольно
почтенная дама, очень любившая шпь кофс, вы-
нимала изъ печи только - что испеченные .хлъбы.

• Н. В. Гыоль долю не соы.инался на напечатали! этой иот-
MI, по мы jujn.ni г:. ней такь много неожиданного, фанааои'кii.uo,
кгел.ио, opniiiiia.iLii.uo, что уговорили его позволить нами ноч.ииг-
сясъ публикою ыоиольешезп,, которое догчаыч.ы памь его руюлн.и..

'   7ZJ.
нуть все безобразие и лицемерие современных общественных отношений.
Самая форма комически-невероятного происшествия с майором Ковалевым
давала возможность резче раскрыть острые противоречия реальной действи-
тельности, лицемерия и фальши общественных отношений, основанных на
власти «чина» В повести «Нос» Гоголь показал целую галерею предста-
вителей чиновничьего петербургского мира, дополняющую его блестящие
сатирические зарисовки бюрократически-чиновничьсго Петербурга.

В «Записках сумасшедшего» Гоголь еще более углубляет характери-
стику вопиющих социальных противоречий современного ему общества.
Герой повести — незначительный чиновник Поприщин — жертва того бюро-
кратического бездушного чиновничьего аппарата, который перемалывает и
духовно уродует людей. Гоголь продолжил здесь разработку гемы «малень-
кого человека», поставленной впервые Пушкиным в «Станционном смотри-
теле» и завершенной впоследствии самим Гоголем в его бессмертной
«Шинели».

В «Записках сумасшедшею» Гоголь показал трагическую судьбу «ма-
ленького человека», выступил с энергическим протестом против несправедли-
вости социальных отношений современного ему дворянско-бюрократического
общества. Беспрерывная цепь унижений, сознание своего бессилия доводят
Поприщина до сумасшествия. Однако Гоголя интересует здесь не патоло-
1ия, не история болезни, хотя и она описана им с исключительной точностью.
Для него важен социальный смысл образа Поприщина — жертвы несправед-
ливого общественного строя. Поприщин стоит на низшей ступени бюрокра-
тической лестницы — он всего лишь титулярный советник. Но у Пспри-
щина, — ив этом его отличие от Акакия Акакиевича, — в глубине души
живет сознание своего человеческого достоинства, зреет протест, пускай
очень ограниченный, уродливый и беспомощный, но все же протест против
общественной несправедливости. Он смутно догадывается, что причиной его
униженнсго положения является бедность, отсутствие чинов и связей: «Что ж
ты себе забрал в голову, что кроме тебя уже пет возсе порядочного чело-
века,— говорит о начальнике отделения Поприщин. — Дай-ка мне ручев-
ский фрак, сшитый по моде, да повяжи я себе такой же, как ты, галстук,—
тебе тогда не стать мне и в подметки. Достатков нет — вот беда» (II, 198)

Поприщин мечтает даже о директорской дочке, к которой он испыты-
вает робкое чувство. Постепенно, исподволь назревавшее в нем смутное не-
довольство сзоим униженным положением приобретает все более и более
резкий характер. Узнав о том, что дочь директора собирается выйти
замуж за камер-юнкера, Поприщин с горьким возмущением записывает:
«Всё или камер-юнкер, или генерал. Всё, что есть лучшего на свете, всё
достается или камер-юнкерам, или генералам. Найдешь себе бедное богат-
ство, думаешь достать его рукою, — срывает у тебя камер-юнкер или гене-
рал» (III, 205).

Поприщин закономерно приходит к мысли о несправедливости суще-
ствующих социальных порядкоз. Однако его протест имеет пока еще
абстрактно гуманистический характер, Он осознается самим писателем как
призыв к человечности, к сочувствию маленьким людям, обиженным не-
справедливым социальным строем.

11оприщин смог увидеть в окружавшем его обществе те черты лицеме-
рия, ничтожества, карьеризма, которые постепенно вырастают в цельную
картину из его, казалось бы, случайных, разрозненных, «безумных» наблю-
дений. В болезненном состоянии Поприщин освобождается от привычных
представлений, внушенных ему долгими годами чиновничьей лямки, он под-
мечает те стороны жизни, которые прежде ускользали от его внимания.
Поприщин начинает заме-
чать, что директор, который
был ранее в его глазах на недо-
сягаемой высоте, — большой
честолюбец и эгоист, пренебре-
жительно относящийся к лю-
дям. Воображая себя испан-
ским королем Фердинан-
дом VIII, Поприщин злорадно
представляет раболепное пре-
клонение «всей канцелярской
сволочи» перед его королев-
ским титулом. В его, казалось
бы, бессвязных записках дана
резкая и точная характеристи-
ка чиновничьего общества,
продажного и алчного, стремя-
щегося лишь к личной выго-
де и обогащению, лживо заяв-
ляющего о своем якобы «пат-
риотизме»: «А вот эти все,
чиновные отцы их, вот эти все,
что юлят со все стороны и ле-
зут ко двору, и говорят, что
они патриоты, и то и сё, арен-
ды, аренды хотят эти патрио-
ты! Мать, отца, бога продадут
за деньги, честолюбцы, хри-
стопродавцы!» (Ш, 208,209).

Повесть кончается скорб-
ной, страдальческой жалобой
безумного Поприщина: «Спа-
сите меня! возьмите меня!

«Нос». Заглавный лист рукописи, рисованный
Н. В. Гоголем.

дайте мне тройку быстрых как

вихорь коней!» (III, 214). В этих словах звучит мучительная скорбь изму-
ченного, обездоленного человека, очистившегося силой страдания от всего
мелкого, ничтожного, наносного, что было внушено влиянием среды, бедно-
сти, годами унижений. Перед нами уже не ничтожный чиновник, не жалкий
честолюбец и неудачник, а человек, который в своем безумии и страданиях
увидел все ничтожество, низость и жестокость мира Пироговых и Ковале-

вых и пытается вырваться из сдавивших его оков.

Эта гуманная тема выражает стремление писателя показать подлинно
человеческое, возвышенное начало в самом, казалось бы, ничтожном и заби-

том, духовно изуродованном человеке.

С особенной силой негодования выступил Гоголь в защиту простого
человека в повести «Шинель», законченной им в 1841 году. В «Шинели»
Гоголь проявил себя как борец за попранное человеческое достоинство, как
писатель-гуманист, поднявший свой голос в защиту тех угнетаемых и
эксплуатируемых тружеников, которых безжалостно калечил дворянско-
бюрократический строй.

Чернышевский писал об авторе «Шинели» и «Ревизора» хак о человеке,
«любившем правду и ненавидевшем беззаконие», о «благородной защите»
им «меныпих братий» (IV, 663). «Шинель» и была такой защитой «мень-
ших братий», напоминала о вопиющей несправедливости общества, в котором
человек превращен в духовного раба, лишенного всяких радостей жизни.

Униженность и забитость Акакия Акакиевича вызывает негодующий
протест Гоголя. Акакий Акакиевич — фигура типическая. Гоголь с удиви-
тельной глубиной и социальной прозорливостью раскрывает шаг за шагом
несправедливость тех условий, которые, начиная с самого детства, обрекают
подобных простых людей на безрадостнее и жалкое существование, подав-
ляют их человеческое достоинство, несправедливость того общественного
порядка, при котором чин и звание заслоняют личность человека. Формула
гоголевского гуманизма—«человек — боат твой» — определяет содержание
«Шинели», ее призыв увидеть и под покровом бедности и духовной нераз-
витости человека, проявить к нему братские чувства, встать на его за-
щиту.

Этот гоголевский гуманизм обусловил и огромное значение «Шинели»
для писателей 40-х годов и последующих поколений. Впервые после «Стан-
ционного смотрителя» Пушкина с такой силой и страстностью провозгла-
сил Гоголь призыв к человечности и социальному равенству. Продолжая
эту пушкинскую традицию, Гоголь показывает, что его Акакий Акакие-
вич— жертва не только обстоятельств, по и того холодного эгоизма, кото-
рый заполняет сердца и души окружающих его людей, стоящих хотя бы
на несколько ступеней выше его в табели о рангах. Акакий Акакиевич не
способен на борьбу, не может отстаивать свои права, его протест пассивен,
но Гоголь сам вступается за своего героя, вскрывая всю несправедливость
и жестокость социальных отношений, обрекающих Акакия Акакиевича на
безрадостное и жалкое существование.

Лишь на недолгий момент вторгается в горестную жизнь Акакия Ака-
киевича что-то похожее на человеческое счастье. Решение сшить новую
шинель — это новый этап всей его жизни. Забота о шитье шинели, торже-
ственное водворение ее на плечи Акакия Акакиевича как бы придают но-
вый смысл всему его существованию, пробуждают в нем те человеческие
чувства, которые были заглушены, забиты нищетой. Мечта о новой шинели
при всей своей мелочности придает цель его жизни и преображает Акакия
Акакиевича. Эта цель, наконец, осуществлена, по на вершине благополу-
чия Акакия Акакиевича постигает страшная катастрофа: на пустынной
площади грабители снимают с него новую шинель. Отчаяние, охватившее
несчастного бедняка, пробуждает в нем чувство протеста, то ожесточение,
которое открывает перед ним истинный характер вещей.

Несправедливость всего случившегося с ним, безразличие частного при-
става и, наконец, холодное бездушие «значительного лица», к которому
обратился Акакий Акакиевич за помощью, еще не осознаны им как
звенья единой цепи. Но эти конкретные проявления тупого бюрократизма
и полнейшего равнодушия к горю маленького человека ожесточают даже
кроткого и забитого Акакия Акакиевича. Ничтожный чиновник, бедняк-
разночинец, он бессилен перед лицом огромной бездушной и бесчеловечной
бюрократической машины и в конце концов погибает так же незаметно и
жалко, как и жил: «Исчезло и скрылось существо никем не защищенное,
никому пе дорогое, ни для кого не интересное», — говорит о его смерти
Гоголь (Ш, 169). Эти горькие слова звучат пе только печально-иронической
эпитафией, но и обвинением по адресу окружающего общества.

Жалость к судьбе Акакия Акакиевича усиливает разоблачительный
пафос повести. Гоголь создает сатирический образ «значительного лица»,
предвещающий уже беспощадное щедринское разоблачение «помпадуров».
Эгоистическое бездушие, мелочное тщеславие и самодурство, упоенность
К О Л Я С К А.

ПОВЕСТЬ.

Городокъ Б. очень повеселеть , когда начала» г.ъ
немь стоять * * * Кавалершск<й полкъ. А до того
времени было въ немъ страхъ скучно. Когда бы-
вало проезжаешь его и взглянешь на низеныбе
мазанные домики, которые смотрать на улицу до
невероятности кисло , то . .. ие возможно выразить ,
что делается тогда на сердц-b: тоска такая, как.,
будто бы или проигрался , или отпустил!» не-
кстати какую нибудь глупость , ОДНИМ!. словом!» :
нс хорошо. Глина на нпхъ обвалилась отъ дождя , и
с; Ьны вместе бьлыхъ сделались пЪгими ; крыши
больнино частно крыты тростникомъ. Какъ обыкно-
венно бывастч» въ южньпъ городах!» нашихь, сади-
ки, для лучшаго вида, Городиичш давно приказал и
вырубить. Па улицахь ни души не встрЬгишь, раз-
Bt» только ат.тухь перейдет!» чрезъ мосговую мяг-
кую какъ подушка отъ лежащей на четверя ь ныли ,
которая при малТ»ншемъ дождь превращается въ
своей властью и бумагопроизводством— таконы типические черты «значи-
тельного лица», олицетворяющего бюрократический аппарат николаевского
царствования. Гоголь, едко и беспощадно зысмеивая «значительное лицо»,
показывает не только его тупое самодовольство, но и типичность его как
представителя всей бюрократической системы николаевского режима.

Гоголь заканчивает свою повесть не только горьким сожалением о ги-
бели Акакия Акакиевича, нс и гневным протестом против общественных
порядков, обусловивших эту трагическую участь маленького человека.
В кроткой и беззлобной душе Акакия Акакиевича под влиянием всех уни-
жений и несправедливостей, им вытерпленных, возникает чувство собствен-
ного достоинства, возмущение против того порядка, который казался ему
незыблемым. Заостренно-гротескным, фантастическим характером конповки
повести Гоголь еще резче подчеркнул эту протестующую тенденцию При-
зрак умершего Акакия Акакиевича, ищущего утащенную шинель, сдираю-
щего «со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шипели: на кош-
ках, на бобрах, на сате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы», даже с плеч
надворных советников, в том числе и с плеч «значительного лица», — высту-
паёт в повести Гоголя как грозный мститель за поруганную справедливость.

Своеобразие художественной манеры Гоголя и его языковое мастер-
ство приобретают в «Шинели» особую выразительность. Скорбная судьба
Акакия Акакиевича раскрывается в ш »ести как бы воочию видимая чита-
телю благодаря той обстоятельности, с какой она излагается автором, не
скупящимся на подробности. Авторское повествование приобретает сатири-
чески-едкий характер з описании тех условий и той среды, которые поро-
ждают забитость и униженность маленького человека. Автор иронически
развенчивает то «высокий» слог официальных бюрократических сфер, то
чувствительный стиль сентиментальных азторов, стремившихся приукра-
сить горестную жизнь бедных людей. Уже самое начало повести представ-
ляет собой сложное переплетение канцелярско-бюрократического слога
с разговорной р-‘чью: «В департаменте... но лучше не называть в каком
департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков,
канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий» (III, 141).
Этот насмешливый иронический тон выдерживает рассказчик и дальше.
Духовное убожество, забитость и робость Акакия Акакиевича переданы
своеобразием его речевой манеры, употреблением малозначащих местоимений
и частиц: «А я вот к тебе, Петрович, того__»— так обычно изъясняется

Акакий Акакиевич, и автор прибавляет при этом: «Нужно знать, что Ака-
кий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и,
наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значе-
ния» (III, 149).

В «Невском проспекте», «Записках сумасшедшего» и, в особенности,
« «Шинели» с большой силой и глубиной проявился гуманизм Гоголя.
Гоголь выступает как защитник человечности, как писатель, видящий чело-
веческое начало и в самом забитом и угнетенном всем социальным строем
существе. Художник Пискарев, чиновник Поприщин, забитый Акакий Ака-
киевич Бап'.мачкин—все они имеют право на спэаведлиьое и гуманное отно-
шение к себе, на свое место в жизни. Горячее сочувствие к труженику и
не менее страстное возмущение теми условиями, которые заставляют чело-
века находиться в униженном и неравноправном положении, определяют
внутренний пафос гоголевских повестей, их протестующее, гуманное начало
и являются сильной стороной творчества Гоголя Слабой стороной его явля-
лась неопределенность, расплывчатость положительного идеала, неумение
указать выход из противоречий действительности. Говоря о первоначальном
этапе утопического социализма, В. И. Лепин подчеркивал его бессилие-
«Он критиковал капиталистическое общество, осуждал, проклинал его, меч-
тал об уничтожении его, фантазировал о лучшем строе, убеждал богатых
в безнравственности эксплуатации».1 Конечно, нельзя отождествлять пози-
цию Гоголя с позицией утопического социализма, но слабость Гсголя была
в том же неумении найти выход из социальных противоречий действитель-
ности.

В «Шинели», как и во всем цикле «петербургских повестей», Гоголь
остается на позициях отвлеченного гуманизма, гуманизма жалости и состра-
дания. Его герои бессильны бороться против несправедливости обществен-
ных отношений, они нс понимают истинных причин своих страданий, они
не видят сколько-нибудь ясной и отчетливой цели своих стремлений. Их
протест имеет пассивный характер, не освещен сознанием необходимости со-
циального переустройства. Впоследствии Чернышевский, говоря об Акакии
Акакиевиче, погибающем «от человеческого жестокосердия», указал на эту
слабую сторону идейной позиции Гоголя, подчеркнув, что для писателей
прежнего поколения народ являлся в образе Акакия Акакиевича, «о кото-
ром можно только сожалеть», который «может получать себе пользу только
ст нашего сострадания» (VII, 857, 859).

Т ем не менее, наряду с «Ревизором» и «Записками сумасшедшего»,
«Шинель» явилась одним из самых ярких и суровых разоблачений нико-
лаевского бюрократического режима. Этим прежде всего объясняется и ее
огромное воздействие на последующих писателей критического направле-
ния, объединившихся вокруг Белинского в 40-х годах.

Особое место среди повестей Гоголя занимает повесть «Коляска»,
написанная несколько позже цикла «петербургских повестей» (в 1835 году)
и тематически с ними не связанная. В «Коляске» Гоголь обращается к опи-
санию русской провинции, дает сочные и яркие зарисовки помещичьего
провинциального быта, во многом близкие к первой части уже задуманных
тогда «Мертвых душ». Значение этой повести не только и яркости и закон-
ченности бытовой живописи, в зрелости реалистического мастерства худож-
ника, по и в остром сатирическом разоблачении дворянского общества.

«Коляску» высоко оценил Пушкин, напечатавший ее в «Современнике».
Предполагая поместить се первоначально в неосуществившемся альманахе,
Пушкин писал Плетневу; «Спасибо, великое спасибо Гоголю за его „Ко-
ляску**, в ней альманах далеко может уехать..,».1 2 Откликнулся на появле-
ние «Коляски» и Белинский, определив ее как мастерскую шутку, в ко-
торой «выразилось все умение г. Гоголя схватывать эти резкие черты обще-
ства и уловлять эти оттенки, которые всякий видит каждую минуту около
себя и которые доступны только для одного г. Гоголя» (III, 3).

Анекдотическое происшествие с коляской, определяющее сюжет по-
вести, раскрывает до конца глупое фанфаронство тунеядца помещика Чер-
токуцкого, привыкшего пускать пыль в глаза и оказавшегося в смешном и
позорном положении. Бытовой анекдот, смешной незначительный эпизод
приобретают здесь широкое обобщенное значение, благодаря замечатель-
ному мастерству, с которым показаны представители дворянского общества
и армейского офицерства.

Говоря о «петербургских повестях», Белинский писал, что юмор Гоголя
состоит «в противоположности созерцания истинной жизни, в противо-

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 7

2 Пушкин, Поли. собр. соч.. т. XVI, 1949, стр. 56.
положпости идеала жизни — с действителъностию жизни. И потому его
юмор смешит уже только простяков или детей; люди, заглянувшие в глубь
жизни, смотрят на его картины с грустным раздумьем, с тяжкою тоскою...
Из-за этих чудовищных и безобразных лиц, им видятся другие, благо-
образные лики; эта грязная действительность наводит их на созерцание
идеальной действительности, и то, что есть, яснее представляет им то, что
бы должно быть...» (VII, 43).

В «петербургских повестях» Гоголь, показывая отрицательные, грязные
стороны действительности, раскрывает всю ее неприглядность во имя вы-
соких и благородных идеалов. I ем самым его юмор развивается на
глубокой идейной основе, на противопоставлении идеала жизни — непри-
глядной, искажающей благородные человеческие задатки, действитель-
ности.

Юмор Гоголя, комическое начало его творчества, отнюдь не состоит
в выпячивании на первое место смешного, комического. Его смех не пре-
следует развлекательных целей, не смягчает изображения действительно-
сти, ее острых противоречий. Комическое у Гоголя — результат конфликта,
острого противоречия между должным, идеальным, тем, что определяет
движение вперед, выражает идеалы и чаяния народных масс, и грубой
уродливой действительностью, безобразными и гнетущими человека фор-
мами общественной жизни и морали, созданными крепостническим, эксплуа-
таторским строем. Поэтому юмор Гоголя всегда социально насыщен, рас-
крывает подлинные противоречия жизни, всегда реалистически полнокровен.
Истинный юмор Гоголя, — отмечал Белинский, — «состоит в верном
взгляде на жизнь, и прибавлю еще, нимало не зависит от карикатурности
представляемой им жизни». Причину этого «комизма» произведений
Гоголя Белинский видит «не в способности или направлении автора на-
ходить во всем смешные стороны, но в верности жизни» (II, 227).

Эти строки Белинский писал еще в 1835 году, раскрывая характер
гоголевского юмора не как стремление писателя к «смешному», а как вы-
ражение его критического отношения к действительности и правдивого
изображения им противоречий этой действительности. Именно из созна-
ния противоречия между подлинно человечным, гуманным народным на-
чалом и безобразием общественных форм, которые уродуют и калечат
человека, — и возникает то сочетание трагического и комического, та зна-
менитая формула гоголевского смеха сквозь незримые, неведомые миру
слезы, которая определяет своеобразие и глубину его «комизма», его «гу-
мора», «комическое одушевление, всегда побеждаемое глубоким чувством
грусти и уныния», как говорит Белинский (II, 219).

Глубоко идейная, прогрессивная основа реалистического метода Гоголя
органически сочеталась в его творчестве с романтическим пафосом, пере-
дававшим страстный протест писателя против отрицательных сторон дей-
ствительности. Гоголь не только осмеивал и разоблачал мерзость и пош-
лость крепостнического эксплуататорского стрся, но и противопоставлял
ему благородные и возвышенные идеалы гармонической и прекрасной лич-
ности человека.

Как автор «петербургских повестей» Гоголь создал особый жанр рус-
ской реалистической повести. Острота сюжетных положений, напряжен-
ность контрастов в его повестях выражали контрасты и противоречия са-
мой действительности. Гоголь выступает как замечательный мастер сюжета.
За исключением «Портрета», утяжеленного второй частью, действие его
повестей раскрывается быстро, динамично, в острых сюжетнь<х столкнове-
ниях и конфликтах.
И здесь предшественником и учителем Гоголя был в значительной
мере Пушкин. Его «Выстрел», «Мяте.ль», «Станционный смотритель» дали
пример точного построения рассказа, вырастающего непосредственно из
жизни. В уикле «петербургских повестей» Гоголя сочетались точность и
реалистическая наглядность в изображении мельчайших деталей быта с глу-
биной идейного замысла и типической обобщенностью образа, с действен-
ным авторским отношением к изображаемому. Беспощадная правда его са-
тиры, разоблачение «пошлости пошлого человека» помогали Гоголю создать
образы огромного обобщения, широкой социальной типичности.

В своих повестях Гоголь выделяет и подчеркивает типическое в повсе-
дневном, создает тот гротескный сюжетный рассказ, в котором бытовой
анекдот, обыденный случай приобретают обобщающее, типизирующее зна-
чение. Резкость контрастных переходов, гротескное заострение сюжетных
ситуаций, включение фантастически-сатирических ситуаций, как это имеет
место в «Носе», «Невском проспекте», «Шинели», «Портрете», — не только
не ослабляют реалистической и типической силы произведений писателя,
а наоборот, подчеркивают, выделяют главные, сатирические, черты. Фанта-
стический гротеск становится средством сатирического разоблачения и об-
личения, смещая привычные грани, открывая в повседневном, будничном
главное, основное, скрытое внешней обыденностью, страшное, антигумани-
стическое начало собственнического общества, фальшь и лицемерие его
представителей. И здесь следует напомнить пушкинского «Гробовщика»,
в котором Пушкин показал пример этой гротескной, бытовой фантастики,
служащей разоблачению действительности. Фантастический гротеск в «Ши-
нели» служит для еще большего усиления обличительного, сатирического
содержания этой повести, придает ей социально-разоблачительный характер.
Средствами контрастного противопоставления ничтожнейшего и робкого
Акакия Акакиевича величию самоуверенного «значительного лица» Гоголь
достигает оссбенной резкости и наглядности типического изображения ос-
новных противоречий действительности.

каким образом, контраст и сатирический гротеск у Гоголя не являются
формальным приемом, а способствуют заострению контрастов самой действи-
тельности, раскрывают нелепость и противоречия социального порядка. По-
скольку Гоголь не отрывается ст действительности, романтические черты
в его художественном методе не противоречат реальности, а помогают еще
глубже и заостреннее ее раскрыть.

7

В творчестве Гоголя большое место занимает драматургия. На протя-
жении 30-х годов Гоголь работает над созданием ряда драматургических
произведений---«Владимиром третьей степени», «Женитьбой», «Альфре-

дом» и, наконец, над величайшим своим творением—«Ревизором». В своих
комедиях I оголь выступал как продолжатель великих традиций русской
прогрессивной реалистической драматургии — Фонвизина, Грибоедова,
Пушкина. Сделав новый шаг по пути сближения театра с жизнью, он стал
одним из основоположников русской реалистической драматургии.

Геатр для Гоголя на всем протяжении его жизненного и твооческого
пути являлся особенно высоким и общественно значимым родом искусства:
«Театр ничуть не безделица и вовсе нс пустая вещь, — писал Гоголь,—
если примешь в соображение то, что в нем может поместиться вдруг толпа
из пяти, шести тысяч человек, и что вся эта толпа, ни в чем не сходная
между собою, разбирая ее по единицам, может вдруг потрястись одним.
потрясеньем, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим сме-
soM. Эю такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра»
(VIII, 268).

3 «Театральном разъезде» Гоголь дал глубокое обоснование комедии
как «зеркала общественной жизни»: «Если комедия должна быть карти-
ной и зеркалом общественной нашей жизни, то она должна отразить ее зо
всей верности» (.V, 160). Недаром Белинский писал о «Театральном разъ-
езде»: «В пьесе этой содержится глубоко-сознанная теория общественной
комедии...» (VIII, 91)-

Гоголь дал глубокое определение общественной комедии, основанной
не на занимательной интриге, а на постановке широких социальных
проблем, на показе общественных конфликтов. Осуществление этих прин-
ципов общественной комедии он видел в классической русской драматургии,
в пьесах Фонвизина и Грибоедова. «В них уже не легкие насмешки над
смешными сторонами общества, — писал он о «Недоросле» Фонвизина и
«Гере от ума» Грибоедова, — но раны и болезни нашего общества, тяже-
лые злоупотребления внутренние, которые беспощадною силою иронии вы-
ставлены в очевидности потрясающей» (VIII, 396).

В этой общественной направленности комедии, в ее социальной значи-
мости и остроге и видел Гоголь преимущества и национальную особенность
русской драматургии: «Наши комики двигнулись общественной причиной,
а не собственной, восстали не поотиву одного лица, яо против целого мно-
жества злоупотреблений, против уклоненья всего общества от прямой до-
роги. Общество сделали они как бы собственным своим телом; огнем него-
дованья лирического зажглась беспощадная сила их насмешки» (VIII, 400)

Гоголь настаивает на высокой идейности искусства, на его верности
жизни: «...есть драма: высокая, вдыхающая невольное присутствие высо-
ких волнений в сердца согласных зрителей .., есть комедия высокая, вер-
ный сколок с общества, движущегося перед нами, комедия, производящая
смех глубокостью своей иронии.. » (VIII, 551).

1'акой «высокой комедией», «верным сколком с общества» и явились
комедии самсго Гоголя, наполненные глубоким общественным содержа-
нием. Отстаивая принципы реализма (комедия—«сколок» с действитель-
ности), Гоголь предостерегает против натуралистического подхода к жизни,
против простого «списывания сцен», не освещенного идеей, общественной
напра вл енпостью.

Пьесы Гсголя с особенной полнотой осуществляли принципы обще-
ственной комедии, широкого социального охвата русской жизни, изображе-
ния типических характеров. «Ради бога, дайте кам русских характеров,
нас самих дайте нам...» (VIII, 186),— восклицал Гоголь, требуя обра-
щения драматурга к общественной жизни, к русской действительности.
В общественной направленности и реалистической правдивости видит Го-
голь основную задачу драматурга и в то же время тот свой национальный
путь, которым должен пойти русский театр.

Только следуя жизненной правде, показывая типические характеры,
русский театр, по мнению Гоголя, может стать подлинно национальным;
«Право, пора знать уже, что одно только верное изображение харак-
теров не в общих вытверженных чертах, но в их национально вылившейся
форме, поражающей нас живостью, так что мы говорим: „Да это, кажется,
анакомый человек", — только такое изображение приносит существенную
пользу» (VIII, 186).	'

R русской драматургии и, прежде всего, в драматургии самсго Гоголя
•с особенной полнотой осуществилось социальное, общественное значение
комедии 3 условиях напряженной борьбы с крепостническим режимом рус-
ская комедия приобрела острую социальную направленность и сатирическую,
обличительную силу.

Гоголь как драматург проложил новые пути драматургии и сцениче-
ского искусства. В своих пьесах он стремился к предельной жизненней правде
и естественности, отбрасывая все то, что мешало наиболее полному их вы-
ражению. Во имя максимальной содержательности и естественности
действия Гоголь настаивает на отказе от условно-литературных тради-
ционных форм и приемов, которые лишь мешают выражению общест-
венного содержания, нарушают жизненную правдивость «комедии общест-
венной».

«Завязка», т. е. конфликт комедии, по словам писателя, должна быть
основана на тех явлениях окружающей жизни, на тех важнейших социаль-
ных вопросах, которые и придают ей общественную и художественную
значимость. Это понимание задач комедии было широка развернуто Гого-
лем в «Театральном разъезде», п словах второго «любителя искусств». От-
вечая на замечания о том, что в гоголевской пьесе «нет завязки», он го-
ворит: «Да, если принимать завязку в том смысле, как ее обыкновенно
принимают, то есть и смысле любовной интриги, так ее точно нет. Но, ка-
жется, уже пора перестать опираться до сих пор па эту вечную завязку.
Стоит вглядеться пристально вокруг. Всё изменилось давно в свете. Теперь
сильней завязывает драму стремление достать выгодное место, блеснуть
и затмить, во что бы то ни стало, другого, отмстить за пренебреженье, за
насмешку. Не более ли теперь имеют электричества чин, денежный капи-
тал, выгодная женитьба, чем любовь?» (V, 142).

В своей статье «Петербургская сцена в 1835/36 г.», написанной пепосред-
ственно вслед за «Ревизором», Гоголь подчеркивает значение этих обще-
ственных «пружин», ставя театру задачу «заметить общие элементы на-
шего общества, двигающие его пружины» (VIII, 555), и вывести на
сцену «плевела», «от которых житья нет добрым и за которыми не в си-
лах следить никакой закон» (VIII, 561).

Глубокая осознанность художественных принципов драматического
искусства намного опередила современность, позволила Гоголю создать
новый тип «высокой комедии», комедии глубоко идейной и реалистической.
Именно поэтому Гоголь решительно отвергает то направление театра, ко-
торое характеризовало со .ременную ему западноевропейскую драматургию,
выродившуюся в «мишурно-великолепные зрелища для глаз, угождающие
разврату вкуса или разврату сердца...» (VIII, 268).

Гоголь решительно протестует против современных западноевропейских
«гнилых мелодрам» и «наисовременнейших водевилей», отстаивая обраще-
ние театра к «совершеннейшим произведениям всех веков и народе-^.», ука-
зывая на «нравственно-благотворное влияние» на общество таких великих
писателей прошлого, как Шекспир, Шеридан, Мольер, Бомарше

Еще в начале 1833 года Гоголь задумывает комедию, полную «злости»,
«смеха» и «соли». В письме к Погодину от 20 февраля 1833 года Гоголь со-
общает о работе над этой комедией и с горечью говорит о тех непреодоли-
мых цензурных препятствиях, на которые натолкнулось его перо, в резуль-
тате чего он должен был прекратить работу над ней (X, 262—263). Эта
первая комедия Гоголя—«Владимир третьей степени» (впоследствии
в 1840 —1841 годах переделанная им в четыре самостоятельные сцены:
«Утро делового человека», «Тяжба», «Лакейская», «Отрывок»)—свиде-
тельствует о смелой общественной направленности замысла писателя, о но-
вых реалистических художественных принципах его драматургии.
РЕВИЗОРЕ

КОМЕ Д Ill,

вт. идти дт.асттихъ

М. п. гогодя.

САНКТПЕТЕГ'ЕУР;

1 и г»в.

«Ревизор». Комедия Н.
тульный лист первого

В. Гоголя. .Ти-
издания. 1836.

117.431 ИЮ *•!

«Владимир третьей степени» тес-
но связан с никлом «петербургских
повестей» Гоголя и рисует зысший
бюрократический круг столицы, мир
бесчестных карьеристов и взяточни-
ков. Даже не зная всей комедии
в целом, мы можем по отдельным
сцепам ее судить о сатирической
«злости» этой первой комедии Го-
голя, смело разоблачавшей карьеризм
и продажность чиновничье-бюрокра-
тического общества. С убийственной
едкостью передает Гоголь мелкую и
завистливую натуру чиновника, одер-
жимого мечтой о карьере. В конце кон-
цов (по свидетельству Щепкина) герой
комедии помешался на мысли, что он
и есть «Владимир 111 степени».

Лишенный возможности завер-
шить свою первую комедию, Гоголь
в том же 1833 году начинает работу
над комедией — будущей «Женить-
бой» (названной в первоначаль-
ной редакции «Женихи»), действие
которой происходило в провинции.
Однако, обратившись к «Ревизору»,.
Гоголь прервал работу над «Женить-
бой», и эта комедия была оконча-

тельно завершена лишь в 1841—1842 годах. «Женитьба» во многом близка
к драматургическим- принципам «Ревизора». Эго тоже общественная коме-
дия, в которой сюжетный конфликт — столкновение женихов, стремящихся
завоевать руку богатой купеческой невесты, служит раскрытию современ-
ных нравов, поводом для создания типической социальной картины.

В «Ревизоре» Гоголь раскрыл страшную картину распада и загнивания
дворянского и чиновничьего общества. Другая сфера жизни дана в «Ихе-
нитьбе». Здесь показано, как «электричество» денежного мешка растле-
вающе действует на нравы общества, порождает нравственных уродов,
искажает и уродует человеческие чувства.

Гоголь остро почувствовал и показал в «Женитьбе» те новые социаль-
ные сдвиги, которые происходили в современном ему обществе. Купец,
владелец «капитала», все увереннее и настойчивее выступал как хозяин по-
ложения, оттесняя дворянина, чувствуя в своих руках ту силу, которая
все более приобретала вес. Эта мысль выражена Гоголем в споре Арины
Пантелеймоновны со свахой Феклой, в котором при всем внешнем комизме
и наивности аргументов раскрывается социальный смысл комедии. Арина
Пантелеймоновна настаивает на женихе из купеческого сословия, тогда как
плутоватая сваха, угождающая Агафье Тихоноене, мечтающей о браке
с «дворянином», отстаивает преимущества дворянского сословия. В их неле-
пом споре отражена вместе с тем поучительная правда социальных отноше-
ний, действительное соотношение сил. Галерея неимущих и мелкотравча-
тых дворянских женихов, мечтающих поправить свое незавидное мате-
риальное положение выгодной женитьбой, подобострастно проходит перед,
разборчивей купеческой дочкой.
Надписи иа обороте рисунка, подаренного Пушкиным Гоголю

В «Женитьбе», как и в «Ревизоре», нет положительных героев. Тусклый
и убогий мир, раскрываемый в «Женитьбе», лишен глубоких человеческих
чувств. Это мир мелких страстишек, мир мертвящего эгоизма и пошлости.
1 (озтому и драматические конфликты в атмосфере этой мелочности чувств
и страстей приобретают комический характер. Но при всем этом комизме
смешных, почти водевильных ситуаций, смех Гоголя достигает огромной
сатирической силы, а его образы приобретают типический характер Гоголь
срывает здесь маску лицемерия и ханжества, прикрывающую брак и семей-
ные отношения в буржуазно-дворянском обществе, и показывает их во всей
неприглядности, во всем цинизме и обнаженности эгоистических интересов.

Подколесия — типический представитель той паразитической психоло-
гии, которая позже была разоблачена Гончаровым в «Обломове». Но и дея-
тельность Кочкарева при всей его внешней подвижности столь же беспо-
лезна и бессмысленна. Энергия и хлопотливость Кочкарева — это движе-
ние на холостом ходу, оно безрезультатно так же, как и бездеятельность
Подколесина.

Среди комедий Гоголя следует выделить и еще один драматический
шедевр его — «Игроки» (1841 год). Со злой и едкой иронией Гоголь по-
называет в «Игреках» новые «веяния времени»; лихорадочную и цинич-
ную погоню за деньгами, авантюризм, те грязные средства наживы и об-
мана, которые являются подлинными пружинами современного ему обще-
ства. Бесчестные мошенники, ни перед чем не останавливающиеся во имя
наживы, — таковы представители этого общества, руководящиеся в своих
поступках волчьим «законом» холодного расчета и эгоизма.

i рагикомическая история шулера Ихарева, остроумно и изобретательно'
обманутого и ограбленного еще более ловкими мошенниками, его же со-
братьями по ремеслу, приобретает широко обобщенный смысл. Гам, где
все отношения между людьми основаны на денежном интересе, на обогаще-
нии за счет ближнего, — не существует ни морали, ни дружеских чувств,
ничего, кроме бессердечного чистогана. По остроте конфликта, драматиче-
ской напряженности, а вместе с тем, экономии художественных средств
эта комедия является замечательным образцом драматургического мастер-
ства Гоголя. Полностью «Женитьба» и «Игроки» были завершены Гого-
лем в 1841 году и впервые напечатаны в собрании его сочинений 1842 года.

Замысел обличительной общественной комедия, захвативший писателя,
видевшего свое назначение в том, чтобы сказать горькую правду о совре-
менном ему обществе, получил свое наиболее полное осуществление в «Ре-
визоре». В 1835 году "оголь, прервав работу над «Женитьбой», создал за
несколько месяцев широкую социальную сатиру — «Ревизор». Комедия
Гоголя наносила мощный удар самодержавно-крепостническому строю, ра-
зоблачала безобразие и гнилость бюрократического режима, сковывавшего
живые народные силы России.

Сюжет «Ревизора», как впоследствии указывал сам Гоголь, был дан
ему Пушкиным. В письме к последнему ог 7 октября 1835 года Гоголь,
жалуясь на безденежье и скверные обстоятельства, обращался с прось-
бой: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь
смешной или не смешной, но русской чисто анекдот. Рука дрожит написать
тем временем комедию .. Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет ко-
медия из пяти актов, и клянусь, будет смешнее чорта» (X, 375).

Развив в «Ревизоре» тему, подсказанную Пушкиным, Гоголь создал
общественную комедию, проникнутую негодующей и беспощадной злостью
по отношению ко всему чиновничье-крепостническому порядку. Гоголь не
обманывался в умственном уровне господствующих классов. В 1833 году
он писал Погодину по поводу его драмы о Петре I, советуя прибавить
«боярам несколько глупой физиогномии»: «Это необходимо так даже, чтобы
они непременно были смешны. Чем знатнее, чем выше класс, тем он глу-
пее. Это вечная истина! А доказательство в наше время» (X, 255).

Уже в январе 1836 года комедия была закончена, но лишь после дли-
тельных хлопот удалось добиться разрешения на ее постансгку, и 19 ап-
реля 1836 года состоялось первое представление «Ревизора» в Александрий-
ском театре в Петербурге.

«Ревизор» — вершина драматургии Гоголя как по широте и глубине
своей идейной направленности, так и по гениальности художественного
мастерства. Продолжая традиции Фонвизина и Грибоедова, Гоголь создал
комедию общественную, политическую, разоблачавшую «раны и болезни
общества», выдвигавшую на первое место не личные и семейные кон-
фликты, а конфликты социальные.

«Никто никогда до него не читал такого полного патолого-анатомиче-
ского курса о русском чиновнике, — писал Герцен о Гоголе. — С хохотом
на устах ок без жалости проникает в самые сокровенные складки нечистой,
злобной чиновнической души. Комедия Гоголя „Ревизор", его поэма „Мерт-
Городничий. Рисунок неизвестного художника, подаренный
Пушкиным Гоголю.

вые души" представляют собою ужасную исповедь современной Рос-
сии. ..».’

Показывая отвратительный облик бюрократически-чиновничьей Рос-
сии, Гоголь тем самым обнажал хищническую, реакционную сущность всего
помещ ичье-крепостническогс строя, учил ненавидеть мерзость, лицемерие
и корыстолюбие его представителей. Осмеяние и разоблачение чиновниче-
ско-бюрократического аппарата царской России имело огромное прогрессив-
ное значение, учило народные массы понимать вредоносную деятельность
этого механизма порабощения народа господствующими классами.
В И. Ленин в статье «Задачи русских социал-демократов» писал: «Отста-
лости России и ее абсолютизму соответствует полное бесправие народа перед
чиновничеством, полная бесконтрольность привилегированной бюрокра-
тии. .. Против всевластного, безответственного, подкупного, дикого, неве-
жественного и тунеядствующего русского чиновничества восстановлены
весьма многочисленные и самые разнообразные слои русского народа».1

Эта ленинская характеристика чиновничества царской России помогает
понять значение той смелой и резкой критики, с которой выступил Гоголь
в «Ревизоре». В основу комедии положен острый социальный конфликт,.

'Л. И. Герден, Избранные сочинения, 1937, стр. 406—407.

2 В, И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 313.
основное противоречие между корыстным и паразитическим классом чи-
новничьей бюрократии и жизненными интересами русского общества.
Большая и актуальная общественная тема определила содержание и худо-
жественную структуру комедии.

Значение гениальной комедии Гоголя «Ревизор» отнюдь не исчерпы-
вается сатирой на чиновничество, а вырастает до широкого социального
обобщения. Показывая уродливые фигуры провинциальных чиновников,
1 сголь разоблачает отвратительные черты крепостнического строя, обна-
жает самые безобразные его стороны. Народность «Ревизора» — в глубоком
н правдивом показе всей действительности с позиций, близких интересам
широких народных масс. Этим и объясняется бессмертие комедии Гоголя,
ставшей любимым произведением народа.

В своей комедии Гоголь показал всю грязь, пошлость и низость того
класса, который возглавлял государство. Хищнический произвол, взяточ-
ничество, воровство, полное пренебрежение народными интересами характе-
ризуют носителей власти, всю вереницу чиновных «отцов городах и прочего
«начальства», начиная от городничего и кончая полицейским Держимор-
дой.

Все эти хищники в мундирах, архиплуты, взяточники, казнокрады со
ставляли основной оплот крепостнического государства. Широкая обобщен-
ность замысла «Ревизора» отмечена самим писателем в «Авторской испо-
веди»: «В „Ревизоре" я решился собрать в одну кучу всё дурное в Рос-
сии, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех ме-
стах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедли-
вости, и за одним разом посмеяться над всем» (VIII, 440).

Всей логикой своих образов «Ревизор» раскрывал перед зрителями
и читателями преступный характер всего государственного устройства цар-
ской России, превращаясь в грозное обвинение дворянского государ-
ства в целом. Захудалый маленький городишко, затерянный среди бескрай-
них просторов России, о котором городничий резонно заметил, что «от-
сюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь»
(IV, 12), — становился символом всей тогдашней крепостнической России.
Обличительная сила гоголевского реализма такова, что писатель, рисуя,
казалось бы, узкий круг явлений, раскрывает в них широчайшую картину
современного общества.

Образ городничего Сквозник-Дмухансвскогс в своей социальной сущ-
ности вырастает до чрезвычайно широкого обобщения царской бюрокра-
тии, являвшейся опорой крепостнического режима. Обкрадывая и обма-
нывая государство во имя своих корыстных интересов, он остается слепо
преданным тому режиму, который позволяет ему делать карьеру и нажи-
ваться. Карьера, магическая власть чина, грубый эгоизм полностью опре-
деляют все содержание его жизни. Он плоть от плоти этого режима, вне
которого невозможно самое существование подобных типов.

1 эродничий — опытный казнокрад, деспот и плут, уверенный в своей
безнаказанности. Эта уверенность и создает у зрителя ощущение безвыход-
ности, зловещей круговой поруки, полной и всеобщей раст ценности, кото-
рые присущи уже не только чиновникам маленького заштатного городка,
но и всему общественному строю крепостнического государства, порождаю-
щему эту вопиющую безнаказанность.

Иную сторону крепостнической действительности передает Гоголь в об-
разе Хлестакова. Хлестаков — типичный представитель столичного чинов-
ничества. Оз воплотил в себе ту пошлость и отрицательные черты, которые
присущи всем представителям данной среды.
Н. 3 Гоголь.

Портрет работы Ф. А. Моллера. 1841.

«Ревизор». Комедия Н. В. Гоголя, Мария Антоновна и Анна
Андреевна. С рисунка неизвестного художника. 163G-e годы.

Эти черты угаданы и показаны Гоголем в образе Хлестакова с осо-
бенной полнотой и выразительностью; «Характер Хлестакова... развер-
тывается вполне, — отмечает Белинский, — раскрывается до последней ви-
димости своей микроскопической мелкости и гигантской пошлости»
(V, 67—68) В образе Хлестакова Гоюль, как в фокусе, собрал все ос-
новные отрицательные черты современного ему дворянско-чиновничьего
общества.

Внутренний мир Хлг.стаксва необычайно убог и ничтожен, Основной
движущей пружиной всех стремлений и поступков Хлестакова является
его тщеславие и безудержный, мелочный эгоизм. Его желания не выходят
за пределы почти физиологической жажды «срывать цветы удовольствия»,
чем и исчерпывается весь смысл происходящего вокруг него «Ведь на то
живешь, чтобы срывать цветы удовольствия» (IV, 45). Таков жизненный
принцип Хлестакова, ничем не отличающийся от жизненного принципа
окружающего его общества.

Ложь Хлестакова при всей своей нелепости принимается на веру ке
только в силу наивности провинциальных чиновников, ослепленных пред-
ставлением о значительности лица, приехавшего из столицы. Эта ложь
является одним из проявлений всеобщей лжи и лицемерия общества,
13 Истерия русской литературы, VII
в котором он вращается. Хлестаков лжет самозабвенно потому, что в этой
лжи и есть его жизнь, самоутверждение своей «ценности». Как поясняет
Гоголь, «он чувствует только то, что везде можно хорошо порисоваться,
если ничто не мешает. Он чувствует, что он и в литературе господин, и на
балах не последний, и сам дает балы и. наконец, что он — государственный
человек» (IV, 117).

Хлестаков—«столичная штучка», представитель бюрократических кан-
целярских «сфер», «образованного» круга столичного чиновничества, за-
дающего «топ».

По словам самого Гоголя, Хлестаков «несколько приглуповат и, как
говорят, без царя в голове. Один из тех людей, которых в канцеляриях
называют пустейшими» (IV, 9). Образ Хлестакова раскрывается на про-
тяжении комедии с огромной обобщающей силой и, вместе с тем, с глубоким
пониманием Гоголем этого «пустейшего» персонажа как своего рода «героя
времени».

Хлестаков — это нравственная, моральная мера общества, в котором
ею беззастенчивое хвастовство, наглость и пошлость принимаются как
должное И когда Хлестаксе в своем безудержном хвастовстве заявляет
о том, что он управлял министерством и принят во дворце, то и эта ложь
кажется провинциальным чиновникам вполне правдоподобной, так как во
главе государства и стояли подобные Хлестаковы,

Подчеркивая типичность образа Хлестакова, Гоголь писал в «Отрывке
из письма к одному литератору»- «Словом, это лицо должно быть тип
многого разбросанного в разных русских характерах... Всякий хоть на
минуту.. . делается Хлестаковым... И ловкий гвардейский офицер окажется
иногда Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестако-
вым, и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестаковым...»
(IV, 101).

Образ Хлестакова не ограничен рамками своей эпохи, но раскрывает
те черты и проявления характера, которые выражают эгоистическую само-
влюбленность, наглость, пошлость, лживость, стремление казаться не тем,
что есть на самом деле, — черты, присущие людям, воспитывавшимся
в условиях классового общества и сохранившим свою непривлекательность
вплоть до нашего времени как пережиток. Словом «хлестаковщина» и те-
перь клеймится всякое проявление безответственного хвастовства, легко-
мыслия, внутренней пустоты, лживости, зазнайства.

Не менее типическими и жизненными чертами наделены и остальные
персонажи комедии. Земляника, угодливый и льстивый чиновник, «плут
и проныра», как аттестует его Гоголь, беззастенчиво обкрадывает вверен-
ные ему богоугодные заведения. Судья Ляпкин-Тяпкин, при всем своем
«вольнодумстве», охотно берет взятки борзыми щенками. Смотритель учи-
лищ Хлопов, боящийся всяческой ответственности и беспокойства,
насаждает мерзость запустения в школе. «Простодушный до наивности»
почтмейстер — любитель чужой корреспонденции. Таков провинциальный
чиновничий мир тунеядцев и жуликов, наживающихся и благоденствующих
за счет народа.

В «Ревизоре» Гоголь показал прежде всего ту глубину разложения,
ту тупую, бессмысленную и безжалостную бюрократическую рутину, ту
глубину мерзости, архпплутсвства, которые характеризовали весь чиновни-
чий аппарат крепостнической России. Слова городничего, обращенные
к зрителям, — «Чему смеетесь? над собою смеетесь», как и эпиграф
к комедии— «На зеркало неча пенять, коли рожа крива», — особенно полно
выражают ее обобщающий смысл.
Н. В. Гоголь.

Копия неизвестного художника с оригинала А. А. Иванова 1841 г.

Гак же правдиво изобразил J оголь и провинциальное купечество, воз-
мещавшее убытки от неумеренных поборов городничих и чиновников на
народе.

Правда о современном обществе и составляла великую силу комедии
Гоголя, вызвавшей яростный гнев реакционных охранительных кругов и
горячее признание передовой части общества во главе с Белинским.

В своей комедии Гоголь выступает как замечательный новатор, отбра-
сывая уже изжившие себя условные формы и приемы и создавая новые
принципы драматургии. Величайшей новаторской заслугой писателя яви
лось создание театра жизненной правды и той общественно-направленной
драматургии, которая проложила дорогу дальнейшему развитию русского
драматического искусства.

Конфликт в комедии Гоголя развивается не в его внешней сюжетной
занимательности, а в реальных жизненных условиях. Напомним замечатель-
ное определение, данное Белинским драматургическому конфликту: «Героем
драмы должна быть сама жизнь». Героем комедий Гоголя и является сама
действительность, из противоречий которой естественно возникает кон-
фликт между отдельными персонажами. Комическое возникает из несоот-
ветствия того, что думают о себе герои комедии, и их реальной сущностью,
которая раскрывается перед зрителями в их поступках. Ни городничий,
ни Хлестаков, никто вообще из действующих лиц комедии не думает ни
одной минуты, что он смешон, так же как никто не думает о бесчестности
своего поведения. Но сама жизнь ставит героев комедии "оголя в такие
положения, что они предстают перед зрителем во всем своем духовном
безобразии.

В персонажах своей комедии Гоголь раскрывает не просто наиболее
распространенное и обыденное, а зачастую сознательно заостряет суще-
ственнейшие черты окружающего его общества, его отрицательные стороны.
Сквозники-Дмухановские, Хлестаковы, Земляники—являются выражением
того типического, что раскрывает самую сущность полицейско-бюрократи-
ческого строя, его антинародный, угнетательский характер, духовное ничто-
жество и нравственный распад его представителей.

В драматическом произведении особенно велико значение языковой
характеристики персонажа. Характер героя здесь раскрывается в особен-
ностях его речевой манеры. Речь персонажа объясняет не только его по-
ступки и его социальный облик, но и его психологию, его внутреннее
содержание. Опа как бы саморазоблачает героя, раскрывает его перед зри-
телем и читателем в еще большей мере, чем его поведение. Замечательно
точно сказал о языке гоголевских пьес И. А. Гончаров: «Каждая фраза
Гоголя так же типична и так же заключает в себе свою особую комедию,
независимо от общей фабулы, как и каждый грибоедовский стих».1

Если городничий, напрг.мер, сообразно своему воспитанию и харак-
теру, говорит, впадая то в грубое «просторечие», то в казенно официальный
слог, то Хлестаков, наоборот, стремится подчеркнуть свое значение и свою
«светскость», выражаясь на жаргоне светских салонов, языком высшего
столичного общества, как он его себе представляет, в сочетании с сенти-
ментальной и банальной фразеологией, заимствованной из третьеразрядной
литературы. Этот пошлый и банальный стиль как нельзя лучше соответ-
ствует духовному ничтожеству Хлестакова, разоблачает его убогий умствен-
ный кругозор, жалкие потуги на «образованность».

1 И. А. Гончаров. Литературно-критические статьи и письма. Гослитиздат,
1938, стр. 86.
Глубокий общественный и философический замысел пьесы и то положи-
тельное начало, которым продиктована была беспощадная сатира Гоголя,
раскрыты им в рассуждении о смехе в «Театральном разъезде». «Смех», —
по словам Гоголя, — и есть тс «честное лицо», тот положительный герой
пьесы, который определяет ее подлинную идейную сатирическую направлен-
ность. «Смех», о котором говорит 1'оголь, вызывается не «временной раз-
дражительностью», это не «легкий смех, служащий для праздного развле-
ченья и забавы людей» (V. 169). «Смех» выражает положительную народ-
ную точку зрения, «смех» возникает в результате осуждения той неправды,
тех безобразий, которые несет окружающая действительность.

Александринский театр в первый день постановки «Ревизора» был
переполнен. Привилегированная публика, привыкшая смотреть на театраль-
ные представления как на легкое развлечение, была ошеломлена глубокой
жизненней правдой гоголевской комедии. Комедия 1 оголя «наделала много
шуму» (так записал в своем дневнике цензор А. В. Никитенко) 1 и вызвала
широкие толки в обществе. Реакционные круги злобно обвиняли автора
в клевете на чиновников. Гоголь выдумал «какую-го Россию и в ней
какой-то городок, в который свалил он все мерзости, которые изредка
на поверхности настоящей России находишь.. »— писал реакционер
Ви гель.1 2

Совершенно иначе воспринята была гениальная комедия 1 оголя пере-
довыми общественными кругами. В В. Стасов вспоминал, что вся тогдаш-
няя молодежь была от «Ревизора» в восторге. «Мы наизусть повторяли
потом друг другу, подправляя и пополняя один другого, целые сцены, длин-
ные разговоры оттуда».3 Но большинство актеров не поняли глубины и
жизненности комедии и играли ее как шаблонный водевиль, а реакционная
критика и раздраженные пьесой правительственные круги злобно нападали
на автора «глупого фарса». Впоследствии Гоголь в «Театральном разъ-
езде» с горькой иронией говорил об этом отношении господствующих кру-
гов, передавая слова некоего «господина»’ «Осмеять! Да ведь со смехом
шутить нельзя. Это значит разрушить всякое уважение, вот что это зна-
чит. Да ведь меня после этого всякий прибьет на улице, скажет: „Да ведь
над вами смеются; а на тебе такой же чин, так вот тебе затрещина!" Ведь
это вот что значит». Его собеседник на это отвечает: «Еще бы! Это сурьез-
ная вещь! говорят: безделушка, пустяки, театральное представление. Нет,
это не поостые безделушки; на это обратить нужно строгое внимание. За
эдакие вещи и в Сибирь посылают. Да, если бы я имел власть, у меня бы
автор не пикнул, Я бы его в такое место засадил, что он бы и света божьего
не взвидел» (V, 166—167)

Писатель был глубоко потрясен как самим исполнением пьесы, так и
отношением к ней враждебно настроенной привилегированной публики:
«...„Ревизор" сыгран,—писал Гоголь по поводу первого представления
комедии, — и у меня на душе так смутно, так странно.. . Я ожидал, я знал
наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство грустное и досадно-
тягостное облекло меня» (IV, 99).

Атмосфера, сложившаяся после постановки «Ревизора», угнетала писа-
теля. «Действие, произведенное ею, — писал Гоголь 29 апреля 1836 года
актеру М. С. Щепкину о постановке своей комедии, — было большое и

1 А. В. Никитенко. Моя повесть о самом себе. Записки и дневник, т. 1.
1904, стр. 273.

2 «Русская старина», 1902, т. 111, № 7, стр. 100—101.

3 «Русская старина», 1881, т. 30, № 2, стр. 417.
Ревизор». Комедия Н. В. Гоголя. Заключительная сцена. С рисунка неизвестного художника. 1830-е годы
шумное. Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что
для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих
людях. Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против
меня... Теперь я вижу, что значит быть комическим писателем. Малейший
призрак истины — и против тебя восстают, и не один человек, а целые со-
словия. . .» (XI, 38).

Это впечатление Гоголя было ошибочно. Против него была одна лишь
реакционная, чиновная верхушка дворянского общества, а за него был
Белинский, были передовые общественные круги, чьи ободряющие голоса
еще не смогли дойти до писателя. Одним из наиболее горячих привержен-
це з и ценителей «Ревизора» был Пушкин.

Если реакционные круги и продажные журналисты, нападая на Гоголя,
стремились опорочить и преуменьшить разоблачительное значение «Реви-
зора», то передовая общественность сочувственно восприняла критику само-
державно-крепостнических порядков и по заслугам высоко оценила коме-
дию Гоголя. В первых же своих откликах на «Ревизора» вождь демократи-
ческого лагеря Белинский дал восторженную оценку комедии. В отзыве
о постановке «Ревизора» в Москве, помещенном в «Молве», Белинский
приветствовал появление комедии Гоголя на сцене, указывая, что «его ори-
гинальный взгляд на вещи, его уменье схватывать черты характеров, на-
лагать на них печать типизма, его неистощимый гумср — всё это дает нам
право надеяться, что театр наш скоро воскреснет, скажем более — что мы
будем иметь свой национальный театр, который будет нас угощать не
насильственными кривляниями на чужой маиер, не заемным остроумием,
не уродливыми переделками, а художественным представлением нашей
общественной жизни...».' Для Белинского «Ревизор» навсегда остался
«глубоким, гениальным созданием», как он писал о нем в своем первом
отзыве.

Но Гоголь не услышал тех голосов, которые горячо одобряли его пьесу,
видя в ней смелый и серьезный удар по самодержавию и крепостническим
порядкам. Он решил на время уехать за границу: «Еду за границу, там
размыкаю ту тоску, которую наносят мне ежедневно мои соотечественники.
Писатель современный, писатель комический, писатель нравов, — писал Го-
голь Погодину, — должен подальше быть от своей родины. Пророку нет
славы в отчизне» (XI, 41). Состояние здоровья Гогсля также требовало
серьезного леченья, и врачи посылали его за границу. 6 июня 1836 года
Гоголь вместе со своим товарищем А. С. Данилевским уехал из России.

8

Гоголь покинул Россию в разгар жесточайшей реакции, в год закрытия
«Телескопа», в котором деятельно сотрудничал молодой Белинский. За
помещение «Философических писем» Чаадаева редактор «Телескопа» Н. И.
Надеждин был сослан, а сам Чаадаев объявлен сумасшедшим «Светская
чернь» уже подготавливала убийство Пушкина. Писатель-патриот, горячо
любивший свою родину, Гоголь тяжело переживал отъезд, вернее — свое
добровольное изгнание. Величайший художник-реалист, помогавший про-
буждению народа, он вынужден был бежать от удушливой атмосферы
николаевской реакции, от злобной травли «светской черни». Но порывая

1 В. Г. Белинский о Гоголе. Гослитиздат, М. 1949, стр. 93. Принадлежность
статьи «Московские записки» Белинскому доказана М. Поляковым («Театр», 1945,
Ki 3—4, стр. 70-74).
с официальной царской Россией, Гоголь продолжал горячо любить свою
родину и свой народ. Он и на чужбине полностью живет интересами и
нуждами своей страны.

За границей Гоголь продолжает работу над своим величайшим созда-
нием— поэмой «Мертвые души». Сюжет поэмы, как и сюжет «Ревизора»,
был подсказан ему Пушкиным. Гоголь начал свою работу над поэмой еще
до окончания «Ревизора». В письме к Пушкину от 7 октября 1835 года он
сообщал: «Начал писать ,,Мертвых душ“. Сюжет растянулся на предлин-
ный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но теперь остановил его на
третьей главе. Ищу хорошего ябедника, с которым бы можно коротко
сойтиться. Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю
Русь» (X, 375).

Гоголь первоначально направился в Швейцарию, За границей писатель
живет одной лишь мыслью о России, остро и болезненно переживая раз-
луку с родиной. Зиму Гоголь провел в Париже. Здесь он знакомится
с знаменитым польским поэтом Мицкевичем. В Париже он также продол-
жает работу над «Мертвыми душами». В письме к Жуковскому от
12 ноября 1836 года он сообщал: «.. я принялся за „Мертвых душ“, кото-
рых было начал в Петербурге. Всё начатое переделал я вновь, обдумал
более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись... Если совершу
это творение так, как нужно его совершить, то... какой огромный, какой
оригинальный сюжет! Какая разнообразная куча! Вся Русь явится
в нем!.. „Мертвые11 текут живо, свежее и бодрее, чем в Веве сШвейца-
рия>, и мне совершенно кажется, как будто я в России: передо мною все
наши, наши помещики, наши чиновники, наши офицеры, наши мужики,
наши избы, словом вся православная Русь» (XI, 73—74).

Париж со своей беспокойной и насыщенной политикой жизнью при-
шелся Гоголю не по душе. Он сторонится той напряженной атмосферы,
которая характеризовала общественную жизнь Парижа в эти годы. Отри-
цательное отношение Гоголя к политической жизни Франции, а затем и
Италии, где он провел особенно длительное время, весьма характерно для
писателя. Он стремится отгородиться от «политики», его пугает нарастание
ревоаюционного подъема, в причинах и характере которого ему трудно
разобраться.

Западноевропейская жизнь была чужда Гоголю и тем, что в ней он
видел враждебные ему, черты капиталистического развития и угрозу рево-
люционных потрясений. Справедливо осуждая отрицательные, бесчеловечные
стороны капитализма, Гоголь в то же время не видел на Западе тех пере-
довых сил, которые могли ему противостоять, да и самый процесс капита-
листического развития внушал ему отвращение и страх. Этим объясняется
односторонность его критики капитализма, которому он противопоставлял
идеализацию патриархального прошлого.

В Париже Гоголь получил глубоко потрясшее его известие о смерти
Пушкина. «Никакой вести хуже нельзя было получить из России, — писал
Гоголь Плетневу.— Всё наслаждение моей жизни, всё мое высшее насла-
ждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета
Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред
собою...» (XI, 88).

После смерти Пушкина Гоголя все чаще посещают сомнения в правиль-
ности избранного им пути, одолевают те тревожные мысли и настроения,
которые впоследствии и приводят его к душевному и идейному кризису.
Пребывание за границей было вынужденным изгнанием писателя, оскорб-
ленного и уязвленного травлей светской черни. Гибель Пушкина, убитого
ею, произвела на него особенно тягостное впечатление, и Гоголь решает
задержаться за границей. В ответ на приглашение М. П. Погодина вер-
нуться в Россию Гоголь пишет ему из Рима: «Ты приглашаешь меня ехать
к вам. Для чего? не для того ли, чтобы повторить вечную участь поэтов на
родине! Или ты нарочно сделал такое заключение после сильного тобой
приведенного примера, чтобы сделать еще разительнее самый пример Для
чего я приеду? Не видал я разве дорогого сборища наших просвещенных
невежд? .. Ты пишешь, что все люди даже холодные были тронуты этою
потерею. А что эти люди готовы были делать ему при жизни? Разве я не
был свидетелем горьких, горьких минут, которые приходилосо чувствовать
Пушкину?» (XI, 91).

Говоря об этой трагической судьбе Пушкина, о ненавистном ему «сбо-
рище просвещенных невежд», Гоголь в то же время подчеркивает свою
беспредельную любовь к родине, угнетаемой и унижаемой «благородным
аристократством», подлостью «безмозглого класса людей»: «О! когда я
вспомню наших судий, меценатов, ученых умников, благороднее наше ари-
стократство. .. Сердце мое содрагается при одной мысли. Должны быть
сильные причины, когда они меня заставили решиться на то, на что я бы
не хотел решиться. Или ты думаешь мне ничего, что мои друзья, что вы
отделены от меня горами? Или я не люблю нашей неизмеримой, нашей
родной русской земли?

«Я живу около года в чужой земле, вижу прекрасные небеса, мир,
богатый искусствами и человеком. Нс разве перо мое принялось описывать
предметы, могучие поразить всякого? Ни одной строки не мог посвятить
я чуждому. Непреодолимою цепью прикован я к своему, и наш бедный,
неяркий мир наш, каши курные избы, обнаженные пространства предпочел
я лучшим небесам, приветливее глядевшим на меня. И я ли после этого
могу не любить своей отчизны? Но ехать, выносить надменную гордость
безмозглого класса людей, которые будут передо мною дуться и даже мне
пакостить. Нет, слуга покорный» (XI, 91—92).

Отрыв Гоголя от передовых деятелей общественной борьбы в России,
а также круг знакомств, в катером вращался за границей писатель, не спо-
собствовали правильному решению вопросов, встававших перед ним. Роль
в жизни Гоголя П. А Плетнева, В. Л. Жуковского. М. П. Погодина,
Н. М. Языкова, С. П. Шевырева с этого времени все более и более возра-
стает.

Великий русский писатель подолгу жил в Италии и горячо полюбил
итальянский народ, его культуру, его искусство, его поэзию. Италии и
Риму Гоголь посвятил свою незаконченную повесть «Рим» (1839—1841).

В этой повести Гоголь даст сравнительную характеристику Парижа и
Рима, в которой ярко отразились впечатления самого писателя от пребы-
вания за границей. Париж — это центр Европы, наиболее полное выраже-
ние тех бурных стремлений, которые отличали ирлитическую жизнь тех лет:
«Вот он, Париж, это вечное, волнующееся жерло, водомет, мечущий искры
новостей, просвещенья, мод..., размен и ярмарка Европы!» (III, 222, 223).
С острым сарказмом показывает Гоголь социальные противоречия большого
города, порожденные властью золота. Гоголь тонко подмечает в этой жизни
большого европейского города лицемерие, парадный блеск, прикрывающий
в сущности холодный эгоизм, черствую натуру собственника, показной лоск
буржуазной культуры: «В движении торговли, ума, везде, во всем ьидел
он <герой пс..ести> только напряженное усилие и стремление к новости.
Один силился пред другим, во что бы то ни стало взять верх, хотя бы на
одну минуту. Купец весь капитал свой употреблял на одну только уборку
«Ревизор» Первоначальный вариант. Сдены, не включенные Н. 3. Гоголем в оконча-
тельную редакцию. Копия с автографа с пометой Гоголя: «Две сцены выключенные
как замедлявшие течение пиэсы».
магазина, чтобы блеском и великолепием его заманить к себе толпу. Книж-
ная литература прибегала к картинкам и типографической роскоши, чтоб
ими привлечь к себе охлаждающееся внимание» (III, 227).

В своей критике новых буржуазных порядков Гоголь достигает боль-
шой прозорливости и меткости. Но, наряду с этой справедливой критикой,
Гоголь идеализирует те черты патриархальности, которые он находил
в Риме, городе подлинного и высокого искусства. В Риме, по мнению Го-
голя, воплотилось то прекрасное, гармоническое и величественное начало,
которого лишен был Париж с его суетной и ненасытной жаждой наслажде-
ний и перемен. «И как пред этой величественной прекрасней роскошью,—
восклицает Гоголь, говоря о своем герое, вернувшемся в Рим, — показалась
ему теперь низкою роскошь XIX столетия, мелкая, ничтожная роскошь,
годная только для украшенья магазинов..., низведшая к ремеслу искус-
ство» (III, 235—236). В этой патриархальности и поэзии прошлого Гоголь
видит противодействие губительным и развращающим человека сторонам
буржуазного общества, с его лицемерием, эгоизмом, жаждой обогащения.
Ему были близки не только прекрасные памятники прошлого, но и сам
итальянский народ, в котором он видел «что-то младенчески благороднее»,
«чувство собственного достоинства», «высокое чувство справедливости» (III,
243—245).

Однако в своей идеализации прошлого Гоголь был далек от стремле-
ния к воскрешению средневековья, от идеализации реакционных сторон
феодализма. В прошлом его привлекала та красота искусства, то величие
творчества, которые были утрачены и поруганы в условиях торжества бур-
жуазии. Древнее античное и народное искусство Италии противопостав-
ляется им «.меркантильности», измельчанию, приниженности искусства к
культуры з буржуазном обществе.

Пробыв на чужбине около трех лет, I оголь начинает тяготиться своим
пребыванием за границей и осенью 1839 года приезжает в Россию для
устройства своих семейных дел. В Петербурге Гоголь встречается с Белин-
ским, с которым он познакомился еще в 1835 году. Встречи и беседы
с Белинским ободрили Гоголя, способствовали укреплению в нем сознания
его общественной роли писателя-сатирика, обличителя крепостнического
общества. 10 января 1840 года Белинский писал К. С. Аксакову: «Покло-
нись от меня Гоголю и скажи ему, что я так люблю его, и как поэта, и
как человека, что те немногие минуты, в которые я встречался с ним в Пи-
тере, были для меня о~радою и отдыхом».1

Однако, переехав в Москву, Гоголь попадает в окружение славяно-
филов и таких представителей «официальной народности», как Погодин и
Шевырев. Погодин и Шевырев старались направить творчество Гоголя по
желательному для них пути безобидного юмора, ослабить обличительный
характер его сатиры, вытравить ее демократические тенденции Они вся-
чески стремились изолировать Гогсля от влияния Белинскогс, противопо-
ставляя его демократической позиции свою идеализацию патриархальных
начал.

9 мая 1840 года Гоголь отметил день своих именин, устроив обед
в саду Погодина. Среди гостей был Лермонтов, читавший Гоголю отрывки
из еще не напечатанной поэмы «Мцыри» Гоголь высоко оценил творчество
Лермонтова, видя в нем подлинную народность. По поводу «Песни про
купца Калашникова» Гоголь писал, что в этом произг едении, созданном
«в духе народном», «отгаданы дух и время» (VIII, 483), а о его прозе,

1 Белинский. Письма Редакция Е. А. Ляцкого, т. II, СПб., 1914, стр. 25.
что «никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоухан-
ной прозой. 1 ут видно больше углубленья в действительность жизни;
готовился будущий великий живописец русского быта...» (VIII, 402)

Обогащенный впечатлениями от пребывания на родине, Гоголь в мае
1840 года вновь едет в Италию. В Римс летом 1841 года была завершена
работа над первым томом «Мертвых душ», а в октябре 1841 года Гоголь
снова возвращается в Россию, чтобы напечатать свое новое произведение.
Когда рукопись «Мертвых душ» попала в Московский цензурный комитет,
то председатель его Голохвастов решительно воспротивился печатанию
поэмы: «Нет, этого я никогда не позволю, — заявил он, по словам
Гоголя,—душа бывает бессмертна: мертвой души не может быть, автор во-
оружается против бессмертья» Когда же ему разъяснили, что речь вдет
о ревизских душах, то «произошла еще большая кутерьма», «этого и по-
давно нельзя позволить..., это значит против крепостного права». На уве-
рения в том, что на крепостное право в поэме нет и намека, Голохвастов
и другие цензоры, как рассказывает Гоголь в том же письме к Плетневу,
указывали, что «предприятие Чичикова. .. есть уже уголовное преступле-
ние» (XII, 28—29).

Таким образом, о печатании поэмы в Москве не приходилось и думать.
Встретившись с приехавшим в Москву Белинским, Гоголь просил его
передать рукопись в петербургскую цензуру и помочь ее скорейшему про-
хождению. Белинский охотно согласился и отвез первый том «Мертвых
душ» в Петербург. Цензор Никитенко под давлением литературных кругов
пропустил поэму, но потребовал удаления из нее «Повести о капитане Ко-
пейкине», которую Гоголю пришлось совершенно переделать в угоду
цензуре.

Белинский всячески стремился вырвать Гоголя из окружения Погодина
и Шевырева, оказывавших вредное влияние на писателя. Эти представи-
тели реакционных кругов настолько «опекали» Гоголя, что даже самая
встреча его с Белинским была устроена втайне от них. Сообщая из Пе-
тербурга о высылке рукописи «Мертвых душ», Белинский вновь обратился
к Гоголю с призывом принять участие в «Отечественных записках», един-
ственном журнале на Руси, — как писал Белинский, — «в котором находит
себе место и убежище честное, благородное и... умное мнение».1 Гоголь
не решился принять это предложение Белинского.

9

В конце мая 1842 года первый том «Мертвых душ» вышел, наконец,
в свет. Поэма произвела большое впечатление, еще более сильное, чем
«Ревизор». «„Мертвые души*1 потрясли всю Россию», — писал еще при
жизни Гоголя Герцен.* 2 Передовая часть общества приняла книгу с востор-
гом, реакционные круги, узнавшие себя в разных липах поэмы, злобно
осуждали писателя. «Многие помещики, — сообщал Гоголю Константин
Аксаков, — не на шутку выходят из себя, и считают вас своим смертель-
ным личным врагом»-3 Выход в свет первого тома «РЛертвых душ» был
событием огромного общественного значения.

В «Мертвых душах» Гоголь показал в еще большей мере, чем в «Ре-
визоре», беспощадную, уничтожающую картину крепостного общества, глу-

' Белянский. Письма, т. II. 1914, стр. 308

2 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр. 407.

3 Н. В. Гого/.ь в письмах и воспоминаниях. М., 1931, стр. 247.
бокий моральный распад, духовное и экономическое оскудение и разложе-
ние представителей господствующих классов. Писатель с поразительной
силой вскрыл в своей эпопее не только отдельные безобразные проявления
действительности той эпохи, но и разложение всего феодально-крепостниче-
ского строя в целом, его духовное и социальное гниение.

R этом центральном своем произведении Гоголь выступил на борьбу
с главным врагом русского народа — крепостным правом и его многообраз-
ными проявлениями в социальной и духовкой областях русской жизни.
И хотя Гоголь не смог до конца понять взаимную связь всех звеньев кре-
постнического общества, а тем более дать революционное разрешение его
противоречий, но показанная им правдивая типическая картина этого обще-
ства раскрыла перед народом всю губительность «мертвых душ» и страш-
ную картину самодержавно-крепостнического строя.

В. И. Ленин в статье «Либеральное подкрашивание крепостничества»,
характеризуя крепостнические отношения, писал:

«Мы привыкли к тому, что все либеральные и часть народнических
историков прикрашивают крепостничество и крепостническую государствен-
ную власть в России.. .

«Не хрупким и не случайно созданным было крепостное право и кре-
постническое поместное сословие в России, а гораздо более „крепким'1, твер-
дым, могучим, всесильным, „чем где бы то ни было в цивилизованном
мире'1».1

Тем важнее и плодотворнее было правдивое разоблачение мерзостей
этого «поместного сословия», которое дал Гоголь в своей поэме И хотя
в поэме относительно мало показано положение крепостного крестьянства,
но то ощущение страшного гнета, распада, которое возникает из картин
жизни помещиков, изображаемых Гоголем, в достаточной мере явственно
говорит и о положении народа.

В правдивых широко обобщенных образах Гоголь раскрыл картину
экономическою, социального и духовного кризиса крепостнического обще-
ства. В своем изображении крепостной России Гоголь выражал чувства и
настроения широких народных масс, протестовавших против крепостниче-
ства. Именно потому Белинский и Герцен с таким восторгом приветство-
вали появление поэмы Гоголя, видя в вей беспощадное разоблачение кре-
постнического строя.

 ерцен дал глубокую характеристику поэмы Гоголя. «После „Реви-
зора'1 Гоюль обратился к поместному дворянству и выставил на показ этот
неизвестный народ, державшийся за кулисами вдали от дорог и больших
городов, хоронившийся в глуши своих деревень, — эту Россию дворянин
коз... Благодаря Гоголю мы, наконец, увидели их выходящими из сьоих
дворцов и домов без масок, без прикрас, вечно пьяными и обжирающимися,
рабы власти без достоинства и тираны без сострадания своих крепостных,
высасывающие жизнь и кровь народа с тою же естественностью и наив-
ностью, с какой питается ребенок грудью своей матери. „Мертвые души'1
потрясли всю Россию».1 2

Замысел «Мертвых душ» подсказан был, как уже указывалось, Пуш-
киным. Рассказывая о том, что именно Пушкин заставил его перейти от
веселого юмора ранних произведений к широкой социальной сатире, Гоголь
писал: «Он уже давно склонял меня приняться за большее сочинение и
наконец, один раз, после того, как я ему прочел одно небольшое изебра-

1 5. И Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 554.

2 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр 407,
жепие небольшой сцены, но
которое, однако ж, поразило
его больше зсего мной прежде
читанного, он мне сказал:
„Как с этой способностью

П0Х0ЖДЕ1ПЯ ЧИЧИКОВА,

угадывать человека и несколь-
кими чертами выставлять его
вдруг всего, как живого, с этой
способностью, не приняться
за большое сочинение! Это,
просто, грех!"». «На этот
раз, — продолжает Гоголь, —
и я сам уже задумался
сурьезно, — тем более, что
стали приближаться такие
года, когда сам собой прихо-
дит запрос всякому поступку,
зачем и для чего его делаешь?
Я увидел, что в сочинениях
моих смеюсь даром, напрасно,
сам не зная зачем Если
смеяться, так уже лучше
смеяться сильно и над тем,
что действительно достойно
осмеянья всеобщего» (VIII,
439—440).

Сюжет «Мертвых душ»
давал возможность широкого
социального обобщения, выра-
жал глубокие противоречия
действительности, позволяя
писателю показать в своем
произведении «всю Русь».

В письме к Жуковскому

ПЛИ

МЕРТВЫЙ ДУШИ.

ПОВОДА

п. ГОГОЛЯ.

В-ь Унивич.’и'П.тской Типографа.

I 84 2,

«Мертвые души». Поэма Н. В. Гогояя Титульный
лист первого издания. 1842.

из Парижа от 12 ноября 1836 года Гоголь подчеркивал грандиозность
своего замысла: «...какой огромный, какой оригинальный сюжет! Какая
разнообразная куча! Вся Русь явится в нем!» (XI, 74). Еще находясь
иод впечатлением резкой хулы реакционеров по адресу «Ревизора», он
с горечью заключал: «Огромно велико мое творение, и не скоро конец
его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ;
ко что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками»
(XI, 75). Если в «Ревизоре» Гоголь нанес основной удар по чиновничье-
бюрократической клике, тс «новым сословием», которое с беспощадной
правдивостью было показано писателем в его поэме, явился помещичге-
крепост.чический класс.

«Мертвые души» — это хозяева тогдашнего государства, жестокие и
бездушные владельцы миллионов крепостных крестьян, безжалостно эксплуа-
тирующие их. «„Мертвые души", — писал Герцен,— это заглавие само
носит в себе что-то, наводящее ужас. И иначе он не мог назвать; не ревиз-
ские — мертвые души, а все эти Ноздревы, Маниловы и tulti quanti1 — вот
мертвые души, и мы их встречаем па каждом шагу».1 2

1 Прочие. — Ред

2 А. И. Герцен, Поли. собр. сеч., т. III, Пгр , 1919, стр. 35.
В поэме Того/я, как в фокусе, собрано было все то прогнившее, отвра-
тительнее, мертвенное, что мешало развитию народной России. Этим объ-
ясняется и то впечатление, которое произвело на Пушкина чтение Гоголем
первых глав поэмы: «Боже, как грустна наша Россия!» — воскликнул
Пушкин (Гоголь, т. VIII, 294). Позже, в 1846 году, по поводу своей поэмы
Гоголь сказал: «Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить обществе
или даже всё поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его
настоящей мерзости.. .» (VIII, 298). Этим и определился широкий социаль-
ный замысел поэмы, глубокая и бесстрашная критика действительности.

В начале седьмой главы «Мертвых душ» Гоголь говорит о горькой
судьбе писателя, «дерзнувшего вызвать наружу всё, что ежеминутно пред
очами и чего не зряг равнодушные очи, всю страшную, потрясающую тину
мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных,
повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и
скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выста-
вить их выпукло и ярко на всенародные очи!» (VI, 134). В этом и был
писательский подвиг Гоголя, всю свою жизнь руководившегося мыслью
о служении народу.

Гоголь раскрыл в «Мертвых душах» перед русским читателем обречен-
ность и гнилость крепостнического общества, показал страшный мир дво-
рянского поместья, пропасть, разделявшую дворянское общество и народ
Потому-то его поэма и была встречена злобной хулой реакционной части
общества. Полевой, Сенковский и Булгарин ьсячески стремились опорочить
Гоголя и доказать, что его поэма не имеет ничего общего с русской дей-
ствительностью. В свою очередт «друзья» Гоголя из славянофильского
лагеря, вроде К. Аксакова и С. Шевырева, пытались умалить обличитель-
ное и социальное содержание гениального произведения, уверяя, что Гоголь
вовсе не стремился в нем к сатирическому разоблачению крепостнической
России.

Лишь Белинский глубоко и правильно понял и высоко оценил поэму
Гоголя, увидев в ней «творение чисто русское, национальное, выхваченное
из тайника народной жизни, столько же истинное, сколько и патриотическое,
беспощадно сдергивающее покров с действительности и дышащее страст-
ною, нервистою, кровною любовию к плодовитому зерну русской жизни;
творение пеобьятно-художественпое по концепции и выполнению, по хаоак-
терам действующих лиц и подробностям русского быта, — и в то же время,
глубокое по мысли, социальное, общественное и историческое» (VII, 253).

Это широкое социальное содержание поэмы отметил и молодой Чер-
нышевский, записав в своем дневнике по поводу «Мертвых душ»- «Велико,
истинно велико! ни одного слова лишнего, одно удивительно! вся жизнь
русская, зо всех ее различных сферах исчерпывается ими...» (I, 69).

Разоблачительная сила образов Гсголя — в их жизненной правде и
в то же время в глубокой социальной типичности. В каждом из его «героев»
типически обобщены и заострены наиболее существенные, основные черты
и стороны крепостнического общества, всего того мертвого, косного, урод-
ливого, безобразного, что мешало движению вперед, сковывало и давило
жизненные силы страны. Принцип типического изображения определял и
художественное своеобразие манеры Гоголя как художника-реалиста.

Гоголь рисует галерею «мертвых душ», отвратительных своим мораль-
ным уродством представителей поместного дворянства, располагая их в по-
рядке все большего безобразия, все большей потери человеческого облика.
Тунеядцем, «небокоптителем» является приторно сладкий Манилов, пре-
дающийся нелепым и бесплодным мечтаниям. Бесцельное прожектерство.
Н. В Гоголь, читающий «Мертвые души». Рисунок
Э. А. Дмитриева-Мамонова. 1839

сентиментальное мечтательство Манилова являлись выражением той празд-
ности, того экономического и духовного паразитизма, который порождался
крепостническим строем.

Ноздрев во многом родствен Хлестакову, однако есть и существен-
ная разница между ними. Хлестаков охотно срывает «цветы удовольствия»,
но он труслив и довольствуется внешним эффектом, им производимым.
Ноздрев же хищник, нагло и бесцеремонно вмешивающийся в чужие дела.
В противоположность Манилову, Ноздрев задорен, активен, напорист.
Однако его бестолковая энергия так же бесцельна и бессмысленна, как и
жадное стяжательство Плюшкина. Ноздрев не признает никаких принципов
человеческого общежития: он шулер, лжец, мошенник, демагог, он бесприн-
ципен и подл, нагл и труслив одновременно, однако все это не спасает его
от разорения. Его имение в полном расстройстве, сам он вечно без средств
и ведет жизнь, которая, несомненно, закончится полным крахом его рас-
строенного хозяйства.

Ноздрев — типичный представитель безвременья и реакции, когда наг-
лость и авантюризм подобных «героев ярмарок» безнаказанно распуска-
лись пышным цветом Характеризуя подобных представителей крепостни-
ческой оеакции, В. И, Ленин заклеймил их словами Герцена: «Дворяне
14 История русской литературы, VII
дали России Би роков и Аракчеевых, бесчисленное количество „пьяных
офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов,
секунов, серальников., Л».1 Под эту характеристику полностью подходит и
Ноздре в, в котором Гоголь уловил и типизировал самые отвратительные
черты дворянской реакции.

Жаргонная пестрота и грубость речи Ноздрева с особенной наглядно-
стью передают его наглую самоуверенность завсегдатая ярмарок, картеж-
ника и собачника, дорисовывая его социальный облик, порожденный кре-
постнической провинциальной средой.

Характерной фигурой патриархального помещичьего уклада является
Коробочка. Если в «Старосветских помещиках» сатирическое изображение
Пульхерии Ивановны у Гоголя было смягчено чувством жалости и мягкой
иронии, то, показывая «дубинноголовую» Коробочку, он не знает снисхо-
ждения. Жадность, скупость, мелочность и крохоборство, недоверчивость и
умственная тупость отличают Настасью Петровну, одну «из тех мату-
шек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат
голову несколько набок, а между тем набирают понемного деньжонок
в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов» (VI, 45). Коро-
бочку отличает прежде всего се крепкая собственническая хватка. Ее мелоч-
ная бережливость и скопидомство хотя и не перешли еще в такую болез-
ненно-патологическую скупость, как у Плюшкина, но в сущности выра-
жают то же духовное уродство человека, охваченного жаждой наживы,
тупым эгоистическим стремлением собственника.

Образ хлопотливой стяжательницы «дубинноголовой» Коробочки
для Гоголя не ограничен сферой мелкопоместного круга. В замечательном
авторском отступлении, навеянном мыслями о Коробочке, Гоголь дает глу-
бокую и едкую характеристику и великосветским Коробочкам аристократи-
ческого общества, подчеркивая широкое типическое значение созданного им
образа.

В образе Собакевича Гоголь с огромней художественной силой и обоб-
щенностью запечатлел тип алчного стяжателя, кулака и мракобеса. Если
Ноздрев весь нараспашку, стремится к скандальной и бурной «деятель-
ности», то Собакевич, наоборот, избегает общества, он нелюдим, предпочи-
тает действовать втихомолку. Ему ненавистна самая мысль о «просвещении»,
всякая тенэ прогресса. Даже среди благонамеренных чиновников города и
окрестных помещиков он выделяется своей заскорузлой ненавистью ко вся-
ким «новшествам», своим невежеством и приверженностью к неизменно
заведенному «порядку». В разговоре с Чичиковым Собакевич выступает
с безапелляционным приговором по адресу решительно всех «отцов города»,
считая их, правда с полным основанием, «разбойниками» и «мошенниками»

Грубость и бесцеремонность Собакевича, его мертвая хватка собствен-
ника, его кулацкая жадность и ненависть ко всякому прогрессу и просве-
щению делают из него законченного тупого и жестокого реакционера,
упрямо держащегося за старину и цинично грабящего и надувающего всех,
кто имеет несчастье от него зависеть. Недаром в образе Собакевича Ленин
видел прежде всею типическое изображение тупых хранителей реакцион-
ных «устоев», душителей всякой мысли, наглых приспешников реакции.
С образом Собакевича связан у Ленина типический облик помещика-черно-
сотенца. Говоря в своей работе «Развитие капитализма в России» о том,
что «крестьяне массами бегут из местностей с наиболее патриархальными
хозяйственными отношениями», В. И. Ленин в «хоре» осуждающих их
«голосов из „общества0» выделяет голос Собакевича: «„мало привязаны!”—
угрожающе рычит черносотенец Собакевич».1

Пэследним представителем этой галереи «мертвых душ» является
Плюшкин, стоящий на самой низкой ступени человеческого падения. Страсть
к стяжательству привела Плюшкина к полной утрате человеческого облика.
Даже по своей внешности Плюшкин представляет чудовищную карикатуру
на человека.

В подчеркнутой заостренности этого образа Гоголь с особенной силой
показывает загнивание и распад феодально-крепостнического строя. Образ
Плюшкина вырастает в отвратительный символ дворянского разложения,
оскудения и распада крепостнического хозяйства, духовного и морального
вырождения поместного общества,

Все окружающее Плюшкина являет признаки разорения, нищеты, за-
пустения. Сам Плюшкин имел столь нищенский и убогий вид, что Чичиков
принял его за дворовую бабу. Соседние крестьяне прозвали его метким и
злым прозвищем «заплатанный». Гоголь называет его «прорехой на чело-
вечестве», подчеркивая этим широкую обобщенность образа Плюшкина,
не только как представителя дворянского разорения, но и той чудовищной
алчности и скупости собственника, которая извращает природу человека,
делает Плюшкина символом собственнического стяжательства.

В «Мертвых душах» Гоголь разоблачал ту косность, дикость, отста-
лость, которая характеризовала господство крепостников-помещиков, их
звериную жажду наживы, безграничную эксплуатацию народных масс,
«Герои» поэмы Гоголя представляют целую галерею «мертвых душ» кре-
постнического общества, отражая различные стороны его социальной и ду-
ховной жизни и выступая в поэме во все вырастающей градации своей
«пошлости».

Галерея уродов, представителей уходящего мира, лишенных всего
человеческого, с поразительной наглядностпю выражала типические черты
застоя и угасания господствующего класса, с такой уничтожающей силой
изображенные в поэме.

Особое место в поэме занимает главный герой ее—Чичиков. Он
является как бы воплощением всей той пошлости, хищничества, нравствен-
ной пустоты, цинизма, угодливости и всех прочих отвратительных качеств,
которые создавались и культивировались всем строем помещичье-крепост-
нического общества тоге времени. В лице Чичикова Гоголь показал «при-
обретателя» нового тина, «рыцаря копейки», лицемерного и опасного хищ-
ника, порожденного переходным временем, когда старые патриархальные
методы ограбления и наживы сменялись новыми, более гибкими. Ловкий и
наглый аферист Чичиков проникнут духом карьеризма и спекуляции, со-
храняя в то же время всю благовидную внешность чиновничье-дворянской
среды, которая его породила.

Чичиков для Гоголя — наиболее полное воплощение и выражение
«пошлости пошлого человека», холодного и расчетливого эгоизма, нрав-
ственного ничтожества и духовной пустоты, являзпшхея знамением времени,
ядовитой отравой, принесенной новыми буржуазно-капиталистическими
отношениями. Циничная хватка дельца, безудержная .жажда наживы и обо-
гащения, ловкость и плутовство авантюриста, бессердечный эгоизм в Чи-
чикове прикрыты лицемерной маской «приятности», приспособляемости
к любым людям и обстоятельствам, фальшивым добродушием и угодли-
вым краснобайством. При всем ничтожестве своего нравственного облика
Чичиков всюду неизменно втирается в доверие и под прикрытием лице-
мерной угодливости совершает свои нечистоплотные дела. Недаром
Б. И. Ленин говорил про «увертливого Чичикова»,1 отмечая этим опре-
делением прежде всего его беспринципность, гибкость, ловкое подлажи-
вание.

Показывая центрального своего героя — Павла Ивановича Чичикова,
Гоголь создает сложный и многогранный характер, который, однако, не
открывается перед читателем сразу. На протяжении всего первого тома
Гоголь шаг за шагом прослеживает и разоблачает самые мельчайшие про-
явления его подлой, эгоистической сущности. Образ Чичикова раскрывается
в действии в продолжение всего повествования, и неслучайно поэтому «био-
графия» Чичикова дается в конце, как бы завеошая и объясняя то, о чем
читатель уже догадался из поступков и всех душевных движений «героя».

Образ хитрого, лицемерного хищника, афериста, грязного дельца и
приобретателя, всегда целеустремленного, внутренне собранного в своем
стремлении к обогащению, возникает из тщательного изображения его
жестов, мимики, повадок, манеры говорить. Гоголь все время пронизывает
повествование иронией, подчеркивая свое отрицательное отношение к герою,
к его лицемерию, разоблачая ложную значительность его поступков и
слов, показывая, что за любезными манерами и «приятной» наружностью
Павла Ивановича скрывается хищник, циничный и расчетливый приобрета-
тель. В конце первого тома Гоголь выносит и решительный приговор Чи-
чикову и в то же время раскрывает огромное типическое значение этого
образа: «Итак, вот весь налицо герой наш, каков он есть! Но потребуют,
может быть, заключительного определения одной чертою: кто же он отно-
сительно качеств нравственных? Что он не герой, исполненный совершенств
и добродетелей, это видно. Кто же он? сталс быть, подлец? Почему ж под-
лец, зачем же быть так строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает,
есть люди благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий
позор выставили сзою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется
разве каких-нибудь два-три человека, да и те уже говорят теперь о добро-
детели. Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель. Приобре-
течие — вина всего; из-за него произвелись дела, которым свет дает назва-
ние не очень чистых» (VI, 241—242).

Н. Г. Чернышевский писал о щедринском Порфирии Петровиче из
«Губернских очерков», отмечая в нем близкое родство с гоголевским героем;
«В каждом обществе есть люди с дурным сердцем, с душой решительно
низкою... Таков, например, Порфирий Петрович, принадлежащий к семей-
ству Чичиковых, но отличающийся от Павла Ивановича Чичикова тем, что
не имеет его мягких и добропорядочных форм и более Павла Ивановича
покрыт грязью всякого рода... Этих людей защищать нельзя. Они дей-
ствительно злы и ненавистны» (IV, 267)

Между Павлом Ивановичем Чичиковым и Порфирием Петровичем дей-
ствительно есть много общего и прежде всего эта «низость души», кото-
рую отметил Чернышевский. Чичиков низок и подл во всех своих поступ-
ках и побуждениях. Вся жизнь Чичикога построена на лжи и обмане,
определяется беспрестанной погоней за рублем, заботой о собственном пре-
успеянии.

Чичиков, Манилов, Собакевич живут и действуют в конкретной со-
циальной атмосфере, которая передана с необычайной точностью.

1 ? И. Ленин, Сочинения, т. 7, стр. 180.
— Ишжите РсдвгЬи Над»! Ьгннчь дкл.п« 'и . ) ' ."W

— |>м Qiria чрл ниё^ль аатагвлчс !i|i(niK) (i Кашин»* iej>H».ta ныцы 1

— На iu-|i?nniuu' а иг I» cnimti> глооги и upvchiniMb 1ы ) «м*< пи'ггь  покь не
twin.

«Мертвые души». Канцелярия. Гравюра на дереве Е. Е. Бернардского
по рисунку А. А. Агина. 1346.
Уже картина губернского провинциального города при въезде в него
Чичикова с удивительной полнотой передает мертвенную и затхлую атмо-
сферу тогдашней жизни, с ее ничтожными интересами и сплетнями. Неда-
ром Герцен по прочтении поэмы воскликнул: «Грустно в мире Чичикова».’

Говоря об изображенном им губернском городе в первой части поэмы,
Гоголь так определил основную идею, выраженную в обобщенных художе-
ственных образах: «Идея города. Возникшая до высшей степени Пустота.
Пустословие. Сплетни, перешедшие пределы, как всё это возникло из без-
делья и приняло выражение смешного в высшей степени.. .» Белее того,
Гоголь стремился, по его словам, показать «как пустота и бессильная
праздность жизни сменяются мутною, ничего не говорящею смертью»
(VI, 692).

Язвительно дано описание бала у губернатора, на котором, словно на
выстачке, показан «цвет» провинциального общества, с «блистающей гир-
ляндою дам» «престо приятных» и «приятных во всех отношениях». Гоголь
жестоко высмеивает эту блистающую пошлость, эту фальшивую видимость
благополучия, прикрывающие отвратительный и страшный облик кре-
постнического общества.

Раздосадованный пьяной болтовней Ноздрева, Чичиков проговари-
вается об истинной цене этой показной роскоши: «Ну, чему сдуру обрадо-
вались? В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эк штука;
разрядились в бабьи тряпки! Невидаль: что иная навертела на себя тысячу
рублей! Л ведь на счет же крестьянских оброков или, что еще хуже, на
счет совести нашего брата. Ведь известно, зачем берешь взятку и покри-
вишь душой: для того, чтобы жене достать на шаль или на разные роб-
роны, провал их возьми, как их называют. А из чего? чтобы не сказала
какая-нибудь подстега Сидоровна, что на почтмейстерше лучше было платье,
да из-за нее бух тысячу рублей» (VI, 174).

Фальшь, показное радушие прикрывают звериные, хищнические нравы,
духовное убожество и маразм, хамство и корыстолюбие этих с виду добро-
душных представителей дворянского и чиновничьего общества. Все пред-
ставители этого чиновнического аппарата сверху донизу выступают как
гнусные и алчные хищники. Таков чиновник губернской канцелярии Иван
Антонович «кувшинное рыло» — законченный и типический образ наглого
взяточника и вымогателя.

Гоголь разоблачал все уродство, всю грязь жизни господствующих
верхов, для того чтобы показать то зло, которое они приносили стране.
Его ненависть к «мертвым душам» царской крепостнической России опре-
делялась его любовью к народу, к России народной. Обличая и разобла-
чая крепостников-помещиков и чиновников, Гоголь тем самым становился
на защиту народа. Образ родины и образ народа проходят через всю
поэму, определяя ее идейную направленность, остроту сатирического изо-
бражения отрицательных персонажей, возникая как утверждающее начало
в лирических отступлениях поэмы.

Герцен справедливо усмотрел в поэме Гоголя не только «историю бо-
лезни», не только «крик ужаса и стыда», но и протест, не только «горь-
кий упрек современной Руси», но и веру писателя в свой народ, в его
живые творческие силы. «Там, где взгляд может проникнуть сквозь туман
нечистых, навозных испарений, там он видит удалую, полную силы нацию-
нальность»/

1 А. И. Герцен, Поли. собр. соч, т. III, Пгр., 1919, стр. 29.

2 Там же.
ВъТ,Ш Ч«ШИИ М> П'Гн’рПгЮЙ Г'.рМЧ.

«Мертвые души» Въезд Чичикова в -убеэнский город. Гравюра на дереве
Е. Е. Бер нардско) о но рисунку А. Л. Лгипа. 1846
— ‘Ьожъ бхрннъ? у себя.. то jm?

— hi ж*’

«Что. бЯТЮЦИИ. tiinH-TO. 419 iff? Им! Л есть 1МЯМИЪ-Т9 Я!

«Мертвые души». Чичиков у Плюшкина. Гравюра
на дереве Е. Е. Бернардского по рисунку

А. А. Агиг.а. 1846.

Писатель увидел не одни
лишь «мертвые души» нико-
лаевской России, всех этих
Собакевичей, Ноздревых,
Плюшкиных. За этим страш-
ным миром крепостной дей-
ствительности Гсголь почув-
ствовал и биение здорового на-
родного пульса, увидел жи-
вую душу России — ее народ.
Это и придало разящую силу
его сатире, наполнило поэму
патриотическим и оптимисти-
ческим пафосом, который с та-
кой проникновенностью ска-
зался там, где писатель гово-
рит о своей родине, о своем
народе, таящем в себе огром-
ные подспудные силы, связан-
ные и скованные крепостниче-
ским режимом.

Помещичьей и чинов-
ничьей России Гоголь проти-
вопоставил в своей поэме об-
раз родины. Во имя этой жи-
вой народной России писатель
и подвергает осмеянию и об-
личению «мертвые души» по-
мещиков-крепостников.

И хотя Гоголь не создал
развернутых образов предста-
вителей народа, подобно ти-
пическим портретам помещи-
ков, нс народ, крестьянская
масса, присутствует все время

в его поэме как действующая сила в кратких, но характерных зарисовках
отдельных его представителей, таких, например, как могучий волжский бур-
лак Абакум Фыров.

Гоголь с огромной чуткостью уловил и то нарастание народного недо-
вольства, которое так явственно выступало в смутных слухах и толках чи-
новников города. Рассказывая о появлении панических слухов, толков, опа-
сений как о явлении типическом для тогдашней жизни, Гоголь передает
самую атмосферу, в которой жили помещики и бюрократия, наполненную
тревожным ожиданием. Бее время чувствуется стоящая за порогом поме-
щичьих домов, за пределами тусклой и ничтожной жизни провинциальных
городков, чей покой охраняется всяческими Держимордами, угрюмая и бур-
лящая, народная крестьянская Русь, с ее клокочущей, с трудом сдерживае-
мой ненавистью к помещичьему классу. Как огневые зарницы вспыхивают
на страницах «Мертвых душ» эпизодические, но яркие сцены крестьянского
недовольства, озаряющие, хотя и на мгновение, всю безрадостную и мрач-
ную картину умирания и распада помещичье-бюрократичеекого общества,
акова девятая глава поэмы, повествующая о переполохе в губернском
городе в связи с похождениями Чичикова. Нарастающие нелепые слухи.
беспокойство доселе благополучных обывателей города N., — все это
передает ту атмосферу тревоги, которая охватила тогдашнюю дворянскую и
чиновничью Россию в связи с усилением крестьянских волнений. В этих
разговорах, вскрывающих с необычайной резкостью и смелостью как на-
строения дворянского общества, так и недовольство крестьян, Гоголь не
только не обходит вопросов крепостного права, но и прямо откликается на
них. Злая ирония, с которой он говорит как о мерах «военной жестокости»,
так и о «кротости» предложений губернских «политиков», лучше всего сви-
детельствует, что он прекрасно понимал помещичий антинародный характер
этих предложений. В толках и опасениях чиновников Гоголь передал
настроения испуга перед народным недовольством, охватившим господ-
ствующие классы: «Многие сильно входили в положение Чичикова, и труд-
ность переселения такого огромного количества крестьян их устрашала не-
обыкновенно»; стали сильно «опасаться, чтобы не произошло даже бунта,
особенно между таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова
На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвра-
щение его существует власть канитан-исправника и земской полиции...
Многие предложили свои мнения насчет того, как искоренить буйный дух,
обуревавший крестьян Чичикова» (VI, 458—459).

Гоголь иронически добавляет при этом, что «мнения были всякого
рода. Были такие, которые уж чересчур отзывались военною жестокостью
и строгостью, едва ли не излишнею, были, однако же, и такие, которые
дышали кротостью, Почтмейстер заметил, что Чичикову предстоит священ-
ная обязанность, что он может быть среди своих крестьян некоторым обра-
зом отцом, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае
отозвался с большою похвалой об Ланкастерозой системе взаимного обуче-
ния» (VI, 459). С едкой иронией говорит здесь Гоголь о дворянских
«либералах», которые возлагали свои упования на «благодетельное просве-
щение» и рассуждали подобно «вольнодумцу» почтмейстеру.

Проявление крестьянскою недовольства, нарастание гнева против по-
мещиков особенно отчетливо передано в рассказе об убийстве крестьянами
сельца Вшивая-спесь и сельца Боровки заседателя земской полиции Дро-
бяжкина. Это «происшествие», взволновавшее чиновника?, города, является
прямым отражением повсеместных крестьянских выступлений и бунтов, не
раз кончавшихся убийствами ненавистных помещиков и их ставленников.
Дробяжкин заслужил особую ненависть к себе своими любострастными
преследованиями деревенских баб и девок. Гоголь рассказывает, чго кре-
стьяне «снесли с лица земли» «земскую полицию в лице заседателя». Дело
об «убиении» чиновника постарались «замять», так как неизвестно было,
«кто из крестьян именно участвовал, а всех их много», по факт расправы
возмущенных крестьян с полицией тревожил испуганное воображение
чиновников; «...земскую полицию нашли на дороге, мундир или сертук на
земской полирии был хуже тряпки, а уж физиогномии и распознать
нельзя было» (VI, 194) История о Дробяжкипе рассказана Гоголем как
типическая история, она звучит как грознее предостережение, напоминая
о тем подлинном настроении крестьянских масс, которое сказалось не
в холуйской «философии» Селифана, а в проявлениях крестьянского гнева
против помещиков.

Выражением глубокого недовольства широких масс, того стихийного,
еще не оформившегося протеста, который хотя и смутно, но был уловлен и
передан Гоголем, — является и «Повесть о капитане Копейкине». Повесть
эта не была пропущена цензурой, и писателю пришлось написать север
шенно иной подцензурный вариант.
«Мертвые души». Чичиков. Гравюра на дереве
Е. Е. Бернардскою по рисунку А. А. Агина.

I84&

В «Повести о капитане
Копейкине» Гоголь выступил
с резкой критикой и обличе-
нием бюрократических вер-
хов. Инвалид Отечественной
войны 1812 года капитан
Копейкин пытается добиться
справедливости и помощи.
Однако он встречается с без-
душным издевательским от-
ношением к себе со стороны
министра, раздраженного его
просьбами. За свое непочти-
тельное отношение к власти
Копейкин препровождается
по этану в Сибирь, а затем,
по слухам, дошедшим до на-
пуганных чиновников, он
якобы становится атаманом
разбойников в рязанских ле-
сах. В воображении чиновни-
ков капитан Копейкин — сво-
его рода знамение времени,
выражение тех угрожающих
симптомов «непокорства», ко-
торые проявлялись в пароде.
Характерно, что образ капи-
тана Копейкина подсказан
был Гоголю народной песней.

i 'оголя волнует и трево-
жит судьба народа, его буду-
щее. Этой тревогой, а вместе
с тем, и горячей верой в на-

род, в его мощь, в его великое будущее проникнута вся поэма. Перечисляя
крестьян, купленных Чичиковым, Гоголь с гордостью рассказывает с них
как о великих тружениках, как о людях широкого душевного размаха
Здесь и «богатырь» плотник Степан, который «в гвардию годился бы»,
замечательный мастер, честный труженик, который «все губернии исходил
с топором за поясом и сапогами па плечах, съедал на грош хлеба да на два
сушеной рыбы» и «притаскивал всякой раз домой целковиков по сту». Или
сапожник Максим Телятников, бесхитростная история жизни ко~орого
тут же рассказана — и учение у немца, бившего его рем нем, и то, что
Телятников стал «чудо, а не сапожник», и попытку его уйти па оброк
и разбогатеть, и безрадостный конец — такова типичнейшая судьба рус-
скою крестьянина, оброчного мастерового (VI, 136, 137) Во всех этих
характеристиках подчеркнута одаренность, терпение, удаль и в то же время
безвыходность положения крепостного человека, все попытки которого вы-
биться из крепостной неволи кончались кабаком или гибелью. С горьким
чувством восклицает Гоголь, рисуя печальную судьбу извозчика, отпущен-
ного на оброк; «Эх, русский народец! нс любит умирать своею смертью!»
(VI, 137).

Особенной поэтической силы и пафоса достигает Гоголь, рисуя образ
крестьянина, сбежавшего от крепостной неволи, — бурлака Абакума Фы-
«Мертвые души». Обложка, рисованная Н. В. Гоголем. 1646.

рева, «вз любившего вольную жизнь». Этот образ приобретает обобщенный
символический смысл, передавая вольнолюбивую и широкую натуру, та-
лантливость и могучую природу русского человека. Здесь Гоголь от ирони-
чески насмешливого отношения к своим героям, от горького смеха сквозь
слезы переходит к изображению подлинно героического образа. Меняется
самый стиль и слог повествования, приобретая ту эпическую силу и
яркость, которые напоминают героический эпос «Тараса Бульбы».

Образ России, плененной враждебными силами помещичьей и чинов-
ничьей нечисти, встает со страниц поэмы Гоголя в ее «могучем простран-
стве», согретый пламенной любовью к ней писателя-патриота.

Высокие идеалы писателя, его понимание своего писательского долга,
величественная идея патриотического служения народу, с такой силой
высказанные Гоголем в «Тарасе Бульбе» и в лирических отступлениях
«Мертвых душ», определяют и обличительный пафос его сатиры. Создавая
свои произведения, Гоголь утверждал в них положительный идеал, то пре-
красное и могучее начало, которое он видел в русском народе.
Этот пафос утверждения положительного начала, народного характера,
русского богатырства звучит в лирико-эпических «отступлениях» первого
тома «Мертвых душ», раскрывающих с такой силой и прозорливостью
героизм и широту русского национального характера, «богатырство» рус-
ского народа.

В необъятных просторах России, в ее шири видит писатель воплоще-
ние широкого размаха характера русского парода, его мужества и свободо-
любия. Рисуя картину России, Гоголь говорит сб этом необъятном про-
сторе, порождающем богатырский характер русского человека, его
устремленность к будущему: «Что пророчит сей необъятный простор.'
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без
конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и
пройтись ему?» (VI, 221).

В «Мертвых душах», — писал Белинский, — Гоголь «стал русским на-
циональным поэтом во всем пространстве этого слова. При каждом слове
его поэмы читатель может говорить: „Здесь русский дух, здесь Русью
пахнет!“. Этот русский дух ощущается и в юморе, и в иронии, и в вы-
ражении автора, и в размашистой силе чувств, и в лиризме отступлений,
и в пафосе всей поэмы.. » (VII, 254—255).

Образ родины, возникающий в лирических отступлениях поэмы, — это
образ России народной, России будущего. Именно этот образ родины воз-
никает из знаменитого лирического уподобления Гоголем России несущейся
«тройке птице». Заключительная картина первой части «Мертвых душ»
полна глубочайшего смысла и значения. Исчезающая вдали тройка с Чи-
чиковым словно уносит с собой всю неприглядную «тину мелочей»,
страшный в своей животной неподвижности мир Собакевичей и Плюшки-
ных. И на ее месте вырастает уже поэтически прекрасный образ России,
стремительно несущейся вперед: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выду-
мал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что
не любит шутить, а ровием гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай
считать версты, пока не зарябит тебе в очи» (VI, 246).

Эта «птица тройка» олицетворяет в поэме все лучшее, смелое, широкое,
могучее и прекрасное, что таится в народе, составляет сущность националь-
ного русского характера. Поэтому столь величественно прекрасны пророче-
ские слова Гоголя, заключающие первый том поэмы: «Не так ли и ты,
Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под
тобою дорога, гремят мосты, всё отстает и остается позади. Остановился
пораженный бежьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная
с неба? Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая
сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, копи, кони, что за
кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой ва-
шей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом на-
прягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились
в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная
богом! . . Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным
звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный
в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и косясь постора-
ниваютея и дают ей дорогу другие народы и государства» (VI, 247).

Гоголь смог передать лишь самое стремление русского народа вперед,
пробуждение в нем скованных сил, по определить и увидеть то направле-
ние, по которому должно идти эго движение вперед, он не смог Чувствуя
всей силой гениального художника пробуждение народа, веря в его могучие,
творческие силы, Гоголь в условиях своей эпохи нс смог увидеть кочкрет-
«Мертвые души». Повесть о капитане Копейкине. Гравюра
на дереве Е Е. Бернардского по рисунку А. А. Агина.

«Иллюстрированный альманах». 1848.

ную историческую перспективу, Поэтому романтически неопределенны и
образы, выражающие это движение.

И стрелою несущаяся тройка и кони, «заслышавшие с вышины знако-
мую песню», и «чудным звоном заливающийся колокольчик»—все эти
поэтические образы передают лишь стихийное, еще не осознанное самим
автором качало «движения». Оттого и нет ответа на вопрос, поставленный
Гоголем: «Русь, куда ж несешься ты, дай ответ?» (VI, 247). Всем сердцем
приветствуя это стремительное движение России вперед, веря в великое
предназначение ее народа, Гоголь на поставленный им вопрос не смог дать
ответа.

Недостаточное внимание обращено на включенную Гоголем в конце
первого тома полемику с «так называемыми патриотами» и связанную
с нею «притчу» о Кифе Мокиевнче и сыне его Мокии Кифовиче Гоголь
здесь резко полемизирует с тем официальным «квасным патриотизмом»,
который свойствен был как правительственным кругам, так и славянофи-
лам. Давая заранее отпор всем тем реакционным силам, которые в свое
время выступали против «Ревизора», упрекая писателя в искаженном изо-
бражении действительности, I оголь противопоставляет им подлинный
патриотизм, основанный на любви к народу и родине, патриотизм, направ-
ленный на обличение и борьбу с теми темными сторонами действительности,
которые препятствуют развитию народных сил.

«Еще падает обзинение на автора со стороны так называемых
патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно
посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устраивая судьбу свою-
на счет других; но как только случится что-нибудь, по мнению их, оскор-
бительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется
иногда горькая правда, они выбегут со всех углов как пауки, увидевшие,,
что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг крики: „Да хорошо ли
выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это всё, что ни опи-
сано здесь, это всё каше, — хороша ли это? А что скажут иностранцы?
Разве весело слышать дурное мнение о себе? Думают, разве это не больно?’
Думают, разве мы не патриоты!*1» (V1, 243).

«Мертвые души» — вершина творчества 1 оголя. Эта грандиозная эпо-
пея, охватывающая, по выражению самого писателя, «всю Русь», оказала
исключительно сильное воздействие на дальнейшее развитие русской лите-
ратуры. Национальное своеобразие «Мертвых душ» сказалось прежде всего-
в идейной насыщенности поэмы Гоголя, в ее передовой, демократической
направленности, в беспощадном осуждении не только крепостнического ре-
жима, но и самых отвратительных проявлений духовного и морального
разложения эксплуататорского общества, порабощающего и уродующего-
личность человека.

Не менее важно отметить и художественное новаторство «Мертвых
душ» Наряду с Пушкиным Гоголь являлся «отцом» русской прозы, как
сказал о нем Н. Г. Чернышевский (III, 13). Гоголь создал новые
национально-своеобразные и высоко художественные формы реалистиче-
ского, социального рсмана, который изображал не только личную судьбу-
человека, не борьбу индивидуума с обществом за право на личную жизнь,
что прежде гсего характеризовало западноевропейский роман того времени,
но судьбы общественных групп, общее, типическое начало. Этим опреде-
лялась и новизна композиции произведения, позволявшей включить е ро-
ман самых различных героев, показать «вею Русь». О таком новом типе
романа позже писал М. Е. Салтыков-Щедрин. В отличие от исчерпавшего
себя «семейною рсмана» Гоголь, по словам Щедрина, являлся зачинателем
романа социального: «В этом случае я могу сослаться па величайшего из
русских художников, Гоголя, который давно провидел, что роману пред-
стоит выйти из рамок семейственности».1

Гоголь не случайно назвал «Мертвые души» поэмой, подчеркнув тем
самым лирико-эпический характер своего произведения.

Говоря о своеобразии такого жанра, как сатирическая эпопея, I холь
в своей «Учебной книге словесности» писал:

«В новые веки произошел род повествовательных сочинений, состав-
ляющих как бы средину между романом и эпопеей, героем которого бывает
хоая частное и невидное лицо, но однако же, значительное во многих от-
ношениях для наблюдателя души человеческой. Автор ведет его жизнь
сквозь пень приключений и перемен, дабы представить с тем вместе нживе
верную картину всего значительного в чертах и нравах взятого им времени,

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. сеч., т. X, Гослитиздат,
1936, стр. 56.
Н. В. Гоголь среди русских художников в Риме. С дагерротипа Перро. 1845.
ту земную, почти статистически схваченную картину недостатков, зло
употреблений, пороков и всего, что заметил он во взятой эпохе и времени
достойного привлечь взгляд всякого наблюдательного современника...»
(VIII, 478—479)

К числу таких «малых эпопей» Гоголь относил «Дон Кихота» Серван-
теса и «Неистового Роланда» Ариосто, но прежде всего под эго опреде-
ление подходит поэма самого Гоголя.

Сюжет поэмы, основанный на разъездах Чичикова по России с целью
покупки «мертвых душ» крепостных крестьян, давал Гоголю большую сво-
боду для включения в свое повествование самых разнообразных эпизодов
и персонажей. «Пушкин находил, — писал впоследствии сам автор, — что
сюжет „Мертвых душ“ хорош для меня тем, что даст полную свободу
изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разно-
образных характеров» (VIII, 440).

Подобно тому, как это было и с «Ревизором», реакционная критика
встретила поэму Гоголя грубой бранью. Граф Ф. 1олстой («американец»)
заявлял в обществе, что Гоголь «враг России, и что его следует в кандалах
отправить в Сибирь».1 Н. Полевой в статье, помещенной в «Русском
вестнике», отказывал Гоголю в какой-либо верности изображенных им
картин действительности, видя в «Мертвых душах» лишь карикатуру и не-
правдоподобное изображение «грязных» сторон жизни? Сенковский писал
в «Библиотеке для чтения», что в поэме Гоголя лишь «зловонные кар-
тины» и «грязь на грязи»."

Несколько иной характер имели отзывы друзей Гоголя из славяно-
фильского лагеря. Если Полевой обьявил в своей статье, что «Мертвые
души» нс имеют никакого отношения к русской действительности, являясь
злостной выдумкой автора, то К. Аксаков и С. Шевырев в своих статьях
о поэме Гоголя пытались всячески преуменьшить ее сатирическое, разобла-
чительное значение. К. Аксаков в брошюре «Несколько слов о поэме Го-
голя», а затем в статье, помещенной в «Москвитянине», пытался истол-
ковать поэму в славянофильском духе, как апофеоз русской жизни, как
поэтизацию действительности. Он видел в поэме Гоголя «возрождение
древнего эпоса», новую «Илиаду», отказываясь признавать в «Мертвых
душах» критическую сторону. Для К. Аксакова поэма Гоголя лишь «при-
мирение» с жизнью, утверждение ее положительного начала. С. Шевырев
в свою очередь договорился до того, что даже в Селифане и Петрушке
готов был видеть положительных героев, выражение народного характера.

Для Белинского «Мертвые души» — прежде всего разоблачение дей-
ствительности, отрицание крепостнического строя. Пафос поэмы Гоголя, ее
идейный смысл Белинский видел «в противоречии общественных форм
русской жизни с ее глубоким субстанциальным началом. .» (VII, 444).

Отмечая противоречия между уродливыми социальными формами, ко-
торые сковывали развитие русской жизни, с положительным, жизненным,
«субстанциальным» началом, заложенным в народе, в национальном харак-
тере русского человека, Белинский тем самым раскрывал глубокий идейный
демократический смысл поэмы Гоголя.

Однако в положительном идеале русского «богатырства», утвер-
ждаемом Гоголем в первом томе «Мертвых душ», уже намечались
известные тенденции той двойственности мировоззрения писателя, которые 1 2

1 С. Т. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем. СПб., 1913, стр. 51.

2 «Русский вестник», 1842, № 3 и 6, отд. III, стр. 40, 43.

’ «Библиотека для чтения», 1842, т. 53, отд. VI, стр 32, 37.
получили свое дальнейшее развитие впоследствии, так отрицательно ска-
завшись на втором томе поэмы. Противопоставляя крепостнической дей-
ствительности, «мертвым душам» помещичьего общества — народ, его, го-
воря словами Белинского, «субстанцию», его национальную сущность,
Гоголь, однако, не определяет конкретного и исторического характера этой
«субстанции».

В обещаниях Гоголя показать в дальнейшем «мужа, одаренного боже-
ственными доблестями», в неясности представлений писателя о сущности
национального характера и о будущих путях развития России Белинский
увидел основание для тревоги и тогда же высказал свои сомнения:

«Не зная, как, впрочем, раскроется содержание „Мертвых душ“ в двух
последних частях, — писал Белинский, — мы еще не понимаем ясно, почему
Гоголь назвал „поэмою11 все произведение, и пока видим в этом названии
тот же юмор, каким растворено и проникнуто насквозь эго произведение.
Если же сам поэт почитает свое произведение „поэмою", содержание и
герой которой есть субстанция русского народа, — то мы не обинуясь ска-
жем, что поэт сделал великую ошибку: ибо, хотя эта „субстанция" глу-
бока, и сильна, и громадна (что уже ярко проблескивает и в комическом
определении общественности, в котором она пока проявляется и которое
Гоголь так гениально схватывает и воспроизводит в „Мертвых душах"),
однако субстанция народа может быть предметом поэмы только в своем
разумном определении, когда она есть нечто положительнее и действитель-
ное, а не гадательное и предположительное, когда она есть уже прошедшее
и настоящее, а не будущее только...» (VII, 433—434).

Возражая здесь против неопределенности в понимании и истолковании
сущности русского народа и его «субстанции», Белинский видел именно
в этой неопределенности и основной недостаток поэмы — неопределенность
самого мировоззрения писателя, который не в состоянии поэтому ответить
на вопросы, поставленные действительностью о путях и роли русского народа
в условиях его порабощения феодально-крепостническим строем.

10

5 июня 1842 года Гоголь вместе с поэтом Н. М. Языковым выехал за
границу, направляясь в Рим. Там си закончил подготовку к печати собра-
ния своих сочинений в четырех томах и выслал его в Петербург Н. Я. Про-
коповичу. В январе 1843 года это первое собрание сочинений Гоголя вышло
из печати. В нем впеовые были опубликованы такие произведения, как
«Женитьба», «Игроки», «Театральный разъезд», драматические сцены и от-
рывки («Утро делового человека», «Лакейская» и др.), «Шинель», новые
редакции «Гараса Бульбы» и «Портрета». Этим изданием Гоголь как бы
подводил итог сделанному им за эти годы.

Хлопоты по изданию «Мертвых душ», ожесточенные споры при их
появлении — все это вновь, как и при постановке «Ревизора», обострило
расхождение писателя с окружающим его обществом, возбудило у Гоголя
сомнения в правильности избранного им пути. Незадолго до выхода в свет
первого тома «Мертвых душ» Гоголь в письме к Плетневу сообщал о своем
намерении продолжить работу над поэмой, которую он считал теперь глав-
ным делом всей своей жизни: «Ничем другим не в силах я заняться теперь,
кроме одного постоянного труда моего. Он важен и велик, и вы не судите
о нем по той части, которая готовится теперь предстать на свет (если
только будет конец ее непостижимому странствованию го цензурам). Это
больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне

15 История русской литературы, VII
строится» (ХП, 46). В последующих частях «Мертвых душ» Гоголь
замышлял дать широкую картину нравственного перерождения своих
героев, показать Россию будущего.

В том же письме Гоголь уверял, что в «самой природе» его якобы
«заключена способность только тогда представлять себе живо мир», когда
он «удалился от пего». «Вот почему о России я могу писать только в Риме»
(XII, 46) Гоголь глубоко заблуждался в этом. Отрыв от России, пребы-
вание за границей пагубно сказались на дальнейшем творчестве писателя,
обрекли его на мучительное одиночество.

Сороковые годы — переходный период от первого этапа освободитель-
ного движения, возглавляемого дворянскими революционерами-декабри-
стами, ко второму этапу — разночинно-демократическому. Этот переходный
характер периода во многом объясняет и противоречия в мировоззрении
Гоголя, в своих произведениях шедшего навстречу этому новому этапу,
с беспощадной праздигостью показавшему разложение крепостнического
строя и в то же время не смогшего принять и осознать новые демократи-
ческие идеи.

В сложной социальной и политической обстансзке писатель не нашел
правильного пути. В «Авторской испозеди» Гоголь писал. «Все более или
менее согласились называть нынешнее время переходным. Все, более чем
когда-либо прежде, ныне чувствуют, что мир в дороге, а не у пристани,
не на ночлеге, не на временной станции или отдыхе» (VlII, 455) Ь той
ожесточенной борьбе, которая велась между лагерем освободительного дви-
жения, возглавляемым в 30-е и 40-е годы Белинским и Герценом, и реак-
ционно-крепостническим лагерем представителей «официальной народности»
и славянофилов, Гоголь занял сложную и противоречивую позицию.

Гоголь являлся провозвестником демократического движения 40-х го-
дов, союзником Белинского и Герцена. Недаром Белинский в статьях
о Пушкине говорил о новом поколении, развившемся «на почве новой обще-
ственности, образовавшемся под влиянием впечатлений от поэзии Гоголя и
Лермонтова» (XI, 188). Но в то же время I оголь полностью не осознавал
объективного значения своего творчества и напуганный возможностью рево-
люционных потрясений оказался в плену реакционных предрассудков. Вы-
ступая с резкой критикой коепостнического общества и отрицательных сто-
рон крепостнического порядка, Гоголь в то же время пытался найти выход
из противоречий действительности в утопической идеализации патриархаль-
ных основ, в религиозно-нравственном перевоспитании общества.

Пребывание за границей, сближение его с Жуковским, М. П. Погоди-
ным, С. П. Шевыревым, Н. М. Языковым, А. О. Смирновой-Россет, — все
это отрицательно сказалось на мировоззрении писателя, уводило все дальше
от Белинского и передовых идей эпохи. Уже Чернышевский указывал, как на
одну из причин идейного кризиса Гоголя, на пагубное воздействие реак-
ционного окружения писателя. «Если бы Гоголь жил ь России, — писал
Чернышевский, — вероятно, он встречал бы людей, противоречащих ему во
мнении о методе, им избранной, хотя и тут едва ли могло бы влияние этих
людей устоять против громких имен, одобрявших путь, на который стал
он» (IV, 638). Чернышевский отмечает близость Гоголя с Жуковским, Язы-
ковым, Шевыревым, которые неоднократно оказывали ’оголю «важные
услуги»: «Этим знакомствам надобно приписывать сильное участие в обра-
зовании у Гоголя юго взгляда па жизнь, который выразился „Перепискою
с друзьями"» (IV, 638).

Н. Г. Чернышевский указал и на то, что одной из причин идейного
кризиса Гоголя в 40-х годах являлось отсутствие у писателя понимания
Н. В. Гоголь.

С дагерротипа Перро 1845 года (Гоголь среди русских xjaomhhkof
в Риме).

взаимосвязи явлений политической и общественной жизни. Гоголь не смог
понять, что в отдельных недостатках и пороках общества виновата вся со-
циальная система, не смог сделать выводов из своей критики: «. .. его по-
ражало безобразие фактов, и он выражал свое негодование против них;
о том, из каких источников возникают эти факты, какая связь находится
между тою отраслью жизни, в которой встречаются эти факты, и другими
отраслями умственной, нравственной, гражданской, государственной жизни,
он не размышлял много» (IV, 632).

Работа над вторым томом «Мертвых душ» не удовлетворяла писателя,
угнетенное состояние его все возрастало. Гоголь все больше и больше про-
никался религиозными настроениями и сомнениями в. правильности своего
писательского пути. В таком тяжелом состоянии писатель в июле 1845 года
сжигает уже написанные главы второй части «Мертвых душ».

Вдали от России, в Швальбахе и во Франкфурте, подготавливает он
к изданию свои злополучные «Выбранные места из переписки с друзьями».
Печатание «Выбранных мест» Гоголь поручает П. Плетневу, послав руко-
пись книги в Петербург. В начале 1847 года «Выбранные места из пере-
писки с друзьями» вышли в свет

Реакционные идеи «Выбранных мест» являлись выражением самых
слабых и отсталых тенденций в мировоззрении Гоголя, сковывали его как
художника, мешали правдивому изображению действительности и тем са-
мым обусловили мучительную трагедию писателя.

Гоголь как художник, всем своим сердцем связанный с народом, шел
навстречу новому, помогал своими гениальными произведениями понять
страшную правду феодально-крепостнических порядков, опутавших уззми
всю страну. Но он сам испугался этой жестокой правды и «под влиянием
ложных идей, — как справедливо сказал о нем впоследствии В. Г. Коро-
ленко, — развившихся в отдалении от жизни, он изменил собственному ге-
нию и ослабил полет творческого воображения, направляя его на ложный
и органически чуждый ему путь».1

В своей «Переписке» Гоголь проповедывал реакционную утопию воз-
вращения к патриархальности, славянофильские идеи о незыблемости основ,
якобы присущих историческому развитию России, в том числе самодержа-
вия и крепостничества.

Отсюда и та апология русского помещика как отца своих крепостных,
реакционная идиллия, которую развивает Гоголь в своем письме «Русский
помещик»: «Не смущайся мыслями, — поучает Гоголь, — будто прежние узы,
связывавшие помещика с крестьянами, исчезнулн навеки» (VIII, 321)

За книгу Гоголя ухватились темные реакционные силы в России, ее
стали превозносить такие реакционеры, как граф А. П. Толстой и другие
псборники реакции и крепостничества. Хотя следует отметить, что в книге
Гоголя имелись и критические высказывания по адресу господствующих
классов, которые пришлись не по вкусу его апологетам, и целый ряд от-
дельных мест книги был даже запрещен цензурой.

Выход «Выбранных мест из переписки с друзьями» вызвал в передо-
вом русском обществе взрыв негодования. «Переписка с друзьями» была
расценена прогрессивными кругами как измена народу, как попытка при-
мирения с тем самодержавно-крепостническим строем, который сам Гоголь
ранее обличал и разоблачал с таким гневом и правдой в «Ревизоре», «Ши-
нели», «Мертвых душах».

' В. Г. Короленко. Избранные произведения, Гослитиздат, М., 1947, стр. 470
С особенным гневом и страстью выступил против «Выбранных мест»
Белинский. Он подверг беспощадной и уничтожающей критике книгу Го-
голя за те реакционные, общественные и нравственные идеи, которые в ней
проповедывались. В своем знаменитом письме к 1 оголю из Зальцбрунна
Белинский дал гневную отповедь реакционной книге Гоголя: «... нельзя
умолчать, — писал великий критик,—когда под покровом религии и за-
щитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добро-
детель».1 Белинский писал: «Самые живые, современные национальные
вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телес-
ного наказания, введение, по возможности, строгог выполнения хотя тех
законов, которые уже. есть... Вот вопросы, которыми тревожно занята Рос
сия в ее апатическом полусне! И в это-то время зеликий писатель, который
своими дивно-художественными, глубоко-истинными творениями так могу-
щественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность
взглянуть на себя-самое как будто в зеркале, — является с книгою, в кото-
рой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян
больше денег, ругая их неумытыми рылами.. ,».1 2 3 И Белинский предостере-
гает Гоголя от окончательного падения, показывая всю трагическую глу-
бину его заблуждений: «Проповедник кнута, апостол невежества, — обра-
щается он к Гоголю, — поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист
татарских нравов — что Вы делаете? .. Взгляните себе под ноги: ведь Вы
стоите над бездною.. Свою суровую отповедь Белинский заключал при-
зывом к писателю отречься от своей книги и «тяжкий грех» ее издания
«искупить новыми творениями, которые напомнили бы Ваши прежние».4 5
Укоряя Гоголя за пропоаедь реакционных идей, Белинский решительно от-
деляет от них огромное значение художественных произведений писателя,
в которых Гоголь выступал, по словам критика, как «надежда, честь и
слава» своей страны, как один «из великих вождей ее на пути сознания,
развития, прогресса»/

Письмо Белинского, получившее чрезвычайно широкое распространение
в рукописных списках и впервые напечатанное А. И. Герценом в «Поляр-
ной ззезде», было впоследствии высоко оценено В. И. Лениным как одно
«из лучших произведений бесцензурной демократической печати»6 Оно
явилось выражением передового общественного мнения, сохранив все свое
значение для последующих поколений. А. А. Жданов указывал: «Вспом-
ните знаменитое „Письмо к Гоголю" Белинского, в котором великий кри-
тик со всей присущей ему страстностью бичевал Гоголя за его попытку
изменить делу народа и перейти на сторону царя».7

Однако ошибки и заблуждения писателя не заслоняют и не умаляют
того великого, что было создано Гоголем — художником-реалистом. Как ука-
зывалось в передовой статье «Правды» — «Николай Васильевич Гоголь»,
«... давно умерло и отошло в прошлое го, что было пореждено слабостью,
заблуждениями писателя. Навсегда вошло в золотой фонд нашей культуры
то, что является передовым, составляет силу и славу великого художника».8

1 «Литературное наследство», ки. 56, 1950, стр. 571.

- Гам же, стр. 572.

3 Там же, стр. 575.

4 Там же, стр. 581.

5 Там же, стр. 571.

6 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20. стр. 223—224.

7 А. Жданов. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Господи гиздат,
1952, стр. 18.

8 «Правда», 1952, № 64, 4 марта.
Письмо В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю. 1847. Один из списков.

11

Письмо Белинского произвело на Гоголя огромное впечатление. В от-
ветном письме он сообщал: «Я не мог отвечать скоро на ваше письмо.
Душа моя изнемогла, все во мне потрясено, могу сказать, что не осталось
чувствительных струн, которым не было бы нанесено поражения...»
(XIII, 360). Гоголь признал, что оторвался от России: «...мне показалось
только то непреложной истиной, — писал он Белинскому, — что я не знаю
во >се России, что многое изменилось с тех пор, как я в ней не был»
(XIII, 360). Он понял, что ему необходимо возвратиться на родину, уви-
деть все собственными глазами. Однако, даже признав ошибочность изда-
ния «Переписки», I oi-оль уже не смог до конца преодолеть те реакционно-
утопические идеи, которые были им высказаны в этой книге.

Революционно, демократическая критика глубоко раскрыла причины
духовной драмы Гоголя.

По словам Н. А. Добролюбова, Гоголь «не смог идти до конца по
своей дороге» сатирического разоблачения действительности, потому что
он не имел ясных и отчетливых политических взглядов. «Изображение
пошлости жизни, — писал Добролюбов, — ужаснуло его; он не сознал, что
эта пошлость не есть удел народной жизни, не сознал, что ее нужно до
конца преследовать, нисколько не опасаясь, что она может бросить дурную
тень на самый народ. Он захотел представит > идеалы, которых нигде не мог
найти».1

Н. Г. Чернышевский указывал, что отсталость Гоголя как мыслителя
во многом определялась теми условиями, в которых складывалось его миро-
воззрение, «На удел человека, — писал Чернышевский, — достается только
наслаждаться или мучиться тем, что даст ему общество. С этой точки мы
должны смотреть и на Гоголя. Напрасно было бы отрицать его недостатки:
они слишком очевидны: но они были только отражением русского общества.
Лично ему принадлежит только мучительное недовольство собой и своим
характером, недовольство, в искренности которого невозможно сомневаться,
перечитав его „Авторскую исповедь" и письма; это мучение, ускорившее
его кончину, свидетельствует, что по натуре своей он был расположен
к чему-то гораздо лучшему, нежели то, чем сделало его наше общество.
Лично ему принадлежит также чрезвычайное энергическое желание пособить
общественным недостаткам и своим собственным слабостям. Исполнению
этого дела он посвятил всю свою жизнь. Не его вина в том, что он схва-
тился за ложные средства: общество не дало cmv возможности узнать во-
время о существовании других средств» (IV, 640—641).

Указывая на противоречия в творчестве Гоголя, Чернышевский видел
основную причину их в «тесноте горизонта», в отсутствии системы поли-
тически определившихся взгляде’ писателя. Гоголь не смог подняться до
осмысления социальной природы всех общественных отношений. В этом и
была слабость писателя, во многом обусловившая и отдельные противоречия
в. его творчестве 30-х годов и тот кризис, который произошел с Гоголем
в 40-е годы.

В 1846—1847 годах Гоголь под влиянием охвативших его религиозно-
охранительных настроений пытался также заново пересмотреть и обличи-
тельное значение «Ревизора», написав «Развязку Ревизора» и «Дополнение
к „Развязке Ревизора"». В этих драматизированных рассуждениях Гоголь
пообовал объяснить смысл «Ревизора» не как социальной комедии, а как
отражения в ней «душевной» жизни, моральных общечеловеческих недостат-
ков общества: «...это наш же душевный город, и сидит он у всякого из
нас» (IV, 130). Однако превратить свою комедию в аллегорическое изо-
бражение «обитающих в душе нашей страстей» Гоголь, естественно, не смог.
«Развязка Ревизора», реакционное истолкование пьесы самим Гоголем
встретили резкую отповедь со стороны М. С. Щепкина, которому Гоголь
послал свою «Развязку» с тем, чтобы тот поставил ее в свой бенефис.

1 Н. А. Дсбролюбов, Поля. собр. соч., т. I, Гослитиздат, 1934, стр. 237
Щепкин категорически отказался от постановки «Развязки» и отговорил
Гоголя от ее напечатания. «Оставьте мне их <геросв пьесы>, как они
есть..., — писал он Гоголю. — Не давайте мне никаких намёков, чао это де
не чиновники, а наши страсти; нет, я не хочу этой переделки: это люди,
настоящие, живые люди, между которыми я взрос и почти состарился..
Нет, я их вам не дам!».1

В отзет на это письмо Щепкина Гоголь заверил его, что он не соби-
рается «отнять» у Щепкина городничего и прочих героев, соглашаясь оста-
вить «всё при своем» (XIII, 348), т. е. подтверждая прежнюю редакцию и
истолкование «Ревизора»,

Прежде чем вернуться па родину, Гоголь совершил утомительное
паломничество в Иерусалим и лишь в апреле 1848 года возвратился
в Россию.

«Выбранные места» были горьким и тяжелым заблуждением писателя,
утратившего представление об окружающей его действительности, выраже-
нием его слабости как мыслителя и человека. Под воздействием гневной
критики Белинского Гоголь отказывается от той роли проповедника-мора-
листа, которую пытался взять на себя в «Выбранных местах», и вновь обра-
щается к художественному творчеству, хотя до конца преодолеть свои оши-
бочные взгляды он уже не был в состоянии.

Последние годы жизни Гоголь неустанно работал над завершением вто-
рого тома своей поэмы. Однако непоследовательность и двойственность его
идейных позиций, то обстоятельство, что он так и не смог до конца
порвать с идеями «Выбранных мест», — определили и творческую неза-
вершенность его труда, и те резкие противоречия, которые сказались
во всем замысле и художественных образах второй части «Мертвых душ».

Во второй части «Мертвых душ» Гоголь говорит не только сб уходя-
щем, уродливом скопище представителей поместного двооянства, но стре-
мится показать и нарождающееся новое, хотя именно это нозое ему и
трудно понять и правильно оценить. Нет достаточных оснований представ-
лять себе замысел поэмы Гоголя в трех частях по образцу «Божественной
комедии» Данте, как это делало буржуазное литературоведение. Несо-
мненно, однако, что мысль писателя стремилась к построению такого мону-
ментального произведения, которое не только должно было дать широкую
картину современной действительности, но и наметить пути преодоления
застоя и косности крепостнических порядков.

Трудно сказать, как были бы разрешены 1 оголем эти задачи, которые
на разных этапах его жизненного и творческого пути ставились и рассма-
тривались им по-разному. Но было бы неправильно считать, что в после-
дующих частях поэмы Гоголь хотел показать лишь положительных, «пере-
родившихся» героев, Уже после написания «Выбранных мест» он сообщал
в одном из своих писем: «Что же касается до II тома „Мертвых душ“,
то я не имел в виду собственно героя добродетелей. Напротив, почти все
действующие лица могут назваться героями недостатков. Дело только
в том, что характеры значительнее прежних и что намеренье автора было
войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнару-
жив видней русского человека не с одной какой-либо стороны» (XIV, 152)
Эти высказывания писателя свидетельствуют о том, что при всех измене-
ниях замысла поэмы ее критический, реалистический характер неизменно
сохранялся. Но теперь замысел Гоголя отнюдь не сводился к изображению

1 М. С. Щепкин. Записки его, письма, рассказы, материалы для биографии и
родословная. СПб,, 1914, стр. 174.
галереи отрицательных героев, он должен был раскрыть противоречия со-
временной действительности в широком социальном аспекте, показать тот
путь, по которому должно было, по мнению автора, идти развитие России
Таким положительным образом, намечавшим новые начала, являлся для
Гоголя прежде всего образ Улиньки. Это и есть тот образ русской жен-
щины, которую обещал писатель показать еще в первой части поэмы. Го-
голь стремится создать положительный образ русской девушки, родственной
пушкинской Татьяне. Улинька противостоит миру «мертвых душ» своей
душевной красотой, она благородна, чиста, добра. «Прямая и легкая, как
стрелка», она влетала, как «солнечный луч» (VII, 40) Это стремитель
ное, светлое начало выделяет Улиньку из неподвижности и косности дво-
рянского существования, затягивающих Тентетникова в свое липкое болото.

Талант Гоголя-реалиста полностью сохраняется там, где он остается на
позициях обличения фальши и распада крепостнического общества, в этом
случае его образы сохраняли прежнюю типическую силу и яркость Чер-
нышевский писал по поводу второго тома «Мертвых душ»: «Да, Гоголь-
художник оставался всегда верен своему призванию, как бы ни должны мы
были судить о переменах, происшедших с ним в других отношениях. И дей-
ствительно, каковы бы ни были его ошибки, когда он говорит о предметах
для него новых, — но нельзя не признаться, перечитывая уцелевшие главы
второго тома „Мертвых душ“, что едва он переходит в близко знакомые
ему сферы отношений, которые изображал в первом томе „Мертвых душ“,
как талант его является в прежнем своем благородстве, в прежней своей
силе и свежести» (III, 13).

Замечательно сочными красками написан портрет помещика Петуха,
обжоры и бездельника Вся его деятельность и все его хозяйство служат
для удовлетворения чревоугодия, превратившегося в своеобразную поэзию
его жизни. Гоголь показал здесь, как «проедались дворянские имения».
Петух — «барин старого иокрся», хозяйство его приспособлено для удо-
влетворения безмерных гастрономических потребностей, а все помыслы его
сосредоточены на еде. Самая наружность Петра Петровича, напоминавшего
арбуз или пузырь, как говорит о нем I эголь, подчеркивает его чрево-
угодие.

Однако благополучие Петуха должно скоро кончиться. Этот надвигаю-
щийся конец петухоза благоденствия объясняется общим кризисом фео-
дально-барщинного крепостного хозяйства, при котором помещик мог целую
деревню выгонять на рыбную ловлю или устраивать пикники с песельниками
и гребцами. В новых условиях эти барские затеи приводят к разорению, и
недалек час, когда Петух, подобно Хлобуеву, вынужден будет расстаться
со своим имением.

Иной характер представляет собой Хлобусв. Легкомыслие, мотовство,
дворянские претензии и прихоти доводят его дс полного разорения. Хло-
буев не новый тип в русской литературе, неоднократно высмеивавшей, на-
чиная с Новикова, расточительность и мотовство дворянских белоручек.
Верно и правдизо изобразив бесхозяйственность и прожектерство Хлобуева,
Гоголь, однако, пытается заставить его искупить свое легкомыслие в духе
своих утопически-религиозньгх взглядов: откупщик Муразов предлагает
Хлобуеву для покаяния и искупления своих прегрешений идти собирать на
построение храма. Не менее типичен и полковник Кошкарев — злая кари-
катура на дворянское прожектерство и космополитизм. Он стремится вести
хозяйство согласно «празилам» западноезэопейсксй науки. Е о абстрактная
теория оказывается нелепой в применении к крепостнической действитель-
ности. Заведенные Кошкаревым «Комитет сельских дел», «Депо земледель-
Н. В. Гоголь.

Гравюра на стали Ф. И. Иордана 1857 года с портрета Ф А Моллера 1841 года.

ческих орудий», «Школа нормального просвещения поселян» — смешны
в условиях крепостного права. Сам Кошкарев распоряжается хозяйством
лишь на бумаге, отдавая приказания во всевозможные комитеты и комис-
сии, подписывая резолюции, создавая запутанное бюрократическое дело-
производстве. В разговоре с Чичиковым он развивает нелепые взгляды
дворянских космополитов о том, что достаточно переодеть русских мужи-
ков в парижский или немецкий костюм, и все дела пойдут на лад: «Много
еще говорил полковник о том, как привести людей к благополучию. Париж-
ский костюм у пего имел большое значение. Он ручался голевой, что если
только одеть половину русских мужиков в немецкие штаны, — науки возвы-
сятся, торговля подымется, и золотой век настанет в России» (VII, 63).

На деле все эти нелепые «прожекты» приводили и, конечно, не могли
не приводить к новым злоупотреблениям, неразберихе, бестолковщине, чудо-
вищному бюрократизму.

В этих образах Гоголь снова, как и в первом томе, показал типических
представителей дворянских «мертвых душ», нарисовал широкую и правди-
вую картину разорения помещичьего хозяйства Однако теперь основное
внимание ок обращает не на захолустных, отставших от жизни Собакеви-
чей и Коробочек, а показывает типических представителей новых веяний
времени. Таков прежде всего Тентстников, мечтающий о просвещенном
переустройстве крепостнических порядков, прекраснодушный и безвольный
мечтатель, «небокоптитель», по выражению Гоголя, чьи благие начинания,
подобно прожектам Манилова, остаются неосуществленными.

Образом Тентетникова Гоголь во многом предварил тип Обломова,
«лишнего человека» дзорянского общества, погибающего от своего духов-
ного бессилия, праздности, неприспособленности к какой-либо деятельности.
Рисуя портрет Тентетникова, Гоголь сразу же раскрывает как основную
черту «небокоптитсльства» — праздность и инертность, разрыв слова и
дела, подчеркивает бесцельность его существования:

«Беспристрастно же сказать — он не был дурной человек, — он просто
коптитель неба. Так как уже не мало есть на белом свете людей, которые
коптят небо, то почему ж и Тентетникову не коптить его?» (VII, 9)

^ентстников сначала даже пытается посвятить сзою деятельность в де-
ревне «улучшению участи вверенных людей», но вскоре разочаровывается
в своей хозяйственной деятельности. Гоголь показал ту глубокую пропасть,
которая лежала между помещиком и крестьянами, как даже хорошие за-
датки людей погибали в условиях тогдашней действительности. Образ Тен-
тстникова до некоторой степени противоречив: то он выступает смешным и
беспоаезным «небокоптителем», то в качестве носителя положительного на-
чала, задавленного и искаженного общественными условиями.

Тентетникоз написан Гоголем иными красками, чем Манилов. Гоголь
не дает гротескно подчеркнутых комических черт, но сопровождает его опи-
сание авторскими лирическими отступлениями. Любовь к У линьке снова
возвращает Тентетникова к жизни, и, видимо, в последующих главах Тен-
тетникоз должен был бы занять значительное место.

Противоречия феодально-крепостнического хозяйства Гоголь пытается
разрешить, выдвигая утопическую теорию примирения патриархальности
с новыми капиталистическими формами. Таким новым «героем», сумевшим
якобы найти выход из кризиса феодально-барщинной системы, является по-
мещик Костакжогло.

Для Гоголя Костанжогло—образцовый хозяин, который сумел соче-
тать заботу о благосостоянии крепостного крестьянина с выгодой помещика,
сумел оживить помещичье хозяйство, выведя его из состояния кризиса и
застоя и показав пример преуспеяния. Костанжогло экономен, чрезвычайно
бережлив даже в своем домашнем быту, презирает всякую роскошь и бар-
ские помещичьи затеи.

Совершенно очевидно, что образ Костанжогло подсказан Гоголю не
столько реальной жизнью, сколько рецептами дворянской публицистики
30-х годов, ратовавшей за «образцового» помещика-хозяина, способного
противостоять дворянскому разорению. Так, Д. Шелехов в «Библиотеке для
чтения» еще в 1836 году рисовал облик «рассудительного хозяина», весьма
схожего с Костанжогло.

Костанжогло не только рачительный сельский хозяин. Он соединяет
в одном лице помещика и фабриканта: в своем имении он завел мануфак-
туры для тканья сукон и варки клея. Но Костанжогло не хочет признавать
себя промышленником, по его словам, фабрики у него «сами завелись».

В то же время Костанжогло — противник фабрикантов, противник ка-
питалистических отношений. Он держится за крепостную мануфактуру,
пытается сочетать рационализацию помещичьего хозяйства с патриархаль-
ными началами. Поэтому он осуждает «умников», которые завели «кон-
торы» и «мануфактуры», тех помещиков, которые «торгашами поделались»,
завели прядильные машины, вырабатывают «кисеи шлюхам городским»
Костанжогло считает, что помещик должен прежде всего «возделывать
землю» (VII, 67, 69).

Предприимчивый и оборотистый Костанжогло, у которого «всякая
дрянь дает доход» (VII, 68), выступает у Гоголя как защитник патриар-
хальных начал и обличитель капиталистического «разврата». Костанжогло
один из вариантов «примирения» непримиримых противоречий. В том и
сказался утопизм Гоголя, что реальные противоречия действительности он
пытался «лечить» нереальными, утопическими средствами

Еще более надуман другой «положительный» образ поэмы — откупщик
Муразов. Муразов, по характеристике Костанжогло, способен управлять
«целым государством», он обладатель миллионов (VII, 75). Откупщик и
миллионер Муразов выступает - качестве носителя религиозно-нравствен-
ного начала. Богатство пе мешает Муразову сохранить патриархальную
простоту, он живет в неприхотливой комнате, одевается по-купечески. Му-
разов выступает моральным судьей Чичикова, он наставляет на путь истин-
ный промотавшегося Хлобуева, тем самым являясь положительным героем
второй части поэмы в духе славянофильских идей.

Эта искусственная, надуманная фигура, созданная на основе славяно-
фильской утопии, также призвана разрешить неразрешимые противоречия.
Костанжогло и Муразог не получились положительными героями, потому
что их образы пе только ничего общего не имели с реальностью, но выра-
жали идеи, глубоко чуждые прогрессивному историческому развитию.
Отсюда и художественная неудача этих образов, лишенных плоти и крови,
остающихся бесцветными и надуманными схемами.

Взгляды Гоголя с наибольшей отчетливостью сказались в заключитель-
ной речи генерал-губернатора, на которой обрываются дошедшие до кас
фрагменты второго тома «Мертвых душ». В этой речи генерал-губернатор
развивает идею о возможности искоренения злоупотреблений «сверху» при
помощи насаждения просвещенной и добросовестной администрации. При
всей своей реакционно-утопической направленности речь князя содержит и
яркую обличительную картину, горькие и тревожные слова правды о совре-
менном положении России. «Дело в том, — говорит у 1 оголя князь,—что
пришло нам спасать нашу землю, что гибнет уже земля паша не от наше-
ствия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо за-
конного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее
всякого законного» (VII, 126). Князь призывает бороться с этим «другим
правленьем» «дурных чиновников», выполнить свой долг, понимаемый им
в духе соблюдения существующих законов.

Гакова программа «спасения» земли, в которой писатель не смог пойти
дальше наивно-утопического призыва к самим же дворянам и чиновникам,
к их моральному исправлению, к борьбе с «неправдой». Эта программа
отгораживала Гоголя от лагеря революционной демократии, знаменовала
отход писателя от передовых идей своей эпохи, приводила его к реакцион-
ному тупику.

Создавая образы Коетанжогло и Муразова, Гоголь шел вразрез
с действительностью, благодаря чему эти образы и оказались надуман-
ными, художес1венно бледными и неубедительными, а сама идейная направ-
ленность второй части поэмы приобретала реакционный характер. «Мы
должны сказать, — писал Чернышевский,— что на многих страницах второго
тома, в противоречие с другими и лучшими страницами, Гоголь является
адвокатом закоснелости; впрочем, мы уверены что он принимал эту закос-
нелость за что-то доброе, обольщаясь некоторыми сторонами ее...»
(III, 12).

Для написания второго тома сам Гоголь считал, что ему «нужно будет
очень много посмотреть в России самолично вещей, прежде чем приступить
ко второму тому»,— как сообщал он в письме к Шевыреву от 2 декабря
1847 года (XIII, 398).

Несмотря на настойчивую работу, второй том подвигался медленно.
Идейные колебания Гоголя, его неуверенность сказались в многочисленных
переделках, не позволявших довести работу до конца. Трудно гадать, в ка-
ком направлении продолжалась бы далее работа над второй частью «Мерт-
вых душ». Современники рассказывают о содержании читанных Гого-
лем и впоследствии уничтоженных им глав поэмы. Д. Оболенский в своих
воспоминаниях говорит о полном преображении Тентетнккова, пробужден-
ного от своей апатии влиянием Улиньки. Он становится ее женихом, его
арестовывают за участие в революционном кружке и отправляют в Сибирь,
а У линька следует за ним.1 Если версия, передаваемая Д. Оболенским,
верна, то содержание и самый характер второго тома в целом значительно
отличался от тех глав, которые до нас дошли. Чичиков уже не играет гла-
венствующей роли, и события развиваются не только в связи с ним,
а переплетаются с судьбами других героев и прежде всего с Тентетниковым
и Улинькой. Во втором томе меньшее место занимает сатирическое начало,
а все больше выдвигается на первый план психологическая характеристика
героев и авторская лирика.

Следует отметить, что во втором томе «Мертвых душ» Гоголь пришел
и к углублению психологических характеристик: в образах Тентеч никова,
Улиньки, Хлобуева, Платонова намечены возможности развития внутрен-
него мира героев.

В то же время мы имеем и свидетельство, идущее из реакционного ла-
геря, о том, что Гоголь предполагал завершить свою поэму духовным воскре-
шением Чичикова, а возможно и других героев. Эго говорит о том, что вопрос
о характере работы Гоголя над вторым томом «Мертвых душ» не может
быть окончательно решен. Гоголь потому и не мог закончить своей поэмы,
что его устремления были противоречивы. С одной стороны, они шли от

1 «Русская старина», 1873. № 12, стр. 940—953.
йпгеяичхъдалй

-Г< ги u у»n й >i г н m v
Яп шщчИгпецншпг ti ной



/7Z0/X& Х&г<тугггг/г< луХ

г/^ъ/гсб f&uefarsssr/'b	S'-"

/X/%<<?&/</

• 1£&хма /PPfy/г z&<J-Xst

=	/РП.ГЫЛ'%,

• 'jfaisns.-.cSs'fri/fo .//л

М//	<•

X JMa-M>/fur ХХ/Мл&кяа/tzars

‘Л



Извещение Департамента полиции Министерства внутренних дел
о высылке Тургенева на родину за напечатание некролога по
случаю смерти Н. В. Гоголя. 1852.

жизни, от тех социальных конфликтов, того кризиса феодально-крепостни-
ческих порядков, которые порождали «мертвых душ» дворянского общества.
С другой стороны, в поисках выхода писатель приходил к утопическим
идеям, к попытке примирения социальных противоречий. Это столкновение
прогрессивной реалистической тенденции с реакционной религиозно-нрав-
ственной утопией и мешало гоголю завершить поэму. Характерно свиде-
тельство И. С. Аксакове., близко знавшего Гоголя и осведомленного о его
плачах, который писал И. С. . ургеневу: «Он <Гоголъ> изнемог под тяже-
стью неразрешимой задачи, от тщетных усилий найти примирение и свет-
лую сторону там, где ни то, ни другое невозможно, — в обществе».’ Гоголь
не смог увидеть подлинно положительных героев своей эпохи, ему помешали
в этом ограниченность его идейных взглядов, его классовые предрассудки
и заблуждения.

1 «Русское обозрение», 1894, т. 28, август, стр. 464.
Писатель чувствовал, как иссякали его творческие силы, болезненное
состояние все больше угнетало его. Он чаще начинает думать о смерти, по-
гружаясь в чтение церковных книг, поддается религиозно-мистическим на-
строениям, поддерживаемым его окружением. Все это способствовало нара-
станию душевного кризиса, что и привело его к трагическому концу.

За несколько дней до смерти, в болезненном состоянии Гоголь сжигает
рукопись второго тома «Мертвых душ»

4 марта (н. ст.) 1852 года Гоголь скончался.

Похороны писателя превратились в широкую общественную демонстра-
цию. Гоголя хоронила вся передовая Россия, видевшая в нем одного из
своих лучших сынов.

На смерть Гоголя взволнованными, скорбными словами откликнулся
И. С. Тургенев: «Гоголь умер!—писал Тургенев в «Письме из Петер-
бурга».— Какую русскую душу не потрясут эти два слова?.. Да, он умер,
этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам
смерти», назвать великим; человек, который своим именем означил эпоху
в истории нашей литературы; человек, которым мы гордимся, как одной
из слав наших!».1 Однако царское правительство и после смерти пресле-
довало писателя. За напечатание этого письма Тургенев был посажен
псд арест, а затем отправлен на жительство в деревню.

Гоголь пал жертвой самодержавия подобно Пушкину и Лермонтову.
Ею мучительный конец был завершением гой травли со стороны «светской
черни» и правительственных кругов, на которую обречен был писатель,
посмевший сказать смелое и могучее слово правды.

«Гоголь, — писал о нем Чернышевский, — был горд и самолюбив, но он
имел право быть горд своим умом, своим страстным желанием блага род-
ной земле, своим гением, своими заслугами перед всем русским обществом
Он сказал нам, кто мы таковы, чего недостает нам, к чему должны стре-
миться, чего гнушаться и что любить. И вся его жизнь была страстною
борьбою с невежеством и грубостью в себе, как и в других, вся была
одушевлена одною горячею, неизменною целью, — мыслью о служении
благу своей родины» (III, 775).

I Некрасов откликнулся на смерть писателя стихами «Блажен незлоби-
вый поэт», в которых запечатлел облик писателя-гражданина, обличителя
крепостнического общества:

Но нет пощады у судьбы
Тому, чей бла-ородный гений
Стал обличителем толпы.
Ее страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.1 2

12

Гоголь — один из основоположников критического реализма в русской
литературе. На эту огромную роль Гоголя как зачинателя критического
реализма указал 11, Г. Чернышевский в своих «Очерках гоголевского

1 И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 10, изд. «Правда», М-. 1949, стр. 242.

2 Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. I, Гослитиздат, М-, 1948,
стр 65.

16 История русской литера гуры, VII
периода русской литературы»: «... должно приписать исключительно Го-
голю заслугу прочного введения в русскую изящную литературу сатириче-
ского— или, как справедливее будет наэзатьего, критического направления»
(III, 18).

Реализм Гоголя правдиво и глубоко отражал общественные противоре-
чия действительности, показывал жизнь в ее типических проявлениях.
Гоголь создал произведения и образы, наиболее полно выражавшие действи-
тельность, обобщил, типизировал в них явления жизни, их общественную
значимость. В то же время значение его образов далеко выходило за пре-
делы своего времени, приобретало непреходящее, мировое значение. Боль-
шое количество типов I оголя, вошедших в литературу, свидетельствует
о том, что писатель обобщил в них самые существенные, социально зна-
чимые стороны и явления действительности.

Гоголь рассматривал поприще писателя как служение народу, как обще-
ственный долг писателя-гражданина. Это понимание своего писательского
долга никогда не покидало писателя и всегда руководило им.

Творчество Гоголя было органически связано с современностью,
с действительностью, правдиво отражало своеобразие жизни той эпохи.
Эту связь с современностью постоянно ощущал и сам писатель, указывая,
что призванием его было изображение современной жизни, стремление
разрешить актуальные вопросы действительности: «У меня не было
влеченья к прошедшему. Предмет мой была современность и жизнь в ее
нынешнем быту, может быть, оттого, что ум мой был всегда наклонен
к существенности и к пользе, более осязательной. Чем далее, тем белее
усиливалось во мне желанье быть писателем современным» (VIII, 449).

В «Авторской исповеди» Гоголь говорит о реалистической типизации
как основе своего творческого метода, сравнивая себя с художником, кото-
рый пишет большую картину на основе ранее сделанных им этюдов. Расска-
зывая о том, что для работы над второй частью «Мертвых душ» он запраши-
вал у друзей сведения о положении всех сословий в России, «просил
набрасывать легкие портреты и характеры, первые, какие им попадутся»,
Гоголь пишет: «Всё это было мне нужно не затем, чтобы в голове моей не
было ни характеров, ни героев их было у меня уже много; они выработались
из познания природы человеческой гораздо полнейшего, чем какое было во
мне прежде; но сведения эти мне, просто, нужны былй, как нужны этюды
с натуры художнику, который пишет большую картину своего собственного
сочинения. Он не переводит этих рисунков к себе на картину, но развеши-
вает их вокруг по стенам, затем, чтобы держать перед собою неотлучно,
чтобы не погрешить ни в чем против действительности, противу времени,
или эпохи, какая им взята» (VIII, 446)

Реализм Гоголя необычайно широк и многогранен. Гоголь нс только-
сумел сказать всю горькую и беспощадную правду о жизни, но и создать
«высоко трагические характеры», как подчеркивал Белинский, говоря
о «Тарасе Бульбе». Именно в единстве изображения «ничтожного и пешлего
в жизни» с «великим и прекрасным» справедливо видел Белинский новый,
высший этап реализма Гоголя по сравнению с его предшественниками.
«Если в Тарасе Бульбе Гоголь умел в трагическом открыть комиче-
ское,— писал Белинский,—то в Старосветских помещиках и Шинели
он умел уже не в комизме, а в положительной пошлости жизни найти тра-
гическое. Вот где, нам кажется, должно искать существенной особенности
таланта Гоголя. Это — не один дар выставлять ярко пошлость жизни,
а еще более — дар выставлять явления жизни во всей полноте их реально -
сти и их истинности» (XI, 22).
Гоголь раскрывает в своих произведениях жизнь в ее противоречиях,
в ее социальных конфликтах, рыступая как продолжатель принципов
реалистического изображения действительности, которые были осуще-
ствлены Пушкиным в «Евгении Онегине», «Повестях Белкина», «Капитан-
ской дочке». Самые обыкновенные, обычные, будничные явления жизни
именно п силу своей типичности стали предметом изображения I оголя.
«Чем предмет обыкноьенпее, тем зыше нужно быть поэту, чтобы извлечь
из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим
совершенная истина», — писал 1 оголь в статье «Несколько слое . Чушкине»
(VIII. 54). Именно верность жизни, изображение типического и считал
Гоголь наиболее трудной задачей писателя.

Изображение типического в «обыкновенном» сделалось художествен,
ной программой писателя, с необычайным искусством и правдивостью
раскрывавшего самые, казалось бы, заурядные, будничные стороны жизни,
выводившего в своих произведениях самых гнусных и пошлых представи-
телей буржуазно-дворянского, крепостнического общества Но изображение
«пошлого» и ничтожного не исключало изображения высокого и прекрас-
ного, трагического и величественного.

В своем определении роли писателя и его творчества в начале седьмой
главы «Мертвых душ» Гоголь дал замечательную формулу реализма, исчер-
пывающе объясняющую его собственный художественный метод. Для Го-
голя подлинное воспроизведение жизни не есть изображение отдельных
бытовых частностей, а выражение единого целого, >озведеннос в «перл со-
здания», озаряющее всю «картину жизни» новым светом.

Гоголь решительно выступает против натуралистического подхода
к искусству, против упрощенного копирования жизни и наивно-моралисти-
ческого к ней подхода. Он настаивает на показе действительности во всей
ее сложности и противоречиях, в неразрывном единстве «высокого»
и «низкого», комического и трагического. Отсюда исходит и знаменитое
определение Гоголем своего творческого метода как показа жизни «сквозь
видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы» (VI, 134).

I аковс гоголевское определение задач творчества, являющегося по
существу и формулой гоголевского реализма, принципиально направлен-
ной против натуралистического понимания задач искусства. Эта формула
означала и национальное своеобразие русского реализма, его высокую
идейность, его чуждость и враждебность копированию жизни.

Белинский, говоря еще о первых повестях Гоголя, раскрыл эту основ-
ную особенность его реализма, заключающуюся в том, что сатирический
характер изображаемой писателем действительности, является нс натурали-
стическим воспроизведением жизни, а глубоким реалистическим обобщен-
ным раскрытием действительности. «Что же касается до искусства Гоголя
верно списывать с натуры, — писал Белинский, — это из ~ех бессмысленно-
пошлых выражений, которые оскорбляют своею нелепостию здравый
смысл. Подобная похвала-—оскорбление. Гоголь творит верно природе;
списывают с природы не живописцы, а маляры, и их списки — чем вер-
нее, тем безжизненнее для всякого, кому неизвестен подлинпк. Верность
натуре з творениях Гоголя вытекает из его великой творческой силы,
знаменует в нем глубокое проникновение в сущность жизни, верный такт,
всеобъемлющее чувство действительности» (VII, 43).

В этом национальное своеобразие реализма Гоголя, чуждого объектив-
ному, скептическому равнодушию, фотографическому копированию действи-
тельности. В реализме Гоголя мир представляется в его обобщенном и
проясненном писателем виде, в оценке и отборе явлений, в его восприятии
автором с точки зрения высоких и благородных идеалов, или, как говорил
Белинский, в его «субъективности». «Здесь мы разумеем не ту субъектив-
ность, — писал Белинский по поводу «Мертвых душ», — которая, по своей
ограниченности или односторонности, искажает объективную действитель-
ность изображаемых поэтом предметов; но ту глубокую, всеобъемлющую
и гуманную субъективность, которая в художнике обнаруживает человека
с горячим сердцем, симпатичною душою и духовно-личною самостию,—
ту субъективность, которая не допускает его с апатическим равнодушием
быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет его проводить через свою
душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу
живу...» (VII, 253 -254).

Реализм 1 оголя полностью удовлетворяет тому требованию, которое
было высказано в известном письме Ф Энгельса к Маргарет Гаркнес: «На
мой взгляд, — писал Энгельс, — реализм подразумевает, кроме правдивости
деталей, верность передачи типичных характеров в типичных обстоятель-
ствах».1 Эта типичность характеров и обстоятельств является основой
реализма Гоголя, постоянно стремящегося к обобщенности образов своих
героев и показу их в типических обстоятельствах.

Проблема типизации — одна из основных для понимания художествен-
ного метода Гоголя. Его образы наделены огромной типической силой и
в этом причина их действенности и длительности их воздействия.

Уже самая внешность персонажей у Гоголя всегда подчеркивает их
типические черты, хотя и не становится гиперболически-гротескной, как
это имеет место у Щедрина в «Истории одного города». Образы Гоголя
сохраняют свою жизненность, свое правдоподобие, не превращаясь в гро-
тескно-гиперболические маски.

Особенной полноты в создании типических образов достигает Гоголь
в «Ревизоре» и «Мертвых душах». Собакевич, Манилов, Ноздрев, Плюш-
кин, Коробочка, Чичиков— раскрывают в своей типичности важнейшие сто-
роны крепостнического общества, помещичье-бюрократического строя,
основанного на безудержной эксплуатации народа, на безграничной власти
чина и звания, на полном пренебрежении личностью человека.

Таков, например, образ Собакевича, во всем облике которого Гоголь
великолепно передал типические качества помещика-крепостника, жадного
и прижимистого скопидома, беспощадного и эгоистичного собственника,
лишенного чести и совести, врага просвещения и живой мысли. Острой
подчеркнутостью всех черт, рисующих эту сущность Собакевича, Гоголь
достиг необычайной типичности образа и его реалистической выразительно-
сти: «Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он ему на этот раз
показался весьма похожим на средней величины медзедя. Для довершения
сходства фрак на нем был совершенно медвежьего цьета, рукава длинны,
панталоны длинны, ступнями ступал он и вкривь и вкось и наступал
беспрестанно на чужие пеги. Цвет лица имел каленый, горячий, какой
бывает на медном пятаке» (VI, 94).

Подчеркивая в создаваемом им образе ту или иную, типическую для
данного характера, черту, заостряя и гиперболизируя ее, Гоголь достигает
осуществления максимальной художественной выразительности образа, его
идейной направленности. В самом отборе этих типических черт, характери-
зующих те или иные стороны действительности, писатель выражает свое
отношение к ней. Разоблачая все то обветшалое, мертвенное, антинародное,
что было в крепостнической действительности его времени, создавая типи

* К. Маркс—Ф Энгельс об искусстве. М.—Л., 1937, стр. 163.
Н. В. Гоголь.

Литография М. Барышеиа 1650-х годов с портрета А. А. Иааиопа 1841 года.

ческие образы представителей гнилостного, бесчеловечного, угнетатель-
ского общества крепостниксв и чиновников-бюрократов, Гоголь тем самым
выступал как борец с реакцией, как представитель прогрессивней идеоло-
гии. Сатирическая заостренность его образов была направлена против всего
того, что мешало осуществлению благородных и светлых идеалов народа.
Этим определялось и сознательное преувеличение, сатирическое разоблаче-
ние враждебных писателю явлений жизни.

Типизм образов, созданных Гоголем, однако, не лишает их конкрет-
ности и жизненности. Каждый образ у Гоголя выражает типическое через
индивидуальное, общее через частное, осуществляя тот закон художествен-
ного творчества, о котором говорил Белинский: «В творчестве есть еще
закон: надобно, чтобы лицо, будучи выражением целою особого мира
лиц, было в то же время и одно лицо, целое, индивидуальное. Только при
этом условии, только чрез примирение этих противоположностей, и может
оно быть типическим липом, в том смысле, в каком назвали мы типиче-
скими лицами Отелло и майора Ковалева» (IV, 73). Сила гоголевского
реализма — в сочетании типичности изображаемых им явлений с их индиви-
дуальными особенностями Именно эту естественность, простоту, уга данность
типического в повседневной действительности и отмечал Белинский как
основное свойство реализма I оголя. Его герои психологически правдивы,
при всей примитивности своего мышления они наделены теми человече-
скими качествами, которые придают им жизненную естественность.

Говоря о трудности изображения характеров, вроде Манилова, Гоголь
писал: «Гораздо легче изображать характеры большого размера: там
просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза,
нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо
черный или алый, как огонь, плащ, — и портрет готов; но вот эти все гос-
пода, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою,
а между тем, как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особен-
ностей,— эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно
напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие,
почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощрен-
ный в пауке выпытывания взгляд» (VI, 23—24). Подчеркивая в своих
персонажах какую-либо основную ведущую черту характера, Гоголь вовсе
не делает их моралистическими масками, не лишает их жизненности и есте-
ственности. Выделяется в характере лишь основное, наиболее типическое и
вместе с тем индивидуально присущее данному образу, благодаря чему он
становится лишь рельефнее и жизненнее. Сам Гоголь писал об этом, говоря
о «задоре», имеющемся у каждого из изображаемых им типов (VI, 24).

Сила, художественная убедительность образов Гоголя — в единстве
идейного содержания и используемых им изобразительных средств. В самом
портрете Гоголь выделяет, подчеркивает те черты, те физические особен-
ности, которые выражают внутреннюю сущность персонажа. Раз познако-
мившись с Маниловым или каким-либо другим героем Гоголя, мы на всю
жизнь запоминаем его внешность, его черты, его жесты.

Как укалывал сам Гоголь, «главное существо» его творчества наиболее
полно и верно определил Пушкин: «Он мне говорил всегда, что еще ни
у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость
жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы
вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза
всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого,
точно, нет у других писателей» (VIII, 292).

Это свойство творческого метода Гоголя — показать «крупно» «ме-
лочь», которая «ускользает от глаз», и определило своеобразие реалисти-
ческой манеры писателя. Каждая деталь, «мелочь», которую показывает
Гоголь, приобретает у него обобщающий характер, служит раскрытию
основных черт героя, обстановки, придает типическую силу и выразитель-
ность его образам. Типическое изображение героев у Гоголя подчеркнуто
изображением той социальной среды, которая их окружает. Каждое дей-
ствующее лицо показано писателем как выражение тех или иных сторон
социального уклада. Подробнейшее изображение пейзажа, бытовой обста-
новки, даже одежды подчеркивает типический, социально-обусловленный
характер героя.

Типическая деталь придает описаниям Гоголя необычайную конкрет-
ность и в то же время обобщенность. В ней всегда выражена идея, основ-
ной смысл создаваемого образа. Шарманка Ноздрева, квадратный скгорец
у Собакевича, шипящие часы Коробочки, фрак цвета «наваринского дыма
с пламенем» Чичикова — все это детали, которые передают самую сущность
натуры владельцев этих предметов. Точно так же и самая наружность,
внешний портрет персонажа выражает его духовные и моральные качества,
запоминается и остается в сознании читателя, начиная с момента первого
появления персонажа.

Уже описание двора Собакевнча характеризует прежде всего проч-
ность, неподвижность, собственническую замкнутость того угрюмого зооло-
гического мира, напоминающего клетку необычайной прочности, который
окружает Собакевича: «Двор окружен был крепкою и непомерно толстою
деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности.
На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые
бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тож
срублены были на диво: не было кирчен ых стен, резных узоров и прочих
затей, но всё было пригнано плотно и как следует. Даже колодец был
обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на ко-
рабли. Словом, всё, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки,
в каком-то крепком и неуклюжем порядке» (VI, 94). Даже картины
в гостиной Собакевича, изображающие греческих полководцев, еще более
усугубляют это ощущение тяжеловесности: «...все эти герои были с та-
кими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по
челу» (VI, 95).

Детали, подробности, которые занимают столь важное место в твор-
честве Гоголя, нужны не сами по себе, а для достижения жизненности
образа, для «полного воплощенья в плоть»- «Это полное воплощенье
п плоть, это полное округленье характера совершалось у меня только
тогда, — писал Гоголь, — когда я заберу в уме своем весь этот прозаиче-
ский существенный дрязг жизни, когда, содержа в голове все крупные
черты характера, соберу в то же время вокруг его всё тряпье до малей-
шей булавки, которое кружится ежедневно вокруг человека, словом —
когда соображу всё от мала до велика, ничего не пропустивши»
(VIII. 453).

Для Гоголя детальное описание окружающей обстановки, наружности
и одежды, поз и жестов его персонажей имеет первостепенное значение.
Именно через это детальное описание возникает и самый образ, раскры-
вается его внутреннее, идейное содержание. Каждый штрих, каждая част-
ность создаваемой художником картины служат раскрытию характера,
воплощению «сферы жизни» изображаемого Гоголем персонажа. Самым
выбором деталей, описанием обстановки Гоголь, подобно живописцу, ри-
сующему картину, дает оценку не только внутреннего мира своих героев,
но и всей той социальной сферы, типическим выражением которой они
являются. Белинский решительно возражал на упреки современной Гоголю
критики, видевшей в его произведениях излишнее изобилие «натуральных»
подробностей. Приводя в качестве примера списание дома и двора Коро-
бочки, Белинский указывал, что «картина быта, дома и двора Коробочки —
в высшей степени художественная картина, где каждая черта свидетель-
ствует о гениальном взмахе творческой кисти, потому что каждая черта за-
печатлена типическою верностью действительности и живо, осязательно вос-
производит целую сферу, целый мир жизни, во всей его полноте» (VII, 333).

Действительно, Гоголь своим описанием передает целую «сферу,
жизни», показывает социальную типичность Коробочки и в то же время
создаст исключительно наглядный жизненный образ. Описание двора, дома,
обстановки комнат, наконец самой Коробочки передает ее домовитость,
патриархальность, сочетание «старосветскости» с прижимистостью, хозяй-
ственной деловитостью и в то же время мелочностью характера, умствен-
ной тупостью. Напомним описание комнаты Коробочки: «...комната была
обвешана старенькими, полосатыми обсями; картины с какими-то птицами;
между окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свер-
нувшихся листьев, и за всяким зеркалом заложены были или письмо, или
старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на
циферблате» (VI, 45). В этих подробностях наглядно выступает душный и
замкнутый «старосветский» мирок: время как бы остановилось в доме
Коробочки. Недаром в этом маленьком отрывке эпитет, обозначающий от-
жившую старину, повторяется трижды («старенькие обои», «старинные зер-
кала», «старая колода карт»), А как выразительна метафорическая
деталь — описание боя часов: «.. .шум очень походил на то, как бы вся
комната наполнялась змеями» (VI, 45), этот шум, испугавший Чичикова,
никак не похожий на бой часов, еще больше подчеркивает старомодность,,
провинциальную захолустност ь жизни Коробочки.

Подробности у Гоголя раскрывают самую суть действующего лица —
его ведущий «задор», силой своей типичности и меткости передают
внутренний смысл, создают жизненный и углубленный образ. Нередко одна
меткая деталь помогает полнее и ярче раскрыть содержание образа, его
идейную целеустремленность, чем целые страницы. I ак, говоря о Мани-
лове, Гоголь упоминает, что тот «от удовольствия почти совсем зажмурил
глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем» (VI, 28).
Это сравнение Манилова с котом необычайно полно характеризует и его
ласковую вкрадчивость и его ленивую бездеятельность. А как выразителен
список «мертвых душ», красиво переписанный женою Манилова и украшен-
ный розовой ленточкой!

Характерной особенностью стиля Гоголя является пользование широко
развернутыми сравнениями, складывающимися в целую картину. Напомним
описание собачьего хора, зазвучавшего в тот момент, когда Чичиков ночью
в дождь въехал во двор Коробочки, дающее отчетливое представление
о захолустных порядках в имении трусливой домоседки Коробочки, трясу-
щейся от мысли, как бы ее не ограбили. И в то же время сколько в самом
описании метких, точных сравнений, как тонко «зыписапы» отдельные
собачьи голоса и повадки.

В этой удивительной наглядности, богатстве оттенков выступает основ-
ная особенность стиля Гоголя, изучающего мир с такой наблюдательностью
и точностью, что малейшая частность предстает перед нами со всеми своими
особенностями, во всем своем типическом значении. Гоголь щедро расцве-
чивает рисуемые им картины, его сравнения дополняют, казалось бы, уже
много раз виденное, заставляют читателя вновь и вновь осознать, почув-
ствовать подробности, оттенки изображаемого, ощутить их во всей жизнен-
ной полноте. Этой цели служат и длинные периоды, и обилие сложнопод-
чиненных предложений.

Гоголевские сравнения и метафоры способствуют не только конкрети-
зации, живописности изображения, но и созданию обобщенных образов,
наглядных и одновременно типических. Напомним знаменитое уподобление
бала у губернатора с мухами, кружащимися над рафинадом. Здесь порази-
тельна нс только зримость образов, но и смелость самого сравнения: изо-
бражение губернского бала сразу же переключает списание внешнего вели-
колепия, парадности и красочности этого бала в план сатирического гро-
теска, подчеркивает всю суетность и внутреннее ничтожество собравшихся
помещиков и чиновников, создает реалистический символ паразитического
дворянского общества.
Своеобразие реализма Гоголя в том, что конфликт, лежащий в основе
его произведений, раскрывает противоречие между подлинными, положи-
тельными сторонами действительности и мелкими, эгоистическими стремле-
ниями ничтожных и пустых представителей собственнического, чиновно-кре-
постнического общества, тем самым делая смешными и комическими их
самих. Белинский с необычайной прозорливостью отмстил эту особенность
произведений Гоголя, указав, что «всякое противоречие есть источник
смешного и комического» (V, 51).

Белинский различал у Гоголя два рода комического — комическое как
сатира, как разеблачение социально враждебного, антинародного в самий
действительности, ее пустоты, «призрачности», как в «Ревизоре», «^овести
о том, как поссорился...» и др. Другой характер приобретает комическое
в таких повестях, как «Тарас Бульба», где комическое придаст жизненность
героическому и трагическому образу Тараса, помогает раскрытию его по-
ложительного начала

«Гумор» Гоголя не преследует развлекательных целей, не смягчает
изображения действительности, ее острых противоречий. Комическое у 1 о-
голя — результат конфликта, противоречия между должным, идеальным,
тем, что определяет движение вперед, выражает идеалы и чаяния народа,
н грубой и уродливой действительностью, безобразным и гнетущим
бесчеловечным крепостническим, эксплуататорским стр сем. Поэтому юмор
Гоголя всегда социально насыщен, раскрывает подлинные противоречия
жизни, всегда реалистически полнокровен.

Смех Гоголя разоблачает общественные пороки и недостатки, казнит
эксплуататорское, собственническое общество. Белинский выступил против
реакционера Шевырева, пытавшегося определить комизм Гоголя как
«стихию смешного» Белинский указывал на различие между «пустым»,
«мелочным» остроумием и «юмором» Гоголя, «остроумие» которого «есть
сарказм, желчь, яд». Комическое у I оголя «не доказывает, и не опровер-
гает вещи, но уничтожает ее тем, что слишком верпе характеризует ее,
слишком резко выказывает ее безобразие...» (II, 470).

Рисуя длинную галерею образов нравственных уродсп, Гоголь не
впадает, однако, в мрачный пессимизм и скептицизм. Гоголь всегда стре-
мится к высокому блаюродному идеалу, который он видит в народе.
Патриотическое чувство писателя определяло и гневное отрицание и обли-
чение антинародного характера современной ему действительности, его
суровую и правдивую сатиру. Но это же чувство вдохновляло писателя на
создание таких произведений, как «Тарас Бульба», исполненного героиче-
ского пафоса, на патетико-лирические отступления в «Мертвых душах»,
проникнутые высоким патриотическим чувством, взволнованной заботой
с будущем России.

13

Гоголь — один из величайших художников елла. В языке Гоголя
отразилось все многогранное богатство русской речи.

В то же время в начале своего творческого пути Гоголь включал
в языковый состав русской речи и украинизмы, создав на этой основе
яркий и благоуханный язык «Вечеров на хуторе», передававший полноту
жизни украинской деревни. В дальнейшем Гоголь еще более расширяет
границы литературного языка.

Язык «Ревизора», «петербургских позестей» и «Мертвых душ» охва-
тывал уже все разнообразие как общенационального русского языка, его
богатейшего словарного фонда, так и различных лексических пластов
диалектного и жаргонного характера, необходимых писателю для изобра-
жения социальных и профессиональных особенностей характеров его пер-
сонажей.

Гоголь необычайно высоко ценил значение русского слова, необыкно-
венное богатство русского языка, богатейшего и выразительнейшего в мире.
«Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца,—
писал он в «Мертвых душах», — легким щеголем блеснет и разлетится не-
долговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому
доступное умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так
замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело
и животрепетало, как метко сказанное русское слово» (VI, 109).

«11олнейшим и богатейшим» из всех европейских языков, — называет
Гоголь русский язык (VIII, 237). В русском языке Гоголь видит все воз-
можности для писателя: «В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от
самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой
как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая с одной стороны высокие
слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны выбирая на
выбор меткие названья из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по
нашим провинциям, имея возможность таким образом в одной и той же
речи восходить до высоты, недоступной никакому другому языку, и опу-
скаться до простоты, ощутительной осязанью пепонятливейшего чело-
века,— язык, который сам по себе уже поэт» (VIII, 408—409).

Гоголь писал тем общенародным языком, тем «животрепещущим сло-
вом, которое пронимает насквозь природу русского человека, задирая за
всё ее живое» (VIII, 369). Многогранное богатство и красочность гоголев-
ского языка сказались в том широчайшем стилистическом диапазоне, кото-
рый позволил писателю создать чудесные лирические пейзажи и в то же
время необыкновенно полно показать каждое действующее лицо со всеми
присущими ему особенностями.

Глубокое понимание J оголем многообразных свойств русского языка и
проникновенное знание всех оттенков русской народной речи нашли свое
гениальное выражение в творчестве писателя. «Гоголь широко использовал
неистощимый родник народной разговорной речи как источник литера-
турно-художественного творчества, — писал академик В. Виноградов. — Он
остро сочетал в строе повествования самые разнообразные стилистические
элементы русского языка».1

Гоголь стремился к наиболее полной и точной характеристике речи
персонажей своих произведений, передавая даже мельчайшие особенности
их языка. Самый характер человека, его социальное положение, профес-
сия— все это с необычайной отчетливостью и точностью передается Гого-
лем при помощи его богатой словесной палитры. По слонам академика
В. Виноградова, Гоголь «глубоко и всесторонне изучает живую народную
русскую речь во всех ее социальных проявлениях. Он ищет в словах, обо-
ротах, выражениях разговорной .речи отпечатки вкусов и характерных при-
знаков профессии, социального положения».1 2

Вслед за Пушкиным Гоголь широко раздвинул границы книжной речи,
ранее ограниченной искусственными рамками сословно-дворянской среды.
В его языке сказалось все многокрасочное богатство слозаря, фразеологии,
семантики общенародного русского разговорного языка. Эта демократизация

1 В. Винограде в. Великий русский художник слова «Правда», 1952, 4 марта.

2 Там же.
речи особенно отчетливо чувствовалась современниками. Такой выдаю-
щийся деятель передовой русской культуры, как В. 3. Стасов, вспоминая
о впечатлении, которое оказывали произведения Гоголя на новое поколение
демократически настроенной молодежи, писал; «Тогдашний восторг от
Гоголя — ни с чем не сравним Его повсюду читали точно запоем. Не-
обыкновенность содержания, типов, небывалый, неслыханный по естествен-
ности язык, отроду еще неизвестный никому юмор — все это действовало
просто опьяняющим образом. С Гоголя водворился на России совершенно
новый язык; он нам безгранично нравился своей простотой, силой, мет-
костью, поразительною бойкостью и близостью к натуре».1 Новым, ко-
нечно, был не самый язык, а то богатство, та свобода, та живая выразитель-
ность, которые придал литературному языку Гоголь, обратившись ко всему
богатству русского национального языка. Язык Гоголя, подобно языку Пуш-
кина, сохранил все свое значение для нашего времени, являясь величайшей
сокровищницей русской речи.

В языке своих произведений, необычайно насыщенном яркими
красками и оттенками, Гоголь достигает глубоко реалистической верности
в изображении действительности. Пользуясь сочетанием и контрастами
различных речевых стилей, он переходит ог взволнованной патетики лири-
ческих отступлений в «Мертвых душах» к сатирическому, разоблачи-
тельному стилю, в котором иронически передан светский «дамский» жар-
гон или дефектно уродливая, насыщенная диалектизмами речь чиновни-
чества. В зависимости от идейно-художественной направленности меняется
и стилистическая тональность в обрисовке каждого образа, меняется и ре-
чевая характеристика персонажей.

Белинский исчерпывающе сформулировал основную особенность
«слога» Гоголя, т. е. его языка и стиля: «Гоголь не пишет, а рисует; его
изображения дышат живыми красками действительности. Видишь и слы-
шишь их. Каждое слово, каждая фраза резко, определенно, рельефно выра-
жает у него мысль, и тщетно бы хотели вы придумать другое слово, или
другую фразу для выражений этой мысли» (VII, 329).

Смысловая содержательность слова, точное соотношение слова и мысли
сочетаются у Гоголя с наглядностью и живописностью образа. Слово, рече-
вая характеристика у Гоголя всегда соотнесены к образу персонажа, рас-
крывают его сущность, его характер. Белинский подчеркнул это различие
речевой манеры каждого из гоголевских персонажей: «. .автор „Мертвых
душ“ нигде не говорит сам, он только заставляет говорить своих героев,
сообразно с их характерами. Чувствительный Манилов у него выражается
языком образованного в мещанском зкусе человека; а Ноздрев — языком
исторического человека, героя ярмарок, трактиров, попоек, драк и картеж-
ных проделок» (VII, 334)

Замечательно также ироническое использование Гоголем «светского»
жаргона, так наэываемохо «дамского языка». Этот «дамский язык»
является одной из разновидностей того жаргона верхушечных классов,
оторвавшихся от народа, о котором говорит товарищ Сталин в своей ра-
боте «Относительно марксизма в языкознании». Сохраняя тот же грам-
матический строй и основной словарный фонд, что и общенациональный
язык, этот «светский жаргон», которым пользуются дамы провинциального
юрода у Гоголя, имеет узкую сферу обращения среди верхушки провин-
циального общества и представляет собой, пользуясь определением, данным
товарищем Сталиным, «набор некоторых специфических слов, отражающих

1 «Русская старина», 1881. т. XXX № 2, стр 414, 415.
специфические вкусы аристократии или верхних слоёв буржуазии; некоторое
количество выражений и оборотов речи, отличающихся изысканностью^
галантностью и свободных от „грубых" выражений и оборотов националь-
ного языка; наконец, некоторое количество иностранных слов».1

Гоголь сам дает точную и уничтожающую характеристику этого «дам-
ского» жаргона, отличающегося необыкновенным «приличием в словах»,
жеманством и фальшивой наигранностью: «... дамы города N отличались,
подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностью и
приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: „я высмор-
калась, я вспотела, я плюнула", а говорили: „я облегчила себе нос, я обо-
шлась посредством платка". Ни в каком случае нельзя было сказать: „этот
стакан или эта тарелка воняет". И даже нельзя было сказать ничего та-
кого, что бы подало намек на это, а говорили вместо того: „этот стакан
нехорошо ведет себя", или что-нибудь вроде этого. Чтоб еще более обла-
городить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из
разговора, и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому
языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие
слова, которые были гераздо пожестче упомянутых» (VI, 158—159).
В своей замечательной характеристике Гоголь иронически подчеркивает
условный, жеманно-лицемерный характер всей этой фразеологии, засорен-
ность ее иностранными словами и сознательное противопоставление ее рус-
ской народной речи.

Примером такой насквозь фальшивой речи является разговор между
«дамой приятной во всех отношениях» и «просто приятной дамой». В этом
разговоре за внешней чрезвычайной любезностью и «приятностью» все
время отчетливо чувствуется лицемерие, зависть, тщеславие, мелочная
пошлость интересов. Благодаря этому самые любезные фразы приобретают
иное значение, становятся лицемерным прикрытием лжи и недоверия.

Уже самая экспансивность, с которой беседуют дамы о самых ничтож-
ных вещах, придавая им непомерное значение, производит комическое
впечатление, вскрывает всю мелочность их интересов. Речь дам испещрена
множеством французских словечек и оборотов, подчеркивающих условность
и искусственность этого салонного жаргона, рассчитанного на узкий «свет-
ский» круг. «Не мешает заметить, — иронизирует по этому поводу Го-
голь,— что в разговор обеих дам вмешивалось очень много иностранных
слов и целиком иногда длинные французские фразы. Но как ни исполнен
автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит фран-
цузский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю
нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во вес часы дня, ко-
нечно, из глубокого чувства любви к отчизне, при всем том никак не ре-
шается внести фразу какого бы пи было чуждого языка в сию русскую
свою поэму. Итак, станем продолжать по русски» (VI, 182—183). Это
ироническое замечание Гоголя подчеркивает космополитический характер
жаргона высшего общества, оторванность его от национального языка.

Яркая, образная, богатейшая речь Гоголя с необыкновенной полнотой
и наглядностью передает самые разнообразные оттенки характера, манеру
раз~овора каждого его героя. Гоголь великолепно чувствозал все неисчер-
паемое богатство русского языка, з котором с такой полнотой выразился
русский национальный характер. С восторгом писал Гоголь о метком рус-
ском слове, вышедшем «из глубины Руси, где... всё сам-самородок, живой
и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его.

1 И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1951, стр. 14.
как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и
нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы — одной чертой
обрисован ты с ног до головы!» (VE, 109). Этим чудесным умением обри-
совать одной чертой с ног до головы человека, создать типический и вместе
с тем жизненно яркий образ сам 1 оголь владел в полной мере. Словесная
выразительность и богатство красок гоголевского стиля являются и до сих
пор великолепным и немеркнущим образцом великого и могучего русского
языка.

Повторяя пушкинские слова, характеризующие роль писателя и высо
кие требования, к нему предъявляемые («слова поэта суть уже его дела»),
Гоголь писал: «Пушкин прав, Поэт на поприще слова должен быть так же
безукоризнен, как и всякой другой на своем поприще. .. Потомству нет
дела до того, кто был виной, что писатель сказал глупость или нелепость,
или же выразился вообще необдуманно и незрело» (VIII, 229—236),

Эта высокая требовательность Гоголя к миссии писателя, понимание
своей роли как гражданина, общественною трибуна и деятеля всецело
определяла и его взыскательность к собственному творчеству. Гоголь тща-
тельно и настойчиво работал над своими произведениями, над каждой
строкой, каждым словом, стремясь к максимальной выразительности и точ-
ности в выражении каждой своей мысли. Он помногу раз переписывал
и отделывал свои произведения. Не говоря уже о многократной переделке
и переписке такого большого произведения, как «Мертвые души», доста-
точно напомнить, что «Ревизор», написанный писателем первоначально уди-
вительно быстро, за несколько месяцев, шесть раз подвергался дальней-
шей отделке и доработке.

Один из знакомых писателя приводит в своих воспоминаниях рассказ
о том, как сам Гогсль смотрел па процесс своей работы: «Сначала нужно
набросать все как придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно все,
и забыть об этой тетради. Потом через месяц, через два; иногда более (это
скажется само собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что
многое не так, много лишнего, а кое-чего и недостает, Сделайте поправки и
заметки на полях—и снова забросьте тетрадь., . Придет час — вспомнится
заброшенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тем же способом, и
когда снова она будет измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заме-
тите при этом, что вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз —
как бы крепчает и ваша рука; буквы ставятся тверже и решительнее. Так
надо делать, по-моему, восемь раз»}

На примеоах многочисленных вариантов черновых рукописей писателя
мы видим, как кропотливо, настойчиво правил он свой текст, добиваясь
максимального совершенства, точности и выразительности. Записные
книжки писателя также свидетельствуют о том огромном труде, который
затрачивался Гоголем в процессе создания его произведений. Гоголь тща-
тельно записывает фактические сведения, народные пословицы, поговорки,
слова. Гак, на страницах его черновых записей мы находим и подробное
описание крестьянской избы, и перечень собачьих пород и кличек, приго-
дившихся ему при описании Ноздрева в «Мертвых душах»: С~реляй,
Обругай, Скосырь, Терзай, Азарной, Наян, Буран, Нахор, Черкай,
Мазур и т. д. (V1I, 322). Или описания блюд и кушаний, использованные
также в «Мертвых душах»: «Моня или Няня — желудок, бараний или дру-
гой, начиняется кашей гречневой, мозгом и ножками» (VII, 327).

1 Н В. Берг. Воспоминания о Н. В. ”оголе. Сб. «Гоголь в воспоминаниях совре-
менников», Гослитиздат, М., 1952, стр. 506.
Эта работа над расширением своих сведений и словарного запаса
велась Гоголем непрерывно на всем протяжении его жизни, начиная
с 1826 года, когда, еще в Нежинской гимназии, он завел особую «Книгу
всякой всячины», или «Подручную энциклопедию», куда заносил всевоз-
можные материалы, записывал песни и отдельные слеза и выражения.

В последние годы своей жизни . оголь предполагал осуществить изда-
ние «Объяснительного словаря русского языка», предваряя известный
труд В. Даля над его «Толковым словарем». Значительное количество ма-
териалов Гоголем уже было собрано, и сохранилась особая рукопись
«Сборник слов простонародных, старинных и малоупотребительных»,
являвшаяся частью замысла писателя.

В сохранившемся в рукописи черновике «Объявления об издании рус-
ского словаря» Гоголь писал: «В продолжение многих лет занимаясь
русским языком, поражаясь более и более меткостью и разумом слов его,
я убеждался более и более в существенной необходимости такого объясни-
тельного слозаря, который бы выставил, так сказать, лицом русское слово
я его прямом значении, осветил бы ощутительней его достоинство.. .».*
Пользуясь всеми оттенками и красками живой разговорной речи, всем
неиссякаемым богатством основного словарного фонда русского языка,
i оголь продолжал работу основоположника русского литературного
языка — Пушкина.

14

- оголь был одним из тех великих русских писателей, которые внесли
огромный вклад в развитие русской и мировой культуры. Поэтому так
плодотворно было значение его для всей последующей литературы; Турге-
нев, Островский, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Чернышевский, 1 леб Успен-
ский, Некрасов, Короленко и многие другие писатели шли по путям, про-
ложенным Гоголем, создавая великую русскую литературу, проникнутую
передовыми свободолюбивыми идеями и ненавистью к угнетению и эксплуа-
тации человека.

Именно за это беспощадное разоблачение действительности гак высоко
ценили Гоголя революционные демократы — Белинский, Добролюбов, Чер-
нышевский, видевшие в нем писателя, произнесшего суровый приговор
крепостнической действительности. Отмечая з творчестве Гоголя «народ-
ность» и «совершенную истину жизни», Белинский писал, что «причина
всех этих качеств заключается в одном источнике: Гоголь — поэт, поэт
жизни действительной» (II, 213)

Чернышевский в «Очерках тоголезского периода» видел основную за-
слугу Гоголя в том, что он «первый дал русской литературе решительное
стремление к содержанию, и притом стремление п столь плодотзорним на-
правлении, как критическое» (III, 19) Своим великим вкладом в дело раз-
вития критического реализма русской классической литературы Гоголь ока-
зал большое влияние на ее дальнейшее развитие на путях реализма и
демократической народности.

С именем Гоголя связано и возникновение школы писателей-реалистов
сороковых годов, возглавлявшейся Белинским. Основным принципом этой
школы являлся принцип верности действительности, осуществленный
в творчестве Гоголя и теоретически обоснованный и разработанный Белин-
ским. Гончаров, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Тургенев, Достоевский на-

1 Н. В. Гоголь о литературе. Гослитиздат’, М, 1952, стр. 225.
чали свой творческий путь в русле этой гоголевской школы, не говоря уже
о таких писателях, как Григорович, Бутков, Панаев и многие другие,
составлявших ее основное ядро.

Для Герцена Гоголь был писателем, помогавшим осмыслению тех
социальных процессов, которые происходили в дореформенной России.
Произведения Гоголя раскрывали порочность крепостнического строя в це-
лом, учили ненавидеть «мертвые души», правящие государством. Б статье
«Новая фаза русской литературы» Герцен писал: «В самый год смерти
Лермонтова появились „Мертвые души'1 Гоголя. Наряду с философскими
размышлениями Чаадаева и поэтическим раздумьем Лермонтова произве-
дение Гоголя представляет практический курс России».

Молодой Некрасов в своих произведениях выступает как последователь
Гоголя. Точные социальные зарисовки жизни разных сословий Петербурга,
изображение чиновнической среды в произведениях Некрасова ведут свое
происхождение от «Невского проспекта» и «Шинели».

Исключительно близким творчество Гоголя было и И. А. Гончарову.
«От Пушкина и Гоголя, — писал он, — в русской литературе... никуда
не уйдешь. Школа пушкино-гоголевская продолжается доселе, и все мы,
беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал».1 2 Гончарова
привлекает в Гоголе прежде всего его глубокий реализм, широта социаль-
ного охвата действительности, многогранность его художественного метода:

«Гоголь, бесспорно, — реалист: у. кого найдешь больше правды в обра-
зах? Но он, смеша и „смеясь, невидимо плакал": оттого в его сатире и
улеглась вся бесконечная Русь своею отрицательною стороною, со своей
плотью, кровью и дыханием».3

Самый реализм Гончарова, его писательская манера, его обращение
к изображению широких социальных полотен, его принцип создания типи-
ческих образов —все это продолжало и развивало достижения и традиции
Гоголя.

Особенно велика была роль Гоголя для великого писателя револю-
ционной демократии М. Е. Салтыкова-Щедрина. Салтыков-Щедрин неодно-
кратно указывал на значение Гоголя как «величайшего из русских худож-
ников»,4 вслед за Чернышевским считая Гоголя «родоначальником... но-
вого, реального направления русской литературы; к нему, волею-неволею,
примыкают все позднейшие писатели, какой бы оттенок ни представляли
собой их произведения» 5

«Губернские очерки», «Помпадуры и помпадурши», «Господа таш-
кентцы», «История одного города» и многие другие произведения Щедрина
продолжали и развивали принципы гоголевской сатиры, еще более обостряя
и углубляя ее разоблачительную силу, придавая ей современную политиче-
скую целеустремленность, наполняя ее новым идейным содержанием.

Великий поэт-демократ украинского парода Тарас Шевченко отмечал
в своем дневнике по прочтении «Губернских очерков» Щедрина: «Как
хороши „Губернские очерки"... Я благоговею перед Салтыковым. О, Го-
голь, наш бессмертный Гоголь! Какою радостию возрадовалася бы благо
родная душа твоя,- увидя вокруг себя таких гениальных учеников своих».6

1 А. И. "ердев, Поди. собр. соч., т. XVII, Птр., 1922, стр. 231.

2 И. А Гончаров. Литературно-критические статьи и письма. Л., 1938,стр. 157.

3 Там же, стр 189

4 Н. Щедрин (М Е. Салтыков). Поли. собр. соч, т. X, Гослитиздат, М.,
19’6, стр. 56.

* Там же, т. V, стр. 173.

• Т. Г. Шевченко Дневник. Гослитиздат, М., 1939, стр. 166.
У Гоголя учились лучшие представители украинской литературы —
1 арас Шевченко, Иван Франко, Панас Мирный, Михайло Коцюбинский,
Леся Украинка, Михайло Стаоицкий, Иван Тобилезич (Карпенко-Карый).
«Перед Гоголем, — отмечал ] арас Шевченко, — должно благоговеть, как
пред человеком, одаренным самым глубоким умом и самою нежною
любовью к людям!.. Гоголь — истинный ведатель сердца человеческого!».1

Горячую народную любовь заслужили произведения Гоголя и в дру-
гих славянских странах, оказав большое воздействие на развитие на-
циональных славянских литератур. Выступая от лица чешского народа,
проф. Я Челяковский в дни гоголевского юбилея 1909 года сказал: «Мы
счастливы, что он <Гоголь> не только Ваш, но и наш; сн из самых попу-
лярных и любимых писателей у нас».1 2 3 Прогрессивные деятели чехословац-
кой культуры, во главе с Челяковским, Шафариком, Сабиной, высоко
оценили творчество великого русского писателя, понимая все его значение
в борьбе с абсолютизмом австро-венгерской монархии. Гоголь оказал непо-
средственное влияние на творчество многих виднейших чехословацких
писателей — Божену Немцову, Яна Неруду, Алоиза Ирасека и других,
следовавших за ним по путям развития критического реализма.

Огромную роль сыграли произведения Гоголя и в болгарской пере-
довой литературе Классик болгарской литературы Иван Вазов называл Го-
голя «своеобразным гением, волшебным художником», «отцом современной
«	3

литературной школы».

Представители болгарской общественности в своем приветствии в дни
юбилея писателя, в 1909 году, писали: «Мы преклоняемся и благоговеем
перед памятью гениального русского поэта, который своими бессмертными
творениями дал новое направление русской мысли, показал художественную
мощь русского слова, прославил на весь мир русское имя».4 5

Творчество Гоголя приобрело мировое значение. Французский критик
Мельхиор де Вогюэ в своем выступлении на открытии памятника Гоголю
в Москве в 1909 году отмечал, что «за пределами славянского мира Гоголь
простирает свою власть на все человечество...».° Сила реалистического
изображения действительности, создание типических образов, сатирическая
мощь произведений Гоголя, одушевленных высокими гуманными
идеалами, — завоевали Гоголю почетное место и широкое признание во всей
мировой литературе.

Произведения писателя еще при жизни его получили широкую миро-
вую известность. В 1545 году в Париже были изданы «Повести» Гоголя
(в состав книги вошли «1 арас Бульба», «Записки сумасшедшего», «Ко-
ляска», «Старосветские помещики» и «Вий») в переводе Луи Виардо,
осуществленном с помощью И. С. Тургенева. Эта книга, встреченная фран-
цузской прессой большими похвалами, стала на длительное время источ-
ником знакомства с 1 оголем западноевропейских читателей. Особенно
широкое распространение получила повесть «Т арас Бульба», которая в об-
становке подъема национально-освободительного движения во всей Европе
была с восторгом встречена в таких странах, как Чехия, Венгрия, Италия,
Германия, и переведена на языки этих стран.

1 Т. Шевченко. Поена зб1рка твор!в, т. Ill, КкТв, 1949. стр. 307.

2 Гоголе! ские дни в Моекве. М., 1910, стр. 258.

3 Н. С. Державин Иван Вазов. Жизнь и творчество. Изд. Академии Наук
СССР. 1948, стр 140

4 Гоголевские дни в Москве. 1910, стр. 264.

5 Там же, стр. 144.
Белинский в 1846 году писал по поводу вышедшего незадолго перед
тем сборника повестей Гоголя на французском языке, что «самый интерес-
ный для иностранцев русский поэт есть Гоголь», подчеркивал «замечатель-
ный успех» переводов его повестей во Франции (X, 140). Не менее востор-
женный отклик вызвал во Франции перевод «Мертвых душ».

Септ-Бев, лично встречавшийся с Гоголем, отмечал в произведениях
русского писателя глубину и правдивость в изображении жизни, особенно
восхищаясь мощью и эпическим размахом «Тараса Бульбы», сравниваемого
им с трагедиями Шекспира. Не менее высокую оценку дал Гоголю и дру-
гой его современник — известный французский писатель Мериме, перевед-
ший на французский язык «Ревизора». Мериме, Додэ, Диккенс, Голсуорси
и другие западноевропейские писатели высоко ценили Гоголя и испытали
его положительное воздействие.

По свидетельству П. Лафарга, К. Маркс, занимаясь русским языком
и читая русских писателей, особенно высоко ценил, наряду с Пушкиным и
Щедриным, Гоголя.1 О значении Гоголя для западноевропейской литера-
туры хорошо сказал известный прогрессивный критик Георг Брандес
в своем приветствии в дни гоголевского юбилея, обращаясь к русским писа-
телям: «Благодаря 1 оголю, создателю реальной, правдивой школы в ва-
шем поэтическом творчестве, вы опередили остальную Европу».1 2 Не
менее определенно заявили об этом и английские писатели, во главе с Джо-
ном Голсуорси, отметившие в своем послании в день столетия годовщины
рождения Гоголя его значение для английской и вообще всей мировой лите-
ратуры. Отмечая замечательное новаторство и вместе с тем глубокую идей-
ность и демократизм творчества Гоголя, они видят их в «бесстрашии вы-
бора и обработки сюжета, в презрении к правилам износившейся традиции
и к узким вкусам самодовольного общества, для которого всякое наруше-
ние его покоя ненавистно. . .».3

Обаяние могучего гения Гоголя, смело выступавшего против всего тсго,
что принижает, уродует, калечит человека в эксплуататорском обществе,
было столь велико потому, что созданные им образы и типы при всем своем
национальном своеобразии приобретали широкое, обобщающее значение,
призывали к борьбе с «пошлостью» и ложью буржуазного общества. Особо
следует отметить широкую популярность творчества великого русского
писателя в народном Китае. Произведения Гоголя оказали и оказывают
большое влияние на развитие современной китайской литературы. Блестя-
щий успех имел перевод «Мертвых душ», сделанный основоположником
новой китайской литературы Лу Синем и издававшийся более 15 раз
Произведения Гоголя учили китайский народ ненавидеть своих феодалов,
продажных гоминдановских бюрократов, компрадорскую буржуазию. Ко-
медия «Ревизор» неоднократно ставилась и ставится на китайской сцене.
Она хорошо известна и в Индии.

Мировое значение творчества Гоголя в социальной обобщенности и
смелости его сатиры, срыгаешей маску добропорядочности и лицемерия со
всего эксплуататорского строя. Гоголь во многсм превосходит силой своего
обличения произведения западноевропейских писателей, показав пример
реалистически правдивой сатиры. Он создал галерею типических образов,
по своей реалистической выразительности и по своему типизму нс имею-
щих равных в европейских литературах.

1 К Маркс—Ф. Энгельс об искусстве. М.—Л, 1937, стр. 652.

- Гоголевские дни в Москве. М., 1910, стр. 148.

3 Там же, стр. 251.

17 История русской литературы, VII
Еще Белинский подчеркнул необычайную обобщенность и жизненную
силу образов Гоголя, выражавших типические черты эксплуататорского
общества. Говоря о значении образа Чичикова, как выражения ханжества,
беспринципности и лицемерия представителей буржуазии, Белин-
ский писал о его международной распространенности: «Те же Чичиковы,
только з другом платье; во Франции и в Англии они не скупают мертвых
душ, а подкупают живые души на свободных парламентских выборах! Вся
разница в цивилизации, а не в сущности. Парламентский мерзавец обра-
зованнее какого-нибудь мерзавца нижнего земского суда; но в сущности
оба они не лучше дрчг друга» (VII, 334).

Чернышевский указал на огромное обобщающее значение гоголевских
типов, распространив их не только на явления русской действительности,
но и западноевропейской. Так, говоря о сочинителях «унылых книжек и
статеек», пишущихся преимущественно «на французском диалекте» на тему
о «скоропостижной дряхлости» Запада, Чернышевский упоминает о западно-
европейских Чичиковых и Маниловых: «Пишутся они отчасти француз-
скими Маниловыми, отчасти французскими Чичиковыми, потому что, опять
нечего греха таить, во Франции, как и повсюду, есть свои Маниловы и
Чичиковы, отчасти людьми плутоватыми, отчасти добродушными, новообще
людьми отсталыми. . . Впрочем, и немецкие Маниловы фабрикуют подоб-
ные книжки и статейки в изрядном количестве-и качестве, потому что Гер-
мания, довольно скудная Чичиковыми, преиэобилует Маниловыми. Пере-
водятся и переделываются они также и в Англии, но в меньшем количестве,
потому что англичане мало расположены к маниловщине.. , а Чичиковы
там заняты биржевыми и фабричными проделками» (III, 83). Чернышев-
ский образы Гоголя распространяет на тех представителей буржуазной
реакции на Западе, которые пытались под разговоры о «бедной европей-
ской цивилизации» устраивать свои делишки.

На жизненность и мировое значение образоз, созданных Гоголем, ука-
зывал А. М. Горький, видя это значение в глубоком реализме писателя,
сумевшего воплотить в своих образах типические черты классового эксплуа-
таторского общества: «...им изображены люди с „мертвыми душами" и
это — жуткая правда; такие люди жили и живут еще до сего дня; изобра-
жая их, Гоголь писал как „реалист"».1

В. И. Ленин высоко оценил бессмертную галерею гоголевских типов
и пользовался ими в своей полемике с реакционерами, буржуазными либе-
ралами, ренегатами и оппортунистами всех мастей, клеймя и разоблачал их
низкие и подлые черты. 1 оголевские образы в речах и статьях Ленина не
только приобрели новую жизнь, но и получили углубленную и точную
характеристику. Высмеивая сиятельнш'О либерального помещика князя
Е. Трубецксго, В. И. Лепин разоблачает фальшь и зеакциопное содержание
его маниловской болтовни:

«Уже словечком „пугачевщина" наш либерал обнаруживает свое пол-
ное согласие с Пуришкевичами. Разница только та, что Пуришкевичи про-
износят это слово свирепо и с угрозами, а Трубецкие по-маниловски, при-
торно, мягко, с фразами о культуре, с отвратительно-лицемерными возгла-
сами о „новой крестьянской общественности".. ,».* 2 В своих многочислен-
ных упоминаниях образа Манилова В И. Ленин подчеркивает в нем от-
нюдь не его безобидную мечтательность, а лицемерие, вредность его
показного «прекраснодушия». «Прекраснодушие» и либеральные фразы

М Горький. О литературе. Илд. 3-е, М., 1937, стр. 204.

2 В. И. Ленин, Сочинения, т 20. стр. 85.
Манилова—лишь прикрытие его эгоизма и классовой сущности собствен-
ника.1 В докладе на Чрезвычайном VIII Всесоюзном свез де Советов
25 ноября 1936 года «О проекте Конституции Союза ССР» И. В. Сталин,
возражая буржуазным критикам, пытавшимся охарактеризовать проект
новой Конституции, как «сдвиг вправо», иронически сравнивает этих горе-
критиков с дворовой девчонкой Коробочки, не умевшей «отличить правую
сторону дороги от левой её стороны».1 2

Метким словом Гоголя, выхваченным писателем из народной речи,
воспользовался И. В. Сталин и для характеристики тех обывателей, тех
людей «неопределенного» типа, которые лишены политической сознатель-
ности. В своей исторической речи на предвыборном собрании избирателей
Сталинского избирательного округа г. Москвы 11 декабря 1937 года
И. В. Сталин говсрил: «О таких людях неопределённого типа, о людях,
которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических
деятелей, о людях такого пеопоеделённого, неоформленного типа довольно
метко сказал великий русский писатель Гоголь: „Люди, говорит, неопреде-
лённые, ни то, ни сё, не поймёшь, что за люди, ни в городе Богдан, ни
в селе Селифан“».3

В советскую эпоху произведения Гоголя стали впервые достоянием
миллионных масс трудящихся и переведены на все языки народов Совет-
ского Союза. Художественные произведения писателя освобождены от
искажений, внесенных в них царской цензурой. На сценах советских теат-
ров ставятся бессмертные комедии Гоголя. Советские художники создали
большое количество ценных иллюстраций, раскрывающих образы произве-
дений Гоголя.

Советская литература многим обязана Гоголю. Великий писатель-реа-
лист показал пример глубокого и правдивого изображения жизни, тимиче-
ского изображения характеров, идейной содержательности каждого образа.
Замечательный мастер слова, чудесный знаток русского языка Гоголь пере-
дал советским писателям огромное богатство своих словесных красок, выра-
зительность и живописность своей художественной манеры.

Советская литература восприняла наследие не только Гоголя-сатирика,
гневного и страстного обличителя собственнического строя, «пошлости пош-
лого человека», но и Гоголя-патриота, Гоголя— автора эпопеи «Тарас
Бульба». Советская литература выступает достойной преемницей классиче-
ских традиций — и в том числе традиций Гоголя.

Значение Гоголя не исчерпывается для нашей эпохи сатирическим об-
личением отжившего, эксплуататорского строя. Образы Гоголя далеко вышли
за пределы того времени, когда были созданы. Сатира Гоголя, его меткое
и беспощадное разоблачение в человеке всего гнусного и косного, что было
проявлением собственнического, эгоистического начала, живет и в наше
время. Она помогает беспощадно разоблачать все косное, отсталое, все то
враждебное народу, что смертельно боится критики и самокритики, искоре-
нять в сознании людей пережитки капитализма, направлять на их носите-
лей разящий огонь сатиры. «Нам Гоголи и Щедрины нужны!»—писала
в передовой статье, посвященной столетию со дня смерти Гоголя, «Правда».

1 См. А. Г. Цейтлин. Литературные цитаты Ленина. Гослитиздат, М—Л., 1934,
стр, 65 и след,; М. В. Нечкина, Гоголь у Ленина. Сб, «Н. В, Гоголь. Материалы
и исследования», т. II. Изд. Академии Наук СССР, 1936, М. II. Черневич. Гоголь
и гоголевские образа: в сочинениях В. И, Ленина (указетело). Там же.

2 И. Сталин. Вопросы ленинизма, Изд. 11-е, 1953, сгр. 561.

3 И. Сталин. Речи на предвыборных обраниях избирателей Сталинского изби-
рательного округа г. Москвы 11 декабря 1937 г. и 9 февраля 1946 г. Госг.олитиздат,
1953, стр. 8.
Гоголевская сатира учит нас бороться с пережитками прошлого в советской
действительности, правдивому и типическому показу язв жизни. В отчет-
ном докладе ЦК ВКП(б) XIX съезду партии указано на это значение гого-
левской традиции: «Неправильно было бы думать, что наша советская дей-
ствительность не даёт материала для сатиры. Нам нужны советские
Гоголи и Щедрины, которые огнём сатиры выжигали бы из жизни всё
отрицательное, прогнившее, омертвевшее, всё то, что тормозит движение
вперёд».

В день столетия со дня смерти великого русского художника слова
4 марта 1952 года «Правда» писала о мировом значении Гоголя: «Творец
гениальных произведений, он содействовал развитию общественного само-
сознания своего народа, прославил русскую литературу, внес неоценимый
вклад в мировую культуру. Нм по праву гордится паша Родина, его имя
с уважением произносят во всех странах света».'

'<Правца», 1952, № 6-1, 4 марта.
ЛЕРМОНТОВ

Великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов в условиях
жесточайшей реакции царствования Николая I продолжил дело
Пушкина, зачинателя новой русской литературы и создателя рус-
ского литературного языка, За свою краткую и напряженную
жизнь Лермонтов совершил такой творческий подвиг, что имя его по праву
поставлено Белинским непосредственно после имени Пушкина и рядсм с име-
нем Гоголя.

Вместе с тем, Белинский со всей определенностью настаивал на разли-
чии между творчеством Пушкина и творчеством Лермонтова, убедительно
показывая, что оба великих писателя отразили в своих произведениях два
различных периода в истории русской жизни. Еще при жизни Лермонтова
Белизский писал в «Отечественных записках»: «... не назовем мы его ни
Байроном, ни Гёте, ни Пушкиным, и не скажем, чтоб из него со временем
вышел Байрон, Гёте или Пушкин: ибо мы убеждены, что из него выйдет
ни тот, ни другой, ни третий, а выйдет — Лермонтов...» (VI, 62).1

Упоминая имя молодого русского поэта в ряду величайших поэтов
мировой литературы нового времени, Белинский указывал на особое зна-
чение Лермонтова не только в русской, но и в мировой литературе.

Как великий поэт, мыслитель и гражданин, Лермонтов с исключитель-
ной глубиной и силой осознал и выразил устремления передовых людей
своего времени. Подобно Белинскому, Герцену и Огареву, Лермонтов при-
надлежал к тому поколению русских людей, которое вступило в жизнь
в годы общественного патриотического подъема, вызванного Отечественной
войной 1812 года. Гром пушек на Сенатской площади 14 декабря
1825 года, по образному выражению Герцена, разбудил младенческий сон
души его передовых современников. «Бее мы, — писал Герцен, — были
слишком юны, чтобы принимать участие в 14 декабря. Разбуженные этим
великим днем, мы увидели только казни и изгнания. Принужденные
к молчанию, сдерживая слезы, мы выучились сосредоточиваться, скрывать
свои думы — и какие думы! Го не были уже идеи просвещающего либе-
рализма, идеи прогресса, то были сомнения, отрицания, злобные мысли.
Привыкший к этим чувствам, Лермонтов не мог спастись в лиризме, как
11ушкин. Он влачил тяжесть скептицизма во всех своих фантазиях и на-
слаждениях. Мужественная, грустная мысль никогда не покидала его
чела, — она пробивается во всех его стихотворениях»2

В условиях последекабрьской политической реакции, когда дворянская
революция была разгромлена, а Герцен еще не развернул своей револю-
ционной агитации, Лермонтову, по словам Герцена, «надо было приспосс-

1	Здесь и далее цитаты приводятся пэ из да гик: В. Г. Белинский, 11олн. собр.
соч. тт I—XI (1900--1917) под редакцией С. А. Венгерова тт. XII— X1II (192.6—
1948) под редакцией В. С Спиридонова Цитирование по другим изданиям указы-
вается особо.

2	А И. Герцен. Избранные сочинения, Гослитиздат, 1937 стр. 405. В дахь-
нейшем это издание обозначается: А И. Герцен.
биться к неразрешимым сомнениям, к горьчайшим истинам, к собственной
немощности, к каждодневным оскорблениям; надо было с самого нежного
детства приобрести навык скрывать все, что волнует душу, и не растерять
того, что хоронилось в ее недрах,— наоборот, надо было дать вызреть
в немом гневе всему, что ложилось на сердце. Надо было уметь ненавидеть
из любви, презирать из-за гуманности; надо было обладать беспредельною
гордостью, чтобы высоко держать голову, имея цепи на руках и ногах»1

Лермонтов в своем творчестве запечатлел определенный момент в исто-
рии развития русского общества, е истории формирования передового
общественного самосознания 30—40 х годов, став в полном смысле слова
народным поэтом. Эго произошло благодаря тесной связи поэта с народной
жизнью. Именно поэтому так убедительно каждое сказанное им слово, не
надуманное, но пережитое и выстраданное.

Н. А. Добролюбов в статье «О степени участия народности в разви-
тии русской литературы» говорил о том, что Лермоктов «умевши рано
постичь недостатки современного общества, умел понять и то, что спасение
от этого ложного пути находится только в народе. Доказательством слу-
жит его удивительное стихотворение „Родина", в котором он становится
решительно выше всех предрассудков патриотизма и понимает любовь
к отечеству истинно, свято и разумно»/

Говоря о стихотворении Лермонтова «Родина», Добролюбов ставит
вопрос о характере патриотизма поэта. Добролюбову был глубоко вражде-
бен реакционно-охранительный «патриотизм» идеологов крепостнического
государства Николая I—Бенкендорфа и Уварова. Но подлинный револю-
ционный патриотизм Пушкина и Лермонтова, Белинского и Герцена был
дорог и близок Добролюбову.

Вот почему революционеры-демократы видели в Лермонтове своего
предшественника и так высоко ценили его творчество. Вот почему наследие
Лермонтова поэта-патриота, поэта-граждавина так близко и дорого нам,
гражданам социалистического общества, строителям коммунизма.

1

Михаил Юрьевич Лермонтов родился 3 (15 нов. ст.) октября
1814 года в Москве. Грудным ребенком он был перевезен в Тарханы, не-
большое поместье его бабки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, в 16 нер-
стах от Чембара. уездного городка Пензенской губернии. Здесь, среди бес-
конечных полей, пересеченных оврагами, изредка затененных дубовыми
рощицами, прошли детские годы поэта. Мальчик рос близко к родной при-
роде, слышал вокруг себя живую, меткую речь народа, наблюдал быт и
крепостные нравы не только в Тарханах, но и в окрестных поместьях, где
ему иногда приходилось бывать со старшими.

Семейная жизнь Марии Михайловны, матери поэта, сложилась несчаст-
ливо. У нас слишком мало документальных данных, чтобы paai адать исто-
рию отношений Юрия Петровича Лермонтова и Марии Михайловны.
Можно лишь с уверенностью утверждать, что вмешательство властолюби-
вой Елизаветы Алексеевны весьма осложняло напряженную семейную обста-
новку. Молодой капитан в отставке, Юрий Петрович Лермонтов происхо-
дил из старинной, обедневшей дворянской семьи. Не такого зятя хотела бы

1 А. И. Герцен, стр. 404.

„	2 Н. А. Добро лю б о в, Поли. собр. соч., т. I, Гослитиздат, 1934, стр 238.

В дальнейшем ото издание обозначается- Н. А. Добролюбов (тт. I—VI, 1934—1939).
видеть Е. А. Арсеньева, старшая дочь влиятельного откупщика Алексея
Емельяновича Столыпина, разбогатевшего при Екатерине II.

Рождение сына и несчастливое супружество подорвали слабое здоровье
Марии Михайловны. Уже больная, Мария Михайловна все свое внимание
уделяла сыну. От матери мальчик унаследовал необычайную впечатлитель-
ность. Мария Михайловна любила музыку. Она играла сыну на фортепиано
и пела ему свои любимые песни. Об этом впоследствии вспоминал Лермон-
тов в одной из своих юношеских записей: «Когда я был трех лет, то была
песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что
если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне по-
койная мать».1

Автобиографические отголоски этих детских впечатлений звучат и
в юношеской драме Лермонтова «Странный человек». В сцене III Аннушка
говорит о Владимире, молодом герое драмы: «Помню (ему еще было
3 года) бывало барыня посадит его на колена к себе и начнет играть на
фортепьянах что-нибудь жалкое. Глядь: а у дитяти слезы по щекам так и
катятся!» (IV, 196). Песни матери едва ли не самые ранние впечатления
и воспоминания Лермонтова.

В феврале 1817 года состояние здоровья Марии Михайловны резко
ухудшилось, а 24 марта того же года она умерла.

Через несколько дней после смерти Марии Михайловны между Е. А.
Арсеньевой и Ю. 11. Лермонтовым разгорелся спор о праве воспитывать
мальчика. Арсеньева выдала зятю вексель на 25 тысяч рублей и завещала
все свое состояние внуку при условии, что он останется до совершенноле-
тия на ес попечении. Юрий Петрович согласился и уехал в свою дере-
веньку Кропотэво Тульской губернии.

Впоследствии Лермонтов неоднократно возвращался в своих юноше-
ских стихах и драмах к этой семейной трагедии. То ему казалось, что
виновата бабушка, то он склонен был во всем обвинять отца. В черновом
наброске к «Стансам» 1831 года Лермонтов писал:

Я сын страданья. Мой отец
Не знал покоя по конец.
В слезах угасла мать моя:
От них остался только я,
Ненужный член з <шуму> пиру людском.
Младая ветвь на пне сухом...

(I. 490).

Эта распря пробудила в чутком ребенке пристальный интерес к пове-
дению окружающих, к сложным и прс-тиворечиг.ым явлениям душевной
жизни. Лермонтов рано задумывался над такими вопросами личной и об-
щественной жизни, о которых не подозревали его сверстники.

2

Арсеньева трижды, в 1818,1820 и 1825 годах, для укрепления здоровья
внука возила его на Кавказские минеральные воды, в I орячеводск
(впоследствии переименованный в Пятигорск). Далекие поездки на лоша-
дях через всю Россию, величественная природа Кавказа, отзвуки разгорав-
шейся в те годы кавказской войны, рассказы старших о набегах черкесов

1 М Ю. Лермонтов, Пслн. собр. соч., т, V. Ияд. «Academia», 1937, стр. 349-
Б дальнейшем цитаты приводятся по атому изданию (тт. I—V, 1935—1937).
и чеченцев на наши казачьи станицы, об экспедициях против них, о кавказ -
ских пленниках — все это обогащало творческое воображение Лермонтова.
«Синие горы Кавказа, приветствую вас!—писал он в 1832 году,— вы
взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, обла-
ками меня одевали, вы к кебу меня приучили, и я с той поры все мечтаю
об вас да о небе.. » (I, 341).

В середине двадцатых годов XIX столетия в московских и петербург-
ских журналах довольно часто появлялись всевозможные очерки о Кавказ-
ских минеральных водах, письма с Кавказа и т. д. По этим многочислен-
ным статьям и заметкам можно составить довольно полное представление
о жизни, окружавшей Лермонтова-ребенка на Кавказе, о тех впечатлениях,
которые он вынес из поездки летом 1825 года.

Так, П. П. Свиньин поместил в «Отечественных записках» подробное
описание праздника Байрама, который состоялся 15 июля 1825 года в пяти
верстах от Горячеводска в черкесском Аджи-ауле. «Водяное общество» про-
явило живейший интерес к этому празднику с песнями, плясками, скачками
горцев.

Десятилетний Лермонтов, конечно, слышал разговоры .старших об этом
празднике, а может быть и присутствовал на нем; в таком случае он видел
ловкую черкесскую скачку с джигитовкой, слышал песни народного певца
Султана Керим-Гирея. Да и описание самого праздника в «Отечественных
записках» вряд ли осталось незамеченным; в этой книжке журнала был
опубликован «Список посетителей и посетительниц Кавказских вод», в ко-
тором вместе с Е. А. Арсеньевой, «вдовой поручицей из Пензы», был
впервые упомянут в печати ее внук Михаила Лермонтов.1

В Горячезодск летом обыкновенно приезжали из соседних аулов на-
родные певцы, и Лермонтов в отрочестве мог слышать не только Султана
Керим-Гирея, но и известного кабардинского поэта Шора Бекмурзина Ног-
мова, а также многочисленных странствующих сазандаров. Знакомство
Лермонтова с народными песнями и преданиями горцев сказалось в его
юношеских поэмах о Кавказе

Уже в «Кавказском пленнике» упоминается «Гирей-ездок» (ч. I,
строфы VI и VII). Когда в 1832 году восемнадцатилетний Лермонтов ра-
ботал над поэмой «Измаил-Бей», он вспомнил черкесский праздник:

Дни мчатся Начался байран.

Везде ьеселье, ликованья;

Мулла оставил алкоран,
И не слыхать его призванья.

(Часть II, строфа VII).

Действие поэмы происходит

. . у чистых ВОД

Где по кремням Подкумок мчится.
Где за Машуком день встает,
А за крутым Бешту садится...

(Часть I, с-рофа VI).

то есть в тех местах, где был Аджи-аул.

На Кавказе Лермонтов услыхал и сказания об ангеле смерти Азраиле
Этот мотив он разрабатывает в незавершенной поэме «Азраил» (1831).

Точно так же Лермонтову было знакомо предание об Амиране
( Амране) — кавказском Прометее. В поэме «Измаил-Бей» упоминается

1 «Отечественные записки», 1825, ч. 23, № 64, стр. 260.
тора Шайтан, которая в представлении горцев обычно связывалась с ми-
фами об Амиране:

Ужасна ты, гора Шайтан,
Пустыни старый великан;
Тебя злой дух, гласит гредгнье,
Построил дерзостной рукой,
Чтоб хоть на миг свое изгнанье
Забыть меж небом и землёй.
Здесь три столетья очарован,
Он тяжкой цепью был прикован,
Когда надменный с новых скал
Стрелой пророку угрожал.

(Часть II, строфа XVI).

Упоминание о злом духе Шайтане находим также в поэме «Аул
Бастунджи»

Эти фольклорные образы, воспринятые Лермонтовым непосредственно
на Кавказе в годы его детства, впоследствии обогатились новыми чертами
и закрепились в сознании под влиянием прочитанного. Лермонтов рано
начал следить за московскими журналами, в которых уже тогда довольно
часто публиковались сведения о верованиях и мифологии горских наро-
дов. Читая всевозможные письма с Кавказа и рассказы путешественников,
Лермонтов углублял первоначальные знания в области народного творче-
ства вообще и кавказского фольклора в частности.

Азраил, образ плачущего духа, след, выжженный в камне «нечелове-
ческой слезой» — все эти поэтические представления, подсказанные кавказ-
ским народным творчеством, нашли свое отражение даже в поздних редак-
циях «Демона»

3

Е. А. Арсеньева дала внуку хорошее по тем временам воспитание.
Чтобы он рос среди сверстников, в Тарханах воспитывалось несколько
мальчиков — не только родственников Арсеньевой, но и просто детей сосед-
них помещиков. Гувернер-француз Капе, некогда служивший сержантом
в наполеоновской армии и оставшийся в России, охотно делился со своими
воспитанниками воспоминаниями о французской революции, о походах На-
полеона. Брат бабушки Александр Алексеевич Столыпин служил в свое
время адъютантом при Суворове, другой ее брат Афанасий Алексеевич
был участником Бородинской битвы. В Тарханах старики хорошо помнили
восстание Пугачева. Среди тарханских крепостных были и ополченцы
1 1 - года. Рассказы старших пробудили в Лермонтове интерес к героиче-
скому прошлому родины, к истории народа.

I оварищами детских игр Лермонтова были и дворовые крестьянские
мальчики. От них Лермонтов рано узнал о современной ему жизни кре-
стьян, о беспросветной мужицкой нужде, о бескормицах, недородах, рекрут-
чине.

Подобно ургенсву и Некрасову, Лермонтов с детских лет наблюдал
крепостные нравы. Арсеньева была убежденной крепостницей, только, быть
может, несколько более сдержанной, чем ее соседи. Провинившимся кре-
стьянам по ее приказанию на первый раз обривали половину головы, а у дво-
ровых девушек отрезали косы. За непослушание, непокорность пороли роз-
гами на конюшне, отдавали в солдаты.

1 ^ограниченным доверием Арсеньевой пользовалась ключница Дарья
Григорьевна Куртина. Немало горя натерпелись дворовые от ее мелочных
придирок, неустанного сыска, клеветы и доносов. Еще девчонкой она была»
взята из деревни в барский дом, научилась грамоте, вошла в силу. Впо-
следствии Лермонтов зарисовал ее хищный образ в драме «Menschen und
Leidcnschaften», даже оставив без изменения ее настоящее имя.

Быт Тарханской усадьбы наводил мальчика на горькие раздумья об
участи народа. И он знал, что 1 арханы не исключение: во многих окрест-
ных поместьях и деревнях крестьянам жилось значительно хуже.

Много страшного рассказывали в Чембарском уезде о семье помещи-
ков Мосоловых. Знал Лермонтов и о бесчелсвечном обращении с крепост-
ными в поместьях других помещиков и помещиц, например М. Я. Давы-
довой, против которой в 1828 году даже было возбуждено судебное дело.
Сын этой Давыдовой одно время воспитывался вместе с Лермонтовым'
в Тарханах.

Прошло несколько лет, и впечатления, вынесенные Лермонтовым из
Тархан и из соседних имений, дали богатый материал для художественных
обобщений в антикрепостнических сценах юношеских драм «Menschen and.
Leidenschaften», «Странный человек», а затем в историческом романе
«Вадим».

Эти произведения перекликаются с драматическим опытом молодого-
В. Г. Белинского «Дмитрий Калинин». Через своего отца Белинский также
хорошо знал о жестокостях чембарских помещиков. И Лермонтов и Белин-
ский наблюдали в детстве один и тот же круг помещиков, исправников,,
приказчиков и крестьян. Оба с детских лет узнали крепостническую дей-
ствительность и рано задумались о судьбе родного народа.

До Тархан зремя от времени доходили вести о крестьянских волне-
ниях зо многих губерниях. В 1825 году, когда Арсеньева с внуком ездила
на Кавказ, было неспокойно в Пензенской, Симбирской и Нижегородской
губерниях. Непосильные оброки и самоуправства приказчиков до ходили кре-
стьян до отчаяния, побеги учащались, начинались жестокие расправы
с управителями. В Тамбовской губернии крестьяне жгли помещичьи
усадьбы, взламывали амбары, делили господский хлеб

В начале декабря 1825 года до Тархан дошла весть о том, что
19 ноября в Таганроге умер Александр I, потом донеслись раскаты грома
с Сенатской площади. Через несколько дней было сообщено о восстании
Черниговского полка на юге.

Известия о восстаниях в Петербурге и на юге должны были взволно-
вать Е. А. Арссньсчу. Ее братья Столыпины были близки с видными
руководителями заговора. Не чуждый литературных интересов, широко
образованный, Д. А. Столыпин хорошо знал по военной службе П. И. Пе-
стеля. У Александра I и его приближенных Столыпин не пользовался
доверием. Об этом свидетельствует найденная в кабинете Александра 1
после его смерти записка, относящаяся к 1824 году, в которой Дмитрий
Столыпин назван царем среди самых передовых и, по его мнению, опас-
ных генералов.1

Через несколько дней после получения первых известий о восста-
нии в Петербурге Е. А. Арсеньеву уведомили, что Дмитрий Алексеевич
скоропостижно скончался. Его смерть совпала с арестами заговорщиков
в Москве.

Незадолго до восстания, в мае 1825 года, в Петербурге умер другой
брат Е. А. Арсеньевой — А. А. Столыпин. Это был один из самых близ*

1 См. Н. К. Ши-ггер. Император Александр 1. Его жизнь и царствование,
т. IV. СПб., ^898, стр. 330.
ких друзей М. М Сперанского, не порывавший с ним связи даже в годы
его опалы. Во время следствия по делу о декабристах Н. А. Бестужев, со
слов К. Ф. Рылеева, показал, что покойный сенатор А. А. Столыпин
«одобрял общество и потому верно бы действовал в нынешних обстоятель-
ствах вместе с ним».1

Лермонтов услышал о декабрьском восстании 1825 года, когда ему
было всего только одиннадцать лет По-настоящему значение этого события
он оценил, конечно, позднее, но и я отроческие годы ему были хорошо
знакомы и дороги имена Пестеля, Рылеева, Грибоедова и Кюхельбекера.
Через несколько лет Леомонтов выступил как идейный наследник и про-
должатель декабристской поэзии.

4

Осенью 1827 года Е. А. Арсеньева переселилась с внуком в Москву,
чтобы подготовить его к поступлению в Московский университетский благо-
родный пансион. Среди других учителей в дом к Арсеньевой был пригла-
шен кандидат университета А. 3. Зиновьев, связанный через М П. Пого-
дина и С. П. Шевырева с кружком журнала «Московский вестник», через
профессора М. Г. Павлова с журналом «Атеней» и через С. Е. Раича
с журналом «Галатея». А. 3. Зиновьеву удалось завоевать доверие вос-
питанника, мальчик стал показывать ему свои первые стихотворные опыты.
«Миша учился прекрасно, — вспоминал Л. 3. Зиновьев, — вел себя благо-
родно, особенные успехи оказывал в русской словесности».1 2

Мальчик с увлечением читал произведения Ломоносова, Державина,
Дмитриева, Озерова, Батюшкова, Крылова, Жуковского, Козлова и в осо-
бенности Пушкина.

Одно зремя домашние уроки Лермонтову дачал известный поэт, про-
фессор Московского университета А. Ф. Мерзляков.

В часы, свободные от учебных занятий, Лермонтов совершал прогулки
по Москве. После Отечественной войны и сентябрьского пожара 1812 года
прошло 15 лет. Следы героического прошлого были заметны на каж-
дом шагу.

В Кремле восстанавливалось громадное, здание арсенала, взорванного
маршалом Мортье. Вдоль разрушенных стек от Троицкой до Никольской
башен были поставлены 875 пушек, отбитых у наполеоновской армии
только в пределах России: французские, прусские, австрийские, голланд-
ские, саксонские, польские, испанские орудия.

И в сознании поэта Москва и ее Кремль прежде всего связывались
с «грозой двенадцатого года». Впоследствии в поэме «Сашка» Лермонтов
восклицал:

Москва. Москва!., люблю тебя как сын,
Как русский,— сильно, пламекло и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном.
"Умеряться главою и — обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец ты вздрогнул — он упал!

1 Восстание декабристов. Материалы, т. II, ГИЗ, М.—Л., 1926, сгр. 68

2 Литературный архив, вып. I, Изд. Академии Наук СССР, М.—Л„ 1938,
стр. 427.
Вселенная замолкла... Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Ты жив!.. Ты жич, и каждый камень твои —
Заветное преданье поколений.

(Гл. I, строфы VII, VIII).

5

По переезде в Москву Лермонтов неоднократно бывал в московских:
театрах и здесь снова увидел волшебную оперу К. А. Казоса на слова
Лифанова «Князь-Невидимка», которую видел еще в шестилетием возрасте
в один из приездов с бабушкой в Москву. Невидимому, эта опера, «укра-
шенная пантомимами, военными эволюциями, сражениями и семнадцатью
превращениями» произвела на мальчика сильное впечатление. Видел также
Лермонтов и волшебную оперу на либретто М. Н. Загоскина «Пан Твар-
довский» по сюжету, заимствованному из старинной польской легенды. Это
первое крупное произведение композитора А. Н. Верстовского пользова-
лось у московской публики большим успехом

Под воздействием этих театральных впечатлений возникают первые
драматические замыслы Лермонтова Самый ранний дошедший до нас его
драматический опыт представляет собой качало либретто оперы, з котором
намечена разработка сюжета незадолго до того напечатанной поэмы Пуш-
кина «Цыгапы» Кроме стихов Пушкина, использован также хор цыган и»
оперы «Пан Твардовский»: «Мы живем среди полей и лесов дремучих».
Этой песней Лермонтов начал первое действие задуманной им оперы.

Обращение начинающего Лермонтова к сюжету пушкинской поэмы не
случайно. В 1827—1828 годах, когда Лермонтов начинал писать, в альма-
нахах и журналах одно за другим появлялись стихотворения и отрывки из-
поэм Пушкина, его романтические поэмы выходили отдельными изданиями,
печатались отрывки из «Бориса Годунова», отдельными выпусками издава-
лись главы «I Евгения Онегина».

Мы не знаем точно, когда Лермонтов впервые познакомился с произ-
ведениями Пушкина. «Кавказским пленником» тогда зачитывались многие
посетители Минеральных вод, и, скорее всего, именно на Кавказе в 1825 году
впервые услышал Лермонтов об этой поэме. Во всяком случае, осенью
1827 года он был уже увлечен поэзией Пушкина, и с этих пор Пушкин
становится для него навсегда самым любимым поэтом-учителем.

В ноябре 1827 года Лермонтов переписывает в свою заветную тетрады
«Бахчисарайский фонтан» Пушкина. Затем ст простого переписывания пуш-
кинских произведений он переходит к более или менее близкому их пере-
сказу Самые ранние поэмы Лермонтова — «Черкесы», «Кавказский плен-
ник» и «Корсар» — навеяны чтением, прежде всего, южных поэм Пушкина,
хотя, конечно, в этих юношеских поэмах отчетливо сказались и недавние
кавказские впечатления Лермонтова.

В своей первой поэме «Черкесы» Лермонтов рассказывает о попытке
черкесского князя выручить из русского плена родного брата. Такси фа-
булы Лермонтов не мог почерпнуть ни у Пушкина, ни у других поэтов
старшего поколения. Эта фабула несомненно навеяпа рассказами, слышан-
ными на Кавказе.

Однако связь с творчеством Пушкина в этой своей первой поэме Лер-
монтов отчетливо сознавал и даже подчеркнул ее эпиграфом, не совсем точно
воспроизводящим заключительное восьмистишие эпилога пушкинского «Кав-
казского пленника».
«Черкесы» Лермонтова
посвящены победе русского
оружия, победе, исторически
предопределенной. Эта мысль
от «Черкесов» и до «Спора»
пройдет через все творчество
Лермонтова. Именно она и
выражена в строках Пуш-
кина, выбранных в качестве
эпиграфа к поэме. Харак-
терно, что в предпоследней
строфе «Черкесов», несмотря
на ее ученическую несамо-
стоятельность, уже звуча г
отклики на недавние события
Отечественной войны 1812
года.

Вторая поэма Лермон-
това «Кавказский пленник»—
более самостоятельный опыт.
Однако и в этой поэме Лер-
монтов иногда цитирует сти-
хи из пушкинского «Кавказ-
ского пленника», пересказы-
вает довольно значительные
отрывки и развертывает по-
вествование почти в той же
последовательности, что и
11ушкин. Но, сохраняя за-
главие, Лермонтов как бы
вступает в единоборство с
учителем и по-своему расска-

ГДОс'йО Н.< Г Хс'МИ [)Л1П[>|Я
ити-ь кроа	вк.,3	_

-Зьау.АШгдаи	г.^ги-ъ

Оее.лвип-ь ст/э-|эи|)|

.И n't, пт1’.лъ	t&b крылть Uhl

eir-ъ Купн/ииъ

И BOi&EcjttSl fii rb t> иДдиви Л.ПЯЙ
л ьл те^и /оыл халмы !

/1	/7 ч-.-*.—< .

зывает историю пленника и
черкешенки.

Суровая простота пуш-
кинского замысла была еще

«Черкесы». Поэма М. Ю. Лермонтова. 1828. За-
главный лист рукописи, рисованный Лермонтовым,
с его автографом (эпиграф из поэмы А. С. Пуш-
кина «Кавказский пленник»).

недоступна Лермонтову в

I828 году. Детское романтическое воображение искало более яркой, «траги-

ческой», развязки: пленника в минуту расставания с черкешенкой убивает
из-за деревьев черкес, который оказывается ее отцом, Черкешенка в отчая-
нии бросается в горный поток. Поэма заканчивается призывом к убийце-

отцу— «терзаться век».

Лермонтов сознательно отступил от Пушкина и в некоторых фабуль-
ных подробностях. Так, у Пушкина пленник в черкесском ауле одинок Это

соответствовало разочарованному характеру пушкинского пленника, «равно-
душию к жизни и к се наслаждениям».1 Лермонтову в эти годы еще не
были понятны разочарованность и опустошенность пленника Пушкина Его
пленник встречается в ауле с товарищами по несчастью — другими плен-
никами, которые неожиданно оказываются его старыми «незабытыми дру-
зьями». Эта черта характерна для четырнадцагилетнего поэта с его мечтами
о дружбе и рано созревшим сознанием своего одиночества.

Пушкин, Поли. собр. соч., т. ХШ, Изд. Академии Нгук СССР, 1937, стр. 52.
6

В первых своих поэмах «Черкесы» и «Кавказский пленник» Лермонтов
выступил как певец Кавказа. Ближайшим его предшественником в этом от-
ношении был Пушкин.

По меткому выражению Белинского, именно «с легкой руки Пушкина,
Кавказ сделался для русских заветною страною не только широкой, раз-
дольной воли, но и неисчерпаемой поэзии, страною кипучей жизни и сме-
лых мечтаний! Муза Пушкина как бы освятила давно уже на деле суще-
ствовавшее родство России с этим краем, купленным драгоценною кровью
сынов ее и подвигами ее героез. И Кавказ — эта колыбель поэзии Пуш-
кина— сделался потом и колыбелью псэзии Лермонтова...» (XII, 16).

«Кавказский пленник» Пушкина знаменовал утверждение новой для
русской литературы романтической поэмы и нового героя, родоначальника
нескольких поколений русских дворянских интеллигентов, прогрессивно
мыслящих, но отравленных опустошающим анализом, искренне стремящихся
к борьбе и деятельности, но не способных ни к тему, ни к другому. Сам
Пушкин писал о своем пленнике: «Я в нем хотел изобразить это равноду-
шие к жизни и к ее наслаждениям, ату преждевременную старость души,
которые сделались отличительными чертами молодежи 19-гс века» (письмо
к В. П. Горчакову, октябрь—ноябрь 1322 года).1

«Кавказский пленник» Пушкина был первой в русской литературе по-
пыткой противопоставить условному, отвлеченному герою классической
поэмы—реальный характер. Отсюда открывался путь к созданию образов
Алеко и Евгения Онегина. Для Лермонтова, создавшего впоследствии об-
разы Арбенина, Мцыри, Демона, Печорина, знакомство с родоначальни-
ком всех этих героев—«Кавказским пленником» Пушкина — было собы-
тием исключительного значения. Слова Пушкина о пленнике:

И лучших дней воспоминанья

В увядшем сердце заключил

очень скоро отозвались в редакции лермонтовского «Демона» 1829 года:

Печальный демон, дух изгнанья,
Блуждал под сводом голубым,
И лучших дней воспоминанья
Чредой теснились перед ним. . .1 2

Еще большее значение для Лермонтова имели следующие стихи «Кав-
казского пленника» Пушкина:

Таил в мелчаньи он глубоком
Движенья сердца своего.
И на челе его высоком
Не изменилось ничего.. ,3

Эти стихи Лермонтов запомнил на всю жизнь; в окончательной ре-
дакции «Демона» они зазвучали с невей силой:

Презрительным окинул оком
Творенье бо~а своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.

(Часть I, строфа III),

1 Пушкин, Поли. собр. соч., т. XIII, 1937. стр. 52.

2 Лермонтов, т. III. стр. 492; ср. сто. 496.

3 Пушкин Пслн. собр соч, т. IV, 1937, стр. 103.
От романтического «Кавказского пленника» Пушкина начался путь,
который привел Лермонтова к реалистическому «Герою нашего времени»,
к «Бэле», где тема «Кавказского пленника» была разработана еще раз уже
совершенно по-новому и где Лермонтов не только преодолел влияние своего
великого учителя, нс и стал рядом с ним в истории нашей литературы.

7

Московский университетский благородный пансион, основанный еще во
второй половине XVIII века, был одним из лучших учебных заведений
в России того времени. Здесь воспитывались Д. И. Фонвизин, В. А. Жу-
ковский, А. И. Тургенев, А. С Грибоедов, В. Ф. Одоевский. Многие дея-
тели русской науки и литературы вышли из стен этого пансиона.

В пансионе была еще свежа память о некоторых декабристах, воспиты-
вавшихся в его стенах.

С первых же месяцев царствования Николая I Университетский пан-
сион, даже в большей степени, чем сам Московский университет, привлек
пристальное и недоброжелательное внимание царя.

Однако в дворянских кругах, в том числе в семействах Столыпиных и
Арсеньевых, Московский университетский пансион попрежнему пользовался
репутацией прекрасного учебного заведения. Вот почему Е. А. Арсеньева
1 сентября 1828 года определила своего внука именно в Университетский
пансион.

Лермонтов был подготовлен настолько серьезно, что его смогли зачис-
лить в четвертый класс. Преподавание в пансионе было поставлено доста-
точно основательно. В старших классах читали почти исключительно про-
фессора университета. В их числе, кроме М. Г. Павлова, следует назвать
Д. М. Персвощикова—крупного математика и астронома, а также законо-
седа Н. Н. Сандунова — известного драматурга, переводчика шиллеровских
«Разбойников».

Талантливый ученик профессора М. Г. Павлова, М. А. Максимович
читал в пансионе естественную историю. Любитель устной народной поэ-
зии, Максимович в 1827 году выпустил в свет сборник украинских песен.

Таким же знатоком неродного творчества, в особенности русского на-
родного стиха, был Д. Н. Дубенский, который преподавал в пансионе рус-
ский и латинский языки. В 1828 году вышел его «Опыт о народном рус-
ском стихосложении», труд, проникнутый горячей любовью к народной
поэзии.

В старшем клас.се теорию изящных искусств и русскую словесность
читал профессор А. Ф. Мерзляков. Это был известный поэт, переводчик
античных авторов, убежденный сторонник литературного классицизма. По
приглашению Е. А. Арсеньевой Мерзляков давал Лермонтову частные
уроки. Мерзляков благосклонно отнесся к первым поэтическим опытам
своего воспитанника. Лермонтова раздражало, что Мерзляков, отдавая долж-
ное поэтическому дарованию Пушкина, все же не мог признать многих его
произведений. Товарищ Лермонтова по пансиону А. М. Миклашевский
рассказывает: «Живо помню, как на лекциях русской словесности заслу-
женный профессор Мерзляков принес к нам в класс только что вышедшее
стихотворение Пушкина:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя...

и проч.

18 История русской литературы, VII
и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его,
находя все уподобления невозможными, неестественными, и как все
это бесило тогда Лермонтова. Я не помню, конечно, какое именно стихо-
творение представил Лермонтов Мерзлякову; но чрез несколько дней воз-
вращая все наши сочинения на заданные им темы, он, возвращая стихи
Лермонтову, хотя и похвалил их, но прибавил только: „молодо, зелено1',
какой, впрочем, аттестации почти все наши сочинения удостоивались».1

Упражнениями в практической словесности руководил С. Е. Раич, поэт
и переводчик, знаток античной и итальянской поэзии. В молодости ок при-
мыкал к декабристскому движению, до 1821 года даже состоял членом
Союза благоденствия, но потом отошел от политической деятельности и все-
цело занялся литературой. В конце 20-х годов Раич был довольно извест-
ным литератором. В 1828 году в его переводе вышли в свет четыре части
«Освобожденного Иерусалима» эрквато Тассо. В годы учения Лермон-
това в Университетском пансионе Раич жил в помещении пансионской биб-
лиотеки, и здесь по субботам, после классных занятий, у него собирались
юные члены «Общества любителей российской словесности». Постоянным
участником этих собраний был и Лермонтов. Раич подвергал разбору и
критике прочитанное, а затем выступал сам с переводами из латинских и
итальянских авторов. По совету Раича, Лермонтов еще в пансионские годы
перевел и переделал несколько стихотворений и баллад Шиллера: «Пер-
чатка», «К Нине», «Встреча», «Дитя в люльке», «Над морем красавица-дева
сидит», «Делись со мною тем, что знаешь», а также отрывок «Три ведьмы»
из шекспировского «Макбета» в переделке того же Шиллера.

Однако углубленное изучение богатств мировой литературы не отры-
вало молодого Лермонтова от окружавшей действительности. Русская жизнь,
родная национальная тематика все больше и больше овладевают его твор-
ческим воображением; так возникают «Песня», «Романс», «Два сокола»,
«Грузинская песня». В «Русской мелодии» Лермонтова уже в 1829 году
появляется образ народного певца:

Так, перед праздною толпой
И с балалайкою народной
Сидит в тени певец простой
И бескорыстный и свободный! . .

Лермонтов живо откликался на всякое проявление искоенних друже-
ских чувств, и теме дружбы и дружеской верности в его пансионской лирике
уделено большое место. Таково, например, стихотворение «Я пробегал
страны России.. », обращенное к Д. Д. Дурнову.

Показательно сходство этого стихотворения с первыми стихами посвя-
щения к г.оэме Рылеева «Войяаровский» (к А. А. Бестужеву).

Послание Лермонтова написано менее архаистическим языком, поэт
прямо говорит о России, не прибегая к иносказательному упоминанию
«Аравии», иначе раскрывает свои чувства и думы, но по развитию мысли
о большой идейной дружбе стихотворение Лермонтова восходит к культу
дружбы в декабристской поэзии и прежде всего к упомянутым стихам
Рылеева. Конечно, это стихотворение молодого Лермонтова еще не под-
нимается до высокого гражданского пафоса послания молодого Пушкина
«К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы»), но оно продолжает тра-
дицию дружеских посланий декабристской поэзии, и этим обусловлено егс
внешнее сходство со стихами поэта-декабриста Рылеева.

1 «Русская старина», 1884, т. 44, стр. 589
«Кавказский пленник». Автограф М. Ю. Лермонтова. Первая страница рукописи
с автоиллюстрацией на Фронтисписе 1828.

Творчество Рылеева было хорошо знакомо воспитанникам Универси-
тетского пансиона. Его поэзия, так же как и поэзия Пушкина, оказывала
большое влияние на развитие политических и литературных интересов Лер 
мснтова и его сотоварищей но пансиону. О круге чтения воспитанников
пансиона рассказывает в своих воспоминаниях Д. А. Милютин: «Преобла
дающею стороною наших учебных занятий была русская словесность Мос-
ковский университетский пансион сохранил с прежних времен направление
так сказать литературное. Начальство поощряло занятия воспитанников
сочинениями и переводами вне обязательных классных работ. В высших
классах ученики много читали и были довольно знакомы с тогдашнею рус-
скою литературой — тогда еще очень необвтирною. Мы зачитывались пере-
водами исторических романов Вальтер Скотта, новыми романами Загоскипа,
бредили романтическою школою того времени, знали наизусть многие из
лучших произведений наших поэтов. Например, я знал твеодо целые поэмы
Пушкина, Жуковского, Козлова, Рылеева („Войнаровский”)».1

После разгрома декабрьского восстания самое упоминание имен дека-
бристов в печати стало невозможно Правда, друзьям писателей-декабри-
с.тов удавалось иногда, начиная с 1827 года, анонимно публиковать их про-
изведения. Так, одна глава повести в стихах А. А. Бестужева «Андрей,
князь Переяславский» была издана отдельной брошюрой в 1828 году
в Москве. Ряд произведений А. И. Одоевского появился сразу в несколь-
ких изданиях в 1830 'оду. Стихи Рылеева печатались в «Северных цветах
на 1828 год» и в «Альбоме северных муз» 1828 года. Все эти издания.

1 М. Ю. Лермонтов. Стать;! и материалы, Соцэктиз, М-, 1939, стр. 11.
так же как и утаенные имена опальных авторов, были хорошо известны
пансионской молодежи. Но с декабристской литературой молодежь знакоми-
лась, главным образом, в списках. Можно с уверенностью утверждать, что
«Лермонтову-пансионеру творчество Бестужева-Марлинского, А. И. Одоев-
ского и Рылеева было хорошо знакомо. Среди многих, запомнившихся Лер-
монтову стихов поэюв-декабристов следует с определенностью назвать стих
«Белеет парус одинокий» из поэмы Бестужева-Марлинского «Андрей, князь
Переяславский». Прошло три года, и эта строка Бестужева по-новому за-
звучала в мятежном стихотворении Лермонтова «Парус».

Русское дворянское общество в своем отношении к декабристам не было
чем-то единым. Многие дворяне, даже и сочувствовавшие в прошлом дви-
жению дворянских революционеров, после 14 декабря 1825 года примири-
лись с самодержавием Николая I. Но среди передовой учащейся молодежи,
а в особенности в университетских кругах, где большое влияние имела
разночинская молодежь, зарождается и развивается настоящий культ декаб-
ристов, возникают тайные кружки, например, братьев Критских в 1826—
1827 годы, Сунгуроьа в 1830—1831 годы. К этой передовой дворянской
молодежи и принадлежали молодые Герцен, Огарев и Лермонтов.

Н. П. Огарев вспоминал в стихотворении «Памяти Рылеева», какое
влияние оказали декабристы на его поколение и, в особенности, как много
значила поэзия Рылеева для его сверстников, родившихся в годы Отече-
ственной войны;

Мы были отроки. В то время
Шло стройной поступью бойцов —
Могучих деятелей племя,
И сеяло благое семя
На почву юную умов.

Везде шеиталися. Тетради

Ходили в списках по рукам:

Мы, дети, с робостью но взгляде.
Звучащий стих свободы ради,
Таясь, тьердили по нотам.

Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась.

Вот пять повешенных людей. .

В нас сердце молча содрогнулось,
Но мысль живая встрепенулась
И путь означен жизни всей.

Рылеев мне был первым светом.

Отец! по духу мне родной —
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой.1

И Лермонтову с его ближайшими друзьями по Университетскому пан-
сиону были дороги «доблестные заветы» декабристов; «путеводная звезда»
творчества Рылеева, так же как Герцену и Огареву, светила и ему во все
сгущающемся мраке николаевской реакции.

Списки запрещенных стихов Пушкина и поэгов-декабристов обраща-
лись. не только среди пансионеров, но и среди некоторых преподавателей
пансиона. Так, незадолго до поступления Лермонтова в Университетский
пансион, там служил в качестве одного из надзирателей и библиотекарей
кандидат университета Л. Ф. Леопольдов. В 1826 году он был привлечен
к следствию по делу о распространении запрещенных цензурой стихов из

1 Н. П. Огарев. Стихотворения и поэмы, т. I Изд. «Советский писатель», 1937,
стр. 233,
элегии Пушкина «Андрей Шенье в темнице», которые были истолкованы
как стихи на 14 декабря 1825 года. Лермонтов уже не застал в пансионе
Леопольдова, но слышал о его деле не только в пансионе, но и в семействе
Всдковских, на даче у которых летом 1826 года Леопольдов жил вместе
с племянником Вадковского— прапорщиком лейб-гвардии пионерского
батальона Л. А. Молчановым, также привлеченным к следствию по этому
делу. С третьим обвиняемым по делу о распространении недозволенных
стихов Пушкина, штабс-капитаном конно-егерского полка А. И. Алексеевым^
Лермонтов встречался у своей приятельницы и дальней родственницы
А. М. Верещагиной. По окончании следствия, просидев более полугода под
арестом, А. И Алексеев в 1830 году жил в Москве под надзором полиции.

При Московском университетском пансионе еще с конца XVIII в.
издавался ряд альманахов, в которых публиковались литературные опыты
воспитанников. Последним из них, по времени, был альманах «Каллиопа»
(1815—1817 и 1820).

В 1828 году М. Г. Павлов предполагал возобновить издание «Кал-
лиопы». Для этого издания он взял у 14-летнего Лермонтова не дошедшее
до нас его произведение «Геркулес и Прометей». Как раз в это время Лер-
монтов вместе со своими приятелями А. П. Шан Гиреем и Н. Г. Давыдо-
вым, приехавшими к Арсеньевой из Тархан, издавал домашний рукописный
журнал «Утренняя заря» Здесь была помещена известная нам только по
заглавию поэма Лермонтова «Индианка».

Однако возобновить издание «Каллиопы» М. Г. Павлову не удалось.
Впрочем, особей надобности в издании специального пансиопнсго журнала
действительно не было. Журналы М. Г. Павлина «Атеней» и С. Е. Раича
«Галатея» охотно предоставляли свои страницы молодым авторам-воспитан-
никам пансиона. Так, в «Атенее» 1830 года было напечатано стихотворение
Лермонтова «Весна». Печатались произведения пансионеров и в «Дамском
журнале» Шаликова.

Кроме того, через С. Е. Раича и А. 3. Зиновьева литературная обще-
ственность пансиона была связана с кругом «Московского вестника» 1

Однако воспитанники пансиона едва ли не в большей степени увлека-
лись собственными рукописными журналами. Известно, что в 1829—
1830 годы в пансионе издавались по крайней мере четыре рукописных жур-
нала: «Арион», «Улей», «Пчелка» и «Маяк»

В. С. Межевич, еще при жизни Лермонтова, в 1840 году в «Северной
пчеле» вспоминал о том, как «воспитанники Благородного пансиона... из-
давали журналы, разумеется для своего Kpyia, и рукописные». Из этих
«детских журналов» В. С. Межевич впервые узнал имя Лермонтова, кото-
рое случалось ему «встречать под стихчэтворениями, запечатленными жи-
вым поэтическим чувством, и нередко зрелостию мысли не по летам».

«Не могу вспомнить теперь первых опытов Лермонтова, — писал Ме-
жевич,— но кажется, что ему принадлежат читанные мною отрывки из
поэмы Iом аса Мура „Лилла Рук“ и переводы некоторых мелодий того же
поэта (из них я очень помню одну, под названием ,,Вь:с~рел“)».1 2

По всей вероятности, Межевич вспоминал о стихотворении Лермонтова
«Ты помнишь ли, как мы с тобой прощались позднею порою». Если это
так, то этот стихотворный перевод Лермонтова из Мура, обычно датируе-
мый 1841 годом, следует отнести к 1829—1830 году, поизнав. что уже.

1 Б. В Нейман. Лермонтов и Московский вестник. «Русская старина», 14'14,
октябрь, стр. 203—205.

2 «Северная пчела», 1840, 16 декабря, № 284, стр. 1134—1135
в пансионе Лермонтов в полной мере овладел мастерством стихотворного
перевода.

В марте 1830 года пансион посетил Николай I. С первых же дней
своего царствования он был предубежден против пансиона, считая его рас-
садником вольномыслия, очагом либерализма. Посещение пансиона произ-
вело на паря неблагоприятное впечатление. Николай I остался недоволен
независимостью воспитанников и чрезмерной гуманностью педагогов.
29 марта последовал высочайший указ о преобразовании пансиона в гим-
назию. Вместе с рядом воспитанников старшего класса Лермонтов не захо-
тел продолжать обучение в казенной гимназии и ушел из пансиона.

Зашла было речь о продолжении образования за границею, но затем
Лермонтов решил готовиться к экзамену в Московский университет.

8

В эти годы молодой Лермонтов с увлечением читает не только русских
писателей конца XVIII—начала XIX века, но и произведения крупней-
ших корифеев западноевропейских литератур.

В 1830 году Лермонтов прочел только что вышедшую книгу смаса
Мура о жизни Байрона, где впервые были опубликованы письма и днев-
ники английского поэта. В юношеских записях Лермонтов не раз упоминает
имя Байрона.

Для декабристов, как и для Пушкина, а вслед за ними и для юного
Лермонтова, Байрон был, прежде всего, могучим и неукротимым борцом
против торжествующей реакции, «гражданином грядущих поколений».
В своих поэмах Байрон утверждал образ гордого мятежника, ниспровер-
гающего моральные устои патриархально-феодального общества. Такое со-
держание романтической поэмы стало возможным только после победы
французской буржуазной революции. Молодая буржуазия, пришедшая на
смену феодальному обществу, утверждала новые идеалы, новые права и
новые нормы поведения. В этих условиях ранний буржуазный индивидуа-
лизм имел прогрессивное значение.

Однако при всем своем интересе к Байрону и его творчеству Лермон-
тов, подобно Пушкину, отчетливо созпавал свою самобытность и тесную
связь с русской действительностью. Уже в 1832 году он писал:

Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник.
Как он гонимый миром странниц.
Но толике с русскою душой.

(«Нет я не Байрон, я другой. .»).

Лермонтов прекрасно знал французскую, английскую и немецкую лите-
ратуры, но признавался, что в русских народных сказках он находил
«больше поэзии, чем во всей французской словесности».

В пору пребывания в Университетском пансионе, а затем и в самом уни-
верситете, Лермонтов вошел не только в круг литературных, но и театраль-
ных интересов передовой дворянской молоде.жп. Громадным успехом среди
молодежи пользовались драмы и трагедии Шиллера и Шекспира. «Раз-
бойники», «Дон-Карлос» и «Коварство и любовь» Шиллера, а также
«Отелло» и «Гамлет» Шекспира шли в изуродованном театральною цензу-
рою виде. Тем не менее замечательные русские актеры, и среди них прежде
всего П. С. Мочалов и М. С. Щепкин, даже в эти искалеченные тексты
«Предсказание». Автограф М. Ю. Лермонтова. 1830.

трагедий Шекспира и Шиллера вкладывали так много благородных дум
и пылких чувств, что передовая русская молодежь слышала и видела в их
ролях выражение своих стремлений и своих переживаний.

«Из трагедий Шиллера, — вспоминал А. Д. Галахов, — Мочалову осо-
бенно приходилось по душе „Коварство и любовь"; а он, своей страстной
игрой, заставил и москвичей полюбить ее. Я помню, как он исполнял роль
Фердинанда в поре своей молодости, искренний пыл которой обнаружи-
вался и в сценах нежной любви, и в сцене отчаянной ревности. Мы,
студенты, знали почти наизусть всю эту роль, особенно в последнем
акте.. .».*

Вольнолюбивые идеи Шиллера перекликались с освободительными
стремлениями русской передовой молодежи. Те, кто ненавидел крепостни-
ческий режим и самодержавие Николая I, слышали в пламенных тирадах
шиллеровских героев выражение своего собственного общественного про-
теста; благородный разбойник Карл Моор в исполнении Мочалова превра-
щался з борца за свободу.

1 «Русская старина», 1886, кн. 4, стр. 195.
«Шиллер был необыкновенно по плечу нашему студенту,—писал
А. И. Герцен.— Псза и Макс, Карл Моор и Фердинанд, студенты, раз-
бойники-студенты— все это протест первого рассвета, первого негодова-
ния».1 В автобиографических «Записках одного молодого человека» в главе
«Юность» Герцен восклицал: «Шиллер! Благословляю тебя, тебе обязан
я святыми минутами начальной юности! Сколько слеэ лилось из глаз моих-
па твои поэмы! Какой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей!..» * 2

Подобно Герцену и Белинсксму, юный Лермонтов воспринимал драма-
тургию Шиллера г, исполнении Мочалова как выражение идей воинствующего
романтического гуманизма. Эти идеи в условиях русской крепостнической
действительности приобретали особую направленность и силу. И вполне
понятно, что именно этими театральными впечатлениями во многом опре-
делялось направление творческих исканий Лермонтова в последний год
пребывания его в пансионе и в первый год после поступления в Московский
университет. Наряду с большим числом стихотворений, представляющих
собой нечто вроде лирического дневника, Лермонтов записывает в своих
тетрадях ряд планов трагедий, драм и драматических поэм. Тут и разбой-
ничья, типичная для романтизма тема и замыслы исторических трагедий
о Марии (из Плутарха), о Мстиславе Черном и т. д. Эти замыслы сме-
няют друг друга так быстро, что Лермонтов успевает только конспективно
их записывать.

/тегом 1830 года Лермонтов приступил к работе над пятиактной стихо-
творной трагедией «Испанцы». Это—первое законченное драматическое про-
изведение Лермонтова.

Действие трагедии происходит в Кастилии в XVI веке. «То было
время, — по определению Карла Маркса, — когда Васко-Нуньес Бальбоа
водрузил знамя Кастилии на берегах Дариена, Кертес — в Мексике, Пи-
сарро— в Перу; то было время, когда влияние Испании безраздельно гос-
подствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли
блестящие, видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии.
Свобода Испании исчезала... но вокруг лились потоки золота, звенели мечи,
и зловеще горело зарево костров инквизиции».3

Для России Испания давне не была такой уж экзотической страной.
С XVIII века между ними устанавливаются регулярные дипломатические
п торговые сношения. Наряду с этим в России из года в год растет зна-
комство с жизнью Испании и с классической испанской литературой, глав -
ным образом при посредстве переводов и переделок с французского. Так,
русское общество знакомится не только с Испанией «ночных серенад,
любовных интриг и „кинжальных страстей"», но и с Испанией «суеверия,
деспотизма и религиозного гнета».4

Рост революционных настроений в России в годы, предшествовавшие
восстанию декабристов, вызвал в передовом русском обществе сочувствен-
ный интерес к борьбе испанских патриотов против интервенции Наполеона,
а затем к событиям буржуазно-либеральной революции начала 20-х годов.
Будущие декабристы с глубоким восхищением относились к испанскому
революционеру Риэго, который в 1820 году поднял восстание против
Фердинанда VII, а в 1823 году был предательски захвачен и повешен.

А. И. Герцен. Былое и думы, т. II. Гослючздат, М., 1937 стр. 519.

5 А И. Герце и, Поли. собр. соч. и писем, т. II, 1919, стр, 400.

3 К, Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. X, стр. 721.

4 М- П. Алексеев. Этюды из истории испано-русских литературных отношений.
Сборник «Культура Испании». Изд. Академии Наук СССР, М., 1940, стр. 368.
Именем Риэго Рылеев закончил свое стихотворение «Гражданин»; на
смерть Риэго откликнулся Пушкин.

Когда в 1830 году Лермонтов писал свою трагедию, буржуазная рево-
люция в Испании была уже разгромлена. От былых революционных надежд
в Испании, как и в России, не оставалось и следа. Вот почему обличи-
тельные монологи молодого героя лермонтовской трагедии, разоблача-
ющие продажность испанского суда и церкви, в известной степени были
направлены не только против Испании XVI века, но и против современной
Лермонтову реакционной Испании Фердинанда VII. Передовая русская
дворянская и разночинная молодежь начала 30-х годов, вслед за поколением
декабристов, относилась к Фердинанду VII резко отрицательно, нередко
сравнивая его с русскими самодержцами Александром I и Николаем I.

Вряд ли следует искать в «Испанцах» Лермонтова прямых намеков на
определенные события современной поэту русской действительности. Но,
несомненно, общая идейная направленность этой трагедии, страстные разо-
блачения социального неравенства, национальной розни, высокомерия и
алчности «благородного дворянства» и духовенства в условиях николаевской
России приобретали злободневный политический характер.

В 1830 году, кроме трагедии «Испанцы», Лермонтов пишет поэмы
«Две певольницы» и «Исповедь». Героиня первой поэмы — одна из неволь-
ниц царсградского гарема—испанка Гюльнара:

С улыбкой гордости ревнивой
Она гитару вновь берет,
И песнь Испании счастливой
С какой-то дикое 1ью поет ..

Действие «Исповеди» происходит в Испании, поэма открывается
испанским пейзажем.

По сравнению с поэмой «Две невольницы», в значительной мере
воспроизводящей сюжет пушкинского «Бахчисарайского фонтана», и далеко
еще незрелой «Исповедью», ь какой-то степени предвосхищающей «Боярина
Оршу» и «Мцыри», первая романтическая трагедия Лермонтова Испанцы»
свидетельствует о значительной самостоятельности молодого драматурга.
Существенно отметить, что герой «Испанцев» Фернандо, в отличие от мно-
гих романтических героев, — безвестный плебей, приемыш. Его честь —
честь благородной души, а не благородного происхождения:

Поверьте, благородство не в бумагах,
А в сердце...

Напряженность романтического сюжета усиливает социально-полити-
ческую остроту обличительных монологов Фернандо. Выразительно звучит
его реплика о суде в Испании:

... где суд в Испании?

Есть сборище разбойников! . .

Высоким пафосом гражданской поэзии исполнена речь Фернандо
о продажном и развращенном испанском обществе;

У них и рай и ад, всё на весах.

И деньги сей земли пладеют счастьем неба,
И люди заставляют демонов краснеть,
Коварством и любовью к злу! ..

У них отец торгует дочерьми,
Жена торгует мужем и собою,
Король народом, а народ свободой.. .

.	(Действие 2, сцена 2).
Резко и саркастически высмеивает Лермонтов социальные предрас-
судки знати. Для общественно-политических взглядов молодого поэта
в особенности характерна демократическая идея социального равенства.
Об этом говорит Фернандо;

. .. каждый день

Я чувствовать был должен, что рожден
Я в низком состоянье, что обязан
Всем, всем тому, кого душою выше.

В трагедии Лермонтова есть еще одна особенность, которая характерна
именно для русского поэта, преемника Пушкина. «Что развивается в тра-
гедии? какая цель ее? Человек и народ»,1 — писал Пушкин. В пушкин-
ском «Борисе Годунове» главное действующее лицо — народ. В этом Пушкин
пошел значительно дальше всех своих предшественников и современников.

Лермонтов вводит в свою романтическую трагедию отдельные сцены,
где народ высказывает свое мнение о событиях, причем это мнение раз-
деляется и автором. Испанский народ не одобряет религиозного изуверства,
преследований евреев, осуждает инквизицию.

Конечно, в этой ранней лермонтовской трагедии народ еще не
является решающей действующей силой, он скорее подобен хору древних
греческих трагедий. Однако пройдет несколько лет, и в первом истори-
ческом прозаическом произведении Лермонтова, романе о Пугачевском
восстании, получившем по имени его героя название «Вадим», появится
народ как главное действующее лицо, как движущая сила истории.

Трагедия «Испанцы» обнаруживает юного, но уже сильного мастера.
При известной наивности отдельных сцен и риторичности некоторых моно-
логов пьеса написана достаточно ярко; ока богата событиями, сцены
сменяются, резко контрастируя одна с другой: так, сцена кутежа наемных
убийц иезуита Соррини сменяется разговором кроткой Нсэми с ее няней
Сарой. В этой первой драме Лермонтова нет еще глубокого раскрытия ха-
рактеров и их развития. И все же нельзя сказать, что характеры даны одно-
цветно, что в «Испанцах» показаны лишь «люди одной страсти, одного
порска». Дон Алвареп — горд и вспыльчив, но он горячо любит свою
дочь, а в глубине души любит и выгнанного им юношу. Корыстолюбивая
мачеха Эмилии, донна Мария, предав несчастную девушку иезуиту Сор-
рини, испытывает жестокие мучения совести. Только Соррини—закон-
ченный злодей, но и им руководят различные страсти—он корыстолюбив,
лицемерен, мстителен, сластолюбив.

Сам Фернандо — прототип будущего героя Лермонтова — мятежного,
отверженного обществом изгнанника. Чистый духом и горячий сердцем,
полный любви к людям и добру, пылкий Фернандо отвергнут лживым
и лицемерным дворянским обществом. И сам он отрекается от этого
общества, от жестокой церкви, от бога. В образе Фернандо, в его речах
уже проступают черты будущих мятежных изгнанников Лермонтова —
Арсения («Боярин Орша»), Мцыри, Демона.

9

Лермонтов не долго мог удовлетворяться романтическими сюжетами,
построенными на иноземном материале Суровая русская действительность
все больше приковывала его внимание. В 1830 году Лермонтов эаписы-

1 Пушкин, Поли. собр. соч., т. XI, 1949, стр. 419.
вает «сюжет трагедии»; «Молодой человек в России, который не дворян-
ского происхождения, отвергаем обществом, любовью, унижаем начальни-
ками. (Он был из поповичей или из мещан, учился в университете и воя-
жировал на казенный счет). — Он застреливается» (IV, 402).

Сюжет этот весьма близок к сюжету драмы «Дмитрий Калинин», на-
писанной в том же году молодым Белинским. Сходство этих драматических
.замыслов объясняется, конечно, тем, что Лермонтов и Белинский с детских
.лет наблюдали один и тот же круг явлений русской действительности.
Возможно, что в основе неосуществленного замысла Лермонтова и драмы
Белинского лежит одна и та же трагическая история, о которой они оба
узнали из какого-то общего источника. Ведь отроческие годы Белинского
прошли в небольшом городке Чембаре, отстоящем от Тархан всего
в 16 верстах

Лермонтов не осуществил замысла трагедии о молодом человеке «не
дворянского происхождения». Но вскоре после окончания «Испанцев»,
а может быть и параллельно с ними, он приступает к работе над прозаиче-
ской драмой в пяти действиях из современной ему русской жизни:
«Menschen und Leidenschaften» («Люди и страсти»). Драматургия Шиллера,
в которой передовая русская молодежь видела в те годы выражение со-
звучных дум и чувств, сказалась в заглавии этой второй пьесы Лермон-
това. Однако самое существенное в этой пьесе—не ее немецкое заглавие,
а обращение молодого Лермонтова к современной ему русской жизни и
страстный протест против крепостничества. Создавая свою вторую драму
на материале, смело выхваченном из самой обычной среднерусской помест-
ной жизни, и не замыкаясь в узкие автобиографические рамки, Лермонтов
решительно вступал на путь широких социальных обобщений.

Несмотря на незрелость и крупные художественные недостатки драмы
«Люди и страсти», Лермонтову удалось показать в ней трагическую судьбу
героя как результат общественных противоречий. В этом мире социального
зла и несправедливости Юрий Волин нс видит для себя иного выхода,
кроме смерти. Но самоубийство героя, не имеющего положительной про-
граммы, лишенного определенной, ясно осознанной цели и, вместе с тем, не
желающего мириться с окружающим его злом, Лермонтов трактует как
последнее проявление его протеста против общества.

Социальная обусловленность видна в действиях и других персонажей
драмы, таких, как жестокая, лицемерная и властная помещица Громова,
или ее ключница Дарья, вконец развращенная крепостническими отноше-
ниями. Сцены, рисующие быт крепостнической усадьбы, отличаются выра-
зительным просторечием и полны обличительного пафоса;

«Марфа Ив. Как ты смела, Дашка, выдать на кухню нынешний
день 2 курицы — и без моего спросу? — а?—отвечай!

«Д арья. Виновата... я знала, матушка, что две-то много; да некогда
было вашей милости доложить. ..

«Марфа Ив. Как, дура, скотина — две много... да нам есть нечего
будет — ты меня эдак пожалуй с голоду уморишь— да знаешь ли, что
я тебе сейчас вот при себе велю надавать пощечин...

«Дарья (кланяясь). Ваша власть, сударыня — что угодно — мы
ваши рабы...». (Действие 2, явление 1),

Обществу жестоких, лицемерных, корыстных крепостнике-; противо-
стоит Юрий Волин, в какой-то мерс выражающий чувства и мысли самого
Лермонтова.

В начале драмы Юрий предстает перед нами утратившим веру в лю-
дей и добро. Он говорит Заруцкому: «Я не гот Юрий, которого ты знал
прежде,.. у которого при одном названии свободы сердце вздрагивало... —
того юношу давным-давно похоронили». Он туманно рассказывает своему
другу о причинах своего разочарования: «Любовь мою к свободе челове-
чества почитали вольнодумством» (IV, 130—131).

Несмотря на свою романтическую фразеологию, Юрий Волин — не
традиционный романтический бунтарь. Его возмущает не столько «злодей-
ство» отдельных людей, сколько весь уклад жизни, общественный поря-
док. В соответствии с этим, драма Лермонтова строится нс на злодейских
страстях, не на столкновениях характеров, а на раскрытии общественных
нравов и отношений. Характерная для всей лермонтовской драматургии
злобная и подлая интрига против благородного героя, доводящая до само-
убийства Юрия Волина, порождена в этой драме не столько страстями,
сколько столкновениями житейских денежных интересов.

Если сопоставить драму «Люди и страсти» с лирикой юного Лермон-
това, то создается впечатление, что в речах Юрия поэт как бы подводит
итог своих лирических размышлений о русской действительности и о своем
отношении к ней. Монологи Юрия напоминают лермонтовскую лирику
1830 года не только по своему идейному содержанию, но и всем своим
складом, оборотами, обилием патетических метафор и сравнений, вплоть до
прямой перефразировки. Так, в предсмертном моислсге Юрия слова «об
смерти моей, верно, больше будут радоваться, нежели о рождении моем»
(IV, 178) повторяют заключительные строки стихотворения «Одиночество»
(1830):

.. И будут (я уверен в том)
О смерти больше веселиться,
Чем с рождении моем., .

«Люди и страсти» — драма автобиографическая. В ней отразилась
многолетняя распря между Елизаветой Алексеевной Арсеньевой и Юрием
Петровичем Лермонтовым.

10

В предисловии к своей третьей драме «Странный человек» (1831)
Лермонтов писал; «Я решился изложить драматически происшествие
истинное, которое долго беспокоило меня, и всю жизнь, может быть,
занимать не перестанет. Лица, изображенные мною, все взяты с природы;
и я желал бы, чтоб они были узнаны, — тогда раскаяние, верно, посетит
души тех людей...» (IV, 183).

Это происшествие — все та же семейная распря, нс взятая в несколько
ином аспекте. Действие пьесы перенесено из. поместья в Москву; в основу
сюжета взят не раздор между отцом и бабушкой, а отношения между
отцом и матерью, как они могли бы сложиться, если бы мать осталась
жива.

Повидимому, незадолго до начала работы над новой драмой, Лермон-
тов узнал что-то очень важное из истории отношений отца и матери. Эти
позые, ранее ему не известные сведения, коренным образом изменили его
отношение к отцу. Если год назад в драме «Люди и страсти» Лермонтов
был склонен оправдывать Юрия Петровича и виновницей семейной распри
представлял бабушку, то теперь он изобразил Юрия Петровича в лице
Павла Григорьевича Арбенина — бессердечным деспотом, черствым эгои-
стом. В центре драмы его сын — талантливый молодой поэт Владимир
Арбенин — жертва жестокой семейной вражды— и его несчастная мать
Мария Дмитриевна, напоминающая мать поэта — Марию Михайловну.
Вместе с тем в драме от-
разилось увлечение Лермон-
това Натальей Федоровной
Ивановой, дочерью извест-
ного московского драматурга
Ф. Ф Иванова. Лермонтов
изобразил ее под именем
Натальи Федоровны Загор-
скиной, девушки, которая сна-
чала любила Владимира Ар-
бенина, а затем изменила ему
и вышла замуж за его друга,
Дмитрия Белинского.1

Впечатление «докумен-
тальности» событий драмы
Лермонтов усилил тем, что
точно датировал каждую из
13 сцен пьесы. Действие
драмы происходит между
26 августа 1830 года и 12 мая
1831 года.

Но семейная и личная
драма героя — бездушное по-
ведение отца, смерть матери,
измена девушки, предатель-
ское поведение друга, словом
все, что доводит Владимира
Арбенина до самоубийства,—
все это лишь внешние обстоя-

«Странный человек». Обножка рукописи
М. Ю. Лермонтова. 1831.

тельства драмы. Подлинное содержание пьесы, как и в драме «Люди и
страсти», — столкновение глубоко чувствующего юноши-поэта с низким и
бездушным светским обществом, которое не может понять человека, возвы-
шающегося над ним. Лермонтов говорит в предисловии: «Справедливо ли
описано у меня общество? —не знаю! По крайней мере оно всегда останется
для меня собранием людей — бесчувственных, самолюбивых в высшей сте-
пени, и полных зависти к тем, в душе которых сохраняется хотя малейшая
искра небесного огня!..» (IV. 183).

Всеми участниками драмы, кроме Владимира, руководят мелкие
страсти, низкие чувства, ничтожные житейские расчеты. Таков и отец Вла-
димира, Павел Григорьевич Арбенин, таковы друг его Дмитрий Белин-
ский и княжна Софья, котооая из любви к Арбенину предпринимает низ-
кую интригу против Наташи Загорскиной; такова и сама Наташа, поверх-
ностная и бесхарактерная светская барышня, которая сама перед собой
оправдывает свсю измену тем, что Арбенин не похож на других людей
ее общества: «...какой несносный характер, какой злой ум и какое печаль-
ное всегда воображенье. Боже мой! да такой человек в одну неделю тоску
нагонит Есть многие, которые не меньше его чувствуют, а веселы»
(IV, 226).

В образе Владимира Лермонтов создает, в значительной мере, психо-
логический автопортрет, проявляя исключительную точность самопснима-

’ О лирических стихотворениях Лермонтова, посвященных Н. Ф. Ивановой, и
о драме «Странный человек» см. главы I и II в книге: И Андроников. Лермонтов.
Изд. «Советский писатель», М., 1951, стр. 3—59.
ния. Кроме непосредственных высказываний о себе самого Владимира,
в пьесе даны отзывы и нем Дмитрия Белинского, Натальи Загорскиной
и третьего гостя на вечере в доме графа.

Вот что говорит о Владимире третий гость: «Впрочем, если ои и по-
казывался иногда веселым, то это была только личика. Как видно из его
бумаг и поступков, он имел характер пылкий, душу беспокойную, и какая-
то глубокая печаль от самого детства его терзала Бог знает, отчею опа
произошла! Его сердце созрело прежде ума; он узнал дурную сторону
света, когда еще не мог остеречься от его нападений, ни равнодушно пере-
носить их. Его насмешки не дышали веселостию; в них видна была горькая
досада протия всего человечества! Правда — были минуты, когда он пре-
давался всей доброте своей. Обида, малейшая, — приводила его в бешен-
ство, особливо когда трогала самолюбие. У пего нашли множество тетрадей,
где отпечаталось все его сердце; там стихи и проза, есть глубокие мысли и
огненные чувства!—Я уверен, что если б страсти не разрушили его так
скоро, то он мог бы сделаться одним из лучших наших писателей»
(IV. 244)

Сам Владимир говорит о себе: « ,. я не создан для людей: я для них
слишком горд, они для меня — слишком подлы» (IV, 207). Противопостав-
ление себя дворянскому обществу, осуждение так называемого света — по-
стоянная тема переписки и лирики Лермонтова тех лет, Начало одного
из таких стихотворений, озаглавленного «1831-го июня 11 дня», Лер-
монтов включил в текст драмы, где оно дано среди других стихотворений,
будто бы написанных Владимиром Арбениным.

Лермонтов определил в подзаголовке к «Странному человеку?? жанр
этого произведения как «романтическую драму». Монологи Владимира
Арбенина, действительно, часто напоминают патетические речи героев
романтического склада, но не они определяют стиль драмы. Наряду
с романтическими речами героя-протестанта, в еще большей степени, чем'
в драме «Люди и страсти», Лермонтов вводит бытовые разговорные сцены
из обыденной жизни.

В «Странном человеке» Лермонтов широко пользуется резким, кон-
трастным столкновением лиц и чередованием сцен. Перипетии семейной
драмы Владимира Арбенина чередуются со сценами светского веселия; вслед
за сценой, раскрывающей холодное бездушие отца Арбенина, следует сцена
смерти матери; наконец сцену развлечений светской молодежи сменяет
разговор Белинского и Арбенина с крепостным — крестьянином-ходоком
из деревни, который умоляет Белинского выкупить крестьян от бесчеловеч-
ной помещицы. Смена этих сцен раскрывает острейшие социальные проти -
воречия эпохи. Разговор Белинского с мужиком—одно из самых сильных
и правдивых в русской литературе 30-х годов изображений крепостниче-
ских отношений:

«Мужик. Раз как-то барыне донесли, что дескать, „Федька дурно
про тебя говорит и хочет в городе жаловаться!". А Федька мужик был
славной; вот она и приказала руку ему вывёртывать на станке... а управи-
тель был на него сердит. Как повели его на барский двср, дети кричали,
жена плакала, . . вот стали руки вывертывать. „Господин управитель!"
сказал Федька „что я тебе сделал? ведь ты меня губишь!"—Вздор! ска-
зал упоевитель. Да вывёртывали да ломали... Федька и стал безрукой. На
печке так и лежит да клянет свое рожденье.

«Белинский. Да что, в самом деле, кто-нибудь из соседей, или
исправник или юродничий не подадут на нее просьбу?—на это есть у кас
суд. — Башей госпоже плохо может быть.
«Муж ик. Где защитники у бедных людей? — У барыни же все судьи
подкуплены нашим же оброком. — Тяжко, барин! тяжко стало нам! —
Посмотришь в другое село... сердце кровью обливается!» (Сцена V).

Чтобы помочь Белинскому выкупить злополучную деревню, Владимир
отдает ему свои деньги. Вслед за этим очень характерный разговор:

«В л а д и м и р. Есть люди, белее достойные сожаленья, чем этот
мужик. Несчастия внешние проходят, — ко тот, кто носит всю причину
своих страданий глубоко в сердце, в ком живет червь, пожирающий ма-
лейшие искры удовольствия... тот, кто желает и не надеется... тот, кто
в тягость всем, даже любящим его... тот!—но для чего говорить об таких
людях? — им не могут сострадать: их никто, никто не понимает.

«Белинский. Опять за свое! о эгоист! как можно сравнивать
химеры с истинными несчастиями? Можно ли сравнить свободного с ра-
бом^» (Сцена V).

Какой вывод делает Лермонтов из всего этого для своего героя? По-
нимание общественных противоречий и своего личного конфликта с свет-
ским обществом не толкает героя на борьбу с этим обществом. Непонима-
ние, предательство, измена, клевета — все это рождает в нем лишь безвы-
ходные страдания, приводящие его к гибели.

Эта вынужденная трагическая бездейственность героя отражает черты
промежуточной стадии общественного развития‘конца 20—начала 30-х го-
дов, когда одна революционная вспышка была подавлена, а силы для дру-
гой еще не выявились. Это время неорганизованных, жестоко подавляе-
мых крестьянских бунтов, время, когда формировалось революционное со-
знание Белинского и Герцена После Пушкина Лермонтов, вместе с Гого-
лем, были самыми яркими представителями художественной мысли этой
эпохи. Горькие раздумья о бессмысленности и мелочности современной об-
щественной жизни, задолго до знаменитой «Думы», уже были выражены
Лермонтовым в раннем стихотворении «Монолог» (1829):

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете.—
К чему глубокие познанья, жажда славы,
Талант и пылкая любовь свободы,
Когда мы их употребить не можем.

Мы, дети севера, как здешние растенья.

Цветем недолго, быстро увядаем...

Как солнце зимнее на сером небосклоне,
Так пасмурна жизнь наша. Так недолго
Ее однообразное теченье...

И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскует..
Не зная ни любви, ни дружбы сладкой,
Средь бурь пустых томится юность наша,
И быстро злобы яд ее мрачит,
И нам горька остылой жизни чаша;
И уж ничто души не веселит.

В этом «Монологе», как в зерне, заключен не только замысел поздней-
шей «Думы», но и ромена «Герой нашего времени»

11

Антикрепостнические сцепы в драмах юного Лермонтова, напряжен-
ность социальных раздумий поэта в его юношеской лирике становятся понят-
ными и приобретают особый исторический смысл на широком фоне поли-
тической жизни России и Западной Европы 1830—1831 годов.
В России лето 1830 года было богато бурными политическими собы-
тиями. 3 июня в Севастополе вспыхнул бунт. Население Корабельной сло-
бодки было ожесточено и доведено до последней степени отчаяния беско-
нечными карантинами, объявленными в связи с тем, что в Севастополь
будто бы занесена чумная зараза. На самом деле никакая чума в Севасто-
поль не проникала, это был только предлог для карантинных чиновников,
чтобы теснить народ и наживаться на всевозможных злоупотреблениях
Слухи о «чумном бунте» дошли до Москвы еще в июне, несмотря на то,
что Николаем I строжайше предписывалось «дабы несчастное происше-
ствие в Севастополе случившееся, до времени не было разглашаемо».1 Собы-
тия в Севастополе имели самое непосредственное отношение к семье Лер-
монтова, так как военным генерал-губернатором Севастополя был брат
Е А. Арсеньевой, Николай Алексеевич Столыпин, не сумевший обуздать
алчных чиновников и убитый восставшими. Вскоре по слухам, а затем и
по сообщениям печати, Лермонтов смог составить довольно полное пред-
ставление о севастопольском восстании. Знал он, конечно, и о жестокой
расправе с зачинщиками бунта: семеро были расстреляны, остальные на-
казаны кнутом и розгами. Большая часть гарнизона сослана на север,
а на смепу из Кронштадта присланы новые флотские экипажи.

Но севастопольский чумный бунт был только началом ряда более
грозных событий. С востока, с Поволжья, к Москве приближалась
холера. Многие губернии уже были охвачены жестоким бедствием. Озлоб-
ленное непонятными мерами предосторожности и злоупотреблениями вла-
стей, крестьянство глухо волновалось. В Москву начали доходить слухи
о холерных бунтах. Казалось, что в России назревают новые грозные со-
бытия, подобные восстанию Пугачева.

Лирика Лермонтова в этих условиях приобретает особую политиче-
скую остроту и социальную направленность. И даже глубоко личные пере-
живания поэта, даже чувства любви и дружбы раскрываются на широ-
ком и мрачном фоне взволнованного океана народной жизни:

Чума явилась в наш предел;
Хоть страхом сердце стеснено,
Из миллиона мертвых тел
Мне будет дорого одно...

Так начинает Лермонтов стихотворение, первоначально озаглавленное
«Чума в Саратове» с подзаголовком: «Cholera-morbus. 1830 года, авгу-
ста 15 дня».

В отрывке, названном «Чума», Лермонтов начал мрачную повесть
о том, как

Два человека в втот страшный год,
Когда всех занимала смерть одна,
Хранили чувство дружбы...

В конце июля 1830 года в Париже вспыхнула революция. 29 июля
народ с боем овладел Тюильрийским дворцом, над которым тотчас взвился
трехцветный флаг первой республики. Карл X был вынужден отречься от
престола и бежать в Англию. Однако слабость республиканской партии и
неорганизованность рабочего класса дали возможность крупной буржуа-
зии воспользоваться народной победой и захватить власть в свои руки.
Герцог Орлеанский Луи-Филипп, близкий к буржуазным кругам, 31 июля

1 А. Полканов. Севастопольское восстание 1830 года Симферополь, 1936, стр. 3
был провозглашен наместником королевства, а 7 августа — королем
французов.

Первые известия об июльской революции во Франции дошли
до Петербурга и Москвы в самом начале августа. И придворно-бюро-
кратические круги и передовая дворянская и разночинная молодежь —
одни с тревогой, другие с надеждой — следили за развитием событий.
В те дни еще трудно было предвидеть, что нее это приведет лишь
к воцарению «короля-банкира», к буржуазной монархии.

1 !ока Николай I оттягивал признание Луи-Филиппа и строил планы
вооруженной интервенции держав Священного Союза с целью восстанов-
ления династии Бурбиноз, вспыхнула революция в Бельгии, которая при-
вела к отделению ее от Голландии, затем революционное движение охва-
тило Саксонию, Брауншвейг, Гессен, Баварию, а в конце ноября началось
восстание в Польше.

«Слевное было время,— вспоминал Герцен, — события неслись
быстро. Едва худощавая фигура Карла X успела скрыться за туманами
Голируда, Бельгия вспыхнула, трон короля-гражданина <Луи-Филиппа>
качался; какое то горячее, революционное дуновение началось в прениях,
в литературе. Романы, поэмы — нее снова сделалось пропагандой, борь-
бой. .. Мы следили шаг за шагом за каждым словом, за каждым собы-
тием, за смелыми вопросами и резкими ответами, за генералом Лафайетом
и за генералом Ламарком; мы не только подробно знали, по горячо лю-
били всех тогдашних деятелей, разумеется, радикальных, и хранили у себя
их портреты...»?

Лермонтов едва ли не первый среди этого всеобщего возбуждения
иередочой молодежи откликнулся на события июльской резолюции стихо-
творением, озаглавленным: «30 пюля—(Париж). 1830 года».

Крестьянские волнения в России и революционные события на За-
паде приковывают творческое сознание Лермонтова к теме грядущей на-
родной резолюции и связанных с ней неизбежных социальных потрясений.
В стихотворении «Предсказание» Лермонтов задумывается о низвержении
самодержавия:

Настанет год, России черный год,
Ксгда царей корсна упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь...

Молодой Лермонтов все чаще и чаще возвращается к мысли о своем
личном участии в народном движении, о великом подвиге поэта и гражда-
нина, о возможности пожертвовать своей жизнью ради свободы народа:

За дело общее, быть может, я паду,
Иль жизнь з изгнании бесплодие проведу;
Быть может, клеветой лукавой пораженный.
Пред миром и тобой врагами униженный,
Я не снесу стыдом сплетаемый венед
И сам себе сыщу безвременный конец.

Так писал Лермонтов в юношеском стихотворении, озаглавленном
«Из Андрея Шенье». Па самом деле у Шенье такого стихотворения нет.
Вслед за Пушкиным Лермонтов обратился к Шенье, чтобы создать образ
вольнолюбивого поэта, который «грудью шел вперед» и «жертвовал
собой»

1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I. 1937. стр. 230—231.

1S История русской литературы. VII
Стихотворение Пушкина «Андрей Шенье» было хорошо знакомо Лер-
монтову. Знал он также и о судебном деле Леопольдова, Молчанова и
Алексеева, обвиненных в распространении этого стихотворения Вот почему
заглавие лермонтовского «Из Андрея Шенье» подчеркивало оппозицион-
ный, антиправительственный его характер, звучало как смелый вызов

В стихотворениях, обращенных к Н. Ф. Ивановой, тема трагической
гибели поэта, его изгнания или казни развертывается в неразрывной
связи с темой любви:

Когда твой друг с пророческой тоскою
Гебе вверял толпу своих забот.
Не знала ты невинною душою,
Чго смерть его позорная зовет.
Что голоиа. любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет ..

(«К *♦•>).

11асколько этот мотив прочно вошел в творческое сознание поэта,
можно судить по тому, что через несколько лет, в 1837 году, Лермонтов
разработал его в новом варианте, в стихотворении — «Не смейся над моей
пророческой тоскою».

Одно из самых глубоких и важных в лирике юного Лермонтова сти-
хотворений, полная раздумий о смысле жизни и назначении поэта элегия
«1831 го июня 11 дня», завершается ожиданием «кровавой могилы» «без
молитв и без креста»:

Я предузнал мой жребий, мой конец,
И грусти ранняя на мне печать;

И как я мучусь, знает лишь творец;

1о равнодушный мир не должен знать.
И не забыт умру я. Смерть моя
Ужасна будет; чуждые края
Ей удивятся, а в редной стране
Все проклянут и память обо мне.

(Строфа 28).

Однако предчувствие трагт:ческой гибели как неизбежной развязки
конфликта с обществом не приводит Лермонтова к смирению и отказу от
борьбы. Именно в этом стихотворении Лермонтов восклицает-

Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великогс героя, и понять
Я не могу, чтс значит отдыхать.

Всегда кипит и зреет чтс-нибудь
В моем уме. Желанье и тсска
Тревожат беспрестанно эту грудь.
Но что ж3 Мне жизнь все как-то коротка
И все боюсь, чтс не успею я
Свершить чего-то' — жажда бытия
Во мне сильней страданий роковых. . .

(Строфы 22—23).

Жажда активного вмешательства в жизнь, жажда действия была при-
суща передовым русским людям 3 .-х гсдов. Лермонтов поэтически выска-
зывал то, что волновало и Белинского, и Герцена. «Жизнь есть действо-
вание, а действование есть борьба» — заявлял в «Литературных мечта-
ниях» Белинский (I, 319).

Человеку, — утверждал Герцен,— «мало блаженства спокойного созер-
цания и видения; ему хочется полноты упоения и страданий жизни; ему


Рисунки М. Ю. Лермонтова на обложке рукописи романа «Вадим». 1833—1834 гг.
хочется действования, ибо одно действование может вполне удовлетворить
человека. Дейстзование — сама личность».1

Но положительная программа этого активного вмешательства в жизнь,
этого «действования» представлялась в то время в весьма туманных очер-
таниях даже Герцену. «Что мы, собственно, проповедывали, трудно ска-
зать,— писал он впоследствии в «Былом и думах» —Идеи были смутны;
мы проповедывали декабристов и французскую революцию, потом пропо-
ведывали сен-симонизм и ту же революцию; мы проповедывали конститу-
цию и республику, чтение политических книг и сосредоточение сил в одном
обществе; но пуще всего проповедывали ненависть ко всему насилью, ко
всякому правительственному произволу».1 2

Следуя революционной традиции декабристской поэзии, Лермонтов
обращается в поисках героических образов и примеров к событиям народ-
ной истории России. В 1830 году он пишет позму «Последний сын воль-
ности» о Вадиме, погибшем в единоборстве с поработителем Новгорода
Рюриком. В тексте поэмы есть несколько строк, которые воспринимаются
как намек на сосланных декабристов:

Но есть поныне горсть людей,
8 дичи лесов, в дичи степей,
Они увидев падший гром.
Не перестали помышлять
В изгнакьи дальнем и глухом,
Как вольность пробудить опять;
Отчизны верные сыны
Еще надеждою полны...

Призывом к действию, к борьбе с тиранией звучат в поэме слова Ва-
дима, обращенные к его боевым товарищам славянам:

«Ужгль мы только будем петь,
Иль с безнадежней немым
На стыд отечества глядеть,
Друзья мои?»

И совсем в духе декабристской поэзии, в частности «Дум» Рылеева,
старик Ингелот в заключительной части поэмы отвечает Вадиму:

Пусть так! старик ему в ответ,
Но через много, многс лет
Все будет славиться Вадим,
И грозным именем твоим
Народы устрашат князей
Как тенью вольности своей.
И -кажут, он за милый край
Не размышляя пролил кровь.
Он презрел счастье и любовь. . .
Дивись ему — и подражай!

Новгородская тема в творчестве Лермонтова, наследника и продол-
жателя поэзии декабристов, в начале 30-х годов занимает видное место.
Так, в одной из тетрадей Лермонтова есть зачеркнутый набросок:

Сыны снегов, сыны славян,
Зачем вы мужеством упали?

1 А. И. Герцен, Поли. собр. соч., т. III. Пгр., 1919, стр. 216.

2 А. И. Герцен. Былое и думы, т. V, 1939, стр. 13.


( *Л» I f/W &

• c«yM •/«///£,.’/у/

/< ’Л Л^^/ЛГ

&*4/

Яг*

tfitfififififff «вХ*1

0,^.^'^r.^

(чЛЪ , » /Ог^'х-ЛЛА

,// ^/J.t-fA'tr,

O'

fie J	'



«Последний сын вольности». Автограф М. Ю. Лермонтова. 1330.

Зачем?.. Погибнет ваш тиран,
Как все тираны погибали! ..
До наших дней при имени свободы
Трепещет ваше сердце и кипит!..
Есть бедный град, там видели народы
Все то, к чему наш дух летит.

Набросок озаглавлен «Новгород» и датирован 3 (13?) октября
1830 года. В начале. 30-х годов эти стихи звучали, как революционный
призыв.

И не случайно именно этот юношеский набросок Лермонтова вспом-
нила и прочла своим товарищам-молодогвардейцам Ульяна Громова
в предсмертный час в фашистском застенке — словами Лермонтова совет-
ская героиня выразила свою верность родине и уверенность в грядущей
победе над захватчиками.1

1 А. Фад ее г Бессмертие. «Правда», 1943, 15 сентября.
12

Замечательную характеристику общественно-политического значения
Московского университета времени пребывания в нем Лермонтова дал
Герцен:

«Московский университет вырос н своем значении вместе с Москвою
после 1812 года, — писал Герцен, — ...университет больше и больше ста-
новился средоточием русского образования Все усилия для его развития
были соединены; историческое значение, географическое положение и от-
сутствие царя. Сильно возбужденная деятельность ума в Петербурге, после
Павла, мрачно замкнулась 14 декабрем. Явился Николай с пятью висели-
цами, с каторжной работой, белым ремнем и голубым Бенкендорфом.
Все пошло назад; кровь бросилась к сердцу; деятельность, скрытая сна-
ружи, закипала, таясь внутри. Московский уни ерситет устоял и начал
первый вырезываться из-за всеобщею тумана. Государь его возненавидел
с Полежаевской истории... опальный университет рос влиянием: в него,
как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из
всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных
у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и
сноза разливались во все стороны России, во все слои ее».1

Одновременно с Лермонтовым в Московском университете учились
Белинский, Станкевич, Герцен, Огарев, Сатин. Сазонов, С Строев, Гон-
чаров, поэты В. И. Красов и И. П. Клюшников, Я. М. Неверов, те пред-
ставители передовой русской молодежи, о которой Герцен писал в «Былом
и думах»: «Россия будущего существовала исключительно между несколь-
кими мальчиками, только что вышедшими из детства, ... а в них было на-
следие. .. общечеловеческой науки и чисто народной Руси».1 2 И хотя во время
пребывания в университете Лермонтов, повидимому, не был близко зна-
ком ни с Белинским, ни с Герценом, он жил теми же интересами, общаясь
с той же студенческой средой. А студенты «говорили в аудитории открыто
всё, что приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук
в руки, запрещенные книги читались с комментариями.. .».3 Среди универ-
ситетского начальства установилось к Лермонтову недоброжелательное от-
ношение. В конце второго учебного года Лермонтову было предложено
подать прошение об увольнении. В этом же году был исключен из уни-
верситета и Белинский

В стихотворениях и поэмах Лермонтова, написанных в годы пребы-
вания в Университетском пансионе и Московском университете, большое
внимание уделено Кавказу.

Воспоминания о Кавказе отразились в таких стихотворениях, как
«Черкешенка» (1829), «Грузинская песня» (1829), «Кавказу», «Утро на
Кавказе» и «Крест на скале» (1830), «Люблю я цепи синих гор» и «Си-
ние горы Кавказа, приветствую зас» (1832). Однако Лермонтов вспоми-
нал не только о прекрасной и суровой природе Кавказа, он много думал
и о разгоравшейся в те годы Кавказской войне, понимая историческую не-
избежность присоединения Кавказа к России и вместе с тем сочувствуя
вольнолюбивым горцам. Противоречивость высказываний Лермонтова об
этой войне отражала противоречия реальной исторической действитель-
ности.

1 А. И. Герцен. Былое и думы. т. I, 1937, стр. 188—189.

2 А. И Герцен. Былое и думы, т. II, стр. 220.

3 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I. стр 205.
Лермонтов не идеализирует быта и правоз горцев Кавказа. В поэмах
«Каллы» и «Лул Бастунджи» Лермонтов выступает против кровной мести
и закрепощения женщины. Герой романтической поэмы «Каллы», молодой
кабардинец, по требованию жестокого муллы, охранявшего закон кровной
мести, убивает своего врага Акбулата, его сына и старика-отца. Убивает он
и ни в чем не повинную молодую дочь Акбулата. Это убийство потрясает
душу молодого кабардинца. Он понимает, что на бессмысленные убийства
его толкнул мулла; охранитель кровавых обычаев старины. Каллы приносит'
мулле волосы убитой им девушки и убивает муллу.

«Каллы» — типичная романтическая поэма, небольшая по объему,
с гордым, мятежным романтическим героем, противостоящим патриар-
хально-феодальному обществу с его моралью и обычаями. В прерывистом,
взволнованном повествовании много недосказанного и романтически услов-
ного. Стих «Каллы», и в еще большой степени стих «Лула Бастунджи» и
«Измаил-Бея», — по сравнению со стихом ранних поэм 1829—1839 го-
дов,— энергичен и сжат. Насколько Лермонтов овладел техникой не
только четырехстопного, но и пятистопного ямба, видно хотя бы из поэмы
«Аул Бастунджи», которая написана октавами. Как раз в самом начале
30-х годов вопросы поэтики октавы привлекают внимание русских поэтов
и критиков. В 1828 году С. Е. Раич переводит октавами «Освобожденный
Иерусалим» Тассо, а в 1832 году начинает работу над переводом «Неисто-
вого Роланда» Ариосто. В 1831 году в «Телескопе» печатается статья
С. П. Шевырева «О возможности ввести италианскую октаву в русское
стихосложение» (№№ 11 к 12). В 1830 году Пушкин октавами пишет
«Домик в Коломне». Однако эта пушкинская повесть в стихах была напе-
чатана только в 1833 году, когда «Аул Бастунджи» уже был написан
Лермонтовым, Таким образом, Лермонтов обращается к октаве одним из
первых среди русских поэтов и едва ли не единственный применяет ее
в романтической поэме.

Поэма «Аул Бастунджи», так же как и «Каллы», навеяна воспомина-
ниями о Кавказе. Между Машуком и Бештау н конце XVIII—самом
начале XIX века был расположен аул Бостанджи (от слова бостан —
бахча, огород, сад). Развалины этого аула Лермонтов видел в детстве,
в одну из поездок на Кавказ. Среди черкесов было широко распростра-
нено предание о вражде двух братьев Канбулата и Атвонука (в другой
записи Антиноко). В основе этого предания лежало действительное собы-
тие, относящееся к середине XVII столетия. У Лермонтова Канбулату
соответствует Акбулат, Атвопуку — Селим.

Поэма начинается описанием развалин аула Бастунджи, в котором
некогда жили два брата Акбулат и Селим. Описания природы Кавказа и
быта горцев настолько точны, что в них уже можно различать элементы
реалистического стиля. Но характеристика героев, в особенности младшего
Селима, еще дана в традиционно-романтической манере. Высшей точкой
в развитии сюжета поэмы является рассказ о похищении Селимом Зары
и о возвращении к сакле Акбулата его коня с трупом Зары.

Романтический герой поэмы, юный Селим, не может и пе хочет при-
знать никаких преград своей страсти. Однако Лермонтов не идеализирует
и не оправдывает Селима. Его отношение к своему герою во многом напо-
минает отношение Пушкина к Алеко в «Цыганах».

В следующей, еще более зрелой кавказской романтической поэме
«Измаил-Бей» Лермонтов выходит за рамки любовно-индивидуалистиче-
ского сюжета и обращается к политической теме, разработанной на широ-
ком историческом и этнографическом фоне.
Тройка в сачях у почтовой станции. Рисунок М. ЕО. Лермонтова. 1832—1834 гг.

3 основе поэмы лежат исторические события, о них Лермонтов знал
не только из слышанных им горских песен к преданий и современных
журнальных статей и книг о Кавказе, но также, и по воспоминаниям
своих родственников Александра и Афанасия Алексеевичей Столыпиных,
П. П. и М. А. Шан-Гирей, Е.- А. Хастатовой, П. И. Петрова,
Г. В. Арсеньева и других лиц, непосредственно соприкасавшихся с участ-
никами событий, описанных в поэме.

Герой поэмы — реальное историческое лицо—Измаил-Бей Атажукин,
«из лучшей фамилии кабардинской». В царствование Екатерины II, еще
мальчиком, он был привезен в Петербург, где получил военное образование
и овладел русским и французским языками. Произведенный в офицеры,
Измаил-Бей принимал участие во второй турецкой войне, был среди гор-
цев, которые состояли при Потемкине. В письме к А. А. Безбородко
Потемкин аттестовал Измаил-Бея «храбрейшим наездником». А. В. Суво-
ров в своем донесении о штурме Измаила в декабре 1790 года особо
отметил боевую доблесть «подполковника князя Измаил-Бея». За. штурм
Измаила Измаил-Бей был награжден Георгием 4-й степени; этот «бе-
лый крест на ленте полосатой» Измаил-Бей сохранил до последнего дня
своей жизни, и его угомяпул Лермонтов в заключительной строфе
поэмы. В списке награжденных за штурм Измаила рядом с именем
Измаил-Бея назван Л. В. Хастатоз—отец М. А. Шак-Гирей, любимой
тетки Лермонтова. В этом же штурме отличились и, несомненно, знали
Измаил-Бея Н. Д. и В. Д. Арсеньевы — двоюродные братья деда Лер-
монтова. После смерти Потемкина Измаил-Бей был отправлен на родину.
Кавказский вид с саклей. Картина М. Ю. Лермонтова. 1837.

В 1794—1795 годах кабардинские феодалы подняли зосстание. Среди
главарей этого восстания был и Измаил-Бей. По приказу Екатерины II,
Измаил-Бей должен был снова оставить родину. Несколько лет находился
он в ссылке в Екатеринославе, а затем в Петербурге.

В 1804 году Измаил-Бей представил Александру I записку «О разных
неудобствах доселе бывшего горских народов управления» и изложил
в ней «средства, признаваемые им лучшими к поправлению оных». В этой
записке говорилось: «Усмирить силою... горских жителей никогда воз-
можности не будет»,1 указывалось на притеснения, чинимые царскими
властями, и доказывалась необходимость привлечь горцев на сторону Рос-
сии мирным путем. Записка Измаил-Бея произвела на царя и его молодых
друзей благоприятное впечатление, и было решено отправить Измаил-Бея
в Кабарду, чтобы содействовать умиротворению его соотечественпиког.
К 20 августа относится рескрипт Александра 1 генерал-лейтенанту Глазе-
напу и к 22 августа — письмо министра внутренних дел Кочубея к главно-
кемандующему в Грузии князю Цицианову об отправлении Измаил-Бея на
Кавказскую линию.

По всей вероятности, уже в сентябре 1804 года Иэмгил-Бей появился
в Кабарде. Именно к этому времени Лермонтов приурочил начало своей
поэмы.

Укрепление Кавказской линии в районе Пягигорья, в частности учре-
ждение Кисловодской крепости в 1803 году, было использовано кабар-

1 С. А. Андреев-Кривич. К абардино-черкес-кий фольклор в творчестве Лер-
монтова. Кабардинское Государственное издательство, Нальчик, 1949, стр. 27.
динскими феодалами и мусульманским духовенством для того, чтобы под-
нять ряд восстаний и побудить кабардинцев, абазин и ногайцев, обитав-
ших в Пятигорье и в соседних местностях, к массовому переселению из
пределов линии в горы. Это движение и нашло отражение в строфах VII
и VIII первой части лермонтовской поэмы:

Стада теснились и шумели,
Арбы тяжелые скрипели,
Трепеща, жены близ мужей
Держали плачущих детей,
Отцы их, бурками одеты,
Садились молча на коней
11 заряжали пистолеты,
I! на костре высоком жгли
Что взя-ь с собою не могли! —
Когда же день новорожденный
Заветный озарил курган,
И мокрый утренний туман
Рассеял ветер пробужденный,
Си обнажил подошвы гор
Пустой аул, пустое поле,
F два дымящийся костер
И свежий след колес — не боле.

Во главе восставших был двоюродный брат Измаил-бея Росламбек
Мисостов, славившийся вероломством и коварством.

В поэме Лермонтова верно воспроизведены исторические события и их
последовательность. Не получили освещения только попытки Измаил-Бея
мирным посредничеством добиться согласия между русскими властями и
непокорными князьями, попытки, в которых Измаил-Бей столкнулся с ни-
чем неоправданной жестокостью русских военных властей, с одной сто-
роны, и упорством и ограниченностью кабардинских князей — с другой.
Все больше чувствовал Измаил-Бей моральную раздвоенность и полное
одиночество — чувства, которые так верно раскрыл в своем герое Лер-
монтов.1

Однако, в основном верно воссоздавая в своей поэме конкретные
исторические события, во всем остальном Лермонтов нс выходит еще за
пределы традиционной романтической поэмы. 1 ак, образ Измаил-Бея, при
всей своей относительной конкретности, отдельными чертами напоминает
героев других романтических поэм Лермонтова. Вместе с тем — и это осо-
бенно характерно для романтической манеры, — в этом образе немало
черт, роднящих его и с тем романтическим образом поэта, который отчет-
ливо проступает в лирике молодого Лермонтова

Как лишний меж людьми, своим рожденьем
Он душу не обрадовал ничью,
И, хоть невинный начал жизнь свою.
Как многие кончают — преступленьем.
Он материнской ласки не знавал:
Не у груди, под буркою согретый,
Один провел младенческие леты;
II ветер колыбель его качал.

И месяц полуночи с ним играл!—
Он вырос меж землей и небесами.
Не зная принужденья и забот;

1 Подробнее об Измаил’Бг-: и псэме Лермонтова, ему посвященной, см. в книге:
С. А. Андреев Кривич Кабардино-черкесский фольклор в творчестве Лермон-
това, Нальчик, 1949, стр. 9—83; ср Л. П Семенов. Лермонтов на Кавказе. Орджо-
никидзевское краевое издательство, Пятигорск, 1939, стр. 33—56.
Привык он тучи видеть под ногами,
А над собой один лазурный свод;
И лишь орлы да скалы величавы
С ним разделяли юные забавы.
Он для великих создан был страстей,
Он обладал гылаюуей душою.
И бури юга отразились в ней
Со всей своей ужасней красотою! ..

(Часть И, строфа V).

Если в первой части этой характеристики Измаил-бея Лермонтов почти
дословно приводит ряд стихов, относившихся к Селиму в «Ауле Ба-
стунджи», то вторая полевика характеристики («он для великих создан
был страстей...») явственно перекликается с мотивами ранней лирики
Лермонтова (ср., например, «1831-го июня 11 дня»).

Измаил-Бей не мог ответить на любовь Зары потому, что он оста-
вался верен своей прежней любзи. Об этой любви читатель узнает из рас-
сказа о встрече Измаила со своим давним врагом и соперником — русским
•офицером, которого он гостеприимно принимает ночью у своего костра,
а затем, встретившись с ним в бою, убивает с глубоким убеждением, что
имеет право на эту месть. Крайняя противоречивость чувств и стремлений
Измаила, долго жившего на севере и получившего в Петербурге европей-
ское воспитание, а затем вернувшегося на родину и сражавшегося против
русских на стороне восставших горских князей, проходит через всю поэму
и особо подчеркивается в заключительных стихах: Измаил-Бей убит зави-
стником Росламбеком, черкесы — верные соратники Измаила — расстеги-
вают чекмень на груди убитого и обнаруживают «какой-то локон золотой»
и «белый крест на ленте полоса гой.. .».

Отшатнувшиеся от Измаил-Бея черкесы предают его проклятью. Так
заканчивается лучшая романтическая поэма юного Лермонтова.

Поэма «Измаил-Бей» не была опубликована при жизни Лермонтова и
впервые напечатана только в 18-43 году в «Отечественных записках», при-
чем ряд стихов не был пропущен цензурой. «По причинам, от нас не зави-
сящим,— сообщалось в примечании, — мы... не могли напечатать вполне
всю поэму».1

Сам Лермонтов относился к своим юношеским поэмам очень строго
и никогда не предназначал их для печати. Но ряд стихов и образов, удо-
влетворявших его, он перенес из этих ранних произведений в свои зрелые
позмы и стихотворения конца 1830—начала 1840-х годов. Тад, черкесская
песня («Много дев у нас в горах») легла затем в осноьу песни Казбича
в «Бэле». Посвящение к «Аулу Бастунджи» было использовано Лермонто
вым для поэмы «Демон». Наконец, краткое описание боя Селима с бар-
сами («Лул Бастунджи», гл. II, строфа VIII) является ранним наброском
к будущей картине, изображающей бой Мцыри с барсом. Все это свиде-
тельствует об исключительно напряженной и целеустремленной творческой
работе взыскательного поэта, который постоянно возвращался к уже во-
площенным замыслам, чтобы снова и снова переработать их и достигнуть
еще большего совершенства.

13

В августе 1832 года Лермонтов отправился для продолжения образо-
вания в Петербург Дорога лежала через Новгород Для Лермонтова, как
для Пушкина и поэтов-декабристов, Новгород был памятником легенд ар-

1 «Отечественные записки», 1843, т. XXVII, № 3, отд. I, стр.
ной славянской вольности. Настроение, овладевшее поэтом при виде древ-
него Новгорода, отразилось в черновом наброске:

Приветствую тебя, воинственных славян
Святая колыбель! пришлец из чуждых стран,
С восторгом я взирал на сумрачные стены,
Через которые столетий перемены
Безвредно протекли; где вольности одной
Служил тот колокол па башне вечевой,
Который отзвонил ее уничтожение
И сколько гордых душ увлек в свое паденье!..
— Скажи мне, Новгород, ужель их больше кет?
Ужели Вэлхои тзой не Волхов прежних лет?

После патриархальной Москвы и легендарного Новгорода император-
ский Петербург произвел на Лермонтова гнетущее впечатление:

Увы! как скучен этот город,
С своим туманом и водой! ..
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой...

(«Примите дивное посланье.. .»).

Однажды во время прогулки по берегу Финского залива Лермонтов
написал одно из лучших своих юношеских стихотворений «Парус». Мя-
тежный поэт остался верен себе — стихи о парусе звали вперед. «Парус»,
«одинокий в тумане моря голубом», для нескольких поколений передовых
людей стал символом и знаменем продолжающейся борьбы; это стихотво-
рение говорило о предчувствии грядущей желанней бури.

В Петербургском университете Лермонтову отказались зачесть два
курса, пройденных в Московском университете. Начинать все заново Лер-
монтов не захотел. По совету своего родственника А. Г. Столыпина, штаб-
ротмистра лейб гвардии Гусарского полка, Лермонтов решил идти на воен-
ную службу, и 10 ноября он был зачислен в Школу гвардейских подпра-
порщиков и кавалерийских юнкеров.

Военно-учебные заведения тогда находились под начальством брата
Николая I, великого князя Михаила Павловича. Казарменную муштру он
считал основой военного воспитания. Лермонтов с детских лет привыкший
к личной свободе, широко образованный и независимый, попал в условия
настоящей николаевской казармы Впоследствии он сам говорил о двух
годах, проведенных в военной школе, как о «двух страшных годах».

Однако, несмотря на неблагоприятную обстановку, Лермонтов про-
должает много и напряженно работать над своими произведениями.
В Школе Лермонтов продолжал работать над ранее начатым «Демоном»,
а также написал поэму «Хаджи Абрек». Есть сведения, что сюжет этой
поэмы был сообщен Лермонтову знакомым горцем, по происхождению
шапсугом. Действительно, поэма насыщена кавказскими фольклорными
мотивами.

Как и предыдущие юношеские поэмы Лермонтова, «Хаджи Абрек» —
типичная романтическая поэма. Загадочному к суровому мстителю Хаджи
Абреку противостоит резвая и беспечная Лейла. Стих поэмы выразителен
и энергичен, действие развивается стремительно, причем поэт воссоздает
только узловые, важнейшие моменты фабулы. Лучшие места в поэме —
списания природы, сцена пляски Лейлы, возвращение Хаджи с головой
убитой им лезгинки.

И эту поэму Лермонтов не предназначал для печати. Но дальний
родственник и приятель Лермонтова Н. Д. Юрьев без ведома поэта пере-
дал рукопись «Хаджи Абрека» редактору «Библиотеки для чтения», и
СТНХОТВОРЕН1 Я.

ХАДЖИ АЕРЕКЪ

Ei’.iHK'b, бо!лть Аул». Джемагъ,
Он* никому не плати г* лани.
Его сгг.на - ручной булат*.
Е<о мечегв - на иол* брани.
Елп свободные сыны

Вв огняхт войны закалены.
Дила ихт» громки но Кавказ},
Bi. народах* дальних* и чужих*.
И сердца Русскаго ил разу
Не миновала пуля их*.

По небу знойный день катится,
Огь скал* горячих* пар* струятся,
Орел*. недвижим* иа крылах*.
Едва черпнет* в* облаках*;

Ущелья я* сон* погружены:
В* аул г. мять лишь тишины.
Аул* встревоженный пустеет* ,
И иод* горой, гд* витер* в*етъ.
Гд* из* утеса бьеть лото**,
Стоит* внимательный кружок*.
Об* чем* ведегь переговоры
Совать Джематских* удальцов*?
Хотят* ли вновь пуститься в* горы
На ловлю чуждых* табунов*?
Не ждут* ли Русгкаго отряда.

До кров» лакомых* гостей 
Hit*, — только жалость и досада

Т. XI.-.000 I

«Хаджи Абрек». Поэма М. Ю Лермонтова, Первопечатный
текст в журнале «Библиотека для чтения». 1835.

в августовской книжке этого журнала за 1835 год поэма была напечатана
за подписью «Лермонтов». При жизни Лермонтова никаких откликов
в печати «Хаджи Абрек» не вызвал.

В годы пребывания в школе Лермонтов также начал работу над исто-
рическим романом, который впоследствии был напечатан под редакторским
заглавием «Вадим». В основу романа положены исторические события Пу-
гачевского движения, относящиеся к летним месяцам 1774 года. Как изве-
стно, в июле 1774 года Пугачев, избегая преследования Михельсона, пере-
правился у Кокшайска на правую сторону Волги и через Ядрин, Алаты,
Саранск и Пензу двинулся на юг к Саратову И сразу же крестьянские
восстания вспыхнули в Симбирской, Пензенской, Саратовской, Нижегород-
ской и Тамбовской губерниях. «Возмущение переходило от одной деревни
к другой, от провинции к провинции», — писал Пушкин в «Истории Пуга-
чева».1

1 Пушкин, Поли. собр. соч., т. IX, 1938, стр. 69
Пользуясь рассказами старших современников, Лермонтов в своем
романе отразил характерные черты крестьянского восстания в Пензенской
губернии — его стихийность, «пугачевщину без Пугачева». События
1773--1775 годов в 1830 е годы не ощущались как далекое прошлое.. По-
прежнему была тяжела жизнь русского крестьянина. То там, то тут в раз-
личных губерниях вспыхивали крестьянские восстания. Крестьянский во-
прос попрежнему был самым жгучим вопросом русской жизни.

Вопрос о точной датировке «Вадима» до сих пор не может считаться
окончательно решенным. Можно только сказать с уверенностью, что за-
мысел романа возник в творческом сознании Лермонтова под непосред-
ственным впечатлением крестьянских восстаний 1830—1831 гг. Самая же
работа над романом, повидимому, велась во время пребывания Лермон-
това в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров
в 1833—1834 годы, когда Пушкин уже перешел от «Дубровского» к ра-
боте над «Историей Пугачева», а затем и «Капитанской дочкой».

Имя Пугачева несколько раз упоминается в историческом романе Лер-
монтова. О нем говорят между собой крестьяне, его ждут с нетерпением
как избавителя от помещичьего гнета. Однако не Пугачев является глаз-
ным действующим липом романа. Почти через нее гла -.ы проходит образ
горбача Вадима, добровольно поступившего в услуженье к помещику
Палицыну.

В романтически очерченном образе Вадима — многое от героев юно-
шеских драм и поэм Лермонтова. В сумрачной келье монастыря прошли
его юные годы. Колокольный звон, пенье молитв и чтенье псалмов — вот
все, что Вадим слышал, а между тем, оп рвется к кипучей деятельности и
борьбе, у него «бурный нрав» и «лоб ученого». Человек большого ума
(«гений блистал на его челе») и силы воли, Вадим не рожден для рабства.
В его глазах «целая будущность».

Вадим верил когда-то в добро и справедливость, но люди насмеялись
над ним, не поняли и не хотели понять лучших его стремлений. И Вадим
стал презирать мир и людей. Люди для него стали злыми и коварными,
низкими и подлыми. Вадим считает своим долгом отомстить обществу,
основой которого является зло, несправедливость, угнетение человека чело-
веком.

Таким образом, стремление Вадима к мести вызвано реальными
историческими причинами. По Вадим не является народным героем, его
месть и его протест — индивидуально ограничены.

Внешний облик Вадима и весь его бурный внутренний мир воссозданы
Лермонтовым в приподнятой романтической манере. Этой романтический
манере, соответствует и стремление Лермонтова подчеркнуть демонизм Ва-
дима. Даже в портрет Вадима вводятся такие психологические черты:
«...его товарищи ...уважали в кем какой-то величайший порок, а не без-
граничное несчастие, демона — но не человека...» (V, 2). Или: «Горькая
язвительная улыбка придала чертам его, слабо озаренным догорающей
свечой, чтс-то демоническое»

Определения «демон», «Мефистофель» и подобные им, сопровождают
имя Вадима па протяжении всего романа Демонизм Вадима воплощается
в ненависти: «Вадим покраснел... и с этой минуты имя Юрия Палицына
стало ему ненавистным... Что делать! ок не мог вырваться из демонской
своей стихии» (V, 7 и 29).

Работа Лермонтова над созданием демонического образа Вадима
идейно и художественно связана с творческой историей « (емопа». Как
раз к 1833 году относится одна из ранних редакций этой философской
Вадим». Автограф М. Ю. Лермонтова. Первая страница рукописи. 1833—1834 гг.
богоборческой поэмы, где тема добра и зла намечена уже совершенно
отчетливо.

Характерный для романтизма закон контраста в «Вадиме», как и
в «Демоне», при разработке проблемы добра и зла, проявляется особенно
последовательно. Демону-Вадиму противопоставлена ангел-Ольга. При
первом же ее появлении автор замечает: «Это был ангел, изгнанный из
рая за то, что слишком сожалел о человечестве» (V, 5). Мотивы демона
и ангела, ада и небес, зла и добра постоянно скрещиваются и оттеняют
друг друга: «01 чудна природа; далеко ли от брата до сестры? — а какое
различие!... эти ангельские черты, эта демонская наружность... Впрочем
разве ангел и демон произошли не от одного начала?..» (V, 14).

Эса мысль об относительности дсбра и зла находит прямое выражение
ч риторическом вопросе и ответе автора: «... что такое величайшее добро
и зло ? — два конца незримой цепи, которые сходятся удаляясь друг от
друга» (V, 21). Вот почему злобный мститель Вадим, выступающий про-
тив общества, в котором господствует социальное неравенство и насилие,
не злодей и не преступник.

Вместе с тем, в отличие от многих западных романтиков, Лермонтов
ни в какой мере не идеализирует своего героя. Вадим примыкает к вое"
ставшим крестьянам и даже в известной мере берет на себя руководящую
роль, но не в интересах народа. Его цель ограничена узко личными инте-
ресами. Он должен отомстить обидчику своего отца. Эгоистическую огра-
ниченность стремлений Вадима Лермонтов разоблачает в его разговоре
с казаками: «О я вас знаю! вы сами захотите потешиться его <Пали-
цына> смертью ... а что мне толку в этом! что я буду? стоять и смо-
треть! .. нет, отдайте мне его тело и душу, чтоб я мог в один час два-
дцать раз их разлучить и соединить снова; чтоб я насытился его мученьями,
один, слышите ли, один, чтоб ничье сердце, ничьи глаза не разделяли со
мнею этого блаженства...» (V, 95). Сам Вадим, как это показывает Лер-
монтов, в минуты горьких раздумий о своей судьбе осознает ничтожность
своих узко личных замыслов, свсю оторванность от народа.

Прямая речь Вадима и Ольги, а также замечания автора об этих ге-
роях, почти всегда выдержаны в приподнятом романтическом стиле, Мело-
драматическая фразеология, изобилующая смелыми гиперболами и неожи-
данными метафорами, прерывистая, взволнованная речь — таковы черты
стиля многих страниц романа, посвященных Вадиму и Ольге.

Однако стиль этого романа Лермонтова, в целом, противоречив и сло-
жен и не может быть определен толькг как романтический. Вадим с его
неистовой жаждой мести, с его бурными страстями окружен обыкновен-
ными людьми, той крепостнической средой, в непримиримом конфликте
с которой находится сам автор романа. Низкой, пошлой среде крепостников
соответствует сознательно сниженная речь, построенная на бытовом про-
сторечии. Вот, например, как характеризует Лермонтов помещика Бориса
Петровича Палицына: «Представьте себе мужчину лет 50, высокого, еще
здорового, но с седыми волосами и потухшим взором, одетого в синее
полукафтанье с анненским крестом в петлице; ноги его, запрятанные
в огромные сапоги, производили неприятный звук, ступая на пыльные
камни; он шел с важностью размахивая руками и наморщивал высокий
лоб всякий раз как докучливые нищие обступали его; — двое слуг следо-
вали за мим с подобострастием» (V, 3).

А вот портрет жены Палицына Настасьи Сергеевны: «Перед ореховым
гладким столом сидела толстая женщина, зевая по сторонам, добрая жен-
щина!.. жиреть, зевать, бранить служанок, приказчика, старосту, мужа,
<

Рисунок М, Ю. Лермонтова из его тетради. 1832—1834 п

когда он в духе... какая завидная жизпь! и все это продолжается сорок
лет, и продолжится еще столько же..., и будут оплакивать ее кончину...
и будут помнить ее, и хвалить ее ангельский нрав, и жалеть... чудо что
за жизнь! ..» (V, 5).

В отличие от речей Вадима и Ольги, Палицын даже в самые напря-
женные и тревожные минуты говорит обыкновенным разговорным языком
без всяких гипербол и метафор. Правдивая речевая характеристика самого
Палицына, Настасьи Сергеевны, их верного слуги Федосея, солдатки,
а также казаков и крестьян вносит в стиль романа реалистические черты,
которые вместе с развитием темы разгорающейся борьбы крестьян против
помещиков крепнут и все больше противостоят романтическим элементам.
И получилось так, что реалистически обрисованные образы Палицына и его
жены, Федосея и солдатки, казаков и крестьян оказались более живыми и
впечатляющими, чем условные и в значительной мере абстрактные роман-
тические образы Вадима и Ольги.

Особенно удались Лермонтову народные сцены, разговоры крестьян.
Как только в романе заходит речь о народе, тотчас начинает пробиваться
живая реалистическая струя, веет подлинной правдой жизни. Здесь уже
чувствуется личный жизненный опыт Лермонтова, его удивительное знание
народной жизни, понимание русской природы, чутье правдивого художника,
располагающего неисчерпаемым богатством языка. Эти страницы овеяны
поэзией старинных преданий и разбойничьих песен, с которыми Лермонтов
познакомился еще в детстве в Тарханах, а потом в Середникове.

Подобно Пушкину — автору «Истории Пугачева» и «Капитанской
дочки» — Лермонтов пе смягчает правдивых списаний жестоких расправ
восставшего народа с помещиками. Лермонтов глубоко понимает всю неиз-
бежность и историческую правоту народной мести. «Умы предчувствовали

20 История русской литературы, VII
переворот и волновались: каждая старинная к новая жестокость господина
была записана его рабами в книгу мщения, и только кровь их могла смыть
эти постыдные летописи» (V, 9).

С простотой и жизненной правдивостью воссоздана сцена народного
суда. Глубокое знание русской крепостнической действительности, верное
понимание крестьянской психологии подсказали Лермонтову тон живого
правдивого рассказа: «С отчаянием в груди смотрел связанный приказчик
на удаляющуюся толпу казаков, умоляя взглядом неумолимых палачей
своих, — с дреколием теснились они около несчастной жертвы и холодно
рассуждали о том, повесить его или засечь, или уморить с голоду в холод-
ном апбаре; последнее средство показалось самым удобным, и его с тор-
жеством, хохотом и песнями отвели к пустому анбару, выстроенному на
самом краю оврага, втолкнули в узкую дверь и заперли на замок. — Потом
народ рассыпался частью по избам, частью по улице; — все сии происше-
ствия заняли гораздо более времени, нежели нам нужно было, чтоб описать
их, и уже солнце начинало приближаться к западу, когда волнение в деревне
утихло; девки и бабы собрались на заваленках, — и запели праздничные
песни!.. — вскоре стада с топотом, пылью и блеянием, возвращаясь
с паствы, рассыпались по улице, и ребятишки с обычным криком стали
гоняться за отсталыми овцами... и никто бы не отгадал, что час или два
тому назад, на этом самом месте, произнесен смертный приговор целому
дворянскому семейству!..» (V, 95—96).

Однако не изображение внешней стороны пугачевского движения при-
влекает Лермонтова. Все его внимание устремлено на раскрытие истори-
ческого содержания борьбы двух основных социальных сил: дворянства
и крестьянства. В раскрытии этой темы и заключается подлинный исто-
ризм романа «Вадим».

По своей антикрепостнической направленности «Вадим» Лермонтова
продолжал революционные традиции книги Радищева «Путешествие из
Петербурга в Москву» и перекликался с антикрепостнической драмой моло-
дого Белинского «Дмитрий Калинин» Созданный одновременно с «Дубров-
ским» и «Капитанской дочкой» Пушкина, исторический роман Лермонтова
решал важнейшие социальные проблемы, выдвинутые русской жизнью
в начале 30-х годов. Внимание к народу и признание за ним исторического
права на революционное восстание позволяет определить незаконченный
роман Лермонтова как одно из самых прогрессивных произведений русской
литературы, работа над которым неслучайно была начата вскоре после
появления в печати трагедии Пушкина «Борис Годунов».

14

22 ноября 1834 года Лермонтов был произведен в офицеры и выпущен
в Лейб-гвардии гусарский полк, который стоял в Царском Селе. Но Лер-
монтов ездил туда только на парады и дежурства, проводя большую часть
времени в столице. Наблюдения над петербургским светом вскоре были
творчески обобщены в драме «Маскарад» и незаконченном романе «Кня-
гиня Лиговская».

АН. Муравьев писал о Лермонтове в своих воспоминаниях: «Пришло
ему па мысль написать комедию, вроде „Горе от ума", резкую критику на
современные нравы...».1 Сопоставление «Маскарада» с «Горем от ума»

1 А. Н. Муравьев. Знакомство с русскими постами. Киев, 1871, стр. 22.
не случайно: оба писателя стремились дать «резкую критику на нравы»
одного и того же русского дворянского общества. Но Грибоедов изображал
московское общество в годы, предшествовавшие декабрьскому восстанию,
а Лермонтов разоблачал петербургское общество в годы всеобщего упадка
после поражения декабристсь. Это было время, о котором ерцен писал, что
расцвет русской аристократии кончился. «Все, что имелось в ее среде благо-
родного и великодушного, находилось в рудниках или в Сибири. Все, что
оставалось или сохранило благоволение деспотизма, пало до... степени
низости или раболепия.. -».1

Светское общество в «Маскараде» состоит из низких льстецов, сплет-
ников, картежников:

...глупость и коварство,
Вот все, на чем вертится свет.

В нем царит разврат, прикрытый приличием, злобные интриги, замаски-
рованные лицемерной приязнью. Светская жизнь кажется поэту таким
же лживым маскарадом, какой он изобразил в одной из картин своей
пьесы.

Позднее, в 1840 году, в стихотворении «1 января» Лермонтов вновь
обратился к этому обобщенному образу маскарада современного ему свет-
ского общества:

Как часто, пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон.

При шуме музыки и пляски.
При диком шопоте затверженных осчей.
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски...

«Маскарад» принадлежит к числу произведений Лермонтова, написан-
ных тем самым «железным стихом, облитым горечью и злостью», которым
поэт хотел «смутить веселость» бездушного светского общества и показать
без маски его истинное лицо.

В творчестве Лермонтова Евгений Арбенин — первый «герой своего
времени». Лучше, чем кто-либо, он понимает, что в этом обществе вся
жизнь основана на обмане, все призрачно, все во власти зла: «Повсюду
зло — везде обман...». И вместе с тем, Арбенин, так же как и Печорин,
глубоко ненавидит это общество и его пороки. Не порывая с людьми сво-
его круга, он испытывает презрение к ним и скуку. Страстные монологи
Арбенина обличали общественный упадок и нравственное разложение ари-
стократического общества.

Последнее прибежище для разочарованного и ожесточенного эгоиста
и собственника Арбенина — его любовь к жене—чистому, непосредствен-
ному, любящему существу. Но Арбенину кажется, что ложь, господствую-
щая вокруг, проникла и в его семью, Арбенин любит Нину эгоистическою
любовью собственника. Достаточно малейшей искры ошибочного подозре-
ния, чтобы в Арбенине разгорелся пожар ревности и мести. Слишком часто
видел он ложь в семейных отношениях, обманывал сам; ему легче поверить
в измену Нины, чем в ее невиновность. Он страдает не столько от рев-
ности, сколько от сознания, чтс добро оказалось бессильно и в этом по-
следнем, чистейшем его прибежище, что Нина, как он ошибочно полагает,
так же полна обмана, как и все окружающее общество.

1 А. И. Г е р ц < н. О развитии революционных идей в России. Избранные сочи-
нения, Гослитиздат, М., 1937, стр. 397.
Герои юношеских драм Лермонтова погибали, не пытаясь бороться
с бездушием и ложью общества. Не таков Арбенин Он сознает необхо-
димость борьбы со злом. Арбенин мстит, но он мстит не обществу, поро-
дившему зло и обман, а конкретным носителям этого зла и обмана. С хо-
лодной расчетливостью игрока он мстит князю Звездичу — лишает его
чести в глазах общества. Он убивает любящую его и любимую им Нину
в уверенности, что она обманула его. Не личная злоба руководит Арбе-
ниным, но «ненависть из любви к добру». Вступаясь за поруганное добро,
он считает себя вправе быть безжалостным судьей отдельных виновников
зла. Так Арбенин совершает преступленье; это преступленье — убийство
жены — его трагическая ошибка. Подобно своему предшественнику Алеко
из поэмы Пушкина «Цыганы», Арбенин «для себя лишь хочет воли» и
любит только для себя. Поднимая Арбенина над ничтожеством петербург-
ского светского общества, Лермонтов, вместе с тем, разоблачает и его
самого, как индивидуалиста и собственника. Путь, которым Арбенин дохо-
дит до убийства Нины, последовательно подготовлен и объяснен нсем раз-
витием роли Арбенина.

Впервые создавая образ человека своего времени, Пушкин характери-
зовал его ум, как «кипящий в действии пустом». Этот разрыв между
волей, высокими свойствами ума и «пустым действием», на которое они
направлены, еще ярче, еще глубже и еще губительнее был для человека
эпохи николаевской реакции. И в этом отношении Арбенин — герой своего
времени, один из предшественников Печорина.

Обрекая Нину на смерть, Арбенин убивает свою последнюю надежду
на счастье, убивает свою веру в добро. Обнажая социальные корни тра-
гедии героя, Лермонтов достигает исключительней выразительности роман-
тически приподнятого декламационного стиха. Взволнованные, страстные
монологи Арбенина сочетаются с эпиграмматически-острой, светски-непри-
нужденной речью Казарина, циническим острословием Шприха, злоречием
игроков. В «Маскараде» чередуются контрастные сцены картежных стра-
стей и маскарадного веселъя, пламенной любви и низкой интриги. Живые
разговорные сцены, меткие разоблачительные характеристики отдельных
представителей светского общества позволяют рассматривать «Маскарад»
как драму, в которой уже отчетливо проступают черты возникавшего в те
годы искусства критического реализма.

Афористически-отточенный, гибкий язык драмы Лермонтова в значи-
тельней мере следует грибоедовским традициям. Так называемый вольный,
разностопный ямб воссоздаст разговорную речь, дает возможность в нуж-
ных местах ритмически выделить, подчеркнуть мыслъ, чувство.

Грибоедов и Пушкин были предшественниками Лермонтова в острой
социалъной характеристике героев, в ярком изображении общественных
нравов. «Маскарад» звучал как обличение общественного упадка и нрав-
ственного разложения аристократического общества. Эта направленность
драмы противоречила целям и требованиям правительства Николая I.
Лермонтов настойчиво добивался постановки «Маскарада», но царская
цензура не пропускала пьесу на сцену.

Первая редакция «Маскарада» была написана Лермонтовым в трех
актах и представлена в драматическую цензуру при III Отделении
в октябре 1835 года. Текст этой первой редакции до нас не дошел.

8 ноября 1835 года первая редакция «Маскарада» была возвращена
Лермонтову «для нужных перемен», причем было высказано пожелание,
чтобы пьеса кончалась «примирением между господином и госпожой Арбе-
ниными». Тогда Лермонтов прибавил четвертый акт, введя фигуру Неиз-
вестного. Это романтически обрисованный образ игрока, которого семь лет
тому назад обыграл и разорил Арбенин. Подобно пушкинскому Сильвио,
подобно лермонтовскому Хаджи-Абреку, Неизвестный ждал своего часа,
чтобы отомстить врагу. Он следил за каждым шагом Арбенина и, злорад-
ствуя, рассказал ему, что Нина ни в чем не была виновна, что ему изве-
стно, кто отравил Нину. Вторая четырехактная редакция «Маскарада» кон-
чается сумасшествием Арбенина.

В лице Неизвестного поэт, по существу, разоблачал низость и пороки
светского общества. Общество ненавидит Арбенина, нс понимает его и
жаждет отомстить ему за его превосходство, его презрение, его независи-
мость. Неизвестный и есть воплощение этого общества. Арбенин «видел
зло и, гордый, перед ним нигде не преклонился». Наоборот, Неизвестный —
весь во власти социального «зла»:

Я увидал, что деньги царь земли,
И поклонился им.

(Действие 4. сце^а 1).

Лермонтов ввел Неизвестного во вторую редакцию «Маскарада» как па-
лача, рукой которого официальная добродетель казнит несчастного убийцу
Нины. Вместе с тем, месть Неизвестного психологически мотивирована и
художественно оправдана.

Работа над второй редакцией «Маскарада» проходила очень спешно
и уже в первой половине декабря 1835 года была закончена. Но и этот
новый вариант лермонтовской драмы так же, как и первый, не был про-
пущен цензурой.

В марте 1836 года Лермонтов приступил к работе над третьей редак-
цией «Маскарада».

На этот раз, следуя указаниям цензуры, он вынужден был осно-
вательно изменить сюжет драмы, уравновесить «порок» с «доброде-
телью» и ослабить напряженность драматического конфликта Действи-
тельное отравление Нины было заменено мистификацией; сумасшествие
Арбенина — его отъездом, и т д. Последовало новое запрещение. Послед-
нюю переработку своей драмы, косившей уже новое название — «Арбенин»,
Лермонтов закончил только 28 октября 1836 года. На эту искаженную
под давлением цензуры последнюю редакцию драмы цензор дал благо-
склонный отзыв.

Однако и на этот раз пьеса не была разрешена к постановке. При
всех сюжетных переделках, Лермонтов не мог отказаться ни от смелого
критического изображения петербургского общества, пи от образа героя
своего времени, порожденного этим обществом и вместе с тем уже резко
противопоставленного ему.

Лермонтсву не удалось узидсть своей драмы ни па сцене, ни в печати.
Впервые «Маскарад» был опубликован в третьей части «Стихотворений
М. Лермонтова», в 1842 году. Появление «Маскарада» в печати возбудило
среди передовых театральных деятелей надежду, что цензура, наконец, раз-
решит поставить драму на сцене. Однако ни П. С. Мочалову в 1843 и
1848 годах, ни М. И. Валбеэховой в 1846 году не удалось получить раз-
решения на постановку драмы. Впервые отдельные сцепы из «Маскарада»
были разрешены для постановки в Александрийском театре в Петербурге
лишь в 1852 году, и то только на один спектакль. Впрочем, получив раз-
решение на один спектакль, Александринский театр показал сцены из
«Маскарада» трижды. Первая полная постановка «Маскарада» в четырех-
актной редакции состоялась в Москве в Малом театре в 1862 году, но
в репертуар наших театров драма Лермонтова прочно вошла только после
1917 года.1

16 января 1836 года Лермонтов писал из Тархан своему другу
С. А. Раевскому: «. ..пишу четвертый акт ногой драмы, взятой из проис-
шествия, случившегося со мною в Москве» (V, 387). «Новая драма» —
это пьеса «Два брата», автобиографического характера.

Прекраснодушный и пылкий герой драмы Юрий Радин во многом еще
напоминает романтических героев других ранних драм Лермонтова. Его
тирады похожи на монологи Юрия Волина или Владимира Арбенина, хотя
в его речах нет уже страстных обличений неправды жизни — они перешли
к другому герою, к его брату Александру. Роль Александра сюжетно
в известной мере соответствует роли Белинского в драме «Странный чело-
век». Вместе с тем образ Александра Радина является как бы одним из
ранних этюдов к образу Печорина; недаром исповедь Александра впослед-
ствии использована для соответствующего монолога Печорина в «Герое
нашего времени».

«Два брата»—неоконченный черновик: Лермонтов оставил работу
над драмой и больше к вей не возвращался. В отличие от «Маскарада»
драма «Два брата» лишена широкого социального фона и острой социаль-
ной проблематики. «Демонические» речи второго героя, Александра Радина,
направлены не столько против общества, сколько против семьи, где его
пикте не понимает, В героях «Двух братьев» нет большого художественного
обобщения, нет и социальной типичности. Эти черты последней драмы Лер-
монтова очень заметны: странным кажется, что «Два брата» мотли быть
написаны после «Маскарада», остро социальной драмы. Некоторое время
исследователи считали даже, что пьеса написана раньше и завершает собою
цикл юношеских, автобиографических драм Лермонтова. Однако пьеса опре-
деленно датируется 1836 годом.

В том же 1836 году Лермонтов перешел к работе над романом «Кня-
гиня Лигсвская». Сюда из драмы «Два брата» Лермонтов перенес сюжет-
ную ситуацию: встречу героя с некогда любимой им девушкой, вышедшей
замуж за старика (Печорин и Вера Лиговская).

Над дошедшей до нас рукописью романа Лермонтов работал, во вся-
ком случае, не позднее января 1837 года. По возвращении из первой ссылки
Лермонтов вернулся к работе над романом, но затем отказался от его про-
должения, «ибо обстоятельства, которые составляли его основу, перемени-
лись» (V, 397).

В 1830-е годы экзотика романтических повестей уже отходила в про-
шлое. С далеких окраин России, с неприступных гор Кавказа, из цыганского
табора герой переносится в обычную бытовую обстановку города или
усадьбы. Главное внимание уделяется уже пе приключениям, не необычным
происшествиям, по переживаниям героя, его взаимоотношениям со светским
обществом. Вокруг светской повести в литературной критике середины 30-х
годов разгоралась ожесточенная полемика. Для писателей, группировав-
шихся вокруг «Литературной газеты», и в первую очередь для Пушкина,
особое значение приобретала борьба против реакционных нравственно-сати-
рических и нравоописательных романов, вроде «Ивана Выжигина» Булга-
рина и ряда его подражателей.

Сам Пушкин с конца 20-х годов обращается к прозаическим повестям
из светской жизни. В 1828—1829 годах он набрасывает отрывок: «Гости

! К. Ломунов, Сценическая история «Маскарада» Лермонтова. Сб. «Жиччь и
творчество М. Ю Лермонтова», Гослитиздат, М , 1941, стр. 552—538
съезжались на дачу», в 1829 году «На углу маленькой площади» и «Роман
в письмах». К этим замыслам примыкает и «Рославлсв», написанный Пуш-
киным в 1831 году. Появившаяся в 1834 году в «Библиотеке для чтения»
«Пиковая дама» в значительной мере осложняла уже определившуюся
к этому времени форму светской повести. Трагедия бедного офицера,
страстного игрока Германна, в значительней мере усиливала обличительное
изображение жизни светского Петербурга, для которой так характерна
власть золота и жажда наживы.

«Пиковая дама» Пушкина непосредственно предшествовала «Маска-
раду» и «Княгине Лиговской» Лермонтова. Изображение круга светских
игроков в «Маскараде» по-ноьому раскрывает уже знакомые читателю по
«Пиковой даме» картины светской столичной жизни. В еще большей сте-
пени продолжает традиции «Пиковой дамы» роман «Княгиня Лиговская».

Григорий Александоович Печорин из «Княгини Лигсвсксй» во многом
напоминает 1 Течорина «Героя нашего времени». 11одобно Арбенину, он не
порывает со своим обществом, но глубоко презирает его, осознав пустоту
его интересов, лицемерие и фальшь. В молодом герое «Княгини Лиговской»
начинают намечаться те черты характера, которые потом так отчетливо
проступят в образе главное действующего лица «Героя нашего вре-
мени»,— независимость и смелость суждений, глубокий аналитический ум,
пылкое воображение, охлажденное опытом жизни и пониманием людей,
сильная воля.

В «Княгине Лиговской» Лермонтов ..водит в повествование образ
бедного чиновника Краспнского и его матери. Явное сочувствие к демокра-
тическому герою впервые в русской прозе проявилось в «Станционном
смотрителе» Пушкина, а затем в «Невском проспекте» и «Записках сума-
сшедшего» Гоголя. Лермонтов относится к своему Красинскому без сенти-
ментальной жалости, с подлинным сочувствием. И замечательно, что образ
бедного чиновника Красинского возникает в творчестве Лермонтова до
того, как была написана Гоголем «Шинель» и задолго до «Бедных людей»
и «Униженных и оскорбленных» Достоевского.

По дошедшим до нас первым девяти главам романа можно предполо-
жить, что в основу сюжета «Княгини Лиговской» была положена не
только история отношений Печорина и Беры, но и социальная по своей
природе борьба между блестящим гвардейским офицером Печориным и бед-
ным тружеником Красинским.

Если Печорин показан в своем кабинете, в первых рядах кресел Але-
ксандрийского театра, на балу, на званом обеде, то Красинский появляется
перед читателем в толпе прохожих на Вознесенском проспекте, а затем
в бедной своей квартире у Обухова моста. Желая оказать услугу мужу
любимой женщины, Печорин отправляется на поиски чиновника Красип-
ского, в департаменте которого разбирается запуганное дело князя Лигов-
ского о 20 тысячах десятин лесу. Так Печорин попадает на грязный двор
огромного дома, в котором ютится чиновная и нечиновная беднота. Опи-
сание двора и черной лестницы во многом предвосхищает «Петербургские
углы» Некрасова; «Вы пробираетесь сначала через узкий и угловатый двор,
по глубокому снегу, или по жидкой грязи; высокие пирамиды дров грезят
ежеминутно подавить вас своим падением, тяжелый запах, едкий, отврати-
тельный, отравляет ваше дыхание, собаки ворчат при вашем появлении,
бледные лица, хранящие на себе ужасные следы нищеты или распутства,
выглядывают сквозь узкие окна нижнего этажа Наконец, после многих
расспросов, вы находите желанную дверь, темную и узкую как дверь в чи-
стилище; поскользнувшись на пороге, вы летите две ступени вниз и попа-
даете ногами в лужу, образовавшуюся на каменном помосте, потом невер -
ною рукой ощупываете лестницу и начинаете взбираться наверх. Взойдя
на первый этаж и остановившись на четвероугольной площадке, вы уви-
дите несколько дверей кругом себя, но увы, ни на одной нет нумера; начи-
наете стучать или звонить, и обыкновенно выходит кухарка с сальной
свечой, а из-за нее раздается брань, или плач детей...» (V, 154—155).

Тема Красинского в дальнейшем развитии романа должна была при-
обрести еще большее значение Таким образом, в «Княгине Лиговской»
происходит своеобразное соединение жанра светской повести с повестью
с бедном чиновнике. Лермонтов не только относится к Красинскому с со-
чувствием, но и подчеркивает его моральное превосходство над Печориным.

В творческом развитии Лермонтова «Княгиня Лиговская» знаменовала
решительный переход от поэтики романтизма к трезвой прозе критического
реализма. «Повести Белкина» и «Пиковая дама» Пушкина, с одной сто-
роны, и первые петербургские повести Гоголя, с другой стороны, непосред-
ственно предшествовали формированию реалистической прозы Лермонтова
Романтические метафоры «Вадима», приподнятые риторические монологи
героев юношеских драм Лермонтова почти исчезают в стиле «Княгини
Лиговской».

Роман «Княгиня Лиговская», оборванный на девятой главе, при жизни
Лермонтова напечатан не был. Впервые он был опубликован П. А. Виско-
ватым в 1882 году, когда русское обществе уже далеко отошло от тех
проблем и социальных конфликтов, которые были так важны для пере-
довых русских людей 30-х годов.

15

Лермонтов уже с отроческих лет понимал всемирно-историческое зна-
чение Отечественной войны 1812 года. Он принадлежал к тому поколению
русских людей, которые не могли быть участниками и свидетелями самой
войны, ко подобно Герцену Лермонтов мог сказать о себе: «Рассказы
о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о взятии Парижа были моей
колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей».

От брата бабушки, Афанасия Алексеевича Столыпина, одного из
участников Бородинского сражения, от гувернера Капе, от тарханских кре-
стьян, среди которых были ополченцы 1812 года, от старых солдат своего-
полка, в течение всей своей сознательной творческой жизни Лермонтов
слышал рассказы с недавнем героическом прошлом и не раз обращался
к теме Отечественной войны.

В 18.30—1831 годах Лермонтовым было написано стихотворение «Поле
Бородина» и в 1832 — баллада «Два великана». В конце 1836 или в самом
начале 1837 года Лермонтов переработал «Поле Бородина». Новая редак-
ция этого замысла, вернее новое стихотворение на эту тему, получило
заглавие «Бородино».

Войну 1812 года Лермонтов всегда оценивал как героическую нацио-
нально-освободительную, Отечественную войну. В драме «Странный чело-
век», созданной вскоре после стихотворения «Поле Бородина», студент
Заруцкий восклицал: «А разве мы не доказали в 12 году, что мы рус-
ские?— такого примера не было от начала мира!.-» (I*/, 206).

В 1830—1831 годы Лермонтов мог написать свое «Поле Бородина»
в весьма условной, романтической манере. Рассказчик, от имени которого
ведется повествование о великой битве, еще мало похож на простого рус-
ского солдата. Бой показан с точки зрения этого романтического рассказ-
чика, лишенного ярко выраженных национальных и классовых черт; над
всем преобладает его «я»: «Я вспомни леденею весь», «Перекрестился я»,
«Мой пал товарищ», «Душа от мщения тряслася, и пуля смерти пронес-
лася из моего ружья», «Я спорил о могильной сени». Напряжение, величие
Бородинской битвы автор «Поля Бородина» описывал «высоким» стилем:

Чтэ Чесма, Рымник и Полтава?
Я вспомня леденею весь.
7ам души вэлнсвала слава
Отчаяние было здесь.

Через шесть-семь лет, при переработке стихотворения, Лермонтов
заменил условную патетику этих четырех стихов одной фразой:

Вам не видать таких сражений!

Солдат-рассказчик сдержанно и скромно упоминает о своем участии
в битве. Из слов «забил заряд я в пушку туго» и «прилег вздремнуть
я у лафета» можно заключить, что рассказ ведется от имени артиллериста
Лермонтов остановился на рассказчике-артиллеристе не случайно. Роль
русской артиллерии в Бородинском бою была исключительно велика.

Отлично представляя себе расположение русских и французских войск
на Бородинском поле и зная весь ход бея, Лермонтов в своем стихотворении
«Бородино» точно воспроизвел важнейшие эпизоды исторической битвы.
Вместе с тем, «Бородино» Лермонтова впервые в истории батальной поэзии
показало поле битвы нс с командных высот полководца, но с точки зрения
простого рядового солдата, обыкновенного, незаметного участника боя.
Даже по сравнению с изображением Полтавского боя в «Полтаве» Пуш-
кина, автор «Бородина» сделал новый шаг в области освоения реалисти-
ческого стиля, совершил подлинное художественное открытие. Не припод 
нятая торжественная интонация оды, но живая разговорная речь, диалог
старого солдата с молодым звучит в этом стихотворении Лермонтова. Моло-
дой солдат спрашивает у бывалого, видавшего виды:

«Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва спаленная пожаром,
французу отдана,

Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Не даром помнит вся Россия
Про день Бородина'».

И на этот вопрос герой Бородинской битвы с глубоким раздумьем
отвечает;

— Да, были люди в чаше время.
г!е то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!

И затем следует спокойный, неторопливый, полный сознания совер-
шенного патриотического подвига рассказ старого солдата. Лермонтов был
горд за свой народ, победивший в освободительной войне, но вместе с пере-
довыми людьми старшего поколения ему было горько и стыдно за настоя-
щее. Именно так определил основную идею этого стихотворения В. Г. Бе-
линский: «Эта мысль — жалоба на настоящее поколение, дремлющее в без-
действии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих
дел» (VI, 23).
Тот же В. Г. Белинский отметил реализм и народность «Бородина»
Лермонтова: « , . это стихотворение отличается простотою, безыскусствен-
ностью: в каждом слове слышите солдата, язык которого, не переставая
быть грубо простодушным, в то же время благороден, силен и полон
поэзии. Ровность и выдержанность, тона делают осязаемо ощутительною
основную мысль поэта» (VI, 23).

Лермонтов знал о том, что русские армии с ропотом отходили в глубь
страны и после трехдневной защиты Смоленска особенно настойчиво тре-
бовали генерального сражения:

Мы долго молча отступали.

Досадно было, боя ждали.

Ворчали старики г

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют что ли командиры
Чужие изорвать мундиры
О русские штыки?»

«Мы с терпением переносили отступление. Мы жадно ожидали гене-
ральных сражений», — вспоминал участник Бородинского боя Н. Любен-
ков.1 Рассказчик особо отмечает ропот стариков, солдат суворовской
выучки, привыкших к стремительным, победоносным маневрам.

Лермонтов в своем стихотворении описал не только знаменитое Боро-
динское сражение 26 августа, но и те два дня, которые предшествовали ге-
неральному сражению: 24 августа кровопролитный бой у Шевардинского
редута и 25 августа, когда русские и французские армии готовились к ре-
шающему дню. К битве под Шевардиным относятся IV и V строфы;
VI и VII строфы рисуют главным образом день 25 августа и ночь на
26 августа:

Прилег вздремнуть я у лафета,
И слышно было до рассвета,
Как ликовал француз.

Но тих был наш биьак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,
Кто штык точил, ворча сердито,
Кусая длинный ус.

Достаточно сопоставить эту строфу с воспоминаниями участников Бо-
родинского сражения, чтобы убедиться, насколько Лермонтов точно воссо-
здал общую картину ночи перед решающим боем. «Вес безмолвствует. Рус-
ские,— писал Ф. Глинка, — тихо дремлют, облегши дымящиеся огни...
Напротив того; ярко блещут утренние огни в таборах неприятельских;
музыка, пение, трубные гласы и крики по всему стану их разносятся. Вот,
слышны восклицания. Вот еще другие. Они, ьерно, приветствуют разъез-
жающего по строям Наполеона» 2

До Лермонтова в русской поэзии к теме Бородинского боя уже ие раз
обращались поэты разных дарований и различных политических взглядов.
Но никто до Лермонтова не создал подлинно народной песни о великой
битве на Бородинском поле. Даже В. А. Жуковский в своем знаменитом
«Певце во стане русских воинов» (1812) по существу остался в рамках
традиционной оды.

О народе, о русских солдатах, о рядозьгх участниках боя, о незаметных
героях, решивших исход героической битвы, Жуковский не сказал ни слова

1 Николай Любекков. Рассказ артиллериста о деле Бородинском. СПб., 1837.
стр. 17—18.

- Федор Г линка Письма русского офицера, ч. IV. 1815, стр. 64-—65.
Лермонтов создал образ скромного героя Бородинского сражения и от этого
лица рассказал о великом ратном подвиге русского народа. Этот идейный
замысел предопределил реализм и народность стиля «Бородина», одного из
лучших зрелых стихотворений Лермонтова, не случайно ставшего впослед-
ствии любимой народной песней.

16

Лермонтов складывался как человек и поэт под непосредственным и
могучим воздействием творчества своего старшего современника и учителя —
Пушкина. О творческих замыслах Пушкина, о его жизни и напряженных
отношениях с царским двором и петербургским светским обществом, кото-
рое преследовало великого поэта клеветой, Лермонтов знал от многих об-
щих знакомых.

27 января 1837 года по Петербургу распространилось известие, что
Пушкин смертельно ранен на дуэли. Лермонтов в это время был болен. Его
лечил доктор Н. Ф. Арендт, навещавший умирающего Пушкина. От
Арендта Лермонтов узнал о предсмертных страданиях Пушкина. Но не
только Арендт, весь Петербург говорил о Пушкине. «Я был еще болен, —
писал Лермонтов, — когда разнеслась по городу весть о несчастном
поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее и ко мне,
обезображенную разными прибавлениями. Одни—приверженцы нашего
лучшего поэта — рассказывали с живейшей печалою, какими мелкими муче-
ниями, насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сде-
лать шаг противный законам земным и небесным, защищая честь своей
жены з глазах строгого света. Другие, особенно дамы, оправдывали про-
тивника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что
Пушкин не имел права требовать любви от жены своей... Невольное, но
сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей...».1

Под впечатлением разноречивых толков и споров о дуэли и гибели
Пушкина Лермонтов написал сначала первую часть стихотворения «Смерть
поэта», оканчивающуюся словами «И на устах его печать».

Сопоставление стихотворения Лермонтова «Смерть поэта» с дневни-
ками, письмами, воспоминаниями современников свидетельствует о том, чго
Лермонтов очень верно понимал и передал душевное состояние Пушкина и
его непримиримый конфликт со светским Петербургом перед трагической
гибелью. Лермонтов настойчиво подчеркивает, что дуэль превратилась
в преднамеренное убийство великого поэта.

Убийцу Пушкина Лермонтов охарактеризовал как аристократа-космо-
полита, одного из многих сомнительных пришлецов эвантюристоз, которые
так легко устраивали свои дела в императорской николаевской России.

«Трагическая смерть Пушкина пробудила Петербург от апатии,—<
писал в своих воспоминаниях И. И. Панаев.— Весь Петербург всполо-
шился. В городе сделалось необыкновенное движение. На Мойке у Пев-
ческого моста (Пушкин жил тогда в первом этаже старинного дома кня-
гини Волконской) не было ни прохода, ни проезда. Толпы народа и эки-
пажи с утра до ночи осаждали дом; извозчиков нанимали, просто говоря:
,:к Пушкину", и извозчики везли прямо туда. Все классы петербургского
•народонаселения, даже люди безграмотные, считали как бы своим долгом

1 «Дело о непозволительных стихах, гаписанных корнетом Лейб-гвардии гусгрского
полка Лермонтовым». Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский
Дом) Академии Наук СССР; ср: Лермонтов, т. И. стр. 177—178.
поклониться телу поэта. Это было уже похоже на народную манифестацию,
на очнувшееся вдруг общественное мнение. Университетская и литературная
молодежь решила нести гроб на руках до церкви; стихи Лермонтова на
смерть поэта переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитыва-
лись и выучивались наизусть всеми».1

Стихотворение Лермонтова было самым первым и наиболее действен-
ным откликом на убийстве Пушкина, и именно оно произвело наибольшее
впечатление на всю читающую Россию. «Смерть Пушкина возвестила Рос-
сии о появлении нового поэта — Лермонтова», — писал в своих воспомина-
ниях В. А. Соллогуб.1 2 3

Стихотворение Лермонтова прозвучало как вызов, как обвинительный
приговор. Это была гневная речь поэта-гражданина.

«Лермонтов действительно понял песнь Пушкина, понял его значе-
ние,— говорил А. М. Горький,—и один он проводил гроб поэта криком
злобы, тоски и мести: стихи на смерть Пушкина справедливо считаются
одним из сильнейших стихотворений в русской поэзии» 6

Через несколько дней после смерти Пушкина в ответ на светские толки
и сплетни и отдельные голоса, раздававшиеся в защиту убийцы поэта,
Лермонтов создал заключительные 16 строк стихотворения, где точно ука-
зал истинных виновников гибели Пушкина, стоявших за Дантесом:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прослав аенвых отцов.

Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славо! пала«и!
Таитесь вы под сению закона
Пред вами суд и правда—всё молчи!
и т. д-

В этой заключительной части нет ни слова о Дантесе. Лермонтов обра-
щается к придворной аристократии, которая злобно преследовала Пушкина
на протяжении ряда лет и которая избрала Дантеса орудие'! мести.

Лермонтов знал, что истинными виновниками гибели Пушкина были
злейшие его враги, «надменные потомки известкой подлостью прославлен
ных отцов». К ним обратился продолжатель Пушкина, почти повторив
известный пушкинский стих («родов дряхлеющих обломок») в словах:

Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!

Эти слова были направлены против Нессельроде и его жены, против
Бенкендорфа и Дубельта, против министра народного просвещения Уварова
и многих других.

Ко всем этим врагам великого русского поэта, кичившимся своей «голу-
бой кровью», Лермонтов обратился с грозным предупреждением:

.. . напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

1 II. И. Панаев. Литературные воспоминания. Гослитиздат, 1950, стр. 96

2 В. А. Соллогуб. Воспоминания. Изд. «Academia», М.— Л. 1931. стр. 376.

3 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939. стр. 162.
«Смерть поэта». Черновой автограф М. Ю. Лермонтова. 1837.

В новой редакции стихотворение Лермонтова па смерть Пушкина пере-
давалось из рук в руки, списывалось в магазинах, в кондитерских, в клас-
сах учебных заведений, читалось наизусть. В. В. Стасов, учившийся в то
время в Училище правоведения, вспоминал: «... проникшее к нам тотчас
же, как и всюду, тайком, в рукописи стихотворение Лермонтова „Насмерть
Пушкина" глубоко взволновало нас, и мы читали и декламировали его
с беспредельным жаром, в антрактах между классами. Хотя мы хоро-
шенько и не звали, да и узнать-то не от кого было, про кого это речь шла
Отношение военного министра А И. Чернышеза шефу
жандармов Бенкендорфу по поводу «высочайшего
повеления» о переводе М. Ю. Лермонтова в Ниже-
городский драгунский полк.

в строфе: „А вы, толпою жадною стоящие у трока" и т. д., но все-таки
мы волновались, приходили на кого-то в глубокое негодование, пылали от
всей души, наполненной геройским воодушевлением, готовые, пожалуй, на
что угодно, — так нас подымала сила лермонтовских стихов, так заразите-
лен был жар, пламеневший в этих стихах. Навряд ли когда-нибудь еще
в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление».1

Стихи «Смерть поэта» распространялись в двух редакциях: первона-
чальной, без последних 16 строк, и в последней, полной, наиболее резкой
редакции. При дворе и в III Отделении некоторое время об этих стихах
судили по первой редакции. Только в середине февраля шеф жандармов
Бенкендорф получил полный текст стихотворения Лермонтова. Когда Бен-
кендорф явился доложить царю о появлении новой редакции стихотворения
яа смерть Пушкина, Николай уже знал об этом и был в гневе. Оставалось
только точно установить, кто был автором «прибавления»

1 В. В Стасов. Училище правеведения сорок лет тому назад «Русская ста-
рина», 1881, кн. 2, стр. 410 -411.
. Тифлис Метсхский замок Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1837.

20 февраля 1837 года у Лермонтова и С. А Раевского, которые в это
время жили вместе, был сделан обыск. На другой день арестованный Раев-
ский дал письменные объяснения «о связи его с Лермонтовым и о происхо-
ждении стихов на смерть Пушкина ».Черновик этого объяснения Раевскому
удалось переслать Лермонтову. Записка его и черновик были перехвачены,
и это обстоятельство осложнило положение Раевского. Затем был арестован
и Лермонтов Его посадили под арест в одну из комнат верхнего этажа
Главного штаба Под арестом к Лермонтову пускали только камердинера,
приносившего обед. Как рассказывает А. П. Шан-Гирей, Лермонтов «велел
завертывать хлеб в серую бумагу, и на этих клочках, с помощью вина,
печной сажи я спички написал несколько пьес, а именно: „Кот да волнуется
желтеющая нива", ,.Я, матерь божия, ныне с молитвою", „Кто б ни был
ты, печальный мой сосед", — и переделал старую пьесу „Отзорите мне
темницу", прибавив к ней последнюю строфу: „Но окпо тюрьмы вы-
соко"».1

25 февраля военный министр Чернышев сообщил шефу жандармов
Бенкендорфу высочайшее повеление Николая I: «Лейб-гвардии гусарского
полка корнета Лермонтова, за сочинение известных вашему сиятельству
стихов, перевесть тем же чином в Нижегородский драгу некий полк, а гу-
бернского секретаря Раевского, за распространение сих стихов и, в особен-
ности, за намерение тайно доставить сведение корнету Лермонтову о сде-
ланном им показании, выдержать под арестом в течение одного месяца,
а потом отправить в Олонецкую губернию для употребления па службу,—
по усмотрению тамошнего гражданского губернатора»

Нижегородский драгунский полк находился в Закавказье и почти не-
прерывно принимал участие в войне с герцами. Перевод Лермонтова в этот
полк означал отправку опального поэта в действующую армию, где он мог
быть убит в одном из походов или умереть от лихорадки.

1 «Русско- обозрени-», 1890. т. IV, кн. VIII, стр. 740
Стихотворение «Смерть поэта» впервые было напечатано только
в 1856 году за границей в «Полярной звезде» Герцена и Огарева. Но до-
шедшее в рукописи до Жуковского, Вяземского и Плетнева, это стихотворе-
ние сблизило Лермонтова с друзьями Пушкина, с редакцией «Совремеи
ника». Этим следует обьяснить, что именно в пушкинском журнале в мае
1837 года, когда Лермонтов был на Кавказе, появилось его стихотворение
«Бородино»

17

19 марта 1837 года Лермонтов выехал из Петербурга на Кавказ.

В Пятигорске, где Лермонтов задержался на некоторое время по бо-
лезни, произошло его знакомство с Белинским. Но в эту встречу, если
верить воспоминаниям Н. М. Сатина, Лермонтов и Белинский не сблизи-
лись. «Так встретились и разошлись... эти две замечательных личности,—
писал Н. М. Сатин.—Через два или три года они глубоко уважали и це-
нили друг друга».1

Настойчивые хлопоты Е. А. Арсеньевой за внука увенчались успехом.
В октябре того же 1837 года состоялся приказ о переводе Лермонтова
в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, стоявший под Новгородом.
Это давало надежду на возможный в дальнейшем перевод и в Петербург.

Странствования по Кавказу и Закавказью дали Лермонтову богатей-
ший запас впечатлений и вскоре нашли отражение в таких лучших зрелых
его произведениях, как «Мцыри», «Демок» и «Герой нашего времени».

Осенью 1837 года во время странствий по Кавказу и Закавказью Лер-
монтов встретился и подружился с поэтом-декабристом Александром Ива-
новичем Одоевским. Л, И. Одоевскому в это время было около 35 лет.
Только в сентябре он прибыл из Сибири в Ставрополь и получил назначе-
ние рядовым в тот же самый Нижегородский драгунский полк, в котором
в это время служил и Лермонтов. Когда в 1839 году Лермонтов услышал
о том, что Одоевский умер на берегу Черного моря зо время похода, он
написал одно из лучших своих стихотворений: «Памяти А. И Одоевского»:

Я знал его — мы странствовали с ним
В горах востока. .. и тоску иэгнааья
Делили дружно; но к полям родным
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой;
Л он не дождался минуты сладкой-
Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила, и с собой
В могилу он унес летучий рой
Еще незрелых, темных вдохновений,
Обманутых надежд и горьких сожалений...

«Одоевский был, без сомнения, самый замечательный из декабристов,
бывших в то время на Кавказе, — утверждал Н Огарев. — Лермонтов спи-
сал его с натуры. Да! этот

блеск лазурных глаз,
И детский звонкий смех и речь живую

ие забудет никто из знавших его. В этих глазах выражалось спокойствие
духа, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека.. .».г 1 2

1 «Почин». Сборник Общества любителей российской словесности на 1895 год,
М., 1895, стр. 241; ср.: П. Е. Щеголев. Книга о Лермонтове, вып. I. Изд. «При-
бой», Л., 1929, стр. 304.

2 «Полярная звезда» за 1861 год, кн. 6. стр. 3^8
М. Ю. Лермонтов.

Портрет работы П. Е. Заболотского. 1840.

А, И. Одоевский был очень дружен с Грибоедовым, и Лермонтов мог
узнать ст него много нового об этом удивительном человеке, которым инте-
ресовался еще в юношеские годы. Декабрист А. Е. ::оэен, как раз
в октябре 1837 года приехавший из Сибири в Тифлис, писал в своих
воспоминаниях: «С особенным наслаждением увиделся в Тифлисе с милым
товарищем моим А. И. Одоевским, после шестилстнсй разлуки, когда рас-
стался с ним в Петровской тюрьме Он между тем поселен был в Тельме
близ Иркутска, после в Ишиме и в одно время со мною назначен солда-
том на Кавказ, где служил в Нижегородским драгунском полку в одно
время с удаленным туда Лермонтовым... Одоевского застал я в Тифлисе,
где он находился временно по болезни. Часто хаживал он на могилу своего
Грибоедова, воспел его память, воспел Грузию звучными стихами, но все
по-прежнему пренебрегал своим дарованием. Всегда беспечный, всегда до-
вольный и веселый, как истинный русский человек, он легко переносил
свою участь; быв самым приятным собеседником, заставлял он много
смеяться других и сам хохотал от всего сердца».

Только 25 ноября 1837 года Лермонтов был выключен из списков
Нижегородского драгунского полка. Его путь на север лежал снова по
Военно-Грузинской дороге, теперь уже в том порядке, как он описан
в «I ерое нашего времени».

Ссылка не смирила Лермонтова. Странствия только закалили его. Он
был готов к дальнейшей борьбе. В булатном кинжале, вывезенном из
Закавказья, Лермонтов видел прообраз мужественного поэта-борца

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный;
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как гы, мой друг железный.

(«Кинжал»).

Через год, уже в Петербурге, Лермонтов снова вернулся к образу
кинжала в программном стихотворении «Поэт».

18

Появившись в Петербурге теперь уже известным автором стихотворе-
ния «Смерть поэта», Лермонтов возобновил и значительно расширил свои
литературные знакомства. Б первую очередь укрепилась связь с друзьями
Пушкина, с кругом пушкинского «Современника».

«Я был у Жуковского, — писал Лермонтов М. Л. Лопухиной, — и от-
нес ему, по е. о просьбе, „Тамбовскую казначейшу"; он понес ее к Вязем-
скому, чтобы прочесть вместе; им очень понравилось, напечатано будет
в ближайшем номере „Современника"» (V, 396, 549)

Задуманная еще в самом конце 1835 или начале 1836 года при про-
езде через Тамбов, реалистическая пеэма «Тамбовская казначейша» была,
повидимому, закончена Лермонтовым в 1837 году. В «Посвящении» к поэме
Лермонтов писал:

Пускай слыву я старовером,
Мне все равно — я даже рад:
Пишу Онегина размером;
Пою, дру»оя, на старый лад.
Прошу послушать эту сказку!
Ее г.ежданую развязку
Одобрите, быть может, вы
Склоненьем легким головы.

1 А. Е. Рсзен. Записки декабриста. СПб., 1907, стр. 2^3.	,.i

21 История русской литературы, VII
«Тамбовская казначейша» написана не только четырехстопным ямбом,
как «Евгений Онегин» и большая часть поэм Пушкина, но и четырнадцати-
строчной «онегинской» строфой.

Правдивое изображение провинциального военного и чиновничьего
быта в «Тамбовской казначейше» расширяло тематику русской литературы
критического реализма. Печатая эту поэму в «Современнике» без имени
опального поэта, Жуковский, по вполне понятным причинам, был выну-
жден убрать все конкретные указания на место действия поэмы. Поэтому
пришлось изменить заглавие. 11ри первой публикации поэма была озаглав-
лена просто «Казначейша». Название города «Тамбов» всюду было заме
нено буквой «Т» с точками, а ряд стихоз вообще выброшен. По и в таком
изуродованном виде поэма с нескрываемой иронией изображала сонное
царство николаевской провинции.

Рассказанный Лермонтовым траги-комический анекдот о старом каз-
начее, проигравшем в карты свою жену, наводит на горькие раздумья
о быте и нравах «лучших людей» империи, представителей военного и чи-
новного сословия. Обыкновенный бытовой случай Лермонтов поднимает
до обобщения, разоблачающего общест венный строй, при котором возможны
подобные анекдоты. В отличие от пушкинского «1'рафа Нулина», «Тамбов-
ская казначейша» Лермонтова завершается не легкой шуткой, но мрачной
сценой, исполненной подлинного драматизма.

Начав с рассказа об обыкновенной истории пустого уланского воло-
китства, Лермонтов подвел читателя к драматической сцене гневного про-
теста оскорбленного чувства женского достоинства.

В годы, когда на сцене и в литературе господствовали неистовые
страсти французского романтизма, Лермонтов бросил в заключительной
строфе «Тамбовской казначейши» резкий вызов публике, воспитанной на
кровавых романах и кинжальных мелодрамах:

И вот конец печальной были,
Иль сказки — выражусь прямей.
Признаётесь, вы меня бранили?
Вы ждали действия? страстей?
Повсюду нынче ищут драмы,
Все просят крови — даже дамы.
А я, как робкий ученик
Остановился в лучший миг;
Простым нервическим припадком
11еловко сцену заключил.
Соперников не помирил,
И не нсссорил их порядком.
Что ж делать! Вот вам мой рассказ,
Друзья; покамест будет с вас.

Успех «Тамбовской казначейши» и новые творческие замыслы укре-
пили Лермонтова в намерении оставить военную службу и полностью
посвятить себя литературе. Однако Е. А. Арсеньева и родственники поэта
воспротивились этой попытке. Тем временем военное начальство уже на-
поминало о необходимости отправляться в Новгород в Гродненский
гусарский полк.

В Новгород Лермонтов прибыл только в конце февраля 1838 года.
В течение полутора месяцев Лермонтов дважды ездил на восемь дней
в Петербург. Е. А. Арсеньева через Бенкендорфа и военного министра
Чернышева настойчиво добивалась возвращения внука в лейб-? гардии
гусарский полк. Наконец ее хлопоты увенчались успехом. 9 апреля
1838 года Лермонтов был переведен в свой прежний полк.
Вскоре после возвращения Лермонтова в Петербург в «Литературных
прибавлениях к Русскому инвалиду», которые редактировал А. А. Краев-
ский, была напечатана «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого
опричника и удалого купца Калашникова». Историю первого появления
«Песни», со слов Краевского, рассказал П. А. Висковатый: «... среди
походной жизни Лермонтов окончательно обработал „Песню о Калашни-
кове“ и выслал ее А. А. Краевскому, издававшему „Литературные при-
бавления к Русскому инвалиду'1. Когда стихотворение обыкновенным по-
рядком отправлено было в цензуру, то цензор издания нашел совершенно
невозможным делом напечатать стихотворение человека, только что сослан-
ного на Кавказ за свой либерализм. Г. Краевский обратился к Жуков-
скому, который был в великом восторге от стихотворения и, находя, что
его непременно надо напечатать, дал г. Краевскому письмо к министру
народного просвещения, в ведении коего находилась тогда цензура.
Гр. Уваров, гонитель Пушкина, оказался на этот раз добрее к преемнику
его таланта и славы. Найдя, что цензор был прав в своих опасениях, он
все-таки разрешил печатание. Имени поэта он, однако, выставить не позво-
лил, и „песня" вышла с подписью: „—въ"».1

Анализ лермонтовской «Песни» позволяет утверждать, что, вслед за
Радищевым и Пушкиным, Лермонтов превосходно знал народный тониче-
ский стих и в совершенстве воссоздал не только дух народной историче-
ской песни, но и ее форму, прежде всего стиль и характер народного
стиха.

«Песня» произвела большое впечатление на современников В ней, по
словам Белинского, «поэт от настоящего мира неудовлетворяющей его рус-
ской жизни перенесся в ее историческое прошедшее, подслушал биение его
пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, срод-
нился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе
склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, бога-
тырскую силу и широкий размет его чувства и, как будто современник
этой эпохи, принял условия ее грубой и дикой общественности, со всеми
их оттенками, как будто бы никогда и не знавал о других, — и вынес из
нее вымышленную быль, которая достовернее всякой действительности,
несомненнее всякой истории. . ., наш поэт вошел в царство народности как
ее полный властелин и, проникнувшись ее духом, слившись с нею, он по-
казал только свое родство с нею, а не тождество.. . Он показал этим
только богатство элементов своей поэзии, кровное родство своего духа
с духом народности своею отечества» (VI, 24; 55).

В «I '.еснс про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и уда-
лого купца Калашникова» Лермонтов создал прекрасный образ сильного,
умеющего постоять за свою честь, русского человека. «Это один из тех
упругих и тяжелых характеров, — писал Белинский про купца Калашни-
кова,— которые тихи и кротки только до тех пор, пока обстоятельства не
расколыхают их, одна из тех железных натур, которые и обиды не стер-
пят и сдачи дадут» (VI, 28).

Подстагь Калашникову прекрасный и благородный образ его верной
жены Алены Дмитриевны, в этом образе нашли свое отражение лучшие
национальные русские черты.

Действие «Песни» развертывается на широком фоне старинной
Москвы. Поэт создает исторически точную картину пира Ивана Грозного

1 П. А. Висковатый. М. Ю Лермонтов. Жизнь и творчество. М„ 1891,
стр. 259-260.
с его опричниками, рисует просторный гостиный двор с богатыми лавками
московских купцов, воссоздает патриархальный быт Замоскворечья, пока-
зывает удалой кулачный бой московских молодцов на Москве-реке.

«Форма „Купца Калашникова" поражает своей зрелостью, — писал
А. В. Луначарский. — В смысле классической законченности это произве
дение стоит на равной высоте с лучшими творениями Пушкина. Но разве
не чувствуется, что в нем есть заряд гигантского мятежа? Разве не изу-
мительно, что в „Песне о купце Калашникове" выступает в качестве носи-
теля бунта представитель третьего сословия? Если этот представитель
третьего сословия еще не осмеливается поднять руку на паря, а только на
его любимца, то тем пе менее все там сводится к противопоставлению
проснувшейся чести горожанина царским капризам, царской силе само-
властия».1

19

Во второй половине 1838 года А. А. Краевский купил у вдовы
П. П. Свиньина право на издание журнала «Отечественные, записки».
Деятельному предпринимателю удалось объединить вокруг обновленного
журнала лучшие литературные силы того времени. Он привлек к постоян-
ному сотрудничеству в «Отечественных записках» В. Г. Белинского, ко-
торый переехал из Москвы в Петербург. С первого же номера 1839 года
в журнале Краевсксго стали печататься стихотворения Лермонтова, и ред-
кая книжка журнала обходилась без его участия. Здесь были впервые
опубликованы повести «Бэла», « I амань» и «Фаталист», вошедшие впо-
следствии в роман «Герой нашего времени». В «Отечественных записках»
появились и статьи Белинского, посвященные разбору стихотворений и
романа Лермонтова.

В первой книжке «Отечественных записок» за 1839 год было напеча-
тано стихотворение Лермонтова «Дума», появление которого произвело на
современников громадное впечатление.

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем. под бременем познаноя и сомненья,
В бездействии состарится сно.

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике »ужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно-малодушны.
И перед властию — презренные рабы.

Последние два стиха по требованию цензуры были заменены двумя строч-
ками точек. Но и :. искаженном цензурою виде это стихотворение воспри-
нималось как горький приговор целому поколению русского дворянского
общества и вызывало разноречивые суждения и оживленные спорь'..

«Лерментог вышел снова па арену литературы с стихотворением
„Дума", изумившим всех алмазною креностию стиха, громовою силою бур-
ного одушевления, исполинскою энергиею благородного негодования и глу-
бокой грусти», — писал Белинский (VI, 39). В этом страстном, обличи-

1 М. Ю. Лермонтов в русской критике. Гослитиздат. М.. 1951. стр. 272.
тельном монологе современники услышали голос поэта-гражданина, поэта-
трибуна, уже знакомый им по стихотворению «Смерть поэта».

«Какая верная картина!—писал Белинский, продолжая разбор
„Думы". — Какая точность и оригинальность в выражении! Да, ум отцов
наших, для нас — поздний ум: великая истина!

И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует а душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови!

И предков скучны нам роскошные забавы,
Их легкомысленный, ребяческий разврат; 1
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой.

Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом!

Эти стихи писаны кровью; они вышли из глубины оскорбленного
духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней
жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти! .. И кто же
из людей нового поколения не найдет в нем раз;адки собственного уны-
ния, душевной апатии, пустоты внутренней, и не откликнется на него
своим воплем, своим стоном?.. Если под „сатирою'1 должно разуметь не
невинное зубоскальство веселеньких остроумцев, а громы негодования,
грозу духа, оскорбленного позором общества, — то „Дума" Лермонтова
есть сатира, и сатира есть законный род поэзии» (VI, 40— 41).

Белинский и Герцен увидели в «Думе» Лермонтова выражение соб-
ственных дум и чувств, своего отвращения к общественному застою нико-
лаевской России, своего недовольства бездействием и пассивностью моло-
дого поколения 30-х годов. Как и Лермонтова, их больше всего огорчала и
раздражала лень и апатия современного русского дворянского общества,
его безразличие после 14 декабря 1825 года к борьбе против крепостниче-
ства и самодержавия.

20

Еще в бытность Лермонтова в Московском университетском пансионе
у него возникает замысел поэмы о Демоне.

В 1829 году Лермонтовым был намечен сюжет, главную роль в кото-
ром играла борьба Демона с ангелом, влюбленным в одну смертную; по-
том сюжет меняется, приближаясь к окончательному: Демон влюбляется
в монахиню и губит ее из ненависти к ангелу-хранителю.

Одновременно демонический образ появляется в начале 30-х годов и
в ряде других произведений Лермонтова. С темой демона тесным образом
связано стихотворение Лермонтова «Мой демон», написанное в 1830 или
1831 году. Замечательна заключительная строфа этого стихотворения:

I'! гердый демон не отстанет.

Пока живу я, от меня
И ум мой озарять он станет

1 У Лермонтова «Их добросовестный ребяческий разврат».
Лучом чудесною огня;

Покажет образ совершенства
И вдруг отнимет навсегда
И, дав предчувствия блаженства,
11е даст мне счастья никогда.

Несомненную связь с «Демоном» имеют ранние поэмы Лермонтова
«Азраил» и «Ангел смерти». Чертами своеобразною «демонизма» отме-
чен и образ Вадима в одноименном романе.

На ранних этапах работы Лермонтова поэма о Демоне развивалась
в традициях типичной романтической поэмы с весьма абстрактным героем
и неопределенной исторической и географической обстановкой. Упомина •
ние «южного теплого дня» и «лимонной рощи» очень в малой степени
устраняют условный характер фона, на котором развивается трагическая
история любви Демона и гибели монахини

Пребывание Лермонтова на Кавказе летом и осенью 1837 года и
знакомство с грузинским народным творчеством подсказало новые мотивы
и конкретную историко-географическую среду, в которой давний замысел
о Демоне приобрел новую поэтическую выразительность и законченность.
Кавказский материал в зрелых редакциях «Демона» — не экзотическое
обрамление в духе «восточных повестей» Байрона, но творческое претворе-
ние непосредственных переживаний и наблюдений поэта, благодаря кото-
рым прежний сюжет приобрел новое качество. Горы Кавказа, Казбек, ко
горый кажется пролетающему Демону «гранью алмаза», «излучистый»
Дарьял, Кайшаурская долина, зеленые берега светлой Арагвы, угрюмая
Гуд-гора оказались самой правдоподобной обстановкой для поэмы и свя-
зали давний замысел Лермонтова с реальной жизнью. Еще на Кавказе
в 1837, а затем в Петербурге в 1838 году, Лермонтов коренным образом
перерабатывает свою поэму и создает так называемую «кавказскую» ре-
дакцию. Развернутые описания кавказской природы, а также картины
грузинского феодального быта вносили в эту романтическую поэму эле-
менты реалистического стиля.

Если пейзаж ранних редакций «Демона» мог быть отнесен к любой
стране, и только в редакции 1833 года появились весьма условные намеки
па какую-то южную страну, то в редакции 1838 года действие было пе-
ренесено в реальную Грузию. Пейзаж Грузии, созданный не только при
родою, но и человеком, находит точное и правдивое отражение в поэме:

И башни замксв на скалах
Смогрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!

(Часть I, строфа Ш).

Когда Лермонтов рисует жилище князя Гудала, он не просто дает
верный архитектурный набросок богатого жилища в горах, он описывает
замок феодала:

Высокий дом, широкий двор
Седой Г удал себе построил..
Трудов и слез он много стоил
Рабам послушным с давних пор.
(Часть I, строфа V).

В поэме явственно сказалось знакомство Лермонтова с кавказским,
главным образом грузинским народным творчеством. Идейный замысел
поэмы определился задолго до ссылки Лермонтова, еще в пансионе,
[Демон» Автограф М. Ю. Лермонтова Редакция 1831 года
но отдельные мотивы, невидимому, навеяны легендами и сказаниями, ко-
торые Лермонтов узнал на Кавказе в 1837 году. Возможно, что грузин-
ская легенда о любви злою духа Гуда к девушке-грузинке обогатила пер-
воначальный сюжет. Безликая монахиня обратилась в красавицу Тамару,
дочь старого князя Гу дала. В порой редакции появился и жених Тамары —
«властитель Синодала» [Цинандали]. Его, а не ангела, противопоставил
Лермонтов Демону в новсм варианте поэмы.

Проезжая по Военно-Грузинской дороге через селение Казбек, лежа-
щее у подножия одноименной горы, Лермонтов видел на вершине Квенеш-
Мта древний храм святой Троицы, полуразваливыийся и давно опустев-
ший, о котором Пушкин писал в стихотворении «Монастырь на Казбеке».
Храм этот воздвигнут, по преданию, в XII веке царицей Тамар над моги-
лой отшельника, который, удалившись от мирской суеты, во искупление
грехов, долгие годы провел в недоступной пещере. Этот храм и связанные
с ним предания нашли прямое отражение в описании родового кладбища
Гудалсв и заоблачного храма — места погребения Тамары.

До нас дошел авторизованный список «Демона», датированный
«1838 год, сентябрь 8 дня». Эту редакцию «Демона» Лермонтов показы-
вал А. А. Краевскому, и шел даже разговор о том, чтобы в таком виде
поэму напечатать в «Отечественных загисках». По печатание по разным
причинам задержалось. В 1839 и начале 1840 года «Демон» так и не
был напечатан,1 но поэма разошлась в списках, далеко неточных, несовер-
шенных.

В редакции 1838 года впервые отчетливо зазвучал мотив возрожде-
ния Демона через любовь:

И входит сн, любить готовый,
С душой открытой для добра,
И мыслит он, что ЖИЗНИ новой
Пришла желанная пера.

(Часть II, строфа VIII).

Лермонтов возвращался к поэме и в 1840 и в 1841 годах, сосредото-
чив, главным образом, внимание на последовательном развитии мотива
возрождения Демона:

Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу МОЛиГЬСЯ,
Хочу я версчагь добру.

(Части II, строфа X).

Смягчая богоборческую направленность гоэмы, Лермонтов продолжал
ее художественную обработку. Списки новой редакции начали распростра-
няться наряду с более ранними. Пытаясь разобраться в противоречиях
текста различных редакций, некоторые современники Лермонтова созда-
вали сводные списки, что еще более усложнило впоследствии изучение
текста «Демона». Так, в марте 1842 года Белинскому удалось достать два
списка «Демона», отражавших промежуточные редакции 1838 года. С этих
списков он сделал сводный список, известный под названием «списка
Белинского». Такого текста Лермонтовым создано не было, по список Бе-
линского представляет для исследователей ценность, так как позволяет
установить, чао ценил великий критик в «Демоне»

1 «Демон» впервые бы г. напечатан в отрывках только после смерти Лермонтова
в «Отечественных записках» (1842, т XXII, № 6), а полностью только за границей,
в Карлсруэ, в 1856 году.
Окончив переписку «Демона», 17 марта 1842 гида В. Г. Белинский
сообщал В П. Боткину: «...содержание, добытое со дна глубочайшей и
могущественнейшей натуры, исполинский взмах, демонский полет — с небом
гордая вражда — всё это заставляет думать, что мы лишились в Лермон-
тове поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина... Всё
это детски, но страшно—сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный
и могучий дух».1 По словам П. В. Анненкова, Белинский находил в поэме
«кроме изображения страсти, еще и пламенную защиту человеческого права
на свободу и на неограниченное пользование ею. Драма, развивающаяся
в поэме между мифическими существами, имела для Белинского совершенно
реальное содержание, как биография или мотив из жизни действительного
лица»?

Отвечая на письмо Белинского, Боткин 22—23 марта 1842 года пи-
сал по поводу «Демона»: « ..внутренний, существенный пафос его есть
отрицание всяческой патриархальности, авторитета, предания, существую-
щих общественных условий и связей... Да, пафос его, как ты совершенно
справедливо говоришь, есть „с небом гордая вражда “. Другими словами,
отрицание духа и миросозерцания, выработанного средними веками, или,
еще другими словами — пребывающего, общественного устройства» 1 2 3 4

Передовые люди конца 30-х и начала 40-х годов XIX века видели
в поэме Лермонтова «отрицание пребывающего общественного устрой-
ства», восстание против патриархально-феодального религиозного миросо-
зерцания.

В 1827 году в заметке о своем стихотворении «Демон» Пушкин писал:
«В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно
для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало по малу вечные противу-
речия существенности рождают в нем сомнения, чувстве ^мучительное, но]
непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и
поэтические предрассудки души. Недаром великим Гете называет вечного
врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем
демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной кар-
тине начертал [отличительные признаки и] печальное влияние [оного] на
нравственность нашего века»/

В разработке образа Демона Лермонтов пошел дальше Пушкина
«Вечные противоречия существенности» вызывали в нем не кратковоемен-
ные, но продолжительные и мучительные раздумья и сомнения. Демон
Лермонтова, по удивительно верному определению Белинского, «отрицает
для утверждения, разрушает для созидания; он наводит на человека со
мнение не в действительности истины, как истины, красоты, как красоты,
блага, как блага, но как этой истины, этой красоты, этого блага Он не
говорит, что истина, красота, благо — признаки, порожденные больным
воображением человека; по говорит, что иногда не все то истина, красста
и благо, что считают за истину, красоту и благе.. . Это демон движения,
вечного обновления, вечного возрождения...» (XII, 195).

В этой своей поэме Лермонтов выразил наиболее существенные и
исторически-плодотворные диалектические идеи сомнения, отрицания, дви-
жения и вечного обновления в жизни русского общества того периода.

1 Бенинский. Письме, т. II. СПб., 1914, стр. 284

2 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Изд. «Academia», Л.. 1928,
стр. 249.

3 А. Н. Ны пин. Белинский, его жизнь и переписка. Из'д. 2-е, СПб., 1908.
стр. 402 —403.

4 Пушкин. Поля. собр. соч., т. 11, 1949, стр. 30.
21

В 1830 году, когда юношеские тетради Лермонтова начали запол-
няться первыми набросками поэмы «Демон», была написана и романтиче-
ская поэма-монолог «Исповедь». Действие «Исповеди» происходит
в Испании. Герой поэмы—«отшельник молодой, испанец родом и ду-
шой» — перед смертью рассказывает- в монастырской тюрьме старому
монаху о своей жизни, полной мятежных порывов и неудовлетворенной
жажды деятельности и борьбы. За какое-то нарушение монастырского
устава юный отшельник приговорен к казни. В чем его вина — остается
неизвестным. Вся поэма представляет собою страстный монолог в защиту
высокой человеческой любви. Это не исповедь кающегося грешника, это —
бунт сердца против законен религии, это — страшный в своей силе и гнев-
ный приговор инквизиторам и палачам.

В 1835—1836 годы Лермонтов написал романтическую поэму «Боярин
Орша». В отличие от «Исповеди», «Боярин Орша» воссоздает определен-
ную историческую эпоху: XVI век, царствование Ивана Грозного, Доста-
точно конкретно определено и место действия: «рубеж», граница с Литвой.
По сравнению с «Исповедью» сюжет «Боярина Орши» более сложен.

Многое в судьбе Арсения напоминает судьбу героя «Исповеди» и
предвосхищает историю Мцыри. Речь Арсения на суде в значительной
степени восходит к «Исповеди» и дословно повторяет многие стихи из
этой ранней поэмы. Вместе с тем, эта часть «Боярина Орши» очень близка
к предсмертной исповеди Мцыри:

Ты слушать исповедь мою
Сюда пришел! — благодарю.
Не понимаю, что была
.У вас за мысль? — мои дела
И без меня ты должен знать,
А душу можно ль рассказать? . .'

Таких повторений и дословных совпадений в «Исповеди», «Боярине
Орше», а затем в «Мцыри» много. Эти переносы стихов из одной поэмы
в другую позволяют рассматривать «Исповедь», «Боярина Оршу» и
«Мцыри» как произведения, родственные и близкие друг другу по за-
мыслу, Лермонтова не удовлетворила поэма «Боярин Орша». Оп не напе-
чатал ее, так же как не напечатал и «Исповеди». Ио наиболее вырази-
тельные и удачно сложившиеся стихи и целые группы стихов Лермонтов
использовал при новой разработке своего давнего замысла.

В августе 1839 года Лермонтов написал поэму «Мцыри», первона-
чально озаглавленную им в рукописи «Бэри» (по-грузински «монах»). Это
был третий, окончательный, вариант поэмы о мятежном узнике.

А. Н. Муравьев рассказал о том, как ему посчастливилось присутство-
вать при окончании Лермонтовым работы над поэмой «Мцыри»: «...песни
и поэмы Лермснтова гремели повсюду. Он поступил опять в лейб-гусары
Мне случилось однажды, в Царском Селе, уловить лучшую минуту его
вдохновения. В летний вечер я к нему зашел и застал его за письменным
столом, с пылающим лицом и с огненными глазами, которые были у него
особенно выразительны. „Что с тобою" —спросил я. „Сядьте и слушайте",
сказал оп, и в ту же минуту, в порыве восторга, прочел мне, о г начала до
конца, всю свою великолепную поэму „Мцыри" (послушник по-гру-

1 Лермонтов, т. III, стр. 293—294; ср. стр. 10с и 433,
зински), которая только что вылилась из-под его вдохновенного пера.
Внимая ему и сам пришел я в невольный восторг: так живо выхватил он,
из ребр Кавказа, одну из его разительных сцен, и облек ее в живые
образы перед очарованным взорсм Никогда никакая повесть не произво-
дила на меня столь сильного впечатления. Много раз впоследствии пере-
читывал я его „Мцыри", но уже не та была свежесть красок, как при пер-
вом одушевленном чтении самого поэта».1

Как и в истории создания «Демона», кавказские впечатления 1837 года
определили историко-географическую среду, в которой был окончательно
разработан замысел о мятежном узнике Вместо экзотической Испании и
рубежей Литвы XVI века Лермонтов теперь избрал местом действия Кав-
каз первой трети XIX века:

Немного лег тому назад
Там, где сливаяся шумят
Обнявшись будто две сестры,
Сгруи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Яо не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым.
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноксз за нас.

(«Мцыри», строка 1).

Лермонтов точно описал места, в которых он бывал. Это Мцхета — древ-
няя столица Грузии, основанная за три тысячелетия до нашей эры.

Избрав Мцхсту местом действия своей поэмы, Лермонтов связал раз-
работку замысла о мятежном узнике не только с природой Грузии, но и
с ее историей — с памятниками ее старины, с размышлениями о судьбе ее
народа. В том месте рукописи, где речь идет о могильных плитах грузин
ских царей:

Которых надпись говорит
О славных битвах.. .

Лермонтов переправил и написал:

Которых надпись говорит
О славе прошлой. . .2
(Строфа 1).

Это исправление весьма знаменательно. Древняя слава Грузии, страны
замечательных архитектурных памятников, страны Руставели, была в гла-
зах Лермонтова значительнее «славы, купленной кровью», хотя, конечно,
Лермонтову были хорошо известны многие битвы, в которых грузинский
народ одерживал победы над своими многочисленными врагами.

Создавая свою поэму, Лермонтов размышлял об исторической зако-
номерности присоединения Грузии к России Сочувствие наоодам Кавказа
и Закавказья не мешало Лермонтову правильно оценить продвижение
России на Кавказ как явление в тех условиях наиболее прогрессивное.
«Перед Грузией тогда стояла альтернатива—либо быть поглощенной

1 А. Н. Муравьев Знакомство с русскими поэтами. Киев 1671, стр. 26—27.
- Об этом подробнее см.: И. Андроников. Лермонтов 1951, стр. 154.
I

«Бэри» (в окончательном варианте «Мцыри»).
Заглавный лист рукописи. Автограф М. Ю.
Лермонтова. 1839.

шахской Персией и султанской
Турцией, либо перейти под про-
текторат России.. .».* Лермонтов
хорошо понимал и верно опреде-
лил, в чем заключалось положи
тельное значение присоединения
Грузии к Российской империи:
..она цвела

С тех пор в тени своих садов.
11е опасался врагов

За гранью дружеских штыков.

(Строфа 1).

В поэме «Мцыри» Лермон-
тов развернул несложное по
своему сюжету повествование
о трагической попытке молодого
послушника вырваться в род-
ные горы из монастырского
плена Большая часть поэмы
занята рассказом-исповедью
Мцыри о его странствованиях
и борьбе. Внутренняя жизнь
мятежного героя раскрыта в
«Мцыри» глубоко и трагично.
Отказавшись от сложного, за-
нимательного сюжета, сосредо-
точив все внимание на пережи-
ваниях героя, Лермонтов с
исключительным мастерством
воссоздал величественные кар-
тины природы Кавказа. Эти
кавказские пейзажи, полные
жизни и первозданной мощи,

оказались лучшим фоном, соответствующим образу «Мцыри»

«Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил, и жизнь моя
Без этих трех бллженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальные пол-
Узнать, прекрасна ли земля.

Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.

И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас.
Когда столпясь. при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
((бняться с бурей был бы рад.
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил

1 Постановление жюри Правительственной комиссии по конкурсу на лучший учеб-
ник для 3-го и 4-го классов средней школы по истории СССР. «Правда», 1937, № 231.
Мцыри». Начало поэмы М. Ю. Лермонтова. Авторизованная копия.
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, ио живой
Меж бурным сердцем и грозой5
(Строфа 8).

В поэме нет открыто выраженного политического протеста. Но порыв
Мцыри к родным горам, его стремление найти утраченную родину, вы-
рваться из душной кельи на свободу, узнать радость борьбы, — все это
воспринималось несколькими поколениями русских читателей как символ
свободолюбия, как призыв к борьбе во имя освобождения человека от да-
вящего его гнета. Глубоким конкретно-историческим содержанием для со-
временников Лермонтова был наполнен романтический монолог Мцыри:

Ч мало жил и жи\ в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
променял бы, если б мог.

Я знал одной лишь думы власть —
Одну—но пламенную страсть:
Она, как червь, зо мне жила,
Изгрызла душу и сожгла
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы.

1 де люди вольны как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской.
Ес пред небем и землей
Я зыне громко признаю
И о прощеньи не молю

(Строфа 3).

Вынужденное бездействие тсмило лучших людей 30-х и начала
40-х годов в душной тюрьме николаевской крепостнической России.

«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую
сторону нашего существования? — восклицал Герцен в своем дневнике
1842 года -—А между тем наши страдания — почка, из которой разовьется
их счастье. Поймут ли они, отчего мы лентяи, отчего ищем всяких насла-
ждений, пьем вино. . . Отчего руки не поднимаются на большой труд?
Отчего в минуту восторга не забываем тоски? . О, пусть они остановятся
с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем, — мы за-
служили их грусть. Выла ли такая эпоха для какой-либо страны? Рим
в последние века существования, и то нет. Там были святы воспоминания,
было прошедшее; наконец, оскорбленный состоянием родины мог успо-
коиться в лоне юной религии, являвшейся во всей чистоте и поэзии. Нас
убивает пустота и беспорядок в прешедшем, как в настоящем отсутствие
всяких общих интересов».1

Эти же горькие раздумья находят свое отражение и в переписке
В. Г. Белинского. «Действительность разбудила нас и открыла нам глаза,
но для чего. . . Лучше бы закрыла она нам их навсегда, чтобы тревожные
стремления жадного жизни сердца утолить сном ничтожества»/

В поэме «Мцыри» Лермонтов выразил думы и чувства лучших людей
своего времени, неудовлетворенных русской жизнью 30—40-х годов:
«.. . что за огненная душа, что за могучий дух, что за исполинская натургь 1 2

1 А. И. Герцеп Поли. собо. соч. и писем, т. Ш. Пгр., 1919. стр. 41.

2 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 265
у этого мцыри! — восклицает Белинский. — Это любимый идеал нашего
поэта, это отражение з поэзии тени его собственной личности. Во всем,
что ни говорит мцыри, веет его собственным духом, поражает его собствен-
ной мощью» (VI, 54).

Вершиной поэмы является рассказ Мцыри о его борьбе с барсом,
в котором исследователи видят следы знакомства Лермонтова с грузинским
народным творчеством и поэмой Шота Руставели «Витязь в тигровой
шкуре»:

Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы — сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да! рука судьбы
Меня вела иным путем. ..
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.

(Строфа 16).1

«... Уже в стихах Лермонтова начинают громко звучать ноты, почти
незаметные у Пушкина, — говорил А М. Горький, — это жадное желание
дела, активного вмешательства ь жизнь. Жажда дела, тоска сильного
человека, который не находит почвы для приложения своих сил, — была
вообще свойственна людям тех годов. ».1 2

Мужественному героическому образу Мцыри соответствует энергич-
ный и напряженный стих, которым написана поэма. «Этот четырехстоп-
ный ямб, — писал Белинский, — с одними мужескими окончаниями, как
в „Шильйонском узнике», звучит и отрывисто падает, как удар меча, по-
ражающего свою жертву. Упругость, энергия и звучное, однообразное па-
дение его удивительно гармонируют с сосредоточенным чувством, несокру-
шимою силой могучей натуры и трагическим положением героя поэмы»
(VI, 59)

22

Лермонтов начинал свой творческий путь, когда в русской литературе,
вслед за Радищевым и Фонвизиным, сказали свое слово Крылов, Грибо-
едов, Рылеев и Пушкин. Почти одновременно, в течение 1820-х годов по-
явились в печати не только южные романтические поэмы Пушкина, но и
главы «Евгения Онегина», а в самом начале 1830-х годов «Борис Году-
нов» и «Повести Белкина», — произведения, в которых были заложены
основы критического реализма. Утверждение и дальнейшее развитие кри-
тического реализма в 30-х годах было важнейшей, ведущей задачей пере-
довых сил русской литературы.

Выступая наследником и продолжателем дела Пушкина, Лермонтов
в своем творчестве ставил цели дальнейшего развития пушкинской реали-
стической традиции. Почти одновременно с работой над романтической
поэмой «Боярин Орша» Лермонтов создает реалистическую повесть в сти-
хах «Тамбовская казначейша», а затем начинает роман «Княгиня Лигов
ская». К «Тамбовской казначейше» примыкает сатирическая повесть
в стихах «Сашка». Оба эти произведения продолжают развивать традиции
пушкинского реализма.

1 Ср,: И Андроников. Лермонтов. 1951, стр. 144--157; Л. П- Семенов.
Лермонтов и фольклор. Пятигорск, 1941, стр. 59—63.

2 А М. Г о р ь к и й История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939. стр-160
Вопрос о точной датировке «Сашки» недостаточно выяснен. Однако
несомненно, что эта стихотворная повесть, или, как Лермонтов иронически
назвал ее, «нравственная поэма», создавалась во второй половине
30-х годов. Поэма «Сашка» была задумана Лермонтовым как свободный,
непринужденный рассказ о герое своего времени, но рассказ не в прозе, как
«Герой нашего времени», а в стихах, как «Евгений Онегин».

В поэме «Сашка» Лермонтов создал широкое сатирическое полотно,
разоблачающее быт и нравы дворянской крепостнической России. Перед
читателем проходят картины крепостной усадьбы на берегах Волги, москов-
ского университета 30-х годов, убсгсго захолустья за Пресненской заста-
вой. Эти правдивые картины крепостнической России перемежаются раз-
мышлениями автора и автобиографическими лирическими отступлениями.

С первой же строфы Лермонтов выступает ярым противником мод-
ного в то время «неистового» романтизма-

Наш век смешон и жалок, — всё пиши
Ему про казни, цепи да изгнанья,
11ро темные волнения души,
И только слышишь муки да страданья.
Такие вещи очень хороши
Тому, кто мало спит, кто думать любит,
Кто дни свои в воспоминаньях губит.
Впадал я прежде в эту слабость сам,
И видел от нее лишь вред глазам;
Но нынче я не тэт уж, как бывало, —
Пою. смеюсь. — Герой мой добрый маль1й.

(Гл. I, строба I)

Однако в этой сатирической и шутливой поэме Лермонтов ни в какой
мере нс отказывается от высоких дум и чувств. Более того, столкновение
двух планов — высокого и низкого, прозы быта и подлинно поэтического
отношения художника к действительности — и определяет стилистический
характер поэмы. Когда речь заходит о Москве — с ее Кремлем, о героиче-
ских событиях 1812 года, Лермонтов создаст приподнятую, почти одиче-
скую парафразу «Двух великанов»;

Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Помериться главою и — обманом
ебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец- ты вздрогнул — он упал!

(Гл. I, строфа VII)

Это высокое обращение к московскому Кремлю свободно переходит
в лирические воспоминания об отроческих годах, проведенных в Москве;

Бывало, я у башни угловой
Сижу з тени, и солнца луч осенний
И-рает с мохом в трещине сырой,
И из гнезда, прикрытого карнизом
Касатки вылетают, верном, низом
Кружатся, вьются чуждые людей.
И я, так полный волею страстей,
Завидовал их жизни безызвестной,
Как упованье вольней, поднебесной.

(Гл. I, строфа VIII).

Примером сочетания низкого и высокого, прозаического и лирического
начал является вторая часть X строфы:
Спокойствия рачитель на часах

5 будки пробудился, восклицая'

«Кто едет?» — «Муза!»— «Что за чорт! Какая?»

Ответа нет. Но вот уже пруды. . .

Белеет мест, по сторонам сады

Под инеем пушистым спят унылы;

Лупа сребрит железные перилы.

В наиболее напряженных, драматических моментах Лермонтов широко
пользуется прямой речью героев, раскрывая при помощи речевой характе-
ристики их внутренний мир, их переживания. Таков, например, рассказ
Мавруши (строфы CV—CVII).

Глубоко человечная, верная любовь Мавруши, ее безрадостная судьба
противопоставлены животному сластолюбию Ивана Ильича и бездумному
волокитству Сашки. Правдивый рассказ с непримиримых противоречиях
крепостнической действительности наводит читателя на глубокие раздумья
о родине и о народе И заключительные строфы, сначала звучащие как
будто несколько иронически:

блажен, кто верит счастью и любви,

Блажен, кто верит небу и пророкам,—
постепенно переходят на все более серьезный тон, шутливая интонация
сменяется убежденной речью автора:

Блажен, кто думы гордые свои

Умел смирить пред гордою толпою,
И кто грехов тяжелою ценою
Не покупал пурпурных уст и глаз,
Живых как жизнь и светлых как алмаз!
Блажей, кто не склонял чела младого,
Как бедный раб, пред идолом другого!

(Строфа CXLIII).

Больному поколению больного века, дворянам, живущим крепостным
трудом, но оторванным от народа и родины, Лермонтов напоминает о пре-
красном идеале здорового, сильного человека, близкого к жизни природы
и народа:

Блажен, кто вырос в сумраке лесов,

Как тополь дик и свеж, в тени зеленой

Играющих и шепчущих листов . .

Блажен, ктс посреди нагих степей
Меж дикими воспитан табунами. .
(Строфы CXLIV, CXLV).

Если в первых строфах пеэмы Лермонтов обратился к Москве со
словами, полными горячей сыновней любви гражданина и патриота, то
в заключительных строфах он выступает со страстной отповедью космопо-
литам из дворян, преклоняющимся перед всем иноземным, даже перед
безродными выходцами из чужих краев, порвавшими со своей родиной.

От шутливого повествования о приключениях молодого повесы
Лермонтов поднимается до широких обобщений, сделанных на материале
русской крепостнической действительности, и не только обличает дворян-
скую беспринципность и засилье космополитов, но и утверждает положи-
тельный идеал подлинного гражданина, сына своей прекрасной родины.
Таково идейное содержание этой, на первый взгляд, непринужденно не-
брежной и свободно написанксй поэмы о молодом человеке средины
30-х годов XIX века.

22 История русской литературы, VII
К поэме «Сашка» стилистически примыкает начало незавершенной
поэмы, условно называемой «Сказка для детей». Не исключено, что это
осколок большого творческого замысла, органически связанного с поэмой
«С ашка».

«Сказка для детей» может быть датирована довольно точно, 1839 го-
дом или началом 1840 года. Она была написана, когда работа Лермонтова
над «Демоном» была уже в основном закончена. Однако тема Демона
продолжала занимать поэта и в этом произведении:

Герой известен, и не нов предмет;

Гем лучше: устарело все, что ново1
Кипя огнем и силой юных лет,
Я прежде пел про демона инова:
То был безумный, страстный, детский бред. ..
. . Но этот чорт совсем иного сорта:
Аристократ и ке похсж на чорта

(Строфа 3).

И дальше

Мой юный ум бывало возмущал

Могучий образ.— Меж иных видений

К 1к царь, немой и гордый, он сиял
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно. . и душа тоскою
Сжима 1ася — и этот дикий бред
Преследонал мсй разум много лет.. .

(Строфа 6).

Видимо, Лермонтов предполагал создать новую реалистическую иро-
ническую поэму о демоне на материале современной ему петербургской
жизни. Так, в «Сказке для детей» слились воедино две линии творчества
Лермонтова: одна рсалистически-быговая, идущая от «Тамбовской казна-
чейши» и «Сашки», и другая, проходящая через все редакции «Демона».
Вместо горных вершин Кавказа в «Сказке для детей» появляются пейзажи
ночного Петербурга, исполненные неповторимой прелести и своеобразной
загадочности.

'""ому назад еще немного лет
Я поолетал над сонною столицей.
Кидала ночь свой странный полусвет.
Румяный загад с новею денницей
На севере сливались, как привет
Свидания с молением разлуки:
Чад городом таинственные звуки.

Как грешных снов нескромные слова,
Неясно раздавались — и Нева
Меж кораблей сверкая на просторе.
Журча, с волной их уносила в мере

(Строфа 10).

В это поэтическое описание сезернсй столицы, по-новому продолжаю-
щее традицию «Медного всадника», Лермонтов включает глухой намек на
трагедию 14 декабря 1825 года:

-Задумчиво столбы дворцов немых

По берегам теснилися как тени,
И в пене вод гранитных крылец их
Кчг.алися широкие ступени:
Минувших лет событий роковых
Волна следы смывала роковые; —
И улыбались заезды голубые,
Глядя с зысот на гордый прах земли. . .

(Строфа 11).

«Сказка для детей» прерывается б самом начале, на 27-й строфе.
Трудно сказать, как дальше развивалось бы действие, но несомненно, что
перенесение сюжета о демоне в столицу предполагало создание широкой
картины петербургского светского общества и трагической повести о гибели
юной Нины, которую полюбил демон-аристократ.

Напечатанная после смерти Лермонтова з «Отечественных записках»,
«Сказка для детей» была высоко оценена Белинским. «После Пушкина
ни у кого из русских поэтов не было такого стиха, как у Лермонтова,
и конечно Лермонтов обязан им Пушкину; но тем не менее у Лермонтова
свой стих, — писал Белинский в 1842 году.— 3 „Сказке для детей'* этот
стих возвышается до удивительной художественности; но в большей ча-
сти стихотворений Лермонтова он отличается какою-то стальною проэа-
ичностпю и простотою выражения» (VIII, 200).

23

По возвращении из кавказской ссылки в самом начале 1838 года
Лермонтов смог познакомиться с седьмым томом «Современника», вы-
шедшим в свет в конце ноября 1837 года. В этом томе журнала, за кото-
рым Лермонтов следил очень внимательно, были напечатаны отрывки из
неоконченной поэмы Пушкина «Тазит». Лермонтов мог оценить, как
правдиво описал Пушкин жизнь черкесов и чеченцев, как обрисовал он
похороны воина, как изобразил обычай «аталычества» (воспитание Та-
зита-черкеса в чеченской семье), куначество, кровную месть. Конечно,
Лермонтов обратил внимание и на мотив проклятья, с такой силой раз-
работанный н поэме Пушкина: изгоняя сына, не подчиняющегося дедов
ским суровым адатам, старик ’"'асуб проклинает его:

Будь проклят мной! поди — чтоб слуха

Никто о рсбко.м но имел,

Чтоб вечно ждал ты грозной встречи,
Чтоб мертвый брат тебе на плечи
Окровавленной кошкой сел
И к бездне гнал тебя негцадно,
1 !тоб ты, Как раненый олень.
Бежал, тоскуя безотрадно,
Чтоб дети русских деревень
Тебя веревкою поймали
И как волчонка затерзали,
Чтоб ты... Беги... бег? скорей,
Не оскверняй моих очей! 1

Поэма Пушкина о Гасубе и Тазите и знакомство с аналогичными мо-
тивами кавказского фольклора сказались в «горской легенде» «Беглец»,
написанной Лермонтовым в 1839 году, как раз в тс время, когда созда-
валась кавказская повесть «Бэла», затем вошедшая б роман «Герой на-
шего времени».

Действие поэмы «Беглец» развивается стремительно и последова-
тельно. Энергичное вступление вводит читателя сразу в тему позорного
бегства Гаруна:

1 Пушкин, Полн. собр. соч, т, V 1948, стр. 77—78,
Гарун бежал быстрее лани,
Быстрей, чем заяц от ср/а,
Бежал он в страхе с поля брани,
Где кровь черкесская текла
Огец и два родные брата
За честь и вольность там легли;
Г! под пятой у супостата
Лежат их головы в пыли
Их кровь течет и просит мщенья,
Гарун забыл свой долг и стыд;
Он растерял в пылу сраженья
Винтовку, шашку—и бежит!

Со все возрастающим напряжением «горская легенда» Лермонтова
повествует о том, как беглец Гарун тщетно ищет приюта у отважного
умирающего друга, у любимой девушки и, наконец, у престарелой ма-
тери. В ответ на жалобы ослабевшего ['вруна храбрый воин Селим от-
вечает:

Ступай — достоин ты презренья.
Ни крова, ни благословенья
Здесь у меня для труса нет! ..

Гарун хочет войти к своей любимой, но слышит, как она поет «песню
старины»’

. . . Своим изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы,
Дожди его ран не обмоют
И звери костей не зароют.1

Эта песня, в некотором сокращении повторяющая песню Селима из поэмы
«Измаил-Бей», снова обращает Гаруна в бегстве. Наибольшего напряже-
ния достигает рассказ о беглеце Гаруне в третьем эпизоде., когда Гарун
приходит к матери, ожидающей возвращения мужа и сыновей;

«Мать — отвори! я странник бедной,
Я твой Гарун, твой младший сын;
Сквозь пули русские безвредно,
Пришел к тебе!» —Один? — 'Один! . . .»
— А где отец и братья? — «Пали!
Поорок их смерть благословил.
И =чгелы их души взяли».

— Ты отомстил? — «Не стомстил. . .
Но я стрелой пустился в горы,
Оставил меч в чужом краю
Чтобы твои утешить взоры
И утереть слезу твою. . »

Этот выразительный, полный глубокого драматизма диалог заключается
грозным проклятием и отречением матери от недостойного сына:

— Молчи, молчи! гяур лукавой.
Ты умереть не мог сс славой.
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы.
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — и мне не сын!...
Пушкин отнесся к своему Таэиту с сочувствием, изобразив его как
человека новой и более высокой морали, поднявшегося над бессмыслен-
ным и жестоким обычаем кровной мести. Лермонтова привлекли в горской
легенде иные мотивы, и он разработал близкий Пушкину сюжет в дру-
гом направлении. Если в «Мцыри» поэта привлекал порыв к свободе,
к родным горам, если Мцыри олицетворял жажду борьбы за освобожде-
ние, то в образе беглеца Гаруна Лермонтов заклеймил изменника и труса,
отвергаемого даже самыми близкими. Поэма Лермонтова о позоре и ги-
бели беглеца звучала в период общественного упадка и безвоеменья конца
30-х годов как «слово отверженья» всем малодушным, всем, кто бежал от
борьбы.

’"ак же отчетливо проступает связь поэзии Лермонтова с народным
творчеством в балладе «Дары Терека» (1839) и в «Казачьей колыбель-
ной песне» (1840). Оба эти стихотворения навеяны песнями гребенских
казаков. В 1837 году Лермонтов бывал в терских станицах и слышал
песни о Тереке и всевозможные «байки», которые поются казачками, когда
сни укачивают детей. Соприкоснувшись с жизнью казаков, Лермонтов
сроднился с их песнями и преданиями, вжился в их поэтический мир
и воссоздал самый дух казачьих песен, исполненных мужества и любви
к родине.

Стихотворение «Дары Терека» вызвало восторженный отзыв Белин-
ского. «Итак, о Лермонтове, — писал Белинский в феврале 1840 года
В. II. Боткину. — Каков его „Терек"? Чорт знает — страшно сказать,
а мне кажется, что в этом юноше готовится третий русский поэт, и что
Пушкин умер не без наследника. Вс 2 № „Отечественных записок" ты про-
чтешь его „Колыбельную песню казачки" —чудо1».1

Вскоре в статье о «Стихотворениях М. Лермонтова» Белинский
особо выделил два эти лирические произведения: «„Дары Черека" есть
поэтическая апофеоза Кавказа... Нет возможности выписывать стихов из
этой дивкс-художественной пьесы, этого роскошного видения богатой,
радужной, исполинской фантазии; ипаче пришлось бы переписать всё
стихотворение... Не менее превосходна „Казачья колыбельная песня"...
Это стихотворение есть художественная апофеоза матери: всё, что есть
святого, беззаветного в любви матери, весь трепет, вся нега, вся страсть,
вся бесконечность кроткой нежности, безграничность бескорыстной пре-
данности, какою дышит любовь матери,—всё это воспроизведено поэтом
во всей полноте. Где, откуда взял поэт эти простодушные, слова, эту уми-
лительную нежность тона, эти кроткие и задушевные звуки, эту жен-
ственность и прелесть выражения?» (VI, 52—53).

24

Литературная известность открыла Лермонтову доступ в так назы-
ваемый «большой свет». Однако в петербургском светском обществе Лер-
монтов чувствовал себя одиноким, отчужденным. Об этом готорит одно
из лучших стихотворений Лермонтова: «И скушно, и грустно», написан-
ное в начале 1840 года.

Уже бросивший однажды смелый вызов придворной петербургской
знати в стихах на смерть Пушкина, Лермонтов отчетливо понимал неиз-
бежность дальнейших столкновений с этими палачами «свободы, гения

1 Белинский. Писг.ма, т. II. 19Т4, стр. 31.
и славы». Поэтому углубление и развитие конфликта между передовым
русским поэтом и самодержавно-крепостнической Россией I {иколая I было
неизбежно. Это сознавал и сам поэт В стихотворении «Первое января»,
напечатанном в январской книжке «Отечественных записок» 1840 года,
Лермонтов говорил об окружавшем его светском обществе:

Как часто, пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком топоте затверженных речей.

Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски,

Когда касаются холодных рук моих

С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки —

Наружно погружась в их блеск и суету,

Ласк=ю я в душе старинную мечту,

Погибших лег святые звуки. . .

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,

И шум толпы людской спугнет мечту мою.

На праздник нёэванную гостью,

О, как мне хочется смутить веселость их,

И дерзко бросить им в глаза же«езный стих,
Облитый горечью и злостью! ..

Опубликование этого стихотворения крайне раздражило светские
и придворные круги.

В конце 1839 года, когда в связи с «восточной проблемой» значи-
тельно обострились отношения между Россией и Фракцией, во француз-
ском посольстве в Петербурге вспомнили о стихах Лермонтова на смерть
Пушкина и заинтересозались, не оскорблено ли достоинство Фракции
обвинениями, брошенными Лермонтовым убийце великого поэта. Первый
секретарь французского посольства барон д'Андре от имени посла де Ба-
ранта обратился к А. И. Тургеневу с вопросом: «Правда ли, что Лермон-
тов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного
убийцу Пушкина?».1

16 февраля 1840 года на балу у графини Лаваль произошло столк-
новение между Лермонтовым и сыном французского посла Эрнестом де
Барантсм. Характерно, что спор завязался, как об этом свидетельствует
Е. П. Растопчина, по поводу смерти Пушкина и ответственности за его
смерть убийцы-француза Дантеса. В ответ на слова Бгранта, что он вы-
звал бы Лермонтова на дуэль, если бы находился во Франции, Лермон-
тов отвечал; «В России следуют правилам чести так же строго, как и ве-
зде, и... мы, русские, не меньше других позволяем оскорблять себя безна-
казанно» * 2 Барант вызвал Лермонтова

Дуэль состоялась 18 февраля за Черною речкой на Парголовской до-
роге. После первого же выпада у Лермонтова переломился конец шпаги,
и Барант успел слегка задеть Лермонтова. Перешли на пистолеты. Барант
стрелял первым и промахнулся. Лермонтов выстрелил в сторону Этим
дело и кончилось. Противники разъехались,

Ю марта Лермонтов был арестован и предан военному суду за
«недонесение о дуэли». 12 марта был арестован и секундант Лермонтова
А. А, Столыпин. Но Барант и его секундант оставались на свободе.

* «Литературное наследство», кн. 45—46, М. Ю. Лермонтов, II, М., 1948, стр. 408.

2 П. А. Висковатый. М. IO. Лермонтов. М., 1891, стр. 319—-320.
М. Ю. Лермонтов.
Рисунок Д. П. Палена. 1840.

Находясь под арестом, Лермонтов написал стихотворения «Журна-
лист, читатель и писатель», «Пленный рыцарь», «Соседка», «Воздушный
корабль» и др.

В апреле 1840 года Лермонтова навестил В. Г. Белнпский. Встреча
с тиэтом произвела на великого критика сильнейшее впечатление. Через
несколько дней В. Г. Белинский писал В П. Боткину: «Недавно был
я у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души.
' лубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глу-
бокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский
поэт с Ивана Великого! Чудная натура! . ..» 1

Лермонтов сообщил Белинскому о своих новых замыслах.

1 ем временем военно-судное дело Лермонтова было завершено. Ге-
нерал-аудиториат определил выдержать Лермонтова три месяца на гаупт-
вахте, а потом выписать в один из армейских полков. 13 апреля
Николай I на докладе генерал-аудиториата положил резолюцию: «Пору-
чика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк тем же чином»
Тенгинский пехотный полк в это время находился на Кавказе, на по-
бережье Черного моря, в самом опасном и трудном участке, где непре-
рывно шли напряженные бои с шапсугами. Переводя Лермонтова в Тен-
гинский полк, Николай I обрекал опального поэта почти на верную смерть
от пули горцев или жестокой малярии, свирепствовавшей тогда на побе-
режье.

1 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108.


В первых числах мая 1840 года Лермонтов уезжал из Петербурга.
Проводить поэта собрались самые близкие друзья. .Первый биограф Лер-
монтова П. А. Висковатый, со слов современников, сообщал: «... растро-
ганный вниманием к себе и непр1^твсрною любовью избранного кружка,
поэт, стоя в окне и глядя на тучи, которые ползли над Летним садом
и Невою, написал стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Софья Карамзина и несколько человек гостей окружили поэта и про-
сили прочесть только что набросанное стихотворение. Он оглянул всех
грустным взглядом выразительных глаз своих и прочел его. Кохда он
кончил, глаза были влажные от слез.. » 1

Недели за две до отьезда Лермонтова на Кавказ, в середине апреля
1840 года в Петербурге вышло первое издание романа «Герой нашего
времени». «Вышли повести Лермонтова, — восклицал в одном из писем
В. Г. Белинский. — Дьявольский талант! Молодо-зелено, но художествен-
ный элемент так и пробивается сквозь пену молодой поэзии, сквозь огра-
ниченность субьективно-салонного взгляда на жизнь».1 2

В первой же предварительной рецензии на новую книгу Лермонтова
Белинский писал: «В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный
современный вопрос о внутреннем человеке, вопрос, на который отклик-
нутся все, и потому роман должен возбудить всеобщее внимание, весь
интерес нашей публики. Глубокое чувство действительности, верный
инстинкт истины, простота, художественная обрисовка характеров, богат-
ство содержания, неотразимая прелесть изложения, поэтический язык,
глубокое знание человеческого сердца и современного общества, широкость
и смелость кисти, сила и могущество духа, роскошная фантазия, неисчер-
паемое обилие, эстетической жизни, самобытность и оригинальность — вот
качества этого произведения, представляющего собою совершенно новый
мир искусства» (V, 261).

А во второй половине мая 1840 года Белинский начал писать по-
дробный разбор «Героя нашего времени», опубликованный в июньской
и июльской книжках «Отечественных записок». Этот разбор раскрыл
широким кругам русских читателей идейное и художественное значение
романа Лермонтова в истории русской общественной жизни и в истории
русской литературы. Горячо защищая Печсрипа от проповедников лице-
мерной казенной морали, Белинский видел в образе Печорина воплоще-
ние критическое, духа своего времени.

Зато реакционно-охранительная критика была глубоко г.озмушепа
«безнравственностью» Печорина. Весьма показательно, что выступления-
реакционной критики полностью совпадали с отрицательным отзывом
о романе Николая I в письме к императрице.

Так резко разошлись в оценке романа «Герой нашего времени» два
противостоящих лагеря, представлявших две различные национальные
культуры в русской культуре начала 40-х годов XIX века

В творчестве Лермонтова второй половины 30-х годов одновременно
сосуществовали традиции мятежного рсмангизма и традиции критиче-

1 П. А. Висковатый. М Ю. Лермонтов М., 1891 стр. 338.

2 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108.
Развалины на берегу Лрагвы в Грузии. Рисунок М. Ю Лермонтова. 1837.

ского реализма, которые все более вытесняли элементы романтизма, уже
недостаточно выражавшие зрелое отношение поэта к жизни, к русской
исторической действительности.

Теперь Лермонтова не могли удовлетворять даже удавшиеся попытки
воплощения образа героя в романтической манере. Отпала необходимость
маскировать своего героя, облачая его в одеяние падшего ангела или пре-
ображая его в мятежного инока. Созревший художник, разоблачавший
светское общество в «Маскараде» и «Княгине Лиговской», подошел к труд-
нейшей задаче: показать в реальной обстановке характерного героя своего
.ремени—человека одаренного и мыслящего, но искалеченного светским
воспитанием и оторванного от жизни своей страны и своего народа. Так
возникает образ Печорина и весь замысел романа «Герой нашего вре-
мени».

Печальные раздумья о передовых людях своего воемени и своего
дворянского круга, выраженные в лирике Лермонтова, воплотились в ро-
мане в живой и типичный образ. Таких людей, как Печорин, в дворян-
ском обществе николаевской России встречалось не много. Печорин —
человек большого ума и сильной воли — явление незаурядное, выдаю-
щееся. И тем не менее в этом своеобразном и даже исключительно одарен-
ном человеке Лермонтов выразил типичный образ дворянского героя 30-х
годов, того трагического периода русской общественной жизни, который
наступил после разгрома декабристов.

Печорин не только не имеет ничего общего, но и глубоко враждебен
обывательскому, обыденному отношению к действительности, которое
господствует в дворянском «водяном обществе». Критический взгляд
умного и наблюдательного Печорина на социальную действительность его
времени во местом совпадает со взглядом самого Лермонтова. Это совпа-
дение оценки окружающей жизни ввело в заблуждение некоторых чита-
телей и критиков, воспринимавших Печорина, как образ автобиографи-
ческий. В действительности Лермонтов весьма критически относится
и к Печорину, подчеркивая, что он не столько герой, сколько жертва
своего времени, Печерину свойственны и типичные противоречия пере-
довых людей его поколения: жажда деятельности и вынужденная бездея-
тельность, потребность любви, участия и эгоистическая замкну-
тость, недоверие к людям, сильный волевой характер и скептическая
рефлексия.

«„Герой нашего времени’1..., — писал Лермонтов в предисловии ко
второму изданию романа, — портрет, но не одного человека: это портрет,
составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии»
(V, 136).

Фамилией Печорина Лермонтов подчеркнул духовное родство своего
героя с Онегиным. И все же Печорин — не Онегин. Он человек следую-
щего десятилетия, герой не 20-х, но 30-х и начала 40-х годов. По словам
Добролюбова, Печорин «действительно презирает людей, хорошо понимая
их слабости; он действительно умеет овладеть сердцем женщины не на
краткое мгновенье, а надолго, нередко навсегда. Все, что встречается ему
на его дороге, он умеет отстранить или уничтожить. Одно только не-
счастье: он не знает, куда итти. Сердце его пусто и холодно ко всему. Он
все испытал, и ему еще в юности опротивели все удовольствия, которые
можно достать за деньги; любовь светских красавиц тоже опротивела ему,
потому что ничего не давала сердцу; науки тоже надоели, потому что он
увидел, что от них не зависит ни слава, ни счастье; самые счастливые
люди — невежды, а слава — удача; военные опасности тоже ему скоро
наскучили, потому что он не видел в них смысла и скоро привык к ним.
Наконец даже простосердечная, чистая любовь дикой девушки, которая
ему самому нравится, тоже надоедает ему; он и в ней не находит удо-
влетворения своих порывов Но что же это за порывы? куда влекут они?
отчего он не отдается им всей силой души своей? Оттого, что он сам их
не понимает и не дает себе труда подумать о том, куда девать свою
душевную силу; и вот он проводит свою жизнь в том, что острит над
глупцами, тревожит сердца неопытных барышень, мешается в чужие сер-
дечные дела, напрашивается на ссоры, выказывает отвагу в пустяках,
дерется без надобности...».’

Однако как пи калечило, как ни уродовало Печорина дворянское
обществе, в нем еще не совсем заглохли добрые чувства, благие порывы
«Этот человек не равнодушно, не апатически несет свое страдание,—
говорит о Печорине Белинский, — бешено гоняется он за жизнью, ища ее
повсюду; горько обвиняет он себя в своих заблуждениях. В нем не-
умолчно раздаются внутренние вопросы, тревожат его, мучат, и он в ре-
флексии ищет их разрешения: подсматривает каждое движение своего
сердца, рассматривает каждую мысль свою. Он сделал из себя самый
любопытный предмет своих наблюдений, и, стараясь быть как можно
искреннее в своей исповеди, не только откровенно признается в своих
истинных недостатках, ко еще и выдумывает небывалые или ложно истол-
ковывает самые естественные свои движения» (V, 368).

«Герой нашего времени» — своеобразное и единственное в своем роде
произведение в русской и мировой литературе. Это — роман, состоящий

1 Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч, т. И, Гослитиздат, 1935, стр. 28.
]

11редислсвие M. Ю. Лермонтова ко второму изданию романа «Герой нашего времени».
Список сделан рукою А. П. Шан-Гирея.
из пяти повестей и оассказов, объединенных главным действующим ли-
пом — героем книги I ригорием Александровичем Печориным. Но это уже
не тот Печорин, с которым Лермонтов знакомил свое-о читателя в неокон-
ченном романе «Княгиня Лиговская». Печорин стал старше, много пере-
жил, много передумал. Его цельный и сильный характер закалился, и еще
резче обозначился разрыв Печорина с породившим его светским обще-
ством, еще, ожесточеннее относится он к окружающей его социальной дей-
ствительности.

Содержание романа позволяет восстановить историю жизни Печо-
рина. Если держаться последовательности событий, развивающихся в по-
вестях и рассказах «Героя нашего времени», тс они расположены примерно
так: Печорин за дуэль выслан из Петербурга на Кавказ. По дороге к ме-
сту его новой службы он задержался в Тамани, где происходит его слу-
чайное столкновение с контрабандистами («Тамань»), После какой-то
зоенной экспедиции ему разрешают пользоваться водами в Пятигорске,
затем за дуэль с Грушницким («Княжна Мери») его отправляют под на-
чальство Максима Максимыча в крепость. Отлучившись на две недели
в казачью станицу, Печорин переживает историю с Вуличем («Фата-
лист»), а по возвращении в крепость происходит похищение Бэлы
(«Бэла»). Из крепости Печорина переводят в Грузию, затем возвращают
в Петербург. Вновь очутившись на Кавказе, по дороге в Персию, Печо-
рин встречается с Максимом Максимычем и офицером — автором путевых
записок («Максим Максимыч»). Наконец, на обратном пути из Персии
Печорин умирает («Предисловие» к «Журналу Печорина»)

Однако Лермонтов сознательно ломает порядок этих событий и рас-
сказывает о них не в хронологической последовательности, а так, чтобы
полнее и более всесторонне раскрыть образ Печорина. Если обозначить эти
части в их временной последовательности, то пять рассказов, состав-
ляющих «Героя нашего времени» и «Предисловие» к «Журналу Печо-
рина» можно обозначить формулой: 4—5--6—1—2—3. Такое располо-
жение частей романа усиливает сюжетное напряжение, дает возможность
максимально заинтересовать читателя, постепенно раскрывая героя во всей
его противоречивости и сложности. Подобного способа изложения, такой
структуры романа, составленного из «цепи повестей», мы не встретим ни
в одном другом произведении нашей классической литературы.

Образ Печорина раскрывается двояко: с точки зрения постороннего
наблюдателя и в плане внутреннего его самораскрытия. Вот почему роман
Лермонтова четко делится на две части; каждая из этих частей обладает
внутренним единством. Первая часть знакомит читателя с героем прие-
мами внешней характеристики. Вторая часть подготавливается первой.
В руки читателя попадает «Журнал Печорина», в котором он рассказы-
вает о себе в предельно искренней исповеди.

«Герою нашего времени» предпослано предисловие, в котором Лер-
монтов объясняет свой замысел. Это предисловие было написано, невиди-
мому, весной 1841 года, во время последнего пребывания Лермонтова
в Петербурге. Опо появилось в печати только во втором издании романа
и явилось как бы ответом Лермонтова на критические отзывы современ-
ников, которые в большей части не поняли и не оценили романа.1 Лермон-
тов понимал, как важно исторически осознать социальные недуги своего

1 Это предисловие по техническим причинам напечатано при первой его публи-
кации во в~ором издании «Героя нашего времени» 1841 года не в начале книги, а перед
«Княжной Мери».
времени: «Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж
бог знает» (V, 186).

Стремясь наиболее полно раскрыть протипсречиный образ героя,
-Лермонтов в полемически заостренной форме настаивал на праве худож-
ника всецело сосредоточить свое внимание на «истории души человече-
ской». Не случайно в «Предисловии» к «Журналу Печорина» Лермонтов
писал: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли
не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда
она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она
писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление»
(V, 229).

«Герой нашего времени» открывается повестью «Бэла». При всей
своей кажущейся простоте, эта повесть сложна и по композиции и по
стилю. Традиционная романтическая тема приобретает здесь правдивый,
реалистический характер. Рассказ Максима Максимыча обрамлен такими
же реалистическими путевыми записками автора.

С первых же страниц романа подчеркивается реалистическое отноше-
ние к описываемой действительности. Автор путевых записок — русский
офицер, странствующий «с подорожной по казенной надобности», смотрит
на кавказскую природу и кавказский быт глазами русского человека:
«... и весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье
усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика»
(V, 189).

Лермонтов избегает местных, диалектных или кавказских иноязыч-
ных слов, намеренно пользуясь общелитературной лексикой. Простота и
точность лермонтовского прозаического языка вырабатывалась под прямым
воздействием «Повестей Белкина», «Путешествия в Арзрум» и «Капитан-
ской дочки» Пушкина.

Центральным в повести «Бэла» является рассказ Максима Макси-
мыча. Однако этот рассказ перебивается описанием Крестового перевала.
Разделенный таким образом как бы на две части рассказ Максима Макси-
мыча в свою очередь осложнен тем, что в первую часть повествования
включен рассказ Казбича о том, как он спасался от казаков, а во вторую
часть включена автохарактеристика Печорина. Этой композиции позести
соответствует ее стилистическая сложность. Каждое из действующих лиц
имеет свой речевой стиль, и все они соединены в одно сложное целое. Лер-
монтов подчеркивает особенности речи Максима Максимыча сравнительно
с авторской речью:

«—Жалкие люди!—сказал я штабс-капитану...

«— Преглупый народ! — отвечал он...

«—А вы долго были в Чечне?

«—Да, я лет десять стоял, там в крепости с ротою...» (V, 190).

Сказ Максима Максимыча безыскусственно воспрои вводит быт
и нравы горцев и русских на Кавказе Если Марлинский в «Амалат-беке»
описывал джигитовку в каком-то волшебном сиянии, с оперным блеском, то
лермонтовский Максим Максимыч говорит о джигитовке без всякой аффек-
тации: «...потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь
обервыш, засаленный, на скверной хромой лошадёнке, ломается, паясничает,
смешит честную компанию» (V, 193).

Для речевой манеры Максима Максимыча характерно употребление
выражений и оборотов из круга его военно-профег.сиопальной терминоло-
гии: «пришел транспорт с провиантом»; «девки и молодые ребята стано-
вятся в две шеренги» (V, 191, 193). Вместе с тем, в речи Максима Максимыча
без всякой особой аффектации, без нажима, как совершенно привычные,
вошедшие в ежедневный обиход, встречаются наиболее распространенные
местные, «кавказские», слова и выражения: мирной князь, кунак, джиги-
товка, сакля, духанщица, бешмет, гяур, калым и т. п. Иногда в речи самого1
Максима Максимыча, а чаще в передаваемой им прямой речи Казбича и
Азамата звучат отдельные слева и фразы татарского языка: «Эй, Азамат,,
не сносить тебе головы, — говорил я ему: — яман будет твоя башка!»
(V, 192).

Но бывает и так, что Максим Максимыч в своем рассказе как бы
затрудняется припомнить какое-либо местное кавказское выражение и за-
меняет его соответствующими русскими словами: «Бедный старичишка
бренчит на грехструнной-.. забыл как по ихнему. . . ну, да зроде нашей ба-
лалайки» (V, 193). Это своеобразие речевой манеры Максима Максимыча
является прямым выражением его отношения к людям, к окружающему
быту. «Меня невольно поразила способность русского человека, — говорит
Лермонтов, — применяться к обычаям тех народов, среди которых ему
случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство1
ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого
ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необ-
ходимость или невозможность его уничтожения» (V, 204- 205).

Последовательно проводя речевую характеристику Максима Макси-
мыча, Лермонтов никогда не впадает в бытовую бедность речи или в этно-
графизм.' В наиболее напряженные драматические моменты язык Мак-
сима Максимыча становится особенно выразительным и, поднимаясь
над обычным просторечием, приближается к стилю автора: «Он стал
на колени возле кровати, приподнял ее голову с подушки и прижал
свои губы к ее холодеющим губам; опа крепко обвила его шею дрожа-
щими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу...»
(V, 217).

Высокую художественность речи Максима Максимыча, при всей ее
кажущейся простоте и безыскусственности, оценил и отметил еще Белин-
ский: «Максим Максимыч рассказал ее систорию «Бэлы»> пс-своему,
своим языком; но от этого опа не только ничего не потеряла, но беско-
нечно много выиграла. Добрый Максим Максимыч, сам того не зная,
сделался поэтом, так, что в каждом его слове, в каждом выражении заклю-
чается бесконечный мир поэзии. Не знаем, чему здесь более удивляться:
тому ли, что поэт, заставив Максима Максимыча быть только свидетелем
рассказываемого им события, так тесно слил его личность с этим собы-
тием, как будто бы сам Максим Максимыч был его героем; или тому, что
он сумел так поэтически, так глубоко взглянуть на событие глазами
Максима Максимыча и рассказать это событие языком простым, грубым,
по всегда живописным, всегда трогательным и потрясающим даже в са-
мом комизме своем?..» (V, 305—306).

Максиму Максимычу в истории русской литературы предшествовали
Иван Петрович Белкин и станционный смотритель Самсон Вырин в «По-
вестях Белкина». Чтобы утвердить в русской литературе образ обыкно-
венного человека в обыкновенной обстановке, Пушкину надо было далеко
отойти от романтической экзотики «Кавказского пленника» и «Бахчисарай-

1 Анализ языка и стиля «Героя нашего времени» см.: В. Виноградов. Стиль
прозы Лермонтова. «Литературное наследство», кп. 43—44, 1941, Л. Б. Перлгмут-
тер. Язык прозы М. К). Лермонтова. Жизнь и творчество М. IO. Лермонтова. Сборник
первый. Гослитиздат, М, 1941.
ского фонтана», нужно было вернуться в Россию с ее бедными деревнями
и скромной природой. Развивая и углубляя искусство критического реа-
лизма, Лермонтов всесторонне раскрыл образ нового демократического
героя, незаметного и сдержанного Максима Максимыча, на величествен-
ном фоне кавказских гор и поручил ему правдивое, реалистическое пове-
ствование самого традиционного романтического сюжета о любви цивили-
зованного европейца к «деве гор».

Вложив рассказ об истории Печерина и Бэлы в уста старого «кав-
казца» Максима Максимыча, Лермонтов превосходно оттенил трагиче-
скую опустошенность Печорина и, вместе с тем, противопостаьил ему цель-
ный характер простого русского человека, не испорченного светским воспи-
танием.

Честный труженик, незаметный герой, Максим Максимыч не только
по-новому продолжает традицию, намеченную Пушкиным в образе
первого демократического героя — станционного смотрителя, но и пред-
восхищает образы героев Севастополя в «Севастопольских рассказах»
Л. Н Толстого, а в особенности образы Тимохина и Тушина в «Войне
и мире».

Сам Лермонтов придавал большое значение разработке этого образа.
Об этом свидетельствует примыкающий к «Герою нашего времени» на-
бросок, озаглавленный «Кавказец»: «Кавказец есть существо полурус-
ское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет над ним
перевес, но он стыдится ее при посторонних, то есть при заезжих из Рос-
сии. Ему большею частью от 30 до 45 лет; лицо у пего загорелое и не-
много рябоватое; если он не штабс-капитан, то уж верно маиср. Настоя-
щих кавказцев вы находите на Линии; за горами, в Грузии, они имеют
другой оттенок...

«Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого
уважения и участия. До 13 лет он воспитывался в кадетском корпусе
и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал
Кавказского Пленника и воспламенился страстью к Кавказу Он с 10 то-
варищами был отправлен туда на казенный счет с большими надеждами
и маленьким чемоданом. Он еще в Петербурге сшил себе ахалук, достал
мохнатую шзпку и черкесскую плеть на ямщика. I !риехав в Ставрополь,
он дорого заплатил за дрянной кинжал, и первые дни, пока не надоело,
не снимал его ни днем, пи ночью. Наконец он явился в свой полк, кото-
рый расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как сле-
дует, в казачку пока до экспедиции; всё прекрасно! сколько поэзии! Вог
пошли в экспедицию; наш юноша кидался всюду, где только провизжала
одпа пуля. Он думает поймать руками десятка два горцев, ему снятся
страшные битвы, реки крови и генеральские эполеты. Он во сне совер-
шает рыцарские подвиги — мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки
редки, и, к его великой печали, горцы не выдерживают штыков, в плен не
сдаются, тела свои уносят. Между тем жары изнурительны летом,
а осенью слякость и холода. Скучно! промелькнуло пять, шесть лет: всё
одно и то же. Он приобретает опытность, становится холодно храбр
и смеется над новичками, которые подставляют лоб без нужды»
(V, 322—323).

I акова типичная история жизни почти всякого «кавказца», примерно
так представлял себе прошлое Максима Максимыча Лермонтов. И харак-
терно, что ироническое отношение к молодому, неопытному кавказцу посте-
пенно сменяется чувством уважения и симпатии к уже закалившемуся
в испытаниях офицеру В своем наброске Лермонтов даже заметил
несколькими легкими штрихами, как преодолеваются романтические иллю-
зии юности, как воспитанный на Марлинском кавказец под непосред-
ственным воздействием кавказской суровой действительности приобретает
трезвый, прозаический взгляд на жизнь.

«Между тем хотя грудь его увешана крестами, а чины нейдут. Он
стал мрачен и молчалив; сидит себе да покуривает из маленькой трубочки;
он также на свободе читает Марлинского и говорит, что очень хорошо;
в экспедицию он больше не напрашивается: старая рана болит! Казачки
его не прельщают, он одно время мечтал о пленной черкешенке, но теперь
забыл и эту почти несбыточную мечту» (V, 323).

Эго упоминание о пленной черкешенке заслуживает особого внимания.
История похищения Печориным Бэлы, рассказанная Максимом Макси-
мычем, оказывается осуществляет «почти несбыточную мечту» всякого
«кавказца» и в том числе самого Максима Максимыча.

В повести «Бэла» Максим Максимыч представлен не столько дей-
ствующим лицом, сколько рассказчиком. Лермонтов ограничивается бег-
лой и внешней его характеристикой. Все внимание читателя сосредоточено
не на действиях Максима Максимыча, а на его рассказе, из которого
возникает образ главного героя — Печорина. Правда, рассказывая о Бэле
и Печорине, Максим Максимыч попутно сообщает кое-что и о себе, но эти
скромные и сдержанные признания 1 все же не выдвигают Максима Мак-
симыча на первый план.

Во второй повести, связывающей «Бзлу» с «Журналом Печорина»
и озаглавленной «Максим Максимыч», старый штабс-капитан уже
ничего не рассказывает. «Мы молчали, Об чем было нам говорить? .. .
Он уж рассказал мне об себе все, что было занимательного...»
(V, 220).

Зато в этой а торой повести Максим Максимыч сам является дей-
ствующим лицом, а рассказывает о нем автор. Теперь все внимание
читателя устремляется на Максима Максимыча. Его поведение,
слова, жесты получают индивидуальный отпечаток и отмечаются наблю-
дательным автором. J iK создается законченный образ скромного,
честного служаки, оттеняющий противоречивый образ главного героя
романа.

Типичность Максима Максимыча совсем иного порядка, чем типич-
ность Печорина. Печорин — человек выдающийся, исключительный. Мак-
сим Максимыч — обыкновенный, честный офицер, каких было много на
Кавказской линии и вообще в армии. Но в образе этого «кавказца»
Лермонтов запечатлел лучшие черты простого русского человека, труже-
ника в дни мира и в дни войны, незаметно делающего свое трудное
и нужное дело

Максим Максимыч — один из тех армейских офицеров, которые вы-
несли на себе всю тяжесть длительной кавказской войны. По определе-
нию Белинского, это тип «старого кавказского служаки, закаленного
в опасностях, трудах и битвах, которого лицо также загорело и сурово,
как манеры простоваты и грубы, но у которого чудесная душа, золотое
сердце. Это тип чисто русский.. » (V, .303).

1 Например слова Максима Максимыча: «Надо вам сказать, что у меня нет
семейства: об отце и матери я лет 12-ть уж не имею известия, а запастись женой
не догадался раныпе, — так теперь уж, знаете, и не к лицу... Видал я наших губерн-
ских барышень, а раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет 20-ть тому
назад...» (V, 209).
М Ю. ЛерМОНТОВ.

Портрет работы К А. Горбунова. 1883

Максим Максимыч спокоен, уверен в себе. Вместе с тем он очень
скромен. Этот мужественный честный человек вызывает к себе глубокое
уважение, а его почти детское наивное простодушие выгодно отличает его
от замкнутого и холодного эгоиста Печорина: «Да, — сказал он наконец,
стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам свер-
кала на его ресницах: — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели
в нынешнем веке! ... Что ему во мне? Я не богат, не виновен, да и по
летам совсем ему не пара... Вишь, каким он франтом сделался,
как побывал опять в Петербурге... Что за коляска!., сколько поклажи!.,
и лакей такой гордый!.. — Эти слова были произнесены с иронической
улыбкой. — Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне — ну что вы об
этом думаете?., пу какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно,
ей-богу смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого
нельзя надеяться... А, право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя
иначе! .. Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых дру-
зей забывает!.. — Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, и
пошел ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматри-
вает колеса, тогда как глаза его поминутно Наполнялись слезами» (V,
226- -227).

Встреча с Печориным, его напускное равнодушие нарушили спокой-
ствие доброго Максима Максимыча. Правдиво воссоздав образ обижен-
ного Максима Максимыча, Лермонтов предпослал ему развернутую пор-
третную характеристику Печорина. Показательно, что эту портретную
характеристику Лермонтов не счел возможным вложить в уста Максима
Максимыча или какого-либо другого героя своего романа. Он позабо-
тился о тщательной мотивировке встречи с героем романа, чтобы от
имени автора нарисовать точный психологический портрет человека, судь-
бой которого читатель уже заинтересовался в повести «Бэла».

Появлению Печорина предшествует описание его щегольской коляски
и избалованного столичного лакея. Надменные ответы слуги резко кон-
трастируют с нескрываемой радостью Максима Максимыча, с его нетер-
пением поскорее увидеть Печорина.

Наконец появляется и сам герой книги. Единственный раз автор ро-
мана сталкивается с Печориным лицом к лицу.

Характеристика Печорина настолько важна, что прежде чем присту-
пить к ней, Лермонтов особо предупреждает читателя: «Теперь я должен
нарисовать вам его портрет».

«Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи
доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности коче-
вой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной
жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, за-
стегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепи-
тельно-чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его
запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой ари-
стократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен
худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но
я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой
скрытности характера. . . Когда он опустился на скамью, то прямой стан
его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; поло-
жение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость; он си-
дел, как сидит бальзакова 30-летняя кокетка на своих пуховых креслах
после утомительного бала. С первого взгляда иа лицо его, я бы не дал
ему более 23 лет, хотя после я готов был дать ему ЗС. В его улыбке было
23 История русской литературы, VII
Зид Крестовой горы из ущеиъя близ Коби. Раскрашенная автолитография
М Ю. Лермонтова. 1837.

что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые
волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный,
благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было
заметить следы морщин, пересекавших одна другую и вероятно обозна-
чавшиеся гораздо явственнее в минуты гнева, или душевного беспокой-
ства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были чер-
ные, — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост
у белой лошади» (V, 223—224)

Такое внешне точное и вместе с тем психологически проникновенное
воссоздание портрета действующего лица было подлинным открытием
в истории литературы. Достаточно сравнить этот портрет с любым пор-
третом в прозе Пушкина, чтобы убедиться, что Лермонтов пошел по пути
дальнейшей детализации, дальнейшего более углубленного психологиче-
ского анализа внешнего облика и внутреннего содержания своего героя.
Он подбирает в определенней последовательности внешние детали и сразу
же истолковывает их в физиологическом, социологическом и психологиче-
ском плане.

Портретное мастерство Лермонтова открывало широкие возможности
для психологически разработанных портретных характеристик в творче-
стве Тургенева, Толстого, Гончарова, Чехова и Горького и всей после-
дующей литературы критического реализма.

Итак, Лермонтов представил читателю своего героя, подробно описав
его внешность.

После встречи автора с Печориным во Владикавказе, в руки автора,
а значит и читателя, попадают его записки. «Журнал Печорина» состоит
из трех «звеньев»: «Тамань», «Княжна Мери» и «Фаталист». Это —
правдивая исповедь, в которой скрытный и недоверчивый герой с бес-
пощадной строгостью и точностью анализирует свою сложную душевную
Тамань. Рисунок М. Ю- Лермонтова. 1837

жизнь, делится с читателями меткими наблюдениями над окружающими
его людьми и даст волю умному злословию.

Стиль «Журнала Печорина» во многом близок к стилю авторского
повествования в «Бэле» и «Максиме Максимыче». Еще Белинский отме-
чал: «.., хотя автор и выдаег себя за человека, совершенно чуждого
Печорину, но он сильно симпатизирует с ним, и в их взгляде на вещи —
удивительное сходство» (V, 364).

«Тамань» по внешним признакам — авантюрная, разбойничья но-
велла, каких немало было в европейской романтической литературе до
Лермонтова, — странный слепой, напоминающая русалку романтическая
девушка, свиданье в лодке лунной ночью на мере. Таинственно звучит
предупреждение десятника «Там нечисто!». Эта атмосфера таинственно-
сти затем усиливается в тревожном сообщении казака: «—Здесь нечисто!
Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком, — был про-
шлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне:
„Здесь, брат, нечисто, люди недобрые! . .“. Да и в самом деле, что это
за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой... уж
видно здесь к этому привыкли» (V, 233).

Однако по идейному замыслу, по отношению автора к воспроизводи-
мой действительности «Тамань» представляет полную противоположность
романтическим новеллам предшественников Лермонтова. Каждому движе-
нию героя, каждому поступку соответствует бытовая реалистическая
мотивировка. Денщик-казак обрисован подчеркнуто прозаическими чер-
тами. Всё в «Тамани» объясняется и развязывается самым обычным
и прозаическим образом, хотя первоначально воспринимается Печориным
несколько романтически и подлинно поэтически. Это неудивительно. Печо-
рин попадает в непривычную и в нетипичную для дворянского героя об-
становку. Ему кажется загадочной бедная хата с ее неприветливыми оби-
тателями на высоком обрыве у Черного моря. И Печерин вторгается в эту
непонятную ему, странную жизнь контрабандистов, «как камень, брошен-
ный в гладкий источник».

Читатель вместе с Печориным вскоре начинает понимать, что де-
вушка-контрабандистка только разыграла роль страстно влюбленной
русалки, чтобы освободиться от непрошенного гостя-офицера. Когда ока-
зывается, что тем временем слепой мальчик обокрал Печорина, грустно
ироническое восклицание Печорина подводит правдивый и горький итог
всему происшествию: «...Да и какое дело мне до радостей и бедствий
человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по
казенной надобности!. » (V, 240).

В. Г. Белинский высоко оценил «Тамань»: «Мы не решились делать
выписок из этой повести, потому что она решительно не допускает их:
это словно какое-то лирическое стихотворение, вся прелесть которого
уничтожается одним выпущенным или измененным не рукою самого
поэта стихом; она вся в форме, если выписывать, то должно бы ее вы-
писать всю от слова до слова: пересказывание ее содержания даст о ней
такое же понятие, как рассказ, хотя бы и восторженный, о красоте жен-
щины, которой вы сами не видели» (V, 326).

Л. Н. Толстой в списке книг, оказавших на него влияние, отметил
«Героя нашего времени», который произвел на него «очень большое впе-
чатление».1

В 1909 году на вопрос С. Н. Дурылина, какое из произведений рус-
ской поэзии он считает совершеннейшим, Л. Н. Толстой, не колеблясь,
назвал «Тамань».1 2

И. С. Тургенев признавал, что «из Пушкина целиком выработался
Лермонтов — та же сжатость, точность и простота...» «Какая прелесть
„Тамань"!» —восклицал Тургенев.3

Считая «Тамань» образцом русской прозы, Чехов говорил: «Я не
знаю языка лучше, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ
и разбирал бы, как разбирают в школах, — по предложениям, по частям
предложения... Так бы и учился писать».4

Вторая повесть, входящая в состав «Журнала Печорина», «Княжна
Мери», разрабатывает тему героя времени в окружении «водяного обще-
ства», намеченную еще Пушкиным в известных строфах «Путешествия
Онегина» («Уже пустыни сторож вечный» и т. д.).

Описания кавказской природы, быта и нравов посетителей Кавказ-
ских минеральных вод в этой повести своеобразно сочетаются с ирониче-
ским, если не сатирическим, изображением жизни дворянского «водяного
общества», в окружении которого и в столкновении с которым показан
Печорин.

Княжна Мери и ее мать княгиня Лиговская, ее свойственница Вера
и второй муж Веры— Семен Васильевич — всё это люди того круга, к ко-
торому принадлежит и Печорин; он связан с ними общими петербургскими
и московскими знакомствами и воспоминаниями.

1 Н. Н. Апостолов. Лев Толстой и его спутники. М., 1928, стр. 15. Ср.:
П И. Б и р юко в. Биография Л. Н. Толстого, т. I. Изд. 3-е, М.—Пгр., 1923, стр. 61).

2 С. II. Ду рыл ин. Как работал Лермонтов. М., 1934, стр. 11С.

3 А. Л<уканина> Мое знакомство с И. С. Тургеневым. «Северный вестник»,
1887, № 2, стр. 54.

4 Щ <укин> С. Из воспоминаний об А. П. Чехове. «Русская мысль», 1911, кн. 10,
стр. 46.
В повести «Княжна Мери» Печорин выступает перед читателем не
только как мемуарист-рассказчик (как в «Тамани» и «Фаталисте»), но
и как автор дневника, журнала, в котором точно фиксируются его раз-
мышления и впечатления. Это позволяет Лермонтову с большой глубиной
раскрыть внутренний мир своего героя

Дневник Печорина открывается записью, сделанной 11 мая, на дру-
гой день после приезда в Пятигорск. Подробные описания последующих
событий составляют как бы первую «пятигорскую» часть повести. Запись
от 18 июня открывает вторую, «кисловодскую», часть дневника Пе-
чорина. В этой второй части события развиваются стремительнее,
последовательно подводя к кульминации повести и всего романа — к
дуэли Печорина с Грушницким. За дуэль с рушницким Печорин
попадает в крепостп к Максиму Максимычу. Этим и заканчивается по-
весть.

Таким образом, все события «Княжны Мери» укладываются в срок
немногим больший, чем полтора месяца. Но повествование об этих немно-
гих днях дает возможность Лермонтову с исключительной глубиной и пол-
нотой раскрыть изнутри противоречивый образ Печорина.

Именно в «Княжне Мери» наиболее глубоко показаны безысходное
отчаяние, трагическая безнадежность эгоиста Печорина, умного и даро-
витого человека, искалеченного средой и воспитанием

Прошлое Печорина, если не говорить о более раннем замысле «Кня-
гини Лиговской», в пределах «Героя нашего времени» мало интересует
Лермонтова. Автор почти не занят вопросом о становлении своего героя.
Лермонтов не считает даже нужным сообщить читателю, что делал Печо-
рин в Петербурге в продолжение пяти лет, прошедших после возвращения
его с Кавказа и до нового появления во Владикавказе («Максим Макси-
мыч»), по пути в Персию. Все внимание Лермонтова обращено на раскры-
тие внутренней жизни своего героя.

Не только в русской, по и в мировой литературе Лермонтов один
из первых овладел уменьем улавливать и изображать «психический про-
цесс возникновения мыслей», как выразился Чернышевский в статье о ран-
них повестях и рассказах Льва Толстого. И если «сам психический процесс,
его формы, его законы, диалектика души» в полной мерс были раскрыты
средствами художественной литературы только Толстым, то при всем раз-
личии между Лермонтовым и Толстым Чернышевский не случайно на-
звал среди предшественников Толстого имя автора «Героя нашего вре-
мени», замечательнейшего из наших поэтов, у которого «более развита
эта сторона психологического анализа».1

В беседе с доктором Вернером Печорин говорит: «Из жизненной
бури я вынес только несколько идей — и ни одного чувства Я давно уж
живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные
страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два
человека- один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и су-
дит его...» (V, 298—299)

Печорин последовательно и убедительно раскрывает в своем днев-
нике не только свои мысли и настроения, но и духовный мир и душевный
облик тех, с кем ему приходится встречаться. От его наблюдательности
не ускользают ни интонации голоса собеседника, пи движения его глаз, ни:
мимика. Каждое сказанное слово, каждый жест открывают Печорину
душевное состояние собеседника. Печорин не только очень умен, но и на-

1 Н. Г. Чернышевский, Поля. собр. соч., т. Ill, М., 1947, стр. 423.
блюдателен и чуток. Этим объясняется его умение отлично разбираться
в людях. Портретные характеристики в журнале Печорина поражают
своей глубиной и меткостью. Мы знаем, что они написаны Лермонтовым,
ко ведь Лермонтов не случайно же приписал их Печорину. Так о докторе
Вернере Печорин записывает; «Вернер человек замечательный по многим
причинам. Он скептик и матерьялист, как все почти медики, а вместе
с этим и поэт, и не на шутку, — поэт на деле всегда и часто на словах,
хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны
сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он
воспользоваться своим знанием: так иногда отличный анатомик не умеет
вылечить от лихорадки! Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над
своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим солда-
том. .. Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лиш-
него шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем
другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность,
тегда как ненависть только усилится соразмерно великодушию против-
ника» (V, 247).

Если Вернер является спутником Печорина, то Грушницкий — его
антипод.

Печорин знакомится с Грушницким в действующем отряде, а затем
встречается с ним в Пятигорске. Эта встреча дает повод для развернутой
портретной характеристики: «Грушницкий — юнкер. Он только год
в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую
шинель. У него георгиевский солдатский крестик. Он хорошо сложен,
смугл и черноволос; ему на вид можно дать 25 лет, хотя ему едва ли
21 год» (V, 242).

После этой общей характеристики Печорин отмечает индивидуальный
жест Грушницкого: «Он закидывает голову назад, когда говорит, и поми-
нутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль»
(V, 242).

Затем разоблачение Грушницкого углубляется описанием егс манеры
говорить, и не только внешней манеры, но и содержания его речей: «Го-
ворит он скоро и вычурно- он из тех людей, которые на все случаи жизни
имеют готовые пышные фразы, которых просто-прекрасное не тригает,
и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышен-
ные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их
наслаждение; они нравятся романтическим провинциялкам до безумия»
(V, 242).

И дальше: «Грушницкого страсть была декламировать: он закиды-
вал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных
пснятий; спорить с ним я никс-да не мог. Он не отвечает на ваши воз-
ражения, он вас не слушает. Только что вы остановитесь, он начинает
длинную тираду, повидимому имеющую какую-то связь с тем, что вы
сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собствен-
ной речи.

«Он довольно остёр: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бы-
вают метки и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей
и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою.
Его цель — сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других
в том, что он существо, не созданное для мира, обреченное каким-то тай-
ным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Оттого он так гордо
носит свсю толстую солдатскую шинель. — Я его понял, и он за это меня
не любит, хотя мы наружно и самых дружеских отношениях» (V, 242—243).
I ак, подводя итог всему сказанному, Печорин завершает портретную
характеристику Грушницкого. В этих заключительных словах уже предо-
пределяется неизбежное! ь дальнейшего столкновения Печорина с Груш-
ницким. Печорин хорошо понимает это. Несколькими строками ниже он
продолжает свою мысль: «Я его также не люблю: я чувствую, что мы
когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас не
сдобрезать».

Характеристика Грушницкого заканчивается ироническим предполо-
жением Печерина: «Приезд его на Кавказ — также следствие его роман-
тического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской де-
ревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке,
чтс ок едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что...
тут он, верно закрыв глаза рукою, продолжает так: „нет, вы (или ты)
не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что
я для вас? Поймете ли вы меня? ..“ и так далее» (V, 243).

Разгадав Грушницкого, Печорин точно чоспроизвсдит в своих записках
его речь и этим окончательно раскрывает его ничтожность. Фальшивые,
излишне приподнятые, декламационные высказывания Грушницкого изо-
билуют восклицаниями, вопросами, подчеркнутыми паузами и умолчаниями;
речь Грушницкого без всякой меры расцвечена острыми антитезами, сравне-
ниями и гриравнениями, например: «Моя солдатская шинель — как печать
отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня»
(V, 243).

Толстую солдатскую шинель носили не только юнкера, но и разжало-
ванные в солдаты офицеры. Среди них были и сосланные на Кавказ дека-
бристы. Этой злополучной шинелью Грушницкий щеголяет, как маскарад-
ным костюмом, сознательно желая создать впечатление, что он гонимый
борец за правду, и тем вызвать к себе сочувствие и внимание. Это позерстве
Грушницкого отлично понимает Печорин: «...солдатская шинель в глазах
всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем», — гово-
рит Печорин Грушницкому, ('оглашаясь с Печориным, «Грушницкий само-
довольно улыбнулся» (V, 254).

Природа, пейзаж в «Герое нашего времени» и в особенности в «Жур-
нале Печорина» очень часто не только фон для человеческих переживаний,
по своеобразный аккомпанемент душевной жизни, иногда непосредственно
проясняющий состояние человека, иногда контрастно подчеркивающий
несоответствие переживаний героя и окружающей обстановки.

Первой же встрече Печорина с Верей предшествует грозовой, насы-
щенный электричеством пейзаж: «Становилось жарко; белые мохнатые
тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дыми-
лась, как загашенный факел; кругом его вились и ползали, как змеи, серые
клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся
за колючий его кустарник. Воздух был напоен электричеством» (V,
255—256).

Двойственное, противоречивое состояние Печорина перед дуэлью харак-
теризуется двойственностью образов и красок утреннего пейзажа окрест-
ностей Кисловодска: «Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце
едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей
с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое
томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золо-
тил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиствен-
ные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра
осыпали нас серебряным дождем. Я помню, — в этот раз, больше чем когда-
нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каж-
дую росинку, трепещущую на широком листе виноградном и отражав-
шую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался про-
никнуть в дымную даль! Там путь всё становился уже, утесы синее и
страшнее, и наконец они, казалось, сходились непроницаемой стеной»
(V, 298).

Тот же прием контрастной двойственности освещения применен в опи-
сании горного пейзажа, окружавшего дуэлянтов, поднявшихся на вершину
скалы: «Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины гор,
как бесчисленное стадо, и Эаьборус на юге вставал белою громадой, замы-
кая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые
облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и посмотрел
вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась: там внизу казалось темно
и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и вре-
менем, ожидали своей добычи» (V, 301—302).

Печорин, умеющий точно определить каждую свою мысль, всякое ду-
шевное состояние, сдержанно и скупо сообщает о возвращении с поединка,
на ксторсм был убит Грушницкий. Краткое, выразительное описание при-
роды раскрывает читателю тяжелое состояние Печорина: «Солнце казалось
мне тускло, лучи его меня не грели» (V, 305)

«Герой нашего времени» завершается авантюрно-психологической или
точнее авантюрно-философской новеллой «Фаталист», в которой трагиче-
ская гибель Вулича как бы подготавливает читателя к неизбежной и близ-
кой смерти Печорина, о которой автор уже сообщил в «Предисловии»
к «Журналу Печорина»: «Недавно я узнал, что Печорин, воззращаясь из
Персии, умер» (V, 228).

Нейтральным философским вопросом «Фаталиста», как это подчерки-
вается самим заглавием, яваяется вопрос о предопределении, о судьбе и
предчувствии того, чему суждено быть. Эта тема открыто намечена уже
во втором абзаце новеллы:

«Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиде-
лись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был за-
нимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба
человека написана на небесах, находит и между нами многих поклон-
ников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro и contra»
(V, 312).

В идеалистической философской литературе, в рассказах, повестях и
романах 20-х и в особенности 30-х годов, в период усилившейся европейской
реакции, этому вопросу уделялось большое внимание.

Ключом к идейному замыслу «Фаталиста» является монолог Печо-
рина, объединяющий первую часть новеллы со второй ее частью, в которой
речь идет о смерти Вулича.

Размышления Печорина в этом монологе как бы подводят итог всему
«Журналу Печорина» и даже роману «Герой нашего времени» в цеаом.
Именно поэтому данный монолог из «Фаталиста» так близок к програм-
мному стихотворению Лермонтова «Дума», где также идет речь о равно-
душии к добру и злу и о неспособности жертвовать чем-либо для общего
блага.

Лермонтов в своем романе еще не ставит вопроса «кто виноват». Он
ограничился тем, что «болезнь указана, а как её излечить — это уж бог
знает!». Но для тоге чтобы подойти к вопросу «кто виноват», а затем
и решить проблему «что делать», необходимо было со всей беспощадностью
и прямотой указать на болезнь века, обобщить и подробно изучить слож-
Воспоминания о Кавказе. Картина М. IO. Лермонтова. 1838.

ную, противоречивую жизнь героя своего времени. Именно эту задачу и
разрешил Лермонтов в первом русском психологическом и социально-фило-
софском романе в прозе.

Чтобы решить задачу создания психологического и социально-фило-
софского романа в прозе Лермонтов должен был продолжить работу Пуш-
кина по созданию богатого и гибкого современного литературного языка,
всеми своими корнями уходящего в живую речь народа, языка, способного
выразить всё многообразие и богатство переживаний и раздумий передо-
вого русского человека.

До нас дошло не много рукописей «Героя нашего времени», и мы ли-
шены возможности детально проследить творческую историю романа. Но
и по тем случайно уцелевшим рукописям, которыми мы располагаем, отчет-
ливо видно, как заботился Лермонтов о чистоте, и выразительности языка,
как избегал он всяких иноязычных примесей в романе.

В большой статье о «Герое нашего времени», написанной в 1840 году,
Белинский обращал внимание читателей на «естественность рассказа, так
свободно развивающегося, без всяких натяжек, так плавно текущего соб-
ственною силою, без помощи автора» (V, 319). Эта естественность и
простота повествования неразрывно связаны с точностью и богатством
языка Лермонтова и свидетельствуют о зрелости его мастерства.

Гоголь чрезвычайно высоко ценил прозу Лермонтова В статье
«В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность»
Гоголь сказал о Лермонтове «Никто еще не писал у пас такой правиль-
ной, прекрасной и благоуханной прозой. Тут видно больше углубленья
в действительность жизни; готовился будущий великий живописец рус-
ского бытг..

25

Почти весь май 1840 года Лермонтов по пути на Кавказ провел
в Москве 9 мая он присутствовал на обеде, данном в день именин Гоголя
у М. П. Погодина. По свидетельству С Т. Аксакова' «Лермонтов читал
наизусть Гегелю и другим, кто тут случились, отрывок из новой своей
поэмы „Мцыри“, и читал, говорят, прекрасно...».1 2 3

На другой день Лермонтов снова встретился с Гоголем у Свербеевых;
беседа затянулась далеко за полночь?

В одном из писем этого времени Ю. Ф. Самарин рассказал о впеча-
тлении, которое на него произвел поэт: «Я часто видел Лермонтова за всё
гремя его пребывания в Москве. Это чрезвычайно артистическая натура,
неуловимая и неподдающаяся никакому внешнему влиянию, благодаря
своей наблюдательности и значительной доли индифферентизма. Вы еще
не успели с ним заговорить, а он вас уже насквозь раскусил; он все заме-
чает; его взор тяжел, и чувствовать на себе этот взор утомительно. Пер-
вые минуты присутствие этого человека было мне неприятно; я чувствовал,
что сн очень проницателен и читает в моем уме; нс в то же время я пони-
мал, что сила эта имела причиною одно лишь простое любопытство, без
всякого иного интереса, и потому поддаваться этой силе казалось унизи-
тельным. Этот человек никогда не слушает то, что вы ему говорите — он
вас самих слушает и наблюдает, и после того, как он вполне понял вас,
вы продолжаете оставаться для него чем-то совершенно внешним, не имею-
щим никакого права что-либо изменить в его жизни».4

Эту мужественную силу, сосредоточенную целеустремленность лермон-
товской натуры незадолго до Самарина отмечал и Белинский: «Каждое его
слово — он сам, вся его натура, во всей глубине и целости своей. Я с ним
робок, — меня давят такие целостные, полные натуры...».5

10 июня 1840 года Лермонтов прибыл в Ставрополь, главную квар-
тиру командующего Кавказской линией генерал-адъютанта П. X Граббе.
Как раз в это время командующему Кавказской линией было предложено
в ответ на беспрестанные набеги чеченцев предпринять на левом фланге
решительные меры. П. X. Граббе, в прошлом член Союза благоденствия,
привлекавшийся по делу о декабрьском восстании 1825 года, был человеком
просвещенным и благожелательным. Он запросто принял опального поэта
и, вместо того чтобы направить его на побережье Черного моря в 1 енгин-
ский полк, где опасность была особенно велика, прикомандировал Лермон-
това к отряду генерал-лейтенанта А. В. Галафеева для участия в экспе-
диции в Малую Чечню.

Живо интересуясь культурой и бытом народоз и племен Кавказа, Лер-
монтов, как и многие передовые русские люди середины XIX века, отчет-

1 II В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. VIII, Изд. Академии HavK СССР, 1952,
стр. 402.

2 Гоголь в воспоминаниях современников. Гослитиздат, 1952, стр. 120.

3 Об этом подробнее см. в статье Э. Герштейн. Дуэль Лермонтова с Баран-
том. «Литературное наследство», кн. 45—46, 1948, стр. 419—42С Литературным отно-
шениям Лермонтова и Гоголя посвящена статья Б. В. Неймана «Лермонтов и Гоголь»
(Ученые записки Московского Государственного университета, вып. 118, Труды кафедры
русской литературы, кн. II, М., 1946, стр. 124—138).

4 Письма Ю. Самарина к И. С. Гагарину. «Новое слово», 1894, кн. 2,
стр. 44—45.

в Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108.
Эпизод из сражения при Валерике. Рисунок М. К). Лермонтова, раскрашенный
Г. Г. Гагариным. 1840.

либо понимал историческую необходимость присоединения Кавказа
к России.

Отряд генерал-лейтенанта А. В. Гала феева, к которому был прикоман-
дирован Лермонтов, выступил из крепости !'розной 6 июля 184Э года по
направлению к аулу Большой Чечень. 11 июля у правого притока Сунжи —
речки Вайрик, или Валерик, произошло кровопролитное столкновение
с чеченцами. Это сражение Лермонтов описал в стихотворном послании
к В. А. Вахметевой (Лопухиной), известном под названием «Валерик»
(«Я к вам пишу: случайно! право»).

Стихотворение начинается с задушевного обращения к любимой жен-
щине. Далее, в тоне непринужденной дневниковой записи Лермонтов пере-
ходит к беглой, но точной зарисовке походного быта’

Зато лежишь в густой траве,
Я дремлешь под широкой тенью
Чинэр иль виноградных лоз,
Кругом белеются палатки;

Казачьи тощие лошадки

Стоят рядком, повеся нос;

У медных пушек спит прислуга.
Едва дымятся фитили;

Попарно цепь стоит пдали;

Штыки горят под солнцем юга.

Так подготавливает Лермонтов читателя к восприятию рассказа о вы-
дающемся по своему значению и исключительном по своей напряженности
сражении при Валерике. Как и в стихотворении «Бородино», рассказ ве-
дется от имени участника бея, который воспринимает все происходящее
не с командной высоты, а непосредственно как один из многих героев
сражения. Но героизм солдат и офицеров так обычен и так естественен,
что Лермонтов рассказывает о нем сдержанно и просто. В «Валерике»
война изображалась как страшное и трудное дело во всей его жестокой
и трагической повседневности.

Эпизод прощания солдат с умирающим любимым капитаном произ-
водит на читателя исключительно сильное впечатление:

t (а берегу, под тенью дуба,
Пройдя эавалоз первый ряд,
><.тоял кружек. Один солдат
Был на коленах; мрачно грубо
Казалось выраженье лиц,
Но слезы капали с ресниц,
Покрытых пылью. . . на шинели,
Спиною к дереву, лежал
Их капитан. Он умирал;

В груди его едва чернели
Две ранки- кровь его чуть-чуть
Сочилась. Но высоко грудь
И трудно подымалась, взоры
Бродили страшно, о-' шептал. . .
Спасите, братцы. — Тащат в горы.
Постсйте — ранен генерал. . .

Нс слышат... Долге он стонал,
Но вег слабей и понемногу
Затих и душу отдал богу;
11а ружья опершись, кругом
Стояли усачи седые. . .

И тихо плакали...

Предвосхищая батальные описания Льва Толстого и Гаршина, Лер-
монтов смотрит на сражение глазами рядового его участника и показывает
читателю не столько «пехотных ратей и коней однообразную красивость»,
сколько переживания бойцов, их самые затаенные чувства и думы. Слезы
солдат и упоминание о чуть заметных ранках впечатляют больше, чем
описание красной от крови воды Вал.ерика.

Так подготавливается вторая, наиболее идейно насыщенная часть сти-
хотворного послания Лермонтова, в которой раскрывается главная мысль
поэта, ради которой и написано все стихотворение:

Скрестный лес, как бы в тумане,
Синел в дыму пороховом.

А там вдали грядой нестройной,
Flo вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет! . небо ясно.
Под небом места много всем.
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?

Стихотворение Лермонтова о Валерикскей битве является самым гума-
нистическим поэтическим произведением з русской батальной литературе.

Лермонтов не раз задумывался о грядущих временах, когда войны
станут пережитком прошлого. Эти его мысли перекликались с размышле-
ниями Пушкина и Мицкевича.1 Еще в раннем юношеском стихотворении
«Отрывок» 1830 года Лермонтов писал.

Мы сгибнем, наш сотрется след,
Таков каш рок, таков закон;
Наш дух вселенной вихрь умчит
К безбрежным, мрачным стеронам,
Наш прах лишь землю умягчит
Другим, чистейшим существам.

•	Не будут проклинать они;

Меж них ни злата, ни честей
Не будет. — Станут течь их дни,
Невинные, как дни детей;

Меж них ни дружбу, ни любовь
Приличья цепи не сожмут,
И братьев праведную кровь
Они со смехом не прольют! ..

Эти отвлеченные юношеские раздумья получили в «Валерике» свое
дальнейшее развитие. Мужественный поэт, липом к лицу столкнувшийся
с жестокой действительностью, не только по-новому, как никто до него
ярко описал героизм солдат, но и поставил вопрос о мирном существо-
вании народов. Это было новое слово в истории русской реалистической
поэзии.

Лермонтов сознательно воспитывал свою волю, преодолевая боевые
опасности. Даже старые, испытанные кавказцы и известные джигиты диви-
лись его храбрости.

Командующий войсками на Кавказской линии и Черномории генерал-
адъютант Граббс представил .Лермонтова к награде. Однако Николай 1
не у"вердил этого представления.

Август и первую половину сентября 1840 года Лермонтов проводит
на Кавказских минеральных водах, где встречается с участниками «кружка
шестнадцати» А. А. Столыпиным, К. В. Брэницким, Д. П. Фредериксом,
С. В. и А. Н. Долгорукими, Н. Л. Жерве, А. И. Васильчиковым, Г. Г. Га-
гариным и С. В. Трубецким, раненным в сражении при Валерике.

В середине сентября Лермонтов возвратился в отряд Галафеева и скова
принял участие в двух осенних экспедициях в Чечню. Как доносил высшему
начальству Галафеев, в делах 29 сентября и 3 октября Лермонтов «обратил
на себя внимание.. расторопностью, верностью взгляда и пылким муже-
ством». Вот почему 10 октября, когда раненый юнкер Р. И. Дорохов был
вынесен из фронта, Галафеев «поручил его начальству команду, из охот-
ников состоявшую. Невозможно было сделать выбора удачнее: всюду пору-
чик Лермонтов первый подвергался выстрелам хищников и во главе отряда
оказывал самоотвержение выше всякой похвалы»/

Вскоре отряд, принятый Лермонтовым от Р. И. Дорохова, стали назы-
вать Лермонтовским.

За участие в осенней экспедиции 1840 года Лермонтов вторично был
представлен к награде. На этот раз в наградном списке о нем было ска-
зано: «Во всю экспедицию в Малой Чечне, с 27-го октября по 6-ое ноября
поручик Лермонтов командовал охотниками, выбранными из всей кава-
лерии и командовал отлично во всех отношениях, всегда первый на коне
и последний на отдыхе, этот храбрый и расторопный офицер неоднократно
заслуживал одобрения высшего начальства».1 2 3

1 См. стихотворение Пушкина «Он между нами жил., » (1834).

2 Д. В. Ракович. Тенгинский полк на Кавказ;. Тифлис, 1909, стр. 248.

3 Там же, стр. 249, и «Приложения», стр. 32—33.
Представление Лермонтова к золотой сабле с надписью «за храбрость»
крайне раздражило 11иколая I. Уже после смерти Лермонтова командир
отдельного Кавказского корпуса Е А. Головин получил из инспекторского
департамента военного министерства за подписью графа Клейнмихеля суро-
вый ответ: «Государь император, по рассмотрении доставленного о сем
офицере списка, не изволил изъявить монаршего соизволения на испраши-
ваемую ему награду. — При сем его величество, заметив, что поручик Лер-
монтов при своем полку не находился, но был употреблен в экспедиции,
с особо-порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил сооб-
щить. .. о подтверждении, дабы поручик Лермонтов непременно состоял
налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под
каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».1

В середине декабря 1840 года Лермонтов оставил дорсховский отряд
и через Ставрополь отправился в станицу Ивановскую, в штаб квартиру
Тенгинского пехотного полка. Друг и секундант Пушкина полковник
К. К. Даллас добился назначения Лермонтова в одну из рот своего ба-
тальона. Пребывание Лермонтова в полку, однако, было непродолжитель-
ным. В январе 1841 года начальник штаба войск Кавказской линии и Чер-
номорья уведомил командира Тенгинского пехотного полка, что по просьбе
Е. А. Арсеньевой, «бабки поручика Тенгинского пехотного полка Лермон-
това» Николай I «повелеть соизволил: офицера сего, если он по службе
усерден и нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петер-
бург сроком на два месяца».1 2

Лермонтов воевал на Каеказе, когда в конце октября 1840 года
в Петербурге вышел в свет первым отдельным изданием небольшой сбор-
пик его стихотворений.

«Стихотворения М. Лермонтова» подготовлялись к печати в отсутствие
поэта под наблюдением А. А Краезского. Тем не менее сборник свиде-
тельствует об исключительной требовательности поэта. К этому времени
Лермонтовым было написано около четырехсот стихотворений и тридцати
поэм Разумеется, стихотворение «Смерть поэта», известное по множеству
списков всей грамотной России, «Маскарад» и «Демон» не могли быть
напечатаны по цензурным условиям, ко из большого числа произведений,
которые могли быть напечатаны, Лермонтов отобрал всего только 26 стихо-
творений и две поэмы: «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого
опричника и удалого купца Калашникова» и «Мцыри» Показательно, что
сборник открывался «Песней про царя Ивана Васильевича, молодого оприч-
ника и удалого купца Калашникова», а затем шло «Бородино». Таким обра-
зом, сам Лермонтов подчеркивал, что придает этим двум своим народным
произведениям исключительное значение. Сборник был составлен таким
образом, чтобы выделить в первую очередь наиболее значительные произ-
ведения народно-эпического характера, а также стихотворения, в которых
Лермонтов давал суровую оценку окружающему его обществу. При таком
построении сборника даже глубоко личные, субъективные стихотворения
получали общественную значимость. Сборник заключался стихотворением
«Тучи», которое напоминало читателю о печальной участи политического
изгнанника.

Выход в свет «Стихотворений М. Лермонтова» вызвал более десяти
критических заметок и статей в журналах того времени, но только Белин-
ский со всей определенностью заявил, что никто, кроме Пушкина, «еще не

1 П. Е. Щеголев. Книга о Лермонтове, вып. II. Л., 1929, стр, 125—126.

2 Грозненский областной Гос. архив, фонд 45 («Лермонтовская коллекция»).
начинал у нас такими стихами свое о поэтического поприща» (V, 430)
Белинский обратил внимание на ожесточенные споры вокруг имени моло-
дого поэта и отметил, что неистовство врагов свидетельствует об истинном
достоинстве и несомненном даровании поэта, ибо только посредственность
не вызывает возражений.

Вслед за этой предварительной рецензией, Белинский поместил в «Оте-
чественных записках» специальную статью о стихотворениях Лермонтова.1
В этой статье Белинский не только подробно разобрал «Песню про паря
Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»
и «Бородино», но и обратил особое внимание на так называемые «субъек-
тивные» стихотворения Лермонтова. «Великий поэт, говоря о себе самом,
о своем я, — утверждал Белинский, — говорит об общем — о человечестве,
ибо в его натуре лежит всё, чем живет человечество. И потому в его грусти
всякий узнает свою грусть, в его душе всякий узнает свою и видит в нем
не только поэта, но и человеке, брата своего по человечеству. Признавая
его существом несравненно высшим себя, всякий в то же прем я сознает
свое родство с ним... По этому признаку мы узнаем в нем поэта русского,
народного в высшем и благороднейшем значении этого слова, — поэта,
в котором выразился исторический момент русского общества. И все такие
его стихотворения глубоки и многозначительны; в них выражается богатая
дарами духа природа, благородная человеческая личность» (VI, 39).

Впервые указав па общественно-историческое значение поэзии Лермон-
това, Белинский вместе с тем первый же оценил богатство идейного содер-
жания и разнообразие жанров в поэтическом творчестве Лермонтова.

Вместе с Пушкиным, Баратынским и Тютчевым Лермонтов выступил
как замечательный мастер небольшого лирического стихотворения, где в не-
скольких строках раскрывается глубокая философская мысль, дается обоб-
щение опыта целой жизни. Таково известное стихотворение -..Горные вер-
шины», являющееся гениальным переводом «Ночной песни странника»
Гёте, переводом, в котором Лермонтов превосходит подлинник:

Горные вершины

Спят но тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
11е дрожат листы.. .
Подожди немною,
Отдохнешь и ты.

Повидимому, по цензурным условиям Лермонтов не мог перепечатать
в этом сборнике своего стихотворения «Поэт», опубликованного в февраль-
ском томе «Отечественных записок» за 1839 год. Но тема поэта и обще-
ственного значения поэзии прозвучала в полную силу в стихотворении
«Журналист, читатель и писатель». Предвосхищая поэзию Некрасова, Лер-
монтов осознает необходимость пе только правдиво отражать в поэзии
несовершенство жизни современного ему дворянского общества, но и будить
общественную совесть, звать современных ему поэтов и художников к со-
зданию передового идейного искусства:

Когда же на Руси бесплодной,
Расставшись с ложной мишурой,
Мысль обречёт язык простой
И страсти голос благородный?

1 «Отечественные записки». 1841, т. XIV, кн. 2, отд. V, стр. 35— 80.
«„Журналист, читатель и писатель",— замечал Белинский. — напоми-
нает и идеею, и формою, и художественным достоинством „Газговор книго-
продавца с поэтом" Пушкина. Разговорный язык этой пьесы—верх совер-
шенства; резкость суждений, тонкая и едкая насмешка, оригинальность и
поразительная верность взглядов и замечаний — изумительны. Исповедь
поэта, которою оканчивается пьеса, блестит слезами, горит чувством. Лич
ность поэта является в этой исповеди в высшей степени благородною»
(VI, 47).

В той самой февральской книжке «Отечественных записок» 1841 года,
в которой была напечатана статья Белинского о «('тих©творениях М. Лер-
монтова», было помещено и «Завещание» — одно из лучших кавказских
стихотворений Лермонтова Воспользовавшись этим совпадением, Белинский
сопсставил «Завещание» со стихотворением «Благодарность». И в том и
в другом стихотворении Белинский увидел «утомление чувством; сердце
просит покоя и отдыха, хотя и не может жить без волнения и движения».
По определению Белинского, «Завещание» — «это похоронная песнь жизни
и всем ее обольщениям, тем более ужасная, что ее голос не глухой и пе
громкий, а холодно-спокойный; выражение не горит и не сверкает обра-
зами, но небрежно и прозаично .. Мысль этой пьесы: и худое и хорошее —
всё равно, сделать лучше не в нашей воле, и потому пусть идет себе хак
оно хочет. .. Это уж даже и не сарказм, не ирония, и не жалоба: не на что
сердиться, не ка что жаловаться, — всё равно!» (VI, 50).

«Небрежность и прозаичность» «Завещания» — высшее достижение
реалистической лирики Лермонтова, дальнейшее развитие тех художествен-
ных открытий в области искусства критического реализма, которые были
совершены поэтом в «Бородине» и в «Валерике».

В этих замечательных произведениях Лермонтов показывает подлин-
ный героизм простого человека без каких-либо внешних признаков ге-
роизма, без внешних эффектов и без какой-либо романтической приподня-
тости.

Сложный и во многом противоречивый творческий путь Лермонтова
>ел ко всё большему преобладанию реалистических элементов стиля над
элементами романтическими. Отказ от всякой аффектации, от романтиче-
ской приподнятости, открывал путь к предельно простому и правдивому
поэтическому слову, выражающему глубско-выстраданную мысль.

Романтические картины природы в ранних стихотворениях и поэмах
Лермонтова — горы, море, дубравы, степи — только названные, но лишен-
ные каких-либо определенных примет, постепенно сменяются картинами,
имеющими всю достоверность географического ландшафта. Среднерусская
равнина с ее полями и лесами, степи и предгорья Северного Кавказа, суро-
вые вершины кавказских хребтов, гористая и долинная Грузия — всё пей-
зажное многообразие широких просторов родины оживает в зрелых произ-
ведениях Лермонтова

Пейзаж в творчестве зрелого Лермонтова всегда представлен в нераз-
рывной связи с человеком, с обществом, с историей.

Особенно значительна эволюция человека в творческом развитии Лер-
монтова. От внеисторическото, абстрактного героя ранних стихотворений
и поэм, отражающего тревоги и порывы юного поэта, Лермонтов пере-
ходит к созданию живых, конкретных исторических образов, к созданию
«типичных характеров в типичных обстоятельствах» (Энгельс) 1 пе только

1 К. Меркс, Ф Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат, 1953, стр. 40 >
(письмо Ф. Энгельса к М. Гаркнесс от начала апреля Т838 года).
в своем реалистическом ромаке «л'ерой нашего времени», но и в лучших
лирических произведениях («Бородино», «Казачья колыбельная песня»,
«Валерик», «Завещание»)

.Литературная эволюция Лермонтова от романтизма к реализму ото
бражала в себе его жизненную и идейную эволюцию в сторону освободи-
тельных демократических воззрений Белинского, Герцена и Огарева, полу-
чивших дальнейшее развитие у Чернышевского и Добролюбова.

26

Приехав в Петербург в начале февраля 1841 года Лермонтов на дру-
гой же день отправился на бал к А. К. Воронцовой-Дашковой. Присут-
ствие опального поэта на балу, где присутствовали члены царской семьи,
«нашли неприличным и дерзким» (V, 408) Лермонтову грозила немед-
ленная высылка, однако Воронцовой-Дашковой и некоторым друзьям поэта
удалось кое-как уладить дело.

Приобщившись снова к литературной жизни Петербурга, Лермонтов
начал хлопоты о выходе в отставку Он хотел посвятить себя всецело лите-
ратуре, задумывал издавать свой литературный журнал, поскольку «Отече-
ственные записки» всё меньше удовлетворяли его. «Мы должны жить
своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловече-
ское. Зачем нам все тянуться за Европою и за французским», — говорил
Лермонтов А. А. Краевскому. Часто встречаясь с Жуковским, Лермонтов
тем не менее всё более критически относился к его литературной деятель-
ности. «Мы в своем журнале, — говорил он, — не будем предлагать обще-
ству ничего переводного, а свое собственное. Я берусь в каждой книжке
доставлять что-либо оригинальное, не так, как Жуковский, который всё
кормит переводами, да еще не говорит, откуда берет их».1

Лермонтов вес еще находился в Петербурге, когда в апрельской книжке
«Отечественных записок» появилось его стихотворение «Родина». Белин-
ский узнал это стихотворение еще до выхода в свет и высоко оценил его.
«Лермонтов еще в Питере,—писал он В. П. Боткину 13 марта 1841 года.—
Если будет напечатана его „Родина" — то, аллах-керим, — что за вещь —
пушкинская, т. е. одна из лучших пушкинских.. .».1 2

В статье о «Стихотворениях М. Лермонтова» Белинский писал: «Лю-
бозь к отечеству должна выходить из любви к человечеству, как частное
из общего. Любить свою родину значит — пламенно желать видеть в ней
осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать
этому» (VI, 10).

Так писал Белинский в февральской книжке «Отечественных записок»
1841 года, а в апрельской книжке того же журнала Лермонтов своей «Ро-
диной» как бы присоединился к Белинскому и поэтически развил его
взгляды.

Стихотворение Лермонтова «Родина» высоко оценил Н. А. Добро-
любов. В статье «О степени участия народности в развитии русской лите-
ратуры» Добролюбов писал об этом стихотворении: «Полнейшего выраже-
ния чистой любпи к народу, гуманнейшего взгляда на его жизнь нельзя
и требовать от русского поэта. К несчастью, обстоятельства жизни Лер-
монтова поставили его далеко от народа, а слишком ранняя смерть поме-

1 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М, 1891,
стр. 368—369

2 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр 227

24 История русской литературы. VII
шала ему даже поражать породи современного общества с тою широтою
взгляда, какой до него не обнаруживал ни один из русских поэтов..

Во время последнего пребывания в Петербурге в начале 1841 года
Лермонтовым были написаны такие лирические стихотворения, как «Оправ-
дание», «Любовь мертвеца», «Из-под таинственней холодной полумаски»,
«Договор», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Я верю, под одной звез-
дою» и ряд превосходных альбомных посвящений. Лермонтов начал поэму
в гекзаметрах из жизни древнего Рима в эпоху гонения па христиан, но
успел только нарисовать трогательный образ юной римлянки Виргинии,
тайно принявшей христианство.

Белинский писал о последнем пребывании Лермонтова в Петербурге-
«...пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни,—
отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь
любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе
пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал
вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомлением суетою
жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать ро-
маническую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества
(века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между
собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии,
начинающейся „Последним из Могикан", продолжающейся „Путеводите-
лем в пустыне" и „Пионерами" и оканчивающейся „Степями"» (VI, 316)

Возможно, что первый роман из века Екатерины II был связан с вос-
станием Пугачева и таким образом восходил к замыслу «Вадима». Второй
роман, по словам самого -Лермонтова, — «из времен смертельного боя двух
великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и
под Парижем и развязкой в Вене». Третий роман — «из Кавказской жизни,
с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Коз
каза, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов
в Тегеране».1 2

Обдумывая свои новые литературные планы, Лермонтов не терял на-
дежды выхлопотать отставку, между тем его затянувшееся пребывание
в Петербурге все более раздражало Бенкендорфа и его ближайших подчи-
ненных. Около 10 апреля Лермонтова вызвали в Инспекторский департа-
мент Военного министерства к II. А. Клейнмихелю, который предложил
Лермонтову в 48 часов оставить Петербург и отправиться в полк.

Повидимому, именно в эти дни было написано известное стихотворение
Лермонтова, обращенное к николаевской крепостнической России:

Прощая, помытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ.

Быть может, за хребтом Кавказ:
Укроюсь от твоих царей,
От их всевидящего глаза.
Ст их всеслышащил ушей.

12 апреля друзья Лермонтова собрались у Карамзиных на прощаль-
ный вечер. Лермонтов был грустен и, как вспоминала Е. П. Ростопчина,
«во время всего ужина и на прощанье... только и говорил об ожидавшей

1 Н. А. Дсбролюбов, Поли. собр. соя., т. I, 1934, стр. 238.

2 П. К. Мартьянов. Дела и люди века, т. II. СПб., 1893, стр. 93—94.
«Отчизна». 1841. Автограф М. Ю. Лермонтова. Впервые
стихотворение опубликовано под названием «Родина» в жур-
нале «Отечественные записки» на 1841 юд.

его скорой смерти».1 Лермонтов знал, что его посылают на Кавказ на-
вернуто гибель.

Перед отъездом из Петербурга, 13 апреля 1841 года, В. Ф. Одоев-
ский, с которым Лермонтов особенно сдружился во время своего иослед-
неге пребывания в Петербурге, подарил ему альбом для записи стихоз.
На этом альбоме Одоевский сделал надпись: «Поэту ^Лермонтову дается
сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам,
и всю исписанную. К<н>. В. Одоевский, 1841, Апреля 13-е, СПбург».1

По пути на Кавказ Лермонтов написал ряд стихотворений: «Спор»,
«Тамара», «Свиданье», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой»,
«Выложу один я на дорогу»—лучшие, зрелые свои стихотворения.

Томительное одиночество, усталость и отчаяние, а вместе с тем и
жажда любви и счастья, понимание тою, что при иных условиях жизнь
могла бы быть прекрасной — вот чем полны эти последние стихотворения
Лермонтова:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в г.ияпьи голубом. . .

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть! —

Но не гем холодным сном могилы. . .

Я б желал навеки так заснуть.
Чтоб в груди дремали жизни силы,
1 :тоб дыша вздымалась тихо грудь...

(«Выхожу один я на дорогу»).

вместе с Лермонтовым ехал на Кавказ его родственник и друг юности
Алексей Аркадьевич Столыпин. 17 апреля Лермонтов и Столыпин были
уже в Москве и там задержались на несколько дней. В эти дни Лермонтов
встречался с Ю Ф Самариным, с которым много говорил о положении
народа в крепостнической России, о судьбах родины, о кавказской
войне.

IO. Ф. Самарин записал в своем дневнике об этих встречах с Лермон-
товым: «Через три месяца он снова приехал в Москву. Я нашел его у Ро-
зена. Мы долго разговаривали. Он показывал мне свои рисунки. Воспо-
минания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле
с горцами, где ранен Трубецкой... В этой беседе, между прочим, Лермон-
тов говорил о крепостнической России: „Хуже всею не то, что известное
количество людей терпеливо страдает, а то, что огромное количество стра-
дает, не сознавая этого"».1 2

В связи со спорами о дальнейших путях развития России и о кавказ-
ской войне Лермонтов переписал Самарину стихотворение «Спор» и отдал
его для напечатания в журнал «Москвитянин». Конечно, эта публикация
стихотворения Лермонтова в славянофильском журнале ни в какой мере
не означала перехода Лермонтова в лагерь славянофилов. Со своей идеа-
лизацией отсталой допетровской Руси славянофилы были чужды Лермон-
тову. Он по-иному понимал решение вопроса о самобытности русской куль-
туры. «Спор» пи в какой мере не являлся прославлением завоевательных,
колониальных планов николаевского самодержавия, что было одной из ве-
дущих идей «Москвитянина», а смелым предвидением прогрессивной роли
нашей страны на Кавказе как носительницы культуры.

1 Ныне хранится в Рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки
имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

2 Ю. Ф. Самарин. Дневник Сочинения, т. XII, М , 1911, стр. 56.
27

По пути в полк, вопреки строгим предписаниям начальства, Лермонтов
свернул в Пятигорск. Здесь ему удалось получить свидетельство о болезни
и остаться для лечения на водах.

В Пятигорске в это время был большой съезд раненых и отдыхающих
офицеров. Среди «водяного общества» оказался и II. С. Мартынов, с кото-
рым Лермонтов когда-то учился в военной школе. Самовлюбленный, недале-
кий Мартынов рисовался в дамском обществе, бойко писал стихи и считал
себя поэтом. Внешне отношения между Лермонтовым и Мартыновым были
приятельские, но втайне Мартынов завидовал Лермонтову и относился
к нему недоброжелательно.

Лермонтов остроумно вышучивал заносчивого и обидчивого Марты-
нова. 13 июля старого стиля 1S41 года в доме Верзилиных в Пятигорске
между Лермонтовым и Мартыновым произошло столкновение. Заде-
тый эпиграммой и карикатурами Лермонтова, Мартынов вызвал его на
дуэль.

В это время в Пятигорске жили приехавшие из Петербурга князь
В. С. Голицын, князь А. И. Васильчиков, жандармский подполковник
Кувшинников, юнкер Бенкендорф и др. Эти люди знали, как не любят
Лермонтова при дворе. Есть основания предполагать, что при ближайшем
участии генеральши Мерлини объединилась группа светских врагов Лер-
монтова, которая пыталась сначала спровоцировать дуэль между поручиком
Лисаневичем и Лермонтовым, а затем, когда это не удалось, воспользо-
валась ссорой Мартынова с Лермонтовым.

15/27 июля 1841 года у подножия горы Машук состоялась дуэль.
Секундантами были А. И. Васильчиков, А А. Столыпин, М. П. Глебов
и С. В. Трубецкой. Кроме того, на месте поединка присутствовало еще
несколько человек, но врача среди них не было. Пэ существу это было
заранее подготовленное убийство. Лермонтов не считал себя вправе отка-
заться от участия в дуэли, но предупреждал, что, как при дуэли с Баран-
том, он выстрелит в воздух. Условия дуэли не оставляли надежды на
благополучный исход. Ничтожное расстояние между противниками, выбор
пистолетов крупнейшего калибра, право трех выстрелов, а не одного, как
это всегда в таких случаях полагалось, отсутствие на месте дуэли врача,
даже отсутствие экипажа, в котором можно было бы отвезти в город
пострадавшего, — всё это свидетельствовало о заранее обдуманном и
тщательно подготовленном убийстве.

Показания свидетелей и Мартынова о дуэли не могут считаться совер-
шенно достоверными. По условию дуэли, каждый имел право стрелять,
стоя на месте или подходя к барьеру. Мартынов первый подошел к барь-
еру. Лермонтов не целился и пс собирался стрелять. Мартынов выстрелил.
Прежде чем произвести свой выстрел он целился так долго, что секундант
А. А. Столыпин, не выдержав, крикнул: «Стреляйте, или я разведу вас».
Лермонтов был убит наповал, Во время дуэли над Машуком разразилась
гроза с сильным ливнем. Тело Лермонтова несколько часоз лежало под
дождем. Только поздно вечером Столыпину удалось достать лошадей и
перевезти тело поэта в домик на окраине Пятигорска у подножия Машука,
где Лермонтов жил вместе со Столыпиным.

17/29 июля Лермонтов был погребен на Пятигорском кладбище при
большом стечении народа, без отпевания, так как духовенство ие решалось
хоронить по христианскому обряду убитого на дуэли. В апреле 1842 года
прах поэта был перевезен из Пятигорска в имение Е А. Арсеньевой Тар-
ханы Пензенской губернии, где некогда прошли детские годы Лермонтова,
и там похоронен рядом с могилами деда и матери.

На другой день после убийства Лермонтова из Ставрополя в Пяти-
горск прибыл начальник штаба командующего войсками Кавказской
линии и Черноморья полковник Трас.кин, доверенное лицо военного мини-
стра Чернышева. Траскин принял непосредственное участие в расследо-
вании обстоятельств смерти Лермонтова, фактически руководил следствием
и сделал всё, чтобы облегчить положение убийцы По прямому указанию
Траскина в состав следственной комиссии был введен жандармский под-
полковник Кувшинников. Рапорт с дуэли и смерти Лермонтова был послан
одновременно военному министру Чернышеву и шефу жандармов Бенкен-
дорфу. Николай I принял известие о смерти Лермонтова с большим
удовлетворением.

Мартынова судили военным судом. При всей строгости закона, запре-
щающего дуэли, Николай I определил «Майора Мартынова посадить
в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному
покаянию».

В истории дуэли Лермонтова с Мартыновым многое остается нераз-
гаданным. Но тем больший интерес представляют слова первого биографа
поэта П. А. Висковатого, который по цензурным условиям не мог сказать
всего, что слышал от современников поэта, и потому был вынужден гово-
рить намеками: «Нет никакого сомнения, что г. Мартынова подстрекали
со стороны лица, давно желавшие вызвать столкновение между поэтом и
кем-либо из невмеру щекотливых или малоразвитых личностей. Полагали,
что „обуздание" тем или другим способом „неудобного" юноши-писателя
будет принято не без тайного удовольствия некоторыми влиятельными
сферами в Петербурге. Мы находим много общего между интригами, до-
ведшими до гроба Пушкина и до кровавой кончины Лермонтова. Хотя обе
интриги никогда разъяснены не будут, потому что велись потаенными сред-
ствами, но их главная пружина кроется в условиях жизни и деятелях
характера графа Бенкендорфа.. .».*

В смерти поэта были в высшей степени заинтересованы правящие
круги. Об этом скупо, но отчетливо сказал П. А. Вяземский в «Старой
записной книжке», призывая в свидетели князя А. Н. Голицына, близко
наблюдавшего уже четвертое царствование ч России. «Я говорю, что в нашу
поэзию стреляют удачнее, чем в Луи-Филиппа. Вот второй раз, что нс
дают промаха», — повторяет Вяземский фразу, написанную им впервые
в письме к А. Я. Булгакову 4 августа 1841 года, и раскрывает содержание
разговоров, о которых он упоминал в этом письме. «По случаю дуэли Лер-
монтова князь А. Н. Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была
дуэль между князем Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит и не
совсем правильно, но крайней мере так в городе говорили, и обвиняли
Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал
какое-то участие в этом поединке» -

В течение ряда лет после трагической гибели Лермонтова царская
цензура не разрешала сообщать в печати какие-либо подробности о его
дуэли и даже вычеркивала слишком сочувственные отзывы о поэте. Даже
з 1848 году Краевскому было запрещено назвать в «Отечественных

1	П. А Виске т ат ый. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество, М-, 1891,
стр. 418—419

2	И. Вяземский Старая записная книжка. Л., 1929, стр. 26^- 265; ср.:
Э. Г. Гер ci теин. Отклики современников на смерть Лермонтова М. ГО Лермонтов.
Статьи и материалы, Соцакгнз, М., 1939, стр. 64.
записках» поэтическое поприще Лермонтова славным. Тем более смелым и
гневным вызовом всем гонителям поэта прозвучали слова Белинского,
который, отмечая в 1843 году третье издание «Героя нашего времени»,
от лица всей передовой России спрашивал: «...что ж еще он сделал бы?
какие поэтические тайны унес он с собою в могилу? кто разгадает их? .
Лук богатыря лежит на земле, но уже нет другой руки, которая натя-
нула бы его тетиву и пустила под небеса пернатую стрелу. . .» (VIII, 430).

28

Лермонтов был убит, когда ему еще не исполнилось 27 лет. Он еще
не достиг своего полного расцвета. Но и то, что он успел создать за крат-
кую свою жизнь, оставило глубочайший след в развитии русской лите-
ратуры.

Историческое значение творчества Лермонтова определяется прежде
всего его тесной связью с русской действительностью. Лермонтов начал
свой творческий путь в дворянский период освободительного движения
в России, но уже после разгрома силами реакции восстания на Сенатской
площади 14 декабря 1825 года. Общественный подъем, вызванный Отече-
ственной войной 1812—1814 годов и нарастание революционных настрое-
ний среди передовой части русского дворянства, отразившиеся в творчестве
Пушкина и поэтов-декабристив, были позади. В годы усиливающейся
реакции Лермонтог явился прямым продолжателем лучших традиций дека-
бристской поэзии и творчества Пушкина Вместе с тем, еще Белинский
много писал о различии между творчеством Пушкина и творчеством Лер-
монтова, убедительно показывая, что оба великих писателя отразили
в своих произведениях два различных периода в истории русской жизни.

«В первых своих лирических произведениях, — по словам Белин-
ского,— Пушкин явился провозвестником человечности, пророком высоких
идей общественных; но эти лирические стихотворения были столько же
полны светлых надежд, предчувствия торжества, сколько силы и энергии.
В первых лирических произведениях Лермонтова, разумеется, тех, в кото-
рых он особенно является русским и современным поэтом, также виден
избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но
в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностию,
безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке
чувства... Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни; но везде во-
просы, которые мрачат душу, леденят сердце... Да, очевидно, что Лермон-
тов поэт совсем другой эпохи, и что его поэзия — совсем нозое звено
в цепи исторического развития нашего общества» (VI, 22—23).

По условиям николаевской цензуры Белинский не мог упомянуть
в своей статье о восстании и разгроме декабристов. Но именно это собы-
тие, конечно, имел он в виду, говоря о рубеже, который резко отграничил
время, когда создавались первые лирические произведения молодого Пуш-
кина, в том числе и такие его политические стихотворения, как «Воль-
ность», «Деревня», от времени, когда выступил в русской литературе моло-
дой Лермонтов. Об этом во весь голос впервые сказал Герцен в книге
«О развитии революционных идей в России»: «Ничто не может с большей
ясностью доказать перемену, происшедшую в настроении умов с 1825 года,
как сравнение Пушкина с Лермонтовым».1

1 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр. 404.
Лермонтов больше всего страдал, когда видел, как попусту растрачи-
ваются силы лучших людей его поколения, обреченных на вынужденное
бездействие. Осознать эту трагедию своего времени и смело высказать ее
мег только мужественный поэт, мыслитель и гражданин. Именно так и
воспринял Герцен ожесточенность и непримиримость Лермонтова по отно-
шению к окружающей его русской действительности. Именно Герцен рас-
крыл исторический смысл общественно-политического конфликта между
Лермонтовым и самодержавно-крепостнической системой николаевского
государства с его помещичье-бюрократическим обществом торжествующих
Фамусовых и Скалозубов.

Даже в самых «субъективных» лирических стихотворениях Лермон-
това, в его интимных раздумьях и переживаниях, нашли свое выражение
характерные черты идеологии целого поколения лучших русских людей
30-х и 40-х годов XIX столетия. Белинский, Герцен, Огарев, а затем
Некрасов и Салтыков-Щедрин слышали в творчестве Лермонтоза отго-
лоски своих дум и чувств, учились «ненавидеть из любви, презирать
из-за гуманности». Именно эта герценовская формула точнее всего опре-
деляет идейную сущность русской литературы эпохи критического
реализма, основы которой были заложены Пушкиным, Лермонтовым и
Гоголем.

В условиях николаевской реакции 30-х годов Лермонтов не смирился,
не отказался от борьбы, не ушел от действительности в царство фантазии.
Для Лермонтова, по выражению А. М. Горького, характерно было «жад-
ное желание дела, активное вмешательство в жизнь».1 Лермонтов не мог
ограничиться горьким приговором «Думы». Ок не только выразил в своем
творчестве неудовлетворенность общественной жизнью своего времени, но
и создал образы подлинных героев, в которых нашли свое воплощение
положительные идеалы поэта. Таков удалой купец Калашников, сильный
и мужественный русский человек, умеющий постоять за свою честь. Гаков
мятежный юноша Мцыри. Порыв Мцыри к родным горам, его стремление
найти утраченную родину, вырваться из душной кельи, воспринималось
несколькими поколениями русских читателей как призыв к свободе, как
призыв к борьбе.

Вершиной творческих достижений Лермонтова явился его «Герой на-
шего времени», следующий после «Евгения Онегина» проблемный психо-
логический роман в истории русской литературы эпохи критического реа-
лизма, подготовивший в значительной степени пути, по которым вскоре
пошло развитие русского классического романа Тургенева, Гончарова, Льва
7 олстого, прозы Чехова и I орького.

Каждое новое поколение читателей находит в этом романе Лермонтова
не только художественный и исторический документ жизни русского обще-
ства 30—начала 40-х годов XIX столетия, но и значительное звено в исто-
рии развития русского психологического романа эпохи критического реа-
лизма. Мастерство психологического анализа, уменье разобраться в слож-
ных противоречиях душевной жизни, последовательное раскрытие бур-
жуазно-дворянского эгоизма и бесплодности индивидуализма — вот то
новое, что внес Лермонтов в историю русской прозы вслед за Пушкиным,
предвосхищая Тургенева и Льва 1 олстого.

Лермонтов не был скептиком и пессимистом, как его иногда понимали
реакционные критики и буржуазные литературоведы. Лермонтов страстно
отвергал современную ему историческую действительность крепостнической

А М. Горький. История русской литературы. 1939, стр 160.
России, но это отрицание было вызвано горячей любовью к народу, кото-
рый томился иод гнетом самодержавия и крепостничества. Белинский
почувствовал эти положительные идеалы Лермонтова при встрече с ним,
и 16 апреля 1840 года с радостным волнением писал В. J (. Боткину:
«... мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлоблен
ном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство
того и другого».1

Лермонтов не ограничился рамками «души человеческой», он смело
вышел за пределы субъективной лирики, преодолел классовую дворянскую
ограниченность и стал в полном смысле слева народным поэтом. «Боро-
дино», «I [есня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого
купца Калашникова», «Казачья колыбельная песня», «Дары Терека»,
«Родина» написаны о народе и для народа. От этих произведений прямой
путь вел к поэзии Некрасова

Лермонтов, как и Пушкин, был учителем многих русских писателей.

Чернышевский с юных лет знал «чуть не все лирические пьесы Лер-
монтова».1 2 3 «Гоголь и Лермонтов, — писал молодой Чернышевский, — ка-
жутся недосягаемыми, великими, за которых я готов отдать жизнь и
честь». Он писал, что «Лермонтов и Гоголь доказывают, что пришло
России время действовать на умственном поприще, как действовали раньше
ее Франция, Германия, Англия, Италия».4 5

В отличие от Белинского, который прежде всего отмечал в творчестве
Лермонтова «разрушающую силу рефлексии» и «холод сомнения», что было
важно в условиях 30—40-х годов, Чернышевский подчеркивал на новом
этапе развития революционной мысли силу, энергию творца «Мцыри»
Для Чернышевского Лермонтов был одним из тех писателей, творчество
которых служило интересам просвещения русского народа, помогало борьбе
за свободную человеческую личность, за гуманизм.

Весьма показательна запись юного Добролюбова в «Реестре читанных
книг» (1852): «Поэзия Лермонтова особенно по душе мне. Мне не только
нравятся его стихотворения, но я сочувствую ему, я разделяю его убежде-
ния. Мне кажется иногда, что я сам мог сказать все то, хоть и не так же,
не так же сильно, верно и изящно. Немного есть стихотворений у Лермон-
това, которых бы я не захотел прочитать десять раз сряду, не теряя
притом силы первоначального впечатления».г’

Еще Белинский отметил связь раннего творчества Тургенева с поэзией
Лермонтова (XIII, 139).6

Чернышевский указал на Лермонтова как на предшественника Льва
Голстого. Чернышевский увидел в Толстом гениального художника-реа-
листа. раскрывающего «диалектику души» и указал, что «из других заме-
чательнейших наших поэтов более развита эта сторона психологического
анализа у Лермонтова».7 И сам Толстой говорил о Лермонтове: «Вот кого
жаль, что рано так умер! Какие силы были у этого человека! Что бы
сделать он мог! Он начал сразу, как власть имеющий. У него нет шуто-

1 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 108

' Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч, т. I, М., 1939, стр. 634.

3 Там же, стр. 66,

4 Там же, стр. 127.

5 «Литературный Ленингоад», 1936. № 6, 1 февраля, стр. 1; ср не совсем точное
воспроизведение этой записи Добролюбова в статье Я. Э. ьсбеог. Революционные
демократы о Лермонтове. «Литературное наследство», кн. 43—44, 1941, стр. 801.

6 Ср.: В Г. Белинский, т. VIII, стр. 207—219; т. X, стр. 108.

7 Н. Г Чернышевский Поли. собр. соч., т. III, 1947. стр. 423.
чек, . . . шуточки не трудно писать, но каждое слово его было словом
человека, власть имеющего».1

А. М. Горький рассказал в своей автобиографической повести «В лю-
дях» (гл. XIV), какое громаднее впечатление производило на него в отро-
ческие годы чтение поэмы Лермонтова «Демон». Владимир Маяковский
неоднократно упоминает в своих стихах и статьях имя Лермонтова и под-
черкивает свою связь с его творчеством.

Творчество Лермонтова оказало большое и благосворное влияние на
многих выдающихся деятелей национальных литератур нашей великой
страны.

Наследие Лермонтова не только вошло в историю литературы народов
пашей родины, оно обогащало и продолжает обогащать всю нашу культуру.
Произведения Лермонтова вдохновляли и вдохновляют наших компози-
торов, живописцев, художников-графиков, мастеров театра и кино.

После Великой Октябрьской социалистической революции и в особен-
ности после побед советского народа в Великой Отечественной войне 1941 —
1945 годов неизмеримо возросло мировое значение русского языка и рус-
ской литературы. Понятен интерес к творениям лучших русских писателей,
в том числе Лермонтова, среди передовых людей нашего времени во всех
странах мира.

Изучая историю культуры великого народа, открывшего человечеству
пути к коммунизму, мы с благодарностью вспоминаем творческий подвиг
мужественного поэта-патриота Лермонтова и по праву называем его среди
имен самых славных и верных сынов нашей великой родины.

1 Г. А. Русанов Поездка з Ясную Поляну. «Толстовский ежегодник. 1912 г.«
М., сгр. 69.
КОЛЬЦОВ

ТТ	огда А. В. Кольцов впервые появился в печати и стал известен

 rjt	русским читателям, он воспринимался как нечто необычное в среде

I тогдашних писателей-дворян и разночинских интеллигентов: как
-LL хД- поэт-самоучка, как писатель-«прасол». После первой книжки его
стихов, изданной в 1835 году, он вновь предстал перед читателями с ито-
гами своего творчества только через одиннадцать лет, иритом посмертно —
в 1846 году.

В русской литературе 30—40-х годов Кольцов занимает особое, свое-
образное положение. Но он не изолирован, не одинок. Он включен в общее
движение реалистической, демократической литературы. Учитывая свое-
образие Кольцова в истории русской литературы, необходимо установить и
тесные связи поэта с его эпохой, с общим развитием национальной литера-
туры, — необходимо понять и определить закономерность его появления
в 30-х годах прошлого века.

1

Алексей Васильевич Кольцов родился 3 (15 нов. ст.) октября
1809 года в семье воронежского торговца скотом. Девяти лет Кольцов
был отдан в Воронежское уездное училище, но уже из второго класса, на
одиннадцатом году, был взят оттуда, чтобы участвовать в торговых делах
отца. С тех пор и до конца жизни Кольцова торгующее мещанство дер-
жало его в своих цепких когтях, и он не мог из них вырваться, несмотря
на всю свою ненависть к торгашеству и на все усилия литературных друзей
помочь ему в этом. Сильно и ярко говорит Белинский: «Если бы Кольцоз
принялся за дела, будучи лет 18-ти, не раньше, наверное можно сказать,
что он с ними никак бы пе освоился и его поэтическая натура с ужасом
и омерзением отворотилась бы от этой грязной действительности. Но он
понемногу и незаметно для самого себя освоился с ними с детстза; эта
действительность украдкою подошла к нему и овладела им прежде, нежели
он был в состоянии увидеть ее безобразие. Сам не зная как, втянулся он
в дела мелкого торгашества. .» 1 Белинский глубоко понял и раскрыл весь
этот трагизм бытового положения Кольцова: прасол, гоняющий быков по
степи; приказчик, присутствующий при бойне скота, бойкий торговец, ко-
торый предает, покупает, бранится и дружит с кем придется, торгуется
из-за копейки и пускает в ход все пружины мелкого торгашества, — и
одновременно мечтающий о любви, дружбе, о природе, о поэтических дви-
жениях души, о судьбе человека и о тайнах жизни и смерти. Всего тяже-
лее был не этот внешний контраст профессии прасола и стремлений поэта,
а внутренняя власть мещанства, косности, бескультурья, пережитков архаи-

1 В. Г. Белинский. О жизни и сочинениях Кольцова (1846). Собрание сочи-
нений в трех томах, редакция ПЗ. М. Головенченкс, т. Ill, М., 1948. стр. 117. Ссылки
на высказывания Белинского я дальнейшем приводятся по этому изданию.
ческого мировоззрения и морали. Кольцов всю свою недолгую жизнь
преодолевал это мещанство. Пережитки долго сказывались в творчестве
Кольцова. Тем выше следует оценить достижения и заслуги Кольцова
в истории литературы и культуры.

Отец поэта, Василий Петрович, был характерным стяжателем-хищни-
ком, дельцом первоначального накопления. В минуту прорвавшейся откро-
венности, больной, близкий к смерти, Кольцов писал В. П. Боткину
27 февраля 1842 года: «Отец мой... жил в приказчиках, приобрел кое-что,
сделался хозяином, наживал капиталу до 70 тысяч рублей три раза, и про-
живал их вновь; в последний раз прожился, — и осталось у него много
дел... Они пали на меня; в 8 лет я их поуладил,.. теперь у него нет их,
он покоен. Выстроил дом, приносит доходу до 6000 в год, да еще у нас
девять комнат за собой. Кроме того у него осталось до двадцати тысяч.
Он самолюбив, хвастун, упрям, хвастун без совести. Не любит жить
с другими ; доме человечески, а любит, чтобы все перед ним трепетало,
боялось, почитало и рабствовало»-1

Так Василий Петрович относился и к сыну. Когда поэт был тяжело
болен, отец хотел перевести его в самую сырую комнату обширного дома;
он урезывал сына даже в питании, и мать тайком приносила больному
пищу получше. Белинскому Кольцов писал еще откровеннее, чем Боткину;
в письме от 25 марта 1841 года из Воронежа Кольцов рассказывал, что
когда он в Москве благополучно окончил дела отца, тот, вместо благ о дар
ности, написал ему «гадкое письмо» «Оно меня убило, — пишет Коль-
цов,— до того убило, что я потерялся весь..., не знал, чтс деллть, на что
решиться: нищенствовать ли? оставаться в Москве, или ехать к вам
в Питер, или в Воронеж? Но при одной мысли ехать в Воронеж грусть
убивала душу; и чорт знает уж как собрался и поехал». Объяснение с от-
цом, продолжает Кольцов, «только усилило мою к нему ненависть; он так
был в эту пору гадок, низок и пошл, что вы гаже его не можете себе пред-
ставить человека... Я потерял к нему с тех пор всякое уважение . »
(стр. 252, 253). В «темном царстве» мещанства даже любимая сестра
Кольцова, Анисья Васильевна, поддаваясь семейному склочничеству, допу-
стила чудовищную выходку, «шутку»: когда Кольцов был тяжело болен,
она «однажды, — рассказывает сам Кольцов, — подле меня поставила стол
на средину комнаты, положила девушку и начала отпевать меня, а я лежу
и слушаю. И это та сестра, которую я весьма любил» (письмо к Боткину
27 февраля 1842 года; стр. 276).

В темном мещанско-купеческом царстве молодому Кольцову пришлось
пережить еще одну драму, имеьшую не только нравственный, по и прямой
социальный смысл. В доме Кольцовых служила крепостная красавица-
девушка Дуняша (купленная на чужое имя). Юноша Кольцов полюбил ее
и пользовался взаимностью; он собирался на ней жениться. В планы
кулака-отца это никак не входило, и он, в отсутствие сына, продал
шестнадцатилетнюю девушку донскому помещику, и там она насильно была
выдана замуж за казака. Белинский пишет в статье о Кольцове: «Это не-
счастие так жестоко поразило его, что он схватил сильную горячку. Опра
лившись от болезни и призанявши у родных и знакомых деньжонок, он
бросился, как безумный, в степи разведывать о несчастной. .. Не знаем,
долго ли продолжались эти розыски; только результатом их было известие,
что несчастная жертва варварского расчета, попавшись в донские степи.

1 Л. В. Кольцов, Поля, ег.бр. соч., редакция А И. Лященко, изд. 3-е, СПб.,
1911, стр. 2,76. Но этому изданию цитируются в дальнейшем письма Кольцоиа.
в казачью станицу, скоро зачахла и умерла в тоске разлуки и в муках
жестокого обращения... Эти подробности мы слышали от самого Кольцова
в 1838 году. Несмотря на то, что он вспоминал горе, постигшее его назад
тому более десяти лет, лицо его было бледно, слова с трудом и медленно
выходили из его уст, и, говоря, он смотрел в сторону и вниз...» (III, 109).
По свидетельству Белинского, Кольцов эту катастрофу «чувствовал всю
жизнь свою». На себе самом, непосредственно, будущий поэт испытал ужас
крепостного права.

В атмосфере крепостного права и в окружении крепостников Кольцов
жил в Воронеже и в Воронежском крае. Не все биографические данные
этого порядка дошли до нас Но вот еще один факт, тоже значительный,
хотя и не такой трагичный для Кольцова, как гибель крепостной девушки
Дуняши. В письме к В. Ф. Одоевскому 4 апреля 1840 года из Воронежа
Кольцов списывает, как обошелся с ним, известным уже тогда поэтом,
управляющий Воронежской палатой государственных имущесгв Н. И Ка-
рачинский. Обращаясь к Кольцову на «ты», о деле безукоризненном Кара-
чинский отозвался так: «... ходите по углам да закоулкам сначала, плу-
туете, мошенничаете, а как дело — и лезете ко мне». «Вот какого рода
пытки я должен испытывать то и дело»,—пишет Кольцов (стр. 212, 213).
Карачинский был отъявленный крепостник; впоследствии он был убит
(в 1859 году) своими крепостными; о нем даже реакционно настроенный
М. Де-Пуле пишет: « .. ужасная смерть его была заслуженным возмездием
за его подвиги... При нем царил грабеж самый возмутительный и беспо-
щадный не только государственных крестьян, но и чиновников.. .л.1

Кольцов был близок к народу, как едва ли какой другой писатель
30-х годов, по самому своему быту, по роду своих занятий. 27 ноября
1836 года он пишет А. А. Краевскому: «.. в роще рублю дрова; осенью
пахал землю; на скорую руку езжу в селы...» (стр. 164). Как прасол-
гуртовщик Кольцов встречался с трудовым народом в степях, проводя
среди него дни и недели. Замечательные стооки находим мы у Кольцова
в письме к Белинскому от 28 сентября 1839 года. Объясняя учителю-
другу, почему мало писал стихов, Кольцов говорит: «...вся причина—
эта суша, это безвременье нашего края, настоящий и будущий голод. Бее
это как-то ужаспо имело нынешнее лето на меня большое влияние. .. Куда
ни глянешь—везде унылые лица; поля, горелые степи наводят на душу
уныние и печаль, и душа не в состоянии ничего ни мыслить, ни думать.
Какая резкая перемена во всем!» (стр. 202). В превосходной статье
«О жизни и сочинениях Кольцова» Белинский пишет, что Кольцов полю-
бил степь: «На ней началось его изучение действительности и людей и
борьба с ними; здесь была его школа жизни» (III, 117).

2

Но школу жизни Кольцов проходил и в городе, в Воронеже. И з этом
обучении не все было тяжелым и оскорбительным; было и положительное.
В последнее время биография поэта обогатилась ценными материалами.
Давно было известно, что в 1825 году Кольцов познакомился с воронеж-
ским книгопродавцем Д. А. Кашкиным, который подарил шестнадцатилет-
нему поэту «Русскую просодию» и предоставил ему пользоваться своей
библиотекой. Еще было известно, что около 1830 года в Воронеже с Коль-

1 М. Де-Пу ле. А. В. Кольцов СПб., 1Ь7в, стр. 114.
цовым встречался «таганрогский литератор» Василий Сухачев, которому
Кольцов передал три своих стихотворения, а гот напечатал их (без имени
автора) в Москве в 1830 году в своем сборнике «Листки из альбома
В. Сухачева». Этим встречам Кольцова с Кашкиным и Сухачевым необхо-
димо придать большое значение. М Де-Пуле, собиравший материалы
о Кашкине еще при его жизни, пишет, что Кашкин «достигнул замеча-
тельных, по Бремени, успехов в самообразовании... он был оригинален,
т. е. вполне самобытен, прям и, при случае, резок. Многие его побаивались,
многие, конечно, не любили, но большинство уважало его, как человека
с независимым характером... С таким-то человеком свела судьба юного
Кольцова, — и понятно, что это знакомство было для нашего поэта первою
образовательною школой».1 Но Де-Пуле не договаривал того, что мы теперь
знаем: Кашкин был близок с В. И. Сухачевым, а Сухачев, еще до 14 де-
кабря 1825 года, был основателем и организатором одесского «Общества
независимых», которое сближают с декабристским «Обществом соединен-
ных славян». При возникшем в связи с делом о декабристах розыске об
«Обществе независимых» (по этому делу Сухачев сидел в таганрогской
тюрьме в 1826 году) была найдена записная книжка одного из членов,
М. К. Аристова, где было записано: «Общество независимых. Закон его —
следовать природе. Монаршей власти не признавать, а быть всем равными,
признавать натуру творцом всего». В кружке Сухачева обращались вы-
писки из «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, копии с пуш-
кинской оды «Вольность».1 2

Не следует преувеличивать политического значения одесского «Обще-
ства независимых»; это не была революционная организация; это был
только немноголюдный кружок свободомыслящей молодежи. Нс В. И. Су-
хачев, владевший французским и итальянским языками, собравший ценную
библиотеку, автор драмы «Велизарий» и комедии «Мнимые философы, или
общество глупцов», организатор декабристски настроенного кружка, — был
незаурядной личностью. Общение с ним (встреча, повидимому, относится
к 1829 году) и его единомышленником Кашкиным существенно для моло-
дого Кольцова. Биограф Сухачева, Ю. Г. Оксман, возводит к этому обще-
нию стихотворения Кольцова 1829 года: «На отъезд Д. А. Кашкина
в Одессу» и «Письмо к Д. А. Кашкину»; он же находит отклики этого
идейного общения в письме Кольцова к «неизвестной» (как теперь уста-
новлено, к В. Тимофеевой), которое относили к 1836 году, а правильнее
отнести к 1830—1831 годам. Здесь читаем: «Что за обязанность сохранять
до гроба вынужденную пред алтарем клятву — ничтожному рабу послуш-
ной быть рабыней! Хранить ему верность, любить его против желаний, и
вечно, вечно быть рабыней! И страшно, и смешно! Любезный Вольтер,
если бы все могли понимать твои возвышенные истины, что б был раб
пред рабыней, рабыня пред рабом!» (стр. 160). Общение с Д. А. Кашки-
ным и встреча с В. И. Сухачевым в Воронеже подготовили Кольцова
к первой встрече с Белинским —в Москве, летом 1831 года.

Биш рафы Кольцова недооценивали воронежское культурное, гнездо
времен Кольцова. Быстро вырастая, Кольцов резко отталкивался от воро-
нежского мещанства, от провинциального бескультурья. Но нс весь Воро-
неж был мещанским Товарищ по уездному училищу Кольцова Варгин,
рано умерший (в 1824 году), оставил своему другу в наследство

1 М. Де-Пу ле. А. В. Кольцов. 1878, стр 18—19.

2 См.: Ю. Г Оксман. А. В. Кольцов и тайное «Общество независимы к».
«Ученые залиски Саратовского .'ос v дарственного университета», т. XX, 1943.
А. В. Кольцов.

Литография К. А. Горбунова. 1838.

библиотеку из семидесяти книг. Чуткий человек, широко начитанный воро-
нежский книгопродавец Д. А. Кашкин пе только приветил своего юного
покупателя, подарил ему «Просодию» и помог в литературном обучении,
нс и способствовал, вместе с Сухачевым, его политическому свободо-
мыслию. Кружок А П. Серебрянского тоже подвинул впере.д молодого
поэта в овладении литературным, философским и политическим самообра-
зованием.1

Были и другие, литературные и культурные очаги в Воронеже. Если
Кольцов обличает воронежское бескультурье и страдает ст него, то сам же
он говорил иногда о Воронеже замечательные вещи. Возьмем письмо его
к Белинскому от 28 апреля 1840 года. В письме обычные жалобы: «Мне
скучно в Воронеже: живу-страдаю,— людей нет, одиночество, жутко; дела
грязны и время берут почти все сутки». Но в этом же письме неожиданно
читаем: получен журнал «Отечественные записки» —и «у нас все хватились
читать его, и критику преимущественно; и везде и всегда речь постоянно
толкуется о критике. За разбор „Горя от ума“ все без исключения до-
вольны, и читают и перечитывают; за Марлинского все бранят, — это их
еще кумир, и кумира их вы за ворот ухватили без чинов! Итак, его читают
и бранят, бранят и читают». Белинский, наверно, пережил большое
удовлетворение, пробегая эти строки письма Кольцова. А дальше Кольцов
еще добавляет про Воронеж тех дней: «Я встретил кой-каких харьковцев,
из университета, конечно людей, которые любят словесность, и все они
любят вас без ума». В этом же письме Кольцов рассказывает своему лю-
бимому литературному наставнику: «Двадцать третьего апреля приехал
к нам Павел Степанович Мочалов с женою, и раз уж, вчера, двадцать вось-
мого, играл „Скопина Шуйского", тридцатого будет играть „Коварство и
любовь" второю мая — „Смерть или честь", шестого—„Гамлета", потом
„Отелло", „Короля Лира", „Ненависть к людям". И у нас в Воронеже
большой праздник; у театра шум и давка» (стр, 214, 215—216).

Если все читают и перечитывают статьи Белинского, если в театре
гастролирует Мочалов и ставят Шиллера и Шекспира, а у театра шум и
давка, — ясно, что в городе есть люди, есть движение. От этого культур-
ного Воронежа Кольцо? взял, конечно, все, что только можно.

Еще в Воронеже, до первого сближения с Белинским в 1831 году,
Кольцов вступил в борьбу с косной мещанской средой, уже поднимался
над нею.

3

Сближение с Белинским и его кругом было величайшим событием ду-
ховной жизни Кольцова. Это был быстрый взлет вверх. Влияние литера-
турной Москвы и литературного Петербурга было разнообразно и трудно
поддается точному учету. Кольцов жадно учился здесь всему: и разювор-
ному языку культурного человека, и навыкам «людскости», и новой мо-
рали, и многому иному, — часто незаметно для самого себя. Все это отры-
вало его от мещанства, заставляло смотреть на мир иными глазами.

Как широк был круг столичных литературных знакомств, личного
общения, наконец дружеских отношений Кольцова, покажет простой пере-
чень— неполный — имен: Белинский, Станкевич, Боткин, Чаадаев, Жуков-
ский, В Ф. Одоевский, Панаев, братья Полевые, Краевский, М. Катков.

1 Ср М. Сергеенко. Друг Кольцова. Альманах «Литературный Воронеж»,
кн. 1 (12). 1941

25 История русской литературы, VII
В Петербурге Кольцов был принят и обласкан самим Пушкиным.
В своем «Современнике» в 1836 году Пушкин напечатал одно из лучших
стихотворений Кольцова— «Урожай».

Какое исключительное значение имел Пушкин для Кольцова-поэта,
видно из прославленного стихотворения «Лес», написанного Кольцовым
вскоре после получения известия о гибели Пушкина. Ярко охарактеризо-
ваны «мощь» поэта, его «речь высокая, сила гордая», «заливная песнь
соловьиная», неустанная борьба с бурею, с «тучей черною». Замечательно
здесь чуткое понимание социально-политической драмы Пушкина, смелые
намеки на «непогодь», на «безвременье», на «осень черную», на «силы
вражия». Стихотворение аллегорично, символично, но по своему общему
смыслу оно как-то роднится с инвективой Лермонтова «Смерть поэта».
Необходимо добавить, что свою скорбь Кольцов излил также в горячем
письме к Краевсксму от 13 марта 1837 года: «Александр Сергеевич
Пушкин помер; у нас его уже более нету! .. Едва взошло русское
солнце, едва осветило широкую русскую землю небес вдохновенным
блеском... Прострелено солнце..., та крезь драгоценна... Слепая судьба!»
(стр. 168).

Встреча с Пушкиным в Петербурге была наибольшим событием
в жизни Кольцова тех лет.

В Москве Кольцов был знаком с известным музыкантом Ф. Ф. Лан-
гером; под впечатлением музыки Лангера Кольцов написал стихотворение
«Мир музыки» (1838). В Москве же поэт встречался с другом Белинского,
художником-портретистом К. А. "орбуновым, написавшим в 1838 году
портрет Кольцова; «поразительное сходство портрета» подтвердил
в 1846 году Белинский. С прославленным художником А. Г. Венециановым
Кольцов неоднократно встречался в Петербурге. В Петербурге же Кольцов
сблизился с ученым-востоковедом В. В. Григорьевым и встречался с ним
у известного педагога и литератора Я. М. Неверова. По Москве был зна-
ком с актером М. С. Щепкиным и в 1840 году помогал в организации его
бенефиса.

Особо отметим знакомство Кольцова с знаменитым актером
П. С. Мочаловым. В письме к Белинскому от 28 апреля 1840 года, со-
общая о гастролях Мочалоьа в Воронеже, Кольцов пишет: «Сегодня Павел
Степанович был у меня; он так же ко мне добр, хорош и ласков, каков был
прежде, даже лучите» (стр. 214). Из недавно опубликованных воспомина-
ний Н. В. Беклемишева мы узнали трогательную подробность: «В послед-
ние месяцы жизни Павел Степанович всё вспоминал Кольцова. Он сказы-
вал мне, как они любили друг друга и какой отзвук находили в душе один
у другого».1 Мочалов умер в 1848 году, т. е. шесть лет спустя после смерти
Кольцова; он был старите Кольцова на девять лет; Мочалов сам писал
русские песни, и они близки по духу и стилю к кольцовским.

Общение со столичными писателями и артистами необычайно обога-
тило Кольцова. Об этом он горячо пишет Белинскому 15 июня 1838 года:
«Да, благодарю вас, Виссарион Григорьевич, благодарю вместе и всех ва-
ших друзей. Вы и они много для меня сделали, о, слишком много, много!
Эти последние два месяца стоили для меня дороже пяти лет воронежской
жизни. В эту пору я много разрешил темных вопросов, много разгадал
неразгаданных прежде истин, много узнал я от вас для души моей святого,
чего я целый век сам бы не разрешил и не сделал. Да, я теперь гляжу на
себя — и не узнаю» (стр. 186).
Это влияние столичной куль-
турной среды сказалось в усиле-
нии самообразовательного чтения.
Жадный к знанию, Кольцов много
читал с самой ранней юности, по-
лучив в наследство библиотечку
Варгина, потом пользуясь библио-
текой Кашкина. Бывая а Москве и
Петербурге, Кольцов отовсюду по-

CTHXOTSOjPFHIS

ЫЯЮС'Ы! КОЛЬЦОВА.

Стихотворения А. В Кольцова. Титуль-
ный лист первою издания. 1835.

лучал подарки книгами и журна-
лами и пользовался советами пере-
довых литераторов. Как шло его
самообразование, дадут представ-
ление одна-две цитаты из писем
к Белинскому. В мае 1839 года
Кольцов пишет: «Вы не можете
представить, какой богач я стал
хорошими книгами, — есть что чи-
тать. Ваш подарок получил; „Оте-
чественные записки'1, „Современ-
ник*1 тоже; от Губера получил
„Фауста", от Владиславлева аль-
манах „Утреннюю зарю". Купил
полное сочинение Пушкина, „Исто-
рию философских систем" Галича;
мне их наши бурсари шибко рас-
хвалили, ... еще надобно обзаве-
стись непременно Историей Карам-
зина. У меня есть Полевого и
Ишимовсй краткая, а хочется

иметь полную. Да опер несколько: Роберт-Дьявол, Фенелла, Дон-Жуан,
Виндзорские кумушки Шекспира; хоть дурной перевод, да асе лучше, чем
ничего. А Дон-Жуана прочесть после пушкинского!» (стр. 197—198). При-
мерно через год, 28 апреля 1840 года, новый отчет Белинскому: «Я прочел
„Физиологию" Велланского. Жалею, что не читал его давно. Теперь читаю
„Историю" Данилевского, „Характер истории" Шульгина, „Американские
степи", „Шпион" Купера И Купер человек гениальный (здесь Кольцов
следовал мнению Белинского.—Авт.), однако не Вальтер Скотт. Получаю
я и „Газету литературную"» (стр. 216) Предметом постоянного изучения
(и восхищения) было для Кольцова творчество Пушкина. Но порази-
тельно, как любил Кольцов Шекспира и сколько энергии отдал его изуче-
нию; письма Кольцова переполнены упоминаниями о Шекспире; высказы-
вания Кольцова о драме и драматическом театре полны ума и чуткости.

Как общение с Белинским и его литературным кругом возбуждало, уси-
ливало творчество Кольцова, видно по хронологии его стихотворений; на-
пример, в 1840 году: 7 декабря—«Поэт», «Дума»; 8 декабря—«Песня»;
9 декабря— «Расчет с жизнью (В. Г. Белинскому)»; Ю декабря — «Грусть
девушки»: 11 декабря—«Ночь. В. Ф. Одоевскому»; 12 декабря — «По-
минки (Н. В. Станкевичу)».

Изложенные факты приводят к существенному выводу. При первом
появлении Кольцова в печати и в столицах его легко причислили к готовой
уже группе писателей-«самсучек» — Е. И. Алипаяова, М. Д. Суханова,
Ф Н. Слепушкина, Н. Г. Цыганова и других, а позднее, по создавшейся
инерции, не выключали из этой группы. Здесь — несомненная ошибка.
И по личной высокой одаренности, и по широкому освоению творчества
Пушкина, и по глубокому влиянию Белинского, Кольцова необходимо вы-
вести из группы «самоучек» и включить в передовую группу русской лите-
ратуры. Эстетический вкус Кольцова быстро созревал и углублялся иго
суждения о текущей литературе и о классиках бывали очень метки; порою
он вступал в спор с самим Белинским и иногда очень удачно. Не следует
забывать, что Кольцов умер 33 лет (29 октября 1842 года), в пору
быстрого, но еще не завершенного поэтического и идейного созревания.

4

Идейное становление поэта началось еще на родине, в Воронеже, и уже
тогда включало острые социально-политические проблемы. Встреча с Бе-
линским в 1831 году продолжила воспитание социальной мысли Кольцова.
При первой встрече это был Белинский «Дмитрия Калинина». Пьеса Бе-
линского в январе 1831 года была запрещена цензурой. Она тогда волно-
вала и автора и студенческую молодежь. Кольцов наверно тогда же позна-
комился с этой антикрепостнической, бунтарской пьесой или по рукописи,
или в пересказе Белинского. Но позднее, во второй и третий приезды
Кольцова в Москву, в 1836 и 1838 годах, там, в кружке Н. В. Станкевича
и в широких общественных кругах, все более расширялось влияние идеали-
стической философии, заметно отразившееся на Кольцове. Оно переклика-
лось с пережитками религиозных настроений, воспринятых из семейной и
бытовой традиции и из семинарского кружка Серебрянскогс.

Кольцов, лишенный не только высшего, но даже законченного низшего
образования, чувствовал себя растерянным в дебрях философских отвлечен-
ностей. В его творчестве это отразилось в особой категории стихотворений,
которые он сам именовал «думами». Сколько здесь беспомощности, пока
жет одна-две цитаты. В думе «Человеческая мудрость» (1837) поэт, обра-
щаясь к мудрецу, говорит:

Будь ты Ьездьа сил, идей,
Сам собой наполни небо,
Будь ты всё, один и всюду,
Будь ты бог, — и слово-дело! . .
Но когда уж это всё.
Бесконечно и одно,
Есть пред нами в ризе света,—
То другой уж власти нет.. .
Все, vto есть, — все это божье:
И премудрость наша — божья.1

В «Послании» (1839), посвященном В. Г. Белинскому, говорится о при-
роде, что она

... по закону вели
Свои дары здесь раздает
Для царства бытия!

Когда ж над ней есть воля, —
дез воли миг---и что она? —
Так как же могут люди
Твоей душою управлять? .

Так же вычурно Кольцов начал было говорить и о своих песнях. Вот
один пример из письма к Белинскому от 28 сентября 1839 года: «Не знаю,

1 А. В Кольцов, Полное собрание С1ихотворений, изд. «Советский писатель»
(«Библиотека поэта», большая серия), Л., 1939. Стихотворения цитируются по этому
изданию.
отчего вам не нравится „Стенька Разин11, разве по названию: название
можно переменить, а пьеса, кажется, хорошая. Конечно, она не выражает
образности; но в ней эта образность скрывается в силе души, которая
выражает себя в своем напряженном состоянии внешних обстоятельств.
„Бедный призрак"—тоже, кажется, вещь хорошая; в ней нет буквально
высказанных периодов жизни одного человека с его конечною душою; но
из нескольких моментов, которые следуют один за другим, ясно видно,
о чем идет речь, что ему надобно.. .» (стр. 202).

Следует, однако, отметить, что путаницу в языке и мыслях наблюдаем
не только у Кольцова, но и в тех московских философских кружках, откуда
он черпал свою премудрость Об этом метко говорит Герцен з «Былом и
думах»: «Молодые философы наши испортили себе нс одни фразы, но и
понимание.. ., всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные кате-
гории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраиче-
ской тенью, . Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того,
чтобы отдаваться пантеистическому чувству своего единства с космосом; и
если ему попадался на дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба,
вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял
субстанцию народную в ес непосредственном и случайном явлении».1

И не только «всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные
категории», но и вся жизнь, действительность становилась отвлеченной
категорией. Ведь речь идет о годах «примирения с действительностью»
Белинского.

Биографы много говорили о влиянии Белинского на Кольцова. И сам
Кольцов не устает говорить об этом в своих письмах к Белинскому.
15 августа 1840 года Кольцов пишет: «Счастливы вы, Виссарион Григорье-
вич, что вошли в этот мир прекрасный и святой, и живете в нем широко и
раздольно, и выносите с собою из него так много святых, божественных
истин, и так одушевленно передаете их нам. Не шутя и не льстя, говорю
вам. давно я вас люблю, давно читаю ваши мнения, читаю и учу; но те-
перь читаю их больше и больше, и учу их легче, и понимаю лучше. Много,
они уж сделали добра, но более делают и, — может быть, я ошибаюсь, —
но только мне все думается, что ваши мнения тащат быстро меня вперед..
Апостол вы, а ваша речь — высокая, святая речь убеждения» (стр. 218).
А за четыре месяца раньше, 28 апреля того же 1840 года, сообщая Белин-
скому о получении первых трех книжек «Отечественных записок», с крити-
ческими статьями Белинского, Кольцов пишет: «Журнал — чудо, критика
небывалая... Я читал и перечитывал, и все они чудо. .. это такие вещи,
что много голов сделают порядочными головами и много глаз настроят
совсем иначе, как они глядели до тех пэр» (стр. 215).

Наиболее тесное общение Кольцова с Белинским падает как раз
на конец 30-х и самое начало 40-х годов. В ноябре 1840 года они расста-
лись в Петербурге и больше уже не встречались. Когда в 1842 году Коль-
цов умер, Белинский узнал о его смерти случайно, стороною. Начавшийся
вскоре в мировоззрении великого критика перелом, рост его революцион-
ности, его новое понимание социализма как «идеи идей», его материа-
лизм — все это богатейшее идейное движение Белинского совершалось, уже
не затрагивая Кольцова И если вдуматься, сколько благотворных возбу
ждений мог бы получить Кольцов от Белинского, начиная с 1841 года, то
можно понять, каким величайшим лишением, какой бедой для Кольцова
была разлука с Белинским в 1840 году. Преданный ученик Белинского,

1 А. И. Герцен. Былое и думы. Гослитиздат, 1946, стр. 217
преклоняясь перед его авторитетом, Кольцов получил бы от своего настав-
ника, в наиболее зрелой поре его развития, огромный запас новых фило-
софских, политических, социальных, эстетических идей. В частности, изжи-
вание религиозности, которая так связывала мысль и творчество Кольцова,
началось бы раньше и протекало бы быстрее, если бы поэт встретился
с Белинским в расцвете материалистических воззрений критика. В статье
о Кольцове и 1846 году Белинский писал: «Мистическое <религиозное>
направление Кольцова, обнаруженное им в думах, не могло бы у него
долго продолжиться, если б он остался жив. Этот простой, ясный и
смелый ум не мог бы долго плавать в туманах неопределенных представле-
ний». В думе «Не время ль нам оставить» Белинский видел «решительный
выход из тумаков мистицизма и крутой попорот к простым созерцаниям
здравого рассудка» (III, 144).

К зе\ичайшему сожалению, личное общение с Белинским оборвалось
в конце 1840 года.

Но было бы грубой ошибкой снижать воспитательное, благотворное
влияние Белинского на Кольцова

Во все периоды философских исканий Белинский неизменно оставался
бунтарем и демократом. В пору примиренчества Белинский писал, что наше
дворянство издыхает само собой, и т. д. Нет ни малейшего сомнения, что
эти и подобные свои мысли и настроения Белинский передавал Кольцову
в долгих задушевных беседах. В частности, наверно Белинский много и
страстно говорил Кольцову о борьбе с моральным мещанством, с филистер-
ством, которое сам так презирал.

М. Де-Пуле сохранил для нас любопытные сведения, как Кольцов,
возвращаясь в Воронеж после свиданий с Белинским, становился пропа-
гандистом его идей. Эта пропаганда настраивала враждебно против Коль-
цова воронежских реакционеров, единомышленников Дс-Пуле. «Им каза-
лось чем-то болезненным в Кольцове эта страсть к пропаганде крайних
идей Белинского, выразившихся, например, в известном письме его к Го-
голю, идей, которые, в устах Кольцова, переходили в тупое (чтобы не ска-
зать— дикое) отрицание всех основ русской жизни; болезненным явлением
потому они называли эту страсть, что Кольцов не стеснялся ни местом,
ни временем».1

Под благотворным влиянием Белинского Кольцов духовно рос и обо-
гащался. И если мы знаем его восторженные отзывы о Белинском, то
зпаем такие же отзывы и Белинского о Кольцове — как в прославленной
статье критика (1846), так и в его письмах. Боткину Белинский пишет
25 октября 1840 года: «Кольцов живет у меня — мои отношения к нему
легки, я ожил немножко от его присутствия. Экая богатая и благородная
натура!». А 11 декабря Боткину же Белинский сообщает: «Когда приехал
Кольцов, я всех тех забыл, как будто их и не было на свете. Я точно очу •
тился в обществе нескольких чудеснейших людей».2

5

В своей борьбе с мещанством Кольцов опирался на мощную под-
держку Белинского. Но было бы ошибочно всю эту борьбу целиком отко-
сить на воздействие извне, со стороны. Богатая и благородная натура
Кольцова сама была достаточно сильна, чтобы с успехом бороться и из-

1 М. Де-Пуле. А. В. Кольцов. 1878. стр. 153.

- Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, стр. 173, 191,
живать в себе мещанство. В цитированном уже замечательном письме
к Белинскому от 15 августа 1840 года из Воронежа Кольцов писал: «Я не
хочу быть человеком богатым — и никогда не буду... Нет голоса в душе
быть купцом, а всё мне говорит душа день и ночь, хочет бросить все заня-
тия торговли — и сесть в горницу, читать, учиться». И дальше Кольцов
трогательно перечисляет пункты своей учебной программы: «Мне бы хоте-
лось теперь сначала поучить хорошенько свою русскую историю, потом
естественную, всемирную, потом выучиться по-немецки, читать Шекспира,
Гете, Байрона, Гегеля, прочесть астрономию, географию, ботанику, физио-
логию, зоологию...» (стр. 219).

Когда возникла мысль устроить Кольцова книгопродавцем, — как потом
устроился в Воронеже Никитин,—Кольцов решительно отверг этот план:
«На книжную торговлю я смотрю теми же глазами, как и на всякую; и чи-
стая аксиома: где торговля, там и подлость» (стр. 219). К этим замеча-
тельным словам следует добавить еще и то, что Кольцов говорит в письме
к Белинскому от 27 января 1841 года; о купцах и книгопродавцах он пи-
шет: купец «не сам по себе гадок и плут, а его так вам вырабатывают
люди, с которыми он имеет сделки. Кто в Питере честен? Кто в Москве
честен из них? .. Они плуты; ну, и я должен быть плут. А мне плутом
быть — до-смерти не хочется» (стр. 241).

Кольцов был человеком огромной чуткости и большого сердца. Судьба
сталкивала его с юных лет с подлинной народной жизнью, а значит и
с беднотой, и с кулацким засильем, и с барским высокомерием, и с кре-
постным гнетом. Выше цитировалось письмо Кольцова к Белинскому от
28 сентябоя 1839 года — о голоде в Воронежском крае и о гом, как Коль-
цов в те дни глубоко пережил «уныние и печаль» (стр. 202).

Замечательно, что творец народных песен Кольцов народное бедствие
то~час же связывал с народной песней. В том же письме к Белинскому он
продолжает: «Какая резкая перемена во всем! Например: и теперь поют
русские песни тс же люди, что пели прежде, тс же песни, так же поют;
ьапев один, а какая в них, не говоря уж грусть—они все грустны,— а ка-
кая-то болезнь, слабость, бездушье. А та разгульная энергия, сила, могу-
честь будто в них никогда не бывали. Я думаю, в той же душе, на том же
инструменте, на котором народ выражался широко и сильно, при других
обстоятельствах может выражаться слабо и бездушно. Особенно в песни
это заметно; в ней кроме ее собственной души есть еще душа народа в его
настоящем моменте жизни» (стр. 202).

Здесь вскрывается интимное, глубочайшее общение творчества Коль-
цова с народной песнью — двойной корень его народных песен: и «болезнь,
слабость, бездушье», и «разгульная энергия, сила, могучесть».

Образы крестьянской бедноты и сочувствие к бедноте, сливающееся
с личным собственным переживанием нужды, постоянно, непрерывно вос-
создаются в лирике Кольцова.

В раннем стихотворении «Сирота» (1827) Кольцов от имени бедной
крестьянской девушки говорит:

Не пресыщайте, не маните,
Пылкой юности мечты!
Удалитесь, улетите
От бездомной сироты!

В стихотворении «Ровеснику» (1827) читаем:

Житейская ль тебя нужда
Так райо посетила?
В стихотворении «Плач» (1829) поэт рассказывает, как ь юности он
наивно думал про людей, что «один у них закон»:

...ближним неимущим,
С веселием души,
Чем можешь, чем бсгат
При крайности помочь.
Но нет, — не то мне опыт
В стране сей показал
Все люди, будто звери,
Друг друга не щадят.
Друг друга уязвляют
Нетрепетной рукой! . .
Надменность, гордость, слава —
Молебный их кумир.
Сокровища ж и злато —
Владыка их и бот! 1

В молодом поэте (ему было тогда двадцать лет) просыпаются дерзкие,
богоборческие мысли:

И ты, отец небесный,
Создавший сих людей
Не престаешь с улыбкой
Щедроты лить на них! . .

И юноша-поэт хочет смерти:

Прерви печальной жизни
Печально бытие.

В стихотворении «Терем» (1829) парень бедняк говорит о своей не-
задачливой любви к богатой девушке и о своем богатом сопернике:

Суду суженым не я:
Тот богатый: я без хаты.. .

В стихотворении 18 58 года «Бедный призрак» (т. е. призрак бедно-
сти) от имени старика-бедняка Кольцов говорит:

Друзья-счастливцы
На бедность хеледнэ глядят...
Как будто я недобрый гость <т. е. чор>.
Пришел богатство их присвоить.

В стихотворении «Товарищу» (1838) читаем;

'1то ты ходишь с нуждой.
По чужим по людям. . .

А с зарею снять
К новым нуждам иди.

В 1839 году, когда Кольцов писал Белинскому о воронежском голоде,
он сложил стихотворение под выразительным заглавием: «Тоска по воле».
Кольцов в нем от имени крестьянина говорит:

^сжело жить дома с бедностью;
Даром хлеб сбирагь под окнами. . .

В «Русской песне» (1840) парень-бедняк обращается к своей милой:

Полюбил тебя — безродную:
Полюбивши — весь измучился

1 Дается по первой редакции («Уныние»).
Как в чужом угле с тобой
нам жить,
Как свою казну трудом
нажить? .

Погубить себя? — не хочется!
Разойтиться?— нету волюшки!
Обмануть, своеу: бедностью
Красоту сгубить? — жаль
до смерти!

И в одном из послед-
них стихотворений — «До-
ля бедняка» (1841) — го-
ворится в том же духе, как
и двенадцать лет назад:

У чужих людей
Горек белый хлеб,
Брага хмельная —
Неразборчива!

Речи вольные- —
Все как связаны...







( ледует присоединить-
ся к мнению М. С. Оль-
минского, который писал:
«...А. В. Кольцов вполне
правильно носит имя на-
родного поэта: и это по-
тому, что душа его лежала
к простому народу, к кре-
стьянину и бобылю, к не-
счастному, забитому и
обездоленному человеку, а
не к сытому угнетателю
Это стремление души и
нашло себе яркое выраже-
ние в песнях Кольцова».

-if .J Si-tty

jy *!<>,,,„

«Хуторок». Автограф стихотворения А. В. Коль-
цова. 1339.







™ ri &S

М. С. Ольминский правильно заключает: «Польше всего, очевидно, душу
поэта занимала судьба людей бездомных или задавленных трудом и нуждой
крестьян» — и еще добавляет; «Было бы ошибкой думать, что всеми такими
думами Кольцов проникся исключительно как сторонний наблюдатель.
Было и в его жизни немало такого, что роднило его с долей бедняка».’
Многое роднило Кольцова с долей бедняка в самой жизни. Отсюда
возникают в поэзии Кольцова те острые социальные мотивы, которые не
замечались, замалчивались многими критиками, особенно в пору вульгар-
ного социологизма.2 Некоторые из таких мотивов отмечены выше. Вот еще
выразительные примеры.

В стихотворении «Земное счастие» (1830) поэт пишет

Не тот счастлив, кто кучи злата
Сбирает, жадною рукой. ..

1 М. С Ольминский. По вопросам литературы. М., 1926, стр 90—95.

г См. Я. А. Ротксвич. Основные этапы изучения творчества А. В. Кольцова
Историографический очерк Ученые записки Куйбышевского Гэс, пед. института, 1942,
вып 6, стр. 65. Ср. В А. Тонков. А В. Кольцов. Жизнь и творчество Воронеж.
1953 (глава первая).
Не тот счастлив, не тот, кто давит
Народ мучительным ярмом. . .
И бедной, горестной мольбе
Смеется вперекор судьбе! . .

Суму, кусок последний хлеба
Отнял у ближнего — и прав!

В «Неразгаданной истине» (1836) Кольцов говорит о ничтожных пра-
вителях, карлах, бывших у власти, проливавших кровь народа:

Карлы-властелины
Двигали мирами.
Р 1йские долины
суровью обливались.
Карлы-властелины
В бездну низвергались.

В думе «Великое слово» (1536) поэт скорбит:

Свобода, свобода! ..
Где ж рай твой веселый?
Следы твои страстны.
Отмечены кровью. . .

В ряде стихотворений Кольцова вдруг перед вами раскрываются черты
воззрений и настроений, обычно скрытых, словно утаенных, про которые
можно было бы думать, что они вовсе отсутствуют у нашего поэта, — на-
строений бунтарских.

В песне 1838 года читаем:

Уж как было, по темным лесам,
Пировал я зимы круглые:
Пэ чужим краям, на сгой талан,
Погулял я поохотился.

А по Волге, моей матушке,
По родимей, по кормилице,
Вместе с братьями, за дббычью
На край света летал соколом.

Знаменательно, что эта песня имеет название «Стенька Разин»—цен-
нейший отголосок у Кольцова народных разинских песен. Характерно наи-
менование в песне разбойников братьями.

О таких же братьях-товарищах, очевидно, говорится и в «Тоске по
воле» (1839)

Где ж друзья мои — товарищи?
Куда делись? разлетелися? . .

В сознании самого поэта бунтарстве начинает связываться с социаль-
ными мотивами.

В превосходной по драматическому движению «Деревенской беде»
(1838) рассказ начинается привычно: бедный парень полюбил девушку
из «двора богатого»:

На погибель мою, староста
За сынка вперед посватался;
И его казна несметная
Поверн) ла всё по-своему.
Состоялась свадьба:

Вот приходит полночь мертвая;
Разошлися гости пьяные.

Добры молодцы разъехались,
И ворота затворилчся...

В ату кору, для приятеля,
Завари/, я брагу хмельную,
Заиграл я свадьбу новую,
Что беседу небывалую:

Альни дым пешел под облаки,
Альни пламя закрутилося;

По сое сдам — через улицу —
На мою избушку бросилось.

Где стоял его богатый дом,
Где была избушка бедная:
Утром всё с землей сравнялося —
1 олько уголья чернелися...

/7/

6

Уход от мещанства,
борьба с ним Кольцова в
личной жизни и в идейном
развитии при мощном содей-
ствии Белинского и его круга,
антимещанские мотивы в
поэтическом творчестве — все
это необходимо выдвинуть в
истерической сценке творче-
ства Кольцова. Прогрессив-

ные, оппозиционные, демо-
кратические элементы у Коль-
цова бесспорны и сильны.
Однако не следует и здесь

У Ху - „-Му Ы с/

a, у»?

Х^сЛ/i те

“ г »»/	у

**^^^^*>

'	*	ее ее Steeper

Пек

“ ^’уеХ^

Y'X^e'ee е/ёгечзуу

«Ленивцу» («Что ты спишь, мужичок») Автограф
стихотворения А. В. Кольцова. 1839.

преувеличивать. Сопоставим Кольцова с Тарасом Шевченко. Такое сопо-
ставление не разработано в обширной литературе о Кольцове.

Сравнивая двух поэтов, мы сразу замечаем разницу в политическом
воспитании их. Шевченко еще в Петербурге сближается с подпольным

кружком польских революционеров, с левым крылом петрашевцев, увле-
кается нелегальной революционной литературой; потом примыкает
к левому крылу Кирилло-Мефодиевского братства; еще в молодости он
выступает как агитатор среди крестьянства. Происходя пе из городского
мещанства, а из беднейшего крепостного крестьянства, Шевченко уже в ран-

нем своем творчестве дает, как находили его классовые враги, «рассказы,
дышащие неумолимою ненавистью к нашему дворянству», создает полити-
ческую сатиру на бюрократическую монархию («Сон», 1844) Шевченко
является сторонником крестьянской революции, берцом за свержение мо-
нархии и крепостничества.

Идеологический размах поэзии Кольцова гораздо уже, чем поэзии
Шевченко. У Кольцова наблюдаем только зародыши тех социально-полити-
ческих мотивов, которые так мощно звучат в поэзии Шевченко; на это
указывали Добролюбов (1860), Горький (1908).
В статье «О степени участия народности в развитии русской литера-
туры» Добролюбов писал: «Кольцов жил народною жизнью, понимал ее
горе и радости, умел выражать их. Нс его поэзии недостает всесторонности
взгляда; простой класс народа является у него в уединении от общих инте-
ресов».1

Под «общими интересами» Добролюбов разумел общее освободитель-
ное движение.

Горький признавал Кольцова народным поэтом. Но «первым народ-
ным поэтом» он считал Гараса Шевченко.

В диалектике идейного и художественного развития Кольцова зало-
жены были большие противоречия, и одни начала—косные, мещанские —
поэт изживал в трудной борьбе, другие — прогрессивные, демократиче-
ские— растил в себе. Кое-чго он получил в воронежском культурном
гнезде, еще того больше взял от Белинского и из культурного общения
в столицах.

Но многое завоевано личными усилиями богато одаренного поэта,
а также общением с подлинным народом.

Кольцов умер молодым. Его творческое восхождение прервалось рано.
Величайшим лишением для него была невозможность продолжать общение
с Белинским в 40-х годах, в пору богатого расцвета революционно-демокра-
тических идей великого критика

В личности и творчестве Кольцова заложены были большие силы,
огромная воля к борьбе за свое и за общее освобождение.

В послании к Белинскому (1839), говоря о борьбе с врагами, молодой
Кольцов обращается к учителю-другу с одушевленным призывом

. друг! стой прямо1

Главы пред ними не склоняй! . .

Воюй за правду, честь,

Умри на поле брани:

11о не беги с него назад.

И где война — там дело

Великой жизни бытия!

В ее борьбе — паденье смерти

И новой жизни торжество!

В письме к Белинскому ст 25 марта 1841 года Кольцов пишет:
«...действительность — грязная земля, груба и тяжела; и горе. — кто
враждует с нею, и счастлив, кто победит ее, и умер тот, кто уступит
ей. Давно я начал этот бой, долго бился с ней, и чуть чуть она меня
не срезала; но, видно, еще не судьба моя, не время еще паденья»
(стр. 252).

А в другом письме к тому же Белинскому (от 15 августа 1840 года)
Кольцов пишет еще мужественнее:

«Вы боитесь за меня, чтоб я скоро не потерялся. . . Буду жить, пока
живется, работать, пока работается. Сколько могу, столько и сделаю:
употреблю все силы, пожертвую, сколько могу, буду биться до конца края;
приведу в действие все зависящие от меня средства, и когда после этого
всего упаду, мне краснеть будет не перед кем, и перед самим собой я буду
прав» (стр. 221-—222).

Кольцов глубоко верил в разум. Он готов был придавать ему косми-
ческое значение.

1 Н. А. Добролюбов, Поли. собр. CG4., Т. I, М., 1934. стр. 237
Поэтизируя и одушгвляя природу, он писал:

Горит огнем и вечной мыслью солнце;
Осенены всё той же тайной думой
Блистают звезды в беспредельном небе.

(«Царство мысли», 1837).

Но с наибольшей верой и любовью Кольцов обращается к человеку:

. прекрасней человека
Ничего нет на земле!

(«Челозек», 1836).

Вера в разум, любовь к человеку, энтузиазм борьбы за лучшее буду-
щее, чуткость к доле бедняка, культ труда, стихийная тяга к народности —
вот те начала и силы, то лучшее, что заложено в Кольцове и в его
поэзии.

Следует выдвинуть гуманизм в воззрениях и в поэзии Кольцова. Осо-
бенно остро почувствовал и ярке определил в Кольцове «жгучее чувство
личности» Салтыков-Щедрин. Чувстве человеческого достоинства, уваже-
ние к личности человека постоянно сказываются и в рассуждениях Коль-
цова, и в его лирике.

Гуманизм сильно проявляется и там, где Кольцов говорит о крестья-
нине, о трудовом народе. Это нс филантропический барский гуманизм русских
сентименталистов и сентиментальных романтиков типа Карамзина и Жуков-
ского. Это—демократический гуманизм, раскрывающий в крестьянине
человека, его человеческое достоинство.

7

Путь Кольцова—путь борьбы за освобождение от косности, невеже-
ства, мещанского хищничества, от пут религиозной морали, — путь борьбы
за разум, за свободу личности, за человечность, за веру в жизнь.

Бороться поэту приходилось с величайшими трудностями — как
в жизни, так и в творчестве. О житейской борьбе мы знаем из замеча-
тельных писем Кольцова, из горячей статьи Белинского, из воспоминаний
современников. О творческих поисках поэта красноречиво свидетельствуют
разновременные стихи поэта, начиная с юношеских.

С детства Кольцов был окружен стихией народной поэзии. И, каза-
лось бы, свое поэтическое творчество он должен был начинать с того же,
чем кончил, — с усвоения и пересоздания народной песни. Однако оказа-
лось, что пробиваться к истокам чистой народной поэзии Кольцову при-
шлось с огромным трудом—сквозь густые бурьяны псевдонародной книж-
ной песни, какими были засорены журналы и альманахи первой четверти
KIX века. Зависимость от этих фальсификатов народности явственна у мо-
лодого Кольцова. В песне «Увижу ль я девушку» (182*5) читаем:

Желаю ль я, девушка

Желаю ль я. красная
Палат раззолоченных.
Богатством украшенных
И блеском обманчивых?

В «Песне старика» (1830), стихотворении широко известном и поло-
женном на музыку, начальные три строфы («Оседлаю коня, коня быстрова»
и т. д.) написаны в хорошем народном стиле. Однако в заключительной
строфе — резкий срыв в псевдонародность:

Но, увы, нет дорог
К невозвратному!

Долгие годы и с большими усилиями пришлось Кольцову изживать
влияние книжной псездонародности. Но верный художественный инстинкт
и советы Белинского привели поэта к подлинной народности.

Уже во времена Кольцова Воронежский край был богат творческими
народнопоэтическими силами, С самого раннего детства Кольцов был
окружен мощной стихией народной поэзии и народной музыки. Он и сам
пезал песни, как сообщает об этом в письме к А. А. Краевсксму
от 16 июля 1837 года. Больше того, наверно под влиянием Белинского,
Кольцов изучает тогдашние фольклорные сборники, например Снеги-
рева «Русские в своих пословицах». Белинскому он пишет 18 декабря
1841 года: «Критика ваша о „Древних стихотворениях Кирши Данилова"
чудо как хороша. Я не читаю, но пожираю ее» (стр. 269). Кольцов со-
ставил обширный (в 438 номеров) сборник южнорусских пословиц, запи-
санных непосредственно от крестьян. Собирал он и лирические народные
песни, как видно из переписки с Белинским и Краевским, также — при-
сказки и прибаутки и «балагурные песни». Знал Кольцов и украинские
народные песни (см. его «Ночлег чумаков» и «Путник»). Следует отметить,
чго в фольклорных материалах, какими располагал Кольцов, имелись тексты
сатирического содержания, с острыми социальными мотивами. Вот для при-
мера несколько записанных им пословиц: «Како; царь, таков и псарь»;
«Белый свет на волю дан»; «Казенная палата от мужиков богата»;
«Была бы шея, хомут будет»; «Нанялся — продался»; «Ходя наешься,
стоя выспишься» (293—308). Надо добавить, что поддержку своим
фольклористическим интересам Кольцов находил как у Белинского, так
и среди своих воронежских друзей-интеллигентов; А. П. Серебрянский
писал песни в народном духе; знакомые семинаристы бывали хорошими
гуслярами или исполнителями народных песен.

Народная поэзия оздоровила, обогатила творчество Кольцо а

Прежде всего она обогатила его поэтический язык. Кольцов жил, мыс-
лил, говорил и писал — часто невольно, незаметно для самого себя — во
власти народной речи. Не только в его песнях, но и в его письмах ощу-
щается эта власть народного языка — в его общенациональных основах,
а также и в элементах народного диалекта — южнорусского; по близким
отношениям Воронежскою края и Украины ощутимы у Кольцова и отклики
украинскою народного языка. Кольцов сделал ценный вклад в националь-
ный русский язык. Щедро черпая из сокровищницы живой народной речи,
поэт следовал за Пушкиным и Лермонтовым, но и сам помог позднейшей
русской литературе — ог Некрасова до Исаковского. Народный словарь,
народный строй речи, народная образность и напевность в зрелых песнях
Кольцова часто безукоризненны; они дают его творчеству то своеобразие
и ценность, какие заслужили ему славу.

Из народной поэзии Кольцов взял не только речь, не только напев-
ность, но и глубокие образы-обобщения, образы-символы. Одним из таких
образов-символов является суровый образ Доли-Беды-Горя:

Зла беда — не буря —
Горами качает;
Х^днт невидимкой;
Губит без разбору...
А. В. Кольцов.

Литография с монограммой мастера И. Г. 1840-е годы.

В чистом поле найдет.

В темном лесе сыщет.

(«Вторая песня Лихача

Кудрявича», 1837).

Разойдусь с бедою,
С горем повстречаюсь.

(«Горькая доля», 1837).

В лирике Кольцова, где так много борьбы с горем и бедою, этот мрач -
ный символ постоянен. В своей значительности он роднится с Горем-Зло-
частием древнерусской повести-псэмы.

Иной, светлый образ тоже взят Кольцовым из народнопоэтической
традиции: образ-символ Сскола, рвущего свои путы, стремящегося к воль-
ной волюшке. И этот символ устойчив в образности кольцовской поэзии
(см. «Думы сокола», «Тоска по воле», «Исступление» и др.).

Следует оговориться, что Кольцов не стилизатор, не имитатор народ-
ной песни. Народная поэзия не безлична. верцы фольклора, народные
певцы, сказочники, сказители налагают печать своей индивидуальности на
традиционный материал и иногда создают и свои глубоко оригинальные
произведения, хотя и на основе традиционной народной поэтики. 11ародная
поэзия живет и движется, и из основ ее может вырастать индивидуальная
сильная поэзия.

Таков именно Кольцов. Замечательно, что он сам правильно понял и
определил соотношения поэта и народного творчества. В письме к Белин-
скому от 28 сентября 1839 года Кольцов пишет: «Ах, как хороши в вось-
мом номере „Записок" <Отечественных> пять русских песней! Чудо — как
хороши, вот уж объяденье—так объяденье. Я тут подозреваю Лермонтова,
чуть ли не он опять проказит, как в песне про царя Ивана. Кто бы ни был,
он или нет, а все большое спасибо за них, и тому, кто написал, и тому, кто
напечатал. Дела нет, что они все из старых песней переправлены, — да ма-
стером переправлены, молодцом» (стр. 203). Кольцов стоит за художе-
ственно-мастерское претворение народных песен и сам указывает и мастера,
и мастерское произведение: Лермонтова и его «Песнь про купца Калашни-
кова» — пример удачный и убедительный

В творчестве Кольцова шла борьба за овладение литературной поэти-
ческой техникой и формами, за народную стихию в языке и образности,
против псевдонародности. Не во всем борьба была закончена в короткой
жизни Кольцова, не все противоречия были до конца изжиты в диалектике
его творчества. Все же, в основном, дурная литературщина была преодо-
лена, и Кольцов вышел на просторную дорогу народности, истинной, твор-
ческой народности.

Именно заслугой народного поэта Кольцова является то, что он твор-
чески развивал формы, приемы, элементы устной народной поэзии. Так, он
обогатил пейзажную живопись фольклора.

Он создает развернутые картины природы; стоит припомнить его «Лес»,
«Урожай».

Кольцов создаст сложные лиро-эпичсские композиции Так, стихо-
творение «Пора любви» слагается из трех частей, из грех тем: девушка,
молодец, счастливая любовь. «Лес» складывается из четырех частей.

У Кольцова имеются не только лиро-эпические, но и лиро-драматиче-
ские композиции, — недаром поэт так любил театр. Таковы, например, пре-
восходный «Хуторок», «Деревенская беда». Драматизмом запечатлены фи-
налы-концовки многих песен Кольцова. Вот один пример:

На крутой горе
Рос зеленый дуб,
Под горой теперь
Он лежит, гниет.

(«Горькая доля», 1827)

Другой:

Тяжелей горы,

Темней полночи
Легла на сердце
Дума черная!
(«Не шуми ты, рожь», 1834).

Песни часто оформляются поэтом в диалоги. Таковы: «Песня»
(«Увижу ль я девушку», 1829), «Два прощанья» (1837), «Разлука» («На
заре туманной юности», 1840). А порою песня становится монологом —
горячим, драматическим: «Измена суженой» (1838), «Песня» («Ах, зачем
меня», 1838), «Тоска по воле» (1839).
В песнях Кольцова много интимного лиризм^,
Такова названная только что ««.Разлука». Таков
(1838):

Как мне мило теперь
Любоваться тебей!
Как весна — хороша
Ты, невеста моя!

Лиризм Кольцова окрашен ярким оптимизмом
следняя борьба» (1838) читаем:

личных переживаний.

«Последний поцелуй»

В стихотворении «По-

Не грози ж ть: мне бедою,
11е зови, судьба, на бой:
Гогоз биться я с тобою,
Но не сладишь ты со мной

В «Послании» (В Г Белинскому, 1839), говоря о смысле бирьбь!
в жизни, поэт утверждает:

Г ее борьбе — паденье смерти

И новой мысли торжество!

Оптимизм, мужество, сказавшиеся в поззии Кольцова, были отобра-
жением его борьбы в подлинной жизни.

8

В результате многолетних изучений творчества Кольцова Белинский
в итоговой статье 1846 года писал, что «если бы Кольцов написал только
такие пьесы, как „Совет старца", Крестьянская пирушка", „Размышление
поселянина", „Два прощания", „Размолвка", „Кольцо», „Песня старика",
„Не шуми ты, рожь", „Удалец", „1ы не пой, соловей", „Песня пахаря",
„Не на радость, не на счастие", „Всякому свой талант", две песни о Гроз-
ном, „Я любила его", „Чтс он ходит за мной", „Нынче ночью к себе",—
и тогда в его таланте нельзя было бы не признать чего-то необыкновен-
ного» (III, 140—141). Перечисляя далее лучшие стихотворения Кольцова.
Белинский кончает следующими слсвами: «Такие пьесы говорят сами
за себя, и кто бы не увидал в них огремного таланта, с тем нечего и слов
тратить — с слепыми о цветах не рассуждают. Что же касается до пьес:
„Лес" (посвященный памяти Пушкина), две песни Лихача Кудрявича,
„Ах, зачем меня», „Измена суженой", „Деревенская беда", „Бегство",
„Путь", „Что ты спишь, мужичок", „В непогоду ветер", „Дума сокола",
„Светит солнышко», „Так и рвется душа", „Много есть у меня", „Не
весна тогда", „Хуторок" и „Ночь"—эти пьесы принадлежат не только
к лучшим пьесам Кольцова, но и к числу замечательнейших произведений
русской поэзии» (III, 141).

Сам Белинский разделил песни Кольцова по их поэтическому качеству
на три группы. Если даже мы выключим из его списка кое-что, все же
там останутся десятки песен большой художественной ценности. Добро-
любов напечатал о Кольцове целую книжку (издавалась отдельно три раза:
в 1858, 1865 и 1877 годах и перепечатывалась в собраниях сочинений
Добролюбова).

В статье об издании стихотворений Кольцова (1856) Чернышевский
писал. «По энергии лиризма с Кольцовым из наших поэтсв равняется

26 История русской литературы, VII
только Лермонтов; по совершенной самобытности Кольцов может быть
сравнен только с Гоголем».1 Высоко ценили Кольцова Салтыков-Щедрин,
Гл. Успенский, Чехов. Л. Н. Толстой в своем дневнике 26 августа
1857 года записал: «Читал Кольцова. Прелесть и сила необъятная»
В составленном Толстым списке книг, имевших на него влияние в воз-
расте от 20 до 35 лет, отмечено' «Кольцов — большое».1 2 3

Популярность песен Кольцова чрезвычайка. Они выдержали более
двухсот изданий.

Лиризм стихотворений Кольцова, о котором горячо говорили Белин-
ский и Чернышевский, их напевность обусловили много музыкальных
композиций на слова Кольцова: назовем Глинку, Даргомыжского,
Мусоргского, А. Рубинштейна, Балакирева, Римского-Корсакова, Рахмани-
нова, Гольденвейзера. На слова Кольцо1 а более трехсот русских компози-
торов написали свыше 700 композиций. Эпизоды биографии и сюжеты
песен Кольцова становились темами для картин и иллюстраций худож-
ников. Стихотворения Кольцова переводились на языки Запада, славян-
ства, братских народов нашей страны. Недавно раскрыто влияние Кольцова
на Янку Купалу .‘

Кольцов был учителем таких поэтов, как И. 3. Суриков,
С Д Дрожжин.

Отклики кольцовской поэзии слышатся у Никитина, у Некрасова
Знаменательно, что лирические мотивы Кольцова, его поэтика находят
отзвук в творчестве советских поэтов: М. В. Исаковского, А. Т. Твардов-
ского, А. А. Суркова, А. А. Прокофьева, Е. Л. Долматовского и др.4

9

Высказывания о Кольцове Белинского, Чернышевского, Добролюбова,
Салтыкова и других помогают нам не только оценить достоинства поэзии
Кольцова, но и попять историческое значение поэта, закономерность его
творчества в литературном движении 30—40-х годов прошлого века.

Эпоха Отечественной войны 1812 года необычайно остро поставила
перед сознанием русского передового общества проблему народа и народ-
ности. Перед прогрессивными политическими деятелями катастрофа
14 декабря раскрыла бесплодие борьбы с самодержавием без народа. Пере-
довые литераторы осознали всю настоятельность включения в художе-
ственное творчество начал народности. Отсюда обостряется интерес
к устному народному поэтическому творчеству, обозначившийся еще
в XVIII веке. Поэты сентиментального и сентиментально-романтического
направления усердно имитируют народную поэзию. Но читатели и критика
чувствовали неподлипность, подражательность, имитацию в песнях
И. И. Дмитриева, А. А. Дельвига, А. Ф. Мерзлякова и других поэтов.
Появляется интерес к стихотворцам из народа. В 20—30-е годы таких поэтов

1 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. III, 1947, стр. 515.

2 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т 47, 1937, стр. 153; Н. Н. Гу-
сев. Молодой Толстой. М., 1926, стр 416

3 См. третье издание сочинений Кольцов, под редакцией А. И. Лягг.епко, 1911
(данные сильно устарели); ср.: Стихотворения А. В. Кольцова. Редакция П. В. Быкова,
изд. 2-е, СПб. 1895 (иллюстрации членов Товарищества русских иллюстраторов);
«Дружба народов» 1949, Ке 6, стр. 168 к сл, (Евг. Мозсльксв).

1 См. В. А. Тонков. А. В. Кольцов. Жизнь и творчество. Воронеж, 1953
(глава четвертая)
самоучек, из крестьян и ме-
щан, вступило в литературу
немало: Ф. Н. Слепушкин,
М. Д Суханов, Е. И. Али
панов, П. М. Кудрявцев,
Ив. Сибиряков, П. Борисов,
Г. Бубнов, Д. Комиссаров,
Н. Г. Цыганов и др.1 На-
сколько потребность в вы-
движении народных поэтоз
была тогда сильна в лите-
ратуре и обществе, пока-
зывают хронологические да-
ты: в 1826 году напечатаны
«Досуги сельского жителя,
стихотворения русского кре-
стьянина Федора Слепуш-
кина» (второе издание —
1828); в 1828 году — «Басни,
песни и разные стихотворе-
ния крестьянина Михаила
Суханова»; в 1830 — «Че-

СТИХОТВОРЕШЯ

КОЛЬЦОВА.

С .Н . >-»КТОМ>Ь АВТОРА, tru ФАЬХиМИЛЬ U АТЛТЬЕЮ «
ЫО ЖВЭНН М ЫПИИГНТЛХЪ, пшлншою

В. JiB-ltHUhUaTb.

тыре времени года русского
поселянина» Слепушкина: в
том же 1830 году — «Сти-
хотворения» Алипансва; в
1832 году—его же «Басни»;
в 1834 — «Новые досуги
сельского жителя» Слепуш-

Стихотворения А. В. Кольцова. Титульный лист
издания с предисловием В. Г. Белинского. 1846.

кина; в том же году — «Рус-

ские песни» Н. Цыганова.

Среди этих песен бывали
даровитые произведения (на-

пример у Суханова, у Цыганова), возникшие на основе подлинной народ-
ной поэзии. Но часто это были только имитации фольклора или перепевы
книжной поэзии того времени. О «Новых досугах» Слепушкина Белинский

писал: у него «крестьяне как-то похожи на пастушков и пастушек г.г Фло-
риана и Панаева (Владимирам или на тех крестьян и крестьянок, которые
пляшут в дивертисманах на сцепе театра».1 2

Возникшей в обществе потребности в подлинно народной поэзии, изо-

бражающей реальные черты жизни народа, эти многочисленные поэты-
самоучки не удовлетворяли. Ожиданиям общества и литературы ответил
Кольцов.

Сам Кольцов проходил школу подражания. Но самобытность таланта,
сама народная жизнь, а также воздействие Белипского помогли ему высво-
бодиться из-под власти дурной традиции и ответить запросам общества.

1 См: Н. Н. Трубицын. О народной поэзии в общественном и литературном
обиходе гервсл трети XIX века. СПб., 1912; П. Н. Саку л ин. Русская литература,
ч. II. М., 1929; П. Бейсов. Литературно-политическая борьба иокруг крепостных
поэтов в первой половине XIX века. Сб. «Волжская новь», № 7, 1939. Ср.: В. Тон-
ков. Л. В. Кольцов. Жизнь и творчество. Воронеж, 1953

2 В. Г. Белинский, Поли, собр, соч,, редакция С. А. Венгерова, т. V, 1901,
стр, 272
Об этих запсосах и ожиданиях хорошо сказал в письме к М. Де-Пуле
от 12 декабря 1876 года брат Николая Станкевича, Александр Васильевич:
«... счастливы мы фактом и сознанием, что в среде русского народа живут
сильные и глубокие мотивы гиэзии, что им несомненно присущи широкие
стремления, служащие нам залогами его значения в будущем, вселяющие
в нас надежды. Таким сознанием и фактом, между прочим, обязаны мы
Кольцову и людям, умевшим пенить его и поддерживать в нем веру в са-
мого себя, в свой талант. Нельзя не заметить, что среди последних главное
место принадлежит Белинскому».1 Сам Белинский в статье 18^6 года писал
так: «Кольцов родился для поэзии, которую он создал. Он был сыном
народа в полном значении этого слова. Быт, среди которого он воспитался
и вырос, был тот же крестьянский быт, хотя несколько и выше его. Кольцов
вырос среди степей и мужиков. Он не для фразы, не для красного словца,
не воображением, не мечтою, а душою, сердцем, кровью любил русскую
природу и всё хорошее и прекрасное, что, как зародыш, как возможность,
живет в натуре русского селянина. Не на словах, а на деле сочувствовал
он простому народу в его горестях, радостях и наслаждениях. Он знал
его быт, его нужды, горе и радость, прозу и поэзию его жизни, — знал
их не понаслышке, не из книг, не через изучение, а потому, что сам, и
по своей натуре и по своему положению, был вполне русский человек».
И дальше; «Кольцов знал и любил крестьянский быт так, как он есть
на самом деле, не украшая и не поэтизируя его. Поэзию этого быта нашел
он в самом этом быте, а не п риторике, не в пиитике, не в мечте, даже
не в фантазии своей, которая давала ему только образы для выражения
уже данного ему действигельностию содержания. И потому з его песни
смело вошли и лапти, и рваные кафтаны, и всклокоченные бороды, и ста-
рые онучи — и вся эта грязь превратилась у него в чистое золою поэзии.
Любовь играет в его песнях большую, нс далеко не исключительную роль:
нет, в них вошли и другие, может быть, еще более общие элементы, из
которых слагается русский простонародный быт. Мотив многих его песен
составляют то нужда и бедность, то борьба из копейки, то прожитое счастье,
то жалобы на судьбу-мачеху» (III, 136—137).

Революционно-демократическая критика была единодушна в оценке
народных песен Кольцова. Близко к Белинскому высказывался Добролю-
б: j. В 1856 году о Кольцове напечатал статью М. Е. Салтыкоз-Щедрин;
здесь читаем: «Кольцов велик именно тем глубоким постижением всех
мельчайших подробностей русского простонародного быта, тою симпатией
к его инстинктам и стремлениям, которыми пропитаны все лучшие его
стихотворения. В этом отношении русская литература не представляет лич-
ности, равной ему: он первый обратился к русской жизни прямо, с глазами,
не отуманенными никаким посторонним чувством, первый передал ее нам
так, как сна есть». И дальше: «Он обогатил наш поэтический язык, уза
конив в нем простую русскую речь, и в этом смысле он является в истории
нашей литературы как бы пополнителем Пушкина и Гоголя и, несмотря
на свою малую производительность, должен быть поставлен близко к ним,
как человек, давший нашей поэзии новую и чрезвычайно плодотворную
точку опоры». Замыкается эта характеристика многозначительными сло-
вами: «Весь ряд современных писателей, посвятивших свой труд плодо-
творной разработке явлений русской жизни, есть ряд продолжателей дела
Кольцова».2

1 «Литературное наследство», кн. 56. 1950, стр. 238.

* Н Щедрин (М Е. Салтыков), Поля. собр. соч., т. V, М , 1937, стр. 37, 38.
В следующем, 1857, году, в статье «О романе из народной жизни
г России» (речь идет о «Рыбаках» Григоровича) А. И. Герцен писал
о песнях Кольцова: «Это —не маскарадный костюм аристократической
музы, нарядившейся, из кокетства, крестьянкою; то были песни молодого,
простого скотопогонщика из Воронежа, который, проезжая верхом по сте-
пям со своими стадами, пел ст грусти и скуки о жизни народа и собствен-
ных страданиях... Россия забытая, Россия бедная, мужицкая — вот кто
подавал здесь о себе голос»? Какие мысли о народе и его будущих судьбах
будил Кольцов в передовых кругах общества,—об этом еще сильнее гово
рит соратник Герцена, Н. Г;. Огарев, в своем известном предисловии
к сборнику «Русская потаенная литература XlX века» (1861): у Коль-
цова — «народные надежды», у Кольцова — «народная сила, еще не дорос-
шая до дела», но «готовая проснуться»; «Кольцов совершенно народ.. .
Он заявил дремлющую силу немого множества перед образованным мень-
шинством»; народная «непочатая, неопределенная сила заявлена и скоро
потребует своего определения и займет свое надлежащее место в обще-
ственном движении».1 2

Т ак остро ставился вопрос о «народности» в литературе: Россия бед-
ная, мужицкая; немое множество; непочатые силы, готовые проснуться и
вступить в общественное движение. От поэтов, отображающих в лирике
народную жизнь и народную душу, революционно-демократическая кри-
тика требовала неприкрашенной правды. От поэтов-лириков ждали того же,
чего требовали и от прозаиков: «правды без всяких прикрас»; достаточно
вспомнить статью Чернышевского о Николае Успенском «Не начало ли
перемены?» (1861). Кольцов в лучших, зрелых своих песнях ответил за-
просам демократической литературы, самой жизни.

Здесь выдвигается проблема реализма в творчестве Кольцова. Совер-
шенно ясно, что демократическая критика включала Кольцова в общее
движение русской реалистической литературы. В цитированной выше статье
Белинский говорит о Кольцове: «... в его песни смело вошли и лапти,
и рвиные кафтаны, и всклокоченные бороды, и старые онучи». Салтыков
с горячим сочувствием отмечал у Кольцова «глубокое постижение всех
мельчайших подробностей русского простонародного быта». Следует еще
напомнить известную статью Гл. Успенского «Поэзия земледельческого
труда» (1880), где о поэзии Кольцова сказано; «. ..здесь всё просто, обык-
новенно. . .».3

Необходимо указать на большую заслугу Кольцова-поэта; он выдви-
нул великое значение народного труда. В названной статье Успенский
пишет: «В русской литературе есть писатель, которого невозможно иначе
назвать, как поэтом земледельческого труда... Это — Кольцов... Пушкин,
как человек иного круга, мог бы только скорбеть, как это и было, об этом
труженике, „влачащемся по браздам", об ярме, которое он несет, и т. д.
Придет ли ему в голову, что этот кое-как в отрепья одетый раб, влача-
щийся по браздам, босиком бредущий за своей клячонкой, чтобы он мог
чувствовать, в минуту этого тяжкого труда, что-либо кроме сознания его
тяжести? А мужик, изображаемый Кольцовым, хотя и влачится по браз-
дам, хоть и босиком плетется за клячей, находит возможным говорить этой

1 А. И. Герцен, Поли, собр. соч. и писем, т. IX, Игр., 1919. стр. 97, 98.

2 Н. П. Огарев, Избранные социально-политические и философские произведе-
ния, т. I, 1952, стр, 454, 455—456.

3 Г. И. Успенский, Поли. собр. соч., т. VII, Изд. Академии Наук СССР,
1950 стр. 39.
кляче такие речи: Весело (!) на пашне, я сам-друг с тобою, слуга и хо-
зяин.— Весело (!) я лажу борону и ссху, телегу готовлю, зерна насы-
паю. .. Ну, тащися, сивка! .. Пашенку мы рано с сивкою распашем, зер-
нышку сготовим колыбель святую; его вспоит, вскормит мать-земля сы-
рая. . . Выйдет в поле травка, вырастет и колос, станет спеть, рядиться
в золотые ткани'1 и т. д. Сколько тут разлито радости, любви, внима-
ния. ..».‘

Так в высказываниях революционных демократов-критиков и демо-
кратов-писателей раскрываются народность, реализм, демократизм твор-
чества Кольцова.

1 Г. И. Успенский, Поли. собр. соч., т. VII, Изд Академии Наук СССР.
1950, стр. 36—37.
ГЕРЦЕН

Художественное творчество I ерцена неотрывно от его общественно-
политической деятельности как одного из великих представителей
русского освободительного движения, корифеев русской передо-
вой мысли.

Ленин назвал Герцена писателем, сыгравшим «великую роль в под-
готовке русской революции».1 Эти ленинские слова имеют основополагаю-
щее значение для понимания политической и идейной целеустремленности

и всего характера герценовского литературного творчества.

1

Александр Иванович Герцен родился 25 марта (6 апреля нов. ст )
1812 года в Москве. Он был сыном богатого и знатного барина Ивана
Алексеевича Яковлева. Матерью Герцена была уроженка Германии
Луиза Гааг.

Чрезвычайно рано пробудились у юного Герцена политические инте-
ресы Высокие патриотические стремления, связанные с традициями Оте-
чественной войны 1812 года, знакомство с запрещенными стихотворениями
Пушкина и Рылеева, а также с проникнутыми освободительными идеями
произведениями западноевропейской литературы, картины крепостниче-
ского гнета, сближение с дворовыми, страдавшими под его игом, наконец
«ложное положение», в котором . ерцен сщущал себя в отцовском доме,—
все это питало ту «непреодолимую ненависть кс всякому рабству и ко вся
9

кому произволу», которая зародилась в нем еще в отроческие годы.

В. И. Ленин писал о Герцене: «Геоцен принадлежал к поколению
дворянских, помещичьих революционеров первой половины прошлого
века. .. Восстание декабристов разбудило и „очистило" его».1 2 3

В «Былом и думах» Герцен вспоминал:

«Рассказы о возмущении <т. е. о восстании декабристов>, о суде, ужас
в Москве сильно поразили меня; мне открывался новый мир, который
становился больше и больше средоточием всего нравственного существо
вания моего; не знаю, как это сделалось, но, мало понимая или очень
смутно, в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой
картечь и победы, тюрьма и цепи. Казнь Пестеля и его товарищей окон-
чательно разбудила ребяческий сон моей души» (5иД, 32).

В июле 1826 года Герцен присутствовал на торжественном молебствии
в Кремле в честь воцарения Николая I. «Мальчиком четырнадцати лет,
потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем,

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 9.

2 А. И. Герцен. Былое и думы, Гослитиздат, Л., 1946, 24. В дальнейшем
ссылки на это издание приводятся непосредственно в тексте (сокращенно: БиД).

3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16. стр. 9.
оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и обре-
кал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем...» (БиД, 32).

К 1827 году относится знаменитая клятва Герцена и Огарева на
Воробьевых горах, их торжественное обещание отдать жизнь на борьбу
с самодержавием и крепостничеством.1

В 1829 году Герцен поступил на физико-математическое отделение
Московского университета. Здесь вокруг него складывается дружеский
революционно настроенный кружок. Университетские годы стали для Гер-
цена периодом необычайно быстрого духовного роста. От беспорядочного
чтения он перешел к накоплению действительно глубоких и многосторонних
знаний. Расширялось его философское образование, углублялся интерес
к естественным наукам, крепли революционные устремления.

Первые же философские работы «О месте человека в природе» (1832)
и «Аналитическое изложение солнечной системы Коперника» (1833) обна-
руживают стремление Герцена к глубокому решению основных проблем
познания. Правда, он еще только ищет верный философский путь, миро-
воззрению его присущ в это время очень неустоявшийся характер, но оп
уже подвергает критике как немецкий идеализм (а нем «нею природу
подталкивают под блестящую гипотезу и лучше уродуют ее, нежели мысль
свою»—I, 81),1 2 так и метафизический материализм (в нем «все идеаль-
ное, духовное исчезло, мышление истолковалось домашними средствами
из особого расположения органов»—I, 78).

Колебания Герцена в решении основного философского вопроса наи-
более ясно отражаются в мысли о том, что человек умозрением узнал
законы природы, «сбегающиеся с законами его мышления» (I, 75—76).

Таким образом, Герцену представляется, что законы сознания и законы
бытия, имея те и другие спои собственные истоки, «сбегаются», т. е. обла-
дают внутренним единством, как бы «встречаются» между собою.

Итак, Герцен еще оставляет место идеалистическому объяснению зако
нов природы, хотя в этой формулировке уже видно начало того трудного
пути, идя по которому, он позднее в «Письмах об изучении природы»
пришел к последовательно материалистическому утверждению о том, что
«законы мышления — сознанные законы бытия» (IV, 19).

В работе «Аналитическое изложение солнечной системы Коперника»,
явившейся кандидатским сочинением Герцена, он уже намечает проблемы
«синтеза» «эмпирии» и «идеализма», «методы эмпирической» и «методы
рациональной» (I, 92). Герцен стремится к такому философскому методу,
который смог бы опереться на материалистические естественнонаучные
знания, а с другой стороны — дал бы возможность раскрыть «общие
мио'ообъемлющие начала» природы (I, 92).

Как пишет Д. И. Чесноков, 1 ерцен «в 30-х годах. .. еще не сумел
преодолеть идеализм, но уже тогда стал в оппозицию нс только к Шел-
лингу, но и к Гегелю» 3

Уже в университетские годы для Герцена передовая наука и револю-
ционная пропаганда были неразрывны. Герцен и его друзья были уверены
в том, что «из этой аудитории <т. е. из аудитории Московского универси-
тета> выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым,
и что мы будем в ней» (БиД, 62).

1 См. «Литературное наследстве», кн. 61, 1953, стр. 669.

2 А И. Г ерцен, Полное собрание сочинений и писем под редакцией М, К. Лемке,
т.т. I—XXII, 1919—1925. Здесь и далее цитируется это издание. Цитирование по дру-
гим изданиям оговаривается особо.

3 Д. И. Чесноков. Мрровэззрение Герцена. Госполитиздат, 1948, стр. 9Е1
Июльская революция во Франции и польское восстание произвели
на Герцена и его кружок огромное впечатление и укрепили их револю-
ционные надежды. Утверждение же буржуазного порядка во Франции
толкнуло Герцена к идеям утопического социализма, в особенности Сен-
Симона. Сеп-симонизм подтверждал убеждение Герцена в том, что мир
стоит накануне коренного переустройства, которое должно затро-
нуть все стороны человеческой жизни, социальные и политические отно-
шения, культуру, мораль.

Но в идейном развитии Герцена рано сказались трезвость, ясность,
положительность русской передовой мысли. J ерцен критиковал мисти-
ческие черты сеи-симонизма' и, в отличие от западноевропейских
утопических социалистов, не усомнился в целесообразности политической
борьбы.

В 1833 году Герцен кончает университет.

Все более упорными становятся его раздумья о выборе «поприща дея-
тельности». Литературная работа, к которой Герцен рано почувствовал
призвание, не могла полностью удовлетворить его. Не случайно в статье
о Гофмане (1834) он иронически говорит, что «беспорядочная фантазия
Гофмана не могла удовлетворяться немецкой болезнью — литературой»
(I, 142). Герцен критиковал отрыв немецкой интеллигенции от интересов
общест енной практики, политики.

Вместе со своими друзьями Герцен составляет в начале 1834 года план
исторического, литературного и философского журнала. Герцен обосновы-
вает энциклопедический характер предполагавшеюся издания и тем самым
характеризует и основы своего мировоззрения. «...Нераздельное представ-
ляет нам литература и политический быт. Гражданское состояние есть
воплощенное слово, и, обратно, литература, как слове народа, есть выра-
жение его быта. Но изучение слова и деяний человека еще недостаточно;
человек—часть природы, он ее принадлежность, она его обусловливает,
опа подчиняет его своим законам; следственно, чтоб понять человека, над-
лежит понять природу» (1, 135).

Слова эти свидетельствуют об усилении материалистических тенден-
ций в мировоззрении Герцена, хотя, как мы сейчас увидели, он еще далеко
не преодолел тех колебаний, которые заметны в его первых философских
сочинениях.

Программа журнала, который замыслил Герцен, существенна и для
понимания сто эстетических воззрений. Значение, которое он придает
проблемам эстетики, определяется указанием на то, что «человечество раз-
вивается в двух направлениях: в мире гражданском и в мире эстетиче-
ском, в мире дела и в мире слова» (I, 135).

В области эстетики Герцен стоит на философских позициях, в значи-
тельной мере определяющихся ранее высказанным положением о том, что
законы бытия и законы сознания «сбегаются». В плане журнала гово-
рится: «Гражданское состояние есть воплощенное слово, и, обратно, лите-
ратура, как слово народа, есть выражение его быта» (I, 135).

В плане чувствуется (разумеется, эзоповски прикрытое) стремление
Герцена увидеть в литературе соратницу передовой политической мысли
и политического революционного действия: «..нераздельное представляет
нам литература и политический быт» (1, 135).

В ночь на 21 июля 1834 года Герцен был арестован, но у властей
не было доказательств, которые позволяли бы предъявить Герцену обви-
нение в распространении или хотя бы высказывании мыслей, «противных
правлению в России».
Из-за недостаточности улик следствие шло медленно и растянулось
почти на 9 месяцев. Лишь в самом конце марта 1635 года Герцену и дру-
гим арестованным по этому делу был объявлен приговор. Герцен был
сослан в Пермскую губернию, с тем чтобы он был там определен на службу.
Пермь, как место ссылки, была через две недели по прибытии туда Герцена
заменена Вяткой.

Ссылка обогатила Герцена знанием народной жизни.

До ареста представления Герцена о характере самодержавно-крепост-
нического гнета и его проявлениях в повседневной жизни русского народа
были очень отвлеченными. В Вятке Герцен впервые столкнулся со страшной
системой деспотического произвола. Знакомству с положением крестьян
способствовали и занятия 1ерцсна по статистике края, — губернское началь-
ство вскоре поручило ему эту работу как одному из немногих образован-
ных чиновников.

Из материалов губернской канцелярии и благодаря собственным
наблюдениям во время ревизий и поездок по губернии Герцен узнавал и
о крестьянских бунтах, в которые выливался народный протест, и о сле-
довавших за этими бунтами кровавых усмирениях. Герцен указывал впо-
следствии, что именно ссылка помогла ему лучше узнать жизнь кре-
стьянства.

Ненависть Герцена к царизму не угасала никогда. В одном из вятских
писем к Н. А. Захарьиной, ставшей позднее его женой, Герцен, несколько
прикрывая свою мысль, говорит: «Последние годы нашей жизни похожи
па историю римских цезарей, где ряд злодеев наследовал друг другу...»
(I, 384). Далее намеками Герцен сопоставляет Николая I с Тиверием
и Нероном.

Именно ненависть к существующему строю, стремление отдать свою
жизнь борьбе за светлое будущее родного народа и всего человечества
остаются наиболее устойчивым элементом и наиболее действенной движу-
щей силой мировоззрения Герцена и в период вятской ссылки. То углуб-
аепие в личные переживания, которое характеризует собою его переписку
с Натальей Александровной, а тем более религиозная фраза, нередко
в этих письмах встречающаяся, пе определяют собою столбового пути
духовного развития Герцена.

Испытания ссылки привели Герцена к осознанию наиболее характер-
ной черты его призвания как художника- положение политического ссыль-
ного «колодника» давало Герцену право писать о себе, рассказать о своей
жизни, Он пришел к выводу, что именно автобиографический жанр наи-
более соответствует особенностям его литературного таланта. Но I ерцен
не хотел быть только писателем. Автобиографическая литература привле-
кала его как раз потому, что она не могла быть создана чисто литератур-
ным путем. Он хо~ел жить жизнью, достойной автобиографического вос-
произведения. Герцен мечтает стать создателем такой автобиографии,
которая сливалась бы с «биографией человечества»

Эстетические искания и литературные замыслы Герцена той поры были
уже вдохновлены большой идеей, стремлением внести красоту в жизнь,
воплотить ее образы в искусстве: «Неужели,—писал] ерцен в 1838 году,—
животворная мысль творчества нс сойдет на землю, изрезанную железными
дорогами, и неужели памятниками нашему веку будут казармы, магазейны,
экзерцир-гаузы?» (П, 78).

'же здесь становится очевидным, что для Герцена решение эстетиче-
ских и художественных задач неотделимо от борьбы со всем тем, что уро-
дует жизнь и человека в окружающей действительности.
В письме 1839 года к своему товарищу по ссылке, известному архитек-
тору Витбергу, Герцен, оспаривая идеалистические взгляды последнего,
утверждает, что «области искусства принадлежит вся вселенная, вся исто-
рия и все лица» (Л, 258) Герцен стремится к искусству, ставящему
вопросы всемирноисторического значения.

Переезд во Владимир (1838), а затем снятие полицейского надзора
(1839), пребывание в Москве и жизнь в Петербурге в 1840—1841 годах
дают Герцену возможность принимать непосредственное участие в обще-
ственно-литературной жизни России.

В 40-е годы деятельность Герцена достигает блестящего расцвета.
«В крепостной России 40-х годов XIX века он сумел подняться на такую
высоту, что встал в уровень с величайшими мыслителями своего времени».1

В. И. Ленин в своей работе «Детская болезнь „левизны1* в комму-
низме» писал: «В течение около полувека, примерно с 40-х и до 90-х годов
прошлого века, передовая мысль в России, под гнетом невиданно дикого
и реакционного царизма, жадно искала правильной революционней тео-
рии...».* 2 Герцен вместе с Белинским и стоял во главе отих поисков. По
словам Герцена, Белинский и он искали «фарватера», ведущего к рево-
люции, социализму и материализму. Герцен, к частности, приступил к глу-
бокому критическому изучению философии Гегеля. Герцен, по его собствен-
ному признанию, «в поте мозга завоевывал Гегеля». Он, как сказал Ленин,
усвоил диалектику Гегеля. O;i понял, что она представляет «алгебру рево-
люции».3 4 * 6

По словам А. А. Жданова, Гегель «пытался воздвигнуть философское
здание, подминающее под себя все остальные науки, втискивая их з про-
крустово ложе своих категорий, и, рассчитывая разрешить все противоре-
чия, впал в безвыходное противоречие с диалектическим методом, им же
самим угаданным, но не понятым и поэтому неверно применённым»/ По-
длинно верное понимание диалектики дал лишь марксистский диалектиче-
ский метод, но одна из крупнейших философских заслуг Герцена заключается
как раз в критике им неверного понимания и применения диалектиче-
ского метода Гегелем. Как писал Герцен в «Былом и думах», Гегель
«оставлял в диалектической запутанности именно те вопросы, которые всего
более занимали современного человека» (БиД, 218).

Герцен был прав, когда заявлял, что «исключительно уме зрит ельное
направление совершенно противоположно русскому характеру» (БиД, 216).
Герцен стремился к такому мировоззрению, в котором революционные
убеждения, усвоенные им с юности, священные для него традиции дека-
бристов получили бы глубокое развитие и философское обоснование. Как
указал Чернышевский, «сильнейшие из друзей г. Огарева <Чернышевский
имеет в виду именно Герценах .. возвели свои убеждения к общим фило-
софским принципам...» и увидели, «хак много выигрывают оттого их идеи
и в прочности и в стройности.. .». '

Вместе с тем в 40-х годах Герцен отдает много сил художественному
творчеству, создавая такие замечательные произведения, как «Кто вино-
ват?», «Сорока-воровка» и «Доктор Крупов».

'В И. Ланин, Сочинения, т. 18, стр. О—10.

* В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 9.

3 В И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

4- А. Жданов. Выступление на дискуссии по книге Г. Ф. Александрова «История

западноевропейской философии». Госполитиздаг, 1947, стр. 11.

6 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. III, Гослитиздат, М., 1947,
стр. 218—219.
В 1841—1842 годах Герцен по ничтожному поводу подвергся новой
ссылке, на этот раз в Новгород.

Произвол царизма не сломил Герцена, он заявлял в письме к Ога-
реву: «...в борьбе с властью „князя тьмы" я могу быть побежден, но
не покорюсь...» (II, 417). В это время у Герцена появляется первая мысль
об эмиграции.

Революционная устремленность 1 ерцена и получает выражение в его
философских и художественных работах 40-х годов, которыми он занят
в Новгороде и затем в Москве в 1842—1847 годах.

I ерпе.н в 40-х годах был, по определению Ленина, «демократом, рево-
люционером, социалистом».1 Но в эти годы Герцан «не видел революцион-
ного народа и не мог верить в него».1 2 Как писал Герцен впоследствии,
вспоминая 30—40-е годы, «мы не знали народа» (XX, 88) Герцен
в 40-х годах был дворянским революционером и демократом, в мировоз-
зрении которого революционно-демократические элементы все больше росли
и укреплялись. Все с большим вниманием прислушивается он к немногим,
доносившимся до него отзвукам крестьянского движения, крестьянских
бунтоз. Вместе с Белинским ведет Герцен борьбу против самодержавия
и крепостничества и всех идеологических прислужников царизма. В ряде
острых полемических статей и фельетонов («Ум—хорошо, а два — лучше»,
«„Москвитянин" и вселенная», «„Москвитянин" о Копернике» и др.)
Герцен бичевал и высмеивал реакционную печать, ее сервилизм, духовную-
бедность и невежество. Следует, однако, отметить, что борьбу против
славянофилов Герцен до середины 40-х годов вел менее последовательно,
чем Белинский, поддаваясь порой личным симпатиям и принимая за чистую-
монету демагогические фразы некоторых славянофилов, особенно К. Акса-
кова. Но в 1844 году Герцен порвал с ними все отношения. Он записывает
в дневнике в ноябре 1844 года, имея в виду славянофилов: «...если бы
материальная власть была их, то нам бы пришлось жариться где-нибудь
на Лобном месте» (III, 361).

И в философских сочинениях, и в художественных произведениях, и
в своем обширном и столь богатом содержанием дневнике 1842-—-18-45 годов
Герцен настойчиво ставит вопросы революционного переустройства обще-
ства, революционной теории, соединения народа и передовой мысли, духов-
ной закалки передовых людей.

Большой интерес представляет историческая концепция, развитая Гер-
ценом в «Дневнике» и получившая более подробное обоснование в «Пись-
мах об изучении природы» и «С того берега». Герцен считает, что бур-
жуазное общество, в частности в том виде, как оно осуществилось
в Соединенных Штатах, принципиально, качественно от феодального
общества не отличается. «Царство среднего сословия,— пишет Герцен
в своем дневнике, — было все же продолжение феодального социализма
<Герцен, очевидно, употребляет здесь слово «социализм» для обозначения
совокупности социальных отношений эпохи феодализма», которого высшее
развитие в Америке...» (III, 116).

Разумеется, такая концепция, игнорирующая экономическую сущность
данного общественного устройства, носит идеалистический характер.
Однако она помогала Герцену, как и другим утопическим социалистам,
проповедывать ненависть к капиталистической эксплуатации, разоблачать
апологетов буржуазного общества.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18. стр. 10.

2 Там же, стр. 12.
В воззрениях Герцена сложно переплетались революционно-просвети-
тельские и угопически-социалистические идеи.

Герцену, борцу против самодержавия и крепостничества в России,
были идейно близки традиции французского просветительства и якобин-
ства, он видел в событиях Великой Французской революции рост истори-
ческой активности народных масс.

Вместе с тем Герцен разделял глубокое разочарование западноевро-
пейских утопических социалистов, вызванное утверждением господства
буржуазии в Западной Европе, и давал себе отчет в исторически обуслов-
ленной ограниченности просветительства.

Но Герцен замечал отвлеченность и надуманность представлений
западноевропейских утопических социалистов о путях к социалистическому
будущему и пытался — хотя еще далеко не последовательно — в самой дей-
ствительности, в историческом развитии общества найти элементы, веду-
щие вперед.

В своей первой большой философской работе «Дилетантизм в науке»
(1842—1843) Герцен писал, что передовому человеку «мало блаженства
спокойного созерцания и видения; ему хочется полноты упоения и страда-
ний жизни; ему хочется действования, ибо одно действование может вполне
удовлетворить человека» (III, 216). Наука должна стать достоянием на-
родных масс, ибо «все дело философии и гражданственности — раскрыть
во всех головах один ум. На единении умов зиждется все здание челове-
чесгва» (III, 170). Герцен мечтает, таким образом, о том, чтобы передовое
мировоззрение объединило собой народ и передовых людей.

В осуществлении этого всемирноисторического дела, в претворении вы-
водов науки в общественной практике и народной жизни Герцен особую
роль отводит русской передовой мысли. Он основывается при этом на
некоторых особенностях исторического развития России, в сущности
больше всего па стремительном росте русской культуры: «.. может, тут
раскроется великое призвание бросить нашу северную гривну в хранилищ-
ницу человеческого разумения; может, мы, мало жившие в былом, явимся
представителями действительного единства науки и жизни, слова и дела»
(III, 220).

Герцен стремился к практической переделке мира на основе выводов
передовой науки, но самая переделка эта не представлялась ему в 40-х го-
дах зависимой от материального уровня развития общества. Герцен пони-
мал необходимость политической борьбы, по не отдавал еще себе отчета
в громадной роли, которую в этой переделке должны сыграть историческая
активность и инициатива народных масс. Герцен придавал слишком боль-
шое значение революционной пропаганде и был далек от вывода, что «ве-
ликие вопросы в жизни народов решаются только силой».1 Порой ему
казалось, что достаточно придти к верному и глубокому теоретическому
выводу для того, чтобы иметь возможность претворить его в жизнь.

Философское слово Герцена было большим политическим делом. Око
воспитывало молодое подрастающее поколение в духе материализма, демо-
кратизма и социализма.

Глубоко и остроумно критиковал Герцен в «Дилетантизме, в науке» ди-
летантов разных толков, от западников-космополитов до славянофилов-
романтиков, а также цеховых кабинетных ученых и правоверных гегельян-
цев как представителей отсталого идеалистического мировоззрения, как
людей, мирящихся с господством самодержавия и крепостничества.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 9, стр. 111
Очень большой интерес представляет «Дилетантизм в науке» для
характеристики эстетических воззрений Герцена начала и середины
40-х годов. Вторая статья этого цикла, «Дилетанты-романтики», содер-
жит анализ исторического развития искусства от античности до начала
XIX века. Герцен характеризует эстетический идеал, воплощенный
в античном искусстве, его пластическую мощь и грацию и вместе с тем
его ограниченность с точки зрения духовного идейного содержания.

Эстетику средневекового романтизма Герцен рассматривает как оеак-
цию на античное искусство, видя в ней, однако, не только отступление
к идеализму, иррациональности и пессимизму, отказ от сильнейших сторон
классического идеала, но и известный шаг вперед в художественном раз-
витии человечества. Романтизм, по мнению Герцена, вносит j это развитие
более глубокое отражение духовной жизни з ее богатстве и противоречиях.

Новым же высшим эстетическим успехом человечества Герцен считает
искусство эпохи Возрождения, принесшей победу реализму, как наиболее
синтетическому, многостороннему и глубокому изображению и воплощению
жизни и человека, его телесной красоты и духовного богатства в их нераз-
рывном единстве, которое русский мыслитель понимает материалистически.
Литература и искусство этого времени являются в понимании Герцена
основой для дальнейшего мощного подъема.

В творчестве Шекспира Герцен видит «гениальное раскрытие субъек-
тивности человеческой во всей глубине, во всей полноте, во всей страст-
ности и бесконечности, смелое преследование жизни до заповеднейших
тайнико < ее и обличение найденного...» (III, 187). Герцен противо-
поставляет при этом творчество Шекспира романтизму средневековья,
подчеркивая реалистический характер его мироощущения, совершенно
чуждого стремлению уйти от земной жизни, и отмечая вместе с тем, что
великий гениальный английский писатель «затворяет романтическую эпоху
искусства...» (III, 187)

Отдельные эстетические определения и оценки Герцена могут быть
сопоставлены с соответствующими высказываниями Гегеля, но в целом
герцеповская методология и понимание им процесса мирового художествен-
ного развития коренным образом противоположны гегелевской концепции.

В то время как для Гегеля отдельные этапы художественного раз-
вития человечества представляют собою лишь последовательные формы
осуществления идеи прекрасного, у Герцена исторические изменения искус-
ства выступают как следствия изменяющихся потребностей общества,
тесно связанные с развитием общественной мысли, философии. Следует
вместе с тем иметь в виду, что, остановившись перед историческим мате-
риализмом, Герцен не был в состоянии научно объяснить закономерности
исторической эволюции искусства. Он учитывал, по преимуществу, лишь
факторы духовного, политического, психологического, физиологического
порядка.

Коренная 11ротивоположность воззрений Герцена эстетической концеп-
ции Гегеля совершенно отчетливо выступает и в отношении к такой карди-
нальной проблеме, как вопрос о будущем искусства, о перспективах, перед
ним открывающихся.

Известно, что для Гегеля стремление реализма к изображению прозы
жизни было признаком начинающегося распада, ухода в мелочи и случай-
ности.

С другой стороны, рост идейности искусства представлялся Гегелю
как усиление элементов произвольной субъективности, также знаменующее
собою падение искусства.
Совершенно иначе оценивает эти явления Герцен. Еш,е в 1839 году
в цитированном выше письме к А. Л. Витбергу Герцен отстаивал прано
искусства, касаясь самых возвышенных тем, отражать вместе с тем черты
жизненной повседневности. В «Дилетантизме в науке» Герцен говорит,
что реалистическое искусство изображает тот «занимающийся материаль-
ными улучшениями, общественными вопросами, наукой» век, которому
чужды мертвенные реакционно-романтические идеалы и их носители.
Именно этот мир Герцен называет «кипящей, благоухающей жизнью»
и приветствует «веселую песню жизни современной» (III, 192—193),

В художественном раззитии человечества Герцен, в отличие от Гегеля,
видел сложный и противоречивый, но в конечном счете поступательный
и восходящий процесс. Опыт мировой литературы и искусства вел Герцена
к выводу о том, что именно идейное обогащение его свидетельствует
о новых успехах художественного развития. В этом отношении очень
показательно отношение Герцена к Гёте Он ценил немецкого гения осо-
бенно высоко как писателя-мыслителя.

В 1844—1846 годах Герцен выступает со своим классическим фило-
софским произведением «Письма об изучении природы».

Критикуя идеализм, с одной стороны, и метафизический материа-
лизм— с другой, Герцен рассматривал в «Письмах об изучении природы»
вопрос о взаимоотношениях философии и естествознания.

«Письма об изучении природы» пронизаны мыслью о том, что только
единство опытного исследования и широких теоретических обобщений,
опыта и «умозрения» может способствовать плодотворному познанию при-
роды. Герцен заявляет, что «философия без естествоведения так же невоз-
можна, как естествоведение без философии» (IV, 3).

Как писал В. И. Ленин в 1912 году: «Первое из „Писем об изучении
природы",— „Эмпирия и идеализм", — написанное в 1844 году, показы-
вает нам мыслителя, который, даже теперь, головой выше бездны совре-
менных естествоиспытателей-эмпириков и тьмы тем нынешних философов,
идеалистов и полуидеалистов. Герцен вплотную подошел к диалектиче-
скому материализму и остановился перед — историческим материализмом».1

В «Письмах об изучении природы» Герцен рассматривает проблему
отношения «знания к предмету, мышления к бытию, человека к природе»
(IV, 6). На этот основной философский вопрос Герцен отвечает материали-
стически. По слозам Герцена, необходимо понять, что «разумение чело-
века— не вне природы, а есть разумение природы о себе, что его разум
есть разум д самом деле единый, истинный, так, как все в природе истинно
и действительно в разных степенях, и что, наконец, законы мышления —
сознанные законы бытия, что, следственно, мысль нисколько не теснит
бытия, а освобождает его...» (IV, 19)

В противовес метафизическому материализму Герцен подчеркивает
активную роль человеческого сознания: «...мышление делает не чуждую
добавку, а продолжает необходимое развитие, без которого вселенная не
полна, — то самое развитие, которое начинается со стихийной борьбы,
с химического сродства и оканчивается самопознающим мозгом человече-
ской головы. Хотят ум сделать страдательным приемником, особого рода
зеркалом, которое отражало бы данное, не изменяя его, то есть во всей его
случайности, не усваивая тупо, бессмысленно; а данное, сущее во времени
и пространстве, хотят сделатп деятельным началом, — это прямо противо-
положно естественному порядку» (IV, 14).

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

27 История русской литературы, VII
Эта мысль Герцена имеет также большое принципиальное значение
для его эстетических воззрений. В великих произведениях русской лите-
ратуры и искусства Герцен видел не только отражение типических черт
настоящего, но и умение в этом настоящем различать, пусть еще мало за-
метные, зародыши светлого будущего. В критике настоящего, в стремле-
нии к будущему Герцен видел проявление действенной роли искусства, его
вмешательства в жизнь.

Так, в «Мертвых душах» «сквозь туман нечистых, навозных испа-
рений» он почувствовал «удалую, полную силы национальность» (III, 29),
почувствовал веру Гоголя в будущее России. Собственные наблюдения Гер-
цена над русской жизнью как бы перекликались с лирическими отступле-
ниями Гоголя Герцен всегда верил в великое будущее русского народа.

В своих работах 40-х годов Герцен рассматривает также проблемы
морали, семьи, положения женщины.

В статьях «По поводу одной драмы» (1343), «По разным поводам»
(1845) и «Новые вариации на старые темы» (1847), впоследствии вклю-
ченных в цикл «Капризы и раздумье», Герцен стремится свои револю-
ционные и материалистические взгляды распространить на «сферу лич-
ных отношений», на «психологический быт», на вопросы морали и этики.

Герцен считает необходимым «расчистку человеческого сознания от
всего наследственного хлама» (IV, 396), от предрассудков и ошибочных
воззрений, воспитанных крепостническим и буржуазным обществом.

Защищая полноту, свободу человеческих чувств от угнетения и произ-
вола, борясь за расцвет человеческой личное ги, за подъем чувства соб-
ственного достоинства, за идейный рост человека, Герцен в этом своем
цикле постепенно из области семейных и личных отношений переходит
к вопросу о роли личности в обществе, о духовной цельности и последо-
вательности человека.

«Капризы и раздумье» — свидетельство идейной и моральной требо-
вательности Герцена; вместе с тем здесь сказываются присущие ему тогда
утопические и просветительские взгляды на характер «обновления» обще-
ственной жизни и «частного быта».

Несмотря на то, что Герцен в 40-е годы достиг большого идейного
влияния и популярности, он оставался неудовлетворенным своей жизнью
и деятельностью.

В дневнике 1844 года сохранилась одна чрезвычайно важная запись,
указывающая на характер устремлений Герцена: «...жизнь для полного
развития требует событий; в ином хранится бездна возможностей, о кото-
рых он и не подозревал и которые никогда не дойдут до одействотворе-
ния, нс будучи вызваны внешними условиями; наоборот, теоретически
можно увериться в таких силах своих, которых вовсе нет. Беда нашего
века в расторжении теоретической жизни и практической, .. . деятельность
теоретическая недостаточна» (III, 354—355)

Герцен искал «истинных всепоглощающих занятий», он мечтал об
«одействотворении» заложенных в нем возможностей публициста, полити-
ческого писателя, о таком художественном творчестве, которое теснейшим
образом было бы связано с революционной деятельностью.

К Герцену, как и многим другим деятелям русского освободительного
движения, могут быть отнесены следующие ленинские слова:

«Нам, русским, особенно в тяжелые для революционеров времена, во
времена тяжелой, продолжительной, иногда мучительной и непомерно дол-
гой подготовки революции, нам приходилось больше всего страдать от рас-
хождения между теорией, принципами, программой и делом, нам приходи-
лось чаще всего страдать от чрезмерного погружения в теорию, оторван-
ную от непосредственного действия.

«История русского революционного движения в течение многих деся-
тилетий •знает мартиролог людей, преданных революционному делу, но не
имевших возможности найти практического применения своим револю-
ционным идеалам».1

Все более неотступно думая о заграничной поездке, Герцен связывал
с ней свои надежды на «деятельную жизнь». За границей он надеялся ра-
ботать па благо России, русского народа, используя для революционной
деятельности те возможности, которых не было на родине.

В январе 1847 года Герцен выехал во Францию.

впервые непосредственно столкнувшись с социальными противоре-
чиями Западной Европы, Герцен остро поставил в «Письмах из Avenue
Marigny» (вошедших впоследствии в состав «Писем из Франции и Ита-
лии») ; опрос, который уже и ранее, в середине 40-х годов, вызывал
разногласия в кружках русской интеллигенции, — вопрос об отношении
к западноевропейскому буржуазному порядку и его культуре. Герцен резко
критически, с отвращением и презрением охарактеризовал и высмеял фран-
цузскую буржуазию, так откровенно и цинично господствовавшую при
июльской монархии. Герцен приходил к выводу, что критика буржуазного
порядка обязательна для передовых русских людей, борющихся против
самодержавия и крепостничества. Герцен утверждал, что русский пере-
довой человек должен осознать себя демократом и социалистом и стре-
миться к тому, чтобы Россия стала передовой страной и по сравнению
с буржуазной Европой.

Герцен, по словам Ленина, «был тогда демократом, революционером,
социалистом. Но его „социализм" принадлежал к числу тех бесчислен-
ных в эпоху 48-го года форм и разновидностей буржуазного и мелкобур-
жуазного социализма, которые были окончательно убиты июньскими
днями».1 2

Остановившись перед историческим материализмом, Герцен не видел
и не знал исторических закономерностей, которые обусловливают конец
господства буржуазии. Стою ..еру в будущее торжество демократии и со-
циализма он пытался тогда обосновать по преимуществу моральной и пси-
хологической невозможностью дальнейшего господства буржуазии Герцен
не различал сколько-нибудь ясно материальных экономических основ бур-
жуазного общества. Свои надежды на будущее Герцен основывает на убе-
ждении, что буржуазный строй унижает Францию, недостоин француз-
ского народа, его революционных традиций. Естественно, что этот опти-
мизм Герцена, не предвидевшего приближавшихся острейших классовых
боев, должен был потерпеть крах после июньских дней.

Вместе с тем уже пребывание во Франции в 1847 году заставило Гер-
цена особенно напряженно задуматься над исторической ролью западно-
европейского пролетариата. Проезжая по пути в Италию через Лион, где
в 1831 году произошло рабочее восстание, Герцен, как о том свидетель-
ствует первое из «Писем с Via del Согао», увидел в трагических судьбах
этого города отражение «иной борьбы» — «борьбы работников с хозяе-
вами, с фабрикантами». Герцен отмечает враждебность пролетариату раз-
ного рода буржуазных политиков, в частности либералов. Но буржуазные
иллюзии в социализме не были еще изжиты Герценом.

1 R. И Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 71.

2 В. И- Л е н и н, Сочинения, т. 18, стр. 10.
После путешествия в Италию он становится в Париже свидетелем
июньских дней 1848 года. Пс словам Маркса, июньское восстание рабо-
чего класса в Париже было первой великой битвой «между обоими клас-
сами, на которые распадается современное общество».1 Герцен увидел эту
битву, зверский террор французской буржуазии.

Герцен, еще недавно полагавший, что социалистическая пропаганда
способна перестроить мир, был потрясен июньскими событиями, — они по-
вергли его в глубокий скептицизм и пессимизм. По определению Ленина,
«духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после
1848-го года был крахом буржуазных иллюзий в социализме».* 2

Скептицизм Герцена Ленин противопоставлял скептицизму либералов,
который являлся формой «перехода от демократии к либерализму, —
к тому холуйскому, подлому, грязному и зверскому либерализму, который
расстреливал рабочих в 48 году, который зосстановлял разрушенные тропы,
который рукоплескал Наполеону III и который проклинал, не умея понять
его классовой природы, Герцен».3

В книге «С того берега» (1850) Герцен заявляет, что в жизни народа
Франции он глубоко сочувствует «одному горькому плачу пролетария и
отчаянному мужеству его друзей» (V, 387) Он увидел беспощадность
классовой борьбы. Для того чтобы познать пути к будущему, Герцен при-
зывает уяснить себе стремления народа, тенденции развития народной
жизни, подлинное направление исторического развития. Он мечтает о том
времени, когда не будет «толпы», чуждой передовой мысли, когда исчезнет
противоположность между «безличной массой» и передовыми людьми.

Но Герцен бессилен указать те движущие силы действительности, ко-
торые способны вести борьбу за светлое будущее, бессилен найти законы
общественного развития. Остановившись перед историческим материализ-
мом, Герцен не смог понять историческую роль революционного пролета-
риата. Он недооценивал рост исторической активности народных масс.
Он не нашел правильной революционной теории, способной вооружить народ.

Однако, отдавая себе отчет в том, что он не может наметить конкрет-
ных путей, ведущих вперед, Герцен тем не менее вновь и ’новь ищет их.

Так. в 1847 году в великих произведениях итальянского искусства
эпохи Возрождения он увидел не только памятник славному прошлому, но
и обещание светлого будущего. Художественные шедевры искусства укреп-
ляли его тогда в историческом оптимизме. В творениях Микель-Анджело,
Рафаэля Герцен видел отражение творческой силы к красоты человека.

Передавая свои впечатления от Рима, Герцен указывал, что зеликой
стороной этого города является «обилие изящных произведений, той ге-
ниальной оконченное!и, той вечной красоты, перед которой человек оста-
навливается с благоговением, со слезою, тронутый, потрясенный до глу-
бины души, очищенный тем, что видел, и примиренный со многим, — так,
как это было со всеми людьми в самом деле, приходившими со всех кон-
цов мира на поклонение изящному в Ватикане, в Капитолии. .. и так, как
это будет со всеми людьми грядущих веков до тех пор, пока время поща-
дит эти великие залоги человеческой мощи» (VI, 17).

В книге же «С того берега», заявляя, что буржуазная Европа «изжи-
вет свою бедную жизнь в сумерках тупоумия, в вялых чувствах без убе-
ждений, без изящных искусств, без мощной поэзии», Герцен в будущем
социальном взрыве склонен видеть такой переворот, который не сохранит

’К. Маркс и ©Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 23.

2 В. И Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

3 Там же
ценности прошлого и поэтому хотя к псведет к созданию новой культуры
и искусства, но будет вынужден начать с варварства младенчества с его
дикой, свежей мощью (V, 48ft—487).

Чрезвычайно мрачно оценивая перспективы общественного развития
Западной Европы, Герцен не терял глубокой веры в великое будущее сво-
его народа и попрежнему упорно искал практического приложения своих
сил. Эта вера явилась отправной точкой всей дальнейшей деятельности
Герцена как русского революционера.

В обращении к русским друзьям «Прощайте!» 1 марта 1849 года Гер-
цен уже четко определил позиции революционера-эмигранта, а 1 мая
того же года он формулирует конкретные задачи вольной русской печати.

В сентябре 1850 года постепенно назревавшее решение Герцена об эми-
грации привело его к прямому отказу подчиниться требованию царских
властей о немедленном возвращении в Россию, Герцен окончательно стал
эмигрантом.

Герцен обращается теперь к западноевропейскому читателю как дея-
тель русского революционного движения.

В глазах большинства западноевропейской демократии Россия отожде-
ствлялась с представлением о царизме. Западная Европа не имела тогда
сколько-нибудь отчетливого представления о русском революционном дви-
жении, о русской передовой мысли, о литературе.

Герцен указывает в статье «Россия» (1849): «Никто... не знает, что
такое эти русские..., — что такое народ, мощную юность которого Европа
могла оценить по борьбе, из которой он вышел победителем» (V, 33.3—
334; Герцен имеет в виду Отечественную войну 1812 года).

Но Герцен не удовлетворился тем, что высказал свое убеждение в ве-
ликом всемирноисторическом будущем русского народа. Залег будущего
торжества социалистических идеалов Герцен пытался найти, если исполь-
зовать его позднейшие выражения, в элементах «преемственного быта»
(IX, 66). Русская сельская община явилась в его представлении таким
элементом — «живительным принципом русского народа». Герцен увидел
в общине «представительницу социального единства» — «земля принадле-
жит общине, а не отдельным ее членам в частности» (V, 342, 343). Он
считал невероятным социальное расслоение внутри общины, а «в силу
этого сельский пролетариат невозможен» (V, 343).

Ленин писал о народнических взглядах Герцена: «...в этом учении
Герцена, как и во всем русском народничестве — вплоть до полинявшего
народничества теперешних „социалистов-революционеров"—нет ни грана
социализма. Это — такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе
мечтание, облекающее революционность буржуазной крестьянской демо-
кратии в России, как и разные формы „социализма 48-го года" на Западе»1

В 1851 году на французском и немецком языках вышло классическое
сочинение Герцена «О развитии революционных идей в России». В этой
книге Герцен дает краткий очерк истории России и русской культуры
с точки зрения зарождения и развития в русском обществе революцион-
ных идей. Центральную часть книги составляют главы, в которых Герцен
прослеживает рост и развитие русской общественной мысли и литературы
от эпохи Пушкина и декабристов до 40-х годов.

Исторический анализ переплетается здесь с непосредственными, глубо-
кими и зоркими наблюдениями активного участника русского обществен-
ного движения 30—40-х годов.
Иностранному читателю книга Герцена впервые открывала вовсе не-
известный ему мир русской передовой мысли и литературы.

Две основные цели преследовал Герцен в этой работе; во-первых,
указать на великое революционное будущее России и, во-вторых, расска-
зать о том, как передовая русская интеллигенция, глубоко самостоятельно,
творчески воспринимая идейный опыт человечества, выражает в своей поли-
тической, философской и литературной деятельности потребности родного
народа, им самим еще не осознанные, но все более назревающие и стремя
щиеся обнаружиться. Тем самым Герцен утверждал всемирноистори
ческую роль русской мысли и литературы.

Герцен решительно опровергал распространенное тогда на Западе
представление о России как о стране, в которой революционного движения
нет вовсе, а революционные настроения интелли-епции наноси ы, случайны
и лишены корней в народе.

Герцен утверждал, что назревающее движение в народных массах Рос-
сии приобретает мировое значение. Правда, при этом Герцен в значитель-
ной степени исходил и из своих народнических иллюзий, из убеждений
в том, что русскому крестьянству присуще «естественное стремление к со-
циалистическим учреждениям» (VI, 401). Но самые эти иллюзии свиде-
тельствовали о вере Герцена в неизбежный подъем освободительного дви-
жения в России.

В своей книге Герцен характеризует отличительные особенности рус-
ского освободительного движения: последовательность и трезвость русской
передовой мысли, все растущее, настойчивое и энергичное стремление
русских передо 1ых людей сблизиться с народными массами. Герцен под-
черкивает революционизирующее значение и национальную самобытность
русской передовой литературы, ее теснейшую связь с освободительным
движением. При этом он дает ряд замечательных по глубине и тонкости
характеристик русских писателей и их творчества.

Подобно Белинскому, Герцен отводит огромную роль в развитии рус-
ского общественного самосознания «национальной войне» 1812 года, со-
провождавшейся «безмолвным единением всех классов». Герцен даже
заявляет, что «истинная история России начинается только с 1812 года»
(VI, 311). Но победоносный исход войны пи в чем не улучшил положения
народных масс. Бедный мужик, — по словам Герцена, — «вернулся в свою
общину, к своей сохе и к своему закрепощению. Для него ничто не изме-
нилось. ..».* Характеризуя далее возникновение и развитие революционного
движения, Герцен показывает, как остро перед русскими революционерами
встал вопрос о пробуждении сознательности и революционной активности
народных масс.

Мысль Герцена, пронизывающая собою книгу «О развитии револю-
ционных идей в России» и безусловно совпадающая с мыслью Белинского
в его знаменитом письме к Гоголю, заключается в том, что в глубинах
самих народных масс России растет протест против гнета царизма и кре-
постничества. Когда этот протест сольется с революционной теорией, зрею-
щей в среде «образованного меньшинства», тогда русский народ сбросит
гнет царизма и пойдет вперед к светлому будущему.

Герцен указывает па особую роль, которую литература играет в обще-
ственной жизни России:

«Литература у народа, политической свободы не имеющего, — един-
ственная трибуна, с высоты которой он может заставить услышать крик

1 А. И. Герцен, Избранные сочинения, Гослитиздат, 1937, стр. 38е*.
своего негодования и своей совести». Поэтому в России «влияние литера-
туры на общество... приобретает размеры, давно утерянные литературой
других стран Европы».1

Герцен раскрывает далее связь передовой русской литературы с на-
родной жизнью. 1 ак, характеризуя общественно-политическую борьбу
после 1825 года, Герцен писал о Пушкине: «Поэзия Пушкина была зало-
гом и утешением. Поэты, живущие во времена безнадежности и упадка,
не поют подобных песен: они нисколько не подходят к похоронам.

«Вдохновение Пушкина его не обмануло. Кровь, прилившая к сердцу,
пораженному ужасом, не могла остановиться...».

И Герцен рисует картину дальнейшего литературного развития, опре-
деляемого именами Белинского, Лермонтова, Гоголя.

Поступательное развитие русской литературы Герцен, так же как и
Белинский, рассматривал как отражение роста русского человека и народа,
как все более богатое и многостороннее раскрытие русского национального
характера Герцен, так же как и Белинский, говорил о трезвости и ясности
русского ума, о требовательности и суровом критицизме русской передовой
мысли как об особенностях, откладывающих свой отпечаток на все нацио-
нальное развитие.

Прогресс нации Герцен рассматривал как рост народных масс, овла-
девающих передовой культурой. Он мог бы повторить слова Белинского:
«прогресс. .. совершается национально. Иначе нет прогресса» (X, 409).1 2 3

Книга Герцена произвела огромное впечатление в демократических
кругах Запада. Так, например, французский мелкобуржуазный историк
Мишле под влиянием герценовской книги коренным образом изменил свой
взгляд на роль и значение русских передовых людей в жизни их родины.
Он признал национальный, народный характер их деятельности.

В августе 1852 года, после пребывания во Франции, Италии и Швей-
царии, пережив тяжелую семейную драму, Герцен после смерти жены
приехал в Лондон. Здесь он приступил к созданию вольной русской
печати.

21 февраля 1853 года датировано литографированное объявление Гер-
цена об организации вольного русского книгопечатания в Лондоне, состав-
ленное в форме обращения — «Братьям на Руси». Герцен начинает с ука-
зания на то, что «время печатать по-русски вне России, кажется нам, при-
шло. .. Дома нет места свободней русской речи, — она может раздаваться
инде...» (VII, 186).

Герцен был полностью прав. Эта мысль выражала национальную, на-
родную потребность. Герцен рассматривал свободное, «открытое слово»
как «переход к действию». Эн заявлял: «Я первый снимаю с себя вериги
чужого языка и скова принимаюсь за родную речь» (VII, 186), — и прямо
отвечал при этом на самый трудный вопрос: «Но для кого печатать по-рус-
ски за границей? как могут расходиться в России запрещенные книги?».

Как подлинный революционер, Герцен видит единственный путь в прео-
долении препон и преград, поставленных царизмом, в революционной актив-
ности. Герцен обращался ко «всем свободно мыслящим русским», обещая,
что «все, писанное в духе свободы, будет напечатано». «Быть вашим cpia-

1 Таш же, стр. 391.

2 Там же, стр. 399- -400.

3 Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: В Г. Белинский Поли. собр.
соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—ХШ (1926—
1948) под редакцией В. С. Спиридонова. Цитирование по другим изданиям оговари-
вается особо.
ном, вашей свободной бесцензурной речью — вся моя цель» (VII,
186—188)

’"ерцен с энтузиазмом окунулся в практическую организацию этого
большого революционного дела, идею которого он так долго вынашивал.
В мае 1853 года Вольная русская типография была создана.

В июле 1853 года вышла напечатанная в Вольной русской типографии
прокламация, озаглавленная: «Юрьев день! Юрьеь день! Русскому двс-
оянству».

Обращаясь к русскому дворянству и призывая его приступить
к упразднению крепостного права, Герцен, однако, предупреждает: «Нам
кажется умнее, рссчетлнзсг уступить, нежели ждать взрыва» (VII, 251).

Уже в этой прокламации Герцен прямо говорит о том, что, если его
надежды на дворянство не оправдаются, он обратится к народу, к крестьян-
ским массам непосредственно.

В августе 1853 года Герцен выпускает свою брошюру «Крещеная соб-
ственность», направленную против крепостного права. Резкими штрихами
рисует Герцен порядки и нравы русского крепостнического общества, про-
извол царизма и помещиков. В брошюре немалую роль играет народниче-
ская идеализация сельской общины как воплощение «неразвитого комму-
низма», но иллюзии эти нс могут заслонить прикрытой ими демократиче-
ской сущности взглядов Герцена, его веры в великое будущее русского
народа.

Сначала, выпуская русские издания, Герцен почти не находил им
сбыта. Напечатанные брошюры лежали в подвалах издателя. В 1853—
1854 годах продажа даже одного экземпляра того или иного издания радо-
вала Герцена. Но он продолжал работу русской типографии, глубоко уве-
ренный в том, что в русской жизни скоро должны произойти такие пере-
мены, которые откроют его изданиям путь на родину. После смерти Нико-
лая I Герцен почувствовал, что этот мемент наступил.

Герцен решает издавать русский альманах под названием «Полярная
звезда». «Это было заглавием одного альманаха, редактировавшегося Ры-
леевым и уничтоженного Николаем... Тучи проходят, звезды остаются»
(VIII, 165)—объяснял Герцен Мишле. Название и профили пяти казнен-
ных декабристов на обложке альманаха были выражением преемственности
русской революционной традиции О том же говорил эпиграф из «Вакхи-
ческой песни» Пушкина на титуле: «Да здравствует разум!».

В «Полярной звезде» русские читатели впервые находили прямую
постановку острых политических проблем эпохи, прежде всего упразднения
крепостного права, отмены телесных наказаний и введения свободы слова и
печати. Там же были обнародованы такие произведения русской потаенной
литературы, как письмо Белинского к Гоголю, как «Вольность» и «Де-
ревня» Пушкина, стихи Лермонтова и Рылеева.

Очень велико было значение опубликованных в «Полярной звезде»
глав из знаменитой автобиографии Герцена «Былое и думы».

История развития русской мысли 40-х годов, изложенная в «Былом
и думах», помогала формировать мировоззрение нового революционного
поколения.

Однако «Полярная звезда» не могла удовлетворить назревшую
потребность в издании газетного типа. С приездом Огарева в Лондон
Герцен приобретал надежного помощника, и такое издание могло быть
практически осуществлено 13 апреля 1857 года было выпущено объявле-
ние о предстоящем издании «Колокола», 1 июля того же года датирован
первый номер газеты.
«Колокол» дал возмож-
ность широко и ярко про-
явиться повой стороне даро-
вания Герцена — таланту пуб-
лициста и памфлетиста, умею-
щего немедленно и по-боевому
откликаться на все злободнев-
ные события.

Герцен в «Колоколе» гово-
рил от лица парода и имел
на то право. «Колокол» отве-
чал потребности роста рус-
ского народа, тему «кипению
вперед» (IX, 459), которое
Герцен чувствовал в русской
жизни с конца 50-х годов.
«Колокол» был наполнен ост-
рым и злободневным для рус-
ского читателя материалом.
Впервые русская печать систе-
матически стала разоблачать
злодеяния царской бюрокра-
тии и крепостников-помещи-
ков, полицейский произвол,
безнаказанные убийства и на-
силия помещиков над своими
крепостными, хищения санов-
ников Герцен создал в «Ко-
локоле» своеобразный публи-
цистический жанр — сжатые,
метко бьющие в цель, острые
и гневные заметки-памфлеты.
В «Смеси» «Колокола» крат-

Альманах «Полярная звезда», издававшийся
А. И. Герценом и Н. П Огаревым в Лондоне.

Облстка. 1855.

кое изложение того или иного
вопиющего факта правитель-
ственного или помещичьего
террора и грабежа или публи-
кация соответствующих доку-
ментов и материалов, присланных из России, сопровождались гневными,
саркастическими обличениями публициста-трибуна.

Преследование и разоблачение царской бюрократии и помещиков-кре-
постников он вел всегда с величайшей последовательностью революцион-
ного трибуна.

Ленин, характеризуя значение возникновения вольной русской печати,

писал:

«Герцен создал вольную русскую прессу за границей — в этом его ве-
ликая заслуга. „Полярная Звезда" подняла традицию декабристов. „Коло-
кол" (1857—1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание
было нарушено».1

«Колокол» производил в России ошеломляющее впечатление. Напеча-
танные 'на тонкой бумаге листы его легко перевозились через границу и

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 12.
нслучали в стране широкое распространение (до двух тысяч пятисот экзем-
пляров, как сообщал сам Герцен — см. БиД, 757).

Ленин в своей работе «Гонители земства и Аннибалы либерализма»
указывает на «распространение по всей России „Колокола"»1 как на одну
из характерных черт политической обстановки 60-х годен.

Ленин неоднократно подчеркивал огромную роль, сы”ранную револю-
ционной политической агитацией «Колокола». По словам Ленина, «I ерцен
развернул революционную агитацию».4

Герцен стремился к решительному обновлению русской жизни в духе
демократизма, Его сарказм и ирония были направлены против основ поли-
тических и социальных порядков крепостнической России. Его критика
была проникнута горячим патриотизмом: «Одна горячая любовь к России,
одно глубокое убеждение, что наш обличительный голос полезен, застав-
ляет нас касаться страшных ран нашего жалкого общественного быта...»
(IX, 53).

В первом листе «Колокола» герценовскея программа-минимум, этот
«первый необходимый, неотлагаемый шаг», определена так: «Освобождение
слова от цензуры! Освобождение крестьян от помещиков! Освобождение
псдатного состояния от побоев!» (VIII, 525).

Надеясь на мирное осуществление этих требований, Герцен в «Коло-
коле» не раз апеллировал к Александру II, высказывая надежду, что царь
даст крестьянам свободу и землю. В. И. Ленин так оценивал эти слабые
стороны политической деятельности Герцена: «...Герцен принадлежал
к помещичьей, барской среде. Он покинул Россию в 1847 г., он не видел
революционного народа и не мог верить в него. Отсюда его либеральная
апелляция к „верхам". Отсюда его бесчисленные слащавые письма
в „Колоколе" к Александру II Вешателю, которых нельзя теперь читать
без отвращения. Чернышевский, Добролюбов, Серно-СолоЕьевич, представ-
лявшие новое поколение революционеров-разночинцев, были тысячу раз
правы, когда упрекали Герцена за эти отступления от демократизма к ли-
берализму».1 * 3 В 50-х годах Герцен еще поддерживал связи с либералами,
в частности со славянофилами, занимавшими тогда либеральные позиции.
Герцен, как показывает его статья «Very dangerous!!!» (1859), выступал
против резкой критики либерализма и дворянской интеллигенции со сто-
роны революционной демократии. Однако, как установил Б. П. Козьмин,4
статья эта одновременно была направлена против эстетов из либерального
лагеря, защитников «чистого искусства».

Но политический опыт 50-х годов многому научил Герцена. В 60-х го-
дах его мировоззрение и деятельность поднимаются на ноьую, высшую
ступень. Его преувеличенные надежды на дворянскую интеллигенцию не
устояли перед уроками классовой и политической борьбы 50—60 х годов,
в особенности революционной ситуации 1859—1861 годов.

Теперь Герцен до конца осознал враждебность правительства
Александра II народу, отдал себе ясный отчет в предательстве и подлости
дворянского либерализма, окончательно признал историческую правоту
поколения революционеров-разночинцев как ведущей силы русского осво-
бодительного движения

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 26.

!В И Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 14.

3 Там же, сто. 12.	•

* См. Б. П. Козьмин. К вопросу о борьбе Герцена и Огарева против сторонни-
ков «чистого искусства» «И 1вестия Академии Наук СССР. Отделение литературе! и
языка», т. IX, 1950, вып. 2.
MI»

ПРИБАВОЧНЫЕ ЛИСТЫ КЪ ПОЛЯРНОЙ ЛВ1,ЛД|.

VIVOS VOCO!

UtJ о.is.. • ммклча > Si- .iMiioiit,—
Ui и. I. н« itotri,, Цг.п'1 .<-»ся ti. is JMK.>.
I 'fi ')il 1>1Ч0Г]чМ'1и — 2, J 111,11 “(Mt,
IJriilntlRK b^itsn*, I!'. Г.

1 Августа 1857.

5 Ti+’AuCfti & Cd. ЬЪ KliHXim.i JtiKKlr,
tfu, Paienvekr Riw., u x Гтадмимыго,
•Ш, Rupert Sirtti. Il.tyiiiafkt'i, London.
L’ri« лх-wsw».

1

i'l.no.llolllJI HI, 1W.I1I.

" |1“ Him, J‘W ЧГ- I IИ Шр 41 HU < 'UlitlliL
i <•( f>\;—He.i.viH  him "

Hll.il> — llcpt t ,fi.Mv . m;i <’*n; • if. < :;иоодь
oV'pdtdtj. iii.fiiinMU'ici мн* B.ib-pitt'i ли |{|ы1ан>
CftH<> M..i буду щи чь ’’лни> ' sicyii'M' i.'
H.ipiih i.»mh и tarn. nui'iii '.I MiiHt-'-i.

I Hpriri.iijHieiM i m>.

\ >?гц цъ II.—Г1,*1И.ь	ABWpdtHiM.

На наших:. i i<iмм, и-’ • [-iui ii.i Hmtonn.. Bi i.oh. LJS17
ННЙ UlpllHvlllf r(-> VMM .. ?Л(МН*|| Ihll.i.ll Mt' .pern.. fjpjb

Mb) nr itiji.i.o Hai.dHxnh нерсш-ро.а, но мы В.ЮШ1П in. hi io '	! !,u H"‘ u<* 1,0 ‘ r »««*»« non: men. < i. > i < Ur-

Ui‘iw'i\oiuMiH :i. и . 11-< <moi* mhI.hu- vniri. to ii(..iiu!n jj.nun ‘1,0,1 11	»*»« x p<4t. у-шкапшси it'iii.yto уч. тенн* >►>

11» 1..... •I-I-.I (in.im, 11.pe4l.111,.	uGin.-.n», ii	"l1"'»"’ V -'It, u Ннчонг-. i,.-,.--, , .,,

UlMlllir'lMMll» H.MOtl.HV 111,1., Il.l 1Ю1ЦЮ1 1.1. MOT],11,' IU|,4I.	"'I'W'I". Ui4io.1/,H.IUatHU| HJMI.111..	.. .11

IH..1VI1IU1 Щ...Ы    	Ч..10 u,..rial.,.mu.	ji.1 1Ю1Ч». ,41. «HHI..I .1.1ГН1.И11;.|.|Г'.1|1 „mi.. j!.:i...> ,.ч ...о...

WUlS-MOlinoUI. MI.1CU1. ,10 Grill,,!..,!,,!»,, .., ,1 , Ц.-О |. >|i,.	|»11Ю ПОП»! Gl.UI, M.,.| 1.П ,lll|\,. ,o|.„.r.. ,. •	8-

11,10111. |,<l.!|, 1.11111,1. 11.11ОШ.. .4.1.0111 ,pr> t.l|,< IIK'lllloll All III,I	I", ,.40'100 01.1.1,1 OHIO,, l|.‘> >|.I, ,!,.,,,	,,

lll!l»,‘|iini II. p.lllil,|O 11. Klpll'IVVI.i.l .l-opMI.I. II,. ,.<!I..|H.I\1. <HI.| I’,'’J ‘ 1 J Hom. |»,Н|,Х1В,'ЯН,.1|> yill.hilo ... c.i p'HIU 11],.!,.»-
.IKIU.eKII.—OOfl.lli-I.U'll. in.'oGw.UlMVp. Pl 10 IH-lll.,U’]»‘llll.l,,,. ,ЬПв-’
licpfiopofa.	Vpiih ri.bpvuo.iHHiioHcpbt nv ннбяп» этан» пути, гм

Ilo Ml .tie значим с-быкппвенно !ipe,uihvti;\mt(№ jn-pu- iit.U‘Mi.110 намь vi акно .tl.ia н(,п.. мы ирнно н<»дн iixuoih
HoHHiMh. — ни- ui. P"<( >H Tain. ni\(i. r.ii.i, пнд.имспо и cm<*, иные, чи ньпП.нппл ir«v (apt пешш-i .юрч:: P<i.>:r
Гн>.11.т1' rt. fai.HMi. .VMpff.tj iiiHUub aouipicMi. CMfirpnci. ц,| Н1плда негодны.—н on. д\пп| нрадиочигаемь их л. мпр< i >
новое iipiiitinviM тг.л. я.дегь ею iioMouiii. Hoti.tfpk' MtMHio 'h ’онЬчегмго ра ншлл , п\ио р.мшпы i.ptitmuajo. н< ri,
д\мать, чн» в!л.а нршимь щкыгде, нежели Россы нппшi.l Л>'м. вм1.<тЬ laiuhr иск|нч<но iipritio'iniacMt. <ам ч’ «Арна»'
iti. нокчн аавнь.	И нсоГа цаннос рашипе—аасгою нныпаеиемпп -дач quo

Да начгожс .ни 'niawniii? В i. Poti in ме шло иным i.i Госхдарь хочеп. псрем|.нц мнсп. \ мошниц. п\<н, ,и
норяи.омь. \ неп оын. ран. кореннон uqieuopou.. • ((►eikta.M. J’iji. имЬго беншеныго oriiup.t. i.pu- ijm и пт	м

1ЦН1П, чс.нчИлп.—Пстрг I. Мы пил. нрнвыьш <ч. 1789ниа. ( мыслящий, люден щ. Росси», лнмен upoipeet.i п пам.п. п>> . и
что п<4> |1е|»сяо|Ю1Ы дТдаются нтрмнамн. гннггаижмн, что, ир.ипичег1.и\1. и •л.нпшигь t j, народом!.. Ынн <т.ух»1,!.^| t* । и
»,аи;дая угвньа вырыиаегтя силон, что ыд.дый man. RiiejH'.ii. uiiKO.iacHci.iixi. «hpipauoiu, не ины.а ясно п«и.пь и >:•«* ч>
Гм-ултся ст. Гм ч1, — чю искодьни нщечь, ымда р1.чь идеи, о ри пап. чего они мняп,. ш> inepxi. i;ua i ia MLi«>n- Н'.-:яч

iiejH-Buporfe : площадь,баррикады, ирннь, нннръ палача. 1н-.ц.
сомнЬии шпиаше, открытая борьба, одни и:я. самым. мо»х-
щич ценным, гредеш. реммнмий, но (ннюдь не единствен ши*.
Вт. то время, i.a i.i. Фра ян ift гь 1789 года шла шнедышащимь
их техн, капни нс мовь и потрясший, двппинч. внс|и'дь, «псп пая
нам (к. метаясь вь <х дорожным. 1.рилисахт> я 1.|Юйапыхт.
praiiiituxb, Лшим гпверпша свои огромных нсрсмЬпы и дома
н нь Прлая.пи и нт. |.п.К)Н1Я\т>, п. обычным».ф.пч мапнсп.итп.
нным-чья иь совершенной тишин!.. Весь правитгличвенныи
таить Торн'въ и Внговт. согтопгь въ хм1а»Ы1 мпцмтьси пока
ножи»» в уппать когда в|>счя нрпшло. Такт.

ЛД|ЮД». ПО Я.С1ЛН1Я И CTpCM.ICHil Вм1..-ТО тою, 41-61 M..I
дхппк» mipfuhiwn». ихт. pkit.—нраыч-чычн» сам.- ,1л.,жш
принятые ci. ними ы рапоп общл«пени,по ц. ре >. д.::>;4, , .
p.ttBtniv шчилм.-т-ормь, наиым, органон!, а.и .ни, !! i ,..;u । *
пн мы не таем!., ни нракнтедн । м» Hc.oi.hti м-., илем а*.
11X1. <>П,рЬП1Ю II «1. атом», (ОСТОИП, Потри t.‘* if.; ИНЧ'Ы'Ь
нашей б\дын11<мти.

Нгтрь 1. ННСИЛЬ ВМЧЧ11» П(11ОМ1. Н н( |НрГ|Вйд4шц\Ю, новую
Р(ВЧ’!Ю, Котору Ю ОИЬ Oi’l Il|ix Ttlli 11.: у pony , f pt>4H() > ро1ИВЪ ВО-

ЛИ народа, оперпш на сам.>дср.!.а(!н\к> ы.оть и ир>ну;. гцд\

ran. Роберп. lluotmiicm 11p.iB0trJu.uv ue iivaii',, ,i|.1i.-,|;:.,!i. и» S1 iam>.

Колокол». Газета, издававшаяся А. И. Герценом и Н. П. Огаревым.
В 1866 году в одной из самых замечательных публицистических работ
своих «Порядок торжествует!» Герцен так определял историческую роль
Чернышевского, его «сильной личнссти»: «Стоя один, выше всех головой,
середь петербургского брожения вопросов и сил... Чернышевский решился
схватиться за руль, пытаясь указать жаждавшим и стремившимся что им
делать... Пропаганда Чернышевского... дала тон литературе и провела
черту между в самом деле юной Россией и прикидывавшеюся такого Рос-
сией, немного либеральной, слегка бюрократической и слегка крепостниче-
ской» (XIX, 128).

Герцен увидел теперь, что Чернышевский и Добролюбов были правы,
когда критиковали его за либеральные отклонения от демократизма.
Как писал Ленин, «при всех колебаниях Герцена между демократизмом и
либерализмом, демократ вес же брал в нем верх».1

В 60-х годах Герцен увидел революционный парод в России.
В 1862 году «Колокол» писал об «очнувшемся пароде» (л. 134). В статье
«VII лет» (1864) Герцен указывает на «снизу закипающий, свирепствую-
щий океан народа» (XVII, 298). В «Былом и думах» Герцен рассказал
о том, что верил в 60-х годах в «возможности военно-крестьянского вос-
стания в России» (БиД, 754). Герцен и Огарев были связаны с револю-
ционной организацией 60-х годов «Земля и Воля».

Пытаясь найти основание своим социалистическим убеждениям, Гер-
цен развивал теорию «русского социализма», народничества. Он полагал,
что Россия через освобождение крестьян с землей придет, благодаря об-
щине и минуя буржуазный период развития, к социализму. В общине Гер-
цен видел зародыш социализма.

На самом деле освобождение крестьян с землей привело бы ке к со-
циализму, а к все более широкому развитию капитализма, к все более
быстрому разложению общины.

Однако народническое учение Герцена, полное субъективных иллюзий
и несбыточных надежд, объективно отражало революционные стремления
русского крестьянства. Это была, по словам Бенина, «формулировка рево-
люционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за
полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего
2
землевладения».

Народническое учение Герцена зародилось в тот исторический период
русской жизни, когда еще невозможно было увидеть, что революционной
силой в России, так же как и на Западе, явится пролетариат, кегда все
надежды передовых русских людей связызались с крестьянскими массами,
с их духовным ростом.

Русское крестьянство было тогда к тому же еще очень мало диффе-
ренцированным. Если народнические теоретики 70-х годов — и чем дальше,
тем все более упорно — закрывали глаза на факты, указывавшие на про-
цессы дифференциации крестьянства, на рост капиталистических элементов
в деревне, то Герцену эти факты сначала вовсе были неизвестны, а позд-
нее, уже к концу его жизни, вызвали с его стороны пристальное внимание.
Поэтому Герцен оставался чужд народническому субъективизму и роман-
тизму

Народнические воззрения сочетались у Герцена с революционным
демократизмом. Ленин писал, что, когда Герцен в 60-х годах увидел рево-
люционный народ в России, «он безбоязненно встал на сторону револю- 1 2

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 12

2 Там же.
циониой демократии против либерализма. Он боролся за победу народа
над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем».1

Действительно, в 60-х годах позиция «Колокола» по всем основным
вопросам принимает революционно-демократический характер. Либераль-
ные колебания и тенденции теперь уже не играют г нем сколько-нибудь
существенной роли

Когда в 1861 году в Лондон пришли царские законы об «освобожде-
нии» крестьян, «Колокол» писал с «новом крепостном праве», о том, что
«народ царем обманут» («Колокол», л. 101). Герцен клеймит «всекаемое
освобождение» (XI, 162). «Колокол» выдвигает требование передачи кре-
стьянам всей без исключения помещичьей земли (л. 134)

После того, как посланцы царя широко стали применять расстрелы
крестьян, Герцен в своей статье «Ископаемый епископ, допотопное прави-
тельство и обманутый народ», напечатанной в «Колоколе» в августе
1861 года и представляющей собою прямое обращение к народным массам,
учит народ революционной сознательности. Эту статью Герцена Ленин
цитировал в своей работе «Памяти Герцена».

Здесь Герпен говорит крестьянину — «отцу убитого юноши в Бездне...
сыну убитого отца в Пензе»: «Ты ненавидишь помещика, ненавидишь
подьячего, боишься их — и совершенно прав; но веришь еще в царя и
и архиерея... Не верь им!» (XI, 194).

Большую роль сыграл «Колокол» в связи с польским восстанием
1863 года. Ленин писал:

«Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена за защиту
Польши, когда все „образованное общество” отвернулось от „Колокола",
Герцен не смутился. Он продолжал отстаивать свободу Польши и биче-
вать усмирителей, палачей, вешателей Александра II. Герцен спас честь
русской демократии».'

Защищая Польшу, Герцен отстаивал интересы передовой революцион-
ной России. Он заявлял:

«Мы с Польшей, потому что мы за Россию. Мы со стороны поляков,
потому что мы русские. Мы хотим независимости Польши, потому нто мы
хотим свободы России. Мы с поляками, потому что одна цепь сковывает
нас обоих» (XVI, 151).

Чем последовательнее Герцен становился на сторону русской револю-
ционной демократии, тем больше места стала занимать в «Колоколе» кри-
тика буржуазного порядка и проповедь социалистических идеалсв.

Последовательность и резкость герценовской критики буржуазного по-
рядка особенно наглядно проявляются в его отношении к общественному
строю Соединенных Штатов Америки. В статье «Россия и Польша»
(1859) и других своих выступлениях Герцен характеризует Соединенные
Штаты как типическое буржуазное государство, подчеркивая иллюзорность
буржуазных «свобод»: «В Северо-Американских Штатах перехватывают
письма и журналы, секут граждан на площадях и продают с аукциона
волоных негров... Мир, основанный на римском праве собственности и на
гражданском праве личности, может бросить голодному хлеба, но при-
знать его право на хлеб не может...» (X, 244—245).

А в «Mortuos plango...» (1862) Герцен указывает: «ДоСеверо- и Юго-
Американских Штатов было рабство и крепостное состояние, неправая
война и неправое стяжание, но этот цинизм, эта Наглость, эта преступная 1 2

1 Гам же, стр. 14.

2 Там же, стр. 13.
простота, это бесстыдное обнажение, — это ново и принадлежит Америке»
(XV, 5).

Одной из существеннейших стерон революционной деятельности и
важной темой публицистики Герцепа как издателя «Колокола» явилась-
борьба за русскую демократическую культуру.

В соответствии с общим изменением своих идейных позиций Герцен
по-новому оценивает теперь и важнейшие проблемы русской культуры и
литературы. Если раньше, в статье «О романе из народной жизни в Рос-
сии» (1857), Герцен мечтал о соединении дворянской интеллигенции и на-
рода, то теперь, в статье «Новая фаза русской литературы» (1864), Гер-
цен видит строителей «новой России» и новой, демократической культуры
в поколении революционеров-разночинцев. Этот слой, представителями ко-
торого являются Белинский, Чернышевский, занимает «промежуточное по-
ложение между растущей бесплодностью верхов и некультурной плодови-
тостью низов», он «призван спасти цивилизацию для народа» 1ерцен
критиковал Тургенева за то, что он, повинуясь дворянско-либеральным
симпатиям, недостаточно подчеркнул сильные положительные стороны Ба-
зарова— передовою человека своего времени. Е этой же статье Герцен
указал на беспримерную в мировой литературе идейную последователь-
ность и критическую беспощадность литературы русской.

Рассматривая будущую демократическую русскую культуру как ре-
зультат соединения передовой науки, культуры с народом, Г ерцен всегда
подчеркивал две стороны этой культуры; ее передовое революционно-демо-
кратическое содержание и силу ее национальных традиций.

Герцен был убежден, что именно наиболее полное и глубокое развитие
всех лучших национальных черт и традиций приведет народ к овладению
передовыми общечеловеческими идеалами, к осуществлению их в действи-
тельности, к тому, чтобы та или иная нация сыграла великую, подлинно
плодотворную всемирноисторическую роль.

Глубоко веря в будущую демократическую Россию, в то, что русский
народ один из первых осуществит в своей жизни идеалы передовой де-
мократии, Герцен, естественно, непоколебимо был убежден в той огром-
ной всемионоисторической роли, которую призвана сыграть русская демо-
кратическая культура.

Эта исходная позиция Герцена, занятая им в вопросах развития рус
ской культуры и искусства, объясняет нам мотивы его полемики как про-
тив воззрений западников-либералов, с их рабским преклонением перед
буржуазной цивилизацией, так и против взглядов славянофилов, боров-
шихся против русской революционно-демократической культуры с откро-
венно реакционных крепостнически-поповских позиций.

В цикле очерков-статей «Концы и начала» (1862), являющемся по
своему содержанию одним из наиболее замечательных произведений Гер-
цена, а по форме — одним из наиболее ярких образцов его лчрикс-фило-
ссфской и публицистической прозы, он исходит из того представления
о характере развития русской жизни, русского парода, которое является
краеугольным камнем всего его мировоззрения. Это прежде всего ощуще-
ние быстроты русского общественного развития.

Мещански ограниченному «быту европейских бельэтажей» Герцен про-
тивопоставлял жизнь России, как «подоворог, искупающий все неустрой-
ство свое пророчествующими радугами и великими образами, постоянно
стремящимися вырезаться из-за тумана, который постоянно не могут побе-

1 А. И. Герцен, Избранные сочинения 1937, стр. 440.
ЗА ПЯТЬ ЛЪТЪ

(1855—IMO)
нмнтичктя я еошА.’н.ныя ьт,ти
ИСКАНДЕРА и И- ОГАРЕВА.

члмь IIтля

!•	ИСКАНДЕРА

•
LONDON
гпг*UNкп	<’

Г Л,	R Во*'. Е/ С.

I860..

Kfcixu________-______________

«За пять лет (1855—1860)». Политические
и социальные статьи А. И. Герцена и
Н. П. Огарева. Обложка. 1860.

дить». Русское искусство и
было для Герцена воплоще-
нием этих «пророчествующих
радуг» и «великих образов». Па-
дение же искусства в Запад-
ной Европе Герцен связывал
с сущностью буржуазного обще-
ства: «Искусству не по себе в чо-
порном, слишком прибранном,
расчетливом доме мещанина, а
дом мещанина должен быть та-
ков; искусство чует, что в этой
жизни оно сведено на роль внеш -
него украшения, обоев, мебели,
на роль шарманки; мешает —
прогонят; захотят послушать —
дадут грош, и квит...» (XV,
247).

Важнейшим определяющим
качеством нового, подлинно твор-
ческого искусства Герцен считал
предвосхищение и отражение им
назревающих потребностей на-
родной жизни.

Указывая, что художествен-
ные произведения способны вы-
разить и воплотить такие черты
и тенденции развития, которые
еще в неясной, зачаточной фор-
ме сказываются в народной жиз-
ни, Герцен, естественно, прихо-
дил к выводу о громадной вос-
питательной, формирующей че-
ловеческую психологию, роли

искусства. 3 эгом отношении чрезвычайно содержательно позднейшее за-
мечание Герцена в статье «Еще раз Базаров» (1868), указывающее на зна-
чение романа Чернышевского «Что делать?»: «Странная вещь — это
взаимодействие людей на книгу и книги па людей. Книга берет весь склад
из того общества, в котором возникает, обобщает его, делает более нагляд-
ным и резким и вслед за тем бывает обойдена реальностью. Оригиналы
делают шарж своих резко оттененных портретов, и действительные лица
вживаются в свои литературные тени... Русские молодые люди, при-
езжавшие после 1862, почти все были из „Что делать?“, с прибавлением
нескольких базаровских черт» (XXI, 226).

Для '"грцена передовой художник и писатель «не только наблюдатель
и следователь, а вместе с тем и участник общественной жизни».

Нельзя, однако, забывать того, что пессимистическая оценка творческих
сил западноевропейского пролетариата, долгое время свойственная Герцену,
вызывала у пего длительные сомнения в том, станет ли прекрасное, красота
достоянием народной жизни, по крайней мере, в Западной Европе. Эти
сомнения сказались, в частности, в «Концах и началах».

В «Концах и началах» Герцену кажется, что «красота, талант вовсе не
нормальны, это — исключение, роскошь природы, высший предел или
результат больших усилий целых поколений.. В самой природе, можно
сказать, бездна мещанского; она очень часто останавливается на середке
на половину, — видно, дальше идти духу не хватает. Кто тебе сказал, что
у Европы хватит?» (XV, 249). Заключительная фраза ясно указывает
на теснейшую связь этих эстетических выводов Герцена с его пессимизмом
и скептицизмом в целом.

Нс постепенно Герцен этот пессимизм изживал. Этому в особенности
способствовала его глубокая вера в великое будущее русского народа, рус-
ского человека. В родном искусстве, в поэтических созданиях таких вели-
ких его представителей, как Пушкин, Мочалов, Щепкин, Александр Ива-
нов, Глинка, Герцен чуял отражение «сокровенных сил и возможностей
русской натуры» (БиД, 774).

Пессимистическим выводам Герцена в области эстетики противоречила
и его собственная художественная практика, столь ярко воплотившая силу
и красоту передовых людей, революционной мысли и народных стремлений.

В 1863 году в статье «1831—1863», содержащей чрезвычайно высокую
оценку Белинского и поколения революционеров-разночинцев, Герцен
делает заявление, вносящее принципиально новую оптимистическую ноту
в его эстетические воззрения: «Люди гораздо больше поэты и художники,
чем думают» (XVI, 187)

Тем самым Герцен отказывается от мысля об исключительном харак-
тере поэтического дарования, «таланта», красоты.

Пройдя искус пессимизма и скептицизма, эстетическая мысль Герцена
е 60-х годах углубляет те вызоды о поступательном развитии искусства,
об идейном его обогащении, которые содержались, как мы видели, в статье
«Дилетанты-романтики» из цикла «Дилетантизм в наук“».

Герцен называл Миланский собор «безумно-прекрасным, бесцельно-
возвышенным» и писал в 1867 году Тургеневу «Я смотрю на эту мрамор-
ную беловежскую чащу здешнего собора. Такого великого, изящного
вздора больше не построят люди» (XX, 116, 117).

Герцен был убежден в том, что растет и закаляется идейность искус-
ства и литературы, что их развитие неотрывно от судеб передовой рево-
люционной мысли.

Существенным моментом развития эстетических взглядов Герцена
являются высказывания его в известном философском письме к сыну, отно-
сящемся к июлю—августу 1868 года. Здесь Герцен указывает на то, что
развитие искусства может быть объяснено лишь его конкретно-историче-
скими, социальными корнями, а не с позиций естественнонаучного мате-
риализма. Герцен пишет, что физиология «оканчивается началом сознания,
она останавливается у порога истории. Социальный человек ускользает от
физиологии...

«Все явления исторического мира . основываются на физиологии, но
идут дальше ее. Возьмем, например, эстетику. Прекрасное, разумеется, не
составляет исключения из законов природы: невозможно воспроизвести
его без вещества, невозможно почувствовать его без органов. Но ни физио-
логия, ни акустика не могут дать теории художественного творчества»
(XXI, 6—7). Тем самым I ерцен должен был сделать вывод о том, что
коренное изменение общественного строя способно привести к расцвету
культуры и искусства.

Важнейшим свидетельством идейной эволюции ^ерцена являются
письма «К старому товарищу» (1869).

Идейная сущность этого предсмертного произведения Герцена исчер-
пывающе охарактеризована Лениным:
«У Герцена скептицизм был формой перехода от иллюзий „надклассо-
вого" буржуазного демократизма к суровой, непреклонной, непобедимой
классовой борьбе пролетариата».1

Письма «К старому товарищу» свидетельствуют о резком переломе
з воззрениях Герцена. Герцен к концу жизни понял историческую правоту
Маркса, с которым он раньше неоднократно полемизировал. В письмах
«К старому товарищу» Герцен говорит о решающем значении изменения
материальных условий жизни общества для его социалистического пре-
образования. Рост массового рабочего движения убедил теперь Герцена
в том, что передовая мысль, революционный авангард способен повести
за собой стихийное движение народных масс.

«Народное сознание так, как опо выработалось, представляет есте-
ственное, само собой сложившееся, безответственное, сырое произведение
разных усилий, попыток, событий, удач и неудач людского сожития, раз-
ных инстинктов и столкновений — его надобно принимать за естественный
факт и бороться с ним, как мы боремся со всем бессознательным, — изучая
его, овладевая им и направляя его же средства сообразно пашей цели».1 2

Герцен выступает против анархистской проповеди «распущения госу-
дарства», указывая, что «государстве не имеет собственного определен-
ного содержания — оно служит одинаково реакции и революции, тому,
с чьей стороны сила.. »3 Он критикует также анархистскую недооценку
культурного наследия; «так как в руках правительства и капитала все: бо-
гатство, машины, войско, суд, то, — пишет Герцен,—наше дело вырвать ее
<науку> из вражьих рук, освободить ее от них; а не в том, чтоб ее давить
за услуги им».4

Ленин дал следующее определение идейного значения и содержания
писем «К старому товарищу»: «Герцен рвет с анархистом Бакуниным.
Правда, Герцен видит еще в этом разрыве только разногласие в тактике,
а не пропасть между миросозерцанием уверенного в победе своего класса
пролетария и отчаявшегося в своем спасении мелкого буржуа. Правда, Гер-
цен повторяет опять и здесь старые буржуазно-демократические фразы,
будто социализм должен выступать с „проповедью, равно обращенной к ра-
ботнику и хозяину, земледельцу и мещанину". Но все же-таки, разрывая
с Бакуниным, Герцен обратил свои взоры не к либерализму, а к Интерна-
ционалу, к тому Интернационалу, которым руководил Маркс, — к тому
Интернационалу, который начал „собирать полки" пролетариата, объ-
единять „мир рабочий", „покидающий мир пользующихся без работы"!».5 6

Герцен не сомневается теперь в желании народа во главе с рабочим
классом овладеть передовой мыслью, осуществить в своей жизни передовые
идеалы: «Самые массы, на которых лежит вся тяжесть быта', с своей ма-
кедонской фалангой работников, ищут слева и понимания — и с недове-
рием смотрят на людей, проповедующих аристократию науки.. ».® Гер-
цену была чужда теория «героев» и «толпы», пропагандировавшаяся позд-
нейшими народниками

Герцен уверенно смотрит в будущее, видя в пролетариате, в «македон-
ской Фаланге работников», могучую историческую силу, единственно спо-
собную сохранить и развить великие культурные художественные ценности,

1 В. И Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 11.

2 «Литературное наследство», кн. 61, стр 162.

3 там же, стр. 170.

4 Там же, стр. 180.

5 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 11

6 «Литературное наследство», кн. 61, стр. 169.

2В Истории русской литературы, VII
созданные прошлыми поколениями человечества. Он убежден теперь в том,
что будущий социалистический строй сохранит все прекрасное, все то, что
«достсйно спасения» на гибнущем корабле старой цивилизации.

। .'оследние месяцы своей жизни Герцен провел главным образом
в Париже. Теперь он ждал нового подъема революционного движения в той
самой Франции, которая еще недавно казалась ему безнадежно придавлен-
ной бонапартистским режимом.

Но Герцену не суждено было стать свидетелем событий Парижской
Коммуны. В Париже он заболел воспалением легких и 21 января 1870 года
скончался.

2

Художественное творчество Герцена тесно связано с его революцион-
ной биографией.

Общественно-политические интересы и революционные настроения
молодого писателя оказали глубокое воздействие на его первые литера-
турные опыты. Произведения Герцена 30-х годов пронизаны передовыми
освободительными идеями своего премени. Путь Герцена, при всей противо-
речивости творческого развития писателя, вел его ст романтики к ярко
выраженному реалистическому стилю.

В романтически приподнятых, возвышенных образах начинающего
писателя, порою в наивной, условной форме, находила свое воплощение
идейная жизнь передовой дворянской молодежи 30-х годов.

Художественным отражением ранних утопических воззрений Герцена
была повесть «Легенда», написанная в Крутицких казармах в феврале
1835 года и затем переработанная в Вятке. Ока открывалась вступлением
автобиографического характера от лица рассказчика-арестанта. Этот личный
элемент в «Легенде» Герцен хотел петом развить, «прибавить новый опыт
своей души», но не исполнил намерения, не удовлетворенный воплощением
своего замысла. «Мысль ее хороша, но выполнение дурно» (I, 331; письмо
от 29 сентября 1836 года)—в этом отзыве Герцена ярко проявилось
внутреннее противоречие «Легенды» между риторически-витиеватым сти-
лем, которым излагает писатель древнее житие св. Феодоры, и обществен-
ной направленностью содержания.

Повесть утверждает «жизнь для идеи» как «высшее выражение обще-
ственности» (I, 239). Герцен развивает свою мысль на религиозном мате-
риале, однако в результате исследований рукописи повести было
установлено, что под образами церковной легенды писателем подразумева-
лась борьба вокруг учения утопических социалистов — последователей
Сен-Симона.1 Так, произведение, которое раньше считалось «исполненным
мистицизма», оказывалось связанным, несмотря па свою мистическую обо-
лочку, с наиболее передовыми устремлениями Герцена. Религиозна?' форма
«Легенды» была, конечно, неслучайна и отражала настроения Герцена
вятского периода. В дальнейшем противоречивость условной, аллегориче-
ской формы и передового, тесно связанного с жизнью содержания особенно
болезненно будет ощущаться Герценом. «Я писал аллегории тогда, когда
дурно писал, — говорит он в письме, от 9 февраля 1838 года. —Что хочешь
сказать, говори прямо — Крутицы» (II, 75). Однако в том же 1838 и
1839 годах, т. е. уже во Владимире, Герцен создает новые своеобразные
«аллегории» — «Из римских сцен» («Лициний») и «Вильям Пен».

1 См.: Л В. Крестова Источники «Легенды о св Феодоре» А. И Герцена.
Сб. «Памяти П Н. Сакулина», М., 1931, стр. 116—119.
Публикуя «сценарии» своих «драматических опытов» в томе III лон-
донского издания «Былого и дум» (1862), Герцен писал: «В них ясно
виден остаток религиозного воззрения и путь, которым оно перерабаты-
валось не в мистицизм, а в революцию, в социализм» (П, 206) В сценах
из жизни древнего Рима или из эпохи борьбы официальной церкви
с английскими квакерами («Вильям Пен»), написанных, по выражению пи-
сателя в «Былом и думах», «в социально-религиозном духе» (стр. 154),
Герцен пытался решить вопросы, глубоко волновавшие самого писателя и
его современников. А. В. Луначарский справедливо видел в герое «римских
сцен» Лицинии отражение переживаний передовых русских людей 30-х го-
дов, «трагизм пробуждения одиночек, которые не могут опереться ни на
какую силу».1 Драма Лициния— это драма людей каждой переходной эпохи,
занятых страстными поисками идеала Лиципий горько обличает «одрях-
левший Рим»: «Истинный Рим построен был не из камня, он был в груди
граждан, в их сердцах; а теперь его нет, остался его остов, каменные стены,
каменные учреждения» (II, 219). Сознавая социальную несправедливость
в мире сегодняшнего дня, Лициний полон «трепета перед будущим, неиз-
вестным, но близким». Его монолог, обращенный к «другим поколениям»,
явным образом перекликается с признаниями Герцена в письмах и дневни-
ковых записях .30—40-х годов.

Бессилие Лициния состоит в его одиночестве и отчуждении от народа.
В образе реалиста-язычника Мевия Герцен показывает недостаточность
одних романтических мечтаний. В этом, несомненно, отразились кри-
тические настроения писателя по отношению к утопическим теориям
социализма. По других, более действенных, путей борьбы он в то время
не знал. Не указал их Герцен и в диалогах «Вильяма Пена», развивав-
ших в иных исторических обстоятельствах ту же тему столкновения двух
миров.

Герцен был недоволен своими сценами. «Я решительно сожгу этот
неудавшийся опыт», — написал он на рукописи «Вильяма Пепа» (II, 276).
По признанию Герцена, сурово осудил их и Белинский (см. II, 205—206).
Условно-романтическая форма драматических сцен Герцена и материал,
привлеченный им, не могли не оттолкнуть великого критика, звавшего пи-
сателя к реализму.

Освобождению Герцена от романтических влияний способствовал
рано пробудившийся интерес молодого писателя к автобиографическому
повествованию. Неизменно — и письма это наглядно показывают—литера-
турным начинаниям I ерцена был присущ, в той или иной степени, авто-
биографический элемент. «Все яркое, цветистое моей юности я опишу от-
дельными статьями, повестями, вымышленными по форме, но истинными
по чувству»,— писал Герцен Н. А. Захарьиной (письмо от 29 июня
1836 года; I, 302). Вместе с тем Герцен, будучи еще далеким от вели-
чайшей обобщающей силы своих будущих мемуаров, сознавал недостаточ-
ность простого рассказа только «о себе». Он осложняет свои воспоминания
романтическим вымыслом, но тем лишь ослабляет, а не усиливает их худо-
жественное значение. Попытка соединить в повести «Елена» (1836—1837)
автобиографические зарисовки с сюжетным романтическим рассказом окон-
чилась неудачей.

Мемуарные жанры сохраняют главенствующее значение в творчестве
писателя на протяжении всех 30-х годов.

'А. В. Луначарский. Русская литература. Избранные статьи, Гослитиздат.
М„ 1947, стр. 45.
Одним из первых известных нам опытов Герцена мемуарного харак-
тера был отрывок «День был душный...» (см. I, 110—113). В этом раннем
наброске, вызванном знаменитой клятрой Герцена и Огарева на Воробьевых
горах, писатель еще целиком под влиянием романтических образов. Вол-
нующий эпизод революционной биографии Герцена и его друга описан
в исключительно высоких, торжественных тонах. Вместе с тем именно
мемуарный характер отрывка позволял Герцену вносить в повествование,
при всей его традиционно-романтической форме, яркие реалистические
детали: «...там судья продает совесть и законы; там солдат продает свою
кровь за палочные удары; там будочник, утесненный квартальным, при-
тесняет мужика; там купец обманывает покупщика, — покупщика, который
желал бы обмануть купца; там бледные толпы полуодетых выходят на ми-
нуту из сырых подвалов, куда их бросила бедность» (I, 112)

Очерк «Первая встреча» («Германский путешественник», 1834—1836)
Герцен долго считал лучшей из написанных им «статей» (I, 388; письмо
от 15 февраля 1837 года). «Я люблю его, — писал он в январе
1838 года. — В нем выразился первый взгляд опыта и несчастья, взгляд,
обращенный па наш век-.. эта статья имеет большую важность, как на-
чальный признак перелома» (II. 36).

В гостиной «путешественник» рассказывает о своей встрече с Гёте.
Творец «Фауста» разочаровал рассказчика при встрече. Глухой и откро-
венно безразличный к бурной общественной жизни эпохи французской резо-
люции, Гёте «пишет комедии в депь лейпцигской битвы», «не занимается
биографией человечестча» (I, 297). С большой силой Герцен подчеркивает
в очерке необходимость активного участия писателя в освободительной
борьбе. «Великий человек живет общею жизнью человечества; он не может
быть холоден к судьбам мира, к колоссальным обстоятельствам; он не
может не понимать событий современных» (I, 295). Это была своего рода
программа деятельности самого Герцена, ценившего в своем очерке прежде
всего «мысль чисто политическую» (II, 37). Герцен призывает не под-
менять абстрактными построениями деятельной борьбы за воплощение
своих стремлений. «Не должно удаляться от людей и действительного
мира, — писал он Н. А. Захарьиной 27 апреля 1836 года, незадолго до за-
вершения «Первой встречи», — это старинный германский предрассудок»
(I, 271).

Опубликовать «Первую встречу» Герцену, несмотря на его попытки,
не удалось, но, работая над «Записками одного молодого человека», он
вспомнил о ней и широко использовал в эпизоде с Трензинским. Очерк
Герцена «Вторая встреча» (или «Человек в венгерке», март 1836 года)
впоследствии послужил писателю материалом не только для «Записок од-
ного молодого человека», но и для «Былого и дум», где пермская встреча
Герцена с польским ссыльным Цехановичем описана в XIII главе II части.
Романтический образ «человека в генгерке», в глазах которого «было что-то
от пламени молний», его страстная, патетическая исповедь, полная литера-
турных сравнений, но мало говорящая о взглядах и убеждениях незна-
комца по существу, — сменились в мемуарах строгим, выразительным
портретом самоотверженного борца за свободу Польши.

Однако романтичность в описании встречи с Цехановичем составляла
всего лишь одну сторону художественного своеобразия раннего очерка
Герцена- Во «Второй встрече» сильнее, чем где-либо, сказались реалисти-
ческие черты его крепнущего литературного таланта. Недаром Герцен
в «Записках одного молодого человека» использовал из этого очерка опи-
сание «большого обеда» у одного богача. Эти страницы «Второй встречи»,
полные иронии и сарказма, он называл «уликой пошлой жизни» (II, 22).
В зародыше в них виден бытовой фон будущего «Кго виноват?». В даль-
нейшем сатирическое дарование Герцена развернется в полной мере —
в повестях 40-х годов, в «Былом и думах», на страницах «Колокола», но
впервые отчетливо сказалось оно именно во «Второй встрече».

Неизвестными остались для нас другие статьи Герцена той поры —
•Третья встреча» (1836—1837), «I Maestri» (1837), «Симпатия» (1837—
1838), но многочисленные упоминания о них в переписке позволяют при
числить их к этому же циклу ранних мемуарных очерков, завершившемуся
большой, также затерявшейся впоследствии, автобиографической повестью
«О себе» (1837—1838), первоначальной редакцией «Записок одною моло-
дого человека» («Отечественные записки», 1840—1841).

«Записки одного молодого человека» и особенно их страницы, посвя-
щенные описанию Маликова и «малиновцев», представляли собой значи-
тельное достижение художественной мысли Герцена. Белинский, который,
по его признанию, «давно уже... не читал ничего, что бы так восхитило»
его,1 писал в обзоре русской литературы за 1841 год, что «Записки» «заин-
тересовали общее внимание», называл их полными «ума, чувства, ориги-
нальности и остроумия» (VII, 59). В «Записках» сказалось не только
освобождение писателя от влияний абстрактно-романтического стиля, но
также плодотворное развитие Герцена как художника в направлении
реализма. Зачатки реалистического изображения действительности, имев-
шиеся уже во «Второй встрече», здесь впервые определили весь стилевой
характер произведения.

Первые главы «Записок» рисозали, насколько это позволяли цензур-
ные условия, широкий круг духовных интересов молодого Герцена — первые
впечатления жизни, встречи с людьми, глубокое воздействие прочи-
танных книг. Из «романтической страстности» и торжественности, пере-
ходящей порой в высокопарную риторичность, из «хронической восторжен-
ности», которую потом будет высмеивать сам Герцен, на наших глазах
возникает трезвое, остро критическое восприятие жизни и ее конкретной
повседневности. Затем писатель переносит своего «героя» на «берег реки
Оки». «Л на гом берегу ничего для меня: ни желания ступить на него,
ни воли не ступать» (II, 439—440), — прозрачно намекает Герцен на
ссыльное положение «молодого человека». Характер повествования посте-
пенно меняется Сатирическая мысль писателя беспощадно разоблачает
убогое, пошлое существование города Малинова и «малиновцев», всей рос-
сийской провинции. Спустя несколько лет патриархальный Малинов
воскреснет в крутогсрских правах и типах «Губернских очерков», и вполне
возможно предположить воздействие ранней повести Герцена на обличи-
тельный пафос сатиры другого вятского ссыльного — Салтыкова-Щедрина.

Картины пошлой жизни поовинциальной чиновничье-помещичьей
среды, открывавшиеся перед «молодым человеком», служили в повести
Герцена суровым разоблачением всего «Малиновского» строя самодержавно-
крепостнической России. Впоследствии, в «Письмах к будущему другу»
(1864), Герцен вспоминал, как создавались «Записки...»: «Сначала я писал
весело, потом мне сделалось тяжело от собственного смеха, я задыхался
от поднятой пыли и искал человеческого примирения с этим омутом пу-
стоты, нечистоты, искал выхода хоть в отчаянии, но только в разумном,
сознательном...». «Ничего не найдя», — признается Герцен,—он «наклепал
на Малинов Трензинскогс...» (XVII, 98).

1 Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, стр 258.
Б Трензинском преобладает скептицизм неудачника, «скептицизм
жизни, убитой обстоятельствами, беспредельно грустный взгляд на веши»
человека, полного силы (II, 467). I ерцен не выполнил своего наме-
рения рассказать со временем всю жизнь его, и история Трензинского
смутно представляется читателю. Мы знаем ее конечный результат — оди-
ночество большего, умного человека, уединившегося от общества, «от всего
человеческого», ревностно занимающегося хозяйством и находящего
в этом утешение от незаслуженных ран и оскорблений. 1 рензинский бес-
силен перед жизнью, его скептицизм бесплоден. Он открсвенно презирает
«малиновцев», из всех жителей города только один доктор бывает у него,
единственный «человек образованный и с душою, на ЗСО верст кругом»
(II, 455). Но отрицание Трензинского пассивно. Герцен пишет, что «рядом
бедствий» этот человек «дошел до неуважения лучших упований своей
жизни» (II, 467), вместо борьбы он просто отказался от них. Крайне
сажно, что, вложив в уста Трензинского рассказ «германского путеше
ственника» о встрече с Гёте, /ерцен опустил призыв «путешественника»
к активной общественной деятельности: такой вывод противоречил бы
всему облику Трензинского. В прошлом он мог осуждать Гёте, но теперь
другим путем, по-своему, сам примирился с жизнью. Гак в эпизоде
с Трснзинским Герцен начинал характерную для его беллетристики поле-
мику со своим героем-скептиком.

В 1870 году- «Записки одного молодого человека» были напечатаны
в вышедшем в Москве анонимном сборнике произведений Герцена «Раз-
думье (Разные вариации на старые темы)». В статье «По поводу одной
книги» (1870), посвященной этому сборнику, выдающийся революционный
публицист Н. В. Шелгунов высоко оценил повесть молодого Герцена, под-
черкнув в пей те стороны воспитания Герцена, которые способствовали
формированию его свободолюбивых, революционных настроений.

Действительно, в обличении «Малиновского» строя гневным и страст-
ным пером художпика-реа листа нельзя не видеть будущего Герцена—эми-
гранта и революционера-демократа, Герцена «Полярной звезды», «Коло-
кола» и «Былого и дум»,

3

Сороковые годы характеризуются в художественном творчестве Гер-
цена преобладанием повествовательных форм. «Успех „Малинова" заставил
меня приняться за „Кто виноват?"» (IV, 196; предисловие к лондонскому
изданию «Кто виноват?», 1859). Именно в эго время им были созданы
такие значительные произведения, как роман «Кто виноват?» (1841—
1846), повести «Сорока-воровка» (1846) и «Доктор Крупов» (1846)
Написанные под сильным воздействием могучей проповеди реализма и
народности русской литературы в статьях Белинского, беллетристические
произведения Герцена 40-х годов, наряду с творчеством Некрасова и Сал-
тыкова-Щедрипа, представляли самое демократическое крыло гоголевского
направления в русской литературе.

В статье «От какого наследства мы отказываемся?» (1897)
В. И. Ленин указывал, что в период от 40-х до 60-х годов, когда писали
наши 11росветители, «все общественные вопросы сводились к борьбе с кре-
постным правом и его остатками».1 Пафос борьбы с крепостным правом,
как основным социальным злом русской действительности, составляет

* В. И. Ленин, Сочинения, т 2, стр 473.
Л И. Герцен.

С рисунка А. Зктберга 1836 года.

подлинное содержание романа Герцена «Кто виноват?». Все остальные
проблемы, затрагиваемые в разной степени писателем, — проблема семьи
и брака, положение женщины, вопросы русской интеллигенции, идея за-
щиты личности и т. д.,— служили лишь частными формами преломления
этой основной темы произведения.

Первые же страницы произведения, неюдующее изображение крепост-
нических порядков в доме помещика Негрова, резко выделяли роман Гер-
цена на фоне тогдашней беллетристической литературы, в той или иной
мере затрагивавшей тему крепостного права. Острота протеста Герцена
против крепостного строя приобретает в романе подлинно революционное
звучание. С большой силой это проявилось в выразительных наме-
ках писателя на полное бесправие народа в условиях крепостнического
строя Разумеется, именно здесь прежде всего сказалось цензурное вмеша-
тельство. Когда Герцен писал: «Губернатор возненавидел Круциферского
за то, что он не дал свидетельства о естественной смерти засеченному
кучеру одного помещика» (IV, 217), — цензура заменила эту яркую, прав-
дивую деталь крепостного быта бессмысленным указанием на «какое-то
дело»,1 не замечая, что читателю оставалась абсолютно непонятной следо-
вавшая далее фраза о маленьком Мите как о «единственно наказанном
в деле о найденном теле кучера» (IV, 217). Было выброшено также упо-
минание о «продаже парней в рекруты, не стесняясь очередью» (IV, 260),
и т. д. И все-таки картины тяжелой жизни народа, прежде всего крепост-
ного крестьянства, с которыми знакомился читатель в романе, производили
сильное, гнетущее впечатление. Рисует ли Герцен трагическую судьбу Дуни
Барбаш или трудный, тернистый путь крепостной интеллигентки Софи,
показывает ли бесчеловечное обращение помещиков со своими рабами, ка-
сается ли он жизни городской бедноты, — везде мы чувствуем гневное,
обличительное перо писателя-демократа и гуманиста.

Внимание писателя привлекают различные формы проявления борьбы
крепостных масс русского крестьянства против своих угнетателей. В главе
«Биография их превосходительств» Герцен замечает: «Приказчик и ста-
роста были.. . довольны барином; о крестьянах не знаю, — они молчали»
(IV, 204). По цензурным условиям Герцен не мег привести какого-либо
эпизода народного возмущения, но в этом «молчании» крепостного люда
таилась могучая сила крестьянского гнева и протеста

Рисуя образ угнетенного народа, Герцен продолжал лучшие демокра-
тические традиции русской литературы XVIII—первых десятилетий
XIX века. В тс же время тема борьбы с крепостным правом поднялась
в творчестве Герцена на новую ступень, приобрела новые идейные качества,
соответственно уровню развития освободительного движения в России
в 40-х годах XIX века.

Было бы неправильно ограничивать обличительную силу романа «Кто
виноват?» намеками на произвол и жестокость помещиков, разбросанными
по всему роману и лишь частично пропущенными цензурой. Роман ерцена
всем ходом своего повествования произносил суровый обвинительный при-
говор самой системе самодержавно-крепостнических порядков.

Революционера и материалиста Герцена особенно интересует процесс
формирования человека и его мировосприятия под воздействием окружаю-
щей социальной среды. Как бы ни было эпизодично то или иное дей-
ствующее лицо романа, Герцен стремится познакомить читателя с факто-
рами, которые обусловили общественный облик и взгляды этого человека.

1 См. «Отечественные записки», 1845. № XII, стр. 214.
На «биографиях» своих героев Герцен показывает, как крепостнический
строй уродует сознание и жизнь людей — внизу общественной лестницы
и на верхних ее ступенях. В этом была могучая обличительная сила романа
Герцена,

Стремясь всюду проследить воздействие «среды» на выводимые им
образы, Герцен сознательно подчеркивает зародыши положительных качеств
даже в некоторых отрицательных типажах романа, добиваясь тем самым
большой силы в характеристике общественного строя как целого. Отсюда
предположение автора о Негроне, что «жизнь задавила в кем не одну воз-
можность» (IV, 203) и т. д. Насилие над личностью, жестокость, произвол
крепостников и чиновников выступают в романе не как частная, личная
особенность психологии отдельных людей, а как социальный признак класса
и строя в целом

Обращает на себя внимание настойчивость, с которой Гер-
цен указывает на типическое значение образов и отдельных эпизодов
романа. Писатель рисует жизнь в ее обыденном, повседневном
виде, — пет ничего из ряда вон выходящего в этих Нсгровых, уездных
предводителях, всей галерее NN-ских чиновников, средних людях
своего класса, который незримо стоит за ними и беспощадно уродует
человеческие жизни, унижает достоинство людей, губит лучшие за-
датки талантливого народа. Крупов как бы мимоходом говорит Круци-
ферскому: «Дом Негрова, поверьте мне, не хуже.. . признаться, и не
лучше всех помещичьих домов» (IV, 222). В следующей главе Герцен
снова «случайно» обронит: «Изредка наезжал какой-нибудь сосед,—
Негров под другой фамилией...» (IV, 226). В NN, подчеркивает Гер-
цен в начале второй части, у помещиков и чиновников «были свои инте-
ресы, свои ссоры, свои партии, свое общественное мнение, свои обычаи,—
общие, впрочем, помещикам всех губерний и чиновникам всей импе-
рии» (IV, 299). Наконец, знакомство Бельтова с чиновным миром NN
завершается предельно выразительным обобщением: «Когда мало-помалу
это почтеннее общество лиц отступило в голове Бельтова на второй план,
и все они слились в одно фантастическое лицо какого-то колоссального
чиновника, насупившего брови, неречистого, уклончивого, нс который по-
стоит за себя, Бельтов увидел, что ему не совладать с этим Голиафом...»
(IV, 297).

Сознательно подчеркивая типический характер своих картин и обра-
зов, Герцен смело ставит вопрос о социальных причинах, которые обуслов-
ливают трагические судьбы героев романа. Он был далек от той фило-
софии фаталистической обреченности, которую приписал ему в своем отзыве
о «Кто виноват?» А. Григорьев. «Основную мысль» романа Григорьев
увидел в том, что «виноваты не мы, а та ложь, сетями которой опутаны
мы с самого детства». Из книги следует, — писал Григорьев Гоголю
в ноябре 184b года, — что «никто и ни в чем не виноват, что все условлено
предшествующими данными и что эти данные опутывают человека, так что
ему нет из них выхода... Одним словом, человек — раб, и из рабства ему
исхода нет»1 Социальное зло Григорьев подменял отвлеченной, моральной
категорией «предшествующих данных», безысходным рабом которых объ-
являлся человек. По этому пути, кстати, пошла вся реакционная критика
романа, настойчиво, но не без успеха убеждавшая читателя, что в бед-
ствиях человечества Герцен винит «судьбу», а отнюдь пе «людей» и не

1 А. Л. Григорьев. Материалы для биографии. Редакция В. Княжнина, Пгр.,
1917, стр. 114.
КТО ВНШИИТЪ?

И I. К Л II Д Е I’ Л-

«Кто виноват?». Роман А. И. Герцена.
Обложка первого издания. 1847.

содержат в себе социальную сценку явле-



людские отношения. Б действи-
телоности роман Герцена, изоб-
личая виновников социальной
несправедливости на конкретней
материале русской жизни, ко-
нечно, не допускал такого лож-
ного толкования.

Зарисовки быта и нравов,
«житья-бытья» «их превосходи-
тельств» Негрова и его су-
пруги, рассказ о жизни семейства
дубасовского уездногс предводи-
теля, который Белинский при-
числял к лучшим страницам
романа (XI, 118), образы чи-
новников в NN—показывают
•силу сатирического таланта Гер-
цена.

Восприняв обличительные
традиции гоголевского смеха,
как это неоднократно отмечалось
в литературе, Герцен в то же
время значительно целеустрем-
леннее и определеннее в своем
отношении к объекту сатиры.
Речь идет при этом не только
о постоянных авторских обра-
щениях к читателю. Иногда
в мелкой, несущественной, на
первый взгляд, детали заклю-
чается уничтожающий сатири-
ческий намек. Острые, смелые
сравнения писателя, как правило,

ний. Так, будочник для Герцена—«паук, возвращающийся в темный угол,
закусивши мушиными мозгами» (IV, 294), и т д. Множество лиц, биогра-
фий, эпизодов проходит перед читателем, но сатирическое, обличительнее
начало объединяет все действие романа в единую широкую картину русской
крепостнической действительности.

Трудно в этом мире жить разночинцам Круциферским; Негровы стоят
на пути к счастью Любоньки, в их среде беспомощными и лишними стано-
вятся даже люди, несомненно одаренные, полные внутренних творческих сил.
Таков Владимир Бельтов — один из самых ярких образов, созданных Гер-
цеиом-бел лет ристом.

Бельтов — в характеристике Герцена — жертва своего тяжелого вре-
мени, уродливых социальных условий, в бессильном отрицании которых
он тщетно тратит лучшие порывы своего сердца и самые чистые побу-
ждения незаурядного ума. Герцен подробно рассказывает о жизненном
пути своею героя, раскрывает условия, которые формировали его отношение
к действительности и в итоге привели Бельтова к глубокому внутреннему
краху. В Бельтове отразился сложный процесс идейных исканий дворян-
ской молодежи после разгрома декабристского восстания. Для Герцена
образ Бельтова был важен как отрицание тягостного, разлагающего влия-
ния пошлой помещичьей среды, политического гнета реакции конца 20--
ЗО х годов. Сила Бельтова ярко раскрывалась в его антагонизме с чинов-
ничье-™ мещичьим окружением; Бельтов действительно был протестом,,
каким-то обличением жизни, каким-то возражением на весь порядок ее
(IV, 299).

Для понимания образа Бельтова важное значение имеют слова Герцена
из письма к сыну, написанные полтора десятилетия спустя. «Что общего
в твоем сущсстгевании и положении Бельтова?—спрашивал сына Герцен
(очевидно, тот в не дошедшем до нас письме проводил такую аналогию,—
: 'ед./ Бельтов оттого бросался из угла в угол, что его социальная дея-
тельность, к которой он стремился, находила внешнее препятствие. Это —
пчела, которой не позволяют ни делать ячейки, ни отлагать мед...»
(XV, 208; письмо от 14 июня 1862 года).

В 40-х годах драма Бельтова также рассматривалась Герценом пре-
имущественно в плане его конфликта с окружающей средой, «внешним пре-
пятствием». Белинский пытался поправить писателя: «Мы думаем, что при
этом автор мог бы еще указать слегка и на натуру своего героя, нисколько
не практическую и, кроме воспитания, порядочно испорченную еще и богат-
ством» (XI, 114)

Герцен не согласился с критиком. Ему был дорог этот образ, он наде-
ляет его некоторыми автобиографическими чертами, ищет оправдания его
«бесполезности» для общества в той свинцовой тяжести, с которой давил
на мыслящую Россию «Голиаф» николаевской реакции. Бельтова Герцен
воспринимает как человека своего поколения, недаром через несколько лет
будет писать о поколении «Онегиных, Чацких и нас всех» (VII, 463).Если
для Белинского источник поражения Бельтова таился в значительной мере
в «натуре» самсго героя, и поэтому критик более требователен и строг
к нему, то Герцен, в силу своей близости в ту пору к передовой дворянской
интеллигенции, пытается примирить читателя с одним из ее представи-
телей. Образ Бельтова приобретает сложный, порою противоречивый
характер. Герцен настойчиво подчеркивает в нем стремление к обществен-
ной, «социальной» деятельности, и з то же время Бельтов фактически
самоустраняется от жизни, отказывается от борьбы: «Моя жизнь не уда-
лась, — по боку ее. Я, точно герой наших народных сказок... ходил по всем
распутьям и кричал: ,,есть ли в поле жив-человек?“. Но жив-человек не
откликался.. мое несчастие!.. а один в поле не ратник. . Я и ушел
с поля.. .» (IV, 337).

Одно из писем Герцена к Огареву, написанное в Париже летом
1847 года, ярко показывает, что сам Герцен оценивал тип Бельтова
как положительного героя романа с точки зрения потенциальных
возможностей его развития. «Цель не Бельтов,—писал Герцен, — а не-
обходимость подобного воздействия не на из рук вон сильного-
человека, но на прекрасного и способного человека» (V, 47; письмо-
от 3 августа 1847 года). По мысли Герцена, в известных условиях,
при определенном «воздействии», Бельтовы могут стать «практическими»
людьми (как он выразился в том же письме; вспомним слова Белин-
ского о «непрактической натуре» Бельтова), нужными и полезными- об-
ществу. В воспитательном «воздействии» образа Бельтова Герцен видит
свою цель писателя.

В герценовском понимании исторической роли Бельтовых для сво-
его времени была заключена немалая доля правды. Если в последующие
десятилетия передовая молодежь нашла себе более широкое ноле обще-
ственной деятельности, а затем и открытой революционной борьбы, то
в условиях 40-х годов отрицание Бельтовыми действительности имело
в себе несомненно прогрессивное начало Однако был прав Белинский,
когда отмечал некоторые черты идеализации в образе Бельтова.

Обратим внимание, что те главы романа, в которых впервые по-
является Бельтоз (т. е отрывок «Владимир Бельтов» в кн. IV «Отече-
ственных записок» 1846 года), встретили горячее одобрение Белинского.
Именно в связи с этим «интермессо» к роману критик писал Герцену:
«Ты можешь оказать сильное и благодетельное влияние на современность.
У тебя свой особенный род, под который подделываться так же опасно,
как и под произведения истинного художества».1 Именно отрывок «Вла-
димир Бельтов» вызвал у Белинского знаменитую характеристику художе-
ственной «натуры» Герцена и пророческое предсказание: «Если ты лет
в десять напишешь три-четыре томика, поплотнее и порядочного размера,
ты— большое имя в нашей литературе, и попадешь не только в историю
русской литературы, ни и в историю Карамзина».1 2 В статье «Взгляд
на русскую литературу 1847 года» Белинский писал, что Бельтои интере-
сен тогда, «когда мы читаем историю ею превратного и ложного воспита-
ния, и потом историю его неудачных попыток найти свою дорогу в жизни»
(XI, 118). Однако дальнейшее развитие образа Бельтова Белинский при-
знал ошибкой Герцена. «Во второй части романа, — писал кри-
тик в той же статье, — характер Бельтова произвольно изменен
автором» (XI, 114). Далее Белинский поясняет; «...в последней части
романа Бельтов вдруг является перед нами какой-то высшею, гениальксю
натурою, для деятельности которой действительность не представляет до-
стойного поприща.. . Это уже совсем нс тот человек, с которым мы так
хорошо познакомились прежде; это уже не Бельтов, а что то вроде Печо-
рина» (XI, 115).

Если драма Бельтоза, как понимал ее Герцен, объяснилась его духов-
ной силой, обреченней на бездействие, то образ Круциферского от начала
до конца выдержан в плане пассивного примирения с жизнью

Герцен в условиях 40-х годов не мог правильно оценить историческую
роль и значение разночинной интеллигенции. Круциферский полон «страха
перед будущим» (IV, 306), он беспомощен в жизненной борьбе и вьпля-
дит мелким и жалким в сравнении с Бельтовым. Писатель сочувствует
своему герою-разночинцу, но это сочувствие полно снисхождения. Позднее,
в «Былом и думах», упомянув случайно о своей «старой повести», Герцен
сравнит «благородную искренность» Бельтова со «слезливым самоотвер-
жением» Круциферского (БиД, 486). Автор «Кто виноват?» не видит
в плебее Круциферском новой активной социальной силы: «Кроткий от
природы, он и не думал вступить в борьбу с действительностью, — он
отступал от ее напора, он просил только оставить его в покое...»
(IV, 329).

Во второй части романа Герцен спова указывает, что «Круциферский
далеко не принадлежал к тем сильным и настойчивым людям, которые со-
здают около себя то, чего пет» (IV, 330). Он невольно покорился «энер-
гической сущности» Бельтоза (IV, 331), который, как тонко заметил Бе-
линский, был «подле бедного Круциферского настоящим колоссом подле
карлика» (XI, 115).

Яркое художественное воплощение «новых людей», революционных
разночинцев, исполненных веры в свои силы, и сознание, что будущее при-

1 Белинский, Письма, т. III. 1914, стр. 109,

2 Там же.
надлежит им, русская литература обрела впоследствии, в новых историче-
ских условиях, с романом Чернышевского «Что делать?».

Большим художественным достижением Герцена в «Кто виноват?»
явился образ Любоньки Круциферской. По словам Горького, это—«пер-
вая женщина в русской литературе, поступающая как человек сильный и
самостоятельный».1 Круциферская погибает в неравной борьбе за свое
счастье, но сознание духовной силы этой женщины, ее превосходства над.
мужем и над Бельтовым не оставляет читателя.

Характер Круциферской намечен автором при первом же знакомстве
с ней читателя. «Опа должна была понять, — замечает Герцен о судьбе
маленькой Любоньки, — всю несообразную нелепость своего положения;
оскорбления, слезы, горести ждали ее в бель-этаже, и все это вместе спо-
собс~возало бы дальнейшему развитию духа...» (IV, 214). Белинский,,
находя, что Круциферская «гораздо интереснее в первой части романа, не-
жели в последней», ставил в заслугу Герцена, что им «резко было очер-
чено ее положение в доме Негрова. Лам она хороша молча, без слов, без-
действий. Читатель угадывает ее, хотя не слышит от нее почти ни слова»
(XI, 115). Развитие образа показано Герценом меткими, четкими штри-
хами. Записи дневника Любоньки рисуют ее глубокую, серьезную натуру;,
«...она бежала в самое себя, — объясняет Герцен возникновение «жур-
нала»,— она годы выносила свое горе, свои обиды, свою праздность, свои
мысли...» (IV, 234). Читатель ждет ст Любрпьки решительных шагов,
смелых и беззаветных действий, подвига. «Она тигренок, который еще не-
знает своей силы»,— говорит о ней Крупов (IV, 250).

Однако силы Круциферской не находят применения. Они наглухо за-
перты в условиях бесправия женщины, на которое обрекает ее несправедли-
вый общественный строй. Встреча с Бельтовым создала иллюзорную на-
дежду для выхода из тупика. Именно потсму Любонька переоценивает Бель-
това— ей хотелось, чтобы он был таким, каким описывала она его в своем
дневнике: «Это такой сильный человек, что я не могу не любить его. Это
человек, призванный на великое, необыкновенный человек; из его глаз све-
тится гений» (IV, 350), «его огненная, деятельная натура, беспрестанно за-
нятая, трогает все внутренние струны, касается всех сторон бытия»
(IV, 353). Ио в действительности Бельтов бессилен. Добролюбов справед-
ливо заметил, что Круциферская «выше Бельтова».1 2 Последний сам
признается Крупову: «Изумленный необычайной силой ее, я склонялся пе-
ред ней. Удивительное существо! Как это сделалось в ней, что те резуль-
таты, за которые я пожертвовал полжизнью, до которых добился трудами
и мучениями и которые так новы мне казались, что я ими дорожил, прини-
мал их за нечто выработанное, были для нее простыми, само собою понят-
ными истинами: они ей казались обыкновенны» (IV, 369—370).

В идейном комплексе романа это поражение Бельтова перед Крупифер-
ской имеет немаловажное значение как свидетельство поисков Герцена по-
длинно положительного героя в направлении, наиболее близком революцион-
ным разночинцам конца 50—60-х годов. В Любоньке можно видеть
предвестие женских образов Чернышевского, Слепцова и других писателей-
демократов. Дочь крепостной, Любонька ближе к народной жизни, чем
кто-либо другой из героев романа. Опа записывает в своем дневнике:
«.. . видно, крестьянская кровь моей матери осталась в моих жилах!.. Не
могу никак понять, отчего крестьяне нашей деревни лучше всех гостей,

1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 168.

2 Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, Гослитиздат, 1935. стр 25
которые ездят к нам из губернского города и из соседства, я гораздо умнее
их, а, ведь, те учились и все — помещики, чиновники, а такие все против-
ные. ..» (IV. 233).

Для Герцена 40-х годоь образ Любоньки еще не мог стать источни-
ком социального оптимизма, но именно здесь намечалось дальнейшее
расширение и углубление взгляда писателя на передовые силы русского
общества.

Богатство проблем и образов романа Герцена, контрасты его содер-
жания определили художественное своеобразие произведения и прежде
всего резкие взаимопереходы различных стилевых приемов писателя. Сати-
рические страницы о Петровых (гл. I и II) сменяются историей семьи
Круциферских (гд. III), и Герцен, чьи злые, острые сарказмы только что
бичевали врага, находит теплые, проникновенные слова для серьезного и
сосредоточенного рассказа о жизни бедных тружеников. Сатира и тонкий
лиризм идут в романе рядом и часто в пределах одной и той же главы.
Так построена, например, глава «Житье-бытье»: «О, ненависть, тебя
пою!»—восклицает Герцен (IV, 235); описание дня и всей «тучной
жизни» Негрсвых пронизано этой ненавистью за внешней насмешливостью
и вереницей легких, блестящих острот. Но Герцен переходит к истории
любви Круциферского, и весь тон рассказа меняется, становится задумчи-
вым, сдержанным.

Новаторство Герцена сказалось и в языке романа. Реакционная кри-
тика подвергла язык «Кто виноват?» ожесточенному обстрелу за мнимое на-
рушение литературных норм. В действительности Герцен обогащал русский
литературный язык, вводя в роман многие народные выражения, создавая
неологизмы, обильно используя литературные цитаты и намеки («чужие
лестницы были для нее не круты, чужой хлеб не горек» — IV, 227; «Софья
Алексеевна поступила с почтмейстером точно так, как знаменитый актёр
Офрень с Тераменовым рассказом...»—IV, 289) или библейские образы
в неожиданно сниженном, прозаическом значении («Ситец был превосход-
ный; на диване Авраам три раза изгонял Агарь с Измаилом на пол,
а Сара грозилась; на креслах с правой стороны были ноги Авраама, Агари,
Измаила и Сары, а с левой — их головы» — IV, 216). Яркое впечатление
оставляет неожиданное употребление слов — «сестра, оседлая и довольно
богатая» (IV, 210), «саранча босых, полуголых и полусытых детей»
(IV, 225), — или непривычные сравнения, например: «Лишенные верху-
шек своих, липы, с торчащими к небу ветвями, сбивались па колодников,
которым обрили полголовы в предупреждение побега» (IV, 341).

Рсмап Герцена явился событием большого общественного значения.
А. Григорьев недаром писал о нем, как о книге, «наделавшей чрезвы-
чайно много шуму...».' Роман вызвал самые противоречивые опенки на
страницах журналов и в литературных кругах, и это было лучшим дока-
зательством жизненности и политической актуальности поставленных Гер-
ценом вопросов.

Мы уже видели, что Белинский одним из первых отозвался о «Кто ви-
новат?» как о замечательном произведении большой художественной силы.
В «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский
справедливо определил «Кто виноват?» как роман, написанный «в духе,
который наиболее нравился Белинскому» 1 2

1 А. А. Григооьев. Материалы для биографии, 1917, стр. 113. (Письмо
к Н. В Гоголю от 17 ноября 1348 года).

2 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. III, 1947, стр. 233
В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинский зна-
чительное место уделил всесторонней характеристике романа. Анализ
основных образов и художественных особенностей «Кто виноват?» позво-
лил великому критику с глубоким проникнозением в сущность и
сгоеобразие таланта Герцена-писателя определить ведущие черты и идей-
ную направленность всего герценевского творчества. Оценки и суждения
Белинского, вызванные повестями Герцена 40-х годов, оказались целиком
приложимы и к его позднейшим произведениям. До наших дней страницы
статей и писем Белинского, посвященные Герцену, остаются лучшими
в критической литературе о писателе.

Белинский причислял Герцена к гем поэтам, для которых «важен не
предмет, а смысл предмета» «Поэтому, — продолжал критик, — доступный
их таланту мир жизни определяется их задушевною мыслию, их взглядом
на жизнь» (XI, 112). Главную силу таланта Герцена Белинский видел
в «могуществе мысли». «У Искандера, — пишет критик, — мысль всегда
впереди, он вперед знает, что и для чего пишет; он изображает с порази-
тельною верностию сцену действительности для того только, чтобы сказать
о ней свое слово, произвести суд» (XI, 135).

Следует помнить, что «могущество мысли» в беллетристических произ-
ведениях Герцена нередко истолковывалось как слабость его художествен-
ного дарования. Так, Вал. Майков в статье о «Петербургских вершинах»
Я. Буткова, опубликованной в июльской книжке «Отечественных записок»
за 1846 год, рассматривал беллетристику Герцена как «средство выраже-
ния его идей в самой популярной форме, возводимой иногда наблюдатель-
ностью до художественности. .». «В повестях своих,—пишет критик о Гер-
цене,— он несравненно более поражает умом, чем художественностью».'
Это ложное представление, укоренившееся впоследствии в работах либе-
ральных и реакционных историков литературы, ничего общего не имеет
с мыслью Белинского о роли и месте передовых идей в художественном
творчестве Герцена.

«Хотят видеть в искусстве, — писал Белинский, — своего рода ум-
ственный Китай, резко отделенный точными границами от всего, что не
искусство в строгом смысле слова...» (XI, 111—112). Герцен был близок
критику-демократу именно тем, что его творчество было тесно связано
с борьбой передового русского общества против самодержазно-крег.остниче-
скоге строя, социальной несправедливости, лживой морали.

Несмотря на цензурные препятствия, Белинский пытается определить
характер этой высокой идейности, присущей творчеству Герцена. Он на-
зывает его «по преимуществу, поэтом гуманности» и определяет «задушев-
ную мысль Искандера» как «мысль о достоинстве человеческом, которое
унижается предрассудками, невежеством, и унижается то несправедли-
востью человека к своему ближнему, то собственным добровольным иска-
жением самого себя» (XI, 113).

Характеристика Белинским этой демократической направленности,
«гуманности» беллетристики Герцена содержала подлинную программу
общественного поведения человека Трудно было в подцензурной статье
более четко и определенно передать демократический пафос романа.

Белинский ценил в Герцене-писателс «глубокое, знание изображаемой
им действительности» (XI, 135) и отмечал своеобразие его реализма:
«Он может изображать верно только мир, подлежащий ведомству его заду-
шевной мысли-, его мастерские очерки основаны па врожденной наблюда-

1 В. Майков. Критические опыты (1845—-1847). СПб., 1891, стр. 280.
тельности и на изучении известной стороны действительности... выводимые
им лица не суть чистые создания фантазии, это скорее мастерски обделан-
ные, а иногда и вовсе переделанные материалы, целиком взятые из дей-
ствительности» (XI, 119).

Это было написано ь связи с «Кто виноват?» и «Доктором Крупо-
вым» и задолго до первых глав «Былого и дум»

Литературная деятельность Герцена вызвала озлобленную критику
на страницах реакционней печати.

Борьба реакции с Герценом-беллетристом шла по всем линиям—от
фальсификации идейного содержания романа и повестей писателя до злоб-
ных нападот на язык и стиль автора «Кто виноват?». В статьях «Сына
отечества», «Москвитянина», «Северней пчелы» реакционная критика начи-
нала создавать легенду об отсутствии художественного начала в творчестве
Герцена, легенду, в основе которой лежала вражда ко всей деятельности
одного из крупнейших представителей русской демократической литературы
середины прошлого столетия.

Шевырев еще в 1846 году писал в «Москвитянине* в связи со статьей
«Капризы и раздумье», опубликованной в «Петербургском сборнике», что
мысль Герцена «зачалась в сфере чистого отвлечения» и «отреклась от
жизни»,1 «от нечего делать она будет бесплодно заботиться о том, как бы
перестроить домашнюю жизнь людей, как будто бы эта жизнь может вы-
течь из какого-нибудь отвлеченного процесса, как будто бы сна может
быть разрешена, как философская тема».1 2 3 ' ем самым Шевырев пытался
убедить читателя в незыблемости крепостнического уклада, в бессилии ре-
волюционных идей поколебать устои самодержавного строя. «Насилие
должно быть обезоружено и побеждено любовью страдания», «не время
уж в жертве возбуждать ненависть...»?

Шевырев, таким образом, отчетливо формулировал политический
смысл литературного творчества Герцена как «возбуждение ненависти».
Булгарин в марте 1846 года лакейски доносил Дубельту о первых главах
романа Герцена: «Тут изображен отставной русский генерал величайшим
скотом, невеждою и развратником. .. Дворяне изображены подлецами и
скотами, а учитель, сын лекаря, и прижитая дочь с крепостной девкой —
образцы добродетели...».4 «Я нахожу всю повесть предосудительною»,—
написал на доносе Булгарина Дубельт.5

Реакционный журнал «Сын отечества» пытался «обезвредить» эги
опасные и «предосудительные» «социальные идеи» романа. «Кто виноват?»
якобы понравился критику журнала, ко под лицемерной беспристраст-
ностью и видимым расположением к роману и его автору з действитель-
ности чудовищно искажался идейный замысел Герцена. «Заглавие романа
спрашивает: „Кто виноват?",—пишет журнал —Тронутый до слез
читатель отвечает: одна судьба].. Слава богу, что виноваты не люди,
а судьба!» Убеждая читателя, что именно в этом состоит главная мысль
романа, рецензент объявляет «лившим» все, что ь какой-то мере противо-
речит его утверждению. Критик «не понимает» «ужасной идеи: всегда
представлять быт провинциальных жителей только с грязной, низкой,

1 «Москвитянин», 1846 Xs 2, стр. 187.

2 Там же, стр. 188—189.

3 Там же, стр. 189.

4 Мих Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. СПб,
1999, стр. 305—306.

5 Там же, стр. 305.

29 История русской литературы, VII
отвратительной стороны». «Главная идея романа, — говорит «Сын оте-
чества», — решительно отстраняла от себя такие лица, которые имеют
только право проситься з „Мертвые души“». «Если автор — пишет далее
журнал, — хотел дать более простору своему роману, поместить в нем ши-
рокую картину русского житья-бытья, то надлежало бы, по главной идее
романа, выводить такие лица, которые бы не были похожи на героев
„Мертвых душ“». Противопоставляя Герцена Гоголю, «Сын отечества»,
однако, не может не считаться с явным влиянием Гоголя на роман Герцена
и горько сетует по сему случаю; « . подражание Гоголю, в иных местах,
есть важнейший грех книги... Из любви к изящному просим автора не
подражать никому, всего менее Гоголю! Автор наш такой оригинальный,
такой блистательный талант, который должен идти и развиваться своим
собственным путем».1

Красочность и неповторимое своеобразие герценсвского стиля казались
реакционной критике «исчадием современной беллетристики». При этом
критики типа Шевырева весьма откровенно признавались, чем были про-
диктованы их резкие оценки языка и стилевых особенностей романа.
В «Очерках современной русской словесности» Шевырев писал: «Существа,
которые выводит Искандер в своем романе „Кто виноват?" из черного
мира жизни, безобразны», критик «уличает» Герцена в «тайном сочувствии
искусства с той низкой действительностью, которую оно изображает». «Это
сочувствие выражается упадком самого же искусства, порчею во вкусе,
искажением всех его благородных и прекрасных стремлений».

Шевырев обвинял «современную личность», что она «из самой себя
хочет... почерпнуть всю жизнь, все содержание, все воззрение на мир, даже
самый язык...». «Г. Искандер, — продолжал Шевырев, — развил свой слог
до чистого голословного искандеризма, как выражения его собственной
личности».1 2 3 Для пущего уличения ненавистного «исчадия» Шевырев
в том же номере журнала печатает свой «Словарь солецизмов, варваризмов
и всяких измов сс временной русской литературы», открывая его «искан де-
ризмами» Выпад «Москвитянина» подхватывает «Северная пчела», Бул-
гарин полностью разделяет ученее негодование собрата по поводу «217 не-
лепостей, безграмотностей, выражений, чуждых духу и грамматике рус-
ского языка».'1

Для нового читателя герцепсвские неологизмы давно утратили свой
необычный характер — лучшее доказательство, что они не противоречили
законам языка, а. наоборот, обогащали его Шевырев называет «исканде-
ризмами» такие выражения и термины, как: «он унаследовал от отца
удачу», «попадья была непроходимо глупа», «он занимался бессистемно»,
«возбужденность мысли», «распущенность», «требовательность» и т. д.
Даже самого придирчивого читателя вряд ли смутят сейчас подобные
«вольности» — так вошли они в наш литературный язык. И, конечно, прав
был Белинский, когда на последних страницах статьи «Взгляд на русскую
литературу 1847 года» писал, что «придираться к таким мелочам, значит
обнаруживать больше нелюбви к противнику, нежели любви к русскому
языку и литературе» (XI, 149).

Конечно, реакционные домыслы продажных журналистов не могли
ослабить большого общественного влияния романа Герцена. Белинский
метко писал в связи с этим о Шевыреве, что тот грозит «издалека своему

1 «Сын отечества», 1847, № IV, отд. VI, стр. 33, 30, 31.

2 «Москъитянин», 1648, № I, стр. 40г 41.

3 Ф Б. Журнальная всякая всячина «Северная пчела», 1848, № 36, стр. 143.
противнику шпилькой или булавкой, когда нет возможности достать его
копьем» (XI, 149).

Широкие круги русских читателей, вслед за Белинским, встретили
роман Герцена с восторгом. Герцен, — писал впоследствии Н. И. Сазонов
в статье, предназначенной для иностранного читателя (1860), — «стал
одним из любимейших писателей молодежи».1

Огарев, который познакомился с началом «Кто виноват?» еще в дни
своего приезда в Новгород (март 1824 года) и, видимо, тсгда не был пол-
ностью удовлетворен им, в январе 1846 года писал Герцену: «Несколько
слов о повести: ведь, я тебе говорил, что она исправима и может быть
очень хороша».1 2 3 Грановский отзывался о «Кто виноват?» как о «повести,
исполненной ума, живости и метких замечаний»."

Влияние «Отечественных записок» и в них — повестей Герцена, на-
ряду с критикой Белинского, испытывал в 40 х годах молодой Салтыков-
Щедрин, о чем он сам писал в своей автобиографии 1878 года.4 Упомина-
ние о «Кто виноват?» встречается в дневнике Чернышевского в 1848 году.5
В сохранившемся ь архиве Добролюбова «Реестре прочтенных книг» в записи
от 4 июня 1850 года указано: «„Отеч. зап.“, 1846, т. 45. „Кто вино-
ват". Вл. Бельтов, эпизод между 1-й и 2-й частями — Искандера». «Эпи-
зод очень занимательный»,— добавляет при этом 14-летний Добролюбов.6

Роман, как и вся беллетристика Герцена, сохранил свою популярность
и для читателей последующих десятилетий. Агент III Отделения в сере-
дине 50-х годов доносил, что, по словам книгопродавцев, «решительно
нельзя найти ни одного полного экземпляра (исключая разве в одних
только частных домашних библиотеках) „Отечественных записок" и „Со-
временника"... где помещены повести Искандера... все они вырезаны и
вырваны и ходят по рукам особенными книжками».7

Имеется немало других свидетельств, показывающих широкое распро-
странение романа Герцена в 50-х и 60-х годах, несмотря на долгое отсут-
ствие новых изданий в России (лондонское издание романа 1859 года было
доступно, разумеется, весьма ограниченным кругам русских читателей).
Наиболее красноречивым свидетельством непрекращавшегося интереса
к «Кто виноват?» в среде русских читателей следует считать постоянное
обращение в литературно-критических статьях, публиковавшихся з журна-
лах той поры, к образу Бельтова. Правда, оценки Бельтова в условиях
сурового цензурного режима и запрета имени Герцена для печати были
почти единственной легальной возможностью русской критики высказать
свое суждение о творчестве Герцена, что имело особенно большое значение
для революционно-демократической критики 50—60-х годов. Однако нельзя
не признать показательным для дальнейшей судьбы романа это настой-
чивое возвращение к его главному герою, предполагавшее несомненное

1 Н. И. Сазонов Литература и писателя в России. Александр Героев «Лите-
ратурное наследстве», кн. 41--42, 1941, стр. 198.

2 «Русская мысль», 1891, № 8, стр. 23.

3 Грановский и его переписка, т. II. М., 1897, стр. 422. (Письмо к Н. Г. Фролову
от февраля 1846 года).

4 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., т. I, Гослитиздат, М.,
1941, стр. 82.

• Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. I, 1939, стр. 104 (запись в днев-
нике от 1 сентября 1848 года).

• См. С. А. Р е й с е р. Добролюбов и Герцен. «Известия Академии Наук СССР,
Отделение общественных наук», 1936, № 1—2. стр. 172.

’ Царизм в борьбе с А. И. Герценом. «Красный архив», 1937, 2 (81), стр. 217—218.
знакомство широких кругов читателей с фактически запрещенным произве-
дением.

Особенно остро тема Бельтова зсплыла на страницах русских журна-
лов в связи с полемикой вокруг так называемых «лишних людей», вызван-
ной романом Гончарова «Обломов» (1859). Но еще раньше, в первой
книжке «Отечественных записок» за 1857 год, в статье Дудышкипа о по-
вестях и рассказах Тургенева, делалась попытка рассматривать Бельтова
как предшественника Рудина, без какого-либо намека на своеобразие и от-
личительные качества Бельтова в веренице «лишних людей» — намека, ко-
торый, как мы видели, уже содержался в высказываниях Белинского и по-
лучил дальнейшее развитие в передовой критике второй половины
XIX века.

В февральской книжке «Современника» за 1857 год в заметках
о журналах Чернышевский, сравнивая Бельтова с Печориным и Онегиным,
писал, отвечая Дудышкину: «Надобно ли говорить, что Бельтов совер-
шенно не таков, что личные интересы имеют для пего второстепенную
важность? Но Бельтов еще не находит никакого сочувствия себе в обще-
стве и мучится тем, что ему совершенно кет поля для деятельности».1
Чернышевский подчеркивал разницу между Рудиным и Бельтовым. Через
несколько лет Писарев в статье «Пушкин и Белинский» (1865), в свою оче-
редь, категорически будет утверждать, что «Бельтов так же далек от Оне-
гина, как творец Бельтоза далек от Пушкина». Бельтов, по мьюли Писа-
рева, изображает собою «мучительное пробуждение русского самосозна-
ния. Это люди мысли и горячей любви».1 2

Такое отношение к образу Бельтова особенно показательно в свете
резкого осуждения, которому подвергся самый тип «лишнего человека»
как воплощение русского либерала, со стороны передовой русской кри-
тики конца 50—60-х годов, прежде всего — в статье Чернышевского «Рус-
ский человек на rendez-vous» и в статье Добролюбова «Что такое обломов-
щина?».

Рассматривая в целом Бельтова в ряду «обломовцев», Добролюбов,
нслед за Белинским, впервые обратившим внимание па то, что Бель-
тов лучшими своими чертами отличается от Печорина, выделяет героя
«Кто зиноват?» в галерее «лишних людей» как «гуманнейшего между
ними».3 Характеристика Бельтова как человека «с стремлениями действи-
тельно высокими и благородными», который не только не мог «про-
никнуться необходимостью», по даже не мог «представить... страшной,
смертельней борьбы с обстоятельствами», давившими его,4 также соответ-
ствовала оценке, этого образа Белинским.

Высокая оценка романа Герцена революционными «шестидесятниками»
находила косвенное отражение в непрекращавшейся борьбе против «Кто
виноват?» со стороны царской цензуры. В 1866 году В. Ковалевскому уда-
лось издать роман в Петербурге («говорят, было нарасхват куплено» —
писал Герцен сыну 10 февраля 1866 года; XVIII, 330), но предпринятое
им в 1871 году переиздание было полностью конфисковано властями. Даже
в 90-х годах цензор Коссович рассматривал «Кто виноват?» как «знамя
протеста» 5 и предпринимал все меры, чтобы не допустить новых издании

1 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. IV, 1948, стр. 699

2 д. И. писарев, Избранные сочинения, т. II, Гослитиздат, М., 1935, стр. 237.

3 Н. А Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 20.

4 Там же, стр 26

3 «Красный архив», 1923, т. Ill, стр. 223.
знаменитого романа, давно признанного широкими кругами русских чита-
телей классическим произведением русской литературы.

4

Повестями «Сорока-воровка» и «Дсктор Крупов» Герцен собирался
принять участие в задуманном Белинским альманахе. К концу января
1846 года была закончена «Сорока-воровка» (повесть датирована
26 января), к 10 февраля Герцен завершает «Доктора Крупова».

Но замысел альманаха, в силу разных причин, вскоре отпал, и пове-
стям было суждено долго ожидать возможности увидеть свет. Разумеется,
решающим обстоятельством при этом были трудности цензурного порядка.

На основе сюжета, заимствованного из устных рассказов великого
русского артиста М. С. Щепкина (выведенного в лице «известного худож-
ника»), Герцен создал в «Сороке-воровке» глубоко волнующий рассказ
о полном бесправии народа в условиях помещичьего произвола, о гнусных
издевательствах, которым подвергается русское крсстьянстзо со стороны
крепостников.

«Сорока-воровка» была напечатана в февральской книжке «Современ-
ника» за 1348 год. В письме к П. Б. Анненкову от 15 февраля 1848 года
Белинский сообщал, что, несмотря на цензурные изменения в повести,
«мысль ярко выказывается» и «„Сорска-ворозка" имела большой успех» 1

Повесть «Сорока-воровка» нередко рассматривалась исследователями
в узком кругу произведений, в той или иной мере затрагивающих тему
о крепостном интеллигенте, как, например, романтические повести «Худож-
ник» Тимифеега, «Именины» Н. Ф. Павлова и др. Между тем, вопрос
о жизни крепостной интеллигенции для Герцена был неразрывно связан
с судьбой всего крепостного крестьянства; подобно известному эпизоду из
«Путешествия» Радищева (гл. «Городня») и «Дмитрию Калинину» Белин-
ского, «Сорока-воровка» была прежде всего посвящена проблеме крепост-
ного права в целом. Именно так оценивал ее Горький, когда говорил, что
«Герцен первый в 40-х годах в своем рассказе „Сорока-воровка" смело вы-
сказался против крепостного права».1 2 В потрясающей истории «крепостной
актрисы—затравленной и замученной барином»,3 Горький справедливо
увидел общую трагедию русского народа в условиях самодержавно-крепост-
нического строя.

Тот факт, что в основу «Сороки-воровки» был положен эпизод, быть
может, действительно имевший место в труппе владельца крепостного
театра в Орле графа С. М. Каменского, отнюдь не снижает громадной
обобщающей силы повести. Развратный и жестокий крепостник под маской
«просвещенного» мецената, князь Скалинский — не хуже и не лучше других
представителей своего класса. На эту типичность образа помещика в «Со-
роке-воровке», искусно и тонко обходя цензуру, впервые обратил внимание
еще Белинский. В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» он от-
мечал, что Герцен «изображает преступления, не подлежащие ведомству
законов и понимаемые большинством, как действия разумные и нравствен-
ные». «Злодеев у него мало...,—продолжал далее Белинский,—только
в одной „Сороке-воровке" выведен злодей, да и то такой, которого и
теперь многие готовы счесть за самого добродетельного и нравственного

1 Белинский. Письма, т. III. >914, стр. 338

1 М. Горький История русской литературы. 1939, стр. 206.

3 Там же, стр. 183.
человека» (XI, 118). Убийственная ирония критика разоблачала лицемер-
ные понятия дворянского сословия о добродетели и нравственности, вместе
с тем она подчеркивала типическое значение образа. Князь жестоко рас-
правляется с «великой русской актрисой», потрясающей зрителей своей
игрой, — только за то, что она, крепостная раба, осмелилась на протест
против надругательства над ее достоинством женщины и элементарными
человеческими правами. «Я, дескато, актриса, нет, ты моя крепостная
девка, а не актриса.. »— кричит на нее князь (в тексте «Современника»
эти слова были опущены по цензурным условиям). Он бросает на месяц
в «сибирку» актера за перехваченную «записочку», оттуда несчастного Ма-
тюшку приводят на сцену — играть лордов Видимо, в труппе князя это
считается еще небольшим наказанием: «Да если ь другой раз осмелишься
выкинуть такую штуку, — говорит управляющий, — я тебя не 'так угощу:
забыли о Сеньке?» (V, 197). Так раскрывается подлинное значение эпи-
графа к повести о «ласковом душою хозяине»! И оказывается, с точки зре-
ния морали «многих», князя вовсе не за что осуждать, Напротив, они, эти
«многие», даже могут принимать его за образец поведения. В одной фразе
Белинский с исключительной острогой показал силу обличительного пафоса
повести Герцена.

Интересно сопоставить с отзывом Белинского другой печатный отзыв
о «Сороке-воровке»—П. В. Анненкова из его статьи «Заметки о русской
литературе прошлого года», опубликованной в № 1 «Современника» за
'849 год (без подписи автора). Анненков стремится представить повесть
Герцена произведением, в котором «все резкое и угловатое» «осторожно
обойдено» «С каким уважением к эстетическому чувству читателя,— пи-
шет он, — рассказано происшествие, которое под другим пером легко
могло бы оскорбить его!».1 Либерала и критика-эстета Анненкова пугает
одна возможность сделать темные стороны дейстзительности предметом
художественного рассказа. Если Белинский подчеркивал революционное
значение повести, то Анненков, напротив, стремился ослабить те выводы,
которые при всех цензурных искажениях напрашивались читателю «Со-
роки-воровки». В то же время Анненков понимал, что повесть Герцена
в силу ее объективного содержания никак не может бы ть в отдана за произ-
ведение «чистого искусства». Вот почему его «похвалы» Герцену заверша-
лись резким и неожиданным, на первый взгляд, выводом: «Если во всем
этом нет чистого художества, то есть художническая, так сказать, изворот-
ливость, всего лучше доказывающая всегдашнее присутствие мысли, бес-
престанно отыскивающей для себя необходимый исток».1 2

Повесть Герцена проникнута безграничной верой писателя в неисся-
каемые творческие силы и талантливость русского народа. Много лет
спустя в статье, посвященной памяти Щепкина, Герцен причислял его и
Мочалова к «тем намекам на сокровенные силы и возможности русской
натуры, которые делают незыблемой нашу веру в будущность России»
(БиД, 774). Таким же «намеком», отражавшим связи демократа Герцена
с народными массами России, был трагический образ крепостной актрисы.

В ее протесте Герцен еще нс видит исторически действенной активной
силы, горькая исповедь актрисы вызывает у рассказчика тягостное раз-
думие: «Бедная артистка! .. что за безумный, что за преступный человек
сунул тебя на это поприще, не подумавши с судьбе твоей! Зачем разбу-
дили тебя? Затем только, чтоб сообщить весть страшную, подавляющую?

1 «Современник», 1849 т. XIII, № 1, отд. III, стр 21.

2 Там же.
СОРОКА BOPQBKA,

II О В ! СТ*.

(Я0Ы»Я1ЯЕИи МИХАЙЛ» СЕМЕНОВИЧУ Ш'ПЧИН/J

Тлей доыь, умрвшвиаый богвте,
locjee^'rorpftBxase»* отвркгь
Тля» Терлскморд а Зрвги
С% а ©другой Тал! ей (ocimi
Хоааамъ, двсковый душою
Снижет» »> 8.и»»ъ прявктиый в дор г
> врвваехтй вкгтимх* на ♦«»»> год*.,

— Заметили ли вы, сказал ь молодой челов±кь. острижен-
ный нодъ гребенку, продолжая начатой разговоръ о театрt. —
заметили ли вы, что у наст, хотя и.ркдки xoponiic актеры, но
бываютъ: а хороших!. актрись почти вовсе нЬтъ, и только въ
предаши сохраняюсь имя Семеновой; не безъ причины же это.

— Причину искать не далеко: вы ея не понимаете только
потому, возразилъ другой . остриженный въ кружокъ : — что
вы на все смотрите сквозь западные очки. Славянская женщи-
на никогда не привыкнет* выходить на полость сцены и отда-
ваться глазам* толпы, возбуждать вь ней гЬ чувства, который
она приносить в ь исключительный даръ своему главней м%-
сто дома, а не на иоеормщЬ. Незамужняя — она дочь, дочь
покорная , безгласная ; за-.мужемъ — она покорная жена. Это
естественное положение женщины въ семьЪ если лишает* нас*
хороших* актрис*. зато прекрасно хранить чистоту иравовъ.

Г. УП. Отд. I.	Ю

Сорока-ворсика». Повесть А И Герцена. Первопечатный текст.
«Современник». 1348.
Спала бы душа твоя в неразвитости, и великий талант, неизвестный
тебе самой, не мучил бы тебя.. » (V, 203). Однако образ героини повести
нс оставляет впечатления слабости; это — гордый и мужественный харак-
тер, мятежная, бунтующая душа. Неслучайно она с таким вдохновением
играет именно Анету в «Сороке-воровке»: образ Анеты на сцене допол-
няет характеристику самой актрисы, глубже и полнее раскрывает ее. Образ
актрисы в жизни и на сцене сливается воедино, утверждая нравственную
силу и красоту человека из народа.

В знаменитом письме к Гоголю Белинский указывал на необходи-
мость пробуждения в народе «чувства человеческого достоинства».1 Повесть
Герцена в одно и то же время свицстельствочала о росте народного само-
сознания и призывала передовые силы русского общества всеми средствами
способствовать этому росту.

Важнейшим звеном в идейном содержании повести следует признать
разговор с театре и русской женщине-актрисе, которым начинается «Со-
рока-воровка» Спор между собеседниками ведется вокруг вопроса о воз-
можности появления в России великой актрисы, «которая бы вполне удо-
влетворила всем... требованиям на искусство» (V, 190), но по существу
значение разговора гораздо шире. Речь идет о борьбе Герцена со взгля
дами западников и славянофилов на общие условия развития русской куль-
туры и русского искусства «Славянин» откровенно утверждает, что место
славянской женщины — «дома, а не на позорище. Незамужняя — она дочь,
дочь покорная, безгласная; замужем — она покорная жена. Это естествен-
ное положение женщины в семье, если лишает нас хороших актрис, зато
прекрасно хранит чистоту нравов» (V, 185—186). Космопслит-«европееу»
также считает, что на русской сцене не может быть актрисы, «которая
была бы не хуже Марс, Рашель», но причину этого он видит в националь-
ной ограниченности русской культуры: «...если мы и перешагнули за пле-
тень патриархальности, так не дошли же опять до той всесторонности, чтоб
глубоко сочувствовать прожитому, выстраданному опыту других. Ну, я вас
спрашиваю, как сыграет русская актриса Деву Орлеанскую?» (V, 189).

Герцен, мысли которого в разговоре выражает «молодой человек,
□стриженный под гребенку», спорит и с тем, и с другим, по существу оди-
наково отрицающими духовные богатства, стремление к независимости и
сознание достоинства человеческой личности, таящиеся в русской народной
жизни. Для него неприемлемы и славянофильская проповедь патриархаль-
ной покорности, и барское пренебрежение либерала-западника к русскому
национальному искусству.

1 яжелые условия жизни русского народа под яр.мом крепостников не
дают ему возможности в полной мере выявить и развить свою внутрен-
нюю одаренность — таков глубокий вывод, к которому подводит читателя
рассказ «известного художника», ответ Герцена на поставленный в начале
повести вопрос: «не без причины же эго».

Среди произведений 40-х годов, посвященных вопросу о крепостном
праве, — повестей и рассказов Григоровича, Тургенева и других писате-
лей,— «Сорока-ворсвка» выделяется исключительной остротой и рез-
костью характеристики положения русского крепог.тнего крестьянства. Гер-
цен выступает в ней как убежденный реалист и демократ, сознательно
устремляющий все художественные средства, которыми он располагает, на
разрешение больших идейных задач, поставленных им в своем творчестве.
Художественное своеобразие стиля Герцена получает в «Сороке-воровке»

1 «Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр. 572.
яркое выражение. Герцен тесно переплетает в повести публицистику
с художественным повествованием. Сочетание публицистического и художе-
ственного слова останется одним из основных положений всей эстетической
системы писателя.

«Сорока-воровка» — повесть резких контрастов. На одном ее полюсе —
князь со своим окружением; с первых же упоминаний об этом мире показ-
ного блеска и внутреннего ничтожества становится очевидным, что рассказ-
чику он тяжел и неприятен. И все же художник даже не предполагает,
какое насилие и произвол господствуют за кулисами крепостного театра, не
догадывается об истинном лице этого аристократа, в труппу которого он
собирался поступить. «Мы остались, кажется, довольны друг другом», —
говорит он о первой встрече с князем (V, 192). На спектакле рассказчик
случайно взглянул на князя: «...он был сильно потрясен, вертелся, покидал
лорнет, опять брал его. Как такому знатоку не быть пораженным этой
игрой! Он, верно, умел вполне ценить такую актрису, подумал я» (V, 194).
Постепенно, ст эпизода к эпизоду, у художника, а вместе с ним и у чи-
тателя, открываются глаза на подлинный смысл и значение событий. Он
сталкивается с дикими порядками, установленными князем для своих акте-
ров, случайно становится свидетелем расправы с крепостными артистами —
«и желание идти в княжескую труппу начало остывать» (V, 197). Своего
кульминационного пункта разоблачение князя достигает в рассказе
актрисы, окончательно срывающем с крепостника его лживую маску. Так
сложно, по многим пересекающимся линиям и направлениям, строится в не-
большой повести Герцена образ князя.

Светлым, при всей трагической судьбе своей, выступает на этом
фоне образ героини повести — крепостной актрисы. Читатель знако-
мится с ним сначала через Апету в «Сороке-воровке», потом — непосред-
ственно, но всюду рассказ о великой русской актрисе ведется Герценом
в взволнованных, несколько торжественных тонах. Портрет ее в передаче
художника (см. V, 198—199) исключительно выразителен; действительно,
как говорит рассказчик: «К этим чертам, к этому лицу прибавлять много
не было нужды, несколько собственных имен, несколько случайностей,
чисел; остальное было высказано очень ясно» (V, 198). Впечатлениями
художника от ее игры в спектакле и этим портретом читатель подготовлен
к трагической исповеди актрисы; «скажу вам откровенно, — признается
художник, — я бы мог вам рассказать вашу историю, не слыхав ни от вас,
ни от кого другого ни слева... Я ее знаю» (V, 199) Может показаться,
что Герцен при такой композиции образа ослаблял значение самого рас-
сказа героини, но в дейстьительнссти именно теперь этот рассказ ожидается
с наибольшим напряжением. История актрисы должна была оправдать тот
образ, который уже сложился у читателя, — и Герцен блестяще решает эту
задачу. Рассказ актрисы, служивший, как было отмечено, важнейшим зве-
ном в характеристике князя, стал идейным средоточием всей повести; не-
удивительно, что именно эти страницы «Сороки-воровки» подверглись
особенно значительным цензурным искажениям.

Рассказ актрисы глубоко эмоционален. Романтическая взволнован-
ность отразилась в самом строе ее речи: «Итак, все кончено —
и талант, и жизнь.. . прощай, искусство, прощайте, увлечения на сцене!»
(V, 202). Всего на нескольких страницах Герцен раскрывает мучитель-
ную драму женщины и большого таланта — жертвы крепостнического
строя.

«Сорока-воровка» — повесть большого социального значения, свиде-
тельство пристального изучения писателем-революционером русской
действительности, выдающееся произведение критического реализма в рус-
ской классической литературе.

Две недели отделяют «.Сороку-воровку» от другой повести Герцена —
записок доктора Крупова, создателя оригинальной теории о «родовом
безумии челозечества» («Современник», 1847, кн. IX).

«Доктор Крупов» — яркое сатирическое произведение Герцена. Старый
врач-материалист, Семен И-анович Крупов был знаком читателям еще по
роману «Кто виноват?». Но в главах первой части романа, написанных
раньше «Доктора Крупова», и в их продолжении образ Крупова был выдер-
жан преимущественно в бытовом плане. Скептицизм Крупова в романе не
принимает фирмы законченного теоретического обобщения. Напротив,
записки старого доктора почти полностью посвящены его теории; исключе-
ние составляют лишь страницы, отведенные воспоминаниям о детских годах,
нс и они непосредственно примыкают к основному содержанию повести —
изложению концепции Крупова. При этом образ Крупова отнюдь не стал
отвлеченным выражением определенных взглядов автора, сохранив в пол-
ной мере свою яркую реалистическую убедительность.

Из многолетнего опыта своей лечебной практики в маленьком провин-
циальном городке, из наблюдений над жизнью окружавших его людей и
над историей человеческого общества Крупов делает заключение, что чело-
вечество больно безумием, и его история — это «автобиография сумасшед-
шего».

Крупов последовательно показывает признаки «безумия» в жизни
различных социальных слоев—чиновников, помещиков и др. На «повре-
ждении» основаны отношения людей между собой, их семейный быт, свой-
ственное им чинопочитание, принимавшее, как у помещика-скряги, патоло-
гические формы, и т. п

Герцен прозрачно намекает, что истоки «повального безумия» людей
лежат в самом социальном строе, в общественном неравенстве людей. По
словам Горького, Герцен в «Докторе Крупове» «едко обрисовал кре-
постное право: 1

1 Гримеры тяжкой душевной болезни Крупов в большом количестве на-
ходит в истории человеческого общества, начиная с древнего мира
«... везде вас поразит, что вместо действительных интересов, всем заправ-
ляют мнимые, фантастические интересы. .» (V, 1(14). Он склонен отрицать
закономерный и прогрессивный характер развития общества. Крупов при-
зывает не выставлять «после придуманную разумность и необходимость
всех народов и событий». В то же время памфлет Герцена решительно раз-
облачал реакционную фальсификацию исторического процесса, служившую
обоснованием «разумности» буржуазного общества. Сатира Герцена по-
вертывается также и против капиталистического строя на Западе: буржуаз-
ная Европа обнаруживает «очень удовлетворительные симптомы» «безу-
мия»— «и в ирландском вопросе, и в вопросе о пауперизме, и во многих
других» (V, 105).

Эти строки отсутствовали в тексте «Современника»; по всей вероят-
ности, они были дописаны Герценом на основе собственных впечатлений
от жизни Западной Европы при переиздании повести в 1854 году (сб.
«Прерванные рассказы»)

Постепенно Крупон убеждается, что так называемые «сумасшедшие» —
быть может, самые нормальные люди в этом больном мире: они, «в сущ-

1 М. Горький. История русской литературы. 1939. стр 183.
«ости, и не глупее и не повреждеппее всех остальных, но только самобыт-
нее, сосредоточеннее, независимее, оригинальнее, даже можно сказать —
гениальнее тех» (V, 93—94). Люди, например, считают полоумным Поно-
марева сына Левку, но Крупов рассказывает, сколько обаяния и непосред-
ственности чувства было в этом больном деревенском мальчике, каким пре-
данным и самоотверженным выступает он в дружбе, как трогательно любит
природу.

Рядом сопоставлений Крупов доказывает, что «все остальные — юро-
дивые, только на свой лад, и сердятся, что Левка глуп по-своему, а не по
их» (V, 88). Говорят, например, «зачем Леска пе работает?», но «все
остальные на селе работают без всякой пользы, работают целый день,
чтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб едят для того, чтобы завтра
работать, в твердой уверенности, что все выработанное не их. Здешний
помещик Федор Григорпевич один ничего не делает, а пользы получает
больше всех,.. Жизнь его, сколько я знаю, преходит в большей пустоте,
нежели жизно Левки...» (V, 88).

Крайне важно заметить, что среди «повально поврежденных» у Гер-
цена почти отсутствуют крепостные крестьяне, хотя «болезнь» оказывает свое
разлагающее влияние па людей из простого народа, вроде кухарки Матрены,
и даже на детей. Народ выступает в повести жертвой этого всеобщего
безумия, и именно в его среде зреет протест против несправедливого
устройства жизни. Б одном из эпизодов повести Герцен глухо намекает,
что народ не всегда покорно терпит угнетение. Один помещик, например,
почему-то предпочитает жить в городе’ «... не служит, процессов не имеет,
деревня в 50-ти верстах, а живет в городе. Были, правда, слухи, — расска-
зывает далее Крупов, — что один мужик, которого он наказал, как-то дурно
посмотрел на него и сглазил: он так испугался его взгляда, что очень
ласково отпустил мужика, а сам на другой день перебрался в геред»
(V, 102).

Однако в крестьянском движении Герцен в 40-х годах еще не видел
«средства лечения» крепостнических порядков. Крупов называет другие
меры: «Во-первых, — истина, во-вторых, — течка зрения, в-третьих, я да-
леко не все сказал, а намекнул, означил, слегка указал только» (V, 107)

Разумеется, именно цензурные условия принуждали Герцена быть пре-
дельно кратким и осторожным в этом вопросе. Но несомненно горячее убе-
ждение писателя, что человечество неизбежно пойдет по пути прогресса,
что рано или поздно передовое общественное движение (т. е. «истина»,
«точка зрения») как в России, так и на Западе «исцелит» этот мир наси-
лия и несправедливости. Некоторые стороны мировоззрения Герцена без-
условно отразилисв в пессимизме и скептических парадоксах Крупова, но
Герцен шел дальше своего героя и никогда не терял веры в светлое буду-
щее народа.

Художестпенньтй строй повести разнообразен. В нем сочетаются са-
тира и мягкий, задушевный юмор, публицистичность и тонкий лиризм.
Зрелость художественного мастерства Герцена проявилась в композиции
«Доктора Крупова», при которой философская теория Крупова заключала
его наблюдения над действительностью. Творческой удачей Герцена был
образ Левки, с характеристики которого начинается повесть. Замысел Гер-
цена был необычен — показать человеческие качества в их естественном раз-
витии на примере больного, умственно отсталого мальчика. Несмотря на
гротесковый характер самого противопоставления Левки «повальному»
безумию, писатель создал по-настоящему привлекательный, жизненно прав-
дивый образ.
Картины провинциального быта ярко характеризуют ту реальную
основу, на которой возникает система взглядов Крупова. Чем более утвер-
ждается Крупов в своем убеждении, тем резче и сатиричнее становятся
его зарисовки, тем беспощаднее его выводы. Лирическая струя в повести,
связанная с Левкой и детскими впечатлениями, исчезает, сменяясь нара-
стающим протестом против уродливых общественных отношений. Послед-
ние страницы повести — это боевой публицистический памфлет, художе-
ственно подготовленный всем развитием действия.

Глубокий и проникновенный психологический анализ, философские
обобщения и социальная заостренность повести делают ее подлинным
шедевром герценовскогс художественного творчества. Белинский при пер-
вом же знакомстве с повестью отозвался о ней как о «превосходной вещи»,1
а в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» писал о «превосход-
ном рассказе» Искандера: «В нем автор ни одною чертою, ни одним сло-
вом не вышел из сферы своего таланта, и оттого здесь ею талант в боль-
шей определенности, нежели в других его сочинениях. Мысль его та же, но-
опа приняла здесь исключительно тон иронии, для одних очень веселой и
забавной, для других грустной и мучительной, и только в изображении
косого Лёвки — фигуры, которая бы сделала честь любому художнику,—
автор говорит серьёзно. По мысли и по выполнению, это решительно луч-
шее произведение прошлого года...» (XI, 119).

Образ Крупова впоследствии неоднократно вспоминался Герценом.
Широкая популярность повести позволяла ему одним упоминанием своего
героя зло высмеивать политических противников «Колокола». Б статье,
посвященной выступлению графа Панина, одного из руководителей под-
готовки крестьянской реформы, Герцен, например, писал: «.. хороши и
мы, — забыли нашего старика Крупова. Какою же смысла доискиваемся
в словах больного... О, Крупов, прими его, возьми его, облей его холодной
водой... еще... еще и еще немного!» (X, 289). Недаром реакционные
круги спустя много лет причисляли повесть Герцена к числу его наиболее
революционных выступлений в 40-х годах. В гнусной «Заметке для изда-
теля» «Колокола», открывшей озлобленный поход реакции против Герцена,
Катков писал: «он остался все тот же, каким был, когда с доктором Кру-
повым исправлял мозги человечества».1 2

Своеобразным развитием «психиатрической теории д-ра Крупова» яви-
лось одно из последних произведений Герцена—«Aphorismata», опублико-
ванное в «Полярной звезде» на 1869 год (кн. VIII). «Сочинение прозек-
тора и адъюнкт-профессора Тита Левиафакского» ставило своей целью-
теорией Крупова оправдать основанный на «повальном безумии» обще-
ственный строй. Блестяще пародируя тяжелую семинарско-претенциоз-
ную речь церковных «философов», Герцен заставляет Левиафанского поле-
мизировать со своим учителем. Как Крупов мог усомниться «в... вечной
необходимости <безумия> для истории и прогресса?». «Без хронического,
родового помешательства прекратилась бы всякая государственная
деятельность, .., с излечением от него остановилась бы история» (XXI,
221). Оно есть незыблемый закон жизни: «. все эоьет к безумию, все
жило и живет им», — провозглашает Левиафанский (XXI, 223). В безу-
мии он видит основу общественной жизни, единственно возможное
объяснение ее законов. Памфлет 1 ерцена тем самым разоблачал социаль-

1 Белинский. Письма, т. III. 1914, стр. 104. (Письмо к Герцену от 20 марта
1846 года).

2 «Русский вестник», 1862, № 6, стр. 837
Hoie отношения, основанные на несправедливости и насилии. Призы-
вая круповскую теорию безумия на службу господствующему строю,
«афоризмы» Левиафанского еще более усиливали остроту этой сатиры
Герцена.

Повести «Сорока-воровка» и «Доктор Крупов» стали известны рус-
скому читателю, когда Герцен уже находился за границей. Революционный
патриотизм великого русского писателя и демократа привел его к необхо-
димости покинуть Россию и в эмиграции продолжать борьбу за свободу
родного народа.

5

Новый период литературной деятельности Герцена открыли собой
«Письма из Avenue Marigny» (так называлась улица, на которой Герцен
жил в Париже), содержавшие, по его словам, «врасплох остановленные и
наскоро закрепленные впечатления» (V, 109) от жизни Парижа эпохи
июльской монархии.

Несмотря на иронический и шутливый фельетонный тон большей части
«Писем из Avenue Marigny», основой их является идейно-целеустремленное
и воплощенное в живых и остроумных зарисовках общественного быта и
нравов противопоставление буржуазного Парижа — Парижу трудящихся
Именно французские «работники», а возсе не буржуа, походят, по словам
Герцена, на «порядочных людей», спи отличаются чувс1вом собственного
достоинства. Им Герцен противопоставляет «буржуа, проприетера, лавоч-
ника, рантье» — «Париж, за ценз стоящий» (V, 131). Буржуа «выдумали
себе нравственность, основанную на арифметике, иа силе денег, на любви
к порядку» (V, 134). Оборотной стороной этой буржуазной нравствен-
ности являются «развратик втихомолку», «сальные намеки», «пристрастие
к двусмысленностям и непристойностям» в искусстве, в частности в театре
(V, 136).

Со страниц «Писем.. » встает облик морально растленной, безидейной
французской буржуазии, которая «смеется над самоотвержением; прино-
сили людей на жертву идеям, — буржуазия принесла идеи на жертву
себе» (V, 167).

Герцен дает злую характеристику эксплуататорской сущности бур-
жуазного строя, формального буржуазного «равенства» Буржуазная поли-
тическая экономия, восхваляющая капиталистический порядок, «совершенно
последовательно говорила неимущему: „пе женись, не имей детей, поезжай
в Америку, работай 12 часов или умирай с голоду!“, прибавляя к этим
советам поэтическую сентенцию, что не все приглашены жизнью на ее пир,
и бесчелсвечную иронию..., что „нищий пользуется теми же граждан-
скими правами, как Ротшильд”» (V, 165).

1 ерцен выразительными образами иллюстрирует историческую эво-
люцию буржуазии, превращение «хитрого, увертливого, шипучего, как
шампанское, цирюльника и дворецкого» Фигаро, который был «вне
закона» до революции, в «Фигаро-законодателя» июльской монархия.
Фигаро теперь -«обрюзг, отяжелел, ненавидит голодных и не верит в бед-
ность, называя ее ленью и бродяжничеством» (V, 132)

Театр июльской монархии представляет собою, по словам Герцена,
«зрелище двадцати зал, в которых набились битком люди с шести часов
вечера для того, чтоб до двенадцати восхищаться глупыми пьесами,
сальными фарсами, и это всякий вечер» (V. 136)
Герцен глубоко чувствовал силу и обаяние передовой французской
культуры, ее лучших национальных традиций.

Герцен любил смех Вольтера, его волновал плебейский протест Жан-
Жака Руссо и привлекали вольные песни Беранже. В «Письмах из
Avenue Marigny» замечательные страницы ь освящены творчеству Расина,
которое Герцен определяет как особый художественный мир, имеющий
«свои пределы, свою ограниченность, но имеющий и свою силу, свою
энергию и высокое изящество» (V, 150) Силу и обаяние образов Расина
на -спене «Французской комедии» Герцен связывает с ясным, проникнутым
изяществом, величавым пафосом французской культуры XVII—
XVIII веков.

В столь ценимой им передовой французской художественной культуре
Герцен видит выражение лучших традиций и стремлений народа Фран-
ции. Именно «работник», парижский пролетарий воплощает в себе, по
убеждению Герцена, лучшие черты национального характера и ресолю
ционные традиции Франции. Народ ненавидит и презирает буржуазию,
которая предпочитает на сцене и разыгрывает в жизни «пошлые и тяжелые
фарсы» (V, 154). «Самая... непростительная сторона в буржуазии, это —
ее полное сознание; она счепь хорошо знает, что уронила Францию в гла-
зах Европы, в глазах народа» (V, 168)-

«Письма из Avenue Marigny» сыграли большую положительную роль
в русской общественной жизни и литературе.

Сквозь многообразие беглых, но красочных и живых зарисовок па-
рижской жизни, в которых сказывались как острота мысли, так и худо-
жественная чуткость и мастерство, проступал образ автора «Писем.. .»
в напряженности, богатстве и целеустремленности его духовной жизни.

Перед читателями вставал русский передовой человек, вглядываю-
щийся в жизнь страны, в которой, по его выражению, «все худое и хоро-
шее, что делается здесь, точно делается на сцене, а в партере сидит все
человечество» (V, 162).

Этот человек не растерялся перед богатством и увлекательностью от-
крывавшегося перед ним зрелища, нс разменялся на мелочи. За его оцен-
ками чувствуется смелость и гибкость русского ума, обнаруживается высо-
кая требовательность, критическая проницательность, свойственные пере-
довой русской мысли.

«Письма из Avenue Marigny» вызвали острую реакцию. Они подей-
ствовали, как лакмусовая бумажка,—способствовали усилению размеже-
вания буржуазно-дворянского либерализма, с одной стороны, и револю-
ционного демократизма,—с другой. Наиболее откровенными выразителями
либерально-буржуазных настроений явились В. II Боткин и «Отечествен-
ные записки» Краевского. Боткин писал Анненкову: «Вы меня браните
за то, что я защищал bourgeoisie; но ради бога, как же не защищать ее,
когда наши друзья со слов социалистов представляют эту буржуазию
чем-то вроде гнусного, отвратительного, губительного чудовища, пожи-
рающего все прекрасное и благородное в человечестве?» 1 Далее
Боткин полемизирует с Герценом, не соглашаясь с его характеристикой
«развратного влияния буржуазии на сцену» и «лицемерства французского
общества». Боткин, с его прекраснодушием и философическим фразерством,
был типичным и ограниченным буржуазным западником; экономические и
моральные устои буржуазного общества были в его представлении незыбле-
мыми.

1 П. В. Анненков и сто друзья. СПб., 1892, стр. 542.
Белинский же был, конечно, на стороне Герцена. Он свидетельствовал:
«Эти письма, особенно последнее, писались при мне, на моих глазах,
вследствие тех ежедневных впечатлений, от которых краснели и потупляли
голову честные французы, да и мошенники-то мигали не без замеша-
тельства».1

Примечательны художественные особенности «Писем...». Впервые Гер-
цен получил здесь возможность широко использовать форму писем-фелье-
тонов, которая, начиная с этого момента, станет одним из его излюбленных
литературных жанров.

Форма эта в высшей степени отьечала тяготению Герцена к свобод-
ному, не стесненному какими-либо строгими рамками изложению и языку.
Впоследствии Герцен скажет, что для «всякой всячины... форма письма
самая широкая, сна свободна, как женская блуза: нигде не шнурует и
нигде не жмет» (XVII, 7..). При этом «Письма ..» проникнуты напряжен-
ной, ищущей мыслью. Сам Герцен называл свею переписку «какой-то дви-
жущейся, раскрытой исповедью» (X, 32). Такой «исповедью» были не
только его личные, интимные письма, по и его публицистические, очерко-
вые выступления, фельетоны-«письма».

Итальянские впечатления Герцена 1847—1848 годов получили отраже-
ние в «Письмах с Via del Corso». Письма эти чрезвычайно живо передают
поэтическую атмосферу итальянского национально-освободительного движе-
ния, которая так увлекла Герцена. Зарисовки политических событий, на-
родных сиен, ярких и характерных фигур, выдвинутых этим движением,
сменяют в письмах друг друга, сопровождаемые оживленным комментарием
автора, окрашенным в светлые, а порой и торжественные тона.

Однако эти торжественность, энтузиазм, красочность, свойственные
народным движениям в Италии, во многом заслонили от Герцена важней-
шие социально-экономические особенности страны.

Если «Письма из Avenue Marigny» являются наиболее ярким отраже-
нием настроений Герцена в период до июньских событий 1848 года, то его
знаменитая книга «С того берега» представляет собою хотя скорбную и
мрачную, но мощную и обладающую большим и значительным идейным
содержанием картину той духовной драмы, которую он пережил после этих
событий.

Читая «С того берега», следует помнить характеристику, которую сам
Герцен дал этой своей книге. В одном из писем 1850 года он говорит
о ней: «.. . элемент лирический, так сказать, и совершенно субъективный
преобладает в ней..., в пей чувствуются бешенство и слезы за сомнс-
2
нием...»/

Действительно, нельзя получить правильного представления об этой
книге Герцена, если не иметь в виду ее своеобразного «лирического»
характера. Поражение революции привело Герцена к «духовному краху»,
по определению В. И. Ленина. «С того берега» отражает сознание автора,
потрясенное этими событиями, во всех тех противоречиях и сомнениях,
которые мучили тогда его. В этой книге перед нами встает человек, откро-
венно и беспощадно открывающий читателю всю свою душу, свою духов-
ную жизнь, искания своей мысли.

«С того берега» — искренняя, страстная идейная исповедь одного из
самых сильных и передовых умов эпохи революции 1848 года

1 Белинский. Письма, т. III. 1914. стр. 326.

1 «Литературное наследство», кн. 7—8, 1933, стр. 80.
«С того берега» — вместе с тем беспощадный пламенный памфлет
против буржуазного порядка с его эксплуатацией человека человеком, про-
тив буржуазной реакции, сбагренной кровью парода, против сладкоголо-
сого и лицемерного либерализма, защищающего и идеализирующею бур-
жуазный строй.

«С того берега»—это призыв к «отваге знания», к смелому и трез-
вому взгляду на действительность, к разоблачению разного рода иллюзий,
мешающих такому взгляду Безнадежно пытаться отыскать в этой книге
какую-либо стройную и строгую систему взглядов. Вырывая и тенден-
циозно подбирая отдельные высказывания Герцена, нетрудно использовать
их для ошибочной, односторонней характеристики его взглядов- По этсму
пути и пошли некоторые реакционные литераторы, тщетно пытавшиеся
именно на основе книги «С того берега» изобразить Герцена противником
революции и социализма. В. И. Лепин писал о рыцарях «либерального
российского языкоблудия, которые прикрывают теперь свою контрреволю-
ционность цветистыми фразами о скептицизме 1 ерцена».1 Разумеется, осо-
бенно недопустимо отождествлять со взглядами Герцена пессимистические
высказывания, вложенные в уста тому или иному участнику диалогов,
в форме которых написаны три глгвы «С того берега». Сложность и
внутренняя противоречивость этой книги не должны скрыть от нас побе-
ждающую в ней и ведущую вперед тенденцию идейного развития Герцена.

Книга «С того берега» проникнута страстным, полным презрения
и гнева отрицанием буржуазного порядка. 1 ерцен здесь приходит к вы-
воду: «Государственные формы Франции и других европейских держав пе
совместны, по внутреннему своему понятию, ни с свободой, ни с равен-
ством, ни с братством, всякое осуществление этих идей будет отрицанием
современной европейской жизни, ее смертью» (V, 422—423).

Сатирическим резюме наблюдений Герцена над буржуазным обществом
Европы и Америки звучит здесь его знаменитое суждение: «... каннибал,
который ест своего невольника, помещик, который берет страшный про-
цент с земли, фабрикант, который богатеет на счет своего работника,
составляют только видоизменения одного и того же людоедства» (V, 424).

Герцен изобличает контрреволюционных либералов, идеологов и за-
щитников буржуазного строя, палачей июньских повстанцев.

Книга «С того берега» впервые вышла в немецком переводе, сделанном
под диктовку Герцена, невидимому, в самом начале 1850 года. По опубли-
кованным до настоящего времени материалам представляется затрудни-
тельным установить точную дату выхода книги Эго первое издание имело
иной вид, чем последующее второе (первое русское) издание 1855 года,
в основном повторенное в позднейших переизданиях. С одной стороны,
в первое издание были включены две статьи о России, впоследствии
изъятые из книги. С другой — это первое издание не содержало тех статей
Герцена, которые появились позднее в журналах и затем вошли в после-
дующие издания книги «С того берега» в качестве глав: «Эпилог 1849»,
«Доносо-Кортес...», «Omnia mea mecum porto» («Всё мое ношу с собой»/

Первое издание «С того берега» имело остро злободневное значение.
Герцен рассматривал здесь вопрос о том, какие уроки международная
демократическая интеллигенция и русские передовые люди должны извлечь
из поражения революции 1848 года. Это издание книги было, в основном,
обращено к западноевропейскому читателю и представляло собой непо-
средственный отклик на недавние революционные события. Книга вышла

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.
анонимно, — Герцен, в это время уже вызывавший к себе пристальный
интерес в кругу проживавшей в Париже эмигрантской демократической
интеллигенции, не обладал, однако, еще широкой известностью в Запад-
ной Европе. В первом издании своей книги Герцен не столько решает те
или иные вопросы, сколько с подчеркнутой и даже вызывающей остротой
ставит их. Герцен сам оттенил такую свою задачу, объединив диалогиче-
ские главы «С того берета» в особый раздел книги под общим заглавием
«Кто прав?», предпослав этому отделу многозначительный эпиграф из
Гёте. В этом эпиграфе Герцен намекнул на критическое отношение автора
к безысходному пессимизму некоторых участников диалогов:

Иль думал ты.

Что я возненавижу жизнь,
Бегу в пустыню потому,
Что сны цветущие не все
Созрели в яви?

К тому же в первое издание «С того берега» Герцен включил две
статьи о России, где сн, как русский человек, говорил о родном народе,
столь плохо известном тогда западноевропейскому читателю, высказывал
свое патриотическое убеждение в его великом всемирноисторическом бу-
дущем, впервые развивал свои народнические взгляды и видел в борьбе
с самодержавием основную задачу передовой русской интеллигенции.

Таким образом, и первое издание «С того берега» отнюдь не приво-
дило к безнадежно-скептическим выводам. В этой книге, так же как и
в примыкающих к ней по проблематике и идейной направленности послед-
них «Письмах из Франции и Италии», прежде всего выражено разочаро-
вание Герцена в буржуазной революции, в революционности буржуазной
демократии, в идеях буржуазного и мелкобуржуазного социализма.

Герцен сам еще в 1850 году разъяснял, как нужно понимать «С того
берега» и какие выводы следует из этой книги и, в частности, из статьи
«Orania mea mecum porto» сделать.

В письме к Маццини от 13 сентября 1850 года Герцен говорит,
ссылаясь, в частности, на эту последнюю статью: «То, что я требую, что
я проповедую, это — полный разрыв с неполными революционерами: от них
па двести шагоз несет реакциею Нагромоздив целый ряд ошибок, они еще
стараются оправдать их, и это — лучшее доказательство, что они их снова
повторят» (VI, 143) В писаниях буржуазных демократов он находит «ужа-
сающую пустоту» (VI, 143).

Герцен возражает против попыток истолковать его выступления как
проповедь пассивности; «Не думайте, что с моей стороны это — предлог
отказа от дела. Я не сижу сложа руки, у меня еще слишком много крови
в жилах и энергии в сердце, чтобы мне нравилась роль пассивного зрителя.
С 13-ти лет и до 38-ми я служил одной и той же идее, имел одно только
знамя: война против всякой установленной власти, против всех видов раб-
ства во имя безусловной независимости личности» (VI, 144).

Разумеется, такой автокомментарий не позволяет забыть о том, что
в герценовской книге отразилась его духовная драма, его духовный крах,
неумение увидеть в Европе тс социальные силы, которым принадлежало
будущее. Однако столь же несомненно, что уже тогда пессимизм и скепти-
цизм Герцена были пронизаны стремлением найти правильные пути рево-
люционной мысли и борьбы.

В данной связи значительный интерес представляет обращение Гер-
цена к образам римских философов первых веков нашей эры
Еще в «Письмах об изучении природы» Герцен касался исторической
роли этих мыслителей. Он упоминал здесь о гом, «какие страшные слева
вырываются иногда у Плиния, у Лукана, у Сенеки.. , Какая усталь пала
на душу людей этих, какое отчаяние придавило их!» (IV, 104)

Эта характеристика была езязана с встречающейся у Герцена еще
в 30-х годах аналогией между двумя историческими моментами, которые он
считал переломными и эпохиальными.

Герцен имеет в виду разложение Рима и появление христианства в пер-
вые века и. э. и разложение буржуазного общества и рост социалистиче-
ских учений в 30—40-е годы Х1Х века.

Но если в годы работы над «Письмами об изучении природы» Герцен
ожидал скорого и легкого торжества социализма, то в книге «С того берега»-
отразилось крушение этих надежд. Поэтому существенным образом и
меняется отношение его к тем римским философам начала н. э., пессимизм
которых Герцен резко осудил в «Письмах». В заключении главы «Consola-
tio» Герцен подчеркивает проницательность их пессимизма — «они не испу-
гались истины» (V, 468).

Эти слова вложены здесь в уста скептику-доктору. Однако из письма
Огареву от 10 июня 1849 года видно, что характеристика эта выражает и
собственную точку зрения Герцена.

Нс, в отличие от диктора-скептика, Герцену, как показывает выше-
цитировачное письмо к Маццини, чужд вывод о том, что в данных истори-
ческих условиях пассивность в общественных делах неизбежна.

Включение же самой пессимистической главы «С того берега» —
«Omnia mea mccum porto»—в лондонское издание «С того берега» (1855),
а также помещение здесь глав-диалогов без объединявшего их ранее заго-
ловка «Кто прав?», отнюдь, разумеется, не означало какого-либо поворота
Герцена к беспросветному пессимизму. Теперь духовная драма, пережитая
Герценом в 1848—1851 годах, в значительней степени для него отошла уже
в прошлое. Книга появилась за подписью Искандера как произведение рус-
ского революционера-эмигранта, создававшего вольную русскую печать и
боровшегося с царизмом. Свою книгу Герцен рассматривал теперь как
«памятник борьбы», как призыв остаться на «том берегу» — берегу рево-
люции, и сохранить «отвагу знания» (из посвящения сыну, датированного'
1855 годом).

Чтобы создать такую книгу, как «С того берега», нужно было быть
и великим мыслителем и великим художником. В этом произведении нет
сюжетного, фабульного развертывания действия в том смысле, в каком эти
понятия обычно применяются в отношении беллетристики, но «С того
берега» обладает и внутренним драматизмом и художественным единством.

Все главы книги, одни из которых могут быть названы очерками и
памфлетами, другие — исповедью и призывами, третьи — диалогами,
объединены, если употребить выражение Герцена, изображением его «логи-
ческого романа». Герцен спрашивает в очерке «После грозы:» «Кто не
помнит своего логического романа, кто не помнит, как в его душу попала
первая, мысль сомнения, первая смелость исследования и как она захваты-
вала потом более и более и дотрагивалась до святейших достояний души?»
(У, 414-415).

Подлинный герой «С того берега»—мысль Герцена, и драматизм
книги определяется исканиями этой мысли, ее «романом» с истиной.
Высказывая в книге те или иные идеи, Герцен дает их в неразрывном
единстве с лирическим повествованием о своих духовных исканиях, с худо-
жественным изображением их психологического воздействия, вызванных
ими эмоций, ассоциаций, воспоминаний, в тесной связи с важнейшими
историческими событиями.

В книге «С того берега», особенно в таких главах, как «После грозы»
и «Эпилог 1849», рельефно выступает сложное сочетание художественных
и публицистических элементов, столь характерное для герценовского стиля.
Неразрывная органическая связь мыслителя и художника проявляется
здесь именно в том, что действительность в равной степени служит автору
отправной точкой и для художественного творчества и для теоретических
обобщений.

Зарисовки июньских дней Герцен дает как художник, в конкретных
индивидуализированных образах, и вместе с тем исторический опыт этих
событий он анализирует и обобщает как публицист.

Самые искания своей мысли Герцен делает предметом художественного
лирического рассказа, органически соединяя его с прямыми философскими
отступлениями.

Книга Герцена произвела огромное впечатление как в России, так и
в Западной Европе и сыграла значительную роль в идейной жизни и борьбе
эпохи.

В России списки глав «С того берега» (Герцен посылал московским
друзьям копии глав русского оригинала, сделанные близкими к нему
людьми) ходили по рукам. В письме к С. Ф. Дурову от 26 марта
1849 года А. Н. Плещеев отмечал: «Рукописная литература з Москве
в большом ходу. Теперь все восхищаются письмом Белинского
к Гоголю, пьеской Искандера „Перед грозой".. .».*

В кругах русской передовой интеллигенции она была воспринята прежде
всего как полное истинного драматизма и проникнутое скорбной, пессими-
стической, но выстраданной мыслью отражение событий всемирноистори-
ческого значения, политического опыта Европы. В письме к Тургеневу
12 сентября 1848 года Некрасов говорил: «Я плакал, читая „После
грозы" — это чертовски хватает за душу».1 2

В отзывах Т. Н. Грановского (1851) 3 и Н. И Сазоногэ (I860)4 5
чувствовалось и опасение, что книга может быть воспринята как скептиче-
ский призыв к общественной пассивности и вместе с тем признание того,
что горькое разочарование Герцена в утопических иллюзиях и надеждах
внутренне оправдано и сказывается не бесплодным как для самого автора,
так и для развития передовой мысли.

«С того берега», как произведение непреходящего духовного и худо-
жественного значения, чрезвычайно высоко ценил Л. Н. Толстой. В своем
дневнике он записал 12 октября 19С5 года: «Читал.. . Герцена „С того
берега" и тоже восхищался... Следовало бы написать о кем— чтобы люди
нашего времени понимали его. Паша интеллигенция так опустилась, что уже
не в силах понять его. Он уже ожидает своих читателей впереди. И далеко
над головами теперешней толпы передает свои мысли тем, которые будут
в состоянии понять их».6

Однако, как свидетельствует письме 1 олстого к В. В, Стасову ст
18 октября 1905 года, его восхищение «С того берега» обьяснялось и тем,
что он в этой книге нашел созвучное собственным настроениям отрицанье

1 «-Философские и общественно-политические произведения петрашевцев». Госполнг-
яздат, 1953, стр. 723.

2 Н. А Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. X, М, 1952, стр. 116.

5 См. Т. Н. Грановский и его переписка, т. II, стр. 447.

4 См. «Литературное наследство», кн. 41—42. 1941, стр. 195—230.

5 Л. Н. Толстой, Пог.н. собр. соч., т. 55, 1937, стр. 165.
целесообразности кровавой революционной борьбы. Герцен же, преодолевая
в дальнейшем такого рода воззрения, вызванные поражением революции
1848 года, июньскими днями, шел к пониманию неизбежности и необходи-
мости революционного насилия.

Следует иметь в виду (на что указал М. Горький), что «прославле-
ние человеческой личности», столь характерное для «С того берега», при
обретало в обстановке самодержавно-крепостнической России значение про-
теста против политического гнета. В книге Герцена Горький видел пре-
красно разработанное учение «о ценности личности — в стране рабов это
учение необходимо должно было явиться.. -».1

Что касается реакционных кругов, то их представителями были сде-
ланы попытки использовать книгу Герцена как доказательство гибельных
результатот атеизма (Н. В. Елагин. «Голос на клик: „С того берега"»
в анонимно изданном в Берлине в 1859 году памфлете «Искандер-Герцен»).
Прикрываясь лицемерными уверениями в «ьыг.очайшем уважении» к Гер-
цену, Н. Страхов в 1870 году стремился доказать, что «С того берега»
является полным отречением от идей революции и социализма.

Произведение Герцена имело шумный успех среди демократической
интеллигенции Западной Европы, в особенности Германии. В 1872 году
в либеральном журнале «Neue Zeit» отмечалось, что «знаменитая книга
„С того берега"... произвела в Гер,чапии глубокое впечатление». Непосред-
ственное и восторженное чувство, вызванное книгой Герцена, получило
отражение в мемуарах М. Мейзенбуг («Зоспоминания идеалистки», ч. II,
гл. III).

О том, что книга «С того берега» вызвала «отзывы, больше нежели
лестные», таких виднейших в то время представителей радикальных и рес-
публиканских кругов, как Фребель и Яксби, писал сам Герцен в предисло-
вии к книге. С другой стороны, за свой пессимизм она подвергалась дру-
жеской критике как в некоторых органах демократической печати, так и
в письмах к автору. Однако ни сторонники, ни противники книги из лагеря
буржуазной демократии не могли уяснить себе ее истинного значения. Пра-
вильно вскрыть слабые стороны «С того берега» можно было лишь с по-
зиций научного социализма.

6

Герцен уезжал из России в расцвете своей славы писателя-беллетриста.
Только что вышедший полным изданием роман «Кто виноват?» и еще не
опубликованные, но получившие широкую известность в литературных кру-
гах повести «Сорока-воровка» и «Доктор Крупов» выдвинули его в числе
выдающихся русских писателей 40-х годов.

Повесть «Долг прежде всего» (1847—1851), написанная и изданная
за границей (сб. «Прерванные рассказы», 1854), примыкает к беллетристи-
ческим произведениям Герцена 40-х годов, опубликованным в России.
Картины разложения помещичьего быта, морального оскудения русского
дворянства, жизнь крепостного крестьянства, забитого и бесправного, на-
шли свое яркое отражение и в этом произведении.

Пять глав повести, законченных Герценом, содержат историю
феодально-крепостнического рода Столыгиных, начиная с середины
XVШ века. Они должны были служить своеобразным вступлением
к рассказу о центральном персонаже повести — Анатоле. В хронике по-

1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 208.
-

Й
$

£

ПРЕРВАННЫЕ

РАЗСКАЗЫ





К1ЯДО1П.

ISS4.

•4

♦



.

«Прсрванные рассказы» А. И Герцена.
Обложка первого издания. 1354.

мещичьего рода Столыпиных Гер-
цен стремился раскрыть услония,
под влиянием которых формиро-
вался его герой, — подобно тому,
как в романе «Кто виноват?» со-
держались тщательно выписанные
биографические очерки для харак-
теристики действующих лиц ро-
мана.

Перед читателем проходит ве-
реница страшных, отталкивающих
образов помещиков-крепостников
различных поколений рода Столы-
пиных. Со времени Радищева рус-
ская литература редко давала таксе
гневное и страстное обличение ди-
кого произвола, разврата и мораль-
ного падения усадебных самодуров,
какое заполняет страницы повести
1 ерцена.

Картины деревенской жизни
Льва Степановича Столыгина при-
надлежат к лучшим страницам по-
вести. В ярких, красочных эпизо-
дах, характеристиках, намеках Гер-
цен обнажает звериный быт поме-
щичьей усадьбы, основанный на
страхе перед сильным и жестоких
расправах над слабым. Жизнь в
Липовке пуста, бессмысленна, обре-
чена на застой и вырождение.

Заметим, что характеристика

усадебной жизни Столыгиных в какой-то мере повторяла обличение Мали-
нова и малиновцев в «Записках одного молодого человека», однако если
I. ранней повести Герцена затхлый, застойный быт русской провинции не
связывался писателем непосредственно с крепостным правом, то повесть
«Долг прежде всего» посвящена главным образом разоблачению крепост-
ничества как той почвы, на которой произрастали все уродства «темного
царства» русской действительности. .Лез Степанович — это, прежде всего,
владелец двух с половиной тысяч душ, здесь — источник его власти и силы,
но в то же время именно неограниченный произвел крепостника приводит
Столыгина к утрате человеческого облика.

У «дядюшки Льва Степановича» был «нежный братец», Степушка,
другой достойный представитель рода Столыгиных. Степан Степанович
избрал себе путь «буколико-эротического помещика» и до кончины своей
был верен ему. О его веселой сельской жизни было известно по всей округе.

Затем в повести появляется новый Столыгин — Михаил Степанович.

Смерть Льва Степановича делает молодого Столыгина обладателем
Линовки. Новый помещик вскоре заставляет крестьян пожалеть о смерти
сиоего барина. «Что-то страшно угрюмое было в его существовании. Он ни
с кем не знался, редко выезжал, ничего не делал, был скуп до отвратитель-
ности и скрытно, прозаически, дешево развратен» (VII, 442). При всей
своей скупости он имением серьезно не занимался, но дворню свою
страшно теснил, «распространял ужас и трепет, брил лбы, наказывав, брал
во двор, обременял совершенно ненужными работами» (VII, 442). Эгоизм
и деспотический, необузданный характер Столыгина делают невыносимой
жизнь его жены и сына—героя задуманной Герценом повести Анатоля,
судьбе которого должно было быть посвящено дальнейшее повествование.

С застойной жизнью родовых помещичьих гнезд, показывает Герцен,
несовместимо никакое движение, развитие. Светлые лучи проникают ь это
звериное логово только со стороны. Сильным и мужественным Герцен
рисует образ Марьи Валериановны, жены Михаила Степановича. Борьба
за сына с разлагающим влиянием самодура-отца меняет ее. «Марья Вале-
риановна, до тех пор кроткая и самоотверженная, явилась женщиной
с характером и с волей непреклонной. Она не только решилась защитить
ребенка от очевидной порчи, нс, уважая в себе его мать, она сама стала на
другую ногу» (VII, 448). Именно ее сын, Анатоль, призван был пойти
против семейных традиций.

Обширным введением к основному содержанию повести — своего рода
хроникой рода Стслыгиных — Герцен отнюдь не собирался подчеркивать
наследственные черты в облике Анатоля. Картины жизни различных по-
колений рода Столыгиных носят у него не биологический, а ярко выра-
женный социальный характер. Именно поэтому Герцен особенно интере-
суется теми новыми условиями, которые окружали его героя в детстве.
Одним из этих условий он считает взаимоотношения Анатоля и его матери
с крепостными слугами.

Создавая сатирические картины русского крепостнического уклада,
Герцен как подлинный писатель-демократ никогда не забывает о судьбе
народа. Он взволнованно рисует жизнь русского крепостного кре-
стьянина, его бедность и бесправие. В первых же строках повести упоми-
нается о «полуразвалившихся, кривых, худо крытых и подпертых ш&етами
избах» (VII, 410). Образ народа неотступно следует далее за всем расска-
зом о дворянах Столыгиных. Дворник Ефимка, более полувека не расстаю-
щийся со своей метлой—так прочно устроил барин его судьбу (гл. «За
воротами»), няня Настасья, самоотверженно привязавшаяся к маленькому
Анатолю, хотя рождение ребенка принесло ей только «лишение всякого
покоя», «вечный страх, вечную брань и вечное преследование», образы
несчастных кормилиц, погибших в пути «от сильного мороза и слабых тулу-
пов» (гл. «Наследник»), и много других жертв помещичьего произвола
остаются в памяти читателя. Но Герцен угадывает в мужике и способность
к протесту, причем к солее действенным формам протеста, чем стихийный
бунт Митьки-цирюльника (гл. «Дядюшка Лев Степанович»). Недаром
Акулине после смерти мужа, Степана Степановича, «показалось безопаснее
переехать в Москву» (VII, 429). Следует помнить при этом, что Герцен
первоначально рассчитывал увидеть свою повесть в русской подцензурной
печати и не мог о многом говорить полным голосом.

Но повесть даже в таком виде была запрещена в России. Герцен не-
которое время откладывал ее продолжение, а потом ограничился кратким
конспектом дальнейших событий, признавшись- «Не находя силы продол-
жать повесть, я расскажу вам ее план» (VII, 453).

Трудно сказать, приводит ли Герцен план повести действительно
в том виде, в котором он первоначально представлялся ему. Во всяком
случае, можно предположить, что отдельные детали в развертывании дей-
ствия были опущены в пересказе. Образ Анатоля в плане мало связан
с предшествующими главами, и в целом план в значительной мере воспри-
нимается как новая повесть.
«Мне хотелось в Анатоле, — пишет Герцен, — представить человека
полного сил, энергии, способностей, жизнь которого тягостна, пуста, ложна
и безотрадна от постоянного противоречия между его стремлениями и его
долгом.. . Сила этого человека должна была потребиться без пользы для
других, без отрады для него» (VII, 453). Гак еще раз, в новом свете, воз-
никает в творчестве Герцена тема «лишнего человека». В отличие от Бель-
това, Анатоль — внутренне активная, деятельная натура. Его своеобразие
среди других «лишних людей», известных русской литературе, в том и
состоит, чго он, располагая большими внутренними возможностями, от-
нюдь не хоронит их в себе; однако энергия Анатоля направлена по лож-
ному пути. «Он совершает героические акты самоотвержения и предан-
ности, тушит страсти, жертвует влечениями и всем этим достигает того
вялого, бесцветного состояния, в котором находится всякая посредственная
и бездарная натура» (VII, 453). . рагедия Анатоля—в отсутствии передо-
вого мировоззрения. Его силы уходят на усмирение своего протеста против
жизни, на воплощение превратно понятой идеи «долга». Само понятие
«долга», как Герцен подчеркивает в эпиграфе, у Анатоля носит характер
внешней, формальной необходимости. Участие в подавлении польского гос-
стания 1831 года обостряет в нем борьбу «воли» и «долга», сн не может
быть «палачом, слугой деспотизма» и после ранения выходит в отставку,
чтобы при случае первым протянуть руку поляку. Но сознание своего выс-
шего «долга» не приводит Анатоля к борьбе с действительностью. «Он
искал куда-нибудь прислониться, он стоял слишком одинок, слишком остав-
лен сам на себя, без определенной цели, без дела» (VII, 463).

Дальнейший путь Анатоля Герцену подсказала судьба В. С. Печерина,
московского профессора, от разочарования в передовых общественных идеях
ушедшего в католицизм. Религиозные убеждения польских иезуитов, с ко-
торыми Анатоля познакомил граф Ксаверий, поразили его. Анатоль стано-
вится монахом, по вскоре «новый ряд мучительных страданий начался для
него». Религия не дала ему силы преодолеть «старого врага» — скептицизм.
Повесть должна была закончиться тем, что наследник поместий Столыпи-
ных отправлялся за океан — «г роповедывать религию, в которую пе верил,
и умереть от желтой лихорадки. ..» (VII, 464).

Герцен не осуществил своего плана — и прежде всего потому, что
тема «лишнего человека», ее решение в повести скоро перестали интере-
совать его. Проблема «лишних людей» постепенно утрачивала для него свое
значение.

Революционные события на Западе, русская действительность конца
40—начала 50-х годов выдвигали перед Герценом совсем иные задачи.
Можно думать, однако, что, если даже повесть была бы завершена, ее
художественную ценность скорее определяли бы первые главы, реалисти-
чески воплотившие весь крепостной строй жизни, чем рассказ об исканиях
и заблуждениях русского интеллигента Анатоля Столыгина.

«Долг прежде всего» следует рассматривать в кругу тех произве-
дений русской литературы, которые утверждали в русском обществе идеи
гуманизма и демократизма. Повесть Герцена говорила о неизбежности
гибели того общественного строя, который породил звериный быт Столы-
пиных. Жанр дворянской «семейной» хроники приобретал у Герцена новое
содержание, впервые наметившееся в пушкинской «Истории села Горюхина».
Как и Пушкина, Герцена прежде всего интересует вопрос о социальных
судьбах русского дворянства. По сатира Герцена приводила к решитель-
ным революционным выводам. Широкие круги русских читателей впервые
познакомились с повестью Герцена лишь спустя полвека после ее первой
публикации, к тому же по искаженному цензурой тексту: достаточно ска-
зать, что в павленковском издании «Сочинений» Герцена (т. I, (СПб., 1905)
был целиком опущен раздел «Вместо продолжения». Однако, несмотря на
безусловный полицейский запрет, долгие годы висевший над повестью,
следы ее воздействия сохранились в русской литературе.

Исследователями творчества Герцена уже отмечалась известная бли-
зость «Долга прежде всего» к сатире Салтыкова-Щедрина Действительно,
яркое обличение помещичьих нразоз в повести Герцена можно рассматри-
вать как несомненное предвосхищение «Господ Головлевых» и «Пошехон-
ской старины».

Вслед за повестью «Долг прежде всего», во второй половине
1851 года, Герценом была написана повесть «Поврежденный», впервые
опубликованная в том же сборнике «Прерванные рассказы».

11аряду с воспоминаниями писателя о русской крепостнической дей-
ствительности, п помести отразились тяжелые переживания и раздумья
Герцена в связи с поражением революции 1848 года Е беллетристической
форме Герцен рассматривает в повести тот же вопрос о будущем историче-
ского развития Европы, который был поставлен им в книге «С того бе-
рега». В парадоксальных наблюдениях и выводах «поврежденного», полных
глубокого, безысходного пессимизма, Герцена поражает «независимая от-
вага больного ума» (VII, 476). Земной шар — по мысли «поврежден-
ного» — «или неудавшаяся планета или больная». «Так жить нельзя;
ведь это очевидно, надобно, чтобы что-нибудь да сделалось; лучше планете
сызнова качать; настоящее развитие очень неудачно...» (VII, 474, 475).
Его взгляд на будущее развитие человеческсго общества мрачен: «История
сгубит человека; вы, что хотите, говорите, а увидите — сгубит» (VII, 475).
«Болезнь исторического развития, — утверждает «поврежденный», — идет
из Европы. Как только люди коснутся этой проклятой земли, так их мозг
и поражается болезнью...» (VII, 478). Герцен отмечает при этом, что
представления больного были действительно верны и последовательны
«тем произвольным началам, которые он брал за основу» (VII, 476). Так,
отрицая разумность истерического процесса («равновесие потеряно,— гово-
рит «поврежденный», — планета мечется из стороны в сторону»), он неиз-
бежно приходит к выводу о бесполезности и бессмысленности всякой
борьбы за лучшее устройство общественной жизни людей: « . .полно
строить и перестраивать вавилонскую башню общественного устройства;
оставить ее — да и кончено, полно домогаться невозможных вещей» (VII,
480). «Поврежденный» зовет к природе, на покой, «на дикую волю само-
управства, на могучую свободу безначалия» (VII, 480).

Образ «поврежденного» далеко не случаен в творчестве Герцена:
к крайностям его скептицизма пришел бы и доктор Крупов после «бурь и
утрат» 1848 года; во взглядах «поврежденного» читателем легко узнаются
важнейшие черты мировоззрения «доктора» — центрального персонажа гер-
пеновской беллетристики 60 х годов. Это давало основание ошибочно гово-
рить о совпадениях и тождестве взглядов писателя и его героев-скептиков.
Например, по словам Л. Толстого, «в мыслях „поврежденного" Герцен
высказывает свои мысли, которые он не берет на себя, чтобы прямо выска-
зывать, а это так можно кидать необдуманно, смело».1 Но, как и в других
случаях, вопрос об отношениях воззрений «поврежденного» и самого Гер-
цена в действительности гораздо сложнее. Герцен, только «утешая»

1 См: Н. Г у ее в. Герцен и Толстой. «Литературное наследство», кн. 41 —12.
1941, стр. 511.
лекаря, говорил: «.свой своему — поневоле брат» (VII, 477). На самом,
деле пессимизм больного неприемлем для него и глубоко чужд. Гер-
цен «мог иной раз артистически наслаждаться разговорами Евгения Ни-
колаевича и брать его сторону» (VII, 477), ок разделяет остро критическое
отношение «поврежденного» к социальной действительности, его болезнен-
ное восприятие установившейся в мире несправедливости. Но выводы
«поврежденного» о бесцельности борьбы за изменение мира решительно
отвергаются Герценом. Он не вступает в повести в прямую полемику;
с ними, однако ироническое отношение к «странным, парадоксальным вы-
ходкам» больного постоянно ощущается читателем.

Герцен писал свою повесть в трудные дни глубокого духовного кризиса»,
который вызвало у него поражение революции 1848 года. Эн сам был ли-
шен тогда ясного представления о дальнейшем историческом развитии-
Европы.

Но свой скептицизм Герцен стремился преодолеть в борьбе; актив-
ное, действенное начало никогда не остывало в нем. Герцен утверждал не
отказ от политической борьбы, а страстные поиски подлинно передовой-
общественной силы, правильной революционной теории — вместо рас-
стрелянных в июньские дни иллюзий.

Путь «поврежденного» был бегством от жизни. Своей повестью 1 ерцен,
сам себе уясняя это, навсегда закрывал подобный путь для себя как воз-
можность мнимого разрешения мучивших писателя вопросов. Рассказ о «по-
врежденном», продолжая тем самым развивать круг проблем книги «С того'
берега», служил существенным дополнением к его выводам. Становится
понятным, почему Герцен в эту «очень тяжелую эпоху» своей жизни-
(VII, 468) оставался демократом, революционером, социалистом и, спустя
немногим более года, нашел в себе силы для создания вольной русской
печати за границей.

Через десять лет Герцен вновь обратился к образу своего «поврежден-
ного». В одном из писем знаменитого цикла «Концы и начала» (1862)
им описывается «новая встреча с одним старым знакомым» (XV,
294 и сл.). По словам лекаря, Евгений Николаевич за эти годы «ни на по-
лос не переменился, только эдак солиднее прежнего заговаривается». Он
попрежнему полагает, что «западные народы из сил выбились», что люди-
«все дальше и дальше несутся в болото». «Надоело беспрестанно пере-
страиваться, обстраиваться, да и ломать друг другу дома». Борьбу со злом,
и несправедливостью, активное вмешательство в жизнь «поврежденный»
сравнивает с «кротовой работой» по «соотношению между усилиями и до-
стигаемым». Он предпочитает уехать из Европы за океан, в Техас. На-
этот раз Герцен не уклоняется от спора с больным резко и прямо он спра-
шивает Е₽гения Николаевича: «И все-то это для того, чтоб дойти до гол-
ландского покоя, и за эту похлебку из чечевицы проститься с лучшими-
мечтами, с святейшими стремлениями?». Бажно отметить, что осуждение
«поврежденного» в «Концах и началах» Герцен рассматривает как про-
должение и развитие своего прежнего отношения к нему. Но если тогда,,
при первой встрече, взгляды «поврежденного» находили какие-то точки со-
прикосновения с неясностью представлений Герцена о судьбах революции
в Европе, если тогда Герцен с тревогой смотрел на «поврежденного», пре-
одолевая в себе опасность влияния этой философии отчаяния и, по сути
дела, пассивного примирения с жизнью, то теперь он отчетливо осознает
пропасть, отделяющую его от скептицизма как самоуспокоения, от отрица-
ния без утверждения или хотя бы поисков иного, побеждающего в жизни,
начала. В очерках 60-х годов «Скуки ради» и повести «Доктор, умираю-
щий и мертвые» — разоблачение бесплодности образа скептика получит
свое продолжение.

Повесть «Поврежденный» оканчивается ярким эпизодом крепостного
быта, рассказанным автору слугой Евгения Николаевича, Спиридоном.

История с Ульяной, рассказанная Спиридоном, по замыслу Герцена
должна была служить тем «потрясением», которое привело героя повести
к «надлому» и «повреждению». Однако органического единства повести
с «поврежденном» с рассказом об одном из эпизодов его жизни Герценом
не было достигнуто. Последняя глава повести оказалась художественно
неоправданной, «искусственной», как выразился о конце «Поврежденного»
Л. Толстой.1 Вполне вероятно, что здесь проявилась незавершенность
«Поврежденного» — Герцен недаром причислил его к «прерванным расска-
зам», а в посвящении сборника М. К. Рейхель писал, что «одна повесть
<т. е. «Долг прежде всего»> едва начата, а другая <т. е. именно «Повре-
жденный» не кончена» (VII, 409).

Известная обособленность рассказа Спиридона ст общего развития
действия повести, вместе с тем, отнюдь не лишает его самостоятельного
художественного значения, как правдивого отражения жизни русской
крепостной усадьбы. Тематически рассказ Спиридона тесно связан с «Соро-
кой-воровкой». Однако в «Сороке-воровке», при всей типичности глубокой
драмы героини для крепостной действительности, ерцен рисовал образ
редкой духовной силы, личность, исключительную по своему таланту.
В «Поврежденном» тема русского крепостного человека и в частности кре-
постной интеллигенции решается скорее в бытовом плане. В своеобразной,
сказовой форме, выразительно передающей особенности простонародной
речи, Герцен создает галерею бегло счерченных, но запоминающихся обра-
зов жертв крепостного состояния.

Бесхитростный рассказ слуги оставляет трагическое впечатление. 1лу-
бскс несчастной чувствует себя Ульяна. Даже отвергнутая и оскорбленная,
она попрежнему верна своему чувству: «Хоть бы взглянуть еще раз на него,
прощенья бы попросить, руку бы поцеловать» (VII, 486—487). В унижен-
ной, поруганной любви крепостной женщины столько непосредственности
и обаяния, что мелкий моральный ригоризм помещика, уязвленного в своих
классовых предрассудках, выступает как отоицание настоящих человеческих
чувств. «Мне ее жаль, несмотря пи на что», — говорит о «бедной Ульяне»
сам Герцен (VII, 488)

Трагична судьба Федьки-музыканта. По одному лишь подозрению
в краже денег ни в чем не виноватого старика помещица отправила
«во вторую адмиралтейскую» — полицейскую часть в Петербурге, где по-
роли крепостных крестьян. Когда же выяснилось, что деньги украл камер-
динер барина — Архип, помещица приказала высеченного Федора «чаем
напоить». «Только Федор слег в постель да месяца через дза и помер...
Наше крепостное дело, не приведи бог!» — заканчивает свой рассказ Спи-
ридон (VII, 487).

Темы и образы крепостного быта придавали сборнику «Прерванных
рассказов» Герцена единое идейное звучание. Это была действительно
вольная русская книга, собрание повестей и отрывков, пронизанных страст-
ным обличительным пафосом. 1 'ерцен напечатал в сборнике бесцензурный
текст «Доктора Крупова»; легко можно предположить, что только отсут-
ствие рукописи «Сороки-воровки» лишило его возможности включить в книгу
полную редакцию и этой повести. В сборнике был опубликован небольшой

1 См.: А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. II. М., 1923, стр. 377.
отрывок «Мимоездом», написанный еще в Москве в мае 1846 года, в период
работы Герцена над второй частью «Кто виноват?», и тесно связанный
с основной идеей романа. Отрывок представляет собой разговор Герцена
с одним «товарищем председателя» в уголовной палате по поводу так назы-
ваемых «облегчающих обстоятельств». Не любит этих «облегчающих при-
чин» старый законник: «... эдак и всякого оправдаешь, коли дать волю
мудрованиям. Я разве затем тут посажен?» (VII, 467). Он сознает, что
люди совершают преступления, принуждаемые к этому тяжелыми, безвыход-
ными обстоятельствами жизни: «... да он от голоду украл, да мать больна,
да отец умер, когда ему было три года, он по миру с тех пор ходил, привык
бродяжничать... и копна нет... Ночью придет дело в голову, вникнешь,
порассудишь; не виноват да и только...». Но оправдать нельзя. «Оправ-
дай этого, опрандай другого, а там третьего... На что же это похоже?
я себя на службе не замарал, честное имя хочу до могилы сохранить»
(VII, 467). Положение судьи трагикомично, ко вопрос, поставленный Гер-
ценом, глубок и серьезен, он звучит тяжелым обвинением строю, который
посылает «по Владимирской» несчастных людей — вместо toio, чтобы
облегчить их существование.

Сборник «Прерванные рассказы» отделяет от следующего беллетри-
стического произведения Герцена целое десятилетие. Жанры повествователь-
ной прозы, с которыми были связаны первые успехи Гериена писателя, на
время перестают интересовать его. Герцен целиком отдается «Былому и
думам» и напряженной публицистической деятельности на страницах изда-
ний Вольной русской типографии.

7

Вершина художественного творчества Герцена, «оылое и думы»
(1852—1868) являются крупнейшим памятником русской и мировой лите-
ратуры. Мемуары Герцена стали величайшей летописью общественной
жизни и революционной борьбы в России и Западней Европе на протяже-
нии нескольких десятилетий — от восстания декабристов и студенческих
кружков 30-х годов до кануна Парижской Коммуны. С огромной художе-
ственной силой, законченностью и полнотой «Былое и думы» запечатлели
облик Герцена, все пережитое и передуманное им на жизненном пути, его
искания и его борьбу.

Записки Герцена были одной из тех книг, по которым изучали рус-
ский язык Маркс и Энгельс. Глубоко знаменательно, что В. И. Ленин для
характеристики Герцена обращается не только к его публицистическим
статьям и философским работам, но и к «Былому и думам» В красочных
картинах и образах «былого», в глубоких раздумьях писателя-философа,
то скорбных, то призывно-страстных, перед нами проходит та сложная
и противоречивая «духовная драма Герцена», которая, как указывает
В. И. Ленин, была «порождением и отражением» целой «всемирноистори-
ческой эпохи».1

Горький писал о Герцене как о правдивой мысли, «коя на протяжении
почти сорока лет отмечала и оценивала все разнообразные явления рус-
ской жизни».1 2 Именно поэтому задушевный, лирический рассказ I ерцена
читается не только как исповедь великого человека, но становится истори-
ческой хроникой, написанной со страстью и мастерством гениального худож-
ника.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

2 М. Горький История русской литературы. 1939, стр. 207.
«Поэт и художник,—говорил Герцен, — в истинных своих произве-
дениях всегда народен. Чго бы он ни делал, какую бы он ни имел цель
и мысль в своем творчестве, он выражает волею или неволею, какие-нибудь»
стихии народного характера...» (БиД, 227). Художественную автобиогра-
фию Герцена в полной мере можно назвать книгой о русском народе, ею
жизни, его истории, его настоящем и будущем. Это—подлинная «энци-
клопедия русской жизни» середины прошлого столетия. Идейное содержа-
ние «Былого и дум» исключительно велико и многосторонне. Нет ни
одного сколько-нибудь важного момента в развитии передо! ой русской
мысли того времени, который бы не нашел своего отражения в повествова-
нии Герцена. Жизнь передового русского общества после поражения вос-
стания декабристов, идейная борьба 40-х годов, поиски правильней рево-
люционной теории, появление в русском освободительном движении
разночинной интеллигенции, ее место в общественно-политической борьбе
60-х годов — каждый из этих вопросов освещен в «Былом и думах» в тес-
ной связи с рассказом о жизни и духовном развитии самого Герцена, его
неустанной борьбе с самодержавием. Самая яркая фигура сороковых и
пятидесятых годов—Герцен, по словам Горького, «воплощает в себе-
эту эпоху поразительно полно, цельно, со всеми ее недостатками и со всем
незабвенно хорошим».1

Горький называл Герцена «первым русским мыслителем», до которого-
«никто не смотрел так разносторонне и глубоко на русскую жизнь».1 2
Тем же глубоким, проницательным взглядом смотрел Герцен и на жизнь-
Западной Европы перед революцией и после нее, видел кровавую рас-
праву реакции с восставшим народом, торжество сытого, ограниченного-
буржуа-мещанина, лицемерие буржуазной демократии, прикрываемое гром-
кой либеральной фразой, и рост массового движения революционного-
пролетариата. «Былое и думы» ярко показывают жизнь и борьбу Герцеид
в огне революционных событий Запада, лондонский период его эмиграции,,
идейное развитие великого демократа в направлении к научному социализму.

Кипучая, страстная натура писателя демократа-борца никогда не
могла холодно, безучастно наблюдать многообразие общественно-политиче-
ской борьбы как в России, так и на Западе. Всегда и везде — в пору
«моровой полосы» николаевского деспотизма, среди революционного горе-
ния Европы, в дни призрачных «реформ» нового русского самодержца,
в памятное время польского восстания— мы застаем Герцена в горниле-
событий, в борьбе и в новых идейных исканиях.

Через свой жизненный личный опыт Герцен стремился познать зако-
номерности исторического развития. Историзм искандеровских воспомина-
ний исходил из тонкого, необычайно глубокого понимания происходящих
событий и всей эпохи. В социальной действительности своего времени-
Герцен пытливо ищет те силы, которые каждый раз обусловливали на-
блюдаемые им явления жизни.

Чувство глубокой любви к России пронизывает страницы «Былого-
и дум», согревает непередаваемым обаянием воспоминания великого-
патриота о далекой родине; элегическая дымка невольно сохраняется Герце-
ном даже в рассказах о самых мрачных днях его тяжелого прошлого-
Вместе с тем, по словам самого писателя, в «Былом и думах» «при нена-
висти к деспотизму сквозь каждую строку видна любовь к народу»
(VIII, 392).

1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 200.

2 Там же, стр. 206.
Герцен говорил, что «чем кровнее, чем сильнее вживется художник
® скорби и вопросы современности — тем сильнее они выразятся под его
кистью».1 Активное участие Герцена в революционно-освободительном дви-
жении, в напряженных исканиях передовой русской общественной мысли
явилось источником величайшей художественной силы его литературного
творчества и прежде всего «Былого и дум».

Глубокий историзм «Былого и дум» был величайшим завоеванием не
только русской литературы, ко и мировой. Картины, образы, все яркие
краски воспоминаний Герцена стали художественной хроникой эпохи, за-
печатлевшей как полувековой исторический путь русского общества, так и
-важнейшие моменты западноевропейского революционного движения того
времени. Исторические конфликты и события в них перестали служить
лишь фоном автобиографического рассказа. Своеобразие герценовеккх запи-
-сок создавалось сочетанием, сращением в повествовании автобиографических
воспоминаний с последовательно историческим рассказом, личной и обще-
ственной жизни.

Стремление пересказать свою жизнь, свои впечатления, мысли, чувства
всегда сопутствовало художественным замыслам и начинаниям Герцена.
В каждом сочинении он хотел видеть «отдельную часть жизни» своей
души, «совокупность их» должна была составить его «иероглифическую
биографию» (I, 271; письмо к Н. Л. Захарьиной от 27 апреля 1836 года)
По словам еще молодого Герцена, для него не было «статей, более испол-
ненных жизни и которые бы было приятнее писать», чем воспоминания
(I, 448—449; письмо к Н. А. Захарьиной от27 июля 1837 года). Но ран-
ние очерки и наброски Герцена автобиографического характера не могли
удовлетворить его — и не только потому, что Герцен был не в состоянии
рассказать тогда о своем участии в революционно-освободительной борьбе
передового русского общества в связи с непреодолимыми цензурными пре-
пятствиями. Узость и ограниченность социальной базы, на которую опи-
рался самый опыт революционной деятельности Герцена как в 30-е годы,
непосредственно после разгрома декабристского движения, так и в 40-е,
лишали его возможности рассматривать свою биографию в широком плане
борьбы с деспотическим самодержавно-крепостническим строем. Автобио-
графические начинания молодого Герцена даже в лучших своих страницах
неизбежно оставались в рамках художественной исповеди дворянского рево-
люционера. Перед Герценом-писателем не возникала тогда проблема выра-
жения в рассказе о своей жизни освободительных устремлений всею народа,
того «отражения истории», которое он сам впоследствии будет усматривать
в «Былом и думах». Уровень развития революционного движения в Рос-
сии в 30-х и 40-х годах не позволял Герцену в борьбе передовых сил
тогдашнего русского общества видеть в полной мере проявление освобо-
дительной борьбы самого народа.

Сложная творческая история «Былого и дум», охватывающая более
полутора десятилетия, ярко отразила противоречивый путь Герцена —
мыслителя и революционера в эти годы перелома его мировоззрения,
завершившегося полной победой демократа над всеми колебаниями в сто-
рону либерализма.

В «Былом и думах» перед нами развертывается широкая и яркая па-
норама идейного развития русского общества. Она тянется от начала
XIX века, от русских бар, выросших еще в прошлом столетии, знакомых

1 «Звенья» еб. VI, 1936, стр 321—322. (Письмо к М. П. Боткину от 5 марта
1859 года).
с идеями французских просветителей, но оставшихся крепостниками и
представлявших собою, в лучшем случае, «какую-то умную ненужность»
(БиД, 46) Мы видим, какое огромное влияние на идейную жизнь русского-
общества оказала Отечественная война 1812 года и в особенности
восстание декабристов. Панорама эта простирается до второй половины
века, когда на историческую сцену выступает новое поколение револю-
ционеров — поколение, воспитанное Чернышевским. В «Былом и думах»
в живых образах отражаются процессы развития русской передовой
мысли, поиски ею правильной революционной теории, рост освободи-
тельного движения. Мы видим при этом отнюдь не только верхние этажи
духовной жизни страны. Рассказывая о «девичьей и передней» и рисуя,
например, крепостного повара Алексея, Герцен дает почувствовать, какая
«сосредоточенная ненависть и злоба против господ лежат на сердце у кре-
постного человека» (БиД, 23). Герцен упоминает, что уже в годы его
молодости «фанатики рабства» (БиД, 20), т. е. рабы, настолько исковер-
канные крепостным гнетом и холопством, что они с искренним самоотвер-
жением служили господам, насчитывались среди слуг и дворовых лишь
единицами.

Герцен ведет нас вместе с тем к пониманию того, как мучительно-
трудно было тогда человеку из народа подняться до передовой мысли, до
сознательной революционной ненависти против господствовавшего само-
державно-крепостнического порядка. В «Былом и думах» перед нами встают
образы ярких, даровитых людей из народа, способных духовно расти, под-
ниматься все выше, но сброшенных вниз уродливым общественным поряд-
ком (Саша Вырлина, Матвей и др.)

В XXXII главе (IV части) «Былого и дум» в многозначительной^
хотя и беглой, характеристике молодого семинариста, жадно восприни-
мавшего материалистический дух «Писем об изучении природы» и решив-
шегося отказаться от карьеры священника, Герцен отразил обнаружившиеся
в 40-х годах процессы демократизации интеллигенции, стремление овладеть
передовой наукой, все яснее сказывавшееся в среде подраставшего поколе-
ния разночинцев. Характеризуя затем петрашевцев (в очерке об Энгель-
соне) и революционную молодежь 60-х годов (в последних частях «Былого
и дум»), Герцен подчеркивает дальнейшее развитие и углубление этих.
процессов.

Однако на первом плане «Былого и дум» автор, естественно, должен
был изобразить тот, еще очень узкий, круг русской интеллигенции 30—
40-х годов (Белинский, Грапсвский, Огарев, Сазонов и др.), в котором он
идейно вырос и сложился сам, а также сохранившихся представителей по-
коления декабристов (Орлов, Чаадаев) Эта интеллигенция была в боль-
шинстве своем дворянской. Но 1 ерцен проницательно и тонко показывает,
что своей деятельностью лучшие, передовые русские люди тех лет выра-
жали народные национальные потребности и стремления, не осознанные-
еще широкими народными массами.

Говоря с первых после разгрома декабристов проявлениях револю-
ционных настроений, о формировании юношеских студенческих кружков-
30-х годов, Герцен пишет: «. .этими детьми ошеломленная Россия начала
приходить в себя» (БиД, 227). Характеризуя свои разногласия со сла-
вянофилами, Герцен подчеркивает, что, «подрастая», русские передовые
люди 40-х годов поняли, что они дети «загнанной крестьянки», т. е. дети
народа, выражающие ею думы и желания; о родстве с народной Россией
«мы сами догадались .по сходству в чертах да по тому, что ее песни были
нам роднее водевилей; мы сильно полюбили ес, но жизнь ее была слишком-
тесна. В ее комнатке было нам
душно: все почернелые лица из*
за серебряных окладов, все
попы с причтом, пугавшие не-
счастную, забитую солдатами и
писарями женщину». Но Гер-
цен и его соратники «знали...
чю ее счастье впереди ..» (БиД,
305).

Первые части «Былого и
дум» являются замечательной
иллюстрацией к ленинской ха-
рактеристике русского освободи-
тельного движения в крепостную
эпоху, когда среди деятелей
этого движения имело место
«полное преобладание дворян-
ства».

«Это — эпоха от декабри-
стов до Герцена. Крепостная
Россия забита и неподвижна.
Протестует ничтожное меньшин-
ство дворян, бессильных без
поддержки народа. Но лучшие
люди из дворян помогли разбу-
дить парод».1

3 русской и мировой лите-
ратуре XIX века нет другого
художественного произведения,
в котором бы с такой истори-
ческой конкретностью, идейной
глубиной, силой и поэтическим
очарованием, как в «Былом и
думах», были бы воплощены
образы передовых людей своего

«Былое и думы» А. И. Герцена Обложка пер-
вого издания. 1861.

и оемени и их мировоззрение. Передовые русские люди 40-х годов высту-
пают в «Былом и думах», как и в других произведениях Герцена, носите-

лями лучших, сильнейших черт и особенностей русского национального

характера, свидетельствующих о неустанном и все убыстряющемся духовном
росте народа, представителями вырастающей в упорной идейной борьбе де-
мократической культуры.

Таков в изображении Герцена Белинский, воплотивший в себе
«русский склад ума» (БиД, 345), склад русской передовой мысли,
духовную стойкость русского человека; таков Щепкин, великий артистиче-
ский дар которого является отражением даровитости русского народа;
таков знаменитый художник Александр Иванов, идейные и художествен-
ные искания которого носят на себе отпечаток живущего в народе стрем-
ления найти истинное решение труднейших и мучительнейших обществен-

ных вопросов.

Герцен глубоко чувствовал народную силу той революционной энергии
и- страсти, которая владела Белинским. Он подчеркивал материал истине-

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. -19, стр. 294—295,
•скую и революционную сущность его мировоззрения, самостоятельный и
творческий характер его мышления. В Белинском Герцен видел одного из
 виднейших участников тех исканий русской передовой мысли, в процессе
которых «русский дух переработал гегелево учение» (БиД, 216) «При-
мирение» Белинского с действительностью Герцен справедливо расценивал
как «переходную болезнь» (БиД, 221).

Если исходить из ленинской характеристики исканий русской пере-
довой мысли 40-х годов, то портрет Белинского, созданный автором; «Бы-
лого и дум», в высшей степени помогает нам уяснить себе самую сущность
.деятельности великого революционного демократа — этой «диалектически-
страстной натуры бойца» (БиД, 218). Герцен видел в произведениях
Белинского «ту новую мощную критику... то новое воззрение на мир, на
жизнь, которое поразило все мыслящее в России» (БиД, 230).

Указывая на научный теоретический фундамент революционных убе-
.ждений Белинского, I ерцен считает характерной чертой мировоззрения
последнего «живое, меткое, оригинальное сочетание идей философских
с революционными» (БиД, 222).

Чрезвычайно богатый материал содержат «Былое и думы» и для ха-
рактеристики идейной жизни Западной Европы 40—60-х годов ХГХ века.
Перед читателем проходит целая галерея деятелей буржуазной демокра-
тии, мелкобуржуазных социалистов и радикалов, представителей нацио-
нально-освободительных движений Польши, Италии, Венгрии. Герцен ри-
сует умирание революционности западноевропейской буржуазной демокра-
тии. Многие герценовские характеристики буржуазных демократов и мелко-
буржуазных социалистов настолько метки и остроумны, в них с поразитель-
ным лаконизмом и мастерством сконцентрировано такое большое содержа-
ние, что современный читатель вполне естественно и правомерно увидит в этих
портретах яркие художественные иллюстрации к оценкам Маркса и Ленина.

Картины идейной жизни неотрывны в «Былом и думах» от рассказа
Герцена о собственных идейных исканиях. Автобиографический образ рус-
ского революционера, созданный Герценом, выступает подлинным положи-
тельным героем записок. Здесь громко звучит страстная, искренняя,
изумляющая богатством мыслей и чувств лирика передовой мысли, поэзия
идейной борьбы. Этот герценевский лиризм передает душезные движения,
вызванные рождением, становлением, развитием мысли, мы ощущаем жи-
вой трепет человеческого существа, напряжение всех его сил, стремлений,
инстинктов, внутреннюю борьбу, сомнения, колебания, неустанные поиски
истины, правильной революционной теории, ведущие к глубоким теоретиче-
ским выводам, всепобеждающий порыв вперед, владеющий передовым
•сознанием.

«Труд этот,—говорил Герцен о «Былом и думах» еще в 1853 году,—
может на всем останопиться, как наша жизнь: везде будет довольно и
везде можпо его продолжать» (VII, 263; г.редисло..ие к «Крещеной соб-
ственности»). Потому прерванные случайно, на полуслове, мемуары Искан-
дера выглядят законченным художественным произведением и, в сущности,
являются таковым при всей отрывочности последних глав и при отсутствии
последовательного логического конца.

Заключительные части «Былого и дум» отразили глубокий перелом,
который произошел в мировоззрении Герцена в 60-х годах. Он увидал
революционный народ в самой России и «безбоязненно встал на сторону
революционной демократии против либерализма» 1 Расставаясь со своими

1 В. И. Ленин, Сочиненна, т. 18. стр. '14.
записками, Герцен сумел передать в них поедчувствие новой исторической
эпохи. Последние строки мемуаров писались незадолго до писе.м «К ста-
рому товарищу», получивших в статье Ленина «Памяти Герцена» высокую
оценку как свидетельство нового, высшего этапа в раззитии мировоззрения
Герцена. 1 о, в чем Ленин гениально уловил тенденцию перехода вели-
кого художника-демократа к ночым идейным рубежам, не могло не ска-
заться на заключительных частях и главах мемуаров. Они ярко показы-
вают идейное развитие Герцена в направлении к пониманию историче-
ской роли западноевропейского рабочего класса. Кончая рассказ о «былом»
и настоящем, Герцен смело заглянул в будущие судьбы России и
Европы.

В 1866 году, в предисловии к IV, заключительному, тому отдель-
ного издания «Былого и дум», Герцен предельно четко формулировал свое
понимание в основном уже написанных им мемуаров: «„Былое и думы" —
не историческая монография, а отражение истории в человеке, случайно
попавшемся на ее дороге» (БиД, 842). Очень важно, что это классическое
определение созрело в сознании Герцена в завершающий период его дли-
тельной работы над мемуарами. Разумеется, формула Герцена оценивала
«Былое и думы» целиком, начиная с начальных глав воспоминаний, тем
не менее сознательная установка писателя на «отражение истории» в своей
биографии тесно связана главным образом с последними частями и гла-
вами мемуаров.

Содержанием заключительных фрагментов записок явилась прежде
асего идейная жизнь Герцена; это придало «Былому и думам» новые
художественные качества. Начав еще в 30-х годах с автобиографи-
ческого рассказа «о себе», Герцен пришел к такой форме записок, которая
почти полностью исключала интимные переживания и личные драмы писа-
теля. Напомним, что это были годы его мучительного романа с Тучковой
и вызванных им бесконечных семейных конфликтов, между тем даже имени
Тучковой не появляется в мемуарах. Изменилось также само соотношение
воспоминания и непосредственных отзвуков сегодняшнего дня. Раньше
Герцена-мемуариста отделяли от «детской и университета», «тюрьмы и
ссылки» десятилетия жизни. В другом случае свою «семейную драму»
он воскрешал под свежим, потрясшим его впечатлением трагического
исхода. Теперь же «былое» в значительной степени сменяется в записках
настоящим, воспоминания уступают место злободневным «думам» и раз-
мышлениям.

Автобиографическое повествование в 60-х годах служило Герцену
художественным дневником его революционной деятельности, политических
и общественных волнений, споров, раздумий.

Именно эти части и главы содержат значительную переоценку ценно-
стей по сравнению с первыми томами воспоминаний. Именно здесь особенно
выпукло выступают связанные с духовным развитием Герцена внутренние
противоречия как в характере и содержании «Былого и дум», так и в от-
дельных идейных положениях мемуаров.

Культ передовой дворянской интеллигенции, столь ярко отразившийся
на страницах «Былого и дум», посвященных декабристам, или в главах
о 30-—40-х годах, уступает место пристальному и с каждым годом все
более сочувственному вниманию к русской демократической молодежи,
ее воззрениям на жизнь, ее быту, по главное — к ее роли в развитии рус-
ской революции. В VII части «Былого и дум» Герцен пишет о разно-
чинной интеллигенции 60-х годов как о «молодых штурманах будущей
бури» (БиД, 740); как известно, эта высокая оценка писателем нового
революционного поколения цитируется Лениным в его статье «Памяти Гер-
цена».1 При всех критических замечаниях по адресу «нигилистов» из «моло-
дой эмиграции» Герцен не может не признать могучую силу, которую пред-
ставляют революционеры-разночинцы 60-х годов в русском освободитель-
ном движении. Ему становится очевидным, что надежды, которые ранее
связывались им с передовыми кругами русского дворянства, в значительной
мере сказались несостоятельными. Можно предположить, что и рассказ
о тех годах он сейчас бы вел в иных тонах, недаром в предисловии
к V части мемуаров (1866) Герцен подчеркнуто упоминает о «тогдашней
истине» (БиД, 842).

Действительно, в 60-х годах Герцен сплошь и рядом уже не мог удо-
влетворяться прежним освещением событий и, сохраняя мемуары в основ-
ном так, как они были написаны, нередко впадал в противоречие и полеми-
зировал сам с собою. В этом отношении «Былое и думы» наряду с «Пись-
мами из Франции и Италии» и книгой «С того берега» с полным правом
можно рассматривать как памятник духовной драмы Герцена после пора-
жения революции 1848 года Но в отличие от «Писем из Франции и Ита-
лии» и «С того берега» в «Былом и думах» ярко отражена дальнейшая
идейная эволюция Герцена, которая привела его под конец жизни не к либе-
рализму (как многих буржуазных демократов Западной Европы эпохи
революции 1848 года), а к демократизму — глубокому интересу и при-
стальному вниманию к революционной борьбе западноевропейского проле-
тариата, к деятельности руководимого Марксом и Энгельсом Интернацио-
нала.

В последних главах «Былого и дум» наряду с резкой критикой «Гейне
и его круга», т. е. западноевропейской буржуазно-демократической интел-
лигенции 40-х годов, которая «народа не знала», как и ее не знал народ
(БиД, 787), Герцен пересматривает свое прежнее понимание перспектив
исторического развития Европы. Он оценивает отныне исторические судьбы
всего человеческого общества взглядом, полным оптимизма и уверенности
в будущем, поскольку с каждым днем все более убеждается в том, что эти
судьбы находятся в руках «работников», т. е. класса пролетариев. Интерес
к «работническому населению» Италии, Франции, Швейцарии проходит
через весь «путевой дневник» VIII части «Былого и дум». В главе «Venezia
la bella»,1 2 написанной в марте 1867 года, Герцен решительно утверждает,
что через «представительную систему в ее континентальном развитии»,
т. е., по существу, буржуазный строй, «часть Европы» прошла, «другая
пройдет, и мы, грешные, в том числе» (БиД, 804). И если в 1848 году
воцарение буржуазных отношений ужасало его, то в конце 60-х годов Гер-
цен вплотную подходит к мысли, впервые высказанной еще в «Коммуни-
стическом манифесте», что само развитие капитализма создает условия для
своего уничтожения и установления нового социалистического строя. Герцен
обращает свои взоры к Интернационалу Маркса.

8

Герцен всегда удивлял читателя и критику смелостью и необычностью
своего писательского дарования. Еще Белинский в статье «Русская лите-
ратура в 1845 году» говорил о нем как о «необыкновенном таланте в совер-
шенно новом роде» (X, 1l4).

1 См.: В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 15.

2 Красавица Венеция.
Б свете общепринятых представлений о мемуарной литературе записки
I ерцена также явились необычным, не укладывающимся в традиционные
понятия жанровых категорий произведением.

Герцен как бы стирает в «Былом и думах» грани между мемуарами
и беллетристическим повествованием. «В литературе, — писал он, — действи-
тельно. все поглощено историей и социальным романом. Жизнь отдельных
эпох, государств, лиц, с одной стороны, и с другой — как бы для сличения
с былым, исповедь современного человека под прозрачной маской романа
или просто в форме воспоминаний, переписки» (IX, 65—66).

Художественная автобиография, в понимании Герцена, должна зклю-
чать в себя жанр своеобразного исторического романа наряду с жанром
романа личного Традиционный мемуарный «историзм», понимаемый как
правда фактических подробностей и отдельных событий, у Герцепа сме-
няется художественным обобщением эпохи, широкой картиной историче-
ского процесса. Тем самым Герцен существенно и принципиально дополняет
значение автобиографии как исторического памятника и источника. Не сни-
жая документальной точности и достоверности описания, он поднимает его
до значения художественною исторического полотна большой впечатляющей
силы и правды.

«Былое и думы» завершили целую полосу в развитии автобиографи-
ческих жанров.

Тяготение к автобиографизму в собственной творческой практике
вызывало все возрастающий интерес писателя к мемуарным памятникам
русского и европейского XVIII века и начала века XIX, особенно — эпохи
революции и наполеоновских войн, к биографии и запискам декабристов
и их окружения, к воспоминаниям современников.

Обращение к историческим запискам и воспоминаниям отвечало
творческим задачам писателя. Мемуарные свидетельства, часто без указания
источника, широко использованы в публицистике Герцепа. В «Былом я
думах» они стали существенным компонентом всего повествования. Именно
превосходное знание мемуаров допускало столь рискованный композицион-
ный прием. Герцен смело касается событий, происходивших без личного
участия рассказчика, причем сюжетные эпизоды в мемуарах переплавлены
в едином, цельном течении рассказа. Так построена, например, вся первая
глава «Былого и дум»: рассказы Веры Артамоновны смешались с семей-
ными преданиями, воспоминания отца — с обрывками собственных пережи-
ваний. Так строится образ Николая I: личные впечатления растворили
в себе восприятие императора современниками.

Среди заметок Герцена — в письмах ли, статьях или в дневнике,—
о прочитанных или интересующих его книгах нас не должны удивлять
поэтому многочисленные упоминания различных «Memoires», «Confessions»,
«Meraoiren» и русских «записок». Одни из них он находит «интересными»,
другие ему скучны. Одно из писем к Кетчеру определяет герценовский
критерий оценки. «Зачем ты мне второй раз присылаешь „Записки" La
Rochefoucauld? — спрашивает он, — право, я думаю, что христианин и ти-
тулярный советник может прожить нек, не зная, как Людочику XVIII ме-
няли рубашку и как Карл X любил узкие панталоны» (II, 240; письмо от
7 февраля 1839 года). В мемуарах политических деятелей Герцен ищет кар-
тины общественной жизни страны, хотя бы косвенных отголосков народных
дум и волнений. Автобиография должна быть отражением типических черт
эпохи, ее важнейших проявлений. «Жизнь сочинителя, — писал еще моло-
дой I ерцен в статье о Гофмане,—есть драгоценный комментарий к его
сочинениям» (I, 138).
Влияние историко-мемуарной литературы, обусловленное направлен-
ностью самого герцсновского автобиографизма, в значительной степени
определяло особое место «Былого и дум» среди классических памятников
художественных мемуароь. То было сознательное противопоставление жан-
ровым традициям нового понимания мемуаров.

«Былое и думы» должны были в личной судьбе людей запечатлеть
историю народа.

Искусство Герцена пролагало новые пути художественным запискам.
Основные особенности жанра и стиля «Былого и дум» не находят себе
литературных параллелей. Герценовское смешение жанров в мемуарном
повествовании, включение своеобразного исторического романа и фельетон-
ной публицистики в художественную автобиографию — все это выглядело
одинаково неожиданным и смелым на русском и западноевропейском лите
ратурном фоне. Давнишний, еще юношеский, вопрос Герцена «Можно ли
в форме повести перемешать науку, карикатуру, философию, религию, жизнь
реальную, мистицизм?» (I, 338; письмо к Н. И. Сазонову, и Н. X. Кетчеру,
октябрь—ноябрь 1836 года) получил, наконец, положительное творческое
разрешение. В поисках ответа Герцен ссылался когда-то па «Вильгельма
Мейстера» и Данте. Его «Былое и думы» по жанровой сложности и ориги-
нальности сами стали в ряд величайших памятников художественного нова-
торства.

«Каждый большой художник должен создавать и свои формы»,—
обронил как-то Лев Толстой и захотел проиллюстрировать свою мысль
«всем лучшим в русской литературе». Среди других классических произве-
дений с «совершенно оригинальной» формой им были названы тогда «Былое
и думы» 1 Если бы Толстой обратился к арсеналу мирового художествен-
ного слова, он нашел бы немного примеров такой же яркости и убедитель-
ности

«Былое и думы» оказали глубокое влияние на будущие судьбы худо-
жественной автобиографии в русской литературе, а также революционной
мемуаристики, характерной чертой которой становится сознательное стрем-
ление автора через свой личный опыт передать поступь всего революцион-
ного движения, не заслоняя1 собою, своим личным мировосприятием, любо-
ванием саморазвития — исторические сдвиги эпохи На традициях «Былого
и дум», продолжая и углубляя их, создавались такие крупнейшие памят-
ники русских художественных мемуаров, как автобиографическая трилогия
Горького.

Мемуарный характер «Былого и дум» отнюдь не означает, что Герцен
пассивно изображал действительность, что в его творчестве не было гой
художественной типизации, которую мы находим в повествовательных
жанрах.

Понятие художественной автобиографии предполагает творческое обоб-
щение исторически подлинных явлений и событий. Но приходит к этому
обобщенному значению своих картин и образов мемуарист иначе, чем
художник-беллетрист. Оп не вправе существенно и произвольно изменять
наблюдаемые им в жизни характеры, но за ним сохраняется возможность
выбора между случайным, единичным и исторически закономерным, типич-
ным. Мемуарнос.ть, фактичность, таким образом, отнюдь не вызывала сни-
жения художественной силы произведения. Портрет вятского сатрапа, спо-
движника Аракчеева и Клейнмихеля, Тюфиева у Герцена вырастает в яркий
художественный образ, равный по силе собирательным типам Гоголя и

* А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. I. Ы , 1922, стр 93
Щедрина. Тюфяев показан в мемуарах как закопченное, предельно сконцен-
трированное выражение самодержавно-крепостнического произвола. Старик
Яковлев с неменьшей характерностью воплощал собою эпоху старого рус-
ского барства. Между тем, это — реальные, исторические лица. Художе-
ственный талант Герцена сказался не только □ мастерстве, с. которым нари-
сованы портреты, но в самой фиксации творческого внимания именно
на I юфяеве, который сам по себе служил обобщающим типом николаев-
ской России, родственным и гоголевскому городничему, и «помпадурам»
Щедрина.

Типичность «героев» мемуаров явилась существенной стороной худо-
жественной характеристики всей портретной галереи «Былого и дум».

Люди, представляющие собою различные направления и моменты раз-
вития русской мысли, изображены здесь на широком и красочном фоне
истории, народной жизни, политики, культуры и быта.

Яркий эпизод из текущей политической жизни сменяется в «Былом и
думах» отступлением на исторические темы, проницательно вскрывающим
далекие корни тех или иных современных Герцену общественных явлений;
остроумный анекдот, освещающий характерные черты быта, оттеняет глу-
бокую и тонкую характеристику тех или иных сторон культуры.

Множество сопоставлений и параллелей (часто выраженных в сжатой
метафорической форме) между историческим опытом России и других стран,
между русской национальной культурой и культурой других пародов дает
наглядное представление о том знаменательном историческом процессе «про-
верки, сопоставления опыта Европы»,1 который был одной из существен-
нейших сторон развития русской передовой мысли, о том духовном сотруд-
ничестве народов, которое настойчиво пропагандировал Герцен.

Особенное внимание Герцена-художника привлекали в жизни «край-
ние», «предельные» типы, являющиеся резким заостренным выражением тех
или иных общественных сил и тенденций исторического развития.

По словам Герцена, высшие, «истинные представители эпохи — не
арифметическое большинство, не золотая посредственность, а те, которые
достигли полного развития, энергические и сильные деятельностью»
(V, 221).

Герцен предъявлял к передовой литературе требование художественного
воплощения «идеала». Его самого, как художника, особенно влекло к себе
создание образов передовых людей — «истинных представителей эпохи»,
теми или иными сторонами своей деятельности помогающих уяснить себе
суть общественного идеала, путей к будущему.

В «Письмах к будущему другу» Герцен говорит: «Каждая эксцентри-
ческая жизнь, к которой мы близко подходили, может дать больше отга-
док и больше вопросов, чем любой герой романа, если он несуществующее
лицо под чужим именем. Герои романов похожи на анатомические npeiia-
раты из воска. Восковой слепок может быть выразительнее, нормальнее,
типичнее; в нем может быть изваяно все, что знал анатом, но нет того,
чего он не знал, нет дремлющих в естественном равнодушии, но готовых
проснуться ответов, — ответов на такие вопросы, которые равно не при-
ходили в голову ни прозектору, ни ваятелю» (XVII, 96).

Очевидно, что в данном случае Герцен термин «типическое» употреб-
ляет в специфическом частном его смысле для характеристики количе-
ственно преобладающего, среднего, рядового. Но «эксцентрические» люди
интересуют его именно потому, что в них он видит таких выразителей

•В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 9.
назревающих тенденций общественной жизни, в жизни и личности которых
можно найти новые ответы на трудные вопросы, поставленные ходом исто-
рического развития. В этом смысле эти «эксцентрические» люди и являются
истинными, т. е. типическими «представителями эпохи».

Термин «типическое» обладает в данном случае у Герцена еще и дру-
гим оттенком. Еще в 30—40-х годах писатель считал, что работа над
беллетристическими произведениями более или менее традиционного склада,
герои которых являются типизированными «несуществующими людьми»,
не соответствует особенностям его дарования. Герцен уже тогда стремился
к созданию таких художественных портретов встреченных им в жизни
ярких оригинальных людей, которые средствами искусства вскрывали бы
своеобразие духовного идейного облика «эксцентрического» человека, его
места в общественной борьбе.

Освободившись от цензурной опеки царизма, Герцен и осуществил
свое намерение. По его мысли, для выявления еще только намечающихся
исторических тенденций богатая «эксцентрическая жизнь» дает ему, как
художнику, такой богатый материал, который не мог бы быть вложен
в фигуру вымышленного героя романа.

Герцен несомненно правильно понимал эстетическое своеобразие своего
творчества. Узнавая замечательных современников, вникая в их духовную
жизнь, он, пользуясь средствами художественного отбора и воображения,
умел выпукло представить именно те стороны их личности, которые харак-
тернзопали новаторскую роль этих «эксцентрических» людей в обществен-
ной жизни.

Уровень художественной объективности и правдивости воспоминаний,
в конечном счете, определяется идейными убеждениями автора. Быть мо-
жет, в других мемуарах той эпохи меньше фактических неточностей, чем
в «Былом и думах», но перемещение исторической перспективы, смешение
важного со случайным, тенденциозность освещения заслоняют в них объек-
тивнее содержание событий, искажают действительность. «Факт—еще не
зся правда, — говорил Горький, — он — только сырье, из которого следует
выплавить, извлечь настоящую правду искусства»?

Герцен был прав, когда, завершая работу над «Былым и думами»,
говорил, что они «так сильно действовали оттого, что краски верпы»
(XX, 378; письмо к сыну от 16 июня. 1868 года). Этих «верных красок»
не могло быть у писателя-мемуариста, не связанного с передовым обще-
ственным движением, далекого от освободительной борьбы народа, состав-
ляющей подлинное содержание истории.

Записки Герцена мог написать только художник-демократ, писатель
передового революционного мировоззрения, которое служило ему крите-
рием объективного значения его «былого» и его «дум». J олько у него
могла возникнуть сама идея «отражения истории в человеке». Но вос-
поминания Герцена мог написать также только большой и наблюда-
тельный художник, свободно владеющий искусством творческого, обобщен-
ного выражения подлинных фактов. Мемуарист, оказавшийся в полней
зависимости от «правды» своей биографии и своих наблюдений, никогда
пе поднимется выше эмпирического пересказа жизни. «Исторические
факты, содержащиеся в источниках, — писал Белинский, — не более, как
камни и кирпичи: только художник может воздвигнуть из этого материала
изящное здание» (XI, 110). Герцен сознательно стремился к литературной
свободе и художественной самостоятельности мемуара. Уже Анненков отмс-

1 М Горький. С литературе. Изд. 3-е, М., 1937, стр. 109.
чал «разницу в тоне и оценке» между «Былым и думами» и ранним твор-
чеством писателя (в том числе — эпистолярным). По его словам, «поздней-
шие „Записки'* вообще редко представляют предметы в том свете, который
их окружал при первой встрече с ними рассказчика...»?

Долгий и «критический» «опыт» привел «к проверке и поправке»
начальных впечатлений.1 2 В сочетании творческого вымысла и фактической
правды, своеобразно окрасившем страницы «Былого и дум», снова про-
явило себя мастерство подлинного писателя-художника, остающегося
в то же время рассказчиксм своей жизни Белинский еще в «Кто виноват?»
уловил эту способность автора повести обратить «плоды своей наблюда-
тельности— в действие, исполненное драматического движения» (X, 113).

В рамках мемуарного жанра Г ерцен творчески воссоздает художествен-
ные образы современников. «Мое восстановление верно, — писал он Турге-
неву о портрете жены в записках, — и только отпало тс, что должно отпасть:
случайное, ненужное, несущественное...» (VIII, 379; письмо от 25 декабря
1856 года). В этих немногих словах выразительно указано на активное,
творческое начало художественного метода писателя-мемуариста. Даже на
страницах, создававшихся вслед за описываемыми событиями (в главах
последних трех частей), характерная непосредственность воспоминания
нарушается известным творческим домыслом, то сгущающим краски, то
резче оттеняющим авторскую мысль, то просто служащим для литератур-
ного оживления рассказа.

Вместе с гем Герцен всегда сам предостерегал себя от опасности «дать
всему другой фоп и другое освещение» (БиД, 842), признавался, что ему
«не хотелось стереть» на всем «оттенок своего времени и разных настрое-
ний» (БиД, 3). Вот почему хроникально-автобиографический стержень
заменяет в мемуарах Герцена последовательное развитие цельного сюжета.
Такая композиция «Былого и дум» неслучайна: она отражает, как замечает
Герцен, нестройность самого жизненного процесса: «Я. .. вовсе не бегу,—
пишет он, — от отступлений и эпизодов, — так идет всякий разговор, так
идет самая жизнь» (БиД, 18) Герцен справедливо утверждал, что «впро-
чем, в совокупности этих пристроек, надстроек, флигелей единство есть»
(БиД, 3), единство того же жизненного процесса, а не формального компо-
зиционного плана.

На упреки, что «отрывки, помещенные в „Полярной звезде", рапсо-
дичны, не имеют единства, прерываются случайно, забегают иногда, иногда
отстают», он отвечал: «Я чувствую, что это — правда, но поправить не
могу. Сделать дополнения, привести главы в хронологический порядок —
дело не трудное; но все переплавить dun jet3 я пе берусь» (БиД, 3).

Герцен многократно повторит это противопоставление внешнего («дело
не трудное») и внутреннего единства. Композиционный «беспорядок»
мемуаров, разнообразие литературных форм, к которому прибегает автор,
им объясняется тесной связью и зависимостью своего повествования от
разнообразия самих жизненных явлений, от диалектического единства в них
хаотичности и последовательности. В многоплановом и сложном строении
мемуаров Герцен отстаивал художественную стройность произведения.

«Былое и думы» представляют собою сложное сочетание различных
жанровых форм: мемуара и исторического ремана-хреники, дневника и
писем, художественного очерка и публицистической статьи, сюжетно-новел-

1 П. В. Агненков и его друзья. СПб., 1892, стр. 29

2 Там же.

3 Сразу (франц.).
диетической прозы и биографии. Зачатки такого жанрового сплава мы ви-
дели и в более раннем художественном и публицистическом творчестве
Герцена. Становление жанра «Былого и дум», как было отмечено выше,
явилось результатом длительной творческой работы писателя.

Смешение жанров внутри мемуарного обрамления было связано с осо-
бенностями всей стилевой структуры «Былого и дум». Герцен еще в ЗО х го-
дах отмечал странную «двойственность» своих литературных опытов:
«...одни статьи выходят постоянно с печатью любви и веры... другие —
с клеймом самой злой, ядовитой иронии» (II, 21; письмо к II- А. Захарьи-
ной от 13 января 1838 года). «В «Былом и думах» «самая злая, ядовитая
ирония» переплелась с утверждением бодрого, мятежного начала в единое
цельное восприятие мира революционером-демократом.

Герценовское повествование постоянно перемежается с отступлениями,
в которых рассказчик уступает место публицисту, историку, философу,
политику, делится с читателем своими мыслями и переживаниями в связи
с тем или иным воспоминанием, событием, встречей. Вокруг «испо ыди»,
«около» и «по поводу» ее, говоря словами Герцена, «собрались там-сям
схваченные воспоминания из Былого, там-сям остановленные мысли из
Ддм» (БиД, 3).

Авторские вмешательство в последовательный ход рассказа характери-
зовало уже беллетристическую манеру Герцена, разрушая иногда, как каза-
лось самому писателю, цельность рассказа. Отступления сообщали запискам
ту лирико-эпическую форму, которая позволяла привносить в произведение
элементы публицистики.

Глубоко веря в общественную действенность искусства, Герцен исполь-
зует все богатства литературных приемов и жанров, всю многстональность
художественного слова с целью наисильнейшего воздействия на ум и чув-
ства читателя. Весьма показательно, что публицистичность «Былого и дум»
резко возрастает к концу автобиографии, начиная с первых «западных»
глав, когда окончательно распался первоначальный замысел интимной
«исповеди». Яркой публицистической статьей является, например, главка
«Post scriptuin» из «Западных арабесок» V части «Былого и дум», содер-
жащая блестящую характеристику уклада буржуазно-мещанской Европы
после революции 1848 года. Главу о Прудоне (в той же V части) Герцен
дополняет публицистическим «Рассуждением по поводу затронутых вопро-
сов». Такой же характер носят главы VI части — известный очерк о Ро-
берте Оуэне и статья «Джон-Стюарт Милль и его книга „On liberty“» и т. д.
Близость стилевой манеры «Былого и дум» к публицистическим статьям
Герцена в «Колоколе» ярко проявилась в самом факте первоначальной
публикации ряда отрывков из записок на страницах знаменитой газеты.

Творчество Герцена в целом глубоко публицистично. Если верно
неоднократно высказывавшееся положение о том, что художественному твор-
честву Герцена присуща яркая публицистичность, то с не.меньшим осно-
ванием можно говорить о художественности публицистического наследия
писателя. В самом деле, публицистика Герцена в лучших своих страницах
достигает большой художественной силы. В творчестве Герцена эти два
начала взаимно пронизывают друг друга и образуют тс органическое един-
ство, которое во многом объясняет нам неповторимое своеобразие герценов-
ского стиля. Вот как начинается у Герцена чисто публицистическая статья
«Крещеная собственность» (1853); «С детских лет я бесконечно любил
наши села и деревни, я готов был целые часы, лежа где-нибудь под березой
или липой, смотреть на почернелый ряд скромных бревенчатых изб, тесно
прислоненных друг к другу, лучше готовых вместе сгореть, нежели рас-
пасться; слушать заунывные песни, .раздающиеся во всякое время дня,
вблизи, вдали. С полей несет сытным дымом овинов, свежим сеном, из лесу
веет смолистой хвоей, и скрипит запущенный колодезь, опуская бадью, и
гремит по мосту порожняя телега, подгоняемая молодецким окриком...»
(VII, 266). Или начало другой статьи- «.Слава Церере, Помопе и их род-
ственникам! Я, наконец, не с вами, любезные друзья!—Я один в деревне.
Мне смертельно хотелось отдохнуть поодаль от всех. .. 11ельзя сказать,
чтоб почтенные особы, которых я сейчас славословил, очень изубыточи-
лись для моего приема: дождь льет день и ночь, ветер рвет ставни, шагу
нельзя сделать из комнаты, и, — странное дело!—при всем этом я ожил,
поправился, веселее вздохнул, — нашел то, за чем ехал. Выйдешь под вечер
на балкон: ничто не мешает взгляду; вдохнешь в себя влажно-живой,
насыщенный дыханием леса и лугов воздух, прислушаешься к дубравному
шуму, — и на душе легче, благороднее, светлее; какая-то благочестивая
тишина кругом успокаивает, примиряет...» (IV, 1—2).

Эти строки, напоминающие лирическую запись в дневнике, приведены
из труднейшей философской работы—знаменитой статьи Герцепа «Эмпи-
рия и идеализм» из цикла «Письма об изучении природы». Меньше всего
Герцен стремился при этом к «оживлению» отвлеченных философских рас-
суждений статьи, художественная образность отнюдь не служила для него
как философа и публициста искусным литературным приемом. Необычный
зачин находился в полним соответствии со всем характером дальнейшего
повествования —напряженно-взволнованного, эмоционально окрашенного,
полного глубокого внутреннего драматизма. Потому таким сильным и непо-
средственным было воздействие художественной публицистики ^ерцена
на читателя.

Насколько условным иной раз выглядит разграничение в Герцене
художника и публициста, достаточно ярко показывают, например, сопо-
ставления отдельных так называемых «публицистических» фрагментов Гер-
цена <. его мемуарами — и наоборот.

«Жизнь моя сложилась рано, и я долго оставался молод. Воспомина-
ния мои переходят за пределы николаевского времени; это им дает особый
fond, они освещены вечерней зарей другого торжественного дня, полного
надежд и стремлений. Я еще помню блестящий ряд молодых героев, не-
устрашимо, самонадеянно шедших вперед. . В их числе шли поэты и воины,
таланты во всех родах, люди, увенчанные лаврами и всевозможными вен-
ками. .. Я помню появление первых песен „Онегина*1 и первых сцен „Горя
от ума" . Я помню, как, прерывая смех Грибоедова, ударял, словно коло-
кол на первой неделе поста, серьезный стих Рылеева и звал на бой и
гибель, как зовут на пир...

«И вся эта передовая фаланга, несшаяся вперед, одним декабрьским
днем сорвалась в пропасть и за глухим раскатом исчезла

В стране мяте\“й и скегов,
На берегах широкой Лены. ..

«Я четырнадцатилетним мальчиком плакал об ник и обрекал себя
на то, чтоб отмстить их гибель» (XVII, 97).

Эго — пе «Былое и думы»; так писал Герцен в «Письмах к будущему-
другу», но вся стилевая манера приведенного отрывка говорит о его орга-
ническом единстве со стилем художественных мемуаров Герцена. «Письмо»
Чаадаева в «Былом и думах» Герцен образно называет «выстрелом, раз-
давшимся в темную ночь»; «тонуло ли что и возвещало свою гибель,
был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его
не будет, — все разно, надобно было проснуться» (БиД, 287). Тот же
образ возникает в известном месте «Новой фазы русской литературы»:

«„Письмо" Чаадаева прогремело подобно выстрелу из пистолета в глу-
бокую полночь. Что это: извещение о каком-то бедствии, зов на помощь,
знак пробуждения, вопль скорби?—Не важно. Несомненно лишь то, что
после этого нельзя было больше спать» (XVII, 232).

В этсм совпадении образов заложен более глубокий смысл, чем в обыч-
ной автоцитате: Герцен смело черпает из мемуаров их яркую образность,
поскольку для него стилистические (как, между прочим, в ряде случаев
и жанровые) отличия историко-литературной статьи от записок не имеют
большого значения. В высшей степени показательно, что большой отрывок
из так называемого «рассказа о семейной драме», т. е. самой интимной
части «Былого и дум», им был впервые опубликован (с прямой ссылкой
на мемуары) в пятом письме цикла «Концы и начала» (см. XV, 277)
И это выглядело так же органично, как многочисленные цитаты из публи-
цистических статей (не говоря уже о письмах и дневнике) на страницах
«Былого и дум» (вспомним слова из некролога К. Аксакова в «Коло-
коле»— л. 90 от 15 января 1861 года, — которыми оканчивается
глава XXX «Былого и дум», цитату из «Писем из Франции и Италии»
в главе XXXIV и др.)- Статья «Крещеная собственность» первоначально
вообще мыслилась автору в составе «Былого и дум». В третий том лондон-
ского издания мемуаров Герцен, наряду с «Записками одного молодого
человека», включил несколько полемических статей 40-х годов, «Капризы
и раздумье» и т. д.,— писателю это казалось органическим дополнением
к мемуарам.

Обращает внимание замечательное искусство Герцена-публициста рас-
сматривать отдельные конкретные факты помещичьего произвола и деспо-
тизма, частные проявления бюрократической административной системы
самодержавной России как типические явления, органически присущие всему
самодержавно-крепостническому строю. Многие персонажи герценовских
заметок становились в полном смысле слова нарицательными образами
большой обобщающей силы. Таким, например, был орловский помещик —
насильник Гутцейт. Герцен как бы символизировал в нем весь дикий про-
извол русских крепостников над своими рабами; из номера в номер «Коло-
кола» он возвращается к этому образу (см л. 38, 15 марта 1859 года,
л. 80, 1 сентября 1860 года; л. 85, 15 ноября 1860 года; л. 93, 1 марта
1861 года, и др.). Помещик Гутцейт, подобно губернатору 'Пэфяеву из
«Былого и дум», настолько ярко и типично воплощал собою в живой,
реальней действительности крепостнической России ее гнусные, отталки-
вающие черты, что мег без всякого авторского домысла служить предметом
художественно-публицистическою обобщения.

Реакционная критика в свое время пыталась использовать публици-
стические элементы в «Кто виноват?» и «Сороке-воровке», «Докторе Кру-
пове» и «Былом и думах» в борьбе против художественного значения
наследия Герцена. Либерально-дворянским и буржуазным эстетствующим
идеологам претил демократический пафос, который сообщал всему твор-
честву Герцена единое звучание. 15 действительности Герцен не «принижал»
художественное слово до публицистической «злободневности», как это
утверждали Шсвыревы и Страховы, напротив, в его литературном твор-
честве быть может впертые в русской литературе публицистика поднялась
до подлинных высот художественного обобщения.

Передовая русская критика высоко ценила выдающийся талант Гер-
цена-публициста. Известно, как восхищался публицистическими статьями,
очерками и фельетонами Герцена Белинский. «Вот, как надо писать для
журнала», — восклицал он по поводу одной из философских работ 1 ср-
цена («Дилетантизм в науке», статья 1).1 «Если б Герцен, — писал в апреле
1847 года Белинский Боткину, — взялся писать московский фельетон <для
«Современника»», но потребовал бы 100 руб. сер. с листа; — дорого, тя-
жело для редакции было бы это, а согласиться ей следовало бы».1 2 В своих
статьях Белинский последовательно отстаивал право писателя на публици-
стическую заостренность художественного произведения.

С большим уважением отзывался о публицистической деятельности
Герцена Чернышевский. Признавая его «блестящий литературный талант»,
Чернышевский говорил, что «собственно по блеску таланта в Европе нет
публициста равного Герцену».3 Спустя более чем полвека Кропоткин гово-
рит о статьях Герцена в «Колоколе», что они написаны «с такой силой
и теплотой» и отличаются «такой красотой формы, какие редко встречаются
в политической литературе», — и далее: «Я, по крайней мере, не знаю
публициста в западноевропейской литературе, которого можно бы было
приравнять в этом отношении к Герцену».4 * «Как политический публи-
цист,— в те же годы говорил о Герцене Плеханов, — он до сих пор не
имеет у нас себе равного»

Гениальный ленинский анализ мировоззрения и исторической роли
Герцена как «писателя, сыгравшего великую роль в подготевке русской
революции»,6 с исключительной глубиной раскрыл исторические корни свое-
образия художественно-публицистического творчества Герцена. Цитаты
из «Колокола» в статье «Памяти Герцена» показывают, какое большое
место в общем плане изучения наследия Герцена Ленин отводил публици-
стическим выступлениям писателя.

Наряду с публицистичностью художественному таланту Герцена была
свойственна сатиричность. Сатира мемуаров Герцена восходила к его белле-
тристическим попыткам еще 30-х годов. В едкой, уничтожающей иронии
писатель всегда видел действенное и сильное орудие борьбы. «Смех имеет
в себе нечто революционное... — писал он.—Смех Вольтера разрушил
больше плача Руссо» (VI, 20). В одном из писем к М. К. Рейхель (фев-
раль 1854 года) Герцен писал, что «все слышавшие небольшие отрывки
сиз «Тюрьмы и ссылки» (гл. XIV)» .. катались со смеху и со злобы»
(VIII, 59). Действительно, смех и злоба всегда шли в мемуарах Герцена
рядом. Острота, каламбур, гротесковые шутки служили органическим зве-
ном сатирического изображения действительности. Летом -851 года Герцев
советовал сыну; «А ты, милый Саша, пожалуйста, не пиши в твоих письмах
каламбуров — зачем перенимать одно дурное? Пиши просто, это всего
лучше» (V), 419). Это было отрицание каламбура как пустой словесной
игры, в то же время Герцен хорошо сознавал силу целенаправленного
«острословия». Уже на первых страницах «Былого и дум» I ерцен обильно
насыщает свой рассказ остроумными шутками и каламбурами, вкладывая
в них глубокий смысл, порой огромное социальное содержание. Например,
во II главе, в характеристике содержания дворовых, читаем: «Плантаторы
обыкновенно вводят в счет страховую премию рабства, т. е. содержание

1 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр, 334. (Письмо к В. П. Боткину от 6 фев-
раля ^843 года).

2 Белинский. Письма, т. III. 1914, стр. 204.

3 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, т. I, 1890, стр. 319.

4 П. Кропоткин. Идеалы и дейсчви.ельность а русской литературе. <Сочи-
пения> т. V. СПб., 1907, стр. 299.

•Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XXIII, стр. 445.

"В, И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 9.
жены, детей помещиком и скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне под
старость лет. Конечно, это надобно взять в расчет, но страховая премия
сильно понижается премией страха телесных наказаний, невозможностью
перемены состояния и гораздо худшего содержания» (БиД, 22).

В «Тюрьме и ссылке», рассказывая о пытках, диком произволе царских
чиновников и жандармов в застенках и тайных канцеляриях, Герцен «ка-
ламбуря» пишет: «Комиссия, назначенная для розыска зажигательств,
судила, то есть секла, месяцев шесть к ряду, и ничего не высекла»
(БиД, 103).

Сколько горечи и гнева в этих «каламбурах»! Недаром Герцен упрекал
даже ! оголя, что он «невольно примиряет смехом», что «его огромный
комический талант берет верх над негодованием» (БиД, 134). Блестящий
сатирический талант Герцена, автора памфлета ческих записок доктора Кру-
пова и романа «Кто виноват?», шедевра литературной пародии—«Путе-
вых записок г. Ведрина», повести «Долг прежде всего», в полной мере
развернулся на страницах «Колокола» и «Былого и дум».

В 'лирической прозе : ерцена громко слышится его возмущение, кипят
его ненависть, направленные против всего реакционного и враждебного
народу. Создавая сатирические типы, Герцен подчеркивал прежде всего
стадный, гуртовой, обезличенный, духовно нищий животный характер, при-
сущий враждебным народу социальным силам, группам и классам и их
представителям.

Таковы, например, в изображении Герцена царское правительство,
напоминающее собою хищное животное, вошедшее «во вкус крови» («Ответ
Гарибальди»; XVII, 35), и западноевропейская буржуазия, в среде кото-
рой «.люди, как товар, становились чем-то гуртовым, оптовым, дюжинным»
(«Концы и начала»; XV, 292—293), таковы православная церковь и ее
иерархи, холопствующие перед самодержавием, с «каменным равнодушием»
взирающие на бедствия крестьян и злодейства помещиков и погрязшие
в плотском довольстве и пустой обрядности («Ископаемый епископ, допо-
топное правительство и обманутый народ»; XI, 195), и бездумно порхаю-
щая по светским развлечениям, удовольствиям вдовствующая императрица
Александра Федоровна, бросающая на ветер миллионы, которые насилием
и разбоем выколачиваются из народа («Августейшие путешественники»,
VIII, 546 - 547)

Резкими сатирическими штрихами, полными гнева и презрения, сар-
казма и иронии, очерчены эти общественные типы во всем их безобразии
и бездушии, но всей их животности и ограниченности. Писатель по праву
занял почетное место среди «фаланги великих насмешников» (XVII, 223)
русской литературы.

Для более полного и глубокого раскрытия явлений действительности
Герцен часто обращается к яркой анекдотической детали. Она служила ему
творческим приемом для взаимоперехода общего и частного в полном
соответствии с основным принципом построения мемуаров. В рассказах
о проделках бывшего вельможи Долгорукова или «алеута» Голстого-Аме-
риканца и т. п. выступали уродливые, нелепые, невероятно анекдотические
формы жизни в условиях дикого произвола одних и рабской зависимости
других.

В главе XXVII Герцен рассказывает, как он, будучи советником
губернского правления во время ссылки в Новгород, «свидетельствовал
каждые три месяца рапорт полицмейстера с самом себе, как о человеке,
находившемся под полицейским надзором». «Нелепее, глупее ничего нельзя
себе представить, — пишет он, — я уверен, что три четверти людей, которые
прочтут это, не поверят, а между тем, это сущая правда...» (БиД, 249).
«Я у себя под надзором» — выразительно назвал Герцен этот эпизод в под-
заголовках главы.

Или другой «анекдот» из жизни николаевской России.

Пьяный священник окрестил крестьянскую девочку Василием. Когда
пришла рекрутская очередь, началась канцелярская волокита, «завелась
переписка с консисторией .. дело длилось годы и чуть ли девочку не оста-
вили в подозрении мужского пола». «Не думайте, — предупреждает Гер-
цен,— что это нелепое предположение сделано мною для шутки; вовсе нет,
это совершенно сообразно духу русского самодержавия» (БиД, 143). Так
мелкий эпизод завершался глубоким, обобщающим выводом. Нс «для
шутки», а в тех же целях более полного раскрытия характера Герцен обра-
щается к сюжетно-анекдотическим рассказам, рисуя образы друзей.
И в совокупности восстанавливается живой художественный образ, закон-
ченный литературный портрет.

«В характеристике людей, с которыми он сталкивался, у него нет со-
перников»,1— восклицал И. С. Тургенев. Портретная галерея «Былого и
дум» поистине необъятна — от сатирических, порой гротесковых, образов
российских правителей, начиная с коронованного «будочника будочников»,
до грустно-печальных страниц о трагической судьбе Вадима Пассека, Вит-
берга, Полежаева, от подчеркнуто-беспристрастного рассказа о славянофи-
лах до трогательно-нежных поминаний друзей, от величавых портретов
Гарибальди, Оуэна, Маппини до тонкой иронии в характеристиках таких
деятелей революции 1848 года, как Ледрю-Роллен и др. Представители
различных революционных поколений и столпы реакции; пропагандисты
передовых идей и идеологи либерализма; русские дворянские революцио-
неры и французские буржуазные демократы, духовные вожди своего
времени и рядовые интеллигенты; виднейшие деятели мировой культуры
и простые люди; русские разночинцы и пролетарии Западной Европы;
духовно растущий человек из народа и холопы—«фанатики рабства»;
помещики-крепостники и их рабы; царь, ею вельможи и сатрапы и пра-
вители буржуазной республики; теоретики революции и практики-револю-
ционеры; революционные вожди и «хористы революции»; естествоиспыта-
тели и артисты; поэты и историки; финансовый король и мелкие буржуа;
православный архиерей и католический священник; люди героической целе-
устремленности и люди неудавшиеся, «лишние»; «эксцентрические» лич-
ности, ярко воплощающие характер своего парода, и стертые, безличные
представители буржуазной посредственности; дальновидные мыслители и
дилетанты; дешевые оптимисты и пошлые скептики, и т. д. — такова лишь
небольшая часть тех типов, которые в «Былом и думах» воплощены
в глубоко индивидуализированных характерах и собирательных харак-
теристиках, в поэтических образах и сатирических определениях. Герцен
владел, поистине, неисчерпаемыми возможностями лаконического, меткого и
тонкого определения самой сущности характера, в нескольких словах
очерчивая образ, схватывая самое основное и определяющее в его
облике.

] 1ортрет живого исторического лица у Герцена ярко сочетается с худо-
жественной публицистикой и философскими отступлениями, глубоко раскры-
вая духовное богатство и содержание образа. Писатель не стремится к пол-
ноте внешней характеристики, житейский облик обычно передается двумя-

1 Письме к П. В. Анненкову от 18/30 октября 1870 года «Русское обозрение»,
1894, № 4, стр. 5 8.
тремя резкими и яркими штрихами, часто повторяющимися в дальнейшем
ходе рассказа. Оуэн, например, рисуется как «маленький, тщедушный ста-
ричок, седой, как лунь, с необычайно добродушным лицом, с чистым, свет-
лым, кротким взглядом — с тем голубым детским взглядом, который
остается у людей до глубокой старости, как отсвет великой доброты». Через
несколько строк Герцен снова вспоминает его «добрый, светлый взгляд»,
«голубой взгляд детской доброты», его «пожелтелые седины» и «старую,
старую голову» (БиД, 625 и сл.), но к новым деталям внешнего облика он
не обращается. Строгий портрет Оуэна выразительно подчеркивает эпиче-
скую величественность образа, возвышающегося над серыми буржуазными
буднями и их мелкой «героикой». Обличительный публицистический пафос,
очерка, который Г ерцен считал одной из лучших своих статей (см. письмо
к сыну от 17 апреля 1869 года, XXI, 367), в этом контрасте находит сзсе
художественное разрешение и оправдание.

Не бытовые подробности, а характеристика душевно-морального склада,
социально-политической роли интересует прежде всего Герцена-портретиста.
И. С. Тургенев оставил весьма пространные воспоминания о Белинском,
но как несравнимо глубже и полнее раскрывают лаконичные страницы
«Былого и дум» «мощную, гладиаторскую натуру» великого демократа.
Огарев характеристику Белинского в «Былом и думах» называл лучшим
очерком этой личности: «Я не знаю,—писал он, — более верно охваченного
характера и страниц, более проникнутых горячим чувством дружбы и пре-
данности делу освобождения».1

Непримиримая страстность Белинского, обаяние Грановского, печаль
и злая ирония Чаадаева — в воспоминаниях Герцена становятся идейно-
психологическим стержнем «портрета». Постоянно Герцен прибегает
в зарисовках к ярким, типическим эпизодам из жизни интересующего его
лица. Заставляя «героя» действовать, он свое отношение к нему передает
в общем тоне рассказа, в самом выборе его фактичности, в отдельных
портретных черточках, в попутных, как бы случайных, замечаниях

Необычайная жизненность литературного воплощения в характеристи-
ках ""ерцена вытекала из осознания общественного места и значения лич-
ности. Когда же историческая роль того или иного предшественника или
современника оставалась не понятой писателем, его мастерство художника
было бессильно запечатлеть образ на страницах записок. 11еудача, которая
постигла Герцена, когда он в главе «Немцы в эмиграции» обратился к ха-
рактеристике Маркса, весьма показательна и поучительна. Тенденциозность
этих страниц, откровенно враждебных Марксу и «марксидам», лишила гер-
ценовский рассказ какой бы то ни было познавательной и художествен-
ней ценности.

Герцен был противником обезличенного, равнодушного творчества,
прикрывающегося в теоретических высказываниях фиговым листком так
называемого «объективизма». По его мысли, поэт должен всюду вносить
«свою личность», и «чем вернее он себе, чем откровеннее, тем выше его
лиризм, тем сильнее он потрясает ваше сердце» (V, 190). Лиризм, охва-
тывающий всю сферу личных переживаний и взглядов художника, был
вообще характерен для писательского склада Герцена. По одной беллетри-
стике Белинский уже причислял е го к тем поэтам, для которых «важен
не предмет, а смысл предмета» «Поэтому, — продолжает критик, — доступ-
ный их таланту мир жизни определяется их задушевною мыслию, их взгля-
дом на жизнь» (XI, 112)

1 Н. Огарев. Памяти Герцена. «Колокол» 1870, № 3, 16 апреля.
Лучшие страницы «Былого и дум» отмечены печатью «задушевной
мысли» Герцена. Искренний и глубокий лиризм мемуаров придавал рас-
сказу те тона «светлого смеха» и «светлой грусти», в которых отражались
идейные и личные раздумия, искания, драмы писателя. Опи действительно
создавались его «слезами и кровью».

Заражая читателя своей любовью или ненавистью, восхищением, него-
дованием или презрением, «Былое и думы» покоряют неотразимым влия-
нием искренности и силы герценопского слова. Рассказать свою жизнь для
Герцена означало исповедать свои убеждения. «Это — не столько записки,—
говорил он, — сколько исповедь...» (БиД, 3) И в этой интимной лириче-
ской исповеди своеобразно преломились величайшие исторические потря-
сения эпохи.

Лирическим, личным отношением проникнуто все повествование «Бы-
лого и дум». Мы не говорим уже о трагизме главы «Оссапо пох» («Ночь
на оксане») и всего «рассказа о семейной драме». Герцен остается лириком
в мемуарной публицистике, в политических и философских отступлениях.
Драматизм его идейных исканий отвергал эпическую холодность мемуар-
ного «объективизма». Герцен не подводил «итогов» своей жизпи, но прежде
всего ощущал себя художником, писал глубоко волнующую его лирическую
поэму.

Лиричен герценовский пейзаж. В одно неразрывное целое у него спле-
таются описание природы и передача ощущений, вызванных, рожденных
волнующей близостью к пей. Каким разительным контрастом выглядят
картины села Васильевского в середине и в конце главы III первой части
«Былого и дум»! Ранние воспоминания о деревенской жизни полны трога-
тельной поэзии русской природы, поэзии тихих сельских вечеров. Это —
подлинно поэтическая картина, напоминающая пейзажную живопись Турге-
нева, Чехова, Левитана.

Горький видел в Герцене одною из «своеобразных стилистов» русской
литературы, называя автора «Былого и дум» первым в ряду таких писа-
телей, как Некрасов, Тургенев, Салтыков, Лесков, Г. Успенский, Чехов.'
Блестящее мастерство слова в художественных и публицистических произ-
ведениях Герцепа вызывало восторженные оценки уже у современников
писателя.

Тургенев говорил Вырубову, что /ерцен «был рожден стилистом».2
Известно, как восхищал всегда автора «Записок охотника» язык Герцена,
особенно — язык и стиль его воспоминаний «приводит меня в восторг,
живое тело», «так писать умел он один из русских»?

Герцен высоко ценил богатейшие возможности русского языка:
«.. главный характер нашего языка,— читаем мы в «Былом и думах»,—
состоит в чрезвычайной легости, с которой все выражается на нем—от-
влеченные мысли, внутренние лирические чувствования, „жизни мышья
беготня'1, крик негодования, искрящаяся шалость и потрясающая страсть»
(БиД, 217). В письмах к Мишле он отстаивал русский язык как «звучный,
богатый», «язык гибкий и могучий, способный выражать и самые отвле-
ченные идеи германской метафизики и легкую, сверкающую игру француз-
ского остроумия» (VI, 455).

’ М. Горький. О литературе. 1957, стр 135.

2 См «Вестник Европы», 1913, У? 1, стр. 59

’ Письмо к П. В. Анненкову от 18/30 октября 1870 года («Русское обозрение»,
1894, Кч 4, стр. 518) и писомо к М. Е. Салтыкову-Щедрину от 1) января 1876 года.
(И. С. Тургенев. Первое собрание писем. СПб., 1884, стр. 281).
В языке записок Герцена творческая индивидуальность писателя
воплотилась особенно ярко. «Его ум — ум исключительный по силе, как
его язык исключителен по красоте и блеску», — говорил о Герцене Горь-
кий.1 Язык ерцена, несомненно, явится предметом специальных научных
исследований.

Богатство словаря, смелость фразеологии, изобилие неологизмов,
в значительной своей части оставшихся в литературном языке и обогатив-
ших его, сложнее сплетение и взаимопроникновение различных лексических
слоев, органически объединенных лирическим потоком герценовской речи,
характеризуют язык Герцена.

В художественных произведениях Герцена мы видим переплетение
поэтической лексики с философскими и публицистическими формулами,
просторечия с научной терминологией, отражавшее процессы, происходив-
шие в литературном языке эпохи, и вместе с тем неизменно служившее
эстетическим целям писателя.

Так, в главке «Alpendriicken»2 последней части «Былого и дум» Гер-
цен, передавая впечатления и переживания, навеянные книгой Леру, исполь-
зует поэтический словарь в многообразии его стилей и оттенков. Здесь
и смутные, болезненные сновидения («За вами гнались, гонятся по пятам
не то люди, нс то привидения. ..»), здесь звучит и светлое пушкинское
«Да здравствует разум!», здесь встает перед нами ясная радостная кар-
тина природы: «Свежий светлый рассвет на дворе, ветер осаживает в одну
сторону тумак, запах травы, леса, звуки и крики.. .». Обороты просторечия
(«душил домовой») сочетаются с философски-публицистическим и форму-
лами, причем и тем и другим средством доказуется несостоятельность
мышления, оторванного от действительности, творчески бесплодного, питаю-
щеюся лишь устарелыми литературными источниками, бесцельно фанта-
зирующего: «Процесс, которым развивается их <представителей француз-
ской буржуазной демократии, утерявших свою революционность. — Ред.>
мысль, для нас непонятен; они идут от слов к словам, от антиномий
к антиномиям, от антитезисов к синтезисам, не разрешающим их; иероглиф
принимается за дело, и желание—за факт».

Герцен, всегда неистощимо изобретательный в области метафориче-
ского пояснения и углубления своей мысли, привлекает в этих целях и
научную терминологию: «... колоссальные запасы слов и образов мерцают
в их мозгу, как фосфоресценция моря, не освещая ничего» И тут же этот
идейный интеллектуальный процесс встает перед ним, образно воссоздан-
ный средствами поэтического языка, вобравшего в себя при этом и фило-
софскую формулу: «Какой-то вихрь, подметающий перед начинающимся
катаклизмом осколки двух-трех миров, снес их в эти исполинские памяти
без цемента, без науки» (БиД, 815--816).

Блестящие афоризмы, неожиданные эффектные сближения, сравнения
и метафоры придают языку Герцена изумительную яркость и красочность.
Герцен добивался непринужденного стиля рассказа, естественной про-
стоты как в языке, так и в развитии действия. Горькая ирония у пего
чередуется с забавным анекдотом, а саркастическая насмешка — с легким
каламбуром; редкостный архаизм уступает место смелому галлицизму, народ-
ный русский говор сосуществует с обилием иноязычных слов. В этих кон-
трастных столкновениях проявляла себя характерная экспрессивность стиля
Герцена.

1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 206.

а Гнет гор — кошмар (нем.).
А И. Г е р ц с н.

С портрета рабого! Н. Н. Ге. 1867

Неожиданные острые контрасты служили излюбленным приемом Гер-
цена-стилиста. Порою они нарушали обычное представление с «нормах»
литературного языка. В галлицизмах и «неверностях в языке» «Былого
и дум» упрекал Герцена Тургенев:1 «...слог твой уже чересчур небре-
жен»,— пишет Тургенев Герцену об отрывках в третьей книжке «Полярной
звезды».2 «Это тем более неприятно, — продолжает он, — что вообще язык
твой легок, быстр, светел, и имеет свою физиономию.. ,».3

J o, в чем Тургенев видел «до безумия неправильный» язык,4 самому
Герцену казалось органически необходимым художественным звеном рас-
сказа, не отклонением и нарушением литературной нормы, а выражением
его, герценовского, понимания этой «нормы».

Герцен отталкивался от спокойного, размеренного течения традицион-
ного беллетристического повествования. В его мемуары врывалась сама
жизнь со всей ее хаотичностью и закономерностью, с ес «неправильно-
стями» и строгой последовательностью, в ее сложности, контрастах,
и борьбе и единстве противоположностей.

Мемуарам свойственна крайняя напряженность, динамичность как
в языке и стиле, так и в самом построении предложения. «Надобно фразы
круто резать, швырять и, главное, сжимать» — учил Герцен Огарева (XX,
32; письмо от 25 октября 1867 года).

Герцен бесконечно варьирует свою фразу, под его пером построение
предложения становится гибким и выразительным литературным приемом.
Фразы «круто режутся и швыряются», как в отрывке «После набега» —
замечательном образчике герценовскоп экспрессии и политической патетики.
В сосредоточенном драматизме «рассказа о семейной драме» очи достигают
предельной лаконичности и сдержанности (см., например, гл. «Смерть»).

Излюбленной формой образного и динамического раскрытия мысли
Герцену служил диалог — во всех его видах, от безыскусственной, неприну
ждеяной беседы до диалога напряженного, протекающего почти без автор-
ских ремарок. Воздействие герценовского диалога необычайно сильно.
В «Былом и думах» диалог возникает в самых драматических эпизодах:
в описаниях памятных Герцену событий его личной жизни (гл. «Третье
марта и девятое мая 1838 года»), вспомним рассказ о «маленьком романе»
с Медведевой в главе «Разлука», потрясающую по своему сдержанному
трагизму сцену смерти Natalie, встречу Полежаева с Николаем I, диалоги
«Западных арабесок» и т. д.

Г других случаях благодаря диалогической форме ярче обрисовы-
вались облик и убеждения герценовского «собеседника». Иногда диалог
явно инсценируется автором в тех же целях более полной характеристики
образа (например в рассказе исправника в главе XV, см. также «велико-
лепную сцену», говоря словами Герцена, с полковником в начале главы
«Апогей и Перигей», портрет Голицына в той же главе, диалоги главы
«М. Бакунин и польское дело»).

Диалог открывал широкие возможности для введения в мемуары
живой речи, непосредственно разговорного языке, к которому Герцен стре-
мился и в авторском тексте. Те же цели, ь известной мере, достигались
через воспроизведение в записках подлинных писем — самого Герцена, его

'	Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал Ив. Герцену. Женева. 1892,
стр. 90. (Письмо от 22 сентября 1856 года).

2	Там же, стр. 105 (Письмо от 16 января 1857 года).

3	Там же.

* Письмо к П. В. Анненкову от 18/30 октября 1870 года. «Русское обозрение»,
1894, № 4, стр. 518.

32 История русской литературы, VII
жены и многих других лиц. В результате образовывались те сложные язы-
ковые сочетания, которые каждый раз поражают читателя своей смелой
пестротой. Наряду с тем, Герцен охотно пользуется изысканным литера-
турным сравнением, ассоциацией, обращаясь не только к художественным
образам и цитатам из различных произведений, но также к их фабульным
ситуациям. Это можно было проследить уже в беллетристике и в публи-
цистическом творчестве писателя. В романе «Ктс виноват?», например,
один из эпизодов напомнил героине повести, Глафире Львовне, «сцену
из Невой Элсизы», а другой показался—уже самому Герцену—«сценой
из Фоблаза» (IV, 247), вспомним излюбленный герцеповский образ «Дон
Кихота революции» в «Концах и началах» и т. д. В мемуарах Герцен
сравнивае. Кетчера с «Ларавинье в превосходном романе Ж. Санд ,,Орас“»
(БиД, 192); в «Camicia Rossa» он обращается к Гарибальди: «Ступай
на свою скалу, плебей в красной рубашке и король Лир! Гоперилья тебя
гонит, оставь ее, у тебя есть бедная Корделия, она не разлюбит тебя
и не умрет!» (БиД, 671).

В своей статье о Герцене Н. И. Сазонов пророчески писал, что «Былое
и думы» «долго будут жить, как национальный памятник и литературный
шедевр». Сазонов справедливо подчеркнул национальное своеобразие этого
«лучшего произведения знаменитого писателя». Герцен, по словам Сазо-
нова, «всегда остается верен своей национальности, когда говорит о запад-
ной Европе. В этом великая ценность его книги, его стиля и, скажем
даже, его личности; это-то и делает его в истории умственного развития
России выразителем существенного перелома, зачикателем новой эпохи».1

Сазонов тонко подметил устремленность к будущему герценовского
рассказа о «былом». Этого оказались не в состоянии понять русские либе-
ралы. В своих оценках, порой самых восторженных, либералы постоянно
ограничивали идейное значение «Былого и дум» тесными пределами вос-
поминаний. Кавелин писал J ерцену (август 1857 года): «...живое едино-
гласное искреннее сочувствие вызывают собственно твои воспоминания
из прошлой тзоей жизни...».1 2 Б. Н. Чичерин в своих мемуарах при-
знается: «„Былое и думы“ я всегда перечитываю с истинным наслажде-
нием, так тепло, умно и изящно изображено в нем прошлое».3

Глубокое отличие «Былого и дум» от мемуаров обычного типа отчет-
ливо сознавал сам Герцен. Однажды Тургенев, вообще оставивший
немало тонких наблюдений над языком и стилем «Былого и дум», сопо-
ставил их с «Семейной хроникой» Аксакова. «И это не так противо-
положно, как кажется с первого взгляда, — писал он Герцену. — И его
и твои мемуары — правдивая картина русской жизни...».4 Несмотря на
оговорки о «двух концах» русской жизни и «двух различных точках зре-
ния»,5 Герцен не согласился с 1 ургеневым (см. письмо от 25 декабря
1856 года; VIII, 379). В самом деле, за аксаковскими картинами патриар-
хального дворянского быта, окутанного фамильными преданиями, стояло
совсем иное мировоззрение, чем в мятежных записках Искандера. Герцен
уже на первых страницах «Былого и дум» противостоял всему укладу
жизни Багровых и усадебных самодуров Куролесовых. Решительно порвав
с миром «крещеной собственности», он выстукал не благодушным его

1 «Литературное наследство», кн. 41—42, 1941, стр. 201, 200.

2 Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, стр 7.

3 Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Путешествие за границу, ГЛ , 1932, стр. 67

4 Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, стр. 90.
(Письме от 22 сентября 1856 года).

ь Там же.
писателем-летописцем, а страстным обличителем, человеком новых, рево-
люционных верований. Сравнивая те же «отроческие воспоминания Акса-
кова и Герцена», А. М. Горький справедливо подчеркивал, «насколько
круг интересов первого уже интересов последнего».1

Выдающееся достижение русской литературы XIX века, «Былое и
думы» имели подлинно международное значение. Созданные вдали от ро-
дины, но полные чувства великой любви к русскому народу, горячей
веры в его свободное будущее, — мемуары Герцена проникнуты идеей
свободного братства народов, ненавистью к цивилизованному варварству
буржуазной реакции. Личная дружба Герцена с крупнейшими деятелями
освободительного движения в странах Западной Европы, их портреты на
страницах «Былого и дум» — как бы воплотили собою взаимопроникновение
революционно-освободительной традиции России и Запада

Герцен был одним из первых русских писателей, получивших призна-
ние передовых общественных кругов на Западе. Он показал международ-
ному общественному мнению неиссякаемые источники внутренней силы,
обаяния и мужества русского человека, скованного самодержавным режи-
мом, но непреклонно стойкого в борьбе за честь и счастье отчизны. В этом
чувстве героического патриотизма он видел залог революционною обновле-
ния родной страны. Его слова о том, что «кроме официальной, правитель-
ственной России, есть другая» (IX, 459), невольно перекликаются в нашем
сознании с известным ленинским противопоставлением: «Есть великорус-
ская культура Пуришкевичей, Гучковых и Струве, — но есть также велико-
русская культура, характеризуемая именами Чернышевского и Плеханова».1 2 3

«Былое и думы», наравне с публицистикой Герцена, действительно
«знакомили Европу с Русью», утверждая вссмпрноисторичссксе значение
русского народа и его освободительной борьбы.

По мере публикации Герцснсм новых и новых отрывков мемуары при-
обретали значение мирового художественного явления.

Известен взволнованный отзыв великого французского писателя Вик-
тора Гюго о «Былом и думах»’ «Благодарю вас, — писал он Герцену,—
за прекрасную книгу, которую вы прислали мне. Ваши воспоминания — это
летопись счастья, веры, высокого ума. .. ваша книга восхищает меня от
начала до конца. Вы внушаете ненавистп к деспотизму, вы помогаете раз-
давить чудовище; в вас соединились неустрашимый боец и смелый мысли-
q
тель».

В наши дни мемуары Герцена стали одной из любимых книг совет-
ского народа, законной гордостью великой русской литературы и куль-
туры. Как литературное произведение большой и самобытной художествен-
ной силы и как историко-мемуарный документ «Былое и думы» принад-
лежат к числу самых выдающихся явлений русской общественной мысли.

9

Беллетристические произведения Герцена 60-х годов, периода расцвета
деятельности великого революционного демократа, представляют значи-
тельный интерес. В них отчетливо ощутимо критическое восприятие писа-
телем многих старых своих убеждений, своеобразная полемика с самим
собой, за которой открывались новые стороны и грани в его отношении

1 М. Горький. История русской литературы, 1939, стр. 148

2 В И. Л е и и и Сочинения т. 20, стр 16

3 «Былое», 1907, № 4, стр. 90.
к важнейшим вопросам общественно) о развития Наряду с заключитель-
ными главами «Былого и дум» и письмами «К старому товарищу», такие
произведения Герцена 60-х годов, как «Трагедия за стаканом rpoia», очерки
«Скуки ради» и повесть «Доктор, умирающий и мертвые», рисуют его
в процессе изживания иллюзий «надклассового» буржуазного демократизма.
Они показывают дальнейшее развитие литературного мастерства Герцена-
беллетриста. Реалистическое искусство писателя, пронизанное тем же «могу-
ществом мысли», которое еще в 40-х годах восхищало Белинского, стало
белее зрелым, сосредоточенным, целенаправленным. Многолетний опыт
революционной борьбы, идейных схваток, мучительных разочарований,
радостных побед научил его в мелких, повседневных явлениях действитель-
ности зорко различать отражение широкого исторического процесса, отчет-
ливее видеть типические черты происходящих событий,

«В каждой задержанной былинке несущегося вихря те же мотивы,
те же силы, как в землетрясениях и переворотах, и буря в стакане воды,
над которой столько смеялись, вовсе не так далека от бури на море, как
кажется» (XVII, 272). Так писал сам Герцен в небольшом рассказе «Тра-
гедия за стаканом грога» (1864) —своем первом беллетристическом произ-
ведении после более чем десятилетнего перерыва. Судьба слуги одного из
загородных трактиров под Лондоном подчеркнуто характеризуется в рас-
сказе как явление, характерное для всего буржуазного строя.

«У меня перевернулось сердце при виде обнищавшего слуги...», —
пишет Герцен.

«Знаете ли вы, что значит везде, и особенно в Англии, слово ни-
щий, beggar, произнесенное им самим? В этом слове заключается все:
средневековое отлучение и гражданская смерть, презрение толпы, отсут-
ствие закона, судьи... всякой защиты, лишение всех прав... даже права
просить помощи у ближнего...» (XVII, 276).

За образом несчастного слуги Герцену рисуются миллионы простых
тружеников, раздавленных капиталистическими отношениями, униженных
эксплуатацией, жалких в своем бесправии, «...трава грядой падает, под-
резанная косой, и мы, не замечая, топчем ее ногами, идучи за своим делом»
(XVII, 276). Рассказ замечателен своим демократизмом, тем глубоким
сочувствием, с которым ьеликий русский писатель относится к трагедии
простого народа Англии.

С большой силой в рассказе прозвучал исторический пессимизм Гер-
цена после поражения революции в Европе. В нем нет даже намека на
активное, действенное сопротивление народных масс насилию, на возмож-
ность какого-либо реального протеста против буржуазных порядков.
Образ подрезанной травы глубоко знаменателен: Герцен попрежнему не
верит в революционную активность «работников», в то же время он скеп-
тически смотрит на «великих нищих», тех многочисленных представителей
буржуазной демократии, «прибиваемых со всех сторон к английскому бе
регу», которых он встречал среди лондонской эмиграции. «Да, я знал
великих ниших, и погому-то, что я их знал, я и жалею слугу в „Георге IV*,'
а пе их» (XVII, 277).

Спустя несколько лет Герцен станет совсем иначе оценивать будущее
исторического развития Европы. Ценность беллетристики 60-х годов в том
и состоят, что опа дает возможность наглядно ощутить само движение
мысли Герцена, нарастание в его мировоззрении нового отношения к по-
следствиям буржуазной революции на Западе.

В 1868—1869 годах в петербургской еженедельной газете «Неделя» за
подписью «I. НюнскГй» печаталась серия очерков Герцена «Скуки ради».
«Вот тебе новость, — писал Герцен сыну 31 января 1869 года, — статья
моя под заглавием „Скуки ради", и притом, очень радикальная, на-
печатана в петербургском журнале „Неделя'1 с подписью „I Понскш*1
и почти без малейшей перемены. Я послал тотчас другую половину»
(XXI, 279).

Очерки Герцена действительно косили «радикальный» характер. Его
отрывочные, случайные замечания и наблюдения — в вагоне, омнибусе, ка-
зино, ресторане, — попутные характеристики, разрозненные, но меткие и
по-герценовски сочные, яркие мазки в своей совокупности воссоздавали за-
конченный тип буржуа . — самодовольно-ограниченного, тупого, лицемер-
ного. Герцен разоблачает одного из поклонников Наполеоновского режима,
причем, верный своей манере, он не спорит с ним сам, а сталкивает его
с доктором, чудаковатым скептиком, резкие парадоксы и «несколько угло-
ватый юмор» которого шокируют обывательскую натуру буржуа. «Меня
сердит театральное негодование и грошовая нравственность этих господ,—
говорит доктор. — Долею все это — ложь, комедия, а долею того хуже...»
(XXI, 163). Но ирония и отрицание доктора бессильны, и прежде всего
потому, что он не видит в социальной действительности Франции тех лет
активного созидающего начала — рабочего класса, народа. «Людей, — счи-
тает он, — совсем не надобно исправлять и переиначивать, оно же и не
удается никогда Умнее станут, — сами кое в чем поисправятея, хотя,
все же, останутся людьми...» (XXI, 177) Философия доктора неприем-
лема для Герцена, настойчиво освобождающегося от скептицизма и песси-
мизма в вопросах общественного развития.

Эта тема вновь возникает в написанной вслед за очерками «Скуки
ради» последней повести Герцена «Доктор, умирающий и мертвые».

Повесть была начата Герценом в марте и окончена летом 1869 года,
за несколько месяцев до смерти. По художественной яркости образов, за-
печатлевших нравы современной ему буржуазно-мещанской Франции, она
принадлежит к числу наиболее выдающихся произведений Герцепа-белле-
триста. Повесть создавалась одновременно с письмами «К старому това-
рищу» и отразила на себе глубокое воздействие их идей. В ней нашли
художественное воплощение мысли и настроения Герцена в эпоху кризиса
Второй империи, накануне Парижской Коммуны.

Истоки повести в творчестве Герцена лежат, однако, далеко за преде-
лами 60-х годов. Они возникают вместе с ее основной темой — темой тор-
жества реакции, мещанской пошлости, либеральной фразы после пораже-
ния революции 1848 года, темой измены революционным традициям 1789
и 1793 годов. С повестью перекликаются многие страницы книги «С того
берега» и «Писем из Франции и Италии», в которых даже упоминался
прообраз ее центрального героя — бывший член Конвента, 96-летний Сср-
жан, которого иезуиты 40-х годов тщетно пытались обратить «на путь
истины» и «заставить отречься от прежней жизни своей» (VI, 7).

Более отчетлива замысел повести созревает в сознании Герцена в на
чале 60-х годов, когда он в цикле писем «Концы и начала» писал о типе
«Дон Кихота революции, старика 89 года, доживающего свой век на хле-
бах своих внучат, разбогатевших французских мещан; он не раз наводил
на меня ужас и тоску» (XV, 259). В третьем письме цикла эта мысль
получает развернутое изложение, подлинную программу будущей повести.
Видимо, Герцен уже тогда, в 1862 году, серьезно задумывался над
художественным разрешением глубоко волновавшей его темы и образа.
Больше того, писатель намечает некоторые сюжетные ситуации, впослед-
ствии весьма точно воспроизведенные им в повести.
Но когда весной 1869 года 1 ерцен непосредственно обратился к ра-
боте над давно задуманной повестью, его внимание привлекал уже не
столько сам по себе тип Дон Кихота революции, сколько общий вопрос об
исторических судьбах буржуазной революции во Франции (и, разумеется,
не одной Франции). Герцен неслучайно писал свою повесть именно в те
дни, когда црогнивщий режим Наполеона III начал шататься под ударами
нового мощного подъема революционного движения французского пролета-
риата. Вторая империя неумолимо шла навстречу своей гибели. «Здесь
хаос, и мы бродим на вулкане, — писал Герцен в октябре тоге же
1869 года,— ...эта страница парижской жизни стоит томов. Положение
гораздо больше натянуто, чем издали кажется» (XXI, 505). В накаленной
атмосфере столицы Герцен с гениальной проницательностью ощущал при-
ближение больших революционных событий. В знаменитом предсмертном
письме к Огареву он пророчески предсказывал’ «Что будет, пе знаю,
я — пе пророк, но что история совершает свой акт здесь... — это ясно до
очевидности» (XXI, 553).

В ожидании этого очередного «акта» истории Герцен вновь обра-
щается к революционному прошлому. Чтобы правильно оценить насту-
пающие события, ему необходимо еще и еще раз продумать и разобраться
в историческом опыте революции. Так повесть Герцена о последнем из
якобинцев, умирающем в день февральской революции, под звуки Мар-
сельезы, с вестью о торжестве республики, стала своеобразным историче-
ским очерком о трех революционных поколениях—1789, 1848 и кануна
1871 года.

В первой же главе повести—«Доктор» — Герцен намечает контрастное
сопоставление деятелей революции 1848 года с героическим поколением
эпохи Французской буржуазной революции. Собеседником писателя вновь
выступает все тот же скептически настроенный доктор — продолжение и
развитие центрального персонажа очерков «Скуки ради». По своим поли-
тическим взглядам доктор — зесь в прошлом «Я никогда не брал прямого
участия в политике», — говорит он, но тут же признается, что это отнюдь
не значит, что он «пе имел сзоих пристрастий» (XXI, 460). Он горячо
верил в идеалы революции, ему казалось — она воплотит в себе лучшие
традиции того славного времени, о котором он пе может вспоминать без
глубокого волнения. Но действительность обманула его. Жалкими и ничтож-
ными кажутся доктору современные ему вожди буржуазной республики.
«Вы не подумайте, что я враг этих людей» (XXI, 459), — предупреждает
он собеседника. Действительно, доктор отнюдь не является носителем того
будущего, которое отрицает настоящее, его восприятие буржуазной рево-
люции целиком обусловлено самой буржуазной революционностью на более
ранней ступени ее развития, и тем не менее «сводный портрет временного
правительства 48 года», который рисует доктор, беспощаден. «Вместо
„отцов отечества" вышли какие-то квартальные на следствии» (XXI, 459).

Доктор не верит в революционные возможности народа, он убежден
в постоянном соответствии «правительства или полиции с темпераментом
французов», и Герцен недаром спрашивает у него: «Вы хотите сказать,
что Франция имеет право на империю так, как виновный на наказание?»
(XX), 457).

Разговор с доктором, которым начинается повесть, будет иметь боль-
шое значение для понимания последующего развития действия и идейного
содержания гщоизведения. В нем поставлена основная проблема всей по-
вести— тема крушения буржуазных иллюзий в социализме и необходи-
мости преодоления вызванного им исторического скептицизма.
Сопоставление двух революционных эпох, намеченное в диалогах пер-
вой главы повести, получает образное воплощение в главе второй — «Уми-
рающий».

Герцен рисует величавый, суровый образ страстного республиканца,
одного из «последних могикан» революции, «непримиримых, неисправимых
стариков девяностых годов».

Жизнь Ральера, друга и горячего поклонника якобинца Ромма, сложи-
лась бурно и прошла в тревогах и борьбе. Свои последние дни старик до-
живает у сына, известного нотариуса в Париже, большого дельца, дале-
кого от каких-либо республиканских увлечений, опутанною предрассудками
своего класса; как и его жена, он больше всего боится, что старик ском-
прометирует их общественное положение. Когда Ральера разбивает пара-
лич, Изидср принимает все меры к тому, чтобы в последнюю минуту над
умирающим был совершен церковный ритуал. Старик чувствует, что вокруг
него образован заговор; страстный атеист, он просит доктора не оставлять
его и не допустить к его одру «черного таракана». Но все попытки доктора
убедить нотариуса или помешать ему осуществить свой замысел бесплодны.
-«Как же имя, особенно женское, аристократическое, пойдет в мою студию
после гражданских похорон моего отца?—отвечает Изидор.— Вы не подо-
зреваете чудовищную силу предрассудков в нашем обществе!» (XXI, 47 >).
Старик, до конца дней сохранивший свою преданность республиканским
идеям якобинцев, умирает с вестью о победе революции — и криком ужаса
при виде появившегося в дверях аббата.

Драма Ральера вовсе не в том, что его сын не стал наследником его
идей («не туда направлен ум»—говорит старик; XXI, 468). Подлинная
драма старого якобинца заключается в том, что он вообще не видит
у своего поколения духовных наследников. Тема «отцов» и «детей» при-
нимает ярке выраженный социальный характер, становится темой выро-
ждения самих идей буржуазной революции. Настоящим героем рассказа
выступает Изидор Ральер.

Изидор не скрывает своего отношения к отцу как к пережитку про-
шлого. «Ригоризм» Ральера он называет «совсем не принадлежащим нашему
времени»; себя же Изидор, напротив, причисляет к «людям нашего века».
Он умеет находиться на уровне событий: «Если паша возьмет», — говорит
Изидор, указывая на волнующуюся улицу, и эти слова глубоко знамена-
тельны. Недаром в следующей главе повести Марраст, председатель Учре-
дительного собрания после февральской революции, называет молодого
•JaAbepa «преданным республиканцем». Но не о такой «республике» мечтал
его отец.

Иллюзия «единой и нераздельной республики», побеждающей за
окнами комнаты, придает картине угасания старого Ральера истинно траги-
ческий характер. Звуки Марсельезы воскрешают в памяти умирающего
Вальера героические образы прошлого. Он не видит, что революция, оза-
рившая закат его жизни, расчищает дорогу к власти для таких буржуа-
обывателей, как его сын.

Сцепа смерти последнего из якобинцев в первый день буржуазной
революции глубоко символична Июньские дни еще были впереди, но разо-
чарование и скептицизм овладевают доктором. Ральер умер во-время, рево-
люция разрушила бы его иллюзию. Иезуит, направляющийся к своей до-
быче, выступает как воплощение будущего торжества буржуазной реакции.

Главу о тех, кто пришли Ральеру на смену, Герцен кратко и вырази-
тельно назвал «Мертвые». Доктор рассказывает о завтраке у Марраста,
месяца три спустя после похорон Ральера. «Эго была приемная временщика
Меттерниха при царе-народе» (XXI, 480), — вспоминает доктор о прием-
ной зале республиканского президента. Временщиками выглядят в его рас-
сказе и сами вожди «второй республики», быстро, еще в медовый месяц
своего президентства, усвоившие ложь и лицемерие, которые помогли бур-
жуазной реакции захватить власть.

Марраст, этот, по выражению Маркса в «Восемнадцатом брюмера
Луи Бонапарта», республиканец в желтых перчатках,1 пытается победу
республики представить как воплощение революционных традиций Фран-
ции. Но каждое слово Марраста разоблачает его ренегатство и лицемерие.
Марраст поучает доктора, что народ «надобно всеми средствами при-
учить к республике, воспитать к свободе и пониманию права» (XXI, 482),
что «исполнение религиозных обрядов большинства народа до некоторой
степени обязательно для всех», и т. д. «Давно ли это, — спрашивает док-
тор, — наш президент сделался из вольтерианцев клерикалом и пропове-
дует церковные обряды?» (XXI, 482).

Герценом хорошо сознавалась большая обличительная сила, заключав-
шаяся в таких образах повести, как Изидор Ральер или Марраст. «Это —
французам орешек с горьким миндалем», — писал он Огареву 24 марта
1869 года, сообщая о написанном им «новом рассказце» (XXI, 333).

В галерее созданных Герценом художественных образов ненавистного
ему буржуазно-мещанского мира портреты «мертвых» из последней повести
писателя принадлежат к числу самых острых и ярких. И все-таки они
были для Герцена в известной степени повторением пройденного. «Что же
это доказывает?» — спрашивает он доктора в «Эпилоге» повести, написан-
ном спустя несколько месяцев после главы о Маррасте.

Быть может, чтобы уяснить себе ответ на этот вопрос, повесть и была
написана Герценом. Он не мог в конце 60-х годов остановиться на призна-
нии поражения революции и торжества «мертвых». В отличие от доктора,
Герцен мучительно искал все эти годы «живых» сил истории. В «Эпилоге»
его беседа с доктором перерастает в скрытую полемику, имеющую исключи-
тельно важное значение Повесть свидетельствовала о решительном пере-
смотре Герценом своего прежнего понимания исторического смысла и
значения революции 1848 года. Пусть он попрежкему не смог до конца
понять классовой природы либерализма, пусть еще весьма смутно представ-
лялась ему будущая всемирноисторическая роль пролетариата, однако, несо-
мненно, чтс в конце 60-х годов Герцен подвергнул острой критике песси-
мизм и скептицизм, порождавшиеся поражением ревомоции 1848 года и
наполеоновским режимом. Герцен осуждает своего собеседника за безыс-
ходный социальный скептицизм. Его внимание приковано к «современной
борьбе капитала с работой», к «новым силам и людям» в революции.
Кровь, «кажется, миновать трудно, — пишет I ерцен в «Эпилоге» по-
вести. — Один стан растет не по дням, а по часам, другой свирепеет...»
(XXI, 484). Приближаясь к правильному взгляду на историческую роль
пролетариата, Герцен ждет нового подъема революционного движения на
Западе.

Выше мы отмечали, что в беллетристике Герцена 60-х годов проявили
себя новые стороны его художественного мастерства. Возвращение к пове-
ствовательным жанрам стнюдь не означало повторения стилевого харак-
тера беллетристических произведений 40- -качала 50-х годов. Для Гер-
цена— революционного демократа — неизмеримо возросла общественная
значимость литературного творчества, его активная, действенная сила.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 324—325.
Опыт работы над «Былым и думами», многолетняя публицистическая дея-
тельность в «Колоколе» и па страницах других изданий Вольной русской
типографии не прошли даром: Герцен наглядно убедился, как велико влия-
ние печатного слова на социально-политическую жизнь людей.

Единство цели стоящих перед ним революционных задач по-новому
осветило для Герцена проблему самых жанров литературных произведений.
Не только художественная автобиография, мемуары, но и повесть, очерк,
политический памфлет и фельетон утратили в его творчестве свои тради-
ционные черты.

В новом качестве выступают в беллетристике 60-х годов публицисти-
ческие рассуждения как автора, так и отдельных действующих лиц.
Повесть «Доктор, умирающий и мертвые» открывается диалогом, не имею-
щим прямого сюжетного отношения к се основному содержанию. Однако
беседа автора с доктором, сюжетно обрамляя рассказ, служит в то же
время его органической составной частью. Публицистические и сюжетно-
повествовательные элементы образуют закопченное идейно-художественное
целое, и это было значительным достижением Герцена-писателя.

Герцен смело раздвигает рамки жанра. Св,тзь замысла «Доктора, уми-
рающего и мертвых» с публицистическим циклом «Концы и начала»,
перекличка отдельных эпизодов повести с «Былым и думами» — это не
только важные моменты ее творческой истории, но отражение сложности
композиции и стиля самой повести, действительно включавшей в себя и
черты разных жанров. 1 ак же построен рассказ «Трагедия за стаканом
грога» с его философскс-публицистическими обобщениями в начале и
конце. Еще более пестрым сочетанием жанров отличаются очерки «Скуки
ради». Близость художественного стиля I ерпена в этих очерках и в «Былом
и думах» несомненна. Очерки Герцена крайне своеобразны—путевые впе-
чатления, случайные размышления «скуки ради», записи дневникового
характера, воспроизведение разговоров чередуются с откровенно публици-
стическими отступлениями. Так «вклинивается» в наблюдения автора над
пассажирами в вагоне целая глава о «силе глупости» в мире — предэассуд-
ков, привычек, невежества, фанатизма и т. п. (см. XXI, 157—159). Главы
о Женеве по началу продолжают путевой дневник Герцена, но буквально
через несколько строк аьтор увлекается рассказом о женевцах, их харак-
тере, занятиях, затем переходит к истории города, начиная с конца
XVIII века, и т. д.; путевой очерк становится закопченной по своему
жанру публицистической статьей. В соседних главах воспоминания слово-
охотливого доктора составляют целую серию самостоятельных эпизодов,
а рассказ о Маргарите (гл. VIII) перерастает в отдельную позеллу. Такая
композиция очерков сближала их с недавно законченными—или временно
оставленными, как казались писателю,—мемуарами.

Основные стилевые особенности произведений 60-х годов показывают,
что художественное развитие Герцена как беллетриста проходило под ярким
и несомненным воздействием идейного и творческого опыта издателя «Ко-
локола» и автора «Былого и дум».

10

Художественное творчество Герцена оказало могучее воздействие на
последующее развитие русской литературы. Молодая русская революцион-
ная демократия не только воспитывалась на революционной проповеди»
Герцена и материалистических идеях его философского наследия, но также
в значительной мере формировала спой литературный стиль под влиянием
художественных произведений писателя, которого Чернышевский справед-
ливо назвал «одним из знаменитейших и действительно лучших деятелей
русской литературы»

В истории русской литературы Искандер выступает как преемник тра-
диций Пушкина и Гоголя и соратник лучших представителей революционно-
демократической литературы 60-х годов.

Герцен, принадлежавший к поколению дворянских революционеров,
выполнил задачу огромного значения, поставленную eige Пушкиным; он
создал философски, интеллектуально насыщенную художественную грозу.
После политического подъема, вызванного Отечественной войной 1812 года
и приведшего к 14 декабря, после расцвета русской культуры и искусства
в творчестве Пушкина русская философская мысль в 40-е годы достигла
замечательных успехов, ярчайшим свидетельством чего и явилась деятель-
ность Герцена и Белинского.

В гибкости, блеске, остроумии герценовской лирической прозы полу-
чают развитие традиции поэтической и эпистолярной лексики Пушкина.
Особенно тесно связывает Герцена с Пушкиным так выразительно звуча-
щая у них поэзия революционней дружбы, основанной на единстве идей,
мечтаний и стремлений, поэзия духовной жизни еще столь узкого в первой
половине XIX века круга передовой интеллигенции. Но поэтический
рассказ о русских передовых людях 30- -40-х годов, о себе самом как пред-
ставителе поколения дворянских революционеров органически был связан
у Герцена-демократа с гневным, полным сарказма и иронии отрицанием
самодержавия, бюрократии и крепостников

Вместе с тем, начиная с сатирических картин помещичьего быта и про-
винциального общества з «Кто виноват?», Герцен выступил как один из
продолжателей Гоголя. Роман «Кто виноват?», этот предвестник револю-
ционно-демократической литературы 50—60-х годов, Чернышевский с пол-
ным основанием относил к гоголевскому направлению русской литературы.
Изображение житейской обыденности и повседневности, «несовершенства»
жизни заняло в романе Герцена значительное место. Гоголь и Герцен,
с теми или иными индивидуальными особенностями, глубоко и ясно ви-
дели отвратительные, уродливые и комические черты действительности и
правдиво изображали их. Но художественная форма этого изображения
позволяет проводить различие между Гоголем, с одной стороны, Герценом —
с другой. Уроки, взятые у Гоголя, не прошли для Герцена даром, однако
в целом творчество Герцена занимает в русской литературе 40—60-х годов
своеобразное место, оказывая особое, отличное ст Гоголя, влияние на но-
вее революционное поколение.

Органически связанный с поисками положительного героя, рассказ
о себе и своем круге, хранящем традиции декабристов и живо чувствующем
очарование пушкинской эпохи, интеллектуальный лиризм, передающий ра-
дости и боли передового сознания и связывающий воедино элементы фило-
софской статьи, памфлета и фельетона с художественными зарисовками
замечательных событий и портретами «эксцентрических» людей, — все эти
характерные особенности герценовского стиля отличали его от стиля автора
«Мертвых душ».

Юмор Гоголя выступает, по преимуществу, в форме комизма и неле
пости самого изображаемого быта, автор, прикидываясь, по словам Белин-
ского, «простачком», как бы только наивно воспроизводит этот комизм
самой действительности и изображаемых им людей.

1	Материалы д.'х биографии Н. А. Добролюбова, т. I 1fi9C, стр. 439.
Наоборот, у Герцена, следующего в этом отношении за некоторыми
сторонами пушкинского стиля, юмор почти всегда выступает в форме
острой и насмешливой мысли передового человека, находящего в действи-
тельности смешное и уродливое и подчеркивающего эти черты эпиграм-
мами, саркагмами, каламбурами, анекдотами. Это своеобразие герценов-
ского юмора тесно связано с лиризмом его стиля, с ощущением личности
-автора как героя его художественного творчества.

Своей пламенной революционной агитацией в «Колоколе», своими пол-
ными сарказма памфлетами против царизма и крепостников Герцен воспи-
тывал в подраставшем поколении революционер ов-разночинцев ненависть
к государственным устоям помещичьей Рсссии. Светлое и гордое изображе-
ние исканий передовой мысли 40-х годог в «Вылом и думах» звало вперед,
к новым идейным дерзаниям. Эти главы мемуаров Герцена оказали, в част-
ности, несомненное влияние на «Очерки гоголевского периода русской лите-
ратуры». Сатирические же заострения и гиперболы Герцена нередко предве-
щали некоторые черты и стороны сатирического метода Салтыкова-Щедрина.

\ак, помимо указанных ранее сопоставлений, напрашивается параллель
между «Доктором Круповым» и «Aphorismata» Тита Леииафанского,
с одной стороны, и «В больнице для умалишенных» Щедрина, — с дру-
гой Рассказу Герцена о «всемирном хроническом сумасшествии» соответ-
ствуют щедринское изображение «хронических» сумасшедших как способ-
ных нормально отправлять свои общественные обязанности и, в частности,
«редактировать какую угодно газету», определение сумасшествия как «про-
должения обыденной человеческой жизни», «полнейшего ее откровения».1
.Правда, если у 1 ерцена сатирическая гипербола дана как восприятие и
мысль старого скептика или его реакционного истолкователя — Левиафан-
ского, то у Щедрина она приобретает бытовую конкретность и вещест вен-
-Ность, созданную средствами сатирической и реалистической фантастики.

Влиянием «Былого и дум» и беллетристики Герцена отнюдь не исчер-
пывается его воздействие как писателя на позднейшую революционно-демо-
кратическую литературу. В «Концах и началах» Герцен, отправляясь от
полемической переписки с Тургеневым, создал замечательный иронически
освещенный образ русского либерала, предвосхитивший гораздо более рез-
кие характеристики Щедрина и Некрасова. Можно провести целый ряд
далеко не случайных параллелей между трактовкой морально-эстетических
проблем и, прежде, всего, проблемы «высокого эгоизма» в «Капризах и
раздумье» Герцена и в «Что делать?» Чернышевского, и т. д.

11	. Г. Чернышевский писал: «У нас до сих пор литература имеет
жакое-то энциклопедическое значение, уже утраченное литературами более
просвещенных народов». И далее Чернышевский противопоставляет разви-
тие русской мысли и литературы Германии, Англии, Франции, «где ум-
ственная жизнь развилась уже на множество отдельных самостоятельных
•отраслей... Поэт и беллетрист пе заменимы у нас никем. Кто кроме поэта
говорил России о том, что слышала она от Пушкина? Кто кроме романиста
говорил России о том, что слышала сна от Гоголя?».1 2

Литературная деятельность Герцена возникла и развивалась именно
в расцвет «энциклопедического значения» русской художественной литера-
туры, впервые сказавшегося в творчестве Пушкина. Поэтому сочетание
в Герцене великого художника и публициста, замечательного философа,
блестящего критика и историка литературы — не только результат счаст-

1 Н. РДедрин (М. Е. Салтыков), Поли, собр соч., т. X 1936, стр. Ь85.

2 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. Ill, М., 1947, стр. 304.
ливсй многосторонности таланта. Это своеобразие писательского образа
Герцена, как было отмечено, сказывается, в частности, в том, что и во всех
его публицистических, философских произведениях в той или иной мере,—
то ли б виде отдельных художественных зарисовок, то ли в силу эмоцио-
нально-лирического стиля его публицистики, то ли по богатству образных
сопоставлений, — явственно ощущается перо художника.

И про Герцена можно сказать, что то, что он говорил своими художе-
ственными произведениями, не говорил никто другой. Нельзя себе пред-
ставить Герцена-мыслителя лишенным художественного дара. У Герцена
художественная форма изложения обладала действительно «энциклопедиче-
ской» широтой, в той или иной мере обнимая все жанры его творчества.

Герцен является в русской литературе тем именно писателем, который
впервые все виды своей художественной прозы — автобиографию, повесть,
рассказ, очерк, фельетон, памфлет — пронизывает передо <ой и ясно осо-
знанной философской мыслью. В его произведениях художественная проза
и философия выступают рука об руку. Богатство и многосторонность ума
и чувства—ума живого, страстного и сильного; чувства яркого и пре-
дельно искреннего, — вот чем прежде всего поражает и восхищает творче-
ство Герцена, его философия и публицистика, его автобиографическая, ли-
рическая проза и беллетристические произведения.

В личности Герцена, в его творчестве отразились и воплотились
и лучшие революционные и материалистические традиции передовой мысли
России, и «русский склад ума», и талантливость русского человека.

Мысли и образы Герцена заставляют звучать много струн души совет-
ского человека. 7 о чувство исторической преемственности, творческой связи
с предшествующими поколениями и неразрывное с ним смелое револю-
ционное новаторство, получившие такое глубокое выражение в произве-
дениях Герцена, близки, понятны и дороги советским людям.

Ленин писал: «Чествуя Герцена, пролетариат учится на его примере
великому значению революционной теории...»1

Читая Герцена, мы с волнением следим за мучительно трудными, но
давшими такие огромные результаты, поисками русскими передовыми
людьми правильной революционной теории. Пример Герцена наглядно учит
тому, что идти вперед в области теории, в области культуры можно лишь
критически усваивая и развивая лучшие духовные ценности, накопленные
человечеством, используя идейный опыт всех народов.

Герцен учит самостоятельности, творческой смелости мысли, неустан-
ному стремлению претворять теоретические выводы в практику, в дело.

Советской литературе близки и дороги традиции художественного
творчества Герцена. Это традиции литературы, умножающей великие цен-
ности национальной и общечеловеческой культуры, традиции высокоидей-
ного и патриотического искусства, блестящего и тонкого, поражающего
изобретательностью мастерства.

Наследие Герцена вызывает у советских людей гордость мощью и
богатством русской культуры, глубиной, последовательностью и блеском
русской революционной мысли, неисчерпаемыми эстетическими и познава-
тельными ценностями, заключенными в русском искусстве

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр 15
ПРОЗА СОРОКОВЫХ годов

ГЛАВА I

Проза сороковых годов

1

Сороковые годы были временем рассвета критического реализма,
полной победы реализма в ведущем жанре литературы этого
периода — прозе над всеми антиреалистическими течениями и на-
правлениями. Настроения крестьянства, протестовавшего против
крепостничества, борьба лучших людей общества га освобождение народа
от власти помещиков — нашли свое яркое отражение в литературе, во мно-
гом определили ее содержание и способствовали развитию в ней реалист и •
ческого стиля. Об огромном политическом значении русской реалистической
литературы писали Белинский и Герцен; Герцен утверждал, что «лите-
ратура времен Николая была оппозиционной литературой, непрекращаю-
щимся протестом против правительственного гнета, подавляющего всякое
человеческое право».1

Расцвет реализма 40-х годов был подготовлен творчеством Пушкина,
Лермонтова и Гоголя и критической деятельностью Белинского.

В 1835 году, в пору, когда Гоголем еще не были написаны «Ревизор»
и «Мертвые души», Белинский в статье «О русской повести и повестях
1 оголя» определил основные черты творчества писателя и дал оценку зна-
чения Гоголя для развития русской литературы. Белинский заявил, что
в настоящее время литература должна двигаться по пути критического об-
личительного реализма, дающего характеристику общества и обличающего
современный социальный быт. На этом пути, по мнению Белинского, I о-
голь является главой литературы, главой поэтов, великим продолжателем
дела Пушкина.

Белинский характеризовал Гоголя как писателя, который «не льстит
жизни, но и не клевещет па нее», который «верен жизни до последней сте-
пени» (II, 221).1 2 Критик отметил народность творчества писателя и ори-
гинальность ет о произведений. Ок указал, что реалистическое, правдивое
и бесстрашное изображение Гоголем современной действительности, умение
рисовать типические образы, демократические устремления писателя, его
интерес к жизни «средних сословий» должны оказать мощное воздействие
на литературу. Обличительный характер творчества Гоголя, «смех, раство-
ренный горечью», который звучит в его произведениях, отвечает обществен-
ной потребности в литературе, проникнутой гражданским пафосом.

1 А. И. Герцен. Избранные сочинения, Гослитиздат 1937, стр. 426.

2 Здесь и да\ее цитаты приводятся по изданию В. Г. Белинский. >лн собр.
соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—XIII (1926—
1948) под редакцией В. С. Спиридснова.
Статья Белинского «О русской повести и повестях Гоголя» имела
огромное влияние как на развитие русской литературы в целом, так и на
дальнейшие судьбы творчества самого 1 оголя. Определив место Гоголя
в современной литературе, Белинский нанес сокрушительный удар по
реакционной критике, травившей писателя, пытавшейся объявить его
творчество второстепенным, незначительным явлением, относящимся
к «низшему» роду литературы Белинский привлек внимание всей молодой
прогрессивной литературы к творчеству Гоголя, вследствие чего в высо-
кой степени возросло общественное значение произведений писателя.
Он показал, какие черты в творчестве Гоголя должны стать предметом
особенно пристального изучения молодых писателей, чему должны они
следовать.

Вместе с тем Белинский показал и самому Гоголю, на чем основы-
вается его влияние на общество, в чем состоит существо его творчества,
каковы особенности его дарования, дающие ему право считаться вождем
реалистической литературы на современном этапе ее развития

Характеризуя впоследствии литературу 4С-х годов, Чернышевский
писал: «...положение русской литературы существенно изменилось влия-
нием Гоголя, деятельностью Лермонтова и многочисленных писателей
нового поколения, воспитанных отчасти Пушкиным и Лермонтовым, а более
всего творениями Гоголя и критикою Белинского».1

Выдвигая в качестве главы литературного периода Гоголя — писателя,
в произведениях которого разоблачение крепостнического строя и бюрокра-
тического государственного аппарата достигло особенной остроты и сатири-
ческое обличение — особой силы, Белинский и Чернышевский не противо-
поставляли творчестве Гсголя Пушкину. Борясь за утверждение крити-
ческого реализма в литературе, Белинский постоянно подчеркивал огромное
значение деятельности Пушкина как основоположника реалистической рус-
ской литературы, предшесгвенника и учителя Гегеля. Критик-революционер
раскрыл значение Пушкина — великого художника, давшего широкую реа-
листическую картину русского быта, поставившего в своих произведениях
основные вопросы современности.

Чернышевский указывал, что «Пушкин явился в совершенно новом
свете, когда по смерти его обнародованы были произведения, в художе-
ственном отношении превышающие все, что было им напечатано при жизни.
Гоголь напечатал „Ревизора". Явились Кольцов и Лермонтов. Все
прежние знаменитости померкли перед этими новыми. Явилась новая
школа писателей, образовавшихся под влиянием Гоголя. Гоголь издал
„Мертвые души". Почти в одно время явились „Кто виноват?", „Бедные
люди", „Записки охотника", „Обыкновенная история", первые повести
г. Григоровича. Переворот был совершенный, Литература наша в 1847 году
была так же мало похожа на литературу 1835 года, как эпоха Пушкина на
эпоху Карамзина».2

Значение Лермонтова для развития передовой реалистической лите-
ратуры 40-х годов определялось прежде всего тем, что ен в одно время
с Гоголем обнажал в своих произведениях наиболее существенные проти-
воречия действительности. Подобно Гоголю, Лермонтов был поэтом отри-
цания, крепостническая действительность подвергалась в его творчестве
беспощадной критике. Писателям-реалистам 40-х годов Лермонтов -был
близок и как обличитель высшего дворянского общества и как художник,

1 Н. Г. Черн ь: пет еккй, Поля. собр. соч., т. III, Гослитиздат, 1947, стр. 194
г Там же, стр. 181.




JijbTPJ ’IIBI. I’»iШ1. .IHlIl’IWiilIl..

-ж* Sfe* 3

САНКТПЕТЕгБУРГЪ

стремившийся изобразить передо-
вую личность своей эпохи, противо-
стоящую феодально-крепостниче-
ской действительности. Проза Лер-
монтова явилась шагом вперед в
разработке психологического ана-
лиза. Эта сторона художественного
метода Лермонтова имела большое
значение для развития реалисти-
ческой литературы 40-х годов, осо-
бенно во второй половине десяти-
летия.

Борьба Белинского за реализм
в литературе была частью его
борьбы за сближение литературы
с оссэбодительным движением,
против правительственной поли-
тики г> области искусства, против
попыток подчинить литературу
влиянию охранительных идей.
Прогрессивные силы общества, вы-
ражавшие и защищавшие интересы
народа, были заинтересованы в
развитии реалистической литера-
туры. Художественные произве-
дения, правдиво изображавшие
жизнь со всеми ее темными сторо-
нами, содействовали росту само-
сознания общества, распростране-
нию освободительных идей. Прави-
тельство же покровительствовало
реакционному романтизму, поощ-
ряло и охраняло авторов, пытавшихся противостоять возрастающему
влиянию реалистического направления в литературе

Бороться за расширение и упрочение влияния Гоголя на литературу,
организовывать и направлять «гоголевскую школу» Белинскому приходи-
лось в чрезвычайно сложных условиях, борьба носила политический харак-
тер. Белинский должен был отстаивать Гоголя нс только от явных, откры-
тых врагов писателя, но и от критиков, заявлявших о своем преклонении
перед его дарованием и вместе с тем искажавших значение его творчества,
пытавшихся толкнуть Гоголя на ложный путь. Важнейшими моментами
борьбы Белинского за Гоголя были его выступления по поводу «Мертвых
душ» (прежде всего полемика с К. С. Аксаковым) и в связи с появле-
нием «Выбранных мест из переписки с друзьями» (здесь наибольшее зна-
чение имело знаменитое залъцбруннское письмо Белинского к Гоголю
от 15 июля 1847 года).

Под знаменем гоголевского направления Белинский объединял писате-
лей, стремившихся к правдивому изображению действительности, разными
путями шедших в своем творчестве к реализму.

Белинский боролся за развитие и распространение реализма в русской
литературе, за расширение влияния освободительных идей. Он видел, что
круг вовлеченных им в орбиту реалистического направления писателей
неоднороден, что наряду с литераторами, сознательно идущими по пути
33 История русской литературы. VI г

«Физиология Петербурга». Титульный
лист. 1844.
критического реализма, в сборниках гоголевской школы печатают свои про-
изведения и авторы, не последовательные в проведении реалистических
принципов, авторы, во В31 лядах которых проявляются либеральные и даже
консервативные тенденции, ограничивающие их творческие возможности.

Замечательный теоретик и организатор литературы, Белинский содей-
ствовал росту новых писателей, развитию их художественного дарования
и мировоззрения, помогал им вставать на путь реализма, просвещая их
политически, ведя упорную борьбу за каждого писателя. В своих критиче-
ских выступлениях Белинский подвергал всестороннему анализу произведе-
ния реалистической литературы, отмечая их общественное значение, раскры-
вая их объективный смысл, подчас более глубокий, нежели замысел автора.
Гоголевская школа 40-х годов явилась кузницей, выковывавшей кадры
русской реалистической литературы, лабораторией, вырабатывавшей методы
и принципы критического реализма середины XiX века.

Многие писатели, которые приобрели известность еще в 30-х годах,
под влиянием Белинского в 40-е годы сблизились с демократической лите-
ратурой, например В. А. Соллогуб (1814—1882), Е. П. Гребенка
(1812—1848), В. И. Даль (1801—1872), некоторые пришли к пересмотру
своего творческого метода (И. И. Панаев, 1812—1862), многим Белин-
ский указал путь, помог найти свою дорогу в '.итературе, стать ведущими
или видными ее представителями (Некрасов, Тургенев, Григорович). Бе-
линский дал «смелость оригинальности» творчеству таких писателей, как
Салтыков, Островский, Гончаров и др.

Соратником Белинского в борьбе за расцвет критического реализма
в русской литературе был А. И. Герцен, своими статьями и художествен-
ными произведениями внесший важнейший вклад в развитие освободитель-
ных идей и обличительной литературы. Идейная направленность сборников
гоголевской школы определялась помещавшимися в них статьями Белин-
ского и Герцена. Сборники «Физиология Петербурга», ч. I и II (1844—
1845), «Петербургский сборник» (1846), альманах «Первое апреля» (1846),
«Иллюстрированный альманах» (1848), содержавшие реалистические про-
изведения и программные статьи Белинского и Герцена (первые два сбор-
ника), воспринимались читателями и критикой как явление принципиально
новое, выражающее большие сдвиги в литературе. Рядом со статьями Бе-
линского и Герцепа, стихотворениями и прозой Некрасова, 'I ургенева и
других молодых писателей, творчество которых было тесно связано с влия-
нием Белинского, по-новому прочитывались очерки Даля и Гребенки
(в «Физиологии Петербурга») и даже повесть В. Ф. Одоевского (в «Пе-
тербургском сборнике»). Читатель особенно чутко отмечал обличительные,
реалистические моменты в произведениях, игнорируя подчас черты, свиде-
тельствовавшие о литературном или политическом консерватизме отдель-
ных писателей. В плане традиций гоголевской школы воспринимались и
рисунки русских художников, помещавшиеся в альманахах и сборниках
в качестве иллюстраций к литературному материалу,

К сборникам гоголевского направления примыкали такие издания, как
«Петербургские вершины» Я. Бутксва, ч. I и II (1845 и 1846) и книга
Б. Соллогуба «Тарантас» (1845) с иллюстрациями Г Гагарина, о которых,
как о замечательном явлении реалистического искусства, писал Белин-
ский. «Отечественные записки», а затем и «Современник» Некрасова
стали журналами, пропагандирующими реализм и освободительные идеи.
В «Отечественных записках» первой половины 40-х годов, наряду с крити-
ческими статьями Белинского и философскими работами I ерцена, появи-
лись «Записки одного молодого человека» и «Еще из записок одного моло-
дого человеки» Герцена, стихо-
творения Огарева, «Прекрасный
человек», «Онагр», «Актеон»,
«Тля. Не-повесть», «Барышня» и
другие произведения И. И. Па-

наева, пародия
повесть А.
(1815—1845)
поединок» и
Белинского и

на романтическую
Я. Кульчицкого
«Необыкновенный
др. После ухода
Герцена из «Оте-

miEPUiTum

я

чественных записок» традиции,
созданные ими в журнале, под-
держивались некоторое время
литераторами-петрашевцами и
близкими к ним писателями.
В ноябре 1847 года в «Отече-
ственных записках» появилась
повесть Салтыкова «Противоое-
чия», в марте 1848 года — «За-
путанное дело», в конце 1848 и
начале 1849 года здесь были
напечатаны «Шалость» и «Дру-
жеские советы» Плещеева, в те-
чение 1847—1849 годов. «Го-
рюн», «Кредиторы, любовь и за-
главия», «Новый год», « 1 емный
человек», «Невский проспект,
или путешествие Нестора За-
летаева» и «Странная история»
Я. Буткова. В 1846 году в
«Отечественных записках» по-
явилась «Деревня» Григоровича.

«Современник» Некрасова в

Я. Петковым».

книг? сегвля.

вьзнкшпепирецрг ь,

Г || II О Г? 1 Ф I П Н Г F L

«Петербургские вершины»
ный лист.

Я. Буткова. Титуль-
1845.

первый же год своего существования

(1847) опубликовал такие произведения, как «Кто виноват?» и «Из сочи-
нений доктора Крупова» Герцена; стихотворения Некрасова: « Тройка»,
«Псовая охота», «Нравственный человек», «Еду. ли ночью» и др.; стихо-
творения Огарева: «Бывало часто я», «Отъезд», «Монологи»; «Обыкно-
венная история» Гончарова; «Антон Горемыка» Григоровича; рассказы
из «Записок охотника» и «Петр Петрович Каратаев» Тургенева; «Родствен-
ники» Панаева; «Полинька Сакс» Дружинина. В последующие годы в «Со-
временнике» публиковались стихотворения Некрасова, рассказы и повести
Тургенева, произведения Григоровича, Гончарова, Писемского, Панаевой
(Н. Станицкого), М. Михайлова и других писателей гоголевскою направ-
ления. На страницах «Современника» и в приложении к нему в это время
появились такие реалистические, антикрепостнические произведения, как
«Сорока-воровка» Герцена (1848), «Бобыль» Григоровича (1848), рас-
сказы из «Записок охотника» (1847—1851), «Муму» (1854), «Постоялый
двор» (1855) \ ургенева и др.

Теоретические и критические статьи Белинского и в особенности его
годовые обзоры, чрезвычайно широко раскрывавшие и обобщавшие явле-
ния литературы, приучали читателей распознавать произведения гоголев-
ской школы и тогда, когда они появлялись в журналах «умеренного» или
даже «охранительного» направления в окружении идейно и художественно
несоответствующего им литературного материала. Появившиеся ч 40-х го-
дах в «Москвитянине» очерки и рассказы Й. Т Кокорева, повесть Писем-
ского и комедия Островского «Свои люди — сочтемся» (1850), так же как
и «Картина семейного счастья» и «Записки замоскворецкого жителя», поме-
щенные Островским в «Московском городском листке» (1847), или повесть
Плещеева «Протекция», напечатанная в «Сапктпетербургских ведомостях»
(1848),— воспринимались читателями как произведения гоголевской школы.

Не сближаясь подчас до конца в идейном отношении с вождями гого-
левского направления, целый ряд писателей, находившихся под могучим
влиянием Белинского и вовлеченных им в движение критического реа-
лизма, делал общее дело обличения темных сторон современной действи-
тельности, содействовал в меру своих сил и возможностей распространению
революционных настроений в обществе

В зальцбруннском письме к Гоголю Белинский писал:

«Вы, сколько я вижу, не совсем хорошо понимаете русскую публику.
Ее характер определяется положением русского общества, в котором кипят
и рвутся наружу свежие силы... Только в одной литературе, несмотря па
татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперед. Вот почему звание
писателя у нас так почтенно... И вот почему у нас в особенности награ-
ждается общим вниманием всякое так называемое либеральное направ-
ление,..».1 Гоголевская школа представляла собой то направление в лите-
ратуре, которое, по выражению Белинского, защищало обществе «от мрака
православия, самодержавия» и крепостничества.

Исключительное значение в процессе усиления реалистических тенден-
ций в литературе приобретали последовательно проводимые Белинским ею
взгляды на беллетристику — художественную литературу, рассчитанную на
широчайшие читательские круги. Белинский настаивал на том, что крити-
ческий, обличительный реализм, созданный Пушкиным и Гоголем, должен
стать основным стилем русской беллетристики

Белинский призызал молодых писателей к борьбе с реакционной бел-
летристикой путем создания массовой реалистической обличительной лите-
ратуры На этом пути — говорил он — беллетристика обретает то обще-
ственное значение, которое должно быть свойственно передовой русской
литературе, станет средством познания общества и пропаганды освободи-
те еьных идей.

Белинский настойчиво проводил мысль о том, что изучение жизни
России и современного русского общества должно явиться содержанием и
целью беллетристических произведений, что основой реалистического изо-
бражения действительности в беллетристике должно быть ясное понимание
автором тенденций общественного развития.

Только такая беллетристика будет способствовать воспитанию широ-
ких слоев читающей публики в духе критического отношения к современ-
ным формам общественной жизни.

Стремясь к развитию обличительной беллетристики, Белинский пони-
мал, что всем требованиям, которые он предъявляет к беллетристам-обличи-
телям, будут соответствовать лишь немногие писатели, сознательно сочув-
ствующие революционным идеям. Однако он рассчитывал и на то, что при
всем своеобразии мировоззрения и художественного метода ряда писате-
лей гоголевской школы очерки их, правдиво и разносторонне рисующие
социальный быт России, будут восприниматься в единстве со статьями
критиков демократического лагеря.

1 «Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр. 578.
Печатая свои статьи рядом с очерками и другими беллетристическими
произведениями в сборниках гоголевской школы и журнале «Отечественные
записки», Белинский придал некоторым из статей форму, близкую к форме
беллетристических очерков. 'Гак, помещенные в «Физиологии Петербурга»
статьи Белинского «Петербург и Москва» и «Александринский театр» носят
характер очерков. Показательно, что статья «Александринский театр»
ь сборнике иллюстрирована как беллетристическое произведение.

Тесная связь реалистической демократической литературы с освободи-
тельным движением побуждала реакционеров особенно ожесточенно бо-
роться с ней. Вместе с тем им приходилось учитывать и тот факт, что
успех обличительной реалистической беллетристики и ее влияние на обще-
ство ширились из года в год. Пытаясь воспрепятствовать этому влиянию,
беллетристы реакционного лагеря зачастую вынуждены были обращаться
к жанрам и темам, важность которых была впервые показана литературой
реалистического обличительного направления. Так, например, спекулируя
на интересе трудового читателя к повседневному быту города, Ф. В. Бул-
гарин, II. И. Греч и другие «беллетристы» этого рода стали подносить
публике подражательные произведения, различные переложения фран-
цузских описаний «на русские нравы» под видом очерков городского
быта. Подобные писания они старались противопоставить произведениям
обличительной реалистической литературы 40-х годов. Д. В. Григорович
вспоминал позже: «... в иностранных книжных магазинах стали во мно-
жест ве появляться небольшие книжки, под общим названием „Физиоло-
гии"; каждая книжка заключала описание какого-нибудь типа парижской
жизни. Родоначальником такого рода описаний служило известное париж-
ское издание: „Французы, описанные сами собою" У нас тотчас же яви-
лись подражатели. Булгарин начал издавать точно такие же книжечки, дав
им название „Комары"; в каждой из них помещался очерк типа петер-
бургской жизни».1

Булгарин, понимая наличие буржуазно-охранительных и моралистиче-
ских элементов в западных буржуазных изданиях подобного рода, решил
создать по типу западных физиологий массовую русскую описательно-мо-
ралистическую литературу и противопоставить ее обличительному реализму
Гсголя. Нравоописательные очерки и сборники, «беспристрастно» описы-
вающие русскую действительность «дагерротипии», без «увлечения и са-
тиры», должны были, пс замыслу Булгарина, победить влияние Гоголя.
Булгарин требовал от литературы, чтобы она подчеркивала «случайность»,
незакономерность и легкую исправимость отрицательных сторон совре-
менной общественной жизни. В «физиологическом» роде он издал сбор-
ники: «Комары, Всякая всячина, Рой первый» (СПб., 1842); «Петербург-
ские нетайны. (Небывальщина, вроде правды, из записок Петербургского
старожила)» («Северная пчела», 1843, №№ 266, 272, 278, 279, 284, 289,
293, 294), «Очерки русских нравов или лицевая сторона и изнанка рода
человеческого» (СПб., 1843). Булгарин объявил, что цель его очерков
петербургского быта — изображение того, «как можно помочь бедному чело-
веку, защитить безвинного и открыть зло». Центральной идеей очерков
Булгарина было утверждение того, что в каждом звании человек может
быть счастлив, т. е. утверждение «благополучия» современного обществен-
ного строя. Свой ограниченный морализм он противопоставил социальной
направленности творчества Гоголя и его школы, заявив, что все темные
стороны современной действительности происходят от заблуждений

1 Д Р Григорович, Поли. собр. соч., т. XII, СПб., 1896, стр. 266
отдельных лиц, и могут быть устранены улучшением «частного человека» —
среднего обывателя.

Булгарин был далеко не одинок в этих своих попытках. В 1842—
1844 годах Загоскин издает сборник «Москва и москвичи» (М., 1842—
1844, Выходы первый и второй). Греч пишет также очерки (см. «Невский
пароход», «Картинки русских нравов», кн. 4, СПб., 1842). В 1842 году вы-
ходят двенадцать тетрадей предпринятого Кукольником, I речей и другими
писателями охранительного направления издания «Дагерротип». Белинский
разоблачал реакционное содержание и литературный консерватизм очер-
ков подобного типа, показывая, что «статейки о нравах для политипажных
изданий» лежат за пределами литературы. «Когда картинки плохи, текст
читается столько внимательно, сколько это нужно для объяснения карти-
нок; когда картинки хороши (как, например, картинки г. Тимма), текст
вовсе не читается» (VIII, 388), — писал критик, явно намекая на текст
Булгарина. Белинский подчеркивал, что изображение действительности
в очерках писателей охранительного направления неглубоко и беспомощно.
Так, об очерке Греча «Невский пароход» Белинский иронически писал:
«...глазное достоинство этой статейки составляет точность, с какою в ней
означены часы прихода и отхода пароходов на Английской набережной.
Верность описаний местности также изумительна: Английская набережная
помещена сочинителем именно там, где она в самом деле находится; Нева,
в статье сочинителя, широка и глубока...» (VII, 397). Кроме этих сведе-
ний, ничего правдивого в очерках Греча, по мнению Белинского, не содер
жится

Указывая на необходимость создания реалистической беллетристики и
на несоответствие этим требованиям «дагерротипических очерков», Белин-
ский следующим образом объяснял причину провала этих очерков: «При-
чина не одна, их много, ко глазная из них — отсутствие верного взгляда
на общество, которое все эти издания взялись изображать...» (XII, 479).

Развитие реалистической обличительной литературы, рисующей рус-
ский быт, наносило сокрушительный удар сборникам очерков булгаринского
типа. Это сознавал и сам Булгарин — непримиримый враг передовой рус-
ской литературы. Он постоянно нападал на обличительный реализм в це-
лом, на отдельных его представителей, пытаясь опорочить реалистические
произведения и сборники гоголевской школы В одном из своих фелье-
тонов, направленных против «Петербургского сборника», Булгарин
впервые употребил термин «натуральная школа» с целью скомпромети-
ровать реалистическое направление, представив его школой, бездумно
копирующей «низкую действительность», литературой, чуждой «художе-
ственности».

Полемически используя термин «натуральная школа» в применении
к критическому реализму 40-х годов, Белинский вкладывал в понятие
«натуральная школа» представление с верности объективной действитель-
ности.

Читатели Белинского прекрасно понимали мысль любимого критика,
как бы скрыто она ни была выражена. В статьях Белинского термин «нату-
ральная школа» приобрел такой определенный смысл, наполнился таким
революционным содержанием, что Булгарин испугался последствий своей
неудачной попытки дискредитировать гоголевскую школу и счел необхо-
димым выступить с разъяснением относительно того, что он не считает
новое реалистическое направление «натуральным». Однако воздействовать
на отношение массы читающей публики к произведениям критического
реализма 40-х годов Булгарин не мог.
Возникновение термина «натуральная школа» (1846) относится ко
времени, когда гоголевская реалистическая школа уже вполне оформилась.
Белинский писал, что гоголевская школа обозначилась «немного раньше
того времени, когда в первый раз было кем-то выговорено слово: „нату-
ральная школа”» (XI, 82)

Говоря о борьбе Белинского со славянофилом К. С. Аксаковым по по-
воду «Мертвых душ» (оголя (1842), П. В Анненков писал в своих «Вос-
поминаниях»: «К этому же времени относится и появление в русской
изящной литературе так называемой „натуральной школы”, которая
созрела под влиянием Гоголя, объясняемого тем способом, каким объяснял
«го Белинский. Можно сказать, что настоящим отцом ее был — послед-
ний».1

2

Идейное оформление гоголевской школы происходило в первой поло-
вине 40-х годов, причем огромное значение в этом процессе имела поле-
мика Белинского и Герцена со славянофилами, а также борьба их с либе-
ралами-западниками.

В борьбе с идеализмом, романтизмом и всякого рода реакционными
теориями и утопиями Белинским и Герценом были сформулированы поло-
жения о поступательном историческом развитии общества, значении
социальных условий в развитии общественного самосознания, неприемле-
мости всех форм эксплуатации человека и необходимости революционного
переустройства социального быта, о роли литературы в борьбе за обще-
ственное переустройство и другие положения, которые легли в основу
художественной практики обличительного реализма 40-х годов. Белинский
считал, что особенностью современного момента является близость боль-
ших общественных потрясений и перемен. В этих условиях к реальным
и положительным результатам, по мнению Белинского, может привести
только протест, основанный на знании и понимании конкретно-историче-
ской обстановки.

Девятнадцатый век, по мнению Белинского, отличается от всех пре-
дыдущих исторических периодов тем, что он является веком созна-
ния по преимуществу, веком «рефлексии, мысли, тревожных вопросов»
<1Х, 302).

Белинский отмечал, что в настоящее время в России наибольшим
успехом пользуются произведения, рисующие современную жизнь России.
«И эго не прихоть, не мода, но разумная потребность, имеющая глубокий
смысл, глубокое основание, — пояснял критик, — в ней выражается стрем-
ление русского общества к самосознанию, следовательно, пробуждение
в нем нравственных интересов, умственной жизни» (X, 396). Говоря об
общественном самосознании, Белинский разумеет здесь революционную
сознательность, уменье оценить обстановку и найти пути к изменению
действительности. Так же понимал он и «самосознание» в зальцбруннском
письме к Гоголю, когда писал, что России нужно пробуждение в народе
чувства человеческого достоинства, и утверждал, что такие писатели, как
Гоголь, являются вождями страны «на пути сознания, развития и про-
гресса». Это воззрение было прямо противоположно теории славянофилов

1 П. В. А а не нков. Литературные воспоминания. Изд. «Acadeiria», Л., 1928,
стр. 370.
и их последователей, для которых «познание жизни» всегда означало при-
мирение с ней, «приобщение к ее началам». «Примирение, т. е. ясное уразу-
мение действительности, sine ira et studio, необходимо человеческой душе,
и искать его надобно поневоле в той же самой действительности...», —
писал несколько позже А. А. Григорьев,1 ставя, таким образом, знак
равенства между уразумением действительности и примирением с ней.

Белинский придавал огромное значение литературе в деле развития
общественного самосознания. Основой пропаганды революционных идей
Белинский считал познание объективной действительноеги. Реалисты
40-х годов считали необходимым воспроизводить «жизнь и действитель-
ность во всей их истине» (Белинский, X, 396). Ограничивая себя задачей
изучения и точного изображения какого-либо социального явления, писа-
тели гоголевской школы стремились воссоздать в совокупности своих произ-
ведений полную и объективную картину общественного быта. Добросовест-
ное и тщательнее изучение действительности они считали необходимым
условием литературного труда. Вот как, например, описывает свою работу
над очерком, вошедшим затем в сборник гоголевской школы — «Физио-
логию Петербурга», Д. В.  ригорович: «Попав на мысль описать быт
шарманщиков, я с горячностью принялся за исполнение. Писать наобум,
дать волю своей фантазии, сказать себе: „и так сойдет!1*—казалось
мне равносильным бесчестному поступку; у меня, кроме того, тогда уже
пробуждалось влечение к реализму, желание изображать действитель-
ность так, как она в самом деле представляется, как описывает ее Гоголь
в „Шинели**, — повести, которую я с жадностью перечитывал Я, прежде
ссего. занялся собиранием материала. Около двух педель бродил я по це-
лым дням в трех Подьяческих улицах, где преимущественно селились тогда
шарманщики, вступал с ними в разговор, заходил в невозможные трущобы,
записывал потом до мелочи всё, что видел к о чем слышал. Обдумав план
статьи и разделив ее на глазы, я, однако ж, с робким, неуверенным чув-
2
ством приступил к писанию».

На первом этапе развития гоголевской школы, в начале 40-х годов
представители ее создавали главным образом очерки, носившие почти доку-
ментальный, описательный характер и в то же время проникнутые пафосом:
отрицания изображаемого быта.

Лучшие писатели 40х годов не скатывались к натурализму, описания
в их произведениях носили характер реалнстически-обобщенного показа
типических явлений, были проникнуты политической тенденцией. Однако
широта охвата жизни и сознательность протеста против общественного по-
рядка далеко не у всех писателей гоголевской школы были одинаковы.
Так, например, близкие к Белинскому Некрасов и Тургенев касались самых
важных вопросе1? современности в своих очерках, изображавших типичных
крепостников-псмещиков (например Тургенев—«Помещик», 1845), взяточ-
ников, подхалимов и мракобесов-чиновников (например Некрасов — «Чинов-
ник», 1845) и жизнь обездоленной бедноты (Некрасов—«Петербургские
углы», 1845, и др). Существенные черты современного общественного быта
нашли свое отражение в очерках И И. Панаева («Барыня», «Онагр»,
«Петербургский фельетонист», 1841; «Актеон», 1842; «Литературная тля»,
1843; «Барышня», 1844), Григоровича («Петербургские шарманщики»,
1845) и других. * 1 2

'А. Григорьев Поли. собр. соч., под редакцией Б. Спиридонова, т. I. Пгр.»

19f6. стр. 126.

2 Д. В. Григорович, Поли. собр. соч., т. XII, СПб., 1896, стр. 266—267.
«Петербургские шарманщики». Рассказ Д В. Григоровича. Гравюра на дереве
Е. Е. Бернардского по рисунку Е. И. Ковригина- «Физиология Петербурга»,
ч. I.

В смягченном и несравненно менее обобщенном виде подавались явле-
ния современного быта в очерках таких писателей, как ребенка («Петер-
бургская сторона», 1845), Соллогуб (бытовые очерки в «’Т'арантасе», 1845)
и др.

Однако в очерках и этих писателей появлялись черты, характерные
для реализма 40-х годов. Давая меткие зарисовки быта и подчас сами того
глубоко не осознавая, эти авторы включались в критику современного обще-
ст ценного порядка,

Основным принципом изображения характеров в произведениях уче-
ников Гоголя был принцип зависимости человека от среды, зависимости
личности от быта и материальных интересов сословия, представителем
которого эта личность является. Белинский высоко ценил, например, Даля
за то, что в «очерках лиц разных сословий, он — истинный поэт, потому
что умеет лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его
в идеал, не в пошлом и глупом значении этого слова, т. е. не в смысле
украшения действительности, а в истинном его смысле — воспроизведении
действительности во всей ее истине» (X, 116). Так Белинский формули-
ровал мысль о реалистическом обобщении, вскоывающем сущность изобра-
жаемых писателем социальных явлений.

В борьбе со славянофилами Белинский развивал положение о тем,
что современное общество состоит из различных сословий, интересы кото-
рых не совпадают, а зачастую и противоположны. В отличие от либералов-
западников Белинский ус.матриьал антагонизм социальных групп и в капи-
талистическом обществе. Он спорил со славянофилами, утверждавшими,
что разделение на взаимно враждебные группы, характерное для евро
пейского общества, не свойственно русскому, и не соглашался с запад-
никами, игнорировавшими кричащие противоречия социального быта
Европы.

Белинский высоко ценил свойственное Гоголю уменье выявить социаль-
ную природу человеческой личности. «Человек, живущий в обществе,
зависит от него и в образе мыслей, и в образе своего действования, —
писал Белинский. — Писатели нашего времени не могут не понимать этой
простой, очевидной истины, и потому, изображая человека, они стараются
вникать в причины, отчего оп таков, или не таков, и т. д. Вследствие
этого, естественно, они изображают не частные достоинства или недо-
статки, свойственные тому или другому лицу, отдельно взятому, но явления
общие,..» (VH1, 400).

Белинский боролся против реакционной нравоописательной литературы,
изображавшей отдельные «пороки», составляющие, по мнению авторов,
«чудачества», исключения в «вечном», незыблемом и «разумном» быте.
Критик-революционер настаивал на том, что в реальном обществе люди
делятся не на злодеев и добродетельных, как изображают это «нравоопи-
сатели», вроде Булгарина, а на представителей разных сословий, мысли
и чувства которых зависят от их положения в обществе. Он подвергал
резкой критике произведения «нравоописательной» литературы, нападающие
«на прически a la moujik, на очки, на лорнеты, на усы, эспаньйолки, бороды
и тому подобные невинные принадлежности моды. В них фигурируют и
рисуются герои добродетели и герои злодейства... но з них нет людей,
пет характеров, которые, в своей простоте и действительности, иногда
бывают гораздо лучше всевозможных бумажных героев добродетелей,
а иногда, от доброты сердца и без всякой злобы, делают больше зла, чем
все на свете неестественные изверги порока» (XII, 477).

Ответственность за уродливые, искаженные характеры людей возла-
галась реалистической литературой на общество. Не воздействие на отдель-
ную личность, не исправление «злодеев», а только изменение всего социаль-
ного строя может изменить и быт отдельных людей—вот вывод, к кото-
рому приходил читатель на основе лучших произведений гоголевской
школы. Герои этих произведений были отнюдь не злодеями, но их «нор-
мальное», привычное поведение, котовое признано «естественным» в совре-
менном обществе, бесчеловечно, дико и противоречит законам здравого
смысла и неискаженной человеческой морали.

На первом этапе развития гоголевской школы мысль о бесчеловечности
современного общества выражалась писателями главным образом путем
изображения картин быта и путем характеристики отдельных лиц, пред-
ставляющих этот быт.

Подчеркивая связь своих героев со средой, с общественным строем,
ученики Гоголя тем самым произносили — сознательно или бессозна-
тельно— приговор над обществом.

Стремясь описывать социальный быт так, чтобы способствовать «само-
сознанию» общества и революционному его просвещению, писатели, руко-
водимые Белинским, сближали литературу с наукой об обществе и человеке.
Спои беллетристические очерки они называли «физиологическими» очер-
ками. Литераторы гоголевской школы, прежде всего наиболее радикально
настроенные из них, ставили перед собой задачу — показать строение обще-
ственного организма, объяснить его особенности и вскрыть его «патологию».
Белинский заявлял, что литература своими средствами служит тому же
делу изучения действительности, которому служит наука. «В науке отвле-
ченные теории, априорные построения, доверие к системам со дня на день
теряют свой кредит и уступают место направлению практическому, осно-
ванному на знании фактов... То же обращение к вопросам, имеющим более
близкое отношение собственно к нашей русской жизни, то же усилие раз-
решить их по-своему, заметно и в изучении современного быта России»
(XI, 108).

Зелинский указывал, что реакционно-романтическая литература и охра-
нительная беллетристика не заинтересованы в том, чтобы правдиво
изображать русский быт. Он отмечал, что результатом деятельности реак-
ционных беллетристов явилось засилие в литературе чуждой интересам рус-
ского общества тематики: «В самом деле..., — писал он, — много ли у нас
книг, из которых можно было бы не только изучать, по и просто знако-
миться с многочисленными сторонами русского быта, русского общества?
Скажем более: где у нас эти книги? Их нет. Русская литература представ-
ляет едва ли не более материалов для изучения исторического и нравствен-
ного быта чужих стран, нежели России» (XII, 476).

Белинский считал, что изучение социального быта должно вестись на
основе анализа всего разнообразия конкретных явлений народной жизни.
Чем правдивее рисует писатель ежедневную русскую жизнь, чем конкретнее
передает он ее социальные чер~ы и национальное своеобразие, тем больше
материала дает он читателям для политических обобщений и выводов.
Белинский призывал к наиболее точному и полному изображению явлений
общественного быта, к тему, чтобы показывать социальные типы в их
национальной и бытовой определенности. «.Москвичи так резко отличаются
сто всех не-москвичей, что, например, московский барин, московская ба-
рыня, московская барышня, московский поэт, московский мыслитель, мо-
сковский литератор, московский архивный юноша: все это — типы, все
это — слова технические, решительно непонятные для тех, кто не живет
в Москве», — писал критик в статье «Петербург и Москва» (IX, 229),

Писатели-реалисты широко отразили в своих произведениях жизнь
Петербурга. Они воспринимали Петербург как город, выражающий твор-
ческие силы русского народа, его способность быстро развиваться, осу-
ществлять грандиозные исторические сдвиги. Вместе с тем Петербург вошел
в их произведения и как административный центр страны, сосредоточив-
ший в себе все противоречия бюрократической монархии, крепостнического
государства, в недрах которого созревают уже капиталистические отно-
шения. В своей трактовке Петербурга, его исторического и современного
значения передовые писатели 40-х годов шли по пути, проложенному Пуш-
киным («Медный всадник»), Гоголем (петербургские повести) и Белин-
ским (статьи: «Вступление» к «Физиологии Петербурга», «Петербург и
Москва», «Петербургская литература» и др.). Их интересовал прежде всего
быт низших сословий, беднейших слоев населения города. Тургенев набро-
сал перечень сюжетов физиологических очерков из быта Петербурга, причем
дос~ойными описания ему представлялись прежде всего картины «петер-
бургских углов», домов и районов города, населенных беднотой — ремес-
ленниками, рабочими, разночинцами, мелкими чиновниками. Этим сюже-
там он уделял основное внимание в своем перечне. Тургенев предполагал
описать: «1. Галерную гавань или какую-нибудь отдаленную часть города,
2. Сенную со всеми подробностями. Из этого можно сделать статьи две
или три», — добавлял он и далее записывал: «3. Один из больших домов
на Гороховой и т. д. 4. Физиономия Петербурга ночью (извозчики и т. д.
Тут можно поместить разговор с извозчиком). 5. Толкучий рынок
с продажей книг и т. д. 6. Апраксин двор и т. д. 7. Бег на Неве (разговор
при этсм). 8. Внутреннюю физиономию русских трактиров. 9. Какую-
нибудь большую фабрику со множеством рабочих (песельники Жукова)
и т. д. 10. О Невском проспекте, его посетителях, их физиономиях,
об омнибусах, разговорах в них и т. д.».1

Быт петербургской бедноты стал предметом изображения в физиологи-
ческих очерках Григоровича, Кокорева, Буткова, Даля и др. Далеко не все
эти авторы с равной глубиной вскрывали в своих очерках социальные про-
тиворечия, однако само обращение сторонников гоголевской школы к изо-
бражению жизни низов общества имело огромное прогрессивное значение.

От «приятных исключений» (по выражению Белинского) авторы
физиологических очерков обратились к изучению «толпы», основной массы
населения, и к показу характерных ее представителей. Я. Бутков заявлял
о том, что в его книге «Петербургские вершины» действуют «люди, состав-
ляющие не общество, а толпу; но хотя это и толпа, однако толпа самобыт-
ная, не бесстрастная, не бессмысленная.. .».1 2 Ок полемически замечал, что
до последнего времени только небольшая часть петербургского населения,
разместившаяся «не сжато, а просторно, удобно, комфортабельно» в средин-
ной линии бельэтажей Петербурга, считалась достойной изображения в ли-
тературе: «.. .несмотря на численную незначительность блаженной частицы,
она исключительно слывет Петербургом, всем Петербургом, как будто про-
чее полумиллионное население, родившееся в его подвалах, на его чердаках,
дышащее одним болотным воздухом..., не значит ничего, даже вовсе не
существует! и если говорится о единодушном движении Петербурга,
о мысли, о мнении, о радости, о скорби, о наслаждениях и заботах Петер-
бурга, то понимаются движение, мысль, радость, скорбь, наслаждения и за-
боты одной срединной линии, и если книги пишутся — пишутся для сре-
динной линии, и если в книгах описываются люди и действия людей, то
люди непременно „под великим штрафсм“ должны принадлежать к средин-
ной линии, и действия совершаться в срединной линии, иначе книга будет
бестолкова, грязна, и сочинитель книги — мужик, не знающий света и
галантерейного обхождения» .3

Очерки писателей гоголевской школы рисовали быт отдаленных райо-
нов города («Петербургская сторона» Е. П. Гребенки), жизнь заселенных
беднотой демов („Петербургские углы" Некрасова), описывали петербург-
ские дворы, рынки, излюбленные места гуляний и развлечений городской
бедноты, кабаки, книжные лубочные лавки и т. д. (очерки Григоровича,
Кокорева и др.)

Писатели 40-х годов показывали, что за внешним блеском «фасадной
империи» (выражение Герцена) скрывается ужасающая нищета трудящихся
масс, создающих всю эту роскошь.

Среди высоко оцененных Белинским иллюстраций Г. Г. Гагарина
к «Тарантасу» В. А. Соллогуба находилась заставка — заглавная буква
к IV главе. Художник изобразил на ней фасад-колоннаду роскошного зда-
ния, выходящего на прямую мощеную улицу, а за этим фасадом он поме-
стил полуразваливгчуюся крестьянскую избу, которая своими трудовыми
мозолистыми, изнемогающими от напряжения руками держит эту роскош-
ную колоннаду. Рисунок Гагарина выражал мысль, весьма распространен-

1 М. К. Клеман. Иван Сергеевич Тургенев Очерк жизни и творчества, Гослит-
издат. Л., 1936, стр. 35.

2 Петербургские вершинок, описанные Я Бутковым, кн. I. СПб., 1845, стр. XIV.

3 Там же, стр VIII—IX.


ъ несчастно, предвЪщаюе Васили
Иоановича д-Ьиствительно оправда-
юсь.

Тарантаоь остановился у низень-
кой избушки, передъ которой че-

тырехъ-у।од.иый пеетрый столба. означал* жилице? стаи-

«Тарангас». Повесть В А. Соллогуба. Застаька. Гравюра на дереве
Е. Е. Берчардского по рисунку Г. Г. Гагарина. 1845.

ную в произведениях писателей гоголевского направления. Однако на пер-
вом этапе развития гоголевской школы писатели особенное внимание уде-
ляли изображению «изнанки» городского быта, а не жизни крепостной
деревни. В борьбе со славянофилами Белинский и близкие к нему писатели
ощущали необходимость прежде всего доказать, что промышленное раз-
витие России и расшатывание патриархальных крепостнических порядков
не «несчастное уклонение» от «основ» русской жизни, а закономерное, исто-
рически обусловленное и прогрессивное явление. Вместе с тем передовые
писатели-реалисты 40-х годов не были склонны идеализировать буржуазные
порядки, и в этом отношении реалистическая литература 40 х годов резко
противостояла теориям либералов-западников. Тема разоблачения буржуаз-
ного хищничества и капиталистических отношений являлась одной из основ-
ных тем гоголевской школы. Развивая ее, писатели 40-х годов шли по сто-
пам Пушкина и Гоголя, по пути, указанному Белинским. F произведениях
ряда писателей второй половины 40-л годов антибуржуазные тенденции
были связаны с влиянием идей утопического социализма. Разоблачение
буржуазии в литературе 40-х годое составляло единое целое с критикой
крепостнического и бюрократического строя современного общества.
Отстаивая необходимость и закономерность развития общества, писатели-
реалисты разоблачали те общественные силы, которые содействовали зака-
балению и эксплуатации народа.

Обращение реалистической беллетристики к демократической тематике
было принято в штыки представителями реакционной критики и литера-
туры уже на самых первых порах. «Мелочные подробности, мелочные сцены,
мелочные образы, мелочные характеры, мелочные люди, мелочная литера-
тура, мелочные писатели. Все мелко!» — писал Булгарин,1 обрушиваясь на

1 «Северная пчела», 1847. № 81
демократическую литературу. Еще более откровенно высказался П. А. Ка-
ратыгин в куплетах водевиля «Натуральная школа», содержавшего паск-
вили на деятелей реалистического направления

Герой водевиля — представитель реалистической литературы — заяв-
ляет:

«Мы, мы натуры прямые поборники.

Гении задних дворов!

Наши герои: бродяги да дворники.
Чернь петербургских углов».1

П. А. Каратыгин поямо намекает в своем куплете на содержание пер-
вого тома сборника «Физиология Петербурга»: очерки «Петербургские
шарманщики» Григоровича («бродяги»), «Петербургский дворник» Даля
(«дворники»), «Петербургские углы» Некрасова («чернь петербургских
углов»). Произведения, вошедшие в этот сборник и вызвавшие такое изде-
вательство со стороны консервативно настроенного П. А. Каратыгина, были
далеко не однородны. Некрасов, рисуя ужасающую картину нищеты, кото-
рая является уделом тсудозого населения Петербурга, направлял все вни-
мание читателя на мысль о социальном неравенстве, о несправедливости
распределения богатств в современном обществе. Григорович изображал
более ограниченную сферу быта. Он делал предметом своего изображения
один из «видов» городских ремесленников — шарманщиков. Показывая
необеспеченность существования «уличных артистов», Григорович давал
понять, какие трудности испытывает бедняк, пытающийся найти работу,
как тяжело ему заработать на сколько-нибудь обеспеченное существо-
вание. Однако очерк Григоровича пе проникнут осознанным протестом
в такой мере, как «Петербургские углы» Некрасова. Григорович как бы
пугается тех крайних выводов, к которым может привести его очерк. Он
специально оговаривается во вступлении к очерку, что не хочет «представ-
лять шарманщика идеалом добродетели» и противопоставлять его обеспе-
ченным людям, он предупреждает, что не собирается изображать шарман-
щика «злополучнейшим из людей», рассчитывая на сострадание читателей.
Свою задачу он ограничивает беспристрастным описанием «частной» и
«общественной, уличной» жизни шарманщиков, в которой, по его мнению,
«многое достойно внимания».1 2 Однако нелицеприятное описание быта бед-
ных ремесленникоз, данное Григоровичем, являлось, помимо вели писателя,
обвинительным актом против общества в целом. Идейное воздействие
Белинского и Некрасова на Григоровича приводило писателя к стремлению
правдиво изображать жизнв беднейших сословий современного общества,
а такое изображение само по себе способствовало росту социального
протеста.

Более далеким от социально-политического протеста, нежели Григоро-
вич, был В. И. Даль, автор очерка «Петербургский дворник». Рисуя типи-
ческие черты быта петербургских дворников, показывая их бесправие и
бедность, Даль, однако, особенное внимание сосредоточивает на «диких
понятиях» своего героя, пытаясь объяснить это «поедрассудками», свой-
ственными низшим сословиям, темным и некультурным. Иронически рас-
сказывает Даль о том, как лечился дворник Григорий, принимая натощак
«квас с огурцами» и золу с солью, а затем, рассудив, «что не худо после
этого поберечься», довольствовался «легким постным столом, то-есть: кза-

1 П. А. Каратыгин. «Натуральная школа». Шутка водевиль в одном действии.
СПб., 1647, стр. 38—39.

2 Физиология Петербурга, ч. I, 1845, стр. 140.
В. И. Даль.

Рисунок неизвестного художника.
1830—1840-е годы.

шеной капустой, огурцами, тухлой
рыбой и фонарным маслом». . :ри
этом темнота и некультурность
Григория не связывались с бед-
ностью или бесправием народа в
целсм. Сообщая о грязи, которая
царит в жилище дворника, о его
полотенце, «упитанном и умащен-
ном разнородной смесью всякой
всячины» до того, чтс собакам оно
кажется съедобным, Даль объяс-
няет это всецело нечистоплот-
ностью Григория. Однако упоми-
нание о квартальном надзирателе,
который тиранил дворника при-
дирками по поводу чистоты улицы
до такой степени, что последнему
«опротивела» чистота, и брошен-
ное вскользь замечание о том, что
только в своем подвале Григорий
чувствовал себя свободным от по-
лицейской опеки, наталкивали на
мысль об ответственности, которая
ложится на общество за положение
в нем бедняка-крестьянина, ушед-
шего на заработки в город. Впо-
следствии Белинский точно сфор-
мулировал эту мысль, выступая

против книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями»: «А вы-
ражение: ах ты неумытое рыло! да у какою Ноздрева, какого Собаке-
вича подслушали Вы его, чтобы передать миру как великое открытие
в пользу и назидание русских мужиков, которые, и без того, потому и не
умываются, что, поверив своим барам, сами себя ке считают за лю-
дей?»1— писал Белинский Гоголю, подчеркивая, что темнота и бескуль-
турье являются прямым следствием всего крепостнического строя.

Показывая «типичные предрассудки» петербургского дворника, Даль
не отдавал себе полностью отчета в том, что «укоренившиеся понятия»
Григория ссиоганы на беззакониях, которые царят в обществе, и на бес-
правии крепостного крестьянина.

Однако читатель «Физиологии Петербурга» делал для себя именно
подобные выводы из произведений, помещенных в сборнике, в том числе
и из «Петербургского дворника». Сообщая достоверные факты из жизни
своего «героя», Даль давал основания для таких выводов. Как бы воз-
ражая своим собственным рассуждениям о «чудачествах» и «предрассуд-
ках» Григория, автор «Петербургского дворника» замечал: «Плох ли он
был, хорош ли, честен по-своему, или по-нашему, много ли, мало ли зара-
батывал, а кормил дома, в деревне, семью». И далее писатель рассказывал
о причинах, заставивших Г ригория бросить свое хозяйство и идти па зара-
ботки в город, — о безземелье, высоком оброке и налогах, подчеркивая
массовость этих явлений: «И он, как прочие, рассказывал о быте своем
все одно и то же: „Вишь, пора тяжелая, хлеба господь не родит, земли у нас

1 «Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр. 575.
малость — а тут подушное, оброк, земство... за отца плати, потому что
слеп..и за деда плати, потому что и дед еще жив... — да еще за двух
малых ребят, за одного покойника, да за одного живого*'».1

Изучая и стремясь представить в своих произведениях русское обще-
ство в его типичных чертах, писатели-реалисты 40-х годов особое внимание
уделяли характеристике разных сословий и социальных групп. Отдельный
человек—«герой» — появляется в их очерках главным образом как
представитель своего сословия, кровно и неразрывно с ним связанный.
В этом отношении показательны самые заглавия большинства очерков:
«Петербургские шарманщики», «Уличный гаер» — Григоровича; «Денщик»,
«Петербургский дворник», «Ямщик» — Даля; «Чиновник»—Некрасова;
«Помещик» — Тургенева; «Русский барин», «Помещик», «Купцы», «Чинов-
ники»— Соллогуба (названия глав-очерков в «Тарантасе»); «Петербург-
ский фельетонист», «Барыня», «Барышня» и другие—Панаева; «Фак-
тор»— Гребенки; «Извозчики, лихачи и ваньки», «Кулаки и барышники»,
«Старьевщики», «Кухарка» — Кокорева и т. д.

Социальный тип, представитель определенного сословия, занял в этих
произведениях центральное место, сменив героя романтической литературы,
противостоящего массе людей — «толпе» — и вступающего с ней в неприми-
римый конфликт. Истинным героем этой новой литературы является обще-
ство, социальная среда, сословие. Это обстоятельство вызвало энергичные
нападки со стороны врагов критического реализма. Булгарин обвинял писа-
телей гоголевского направления в неумении показать исключительные, осо-
бенные характеры, раскрыть «историю сердца человеческого». Ю. Самарин
утверждал, что физиологическая литература «не допускает глубоко по-
стигнутых и резко отмеченных личнсстей; личностей в этом смысле, — пи-
сал он, — мы вовсе не находим: это — все типы...»/

Отрицая реалистический метод типизации и требуя изображения
«резко отмеченных личностей», Самарин отстаивал романтический метод
обрисовки характера.

Выступления славянофилов и представителей охранительной литера-
туры против реалистического обобщения были выражением политической
борьбы реакционных сил против передовой общественной мысли, против
литературы критического реализма.

Писатели-реалис ты указывали на ответственность господствующих
классов за тяжелое положение парода. Ю. Самарин возмущался тем, что
литература гоголевского направления, изображая быт, провинциальный и
крестьянский, сосредоточивает все внимание на его противоречиях: «Лица,
в нем действующие, с точки зрения наших правоописателей, подводятся
под два разряда: бьющих и ругающих, битых и ругаемых; побои и брань
составляют как бы общую основу».1 * 3 Такая трактовка взаимоотношений
высших сословий и народа была неприемлема для славянофилов, пытав-
шихся идеализировать отношения, существующие между помещиками и
крестьянами. Славянофилы стремились по-своему истолковать творчество
Гоголя. К С. Аксаков, например, утверждал, что дух последовательного
отрицания не свойствен ' оголю там, где он говорит о помещиках, что
Гоголь любовпо относится к своим героям и, в конечном счете, приемлет
крепостническую действительность Белинский полемизировал с подобной

1 В- Луганский. Петербургский дворник. «Физиология Петербурга.», ч. I, СПб.,
1845, стр. 129.

’• Ю. Ф Самария. О мнениях «Современника». Сочинения, т I, изд. Д. Сама-
рина М., 1900, стр. 86.

3 1 ам же, стр. 85.
«Петербургский двооник». Рассказ В И. Да-
ля (Луганского). Гравюра на дереве О Нет-
тельгорста по рисунку В Ф. Тимма и сбор-
нике «Физиология Петербурга», ч. I.

течкой зрения, отстаивая последо-
вательно критическое направление
литературы, выражавшее протест
широчайших народных масс против
крепостного права. Анненков рас-
сказывал о позиции Белинского
в его полемике с К. Аксаковым;
«Он <Белипский> как бы считал
своим жизненным призванием по-
ставить содержание , Мертвых
душ" вне возможности предпо-
лагать, что в нем таится что-либо
другое, кроме художественной, пси-
хически и этнографически верной
картины современного положения
русского общества. Все силы своего
критического ума напрягал он для
того, чтоб отстранить и уничто-
жить попытки к допущению каких-
либо других, смягчающих выводов
из знаменитого романа, кроме тех
суровых, строго-обличающих, какие
прямо из него вытекают» 1

По мнению Белинского, ко-
мизм истинно художественных ре-
альных произведений современного
искусства основан на комизме не-
лепой действительности, не сооб-
разной «е здравым смыслом и
справедливостью» (выражение из
зальцбруннского письма Белин-
ского к Гоголю) и порождающей

неестественных комических героев — носителей всех отвратительных черт и
характеризующих общество в целом Исходя из этого убеждения, Белин-
ский возражал К. Аксакову, который пытался «реабилитировать» гоголев-
ских героев. «Говоря о полноте жизни,— писал Белинский,— в которой
изображает Гоголь свои лица, и которая действительно удивительна, автор
брошюры не точно выразился, сказав, будто „Гоголь не лишает лицо, отме-
ченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения": надо
было сказать — иногда не лишает каких-нибудь человеческих движений, или
что-нибудь подобное. А то, чего доброго! окажется, что и дура Коробочка,
и буйвол Собакевич не лишены ни одного человеческого чувства... На-
прасно также автор брошюры вздумал смотреть с участием на глупую и
сентиментальную размазню Манилова, когда тот идиотски мечтает... При-
знаемся, мы читали это со смехом и без всякого участия к личности Мани-
лова. » (VII, 288—289).

Белинский заявлял, таким образом, что, заостряя, подчеркивая отри-
цательные черты своих героев, Гоголь вскрывает социальную сущность
помещиков, произносит приговор художника-реалиста над ними как над
реакционнейшей силой общества.

(-‘трипание современных общественных условий было для Белинского

1 П. В Анненков. Литературные воспоминания. 1928, стр. 369

34 История русской литературы, VII
неотделимо от утверждения положительного идеала. Положительное начала
он усматривал не в среде помещиков и представителей других сословий,
поддерживающих и отстаивающих современный социальный строй, а в си-
лах, борющихся с этим строем. Смех, который являлся «единственным
честным лицом» в «Ревизоре», смех, который разил помещиков — владель-
цев крепостных душ в «Мертвых душах», непримиримое негодование про-
тив крепостнических порядков и парящего в стране произвола и беззако-
ния, — все это было уже выражением положительного идеала.

На первом этапе развития гоголевской школы «маленький человек»,
представитель угнетенных слоев общества, не является еще героем литера-
туры в точном смысле этого слова; литература не ставит еще вопроса
о конкретных формах развития сознательного протеста в среде «бедных
людей», наиболее страдающих от общественных противоречий. Однако уже
в начале 40-х годов писатели-реалисты ставили вопрос о положении народ-
ных масс и вслед за Пушкиным («Станционный смотритель») и за Гого-
лем (петербургские повести, в особенности «Шинель») показывали, как
зарождается мысль о протесте, о неизбежности возмездия, как над голо-
вами людей, «срывающих цветки удовольствия», встает тень обездоленного
бедняка, который потребует отчета за все свои обиды.

Преобладание критического элемента в литературе 40-х годов вызы-
вало особенные нападки со стороны славянофилов и западников, консер-
ваторов и либералов, а впоследствии и со стороны эстетов, сторонников
«чистого искусства». Так, например, Никитенко писал о гоголевской школе:
«Рассыпчатые нравоописания, портретистики, везде стоят на одной точке
зрения—на точке зрения беспорядков и противоречий... Вы всегда видите
однл и то же — чиновника-плута, помещика-глупца. Все провинциальное
сделалось обреченною жертвою нашей юмористики...».'

В 50-х годах сторонники «чистого искусства», выступая против гоголев-
ского направления, обвиняли его представителей в том, что они якобы
огульно отрицают все общественные явления, которые попадают в поле
их зрения.

А. В. Никитенко и Ю. Ф. Самарин, К. С. Аксаков и А. В. Дру-
жинин, А. А. Григорьев и Ф. В Булгарин сходились в этом обвинении,
предъявляемом гоголевской школе, и все они заявляли, что литература
должна быть «объективной» и изображать наряду с плохими помещиками,
чиновниками, купцами добродетельных представителей этих сословий.
7 акое требование врагов критического реализма являлось формой борьбы
с рс: злюпиончой идейностью, борьбы, проводимой под маской проповеди
«объективности» и защиты «положительного начала» русской жизни.

Писатели-реалисты ставили перед собой задачу последовательного разо-
блачения всех общественных сил, заинтересованных в угнетении и эксплуа-
тации народа, в сохранении крепостничества и бесправия широких народ-
ных масс. Их произведения показывали, как современный общественный
порядок искажает личность, превращая человека в тунеядца или хищника.
Литература, правдиво изображавшая отвратительные образы «существова-
телей», имела большое общественное значение. Опа отвечала па вопросы,
волнующие передовых людей, произносила приговор над социальным строем
общества.

«Тем-то и велико создание „Мертвые души“, что в нем сокрыта и раз-
анатомирована жизнь до мелочей, и мелочам этим придано общее значе-

1 А. Никитенко. О современном направлении русской литературы. «Совре-
менник», 1847, т. I, отд. II, стр. 69, 70.
«Петербургский дворник». Рассказ В. И. Далл (7\уган-
ского). Гравюра на дереве по рисунку В. Ф. Тимма
в сборнике «Физиология Петербурга», ч. I.

ние, — писал Белинский. — Конечно, какой-нибудь Иван Антонович, кув-
шинное рыло, очень смешон в книге Гоголя и очень мелкое явление в жизни;
но если у вас случится до него дело, так вы и смеяться над ним потеряете
охоту, да и мелким его не найдете.. Почему он так может показаться важ-
ным для вас в жизни — вот вопрос! . Гоголь гениально (пустяками и мело
чами) пояснил тайну, отчего из Чичикова вышел такого рода „приобрета-
тель"; это-то и составляет его поэтическое величие...» (VII, 444).

Гоголп представлялся Белинскому истинно народным Писателем по-
тому, что «Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действитель-
ность» и показал, что современное общественное устройство должно быть
отрицаемо и что сила народа проявляется в силе этого отрицания. Отрица-
ние современной действительности — залог светлого будущего народа.

В преобладании «отрицательного» направления реалистической лите-
ратуры Белинский усматривал и «ту пользу», что «привычка верно изобра-
жать отрицательные явления жизни даст возможность гем же людям или
их последователям, когда придет время, верно изображать и положительные
явления жизни, не становя их па ходули, не преувеличивая, словом, не
идеализируя их риторически» (X. 397). Таким образом, Белинский ука-
зывал, что «отрицательная» литература имеет объективно революционный
смысл, что отрицание неразрывно связано с утверждением новых явлений.

I !аибольшей силы критическое направление достигло в произведениях
писателей, являвшихся непосредственными носителями революционных
идей. Эти писатели были последовательны в критике господствующих клас-
сов и выражали в своих произведениях положительный идеал передовых
34*
людей 40-х годов. Положительный идеал революционно настроенных кру-
гов русского общества выразился в произведениях Герцена, Некрасова,
Салтыкова. Уже в своей ранней повести «Записки одного молодого чело-
века» Герцен ставил вопрос о воспитании демократических настроений и
революционного мировоззрения, о формировании нового человека. Эта же
тема в сочетании с проблемой борьбы за последовательное, практическое
осуществление своих идеалов прозвучала и в романе «Кто виноват?».

В этом романе Герцен противопоставил положительные образы людей,
так или иначе связанных с народом (дочь крепостной, из прихоти воспи-
танная чуждой ей семьей помещиков Негровых, Любовь Александровна,
бедняк и принципиальный демократ доктор Крупов и др.), помещикам-
угнетателям и тунеядцам: Негровым, Хрящевым и пр. Замечательный
положительный образ прекрасной, талантливой женщины, крепостной
актрисы был дан Герценом в «Сороке-воревке». Выступая во всех своих
произведениях с резкой, последовательной критикой основных устоев
крепостнического общества, Герцен одновременно указывал на силы, кото-
рые подрывают основы этого общества, противостоят им. Он ратовал за
новые отношения между людьми, такие отношения, которые возникли
между артистом, от лица которого ведется рассказ в «Сороке-воровке», и
непокоренной, протестующей, хотя и замученной крепостником-меценатом
актрисой. Их связывают презрение и ненависть к тиранам-помещикам, сво-
бодолюбие, чувство собственного достоинства, любовь к своему искусству
и труду.

Изображение новых отношений, возникающих между людьми, намечено
и в стихотворениях Некрасова 40-х годов, таких, как «Когда из мрака
заблужденья...», «Ты всегда хороша несравненно...» и др. Некрасов со-
здает обаятельные образы людей из народа в стихотворениях «О. ородник»,
«Тройка». Отражение переживаний, настроений и мыслей носителей рево-
люционных взглядов, изображение сильных духом, прекрасных людей из
народа были неразрывно связаны в творчестве Некрасова с разоблачением
крепостничества, бюрократии, буржуазного хищничества.

Салтыков сочетал показ общественного зла с изображением пробужде-
ния революционного протеста («Запутанное дело»), с борьбой за воспи-
тание реально относящихся к жизни и последовательно протестующих лич-
ностей («Противоречия»),

Рост антикрепостнических настроений в обществе сказался в творчестве
ряда писагелей 40-х годов. Тургенев в своих повестях и очерках 40-х годов
показал типичных помещиков-тунеядцев и хищников, противопоставляя им
светлые поэтические образы талантливых и трудолюбивых представителей
народа. Григорович в своих произведениях 40-х годов не вывел ни одного
эпизода, который служил бы к оправданию помещиков, ни одного поло-
жительного образа представителя эксплуататорских классов. Источником
положительного начала з жизни страны ему представлялась крестьянская
масса, источником зла и несправедливости — помещики и выполняющие их
волю лица. Вот почему именно в произведениях 40-х годов Григорович
достиг наибольшей в своем творчестве силы критического реализма.
Наоборот, писатели, положительные идеалы которых шли вразрез с истин-
ными интересами народа, большей частью были неспособны идти до конца
в обличении социального зла. Характерен в этом отношении «Тарантас»
Соллодуба. Белинский высоко оценил эту книгу за правдивые зарисовки
быта различных сословий, и прежде всего дворянства, и особенно за реали-
стически показанный и разоблаченный в ней образ славянофила Ивана
Васильевича — дворянина-романтика, который за выспренними рассужде-
ниями о народе и его судьбах скрывает стремление всячески добиваться
укрепления «высокой, тайной, святой связи* между крестьянами и поме-
щиками, выражающейся в крепсстнсм праве. Этот образ Белинский исполь-
зовал в борьбе со славянофилами, подчеркнув его типичность в статье
о «Тарантасе». Характеризуя образ Ивана Васильевича, черпавшего свои
взгляды на русский народ из толков в парижских салонах и писаний мод-
ных европейских публицистов, Белинский показал антинародный характер
славянофильских теорий.

Положительные идеалы Соллогуба — либерального аристократа, не
свободного от влияния славянофильских и либерально западнических идей,
вызывали едкую иронию Белинского. Особенно явственно выразились эти
идеи Соллогуба в заключительной главе книги «Сок», где писатель, оче-
видно, отправляясь от знаменитого лирического отступления о тройке
в конце первой части «Мертвых душ» Гоголя, перекосит своего героя на
превратившемся в птицу тарантасе в Россию будущего. Однако в этой Рос-
сии будущего Соллогуб находил место и для помещиков-крепостников, и
для аристократов, и для купцов. Им он отводил командные должности
в государстве. Описывая достаток и довольство крестьян государства буду-
щего, Соллогуб добавляет: «Кое-где над деревнями возвышались дома поме-
щиков. .. Эти дома, казалось, стояли блюстителями порядка, залогом того,
что счастие края не изменится, а благодаря мудрой заботливости просве-
щенных путеводителей, все будет еще стремиться вперед...».1 Движение
общества вперед, по мнению Соллогуба, высказанному устами «князя» —
жителя государства будущего, осуществляется следующим образом: «Дво-
ряне шли вперед, исполняя благую волю божьего помазанника: купечество
очищало путь, войско охраняло край, а народ бодро и доверчиво подви-
гался по указанному ему направлению»/

В прямом противоречии с этими идеалами Соллогуба находился ряд
эпизодов «Тарантаса», изображавших современное общество, характеризо-
вавших типичных дворян-помещиков Ивана Васильевича и Василия Ивано-
вича, аристократа-князя, проживающего все доходы со своих имений за
границей и приезжающего в Россию только за тем, чтобы во время неуро-
жаев взимать недоимки. В главе «Русский барин» Соллогуб рисует выра-
зительный образ типичного представителя барства — космополита, прези-
рающего свой народ и свою страну, эксплуататора, жестоко обирающего
крестьян. Со своими крепостными он разговаривает следующим образом:
«Я пятьсот палок вам, канальи. Выдрать прикажу, чтоб помнили. Русский
народ! сага patrial . Без палки ни на шаг».* * 3

Однако этому хищнику и паразиту Соллогуб отводит почетное место
в будущем страны, сохраняя за ним все привилегии, которыми он поль-
зуется в сословно-крепостническом государстве, и только заставляет его
«исправиться», отказаться от увлечения европейскими модами, надеть
древнерусский кафтап и собирать галерею картин не итальянских, а арза-
масских мастеров. Этот идеализированный «князь будущего» излагает в по-
следней главе «Тарантаса» мысли о пользе, которую оп приносит стране,
служа заседателем: «...выгоды мои, как значительного владельца, тесно
связаны с выгодами моего края. Наконец, находясь сам на службе, я не
отвлекаю ст выгодного занятия или ремесла бедного человека, который бы
должен был занимать мою должность. Таким образом, правительство не

* Р. А. Соллогуб. Тарантас. СПб., 1845, стр. 270

3 Там же, стр 2/7,

3 Там же, стр. 121.
содержит нищих невежд или бессовестных лихоимцев. Охранение законов
не делается источником беззаконности».1 Устами этого князя Соллогуб
высказал свои идеалы, которые с еще большей ясностью выступили впо-
следствии в его нашумевшей либеральной пьесе «Чиновник», сурово осу-
жденной революционно-демократической критикой.

Рисуя правдивый образ беспочвенного мечтателя-славянофила, барского
сынка, не знающего своей родины, чуждого народу, никчемного Ивана
Васильевича, Соллогуб временами соглашается с его рассуждением и скло-
нен к частичной реабилитации своего героя.

Чернышевский отметил эту непоследовательность Соллогуба: «Автор
„Тарантаса", — писал он, — очевидно, подсмеивается во многих случаях
над Иваном Васильевичем; но столь же очевидно, что зо многих случаях
©н выставляет его суждения, как основательные и справедливые..., на одних
страницах „Тарантаса" выставляется нелепым то самое, что на других
представляется глубокою мудростью».1 2 3

Подробно рассказывая о нравах среды, воспитавшей патриархального
помещика Василия Ивановича, о его диких понятиях и косности, об узости
его интересов, Соллогуб затем в главе «Помещик» сочувственно рисует
этого крепостника, который торопится домой потому, что на крестьян «надо
и прикрикнуть и по зубам съездить». Василий Иванович рассуждает о пре-
данности мужиков, которые якобы считают, что «после де бога и великого
государя, закон велит служить барину. . .»,' и о преимуществах крепостного
труда над вольнонаемным. Соллогуб солидаризуется с мнением своего героя
и характеризует его как «практически дельного человека».

1 ак идеалы Соллогуба, сочетавшего аристократический либерализм
с консервативными воззрениями, ограничивали его реализм, не давали
писателю быть до конца правдивым в изображении современной ему
социальной действительности.

Передовые писатели 40-х годов умели обнажать и обличать самые
отвратительные черты и проявления общественной жизни и выражать свой
идеал, свои чаяния и надежды через типические образы ссвременной дей-
ствительности. .Этому во многсм способствовала школа работы в очерковом
жанре, которую большинство из них прошло в начале 40-х годов. Стремясь
всесторонне изобразить общество в своих произведениях, писатели-реалисты
зорко наблюдали действительность и сознательно обращались к изобра-
жению характерных явлений социального быта. «Анатомируя» общество,
разлагая его ка элементы и подвергая анализу каждый из этих элементов,
очеркисты 40-х годов интересовались прежде всего обществом в целом.

Типические образы, создававшиеся ими, соответствовали сущности
социально-исторических явлений, которые изображались в их произведе-
ниях. Описание обстановки жизни представителей разных сословий, харак-
теристика их быта, рассказ о судьбе отдельных представителей той или
иной группы населения, даже описания • дежды и внешности отдельных
людей — все это давалось писателями 40-х годов постольку, поскольку оке
могло содействовать характеристике быта данного сословия и, в конечном
счете, общества в целом. Писатели-очеркисты давали в своих произведениях
яркие зарисовки типов и характеров той или иной социальной среды.
Наглядности созданных ими образов и картин способствовали талантливые
иллюстрации, сопровождавшие очерки.

1 В. А. Соллогуб. Тарантгс. 1845. стр. 279.

2 Н. Г ’Чернышевский, Поли, с-бр. соч.. т. III. 1947, стр. 269—270.

3 В. А. Соллогуб. Тарантас. 1845, стр. 145, 146.
ОДНТАСЪ.

-	П "Cl (Г)Т?1Т’-1|] А *4" iMr* п;ш П'

> СОЧИНЕН!^

гра¥а з. л. ооллогува.

«Тарантас». Повесть В: А. Соллогуба. Обложка первого издания.

Гравюра на дереве Е. Е. Бернардского по рисунку Г. Г. Гагарина.

1845.

'Одновременно с развитием критического реализма в литературе по-
добные процессы происходили и в смежных искусствах, прежде всего в жи-
вописи. Реалистическое течение в графике выдвинуло таких замечательных
мастеров, как Г. Г. Гагарин, В. Ф. Тимм, А. А. Агин, Р. К. Жуковский,
И. С. Щедровский, Е. И. Ковригин, П. А. Федотов. Их рисунки допол-
няли содержание очерков, иллюстрируя произведения Даля, Соллогуба,
Григоровича, Некрасова, Тургенева, Гребенки и других, а часто имели
и самостоятельное значение.

Художники — Г. Г Гагарин, А. А. Агин, П. А. Федотов и другие —
стремились подчеркнуть социальную природу изображаемых ими лиц и тем
самым дать наиболее конкретную и полную характеристику быта отдельных
сословий.

В своих замечательных иллюстрациях к «Мертвым душам» Гоголя
Агин создал яркую галерею образов помещиков и чиновников. Художник
iB. С. Садовников сделал в 40-х годах ряд набросков, изображающих пред-
ставителей различных социальных групп. Всевозможные виды извозчиков:
лихач, легковой извозчик, ломовик, водовоз; фигуры солдат и офицеров;
разносчики: огородник, крестьянин, продающий птицу, рыбак с рыбой,
старьевщик, пирожник; мастеровые и ремесленники: трубочисты, камен-
щики, маляры, шарманщики, посыльные из магазинов; купцы и «господа» —
все это делается предметом зариссвок художника. И- С, Щедровский зари-
совывает с натуры сцены из народного быта — работу мастеровых: бон-
дарей, столяров, труд дворников и прачек, типы мелких торговцев, ремес-
ленников, купцов и нищих.

Литература вела за собой другие области искусства, сказывая на них
могучее и прогрессивное воздействие.

Реалисты 40-х годов, вслед за основоположниками критического реа-
лизма Пушкиным и Гоголем, боролись против традиционного «любовного
сюжета», культивировавшегося эпигонами романтизма. Устами «второго-
любителя искусств» Гоголь в «Театральном разъезде» настаивал на том,
что основой завязки литературного произведения должна быть типическая
ситуация, типический общественный конфликт. «Не более ли теперь имеют
электричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?» —
задавал вопрос Гоголь и завязкой «Ревизора», «Женитьбы», «Игроков»,
«Мертвых душ» показывал, как в современном обществе естественные чело-
веческие чувства отступают на второй план перед жаждой наживы, често-
любием, духом спекуляции и карьеризма. В «Ревизоре» и «Женитьбе»
Гоголь высмеял «любовную» интригу, которая до него считалась чуть ли
не необходимой в драматургии. И в драматических и в повествовательных
своих произведениях Гоголь показал, что в среде чиновников, помещиков
и купцов, в среде горедничих и Хлестаковых, Маниловых и Собакевичей,
Подколесипых и Кочкаревых нет места естественным человеческим чув-
ствам, в том числе и чувству любви. Любовь служит в этой среде прикры-
тием темных инстинктов и низких страстей. Из «узкого ущелья частной
завязки», основанной на изображении личных отношений, Гоголь выводит
комедию, роман и повесть на широкий простор коренных общественных
противоречий и коллизий, продолжая и развивая в этом отношении лучшие
традиции русской реалистической литературы.

В начале 40-х годов, наряду с физиологическим очерком, одним
из раснространеннейших жанров литературы становится сатирический рас-
сказ.

В этих рассказах высмеивался социальный быт, нравы и понятия при-
вилегированных сословий, демонстрировалась нелепость современного обще-
ственного устройства. Так, Григорович сатирически показывал нравы
чиновничьей среды в рассказах «Лотерейный бал» и «Соседка», изобразив
типично чиновничьи коллизии: попытку ловкого чиновника угодить началь-
нику и разжиться за счет сослуживцев путем устройства лотереи; неудач-
ное волокитство молодого чиновника-карьериста, делающее его соперником!
начальника и разбивающее его карьеру. В ряде своих рассказов Я ' I. Бут-
ков (ум. 1856) изображал своеобразные чиновничьи мелкие радости и
горести. Тах, в рассказе «Ленточка» чиновник Иван Анисимович «десять
лет прсвел в одном чине за одним занятием», так как отличался крайней
неспособностью и никогда не мег понять смысла переписываемых бумаг.
Внезапно в жизни чиновника происходит радостное событие: директор ре-
шает использовать то обстоятельство, что Иван Анисимович не понимает
содержания бумаг, которые он переписывает, и делает его своим секрета-
рем, ведущим секретную переписку: «Я извлеку из вашей способности все-
полезное и возможное!» — восклицает директор.1 Иван Анисимович полу-

1 Петербургские вершины, описанные Я. Бутксвым, кч. I. 1845, стр. 72, 75.
чает за проявленные им «способности» повышение по службе и на-
граду.

Писатели гоголевской школы охотно обращались в своих произведениях
к сюжету, изображающему случайное перемещение человека из одной об-
щественной среды з другую: внезапное богатство, резкое повышение по
службе и т. п. Этот сюжет давал возможность путем сатирического показа
внезапных перемен, которые происходят в человеке и в отношении
к нему, демонстрировать зависимость человека от его общественного и
материального положения. Сюжет о мгновенном обогащении или быстрой
карьере давал возможность показать, что на высшие ступени обществен-
ной лестницы восходят хищники, бессердечные карьеристы, растленные
влиянием господствующих классов, вполне проникшиеся их звериной
моралью.

Отвечая впоследствии на обвинения в том, что в комедии «Сгон
люди — сочтемся», написанной в традициях гоголевской школы, «торже-
ствует порок», Острей ский заявлял: «Подхалюзин приводил меня несколько
в затруднение: его преступление неблагодарность; перед судом официаль-
ным Подхалюзин может оправдаться: он не дазал никаких документов ни
отцу, ки стряпчему; но не уйти ему от суда публики...».' Герой Остров-
ского действует согласно морали купеческой среды, он «не дает докумен-
тов» и, несмотря на то, что присваивает имущество тестя, обманывает и
обирает всех окружающих, остается «честным купцом», официально оправ-
дываемым и уважаемым в среде купечества за капитал. «Суд публики»,,
к которому апеллирует Острозский, должен осудить не только Подхалю-
зина, но и воспитавшую и оправдывающую его среду, буржуазное, офи-
циально узаконенное хищничество. Объяснение, данное Островским образу
Подхалюзина, может явиться комментарием к целому ряду очерков, рас-
сказов и повестей 40-х годов. В стихотворной форме Некрасов рассказал
о «нравственном человеке», который, «живя согласно с строгою моралью»,
совершал подлость за подлостью и преступление за преступлением
(«Нравственный человек»). Панаев в рассказе «Прекрасный человек» пока-
зал, как принесший в жертву своей карьере отца и мать, благополучие-
родителей и счастье сестры молодой чиновник «выходит в люди» и слывет
«прекрасным чело еком».

В сборнике «Петербургские вершины» Буткек специально останавли-
вается на обличении «неестественных понятий», которыми руководствуются
люди в современном обществе:

«Нужно ли распространяться о том, — иронически замечал он, — что
каждый бедняк, каждый глупец — одно и то же, — каждый бесталанный-
горемыка чародейственною силою рублей превращается в весьма хорошего
человека, даже в весьма разумного человека, благородной наружности, вну-
шающей уважение, и даже в человека с отличными дарованиями и интерес-
ною наружностью, в которой есть что-то такое особенное, этакое!.. Ясно,
что разум и дарования заключаются в самых рублях, а рубли сообщают
спои качества тем, у кого они в руках».1 2

В «Театральном разьезде» Гоголя «ядовитого свойства господин»
заявлял: «...нравственность всякий меряет относительно к себе. Один на-
зывает нравственностью сниманье ему шляпы на улице; другой называет
нравственностью смотренье сквозь пальцы на то, как он ворует; третий
называет нравственностью услуги, сказываемые его любовнице... Тут если

1 А. Н. Остр е веки й, Поли. собр. соч., т. XIV, Гослитиздат, М.г 1953, стр. 16_

2 Петербургские вершины, описанные Я. Бутковым, кн. I. 1845, стр. 13.
и явится у кого-нибудь в три года два дома, так ведь это отчего? Всё от
честности...».'

В рассказе Я. П. Буткова «Почтенный человек» рассказчик, узнав
о нечестных аферах своего приятеля Пачкунова, восклицает: «Судя по
твоим подвигам, если ты их не сочинил, ты не меньше как порядочный
человек!

«— Сам ты порядочный человек, отвечал мне Лука Сидорович, ви-
димо обиженный. Неужели ты не понимаешь, чтс порядочный человек
н состоянии только сорвать банк, или занять у приятеля без отдачи; нс
кто возвысился до социальной благотворительности, самоотвержения из
любзи к ближнему, кто публично, безнаказанно облегчал участь стражду-
щего человечества, тот — внимай, профан, тот уже сущий абсолютный,
почтенный человек».1 2

Гоголь, а вслед за ним и писатели 40-х годов, сатирически заостряли
типические образы представителей привилегированных сословий и в своих
произведениях показывали ущербность, искаженность сознания героев, де-
монстрируя своеобразие их речи, искажение слов и понятий общенародного
языка в их речи.

Реалистическая литература 40-х годов проявляла живой интерес к изу-
чению народного разговорного языка. Исследуя быт разных сословий, пи-
сатели обогащали литературный язык за счет широкого введения в него
новой лексики, заимствованной из разговорной речи, из словесного обихода
разных слоев общества.

Белинский высказывался против засорения литературного языка про-
винциализмами, вульгаризмами, жаргонными выражениями. Так, например,
некоторое увлечение провинциализмами Белинский заметил в «Записках
охотника». Он отрицательно отнесся к этой черте стиля Тургенева и пре-
достерегал молодого писателя от подобных «излишеств». У влечение про-
«винциализмамн и профессиональной терминологией сказывалось в произве-
дениях Даля, Кокорева и других писателей.

Однако прочно вошли и утвердились в литературном языке 40-х годов
лишь те слова и выражения разговорного языка, введение которых было
необходимо ввиду расширения проблематики и круга изображаемых лите-
ратурой социальных явлений. Писатели 40-х годов чутко отмечали жаргон-
ные искажения общенародного языка в речи господствовавших классов и,
подчеркивая это явление, давали понять читателю, как далеки эксплуата-
торы от народа и свойственных народу представлений и взглядов.

3

Вторая половина 40-х годов характеризовалась обострением классовой
борьбы, ростом общественных противоречий. Политическая и идейная
борьба этих лет внесла некоторые новые черты в реализм, привлекла вни-
мание писателей к новым социальным вопросам, споссбствовала тому, что
проблемы, стоявшие и прежде в литературе гоголевского направления, за-
звучали с новой силой.

В середине 40-х годов и в России и па Западе растет волна револю-
ционного движения. На Западе происходит накопление сил молодого проле-
тариата и подготовка резолюции 1848 года, в России — рост крестьянских

1 Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. V, Изд. Академии Наук СССР, 1949,
«-тр. 164.

2 Петербургские вершины, описанные Я. Бутковым, кн. I. 1845, стр. 107—108.
восстаний, усиление борьбы с крепостничеством. Если с 1840 по 18-14 год
имело место 138 крестьянских волнений, то с 1845 по 1849 год произошло
221 восстание крестьян. В 1846—1847 годах разнесся слух о скорой
отмене крепостного права, говорили, что Николай I, испуганный подъемом
.крестьянского движения, заявил о своем намерении осуществить реформу.
Белинский и его друзья были взволнованы подобными слухами, строили
всевозможные предположения, надеялись, что начинается новый этап рево-
люционной борьбы за освобождение народа.

В 1847 году Белинский писал Анненкову: «Крестьяне сильно возбу-
ждены, спят и видят освобождение... Обманутое ожидание ведет к реше-
ниям отчаянным..Белинский сообщал далее, что крестьянские головы
настроены «к мыслям о свободе».1

Е обстановке середины 40-х годов со всей силой встал вопрос
о роли народа в истории, о соотношении передовой интеллигенции и на-
рода и о своеобразии современного положения России — роли в ней много-
миллионных масс крестьянства.

Герцен и Белинский вели последовательную борьбу со славянофилами
ло вопросам о значении народа в истории, об особенностях русского напио-
яального развития, о роли крестьянства в современном обществе

Белинскому были чужды и реакционные утопии славянофилов и огра-
ниченность взглядов западников, искажавших перспективу исторического
развития России Белинский утверждал огромное значение особенностей
национального развития: «Что личность в отношении к идее чел о лека, то
народность в отношении к идее человечества. Другими словами: народности
суть личность человечества. Без национальностей человечество было бы
мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком без зна-
чения»,— писал он в статье «Ззгляд на русскую литературу 1846 года»
(X, 4U8), направляя острие своих суждений против теории западников.
Белинский заявлял, что, отказываясь от конкретного анализа действитель-
ности, пытаясь судить о будущем России на основании своих представле-
ний о Западной Европе, западники не могут попять ни прошлого, ни на-
стоящего, ни будущего страны. «Но один из величайших умственных успе-
хов нашего времени, — писал Белинский, — в тем и состоит, что мы, нако-
нец, поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на
историю ни одного европейского государства, и что ее должно изучать и
о ней должно судить на ссноьании ее же самой, а не на основании исто-
рий, ничего ие имеюших с нею общего, европейских народов»
(X, 390—391).

От взгляда теоретиков — «европеистов», по мнению Белинского,
ускользала та «таинственная Психея народной жизни», тот дух народа,
хранителем которой является народная масса. Корнем русской жизни, ее
стержнем, ее основанием Белинский считал в это время «простого русского
человека, на обиходном языке пашем называемого крестьянином и мужи-
ком» (X, 464).

Белинский боролся со славянофильской легендой о пассивности и по-
корности русского народа. В понимании отличия России от других стран
и русского народа от других народов ярко сказалось различие взглядов
Белинского и славянофилов. Славянофилы считали специфической особен-
ностью русской жизни «душу» крестьянина, якобы покорного и консерва-
тивного, а также патриархальность крестьянской общины. Белинский
заявлял, что подобного рода свойства народа и его быта являются

1 Н ел и некий. Письма, т. 1TI. 1914, стр. 316—317.
реакционным измышлением славянофилов, и коренную особенность русской
жизни видел в том, что даже и при наличии крепостного права и огромной
силы подавления крестьянство все же оказывает мощное сопротивление
своим угнетателям Этот протест крестьянской массы Белинский считал
выражением революционной сущности парода.

В статьях Белинского этой поры все яснее и яснее выступает мысль
о низших сословиях как существенном элементе нации (наиболее близком
к национальной сущности) и определяющей силе национальной истории.
«Удивительное существо — народ! Почти всегда невежественный, грубый,,
ограниченный, слепой — он непогрешительно истинен и прав в своих
инстинктах; если ок иногда обманывается с этой стороны, то на одну ми-
нуту— ке белее...»,— замечает Белинский в десятой статье о Пушкине
(XII, 162).

В знаменитом письме к Гоголю из Зальцбрунна Белинский, не стес-
ненный цензурой и полицейской опекой, со всей определенностью высказал
свой взгляд на русский народ. Именно низшие сословия, а не дворянство
и духовенство представляют лучшие черты русской нации.

Настоящий выразитель народных интересов тот, кто способствует
просвещению парода, пробуждению а нем сознания. Рост антикрепостниче-
ских настроений в среде крестьянства создает условия для просвещения
парода, и в этом залог лучшего будущего страны. «Чем больше разовьется
человек.. ., тем труднее будет его уверить, что белое — черно, что все есте-
ственное— преступно, что все, доставляющее истиннее наслаждение, должно-
быть избегаемо»,—писал в своем дневнике А И Герцен.1

Полемизируя со славянофильской идеализацией патриархального кон-
серватизма, Белинский указывал, что черты, которые приписываются на-
роду реакционными идеологами, не свойственны русскому крестьянству
или воспитываются в нем его угнетателями: «...бородатые русские-
мужички ничего не жалеют для обучения детей своих грамоте и достигают
иногда этой цели при всевозможной бедности в средствах. Да, эта любовь-
к свету, выразившаяся в пословице: ученье — свет, не ученье — тьма, со-
ставляет одно из лучших и благороднейших свойств русского народа,—
и это-то свойство до сих пор не признано в нем его близорукими восхва-
лителкми и льстецами, которые, взамен того, навыдумывали для него мно-
жество похвальных качеств, или не бывалых в нем, или составляющих еще
его темную стооону» (X, 446).

Со второй половины 40-х годов литература обращается к изображе-
нию крестьянства В «Деревне» (1846), «Антоне-Горемыке» (1847) и дру-
гих деревенских повестях Григоровича, в «Записках охотника» Тургенева
(1847—1852), в повести «Сорока-воровка» (1846) и романе «Кто вино-
ват?» (1847) Герцена образы прекрасных русских людей — крестьян — про-
тивопоставлены звероподобным ликам их владельцев-помещиков.

В повести «Сорока-воровка» Герцена гениальная русская актриса, кре-
постная женщина — человек огромного таланта, богатой души, высо-
кого ума — пе хочет покориться своему барину, цинику и селадону,,
предпочитая смерть позору рабской покорности. Автор всячески подчерки-
вает превосходство крепостной актрисы над ее ”осподином.

В замечательном рассказе Тургенева «Хорь и Калиныч» помещик
Полутыкин приглашает рассказчика к своему крестьянину Хорю, который
в интеллектуальном, нравственном и даже физическом отношении оказы-
вается бесконечно выше своего господина. Все ничтожество своего барина он

1 А. И. Герцен, Поля. собр. соч. я писем, т. III, СПб., 1919, стр 366.
видит насквозь. В этом очерке
изображаются два крестьянина:
поэтическая натура — Калиныч и
«положительный, практический,
административная голова, рацио-
налист» : — Хорь. Тургенев особо
•отмечает в Хоре деятельность его
натуры, любовь к родине и срав-
нивает его характер с характером
Петра I. Образ «администратора»
и «преобразователя» по натуре
Херя прстивспоставлен тем фанта-
стическим мужикам, которые фигу-
рировали в писаниях славянофи-
лов, образам мужиков, стремящихся
свято сохранить старинные обычаи
и установления, «Хорь, с его прак-
тическим смыслом и практическою
натурою, с ею грубым, но креп-
ким и ясным умом..., — по мне-
нию Белинского, — тип русского
мужика, умевшего создать себе
значащее положение, при обстоя-

ЗАПИСКИ

сочннкшк

Ивлнл Тургенева.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

тельствах весьма
пых» (XI, 138).

Высоко оценил

•образ Калиныча.

неблагоприят-

Белинский и
Е рассказе

«Касьян с Красивой Мечи» Тур-
генев раскрыл черты подобного
типа в образе Касьяна. Устами
Касьяна Тургенев выражает отно-
шение народа к своей стране и ее
природе. Касьян проникнут лю-

МОСКВА.

8Ъ УНИВЕРСИТЕТСКОМ ТНПОГИАИИ.

Записки охотника» И. С. Тургенева.

Титульный лист первого издания. 1852.

бовью к родине, ее природе и людям. Он поэтизирует бесконечные про-
сторы страны, ее богатство и красоты. Вся страна в его представлении
населена только простыми людьми—крестьянами, жизнь представителей
высших сословий не интересует его и глубоко ему чужда.

В легендах, песнях, сказках, в устной поэзии, бытующей в крестьян-
ской среде, Тургенев видит выражение тех же народных черт, которые он
усматривал в независимых взглядах и трезвом уме Хоря, в поэтической
любви Касьяна к родине.

В рассказе «Певцы» Тургенев передает мысли и чувства, которые
возникали от песен, исполнявшихся народным певцом: «Я, признаюсь, редко
-слыхивал подобный голос... в нем была и неподдельная глубокая страсть,
и молодость, и сила, и сладость, и какая-то увлекательно-беспечная,
грустная скорбь. Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала
в нем, и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за ею русские
струны... Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и
необозримо-широким, слезно знакомая степь раскрывалась перед вами,
-уходя в бесконечную даль».2

1	И. С. Ту pre не в. Сочинения, т. I, ГИЗ, М.—Л., 1929, стр. 14.

2	Там же, стр. 214.
Тургенев, как и другие наиболее близкие к Белинскому в 4G e годы1
писатели, беспощадно разоблачал навязанные народу его угнетателями,,
воспитанные крепостным рабством черты. Так, в рассказе «Два помещика»
Тургенев с возмущением показывает забитость, покорность крепостных
помещика Стегупова, которых до семидесяти лет называют Юшками, Миш-
ками, Васьками и Палашками и которые после порки благодарят барина заг
«науку». В этом же рассказе Тургенев отмечал, что подобная «патриархаль-
ность» отношений между помещиками и крестьянами, к счастью, уже ста-
новится редкостью, что покорность крестьян барину воспринимается как,
остаток старины.

В ряде рассказов Тургенев рисовал растущие и углубляющиеся проти-
воречия между крестьянами-бедняками, несущими на своих плечах весь»
гнет крепостного права, и сельскими богатеями-бурмистрами, старостами и
управляющими, поддерживающими власть помещиков и использующими
бесправие крестьян в своих интересах («Бурмистр»),

Белинский отмечал, что в попытке Григоровича в повести «Деревня»-
«показать глубокую натуру в загнанном липе его героини видна его сим-
патия и любовь к простому народу» (XI, 3S).

Григорович стремился в образе простой деревенской девушки — сироты
Акулины — представить все богатство, всю одаренность натуры простых рус-
ских людей. Писатель показал, что Акулина гибнет не только от непосиль-
ной работы, не только от произвола помещиков, насильно выдаыпих ее
замуж, по и от жестокого обращения с ней богатой семьи мужа, ненавидя-
щей девушку за то, что сна бедна и не принесла в дом приданого, и безна-
казанно избивающей ее до смерти. В душе Акулины зреет протест не
только против помещиков, но и против самодуров-богатеев, в семью кото-
рых она попала. Это обстоятельство особенно возмущало славянофилов,
которые не могли примириться с тем, что Григорович разрушает иллюзии-
о «патриархальной семейственности» как основе современного крестьянского
быта.

Значение повести Григоровича «Антон-Гсремыка» Белинский пи дел
в том, что писатель сумел сделать истинно трагическим героем простого,
нехитрого мужика, возбудив сочувствие и «мысли грустные и важные»-
(XI, 139) рассказом о его судьбе. Грустные и важные мысли, о которых
гезорил Белинский, были мысли о крепостном праве. Григорович показал
в своих ранних повестях и рассказах тяжесть положения бесправного,
стоящего, по сути дела, вне закона крепостного крестьянина. В повести-
«Антон-Горемыка» Григорович поднялся даже до изображения возмущения
народа против эксплуатации и издевательств крепостников. Повесть окан-
чивалась восстанием крестьян, поджогом барского дома и убийством управ-
ляющего. В печати повесть появилась с искаженным по требованию цен-
зуры концом.

Григорович показывает в своем произведении, что крестьяне глубоко1
челозечпы и исполнены чувства собственного достоинства в противополож-
ность помещикам, их ставленникам-управляющим и деосвенским богатеям,
сдирающим с крестьянина последний армяк.

Белинский подчеркивал, что истинно любит свой народ тот, кто любит
низшие сословия, прежде всего крестьянство, чутко замечая в них те черты,
которые приведут народ к освобождению, кто сам содействует освобожде-
нию народа.

Тургенев отмечает в «Записках охотника», что свирепый крепостник
Пеночкин не прочь потолковать «об отличных качествах русского мужичка»
в похвалу своему бурмистру, обирающему крестьян. Барское «народолюбие»,
см-ыл.

55

ХОРЬ 11 КЛЛИНЫЧ’Ь. fUir. мписокь охотника). Кому случалось
изь бол.ховгкахо у Езда перебраться вь жизлринскш, того, вероятно,
поразила резкая разница между породой людей пъ Орловской Гу-
(jepnin и калужской, породой. Орлов» кш мужик ь не вммкъ ростом*,
сутуловат*. угрюм ь. иягить из* подзобки, живет* в* дрянных* оси-
новых* пабенк ах*. хошть на барщину: торговлей не занимается;
Ьстт> плохо, носить лапти. — калужский оброчный мужик* обитает*
вь просторных ь сосновых* избахь, высоки ростом*, глядись смЬло U
весело, лицомь чисть и бкдь, торгует* масломь, дегтем*. и по празд-
никамь холить вь сапогах*.—Орловская деревня ‘мы говоримь о
восточной части Орловской Губерний обыкновенно расположена сре-
ди распаханных* полей , блмзь orpara , кое-как* превращениаго в*
грязным пруд* К ром!, неянтихь ракит ь. всегда готовых* к* услу-
гам*, да двух*, трех* тощих* берез*, деревиа на версту кругом*
не увидишь: изба лЬпится к* избЪ; крыши закиданы гнидой соло-
мой . Калужская «срсвнд. напротив*, большей частью окружена дк-
слмь* избы стоят* BOtbH^u в прямом, крыты тесом*, ворота плот-
но запираются, плетень ив ээдвормЬ не разметам* и не вывалился
наружу, -не зпветь в* гости всякую прохожую еяниыо. — И для охот-
ника вь Калужском Губершн лучше. В* Орловской Губерши посдйл-
ше д!еа и площади *) исчезнут* акт* через* пять; болот* и в* по-
м«н! и1т*; вь Калужской, напротив*, засЬки тянутся па сотни, бо-
лота нл десятки верст*, и не перевелась еще благородная птица
тетеревь, водится добродушный дупель и хлопотунья куропатка сво-
им* порывясгымь взл< гомь веселит* и пугает* стрелка и собаку.—
Вь качеств!» охотника вогЬщая жнадринекш уЬздь, сошелся я в*
подЬ и познакомился с* одним* калужским* мелким* помЪщикойъ,
Полутыкннымъ . страстным* охотником* и. слЬдоватедьно, отличным*
человеком* Водились за ним*, правда. нЬкоторыя слабости; он*, па-
прим-Ьрь. сваиыся за scix* богатых* невЬстъ в* губервш, и, поду-
чав* отказ* от* руки и от* лому, с* сокрушенным* сердцем* довЬ-
рял* свое горе вс км* друзьям* и знакомым*, а родителям* невест*
продолжал* посылать вь подарок* кислые персики и друпя сырыя
произведен! а своего сала , любил* повторять один* и toil же анек-
дот*. который, не смотря на уважеше г-на Подутыкина к* его досто-
инствам ь. решительно никогда никого по смЬшнд*: хвалил* сочикетпя
Акима Нахимова и повЬсть Никну; заикался, называл* свою собаку
астрономом ь. им кето идкам юворндь одмаче, и завел* у себя в*
домЬ Французскую кухню, тайпа которой, по вонзили* его повара,
состояла оъ полном* нлмЬшшш егиютвеннаго вкуса кэждаю кушанья. -
Мясо у итого искусника отзывалось рыбой, рыба грибами, макароны
порохом*: за то ни одна парковка не попадала въ суп*, и? принявь

(*' 11 л о щ г 1 я» и ивзымюгса вь Орловской Г)6ери<н болЬана сялошячя мессы
иусговь. OpjQatKoe в.<рК«не отлит лечен -вообще множиставмъ своебыгиыхъ, иис-
1дз ьссьма мЬть'ихъ, ины ла юнольио Гч-зоГфащым», и обермглг.

«Херь и Калиныч» Рассказ И. С. Тургенева. Журнальный текст. *Совре-
менник». 1847
за которым скрывается эгоизм и бессердечие сытых эксплуататоров, было
разоблачено и Григоровичем в «Деревне», «Бобыле» и в других повестях
и рассказах 40-х годов.

Устами однодворца Овсянникова и крестьян («Однодворец Овсянни-
ков») Тургенев разоблачает помещиков-славянофилов как крепостников,
теории которых прекрасно уживаются с эксплуататорской практикой:

«Растолкуйте мне, пожалуйста, что за чудеса такие? Ума не при-
ложу,— говорит Овсянников. — Его же <псмещика-славянофила> мужики
рассказывали, да я их речей в толк не возьму. Человек он, вы знаете, мо-
лодой, недавно после матери наследство получил. Вот приезжает к себе
в вотчину. Собрались мужички поглазеть па своего барина. Вышел к ним
Василий Николаич. Смотрят мужики: что за диво? ходит барин в плисовых
панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную
надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а на голове така ша-
понька мудреная, и лицо такое мудреное: пьян, не пьян, а и не в своем
уме. „Здорово", гог рит, „ребята; бог вам в помощь". Мужики ему
в пояс, — только молча: заробели, знаете. И он словно сам робеет. Стал он
им речь держать: „я-де русский", говорит, „и вы русские; я русское все
люблю... русская, дескать, у меня душа, и кровь тоже русская...". Да
вдруг, как скомандует: „а ну, детки, спойте-ка русскую, народе т венную
песню!". У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели... Прсжний-то
приказчик на первых порах вовсе перетрусился... А вместе того вышло —
как вам доложить? .. В собственной вотчине живет, словно чужой. Ну,
приказчик и отдохнул, а мужики к Василью Николаичу подступиться не
смеют: боятся».1

Помещик-славянофил, пытающийся внушить крестьянам, что он рус-
ский, что у него «русская душа», остается их врагом и притеснителем.

Писатели 40-х годов показывали, что человек, действительно близкий
к народу, не может не страдать от крепостнических порядков и не вступить
в противоречие с носителями их — помещиками и чиновниками. Герой рас-
сказа Тургенева «Петр Петрович Каратаев» — образец «характера чисто
русского», по определению Белинского (XI, 138: в первоначальном
заглавии рассказа Тургенев сам назвал своего героя «Русаком»), отно-
сится к крепостным крестьянам, как равным себе людям. Он любит на-
стоящей, большой любовью крепостную девушку и пытается отстаивать
ее человеческое достоинство и право на счастье. Крепостники обруши-
вают свой гнев на «вольнодумца» и губят самого Каратаева и его возлюб-
ленную.

Не может ужиться с крепостником-меценатом и артист-рассказчик
в «Сороке-.юровке». Оказавшись в обстановке крепостного театра, он сразу
проникается ненавистью к его хозяину и отказывается от первоначального
намерения поступить к нему на службу. В романе «Кто виноват?» Герцена
показано, что все люди, близкие к народу, связанные с ним и принимающие
его интересы к сердцу, ненавидят крепостное право. Плебей доктор Крупов
возмущает помещиков и чиновников тем, что считает своей обязанностью
сперва оказать помощь опасно больной крепостной женщине, а затем лишь
идет к истеричной барышне. Мать Бельтова ненавистна окружающим поме-
щикам потому, что по своему происхождению она — крепостная крестьянка,
и потому, что она гораздо лучше, морально выше и образованнее своих
соседок-помещиц. Ненавидят помещики и Любоньку Крупиферскую — дочь
крепостной, женщину сильной воли и самостоятельного ума, и Владимира

1 И С. Тургенев. Сочинения, т. I, ГИЗ, М.—Л., 1929, стр. 64—65.
АНТОПЪ ГОРЕМЬПИ

пинцет ь.

*'»» »<М« ИО»(Ч >,— повжраЛ «пая » 1ВТ> ч
ДЬц-оДК Ч . .	(

I.

I Я Л Я П II Л F М Я II II И Ч К II.

Вь самой гл к хой . <идаленпой чанг!. «1 рог кшикакм» осин -
ник.1 работала чужикъ: «нъ держаль пбСимн реками топорь и
рубпль сь «леча высоки» кусты хворое га, г.тшпише въ зто.мь
м1.сгЬ д1»сь непроходимою зясЬкоп. — Наступала пора зимняя,
холодна л ; мужнкь принасаль топливо. Шагахь in» пяти «оь
него стояла высокая толЬга, припряженная кь сытенькой и1лнп
клячснкЬ; поодаль, вправо, сквозь обнаженные сучья деревь,
Н11дп1»л:я полу нагон мальчишка, карабкашшйгя на вершину сы-
рой осины. уН.нчапну ю галочьими гнездами. Суля ио опавшему
липу .мужика, сгорбившейся спииР» и ноту мни мь ch рымь гла-
зам ь, см Ело можно были дать ему 50 иля даже 55 л hri. ел ь
роду; онъ быль высокь ростомт», б Ь день гру л>ю. гухошаеь, ст.
рЬдкою бдйдно-жолтою бородою, лъ которой нередко прогля-
дывала гЬлпна, и такими же волосами. Одежда на иемъ со-

«Антон-Горемыка». Повесть Д. В. Григоровича. Первопечатный
текст. «Современник». 1847.

Бельтова, «обреченного уморить в себе страшное богатство сил и страш-
ную ширь понимания».1

Передовые люди самым своим существованием напоминают о том, что
крепостничество не вечно, что в обществе растут силы, которым предстоит
вести борьбу с ним.

Рисуя таким образом положение передового, мыслящего человека-про-
тестанта в помещичьей среде, Герцен развивал традиции, идущие от твор-
чества Лермонтова.

Писатели-реалисты во второй половине 40-х годов широко ставили
вопрос о передовых людях, о воспитании последовательных, теоретически
подготовленных и сочетающих революционную теорию с практикой полити-
ческих борцов. Еще в 1840 году Герцен в «Записках молодого человека»
пытался показать, как зарождается социальный протест в сознании пред-

1 А. И Герцен, Полное ссбр. соч. и писем, т. IV, 1919, стр. 332.

35 История русской литературы, VII
ставителя молодого поколения. Критика беспринципности, безволия, рене-
гатства играла огромную роль в борьбе за воспитание передовых людей
в демократическом и революционном духе. В 1847 году И. И. Панаев в по-
вести «Родственники» изобразил молодого человека, члена московского
кружка «идеалистов», мечтавшего о «разумной действительности». Оказав-
шись в обстановке крепостной деревни, герой Панаева Григорий Алексее-
вич возмущается «безобразием деревенской жизни», говорит «о необходи-
мости ясного практического взгляда на жизнь» и о своем стремлении «пе-
ределать» действительность. Однако первое же столкновение с реальными
жизненными противоречиями обескураживает, пугает его и заставляет, сми-
рившись, отказавшись от борьбы, покинуть поле боя.

Не сознавая вполне всего значения темы, разработанной им в повести
«Родственники», во многих чертах предвосхитившей тургеневского «Рудина»,
Панаев в числе других писателей-реалистов 40-х годов содействовал все же
этим произведением борьбе Белинского и Герцена за воспитание последова-
тельных революционеров. Пафос разоблачения безволия, непоследова-
тельности и беспринципности с гораздо большей силой, чем у Панаева,
прозвучал в произведениях писателей, мировоззрение которых носило рево-
люционный характер (см., например, стихотворение «Я за то глубоко
презираю себя...» Некрасова и повесть «Противоречия» Салтыкова-
Щедрина).

Особенно широко и полно ставится вопрос с положении протестующей
личности в современном обществе в романе Герцена «Кто виноват?». Раз-
вивая творческие принципы гоголевского направления, Герцен по-новому
поставил вопрос о зависимости человека от среды. Помимо прямого воздей-
ствия социальной среды, которая воспитывает человека и с которой он
связан, Герцен показывает, какое значение для развития личности имеет
Бездействие на нее передовых, революционных идей, ьоспринимаемых через
кпиги, газеты, журналы, общение с людьми демократических убеждений.
Герцен подчеркивает активность личности, показывает, что человек мо-
жет в свою очередь влиять на общество, если действия его будут осно-
ваны па понимании общественных законов и согласованы с требованиями
времени.

Рисуя в лице Бельтова выдающегося человека, личпость, резко выде-
ляющуюся из окружающей среды, Герцен дает этому образу четкую со-
циально-историческую харак~еристику: герой его — дворянский революцио-
нер-протестант последекабрьсксго периода. Бельтов является типическим
представителем общества, «в котором кипят и рвутся наружу свежие силы,
но, сдавленные тяжелым гнетом, ке находя исхода, производят только уны-
ние, тоску, апатию» (Белинский).1 Наделенный недюжинными способно-
стями, проникнутый передовыми идеями зека, Бельтов стремится к актив-
ной деятельности, но в условиях николаевской реакции и крепостнического
гнета не находит применения своим силам Герцен показывает все труд-
ности, с которыми принужден сталкиваться в современной России человек,
стремящийся к полезной общественной деятельности. Однако Герцен не
приходит к пессимистическим выводам. Он требует от передс~ого человека
преодоления этих трудностей и указывает пути их преодоления. Для того
чтобы вести борьбу в столь сложных условиях, следует прежде всего хо-
рошо знать окружающую действительность, реально представлять себе
обстановку, свои задачи и возможности. Герцен подвергает беспощадному
разоблачению «мечтательность», черты романтизма и идеализма в своем

1 «Литературное наследство», кн. 56. 1950, стр. 578.
герое, его склонность к отвлеченному теоретизированию, недооценку им
важности изучения конкретных условий, в которых приходится действо-
вать. Герцен показывает, что учет исторических и национальных особенно-
стей общества является необходимым для тех, кто призван в нем действо-
вать. Величайшей бедой Бельтова является его воспитание. Он — «чужой
дома, чужой и на чужбине».1 Воспитатели Бельтова «сделали зсе, чтоб он
не понимал действительности: они рачительно завесили от него, что делает-
ся на сером свете, и вместо горького посвящения в жизнь, передали ему
блестящие идеалы.. .» 1 2 3 Бельтов пугался противоречий жизни. «У него недо-
ставало того практического смысла, который выучивает человека разбирать
связный почерк живых событий; он был слишком разобщен с миром, его
окружавшим. .

Бельтов бесконечно выше окружающих его помещиков и чиновников.
Он не может разделять ни их будеп, ни их праздников, жизнь их вызывает
у него отвращение и протест. Однако, руководствуясь своими отвлеченными
представлениями об обществе, он не находит пути к борьбе с этим миром.
С юных лет Бельтов воспитывался в окружении, не совсем обычном для
молодого дворянина. Мать его, в прошлом крепостная крестьянка, была
чужда миру помещиков и всей душой сочувствовала крестьянам, Бельтов
не впитал с детстза сословных предрассудков и веры в незыблемость поме-
щичьих привилегий, поэтому ему легче, чем многим его товарищам, было
стать «человеком XIX века по убеждениям», т. е. передовым человеком.
Однако Бельтов не мог до конца порвать с эксплуататорской средой, к ко-
торой он принадлежал. Осуждая хандру и пессимизм, в которые впадает за-
частую Бельтов, доктор Крупов упрекал его: «... вы, как все богатые люди,
не привыкли к труду Дай вам судьба определенное занятие, да отними она
у вас Белое Поле, вы бы стали работать, — положим, для себя, из хлеба,—
а польза-то вышла бы для других...» 4

«Ничто не вызывало его деятельности; опа была вовсе пе нужна и
обусловливалась только его личным желанием», — пишет Герцен5 и ноказы-
зает, как обеспеченность и независимость Бельтова препятствует его сбли-
жению с народом, воспитанию его в духе последовательного и самоотвер-
женного служения народу Критикуя уязвимую сторону дворянских рево-
люционеров 40-х годов, Герцен воспитывал последовательных политических
борцов, способных действовать и в условиях подпольной революционной
работы, и при обстоятельствах открытой борьбы Положительный образ
революционера, который возникал в сознании читателя романа «Кто вино-
ват?», стал типическим явлением действительности в последующую эпоху
и нашел свое отражение в знаменитом романе Чернышевского «Что де-
лать?», изображавшем «новых людей», в лице дворянина-революционера
Рахметова. Рахметов порывает со средой, из которой он вышел. Он умее'1
действовать практически на пользу революции, соединяя теоретические
познания и интересы с политической борьбой. Деятельность его плоде
творна, так как основана на знании жизни. Он стремится упрочить свои
связи с народом, интересы которого защищает.

Роман 1 ерцена «Кто винег.ат?» сыграл значительную роль в воспита
нии революционеров. На нем воспитывался Чернышевский, революционно-

1 А. И. Герцен, Поли собр. соч. и писем, т. IV, 1919, стр. 299.

2 Там же, стр. 272.

3 "Гам же, стр. 297.

4 Там же, стр. 328.

* Там же, стр. 235.
демократическое мировоззрение которого сформировалось в конце 40-х го-
дов, влияние романа испытали на себе многие революционеры 40—60-х
годов.

Герцен придал политический характер и разоблачению обывательского
романтизма, показав в лице Круциферского, как уход от жизни в область
«мечты» и романтического утопизма постепенно приводит человека к при-
мирению с гнусной крепостнической действительностью. Пытаясь зам-
кнуться в рамках семейной жизни, Круциферский, в свое время возмущав-
шийся социальной несправедливостью, произволом крепостников, стано-
вится мирным членом провинциального общества, прекрасно уживающимся
с местными помещиками и чиновниками. Герцен показывает, что попытка
устроить свое личное счастье в стороне от решения общественных вопросов
сбрсчена на неудачу. Если временно, в виде исключения, и может возник-
нуть «оазис» семьи, людей, довольных собой и своим существованием, то
при пер;1 ом соприкосновении их с противоречиями жизни (а в это сопри-
косновение рано или поздно они вступят) искусственно созданное равнове-
сие будет нарушено. Счастье отдельного человека может быть достигнуто
только на путях борьбы за счастье всего народа.

Против романтического ухода от жизни, ведущего к непониманию за-
конов действительности и неизбежному примирению с миром угнетения и
социальной несправедливости, была направлена и повесть Салтыкова «Про-
тиворечия». Герой этой повести, обращаясь к своему приятелю и подразу-
мевая многих людей одного с ним направления мысли, заявляет: «Через
шесть лет по выходе из школы оставаться всё тем же студентом, всё
тем же пламенным поклонником икса, говорить только о человечестве и за-
бывать о человеке — глупо, не только глупо, но и подло. Нет!.. Пора нам
стать твердою ногою па земле, а не развращать себя праздными созда-
ниями полупьяной фантазии; пора объяснить себе эту стоглавую гидру,
которая зовется действительностью, посмотреть, точно ли так гнусна и не-
умыта она, как описывали нам ее учители наши, и если это так, то какие
причины этой разрозненности частей целого, и нет ли в самой этой борьбе,
в самой этой разрывчатости смысла глубокого и зачатка будущего... Не-
ужели всю жизнь сочинять стихотворения, и не пора ли заговорить про-
стою, здоровою прозою?».1

Разоблачение романтических иллюзий, отрыва от действительности,
всякого рода реакционных утопий имело огромное значение в 40-е годы.

Говоря в повести «Доктор Крупов» о предрассудках, заблуждениях,
косности людей и нелепости их социального быта, как с «душевных болез-
нях», Герцен, скрывшийся под маской «чудака» — доктора Крупова, заяв-
лял: «...не легко перерабатывается в душе человеческой родовое безумье;
большие усилия надобно употреблять для малейшего шага. Вспомните ро-
мантизм— эту духовную золотуху, одну из злотворнейших психических
эпидемий, поддерживающую организм в беспрерывном и неестественном
раздражении, поселяющую отвращение ко всему действительному, практи-
ческому и истощающую страстями вымышленными».1 2

В своей борьбе с реакционными утопиями славянофилов и с отвлечен-
ными теоретизированиями заг.аднчков Белинский и Герцен опирались на
достижения передовой художественной литературы, которая в 40-х годах
вскрыла связь такого рода утопим с помещичьим бытом и со всем укладом

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., т. I, М., 1941, стр. 92.

2 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. V, 19119, стр. 106—107
жизни дворян, оторванных ст трудовой деятельности и мечтающих о сохра-
нении существующего порядка вещей

Огромная заслуга в деле разоблачения всяческих иллюзий в 40 е годы
принадлежала И. А. Гончарову, показавшему истинное лицо патри-
архального крепостнического быта («Сон Обломова», *849). . ончаров
установил, что паразитическая жизнь помещиков, эксплуатировавших кре
стьянский труд, являлась почвой, которая порождала так называемый «дво-
рянский романтизм». В «Сие Обломова» и «I Обыкновенной истории»
(1847) он показал, как обстановка поместья, обеспеченность и тунеядство,
наличие крепостных рабов, «взятых в дворню», чтобы удовлетворять бар-
ские прихоти, способствуют воспитанию беспочвенных мечтателей. Мо-
лодой дворянин-романтик сначала как бы пытается противопоставить себя
среде, он наделен какими-то неопределенными порывами. Однако эти
пооывы, при первом же столкновении с действительностью, сменяются
апатией и бездеятельностью. Романтик отказывается от своих мечтаний,
примиряется с окружающим его миром и погружается в приобретательство,
тунеядство, в котором он чувствует себя, как в родной стихии.

Разоблачение романтика-протестанта, погрязающего з бездеятельности
и паразитизме, содержалось и в произведениях А. Ф. Писемского
(1821—1881), прежде всего в его повести «Тюфяк» (1850). Ряд своих
ранних повестей и рассказов Писемский посвятил изображению несостоя-
тельности «слабых натур» в борьбе с пошлостью окружающего их поме-
щичьего общества («Нина», 1848; «Богатый жених», 1851—1852, и др.).

Писатели гоголевской школы во второй половике 40-х годов уделяли
много внимания вопросу о губительном воздействии социального быта
их времени на психологию отдельного человека, особенно человека угнетен-
ного, подавленного, обездоленного. Проблема «маленького человека», глате-
риально и духовно подавленного, непосредственно была связана с осзобе-
дигельными идеями. Вопрос о «маленьком человеке» вставал прежде всего
как вопрос о социальном неравенстве- и праве обездоленных на протест и
отстаивание своих интересов. Литература 40-х годов, показывая все тяготы,
выпадавшие на долю бедного труженика в городе и крепостного крестья-
нина в деревне, звала к изменению действительности, опа- .требовала от
«маленького человека» активного отношения к действительности, борьбы
с угнетателями. Белинский считал, что истинно гуманно то произведение
искусства, которое пробуждает в «униженных» и «бедных людях» чувство
собственного достоинства, желание изменить условия своего бытия. Такая
гуманность должна была, по мысли великого критика, стать основой совре-
менного искусства. «Гуманность есть человеколюбие, но развитое созна-
нием и образованием», — это «страдание, болезнь пои виде непризнанного
человеческого достоинства, оскорбляемого с умыслом, и еще больше без
умысла» (XI, 116). «Чувство гуманности оскорбляется, когда люди не
уважают в других человеческого достоинства, и еще более оскорбляется и
страдает, когда человек сам в себе не уважает собственного достоин
ства», — писал Белинский (XI, 118)

«Маленький человек» представлялся передозым идеологам второй по-
ловины 40-х годов не просто предметом изучения и описания, а главной
силой, которой надлежит действовать в обществе. Писатели гоголевского
направления, изображавшие быт беднейших и бесправных слоев населения,
создавали свои произведения с ориентацией на демократического читателя.
Они рисовали жизнь беднякоз с позиций защиты их интересов и прямо
обращались к людям, «кровно связанным» с изображаемыми слоями насе-
ления. Белинский подчеркивал принципиальную чуждость и враждебность
гуманистической литературы 40-х годов реакционному читателю, предста-
вителю господствующих классов: «В самом деле, представьте себе человека
обеспеченного, может быть богатого; он сейчас гообедал сладко, со вкусом
(повар у него прекрасный), уселся в спокойных вольтеровских креслах...,
тепло и хорошо ему, чувство благосостояния делает его веселым, — и вот
берет он книгу, лениво переворачивает ее листы, — и брови его надвигаются
на глаза, улыбка исчезает с румяных губ, он взволнован, встревожен, раз-
досадован. .. И есть от чего! книга говорит ему, что пе все на свете живут
так хорошо как он, что есть углы, где под лохмотьями дрожит от холоду
целое семейство..., что есть на свете люди, рождением, судьбою обречен-
ные на нищету... И нашему счастливцу неловко, как будто совестно своего
комфорта. А все виновата скверная книга... Прочь ее! „Книга должна
приятно развлекать...", восклицает он. — Так, милый, добрый сибарит,
для твоего спокойствия и книги должны лгать, и бедный забывать свое
горе, голодный свой голод... Представьте теперь, в таком же положении
другого любителя приятного чтения. Ему надо было дать бал, срок прибли-
жался, а денег не было; управляющий его, Никита Федорыч, что-то замеш
кался высылкою. Но сегодня деньги получены, бал можно дать... и ст не-
чего делать руки его лениво протягиваются к книге. Опять та же исто-
рия! Проклятая книга рассказывает ему подвиги его Никиты Федо
рыча.. . И ему-то, незнакомому ни с каким человеческим чувст вом, пору-
чена судьба и участь всех Антонов .. Скорее прочь ее, скверную книгу! . .»
(XI, 92—93)

Реалистическая литература второй половины 40-х годов, ставя в центр
своего внимания «маленького человека», в целом ряде случаев принци-
пиально отказывалась от изображения дворянства — среды, привлекавшей
почти исключительный интерес писателей в предшествующие периоды.
О своем намерении заняться изображением «грубых мужиков» и пренебречь
героями, принадлежащими к «высшему классу людей», заявлял Григорович
в повести «Деревня». Кутков писал о своих героях, что это люди, «которых
скорби и радости определяются таксою на говядину, которых мечты летают
по дровяным дворам, надежды сосредоточиваются на первом числе...».’

Мысль с праве всех людей на счастье, о ценности человеческой лич-
ности, угнетенной и поруганной в эксплуататорском обществе, явилась ос-
новой психологизма, который получил широкое развитие в демократической
литературе второй половины 40-х годов. Писатели стремились проникнуть
в психологию бедного человека, показать его внутренний мир, передать его
стремления, мечты, чаяния. И здесь в изображении психологии человека из
народа ярко сказались имевшие место расхождения между писателями раз-
личных политических убеждений. Главным вопросом, способствовавшим
выявлению этих разногласий, была проблема отношения «маленького чело-
века» к окружающему обществу. Писатели демократическою лагеря, разви-
вая гоголевскую традицию, придавали гоголевскому гуманизму револю-
ционный характер, в то время как писатели, в мировоззрении которых
намечались расхождения с передовой литературой, подвергали решительной
ревизии эти принципы.

В рассказе «Сто рублей» Бутков рисует тяжелую судьбу бедного чи-
новника Авдея, который никак не мог найти себе «ваканции» и вынужден
был поступить в контору купца Щетинина. Авдей униженно заверял
хозяина, что может «работать не хуже... да, ей богу, не хуже крепостного,
не только вольного!». «Его характер был уже образован, точнее — измят

' Петербургские вершины, описанные Я. Бутковым, кн. I. 1845, стр XIV.
обстоятельствами „вакансии", и душа его уже не была способна к энергии,
к упругости, свойственной людям стальной натуры»,1 —писал о своем герое
Бутков. Авдей сходит с ума, выиграв в лотерею сто рублей, так как мысль
о возможности хотя бы пременно выйти из положения страшной нужды не
укладывается в его сознании. Рядом с Авдеем Бутког изобразил другого
бедняка Михея. Несмотря на сходство обстоятельств их жизни, Михей,
в противоположность Авдею, не покорился судьбе. Сн «чувствовал себя
обиженным несправедливо, жаждал мести, той мести, потребность которой
рождается в сердце человека, оскорбленного условиями, отношениями,
обстоятельствами, и которая часто совершается не над одним отдельным
липом, но над великою личностию общества и человечества. Эта жажда
мщения одушевляла его в борьбе с обстоятельствами; он не упадал духом,
не покорялся ни ваканции, ни судьбе».* 2 Бутков сочувствует духу про-
теста, который свойствен «ершу» (прозвище Михея), однако он пока-
зывает, что герой его уклоняется от правильного пути. Нс видя возмож-
ности иным способом бороться за свои права, Михей начинает присматри-
ваться к способам, которыми обогащаются «хозяева жизни», и приходит
к решению поживиться за счет богачей таким же образом, каким нажива-
лись они сами.

Бутков показывал, как сила и настойчивость, законное чувство него-
дования на несправедливость общественного порядка расходуются в непра-
вильном направлении, как развращает общество бедняка. Писатель
критиковал покорность «маленького человека» и беспощадно разоблачал
влияние идеологии господствующих классов на угнетенных и обездоленных
людей. Ограниченность Буткова состояла в том, что он склонен был под-
час преувеличивать забитость маленького человека и не замечать роста
сознательного сопротивления разночинной среды. 3 повести Буткова
«Невский проспект или путешествие Нестора Залетаева» (1848) изобра-
жалась робкая попытка «маленького человека» протестовать, причем писа-
тель подчеркивал доходящую до болезненности запуганность своего героя.

Тургенев, творчество которого в 40-х годах несло на себе явные следы
влияния Белинского, показывал в своих произведениях этой поры и тяже-
лое положение угнетенных «маленьких людей» и возникавшие в народной
среде настроения протеста. Вместе с тем он подвергал критике проявления
покорности, слабости, трусости, неверия в собственные силы. Тургенев от-
мечал, что обиженные, обездоленные люди, испытавшие на себе несправед-
ливость общественного строя, тяжело переживают свое бессилие в борьбе
в тех случаях, когда они оказываются перед необходимостью «смириться».

Герой Тургенева, Петр Петрович Каратаев, вместо рассказа о своей
жизни и судьбе любимой им крепостной девушки, декламирует монолог
1 амлета, выражающий чувства недовольства своей слабостью в борьбе
с торжествующим злом.

Однако рядом со «слабым» Каратаевым Тургенев стремился изобра-
зить в «Записках охотника» сильных духом и способных к борьбе кре-
постных крестьян. Тургенев намечал, например, в одном из своих рассказов
показать «бунт» крестьян, отомстивших помещику, разорявшему их
(«Землеед»). Замысел этот пе был осуществлен, так как автору стало
ясно, что рассказ не пропустит цензура

Герцен, Некрасов, Григорович и другие писатели создали з 40-х годах
образы бедняков — «маленьких людей», защищающих свое человеческое

’ Там же. стр. 144, 154.

2 Там же, стр. 151—152.
достоинство и вступающих в конфликт с представителями господствующих
классов. Писатели эти критиковали черты забитости, придавленности, по-
корности, воспитанные в представителях низших сословий угнетением, бес-
правием, нищетой.

Иначе подходил к вопросу о положении «маленького человека» и об
отношении его к обществу Ф. М. Достоевский. Первое, прославившее
автора, произведение Достоевского «Бедные люди» было опубликовано
в «Петербургском сборнике» и высоко оценено Белинским. Произведение
это создавалось под несомненным влиянием идей Белинского и револю-
ционного кружка петрашевцев, однако уже и в этой повести проявились
черты, которые, развиваясь в дальнейшем, привели к разрыву писателя
с передо чой общественной мыслью.

Сильной стороной повести Достоевского было правдивое изображение
беспросветной нужды и бесправия «маленьких людей». Достоевский пытался
не противопоставлять угнетенного бедняка власть имущим. Он изображал
«доброго генерала», начальника Девушкина, однако повесть его с потря-
сающей убедительностью доказывала мысль о том, что все общественное
устройство предопределяет неизбежность несчастий и гибели «маленького
человека». Сто рублей, «пожертвованные» генералом Макару Девушкину,
не спасут его от унижений и нищеты, выигранное в суде дело Горшкова не
спасет от гибели семью Горшковых, разоренных и лишенных кормильца,
которого убили несправедливость и беспросветная нужда. «Благодеяния»
хозяев жизни тяжелы для бедных людей, они означают, в конечном счете,
еще большее закабаленце бедняка. Так, решив жениться на опозоренной им
Вареньке, помещик Быков принуждает девушку, пользуясь ее тяжелым
материальным положением, согласиться на брак с ним Женившись на Ва-
реньке, сн как бы покупает ее в вечное рабство. Браком этим он причиняет
ей еще больше зла, чем своим первым гнусным поступком, лишившим ее
доброго имени.

Достоевский показывает смирение и униженность своего героя, и хотя
автор далек от мысли, что его герой Девушкин способен на протест и со-
противление, сама повесть заставляет негодовать не только на общество,
угнетающее бедного человека, но и на само рабское смирение бедняка. Вот
почему Белинский считал «Бедные люди» Достоевского гуманным произзе
дением.

Цитируя письмо Девушкина, содержащее рассказ о происшествии, ко-
торое случилось с ним в департаменте, о гневе и затем жалости к нему
генерала, Белинский комментирует этот эпизод: «Такая страшная сцена
может не потрясти глубоко только душу такого человека, для которого
человек, если он чиновник не выше 9-гс класса, не стоит ни взимания, ни
участия... И сколько потрясающего душу действия заключается в выраже-
нии его благодарности, смешанной с чувством сознания своего падения и
с чувством того самоунижения, которое бедность и ограниченность ума
часто считают за добродетель!..» (X, 213)

Достоевский не понимал, что покорность и самоунижение бесправного
бедняка, являясь следствием его угнетенности и бедности, в свою очередь
приносит вред «маленькому человеку». Углубляясь во внутренний мир
своего героя, стремясь показать его чувства и мысли, Достоевский «прекло-
нялся» перед забитым человеком, умилялся нс только действительно высо-
кими чертами — трудолюбием, человечностью, чувством товарищества, бес-
корыстием, которые усматривал он в среде бедняков, но и возникшими
вследствие долгих лет бесправия и нужды приниженностью, верой в «ми-
лосердие» начальников, боязнью всякой свободной мысли. Достоевский
И. С. Тургенев.

Отпечаток с дагерротипа 1S48 года.

солидаризуется со своим героем в его требовании, чтобы литература «уте-
шала» «маленьких людей», не обнажая перед ними трагизма их положения.
Ок вступает к полемику с Гоголем, показавшим беспросветность бытия
Акакия Акакиевича я иронически отнесшимся к покорной приниженности
бедного чиновника.

За видимой полемикой Достоевского с Гоголем в «Бедных людях»
содержалась скрытая, но ясно ощутимая полемика его с продолжателями
гоголевских традиций—Белинским и его учениками.

Продолжая традиции, идущие от таких произведений Гоголя, как
петербургские повести, писатели реалистического направления вскрывали
несознательность «маленьких людей», встающих па сторону своих угнета-
телей, разоблачали стремление чиновников, в тем числе и мелких, к подав-
лению всякой свободной мысли и всякого протеста в обществе. В стихотвор-
ном очерке «Чиновник» I 1екрасов высмеивал чиновника «средней руки»,
рьяно поддерживающего «установленный порядок». «Благонамеренность»
чиновника вызывала особенную иронию Некрасова. Некрасов разоблачал
чиновников как опору реакции и правительственной политики. С герое
своего очерка Некрасов писал:

Был с виду прост, держал себя сутуло.
Смиренно всё судьбе предоставлял,
Пред старшими подскакивал со стула
И в робость безотчетную впадал,
С начальником, ни по каким причинам —
Где 6 ни было — не вмешивался в спор,
И было в нем всё соразмерно с чином —
Походка, взгляд, усмешка, разговор
Внимательным, уступчиво-смиренным
Был при родных, при теще, при жене,
Но поддержать умел пред подчиненным
Достоинстве чинезника вполне;

Мог и распечь при случае (распечь-то
Мы, впрочем, все большие мастера).

По службе быв всегда благонамерен.
Он прочее другим предоставлял.

Зато, когда являлася сатира,
Где автор — тунеядец и нахал —
’ [есть общества и украшенье мира.
Чиновников за взятки порицал, —
Свирепствовал он, не жалея груди,
Дивился, как допущена в печать,
! 1 как благонамеренные люди
Не совестятся видеть и читать.
С досады пил (сильна была досада!)
В удвоенном количестве чихирь
И говорил что авторов бы надо
За дерзости подобные — в Сибирь! ..

На одной странице с этими стихами в альманахе «Физиология Петер-
бурга» помещена картинка: чиновник указывает перстом на заголовок
повести Гоголя «Шинель» вверху страницы раскрытой книги.

Несомненно, в какой-то связи со стихотворением Некрасова находятся
следующие рассуждения Девушкина с «Шинели» Гоголя: «Позвольте, ма-
точка: всякое состояние определено всевышним на долю человеческую,—
начинает свою аргументацию Макар Девушкин. — Тому определено быть
в генеральских эполетах, этому служить титулярным советником; такому-то
повелевать, а такому-то безропотно и в страхе повиноваться . . Состою
я уже около тридцати лет на службе; служу безукоризненно, поведения
трезвого, в беспорядках никогда не замечен...». И далее Девушкин рас-
суждает: «... так как разные чины бывают, и каждый чин требует совер-
шенно соответственной по чину распеканции, то естественно, что после этого
и тон распеканции выходит разночинный: — это в порядке вещей! Да ведь
на том и свет стоит, маточка, что все мы один перед другим тону задаем,
что всяк из нас другого распекает».1 2 Сравните у Некрасова: «И было
в нем всё соразмерно с чином» и «мог и распечь».

«Служишь-служишь, ревностно, усердно, — чего!—и начальство само
тебя уважает..., — продолжает Девушкин, — и вот кто-нибудь под самым
носом твоим, безо зсякой видимой причины, ни с того, ни с сего, испе-
чет тебе пашквиль.. Но я всё-таки истинно удивляюсь, как Федор-то
Федорович без внимания книжку такую пропустили, и за себя не вступи-
лись. . . Да и как вы то решились мне такую книжку прислать, родная моя
Да ведь это злонамеренная книжка, Варинька; это просто неправдо-
подобно, потому что и случиться не может, чтобы был такой чиновник.

1 Н. А. Некрасов Поли, собр. соч. и писем, т I. 1948, стр. 193 198.

2 Ф. м. достоевский, Полное собрание художественных произведений, т I,
ГИЗ, Л., 1 >26. стр 56, 57.
Некрасов и Панаев. Карикатура Н. А. Степанова «Иллю-
стрированный альманах», запрещенный цензурой. 1848

Да ведь после такого надо жаловаться, Варинька, формально жало-
ваться»,— заканчивает Макар Девушкин свое письмо.1

Вкладывая в уста Девушкина слова сатирической поэмы Некрасова,
Достоевский полемически оправдывал «ограниченность» и своеобразие пси-
хики героя. Он рассматривал темные стороны характера своего героя, вос-
питанные в нем канцелярской службой, как свойства человеческой души
вообще. Таким образом, от «всепрощающей» любви к «маленькому чело-
веку», доходящей до оправдания его слабостей, в творчестве Достоевского
намечался путь к неверию в духовные силы человека, сомнению в возмож-
ности разумного устройства отношений между людьми. Реалистическая
трактовка характера человека, искалеченного средой, подменялась подчас
у Достоевского уходом в психологический анализ, оторванный от анализа
социального. Развитие этих тенденций в творчестве Достоевского привело
писателя к отвлеченному психологизму «Хозяйки» (1847)—произведения,
которое глубоко разочаровало Белинского, и к порочной концепции повести
«Двойник» (1846), з которой Достоевский, следуя в своей тематике за
«Записками сумасшедшего» Гоголя, по существу вступает в резкое проти-
воречие с Гоголем, даже в прямую полемику с ним.

Гоголь рассказывает о том, как под влиянием возмущения против со-
циальной несправедливости Поприщин перестает ощущать себя «титулярным

1 Там же, стр- 57—58.
советником». Пробудившийся в нем протест выводит его из круга при-
вычных для окружающей его среды и для него самого понятий. Вполне
отказаться от представлений, внушенных ему с детства и внушаемых по-
стоянно окружающей средой, Поприщин не может. Он не может также
согласовать возникшее в нем чувство собственного достоинства с тем, что
признается за истину в канцеляриях и ведомствах. Им овладевает безумие.
Гоголь показывает, что в смятении чувств и понятий, в своем безумии
Поприщин гораздо более человечен и разумен, чем в то время, когда он
был благонамеренным чиновником. В последнем своем монологе Поприщин
забывает о своей маниакальной идее, о Фердинанде VIII. Безумный Попри-
щин выражает чувства ненависти к окружающему злу, чувства любви
к родной земле, матери и т. д. Протест освобождает мысль забитого чинов-
ника от страха перед сильными мира сего, восстанавливает истинно челове
ческие чувства, пробуждает высокие мысли, чистые побуждения.

Достоевский в повести «Двойник», углубляясь в психологию сходя-
щего с ума мелкого чиновника Голядкина, представляет его безумие как
результат бунта «темных сил» души своего героя. Недовольство малень-
кого человека обстоятельствами своей жизни, отношением к нему началь-
ства Достоевский изображает как результат свойственных природе человека
повышенной амбиции, эгоизма, карьеризма, мнительности и т. д,

Отход Достоевского от Белинского и руководимой им группы передо-
вых писателей-реалистов не оказал заметного влияния на литературу
40-х годов, однако несколько второстепенных писателей пытались пойти
вслед за Достоевским. Из числа этих писателей известным литературным
дарованием был наделен брат Ф М. Достоевского — М. М. Достоевский.
В творчестве М. М. Достоевского отсутствовали элементы критики
социальной действительности, столь характерные для произведений его
брата М. М. Достоевский пытался сосредоточить свое внимание на психо-
логии «маленького человека» и ограничивал сферу своего творчества изо-
бражением семейных дел и личных отношений «малых мира сего», отвле-
каясь от их социальной природы («Дочка», 1848; «Два старичка», 1849).
Он сочувственно рисует ограниченность, пошлость, умственное убожество
своих героев, подчеркивает их смирение, кротость, даже умиляется ими.
В повести «Господин Светелкин» (1848) М. М. Достоевский рассказывает
о чиновнике, который, соблюдая крайнюю бережливостг, к сорока годам
скапливает некоторый капитал, несмотря на абсолютную честность и незна-
чительность должности, им занимаемой. Кротость и аккуратность в испол-
нении служебных обязанностей снискивают ему любовь сослуживцев и
уважение начальства. Накопив деньги, Светелкин женится на любимой нм
девушке, причем добивается ее расположения благодаря тем же чертам
своего характера: кротости, всепрощению, смирению. Такое изображение
общества и человека означало, конечно, полный отход от гоголевских тра-
диций и от принципов реалистическою отношения к действительности
вообще.

Иное отношение к «маленькому человеку» имеет место в повести пи-
сателя-демократа Салтыкова «Запуганное дело» (1848). Салтыков пока-
зывает, что только мысль о восстании, которая западает в душу обездолен-
ного бедняка Мичулина во время представления «Вильгельма Телля»
в театре, придает ему силу и веру в жизнь:

«Снова целый гром на сцене, слова всё волнуется и колышется, и слы-
шатся Ивану Самойловичу и выстрелы, и стук сабель, и чуется ему дым.. .

«С волнением смотрит он во все глаза на сцену; с судорожным внима-
нием следит за каждым движением толпы; ему и в самом деле кажется.
— 36 —

— Боги , говорить, W нс Гьшм'сь , <1(ИП1

Н) , ЧТО -lb ini. и .	p.i-.'i: «ч. H.TJL прил«4!> pvifii .	,к? ft;,

сторону — же, я говорю, Бога нг б^мсь , Й&’ос+й hr<i:<>
л IH ь.1...	О.1ЫГ11 ужь 'ТНК'Ь Говорю. И’ТЬ ПрИТИЧТЯ ... СВЯГЬ СКВОНЬ

 iPM.lfO JlpoBJ.III I bCli !WoH-<>.

— b'l IBS, такт. ДЙ 1,0другомь том-й.тча нашего, Гн твь, могу ска-
зать, сыном , . и кто знае гь , чтд нн<'ч> iipcnio т о । и>. ' ч-ип ь Ми-
»»Й.1Т.1ЧЬ: II вдруп, что же, ЛОНОСТ-, ioioishti. (<>ногъ. и в<пъ
теперь!.., Чгб шмыТ. бгого ду«ать о людях ь. Осип, М;:£а£л;з^ч '

Да s.ii.ib как т*. ни поду, какъ ран'*^. чнтп п,! >oi,op:o'L вь*
м-иТ. скажите, мто поел!, ..того -умать о людякъ, Осикъ Мидий-
ЛЫ«П,? — Что, дуядю, Д, ,!ат|,! Лнаоте.ч Г1, 1С| , р	п ;ч^о-

чке дрожи гь, ну ужк и о"vri< ; .дю <и>..'й скверный яор< в ь м ягол-

.Ползунковю Ратказ Ф. М. Достоевского. Гравюра на дереве тс рисунку
П. А. Федотова. «Иллюстрированный альманах». 1848.
что вот, наконец, всё кончится; он хочет сам бежать за толпою и понюхать
заодно с нею обаятельного дыма. ..я.1

Только революционный народ может принести освобождение угнетен-
ным и обездоленным. Поверив в возможность народного восстания, ясно и
отчетливо осознав, что народ может выступить как сплоченная сила, защи-
щающая свои права, Мичулин чувствует прилив сил, бодрости, непреодо-
лимое желание принять участие в борьбе. Освобождение маленького чело-
века может быть только результатом упорной и жестокой борьбы,
и Салтыков выражает веру в то, чтс народ победит в этой борьбе;

«— Мама! Когда же убьют голодных колков?» — спрашивает в повести
Салтыкова ребенок, уверенный, что хлеб бедняков поедают волки.

«— Скоро, дружок, скоро...», — отвечает ему мать.

«— Всех убьют, мама? ни одного не останется?

«— Всех, душенька, всех до одного... ни одного не останется..

«— И мы будем сыты? У нас будет ужин?

«— Да, скоро мы будем сыты, скоро нам будет весело... очень весело,
друг мой!».1 2

Сравнивая I оголя с его последователями, в частности с Салтыковым,
Чернышевский отмечал, что Салтыков отличается от своего учителя созна-
тельностью протеста, революционной идейностью, которая является осно-
ванием его реализма. Чернышевский писал о Гоголе: «... его поражало бе-
зобразие фактов, и он выражал свое негодование против них; о том, из
каких источников возникают эти факты, какая связь находится между тою
отраслью жизни, б которой встречаются эти факты, и другими отраслями
умственной, нравственной, гражданской, государственной жизни, он
не размышлял много».3

Размышления над вопросом о взаимосвязи различных социальных
явлений и причинах социального зла приводили лучших передовых предста-
вителей критического реализма к восприятию идей утопического социа-
лизма. В повести Салтыкова они и нашли свое отражение. Пропагандой
этих идей деятельно занимался кружок петрашевцев, идейно связанный
с Белинским. Собрания кружка петрашевцев посещались многими писате-
лями гоголевской школы. В «Святом семействе» Маркс следующим обра-
зом сформулировал мысль о соприкосновении революционного гуманизма и
материализма XIX века с социалистическими идеями: «Не требуется
большого остроумия, чтобы усмотреть связь между учением материализма
о прирожденной склонности к добру, о равенстве умственных способностей
людей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних
обстоятельств на человека, о высоком значении индустрии, о нравственном
праве на наслаждение и т. д. — и коммунизмом и социализмом. Если
человек черпает все свои знания, ощущения и проч, из чувственного мира
и опыта, получаемого от этого мира, то надо, стало быть, так устроить
окружающий мир, чтобы человек познавал в пем истинно-человеческое,
чтобы сн приьыкал в нем воспитывать в себе человеческие свойства. Если
правильно понятый интерес составляет принцип всякой морали, то надо,
стало быть, стремиться к тому, чтобы частный интерес отдельного человека
совпадал с общечеловеческими интересами.. . Если характер человека
создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., т. I, М., 1941,
стр. 265—266.

2 Там жг. стр 241—242.

3 Н. Г. Чернышевский. Поли собр. соч., т. IV, 1948, стр. 632
человечными. Если человек, по
природе своей, общественное
существо, то он, стало быть,
только в обществе может раз-
вить свою истинную природу, и
о силе его природы надо судить
не по отдельным личностям,
а по целому обществу».1

Г творя о нелепости совре-
менного социального устройства
в понести «Доктор Крупов»,
Герцен критиковал общество
с социалистических позиций.
Устами своего героя писатель
заявлял: «В нашем городе счи-
талось пять тысяч жителей; из
них человек двести были поверг-
нуты в томительнейшую скуку от
отсутствия всякого занятия, а
четыре тысячи семьсот человек
повергнуты в томительную
деятельность от отсутствия вся-
кого отдыха Те, которые денно
и нощно работали, пе выраба-
тывали ничего, а те, которые
ничего не делали, беспрерывно
вырабатывали и очень много».2
Герцен как бы развивал
мысль петербургских повестей
Гоголя, особенно «Записок су- «'Петербургский сборник». Титульный лист 1646.
масшедшего», о безумии обще-
ства, о ненормальности отношений, которые признаны в современном
обществе за «норму», и вместе с тем его повесть резко отличалась от пове-
стей Гоголя. В отличие от Гоголя, Герцен стоял на позициях революцио-
нера, он был социалистом и видел возможность исправления общества
революционным путем.

Влияние социалистических идей было столь широко, что оно подчас
сказывалось и в произведениях писателей гоголевской школьг не проник-
шихся глубоко освободительными идеями и революционными настроениями.
Гак, например, отзвуки почерпнутых из произведений социалистов-утопи-
стов представлений о будущем человечества ощущаются в концовке очерка
«Тля» И. И. Панаева.

С идеями утопического социализма была связана развернувшаяся в ли-
тературе 40-х годов критика капиталистических отношений. Писатели-
реалисты правдиво показывали в своих произведениях нового хищника-
капиталиста, торговца и дельца, вскрывая те бедствия, которые несет
капитализм трудящимся массам. Тема разоблачения буржуазного хищни-
чества становилась одной из основных гем реалистической литературы.
Характерно, что в позести Салтыкова «Запутанное дело», пронизанной

ПЕТЕРБУРГСКИ!

СБОРНИКЪ

Н. НЕКРАСОВЫМЪ.

в, г. iiiuniitKiii.

KFoni i.m ь.
м uiKobb.

ЮСТГСРОВ1 иы.

Л. НЕКРАСОВ!,,
и. Никит! нко.
. и. я. ojohKc.Kiii.

ч. саиогурь.

СЧ1КТПЕТЕРиУРН,.

1	К Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. III, стр. 160.

2	А. И. Герцен, Избранные сочинения, М., Гослитиздат, 1937, стр. 111.


социалистическими идеями, с особенней силой разоблачается власть денег
над людьми.

В «Петербургском сборнике» был помещен очерк И. И. Накаева «Па-
рижские увеселения», по своей направленности резко противостоявший
писаниям либеральных западников. Панаев показывал нищету и обездолен-
ность парижского трудового населения, голод и бесправие, разврат и про-
дажность, которые являются результатом власти денежного мешка. Он
рисовал мрачные картины беспросветной нужды, нищенства, за которое за
кон осуждает на тюремное заключение женщину, пытавшуюся спасти от
голодной смерти своего оебенка, картины растления нравов, эпизоды, сви-
детельствующие о падении культуры и искусства, вынужденных угождать
вкусу буржуа.

Реалистическая литература 40-х годов отобразила рост капитализма
в России, она показывала, как возрастает экономическая мощь нового
капиталистического хищника, вторгавшегося во все области жизни, от-
теснявшего старого эксплуататора дворянина и в деревне и в городе.

В повестях «Онагр» и «Актеон» Панаев нарисовал образ миллионера-
спекулянта Бобынина: «...у неге в квартире дорогие мебели и бронзы;
у него щегольские лошади: он дает щегольские вечера и обеды, он ведет
большую игру; он важнее лицо в благородном собрании и ему хочется
попасть в английский клуб; его вы встретите на всех торгах и аукционах;
к нему ездит генералитет, с ним под ручку прогуливаются капиталисты.. .
В задушевном словаре этого человека немного слов. Вот почти все они:
купил, перекупил, продал, запродал, обработал...».'

К концу второй повести («Актеон») Бобынин «чудно обрабатывает»
«акгеона» — помещика, прибрав к рукам все его значительное поместье и
обогатившись за счет ею разорения. Н. Л. Некрасов в стихотворениях
4С—начала 50-х годов с потрясающей силой показал разлагающее влияние
страсти к наживе на человеческую личность (например «Ростовщик», 1844;
«Влас», 1854; «Секрет (Опыт современной баллады)», 1855).

Бутков прямо формулировал мысль о власти денег в современном
обществе: «Есть в мире предметы благоговения всеобщего, безуслов-
ного. .. есть сила, своенравно, деспотически располагающая жребием чело-
веческим,— те предметы — рубли, то величие—рубли, та сила — в рублях!

«Человек без рублей, хотя бы то был и чиновник, ничего не значит,
ни к чему не годится и ничего не стоит Человек с рублями, хотя бы то и
не был чиновник, имеет значение всюду, годится ко всему, и стоит той
суммы рублей, которою он обладает».1 2

Власть денег давит на «маленького человека», увеличивая его беспра
вие. Сверх гнета общественной пирамиды феодально-бюрократического
государства (образ из повести Салтыкова «Запутанное дело») на плечи
бедняка обрушивается еще гнет капиталистической эксплуатации.

В деревенских повестях и рассказах Тургенева и Григоровича созданы
образы кулаков—сельских богатеев, кабатчиков, бурмистров, обирающих и
угнетающих крестьян не меньше помещиков. В ряде случаев писатели отме-
чали, что сельские богачи оттесняют помещиков и официально или неофи-
циально овладевают их деревнями (например «Бурмистр» Тургенева).

Особое место среди писателей-реалистов 4С-х годов, разоблачавших
буржуазию, занимали А. Н. Островский и И. А. I опчаров. Огарев видел
особую заслугу Островского в том, что он разоблачил русское купечество,

1 И. И. Панаев, Поли. собр. соч., т. II. СПб , 1388, стр 84—85.

2 Петербургские вершины, описанные Я. Буткэвым, кн. I. 1845, стр. 133
И. И. Панаев.

Фотография. Конец 1850--качало 1860-х годов.

ударил пс быту «этой буржуазии, не доросшей до касты, но уже вме-
стившей в себе всю безнравственность понятий и лицемерия, с ней нераз-
дельную, .

Анализируя в сценах «Кертина семейного счастья» (1847) и комедии
«Свои люди — сочтемся» (1850) семейный быт и деловую практику купе-
чества, раскрывая понятия и представления, господствующие в этой среде,
обличая ее звериную мораль, Островский сумел уже в первых своих про-
изведениях дать яркую картину буржуазных отношений, произнести над
ними беспощадный приговор. Вот почему комедия Островского «Свои
люди — сочтемся» произвела такое огромное впечатление на прогрессивно
настроенных читателей и вызвала такое негодование крупного купечества
и высшего чиновничества.

Гончаров сознательно не стремился к полному разоблачению русской
буржуазии. Напротив, в «Обыкновенной истории» он пытался противо-
поставить практического дельца буржуазного типа Петра Ивановича
Адуева его племяннику — беспочвенному мечтателю-романтику Александру
Федоровичу Адуезу. Белинский высоко оценил образ Адуева-старшего. Он
указывал положительное значение «практицизма» людей, подобных Петру
Ивановичу Адуеву, в борьбе с романтизмом в литературе и быту, в разру-
шении патриархальной замкнутости, в разоблачении крепостнического пара-
зитизма. Вместе с тем Белинский отдавал себе отчет во всех темных сторонах
деятельности буржуазных хищников и отрицал буржуазное стяжательство
с позиций защиты интересов народа. Иначе относился к этому вопросу
либерально настроенный Гончаров. Он рассматривал буржуазного
дельца как положительное явление русский жизни, пытался возвести его
в идеал.

Однако художественный метод Гончарова — великого реалиста, прав-
диво изображавшего действительность, привел к тому, что под пером писа-
теля Адуеь-старший обнаружил все свое нравственное убожество, всю
ограниченность своего духовного мира, все свое корыстолюбие. Гончаров
показал, что черствый эгоизм Адуева-старшего сушит и губит все живое,
что попадает в сферу его влияния. Разрушив барскую мечтательность
племянника и его паразитическую непрактичность, Адуев-старший взамен
этого наделяет его лишь жаждой стяжательства, мелким честолюбием,
черствым эгоизмом. «Обыкновенная история» не только давала типичный
образ буржуазного деятеля, но и способствовала разоблачению самого
идеала буржуазного человека. В «Обыкновенной истории» Гончарив затра-
гивал и другой вопрос, волновавший передовых людей 40-х годов, вопрос
о положении женщины в современном обществе. Писатель показывал, что
женщина ссобенно остро чувствует на себе ложь и бесчеловечность отно-
шений, царящих в буржуазной среде. Он изображал, как е обстановке
стяжательства, карьеризма, грубой расчетливости и циничной погони за
наживой разрушаются мечты молодой женщины о честной, справедливой и
содержательной жизни, как бесплодно гибнут ес хорошие задатки, способ-
ности, устремления. Жена преуспевающего Петра Ивановича Адуева глу-
боко несчастлива. Практицизм и цинизм мужа возмущают ес, жизнь ее
загублена, ею овладевает тупое отчаяние, которое пугает даже ее равнодуш-
ного ко всему, креме денежных интересов и чинов, мужа.

‘Обратившийся от романтических мечтаний к делячеству и буржуаз
ному практицизму, Александр Федорович Адуев женится на богатой не-

1 Русская го-еенная литература XIX столетия. С предисловием Н. Огарева, Лон-
дон, 1861, стр. LXXX1X.
весте, заключая брак как финансовую сделку. Он не дает себе труда узнать
до свадьбы о том, любит ли его невеста, и откровенно признается, что сам
не питает к ней никаких чувств, однако он прекрасно осведомлен о состоя-
нии ее родителей, о приданом, которое дают за нею, и о денежных перспек-
тивах, которые открывает перед ним брак. Гончаров дает понять читателю,
что жена Адуева-младшего будет так же несчастлива, как и его тетка.

Вопрос о положении женщины занимал видное место в русской лите-
ратуре 40-х годов. Однако разрабатывали и решали писатели этот вопрос
далеко не в одном направлении. В отличие от славянофильских теоретиков,
идеализировавших патриархальный семейный быт и пытавшихся узаконить
рабство женщины в семье и обществе, в отличие от представителей
«светской» литературы, не видевших и не желавших видеть возможности
другого быта и других интересов для женщины, нежели те, в которые
замыкает ее современное общество (Е. Ростопчина, Е. Тур), литература
реалистического направления пропагандировала идею эмансипации, освобо-
ждения женщин. Однако и среди писателей-реалистов не было единообра-
зия в решении этого вопроса. Писатели, наиболее близкие к Белинскому
и его окружению, связывали вопрос о положении женщины с вопросом
о положении народа п целом. Борьба за освобождение женщины пред-
ставлялась им частью общей борьбы за освобождение народа. В «Запу-
танном деле», изображая судьбу бедной девушки и женщины, Салтыков
со всей определенностью давал попять, что женщина будет освобождена
от нужды и бесправия только тогда, когда уничтожат всех до единого
«волков» — эксплуататоров и угнетателей народа. Герцен, Некрасов, Гур-
гене«. и Григорович показывали, что крепостное право особенно тяжело
сказывается на судьбе женщины. На женщину падал двойной гнет: беспра-
вие в обществе и бесправие в. семье. В «Ссрске-соровке» и «Кто виноват?»
1 ерцена, «Петре Петровиче Каратаеве» и других рассказах из «Записок
охотника» Тургенева, в стихотворении «В дороге» Некрасова, в «Деревне»
Григоровича вопрос о положении женщины ставился как часть вопроса
о крепостном праве.

В ряде произведений («Кто виноват?» Герцена, стихотворения Некра-
сова и др.) уже намечалось изображение новых отношений между
мужчиной и женщиной — любви, уважения и товарищества; основанных па
общности убеждений, на готовности плечом к плечу участвовать в общей
борьбе. Изображение равенства мужчин и женщин в борьбе, труде и лич-
ной жизни как типического явления среди революционеров и прообраза
отношений, которые станут нормой в общественной жизни будущего, в даль-
нейшем было развернуто в знаменитом романе Чернышевского «Что
делать?». В ином плане решал вопрос о борьбе за равноправие женщины
А. В. Дружинин (1824—1864), принадлежавший в 40-х годах к гоголев-
скому направлению, но уже и в это время обнаруживавший явное расхо-
ждение с Белинским. Наиболее близка к передовым явлениям реалистиче-
ской литературы 40-х годов повесть Дружинина «Полинька Сакс» (1847).
Белинский положительно оценил эту повесть, рисующую результаты свет-
ского воспитания девушки, уродующего ее, убивающего в ней способность
мыслить, трудиться и глубоко чувствовать. Путь перевоспитания современ-
ной женщины, развития ее интеллекта Дружинин усматривал в предо-
ставлении ей прав на свободу чувства. Писатель пытался найти возмож-
ность освобождения женщины в узком кругу семьи и личных отношений.
Носителем нового, подлинно гуманного отношения к женщине в его по-
нести является не крестьянин и не разночинец — бедняк и протестант,
отрицающий устои современного общества, как в стихотворениях Некра-
И. А. Гончаров.

Фотография С. Л. Левицкого. 16%.

соза или повестях Герцена, а крупный чиновник либерального типа — Сакс.
Сакс стремится вызвать у жены интерес и сочувствие к своей служебной
деятельности, сделать ее своим помощником и другом. Однако в конце
повести писатель вынужден признать, что Сакса постигла «пиррова по-
беда» в борьбе за свободу чувств и раззктие личности Полиньки. По-
линька умнеет, начинает больше понимать и глубже чувствовать, но
свобода, которую предоставил ей муж, приводит ее к гибели. Дружинин
не отдавал себе отчета а том, что правдивая концовка повести, помимо его
воли, доказывала, что не такие люди, как Сакс, и не такими путями,
какими шел он, могут добиться действительного освобождения женщины.
В произведениях, следующих за «Полинькой Сакс»,— «Лола Монтес»
(1848) и «Жюли» (1849), — Дружинин окончательно замыкает своих ге-
роинь пределами семьи и oiраничивает их интересы исключительно любов-
ными и семейными отношениями. Т акое понимание проблемы эмансипации
женщины и борьбы женщины за свои права уводило Дружинина от
методов критического реализма, сближая его творчество с традициями
светской и романтической повести.

Передовая реалистическая литература второй половины 40-х годов
обнажала зависимость личных и семейных отношений ст социальных усло-
вий бытия челе юка. Тема любви, отодвинутая на задний план в литера-
туре первой половины 40 х годов, обретает здесь новое значение. История
любви отдельного человека рисовалась писателями-реалистами как резуль-
тат сложного переплетения общественных связей, вне которых не может
решаться судьба каждого человека. Конфликт, тяжело отзывавшийся на
судьбе героя, завязывался, как правило, не в сфере его личных отношений.
В произведениях писателей-реалистов судьба человека отражала судьбу це-
лой социальной группы. Личная трагедия, трагедия неудачной любви вы-
ступала как отражение трагических общественных противоречий.

Общественная коллизия разделяет влюбленных. Сюжет произведений
писателей-реалистов нередко трактовал гему неравного брака и любви
представителей разных сословий. Теме трагической любви людей разных
сословий посвящен ряд стихотворений 11екрасова, например: «В дороге»,
«Огородник» и др. Рассказ о своей любви и ее трагическом завершении
герой стихотворения Некрасова «Огородник» закапчивает словами:

Постегали плетьми, и уводят дружка
От родной стороны и от лапушки прочь
На печаль и страду! .. Знать, любить не рука
Мужику-вахлаку да дворянскую дочь! 1

Герой рассказа Тургенева «Петр Петрович Каратаев» — небогатый
помещик, полюбил крепостную девушку и этим погубил и свою и ее жизнь.
Герой другого рассказа Тургенева «Уездный лекарь» — скромный разночи-
нец, провинциальный врач, полюбил свою пациентку-дворянку. Умирающая
девушка тоже создала себе иллюзию любви. «Скажу вам без обиняков,
больная моя. .. как бы это того... ну, полюбила что ли, меня... или нет,
не то, чтобы полюбила...», — рассказывает герой новеллы Тургенева.
«Нет, — продолжал он с живостью: —какое полюбила! Надо себе, наконец,
цену знать. Девица она была образованная, умная, начитанная, а я даже
латынь-то свею позабыл, можно сказать, совершенно. Насчет фигуры
(лекарь с улыбкой •'эглянул па себя) также, кажется, нечем хвастаться».1 2
Герой не обольщается никакими иллюзиями насчет своей любви:

1 Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. I, 1948, стр. 25.

2 И. С. Тургенев, Сочинения, т. 1, М.—Л., 1929, стр. 42.
«.. . понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не поду-
мала бы она обо мне; а то, ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать
пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она
с отчаянья, хоть за меня ухватилась».1 Герой 1 ургенсва и в любви чув-
ствует свою униженность, свою бедность, свсю нужду. Предсмертная
любовь девушки из высшего сословия напоминает ему о том, что в другое
время и в другой обстановке она никогда бы не обратила на него внима-
ния. Герой страдает вдвойне—и от того, что любимая им девушка умерла,
и от сознания пропасти, которая неминуемо возникла бы между ними,
если бы смертельная болезнь не стерла преград, воздвигаемых между
людьми обществом.

Завязка и развязка большинства произведений писателей-реалистов
определялась большими, значительными общественными явлениями. Белин-
ский отмечал, что в «Антоне- оремыке» Григоровича «все верно основ-
ной идее, все относится к ней, завязка и развязка свободно выходят из
самой сущности дела. Несмотря на то, что внешняя сторона рассказа все
вертится на пропаже мужицкой лошаденки; несмотря на то, что Антон —
мужик простой, вовсе не из бойких и хитрых, он лицо трагическое,
в полном значении этого слова» (XI, 139).

Социальный трагизм положения Антона основан на бесправии кре-
постного крестьянина, эксплуатируемого помещиком, разоряемого управ-
ляющим, обираемого кабатчиком, За него никто не заступится, ибо бюро-
кратический аппарат крепостнического государства рассчитан на подавление
крестьянства, а не на защиту его интересов.

Белинский указывал также, что «Антон-Горемыка» и «Деревня» Гри-
горовича «идут гораздо дальше физиологических очерков» (XI, 138). Оба
эти произведения—повести, причем «Антон-Горемыка» но значительности
своего содержания, по широте обобщения явлений быта, по глубине ана-
лиза характера героя приближается к роману.

Во второй половине 40-х годов физиологический очерк отступает на
задний план. Ведущим жанром становится реалистическая психологическая
повесть, рисующая социальный быт и положение представителей угнетен-
ных низов. Эта повесть, проникнутая настроениями протеста и передающая
внутренний мир «маленького человека», оказала сильнейшее влияние и на
другие области искусства.

Замечательный представитель русской реалистической живописи
11. А. Федотов в конце 40-х—начале 50-х годов наряду с картинами,
дающими сатирические зарисовки быта («Свежий кавалер», «Раз-
борчивая невеста», «Сватовство майора»), создает произведения, каждое
из которых представляет собой как бы момент, выхваченный из исполнен-
ной драматизма повести о жизни «маленького человека» («Вдовушка»,
«Анкор, еще анкор», «Бедной девушке краса — смертная коса»).

Влияние гоголевских традиций сказалось и на развитии русской му-
зыки, прежде всего на творчестве Даргомыжского, а в конечном счете и на
формировании творческих принципов «могучей кучки».

Обличительная реалистическая литература явилась мощным средством
распространения передовых идей, играла немалую роль в борьбе за осво-
бождение народа. Вот почему в 1848 году, когда правительство, напуганное
ростом крестоянских волнений и революциями в странах Западной Европы,
обрушило реакционный террор на передовые силы общества, литература
критического реализма оказалась в сфере особого внимания самого царя и

1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. I, М—Л,, 1929, стр 45.
его чиновников. Специально созданный Николаем I для проверки деятель-
ности журналов комитет, заседавший под председательством генерал-
адъютанта Меншикова, в конце марта 1848 года рассмотрел деятельность
«Современника». Журналу было предьявлено обвинение в пропаганде
принципов обличительного реалистическсго направления в литературе.
В качестве примеров, свидетельствовавших о «вредном» направлении жур-
нала, обследовавший «Современник» граф Строганов ссылался на статьи
Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года» и Герцена «Об
историческом развитии чести», а также на произведения Григоровича
«Антон-Горемыка» и «Бобыль». Редакторам прогрессивным журналов
Краевскому («Отечественные записки») и Никитенко (официальный ре-
дактор «Современника») было сделано предупреждение, что ь случае, если
они впредь будут действовать в том же направлении, их будут считать
государственными преступниками. Правительственное «внушение» произвело
такое впечатление на либерала Никитенку, что он вскоре отказался от уча-
стия в редактировании «Современника»

Передовые представители литературы и общественной мысли подверг-
лись репрессиям. Вождя русских революционеров 40-х годов, главу и теоре-
тика реалистическою обличительного направления в литературе — Белин-
ского, только смерть спасла от заключения в крепость. Самое имя Белин-
ского надолго стало запретным для печати.

С июня 1845 года тайная нарекая полиция следила за деятельностью
находившегося за границей Герцена и собирала обвинительный материал.
Обстановка п России принудила Герцена отказаться от возвращения на
редину и стать политическим эмигрантом.

В 1849 году был разгромлен кружок петрашевцев. Члены кружка
были приговорены к смертной казни, которую царь, в виде особой
«милости», заменил каторжными работами. В сложной политической
обстановке конца 40-х годов ясно обозначались позиции каждого обществен-
ного деятеля и литератора. Либеральные писатели, примыкавшие к гого-
левскому направлению, а зачастую и лично дружившие с Белинским или
Герценом, спешили засвидетельствовать свою «благонамеренность». Уже
в первом номере «Современника» за 1849 год П. В Анненков поместил
«Заметки о русской литературе прошлого года», в которых он сделал по-
пытку ревизовать оценки произведений реалистической литературы, данные
Белинским, и затушевать политическое значение повестей и рассказов
Герцена, Тургенева, Григоровича.

Теоретики либерального западничества открыто пошли по этому пути,
стремясь увлечь за собой и заставить отойти от традиций передовой реали-
стической литературы 40-х годов писателей, мировоззрение которых но-
сило либеральный характер.

В 1850-х годах Дружинин в «Письмах иногороднего подписчика» высту-
пил против заветов Белинского, заявив, что слабость русской беллетристики
за последние пять или шесть лет зависит от следующих причин: «.. . пер-
вое, что сатирический элемент... не способен быть преобладающим элемен-
том в изящной словесности, а второе, что наши беллетристы истощили
свои способности, гоняясь за сюжетами из современной жизни», и про-
возгласил: «...долой преобладание сатирического элемента, долой повести
из современной жизни».1

Хранителями и продолжателями наследия Белинского явились револю-
ционные демократы и, в первую очередь, 11екрасов, Чернышевский и
Добролюбов. Некрасов собирал в «Современнике» силы демократической
реалистической литературы и, не имея возможности сразу порвать со
сьоими сотрудниками — либеральными критиками, постепенно подготовлял
почву для их удаления из журнала. В конце 1853 года Некрасов привлек
в «Современник» Чернышевского, который вскоре стал ведущим критиком
журнала, Чернышевский выступил на борьбу за сохранение наследия Белин-
ского, за осуществление его заветов. Идея необходимости продолжения и
развития традиций критики Белинского и художественной практики гого-
левской школы проходит через «Очерки гоголевского периода русской лите-
ратуры», печатавшиеся в «Современнике» в конце 1855 и в 1856 году,
а также в ряде других статей великого критика за эти годы.

Чернышевский, а за ним Добролюбов считали, что русская литера-
тура может развиваться, лишь следуя заветам Белинского, отстаивая, упро-
чивая и расширяя замечательные достижения русского критического
реализма 40-х годов.

г «Современник», 1850 т. XXI, отд. VI. стр. 81.
ГЛАВА II

Аксаков

Сергей Тимофеевич Аксаков родился 20 сентября (1 октября
нов. ст.) 1791 года в Уфе, в дворянской семье, обеспеченной, хотя
и небогатой- Семейные воздействия, которым подвергался в детстве
будущий писатель, были противоречивы и сложны. Тимофей Сте-
панович Аксаков, отец писателя, был типичный деревенский помещик,
воспитанный в степной глуши в патриархальных обычаях и понятиях.
•Совершенную ему противоположность представляла его жена, Мария Ни-
колаевна, в девичестве Зубона, дочь товарища наместника Уфимского
края Она славилась своей красотой и умом, много читала и обладала
редкой для женщин того времени образованностью, что не мешало ей,
впрочем, разделять светские понятия и предрассудки, гбычные для людей
ее круга. Выходя замуж, она надеялась перевоспитать мужа и хотя бы
отчасти возвысить до своего умственного уровня. Однако ее ум и твердый
характер оказались бессильными перед провинциальной патриархально-
дворянской стихией, сформировавшей натуру ее мужа. Душевной близости
с мужем у нее нс установилось, и всю свою любовь Мария Николаевна
перенесла на детей, в особенности на старшего сына Сергея Тимофеевича.

Все это наложило свой отпечаток и на личность будущего писателя.
Его детство протекло в патриархальной помещичьей обстановке конца
XVIII века. Тогда же он вошел в живое общение с природой, которую
полюбил до самозабвения, пристрастился к рыбной ловле и к охоте, ружей-
ной и соколиной, к собиранию грибов и ягод, к ловле птиц — словом,
к разнообразным видам и формам «охоты» в самом широком значении
этого слова.

Крепостной дядька Евсеич, ходивший за молодым Аксаковым с пре-
данностью няньки, был почти единственным представителем крестьянского
мира, с которым общался будущий писатель. Общение с Евсеичем,
конечно, пе прошло для него бесследно, от него получал он первые уроки
простонародной русской речи, колоритной и меткой, из разговоров с ним
узнавал о тяготах и невзгодах крестьянской жизни.

В поместье отца и деда, в старом Аксакове, впервые соприкоснулся
Сергей Тимофеевич с народной поэзией, с народными песнями и святоч-
ными играми. Святочные игры Аксаков мог наблюдать только тайком от
матери, нарушая ее прямой запрет; простонародные игры и забавы
-оскорбляли светские понятия и привычки Марии 11иколаевны, которая
делала все от нее зависящее, чтобы отдалить сына от сколько-нибудь тес-
ного общения с дворовыми людьми, с крепостными крестьянами и прочим
«подлым людом». Единственное, что она допускала для сына в этом отно-
шении, было сказывание сказок па сон грядущий. Так познакомился
Аксаков в раннем детстве с замечательной крепостной сказочницей Пела-
геей, тешившей своим искусством еще его деда. Особенно запомнившуюся
ему одну из ее сказок он воспроизвел впоследствии в своем знаменитом
«Аленьком цветочке».

Если влияние матери сильно затрудняло знакомство будущего писа-
теля с народной поэзией и крепостным бытом, то воздействия книжной
культуры и образованности шли прежде всего от нее. В раннем детстве
Аксаков увлекся чтением. Он читал различные переводные книги, вроде
«Зеркала добродетели», которое выучил почти наизусть; читал с интересом
и «Домашний лечебник» Бухана, с которым не расставалась его мать; из
описаний трав и лекарственных снадобий этого лечебника мальчик получал
первые сведения по естественной истории.

Важным эпизодом в развитии Аксакова явилось его знакомство
с «Детским чтением» Новикова. Это была лучшая по тому времени книга
для детей, дававшая молодым читателям ^XVIII века разнообразный круг
знаний о главнейших явлениях природы. Разумеется, все, что касалось
природы, Аксаков воспринимал с живым интересом. О «Детском чтении»
I Овикова с большой похвалой отозвался много лет спустя Белинский,
противопоставив в одной из своих статей эту старую книгу пустым детским
рассказам его времени.

Сам Новиков видел в составлении этой книги дело большой важности.
Он ставил своей задачей прежде всего приучить детей к родному языку и
тем воспитать в них патриотическое чувство. К своим юным читателям
Новиков обращался с горячими патриотическими словами: «Всякому, кто
любит свое Отечество, — писал он,— весьма прискорбно видеть многих из
вас, которые лучше знают по-французски, нежели по-русски, и которые,
вместо того, чтобы, как говорится, с матерним млеком всасывать в себя
любовь к Отечеству, всасывают, питают, возрощают и укореняют в себе
разные предубеждения против всего, что только отечественным назы-
вается».1

1 акого предубеждения у Аксакова никогда не было. Его детское чте-
ние состояло преимущественно из русских книг. Еще в детстве ознако-
мился ои и с произведениями знаменитых русских поэтов XVIII века.
«Россиада» Хераскова и трагедии Сумарокова были им усвоены с жад-
ностью и увлечением. Он упивался громкими стихами этих поэтов и
приучился вслух читать их в торжественной, общепринятой тшда напевной
манере. На русском языке читал он и «Историю о младшем Кире»
Ксенофонта и. сказки Шехерезады. Сказками вообще и волшебными сказ-
ками в особенности зачитывался он до беспамятства и любил пересказывать
их, внося в свои вольные пересказы, незаметно для себя, подробности и
целые эпизоды собственного сочинения. Домашнее воспитание Аксакова по
тому времени было очень основательным; оно как нельзя лучше подгото-
вило его к поступлению в гимназию

В декабре 1799 года, по совету друзей, родители Аксакова поместили
сына в Казанскую гимназию.

Казанская гимназия заметно выделялась среди учебных заведений
того времени; это было нечто большее, чем обычная средняя школа, по
своему характеру она скорее приближалась к типу лицея. Цель учебного
заведения, как было сформулировано в уставе, заключалась в том, чтобы
из воспитанников ее «современем можно было получать людей способных
более к гражданской жизни и к военной и гражданской службе, нежели

1 «Детское чтение для сердца и разума», часть I, М., 1785, стр. 4.
к состоянию, отличающему ученого человека, для которых есть в государ-
стве другие высшие училища».1

Учителя Казанской гимназии были вполне на уровне своего призва-
ния, большинство из них были воспитанниками Московского университета,
некоторые учителя были людьми выдающимися, как, например, препода-
ватель русского языка и словесности Ибрагимов, дававший своим ученикам
серьезные знания по грамматике и литературе. Благодарную намять о нем со-
хранили многие воспитанники Казанской гимназии, в том числе и Аксаков,
который и в студенческие годы иногда посещал уроки Ибрагимова.

В гимназии Аксаков считался в числе хороших учеников. Сохра-
нившаяся ведомость успехов за 1802 год, в которой по каждому предмету
отмечаются сперпа успехи, потом поведение, гласит: «Ученик Сергей Акса-
ков— из арифметики отличен, хорош; из российского отличен, тих; из
французского прилежен, тих; из катехизиса не худ, смирен; из рисования
слаб, хорош; из музыки прилежен, хорош».

В свои гимназические годы Аксаков жил на квартире у преподавателя
математики, впоследствии — профессора университета, Г. И Карташевского,
который взял на себя также и заботы о домашнем воспитании Аксакова.
Карташевский выписывал для Аксакова множество книг, русских и
иностранных. Среди них были сочинения Ломоносова, Державина,
Дмитриева, Капниста, Хемницера. На этих авторах и формировались лите-
ратурные вкусы молодого Аксакова.

Карташевский принадлежал к числу литературных староверов, и в то
время, когда все уже увлекались Карамзиным, он хранил верность своим
старым кумирам. Попробовал было увлечься Карамзиным (не прозой его,
а поэзией) и Аксаков, но Карташевский сурово охладил его восторг, и
Карамзин был изгнан из домашней библиотеки Аксакова. Словом, и
патриархальные традиции, вынесенные из родной усадьбы, и влияние Кар-
ташевского,— все сошлось к тому, чтобы сделать Аксакова приверженцем
старой литературной школы и врагсм новых литературных веяний. В своих
литературных вкусах Аксаков был одинок в гимназии, все его товарищи
были горячими поклонниками Карамзина, и ему пришлось выслушать не-
мало жестоких попреков и язвительных насмешек за свою приверженность
к литеоатурной старине. Зато, когда в 1803 году появилось «Рассуждение
о старом и новом слоге российского языках Шишкова, Аксаков торжество-
вал: его литературные вкусы получили теоретическую опору.

14 февраля 1805 года в Казани открылся университет, профессорами
которого стали некоторые гимназические учителя, студентами же были на-
значены старшие воспитанники гимназии, в числе их и С. Т. Аксаков.
В студенческие годы Аксаков увлекся театром, который еще в гимназиче-
скую пору захватил его с такой же силой, как чтение и охота В универси-
тете составилась своя труппа, Аксаков был ее деятельным участником и
одно время исполнял даже обязанность руководителя университетского
театра. Оп выступал во многих спектаклях, причем успех его был так
велик, что наиболее горячие поклонники сравнивали его со знаменитым
11лавильщиковым.

Много времени и внимания уделял Аксаков в студенческие годы и
естественной истории. Под влиянием профессора Фукса вместе со своим
другом Александром Панаевым си стал коллекционировать бабочек и, по
своему обыкновению, увлекся этим занятием до страсти. Не удовлетворен-

* А Архангельский С. Т. Аксаков, «Русское обозрение», № 8, 1895,
стр. 499.
ный сухостьуо описаний различных пород бабочек в учебниках, Аксаков*
поправлял и дополнял эти описания на основании собственных наблюдений.

В 1807 году Аксаков окончил университет, который дал ему скорее
общее развитие, чем сколько-нибудь основательные знания. Не вынес
Аксаков из университета и передес ых общественных идей, да и вообще по-
литические вопросы не занимали его.

С 1808 по 1811 год Аксаков жил в Петербурге, где служил перевод-
чиком в комиссии по составлению законов. Впрочем, служба мало инте-
ресовала его, он попрежнему увлекался театром, а завязавшееся в это-
время близкое знакомство с актером Я. Е. Шушериным воспринималось-
им как значительный эпизод в его жизни. Шушерин волновал воображение
Аксакова своими рассказами о театральной жизни и театральных знамени-
тостях, к тому же он давал Аксакову практические урски декламации и.
актерской игры. В это же время Аксакоз познакомился с А. С. Шишковым,
запросто бывал у него и много разговаривал с ним о литературе. Однако-
при всем своем преклонении перед Шишковым Аксаков позволял себе кое
f чем с ним не соглашаться, и когда в 1811 году появилась книга Шиш-
кова «Разговоры о словесности между двумя лицами Аз и Буки», то-
в лице собеседника, обозначенного буквой Аз и выступающего иногда
в роли очень наивного вопрошателя, Аксаков с добродушным смехом узнал,
самого себя.

В 1812 году Аксаков находился в Москве и здесь вошел в круг
московских литераторов. В числе его знакомых были С Н. Глинка,
Н. П. Николев, Н. И. Ильин, М. Т. Каченовский, А. Ф. Мерзляков,
кн. А. А. Шаховской, кн. И. М. Долгоруков и др. Здесь же жил в то
воемя и актер Я. Е. Шушерин, общение с которым поддерживдло давний
интерес Аксакова к театру. В Москве застала Аксакова и военная гроза
1812 года, но весь поглощенный литературными и театральными интере-
сами, Аксаков довольно равнодушно встретил великие исторические собы-
тия. В своих воспоминаниях о Я. Е. Шушерине он откровенно признается
в этом. «Всего менее думали о Наполеоне я и Шушерин, — пишет он,—
мы думали о будущем его бенефисе, обещанном ему в исходе декабря. ..»
(III, 118).' И это — далеко не случайный факт в биографии Аксакова. Еще
в 1807 году, когда Аксаков был студентом, некоторые его товарищи подали,
прошения об увольнении из университета и отправились в действующую-
армию для борьбы с I Наполеоном, Аксакову же в голсьу не приходило-
«лететь с мечом на поле брани», о чем он «краснея» сознавался впослед-
ствии в своих «Воспоминаниях» (I, 359).

К 1812 году относится и вступление Аксакова в литературу. В этоле
году он перевел трагедию Софокла «Филоктет» в переложении Лагарпа,.
предназначая свой перевод для бенефиса Шушерина и снабдив его посвя-
щением знаменитому актеру. Военные события помешали ее опубликова-
нию, и сна была издана лишь в 1816 году. В 1814—1815 годах Аксаков
жил то в Москве, то в Петербурге. В Петербурге он познакомился с Дер-
жавиным, которому с увлечением читал его стихи.

В 1816 году Аксаков женился и на несколько лет безвыездне посе-
лился в деревне, намереваясь стать образцовым помещиком. Однако лите-
ратурные и театральные интересы все время отвлекали его от хозяйствен-
ных забот.

1 Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: С. Т. Аксаков, Собр. соч.,
тт. I—VI, изд. А. А- Карцева, М-, 1895—1896. Цитирование по другим изданиям:
оговаривается особо.
В 1819 году Аксаков перевел стихами комедию Мольера «Школа му-
жей», которая не была напечатана, но ставилась по рукописи на петербург-
ской сцене. В 1820 году он перевел десятую сатиру Буало, поэта, весьма
ценимого сторонниками классического направления. За свои переводы
Аксаков был вскоре избран в члены «Общества любителей российской
словесности».

Приехав в 1820 году на время в Москву, писатель близко сошелся
с М. Н. Загоскиным, с водевилистом Д И. Писаревым и возобновил зна-
комство с театральными деятелями — кн. А. А Шаховским и Ф Ф. Ко-
кошкиным.

В 1821 году Аксаков опубликовал в «Вестнике Европы» «Послание
к Вяземскому», написанное в защиту Каченовского, на которого Вязем-
ский язвительно нападал, а также пародийную «Элегию в новом вкусе»,
направленную против подражателей Жуковского и подписанную псевдони
мом «Подражаев» Характерно, однако, что, будучи сторонником класси-
цизма и ненавистником новой поэзии, Аксаков не прошел мимо Пушкина.
Стихотворение Аксакова «Уральский казак», помещенное в том же году
и в том же журнале, представляет собой подражение пушкинской «Черной
шали».

Вернувшись в деревню, Аксаков вновь безвыездно поселился там дс
1826 года. Его литературные занятия этого времени не были обширны Он
перевел восьмую сатиру Буало, отрывки из которой были опубликованы
в 1828 и 1829 годах, написал рецензию «О переводе „Федры"», выполнен-
ном Лобановым (1824), и небольшую статью «Мысли и замечания
о театре и театральном искусстве» (1825), представляющую собой ряд тех-
нических советов актерам

События, связанные со смертью Александра I, сильно взволновали
Аксакова. Предполагавшееся вступление на престол Константина Павло-
вича, женатого на польке и католичке, не мало его смущало, зато
восшествие на престол Николая I совершенно успокоило его. Восстание
14 декабря, конечно, не могло встретить его сочувствия. Нимало не сомне-
вавшийся в законности и незыблемости самодержавной монархии, Аксаков
был убежден, что не только помещики, но и помещичьи крестьяне «при-
шли бы в отчаяние, если б им объявили, что у них не будет паря»
(IV, 53).

В 1827 году Аксаков при содействии Шишкова получил должность
цензора при Московском цензурном комитете и работал в этой должности
до 1832 года, стараясь при этом избегать тех крайностей, на которые
охотно шли цензурные мракобесы вроде кн. Мещерского. С ним Аксаков
спорил, порицая его совершенно изуверские правила и приемы. С Т. Акса-
ков сказался далеко не таким ревностным служакой, какие нужны были
николаевскому правительству, и в 1832 году он был уволен по личному
распоряжению Николая I. Между прочим, Аксаков цензуровал «Москов-
ский телеграф» Н. Полевого, с которым у него уже были свои литературно-
политические счеты. Воинствующий разночинец и непримиримый противник
классицизма, Н. Полевой сразу же вызвал раздражение Аксакова
К тому же Полевой был в открытой вражде с реакционными театральными
деятелями ьроде Шаховского или Писарева, с которыми Аксаков поддер-
живал прочные связи. Естественно, что частые нападки Писарева на Поле
вого в водевильных куплетах встречали сочувственное отношение со сто-
роны Аксакова.

В 1828 и 1829 годах Аксаков сотрудничал в «Московском вестнике»
Погодина и в «Галатее» Раича. В обоих журналах он помещал театральные
рецензии, причем иной раз воспроизводил в них куплеты Писарева, в кото-
рых тот издевался над «неблагородным» происхождением Полевого
Когда же Полевой задел кн. Шаховского и лично Аксакова, пренебрежи-
тельно отозвавшись о его переводе восьмой сатиры Буало, Аксаков ответил
в «Галатее» (1629, № 9) резкой статьей, в которой заявил, что «лицо,
представляемое им <Полевым> в нашей литературе, не только смешно, но и
вредно...» и что «унижать его литературное лицо — есть долг каждого
любителя словесности» (IV, 452).

Борьба Аксакова с Полевым носила реакционный характер. Однако
был в этой борьбе один эпизод, в котором Аксаков объективно выступил
в прогрессивной роли. Когда Полевей, вначале восторженно приветство-
вавший Пушкина, затем выступил против него, Аксаков обратился
в 1830 году с открытым «Письмом к издателю „Московского вестника"»
в защиту Пушкина. Порицая «неумеренные похвалы» Пушкину, разда-
вавшиеся ранее на страницах «Московского телеграфа», Аксаков с еще
большим негодованием ополчился против порицателей великого поэта. «Он
имеет такого рода достоинство, — писал Аксаков, — какого не имел еще ни
один русский поэт-стихотворец: силу и точность в изображениях не только
видимых предметов, но и мгновенных движений души человеческой, свою
особенную чувствительность, сопровождаемую горькою усмешкою.. . Мно -
гие стихи его, огненными чертами врезанные в душу читателей, сделались
народным достоянием!» (IV, 152). Статья эта примечательна тем, что
Аксаков отмечает и горячо приветствует именно реализм пушкинского твор-
чества, правильное и точное воспроизведение действительности и внутрен-
него мира человека.

Надо отметить, что стремление к простоте и жизненной правдоподоб-
ности ясно сказывалось у Аксакова и в его театральных рецензиях 1828
и 1829 годов. В своих разборах театральных постановок Аксаков не раз
советовал актерам «обратиться к натуре, истине, простоте; изучить искус-
ство представлять на театре, людей не на ходулях, а в настоящем их виде»
(IV, 396). Сопоставляя Каратыгина, типичного представителя торжествен-
ной классической манеры, с Мочаловым, вступавшим уже на путь сцениче-
ского реализма, Аксаков давал решительное предпочтение последнему,
отмечая в его искусстве трудные и высокие «красоты игры простой, истин-
ной. .. ничто лучше не доказывает самобытности его <Мочалона> таланта,
как смелое введение простого разговора на сцене и упорное его продолже
ние» (IV, 433, 434). Близость к разговорному языку—в устах Аксакова
высшая похвала не только актерам, но и драматургам, точно так же как и
близость содержания театральных представлений к русским нравам и рус-
скому быту.

Стремление к простоте и реалистической точности описаний проби-
вается у Аксакова сквозь условные формы классицизма и в «русской идил-
лии» «Рыбачье гоое» (1829), где мы впервые встречаемся у него с изобра-
жением рыбной ловли, подготавливающим его позднейшие прославленные
описания рыболовного дела В этой идиллии встречаются точные и живые
бытовые детали и эпизоды вроде таких, например:

... шум небольшой будто шопот

Кругом пробежал и затих, и следов не бывало;

Лито изредка крупная оыба плеснется, как плаха
И круг, расширяясь, с водой неприметно сольется...

Едза половина лесы показалась, и мигом,
Как мслонья, прянула вверх аршинная рыба.
Какая ж, не мог разглядеть, задрожал^ и руки,
С. Т. Аксаков.

Акварель неизвестного художника. 1830-е годы.

И свету не взвидел от страха, что с рыбой не слажу:
Крючок небольшой и леса только в шесть волосочков!
Водить я ее и туда и сюда. . . присмирела.

Гляжу, разглядел наконец: голсвлина ужасный!

(IV, 193, 194).

В приведенных фактах, обнаруживающих тяготение Аксакова к простоте
и жизненной правде в искусстве, сказывалось созревание—на первых порах
стихийное и неосознанное — реалистических тенденций. Нет сомнения в том,
что этот процесс проходил не без влияния на Аксакова великих завоеваний
творчества Пушкина. Однако самым важным фактом в литературной
биографии Аксакова, определившим его окончательное вступление на путь
реализма, было сближение с Гоголем, перешедшее затем в тесную дружбу,
продолжавшуюся с 1832 года до смерти великого писателя. Гоголь стад
своим человеком в доме Аксаковых, читал там свои произведения, выслу-
шивал некоторые отрывки из «Семейной хроники» Аксакова, работа над
которой тогда еще только начиналась, и поощрял своего старшего друга
к писанию воспоминаний. Что же касается Аксакова, то он оценил гениаль-
ность Гоголя с первых же его шагоз в литературе Это сразу выделило
Аксакова из круга литературных староверов, оставшихся «по сю сторону
Гоголя», по позднейшему выражению сына Аксакова, Ивана Сергеевича.
Восхищаясь искусством I оголя, Аксаков трезво понимал пагубность для
великого писателя длительного пребывания за пределами России; он отри-
цательно относился к религиозно-мистической экзальтации, проявившейся
у Гсголя в последний период его жизни, и осудил «Выбранные места из
переписки с друзьями».

В своем отношении к 1 оголю, как и в некоторых других вопросах, Аксаков
зависел от старшего сына своего Константина Сергеевича К. С. Аксаков
сблизил своего отца с кругом московских славянофилов и с их идеями,
которые Сергей Тимофеевич воспринял как продолжение старого «славяно-
фильства» шишковского типа. Была близка Аксакову и консервативная
патриархальность молодых славянофилов, разделял он их тяготение к рус-
ской старине и русской одежде. Что же касается философских интересов
славянофильства, то они остались Аксакову чужды, а к немецкой мета-
физике, которой отдали дань славянофилы вс главе с Константином
Сергеевичем, Аксаков относился с явным нерасположением.

В 1834 году появился небольшой рассказ Аксакова «Буран», написан-
ный на основе действительного случая, которому был свидетелем автор.
Аксаков не придавал этому рассказу большого значения и считал его без-
делицей, написанной за неимением времени сочинить что-нибудь более
значительное. Однако именно с этого рассказа начинается тот период лите-
ратурной деятельности Аксакова, который уже на старости лет принес ему
громкую известность. В «Буране» Аксакова уже сказалось нессмненное
воздействие Гоголя. Безыскусственное, ясное и живое повествование, реали-
стическая точность описаний, интерес к быту и стремление изображать его
правдиво и просто — все это свидстельствсвало о вступлении Аксакова на
путь реализма.

В 1847 году появились «Записки об уженье рыбы», в 1852 году —
«Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», в 1855 году —
«Рассказы и воспоминания охотника», в 1856 году—«Семейная хроника
и воспоминания» (отрывки из «Семейной хроники» были напечатаны еще
в 1846 году), в 1858 году—«Детские годы Багрова-внука» и «Разные
сочинения». В этих произведениях сказалась гоголевская простота повество-

37 История русской литературы, VII
вания, его интерес «к натуре», стремление правдиво изображать обыден-
ную действительность, словом, все то, что усвоил Аксаков у ] оголя.

Совершился поздний расцвет творчества Аксакова, и он вошел в лите-
ратуру как крупный писатель 40—50-х годов. Аксаков же — незначитель-
ный литератор-дилетант и театральный критик начала века был к тому
времени уже прочно забыт.

В это время Аксаков нигде, не служил. В 1839 году он оставил долж-
ность в Константиновском межевом институте, где работал с 1834 года.
Выйдя в отставку, он жил большим барином то в Москве, то в подмосков-
ном имении Абрамцево. Дом Аксаковых славился патриархальным хлебо-
сольством и гостеприимством. Добрый нрав и радушие старика Аксакова
привлекали множество гостей, которые наполняли его дим с утра до вечера.
Дом этот приобрел еще особое значение как центр славянофильства, его
штаб-квартира. У сыновей Аксакова, которые принадлежали к числу глав-
ных деятелей славянофильства, постоянно бывали братья Киреевские,
Хомяков, Шевырев и другие представители славянофильской мысли.

В конце 40-х годов Аксаков начал хворать Болезнь глаз заставила его
надолго затвориться в темной комнате, но Аксаков не прекратил литера-
турного труда. Даже потеря одного глаза не заставила его отказаться от
работы. : яжело больной, он продолжал писать, а когда это оказалось
невозможным, он стал диктовать свои сочинения. Последнюю повесть
«Наташа» Аксакову7 уже не пришлось довести до конца. 30 апреля
1859 года Аксаков умер.

2

Все произведения, принесшие Аксакову громкую известность и оста-
вившие значительный след в литературе, представляют собой воспомина-
ния. Это относится не только к «Семейнди хронике» и «Детским годам
Багрова-внука», но и к тем охотничьим книгам, которые были новым эта-
пом в развитии писателя. «Записки об уженье рыбы» и «Записки ружей-
ного охотника» — это тоже своего рода воспоминания, мемуары старою
охотника, составленные отчасти по собственным заметкам, а больше по па-
мяти. Одна из книг этого рода так прямо и названа «Рассказы и воспо-
минания охотника». Таким образом, Аксаков сознательно отказался от ли-
тературной «выдумки», от худсжес. гвенного «вымысла» и ставил своей
задачей бесхитростно рассказать читателям то, чему он был в жизни сви-
детелем. Завет новой литературной школы — сближение литературы
с жизнью — он понимает в самом простом и первичном смысле этого слова,
отчасти как летописание, отчасти как практическое наставление.

В авторском вступлении к «Запискам об уженье рыбы» сказано, что
эти записки написаны «для осзежения.. . воспоминаний», а также и ради
пользы, «потому что всякая опытность и наблюдение человека, страстно
к чему-нибудь привязанного, могут быть полезны для людей, разделяю-
щих его любовь к тому же предмету» (V, 1). Итак, воспоминания, сопря 
женные с пользой для читателей, — таков был замысел книги.

Однако, кроме элементарной пользы, Аксаков преследует цель при-
нести пользу и белес высокую, именно научную. Не претендуя на то, чтобы
его книга имела значение «натуральной истории рыб» (V, V), Аксаков
надеется в то же время, что его наблюдения могут пригодиться и для уче-
ного-естественника. « Только из специальных знаний людей, практически
изучивших свое дело, могут быть заимствованы живые подробности, недо-
ступные для кабинетного ученого» (V, 193), — писал Аксаков во вступле-
нии к «Рассказам и воспоминаниям охотника».

Эти его надежды оправдались вполне. «Записками об уженье рыбы»
заинтересовался известный русский ученый К. Ф. Рулье, который егце до
появления знаменитей книги Дарвина и независимо от него развивал идеи
эволюции органического мира, превращения видов. К. Ф. Рулье приложил
к третьему изданию «Записок об уженье рыбы» специальную научную ра-
боту, основанную на некоторых наблюдениях Аксакова.

Так же высоко оценил Рулье и статью Аксакова «Замечания и наблю-
дения охотника брать грибы» (1856), которую Рулье поместил в «Вестнике
естественных наук», издававшемся под его редакцией; в примечании он
специально отметил: «С научной точки зрения эта статья чудесно обри-
совывает зависимость грибов, этих низших растительных форм, от внеш-
них условий. . .» (V, 285).

Уже много лет спустя после смерти Аксакова другой ученый— ихтиолог
Н. А. Варпаховский снабдил «Записки об уженье рыбы» своими приме-
чаниями и специальной статьей, содержавшей краткое научное описание
видов рыб, упоминаемых в книге Аксакова. Все это свидетельствует о том,
что охотничьи воспоминания Аксакова действительно принесли пользу
русскому естествознанию именно тем, на что Аксаков и рассчитывал, т. е.
«живыми подробностями», в них заключавшимися

Эти «живые подробности», в изобилии разбросанные по охотничьим
книгам Аксакова, придают им и несомненное литературно-художественное
значение. Уже в «Записках об уженье рыбы» каждая главка заключает
в себе своеобразный художественный портрет одного из обитателей вод-
ного царства. Автор старается с максимальной точностью передать общий
вид той или иной рыбы, ее повадки, ее окраску, различные ее особенности.
Оп отмечает, например, что у ерша темносиние глаза, что он «весь пестрый,
кроме брюшка, но пестрины какого-то темноватою, неопределенного цвета»,
что «он весь блестит зеленовато-золотистым лоском, особенно щеки», что
«хвост и верхние перья» у него «пестроваты», а «нижние перья беловато-се-
рые» (V, 70). Эти подробности и множество других придают описаниям
Аксакова удивительную свежесть, реалистическую точность и наглядность.
Помимо «портретов», читатель находит в «Записках сб уженье» и живые
сценки из жизни рыб, так сказать, картины нравов. Изображения, напри-
мер, алчной хитрости щук, хитрости, доходящей, по словам автора, до
«неразумного излишества», приобретали под пером Аксакова характер сю-
жетных эпизодов, полных напряженкою действия. В еще большей степени
это относится к разбросанным по книге живым и ярким сценам из охот-
ничьей жизни, рассказам о необыкновенных или редких случаях рыболов-
ной охоты. Вс вступлении к «Рассказам и воспоминаниям охотника» Акса-
ков писал: «Несмотря па увлечение, с которым я зсегда предавался разного
рода охотам, склонность к наблюдению нравов птиц, зверей и рыб никогда
меня не оставляла и даже принуждала иногда, для удовлетворения любо-
пытства, — жертвовать добычею, что для горячего охотника не шутка»
(V. 193).

Вог именно эти черты Аксакова — любопытство к живой природе,
«склонность к наблюдению» — и сделали его книги не только пособиями
для охотников и подсобным материалом для ученых, но и художественными
произведениями, реалистическими очерками об охоте, животном мире и.
русской природе. Аксаков начал печатать свои охотничьи книги в то
время, когда писатели натуральной школы ставили перед литературой за-
дачу изучения, исследования жизни, задачу приближения литературы
37»
к науке, когда беллетристический очерк, не претендующий на художествен-
ную законченность повести или романа, приобретал особенно большое зна-
чение. Книги Аксакова сближались отчасти с «физиологическими очер-
ками». Недаром Тургенев в 1852 году назвал описания птиц, в «Записках
ружейного охотника» «птичьими физиологиями».1 Содействуя укреплению
реалистического метода в литературе, книги очерков Аксакова но духу сво-
ему, однако, резко отличались от произведений натуральной школы своим
патриархальным тоном, своей отдаленностью от социальных вопросов
современности.

Певец охоты и русской природы, Аксаков призывал читателей уйти
в деревню, подальше от городской жизни с ее борьбой и противоречиями
«Деревня, мир, тишина, спокойствие! — восклицал сн во вступлении к «За-
пискам об уженье рыбы». — Безыскусственность жизни, простота отноше-
ний! Туда бежать от праздности, пустоты и недостатка интере.сов; туда же
бежать от неугомонной внешней деятельности, мелочных, своекорыстных
хлопот, бесплодных, бесполезных, хотя и добросовестных мыслей, забот и
попечений!» (V, III). На лоне природы, убеждал Аксаков, «улягутся мни-
мые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты,
разлетятся несбыточные надежды!» (V, III). Природа, по Аксакову, все-
ляет в человека кроткое отношение к жизни, снисходительность к людям,
она служит надежным противоядием против губительной рефлексии, разъ-
едающей людей современного поколения: «Вместе с благовонным, свобод-
ным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли,
кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе. Непри-
метно, мало-помалу, рассеется это недовольство собою, эта презрительная
недоверчивость к собственным силам, твердости воли и чистоте помышле-
ний— эта эпидемия нашего века, эта черная немочь души, чуждая здоровой
натуре русского человека, но заглядывающая и к нам за грехи наши»
(V, III)

Однако эта проповедь «безмятежности мысли» и «кротости чувства» не
определяла собой содержания книг Аксакова об охоте. Их бесспорная цен-
ность — прежде всего в изображении природы. В особенности это относится
к «Запискам ружейного охотника». Картины природы здесь еще богаче и
разнообразнее, чем в первой охотничьей книге Аксакова. Там содержание
книги ограничивало возможности Аксакова в воссоздании русского пейзажа
только изображением рек. В «Записках ружейного охотника» к этому при-
соединяются еще такие мощные стихии русской природы, как лес и степь
в различные времена года. В описании внешнего вида и внутренней жизни
русских лесов и степей Аксаков неистощим. Он наполняет свою книгу
разнообразными картинами, с безукоризненной точностью и простотой
воссоздающими образы родной природы в ее величавой красоте и силе.
Вот, для примера, изображение реки, протекающей по дремучему лесу
«Берега ее не измяты ничьим прикосновением; изредка забредет на них
охотник, но не оставит следов своих надолго: сильная растительность, про-
исходящая от избытка влаги, сейчас поднимает смятые травы и цветы.
Свободно и могуче обрастают берега ее широколистной и узкою осокой,
аиром, палочником и крупными незабудками; а по всем затишьям — не-
обыкновенной величины темнозеленые, круглые лопухи плавают уединенно
на длинных стеблях своих, однообразно двигаясь течением реки» (VI, 107).
По поводу этой картины Тургенев заметил с восхищением: «Вот описание
лесной реки, от которого не отказался бы любой мастер».

1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, Гослитиздат, М.—Л.. 1933, стр. 159.
Что касается сцен из жизни животных, то их изображения достигают
в книге Аксакова необыкновенного мастерства и отчетливости. Он увле-
кательно рассказывает, как дикие гуси летают на кормежку, как вьют
гнезда журавли, как пасутся конские табуны в башкирских степях, как «то-
куют глухие и простые тетерева, пищат рябчики, храпят на тягах вальд-
шнепы, воркуют, каждая по-сзоему, все породы диких голубей, взвизгивают
и чокают дрозды, заунывно, мелодически перекликаются иволги, стонут
рябые кукушки, постукивают, долбя деревья, разноперые дятлы, трубят
желны, трещат сойки...» (VI, 242—243).

Аксаков не ставит человека в центр природы, не соотносит явления
природы с внутренней жизнью человека, не следит за тем, какое действие
производит природа на человека. Его цель заключалась в том, чтобы гово-
рить о природе, о лесе, о степи, о зверях и птицах, как о чем-то, что суще-
ствует независимо от человека, живет своей стихийной жизнью, хотя и
годится на потребу человеку. В этом и была та безыскусственность
и простота природной жизни, в которой Аксаков видел исцеляющую силу
В природе кипит вечная борьба, птицы и звери непрерывно истребляют
друг друга. Аксаков рассказывает об этом с безмятежным спокойствием.
Как отметил Ап. Григорьев, он относится к природе совершенно «спокойно,
полновластно, как-то домохозяйки.. .я.1 Изображая быт и нравы животных,
Аксакэз, по словам Тургенева, «не мудрит, не хитрит, не подкладывает ей
<природе> посторонних намерений и целей: он наблюдает умно, добросо-
вестно и тонко; он только хочет узнать, увидеть».2 Л знает он так много
и точно и видит все так ясно и просто, что Тургенев с восторгом заме-
тил: «Если б тетерев мог рассказать о себе, он бы, я в том уверен, ни
слова не прибавил к тому, что о нем поведал нам г. А—в».3

Реализм аксаковских зарисовок внутренней жизни рек, лесов и степей
противостоял романтическому отношению к природе, еще не окончательно
изжитсму в 4С-х и начале 50-х годов. Это опять-таки отметил Тургенев:
«...несравненно легче сказать горам, что они „побеги праха’ к небесам",
утесу — что он „хохочет", молнии—что оиа „фосфорическая змея", чем
поэтически ясно передать нам величазость утеса над морем, спокойную
громадность гор или резкую вспышку молнии... И оно попятно: ничего
не может быть труднее человеку, как отделиться от самого себя и вдуматься
в явления природы.. ,».4 Реалистическая простота Аксакова была завоевана
в борьбе с романтическим методом изображения природы. «Гремите, не
сходя с места, всеми громами риторики, — писал Тургенев,—вам большого
труда это не будет стоить; попробуйте понять и выразить, что происходит
хотя бы в птице, которая смолкает перед дождем, и вы увидите, как это
нелегко».5 Аксаков и пошел по этому нелегкому пути живого наблю-
дения и реалистического изображения природы, свободного от гипербо-
лизации, риторики, от романтического субъективизма. Он примкнул,
таким образом, к тому «положительному и практическому» (по словам
Тургенева)6 направлению в изображении природы, которое одина-
ково было ценно и для укрепления реалистического метода в литературе
и для освобождения естественной истории от пережитков романтической
натурфилософии. Эту черту в сочинениях Аксакова указал Тургенев в

1	Аполлон Григорьев, Собр. соч., под ред В Ф. Саводпика, вып. 10, М.,
1915, стр. 7.

2	И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, '[933, стр. 158.

3	Там же.

4	Там же, стр. 159.

5	Там же.

6	Там же.
рецензии на «Записки ружейного охотника», ьыразив уверенность, что книга
Аксакова должна иметь успех у естествоиспытателей, потому что сама есте-
ственная наука в последнее время обращена более «на живое наблюдение
и изучение природы, чем на составление тех иногда поэтических и глубоких,
но почти всегда темных и неопределенных гипотез, которыми Шеллинг
вскружил головы в начале нынешнего столетия».1

В утверждении реализма, основанного на изучении и наблюдении
действительности и граничащего с научной точностью изображения, и за-
ключалось положительное значение охотничьих книг Аксакова.

В стихотворном послании к одному из своих друзей С. Т. Аксаков
писал в 1850 году:

Есть, однако, утешитель,
Вечно юный и живой,
Чудотворец и целитель,—
Ухожу к нему порой. ..

Ухожу я в мир природы,
Мир спокойствия, свободы,
’! царство рыб и куликов.
На свои родные воды,
На простор степных лугов,
F3 тень прохладную лесов
И — в свои младые годы! 2

В эти свои младые годы Аксаков уходил в «Воспоминаниях», в «Дет-
ских годах Багрова-внука», вступлением к которым явилась сгс знамени-
тая «Семейная хроника», справедливо считающаяся лучшим произведением
писателя и наиболее значительной частью его автобиографической трило-
гии. Написанная но свежим семейным преданиям, хроника Аксакова имела
значение мемуарного произведения.

Именно как мемуарное произведение о недавнем прошлом оценил
в 1856 году «Семейную хронику» Н. Г. Чернышевский. С его точки зре-
ния интерес, возбужденный книгой Аксакова, основывался не исключи-
тельно на ее литературных достоинствах. «Гораздо важнее было другое
обстоятельство, — писал Чернышевский, — то, что книга эта удовлетворяла
слишком сильной потребности нашей в мемуарах, — потребности, находя-
щей себе слишком мало пищи в нашей литературе... В самом деле, у нас
вовсе нет мемуаров, относящихся до близкого к нам времени, относящихся
до современней эпохи — решительно пет. А потребность в таких мемуарах
очень сильна. Только из одной беллетристики мы можем литературным
образом расширять наше знание о том, что недавно делалось или делается
вокруг нас. Но дело ясное, что одна беллетристика недостаточна в этом
случае».3

Мысль Чернышевского совершенно ясна. В то время, когда крепостни-
ческая эпоха шла к своему историческому концу, особенно важны были
достоверные свидетельства о крепостнических порядках и нравах; эти сви-
детельства, если они были действительно достоверны и правдивы, могли
лучше всяких публицистических рассуждений свидетельствовать о необхо-
димости ликвидации крепостничества. Вот почему в этой же рецензии
в качестве примера таких мемуаров о недавнем прошлом, потребность в ко-
торых остро ощущается сейчас, Чернышевский называет вслед за «Семей-
ной хроникой» Аксакова «Губернские очерки» Щедрина.

'И. С. Тургенев, Сочинения, т. X1I, 1933, стр. 159—160

2	Цитируется по изданию: С. Т. Аксаков, Избранные сочинения, Гослитиздат,
М,—Л„ 1949, стр VII.

3	Н. Г. Чернышевский, Поли. Сибр. соч., т III, Гослитиздат, М., 1947,
стр. 699.
Какую же картину крепостниче-
ских порядков старого века рисовал
в своей «Семейной хронике» Аксаков
и в какой степени опа могла содей-
ствовать обличению этих порядков?
Разумеется, никакой склонности к об-
личению у Аксакова не было и быть
не могло. Он не был борцом против
крепостного права и воспроизводил
семейные преданья своего рода не
с теми целями, которые имел в виду
в своей рецензии Чернышевский.

Рисуя колоритные фигуры пред-
ставителей старого деревенского бар-
ства, Аксаков не выступал против
того общественного строя, представи-
телями и хозяевами которого они
являлись. Вместе с тем он не защи-
щал этот строй и не идеализировал
его, он не скрывал его характерных
черт и особенностей, его бытовых же-
стокостей, крупных и мелких и по-
казывал без утайки всю бытовую
сторону крепостного хозяйства и
строя.

Так, например, главного героя
«Семейной хроники»—старика Сте-
пана Михайловича Багрова, своего
деда — Аксаков изображает челове-

СГЖЙПАЯ

ХРОНИКА
liOCIIOJIIHiAIIIJI.

С Акишин.

I

ИI

«Семейная хроника» С. Т. Аксакова
Титульный лист перво.-о издания. 1856

ком недюжинным, заслужившим ува-

жение не только всех его близких, но также и крестьян, человеком с «чут-
кой природой», который «безошибочно угадывал зло и безошибочно при-
влекался к добру» (I, 133). К тому же это не рядовой помещик, а сме-

лый, предприимчивый колонизатор, без страха покидающий родные места
ради освоения новых, невозделанных земель в далеком Уфимском крае,
населенном башкирами. Вместе с тем, рисуя этого действительно не-
обычного человека, Аксаков дает образ законченного самодура-помещика.
Он показывает дикие вспышки его гнева, во время которых Багров обра-
щается в зверя, бьет жену, наводит панический ужас па всех домочад-
цев. В эти страшные картины Аксаков не вносил никакого обличения;

напротив, он не любил говорить о них подробно и старался скорее
покончить с ними и идти дальше В главе «Новые места» он заканчи-
вает рассказ о самодурстве старика Багрова такими характерными сло-
вами: «Но я не стану более говорить о темной стороне Moei'o дедушки;
лучше опишу вам один из его добрых, светлых дней, с которых я много
наслышался» (I, 19)

Однако, во-первых, дело уже сделано и впечатление тяжелого крепост-

нического самодурства прочно оседает в сознании читателя, а во-вто-
рых,— и это самое главное — читатель видит, что добрый, светлый день
Степана Михайловича немногим отличается от его темного и злого дня.
Во всяком случае, в изображении Аксакова, если это и светлый день, то
светлый день опять-таки самодура-крепостника. Стоило Багрову проснуться
в хорошем расположении духа, хак «в несколько минут весь дом был
на ногах, и все уже знали, что старый барин проснулся весел» (I, 22).
И это хорошее расположение духа Степана Михайловича подавляет всех
окружающих не меньше, чем его гнев. Вот характерный пример. Младшая
дочь Танюша плохо спала как раз накануне «светлого дня» своего отца;
жалеючи дочь, Багрсв нс велит будить ее поутру; тем временем она уже
поднялась сама, но узнав о проявленной отцом заботе, «проворно разде-
лась, легла в постель, велела затворить ставни в своей горнице, и хотя
заснуть не могла, но пролежала в потемках часа два; дедушка остался
доволен, что Танюша хорошо выспалась» (I, 22—23).

Когда Багров в добрый свой день отправлялся в поле, то к самому
его возвращению на столе уже должен был стоять обед. «И боже сохрани,—
говорит автор, — если прозевают его возвращение и не успеют подать
обеда. Бывали примеры, чти от этого происходили печальные последствия»
(!, 25).

Таков «добрый день» Степана Михайловича, как бы ни расценивал
этот «добрый день» сам повествователь.

Б один из своих «добрых» дней Багров насильно женил своего кре-
постного человека на дворовой девушке, которую решил на радостях «на-
градить» хорошим женихом, и этим составил несчастье насильственно
соединенной четы. Аксаков и в этом случае не выходит из душевного рав-
новесия, он только позволяет себе заметить в тоне благодушной и почти-
тельной укоризны; «Жаль, очень жаль! погрешил Степан Михайлович и
сделал он чужое горе из своей радости» (I, 172). Однако объективная кар-
тина помещичьего произвола от этого не становится менее яркой и менее
резкой. Аксаков показывает в своей хронике весь семейный быт и строй,
устанавливающийся на почве крепостнического деспотизма. Все домашние
Багрова, подавленные и угнетенные суровой рукой деспота-хозяина, при-
учаются хитрить и лукавить. В багровском доме завязывается глухая
борьба, расцветает сложная семейная «дипломатия», возникают хитро-
умные «махинации». При помощи сплетен и наговоров ведется сложная
игра, рассчитанная на то, чтобы обратить самодурство старого Багрова
в свою пользу, и весь дом, внешне тихий, спокойный и патриархальный,
превращается в настоящий вооруженный лагерь. При этом Степан Михай-
лович, неограниченный властелин и домовладыка, нередко в ходе борьбы,
сам того не замечая, исполняет волю своих трепещущих, но лукавых под-
данных. Такова парадоксальная логика деспотического управления, какой
сна вырисовывается перед читателем па страницах «Семеновой хроники», и
благодушная идилличность повсстпопания опять-таки оказывается не в си-
лах скрыть истинную картину крепостнических порядков, крепостнического
бытового строя.

Сам Аксаков знает случаи резкого нарушения бытовой нормы кре-
постного строя и в сторону вопиющих злодейств. В качестве исключитело-
ного явления в хронику вводится образ помещика Куролесова, жестокого
истязателя, убийцы, настоящего виртуоза мучительства. Рассказы о его
злодейских подвигах Аксаков стремится сократить, как стремился сокра-
тить повествование и о темных днях и делах Степана Михайловича. То и
дело замечает он: «О более возмутительных насилиях я умалчиваю»
(I, 51), или: «Бывали насилия и похуже» (I, 50), но сдержанность автора
не изменяет впечатления: образ Куролесова, энергичного, предприимчивого,
внешне даже привлекательного, а по существу отталкивающего помещика-
злодея, входит в общую картину крепостного строя как необходимая деталь.

Исключительное явление в этой, нарисованной Аксаковым, картине
представляет собой Софвя Николаевна Зубина (в действительности Мария
Николаевна Зубова), жена молодого Багрова и мать автора хроники, чей
образ появляется в «Семейной хронике» и находит дальнейшее развитие
в «Воспоминаниях» и «Детских годах Багрова-внука». Красавица и умница,
женщина редкой по тем временам образованности, получившая отличное
воспитание в светском обществе \фы, она нимало не напоминает диких
степных помещиков вроде Багрова или Куролесова. 11икто не равен ей по
уму и культурности, даже и ее муж, которого Аксаков изображает как
человека, хотя и недалекого, ко при всей своей патриархальной простоте и
необразованности, не лишенного, однако, душевной чуткости, мягкости и
доброты, что несомненно выделяет его из всего багровского семейства.
И все-таки, даже по сравнению с ним, не говоря уже с золовках, о свекре
и свекрови, о соседях и соседках, Софья Николаевна представляется
читателю существом, как бы вышедшим из другого мира. Это человек, жи-
вущий содержательной и глубокой душевной жизнью, рисуя которую,
Аксаков возвышается до создания сложного психологического портрета.
Рассказы о бесконечных и самоотверженных заботах Софьи Николаевны
о сыне звучат у Аксакова, как гимн подвижнической материнской любви.
Тем более замечательно, что в изображении Аксакова крепостническая
сущность натуры Софьи Николаевны сказывается столь же ясно, как и
у тех людей, которым сна противостоит, хотя сказывается совсем на другой
лад. Софья Николаевна ье унизится до патриархального рукоприкладства
по отношению к дворовым людям; она не будет заводить примитивных
интриг; став впоследствии полновластной хозяйкой багровского дома, она
не станет вымещать злобу на трубой родне мужа, немало ей в свое время
досадившей. Но она так же строит свои расчеты на том, чтобы заслужить
расположение Степана Михайловича, только осуществляет эти расчеты
более тонкими средствами и приемами. Как и другие члены багровской
семьи, ока подчиняется самодурству старого Багрова и умеет извлекать из
этого самодурства пользу, но делает эго не так грубо и прямо, как ее
необразованная родня. Подобным же образом ведет она себя и по отноше-
нию к богатой тетке мужа, Праскозье Ивановне Куролесовой, от которой
ждет богатого наследства

Что же касается ее отношения к крепостным крестьянам и дворовым
людям, то их, по аристократичности своих понятий, Софья Николаевна
просто презирает, она брезгает подлым людом и запрещает сыну вступать
с ними в какие бы то ни было отношения. Когда мальчик, впервые видя
тяжелый труд крестьян, проникается мыслью о святости труда и сам хочет
попробовать работать на пашне, мать «с важностью» замечает ему:
«...выкинь этот вздор из головы...» (II, 231). Нечего и говорить, что ее
раздражают крестьянские песни, игры и забавы. Такова в изображении
Аксакова помещичья образованность, культурность,' мягкость нравов; все
это так же пропитано крепостническим духом, как и помещичье невежество
и самодурство.

Таким образом, полюсы крепостных нравов сходятся, и псе помещичьи
персонажи «Семейной хроники» и других частей автобиографической трило-
гии образуют1 единый мир и слагаются в единую картину темного крепост-
нического царства периода его расцвета.

Картина эта существенно не изменяется, когда в «Детских годах
Багровз-внука» и в «Воспоминаниях» появляется новое действующее лицо —
Сережа, т. е. сам автор, сперва ребенок, потом подросток. Разумеется, дет-
ское сознание отмечает факты социальной несправедливости, и в детской
голове начинают бродить недоуменные мысли и вопросы. Так, в Парашине
Сережа видит, как дряхлый и сгорбленный старик, выбиваясь из сил, мелет
хлебное ухвостье для засыпки господским лошадям: «... он часто и задыхаясь
кашлял, что привело меня в жалссть» (II, 36), — отмечает Аксаков.
Там же, в Парашипе, к отцу Сергея являются крестьяне, с разными прось-
бами и уходят ни с чем, а к матери приходят крестьянские бабы опять-
таки с просьбами об оброках, но Софья Николаевна не желает их слушать
и ограничивает свои милости только советами больным и лекарствами из
дорожной аптечки. Управляющий Мироныч обижает крестьян, потвор-
ствуя своей родне и богатым мужикам и, несмотря на это, считается хоро-
шим человеком, и Сережа никак не может примириться с мыслью, «что
Мироныч может драться, не переставая быть добрым человеком» (II, 44).
Бабушка бьет ременной плеткой крепостную девочку за малую провин-
ность, и мальчик в ужасе бежит из ее комнаты Таких фактов немало
в воспоминаниях Аксакова, но эти случаи, каждый в отдельности и все
вместе, не вызывают в нем серьезных душевных потрясений и пе влекут
к конфликту с крепостнической средой. Напротив, под влиянием
старших, под воздействием всего строя общественных отношений, прочно
сложившихся и ни в ком не возбуждающих сомнений, юный Акса-
ков приучается смотреть на все происходящее вокруг него, как на должное,
естественное, незыблемое. Недоуменные вопросы, оставаясь без ответа, пе-
рестают тревожить его совесть. Он вполне убежден в том, что крестьяне
любят его самого, его родителей и вообще господ своих. Аксаков не упу-
скает случая упомянуть о проявлении «любви» крестьян к своим господам
всякий раз, когда изображает приезд, отъезд или какой-либо другой слу-
чай, предполагающий обязательное изъявление крестьянской «любви».
Лишь однажды показывает Аксаков одного «необыкновенно умного му-
жика», который «как будто хвалил своего господина, и в то же время
выставлял его в самом смешном виде» (II, 297). Юный Багров воспринял
самую возможность такого отношения мужика к барину как интересное
открытие; оно возбудило его любопытство, по не больше того. Уже в ран-
нем детстве укрепилось в нем прочно и незыблемо самочувствие помещика.
«51 знал, — рассказывает Аксаков о своих детских годах, — что есть
господа, которые приказывают, есть слуги, которые должны повиноваться
приказаниям, и что я сам, когда вырасту, буду принадлежать к числу
господ и что тогда меня будут слушаться...» (II, 192).

А между тем сам Аксаков по слухам много знал о восстании Пуга-
чева. Среди знакомых его деда со стороны отца (Багрова по хронике) были
люди, пострадавшие во время восстания, да и сам Степан Михайлович
вынужден был бежать из своего поместья; у деда автора со стороны ма-
тери был любимый слуга, по прозвищу и по национальности Калмык, ко-
торый примкнул к восставшим и «грозился на своего господина и воспита-
теля» (I, 167) Все это могло бы поколебать и у юного героя мемуаров
и у старого их автора представление о крестьянской любви к помещикам-
Однако Аксаков продолжает пребывать в своих помещичьих иллюзиях.
Было восстание Пугачева, но, говорит автор, «все прошло, все успокоилось,
все забылось». В его воспоминаниях все остается на своих местах: господа
повелевают, крестьяне повинуются, а если они порой выходят из повино-
вения, тогда они уже не крестьяне, а «шайка бунтующей сволочи» (I, 167),
как называет Аксаков пугачевцев в «Семейной хронике». Если господа
бывают порой жестоки, то и в этом для Аксакова кет ничего такого, что
возмущало бы душу и взывало к возмездию: виновных наказывает бог,
люди могут об этом не беспокоиться.

При всем том Аксаков, верный жизненной правде, не скрывает от
читателя истинного положения крепостных. Он рассказывает о насильствен-
«ом переселении крестьян, о страшных телесных наказаниях, даже о пыт-
ках, об отдаче в солдаты провинившихся дворовых и о многом другом
в этом роде. Иногда он повествует об этом как о привычном, бытовом
явлении, иногда как о злом деле, но всегда говорит об этом с полной
правдивостью, хотя и не произносит резких осуждающих слов.

Аксаков вообще не считает возможным судить людей слишком строго
за их дурные дела, потому что, с его точки зрения, сама природа человека
далека ог совершенства. Оправдывая склоки и дрязги, царившие в багров-
<ком семействе, Аксаков замечает: «В человеческом существе скрыто много
эгоизма; он действует часто без нашего ведома, и никто не изъят от него;
честные к добрые люди, не признавая в себе эгоистических побуждений,
искренно приписывают их иным благовидным причинам: обманывают себя
и других без умысла. В натурах недобрых, грубых и невежественных
обнаруживаются признаки эгоизма ярче и бесцеремоннее» (1, 77). Вот по-
чему у Аксакова нет гнева против Куролесоза и ему подобных, не говоря
уже о более безобидных представителях крепостных порядков. Что же
касается самих этих порядков, то Аксаков и не думает судить или осу-
ждать их: они воспринимаются как нечто совершенно независимое от
человеческой воли и человеческого суда.

Вообще Аксакова интересует не история, а быт, не бурные потрясе-
ния, а медленное, неслышное течение жизни, ее повседневные, повторяю-
щиеся дела. Исторические события мало задевают его ум и воображение.
Смерть Екатерины II не взволновала его в детстве, равно, как и война
с Наполеоном — в юности. Он приехал в деревню, где его ждала «весна,
охота, природа, проснувшаяся к жизни, и прилет птицы; я не знал его
прежде, — говорит Аксаков, — и только тогда увидел и почувствовал в пер-
вый раз — и вылетели из головы моей, на ту пору, война с Наполеоном и
университет с товарищами» (I, 361). Быв свидетелем грандиозного исто-
рического события — Отечественной войны с Наполеоном, Аксаков едва
только упоминает о нем в своих мемуарах, зато первой весне в деревне он
посвящает целую главу в «Детских годах Багрова-внука» и рассказывает
•о наступлении весны как с подлинно историческом событии. «Сколько вол-
нений, сколько шумной радости! Вода сильно прибыла. Немедленно спу-
стили пруд—и без меня. Погода была слишком дурна, и я не смел даже
проситься. Рассказы отца отчасти удовлетворили моему любопытству.—
С каждым днем известия становились чаще, важнее, возмутительнее!»
(II, 212). Весеннее пробуждение природы—это в изображении Аксакова
сложный и важный процесс, полный разнообразных событий, постепенно
нарастающих с захватывающим драматизмом и доходящих, наконец, до
величественного апогея, «когда все переходит в волненье, в движенье,
в звук, в цвет, в запах..., когда в воде движенье, на земле шум, в воздухе
трепет, когда и луч солнца дрожит, пробиваясь сквозь влажную атмосферу,
полную жизненных начал...» (11, 221, 222).

Голько такого рода бурные события признает писатель важными и
значительными. Значительность этих событий для Аксакова заключается
в их природном, естественном, стихийном характере. В жизни человека
Аксаков также знает острые, драматические эпизоды: это любовные вол-
нения, браки, рождения детей, болезни, выздоровления. 11о даже и есте-
ственные события, раз они выходят из ряда обыкновенных, не определяют
для Аксакова существа жизни. Не бурные периоды, не «мятежное время
душевных мук и телесных страданий» (I, 192) составляют, по Аксакову,
содержание человеческой жизни, а ее мелкие ежедневные обстоятельства.
«Мятежные» времена приходят и уходят, «между тем жизнь постоянно
бежит по колее своей, и мелочи составляют ее спокойствие, украшение,
услаждение, одним словом, то, что мы называем счастьем» (I, 192).

Эти повседневные мелочи в жизни помещиков старых времен со скульп-
турной рельефностью живописует Аксаков в своих мемуарах и воссоздает
таким образом бытовой уклад этой жизни, стремясь показать со всеми
подробностями, как эта жизнь «постоянно бежит по колее своей» и как
в условиях этой жизни воспитывается и растет один из се представителей.
Социальная основа и бытовой уклад жизни помещиков обрисованы в «Се
мейной хронике»; воспитание ребенка, подростка и юноши, вырастающего'
верным продолжателем семейных и классовых традиций, показано в «Дет-
ских годах Багроза-внука» и в «Воспоминаниях».

Видя главное содержание жизни, ее «украшение и услаждение» в по-
рседневных мелочах, Аксаков-художник и сосредоточивает все свое внима-
ние на этих мелочах и подробностях. Он старается не опустить ни одной
из них, все они для него важны и дороги. Приезды и отъезды, перемеще-
ния из города в деревню, встречи и прощания, забавы и развлечения,
занятия охотой и рисованием, чтение книг и посещение театров, знакомство
с соседями, факты домашнего обихода — все передает он со скрупулезной
точностью, с бездной живых подробностей. «Он дорожил каждою подроб-
ностью и записывал ее столько раз, сколько раз она припоминалась»,—
писал Добролюбов в своей знаменитей статье «Деревенская жизнь поме-
щика в старые годы» (1858), посвященной «Детским годам Багрова-
внука» (I, 249).’ В этой статье Добролюбов отметил, что пристрастие
к подробностям и добросовестность в их воспроизведении делают мемуары
Аксакова иной раз утомительными и однообразными для читателя. «Но
зато, — указывает Добролюбов, — тем более доверия внушают рассказы
г. Аксакова, тем живее является перед нами эта жизнь, пе составленная
художественным образом из обломков и лоскутков, а просто изображенная
в своей фактической верности» (1, 249). Именно в этой фактической вер-
ности и видел Добролюбов «историческое значение записок С. Т. Акса-
кова». Стремление мемуариста к совершенной и полной точности в воскре-
шении всех мелочей и деталей, даже на первый взгляд совсем незначитель-
ных, обусловило тот «простодушно-правдивый характер» (I, 248), которым
отличаются его записки. «Его рассказ, — писал Добролюбов, — постоянно
поражает нас безыскусственною, наивною простотою летописи, и это
обстоятельство еще более возвышает в наших глазах значение его записок,
как несомненного памятника времен минувших» (I, 249).

Аксаков сам также чувствовал себя беспристрастным рассказчиком
о временах минувших, по он склонен был считать себя пе бытописателем
«деревенской жизни помещика в старые годы», а летописцем жизни чело-
веческой, в основах своих одинаковой для всех времен- Обращаясь
к героям своей «Семейной хроники», Аксаков говорил в финале этой части
своих воспоминаний: «Вы были такие же действующие лица великого все-
мирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством,
так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же
стоите воспоминания. Мсгучею силою письма и печати познакомлено теперь
с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас
братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье ни ходили. Да не
оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким
легкомысленным словом!» (I, 206).

1	Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч. в шести томах Гослитиздат, 1934—
1939. В дальнейшем цитируется по этому изданию.
Так пытался Аксаков
представить жизнь своих пред-
ков как нечто безусловно всеоб-
щее и потому безусловно закон-
ное. В этом своем стремлении
он мог встретить сочувствие
только в той же консервативно-
помещичьей среде, к которой
принадлежал сам. Именно так,
как хотелось Аксакову, истолко-
вал его творчество Шевырев.
Он вполне одобрил сочувствие
Аксакова «старой жизни», уви-
дев ценность его произведений
в том, что писатель смотрит на
старую жизнь, «не отлучившись
от нее, а заключив в самом себе
полноту ее сторон»,1 В образе
Сергея Багрова реакционному
критику было дорого то, что
он, Багров, — «натура живая, но
тихая, глубокая, внутренняя, за-
родыш силы скорее зиждущей
и охранительной, нежели разру-
шительной и ломающей».1 2 3 Се-
крет успеха Аксакова Шевырев
увидел «в том ненарушимом спо-
койствии, с каким он смотрит па
эту жизнь, обнимая в совокуп-
ном воззрении обе ее стороны,

AbTCKIE ГОДЫ

БАГРОВ А-ВНУК А

г! и t II II <> И \ Го II И I.' II

М <1 I К В А,

«Детские годы Багрова-внука» С. Т. Аксакова.
Титульный лист первого издания. 1858.

и светлую и темную».3 На самом же деле только пристрастный взгляд кри-

тика-реакционера мог увидеть светлую сторону в тех крепостнических по-
рядках, картина которых развертывалась в произведениях Аксакова. Как бы
ни смотрел на изображаемую им жизнь автор, объективные факты, им при-
веденные, говорили сами за себя.

Это отметил такой страстный борец против крепостничества и его пе-
режитков, как М. Е. Салтыков-Щедрин. В своей «Пошехонской старине»
он нашел нужным для подтверждения правильности созданной им самим
картины крепостничества сослаться на объективное содержание «Семейной
хроники». «Покойный Аксаков своею ..Семейной хроникой" несомненно
обогатил русскую литературу драгоценным вкладом, — писал Щедрин. —
Но, несмотря на слегка идиллический оттенск, который разлит в этом про-
изведении, только близорукие могут увидеть в нем апологию прошлого
Одного Куролесова вполне достаточно, чтобы спять пелену с самых пред-
убежденных глаз. 11о поскоблите немного и самого старика Багрова, и вы
убедитесь, что это совсем не такой самостоятельный человек, каким он
кажется с первого взгляда. Напротив, на всех его намерениях и поступках
лежит покров фаталистической зависимости, и весь он с головы до пяток

1 С Шевырев. Детские годы Багрова внука С. Аксакова. «Русская беседа»,
1853, № 10, стр. 69.

- ' ам же, стр. 79.

3 Там же. стр. 69.
не более, как игралище, беспрекословно подчиняющееся указаниям кре-
постных порядков».1

Крепостные порядки и отношения одинаково определяли жизнь, быт и
поведение помещиков, безразлично — добрых или злых, образованных или
невежественных. Поэтому трилогия Аксакова давала материал для сужде-
ния обо всем крепостном строе в целом, о самых его основах. Это и позво
лило Добролюбову сделать разбор произведений Аксакова гневным
памфлетом против крепостничества. Добролюбов исходил именно из того,
что «крепостные отношения проникали собою всю жизнь старинных поме-
щиков, особенно живущих н деревнях, и обнаруживали свое влияние даже
там, где всего менее можно было бы ожидать: в домашних забавах,
в родственных отношениях, в воспитании детей помещиков» (I, 271) Сущ-
ность же крепостных отношений Добролюбов видел в безграничной власти
помещика над трудом и личностью крепостного крестьянина. «Неограни-
ченный произвол, с одной стороны, и полное безгласие — с другой, разви-
вались в ужасающих размерах среди этой беззаботной пышной жизни на
трудовые крестьянские гроши» (Г, 263). А результатом этого неограничен-
ного произвола, как показывает Добролюбов на материале произведений.
Аксакова, явились «неразвитость нравственных чувств, извращение есте-
ственных понятий, грубость, ложь, невежество, отвращение от труда, свое-
волие, ничем не сдержанное.. » (I, 271).

Из этого общего закона не было изъяло и подрастающее поколение..
Разумеется, непосредственное чувство ребенка не может не вызывать в нем.
таких вопросов, которые служат укором взрослым Однако, как показывает
Добролюбов, «круг интересов маленького Сережи долгое время был огра-
ничен только миром внутреннего чувства, и из внешнего мира он обращал
внимание только на то, какое ощущение — приятное или неприятное —
производили на него предметы... Но пытливого вопроса, наклонности
к работе мысли почти вовсе не заметно, точно так, как и в позднейших
воспоминаниях автора из периода гимназии» (I, 251).

Шевырев, разбирая книги Аксакова, обращал внимание читателей на
«светлые» стороны в жизни помещиков. Добролюбов также отметил, что
в жизни, отраженной Аксаковым, «есть одна сторона, отрадная, успо-
каивающая: это вид бодрого, свежего крестьянского населения, твердо пере-
носящего все испытания» (I, 273)

Таково было объективное содержание трилогии Аксакова, и рас-
крыться в споем подлинном виде оно могло только с помощью револю-
ционно-демократической критики, подходившей к «деревенской жизни
помещика в старые годы» с точки зрения современных крестьянских
интересов.

Трилогия Аксакова появилась после повестей Григоровича, «Записок
охотника» Тургенева, после «Кто виноват?» и «Сороки-воровки» Герцена,
где борьба с крепостничеством представляла сознательную цель писателей,
столь различных по мировоззрению, но объединенных общей враждой
к крепостному праву. Естественно, что на этом фоне трилогия Аксакова
выделялась патриархально-консервативным тоном, отсутствием прямого
обличения, ровностью и неторопливым спокойствием повествовательной
манеры. В этом отношении трилогия Аксакова стояла особняком.
В то же время жизненная правда произведений Аксакова, картины кре-
постного быта обличали крепостной строй сами по себе, независимо от наме-

1 Н Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., т. XVII, Гослитиздат.
Л., 1934 стр. 353.
рений автора, и это обличение
было тем более убедительным,
что основывалось на подлинных
фактах, на мемуарных свиде-
тельствах.

Поэтому и Чернышевский и
Добролюбов особенно настой-
чиво подчеркивали именно ме-
муарный характер произведений
Аксакова. Чернышевский сделал
это в «Заметках о журналах»
в сентябре 1856 года (его отзыв
приведен выше), Добролюбов
дважды подробно говорил об
этом: в цитированной статье
и — с особенным ударением —
в рецензии 1859 года на «Раз-
ные сочинения» Аксакова, где
он прямо противопоставил
Аксакова как мемуариста авто-
рам обличительных повестей,
притом к невыгоде последних.
«В обличительных повестях, —
писал Добролюбов, — читатели
видели притчу, аллегорию, сбор-
ник анекдотов; у г. Аксакова
нашли правду, быль, исто-
рию. Увлеченные своей основной
идеей — карать порок, писатели-
обличители делали очень часто
ту ошибку, что отбрасывали в

Портрет крестьянина. Рисунок из альбома
Аксаковых 1840-х годов.

своих г роизведениях все, что ка-

залось посторонним главной их мысли: оттого рассказы их и страдали часто
некоторой искусственностью и безжизненностью. У г. Аксакова не было
такого одностороннего увлечения; он просто писал прожитую и прочувство-
ванную им правду, и оттого в книге его явилось более жизненности и разно-
сторонности. ..» (II, 451). И далее в той же рецензии: «„Семейная хро-
ника" и „Воспоминания" г. Аксакова ясно и прямо говорили читателю, что
это живая быль, а не выдумка, в самом деле, а не нарочно, — преимущество,
которого лишена была большая часть обличительных повестей наших»
(II, 452).

Так Аксаков в истолковании Чернышевского и Добролюбова высту-
пил как свидетель из круга помещиков-крепостников, чьи показания гово-
рили, однако, в пользу сторонников ликвидации крепостничества. В этом
заключалось общее! венно-литературное значение мемуаров Аксакова.

В качестве мемуариста Аксаков находился в непосредственном со-
седстве с Герценом и Л. Толстым. Автобиографическая трилогия Л. Тол-
стого публиковалась на протяжении 1852—1857 годов, «Тюрьма и ссылка»
Герцена (II часть «Былого и дум») вышла в свет в 1854 году, первая и
последующие части «Былого и дум» печатались в «Полярной звезде» с 1856
по 1858 год; трилогия Аксакова была опубликонана полностью в 1856 и
1858 годах. I стестзенно, что в сознании читателей все эти произведения
должны были вступить в известные соотношения друг с другом. Все они
разрабатывали вопрос о формировании личности молодого человека, выра-
ставшего в барской среде. Однако по своему общественному значению три-
логия Аксакова не могла идти ни в какое сравнение с произведениями
Герцена и Толстого. Для передовой общественности громадный интерес
представляло формирование личности революционера из дворянской среды,
порывающего со своим классом,—тема Герцена. Исключительный интерес
представляло также развитие молодого человека, наделенного редкой непо-
средственностью и чистотой нравственного чувства, ищущего путей к мораль-
ному совершенству, — тема I олстого. И, конечно, значительно меньший
общественный интерес для передового читателя представляла история раз-
вития молодого дворянина, настолько сросшегося со своей средой и на-
столько равнодушного к общественной жизни, что она почти вовсе нс воз-
буждает в нем «пытливого вопроса, наклонности к работе мысли...»
(I, 251). Вот почему Добролюбов ставил «Детские годы Багрова-внука»
значительно ниже «Семейной хроники» и ценил эту часть мемуаров Акса-
кова не как историю развития Сережи Багрова, а опять-таки как картину
крепостного быта и нравоз.

В этом отношении Аксаков также перекликался с Герценом, у ко-
торого в первой части «Былого и дум» была развернута широкая кар-
тина крепостных порядков и отношений, только в более позднее щемя
и, конечно, с принципиально иным авторским отношением к изображае-
мому.

Сходство фактов и различие в отношении к ним бросались в глаза.
И. С. Тургенев, только ознакомившись с мемуарами Герцена, напечатан-
ными в «Полярной звезде», сразу же сравнил их с «Семейной хроникой»
и «Воспоминаниями» Аксакова. 22 сентября 1856 года он писал Герцену:
«Странное дело! В России я уговаривал старика Аксакова продолжать
свои мемуары, а здесь — тебя. И это не так противоположно, как кажется
с первого взгляда. И его и твои мемуары — правдивая картина русской
жизни, только на двух ее концах и с двух различных точек зрения».1
В другом письме, от 17 декабря того же года, откликаясь на продолжение
«Былого и дум», прочитанное в рукописи, он писал Герцепу о том же,
развивая выдвинутую ранее параллель между ним и Аксаковым, «Это
в своем роде стоит Аксакова Я уже, кажется, сказал, что в моих глазах
вы представляете два электрических полюса одной и той же жизни — и из
вашего соединения происходит для читателя гальваническая цепь удоволь-
ствия и поучения»/

Продолжая свои мемуары, Аксаков все дальше отходил от того, что
составляло его силу. Его воспоминания о знакомстве и общении с театраль-
ными и литературными знаменитостями, частью вошедшие в отдельное из-
дание вместе с «Семейной хроникой» в 1856 году, частью включенные
в состав «Разных сочинений» в 1858 году,3 были лишены большого обще-
ственного значения. Это же относится и к богатой фактическим материалом
незаконченной книге «История моего знакомства с Гоголем», изданной по-
смертно. Небезынтересные для биографов и историков литературы, они
не могли заинтересовать широкого читателя. Дело в том, что круг идей-
ных интересов самого Аксакова в ту пору, когда он вошел в среду литера-

И. С. Тургенев, Сочинения, т. XI, изд. «Правда». М., 1949, стр. 141.

2	Там же, стр. 155.

3	Вместе с «Семейной хроникой» появились воспоминания о Я. Е. Шушерине,
А. С. Шишкове, Г. Р. Державине. В ..Разных сочинениях» — «Литературные и теа-
тральные поспоминания». биография М. Н. Загоскина, воспоминания о М. С. Щепкине
и Д. В. Мертваго.
торов, был, как мы знаем, чрезвычайно узок. Поэтому глубоко проникнуть
в идейную жизнь своего времени он не мог. Вместо картины литератур-
ной борьбы первой четверти XIX века читатель находил в очерках Акса-
кова мелкие бытовые эпизоды, хронику знакомств с разными литера-
торами и театральными деятелями, иной раз — зарисовки их внешнего
быта.

Чувстве восторга и благоговения, которое вызывали в нем в свое
время почти все литературные знаменитости начала века, было перенесено
и в воспоминания, что в условиях 1858 года, когда вышли в свет «Разные
сочинения», не только производило впечатление наивного добродушия, но
имело еще и тенденциозный смысл восхищения литературной стариной.
«Научитесь, юноши, как должно чтить предания!..» (II, 454)—иро-
нически восклицал Добролюбов, отметив в своей рецензии на «Разные
сочинения» то «наивное подобострастие», которым проникнуты были
воспоминания Аксакова о давно ниспровергнутых авторитетах класси-
цизма.

Правда, и в этой серии воспоминаний попадались такие страницы,
которые составляли некоторую аналогию «Семейной хронике». Так во
«Встрече с мартинистами» была ярко счерчена отталкивающая фигура
реакционного мистика А. Ф. Лабзина, нарисованная хотя и с обычной для
Аксакова мягкостью, но во всяком случае без тени добродушного восхи-
щения. В воспоминаниях о Шишкове попадались характеристики, свиде-
тельствовавшие о том, что Аксаков сумел подвергнуть переоценке свои
старою представления о «славянофильстве» начала века. Например,
о шишковистах он заметил: «Очи вопили против иностранного направле-
ния— и не подозревали, что охвачены им с ног до головы, что они не
умеют даже думать по-русски» (III, 172). Характеризуя самого Шишкова,
Аксаков также не умолчал о том, что при всей декларативной любви к рус-
скому народу Шишков вместе с тем отказывал ему в просвещении,
считая, что мужику грамота не нужна. Любопытен в этом же смысле рас-
сказ о том, как Шишков показывал своим гостям, точно диковинных
зверей, приехавших к нему мужиков и многократно заставлял их повторять
на людях полюбившиеся ему речи, исполненные «преданности» к «доб-
рому» барину. Аксаков повествует об этом беззлобно, хотя и без сочув-
ствия, с некоторым отгенком снисходительною неодобрения, но объективно
весь эпизод получает явно сатирический смысл.

Однако отдельные эпизоды этого рода общего впечатления не меняли.
В воспоминаниях о литературных и театральных деятелях на первое место
выдвигался сам мемуарист, громко заявлявший о своих реакционных
взглядах, умилявшийся минувшими временами, расточавший похвалы За-
госкину за религиозность, за «искреннюю горячую преданность к госу-
дарю» (III, 290), превозносивший повесть того же автора «Кузьма Петро-
вич Мирошев», главного героя которой Аксаков с восторгом характеризо-
вал как «существо тихое, скромное, покорное, по преимуществу доброе и
вполне верующее, с благодарностью принимающее от бога и радость и
печаль...» (III, 277).

Воспоминания о литераторах и актерах наглядно показали, как отме-
тил Добролюбов, что «талант г. Аксакова слишком субъективен для мет-
ких общественных характеристик, слишком полон лиризма для спокойной
оценки людей и произведений, слишком наивен для острой и глубокой на-
блюдательности» (II, 452—453). Общий тон этих воспоминаний Добролю-
бов иронически определил как «сладкое добродушие» и «нежность» (II,
458), героев воспоминаний он назвал «старосветскими литераторами»

ЗН История русской литературы. VII
(II, 456), а в самом авторе увидел «представителя и рыцаря» старосветских
понятий зо всей их «чистоте и кротости» (II, 459)

Эти черты были и в трилогии Аксакова, но там они не имели решаю-
щего значения, потому что там речь 1пла не об идейных интересах, а о бы-
товом строе жизни, который Аксаков воспроизводил с большой реалистиче-
ской правдивостью. Сила Аксакова сказывалась в тех произведениях, где
стремление к правдивому воспроизведению жизни побеждало классовые
пристрастия автора. Аксаков обрел эту силу не сразу, а лишь тогда, когда
освободился от сковывавших его ранее традиций, враждебных реализму.
Только вступив на старости лет на путь реалистического творчества, Акса-
ков превратился из безызвестного маленького литератора в большого писа-
теля. В этом поучительность его литературной судьбы. Характерно также,
что хотя реалистическое дарование Аксакова с полной ясностью обнару-
жилось уже в его охотничьих книгах, тем не менее не они ввели его в лите-
ратуру. Далекие от социальных вопросив, эти книги не могли сделать их
автора живым и действенным участниксм литературной жизни 40—50 х го-
дов. Только обращение к вопросам большой социальной важности —
в «Семейной хронике» и связанных с нею произведениях-—обеспечило
Аксакову прочное место в русской литературе.

Уже при своем появлении трилогия Аксакова представляла преиму-
щественно исторический интерес как свидетельство о временах, уходящих
в прошлое. Но вместе с тем она имела и вполне злободневное значение как
картина социально-бытовых отношений, в ликвидации которых была заин-
тересована подавляющая масса русского народа

Но творчество Аксакова сохранило свое значение и в наши дни. Пе-
режитки крепостничества продолжали существовать в России вплоть до
Великсй Октябрьской социалистической резолюции, и только в результате
произведенных ею великих преобразований изображенный Аксаковым
уклад жизни окончательно и безвозвратно стал достоянием истории.

Книги Аксакова об охоте и сейчас продолжают укреплять и воспи-
тывать глубокое чувство любви к родной природе. Сказка «Аленький цве-
точек», отразившая внимание Аксакова к народному творчеству и прослав-
ляющая любовь к человеку, до сих пор пленяет нашу детвору

М. Горький видел большой недостаток дворянской литературы в том,
что она «черпала материал свой главным образом в средней полосе Рос-
сии» и совершенно не касалась «„инородцев",—нацменьшинств».1 Аксаков
был свободен от этого недостатка. Для нас важно и ценно, что в худо-
жественный кругозор Аксако а входили не только центральные области
России, но и обширная У фимско-Оренбургская окраина со своеобразным
бытовым укладом населявших ее народов — башкир, чувашей, черемисов,
татар.

Советский читатель высоко ценит в произведениях Аксакова реалисти-
ческое изображение помещичьего строя, долго тяготевшего над русским
народом, от лица которого Добролюбов сказал в своей статье об Аксакове
замечательные слова, полные патриотической гордости: «Много сил
должно таиться в том пароде, который не опустился нравственно среди
такой жизни, какую он вел много лет, работая на Багровых, Куролесо-
вых, Д. и т. п....» (I, 273).

Живую силу и ценность представляет язык Аксакова, безыскусствен-
ный, простой, временами даже простодушный и, вместе с тем, точный и

1 М. Горький. Литературно-критические статьи. Гослитиздат, М..	1937,

стр. 422, 423.
меткий. Он воспринимается нами как один из классических образцов рус-
ской литературной речи, свободной от каких бы то ни было чужеземных
влияний, «Это настоящая русская речь, добродушная и прямая, гибкая и
ловкая,— писал И. С. Тургенев, характеризуя язык С Аксакова. — Ни-
чего нет вычурного и ничего лишнего, ничего напряженного и ничего
вялого — свобода и точность выражения одинаково замечательны».1

Как художник-бытописатель и мемуарист, как замечательный мастер
русского пейзажа Аксаков находит себе законное место среди крупнейших
представителей русской реалистической прозы середины XIX века.

1 И. С. Тургеиеэ. Сочинения т. XII, 1933 стр. 160
ГЛАВА III

Григорович

Дмитрий Васильевич Григорович родился 19 марта (31 марта нов.
ст.) 1822 года в городе Симбирске в семье помещика. Вспоминая
свое детство, Григорович писал: «В кругу русских писателей
вряд ли много найдется таких, которым в детстве привелось встре-
тить столько неблагоприятных условий для литературного поприща,
сколько было их у меня.. . Мать моя хотя и говорила по-русски, но была
природная южная француженка; отец был малороссиянин; я лишился его,
когда мне было пять лет» (XII, 209).

Воспитанием мальчика недала бабушка будущего писателя — францу-
женка, плохо понимавшая по-русски. Ребенка учили французской грамоте,
французской грамматике, арифметике на французском языке, ему давались
только французские книги.

Однако уже в раннем детстве будущий писатель близко столкнулся
с простыми русскими людьми — крестьянами. Крепостные крестьяне отно-
сились к мальчику с сочувствием, через них он впервые познакомился
с русской народной речью и с русской народной поэзией, что столь благо-
творно сказалось впоследствии на его творчестве В своих воспоминаниях
Григорович писал: «...русскому языку выучился я от дворовых, крестьян
и больше от старого отцовского камердинера Николая; он любил меня,
как будто я десять раз был его родным сыном... По целым часам караулил
он, когда меня пустят гулять, брал на руки, водил по полям и рощам, рас-
сказывал разные приключения и сказки. Не помню, конечно, его рассказов,
помню только его ласковое, сердечное обращение: за весь холод и одино-
чество моей детской жизни я отогревался только — когда был с Николаем.
Когда решено было везти меня в Москву и наступила минута расставанья
с Николаем, я, как исступленный, с криком бросился ему на шею, истери-
чески рыдал, кричал и так крепко обхватил его руками, что пришлось
силой меня оторвать» (XII, 214).

На всю жизнь Григорович запомнил слышанные им в детстве страш-
ные рассказы о соседе-помещике, который «известен было ьо всем околотке
своею неукротимою строгостью. Когда он выезжал на улицу деревни, в со-
провождении крепостного I рызлова, своего экзекутора, или, вернее, домаш-
него палача, ребятишки стремглав ныряли в подворотни, бабы падали нич-
ком, у мужиков озноб пробегал по телу» (XII, 211).

Все сочувствие мальчика, воспитанного крепостными слугами, было
на стороне крестьян.

1 Д. В. Григорович, Поли, собр соч. тт. —XII, СПб.. 1896. В дальнейшем
цитируется по этому изданию.
Восьми лет Григорович был отвезен в Москву и отдан сначала в гим-
назию, а затем во французский пансион Монигетти, по окончании которого
его определили в Главнее инженерное училище в Петербурге. Во время
своего пребывания в Инженерном училище Григорович сошелся с наиболее
развитыми «кондукторами» (так называли курсантов училища); Ф. Ф. Ра-
децким, впоследствии герое.м русско-турецкой войны 1877—1878 годов,
Э. И. Тотлебеном, впоследствии одним из рук-водителей обороны Сева-
стополя, и Достоеиским. В Инженерном училище Григорович увлекался
литературой и живописью. Через одного из товарищей он познакомился
с тогда еще начинавшим свою литературную деятельность Некрасовым.
Знакомство зто имело большое влияние па литературную судьбу Григоро-
вича

В 18-10 году Григорович уволился из училища в связи с историей,
возникшей из-за того, что «он не сделал фронта» великому князю Михаилу
Павловичу' на улице. Оставив Инженерное училище, он стал посещать
занятия в Академии художеств. Здесь будущий писатель сблизился с учив-
шимся в это время в Академии Т. Г. Шевченко.

Знакомство с директором императорских театров А. М. Гедеоночым
дало возможность Григоровичу поступить на службу в театральную канце-
лярию. К этому времени и относятся первые литературные опыты Григо-
ровича Он делает переводы, пишет очерки для «Литературней газеты»,
театральные фельетоны для «Северной пчелы». В «Литературных прибав-
лениях к „Русскому инвалиду"» были напечатаны д >а рассказа Григоро-
вича: «Театральная карета» и «Собачка», которые сам аьтор позднее счи-
тал произведениями крайне слабыми и незрелыми. Некрасов оказывал
помощь молодому Григоровичу, давал ему переводную работу и привлекал
к участию в первых своих литературных изданиях.

В юмористическом альманахе Некрасова «Первое апреля» (1846) был
напечатан небольшой рассказ Григоровича «Штука полотна». Рассказ этот
был выдержан уже в духе очерков последователей Гоголя и Белинского,
стремившихся в своих произведениях дазать характеристику, общества, рас-
крывать зависимость человека от социальной среды и его материального
положения

Григоровичу Некрасов поручил написать и предисловие к этому альма-
наху. Молодой писатель составил предисловие в духе юмористических ти-
рад Гоголя, характеризующих отдельные типические черты современного
быта.

Задумав издать сборник «Физиология Петербурга», Некрасов пред-
ложил Григоровичу написать один из очерков для этого сборника, кото-
рый— по замыслу Белинского и Некрасова — должен был включать очерки,
характеризующие отдельные слои петербургского общества, представителей
определенных сословий и социальных групп, давать картины быта Петер-
бурга.

Григорович решил написать очерк о петербургских шарманщиках и
приступил к деятельному изучению их быта. «Писать наобум, дать волю
своей фантазии, сказать себе: „и так сойдетIм — казалось мне равносиль-
ным бесчестному поступку; у меня, кроме того, тогда уже пробуждалось
влечение к реализму, желание изображать действительность так, как она
с самом деле представляется, как описывает ее Гоголь в „Шинели",—
повести, которую я с жадностью перечитывал. Я, прежде всего, за-
нялся собиранием материала. Около двух недель бродил я по целым дням
в трех Подьяческих улицах, где преимущественно селились тогда шар-
манщики, вступал с ними в разговор, заходил в невозможные тру-
щобы, записывал потом до мелочи все, что видел и о чем слышал» (XII,
266—267),

Очерк Григоровича «Петербургские шарманщики» органически вошел
в состав сборника «Физиолегия Петербурга», заняв в нем место рядом
со статьями Белинского, очерком Даля и произведениями других писате-
лей— учеников Гоголя.

Открывавшая сборник статья Белинского явилась фактом огромного
общественно-литературного значения. Она была манифестом критического
реализма 40-х годов и сыграла большую роль в художественном и идейном
воспитании целого ряда молодых писателей, в том числе и Григоровича.

В своем предисловии к сборнику Белинский писал о том, чго совре-
менная беллетристика чрезвычайно бедна книгами, изображающими жизнь
России. Белинский утверждал, что содержанием литературы должна стать
русская жизнь, задачей писателей — изучение жизни русского общества.
Перед молодыми писателями Белинский ставил задачу, основываясь на
достижениях Пушкина, Лермонтова и Гоголя, следуя по пути критиче-
ского реализма, изучать и изображать окружающую их жизнь. Русские
писатели должны обличать несправедливость современного социального по-
рядка, показывать его воздействие на человеческую психологию и отноше-
ния между людьми. Белинский указывал молодым писателям направление,
в котором они должны развивать русскую литературу.

Творческий путь Григоровича и начался с его участия в сборнике
«Физиология Петербурга» в качестве беллетриста-реалиста, одного из
плеяды беллетристов нового типа.

В очерке «Петербургские шарманщики» Григорович открывал перед
читателями новую, почти не известную еще в литературе сферу жиз-
ни: он показывал быт беднейших петербургских тружеников—шарман-
щиков.

Героем очерка Григоровича является целая социальная группа. Григо-
рович показывает, какое место па общественной лестнице занимает изобра-
жаемая им группа, на какие «разряды» делятся шарманщики в зависимости
от «капитала», который они вкладывают в свое «дело», рисует картины их
труда, их быта и взаимных отношений. Очерк 1 ригоровнча распадается
па ряд глав, носящих названия в соответствии с «разрядами» шарманщи-
ков. В главе «Уличный гаер» Григорович дает типичную биографию бродя-
чего актера-гаера. Герой этого очерка занимает автора преимущественно
как представитель социальной группы, к которой он принадлежит. Григо-
рович не наделяет его ни индивидуальными чертами характера, ни даже
именем

Б очерке Григоровича еще не содержалось осознанного и ярко выра-
женного протеста против социальной несправедливости. Азтор стгзил своей
целью только правдивое изображение одной из сторон жизни современного
общества и ознакомление с нею читателей: «Я не хочу здесь представлять
шарманщика идеалом добродетели; еще менее расположен я доказывать,
что добродетель составляет в наше время исключительный удел шарман-
щиков. .. далек я также от мысли рассчитывать на ваше сострадание, пред-
ставляя шарманщика злополучнейшим из людей. Нет, я хочу только ска-
зать, что в шарманщике, в егр частной и общественной, уличной жизни
многое достойно внимания» (I, 7), — писал Григорович во иступлении
к очерку. Однако правдивое и яркое изображение бедственного положения
и нищеты целой социальной группы придавало очерку несомненное обще-
ственное значение, делало его одним из типичных образцов реалистической
литературы 40-х годов.
Белинский положительно оценил очерк «Петербургские шарманщики»;
по его мнению этот очерк — «прелестная и грациозная картинка, нарисо-
ванная карандашом талантливого художника» (IX, 369).1

В следующих за «Петербургскими шарманщиками» произведениях —
«Лотерейный бал» и «Соседка» — Григорович идет по пути, уже намечен-
ному в «Петербургских шарманщиках». В рассказе «Лотерейный бал» Гри-
горович изображает среднее и мелкое петербургское чиновничество.
Героем рассказа становится типичный представитель этой среды — коллеж-
ский секретарь Фома Фомич Крутобрюшков Краткая характеристика героя
выделяет не столько индивидуальные черты его личности, сколько особен-
ности, типичные для многих представителей его среды: «Он чрезвычайно
богомолен, исправен к службе, в которой состоит уже тринадцать лет, хоро-
ший отец семейства, плохо знает грамоте и необыкновенно склонен к спеку-
ляции» (I, 58).

Рассказ лишен ярко выраженного сюжета и приближается к типу
«физиологического очерка». Григорович рисует бытовую картину — лоте-
рейный бал, устроенный чиновником с целью наживы. Групповой портрет
чиновников и их семей составляет центральный интерес рассказа. Если,
изображая дикость и темноту быта низших сословий и резко осуждая их
образ жизни, писатели обличительного направления высказывали сочув-
ствие угнетенным и забитым людям, то быт высших сословий и среднего
чиновничества, жадно стремившегося к материальным благам, во всем
покорного сильным мира сего и участвовавшего в угнетении народа, изо-
бражался в реалистической обличительной литературе начала 40-х годов
чаще всего сатирически.

Григорович уделяет много внимания изображению обычаев, характер-
ных для мира мелкого чиновничества. Он показывает, что даже такие
•общечеловеческие чувства, как дружба, товарищество, родственные чузства,
любовь, — приобретают в этой среде особый специфически «чиновничий»
искаженный характер.

Повесть «Соседка», как и «Лотерейный бал», посвящена изображению
чиновничьей среды.

Героем повести является молодой чиновник Ласточкин, вынужденный
•«перейти в другой департамент» вследствие случайной неожиданной встречи
у одинокой молодой соседки с «его превосходительством».

Григорович показывает убожество духовного мира своего героя, укра-
шающего квартиру портретом своего «начальника» в богатой раме. Высшим
наслаждением его является прогулка в щегольских ботинках по Невскому
лроспекту.

В период своего сотрудничества в альманахах Некрасова Григо-
рович находился под сильным и непосредственным воздействием Белин-
ского. Разъясняя историческое значение деятельности Белинского, Черны-
шевский в «Очерках гоголевского периода» писал и о влиянии Белинского
на Григоровича.

Рост сопротивления крестьян помещикам, оживление революционных
настроений в русском обществе и активизация революционного движения
в Европе во второй половине 40-х годов ставили перед литературой новые
задачи. Белинского и его друзей уже нс удовлетворяли в полной мере до-
стижения обличительной литературы первой половины 40-х годов. Великий
критик-демократ стремился сделать литературу активным проводником

1 Здесь и дале.' цитаты приводятся по изданию В. Г. Белинский, Поля. собр.
соч., тт. I- —XI (1900--1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—XIII
(1926— 1943) под редакцией В. С. Спиридонова.
социалистических идей. .Литература, по мысли Белинского, должна обра-
щаться к низшим сословиям, будить в них сознание и социальный протест.
Поиски новых путей развития русской прогрессивной литературы, стремле-
ние приблизить литературу к народу — все это сказалось и на настроениях
Григоровича. Он испытывал неудовлетворенность своим творчеством, остро
чувствовал свою теоретическую и политическую отсталость. Осознанию нм
своей отсталости много способствовало сближение его в это время с со-
циалистическим кружком Бекетовых, многие члены которого вскоре вошли
в кружок Петрагаевского. Григорович вспоминает, что общественные во-
просы стали занимать его только в начале второй половины 40-х годов:
«Многое, о чем не приходило мне в голову, стало теперь занимать меня...
Успех моего умственного развития выразился уже тем, что моему самолю-
бию было больно за маю отсталость.. литературными моими попытками
и тем, что они печатались, нечем было гордиться; я вполне уже сознавал
их незначительность и незрелость. Последнюю мою повесть „Соседка",
написанную в промежуток этого времени, я почти стыдился признать за
свою. Я чувствозал, что дальше так идти нельзя.. » (XII, 277)

Интересом к проблеме крестьянства и крепостного права, господство-
вавшим в кружках передовой революционно настроенной молодежи, сле-
дует объяснить решение Григоровича поехать в деревню.

Реальные факты жизни и быта крепостной деревни привели Григоро-
вича к замыслу большой повести из жизни крестьян. В основу своей пове-
сти Григорович положил действительное событие, имевшее место в имении
его матери. Григорович ставил перед собой нелегкую и новую в литера-
туре 40-х годов задачу: создать реалистическую повесть, правдиво изобра-
жающую жизнь крепостной деревни, дать широкую картину крестьянского
быта и показать психологию крестьянина, на которого падают нее тяготы
крепостничества.

Для того чтобы проникнуть в быт и в психологию крестьянина, Гри-
горович стал «практически изучать» язык народа, беседовать с крестья-
нами, записывать особенности их речи. Народная речь и народная поэзия
широко использовались им затем как средство правдивого показа жизни
крестьянства. В повести «Деревня» рассказывалась простая, но полная
драматизма история сироты Акулины, воспитанной в чужой семье на бар-
ском дворе и выданной по воле «доброго барина» замуж за парня из бога-
той семьи, не хотевшего жениться на сироте-бесприданнице Акулина
умирает, сломленная побоями мужа, непосильным трудом на барщине и
жестоким обращением с нею родни мчжа. Повесть закапчивается глубоко
тоагической сценой похорон Акулины и одинокого горя се дочери — сиротки
Дуни.

История, рассказанная Григоровичем, была не только вполне досто-
верна, но и крайне типична для крепостной деревни. Григорович метко
вскрывал эгоизм помещиков, жестоко эксплуатирующих крестьян. Суро-
вость семейных отношений в среде крестьянства писатель показал как ти-
пическое явление, теснейшим образом связанное с крепостным правом,,
произволом помещиков и управляющих. Нищета, бесправие, непосильный
труд разрушают нормальные отношения в крестьянской семье, предопре-
деляют жестокость нравов деревни, поичем особенно страдают бедные кре-
стьяне, зависящие не только от произвола помещиков, но и от воли бога-
теев-односельчан.

Григорович уделяет много места характеристике быта деревни в целом
и изображению отдельных сторон крестьянского быта (неслучайно повесть,
носит обобщающее название «Деревня»). Писатель подробно останавли-
вается на условиях, в которых растут крестьянские дети, объясняет при-
чину огромной детской смертности в деревнях. Специальное рассуждение,
представляющее собой как бы отдельный очерк в повести, он посвящает
характеристике ремесел — «промыслов» крестьян средней России. Азтор-
показывает тяжелый труд крестьян, рисует картину крестьянской свадьбы,,
описывает деревенский трактир. Однако нельзя сказать, чтобы героиня
повести и ее индивидуальная судьба играли в произведении Григоровича
второстепенную служебную роль одного из фактов, характеризующих среду,
как это бывало в ранних «физиологических очерках» Григоровича. История
Акулины выражает главную мысль повести — мысль о том, что социаль-
ная несправедливость, неразумность общественных отношений трагически
отражаются на судьбе отдельного человека. Общество калечит, терзает чело-
века, делает его несчастным и преждевременно убивает его. Григорович:
подчеркивает типичность судьбы своей героини, намекая в конце повести
па неизбежность такой же участи для дочери Акулины и предпосылая каж-
дой главе эпиграфы—народные песни и поговорки, говорящие о тяжелой
и бесправной доле женщины-крестьянки. Характерно, что в число этих
эпиграфов Григорович включил народную поговорку о бесправности кре-
постных крестьян вообще: «Господин что плотник, — что захочет, то и вы-
рубит» (I, 108).

Сделав крестьянку героиней повести, Григорович, однако, не смог по-
казать в полной мере ее органические связи со средой. Акулина оказалась
чуждой крестьянской среде, экзальтированной поэтической натурой, тонкой
и недоступной пониманию окружающих. Эта нетипичность характера цен-
тральной героини была наиболее уязвимой чертой повести.

Большим достижением Григоровича в этом первом его крупном произ-
ведении явился язык повести, пронизанный элементами народной речи и
обогащенный фольклорной образностью. Удачей писателя были и художе-
ственные списания русской природы.

Описания природы в этой повести были средством, при помощи кото--
рого автор раскрывал переживания героини и характеризовал условия быта
и труда крестьян.

Повесть «Деревня» знаменовала собою начало нового этапа в твор-
честве Григоровича и была значительным явлением в литературе крити-
ческого реализма 40-х годов.

Новым в повести Григоровича было прежде всего самое обращение-
к жизни крестьянства. Реалистическая литература начала 40-х годов изу-
чала главным образом жизнь городской бедноты или быт высших сословий.

Свежесть и необычность «Деревни» была замечена сразу, как только
она появилась в печати.1 Белинский особенно подчеркивал ее связь с реа-
листическими «физиологическими очерками». У Григоровича, писал Белин-
ский, «есть замечательный талант для тех очерков общественного быта,,
которые теперь получили в литературе название физиологических... что
касается собственно до очерков крестьянского быаа, это блестящая сторона
произведений г. Григоровича. Он обнаружил тут много наблюдательности
и знания дела, и умел выказать то и другое в образах простых, истинных,
верных, с замечательным талантом. Его ..Деревня" — одно из лучших бел-
летристических произведений прошлого года» (X, 421).

Белинский отметил также и слабые стороны повести Григоровича.
Оп указал, что писателя постигла неудача при попытке «заглянуть во вну-
тренний мир героини его псвести, и вообще, из его Акулины вышло лицо-

1 «Огечес.'венные записки», 1846, кн. XII.
довольно бесцветное и неопределенное, именно потому, что он старался
сделать из нее особенно интересное лицо» (X, 421).

Основной недостаток повести Григоровича Белинский видел в том, что
Акулина представлена не как рядовая крестьянка и оторвана от своей со-
циальной среды. Однако при всех недостатках повести Белинский отмечал
огромное значение предпринятой здесь Григоровичем попытки раскрыть
переживания крестьянки и показать темные стороны деревенского быта.
Белинский встал на защиту «Деревни» против нападений славянофильской
критики.

В среде славянофилов, основывавших свои теории на идеализации
патриархальных устоев крестьянской семьи, «Деревня» вызвала возмуще-
ние. Повесть Григоровича рассеивала «дым ладана»,' которым окружили
славянофилы крестьянство и который подчас мешал передовой интелли-
генции разглядеть истинные черты народа, его жизни и характера.

В сентябрьской книжке «Москвитянина» за 1847 год один из видней-
ших идеологов славянофильства Ю. Самарип выступил под псевдонимом
М .. 3. . К, со статьей «О мнениях „Современника" исторических и лите-
ратурных». В этой статье Самарин обрушился на произведения писателей,
группировавшихся вокруг «Современника», в том числе и на «Деревню»
Григоровича, хотя эта повесть была напечатана в «Отечественных запис-
ках». Особенное неудовольствие Самарина вызывало то, что писатели-реа-
листы показывали общество, раздираемое острыми внутренними противо-
речиями, рисовали классовую берьбу в русском обществе.

Славянофилы считали, что классовой борьбы в России нет и быть не
может. Исходя из такого убеждения, Самарин усматривал основной порок
повести Григоровича в том, что «в ней собрано и ярко выставлено все, что
можно было найти в нравах крестьян грубого, оскорбительного и жестокого.
Но поражают не частности, а глубокая бесчувственность и совершенное
отсутствие нравственного смысла в целом быту».1 2 Самарина волнуют не
реальные условия существования крестьян («частности»), а «общий смысл
быта» — метафизическая категория, которую славянофилы привносили в дей-
ствительность, требуя, чтобы оценка действительности и изображение ее
в литературе производились сквозь призму этой «чистой идеи». Белинский
сразу же уловил эту тенденцию Самарина и отвечал ему: «Вы сами сказали,
что в первой повести он «Григорович» выставил все грубое, оскорбительное
и жестокое, что можно было найти в нравах крестьян. Если это можно
было найти, значит, это не выдумано, а взято из действительности, значит
это истина, а не клевета... Какое вы имеете право требовать от автора,
чтобы он замечал и изображал не ту сторону действительности, которая
сама мечется ему в глаза, которую он узнал, изучил, а ту, которая вас за-
нимает?» (XI, 29).

Спор между Белинским и Самариным имел политическое значение.
Самарин пытался опорочить самый метод типизации реалистической лите-
ратуры 40-х годов Он выступал против изображения типических характе-
ров рядовых людей, отстаивая романтический принцип «резко отмеченных
личностей», «личных характеров» (выражения Самарина), толкая тем са-
мым литературу на путь идеализации действительности. Оп обрушивался
на писателей, которые подчеркивали сущность явлений яркими образами
и сознательно заостренным изображением отрицательных сторон современ-
ной социальной действительности.

1 А И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. ХШ, Пгр., 19'19 стр. 121.

2 Ю. Ф, Самарин, Сочинения, т. I, изд. Д. Самарина, М„ 1900, стр. 77.
Белинский отстаивал реалистическое искусство, изображающее жизнь
-общества в ее типичных чертах, и выступал против попыток славянофилов
идеализировать действительность. Доказывая правдивость картины дере-
венской жизни в повести Гриюровича, Белинский ссылается на статисти-
ческие данные о смертности деревенских жителей, подтверждающие пра-
вильность общей обличительной тенденции Григоровича.

Самарин обвинял Григоровича в отсутствии любви к народу. Он
утверждал, что картины страшного деревенского быта могут оттолкнуть от
-филантропической деятельности «образованных людей» — разумеется по-
мещиков, у которых могло бы явиться намерение сблизиться с народом.
Юп настойчиво проводил мысль о необходимости «ноавственного сближе-
ния» дворянской интеллигенции с крестьянами. В результате такого
«сближения», по мнению славянофилов, Россия должна была вернуться
к исконным патриархальным фермам жизни.

Белинский, напротив, видел проявление истинной любви к пароду
в участии писателя в борьбе за реальное освобождение крестьянства от
крепостной зависимости. Позесть Григоровича, наглядно показывавшая,
•что никакое «нравственное сближение», филантропия и благотворительность
помещиков нс могут помочь крестьянам, объективно подводила к мысли
о необходимости уничтожения крепостного права.	“

Г уманистическая защита крестьянства и беспощадное обличение
•крепостнических порядков, начатые Григоровичем в «Деревне», были
продолжены им в повести «Антон-Горемыка», написанной в 1847 году
и напечатанной в XI книжке «Современника» за 1847 год.

Сюжетом этого произведения явилась история крепостного крестья-
нина, разоренного и доведенного до гибели управляющим барина — Ники-
той Федоровичем. Повесть эта, так же как и «Деревня», дает яркую и
широкую картину жизни крепостной деревни. В центре внимания автора
снова крепостной крестьянин.

Однако духовный склад и нравственный облик главного героя
в «Антоне-Горемыке» уже лишен тех черт идеализации и романтической
экзальтации, какие были характерны для героини повести «Деревня».
Антон — рядовой мужик Он темен, забит и бесправен. Проходя мимо
пустого господского дома, Антон снимает в холодный день шапку и не
надевает ее, пока не минует все хозяйственные постройки помещика.

Вместе с тем писатель показывает, что насилия и нечеловеческая
эксплуатация могут довести до протеста даже такого забитого крепостного
крестьянина, как Антон. Когда эксплуатация управляющего становится со-
вершенно непереносимой, он пишет по поручению крестьян жалобу помещику
па управляющего. Убедившись, что помещик действует заодно с управляю-
щим и что у него искать защиты бесполезно, доведенный до отчаяния без-
выходностью своего положения, бедностью и новым горем — пропажей ло-
шади, Аптон ночью приходит к управляющему с не до конца ему самому
ясным намерением потребовать от своего имени и от имени остальных кре-
стьян отчету Никиты Федоровича в беззаконных действиях. Патетическому
образу замученною и затравленного крестьянина Григорович противопо-
ставляет сатирически нарисованную фигуру управляющего. Подобно барину,
разоряющему крестьян ради своей прихоти, спекулирующему хлебом во
время неурожаев и голода, Никита Федорович основывает свое обогащение
на самой хищнической эксплуатации крестьян, диком произволе и грабеже.
Никиту Федоровича Белинский охарактеризовал как «подлого холопа,
с детства привыкшего подобострастно служить чужим страстям и прихотям,
женатого на отставной любовнице родителя своего баркна. И ему-то, не
знакомому ни с каким человеческим чувством, поручена судьба и участь,
всех Антонов, ..» (XI, 93).

Никита Федорович не изображается Григоровичем как человек исклю-
чительный или выдающийся своей жестокостью. Григорович показывает, что
поведение Никиты Федоровича типично и является прямым и естественным,
следствием крепостнических отношений, произвола помещиксс и бесправия,
крестьян.

Проводя своего героя через ряд мытарств, Григорович наглядно пока-
зывает, что закон всегда на стороне помещика и управляющего. Крестья-
нин же фактически стоит вне закона. Его грабят и унижают помещики и
управляющие, кулаки и кабатчики, барышники и чиновники.

Повесть Григоровича приводила к выводу, что единственным сред-
ством спасения крестьянства от физического вымирания и полного обнища-
ния является немедленное уничтожение крепостного права и всех институ-
тов, связанных с ним. Повесть закономерно оканчивалась крестьянским»
восстанием.

Цензура запретила печатание «Антона-Горемыки», и только ходатай-
ство Никитенки — официального редактора «Современника», на свой риск
изменившего конец повести, спасло ее от цензурного запрета. Никитенко'
исключил эпизод крестьянского восстания и уничтожил сцену расправы
с Никитой Федоровичем. После его «исправлений» повесть заканчивалась-
тем, что закованного в кандалы Антона отправляют в острог, впереди его-
ждет Сибирь.

Однако даже и такое искажение конца повести не могло изменить ее-
идейного смысла.

Поставленная в связь со всем повествованием сцена присоединения-
Антона к разбойникам наводила на мысль о закономерности появления
разбойничьих шаек из среды разоренных и доведенных до отчаяния кре-
стьян; трагическая судьба Антона, попадающего в острог, лишний раз под-
черкивала мысль о полной бесправности крестьян в крепостническом госу-
дарстве.

Повесть Григоровича произвела огромное впечатление на читателей
в период резкого усиления крестьянского движения и роста общественного
протеста против крепостного права. Она вызывала горячую ненависть»
к крепостничеству, будила революционную активность передовых сил обще-
ства.

Герцен следующим образом описывал свое впечатление от этой по-
вести: «Когда я покидал Россию, я был мало знаком с произведениями
Григоровича. Он был тогда одним из молодых авторов, только только начи-
навших писать. В Неаполе в 1648 году, я впервые прочел „Антона-Горе-
мыку“, простую историю крестьянина, которого преследует бурмистр за
то, что он иод диктовку других крестьян написал помещику прошение, на-
правленное против этого бурмистра. Это „memento patriam“ 1 было особенно-
тяжело в переживаемую Италией революционную пору, под сладким,
ласкающим воздухом Средиземного моря. Я чувствовал угрызения совести;
мне было стыдно находиться там, где я находился. Крепостной мужик,
прежде времени изможденный, бедный, добрый, кроткий, невиновный и,
все же, бредущий с цепями на ногах в Сибирь, неотступно преследовал
меня.. .».* 2

В письмах к Боткину Белинский сообщал об огромном впечатлении,
которое произвела на него повесть Григоровича: «Вероятно, ты уже полу-

• Помни о родине (лат.").

2 А. И. Герцен, Поля. собр. соч. и писем, т. IX, 1919, стр. 99—100
шил XI № „Современника". Там повесть Григоровича, которая измучила
меня; читая ее, я все думал, что присутствую при экзекуциях. Страшно! ..
Цензура чуть ее не прихлопнула; конец переделан — выкинута сцена раз-
-боя, в которой Антон участвует».1 В другом письме к Боткину Белинский
добавлял: «Ни одна русская повесть не производила на меня такого страш-
ного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая ее, мне ка-
залось, что я з конюшне, где благонамеренный помещик порет и истязует
целую вотчипу—законное наследие его благородных предков».1 2

Белинский высоко ценил художественные достоинства и реалистиче-
скую правдивость повести, яркие картины быта деревни, мастерски нари-
сованные Григоровичем: « ..в „Антоне" я не заметил длиннот, или, лучше
•сказать, упивался длиннотами, как амброзиею богов... Боже мой! какие
изучение русского простонародья в подробных дс мелочности описаниях
ярмарки!».3

Белинский указывал, что в «Антоне-Горемыке» Григорович удачно
применяет художественный метод и осуществляет замыслы, впервые воз-
никшие в его «Деревне», «Г. Григорович, — писал Белинский, — посвятил
Свой талант исключительно изображению жизни низших классов народа...
Он... постоянно держится на почве хорошо известной и изученной им дей-
ствительности; но его два последние опыта „Деревня" .. и в особенности
„Антон-Горемыка"., идут гораздо дальше физиологических очерков.
„Антон-Горемыка"—больше, чем повесть: это роман, з котором все верно
•основной идее, все относится к ней, завязка и развязка свободно выходят
из самой сущности дела. Несмотря на то, чтс внешняя сторона рассказа вся
вертится на пропаже мужицкой лошаденки; несмотря на то, что Антон —
мужик простой, вовсе не из бойких и хитрых, он лицо трагическое, в пол-
ном значении этого слова. Эта повесть трогательная, по прочтении которой
в голову невольно теснятся мысли грустные и важные. Желаем от всей
души, чтобы г Григорович продолжал идти по этой дороге, на которой от
его таланта можно ожидать так много» (XI, 138—139). В «Антоне-Горе-
мыке» Белинский не находит недостатков, которые он видел в «Деревне».
Центральный герой повести — действительно трагический герой, однако он
типичный представитель крестьянства, в натуре его нет ничего необыкно-
венного и выделяющего его из среды. Григоровичу удалось проникнуть
во внутренний мир крестьянина, и гуманизм его обретает огромную дей-
ственность потому, что он направлен на реального «нехитрого» крепостного
мужика. Писатель вполне овладел повой фермой реалистической повести из
крестьянского быта. Сюжет его повести зиждется на реальных фактах и
условиях существования крестьян, и в то же время повесть не сбивается
на «физиологический» очерк.

Белинский подметил и совершенно новую черту в стиле «Аптона-
Горемыки» Повесть порой начинает по широте охвата действительности
и по глубине поставленных в ней вопросов приближаться к роману. Великий
критик предвидел, таким образом, дальнейшее развитие творчества Григо-
ровича от повести к роману из народной жизни. В своей борьбе с эстетами
Белинский опирался, наряду с другими лучшими произведениями реалисти-
ческой литературы того времени (рассказы из «Записок охотника» Турге-
нева, произведения Герцена, Некрасова и др.), и на «Антона-Горемыку»
Григоровича. Оп указывал, что произведения писателей реалистического

1 Белинский. Писем?, т. III. СПб.. 1914, стр. 287

2 Там же, стр. 324— 325.

3 Там же, стр. 324.
направления защищают интересы угнетенного парода, поэтому они нена-
вистны эстетам, скрывающим под маской свободы от политической борьбьв
свсю при! ерженность интересам и вкусам эксплуататоров. Эстетствующая
критика смотрит на литературу глазами барина — «любителя чтения».
Естественно, что такой «ценитель прекрасного» может отнестись к по-
вести, вроде «Ан гона-Горемыки», только отрицательно. Острый показ со-
циальных противоречий в повести Григоровича дал возможность Белин-
скому иносказательно выразить мысль о классовом характере литератур-
ной борьбы.

На повестях Григоровича, и прежде всего повести «Аптон-Горемыка»,,
воспитывались многие будущие защитники народа — революционные демо-
краты и писатели, посвятившие свое творчество реалистическому изобра-
жению народа.

Салтыков Щедрин вспоминал позже о том, как глубоко взволновали
его повести Григоровича- «Я помню „Деревню", помню „Антона-Горе-
мыку", пемнго так живо, как будто всё это совершилось вчера. Эго был
первый благотворный весенний дождь, первые хорошие, человеческие слезы,
и с легкой руки Григоровича мысль о том, что существует мужик-человек,
прочно залегла и в русской литературе, и в русском обществе».1

Лев Толстой, писавший Григоровичу по случаю пятидесятилетия, упо-
минал о том огромном влиянии, которое оказала повесть «Антон-Гс.ремыка»
на него, читавшего это произведение в свои юношеские годы.

Григорович становится постоянным сотрудником «Современника».
Вслед за «Аптоном-Горемыкой» он напечатал в «Современнике» рассказ
«Бобыль».1 2 В нем он изобразил гибель больного старика-бобыля, разо-
ренного крестьянина, которого в бурную ночь выгоняет в поле барыня-фи-
лантропка, боящаяся, что в случае смерти больного ей придется объяс-
няться с полицией. Узнав поутру о том, что крестьянин умер и что труп
его найден в поле, барыня убеждается, что «поступила правильно». Гри-
горович с большой симпатией рисует образ старика-бобыля, добродушие,
скромность и искренность которого особенно ярко выступают при столкно-
вении с лицемерием и бессердечием «сердобольной» барыни.

В том же 1848 году Григорович поместил в «Современнике» повесть
«Капельмейстер Сусликов». В этой повести писатель касается новой для
него гемы — судьбы талантливого человека из народа в условиях крепост-
ного права. Григорович показывает, что наделенный дарованием крепост-
ной только случайно может получить образование; он рисует историю
мытарств талантливого крепостного крестьянина Сусликова, его рабскую
зависимость от помещиков-меценатов и капельмейстеров, заставляющих
талантливого музыканта всю жизнь скрызать свое авторство и присыиваю-
щих себе его произведения. Подневольная жизнь, ее бесперспективность,
материальная зависимость и бесправность постепенно вырабатывают
в Сусликове «смирение», «покооность». Окончательно забитый, он подпадает
под власть своей квартирной хозяйки, польстившейся на его жалованье,
женится на ней и, отчаявшись выбиться в люди, начинает пить. «Призна-
ние» Сусликова, приглашение его в столичный оркестр благодаря знатоку
музыки, услышавшему случайно в провинции исполнение произведений
Сусликова и поразившемуся его одаренности, оказывается бесполезным.
Загнанный и измученный, Сусликов умирает в дороге,

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Ноли. собр. соч., т. XIII, Гослитизлт, 1936,
стр, 229.

2 «Современник», 1848, т. VIII. кн. 3.
К почести «Капельмейстер Сусликов» примыкает большая повесть Г ри-
горовича < “Неудавшаяся жизнь» («Отечественные записки», 1850). Здесь
писатель также ставит перед собой цель показать закономерность гибели
талантов в современном ему обществе. Герой этой повести — молодой чрез-
вычайно одаренный художник Андреев — вследствие бедности вынужден
бросить Академию художеств, вернуться в провинцию и поступить на
службу мелким чиновником.

Используя свои впечатления и наблюдения, накопленные в пору пре-
бывания в Академии художеств, Григорович включает в повесть ряд очер-
ков повседневного быта художников Он полемизирует с получившим ши
рокое распространение в вульгарно-романтической беллетристике представ-
лением о художнике как о вдохновенном безумце, совершенно чуждом окру-
жающему его материальному миру. Художник так же зависит от материаль-
ных условий, как и любой другой человек В повести показано, что цвет
русского искусства, лучшие художники в огромном большинстве своем —
выходцы из беднейших слоев общества. Устами одного из героев автор
повести дает «легкий физиологический очерк» богатых «аматеров», кото-
рые бросились в искусство, привлеченные примером славы Брюллова, но не
способны ни на какой труд и рассматривают занятие живописью лишь как
средство убить время и порисоваться своим «талантом» и «тонким вкуссм».
Эти «незаконные дети муз» «заражены мыслью, что художник должен
непременно отличаться чем-нибудь оригинальным» (II, 206), и все свои
усилия они направляют на тс, чтобы приобрести «художественную внеш-
ность». В то время, когда эти молодые богачи занимают места в Акаде-
мии, молодежь с истинным призванием погибает, не находя путей в искус-
ство. Герой повести Андреев заявляет: «И, право, бог знает как гооько
делается на душе. .. когда подумаешь, что могло бы ожидать меня при
других обстоятельствах... Как ни говори, судьба моя, судьба всей моей
жизни разрешилась оттого, что не было каких-нибудь пятисот	рублей или

тысячи, одной	тысячи? Но кто поверит, да и кому	какая нужда до несча-
стий, в какие	ввергает нашего	брата недостаток.	Несчастие,	совершаю-
щееся в тиши,	между четырьмя	стенами, несчастие,	прикрытое	жиденьким,

но чистым пальто, в шляпе без видимого разрушения, — никого нс тро-
гает. ..» (II, 258).

В конце этой повести, однако, прозвучала нотка новая и несколько
неожиданная для автора «Антона-Горемыки» и «Бобыля», разоблачившего
в прежних своих произведениях благотворительность и филантропию поме-
щиков и аристократов. Устами героя нозести, Борисова, Григорович выра-
жал уверенность в том, что организация благотворительного Общества по-
ощрения художников гарантирует в дальнейшем благополучие художников:
«Да, Петровский, — восклицает Борисов, — теперь уже, вероятно, никого из-
нас не постигнет жалкая участь нашего бедного Андреева!..» (11, 259).

Эта неожиданная концовка, явно противоречившая всей концепции
повести в целом и значительно снижавшая ее социально-общественное зна
чение, несомненно отражала сдвиги, происходившие в сознании писателя,,
начавшуюся эволюцию его от демократических настроений в сторону либе-
рализма.

Политическая ограниченность Григоровича, непоследовательность его-
демократических тенденций, либеральные иллюзии, которые были ему свой-
ственны, привели к тому, что в сложной политической обстановке конца
40—начала 50-х годов писатель пе оказался в числе передовых представите-
лей русской литературы, сознательно хранивших и мужественно отстаивав-
ших великие заветы Белинского.
После революции 1848 года в Европе правительство Николая I, обес-
покоенное ростом крестьянских восстаний и развитием революционных на-
строений в обществе, предприняло развернутое наступление на все передо-
вые силы, боровшиеся за освобождение крепостного крестьянства. Одной
из форм борьбы с революционными настроениями было создание особого
комитета под председательством генерал-адъютанта Меншикова для рас-
смотрения вопроса о современном состоянии журналов и проверки дей-
ствий цензуры.

. раф Строгано^, делавший специально о «Современнике» доклад на
заседании комитета 29 марта 1848 года, заявил, что вся деятельность
«Современника» проникнута «опасными» тенденциями. Наиболее «опас-
ными» произведениями из напечатанных в «Современнике» Строганову
представлялись: «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинского,
•статья Герцена «Об историческом развитии чести» и «Антон-Горемыка» и
«Бобыль» Григоровича.

Политическая обстановка, складывавшаяся в стране, не замедлила ска-
заться и на позиции либеральных сотрудников «Современника». Либералы
испугались не столько правительственного террора, сколько самсго при-
зрака крестьянской революции, который встал перед ними после револю-
ции 1848 года, в период роста крестьянских волнений в России. Идя
на сделку с правительством, опи подвергали «пересмотру» всю демо-
кратически настроенную литературу и критику 40-х годов, подвергли
ревизии и наследие Белинского, самое имя которого становилось за-
претным.

В № 1 «Современника» за 1849 год вместо исполненных революцион-
ного пафоса годовых обзоров Белинского появилась статья П. В. Аниеи-
коза «Заметки о русской литературе прошлого года». Анненков делал по-
пытку ревизовать основные критические оценки Белинского. Не называя
цензурно-запретной фамилии покойного критика, он давал, однако, понять,
что Белинский сильно преувеличивал значение некоторых произведений
реалистического направления

Анненков сознательно затушевывал политическое значение произве-
дений Герцена, Тургенева, Григоровича и искажал их смысл. Так, на-
пример, в повести Григоровича «Бобыль» он усматривал образ доброй
барыни.

Политическая и литературная обстановка конца 40—начала 50-х годов
сказалась и на творчестве Г ригоровича. Он не пошел на открытое и прин-
ципиальное ренегатство, как целый ряд либеральных писателей и крити-
ков. Однако его произведения конца 40-х (с 1849 года) и начала 50-х годов
з значительной мере утрачивают свою политическую остроту и глубину по-
каза социальных противоречий. Появляются черты, свидетельствующие
о начавшемся отходе его от обличительного реализма.

Это сказалось уже в повести «Четыре времени года», напечатанной
в № 12 «Современника» за 1849 год.

Григорович рисовал и здесь нужду и бесправие крестьян. Повести
предпослан выразительный эпиграф из народной песни:

Ох, вескою да беспольице,
Летом тяжкие рабстушки,
Осенью да бсэдооожьице,
Зимой — зимушка студеная.

Эта краткая характеристика трудового года крестьянина, составленная
самим народом, дает понять читателю уже в начале повести, что тяжелые
материальные и социальные условия жизни держат крестьянина в постоян-
Д. В. Григорович,
Литография П. И Иванова. 1854. С фотографии Александровского.

ной кабале. Григорович показывает, как тяжело работая целый год, кре-
стьяне пребывают в беспрестанном страхе разорения, которое неминуемо
наступит, если погода не будет благоприятствовать. Крестьянам отведена
самая плохая земля: «. . . на кашу землицу не угсдишь. песок да глина...»
(I, 317), — говорит герой повести. Только при самой благоприятной погоде
она дает урожай.

Изображая быт деревни середины века, Григорович заметил новое
явление деревенской жизни — эксплуататора кулака-предпринимателя.
В повести дан яркий образ такого кулака. «Никанор Иваныч играл силь-
ную роль между мужиками того уезда; хотя он был такой же сермяжник,
как и они, однако ж, он держал их всех в своих руках... Никанор Иваныч
знал, следовательно, более или менее обстоятельства каждого мужика и,
разумеется, кто себе враг, пользовался частенько этим знанием»
(I, 334, 335).

1 ригорович показывает, что люди, подобные Никанору Ивановичу,
не являются редкостью в деревне. Они объединяются в целое сословие:
«. .. он во многом походил на купца... водился охотнее с уездною знатью,
мельниками, купцами и дворовыми людьми; с мужиками же кумился не
иначе, как с богатыми...» (I, 335).

Наряду со «счастливой, патриархальной» семьей, стоящей в центре
понести, Григорович создает образ Дарьи — молодой женщины, сломленной
побоями мужа и непосильным трудом, во многом повторяющей образ Аку-
лины из «Деревни».

Однако от крестьянских повестей .'ригоровича 49-х годов «Четыре
времени года» резко отличаются тем, что вопрос о крепостном праве и
о взаимоотношениях крестьян и помещиков остается вне поля зрения
автора. Намеченные в повести проблемы бедности крестьян, безземелья,
зависимости крестьян от кулака не получают в ней достаточного развития.
Повесть кончается тем, что благодаря на редкость благоприятной погоде
крестьяне снимают обильный урожай. Любовная коллизия легко устра-
няется продажей коровы и уплатой выкупа отцу невесты. В обрисовке
героев появляются черты сентиментальности, особенно это заметно в изо-
бражении любви крестьян. Появляется в повести 1 'ригоровича и новое
лицо — испорченная фабричной жизнью солдатка, которая «мутит» народ
и занимается «недобрыми» делами.

В 1853 году молодой Н А. Добролюбов начал работать над критиче-
ской статьей об этой повести Григоровича. Сохранился черновик разбора
повести: «Редко случается мне испытывать при чтении книг такое удоволь-
ствие,— писал Добролюбов, — какое доставляют мне повести Григоровича
из сельского быта. Особенная теплота души и уменье затронуть за живое
любопытство читателя самыми, повидимому, ничтожными сценами, состав-
ляют, по моему мнению, глазные достоинства г. Григоровича».1 Как наи-
более сильные стороны повести 1 ригоровича Добролюбов выделяет «кар-
тины сельской природы во все времена года и описания крестьянских
работ».1 2 Очень хорош, по мнению Добролюбова, в повести образ «бедной
Дарьи». Критик отмечает далее надуманность обоаза Домны, которая
в изображении Григоровича «ни старинная злая волшебница, ни новая
сплетница».3 Добролюбов указывает на недостатки языка повести: «.. .раз-
говоры Петруши с Парашей, равно как и причитанья Дарьи—сочинение

1 Н. А Добролюбов, Поли. собр. соч., т. I. Гослитиздат, 1934, стр, 596.

2 Там же.

3 Там же.

39 История русской литературы, VII
автора; несколько простонародных слов не изменяют целого склада речи,
который совсем не походит в этих местах на простую мужицкую речь».1
Характерно, что Чернышевский в своей иронической пародии на кое-
стьянские рассказы Григорович;, высмеял то же место из повести «Четыре
времени года», которое привел Добролюбов в качестве примера искажения
народной речи в этой повести.

Б рассказах и повестях начала 50-х годов либеральные стороны миро-
воззрения Г ригоровича выступают еще более резко. В рассказах «Мать и
дочь» (1850) и «Смедовская долина» (1852) Григорович объявляет глав-
ным злом народной жизни растлевающее влияние фабрик на нравствен-
ность крестьян. В повести «Пахарь» Григорович противопоставляет осо-
бенности «характера» крестьянина «характеру» городского жителя. Кре-
стьянин отличается от городского жителя, по мнению Григоровича, своим
смирением, кротостью, верой в небесное провидение. Постоянное общение
крестьянина с землею, его зависимость от стихийных сил природы вну-
шают ему сознание своего ничтожества, бессилия перед волей божьей. Са-
мые беды, которые приходится терпеть крестьянину, такого порядка, что
крестьянину «не на кого роптать» и «некого обвинять»: «И, в самом деле,
па кого здесь пенять? На дождик ли, который не во-время упал на вашу
ниву? на запоздалую ли весну и холодные утренники, которые задержи-
вают рост травы и озимей... Никто в этом не виновен. Горе ,,не от чело-
века". «Так знать, богу угодно!" „Его на то святая воля!.-" — скажет
нам здесь простолюдин» (VII, 228).

Григорович не говорит о главном и основном горе крестьянства — кре-
постном праве, умалчивает и о бесправии крестьян, об эксплуатации со сто-
роны помещиков и кулаков, о безземелье, обо всем том, что несравненно
страшнее плохой погоды, и о чем он сам так ярко рассказывал в своих
произведениях 4С-х годов. Все эти беды—«от человека», и они вызывали
в крестьянской среде не только «грешный рокот», но и сопротивление, до-
ходившее до восстаний.

Редактор «Отечественных записок», Коаевский, очевидно, учитывая
идейную эволюцию Григоровича, делал неоднократные попытки «перема-
нить» его ь свой журнал. Краевский обращался с письмами к Григоровичу,
уговаривая его отойти от деревенской тематики, «бросить Антонов-Горе-
мык», перестать изображать «зипуны» и обратиться к жизни «общества».7

В 1852 году Григорович напечатал в «Отечественных записках»
(№№ 1—7) большой роман «Проселочные дороги» о жизни поместного
дворянства.

Однако, обратившись в этом романе к жизни «общества», Григорович
не стал певцом дворянства. В «Проселочных дорогах» он оказался ближе
к традициям критического реализма и к сеоему творчеству 40-х годов, чем
в крестьянских рассказах начала 50-х годоь.

Изображая поместное дворянство, Григорович показал его паразитизм,
корыстолюбие, черствость, тунеядство. Центральный герой романа — одер-
жимый мелким честолюбием помещик — Аристарх Федорович Балахнов.
Он идет на мелкие подлости, интриги и подкупы ради того, чтобы быть
выбранным в предводители дгорянства. Рисуя целый ряд образов типич-
ных представителей дворянского общества, Григорович показывает, что
человеческие чувства искажены в этой среде, что благообразная внешность 1 2 *

1 Н. А. Добролюбов, Поля. собр. соч., т. I, 1934, стр. 597.

2 Письма Л. А Краевского к Д. В. Григоровичу. Рукописный отдел Государ-

ственной Публичной библиотеки им. М Е Сахтыхоьа-Щедрина (собрание автографов).
прикрывает здесь низкие страсти: алчность, карьеризм, тщеславие, эгоизм
и пр. Порфирий Павлович Васильков, галантный и сентиментальный кава-
лер, без конца надоедающий всем излияниями о своей любви к молодой
жене, при первом удобном случае покидает жену, заводит роман с другой
помещицей и не только не приезжает на зов умирающей жены, но даже не
присутствует на ее похоронах. Григорович показывает моральное разложе-
ние и материальное оскудение старых дворянских родов и рисует непри-
глядное лицо «новых помещиков» из буржуазии. В романе выведен моло-
дой помещик Бобохов — разбогатевший купчик, приобревший землю и кре-
постных. Бобохов груб и жесток со слугами и простыми людьми, но под-
халимствует перед богатыми и родовитыми дворянами

Положительными героями в «Проселочных дорогах» являются «беспо-
местный» дворянин Карачаез, его слуга Иван, жизнерадостная крепостная
горничная Глафира, талантливый живописец — крестьянин Калика.

Оторванный своим материальным положением от непосредственной
крепостнической «практики», постоянно нуждающийся в средствах и
чуждый дворянского тщеславия, бедный дворянин Карачаев оказывается
единственным из множества показанных Григоровичем помещиков, кото-
рый сохранил человеческие чувства, яскый взгляд на жизнь, уважение
к людям «низших сословий» Симпатия автора к представителям народа
ярко выразилась в романс. Однако в отличие от героев крестьянских пове-
стей Григоровича 40 х годов образы крестьян, слуг и дворовых являются
в романе второстепенными и обрисованы в своем большинстве бледно.

Большое литературное значение романа Г ригорозича состояло з том,
что он противостоял чрезвычайно оживившейся в годы «безвременья» дво-
рянской беллетристике — произведениям Евгении Тур, Авдеева и др.
Воскрешая реакционно-романтические художественные традиции, эти пи-
сатели посвящали свои произведения апологетике, воспеванию дворянства,
«изящного» салонного быта и «идиллической» жизни в дворянских по-
местьях. Роман Григоровича разоблачал «сов», «коршунов» и «сорок»,1
изображенных голубками в романах Гур и в повестях Авдеева.

С первых же страниц романа Григорович не скрывает своей враждеб-
ности дворянской «аристократической» литературе. Говоря о жанре сзоего
романа, Григорович неоднократно подчеркивает, что его произведение про-
тивостоит «светской» повести: «Есть... повести, — писал он, — в которых
преобладает так называемый анализ, повести, имеющие целью знакомить
большею частью с блестящим кругом, которые можно назвать... повестями
пусто-прозрачпо-психо логического содержания Их писать очень легко, осо-
бенно в последнее время... Действие происходит в будуаре, или на балконе
каменноостровской дачи... Подле открытого окна сидит героиня—графиня
или княгиня.. . Дверь отворяется является молодой человек задумчивого
вида. Он лев с головы до пяток (то-ссть он посещает балет, итальянскую
оперу, носиг штиблеты и обедает у Дюссо). Горький опыт паркетной жизни
поселил в нем разочарование' он холоден, спокоен; не много еще огня
таится под его новомодным жилетом...» (III, 128—129).

Таким образом, в этом романе Григорович являлся союзником Чер-
нышевского в деле разоблачения дворянской салопной литературы.

Печатание «Проселочных дорог» было приостановлено цензурой и
только после долгих хлопот вновь разрешено с тем, однако, чтобы Григо-
рович оговорился в романе, что изображаемые им лица являются неправдо-

1 Так определяет Чернышевский героев Авдеева в статье «Роман и повести М. Ал-
деева»; Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. II, М., 1949, стр. 218.
подобными карикатурами на действительных помещиков. Григорович вста-
вил требуемую страницу. Он заявил, что роман его является вогнутым
зеркалом, в котором собрано все уродливое, что еще встречается в тех
слоях дворянского общества, которые «удаляются от просвещения». Григо-
рович объяснял, почему помещиков он изобразил сатирически, а крестьян
сочувственно: «Вот на этот счет наши убеждения: человек бедный, не имев-
ший средств образовать себя и, следовательно, невиновный в том, что
является иной раз карикатурным посреди своего же общества, озбуждает
только глубокое сострадание; если такой человек, несмотря на свою гру-
бую оболочку, добр и честен, чувство сострадания заменяется мгновенно
уважением и сочувствием, и тогда вы уже, конечно, не станете над ним
смеяться. Совсем другое, по-нашему, должен возбуждать человек, добро-
вольно коснеющий в невежестве.. » (III, 129—130).

Чернышевский считал подобные рассуждения типичными для Григо-
ревкча 50-х годов, как, впрочем, и для ряда других либеральных писателей.
В своей позднейшей статье «Не начало ли перемены?» (1861) Чернышев-
ский указывал, что дворянские писатели, в их числе и Григорович, говоря
о народе, подчеркивают его кротость и забитость. Такое изображение на-
рода, по мнению Чернышевского, вытекает из убеждения: «Сам для себя
он ничего не может сделать, будем же склонять других в его пользу».1

Слабые стороны творчества Григоровича 50-х годов сказались в ро-
мане также и в том, что Григорович обошел вопрос о взаимоотношениях
помещиков и крестьян Показывая тунеядство, расточительность и бесхо-
зяйственность помещиков, он не показал вместе с тем, как сказываются
«затеи» помещика на положении крестьян. Это значительно снижало обли-
чительную силу романа.

Следующим крупным произведением Григоровича, напечатанным вскоре
после «Проселочных дорог», явился роман «Рыбаки» (1853). Писатель
дал здесь широкую этнографическую и бытовую картину жизни крестьян.
Он изобразил труд и домашний быт рыбаков, их семейные отношения, их
обычаи, их деловые отношения с работниками и крестьянами «из села».

С теплотой и симпатией рисует Григорович патриархальную семью
рыбаков Сазиновых и в конце романа драматически изображает ее распа-
дение. Огромную роль в разорении и распаде крестьянской семьи играет,
по мнению Григоровича, влияние фабрик. Вред фабрик Григорович усма-
тривает в «растлевающем влиянии» фабричного труда и быта, расшаты-
вающих вековые устои патриархальной крестьянской семьи, казавшейся
писателю основой всех основ в деревне:

«Первое впечатление при въезде в пахотную деревню... не совсем вы-
годно: тут не увидите вы ситцевых рубашек, самоваров, синих кафтанов,
не увидите гармоний и смазных сапог; но все это, в сущности, одна только
пустая внешность, которая может обмануто поверхностный, далеко не на-
блюдательный глаз... Тут только найдете вы ту простую, бесхитростную
жизнь, тот истинно здравый житейский смысл, который заключается в без-
условной покорности и полном примирении с скромной долей, определен-
ной Провидением; тут видна домашняя, семейная жизнь, которая для вся-
кого человека — и тем более для простолюдина — служит залогом истин-
ного счастия. В фабричных деревнях почти нет семейной жизни. . .»
(V, 293).

Представителем патриархальной семейственности в романе Григоро-
вича является Глеб Савинов — глава семьи. Эпическая фигура рыбака,

1 Н. Г. Чернышевский, По\н. собр. соч., т. VII, 1950, стр, 859.
любящего свой труд, хозяйственного, сильного и смелого, но упрямого и
сурового с домашними и работниками, производила большое впечатление
на многих читателей, в том числе и на Герцена. Григоровичу удалось
сделать жизненным и запоминающимся этот образ, в котором он стремился
воплстить типичные черты патриархального крестьянства. Глеб Савинов
предан традициям своего трудового и небогатого быта и живет «по-ста-
рому».

. ригорович показывает, что упорное нежелание Глеба отступать от
порядка, заведенного отцом и дедом, его нежелание отделять сыновей,
изменять места ловли рыбы неразумно на первый взгляд. Вместе с тем
видно и то, что только этим консерватизмом, в сущности, и поддерживается
единство семьи и ее относительное благосостояние Григорович подробно
останавливается на семейных отношениях Савиновых. Он показывает заби-
тость тетки Анны, суровость и жестокость старших сыновей, Петра и Васи-
лия, их стремление выйти из-под опеки отца и жить отдельно, деспотизм
Глеба и его эксплуататорское отношение к работникам и приемышу. Все
это придает большую жизненность образам «Рыбаков».

Показывая разлагающее влияние фабрики на крестьян, Григорович
снова коснулся вопроса, чрезвычайно важного для деревни того времени,
вопроса о кулаке —новом эксплуататоре и разорителе крестьян. Типический
образ кулака — трактирщика Герасима, «темного плута», держащего
я безысходной кабале бедных крестьян, скупающего краденое и спаиваю-
щего народ, является одним из высших достижений реализма Григоровича
в этом романе.

Вместе с тем в обрисовке ряда персонажей романа появляется новый
для Григоровича принцип. Григорович делит своих героев на людей «хищ-
ного» и «кроткого» психологического типа. Развитие характера этих новых
для Григоровича героев обусловливается не их социальной средой, не поло-
жением их в обществе, а самой их природой, врожденным психологическим
складом их личности. Через весь роман проходят два центральных героя:
этс младший сын Глеба, Ваня, и приемыш Григорий. Григорий является раз
рушителем семьи, Ваня — ее хранителем. С первых страниц романа Григо-
рович дает почувствовать, что характеру Вани свойственна «типичная» для
патриархального крестьянства кротость, а Григорий — «хищник». Достой
ный преемник Глеба Савинова, воспитанный в традициях крепкой патриар-
хальней семьи, Ваня является послушным сыном, трудолюбивым работ-
ником, почтительным другом старика-соседа и его дочери Дуни. Оп отго-
варивает отца ст намерения сдать в солдаты вместо него I ригория,
ссылаясь на то, что «воля божья», чтобы по очереди шел он, сын Сави-
нова, а не. сирота-воспитанник. Ваня уступает свою невесту Дуню Григо-
рию, которого она любит, Возвратившись из солдатчины, Ваня содержит
вдову Григория, ее ребенка и отца.

Григорий — «незаконный» сын «непутевого» горемыки Акима (кре-
стьянин-горемыка представляется теперь Григоровичу почти обязательно
«непутевым») и легкомысленной солдатки, попавший в семью Савинова
уже озорным и злым мальчиком, с самого детства пе обнаруживает ни
к кому сердечной привязанности. Когда умирает Аким, Ваня плачет, жа-
лея Акима, а Григорий, — огорчаясь, что Аким не успел ему дошить са-
поги. Оп не любит Глеба Савинова и не привязывается к его семье.
Страсть Григория к Дуне, зверская и животная, доводит девушку до по-
зора. Женившись на ней, Григорий делает ее несчастной и забитой жен-
щиной. Эти «хищные» черты характера Григория автор постоянно подчер-
кивает, описывая и его наружность.
Сравнивая своих героев, Григорович писал: «Задумчивое, прекрасное
лицо молодого рыбака сохраняло такое же спокойствие, когда он говорил
с Гришкой, как когда оставался наедине. Черные быстрые взгляды приемыша
говорили совсем другое, когда обращались па сына рыбака: они горели
ненавистью, и чем спокойнее было лицо Вани, тем сильнее суживались
губы Гришки, тем сильнее вздрагивали его тонкие, подвижные ноздри. Он
сам не мог бы растолковать, за что так сильно ненавидел того, который,
пользуясь всеми преимуществами любимого сына в семействе, был тем не
менее всегда родным братом для приемыша и ни словом, ни делом, ни даже
помыслом, не дал повода к злобному чувству» (V, 226).

Встретившись с фабричным парнем — Захаром, Григорий быстро сбли-
жается с ним. Захар в романе характеризуется как хищник с «ястребиными
глазами», развратник, вор, пьяница и негодяй. Таким образом, Григорович
как бы подводит читателя к мысли, что фабрика лишь способствует раз-
витию хищных натур, разрушающих патриархальную семью.

Такая тенденция в обрисовке героев свидетельствовала об отходе писа-
теля от реалистического изображения человека в его связях с социальной
гредой.

С 1855 года в «Современнике» оснс шым критиком становится Чер-
нышевский. Выступая против либерального ренегатства в литературе и
отказа ряда писателей от обличительного реализма, Чернышевский берет
на себя дело защиты великого наследия Белинского и традиций критиче-
ского реализма 40-х годов. Критик-революционер стремился воздейство-
вать и на крупнейших писателей-реалистов, группировавшихся вокруг «Со-
временника», и на тех, кого он надеялся привлечь в этот журнал Статьи
Чернышевского должны были способствовать сближению лучших писателей
с революционной демократией.

В этом плане и следует рассматривать пародию на крестьянские рас-
сказы Григоровича в статье Чернышевского «Новые повести, рассказы для
детей» («Современник», 1855, № 3). В повести, сочиненной якобы барчон-
ком Боренькой, Чернышевский пародировал «Смедовскую долину» и глав-
ным образом повесть «Четыре времени года». Затронут был в этой пародии
и П. В. Анненков, утверждавший в своей статье «По поводу романов и
рассказов из простонародного быта», напечатанной в 1854 году в «Совре-
меннике», что крестьянский быт слишком прост и не может дать полно-
ценного содержания для романа и повести.

«Взрослые господа» в пародии Чернышевского, прослушав борепькину
повесть, целиком повторяют суждения Анненкова.

Пародия Чернышевского имела в виду произведения Григоровича,
идеализировавшие деревенскую жизнь, и пыталась заставить писателя вер-
нуться на позиции реализма, от которых он стал отходить после 1S48 года.

Группа либеральных критиков, бывших сотрудниками «Современника»,
открыла поход против Чернышевского и начала систематическую его
травлю, пытаясь втянуть в борьбу с Чернышевским возможно более широ-
кий круг сотрудников журнала.

Летом 1855 года Дружинин, Тургенев и Григорович сочинили фарс,
в котором в комическом свете представили самого Тургенева, Некрасова,
Панаева и Чернышевского. Вскоре Григорович, очевидно вдохновленный
Дружининым, переделал этот фаре в рассказ «Школа гостеприимства»,
в котором были даны пасквильные образы Чернышевского (Чернуюкин),
Некрасова (Бодасов) и Панаева (Таратасв) Дружинин напечатал «Школу
гостеприимства» в «Библиотеке для чтения», надеясь таким образом вы-
звать обострение отношений между Григоровичем и редакцией «Соврсмен-
ника», возможно даже разрыв писателя с этим журналом и переход его
в «Библиотеку для чтения».

Расчет Дружинина, однако, не оправдался. Чернышевский разгадал
его маневр и уговорил Некрасова дать с рассказе благоприятный отзыв.
В «Заметках о журналах за сентябрь 1855 года» Некрасов мягко указал
Григоровичу, что пасквиль не следует вводить в художественные произве-
дения, Григорович был удивлен и обрадован таким оборотом дела. «Удив-
ляюсь и радуюсь вместе с тем, что Вам не противна „Школа гостеприим-
ства", я даже просил Панаева не упоминать о ней, до того казалась мне она
мерзкою, спрссите у Дружинина, как я за нее пугался и как в ней сомне-
вался»,— писал он Некрасову.1

I ригорович не порвал, а еще ближе сошелся с редакцией «Современ-
ника» и с 1856 года стал исключительно сотрудничать в этом журнале.

Влияние Чернышевского благотворно сказалось па творчестве писа-
теля. В 1857 году Григорович помещает в «Современнике» (№ 3) «Очерки
современных нравов» о жизни разных сословий Петербурга. Очерки эти
продолжали и развивали традиции «физиологического очерка» 40-х годов

После опубликования «Очерков гоголевского периода» Чернышевского
проблема наследия 40-х годов оказывалась в центре внимания «Современ-
ника». В журнале печатаются художественные произведения, развивающие
тему отношения к наследию 40-х годов («Рудин» Тургенева, «Саша»
Некрасова), и другие произведения, в идейном, стилистическом и жанровом
отношениях связанные с традициями обличительного реализма 40-х годов.
Очерки Григоровича органически вошли в этот разряд публиковавшихся
«Современником» произведений.

Влияние борьбы Чернышевского за сохранение принципов обличитель-
ного реализма сказалось и на новом рассказе Григоровича «В ожидании
парома», в котором писатель иронически изображал презрение барина-кре-
постника к народу и пустую болтовню либеральных господ, на деле ни в чем
не проявляющих своей симпатии к мужику («Современник», 1857, № 8).

В романе «Переселенцы», напечатанном в 1855—1856 году в «Отече-
ственных записках»,1 2 Григорович снова обращается к изображению кре-
постных крестьян-хлебопашцев. В романе выведены два брата: разбойник
и смиренный, однако смиренный на этот раз уже не утверждается
в качестве идеала. Крестьяне дают ему прозвище Лапша и презирают за
слабость и безволие. Жена его — Катерина, энергичная, волевая женщина,
не смиряющаяся, а настойчиво борющаяся с невзгодами, несет на себе все
тяготы существования и кормит своим трудом всю большую семью Жязнь
Лапши и его семьи особенно тяжела, так как брат Лапши — Филипп, бег-
лый каторжник, тайно приходит к нему, запугивает бесправного и заби-
того крестьянина и все у нею отбирает. До окончательного разорения и
смерти Лапшу доводит переселение в другую губернию по прихоти прожек-
тёра-помещика, который, не зная обстановки и ничего не понимая в хозяй-
стве, перегоняет семью Лапши на гслое место, где нет ни жилья, ни средств
к существованию. В романе снова остро ставится тема взаимных отношений
крестьян и помещиков; решение ее, впрочем, снижается последними страни-
цами романа, где Григорович рисует образ идеальных помещиков, вникаю-
щих в хозяйство и учитывающих интересы крестьян, — образ надуманный

1 Некрасовский сборник, Пгр., 1918, стр. 103.

2 О случайных причинах, по которым роман Григоровича попал в «Отечественные
записки», а не в «Современник» свидетельствуют письма К раевского к Григоровичу,
хранящиеся в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Са лтыкова-Щедрина
(собрание автографов).
и неубедительный. Роман широко охватывал жизнь русской деревни и про-
винции. В нем давались яркие и запоминающиеся образы представителей
разных сословий, начиная от бездомных нищих и разоренных крестьян и
кончая богатыми дворянами, помещиками и чиновниками.

В «Переселенцах» Григорович резко обличает помещиков. Ярко даны
в романе и образы чиновников — взяточников и корыстолюбцев. Наряду
с этим Григорович создает в романе ряд положительных образов — кре-
стьян и беднякоз. это прежде всего Катерина — жена Лапши, столяр Иван,
мелочной торговец дядя Василий, слепой нищий Фуфаев и т. д.

Удачным эпизодом является путешествие мальчика Пети по степи
с дядей Василием. Несколько сильных страниц посвящены изображению
психологии и судьбы нищих детей. Большое художественное достоинство
придают произведению и картины русской природы.

Чернышевский положительно оценил этот роман Григоровича, посьятиз
ему специальный разбор. Чернышевский отмечал, что в «Переселенцах»
I ригоровича «есть живая мысль, есть действительное знание народной
жизни и любовь к народу; у него поселяне выводятся не затем, чтобы
исполнять должность диковинных чудаков с неслыханным языком: нет! они
являются, как живые люди, которые возбуждают к себе полное ваше уча-
стие. В этом и причина постоянного успеха его повестей и романов из сель-
ского быта».1

Однако конец романа, где, узнав о смерти Тимофея Лапши, помещица
Александра Константиновна Белицына говорит своему мужу о том, что
«если уже существует наше положение — положение помещика, оно налагает
на нас, помещиков, обязанности... строгие, святые обязанности.. » (V, 450),
не мог удовлетворить Чернышевского. Не имея возможности, по цензурным
соображениям, выразить свою мысль прямо, Чернышевский иносказательно,
но весьма яспо, указал на то, что единственный путь к облегчению поло-
жения крестьянства состоит нс в подобных разглагольствованиях помещи-
ков, отражающих либеральные иллюзии Григоровича, но в необходимости
полного и немедленного уничтожения крепостного строя в целом.

В годы нарастания революционной ситуации в России, в конце 50-
начале 60-х годов, Чернышевский стремился сделать литературу орудием
борьбы революционной демократии за освобождение народа. Эта мысль
Чернышевского была блестяще выражена им в статье «Русский человек на
rendez-vous».

В статье «Не начало ли перемены?» (1861) Чернышевский бросил
Григоровичу и Тургеневу горький упрек в том, что, изображая страдания
парода, они не требовали от крестьянства, чтобы оно боролось за свое
освобождение, не призывали его к реголюции, которая была единственным
путем к недлинному освобождению народа: «Налетается только на то,
что он <народ> несчастен, несчастен, несчастен. Посмотрите, как он кроток
и безответен, как безропотно переносит он обиды и страдания!»... «Пре-
красно и благородно, — иронически замечает по этому поводу Чернышев-
ский,— в особенности благородно до чрезвычайности. Только какая же
польза из этого — народу?».'

Григорович, стоявший к этому времени уже прочно на либеральных
позициях, не смог пойти по указанному ему Чернышевским пути последо-
вательно демократической защиты интересов крестьян. И это крайне отри-
цательно сказалось на его дальнейшем творчестве. 1 2

1 Н. Г. Чернышевский, Пеля. собр. соч., т. III, 1947, стр 694—695.

2 Там же, т. VII, стр. 859.
В 60-е годы произведения Григоровича в своем огромном большинстве
утрачивают прогрессивное общественное звучание. Одновременно и худо-
жественная ценность их резко снижается.

В первой половине 60 х годов Григорович задумывает роман о «двух
поколениях помещиков», однако этот роман закончить он не смог и
в 1864 году в «Русском вестнике» поместил повесть «Два генерала», в ко-
торой «слишком мягкому» и «распускающему» крестьян помещику-отцу
противопоставляет «идеальный» образ молодого помещика, немилосердно
дерущего с крестьян штрафы за потразу и рубку леса. В повести дается
также «идеальный» образ молодого либерального генерал-губернатора,
выдвинувшегося в эпоху реформ. Рисуя карикатурные фигуры «эмансипи-
рованной» гувернантки Ольги Ивановны и учителя «из поповичей»
Иерусалимского, Григорович с барским пренебрежением говорит о демокра-
тической интеллигенции, тем самым превращая свою повесть в одно из
произведений «аптипигилистичсской» литературы

Писатель и сам почувствовал, что оказался в стороне от передовой
литературы. Он почти прекращает свою литературную деятельность и все
силы отдает работе в Обществе поощрения художеств, секретарем которого
он к этому времени становится. Возвращается к литературной деятельности
Григорович только в середине 80 х годов. Наиболее удачным из поздних
произведений писателя явилась повесть «Гуттаперчевый мальчик» (1883).
Повесть о судьбе бедного мальчика — сироты Пети, отданного в учение
к жестокому и беспощадному немцу-акробату, история его тяжелой жизни
и трагической гибели была передана живо, в манере, напоминавшей реа-
листические произведения Григоровича 40-х и середины 50-х годов. Не-
смотря на свою филантропическую тенденцию, повесть явилась правди-
вым и реальным очерком жизни бедного ребенка в условиях капиталисти-
ческого города.

Однако «Гуттаперчевый мальчик» резко отличался от остальных про-
изведений Григоровича последнего периода его творчества. Большинство
его произведений этого времени свидетельствует об упадке творчества писа-
теля. Так, например, повесть «Город и деревня» (1892) рисует четыре вре-
мени года, но это уже не «труды и дни» крестьянина, а времяпрепровожде-
ние помещиков, изображенное идиллически. Мужики здесь появляются
лишь «для оживления пейзажа», против чего в свое время боролся сам
Григорович.

В первой половине 80-х годов Григорович прочел в газете рассказ,
подписанный «А. Чехонте». Маститого писателя заинтересовал талант-
ливый автор рассказа. По газетам и журналам он стал следить за расска-
зами, подписанными этим псевдонимом. Узнав, кто скрывается за псевдо-
нимом, он написал Чехову прочувствованное, письмо, в котором призывал
молодого писателя отказаться от срочной работы, отнестись с уважением
к своему большому таланту и начать работать над крупным произведением.
Письмо Григоровича произвело огромное впечатление на молодого Чехова.
Чехов начал вскоре писать «Степь» — повесть, в которой он по-новому
разоаботал ситуацию, имевшую место в романе Григоровича «Гсре-
селенцы» (путешествие мальчика по степи и его впечатления). Чехов по-
знакомился с Григоровичем, советовался с ним и поддерживал с ним дру-
жеские отношения В некоторых произведениях Григоровича конца 80—
начала 90-х годов сказалось влияние творчества Чехова.

Незадолго до смерти Григорович пишет свои «Литературные воспоми-
нания» (1892—1893). Автор дает яркую бытовую характеристику лиц,
с которыми ему пришлось встречаться, и в том числе ряда писателей и
литературных деятелей. Однако воспоминания эти не отличаются беспри-
страстием. Григорович с либеральных позиций стремится оправдать свой
отход от демократизма и поэтом}' замалчивает значение Белинского и Чер-
нышевского для своего творчества.

22 декабря 1899 года Григорович скончался.

Отмечая большее общественное значение лучших произведений Григо-
ровича, являвшихся в свое время значительным и серьезным вкладом
в дело борьбы за раскрепощение крестьянства, и характеризуя сочувствен-
ное отношение русского общества к этим произведениям 1 ригоровича, Чер-
нышевский писал, что русская публика «умеет ценить людей и награждает
своим сочувствием только тех писателей, которые служат правде, служа
поэзии, потому что без правды нет и поэзии».1

Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. Ill, 1947. стр. 694.
ДРАМАТУРГИЯ

ТРИДЦАТЫХ-СОРОКОВЫХ ГОДОВ

Во второй половине 1820-х годов русская драматургия опередила
драматургию Запада, боровшуюся еще только за романтический
стиль драмы. В 1825 году Пушкин уже создает гениальную реа-
листическую трагедию «Борис Годунов», в которой на материале
отечественной истории показывается огромная роль народа в жизни государ-
ства. «Борис Годунов» явился произведением поистине народным. В нем
воссоздана широкая картина жизни народа, находящегося в постоянной
войне с господствующими классами. Соединяя «государственные мысли
историка» и «живость воображения»,1 Пушкин сумел в своей трагедии по-
казатв типические черты изображаемой им исторической эпохи, дать типи-
ческие, социально и исторически определенные характеры. «Истина стра-
стей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах»2 за-
мечательно соблюдены в его трагедии.

Вслед за трагедией «Борис Годунов» Пушкин написал свои «Малень-
кие трагедии» (1830), каждая из которых в предельно сжатой форме дает
реалистическое отображение целой исторической эпохи с особенностями ее
быта, ставит глубочайшие психологические и социальные проблемы. В на-
бросках предисловия к «Борису Годунову», в заметках о народной драме и
о трагедии М. П. Погодина «Марфа Посадница» и в других своих статьях
Пушкин дал теоретическое обоснование реалистической драмы, сформули-
ровал мысль о том, что театр должен быть народным, выступил против
официозной драматургии, выполняющей заказ социальных верхе? и
монарха.

К 30-м годам XIX века относится драматургическая деятельность
М. Ю Лермонтова. В период 1830—1831 годов Лермонтов написал роман
тические драмы «Испанцы», «Menschen und Leidenschal ten» («Люди и
страсти»), «Странный человек». Все эти юношеские пьесы Лермонтова со-
держали резкий протест против социальной несправедливости.

Трагический конфликт между благородным, вольнолюбивым героем и
противостоящим ему косным обществом — основная тема юношеских драм
Лермонтова. Фернандо, Юрий Волин, Владимир Арбенин бьются в плену
жестоких общественных условий, гибнут при столкновении с миром со-
циального зла.

Наиболее значительная юношеская драма — «Странный человек»—
имеет ярко выраженную антикрепостническую направленность. Рассказ ста-
рого крестьянина о помещице, которая истязала своих крепостных, принад-
лежит к числу замечательных страниц русской антикрепостнической лите-
ратуры.

Драма «Странный человек» по своему стилю и идейной направленно-
сти чрезвычайно близка к драме Белипского «Дмитрий Калинин». Оба эти
произведения, почти одновременно созданные Лермонтовым и Белинским

1	Пушкин, Поли. собр. соч., т. XI, Изд. Академии Наук СССР, 1949, стр. 419.

7 Там же, стр. 178.
в годы учения в Московском университете, изображают с передовых идей-
ных позиций русскую крепостническую действительность в эпоху реакции,
после разгрома декабрьского восстания.

Лермонтов не предпринимал попыток напечатать или поставить па
сцене свои юношеские драмы. Содержание этих произведений исключало
такую возможность. Попытка Белинского напечатать свою пьесу «Дмитрий
Калинин» закончилась исключением его из университета.

Антикрепостническая романтическая драма не могла в эти годы пробить
себе дорогу на сцену. В репертуаре этих лет господствовали реакционно-
романтические пьесы Кукольника, переводные водевили и мелодрама.

Несмотря на упорное стремление и трехкратную переделку, Лермонтов-
не смог поставить на сцене свое главное драматическое произведение
«Маскарад» (1835).

Очевидно, с окончательным запрещением «Маскарада» (1836) связан
отход писателя от драматургии. Начатая в 1836 году романтическая драма
«Два брата» осталась незавершенной.

«Маскарад» — крупнейшее произведение русской драматургии, по своей
значимости приближается к «Горю от ума» Грибоедова, «Борису Годунову»
Пушкина и к «Ревизору» Гоголя.

Как и в юношеских драмах, основное внимание Лермонтова сосредото-
чено на проблеме личности и общества. Но в «Маскараде» герой не только
противостоит безнравственной и порочной общественной среде, он сам свя-
зан с этою средсю, обусловлен ею.

Евгений Арбенин — характерный лермонтовский герой; человек непре-
клонной воли, глубоких страстей и сильного ума. Он презирает светское об-
щество, ненавидит пороки и ложь, опутавшие людей этого круга. Трагедия
героя заключается в том, что он не может вырваться из круга отношений,
типичных для данной социальной среды, так как он сам является носи-
телем ее черт.

Социальное зло нравственно калечит челсзека. В «Маскараде» уже дан
образ, близкий Печорину, типичному представителю оппозиционно на-
строенной дворянской интеллигенции носледекабрьского периода

Лермонтов выступает в «Маскараде» как продолжатель Грибоедова.
Он сатирически показывает разложение дворянского общества. Картины
барской Москвы накануне восстания 14 декабря 1825 года сменяются
у Лермонтова картинами аристократического Петербурга периода реакции
30-х годов. Связь «Маскарада» с комедией Грибоедова обнаруживается
также и по линии художественной формы, языка и элементов стиля.
Это воздействие помогало Лермонтову преодолевать романтическую сти-
листику, способствовала созданию им ярких социальных характеристик
и выработке клеймящего, проникнутого пафосом обличения «железного
стиха».

Громадная сила отрицания, сатирическая направленность сочетались
в «Маскараде» с глубоким раскрытием психологии главного героя и всех
действующих лиц.

Романтическая драма Лермонтова открывала пути к развернутому и
точному изображению психологии героев, сосредоточивала внимание на
предельно острой постановке «нравственного вопроса о судьбе и правах
человеческой личности».

В 30-х годах развертывается и драматургическая деятельность Гоголя.
Комедии Гоголя по силе своего общественного звучания и по зрелости
реалистического метода представляют явление исключительное в мировой
драматургии. В комедиях «Ревизор» (1836), «Женитьба» (1842), «Игооки»
«Маскарад». Драма М Ю. Лермонтова. Обложка рукописи,
представленной Лермонтовым в цензуру. 1835.

(1842), а также в своих теоретических высказываниях о театре и драматур-
гии («Петербургская сцена в 1835—36 г.». «Театральный разъезд», «Отры-
вок из письма, писанного автором вскоре после первого представления
„Ревизора" к одному литератору», «Предуведомление для тех, которые по-
желали бы сыграть как следует „Ревизора"» и др.) Гоголь сформулировал,
и утвердил новые принципы реалистической обличительной драматургии.
Продолжая деле, начатое Пушкиным, Гоголь боролся за реалистическую
народную драматургию и за перестройку всего театра с тем, чтобы создать
социально-значимые, реалистические спектакли, изображающие русскую-
жизнь «Русского мы просим! Своего давайте нам! Itq нам французы и
весь заморский люд, разве мало у нас нашего народа? Русских характеров!
своих характеров. Давайте нас самих», — писал Гоголь в 1836 году в статье
«Петербургская сцепа».1

Т’оголь отвергал идейные основы и стилистические принципы совремек
ной ему официозной драматургии и выступал против подражательного и

1 Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. VIII, Изд. Академии Наук СССР, 1952,.
с~р. 560. В дальнейшем цитаты приводятся по этому изданию (тт. I—XIV, 1937—
1953)
переводного репертуара, искусственно насаждавшегося театральной админи-
страцией.

Сверенный в тем, что комедия должка быть «общественным, народным
созданием» и что «комик подлежит суду всех; над ним всякий зритель
имеет уже право, всякого званья человек уже становится судьей его»,1
1 оголь негодовал на писателей, роняющих высокое звание драматурга и
низводящих театральное зрелище до праздного развлечения представителей
господствующих классов, стремящихся копировать забавы западной бур-
жуазии.

Устами одного из действующих лиц «Театрального разъезда» Гоголь
так характеризовал современный ему репертуар: «... поезжайте только
в театр: там всякий день вы увидите пиесу, где один спрятался под стул,
а другой вытащил его оттуда за ногу».1 2

Подобно Белинскому Гоголь утверждал, что истинно патриотическим
является только искусство, обличающее темные стороны современной дей-
ствительности, и что «блюстители основ», обвиняющие обличительную лите-
ратуру в клевете на Россию, на самом деле корыстно заинтересованы в со-
хранении тех порядков, от которых страдает народ. Они являются любите-
лями и покровителями антинародного искусства. Один из таких «любителей
искусств» в «Театральном разъезде» возмущается «Ревизором»: «Нрав-
ственность, нравственность страждет, вот что главное!» — убеждает он
«невзрачного господина», но «невзрачный господин» резонно отьечает хули-
телю обличительной драматургии: «...нравственность всякий меряет отно-
сительно к себе. Один называет нравственностью сниманье ему шляпы па
улице; другой называет нравственностью смотренье сквозь пальцы на то,
как он ворует, третий называет нравственностью услуги, оказываемые его
любовнице», а затем замечает относительно своего собеседника — блюсти-
теля «нравственности»: «Четыре дома в одной улице; все рядом один возле
другого, в шесть лет выросли! Каково действует честность на прозябатель-
ную силу, а?».3

Драматургия Гоголя была проникнута демократической тенденцией;
в его комедиях, по собственному заявлению драматурга, действовало «чест-
нее, благородное лицо... Это честное, благородное лицо был—смех».4
В «Ревизоре» Гоголь подверг беспощадному осмеянию бюрократический
строй России, в «Женитьбе» — общественные отнешения и быт купече-
ской и чиновничьей среды, в «Игроках» — жажду наживы, легкого обога
щения.

Гоголь выступал за драматургию, рисующую существеннейшие, харак-
тернейшие черты жизни современного общества, затрагивающую серьезней-
шие вопросы, которые волнуют современного человека. Такой и была соб-
ственная художественная практика Гсголя Он выдвинул новые, темы в дра-
матургии, подверг пересмотру образную систему, композиционное построе-
ние и все стилистические особенности современной ему драматургии. Харак-
терные для современного общества типы — герои драматического произве-
дения— должны, по мнению Гоголя, связываться не частной слабой завяз-
кой любовней интриги, а интересами, типичными для социальной среды и
исторического момента. Писатель принципиально отказывается от любов-
ной интриги как основы драматической коллизии: «...кажется, уже пора
перестать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться

1 Н. В. Гоголь. Поли. собр. соч., т. V, 1949, стр. 138

2 Там же, стр. 154.

3 I ам же, стр. 164—165.

4 Там же. стр 169.
1836.

НА АЛЕКСАНДРЫНСКОМЪ ТЕАТРК

Сего дня е» Воскресенье, 19 Anpiwia, Росс1Ае««ми Придвор»
ны»и Актерами представлены будупго

ВЪ ПЕРВЫЙ Р А 3 Ъ s

РЕВИЗОР!»,

Оригинальная ком?дм аг пяти д»йст81ях», соч. Н. Гоголя.

П Й С Т В У Ю Щ1 Я ЛИЦА:

Литон» Антонович» Сквозникь-Дмука-

ноасым , Городничий	.	Г-къ Соскиц*ж.

Анид Андреевне, жена его	«	Г-жа Сосницкая.

Марья «Антоновна , доме его	.	Г-жа Хсенкоав л».

Лука Лукич» Хлопов», Смотритель

Учнлнш» *	•	• Ам» Хотяикцовъ.

Жена его .	.Г-жа Шежсъа.

Аммос» Федорович» Ляпкин»-Тяг»кия»,
Судья .	.	Г-нъ Гра&ръсяъ б

Артем«й филнповичь Земденикэ , Попе*
чнгпель Богоугодных» ЗавЪдеюй Г-нъ

Иван» Кульмнчь Шпелинъ, Почмснстер» Г-мв
Петр» Иванович*. Добч«нскГородски -Г-мь
Петр» Иванович» Бсбчкнск|й|помыинки Г-н*

Толкенов*-
Рсклаесхой.

Хражолсй (ааеп)
Петры* {аасл)

Иван» Александровичь Хлестаков», Чи-
новник» из» Пстербурха . Г-н» Дмз/>в.

Осип», слуга, его •	Г-н* Аьамсьевъ.

Христин» Иванович» Гмбиер». уыдиый

лвкар»		Далжм

^отстав-

Федор» Андреевич» Люлюков» 1иые чн-Ан» Горшенхы* [восп)
•	/иовникм,

Иван» Лазаревич» Растаконсмй} почет» Г-н» Бекер* Ч.

Степан» Иванович» Коробкян» 1на в» го- Г-н* Байховъ
/род»

Жена Коробкинд .	.	Г-жа Перхуроеа.

Игмапий Ильич» Уховертов» , Частный

Присте»» *	•	Г-н*	Григорьев*	ле.

Свистунов» 1	-	Г-жа	Дубровин*

Пугоаиций» ) Полицейски	.	Г-н*	Чайслой.

Держиморд» I »	-	Г-ж* Ахалинъ (охл ) "

Обдулин», нулей»	.	Г-къ Сосноескш

Февроиьк Петрова Пашлсикнка , еле-
сарша .	•	Г-жа Гусыа

Мишка, слуга Городиичаго	Г-н* Мармасцкш (вссп)

Слуга в» трактир» .	. Г-нъ Краюшкин*.

Жандарм» •	-	Г-нъ Л/>ьл»ник<ил.

Гости и гостьи, купцы, мыпаие и просителя

СВАТЪ ГАВРИЛЫЧЬ
или СГОВОРЪ НА' Я МУ,
Картина Русгкаго народнгго быта с» разговорами, песнями ,
куплетами, плясками и играми . соч, Г. Огюста, муаыкв
набранная кд» национальны к в пЬсень.

8» коей будут» л»т» Русски песни. Г-жа Шелихов» м , Как»
да рвчинькой слободушка стоит», Г Шувалов»: Братцы дружно
веселую , с» хором».

Танцевать будут». Г. Трнланов», Г-жн Телешова б, Азарова,
Ефремова, Григорьева и Антипова по Рускм

Д1ЙСТ8УЮЩ1Я ЛИЦА

Захар» Кречет», пмщнкъ
Едена , жеив его й
Катмнька , ях» племянница
Петрушка , жених» ся •
Фидаткв

Гаврилычь, м1льияк» и сват»
Сваха

Анюта	.

Г к* Сосноккш
Гжа Гслсимса б.
Г-жа Гоигоръеяа
Г»т Терехов*
Г-н* Зароткикоп б.
ГГриеоръевъ ж.
Г-жа Гусева.

Г-жа Шелихова ж.

ПОРЯДОКЪ СПЕКТАКЛЯ

1. РЕВИЗОРА - 2. СВАТЪ ГАВРИЛЫЧЬ

Нач,ало в ъ 7 часов ъ..

Афиша первого представления комедии Н. В. Гоголя «Ревизор
в Александрийском театре. 1836.
пристально вокруг... Теперь сильней завязывает драму стремление достать
выгодное место, блеснуть и затмить, во что бы ни стало, другого,
отмстить за пренебреженье, за насмешку. Не более ли теперь имеют элек-
тричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?».1
Вскрывал в драматургии, как и в повествовательных жанрах, социальную
природу человеческих чувств, страстей и характерен, Гоголь показал, какие
черты характера получают особенное развитие в помещичьей, чиновничьей
и купеческой среде, создал яркие образы, свидетельствующие сб искажении
человеческих чувств в современном обществе.

Типичной особенностью лучших русских комедий Гоголь считал их
общественный характер: «...их можно назвать истинно общественными
комедиями, и подобного выраженья, сколько мне кажется, не принимала
еще комедия ни у одного из народов ., — писал ‘оголь. — Наши
комики двигнулись общественной причиной, а не собственной, вос-
стали не противу одного лица, но против целого множества злоупотребле-
ний, против уклоненья всего общества от прямой дороги».1 2

Общественный характер был в высшей степени присущ драматургии
Гоголя. Его ксмедия «Р< визор» имела огромное политическое значение.
Гоголь вывел за сцену и поразил орудием сатиры бюрократию, представ-
лявшую собой основную опору сословно-монархическсго государства. Нари-
сованные Гоголем типические образы выражали историческую сущность
чиновничества как общественной силы. Казнокрад, взяточник и самодур
Сквсзник-Дмухаповский, «уже постаревший на службе» и возглавляющий
бюрократическую администрацию города, бездельник и взяточник — судья
Ляпкин-Тяпкин, «прочитавший пять или шесть книг» и потому слывущий
б кругу сослуживцев «вольнодумцем», «проныра и плут», подхалим и донос-
чик Земляника и другие чиновники, о которых Гоголь прямо заявлял:
«Оригиналы их всегда почти находятся пред глазами»,3 — типичные пред-
ставители николаевской бюрократии. Притесняя жителей города, собирая
с них дань в виде взяток, попирая все права населения, герои Гоголя вы-
полняют главную задачу, которую ставило перед бюрократией крепостни-
ческое государство, — подавление народа и охрану выгод и привилегий
господствующих классов, прежде всего дворянства.

В борьбе за реалистическую, общественно-значимую драматургию, за
народность театра Гоголь явился союзником Белинского, стремившегося
повернуть театр в русло реалистического обличительного искусства, объек-
тивно служившего делу борьбы за освобождение народа от крепостной за-
висимости и политического порабощения. Вот почему реакционеры всех
родов после постановки «Ревизора» обвиняли автора комедии в «наглости
и цинизме»,4 грозили ему всевозможными карами, предлагали отправить
его в кандалах в Сибирь.

«Гогслю многим обязаны те, которые нуждаются в защите; он стал
во главе тех, которые отрицают злое и пошлое. Потому он имел слезу
возбудить во многих вражду к себе. И только тогда будут все едино-
гласны в похвалах ему, когда исчезнет все пошлое и низкое, против
чего он боролся!» — писал Чернышевский в «Очерках гоголевского пе-
риода».5

1 Н. В. Гоголь, Поли Собр. соч., т. V. 1949, стр. М2

2 Там же, т. VIII, стр. 400.

3 Там же, т. IV, стр. 9, 13.

4 «Русская старина», 1902, июнь—август —сентябре стр. 101,

5 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. ссч., т. Ill, М.. 1947, стр. 22.
Гоголь наметил пути, по ко-
торым должна развиваться рус-
ская реалистическая драматур-
гия, однако окончательно осу-
ществить переворот в театраль-
ном репертуаре ему не удалось.
Несмотря на то, что произведе-
ния его не подверглись прямому
цензурному запрету (как «Борис
Годунов» Пушкина и «Маска-
рад» Лермонтова), резко вра-
ждебно относившаяся к ним
театральная администрация вся-
чески препятствовала их про-
никновению на сцену. Комедии
Гоголя ставились редко, и по-
становка их зачастую произво-
дилась небрежно, без достаточ-
ной тщательности. Так, напри-
мер, по поводу постановки «Же-
нитьбы» в 1842 году Белинский
писал' «„Женитьба" пала и оши-
кана. Играна была гнусно и
подло, Сосницкий не знал даже
роли. Превосходно играла Сос-
ницкая (невесту), и очень, очень
был недурен Мартынов (Подко-
лесин); остальные все—верх
гнусности. Теперь враги Гоголя
пируют».1

В первый год своего появ-
ления на сцене — сезон 1836/37
года — «Ревизор» выдержал в
Петербурге небывалое количе-
ство представлений — двадцать
шесть. После этого он шел здесь

И. И. Сосницкий а роли городничего. Фото-
графия Г. Деньера. 1865.

каждый год от одного до шести раз в течение сезона (шесть раз в сезоны
1839/40 и 1844/45 годов, в остальные же сезоны — по четыре, три и два
раза); «Женитьба» в первый год постановки ее на петербургской сцепе
(сезон 1842/43 года) выдержала девять представлений и затем до 1850 года
появлялась только в трех сезонах (в сезон 1843/44 года — три раза,
в 1844/45 — два раза и в 1849/59 — два раза) Репертуар драматических
театров в 40-е, как и в 30-е годы, оставался во власти «официозных» писа-
телей, сознательно противопоставлявших свои писания реалистической обли-
чительной драматургии.

«Драматическая русская литература представляет собою странное зре-
лище,— писал Белинский в 1845 году в рецензии на пьесу В Соллогуба
«Букеты, или петербургское цветобееие».—У пас есть комедии Фонвизина,
Горе от ума Грибоедова, Ревизор, Женитьба и разные драматические
сцены Гоголя — превосходные творения разных эпох нашей литературы,—
и, кроме них. нет ничего, решительно ничего хоть сколько-нибудь заме-
чательного, даже сколько-нибудь сносного. Все эти произведения стоят

1 Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, гтр. 328
какими-то особняками, на неприступной высоте, и все вокруг них пусто..
ни одного удачного опыта в их роде» (X, 66).1

Белинский вынужден был констатировать, что театр в 40-х годах,
несмотря на стремление лучших актеров к реалистическому репертуару, все
еще являлся прибежищем реакционной охранительной идеологии и реак-
ционною «ультраромантитеского» стиля. В июле 1846 года Белинский при-
знавался в письме к Герцену, что собирается написать статью «о театре
русском» и «о причинах его гнусного состояния».1 2 Еще в 1845 году Бе-
линский указывал, что с начала творчества Кукольника и в особенности
с появления драматургии Н. Полевого (с 1837 года) «окончательно уста-
новился характер наш® новейшей драматургии в том виде, в каком мы
теперь ес видим» (IX, 266).

В течение почти двадцатилетпего периода Н. В. Кукольник, Н. А. По-
левой, Р. М. Зотов, водевилисты и переводчики буржуазных мелодрам и
водевилей являлись хозяевами репертуара, делали все, чтобы воспитать
актера и зрителя в традициях «официозного»—вульгарно-романтического
и реакционно-буржуазного спектакля. Лучшие артисты, стремившиеся
к реалистической самобытной игре, задыхались в этом репертуаре. Вместе
с тем нередко актеры, даже и весьма даровитые, воспитывались на воде-
вильном и мелодраматических ролях и были чужды новым художествен-
ным требованиям, выдвинутым русской литературой. Говоря о рутинной
драматургии, Белинский отмечал ее вредное влияние на актерои «О вер-
ном изображении жизни, о характерах никто и не думает», — писал он
(IX, 278).

Этим обстоятельством была затруднена, например, постановка «Ре-
визора» Гоголя, было очень трудно добиться мало-мальски приличного
исполнения рели Хлестакова. Прекрасный водевильный актер Дюр,
которому была поручена роль Хлестакова, «ни на волос не понял, что та-
кое Хлестаков. Хлестаков сделался <в его исполнению.. . чем-то в роде це-
лой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться
из парижских театров».3 Передовые актеры — Щепкин, Мартынов и дру-
гие, принадлежавшие к реалистическому направлению, сыграв несколько
раз в течение сезона роли из произведений великих классиков русской
драматургии (Грибоедова, Гоголя), вынуждены были изо дня в день вы-
ступать в ходульных сентиментальных и фарсовых ролях, бесконечно дале-
ких от реального изображения современных русских людей. Между тем
они чувствовали то же, что чувствовал Белинский, писавший в 1845 году:
«. .. публика требует пьес оригинальных, требует на сцене русской жизни,
быта русского общества» (IX, 270). Заполнявшие русскую сцену перевод-
ные пьесы были столь же реакционны, как и официозные произведения
Н. В Кукольника, И. А. Полевого и др.

По своей «идейной основе» мелодрама и даже водевиль не противоре-
чили, а в ряде моментов смыкались с охранительной «ложно-величавой»
драмой, состоявшей под особым покровительством правительства Нико-
лая I.

В борьбе с передовой революционной мыслью правительство Николая 1
выдвинуло «теорию официальной народности», сформулированную мини-

1 Здесь и дааее цитаты приводятся по аздакию В. Г. Белинский, Поли. собр.
соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—XIII (1926—
1948) под редакцией В. С. Спиридонова. Цитирование по другим изданиям оговари-
вается особо.

2 Белинский. Письма, т. III. 1914, стр. 136.

3 Н. В Гоголь, Поли. собр. соч., т. IV, 1951, стр. 99.
Грьвюра на дереве Е. Е. Ьернардско.о к статье Б. Г. Бе пинского «Александринский
театр». «Физиология Петербурга», ч. II. 1845.

стром просвещения графом Уваровым. На основе этой теории возникла
в конце 30-х годов так называемая «ложно-зеличазая» школа (термин, вве-
денный И С. Тургеневым). Школа эта имела своих представителей во всех
отраслях искусства. По художественному стилю произведения школы пред-
ставляли собой реставрацию романтизма, направленную против растущего
влияния реалистической литературы, идеологическое же их содержание
целиком вытекало из уваровской формулы: «самодержавие, православие,
народность». Поэтому Тургенев был глубоко прав, отмечая как основную
черту произведений «ложно-величавой» школы то, что они «в самой сущ-
ности не имели ничего русского».1

Главой этого направления в драматургии явился Н. В. Кукольник,
открывший своей пьесой «Рука всевышнего отечество спасла» целую серию
драматических произведений, написанных в «охранительном» духе.

Н. В. Кукольник родился в 1899 году. Отец его был профессором
римского права в Петербурге и преподавал одно зремя юридические Науки
великим князьям Николаю Павловичу (будущему императору) и Михаилу
Павловичу. В 1820 году вся семья Кукольников переехала в Нежин, где
отец Кукольника некоторое время был директором гимназии высших наук.
В этой гимназии и учился Н. В Кукольник — одновременно с Гоголем.
Вместе они принимали участие в школьных журналах и школьных спектак-
лях. Окснчив гимназию (в 1829 году), Кукольник служил сначала в про-

1 И- С. Ту pre не г, Сочинения, т. XI, Гослитиздат, Л.—М-, 1934, стр. 409, 410.
винции, а затем в Петербурге. Литературное имя он приобрел сразу, с успе-
хом своего первого произведения—драматической фантазии в стихах
«Торквато Тассо» (написана в 1830—1831 годах, напечатана в 1833 году).
К этой драме, трактующей с реакционно-рсмантических позиций зопрос
о судьбе художника-гения в обществе, примыкает ряд драматических произ-
ведений Кукольника, написанных в течение 30—40-х годов («Джулио
Мости», «Джакобо Санназар», «Доменикино» и др.).

Громкую известность, вместе с репутацией официозного поэта, Куколь-
нику принесла постановка его пьесы «Рука всевышнего отечество спасла»
(написана в октябре 1832 года, напечатана и поставлена на сцене Але-
ксандрийского театра в I834 году). За этой драмой последовал целый ряд
пьес в таком же роде.

Белинский очень холодно отнесся к новому «таланту», который ста-
вился Сенковским в один ряд с Пушкиным и другими мировыми гениями
Не отрицая у Кукольника литературного дарования, Белинский не раз под-
черкивал консервативный характер его твеочества и высмеивал его обыва-
тельскую ограниченность.

К началу 50-х годов авторитет Кукольника был окончательно подорван
передовой критикой. Пьесы его перестали пользоваться успехом.

В 1868 году он умер в Таганроге, пережив свою слану почти на два
десятилетия.

Центральной в первых произведениях Кукольника является проблема
художника, его взаимоотношения с современниками, судьба его творчества.
Вопрос о положении художника в обществе был очень актуален в литера-
туре того времени. Передовые мыслители и художники реигали его, отстаи-
вая свободу писателя и художника от произвола реакционной власти и
предрассудков светской черни и заявляя о необходимости сознательного
служения народу. Кукольник же, рабски следуя за образцами западного
реакционного романтизма, кладет в основу сиоих драматических фантазий
мысль о принципиальной враждебности народа поэту, о трагической судьбе
художника в мире «ничтожных» людей, которые не могут ни понять его,
ни оценить его гения. Эта мысль, догматически выраженная в драмах Ку-
кольника, не могла быть подкреплена ни анализом психологии героя, ни
сколько-нибудь реальным изображением народа. Герои Кукольника неиз-
менно гибнут вследствие ряда несчастных случайностей, преследующих их,
и вследствие козней злодеев-завистников, которыми окружает их автор,
ибель гения представляется в произведениях Кукольника трагически не-
избежной. Мысль с противоречии «возвышенного» героя и толпы фор-
мулируется в бесконечных романтических монологах центрального ге-
роя, по имени которого обыкновенно и называется фантазия (см
«Торкг.ато Тассо», «Джакобо Санназар», «Джулио Мости», «Доменикино»
и др ).

Драмы Кукольника были наполнены лирическими монологами, излия-
ниями главного героя, остальные персонажи — народ, покровители, пре-
следователи, ложные друзья, завистники, несправедливые судьи —
играли в них «вспомогательную» роль, создавая предлоги для таких из-
лияний.

Народ в драмах Кукольника изображался как «бессмысленная тще-
славная чернь», несамостоятельная в своих суждениях, легко поддающаяся
постороннему влиянию. Народ, по мнению Кукольника, может оценить
гения только после его смерти, так как интриги и клевета завистников
умолкают только после смерти великого человека. Эту плоскую мысль
Кукольник не раз излагает в своих драмах, а в фантазии «Доменикино»
помещает специальную интерме-
дию, разработанную в духе ми-
стерии, чтобы аллегорически,
в виде «вещего сна» Доменикино
Зампиерч, выразить ее особенно
наглядно и четко.

Народ фигурирует в дра-
мах Кукольника лишь как
антипод гения, он появляется
исключительно для того, чтобы
косвенно характеризовать цен-
трального героя. Прозаичность
«толпы», движимой только
узко материальными интере-
сами, сталкивается с поэтич-
ностью «высокой» гениальной
личности, чуждой интересам
практической жизни.

Характеры героев и судьба
их заранее предопределены
идеей, лежащей в основе драмы.
Положительные герои (поэты,
художники) в драмах Куколь-
ника пассивны. Их попытки
сопротивляться преследованиям,
в представлении Кукольника,
бессмысленны, так как рокозой
неизбежностью их судьбы
являются преследования при
жизни и всеобщее признание —
лишь после смерти.

Искусство у Кукольника не
является сферой человеческой
деятельности, дающей простор

для проявления личности
художник должен отречься

«Ну, вот и прекрасно!». Карикатура на
Н. В. Кукольника. Литография Виктора по
рисунку Н. А. Степанова. «Иллюстрированный
альманах». 1843.

для служения идеалу

художника; напротив,
от своей личности,

. . должен истребить в себе все чувства,
О теле, о душе своей забыть,
И пом ’ить толькс о святом завете,
Для коего он призван в мир. . .*

Герои Кукольника постоянно борются со своим тяготением к челове-
ческому обществу. «Чуждая» им среда пагубно воздействует на их судьбу
именно вследствие их тяготения к живому миру. Победить общество худож-
ник может только смирением, кротостью, самоотречением, а не борьбой
< ним.

«Роковым» образом противопоставляя художника среде, Кукольник
утверждает, что простые смертные не могут произвести истинной опенки
значения художника и его произведений. Поэтому Кукольник так часто
прибегает к эффектному появлению духов, теней умерших великих людей,
которые и дают справедливую оценку творчества художников — героев драм

1 Н Кукольник, Сочинения, т. I, СПб., 1851, стр. 76.
Кукольника (разговор Тассо со своим гением, суд теней великих живопис-
цев над картинами Доменикино, разговор Зампиери с «другим Зампиери»)
Вознаграждается добродетель героев свыше: «милосердие божие» обеспе-
чивает им посмертное торжество.

Глубоко реакционная тенденция произведений Кукольника, искажение
им обьективной действительности, — все то, за что резко осуждал его Бе-
линский, — и было главной причиной успеха Кукольника у консервативной,
обывательской части публики.

«Драматические фантазии» Кукольника воспринимались этими кругами
прежде всего как произведения о злоключениях человека, несчастных слу
чайностях, которые его преследуют, и о конечном «торжестве добродетели».
Не противоречила этому и внешняя «романтичность» героев. Романтизм
Кукольника не был заострен против мещанского общества, реакции и за-
стоя; драмы его были созданы с сознательным расчетом на это общество.
На творчество Кукольника можно безусловно распространить отзыв
Белинского о крайне близком к Кукольнику — как по характеру творчества,
так и по литературной судьбе—поэте В. Г. Бенедиктове. Поэзия такого
рода была охарактеризована Белинским как «поэзия средних кружков бюро-
кратического народонаселения Петербурга» (VII, 500).

Реакционная оснопа творчества Кукольника с наибольшей яркостью
выразилась в ею «ложно-величавых» исторических драмах, которые были
подняты на щит правительственными кругами и реакционной критикой.
О драмах такого рода Тургенев писал: «Мы восставали и аосстаем претив
злоупотребления патриотических фраз, которые так и сыплются из уст
героев наших исторических драм, — восставали и восстанем оттого, что
желали бы найти в них более истинного патриотизма, родного смысла,
понимания народного быта, сочувствия к жизни предков.. .».'

Реакционно-романтические произведения Кукольника и в идейном
и в художественном отношениях противостояли прогрессивной реалистиче-
ской литературе 30-х годов.

Первая «историческая» драма Кукольника «Рука всевышнего отече-
ство спасла» развивала патриотический сюжет — историю освобождения
Москвы от польской оккупации, однако не этому событию, а «избранию»
Романовых на царство уделяет Кукольник основное внимание в своей
драме. Пьеса была встречена в правительственных кругах с большим сочув-
ствием и приобрела соазу значение образца официозной драматургии.
Премьера ее состоялась 15 января 1834 года Главную роль, Пожарского,
исполнял знаменитый петербургский трагик В. А. Каратыгин По особому
распоряжению Бенкендорфа спектаклю была придана необыкновенная
пышность.

К. А. Полевой так изображает в своих «Записках» одно из первых
представлений драмы Кукольника: «Первые ряды кресел были заняты
высшими сановниками и генералами, ложи наполнены знатными семей-
ствами, и зала потрясалась от рукоплесканий».1 2

Кукольник был удостоен «небывалой» чести — ему была назначена
аудиенция во дворце. Статья Н. А. Полевого, выступившего против Ку-
кольника, была поспринята как антиправительственное выступление, а жур-
нал Н. А. Полевого «Московский телеграф» был запрещен. Современники
сложили ставшую ходкой в то время эпиграмму:

1 И С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 80.

2 Ксенофонт Полевой. Записки о жизни и сочинениях Николая Алексеевича
Полевого В книге: Николей Полевой. Материалы по истории русской литературы
и журналистики тридцатых годов. Под редакцией Вл. Орлова, Л. 1934. стр. 316.
Рука зсевышнсго три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ХОд дала
И Полевого уходила.1

Действительно, этот эпизод пагубно отразился на судьбе Н А Поле-
вого. Бедность, в которую впал этот популярный журналист после запре-
щения «Московского телеграфа», и ряд других обстоятельств вскоре при-
вели к тому, что он изменил своему радикальному направлению и превра-
тился в такого же деятеля «благонамеренной» драматургии, каким был Ку-
кольник. Поворот Полевого ст недавней либеральной критики к официозной
драматургии ярко охарактеризовал Белинский: «...драмы г. Полевого —
живое опровержение того, что он писывал, бывало, о чужих драмах, а кри-
тика ею — решительное ауто-да-фе для его драм» (VIII, 181).

Вслед за драмой Кукольника «Рука всевышнего...» появился целый
ряд произведений в этом же роде. Сюда относятся прежде всего другие
пьесы самого Кукольника, как то: «Князь Скопин-Шуйский» (1835), «Иван
Рябов, рыбак архангелогородский» (1839), «Генерал-поручик Паткуль»
(1846), «Денщик» (1852) и др. В том же духе написаны пьесы Н. Поле-
вого; «Дедушка русского флота» (1837), «Иголкин, купец новгородский»
(1838), «Русский человек добро помнит» (1839), «Параша-сибирячка»
(1840), «Солдатское сердце» (1840), «Костромские лес?» (1841) и др.;
пьесы П. Г. Ободовского («Боярское слово», 1841), Р. М. Зотова («Сар-
дамский корабельный мастер», 1841). К этому направлению драматургии по-
спешил присоединиться и Булгарин, написавший пьесу «Шкупа Нюкарлеби».

Кукольник явился главой целой «школы». Полевой, Ободовский, Зо-
тов и другие следовали за ним и создавали произведения, отвечавшие тре-
бованиям реакционного правительства и высших кругов дворянства и
бюрократии.

Каждое произведение этой «школы» насыщено монологами героев,
прямо выражающих реакционные мысли, оценки и верноподданнические
чувства автора. Сюжетное содержание пьесы играло служебную, второсте-
пенную роль по отношению к подчеркнутой основной идее. Сущность этей
идеи сводилась к уваровской теории православия, самодержавия и крепо-
стничества как исконных и неизменных основ жизни. Всякое нарушение
этого «единообразия» официозная теория объявляла преступлением. Парод
провозглашался «охранителем» этих «извечных» качал.

I аким реакционным пониманием народности проникнуты все произ-
ведения официозной школы драматургии. Идеальным представителем этой
консервативной «народности» Кукольник изображает Минина в драме
«Рука всевышнего...». На протяжении всей пьесы Кукольника Минин вы-
сказывает реакционные сословно-монархические идеи. Кукольник представ-
ляет дело так, что, помышляя о создании ополчения, долженствующего
освободить Москву, Минин якобы был убежден, что сам он — мещанин —
не может возглавить движение:

-..—-Кто за Козьмой пойдет.
Кто слушаться захочет мещанина? . .

Слова мои не красны, ум холопий,
Рука моя в бою не много значит1 2

1 И. И Панаев. Литературные воспоминания. 19'"10, стр. 44.

2 Н. Кукольник, Сочинения, т. I, 1851, стр. 147.
Минин отправляется к князю Пожарскому и просит его возглавить
ополчение, которое, по мысли Кукольника, без высокопоставленного «руко-
водителя» пагубно.1

Герой Кукольника, якобы представляющий народ, сурово защищает
реакционные антидемократические сословные «устои» и при этом оказы-
вается более консервативным, чем сами бояре. На слова Ржевского о тем,
что если бояре ке изберут царя, то это дело «решит народ», Минин воз-
ражает:

Пусть не мешается; ума довольно

И у бояр.. .1 2

В ответ на приглашение Пожарского и Трубецкого присутствовать
при «избрании царя», Минин отвечает, «низко кланяясь»:

О светлый князь! Могу ли я ничтожный
14а сонм бояр ходить?..

Позвольте мне, великие бояос.
Внимать вам, стоя у дверей!3

Поскольку в основе всех драм официозной школы лежало представле-
ние о неподвижности, неизменности жизни, а «уклонения от основ» объяв-
лялись временным и незаконным явлением, естественно, что главной и псбе
ждающей силой в этих драмах являлось не активное, движущее начало,
а «охранительно»-консервативное. Отсюда—пассивность, бездеятельность
положительных героев драмы. Их роль сводится к излиянию чувств и
мол и-вам.

Пассивность Минина основана на убежденности в силе божественной
помощи. 1 !аткуль, герой другой пьесы Кукольника, не предпринимает ни-
чего для своего спасения, всецело полагаясь на мощь охраняющего ею рус-
ского самодержавия.

Имея возможность укрыться от преследования, Паткуль остается все
же в Дрездене, где ему с минуты на минуту грозит арест, и, когда прави-
тельственная саксонская комиссия приходит его арестовать, он нагляд-
но доказывает своим врагам, что при желании мег бы легко спастись
от них.

Однако на испуганное восклицание одного из членов комиссии: «Он
уйдет» — Паткуль отвечает: «Не бойтесь!».4 И действительно, он не бежит
от своих врагов, а следует за ними и, по выражению Тургенева, «вероятно
из дилетантизма, отправляется в тюрьму».5

Я все предвидел. О насилья вашем

Из Калиша донес я государю.. .6

говорит оп своим врагам. Ничего не предпринимает для своего спасения
Паткуль и тогда, когда его возлюбленная предоставляет ему возможность
бежать из тюрьмы. Вместо того чтобы бежать, он произносит длинный мо-
нолог о том, как он счастлив, что Петр не забыл его.

Тургенев следующим образом передает окончание этой сцены: «Пока
Паткуль кричит и декламирует, входят шведы и берут его. Роза падает без

1 Ср. с пьесой А Н. Островского «Козьма Захарьич Мнчин-Сухорук», где именно
Минич — представитель народа — возглавляет народное движение.

2 Н. Кукольник Сочинения, т. I, 1851, стр. 229.

3 Там же, стр. 230.

4 Там же, т. III, 1852, стр. 141.

6 И. С. Тургенев, Сочинения, т ХП, 1933, стр. 96.

6 Н. Кукольник, Сочинения, т. III, 1852, стр. 142.
Зрители ь ложе тег.1 ре Акварель неизвестного художника.
1840 -1850-е годы.

чувств. — Паткуль прощается с ней; но читатель не тронут; вольно ж
былс Паткулю декламировать».1

Параша, героиня драмы Н. Полевого «Параша-сибирячка», «веря в ми-
лосердие русского царя как в милосердие божие», для достижения цели
своего паломничества в Москву (испрошепия прощения ссыльному отцу)
не предпринимает ничего, кроме молитв. Чиновница, у которой в Москве
останавливается Параша, упрекает ее за бездействие: «Этак разве просят?
Вот я, как о пенсии хлопотала, так, бывало пороги обобьешь... Так вот
как дела-то делают, а не этак, что из Сибири приехать, да плакать, да
молиться.. ,».1 2 Однако в конце пьесы автор ясно дает понять, что имение
парашина пассивность представляется ему истинным путем к достижению
щели.

В противоположность пассивности положительных героев, отрицатель-
ные герои в дргмах этого направления предприимчивы. Очи плетут
интриги, чтобы погубить положительных героев или чтобы поколебать
«основы». Таковы Марина и Зарупкий в «Руке всевышнего...», Шемяка,
пытающийся поколебать принцип самодержавия, в «Боярине Федоре Ва-
сильевиче Басенке» Кукольника.

Основанному на представлении о неизменности «устоев» русской жизни
принципу характеристики действующих лиц драм «ложно величавой»
школы вполне соответствовал и характер сюжетного построения этих про-
изведений.

«Сюжет» возникает как следствие интриг отрицательных героев.
Пассивные положительные герои лишь противостоят этим интригам. Чаще

1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 98.

2 II. Л. Полевой. Драматические сочинения и герезоды, ч. I, CI16., 1842,
стр. 198.
всего они ограничиваются лишь одной верой в «вечные» принципы и лири-
ческими излияниями на эту тему, разрешение же сюжета происходит по-
мимо них; интриги, созданные отрицательными героями, рушатся сами
собой, вся деятельность «интриганов» оказывается несостоятельной перед
вечными, неизменными «основами» жизни.

Так, в драме Кукольника «Рука всевышнего...», где изображен один
из тек моментов русской истории, когда ярко проявлялись именно ини-
циатива и анергия народа, сюжет строится на тенденции, противоположной
этому реальному существу эпохи. Кукольник подчеркивает бездеятель-
ность своих положительных героев, их «покорность» и тщетность «интриг»
отрицательных героев. Сюжет разрешается при помощи чудес, т. е. боже-
ственного вмешательства. Этот принцип формулируется в самом заглавии
пьесы «Рука всевышнего отечество спасла» и постоянно подчеркивается
в речах действующих лиц.

Показательно, что Куксльник исключил из основного текста пьесы
сцену, где Заруцкого убивают казаки после разоблачения его Мининым,
заменив активное действие людей новым примером вмешательства «про-
видения»:

...сам бог заговорил с За руцким!..

...вдруг ядро летит со стен кремлевских
И на главу Заруцкого упалс.1

Самое избрание Романова на царство рисуется как чудо: «Нет, не
собор, господь избрал.. .».* 2 3

Благополучное разрешение сюжета в официозных пьесах происходило
при помощи заступничества бога или царя/

Содержавшиеся в пьесах Кукольника и в других «ложно-величавых»
драмах проповедь смирения, покорности народа, отрицание возможности
народной инициативы в ответственные моменты русской истории имели
глубоко реакционный политический смысл. Они были связаны с правитель-
ственной политикой подавления революционных настроений в 30-е годы,
в период роста крестьянских волнений в России и обострения револю-
ционной борьбы на Западе. Идеологи реакции искажали прошлое России,
замалчивая, например, народный характер войны 1812 года и приписывая
победу над 11аполеэном царю, чтобы «обосновать» утверждение, что народ
является орудием, осуществляющим лишь «высочайшую волю».

Сокрушительный удар подобного рода «теориям» был нанесен Белин-
ским, который в ряде своих статей в борьбе сс славянофилами и либераль-
ными западниками сформулировал революционно-демократическую концеп-
цию народа как главной революционной силы, при помощи которой совер-
шается историческое развитие общества.

Действующие лица пьес официозной «школы» резко разделяются на
положительных и отрицательных: герои, посягающие на вечные «основы»
русской жизни или на их защитников, — отрицательные герои; герои, от-
стаивающие эти «основы», верящие в них, поддерживающие их, — положи-
тельные. Реальное, художественно убедительное изображение характера
героев и быта авторы пьес подобного типа вовсе не считали своей целью..

 Н. Кукольник, Сочинения, т. I, 1851, стр. 220.

2 Там же. стр. 237.

3 О появлении Петра и конце драмы Кукольника «Генерал-поручик Паткуль» Тур-
генев писал. «.Мы не совсем довольны втим концом... потому, что рель такого deus
ex machina едва ли прилична великому преобразователю России» (И. С. Тургенев,
Ссчикения, т. XII, 1933, стр. 102).
Поступки и характеры действующих лиц в их пьесах механически опреде-
ляются местом того или иного героя в исторической концепции автора.
-Закономерным следствием этого являлась безличность героя. Положитель-
ные герои сами как бы стремятся к отречению от своей индивидуальности.
Паткудь (герой драмы Кукольника) говорит о себе:

Велик был Паткуль духом гос уде ри;

Петрива мысль кормила слабый разум,
Петрова твердость сердце закаляла...—
Я, иль другой... не все ль ему равно? ..
йсликий дул вдохнет он в истукане.
И вложит ум и твердостью оденет?

Творчеству авторов «ложно-величавых» пьес, принципиально возро-
ждавших реакционный романтизм в борьбе против русской реалистической
драматургии, оставались чужды наиболее прогрессивные завоевания роман-
тического направления русской литературы — борьба за свободу личности,
пафос отрицания, анализ психологии современного человека.

Высшие правительственные и бюрократические круги были довольны
содержанием и художественным стилем пьес, глубоко реакционных по
своему существу Правительство и театральное начальство покровитель-
ствовали авторам этих пьес. Драматургия «ложно-величавой» школы, воз-
никшая в 30-х годах, именно в силу этого покровительства составляла до
конца 40-х годов значительную и неотъемлемую часть репертуара русских
драматических театров. «Ложно-зеличавые» драмы должны были, по за-
мыслу правительственных и театральных чиновников, являться основой
театрального репертуара. Наряду с «ложно-величавой» драматургией в ре-
пертуар театрсв широко ^водились реакционные произведения, прямо не
относившиеся к этому разряду официозных произведений, но идейно близ-
кие к ним.

Значительное место в репертуаре театро! того времени занимали
мелодрама и водевиль. Театральная администрация сознательно насаждала
реакционную западную драматургию и опиралась на нее в борьбе с рус-
ской реалистической литературой. Гоголь глубоко возмущался этим Васи-
лием реакционного репертуара на западной и русской сцене.

«Уже лег пять, как мелодрамы и водевили завладели театрами всего
света. Какое обезьянство!.. — писал Гоголь в 1836 году. — К\янусь,
XIX век будет стыдиться за эти пять лет... посмотрите, какое странное
чудовище, под видом мелодрамы, забралось между нас! Где же жизнь
наша? где мы со всеми современными страстями и странностями? Хотя бы
какое-нибудь отражение ее видели мы в нашей мелодраме! Но лжет самым
бессовестным образом наша мелодрама»?

Мелодрама начала проникать на сцену русского театра еще в середине
20-х годов. К числу первых мелодрам, вошедших в русский репертуар, от-
носятся переводные мелодрамы «Убийца и сирота» (1819), «Обриева
собака, или лес при Бонди» (1820), «Тереза, женевская сирота» (1822)
и др.

Мелодрамой, имевшей особенный успех, была поставленная в Петер-
•бурге я 1828 году пьеса Дюканжа «30 лет или жизнь игрока» (перевод
Р. Зотова). Мелодрама эта, прочно вошедшая в репертуар театров, была
крайне холодно встречена крупнейшими деятелями русского театра и лите-

1 Н. К у г. охьник. Сочинения, т. III, 1852. стр 156.

2 Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. VIII, 1952, стр. 181, 132.
ратуры (Крыловым, Катениным, Гнедичем и др.). Вслед за мелодрамой
Дюканжа в репертуаре русских театров одна за другой начинают по-
являться мелодрамы на семейные, уголовные, исторические и другие темы.

В то время как прогрессивная романтическая драматургия подверга-
лась всяческим цензурным гонениям, реакционная переводная мелодрама
буквально наводнила собою репертуар 30-х годов. Обычная «репертуарная»
мелодрама была отражением буржуазной реакции в быту и в морали.
Авторы мелодрам основывали свои произведения на представлении о «не-
зыблемости» и «вечности» современного эксплуататорского общества. Со
временные общественные отношения рисовались авторам мелодрам как бы
единственно возможными, соответствующими вечной, раз навсегда данной
и неизменяемой человеческой природе. Жизнь изображалась ими лишенной
внутренних противоречий. Противоречия, нарушающие «закономерную» не-
подвижность общества, представляются в мелодрамах случайными, внося-
щимися извне, несчастным уклонением от нормы, подлежащим искоре-
нению.

Отсюда и возникает мелодраматический сюжет, строящийся на тра-
гизме случайностей (похищение или потеря ребенка, случайная разлука
членов семьи, ложное обвинение и др.). В противоположность романтиче-
ской драме, отмечавшей наличие внутренних противоречий в явлениях, и
реалистической драматургии, рисовавшей социальную жизнь во всей ее
сложной противоречивости, мелодрама признает лишь случайные противоре-
чия, возникающие между различными по существу явлениями. Герои мело-
драмы делятся на «добродетельных» и «пороиных», «невинных» и «зло-
деев». «Порок» рассматривается как отклонение от нормы «человеческой
природы» (буржуазной добродетели). Так как законы мира считаются
неподвижными, то всякое изменение, движение объявляется следствием
исключительных стоастей отдельных исключительных личностей. Говоря
о мелодраме, Островский отличительной ее чертой считал «невозможные
события» и «нечеловеческие страсти».1

Злодеи, интриганы вторгаются в благополучную жизнь пассивных и
покорных «добродетельных» героев и нарушают «естественный» ход этой
жизни. «Высшая справедливость» приводит, однако, к тому, что порок
наказывается, нарушающие «закон» мира злодеи (которые часто прямо-
изображаются как преступники, нарушающие официальные законы) уни-
чтожаются.

Таким образом, завязка в мелодраме, как правило, случайна, ибо на-
рушение «естественного» благополучия представлялось авторам случайным.
Развязка же — наказание порока и торжество добродетели — трактовалась
авторами мелодрам как закономерное следствие мирового порядка. В силу
того, что положительные герои рисовались в мелодрамах пассивными
«добродетельными» лицами, противопоставленными активно действующим
«интриганам», «высшая справедливость» осуществлялась в пьесах не уси-
лиями положительных героев, а благодаря счастливому стечению обстоя-
тельств. Тургенс.. считал, например, типично-мелодраматическим окончание
повести Кукольника «Старый хлам», где порочная героиня и ее мать, слу-
чайно оступившись, падают со скалы и таким образом получают справед-
ливое возмездие за свои злодейства.1 2

Основанная на антиисторическом представлении о законах обществен-
ной жизни, мелодрама стремилась к абстрактному «обобщению», абсслю-

1 А. Н. Островский. О театре. Л.— М., 1941, стр. 65

2 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 55.
В. А. Каратыгин п роли Фингала. Гравюра Ф. И. Иордана
по рисунку М. И. Тсрсбенсва.

1825.

тизации всех бытовых явлений и понятий. Вечными и неизменными рисо-
вались человеческая природа, человеческие страсти, пороки, слабости и
даже сами условия существования человека; стремление к декоративному
изображению разных веков и народов являлось лиши средством для вве-
дения театральных эффектов и было, по существу, также антиисторично

Характерна переделка романтического произведения В Гюго «Собор
парижской богоматери» в мелодраму, переведенную в 1837 году В. Л. Ка-
ратыгиным с немецкого и много раз игравшуюся на петербургской сцене.
Историческая обстановка служила здесь лишь для создания театральных
эффектов. В основу пьесы положены плоские «обобщения». Пьеса назы-
вается «Эсмеральда или четыре рода любви». Каждый акт имеет, кроме
этого, свое заглавие, «обобщающее» его содержание. Акт, изображающий
любовь Феба к Эсмеральде, называется «.Любовь юноши», акт о Клоде
Фролло—«Любовь преступника», о подвигах Квазимодо—«Любовь
урода» и последний акт — «Любовь матери», Эсмеральда и Феб превра-
щены в схематические, бледные образы «любовников», счастье которых на-
рушается вторжением злодея — Клода Фролло. Характер этого героя в ме-
лодраме лишен всей своей сложности — Клод Фролло оказывается просто
преступником, влюбленным в свою жертву. Квазимодо рисуется как при-
мер прекрасной души в ужасном теле. Замечательно, что в конце драмы
при полном торжестве «добродетели», когда Эсмеоальда соединяется с Фе-
бом с благословения матери, гибнет не только Клод Фролло, но «случайно»
погибает и Квазимодо, который несмотря на свои добродетели представ-
ляется все же автору тоже отступлением от нормы.

Наличие в мелодрамах «жестоких» эффектов: убийств, казней, пыток,
ограблений, сумасшествий и т д., характерное для этого жанра, было
таким же выражением буржуазной реакции, как самая «философия» мело-
драмы и ее мораль. Корни лицемерия, глубокой аморальности, буржуаз-
ного и мещанского мировоззрения кроются в хищническом принципе бур-
жуазного общества, выражавшемся и в ежедневной практике буржуа-соб
ственнкка, совершавшего не одно преступление в погоне за наживой,
и в ежедневной практике буржуазных государств — государств колонизато-
ров, порабощавших и уничтожавших целые народы. Мелодрама с ее лице-
мерной и реакционной моралью и жестокими эффектами угождала на
Западе буржуазному зрителю и служила средством насаждения буржуаз-
ной морали. В России она была широко допущена на сцену как жанр, осно-
ванный на консервативных принципах, близкий к охранительной лите-
ратуре.

Жанром, идейно близким к мелодраме, хотя и противостоящим ей, на
первый взгляд, был водевиль, весьма популярный в это время на драмати-
ческой сцене. Характерно, что, говоря о литературе, проникнутой духом
реакционного романтизма. Белинский сближает ее с современными ему рус-
скими водевилями, а типичный для мелодрамы прием — стремление
к «эффектам» — считает столь же свойственным водевилю. «Комедия или
водевиль (потому что теперь у пас это одно и то же), — писал Белин-
ский,— щеголяют эффектами в другом роде, но столько же бесхарактер-
ными» (IX, 275).

Водевиль, как и мелодрама, появился в репертуаре русского театра уже
в 20-х годах XIX века, но временем наибольшего расцвета русского воде-
виля как переводного, так и оригинального были 30—40-е годы Чуть ли
не половину всего репертуара этих лет составляли водевили. Русские ко-
мические актеры своей блестящей игрой придавали занимательность тексту
водевилей, в большинстве своем не отличавшемуся высокой художествен-
ностью. Однако, наряду с водезилями, наспех скроенными, рассчитанными
на несколько представлений и лишенными всяких художественных
достоинств, встречались водевили оригинальные, принадлежавшие талант-
ливым русским авторам и отличавшиеся художественным своеобразием.

Наиболее яркой творческой индивидуальностью в ряду многочислен-
ных водевилистов 30—40-х годов обладали Ф. А. Кони, П. А. Каратыгин,
Д. Т. Ленский и Н. А. Некрасов, водевильное творчество которого выходит
за грани, характерные для этого жанра.

Федор Алексеевич Кони (1809—1879), широко осведомленный в во-
просах театра и драматургии литератор, был профессиональным драматур-
гом. Он достиг высокого профессионального мастерства в своих водевилях,
умело рассчитанных па условия современной ему русской сцены. В ориги-
нальных водевилях Кони проскальзывают реалистические тенденции, сбли-
жавшие его с литературой гоголевского направления («Петербургские квар-
тиры», 1840; «Деловой человек», 1840, и др.). В массе, однако, водевили
Кони несут на себе следы подражательности. Несмотря па остроумие, ко-
торое проявляет в них зачастую автор, они лишены сколько-нибудь глубо-
кого содержания ине дают реальной картины действительности («Не влюб-
ляйся без памяти.. .», «Девушка-гусар», «Беда от сердца и горе от ума»
и др ).

Обличительные моменты не носили в творчестве Кони устойчивого
характера. Наряду с водевилями, содержавшими куплеты либерального
«Гамлет, покупающий дрова». Карикатура на В. А. Кара-
тыгина. Литография Виктора по рисунку Н. А. Степанова.

"Иллюстрированный альманах». 1848

юлка, он писал и пьесы, проникнутые официозной идеологией и выдержан-
ные в «ложно-величавом» стиле («Архип Осипов», «Царская милость»
и др.).

Рисуя поклонника вульгарно-романтическою репертуара, Некрасов не
случайно называет Кони рядом с Кукольником в числе излюбленных авто-
ров своего героя:

... он всему предпочитал
Театр Александринский.
Здесь пищи он искал уму,
Отх лопывал ладони,
И были по-сердцу ему
И Кукольник и Кони.1

В 1840 году Кони начал издавать театральный журнал «Пантеон»,
который вскоре (в 1842 году) объединился с другим театральным журна-
лом «Репертуар», издававшимся Песоцким, и стал выходить под названием

1 Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. I, М., 1948, стр 74—75.

41 История русской литературы VII
«Репертуар и Пантеон»; в 1852 году «Пантеон» внозь отделился в отдель-
ный журнал и просуществовал до 1857 года. Театральные журналы Кони
пользовались успехом у читателей. Белинский нередко положительно отзы-
вался о куплетах и некоторых водевилях, появлявшихся в этих журналах.

Два других видных водевилиста, Дмитрий Тимофеевич Ленский
(1805—1860) и Петр Андреевич Каратыгин (1805—1879), были актерами,
Ленский — в Московском Малом, Каратыгин — в Петербургском Алексан-
дрийском театре. Сочиняя свои водевили, они рассчитывали на исполнение
их товарищами по труппе. Наиболее знаменитыми водевилями Ленского
были: «Хороша и дурна и глупа и умна» (1834), «Стряпчий под столом»
(1834), «Два огца и два купца» (1837), «Лев Гурыч Синичкин» (1840),
«В людях ангел, не жена, дома с мужем сатана» (1841), «Простушка и
воспитанная» (1856).

Водевили Ленского отличаются блестящими куплетами, бойкой, живой
интригой, реальным изображением некоторых внешних черт быта,

Каратыгин делал темой своих водевилей злободневные происшествия,
эпизоды литературной борьбы. Куплеты его носили литературно-полемиче-
ский характер и выражали зачастую весьма консервативные литературные
воззрения водевилиста. Большой успех имели его водевили: «Знакомые
незнакомцы» (1830), «Жена и зонтик» (1836), «Дом на Петербургской
стероне» (1838), «Ложа 1-го яруса на последний дебют Тальони» (1838),
«Авось или сиены в книжной лавке» (1840), «Чудак покойник» (1841),
«Булочная» (1843), «Виц-мундир» (1845).

Однако, несмотря на наличие талантливых водевилистов, «засилие»
водевиля на русской сцене справедливо расценивалось представителями
революционно-демократической критики и реалистической литературы как
явление отрицательное, тормозившее развитие драматургии и театра.

«Сердит я на мелодрамы и водевили, — заявлял Гоголь. — Положение
русских актеров жалко Перед ними трепещет и кипит свежее народонасе-
ление, а им дают лица, которых они и в глаза не видали. Что им делать
с этими странными героями, которые ни французы, ни немцы, нс какие-то
взбалмошные люди, не имеющие решительно никакой определенной стра-
сти и резкой физиономии?.. Ради бега, дайте нам русских характеров,
нас самих дайте нам...».'

Водевили, в огромной массе переводившиеся с французского и других
языков, отражали состояние буржуазного театра, ставшего к тему времени
окончательно реакционным театром, который культивировала «буржуази
торжествующая».1 2 Типичным образцом такого водевиля был водевиль
Скриба, господствовавший в течение целого пятидесятилетия (1811—1862)
на французской сцене. Русский водевиль по своим идеологическим и худо-
жественным принципам, по тем целям, которые ставило перед собой подав-
ляющее число водевилистов, мало чем отличался от французского. Водевиль
строился па том же идеологическом основании, что и мелодрама. Подобно
мелодраме, водевиль возводит в абсолют в качестве «вечной», неизменяе-
мой «человеческой природы» представителя реакционной буржуазии или
мещанства и объявляет раз навсегда установленным укладом человеческой
жизни современное эксплуататорское общество.

«Нормальный» современный порядок жизни не может быть объектом
смеха и шуток — смешны схучайные нарушения этого житейского равнове-
сия. В соответствии с такой установкой водевиль строится на комизме по-

1 Н. В. Гоголь. Поли, собр СОЧ., т. VIII, стр. 186.

2 Белинский. Письма т. III. 1914, стр. 328.
Ф. А. Кони.

Литография М. А. Клюквига с фотографии Даутсидея
1850-е годы.

ложений — странном и неестественном стечении случайностей. Водевиль
Кони «Деловой человек» представлялся Белинскому исключением, так как
в ртом водевиле действие основано не на «сцеплении внешних случайностей,
а на развитии главного лица, очень удачно сделанном» (V, 382).

1 юдобно тому, как в мелодраме нарушение «естественного» хода жизни
осуществлялось «злодеями», в водевиле комический сюжет строился на дей-
ствиях «чудаков», воплощавших тс или иные «человеческие слабости». Кон-
кретные черты быта в водевиле выступали преимущественно в комическом
изображении различного рода «увлечений» и «чудачеств». Белинский писал
о водевилистах: « .. им хочется посмешить публику какими-нибудь чуда-
ками и оригиналами. Для этого они создают характеры, каких нигде нельзя
отыскать, нападают на порски, в которых нет ничего пооочпего, осмеивают
нравы, которых не знают, зацепляют общество, в которое не имеют до-
ступа. Это обыкновенно насмешки над купцом, который обрил бороду; над
молодым человеком, который из-за границы воротился с бородою; над
молодою особою, которая ездит верхом на лошадях...; словом, над покроем
платья..., над лорнеткою, над желтыми перчатками» (IX, 273) Только
«чудачества» в зодевиле и создавали разграничение одного сословия ог
другого. Как правило, люди разных сословий в водевиле думали и чув-
ствовали одинаково.

«Какого бы рода и содержания ни была пьеса, — писал Белинский,—
какое бы общество ни рисовала она: высшего круга, помещичье, чиновничье,
купеческое, мужицкое, что бы ни было местом ее действия — салон, хар-
чевня, площадь, шкуна, содержание ее. всегда одно и то же...» (IX, 271—
272). Изображение индивидуального характера отсутствовало в водевиле.
«Чудаки», «оригинальные личности» и даже добродетельные лица были
интересны лишь как элементы, создающие ту или иную сюжетную ситуа-
цию. Белинский писал о героях комедий-водевилей: «Это просто куклы,
приводимые в движение посредством белых ниток руками автора. И очень
понятно: они тут не сами для себя — они служат только внешнею завяз-
кою для пьесы» (IX, 273). Герои водевиля, по существу, так же безличны,
как и герои мелодрамы. Белинский утверждал, что «водевильные персонажи
похожи па платье, которое всем по плечу: искусный актер из одного пеосо-
нажа может создать двадцать характеров» (II, 252). Комическая сюжет-
ная ситуация, составлявшая основной интерес в водевиле, должна была
быть прежде всего «смешной», занимательной. Не только типичности, но и
правдоподобия от сюжета водевиля никто не требовал. Самый факт нару-
шения «естественного» современного порядка рисовался авторам как неза-
кономерный, случайный и нелепый. Поэтому и сюжет зачастую был не
только не правдоподобен, но и пелеп и даже фантастичен (см., например,
водевиль Кони «Не влюбляйся без памяти, не женись без расчета», 1840).
Разрешается интрига водевиля всегда «благополучно», все последствия
«неестественного» стечения обстоятельств или результаты чудачеств устра-
няются; жизнь возвращается в свое мирное русло; «чудак» наказан, боль-
шей частью оп раскаивается в своих чудачествах и исправляется; по сло-
вам Белинского, в водевиле «к концу добродетель награждается, порок на-
казывается; влюбленные женятся, дражайшие родители их благословляют,
раз\учник с носом, — раёк над ним смеётся» (IX, 272). Такие концовки
имеются, например, в водевилях Ленского «Простушка и воспитанная»,
«Скряга в тисках», «Граф литограф или честолюбивая штопальщица»,
«Усы»; водевилях Каратыгина «Виц-мундир», П. Федорова «Аз и Ферт»
и ряде других.

Водевиль, как и мелодрама, абсолютизировал современное общество
со всеми его установлениями и предрассудками: в переводном водевиле
Ленского «Господин слуга, или игра счастия» слуга Сен-Пьер, выиграв
большую сумму денег, воспринимает свое богатство не иначе, как коми-
чески Он спешит промотать свои деньги, чтобы снова надеть лакейскую
ливрею. К облагодетельствованному им Эдмону Сен-Пьер обращается
с единственной просьбой — нзять его к себе в лакеи. На возражение
Эдмона: «Нет, ты всегда будешь моим другом», Сен-Пьер отвечает: «Ли-
врейным. .. хорошо, но с условием, чтоб вы взяли и жену мою в услуги
к вашей... Не так ли, Сесилия?» Сесилия: «Ах! как я рада!».1

Стремление к поверхностным, примитивным обобщениям, характерное
для мелодрамы, присуще и водевилю. Оно выражалось и в водевильных
заглавиях (см., например, у Кони: «Не влюбляйся без памяти, нс женись
без расчета», «Женская натура»; у Ленского «Муж и жена»; у П. Гри-
горьева: «Светская невеста», «Горе от тещи или женись, да оглядывайся»,
«Разлука та ж наука», «I ремкая слава жене нс нужна»; у Н Мундта «Дух
времени», у П. Федорова «Надежда и любовь», «Нет действия без при-

1 Театр Д. Т. Ленского, т, II СПб., 1873, стр. 235.
«Остроумный бенефициант». Карикатура М. Н. Ненахооича
на П А. Каратыгина. «Иллюстрированный альманах». 1848.

чин», ит д.) Эта специфика заглавий водевилей была уже замечена со-
временниками. В «Иллюстрированном альманахе», изданном И. Панаевым
и Н. Некрасовым в 1848 году, карикатурист Невахсвич, изобразив «остро-
умного бенефицианта» с афишей в руке, поместил в афише следующее за-
главие водевиля: «Старость не радость, а молодость нс корысть или ум
хорошо, а два лучше».

Белинский едко высмеивал «обобщения», заключенные в названиях
водевилей: «Просим читателя обратить особенное внимание на название...
пьес: его мысли откроется целый новый мио! Об одних этих названиях
можно было бы написать целую статью» (IX, 277)

Несложная философия водевиля зачастую излагалась и в водевильных
куплетах в таком, например, роде:

Эта песня всем знакома.
Кто хоть мало знает свес:
Для одних всегда мы дома,
Для других нас дома нет. ..

Дома нет (bis).

Мы уехали чуть свет.
Только с деньгами явися. .
«Долю?» — просят в кабинет;
А кредитор покажися. .
«Дома барин?» —«Дома нет»..
Дома нет (bis).

и т. д.1

Водевиль, сочетавший в себе легкую комедию, пение, танцы и подчас
даже акробатику, требовал от исполнителей особой актерской техники. Во-
девильные актеры часто с успехом выступали и в мелодраме. Так, напри-
мер, Асенкова, блестящая водевильная актриса, о которой Белинский писал,
что она «обращает большое внимание па внешнюю сторону искусства»
(IV, 399), с равным успехом выступала и р водевиле и в мелодраме.

Водевильный спектакль демонстрировал «чудеса» формального актер-
ского мастерства. Распространенным эффектом, способствовавшим демон-
страции формального мастерства актеров, был прием так называемых «пере-
одезаний», на котором иногда основывался весь сюжет водевиля, как, на-
пример: «Девушка-гусар» Кони, «Дочь русского актера» П. Григорьева,
«Актер» Перепельского (Н. А. Некрасова), «Двое за четверых» В. Кара-
тыгина и др. Этот прием был удобным предлогом для наглядной демон-
страции умения актера перевоплощаться. Так, в водевиле Некрасова «Актер»
3. В. Самойлов поражал публику, являясь в одном действии актером, ста-
рухой, татарином и итальянцем. Асенкова охотно исполняла роли с пере-
одеванием, с большим успехом в этих ролях выступали и Н. В и В В. Са-
мойловы.

К жанру водевиля, с одной стороны, и мелодрамы, — с другой, по
своей идеологической направленности и по стилистическим принципам при-
мыкал также жанр мещанской комедии. Эти жанры смешивались, перехо-
дили один в другой. Водевиль содержал в себе элементы мещанской коме-
дии и мелодрамы, подчас очень близко подходя к этим последним, как,
например, водевиль «В людях ангел, не жена, дема с мужем сатана» Лен-
ского, комедия-водевиль «Яков Шишморин» Ф. К. Дершау и др.

«Ложно-ьеличаьыс» драмы Кукольника содержали в себе значитель-
ную примесь мелодраматизма, иногда приближаясь и к мещанской коме-
дии (например его драма «Денщик»). Н. Полевой в своих пьесах также
использовал мелодраматические приемы. Белинский указывал на то, что
«Параша-сибирячка» Н. Полевого содержит «общие места ио всех старинных
мелодрамах» (V, 161), но еще более его пьесы были близки к мещанской
комедии, элементами которой они буквально пронизаны (ио поводу «Сол
датского сердца» Полевого Белинский писал, что Полевей здесь «побе-
жден... Коцебу», V, 384).

Характерно и бытование «ложно-величавого» водевиля (см. «Кум
Иван, русская быль 1550 года» Аладьина; «Царская трость или деревян-
ный ходатай» А. В. Висковатого и ряд других).

Водевильная драматургия не представляла собой, однако, полного
единства. Злободневные намеки в водевильных куплетах привлекали к себе
внимание зрителей, основной интерес, таким образом, переносился с тради-
ционной водевильной ситуации на частности. Это определило и своеобраз-
ную технику актерского исполнения подобных произведений — своего рода
конферанс, разговор актера с публикой.

Белинский отмечал бытование такого рода водевиля и предпочитал его
водевилю, основанному исключительно на комизме положения. При этом
он специально указывал, что положительным моментом является приблн-

Теагр Д. Т. Ленскою, т. I. 1873, стр. 48
жение водевиля к изображению реальной русской действительности. «Пер-
вое место между ними <водевилистами> бесспорно принадлежит даровитому
артисту Александрийского театра г. П. Каратыгину, — указывал Белин-
ский.— В его водеьилях бывает иногда то, что составляет лучшее достоин-
ство водевиля — a propos,1 и вообще, они более, чем все другие водевили,
похожи на русские водевили» (IX, 269)

П. Каратыгин стал широко известен благодаря своему водевилю «Зна-
комые незнакомцы», где изображена встреча Булгарина (редактора «СНе-
верной пчелы») и Н. Полевого (редактора «Московского телеграфа»), по-
лемика которых в это время привлекала к себе внимание читающей пуб-
лики. Еще больший успех стяжали водевили Каратыгина «Ложа 1-го яруса
на последний дебют Тальони» и «Авось или сцены в книжной лавке» —
водевиль, высмеивающий распри журналистов Греча, Сенксвского и
Межсвича.

П. С. Федоров изобразил мелочи быта, хорошо известные зрителям-
петербуржцам, в водевиле «Поездка по железной дороге», Кони — в воде-
виле «Любовь и гомеопатия», Соллогуб — в нашумевшем водевиле «Бу-
кеты или петербургское нветобесие». Ленский поставил в свой бенефис
водевиль «Павел Степанович Мочалов в провинции». Появление Мочалова
в роли самого себя, заключительный куплет Живокини, который играл
актера, выдававшего себя за Мочалова:

Судьи где-то в городишке,
Судьи .здесь — особ статья.
Здесь все знают без афишки,
Кто Мочалов и кто я. .

и его же обращение к публике с ходатайством за водевилиста:

К бенефису он спешил...
И вы Ленскому прости ie.
Как Мочалов мне простил! 2

производили особенно эффектное впечатление.

Водевильный куплет был удобным средством прямого обращения к пуб-
лике и очень скоро приобрел значение средства литературной бооьбы Так,
например, водевиль П. Каратыгина «Натуральная школа» (1847) был на-
правлен против реалистической и демократической литературы. Многие
водевилисты вводили в свои произведения куплеты, высмеивавшие реакцио-
неров в литературе, и такие куплеты имели широкий успех у демократиче-
ского зрителя. Огромной популярностью пользовался, например, куплет
Кони, высмеивавший продажных журналистов с Булгариным вс главе. Ксни
прямо указывал, что водевильный куплет является для него средством
литературной полемики:

За радость зрителя платил
Я ь жизни часто .ютом мозга,
И злым куплетом я любил
Стегнуть завистника, как розгой?

Наряду с водевильным куплетом полемического, эпиграммного харак-
тера, бастовал и куплет, юмористически и сатирически рисующий конкрет-
ные, более или менее характерные явления дворянского бюрократического и

* Кстати, — Ред.

2	Театр Д. Т. Ленскогс, т. IV 1874, стр. 98.

3	«Пантеон русского и всех европейских театров», 1840, ч. III, № 8, стр. 41.
мещанского быта. Такой куплет сближался с сатирическим бытовым сти-
хотворением (например куплеты Ленского, Кони и других драматургов-
иэдевилистов)

Куплеты на темы общественного быта, изложенные хорошими стихами,
порой в сатирических, порой в более мягких лирических тонах, приобретали
значение отдельного законченного стихотворения. Они печатались и вне
водевиля, наряду с г.амос-оятельными стихотворениями. В театральных
журналах этого времени «Репертуар» и «Пантеон» был создан специальный
отдел «Стихотворения и куплеты». Бытовые и сатирические водевильные
куплеты в какой-то степени подготовляли некоторые элементы сатириче-
ской журналистики 50—60-х годов. В водевиле разрабатывался и широко
распространенный затем в сатирической литературе прием пародиро-
вания.

На пародии были основаны сюжеты многих водевилей (например,
«Отелло на Песках» — водевиль Каратыгина). Пародия проникала и в игру
актеров. Описывая представление водевиля «Артист» Булгакова, Белинский
с большим увлечением рассказывает о пародировании комиком Степановым
каратыгинской манеры игры: «...если бы г. Степанов,— советовал Белин-
ский актеру, — попробовал своих сил в сиенах сумасшествия Лира или в сце-
нах из Отелло! .. Ведь он свободен в выборе отрывков. Уверяем его, что
если он возьмет „Артиста" себе в бенефис и объявит в афишке тирады из
этих драм, то на его бенефисе будет такая же многочисленная публика,
какая была на „Короле Лире“ и „Отелло"...» (III, 420). Однако, несмотря
на некоторые прогрессивные тенденции, господствующим стилем репертуар-
ной драматургии 30—40-х годов оставался эпигонски-романтический стиль,
глубоко враждебный реалистическим тенденциям, которые благодаря дея-
тельности писателей реалистического направления становились ведущими
в литературе. Влияние реалистических тенденций прогрессивной литературы
слабо сказалось на водевиле. Авторы некоторых водевилей пытались,
правда, заменить комизм «исключительной ситуации» комизмом повседнев-
ного быта, сделать предметом смеха самый быт и характерные для современ-
ного русского быта типы. Однако более или менее удачные попытки такого
рода (как., например, «Лев Гурыч Синичкин» Ленского) были чрезвычайно
редки.

Отдельные бытовые зарисовки содержались в водевиле П. А. Караты-
гина «1-ое июля в Петергофе» и более удачном водевиле Кони «Петербург-
ские квартиры» (характерно заглавие водевиля, отражающее «реальные»
тенденции автора). Высоко оценив этот водевиль, Белинский отметил в нем
прежде всего удачные куплеты и удачную карикатуру на продажного жур-
налиста Булгарина.

Среди водевилей 40-х годов резко выделяются драматические опыты
молодого Н. А. Некрасова, который под псевдонимом «Перепельский» на-
печатал в начале 40-х годов ряд водевилей. Годом наиболее активной дея-
тельности Некрасова в водевильном жанре явился 1841-й. В течение этого
года Некрасов написал шесть водевилей. Пять из них были поставлены и
с успехом шли на сцене. Всего Некрасовым было написано оксло десяти
водевилей. Наибольшей известностью пользовались его водевили «Шила
в мешке не утаишь,—девушки под замком не удержишь» (1841), «Феоклист
Онуфрич Боб, или Муж пе з своей тарелке» (1841), «Актер» (1841) и
«Петербургский ростовщик» (1844),

В отличие от большинства водевилистов, Некрасов стремился изобра-
жать пе «исключительные случаи» или «чудачества» и не легкие, незначи-
тельные, хотя и «нашумевшие» действительные происшествия, его внимание
привлекают комические ситуации, основанные на типичных чертах быта
разных социальных слоев и на характерах людей, типичных для данной
среды. Некрасов создает в своих водевилях сатирические образы помещи-
ков-тунеядцев, крепостников и самодуров (Кочергин и барыня Сухон.и-
лсва—водевиль «Актер»), чванливых аристократов (Фортуякин, переоде-
тый в барона фон Лохеикрета, — водевиль «Шила в мешке не утаишь,—
девушки под замком не удержишь») и столичных франтов — представите-
лей дворянской «золотой молодежи» (Будкин — «Утро в редакции»),

Некрасов высмеивает мечтающего о «теплом местечке» и добивающе-
гося этого подхалимством и низкопоклонством чиновника («Феоклист
Онуфрич Боб»), Он рисует страсть к деньгам, к наживе как типичное явле-
ние современного быта (образ ростовщика Лоскуткова— «Петербургский
ростовщик»). Водевильные куплеты Некрасова, подготовлявшие его сати-
рические стихотворения 40-х годов, отличались от куплетов остальных во-
девилистов остротой и серьезностью постановки общественных вопросов.
Водевили Некрасова, особенно же куплеты, содержавшиеся в них, были
чрезвычайно своеобразны. Некрасов выступал в них не как подражатель,
а как оригинальный писатель, овладевавший методом реализма, стремя-
щийся к реалистическому изображению жизни, к обличению ее темных
сторон.

Попытку создания реалистических комедий— «драматических картин»,
рисующих особенности петербургского быта, сделал и П. Н. Меньшиков.
В своей комедии «Очерки канцелярской жизни» (184U) он изображает спе-
цифически канцелярскую «добродетель», которая состоит в том, что чинов-
ник не перечит генеральше и соглашается жениться на се воспитаннице,
чтобы получить выгодное место.

В другой своей пьесе «Благородные люди» Меньшиков рисует «благо-
родство», характерное для среды петербургского мелкого люда. Юмор
в изображении этой среды сочетается у него с симпатией к маленькому
человеку.1 А. Н. Островского, очевидно, заинтересовали драматические
опыты Меньшикова в стиле гоголевской школы, несмотря на то, что худо-
жественное качество произведений Меньшикова было невысоко. Попытки
создать пьесы в реалистическом стиле делал и К. Д. Ефимович. Его
пьесы—-«Отставной театральный музыкант и княгиня» (1846), «Кащей»,
«Владимир Зарсвский» (1846) — были проникнуты пафосом протеста против
социальной несправедливости и характерной для реализма 40-х годов
мыслью о том, что современное общество искажает природу человека; од-
нако с художественной стороны они были слабы и так и остались только
попытками создать произведения в новом роде.

А между тем, развитие реалистического направления в русской лите-
ратуре во весь рост ставило перед молодыми писателями, учениками Гоголя
и Белинского, вопрос о необходимости создания реалистической драматур-
гии. Белинский в 1845 году прямо указывал на необходимость создания
массовой реалистической драматургии как на очередную насущную задачу.
Тургенев писал в 1846 году: «У нас нет еще драматической литературы и

1 В библиотеке А.  I. Островского сохранились, в числе прочих драматических
произведений, оттиски пьес Меньшикова, опубликованных в «Современнике» («Выгодное
предприятие», «Причуды»), — факт небезинтересный в связи с предположением
Н. J J. Кашина о том, что анонимная критическая статья о «Причудах» Меньшикова
(«Москвитянин», 1850, № 17, кч. 1, отд. IV, стр. 21—34) принадлежит перу
А Н. Островского. (См.: Н. П. Кашин. Остр.чгкий— сотрудник «Москвитянина».
Труды Всесоюзной Библиотеки им. В И. Ленина, IV, 1939, стр. 62).
нет еще драматических писателей» 1 и выделял это замечание курсивом.
«Что же касается до Гоголя,—писал Тургенев, — то он сделал все,
что возможно сделать первому начинателю, одинокому гениальному даро-
ванию; он проложил, он указал дорогу, по которой со временем пойдет
наша драматическая литература... Семена, посеянные Гоголем, — мы в этом
уверены, — безмолвно зреют теперь во многих умах, во многих дарованиях;
придет время — и молодой лесок вырастет около одинокого дуба... Десять
лет прошло со времени появления „Ревизора'1; правда, в течение этого
времени мы на русской сцене не видели ни одного произведения, которое
можно было бы причислить к того невской школе (хотя влияние Гоголя уже
заметно во многих), но изумительная перемена совершилась с тех пор
в нашем сознании, в наших потребностях» 1 2

Писатели и теоретики реалистического направления остро сознавали,
что наступила пора для возникновения новой реалистической драматургии.
Они формулировали эту мысль в критических статьях, они пытались под-
час преодолеть кризис, который переживала современная им сцена, созда-
вая драматические произведения в стиле гоголевской школы.

Критикуя драму С. А 1 едеонова «Смерть Ляпунова», Тургенев спра-
ведливо указывал путь обновления театра: «Лучшая рецензия на романы
г-на Булгарина—„Мертвые души"; всякая рецензия еще напоминает раз-
бираемое сочинение, признает, по крайней мере, его существование,
а „Мертвые души" заставили преспокойно забыть г-д Выжигиных и Комп. —
Нравственно-сатирические и исторические романы старого покроя убиты;
но исторические драмы существуют.. ».3 С середины 40-х годов и до
1852 года Тургенев упорно работал над произведениями драматиче-
скою жанра. Он создал в течение этих семи лет ряд небольших пьес —
«сцен», рисующих картины быта, социально-психологических драм и коме-
дий: «Где тонко, там и рвется» (1848), «Нахлебник» (1849), «Холостяк»
(1849), «Завтрак у предводителя» (1849), «Месяц в деревне» (1850),
«Провинциалка» (1851).

Выступая в своих драматических произведениях как представитель
гоголевского направления, Тургепег продолжил начатую Пушкиным и
Гоголем борьбу за реалистическую драматургию. Тургенев широко
использовал в своей драматургии метод психологического анализа, разра-
ботанный Лермонтовым. Вместе с тем, он шел по пути Гоголя в разра-
ботке социальной сатиры, изображения типических образов в типических
обстоятельствах и произнесения приговора над социальным строем изобра-
жаемой жизни. Первая, написанная Тургеневым в 1843 году, пьеса «Не-
осторожность» свидетельствовала тем, что писатель отправлялся и от
изучения драматургического опыта Пушкина. По своему жанру «Неосто-
рожность» была связана с маленькими трагедиями Пушкина. В предельно
лаконичной форме Тургенев нарисовал в небольшой сцене острое драма-
тическое столкновение резко очерченных характеров и трагический исход
этого столкновения. Положив в основу своей пьесы изображение разруши-
тельного действия ревности (мотив, содержащийся з «Маскараде» Лермон-
това), Тургенев разоблачил образ романтического героя и его эгоисти-
ческие страсти и чувства. Тургенев перенес действие драмы в условную
обстановку Испании, излюбленную романтиками. Однако пьеса его не
стала отвлеченней или романтической, напротив она была целиком на-

1 И. С, Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 103.

2 Там же, стр. 67.

3 Там же, стр. 68.
правлена против романтизма и романтической литературы. «Донжуанская»
.мрачная эгоистическая любовь, лишенная гуманного содержания, ревность
и мстительность разоблачаются им как чувства, неразрывно связанные
с низкими побуждениями, собственническими инстинктами, тупостью и чи-
новничьей черствостью.

В комедии «Где тонко, там и рвется» 1 ургенев произносит приговор
над своим героем-эгоистом, сближая его боязнь потерять «свою постылую
свободу» с подколссинскоп трусостью и нерешительностью. Уже эти пер-
вые пьесы Тургенева были связаны с реалистической литературой и борь-
бой против романтизма в литературе, против идеализации эгоизма и
иадивидуализма. Еще более тесно с передовым реалистическим искусством
были связаны последующие пьесы Тургенева: «Нахлебник», «Холостяк»,
«Завтрак у предводителя». В «Нахлебнике» и «Завтраке у предводителя»
Тургенев изображал помещичью среду. «Завтрак у предводителя» — не-
большая сатирическая пьеса, ярко рисующая быт помещиков, во многом
была близка к «физиологическим» очеркам и сценам социального быта,
широко распространенным в литературе «гоголевской школы». Комедия-
«сцена» Тургенева, несмотря на ее скромный размер, была значительным
явлением литературы. Тургенев нанес ею ощутительный удар водевильной
традиции, показав, каким богатым источником юмора и комедийных поло-
жений может явиться современный общественный быт, какой обширный
материал для сатиры дают типы, порожденные этим бытом, как ветры
ситуации, на каждом шагу создаваемые самой жизнью.

Комизм пьесы «Завтрак у предводителя» предвосхищал юмор едно-
-актных комедий-«водевилей» А. П. Чехова («Медведь», «Свадьба»,
«11редложение» ).

«Нахлебник» и «Холостяк» представляли собой, по существу, психо-
логические драмы, правдиво рисующие тяжелое положение в современном
обществе «маленького человека», бедного, зависимого, а потому робкого
Особенно большой силы достиг обличительный реализм Тургенева в пьесе
«Нахлебник». На фоне широкого изображения быта поместья и царящего
в нем неограниченного барского произвола, издевательства над всеми, кто
находится под властью помещика-самодура, Тургенев рисует трагедию
бедного человека, вся жизнь которого состоит из тяжелых унижений и ли-
шений. Бедняк Кузовкин, лишенный вследствие бюрократического произ-
вола всего своего достояния и приютившийся в деме Кориной, пережив
издевательства злодея самодура-барина Корина, надеется в лице мужа на-
следницы поместья—молодого петербургского чиновника, мнящего себя
«передовым человеком», встретить подлинно порядочного и гуманного
человека. С трепетом старик ожидает и самую наследницу — Ольгу Елец-
кую, которая фактически является его дочерью. Сднако новый помещик
«дюжинный, не злой, но без сердца» (по характеристике, данной ему Тур-
геневым) оказывается еще более способным на издевательства, чем его
.предшественник. Он даже не дает себе труда облечь свои издевательства
в форму внешней корректности, и они принимают подчас не менее дикий
характер, чем «патриархальные» «шутки» Корина. Вместе с тем жестокость
Елецкого более изощренная, нежели самодурство Корина. Самодурство
помещика соединяется в кем с холодной расчетливостью и бессердечием
чиновника. Ольга делается покорным орудием в руках мужа и невольной
его сообщницей. Грязь и несправедливость основ окружающего ее быта
накладывают отпечаток и на нее.

Тургенев давал понять, что крепостнический строй жизни растлевает
людей, развязывает их темные инстинкты, подавляет все лучшие чувства.
которые заложены в душе человека. Он показывал, что внешний лоск,
свойственный молодому поколению дзорян-помещиксв, является поверх-
ностно-внешней оболочкой, за которой скрываются самые «патриархаль-
ные» чувства — чувства самодура-помещика, самовластно, е соответствии
со своей выгодой, ломающего жизнь зависимых от него людей. Зта же
мысль в чрезвычайно резкой ферме была выражена в рассказе Тургенева
«Бурмистр», она же легла в основу его психологической драмы «Месяц
в деревне».

Изображая «тонко чувствующих» и «глубоко анализирующих» свои
чувства молодую помещицу Наталью Петровну Ислаеву и ее соседа и
друга помещика Ракитина, Тургенев противопоставил им молодого демократа
бедняка Беляева и бесприданницу воспитанницу Ислаевых — Верочку. «Гу-
манные» богачи, подчас не замечая того, а подчас и преднамеренно, когда
они в этом заинтересованы, на каждом шагу оскорбляют и унижают зави-
симых от них людей, делают для них пребывание под одной кроглей
с «благодетелями» невыносимым. Даже любовь помещицы-барыни лишается
своего высокого содержания, оборачивается барским окриком, интриган-
ством и мелкой ревностью. Жизнь Верочки, оказавшейся помехой на пути
осуществления желаний и намерений «барыни», разбита, ес первое юное
чувство — осквернено и поругано, ее наивная вера в порядочность окру-
жающих ее людей — развеяна. Однако богатство духовного мира простой
девушки и разночинца-учителя так высоко поднимает их пад помещиками,
которые пытаются распоряжаться их судьбой, что и Наталья Петровна и
Ракитин не могут в глубине души не осознавать своего поражения.

Особая сила Тургенева-реалиста проявилась в том, что он изобразил
своих героев — Наталью Петровну и Ракитина — как людей умных, тонких
и отнюдь не жестоких, явственно выразив мысль о растлевающем влиянии
крепостнических отношений на душу человека.

В пьесе «Месяц в деревне» «маленький человек» показан в образе
талантливого молодого учителя Беляева, вызывающего всеобщую симпа-
тию и пробудившего даже в Наталье Петровне интерес к себе, а затем и
любовь, и в лице обаятельной, правдивой и не желающей идти ни на какие
компромиссы Верочки.

Такое толкование образа «маленького человека» явилось огромным
достижением Тургенева.

Своими пьесами «Нахлебник», «Холостяк» и «Месяц в деревне» Тур-
генев открывал Островскому путь к созданию реалистического репертуара.

Пьесы Тургенева были значительным явлением в реалистической лите-
ратуре 40-х годов. Однако наиболее художественно ценные и сценичные
драматические произведения его были запрещены цензурой и попали на
сцену лишь много лет спустя («Нахлебник», «Месяц в деревне»). Разоча-
рованный и огорченный этими трудностями, Тургенев отошел от работы
в драматургическом жанре.

Радикальную перестройку репертуара русского театра совершил
Островский, продолживший дело Гоголя и Белинского в области драма-
тургии и самоотверженно посвятивший всю свою жизнь и многолетнюю
деятельность русскому театру и драматургии.

Идейные основы и художественные принципы творчества Островского
складывались в 40-е годы Зачитывавшийся «Отечественными записками»,
в которых печатались статьи Белинского, воспитанный реалистической ли-
тературой 40 х годов, молодой Островский делал попытки писать в духе
Ш’колы Белинского и Гоголя. Первыми литературными опытами писателя
были наброски «физиологических» очерков, рассказов и повестей, типич-
ных для «гоголевского направления». Однако уже в этот первый период
своего творчества Островский особенно интересовался театром и драмати-
ческой литературой. Островский постоянно следил за постановками, за
игрой актеров-реалистов, изучал русскую драматургию и теорию драмати-
ческого искусства и остро ощущал потребности театра Он видел, как губи-
тельно влияет реакционный, художественно-неполноценный репертуар на
актеров. Сознательно стремясь к творчеству в области драматургии и дея-
тельности на благо русского театра, Островский относился чрезвычайно
серьезно к задачам драматурга и понимал, что только писатель, усвоивший
все достижения реалистического искусства, хорошо знающий русскую
жизнь, наиболее полно чувствующий нужды народа и требования истори-
ческого момента, может содействовать осуществлению окончательного пово-
рота русской сцены к реализму, помочь передовым силам общества и искус-
ства в их борьбе с чиновниками, ведающими театром и насаждающими пьесы,
которые тормозят его развитие. «Изучение изящных памятников древности,
изучение новейших теорий искусства, — писал Островский, — пусть будет
приготовлением художнику к священному делу изучения своей родины,
пусть с этим запасом входит он в народную жизнь, в ее интересы и ожи-
дания».1

Добролюбов отмечал впоследствии, что «Островский обладает глубо-
ким пониманием русской жизни и великим уменьем изображать резко и
живо самые существенные ее стороны».4

Изучая законы драматического искусства, овладевая драматургической
формой, молодой писатель новаторски подходил к осуществлению своих
задач. Первые пьесы Островского свидетельствоьали о том, что драматург
сознательно идет по пути, проложенному Гоюлем, смело используя при
этом в драматургии достижения самого развитого к тому времени жанра
реалистической литературы — повествовательной прозы. Напечатанная
в 1847 году «Картина семейного счастья» Островского была тесно связана
с физиологическим очерком 40-х годов. Островский отказался от наиболее
распространенных, принятых в «репертуарной» драматургии 40-х годов си-
туаций и положений. Он стремился к тому, чтобы изобразить типические
явления действительности, типические характеры. Исторические процессы,
происходящие в обществе, конфликты, типичные для современного истори-
ческого момента и связанные с существом общественных противоречий,
легли в основу драматических коллизий в его произведениях. Именно по-
этому Добролюбов определил впоследствии их кг к «пьесы жизни». «Дра-
матические коллизии и катастрофа в пьесах Островского все происходят
вследствие столкновения двух партий — старших и младших, богатых и бед-
ных, своевольных и безответных», — писал Добролюбов.1 2 3 Уже в «Картине
семейного счастья», а затем с несравненно большей силой в комедии «Свои
люди — сочтемся», над которой драматург упорно работал в конце 40-х
годов и которую окончил в "849 году (напечатал в 1850 году в «Москви-
тянине», № 6), Островский через изображение типических ситуаций и
типичных образов показал сущность новой социальной силы, выходящей па
политическую арену и завоевывающей все более прочные позиции, — бур-
жуазии. Он вскрыл в своих произведениях особенности нового эксплуата-
тора, рост которого сулил неисчислимые бедствия народу. Островский раз-
вивал критику буржуазных отношений, содержавшуюся в комедиях

1 А. Н. Островский, Поли. собр. соч., т. XIII, Гослитиздат, 1952, стр. 137.

2 Н. А. Добролюбов, Поли, собр соч., т. II, Гослитиздат, 1935, стр. 3'0.

3 Там же, стр. 53.
Гоголя—«Женитьба» и «Игроки», и, идя вслед за Белинским, разоблачав-
шим буржуазию, явился крупнейшим обличителем русского купечества
среди писателей гоголевского направления.

Добролюбов указывал, что Островский «захватил, такие общие стрем-
ления и потребности, которыми проникнуто все русское общество, которых
голос слышится во всех явтениях нашей жизни, которых удовлетворение
составляет необходимое условие нашего дальнейшего развития».1

Определяя общее значение деятельности Островского, Гончаров писал
драматургу: «Вы один достроили здание, в основание которого положили
краеугольные камни Фон-Визин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас
мы, русские, можем с гордостью сказать: „У нас есть свой русский, нацио-
нальный театр11».1 2

В своем творчестве Ос грсвский воссоздал всю огромную картину
«темного царства», псе «отношения семейные и отношения по имуществу»
(Добролюбов), характерные для современного ему общества. Островский
беспощадно разоблачал эксплуататоров, воюющих «общими силами против
людей честных, которые могут открыть глаза угнетенным труженикам и
научить их громко и настоятельно предъявить свои права».3 Вместе с тем
драматург указал и на силы протеста, которые зреют в обществе, сумел
создать типические образы представителей народа, выступающих против-
произвола и угнетения.

1 Н. А. Добролюбов. Поля. собр. сеч, т. II, ''955,

2 И. А Гончарсз Литературно-критические статьи
1938, стр. 330.

3 Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т II, 1935,

стр. 330.

и письма. Гослитиздат,
стр. 59—60.
ПОЭЗИЯ СОРОКОВЫХ годов

ГЛАВА I

Поэты сороковых годов

Сороковые годы в истории русской поэзии — период промежуточ-
ный между эпохой Пушкина и Лермонтова и эпохой Некрасова.
Формирование поэзии Некрасова—наиболее значительное явле-
ние в истории поэзии этого периода, но Некрасов в сороковые
года! еще только идет к своим великим достижениям.

Сороковые годы — это время, когда полного расцвета творческих сил
должно было бы достигнуть пушкинское поколение. Ведь сверстникам
Пушкина к началу 40-х годов было около сорока лет Но поэты этого
поколения нс пережили своей молодости.

Еще до ранней кончины Пушкина русская литература потеряла Ры-
леева, Веневитинова, Грибоедова, Дельвига, а непосредственно вслед за
Пушкиным — Полежаева, Одоевского, Дениса Давыдова, Козлова.

Немногие оставшиеся поэты пушкинского поколения к 40-м годам за-
молкают— временно или навсегда. Совершенно не печатается на протяже-
нии 40 х годов — и очень мало пишет — Тютчев. Оторванный от русской
литературной жизни, печатавшийся главным образом во второстепенных
изданиях и почти всегда без полной подписи, 1 ютчев и до 40-х годов
был мало известен читателям и пе привлекал внимания критики. Его из-
вестность начинается позднее. I 1овое литературное поколение, выступившее
в середине 30-х годов, сразу же выдвинуло крупнейших поэтов: Лермонтова
и Кольцова. По оба они погибли в самсм начале 40-х годов: Лермонтов
в 1841 году, Кольцов — в 1842.

С необычайным успехом дебютировавший в середине 30-х годов
В. Г. Венедиктов, объявленный «поэтом мысли» и чуть ли нс соперником
Пушкина, теряет популярность так же быстро, как приобрел ее. — в особен-
ности после уничтожающей критики Белинского, вскрывшего в поэзии
Бенедиктова фальшивость. напыщенность, риторичность, позерство.
В ‘10-е годы Бенедиктов печатается мало. «Воскресает» он (очень нена-
долго) уже в новую эпоху, явившись в середине 50-х годов в совершенно
новой роли «гражданского» поэта.

I аким образом, поэтов, печатавшихся до 40-х годов и активно продол-
жающих свою деятельность в течение этого десятилетия, почти нет.
В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский (до 1844 года),
Н. М. Языков (до 1846 года), Ф. Н. Глинка, М. А Дмитриев, А. С. Хо-
мяков, С. П. Шевырев, Е. П Растопчина, Э. И. Губер — вот и все поэты,
еще печатающиеся в 40-е годы Все они явно оканчивают свое литературное
поприще или, во всяком случае, не оказывают влияния на характер, судьбы
и направление поэзии.

42 История русской литературы. VII
В 40-е годы появляется новое поколение поэтов. В 1840 году вышли
два наивных, подражательных юношеских сборника — «Мечты и звуки» и
«Лирический пантеон». Авторы их укрылись под инициалами Ы. Н. и
А. Ф. Это были первые литературные выступления Некрасова и Фета —
впоследствии основных представителей двух враждебных лагерей в русской
пеэзии.

В том же году впервые появились в печати стихотворения Майкова,
Полонского, Мея, Огарева. Несколько раньше (в 1838-—1839 годах) напе-
чатаны первые стихотворения И. С Тургенева, Н. Ф. Щербины, Каролины
Павловой, несколько позже (в 1843—1844 годах) на чали печататься Апол-
лон Григорьев, А. Н. Плещеев.

Эти новые имена принадлежали молодежи, выступавшей в печати
с первыми своими стихотворными опытами. Это почти всё люди, родив-
шиеся около 1820 года.

К старшему — лермонтовскому — поколению относились Н. П. Огарев
и К К. Павлова, начавшие писать ечце в 30-х годах, но Не выступавшие
до 40-х годов в печати.

Новое поэтическое поколение не заняло, однако, в течение 40-х годов
достаточно заметного места в литературной жизни. В 40-е годы интерес
писателей и читателей прочно сосредоточивается на художественной прозе;
поэзии же уделяется крайне мало внимания. Поэзия в это десятилетие —
в особенности во вторую его половину — почти исключается из литера-
туры. Количество выпущенных поэтических сборников, по сравнению как
с предыдущим, так и с последующим десятилетием, поражает своей мало-
численностью. В печати эти сборники почти не обсуждаются, в обзорах
литературы поэзии не уделяется места. Стихов в журналах печатается
мало, а с 1846 по 1853 год наблюдается явление, кажется, уникальное
в истории русской литературы: ведущие журналы почти перестают печатать
стихи; книжки «Современника», «Отечественных записок», «Библиотеки для
чтения» годами выходят без единого стихотворения. Поэты, возбудившие
надежды в начале 40-х годов и оправдавшие их впоследствии, в это время
почти совсем не печатаются. Стихотворения, датированные 40-ми го-
дами, появляются в журналах или сразу в авторских сборниках уже в 50-е
годы.

Некрасов, редактор и издатель «Современника», с 1850 по 1852 год по-
местил в журнале лишь пять своих стихотворений (не считая юмористиче-
ских стихов ь «Смеси»). За годы же 1848 и 1849 в журнале нет ни однего
стихотворения Некрасова, да и вообще ни одного. Большая часть стихотво-
рений, написанных Некрасовым в это время, напечатана в «Современнике»
в 1854—1856 годы или прямо в собрании стихотворений 1856 года.

Этот факт нельзя объяснить ухудшением цензурных условий: в это
время Некрасов пишет преимущественно лирические стихотворения, которые
вряд ли могли бы встретить противодействие цензуры.

Объясняя характер и положение поэзии в 40-е годы, нельзя не учи-
тывать разного состояния поэзии и прозы в это время. И в прозе
в 40-е годы также появляется молодое поколение, которое надолго стано-
вится ведущим в русской литературе. Новая проза появляется не на столь
опустевшей сцене, как поэзия; пе говоря уже о Гоголе, можно назвать ряд
беллетристов 30~х годов, печатающихся и в 40-е годы. Но Гоголь после
1842 года ничего крупного и значительного уже не создал, а А. Ф.
Вельтман, М. Н. Загоскин, В. Ф. Одоевский и другие второстепенные
беллетристы 30-х годов в 40-е годы воспринимались уже как устарелые
писатели; стало очевидным, что литературу создают, в основном, молодые
поозаикн, сбьединившиеся к середине десятилетия вокруг Белинского псд
знаменем гоголевских традиций.

За исключением Некрасова, все наиболее талантливое и передовое
в молодом поколении тяготеет к прозе. Но и Некрасов в 40-е годы пишет
мало стихов, в то же время много и упорно работая е области беллетри-
стики.

С начала новой русской литературы и до 30-х годов XIX века в рус-
ской литературе безраздельно господствовала поэзия; с 40-х годов неиэ
менно господствует проза Уже в 30-е годы внимание и интерес, задачи и
надежды стали сосредоточиваться на прозе. Все же безусловного перевеса
над поэзией проза в эпоху Пушкина и Лермонтова не достигла, хотя это
была в то же время эпоха Гоголя, хотя Пушкин и Лермонтов сами были
захвачены этой тягой к прозе.

В 40 е годы — гегемония прозы уже безусловна. В высшей степени
характерно отношение к поэзии в этот период Белинского, идейного вождя
всей прогрессивней литературы того времени. Оно определяется борьбой за
критический реализм. Во имя реализма Белинский и в 40-е годы продол-
жает упорную борьбу с романтизмом, В последнем своем годовом обзоре
«Русская литература в 1847 году» он бьет по романтизму с энергией, по-
казывающей, что дело идет вовсе не о мертвом враге.

Белинский рассматривает реалистическую литературу, как литературу
«мысли», «содержания», «действительности», «дела», а романтическую —
как литературу «побрякушек», «чувств, чуждых мысли», «мечтательного
мира». Строгий критерий «содержания», понимаемого как выражение в про-
изведении передовых идей, — отныне и до конца деятельности Белинского
применяется к поэзии так же, как и к прозе I1о сам Белинский считал,
что в прозе его требования могут быть осуществлены шире и полнее, чем
в стихах. В последнем своем обзоре русской литературы он писал: «Роман
и повесть стали теперь во главе всех других родов поэзии. В них заклю-
чилась вся изящная литература, так что всякое другое произведение ка-
жется при них чем то исключительным и случайным. Причины этого —
в самой сущности романа и повести, как рода поэзии... В картинах поэта
должна быть мысль, производимое ими впечатление должно действовать на
ум читателя, должно давать то или другое направление его взгляду на из-
вестные стороны жизни. Для этого роман и повесть, с однородными им
произведениями, самый удобный род поэзии. На его долю преимущественно
досталось изображение картин общественности, поэтический анализ обще-
ственной жизни» (XI, 109, 110).1

Отношение Белинского к современной поэзии не одинаково на протя-
жении 40-х годов. В 40-е годы Белинский входит еще адептом «разумной
действительности». Находя подлинный масштаб для оценки творчества
Лермонтова и Кольцова, Белинский в начале 40-х годов дает еще высокую
оценку В. И Красову и И. П Клюшникову, поэтам кружка Станкевича,
с которыми Белинский вместе печатался в «Московском наблюдателе»,
а потом и в «Отечественных записках», «...поэтов действующих — у пас
немного, — писал Белинский в 1840 году, — если хотите, мы всех их пере-
чтем вам по пальцам: гг. Лермонтов и Кольцов; далее подписывающийся
— О —, и г. Крассв, из переводчиков гг. Вронченко, Катков, Струговщиков,
Аксаков и Мейстер.. . вот и все тут» (V, 223). Это сопоставление имен —

 Здесь и „а лее цитагп! приводятся по изданию: В. Г. Б е л и и с К и й, Поли. собр.
соч., тт. I—XI (1900—1917) иод редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—XIII (1926—
1948) под редакцией В. С. Спиридонова
Лермонтов, Кольцов, —О— (т. е. Клюшников), Красов— обычно
в статьях Белинского 1838—1840 гг. Белинский вставляет в это время
в свои статьи стихи Красова и Клюшникова, как выражение своих заду-
шевных настроений,— в частности, в статью 1840 года «Стихотворения
М. Лермонтова» вставлены два стихотворения Клюшникова.

Между тем, «рефлективные» элегисты И. П. Клюшников и В, И. Кра-
ков, казалось, не должны были бы так высоко оцениваться эстетикой «при-
мирения с действительностью». Это отнюдь не представители «здоровой и
нормальной поэзии» (как называл в эту пору Белинский поэзию Гёте), на-
против, Белинский сам подчеркивает «болезненность» их творчества.
«Тоска» и «страданье» достаточно однообразно перепеваются в их стихах,
не выходящих за рамки эпигонской элегической лирики 30-х годов
Красов — поэт «с душой измученной, с слезами на очах», «мечтой и
•сердцем охладелый», «душа, убитая тоской». Красову вторит Клюшников:
«Душа угнетена сомненьем и тоской», «В немой тоске печально жизнь
•влачу», «Нет, я не знал людского счастья, мне нечем юность помянуть»
Впрочем, страданье, рефлексия, разлад между личностью и миром не воз-
бранялись кружковой философией «примирения с действительностью»,
а, напротив, считались обязательным этапом на диалектическом пути между
первоначальным непосредственным отношением к жизни и приобщением
к «разумной действительности».

И поэты, пережившие в 30-е годы вместе с Белинским его идейную
эволюцию, в особенности Клюшников,—действительно, постоянно вводят
мотивы «примирения» и познания «полноты бытия»:

Душа алкала просветленья —
И он настал — священный миг.
Я сердцем благость провиденья
И тайну бытия постиг.

«И я мирюсь и с небом и с землей», «И заглушу нестройный вопль стра-
данья Святой гармонией души» — вот типичные концовки стихотворений
Клюшкикова.

Порвав с «примиренческими» тенденциями, Белинский развенчивает
своих московских друзей-поэтов. Уже в мае 1840 года он пишет Боткину:
«Стихи Красова мне решительно не нравятся»,1 а в августе того же года
о стихах Клюшникова: «Стишонки его тоже мне начинают противеть...» 1 2

Гибель Лермонтова и Кольцова и разочарование в Красове и Клюш-
никове вызывает у Белинского ощущение пустоты в современной поэзии.
В 1843 году он пишет Боткину: «Мне стыдно вспомнить, что некогда
я думал видеть на гелозе моей терновый венок страдания, тогда как на
ней был просто шутовской колпак с бубенчиками. Какое страдание, если
стишоики Красова и —6— были фактом жизни и занимали меня, как
вопросы о жизни и смерти? Теперь иное: я не читаю стихсв (и только
перечитываю Лермонтова, все более и более погружаясь в бездонный океан
его поэзии), и когда случится пробежать стихи Фета или Огарева, я го-
ворю: „оно хорошо, но как же не стыдно тратить времени и чернил на
такие вздоры?“» 3

Все внимание, интерес и энергия Белинского устремляются к созда-
нию новой прозы на новых идейных началах — гуманизма, демократизма,
социализма — прозы, отрицающей и разрушающей устои полицейско-кре-

1 Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, стр. 127.

2 Там же, стр. 149.

3 Там же, стр 332—333.
постнической России. Интерес же к современной поэзии у Белинского
с 1843 года явно падает.

В конце 1843 года Белинский пишет: «С Лермонтовым русская поэзия,
достигшая в период пушкинский крайнего развития, как искусство, значи-
тельно шагнула вперед, как выражение современности, как живой орган
идей ве.ка, его недугсв и возвышеннейших порывов. По смерти Лермонтова
русская поэзия скова начала подвигаться назад, — возвратилась к нрав-
ственному индифферентизму и из мира действительности переселилась
снова в сферу отвлеченных идей, населенную мечтами и девами и осве-
щаемую луней вместо солнца» (XIII, 139).

В обзоре «Русская литература в 1842 году» Белинский с удоволь-
ствием отмечает, что стихов «печатают теперь меньше» (VIII, 20), в ебзоре
за 1843 г. пишет: «Стихотворения нынче мало читаются, но журналы, по
уважению к преданию, почитают за необходимое сдабриваться стихотвор-
ными продуктами, которых, поэтому, появляется еще довольно много»
(VIII, 411). В последующих обзорах Белинский, с неизмененным одобре-
нием отмечая уменьшение числа «стихотворных продуктов», говорит о них
все меньше, а в последнем обзоре и совсем игнорирует стихи.

Основной упрек лирике с 1842 года — отсутствие «дельности»; и это
теперь любимое выражение Белинского. «Дельной поэзии, то есть такой
поэзии, которою не стыдно заниматься, как делом» (X, 415), Белинский
не видит в лирике после Лермонтова и Кольцова. Зато признаки «дель-
ности» он находит в некоторых поэмах и сатирических произведениях.
В то время, когда под влиянием Белинского складывалась «натуральная»
школа, — поэты, испытывавшие то же идейное влияние, пытались создавать
повести и сатирические очерки в стихах, близкие по направлению
новой школе. К этим опытам Белинский присматривался с интересом
и оценивал их очень высоко. Гакова его оценка поэм Тургенева. В рецен-
зии па первую поэму «Параша» (1843) Белинский писал: «... верная
наблюдательность, глубокая мысль, выхваченная из тайника русской жизни,
изящная и гонкая ирония, под которою скрывается столько чувства, — все
это показывает в авторе, кроме дара творчества, сына нашего премени,
носящего в груди своей все скорби и вопросы его» (VIII, 219). В одно-
временном письме к Тургеневу Белинский пишет о тех, кому поэма не по-
нравилась: «. .. они в поэзии ищут вздора (т. е. прекрасных чувств), а нс
дела (т. е. 2-|-2 = 4)».1

Позднейший отзыв, в котором «Параша» сравнивается с пеэмой
Тургенева «Помещик» (1847), показывает, что Белинский сближал эти
произведения с характерными для новой школы «физиологическими» очер-
ками: «Параша была замечена публикою при ее появлении по бойкому
стиху, веселой иронии, верным картинам русской природы, а главное —
по удачным физиологическим счеркам помещичьего быта в подробностях.
Но прочному успеху поэмы помешало то, что автор, пиша ее, вовсе
не думал о физиологическом очерке, а хлопотал о поэме в том смысле,
в каком у пего нет самостоятельного таланта к этому роду поэ-
зии. . . Наконец, г. Тургенев написал стихотворный рассказ — Помещик,
не поэму, а физиологический очерк помещичьего быта, шутку, если хо-
тите, но эта шутка как-то вышла далеко лучше всех поэм автора» (XI,
136, 137).

1'орячо приветствует Белинский и поэмы Майкова «Дпе судьбы» (1845)
и особенно «Машеньку» (1846). Белинский восхищается в этой поэме

1 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 373
«характерами, красками и тенями рассказа», «умением представлять жизнь
в ее истине» (X, 224, 225),

Но Тургенев, в поэмах которого уже намечались особенности его прозы,
вскоре понял свое призвание и отошел от стихов; для Майкова же сближе-
ние с кругом идей и настроений Белинского оказалось лишь недолгим
этапом.

Единственный поэт 40-х годов, удовлетворявший Белинского,—
это Некрасов Он один нашел художественные пути для воплощения
в поэзии идей и настроений, связанных с проповедью Белинского. Но
с 1845 года, когда Белинский признал Некрасова «поэтом, и поэтом истин-
ным», и до <*мерти Белинского — Некрасов был все-таки еще только пода-
вавшим большие надежды дебютантом. Трудно сказать, представлял ли
себе и Белинский, какое развитие предстоит творчеству Некрасова, какой
высоты достигнет впоследствии талант поэта. Трудно сказать и потому, что
Белинский, неоднократно выражая одобрение и сатирическим и лирическим
стихотворениям Некрасова («они проникнуты мыслим»; это — не стишки
к деве и луне; в них много умного, дельного и современного» — X, 226),
всегда высказывается о нем крайне лаконично, оговариваясь, что мог бы
о стихотворениях Некрасова «сказать более, если бы этому решительно не
препятствовали его отношения к Современнику...» (X, 416).

Несомненно, что Белинский в 40-е годы был в общем недоволен со-
»ременной поэзией, резко отстававшей от прозы по своему направлению и
достижениям. Вообще же слабость поэзии 40-х годов по сравнению
с поэзией только что ушедшей эпохи Пушкина и Лермонтова была причи-
ной широко распространенного недовольства современной поэзией. Пре-
зрительное отношение к стихам переходило и в журналы, ничуть не связан-
ные с прогрессивной мыслью, — так что наиболее свирепо преследовал
в 40-е годы молодых поэтов Сенковский в «Библиотеке для чтения».
Это недовольство—источник распространенного в 40-е годы, постоянно
встречающеюся на страницах журналов мнения о том, что стихи уже от-
жили свой век, — мнения, которого Белинский вовсе не разделял и не раз
опровергал. Отсюда шло и стремление к ликвидации стихов в журналах.

Недовольство стихами, видимо, было сильным, судя по осторожности
и неуверенности, с какой с самого начала 50-х годов начинает вновь при-
влекать внимание к стихам тот же «Современник», в котором перед тем
стихи не появлялись даже на задворках журнальных номеров

В первой книге «Современника» 18л0 года начата серия статей под
общим заглавием «Русские второстепенные поэты». Первая статья, написан-
ная Некрасовым, в основном посвящена поэзии Тютчева. Статья начи-
нается словами: «Стихов нет. Немногие об этом жалеют, многие этому
радуются, большая часть ничего об этом не думает». Анализируя далее
причины отсутствия стихов, Некрасов указывает и па отношение критики:
«К числу причин малого количества стихов в настоящее время должно
отнести и дружные осуждения журналистики, каким, часто без разбора,
подвергались у нас стихи в последние годы. В применении к предшество-
вавшей стихотворной эпохе, когда люди без таланта и призвания угро-
жали наводнить вою литературу плохими стихами, это было хорошо,
даже необходимо. Но нам кажется, что теперь, когда дело уже сделано,
нужно более снисхождения, более внимания к появляющимся поэтам».1

Статья Некрасова, таким образом, декларировала новое отношение
редакции «Современника» к стихам.

1 Н. А, Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. IX, М., 1950, стр. 190, 192.
«Помещик». Иллюстрация А. А. Агипа. «Петербургский сборник». 1846.

Задуманный Некрасовым цикл статей должен был возбудить интерес
и внимание к поэзии и показать, что в ней имеется ряд сильных талан-
тов. В этом смысле удачным был выбор Тютчева для первой статьи.

Пропаганда современных русских «второстепенных поэтов» продолжа-
лась во 2-й книге журнала статьей В. П. Боткина об Н. П. Огареве,
в 3-й книге — анонимной статьей о Фете. Дальше цикл не продолжался,1
хотя Некрасов хотел продлить его: это видно из письма его к Майкову
(от 19 апреля 1850 года), которому Некрасов предлагает написать статью
«о каком-нибудь поэте».

Характерно, что статьи «Русские второстепенные поэты» печатались
не в отделе «Критика», а в последнем (шестом) отделе журнала—«Смесь».

В первой статье было напечатано 24 стихотворения Тютчева И, кроме
того, ряд стихотворений, присланных в редакцию, среди них стихи Ога-
рева и Тургенева. В дальнейшем становится правилом печатание стихов
петитом в отделе «Смесь» — отдельно или в составе фельетонов. Это
как бы «пробные шары». Так публикуются стихи и самого Некрасова.

Попытки восстановить репутацию стихов длились до 1854 года. С на-
чала этого года стихи хлынули новым потоком на страницы журналов.
Номера журналов открываются и закрываются стихами. «Стихов, каких бы
то ни было, но толькс стихов! восклицают издатели журналов»,—
по словам И. И. Папаева.1 2 «Наши обозреватели журналов получили при-
вычку радоваться, как только появится в каком-нибудь журнале много
стихов__»,—констатирует обозреватель «Отечественных .записок».3 Во всех

1 Включенная а. ту же серию статья А. Л. «Веневитинов» в 7-й книге носит иной,
историко-литературный характер.

2 «Современник», 1855, т. 50, кн. 4, стр. 280

3 «Отечественные записки», 1855, кн. 8, отд. IV, стр. 104.
журналах печатаются переводы стихотворений поэтов всех времен и на-
родов. Появляется ряд профессиональных переводчиков стихов. Выходят
большие собрания стихотворений всех сколько-нибудь заметных поэтов.
Так, за один 1856 год появились собрания стихотворений Н. А. Некра-
сова, Н. П. Огарева, А. А Фета, В. Г. Бенедиктова и И. С. Никитина.

Во второй половине 50-х годов начинается новый период, по-новому
решающий вопросы о положении поэзии и о соотношении стихов и прозы.

2

Движение от романтизма к реализму было не только основным содер-
жанием истории русской поэзии 40-х годов, но и основным путем творче-
ского развития почти каждого поэта этого времени. Реалистические дости-
жения Пушкина и Лермонтова не были в достаточной мере оценены и
усвоены их современниками и ближайшими преемниками, несмотря на то,
что влияние Лермонтова на поэзию 40-х годов очень велико. Переход от
романтизма к реализму — это проблема, которую каждый прогрессивный
поэт 40-х годов решает для себя Это переход — обычно мучительный и
трудный—не только к иному художественному методу, но, прежде всего,
к иному мировоззрению.

Остановимся сначала на тех поэтах, которые не вышли из круга роман-
тической поэзии.

Менее всего, конечно, интересны романтики-эпигоны; большего внима-
ния заслуживают поэты, пытавшиеся найти новые возможности в сфере
романтической поэзии. Впрочем, у читателей невысокого культурного
уровня и эпигонский романтизм еще пользуется популярностью, во всяком
случае в первой половине 40-х годов. Ориентированная в значительной
мере на обывательский вкус «Библиотека для чтения» в это время печатает
преимущественно стихи Бенедиктова и его подражателей.

Бенедиктов и в 40-е годы продолжает ту же линию имитации роман-
тической «поэзии мысли», впечатление которой должны создавать вычурные
грандиозные образы, широко и парадоксально развернутые метафоры,
смысловые контрасты, «натурфилософские» темы, космическое глубоко-
мыслие, всяческие способы «возвышения» над «пошлым миром» обыден-
ности.

Подражатели Бенедиктова в особенности освоили его эротизм, его ма-
неру строить стихотворение как единую развернутую метафору, его одно-
образно-патетический эпитет («пышный», «роскошный», «волшебный»,
«бурный», «горючий», «мятежный» и т. п.).

Для эпигонов романтической поэзии характерна западническая ориен-
тация, противоположная устремлениям реалистической литературы к опи-
санию русской жизни, родной природы, национального быта. У рядовых
поэтов-романтиков 40-х годез процветают баллады и романсы, в кото-
рых вулканические страсти действуют в экзотической обстановке — италь-
янской, испанской или восточной; название стихотворения Козьмы 11рут-
кова «Желание быть испанцем» остроумно запечатлело характерную уста-
новку вульгарного романтизма.

Может казаться, что именно исчерпанностью и утомительностью
вульгарного романтизма с его аффектированной страстностью, с его симу-
ляцией грандиозных переживаний и вдохновенных видений объясняется
значительный успех попыток возрождения «антологического» жанра
в 40-е годы.
Главным признаком этого жанра являлись не столько античные образы
и темы, сколько специфическое отношение лирика к объектам его поэзии;
античный антураж мог и отсутствовать.

Вдохновенному «безумию» романтического художника здесь противо-
поставлено подчеркнуто спокойное отрешенное от страстей и поэтому
«гармонически» уравновешенное, созерцательное отношение художника
к миру. Место поэтического экстаза занимает холодноватая рассудоч-
ность, определяющая рациональную, ясную композицию произведения,
«пластический» стиль. Выдвигается задача описания предметов. Статуя,
картина, неподвижный пейзаж становятся любимыми темами. Существенно,
что и люди описываются как статуи, что и жизненные сцены даются в ста-
тике картины. Основное внимание уделяется фиксации зрительных впечат-
лений, выявлению и расположению «прекрасных» деталей, зачастую
в ущерб впечатлению целого — метод, блестяще пародированный Козьмой
Прутковым в стихотворении «Древний пластический грек»:

Люблю тебя дева, котда золотистый
И солнцем облитый ты держишь лимон,
И юноши зрю подбородок пушистый
Меж листьев аканфа и белых колонн
и т. д.

Снижается значение темы: малозначительная тема дает большую воз-
можность сделать упор на самое описание, на выделение эстетических част-
ностей.

При внешней противоположности устремлениям вульгарного ро-
мантизма «антологические» течение поэзии 40-х годов в сущности совсем
не так полярно направлению Бенедиктова; стремление к возобновлению
«преромантичсского» жанра «антологических стихотворений» — такой же
результат распада романтизма, при котором идеи романтизма оказались
расчлененными и выхолощенными.

Т ургенев метко назвал направление Бенедиктова—Кукольника «ложно-
величавой» школой. «Ложная величавость» в высшей степени присуща и
«антологической» поэзии 40-х годо^. И здесь в оснозе поза — поза поэта,
вещающего «в одежде пышной грека» (как сказал Фет о Майкове) разме-
ренные и мудрые слова, — поза поэта, величественно наслаждающегося
прекрасным в отрешении от «низкой злободневности».

Стилизация под античность вызывала влечение к архаической, тор-
жественной лексике. Майков, основной представитель антологической по-
эзии 40- -50-х годов, уг.о"ребляет часто нарочито архаизированные фоомы:

Нс вы, облемки величавы,
Которым гений чистоты
Лучами вечной красоты
Одеял мраморные главы,..

(«Зенера Медицейскэя»).

Друг и почитатель Бенедиктова, Майков не менее, чем Бенедиктов,
склонен к условно-Еозвышепнсму эпитету тина: «роскошный», «волшеб-
ный», «пышный», «нетленный», «благовонный», а в начале своего творче-
ского пути — и к гремучим сложным эпитетам, вроде: «молньеметательные
очи», «оружеборцев молньекрылых», «шелом среброкосматый», «зеленошум •
иые деревья», «листовенчанная из мрамора наяда» и т. п.

В соответствии с романтическими идеями поэт величается провидцем,
поэзия сбьявляется голосом самой природы, прокламируется высокая цен-
ность поэтического акта, но вследствие распада романтических идей твор-
ческое познание пугается с «изящным наслаждением», пророк оборачи-
вается сибаритом, ценность поэзии понимается в гедонистическом плане.

Культ красоты при гедонистическом отношении к красоте ярко выра-
жается в сильном эротизме «антологических стихотворений» 40--50-х годов
То вакхически-бурное, то изнеженно-томное, но всегда «изящное» любовное
наслаждение — одна из основных тем этих стихотворений. В «пластических»
описаниях обнаженного женского тел? почти всегда смакуются «соблазни-
тельные» детали.

«Антологические» поэты 40 х годов много переводят Шенье и подра
жают ему, но в их произведениях нет того культа свободы, дружбы,
любви, нет и той конкретности и жизненности, которые находил в элегиях
Шенье Пушкин. Идейная линия «антологистов» 40-х годов идет совсем
в иную сторону — в сторону идеологии «искусства для искусства». Они при-
надлежат к тому течению европейской поэзии, из которого впоследствии
выработается «парнассизм» Характерно, что, когда к 50-м годам
в русской критике образуется реакционная группа «чистых» эстетов, она
базируется в особенности на «антологической поэзии», поднимает на щит
Майкова и даже Щербину, проповедуя «чисто-эстетическое»—по существу
гедонистическое — отношение к искусству, «величавое» отрешение поэзии
от интересов злободневности, сосредоточение на «пластическом» вос-
произведении прекрасного в жизни, — словом, все то, что было харак-
терно для поэтической практики поэтов-«антологистов». Эти свойства апо-
логеты чистого искусства, во главе с Дружининым, объявляют теперь при-
знаками «пушкинского направления», и Майков получает звание «преем-
ника Пушкина», ставшее стандартной формулой для критических статей
о нем, — хотя старательная имитация пушкинских оборотов речи и стиха
придает антологическим стихотворениям Майкова лишь внешнее сходство
с пушкинскими стихами, — да и то лишь с ранними элегиями, написан-
ными под влиянием Батюшкова и Шенье.

Никто, впрочем, из поэтов, писавших в «антологическом» роде, не
ограничивался этим родом и свойственными ему эстетическими установками.

А. Н. Майков (1821—1897) начал свою деятельность на рубеже
40-х годов «антологическими стихотворениями», которые в собрании его
стихов впоследствии распределились по смежным циклам: «В антологиче-
ском роде», «Подражания древним», «Элегии».

В 1843—1845 годах Майков написал большой цикл стихотворений
«Очерки Рима». Этот цикл еще заметно связан с «антологическими стихо-
творениями». Та же статуарность и пласгицизм в описаниях, та же эротич-
ность, то же гедонистическое мировоззрение, приписанное уже не мудрым
античным эпикурейцам, но простодушным детям природы—итальянцам.
Майков стремится показать итальянцев простыми, непосредственными и
страстными натурами, глубоко романтичными в своей обыденности.
В «Очерках Рима», так же как в «Риме» Гоголя, Италия — это романтиче-
ский миф о непосредственно-гармонической и извечно прекрасной жизни,
противопоставленной «суете» стран, поклоняющихся кумиру материальной
пользы.

Резкий поворот намечается в творчестве Майкова в 1845—1846 годы.
Это время близости Майкова к кружку Петрашсвского, время влияния
на него идей Белинского, влияния, воспринятого в достаточной мере по-
верхностно, но вызвавшего к жизни несколько произведений, которые, по
позднейшему утверждению отрекшегося от «заблуждений молодости»
автора, «вышли фальшивы, ибо поневоле я подражал в направлении и во
A. H. Майков.

Литография М, Барышева. 1858.

взглядах, в сущности не понимая их и полагая, что иначе и нельзя, так
должно быть».1 Наиболее крупное из этих произведений — поэма «Ма-
шенька» (1846), напечатанная в изданном Некрасовым «Петербургском
сборнике». Это повесть о юной девушке, дочери скромного чиновника,
соблазненной и брошенной блестящим и бездушным офицером и нежно,
без упреков, принятой убитым горем отцом, к которому она возвращается.
Характерно и большое стихотворение того же года «Барышня», обличаю-
щее пустой свет и пустую жизнь, брак по расчету и подавляющее страсти
пошлое благоразумие.

Но увлечение идеями гуманистического демократизма — лишь краткий
эпизод в жизненном и творческом пути Майкова К рубежу 1848 года он
подходит, уже ликвидировав «опасные» увлечения, в начале 50-х годов пишет
новый цикл «Из древнего мира», а в 1853—1854 годы выступает уже как
идеолог николаевской реакции, обличая ложную мудрость западных разру-
шительных учений и публикуя шовинистические стихотворения в псевдо-
народном духе.

Более, чем Майков, был верен в 40-е годы «антологическому» направ-
лению и его принципам Н. Ф. Щербина (1821 —1869) Напечатав свое
первое стихотворение в 1838 году, Щербина на протяжении 40-х годов
печатался мало, преимущественно в провинциальных изданиях и под
псевдонимами; известность создает ему перзый сборник его стихов «Гре-
ческие стихотворения», изданный в Одессе в 1850 году. В рецензии на
этот сборник А. В. Дружинин писал: «... мы смело причисляем г. Щер-
бину к числу замечательных русских поэтов и даем ему одно из первых
мест между теми из них, которые еще пишут в наше время».1 2 И другие
рецензенты отозвались о сборнике более чем благосклонно Достаточно
показательно для успеха Щербины то, что его печатали в журналах даже
в пору пренебрежения к стихам. Так, в «Отечественных записках» 1850 и
1851 годов печатаются стихи одного лишь Щербины, в «Библиотеке для
чтения» за те же годы Щербина — основной поэт. Успех Щербины был
блестящ, но недолог. Журнальные отзывы 1852 года о новых стихотворе-
ниях Щербины свидетельствуют о разочаровании читателей и критики одно-
образием, бедностью и напряженностью произведений Щербины.

Щербина более узок и более, так сказать, программен, чем Майков.
Он не устает декларировать:

Только в искусстве таятся прямое блаженстве.
Только в искусстве обещанный людям Элизий.

Поэзии Щербина навязывает единственную цель:

Жизни каждое явленье
Возводить до красоты.

Основное требование к поэту:

Чтоб в звуках зрели мы прозрачных как эфир
И мрамор Фидия, и краски Аисллсеа.

И Щербина создает «пластические» ситуации, дающие возможность
картинного описания:

Друг мой! Хсчу посмстрето я 1 лазами поэта,
Как отделяется выпукло тело от ложа.
Как этот пурпур волнистый отделится ярко
От белизны легкопенной скульптурного тела.

1 М. Л. Златко в ск ий. А. Н. Майков. СПб, 18В8, стр. 27.

2 А В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр 26.
Апогея достигает у Щербины «антологическая» эротика. Непременные
описания обнаженного тела, однообразные призывы: «Бросься на мягкое
свежедушистое ложе», «О, сжимай меня в страстных объятиях», «Дай
страсти, Киприда, дай больше мне страсти» — все это в сочетании с бес-
страстной важностью «жреческого» тона стоит на грани комического и
делает понятным, что Щербина вместе с Бенедиктовым стал главным
объектом пародий Козьмы Пруткова

С половины 50-х годов жанры Щербины резко меняются Щербина
пишет «гражданские стихи», создает себе славу в литературных кругах
своими едкими памфлетами, — но все это относится уже к следующей
эпохе.

В сфере романтической поэзии наиболее крупное явление 40-х годов,
несомненно — поэзия Фета.

Фет (1820—1892) усиленно ищет новых творческих возможностей,
но он ищет их на путях романтизма и находит в романтическом импрессио-
низме, одним из зачинателей которого в европейской поэзии он, бесспорно,
и является

Такие строки Фета начала 40-х годов, как, например.

То на небе, то в звонком саду
Билось сердце слышнее у ней
(«На заре.ты ее не буди»)

Люблю я химеры,
Где рдеет румяное детство
(«Как отрок зарею»)

свидетельствовали о необычности художественного метода поэта. Фет
сочетает разнородные образы, связанные лишь субъективными ассоциа-
циями и одинаковой эмоциональной окрашенностью в сознании лирика.
Такое сочетание образов служит Фету для выражения неясных, смутных,
иррациональных душевных состояний. Романтический иррационализм нахо-
дит у Фета свое специфическое художественное выражение.

Во многих произведениях 40-х годов Фет предстает иррапионалистсм,
ч.е верящим в возможность передать переживание точным описанием, логиче-
ским расчленением, найти для его выражения адэкватные слова; очч ищет
возможности «павеять» ччастроение эмоциональными ассоциациями, впечат-
ляющими деталями, «музыкой» стиха.

С этой установкой связана особая звуковая организация стиха, «мело-
дическое» строение интонаций, композиция, в значительной степени осно-
ванная на внелогических, «музыкальных» повторах и вариациях стихов.

«Музыкальные» принципы композиции сближают стихотворения Фета
с романсом. Недаром композиторы обратили на Фета внимание значи-
тельно раньше, чем критики.

В 40-е годы Фет отдает значительную дань «антологическому» и дру-
гим модным жанрам, ччо специфичнее для пего цикл стихотворений, кото-
рому он дал название «Мелодии». В 50-е годы в творчестве Фета, в связи
с обчцим мочучим движением русской поэзии к реализму, наблюдаются
сдвиги, выражающиеся в пристальном внимании к деталям пейзажа, в стрем-
лении к точной фиксации мимолетных зрительных впечатлений; поэтому
в стихах 40-х годов романтизм Фета более очевиден, чем в позднейших.

Близок к Фету в мелодическом строении стихотворений Я. П. Полон-
ский (1820—-1898). Е 40-е годы он отдает дань и «антологии» и «рефле-
ксии», воспевая то безмятежное наслаждение, то «святое страданье».
стремясь то «из мрамора храм вознести на холме и возжечь фимиам»
(«Диамея»), то «разбивать преданья—остатки форм без содержанья»
(«К демону»).

Наиболее интересны у Полонского 40-х и первой половины 50-х годов
стихотворения «романсного» склада, с подчеркнутой мелодической линией
и с гораздо более, чем у Фета, конкретной сюжетной ситуацией (ср. такие
стихотворения, как «Маска», «Затворница», «Песня цыганки», «Колоколь-
чик», «В глуши»).

В большом цикле кавказских стихотворений поэзия Полонского обога-
щается новыми ситуациями, экзотическими образцами («Татарская песня»,
«Грузинская песня»), а иноязычные названия дают возможность звучных
и оригинальных рифм.

Фет, Майков, Полонский — основные поэты романтического направле
пия в 40-е годы. Это поэты со своей индивидуальностью. Не совпадают
пути их развития, их общественно-политические взгляды в разные периоды
этого развития, но романтическая, в широком смысле слова, художествен-
ная идеология, большая и меньшая отрешенность от проблем, выдвигав-
шихся прогрессивной мыслью, выделяют Фета, Майкова, Полонского
в особую группу, противопоставленную поэтам прогрессивного и демократи-
ческого лагеря. В критике второй половины века Майков, Фет и Полон-
ский недаром всегда объединяются в качестве корифеев «школы чистого
искусства».

3

Все поэгы, начавшие свой путь в 40-е годы, проходят в своем разви-
тии стадию романтизма- Но для основного круга поэтов 40-х годов это не
тот романтизм, тяготеющий к эстетизму, о котором шла речь выше. Это
мрачный и мятежный романтизм, поэзия отрицания и протеста, совмещен-
ных с тоской и отчаянием.

Подобно Лермонтову, Герцену и многим их сверстникам в 30-е годы,
молодые поэты 40-х годов с величайшей остротой переживают свою ото-
рванность от действительности, невозможность примирения с нею и свое
бессилие и бесплодность в стороне от жизни, в положении «лишних людей».

Выросши под гнетом николаевской реакции, в тяжелой атмосфере
после разгрома революционного движения, они не видят перед собой не-
посредственных путей борьбы с социальным злом, мучительно ищут идей-
ной опоры для этой борьбы, выхода за пределы бессильных протестов
против окружающей их действительности. Они жалуются на душевное раз-
двоение, на непомерную «рефлексию», приводящую к утрате непосредствен
ности, к слабости чувства и воли.

Основное влияние, под которым развивается поэзия 40-х годов, — это,
бесспорно, влияние .Лермонтова, наследие которого систематически публи-
куется в первой половине 40-х годов. «Еще всею силою своей давит нас
мрачное обаяние поэзии Лермонтова», — пишет Аполлон Григорьев сб этом
времени в позднейшей статье.1

При этом влияние оказывают, в основном, не реалистические произве-
дения Лермонтова последних лет, в которых преодолены пессимистические
и демонические настроения, а ранняя романтическая лирика Лермонтова
с характерным сочетанием мотивов отрицания, протеста, страдания, отчая-
ния и тоски. Это сочетание в 4С-е годы характерно и для поэзии Огарева,

’ А. Григорьев. Собрание сочинений, под редакцией 3 0», Соводьика, вып 13.
М., 1915, стр. 15.
1ургенева, поэтов-петрашевцев, — характерно и для Аполлона Григорьева
или Ивана Аксакова.

Но при большом сходстве настроений есть и серьезнейшие различия
в установках поэтов «лермонтовского» направления, Мотивы «страдания»
и «отрицания» тесно связаны у всех, но существенно, какие из этих моти-
вов основные и какие подчиненные. Еще существеннее, в какой мерс поэту
удается реалистическое понимание его настроений, стремится ли он к осво-
бождению из их плена и на каких путях ищет выхода. Для поэтов, не нахо-
дящих выхода из круга романтического мышления, их борьба и отрица-
ние— это лишь внутренняя борьба, вызванная тяжелым кризисом сознания,
i'lx протест — это протест против несовершенства мира вообще, приводящий
к настроениям демонизма и безвыходной тоски. Поэты же, преодолевающие
под влиянием передовых социальных идей романтическое мышление, низво-
дят «гордую вражду» на землю и ищут врагов конкретных и борьбы
реальной.

Характерным представителем романтических настроений безвыходной
тоски, обреченности и отчаяния является Аполлон Григорьев (1822—
1864) —«последний романтик», как он себя называл.

Белинский писал по поводу первого (и единственного прижизненного)
сборника стихов А. Григорьева, вышедшего в 1846 году: «Г-н Григорьев —
почти неизменный герой своих стихотворений. Он певец вечно одного и
того же предмета — собственного своего страдания... Г-н Григорьев силится
сделать из своей поэзии апофеозу страдания; но читателе не сочувствует
его страданию, потому что не понимает ни причины его, ни его харак-
тера,— и мысль поэта носится перед ним в каком-то тумане. Какое это
страдание, отчего ено—бог весть!» (X, 295),

«Гордое страданье» связано в стихах 1 ригорьева с «сомнением мучи-
тельным и злым», с «проклятия правом святым», с «ропотом мятежным»-

Я верю, мы равны.. . Неутомимой жаждой
Страдаешь ты, как я, о гордый ангел мой!
И ропот на небо мятежный—помысл каждый
Молитва каждая души твоей больной.

(«К Лелни»).

Но страдание для Григорьева — не временный этап сознания, ищущего
новых путей, а безысходное состояние, «безвременная мука», ибо разлад и
дисгармония мира — непреходящи и неустранимы:

Вопросам, нас волнующим, и он.
Холодности цинизма не питая,
Сочувствовал. Нэ, видимо страдая,
Не ими он казался удручен.

Ему, быть может, современный стон
Передавал неведомые звуки
Безвременной, но столь же тяжкой муки

(«Памяти одного из многих*)

Эти неизбывные состояния тоски и душевной муки оборачиваются и
другой стороной: болезненным наслаждением души, источенной «червем
страдания». В поэзии Григорьева чем дальше, тем сильней звучит — в осо-
бенности в любовных стихах — этот мотив «безумного счастья страданья»,
«безумной веры в счастье муки», тесно сплетенный с мотивом «жажды
странных снов», «обаянья несбыточно-восторженного сна». Эти настрое-
ния «болезненной поэзии» для Григорьева вообще основной тон рсман-
тизма, понимаемого им как «начало стихийное и тревожно-лихорадочное...
озноб и жар с напряженным биением пульса..

Настроения «блаженства муки» развиваются в экстатических стихах
Григорьева 50-х годов, ведут к надрывному романсу, к цыганщине.

Эти настроения были замечены Белинским и в стихах сборника 1846 г.
«„Безумное счастье страданья"—вещь возможная, — писал Белинский,—
но это не нормальное состояние человека, а романтическая искажениость
чувства и смысла» (X, ?96).

Поэтическая стихия Григорьева — чисто лирическая. Постоянная лихо-
радочная приподнятость настроения при сложности и путанногти обуре-
вающих поэта переживаний сказывается в лирической «невнятице» стиля,
до некоторой степени сближающей Григорьева с Фетом. При единстве
основного тона па стихах Григорьева 40-х годов сказываются его мегания
в поисках положительного мировоззрения, полосы различных идейных
увлечений. Идейная эволюция молодого I ригорьева плохо известна; во вся-
ким случае, она порывиста, как весь его облик. В стихах 1842—1844 годов
явны следы философской шеллингианской терминологии. 3 1845 году со-
здается ряд «гимнов» — хоровых масонских песен, прославляющих «вечный
разум», «добра и правды вечный свет», «мудрость, вечного рожденье»,
«первообраз вечной славы» и т. д. Ряд стихотворений 1846 года обнару-
живает влияние социалистической и революционной мысли. I аксв сонет
«Нет, не рожден я биться лбом», в котором есть строки:

И ю, что чувствовал Марат,
/Лорой способен понимать я,
И будь сам бог арис-ократ,
Ему б я гордо пел проклятья.

Таково «Прощанье с Петербургом»:

Прощай, холодный и бесстрастный,
Великолепный град рабов,
С твоей холодностью ужасной
К ударам палок и кнутог
С твоею подлой царской службой. ..

Таково стихотворение «Когда колокола торжественно звучат» с заклю-
чителпным стихом:

Народной вольности завеет красный стяг.

Эти стихи, не предназначенные, разумеется, для печати, сохранились
случайно. Каково было их количество, какова была интенсивность револю-
ционных увлечений Григорьева—неизвестно. Известно лишь, что револю-
ционные идеи I рнгорьев воспринимал из круга Петрашевского. Недолгое
увлечение ими 1 ригорьева относится к 1846 году, которым датируется
и кратковременное влияние на Майкова того же круга идей и лиц. Напе-
чатанная в 1847 году глава из романа в стихах Григорьева «Отпетая»
имеет несомненное сходство с «Машенькой» Майкова.

Переехав из Петербурга (где он жил в 1844—1846 годах) в Москву,
Григорьев вскоре сблизился с кружком молодых славянофилов и стал его
душой и центром. Начинается период расцвета критической деятельности
I ригорьева, стихов же он почти не пишет до середины 50-х годов.

Последние два гсда интенсивного поэтического творчества отмечены
настойчивыми попытками создать поэму. В 1845—1846 годах Григорьев

1 А. Григорьев, Собрание сочинений, под ред. В. Ф. Саводника, вып. 7, 1915,
стр. 23.

43 История русской литературы, VII
написал шесть фрагментов, набрссксв или глав различных поэм. Эти опыты
не удались. Перед читателем возникал слишком уж знакомый герой
с «насмешкой вечной, едко-злой, над разницей добра и зла», купивший
«страданьем право проклинать», привыкший

.. . чувство рассекать
Анатомическим ножом,
И с тайным ужасом читать
Лишь эгоизм, сокрытый в нем,
И знать, что ь чувство ни в одно
Ему поверить не дано.

(«Отрывок из сказаний об
одной темной жизни»).

Новые стихотворения А. Григорьева появляются лишь через mhoio
лет. В 1857 году напечатай большой цикл его стихотворений «Борьба».
Здесь тема глубокой и несчастней любви сплетается с темами надрывного
веселья, широкого пьяного разгула. Здесь в особенности проявляется
«цыганская» стихия поэзии Григорьева В 1858 году появляется «Venezia
la Bella» — «дневник странствующего романтика» в 48 сонетах,
в 18б2 году — «Вверх по Волге» —«дневник без начала и конца». Трудно
назвать поэмами эти большие лирические фрагменты, явно и подчеркнуто
автобиографические. Они примыкают к настроениям григорьевской лирики,
но без се «темноты», подражательного демонизма. Последнее произведение
особенно интересно своей простотой, реалистичностью, «разговорным» то-
ном. Видно, что мимо Григорьева не. прошли достижения некрасовской
поэзии.

На этом творческий путь Григорьева был прерван ранней смертью.1

К поэзии Л. Григорьева, на которой, но сливам Белинского, «мучи-
тельно отяготело влияние Лермонтова» (X, 111), которая подверглась
прямому влиянию петрашевцев,— близка поэзия последних, прежде всего,
наиболее крупного поэта-петрашевца А. И. Плещеева (1825—1893).
Его сближают с Григорьевым литературные влияния, темы «бессилия» и
«тоски», «рефлективные» настроения.

Для поэзии Плещеева характерен трагический образ поэта, обреченного

..терзаться

И предрассудкам казнь з сомнениях искать, —

(«Дума»).

поэта, отказывающегося от счастья во имя правды и принимающего путь
«гордого страданья»:

А там, дай руку — и с тобою
Мы гордо крест каш понесем,
VI к небесам, в борьбе с судьбою,
Мольбы о счастье не пошлем.

(«Любове пезда»).

Ср. у Аполлона Григорьева:

Для себя мы не просим покоя
И не ждем ничего от судьбы,

1 Поэзия А. Григорьева вызвала впоследствии интерес и высокую оценку А. Блока.
Блок ощущал близость поэзии Григорьева к своей. Он издал собрание стихотворений
Григорьева со своими примечаниями и статьей «Судьба Аполлона Григорьева» (19151
И к небесному своду мы двое
Не пошлем бесполезной мольбы. . .

(«К Лавинии»).

Но между А, Григорьевым и Плещеевым пролегает рубеж: сходные
темы у Плещеева недвусмысленно и не в отдельных только произведениях
окрашены идеологией петрашевца. Стихи 1845 года уже ясно конкретизи-
руют тему «страдания», как страдания от сознания социальной несправедг
ливости, от того, что «в ужасной наготе предстали» «бедствия страны
родной» и «муки братьев», что поэт «услышал ближних вопль» и «видел
их мученья». И с этой темой связана тема «святого искупленья», грядущего
«дня, когда ни горя, ни страданий не будет на земле».

Гема будущего счастья человечества, тема труда и героизма во имя
этого счастья проходит через всю лирику Плещеева, создавая ряд связан-
ных и очень стойких символов. I ак, социалистическое учение обозначается
названиями «глагол истины», «истины закон», «луч правды», «любви
ученье», а те, кто противодействует воплощению этого учения в жизнь,
называются «жрецы Ваала», «рабы греха», «рабы преданья», «рабы суеты».

Создаются своего рода формулы, переходящие из стихотворения ь сти-
хотворение:

Жрецов греха и лжи мы будем
Глаголом истины карать.

(«Вперед без стпаха
а сомненья»)

..Жрецов Ваала лицемерных
Глаголом истины разить .

(«Любове севца»).

Жрецы Ваала ужаснутся.

Когда восстанет правды бог!

(«Псэту»).

Навеки в мире водворится
Священной истины закон.

(«Поэту»:

И прозревал он в отдаленья
Священной истины заксн.

(«Страдтл он в жизни
много, много»).

И вместе с сердцем да стремитгя
Постигнуть истины закон . .

(«Молитва»).

Впоследствии эти формулы, подхваченные рядом представителей либе-
рально гражданской поэзии, стали восприниматься как банальные штампы.
В этом смысле показательны едкие пародии Добролюбова на Плещеева.1 Но
эти пародии относятся к 1858 г.; в начале же 40-х годов социалистически
настроенная молодежь видела в стихах Плещеева поэтическое воплощение
своих чаяний Вот что писал Валериан Майков в рецензии на первый сбор-
ник стихотворений Плещеева, выпущенный в 1846 году: «Стихи к деве
и луне кончились навсегда. Настает другая эпоха: в ходу сомнение и беско-
нечные муки сомнения, страдание общечеловеческими вопросами, горький
плач на недостатки и бедствия человечества, на неустроенность общества,

Н. А. Добролюбов, Пслн. собр. соч., т. VI, 1939. стр. 198—199; ср.
стр. XXIV—XXVI И 736—737
жалобы на мелочь современных характеров и торжественное признание
своего ничтожества и бессилия; проникнутые лирическим пафосом воззва-
ния на доблестный подвиг, стремление к вечному идеалу, к истине.. .»,

«В гом жалком положении, в котором находится наша поэзия со
смерти Лермонтова, г. Плещеев — бесспорно первый наш поэт в настоящее
время. .. Он, как видно из его стихотворений, взялся за дело поэта по
призванию; он сильно сочувствует вопросам своего времени, страдает всеми
недугами века, болезненно мучится несовершенствами общества и сгарает
нетщетно жаждою споспешествовать его совершенствованию и торжеству
на земле истины, любви и братства».1

(Отвлеченность и расплывчатость поэтических формул Плещеева зави-
села не только от цензурных условий, но и от характерной для многих
петрашевцев неопределенности политического идеала и, в еще большей сте-
пени, путей к торжеству этого идеала.

Иные возгласы в стихах Плещеева звучат как будто призывами в ре-
волюции:

Близок час последней битвы!

Смело двинемся вперед.

(«Новый год»).

И спящих мы от сна разбудим.

И поведем на битву рать!

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,
В заботах тяжких истощил.

Последние четыре стиха—из стихотворения «Вперед без страха и
сомненья», многие годы популярного в революционных кругах.

Но тут же рядом и призывы «простить безумным палачам», «одним
прощеньем платить врагам за злобу их», явные признаки характерного
для многих утопистов понимания социализма как нового христианства:

... на кресте господь им завещал

Свободы, равенства и братства идеал.

(«К чему мечтать о том. . .»).

Воспринять Плещеева как революционного поэта не позволяет постоян-
ная тема «бессилья», «утомленья бесплодною борьбой», «утраты упований
прекрасных и святых», — делающая поэзию Плещеева типическим выраже-
нием настроений «лишнего человека» 40-х годов.

1 [рерванная в 1849 году арестом и ссылкой литературная деятельность
Плещеева возобновилась лишь в 1856 году.

Тесно примыкают к Плещееву два других поэта-петрашевца
С. Ф. Дуров (1816—1869) и А И Пальм (1822—1885). Это поэты менее
определенные, чем Плещеев, но основные настроения их поэзии тс же,
что и у Плещеева: страдание и тоска, как следствие отрицания господ-
ствующего мировоззрения и социального уклада, как результат разлада
с действительностью:

Их струны издают псрывь: тайной муки,
Негодование на жизнь и на судьбу —
Сомненья с истиной тяжелую борьбу,
Души расстроенной тяжетые болезни:
Для современников полезны эти песни!

(Дуров. «Анакреон»),

1 В. Н. Майков, Критические опыты. СПб.. 1889. стр. 129—130.
1

A. H. Плещеев

Фотография. 1860-е годы

Пессимизм у Дурова, как и у Плещеева, социально обосновгн:

Куда ни подойдешь куда ни кинешь взгляд —
{Ьзде встречаются то нищих бледный ряд,
То лица желтые вернувшихся из ссылки,
То граб с процессией, то бедные носилки. . .

(«В В То.гбину»;.

Пальм пытается дать бытовую повесть в стихах из русской жизни
(«Отрывок из романа» — 1846 г.), близкую к аналогичным и одновремен-
ным произведениям Огарева и Тургенева

Ряд поэтических символов социалистического или революционного со-
держания встречается у всех поэтов-петрашевцев: таковы образы тучи, не-
сущей грозу, странника, смело идущего по тернистому пути, пророка-обли-
чителя.

Характерна тема свержения предрассудков и разрушения кумиров
смелым молодым умом, тема большою города с его социальными контра-
стами, тема свободы любви и брака.

Влияние Лермонтова на поэтов-петрашевцев очевидно. Показательны
заключительные формулы лермонтовского типа, вреде:

Труда не стоит помнить их,
А позабыть их невозможно.

(Дуров. «Присказки»).

И канет жизнь твоя
Как нищего в суде

(Пальм, «Гляжу

как жалкий пустоцвет,
проигранное дело
я на твои глубокие

морщины . .»).

Творчество поэтов-петрашевцев лежит на основном пути демократиче-
ской поэзии 40 х годов — от Лермонтова к Некрасову.1

Значительным этапом на том же пути является поэзия Огарева
Н. П- Огарев — человек лермонтовского поколения. До нас дошли его
стихи с 1833 года, но печататься он начал лишь в 1840 году.

Стихи Огарева 30-х годов отражают настроения «высокого» романти-
ческого идеализма, полны пафоса романтической мечты, порывания к «гор-
нему миру», стремления познать высшую истину —

Чтобы душа, смиряясь, соэерца\а
Величие предвечного начала.

(«Мея молитзг»).

Сквозь стихотворения Огарева 30-х годов проходят темы романтиче-
ской метафизики любви, религиозного откровения, органической жизни

1 Несколько в стороне стоят стихотворения петрашевца А. П Баласотло Они
относят; я не к 40-м годам, а к середине 30-х и носят на себе резкую печать вычур-
ности; Баласогло находился под сильным влиянием Беьедиктова с которым связано
стремление к «грандиозному», эффектные сопоставления контрастных образов употреб-
ление резко звучащих прозаизмов, необузданное словотворчество, некоторые темы, как
тема поэта, бегущего ст «детей суеты» к океану и урагану, тема непризнанного гения,
«юноши-гиганта», которого тщетно «девы ловят в мишуру». Но даже и эти темы повер-
нуты в иную сторону, чем у Бенедиктова «Гений» у Баласогло — разрушитель обвет.
шалого общественного порядка Он «сбросил с ума кхобук» и «постиг порядок новый»,
он «поставит мир вверх дном», чтобы «водрузить в законе строгом свей нетленный
идеал».
природы, загробной жизни, темы «гармонии миров», «сновидений незем-
ных», «души вселенной» — «вечной души», которая

Одною мыелк'ю дыша,

Меняя формы, всё жиге г.

(гСреди могил я
в час но"ной. ..»).

В это время лишь исподволь проявляются характерные черты лири-
ческою облика Огарева, каким он предстает перед читателем на рубеже
40-х годов.

Первая половина 40-х годов — период наиболее интенсивного лириче-
ского творчества Огарева.

Основные настроения лирики Огарева в это время— тоска, мечта-
тельная грусть, чувство одиночества, ранней усталости, неверие в судьбу
и жизнь, меланхолические воспоминания о том, «что было, что сладко
сердце разбудило и промелькнуло навсегда», боль «сомнения», отвержение
«примирения», ощущение «разлада» (характерны названия стихотворений:
«Госка», «Много грусти», «Разлад», «Разорванность»), жалобы на «ре-
флексию», на «мысль» — разрушительницу покся и мира. И тут же —
мотивы гордости «высоким страданьем», ставящим поэта над «бессозна-
тельной» жизнью.

Лирика Огарева этого периода стремится передать только самое
чувство, настроение поэта, почти не описывая ситуаций, вызвавших это
чувство. Белинский в 1842 году характеризует стихи Огарева как «отли-
чающиеся особенною внутреннею меланхолическою музыкальностию; все
эти пьесы почерпнуты из столь глубокого, хотя и тихого чувства, что часто,
не обнаруживая в себе прямой и определенной мысли, они погружают душу
именно в невыразимое ощущение того чувства, которого сами они только
как бы невольные отзывы, выброшенные переполнившимся волнением»
(VII, 54).

В глазах современников это стремление к фиксации неопределенных
настроений вместе с музыкальностью стиха сближало Огарева с Фетом.
Такое сближение было возможно главным образом потому, что в лири-
ческих стихах Огарева, печатавшихся в журналах 40-х годов, не раскры-
вались достаточно ясно причины и социальный смысл тех настроений,
которые так ярко сказались в этих стихах. Гораздо откровеннее и яснее
звучит написанная в начале 40-х годов, но напечатанная только п 1857 году
за границей, лирическая поэма «Юмср».

И здесь преобладают темы страданья и сомненья, тоски и увяданья,
сетования на пустоту жизни, на «тиски непроходимой скуки» и «злой
недуг» отчаяния, но причиной тоски прямо назван «политический каш
быт», резко обличаются крепостное право, сковы и тюрьмы деспотизма,
«аристократов рабский круг». Поэт с сочувствием упоминает о социалистах-
утопистах («И Шарль Фурье и Сеп-Симон Чертили план иных бремен»),
делится мечтами с революции («Есть к массам у меня любовь И в сердце
злоба Робеспьера, Я гильотину ввел бы вновь»).

Среди стихов Огарева начала 40 х годов надо отметить несколько
стихотворений из жизни крестьянства, с показом тяжелой бедности и му
чительной жизни народа («Деревенский сторож», «Кабак», «Изба»)-
В них Огарев — прямой предшественник Некрасова.

К середине 40-х годов идейный путь Огарева определяется вполне.
Мысль выходит на путь революционного материализма, отрицание безраз-
дельно направляется на реальную социально-политическую жизнь, пере-
стает быть бесплодным и трагическим, укрепляет, а не разрушает жизнен-
ные цели:

. . . мир, который мне как гнусность ненавистен,
Мир угнетателей, обмана и рабов —
Его, пока я жив, подкапывать готов...

(«Совершеннолетие» >.

Число произведений Огарева с середины 40-х до середины 50-х годов
невелико. Среди них надо отметить поэму «Господин», значительно более
композиционно собранную и реалистическую по методу, чем «Юмор».
Это история морального разложения в условиях крепостнической действи-
тельности молодого идеалиста-помещика, приехавшего в деревню с пере-
довыми идеями и благородными стремлениями.

После эмиграции Огарева в 1856 году начинается новый период его
поэзии. Теперь поэзия становится органической частью его революционной
деятельности. Огарев пишет агитационные стихи, стихотворные предисло-
вия к «Колоколу», политические послания, эпитафии революционерам, эпи-
граммы и инвективы па врагов революции и ее половинчатых сочувствова-
телей. Но этот последний и чрезвычайно существенный в общей идейно-твор-
ческой эволюции Огарева период уже выпадает из рассматриваемой эпохи.

Близка к огаревской поэзии 40-х годов и поэзия И. С. Тургенева.
Удельный вес стихов Тургенева в его литературном наследии, конечно, не-
велик; все же в 40-х годах Тургенев был, несомненно, заметным поэтом, —
в особенности поэмы его воспринимались как произведения значительные.

Большая часть лирических стихотворений Тургенева написана в 1842---
1844 годах.

И грусти тихой и свободной
Я предаюсь душою всей —

вот их основное настроение. Мотивы тоски «души больной», «смутного»
или «гордого» страданья чередуются в них с «гейневским» смехом над
«гибелью своих восторженных надежд», с сатирическим изображением
«горестных страдальцев».

В период 1843—1846 годов Тургенев опубликовал четыре поэмы. Все
они были высоко оценены Белинским. Менее других — поэма «Разговор»
(1844), в которой Белинский отметил «слишком заметное влияние Лер-
монтова» (X, 108). Она написана размером «Мцыри». Это исповедь юноши
с «душой печальной и больной», в которой «иссякла молодость» и «завяла
жизнь» в «безотрадной пустоте». Поэма схематична, лишена реальной об-
становки. Иного рода поэмы «Параша» (1843), «Помещик» (1845),
«Андрей» (1845).

Тургенев, как и Огарев, в этот период именно в поэмах нащупывает
путь к преодолению настроений «лишнего человека» — через иронию, на -
смешливое, объективирующее изображение «гамлетовских» настроений.
Первая поэма Огарева недаром называется «Юмор». Этим заглавием под-
черкнут характерный путь, которым люди 40-х годов шли к реализму из
круга романтических, меланхолически-рефлективных настроений. Юмори-
стический топ так же характерен для поэмы 40-х годов, как и стремление
к реалистической фиксации быта. Манера непринужденного разговора
с читателем, окрашенного грустным юмором, также связана с Лермонто-
вым,— с линией его сатирических поэм. В 1842 году была напечатана
«Сказка для детей» Лермонтова, в 1843 — «Параша», близкая ей по тону
и даже по образу «сатаны», как олицетворения «юмора».

Белинский в особой статье, посвященной поэме, дал ей исключительно
высокую оценку; в статье особенно подчеркивается юмор поэмы—с общим
выводом: «Ирония и юмор, овладевшие современною поэзиею, всего лучше
доказывают ее огромный успех: ибо отсутствие иронии и юмора всегда
обличает детское состояние литературы» (VIII, 220). «Ирония и юмор»
«Параши» направлены против пошлости и пустоты старозаветной поме-
щичьей жизни, против благоразумно-банальных жизненных путей. Среди
лирико-юмористических отступлений, описаний природы, картин поме-
щичьего быта медленно движется сюжет. Героиня поэмы — романтическая
усадебная барышня, со взором, в котором видна

Возможность страсти горестней и знойной,
Залог души, любимой божеством,

с сердцем «полным мучительней и грустной тишиной». Герой—«надмен-
ный», «изнуренный», «скучающий», «с грустною улыбкой», с умом «на-
смешливым и гибким». Неожиданно благополучный и вялый роман героев,
быстро и без всякого «святого благодатного страданья» заканчивающийся
браком и совместным помещичьим прозябанием, — дает возможность
«юмористического» разоблачения этих двух типичных героев литературы
тех лет.

В поэме «Помещик» заметно усилена «юмористическая» струя. Это гро-
теск, и но методу и по идеологии принадлежащий к нарождавшейся тогда
«натуральной» школе. Тургенев сближается здесь с Некрасовым в таких
произведениях ею, как незадолго до того напечатанный «Чиновник».
В гораздо большей степени, чем в «Параше», здесь сатирически выявлены
бессмыслие и паразитаркость помещичьей жизни.

Последняя поэма «Андрей» уже вплотную подводит к повестям ' ур-
генева с их излюбленными мягкими, честными и нерешительными героями,
с тонким воспроизведением психологии, провинциального быта, пейзажа.

Успех «Записок охотника» окончательно определил литературный путь
Тургенева, с 1847 года отказавшегося от стихотворческой деятельности.

4

Многие из тех черт, какими мы характеризовали рассмотренных выше
поэтов 40-х годов, присущи и творчеству поэтов-славяиофилсс; гем не
менее, есть зсе основания выделить их поэзию з особое направление. Здесь
мы сталкиваемся с тем же положением, что и в других областях идеологи-
ческой продукции славянофилов: некоторые идеи и взгляды их, взятые
изолированно, могут представляться прогрессивными и совпадающими
со взглядами передовых мыслителей того времени, между тем как в системе
славянофильских идей эти взгляды получают иной смысл.

Так, славянофильские призывы уважать народный дух, народную
самобытность обесценивались тем, что основополагающим выражением
русского народного духа славянофилы считали церковно-православное
мировоззрение, что русскому народу они приписывали дух смирения, про-
тивопоставляемый «западному» духу революции.

Отрицательно относясь к крепостному праву, славянофилы, однако, не
выходили за пределы дворянского либерализма; недаром впоследствии,
в практической работе по подготовке крестьянской оеформы либералы-сла-
вянофилы совершенно солидаризировались и объединились с либералами-
западниками. Славянофилы осуждали, иногда резко, бюрократизм и произ-
вол феодально-крепостнической монархии, но в этом отношении их нельзя
ставить на одну доску даже с либералами-западниками: славянофилы
смотрели не вперед, а назад, противопоставляя крепостнической монархии
идеал фантастической старорусской вольности, видя выход из тисков мо-
нархической бюрократии в от вержении начал, внесенных «западником» Пе-
тром, и возврате к началам московского периода русской истории.

Славянофилы объявляли себя поборниками свободы слова, свободы на-
родного мнения, долженствовавшего, по их проектам, зазвучать полным
голосом в земских соборах. Но полная свобода народного мнения должна
была, по мысли славянофилов, совмещаться с полной неограниченностью
самодержавной верховной власти; тем самым свобода слова ничем не обес-
печивалась, и, значит, оказывалась лишь бессодержательной мечтой, вред-
ной своим показным свободолюбием, уводившей с пути подлинной борьбы
за свободу слова.

В области эстетических принципов и отношения к искусству для сла-
вянофилов характерна борьба с эстетизмом, с «чистым искусством». Но
славянофилы осуждают его отнюдь не с тех позиций, с каких его осуждали
революционные демократы, а с религиозно-аскетических: искусство, оторван-
ное ст высших задач, служащее лишь эстетическому наслаждению — это
(по словам К. С. Аксакова) «исчадье темных сил бездушной, чувственной
природы», «полный чувственности пир», «плоти высшее служенье», «лже-
подобный духу мир».'

В соответствии с этими взглядами собственное творчество славянофи-
лов отличается строгим отвержением всякого эстетизма. Это равно харак-
терно для всех основных поэтоз-славянофилов: А. С. Хомякова, Констан-
тина и Ивана Аксаковых.

Эти три поэта принадлежат к разным поколениям. А. С. Хомяков
(1804—1860) — человек пушкинской поры, «любомудр», приобретший неко-
торую известность как поэт еще в 20-е годы; К. С. Аксаков (1817—
I860)— человек лермонтовского поколения, начавший писать и печататься
в 30-е годы; И. С. Аксаков (1823—1886)—представитель «людей
40-х годов»: его первые стихотворения относятся к 1843—1844 годам.

Тем не менее, ряд особенностей свойствен поэтическому творчеству зсех
славянофилов в 40-е годы. Это, прежде всего, крайняя ограниченность тем
Темы лирики славянофилов — это темы, непосредственно относящиеся
к центральным идеям славянофильской доктрины. Личная психологическая
лирика исключается, — вернее, является лишь в форме психологического
анализа религиозного просветления, очищения и укрепления духа на
«подвиг» или самообличения в слабости и пороках, препятствующих «под-
вигу», т. е гоплощепию слагянофильских идей в жизнь.

Здесь нет интимных тем, любовных переживаний, любования природой
или собственными душевными состояниями, элегических мотивов примире-
ния с окружающей жизнью и со своей печалью. Всё это сурово отметается.

Крайняя узость тематики славянофилов объясняется, помимо идеологи-
ческих установок, конечно, и тем, что все поэты-славянофилы — это писа-
тели, для которых поэзия отнюдь не являлась основной формой идеологи-
ческого творчества, а лишь особой формой выражения наиболее торжествен-
ных и возвышенных мыслей.

Непосредственные преемники «любомудров» славянофилы продолжают
стремиться к созданию «поэзии мысли», но, опасаясь соблазна эстетиче-
ской туманности, стремясь к смысловой однозначности, они ограничиваются
рассуждениями в стихах, в лучшем случае окрашенными довольно одно-
образным пафосом «пророческой» торжественности, в худшем — холодпо-
риторичпыми.

1 Стихотворение «Лже-дух».
Основным установкам поэзии славянофилов соответствует аскетическая
простота стиховых форм и стилистических оборотов. Символика славяно-
филов бедна. Высокая торжественность тона в соединении с религиозной
настроенностью вызывает частое обращение к библейским образам, высту-
пающим в качестве олицетворений и аллегорий. Специфична для поэзии
славянофилов символика русских городов: Киев как символ общеславян-
ского единения, Новгород как символ исконно свойственного русскому на-
роду духа свободы, Москва как символ органичности, цельности и единства
русской народной жизни, Петербург как символ наносного, искусственного,
непародного начала в русской жизни.

В своих стихотворениях славянофилы декларируют упадок жизни,
культуры и силы -Запада и грядущее первенство России, которая объединит
славян и внесет в мир свойственный славянам дух смирения, веры, любви,
правды, братства и свободы. Они призывают русскую интеллигенцию про-
никнуться народным духом, слиться со своим народом, отбросив слепое,
бездушное подражание чуждой России жизни Запада. Славянофилы про-
славляют свободу слова и духа (например Хомяков з стихотворении
«Навуходоносор», К. Аксаков в стихотворении «Свободное слово»), обли
чают рабство и угнетение, тщеславие и ложь, лень и духовную мертвен-
ность. Все это связано в их представлении с насилием власти над народом,
с развитием бюрократического централизма: это дух созданной Петром I
Российской империи. Поэтому наряду с дифирамбами народному духу
славянофилы создают критические, полемические, обвинительные стихотво-
рения, зачастую очень резкие и белее эмоциональные, чем их восхваления
Такова характеристика николаевской России, данная в известном стихо-
творении Хомякова «Россия» (1854):

13 судах черна неправдой черной,
И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной.

И ясяксй мерзости полна!

(Ср. одновременное и аналогичное стихотворение К. Аксакова «О боже,
в страшный день позора»),

И. Аксаков является не менее горячим обличителем

С реды бездушной, где закон —
((рудье лжи, где воздух смраден
И весь неправдой напоен.

(«Моим друзьям»).

Иван Аксаков может быть назван поэтом-«.обличителем» по пре-
имуществу. Основная тема его стихов —- отрыв дворянской интеллигенции
от народа и народного духа, барское отношение к народу, бессовестное угне-
тение его:

Не стыдно вам пустых занятий,
Богатств и прихотей своих,
Вам нипочем страданья братий
/I стоны праведные их. . .

(«С преступной
гордостью. . .»).

Иван Аксаков — наиболее оппозиционный славянофил. Для него основ-
ная оценка окружающего выражается словами:
Сплошного зла стоит твердыня,
Царит бессмысленная ложь!

(«Пусть сгибнет всё. . .»).

Кажущаяся положительность славянофильских идеалов не спасает его от
типичных настроений поколенья—сомнений, тоски, отчаяния:

Стремление, мученье и сомненье
От века нам, как видно, суждены!

(«После 1848 года»).

II жизнь теперь как бремя носим мы.

II веры нет в грядущие успехи.

(«Бывает так. . .»).

И вот опять я болен, болен
И для тоски не знаю слов!
(«Опять тоска!»).

Но И. Аксаков упорно борется с этими настроениями, разоблачая их
как проявления барской праздности. Он подвергает сомнению ценность
«благородных» дворянских переживаний — неудовлетворенности, тоски,
пассивного сочувствия угнетенному народу:

Л впрочем мы, дворянской ленью
Чрачуя совести недуг,
Святому истины служенью
Свой барский жертвуем досуг!
Мы любим к пышному обеду
Прибавить мудрую беседу,
Иль в поздней ужина поре,
В роскошно убранной палате
Потосковать о бедном брате,
Погорячиться с добре!

(«Добро б мечты!»).

Вместо этих сочувствий И. Аксаков требует работы, активной борьбы
со злом, хотя бы в сфере «малых дел». Сочетание отчаяния и тоски со
стремлением опорочить и подавить их зачастую вызывает в его поэзии по-
длинно трагические ноты

Тенденции славянофильства влекли И. Аксакова к созданию поэмы из
русской крестьянской жизни. Памятником этого стремления осталась не-
оконченная поэма «Бродяга», частично написанная стихом и слогом, ориен-
тированными на народную поэзию.

Из-за цензурных условий, из-за отсутствия славянофильских изданий,
Иван Аксаков, не считавший себя профессиональным поэтом, почти не пе-
чатался в 40-е годы и в начале 50-х. Линь около десяти его стихотворений
было напечатано в это время — главным образом в трех «Московских сбор-
никах». Впоследствии И. Аксаков опубликовал еще несколько стихотворений
этого времени в «Русской беседе» 1856 и 185е? годов. И прежние, и новые
публикации возбудили интерес и внимание в кругу демократических писа-
телей. Некрасов пишет Тургеневу в 1656 году: «. . . если будешь писать
к Ивану Аксакову, спроси его, не хочет ли он дозволить мне перепечатать
из разных Московских сборников его стихотворения?».1 В «Заметках о жур-
налах» за апрель 1856 года он перепечатывает два стихотворения И Акса-

1 Н. А. Некрасов Поли. собр. соч. и писем, т X, '952. стр 278. Ср. в книге:
А. Н. П ы п и н. Н. А. Некрасов. СПб., 1905, стр. 47: «В это время Некрасов был
заинтересован также стихотворениями Ивана Аксакова и предлагал сделать их издание».
кова из «Русской беседы», называя их «превосходными», и добавляет:
«Давно не слышалось в русской литературе такого благородного, строгого
и сильного голоса».1 Через несколько месяцев Чернышевский, напомнив об
этой перепечатке, выражает сожаление, что с тех пор «Русская беседа» не
печатала стихов И. Аксакова, и рекомендует прочесть обозрения кк. В Чер-
касского и стихи И. Аксакова тем, «кто хочет узнать „Русскую беседу"
с самой выгодной стороны».1 2

Отметим включение в политическую лирику славянофильского лагеря
Ф. И. Тютчева, который возобновляет литературную деятельность с конца
40-х годов, С этого времени в его поэтическое творчество входят темы, ха-
рактерные для славянофильской идеологии: тема мессианской роли России,
тема России и революции как двух основных борющихся сил современности,
тема «венца и скиптра Византии» и России как будущей объединительницы
славян.

К поэзии славянофилов примыкает и творчество Каролины Павловой
(1807-1893). Ряд ее «дум» и посланий типичен для славянофильской
поэзии. Излюбленные ее темы—явно славянофильского происхождения. Это
тема ухода религии и красоты из мира, который предался погоне за нажи-
вой и заменил «власть духа» «властью вещества»; тема России как страны
духа; противопоставление смиренною величия религиозной России надмен-
ному блеску Запада; тема Москвы, как средоточия жизни русского духа,
и Др.*

Лирическая медитация—излюбленный жано К. Павловой. Но опа
создает произведения и более сложного и крупног- жанра, перемежая
славянофильские монологи предполагаемыми ответами противников я, таким
образом, развертывая медитацию в большой диалог («Разговор в Триа-
ноне», «Разговор в Кремле»).

Несмотря на все это, стихи К. Павловой— лишь на периферии славяно-
фильской поэзии. Ее славянофильские медитации — не центр, не ядро ее
творчества, в основе которого — элегическая лирика, несколько однообраз-
ного, холодновато-торжестье.иного эмоционального тона, очень рациональная
и логичная, анализирующая и точно Формулирующая душевные состояния.
В своей психологической лирике Павлова стремится к раскрытию женского
чувства.3 Павлова пишет замкнутыми фразами, с установкой на точность
выражения мысли, на мастерство стиха.

И современниками и позднейшими читателями Павлова всегда воспри-
нималась как виртуоз стиха. Поэзия Павловой поражала, прежде всего,
самой организацией стиха: необычными ритмическими модуляциями, экзо-
тическими рифмами и т. п. Эффектной звуковой организации стиха соответ-
ствует ряд стилевых особенностей: тонкая игра антитезами, смелые,
выисканные сравнения, парадоксальные эпитеты, броские концовки и т. п.

Впоследствии подчеркнутая установка К Павловой на мастерство стиха
вызвала особый интерес к ее поэзии со стороны Валерия Брюсова.

Размежевываясь, с одной стороны, с либеральными западниками,
с которыми, однако, у славянофилов было немало общего, славянофилы,
с другой стороны, имели своими соседями таких представителей официозной

1 Н. А. Некрасов, Поли. соор. соч. и писем, т. [X, 1950, стр. 408.

2 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. IV, М„ 1948, стр. 692.

3 В этой области предшественницей и соперницей К К. Павловой является плодо-
витая поэтесса Е. П. Растончина (1811—1858), выдвигавшая в качестве основной сферы
своего творчества лирику женсксй любви. Третья представительница «лирики женского
сердца» в 40-е годы — Ю. В. Жадовскгя (1824—1883). Тон искренней и задушевной
исповеди несомненно был основной причиной успеха ее довольно бледных и невысоких
по мастерству стихотворений.
идеологии николаевского режима, как М П. 1югодин и С. П. Шевырев,
издатели «Москвитянина». Они, правда, расходились в таких кардинальных
вопросах, как отношение к крепостному праву, отношение к власти, «сво-
боде совести» и т. д. Славянофилы называют идеологов «Москвитянина»
«мертвенными сосудами живого» (Хомяков), подчеркивают, что близость
их идеологий лишь формальная.

11е съединит нас буква мненья,
Ви всем мы резпо меж собой,
И ваше злобное шигенье -
Не голос смелый и прямой.

Так пишет К Аксаков в стихотворении «Союзникам».

Но «буква мненья» была одна, лозунги и символы были в значитель-
ной мере те же, по характеру и стилю поэзия славянофилов и «москвитя-
нинцев» чрезвычайно близки.

Критика «Москвитянина» в 40-е годы упорно обьявляет лучшими
поэтами современности Хомякова и Языкова (часто с руганью по адресу
«Отечественных записок», выдвигающих Лермонтова и Кольцова).

Н. М. Языков в 1843 году возвращается в Москву после пятилетнего
пребывания за границей, и его заглохшая было поэтическая деятельность
заметно оживляется. Он становится присяжным поэтом «москвитянинской»
группы. Но его произведения отнюдь не обнаруживают того высокого
подъема мысли и чувства, какого требует от поэзии критика этой группы;
в новых стихах Языков не поднимается выше приветственных посланий
соратникам и брани по адресу инакомыслящих.

По существу же основные тенденции поэзии Языкова были чужды
идеологии славянофильства Языков был поэтом эпикуреизма, певцом раз-
гула и чувственной любви. В стихах 40-х годов Языков отрекается от
эпикурейства и дает тщетные обещания приняться за крупную вещь религи-
озного или исторического плана:

Пэра, за дело мне! бину и кутежу

Уже не стану, как бывало.

Петь вольнодумную хвалу!.

(«Кн. П. А. Вгземсксму>).

Впрочем, период интенсивного участия Языкова в идеологических боях
реакционеров был недолог: Языков умер в 1846 году.

5

Преодоление романтизма в поэзии 40-х годов связано с развитием
сатирических, пародийных, юмористических жанров, в частности стихо-
творной пародии как эффективного метода борьбы с застоем и романти-
ческими тенденциями в поэзии. Во второй половине 40-х и начале
50-х годов приобретает особое значение деятельность поэтов-пародистов.

В 1847 году в «Современнике», перешедшем под редакцию Некрасова,
резко уменьшается число стихов, с >848 года стихи пропадают совсем.
Зато с первого номера 1847 года «Современник» начинает печатать пародии
на современных пеэтов, подписанные псевдонимом «Новый поэт», под ко-
торым скрывается И. И. Панаев

В предисловии к отдельному изданию своих пародий Панаев объяснил,
что целью его было разоблачение мелочности и бессодержательности теку-
щей поэзии. «Новый поэт» высмеивает риторические восторги Бенедиктова,
обветшалый эпикуреизм и пафос «разгула» Языкова, туманную скорбь
Огарева и Аполлона Григорьева, напыщенный «эллинизм» Майкова и
Щербипы, «дамскую» поэзию Павловой и Растопчиной, хвастливые пане-
гирики славянофилов, приторную красивость «испанских» баллад и сере-
над и пр.

Отчасти по стопам «Нового поэта», но с исключительным блеском,
обеспечивающим его пг родням широкую известность вплоть до нашего вре-
мени, выступил Козьма Прутков.

Козьма Прутков — это коллективный псевдоним А. К. Толстого и
братьев Л- М. и В. М. Жемчужниковых. «Прутковский» материал накапли-
вался у них с начала 50-х годов (если не ранее), основная часть его была
напечатана в «Современнике» 1854 года.

Вначале Козьма Прутков воспринимался лишь как удачливый паро-
дист. Пародии его, подобно панаевским, захватывают широкий круг лите-
ратурных явлений 40 х—начала 50-х годов.

Козьма Прутков пародирует стихотворения антологические и «как
будто из Гейне», испанские серенады, средневековые баллады, «новогрече-
ские песни»; пародирует' и Фета, и Полонского, и А. Григорьева, и Ивана
Аксакова и других поэтов; по, в отличие от «Нового поэта», Козьма Прут-
ков— определенная и характерная творческая личность со своим отноше-
нием к пародируемым авторам. Три любимых объекта пародий Пруткова —
это Бенедиктов, Щербина и Хомяков, — притом преимущественно не славя-
нофил Хомяков 40-х годов, а «любомудр» Хомяков 20-х—начала 30-х годов,
стремящийся воплотить в поэзии идеи шеллинговской натурфилософии и
с особой настойчивостью разрабатывающий темы вдохновения, как слияния
с мировым целым, и высокого призвания поэта (поэт—«венец творенья»,
«глас природы»). Индивидуальные особенности стиля каждого поэта па-
родируются очень тонко, но основная цель пародий — разоблачить не инди-
видуальное, а общее для всех эпигонов романтической поэзии: условность,
позерство, эстетство, оторванность от жизни.

Вымышленный автор этих пародий, Козьма Прутков, осознает себя не
пародистом, а подражателем; он отнюдь не для смеха, а самым серьезным
и простодушным образом воспроизводит любые штампы романтической
поэзии, полный уверенности в сзоем поэтическом величии:

И слава моя гремит как труба,
И песням моим внимает толпа
Со страхом.

(«Мой сок>).

Козьма Прутков—злейший разоблачитеь романтизма. Высокое при-
звание поэта, его поэтическая свобода и смелость, его близость к «тай-
нам мироздания», к «жизни мирового целого», неукротимая страстность
его души и глубокое преклонение перед «прекрасным» — всё это оказы-
вается в творчестве Козьмы Пруткова условными трафаретами обветшалой
эстетики, полностью оторванной от действительной жизни.

Романтизм в наиболее эпигонских его формах стал к 40-м годам не
только дозволенным и благонадежным, но, можно сказать, официальным
стилем николаевской монархии, «ложно-величавой» школой, по определению
Тургенева. Сервильность комично сочеталась с усердным подчеркиванием
романтической свободы вдохновенного, высоко над жизнью парящего поэта.

В стихах Козьмы Пруткова замечательно имитировано простодушие,
с которым поэт смешивает «высокое» с обыденным. Усиливается «парение
ввысь», с одной стороны, и банальность житейской обыденщины, с дру
гой, — так что беспринципное смешение «действительности» с «мечтой»
становится комичным в глазах читателя.

На этих основах и создалась литературная личность и биография
Козьмы Пруткова.

Простодушный директор Пробирной палатки, исполнительный и почти-
тельный николаевский чиновник — Козьма Прутков в то же время и бур-
ный романтический поэт, стремящийся

Стогны все Сапктиетербурга
Потрясать сьсим стихом.

Один из создателей Козсмы Пруткова, В. ГЛ Жемчужников, объясняя
впоследствии этот тип, подчеркивал, что Прутков жил и действовал
«в эпоху суровой власти и предписанного мышления». Столь же предпи-
санными Прутков счел и правила романтической эстетики — и с чистым
сердцем присоединил их к прочим официальным нормам николаевского ре-
жима.

Стихотворение, которым «опекуны» Козьмы Пруткова открыли впо-
следствии собрание его сочинений, — «Мой портрет» замечательно раскры-
вает единство романтического поэта и благонамеренного чиновника. Он-?
начинается словами:

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг...

Ко второму стиху дана сноска:

«.Еариснт: 11а коем фрак»

Сопоставление двух вариантов раскрывает законную, с точки зрения
Козьмы Пруткова, двойственность: двуединый Козьма Прутков наг в ка-
честве безумца-поэта и одег в форменный фрак в качестве директора Про-
бирной палатки.

Он всегда поступает согласно действующим узаконениям, предписа-
ниям, формам и образцам — и по министерству финансов, и по ведомству
поэзии; поэтому его служебные и поэтические занятия запечатлены одним
характером: в ких одинаково выразительно сказываются его простодушие,
благонамеренность и казенность, духовное рабство в соединении с гипербо-
лической самоуверенностью и самодовольством. Недаром создатели Прут-
кова подчеркивали, что он считал себя «сановником в области мысли».
Одна «из важнейших сторон его литературной личности,— писал
В. М. Жемчужников, — ...заключается — в самодовольстве, в самоуверен-
ности, в решительности и смелости выводов и приговоров».1

Характерные черты тупого и самодовольного чиновника, вообразившего
себя мудрецом и обо всем судящего с казенной точки зрения, ярче всего
выразились в афоризмах Козьмы Пруткова. Образ чиновника, который
считает канцелярию верховной школой жизни и любую философскую про-
блему легко решает на основе своего служебного опыта, замечательно обри-
сован афоризмами, вроде: «Только в государственной службе познаешь
истину» или «Усердный в службе не может бояться незнанья: каждое но-
вое дело он прочтет».

Образ Козьмы Пруткова как бы прокладывает путь знаменитым обра-
зам щедринских штатских генералов, которые «в регистратуре родились,

1 Письмо к А. Н. Пыпину от 15 февраля 1883 г. Поли. собр. соч. Козьмы Прут-
кова, Л., 1949, стр. 340-

44 История русской литературы, VII
воспитывались и состарились, следовательно, ничего не понимали», — но
тем не менее подавали проекты, которые все как будто восходят к прут-
ковскому проекту «О введении единомыслия в России».

В этом проекте с исключительной силой заклеймена тяга монархиче-
ской реакции к «прямой линии», к абсолютному единообразию, ее презре-
ние к общественному мнению, мыслебоязнь.

Фантастическая тупость Козьмы Пруткова дает широкую возможность
приписывать его перу всевозможные нелепицы. Так, вполне мотивированно
входят в состав «творческого наследия» Пруткова шуточные пьесы, басни
и эпиграммы. Правда, и в наиболее «алогическом» жанре басен Прутков
потешается иногда над помещиками, чиновниками, духовенством, над
славянофильским национализмом и ханжеством, но все же здесь, как и
в пьесах Пруткова, преобладает стихия непритязательной шутки, комиче-
ской бессмыслицы, каламбура

Если в пародиях Козьма Прутков идет за Новым поэтом, то в жанрах
веселей «галиматьи» он имеет предшественником И. П. Мятлева (1796—
1844)—светского поэта-дилетанта, куплетиста и остряка, выпустившего
в 1840--1844 годах объемистое сочинение в стихах «Сенсации и замечания
госпожи Курдюковой за границею, дан л'этранжс», где Европа показана
глазами глупой барыни-помещицы, непрестанно мешающей русский язык
с плохим французским. Особенно басни Козьмы Пруткова близки к коми-
чески нелепым басням Мятлева.

Создатели Козьмы Пруткова оставили яркое творческое наследие,
сыгравшее бесспорно прогрессивную роль в истории русской литературы.
Правда, в этом наследии немала непритязательного балагурства, бесцельной
игривости, смеха ради смеха. Но наиболее ценными своими сторонами
творчество Козьмы Пруткова близко демократическому движению русской
литературы. 11едаром литературная биография Козьмы Пруткова тесно
связана с некрасовским «Современником». Т. зорчество Козьмы Пруткова
борется с казенной идеологией монархической «благонамеренности»,
с эстетством и формализмом. В произведениях Пруткова преследуется
отрыв искусства от жизни, безвкусная лакировка жизни омертвевшими
«красотами», подмена трескучей риторикой полноценного выражения обще-
значимых чувств. Творчество Козьмы Пруткова лучшими своими сторонами
связано с борьбой русской прогрессивней мысли за идейность литературы,
за верность ее действительности.

6

Исключительно велико значение сатиры в становлении творческого ме-
тода Н. А. Некрасова. Можно сказать, что сатира вывела Некрасова на
самостоятельный путь, дала ему возможность найти новые художественные
принципы, развитые в его поэтической деятельности.

В первом своем сборнике «Мечты и звуки» (1840) Некрасов еще
вполне во власти эпигонского романтизма. Стремление «сына праха»
«орлом легкокрылым вспорхнуть на эфир», встречи душ в загробном мире,
высокое назначение поэта, восхваление божественного промысла и упреки
земной суете, роскошь сладострастного Востока, бурные страсти гения —
все это старательно и серьезно имитируется юным поэтом. Но вскоре на-
ступает полное разочарование в этих поэтических упражнениях. Некрасов,
осознает их фальшивость, но найти дорогу вне ходовых образцов еще не
может и временно теряет почву под ногами. Поток стихов внезапно пре-
кращается.
I1о литературной работы
Некрасов не прекратил; наобо-
рот, жизненные обстоятельства
заставили его в первой половине
40-х годов писать очень много,
преимущественно прозой. 11екра-
сов пишет непритязательные
однодневки в ряде «развлека-
тельных» жанров, в том числе
водевили. «Изюминкой» воде-
виля были куплеты, печатав-
шиеся и в качестве саыостоятель-

— ж, —

B.ipyi । ьырв.маи. riKi.Ho и и. страстных!.	м-

1ф1 i ы

Руками лицо и заплакали iu|h-k<t, и м»|Нко....

Я тихо лрнрл«*к|. ее сноп.* нь «быпык он.» пргклонила

Покорно голотсу кь тру ли моей.’ очи поипннь tt. ef5c-
•мио; , J

И twin цГлуп. я клялся вш’релъ не смущ.нь ся.бодЬ,
Ласк и л. просил"». я прости»ь мои дерзю я ласки

А. МАЙКОЯТЬ

кого жанра в театральных жур-
налах. Некрасов помещает
в «11антеоне» и куплеты из своих
водевилей, к фельетонные обо-
зрения в куплетной форме
Первый фельетон — «Провин-
циальный подьячий в Петер-
бурге»— появился почти одно-
временно с «Мечтами и звуками»
и удостоился похвалы Белин-
ского, в то время как «Мечты и
звуки» были им сурово от-
вергнуты. Петербургские новости
даны в фельетоне в восприятии
провинциального простака. Эго
типичный водевильный прием.
И вся манера фельетона — стих,
характер рифм, обязательные
каламбуры, обращения к публике
и т. д. — идет от водевиля.

Подлинное рождение поэ-
зии Некрасова надо датировать
его сближением с Белинским

Четыре cmuxnmanpeiiia Н. Некрикпла.

Ckviho! скучно’.... Яышикь удалой^
Разгони ч1.мъ нибудь мою скуку!

Ш.сню, чго-ли, притель, запой
Про рекрутской нлборъ и разлуку.
Небылицей какой ноемЬши,
Или что ты иидалъ разскажи ~~
Буду, братецт», за «се благодзреяъ.

«Самому мн! не весело, барит. —
« Сокру шила зл од Ьйка-жена!...

•’Слышь ты. съ молоду, судырь, О«Т~
«В>. блрекомъ дом!» 6i.ua учена
fButcxii съ барышней разнымъ иаукамъ.
«Поииматиста, шить и wan,
«На варган^ и» ран. и читать —

«ВНмь дворянским 1> млнерамг в штукам!»;
«ОлЬкялась не то, м« у насъ;

в На сел! сарафанницы наши J ,ч

«В дороге». Стихотворение Н. А Некрасов»,
напечатанное в «Петербургском сборнике»
1846.

в 1843 году. Жизненный опыт

осмысляется в свете воспринятых от Белинского демократических, социали-
стических и революционных идей, и. новое осмысление жизни начинает
воплощаться в поэтическом слове. Некрасов выходит на свой путь.

равда, в 1844 и в значительной степени в 1845 году он еще пишет

и фельетоны и куплеты, но меняется их основное устремление: они при-
обретают социально-сатирический характер. Легкий сатирический оттенок
нередок в произведениях этих жанров и до Некрасова: вывести, например,
в водевиле в смешном виде провинциала-помещика, подхалима-чиновника
или плута-купца не возбранялось, если это делалось «добродушно» и не
внушало обобщающих мыслей. Некрасов же обобщает и бичует социальное
зло. С 1844 года его куплеты начинают терять комический характер:
ростовщик, повествующий о том, как он обшарил карманы, упав на труп
своего отца, — не смешон; он страшен Недаром эти куплеты из послед-
него водевиля Некрасова—«Петербургский ростовщик» (1844)—были
запрещены театральной цензурой. Следы куплетной традиции сохраняют
такие выдающиеся сатирические стихотворения 1845—1847 годов, как
«Современная ода», «Нравственный человек».
— 510 —

Что лопнуть можешь nJt обжора!
Что гы. великой челогккъ,
Чьего презрительного ©лора
Че выносил ь никто ви гЬкъ,
Ты тонкой илуть и лобъ нс Mimori .
Кт. кому wfc зависгыи полны —>
Дрожишь клкъ лнсгь на п!>ткк (Намой
Нодъ баш .мак омь своей жены.

VI.

холызззльздл п-ьаая.

(иоде пклшн Лермонтову.)

Спи пастр1.лъ! пока безвредный!
Ноюшки-баю.

Тускло гмorpin ъ нЬсяит» мЬлный
Вь колыбель твои».

Стану сказывать не сказе и —
llpauty пропои».

Ты же дремли , накрывши »лазки ,
1>а юшки-баю.

По гу бери in раздался

Ik l.Mb отрадный Клик».:

I й‘>и orcin, иодт» гуль попался —
Впиым. п.ма у'лнм. *

Но отет. 1вон плугь илп1.сгмьш —
Знпегъ роль свою.

Спи, Hoi'ipLib, Ш’кудл чсоный'.

Блю шки-баю.

«Колыбельная песня». Стило творение
Н. А. Некрасова. Первопечатный текст.
«Петербургский сборник» 1846.

К середине 40-х годов сатира Не-
красова достигает большой типично-
сти и социальной остроты. Появ-
ляются сатирические очерки социаль-
ных типов. Крупным достижением на
этом пути явился очерк в стихах
«Чиновник», помещенный рядом с про-
заическими «физиологическими очер-
ками» Григоровича, Панаева, самсго
1 .екрасова и других в сборнике «Фи-
зиология Петербурга» (1845).

«Чиновник» привел Белинского
в восторг. «г/инозник..., — писал
он, — есть одно из тех в высшей сте-
пени удачных произведений, в кото-
рых мысль, поражающая своей верно-
стью и дельностью является в совер-
шенно соответствующей ей фооме...
11ьеса эта написана в юмористическом
духе и верно воспроизводит одно из
самых типических лиц Петербурга —
чиновника... Эта пьеса — одно из луч-
ших произведений русской литературы
1845 года» (IX. 472 - 474)

перестраивается и стихотворный
фельетон. Новости дня даются как
выражение нравов общества, сопро-
вождаясь размышлениями, совер-
шенно выпадающими из «юмористи-
ческого» стиля. . ак, в фельетоне
«Новости» (1845) столичные изве-
стия, вроде следующих:

Из черного французского трико
Жилеты, шелком шитые, ьедавно
Вошли в большую моху,—

иллюстрируют общую оценку обще-
ственной жизни: «Уныло мы проходим жизни путь», «О, скучен день и
долог вечер наш»; а описание неимоверного увлечения всего 11етербурга
новым танцем — полькой—заканчивается сатирическим обращением к мо-
лодому поколению:

I роим порывам смелым и живым
Такое нужно поприще — не боле,
И тратишь ты среди таких тревог
Души всю силу и всю силу ног...

Сатира Некрасова 40-х годов устремляется на широкие явления
социальной жизни. Некрасов бичует жестокость, некультурность, безделье
и разврат помещиков, подхалимство, мошенничество и бездушие чиновни-
ков, жадность и свирепость «приобретателей», чванство и высокомерие
богатых и знатных, общую потерю человеческою достоинства и чести, себя-
любивое равнодушие к ближним, отрыв от жизни.

Но создание социальной сатиры не исчерпывало еще, конечно, задач
демократической поэзии. Наряду с обличением врагов должны были быть
найдены способы воплощения положительных оценок и сочувствий. Их на-
правление в стихах Некрасова со второй половины 40-х годов совершенно
ясно. Это — революционно-гуманистическое сочувствие к обездоленным и
слабым: к крестьянству, к городскому рабочему люду, к интеллигентному
пролетарию, к угнетенной женщине.

Жанр стихового очерка открыл значительные возможности изображе-
ния различных социальных групп и классов. «Физиологические» картинки,
фиксирующие характерные моменты городской жизни («На улице»), начи-
нают бО1атую и оригинальную линию в творчестве Некрасова. Очерк от-
крывает дорогу действию, сюжету: Некрасов находит формы, с одной сто-
роны, сатирического рассказа («Псовая охота», «Прекрасная партия»,
«Филантроп»), с другой, — рассказа из народной жизни, полного сочув-
ствия к народу, рисующего его трагическое положение или подчеркиваю-
щего благородные свойства народной души («В дороге», «Огородник»,
«Вино», «Извощик», «Влас»). И здесь Некрасов идет впереди своих
литературных соратников. Напомним, что стихотворение «В дороге» по-
явилось в 1845 году—до «Деревни» и «Антона Горемыки» Григоро-
вича, до «Записок охотника» Тургенева. Понятен восторг Герцена
и Белинского, который, как известке, именно после стихотворения
«В дороге» признал Некрасова «поэтом, и поэтом истинным». Рас-
сказы в стихах, зачастую с достаточно сложным сюжетом, ведут Некра-
сова (уже за пределами рассматриваемого периода) к большому жанру,
к поэме, которую тщетно стремились возродить другие поэты
40-х годов.

Рассказ из народной жизни дается то в объективном, «авторском» по-
вествовании, то (чаще) в «сказе», т. е. от первого лица, с воспроизведе-
нием особенностей речи рассказчика.

Существенную рель в раннем творчестве Некрасова играет и стиховая
новелла из жизни бедного интеллигента-разночинца, нередко написанная
от липа самого героя — интеллигентного труженика-пролетария, заму-
ченного, надорванного непосильной работой, нервного, раздражитель-
ного и угрюмого Этот любимый герой демократической литературы
40-х годов становится лирическим героем Некрасова. Теперь Некрасов
может писать стихи на самые традиционные лирические темы; образ
их героя будет резко отличать их от дворянской лирики предшествен-
ников.

Осуждение общественных зол дается не только косвенно — в сатири-
ческих очерках типов или в новеллах, возбуждающих ненависть к притесни-
телям и сочувствие к угнетенным. Некрасов с 1846 года овладевает и жан-
ром «думы», непосредственно оценивающей и бичующей действительность,
прямо выражая негодование поэта («Родина», «В неведомой глуши»).
Здесь творчество Некрасова продолжает лермонтовскую традицию граждан-
ской поэзии.

Демократический и революционно-гуманистический дух поэзии Некра-
сова самим им понимается как кардинальное его отличие от прежней, дворян-
ской, поэзии. В декларативном стихотворении «Муза» (1851) он противо-
поставляет «ласково-поющую и прекрасную» музу дворянской поэзии своей
музе —

Печальной спутнице печальных бедняков,
Рожденных для труда, страданья и оков.

Зга муза

В порыве ярости, с неправдою людской
гезумная клялась начать упорный бой.
В стихотворении «Блажен незлобивый поэт» (1852) Некрасов так ри-
сует свой поэтический облик:

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,
! [реходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

Некрасов единственный из поэтсв 40-х годов сумел воплотить в поэти-
ческом слове мощные реалистические стремления русской литературы,
создавшие новую русскую прозу и поднявшие ее на вершину мировой ли-
тературы. Некрасов нашел выход на широкий путь реалистической и на-
родней поэзии. Новый период истории русской поэзии пойдет под знаком
развития творческих принципов Некрасова, влияния их на русскую поэзию
и ожесточенной борьбы с ними дворянской поэзии и ее приверженцев.
ГЛАВА II

Тютчев

1

Федор Иванович Тютчев родился 23 ноября (5 декабря нов. ст.)
1803 года в культурной дворянской семье старинного рода и
среднего достатка. Детство поэта прошло в родовом имении
Овстуг, Орловской губернии, и в Москве. Воспитывался Тютчев
сперва дома под руководством поэта и переводчика С Е. Раича,
а с 1818 года — в Московском университете, который окончил в 1821 году.

Стихи Тютчев начал писать с детства. Четырнадцати лет от роду он
был избран сотрудником Общества любителей российской словесности,

пятнадцати лет начал печататься.

Через несколько месяцев после окончания университета Тютчев пере-
ехал в Петербург, поступил на службу в Коллегию иностранных дел и
почти сразу получил назначение в русское посольство в Баварии. В сере-
дине 1822 года Тютчев уехал в Мюнхен. Ему в это время было восемна-
дцать лет. С небольшими перерывами он оставался вне России двадцать два
года и вернулся в Россию уже в сорокалетием возрасте.

Е Мюнхене Тютчев служил пятнадцать лет, сперва «причисленным
к миссии сверх штата», потом младшим секретарем миссии. По жене, уро-
жденной графине Ботмер (Тютчев женился в 1826 году), у него устано-
вились близкие связи с баварской аристократией. Человек исключительного
ума, необычайного остроумия, феноменальной памяти и жадного интереса
к знанию, Тютчев блистал в придворном, дипломатическом и светском
кругу, как и в ученом и литературном мире Мюнхена — в ту пору одного
из заметных центров европейской культуры. Гейне называл Тютчева луч-
шим из своих мюнхенских друзей,1 а Шеллинг отзывался о Тютчеве как
о «превосходном и образованнейшем человеке, общение с которым всегда
доставляет удовольствие».4

В Мюнхене Гютчев окунается з атмосферу немецкой романтической
философии и романтической поэзии Это не знгчит, однако, что I ютчев,
оторвавшись от России, идет в своем развитии «немецкими путями», никак
не связанными с русской культурой. Интересы и стремления Тютчева были
связаны с тенденциями нарождавшегося в кружке «любомудров» рус-
ского философского романтизма Поэты-любомудры стремились создать
философскую лирику на основе романтической метафизики и эстетики.1 2 3
Тютчев был и лично близок к любомудрам' Б. Ф Одоевский, С. П. Шевы-

1 Русский архив, 1900. кн. 1, стр. 408

2 «Московский вестник», 1830, ч. I, стр. 115.

3 См. главу «Веневитинов и поэты-любомудры» в VI томе «Истории русской

литературы».
рев, М. П. Погодин в начале 20-х годов входили в литературный коужок
С. Е, Раича, связей с которым Тютчев не терял; с Погодиным же Тютчев
был дружен еще в университете.

В 1837 году Тютчев был назначен старшим секретарем русской мис-
сии в Сардинском королевстве и переехал из Мюнхена в Турин. Здесь
в 1838 году умерла его жена; в следующем году он женился вторично. Его
вторая жена, рожденная баронесса Пфеффсль, также принадлежала к бавар-
ской аристократии.

Жизнь в Турине после Мюнхена казалась Тютчеву крайне скучной, и
он рвался оттуда, хотя и признавал, что «как место, как служба, как зара-
боток, Турин несомненно один из лучших служебных постов». Не прошло
года, как он был назначен поверенным в делах при Сардинском дворе, так
как посол был отозван в Россию. Через год Тютчев потерял эту должность.
Получив отказ в просимом отпуске, он самовольно уехал из Турина на не-
определенный срок, за что был уволен от службы и лишен камергерского
звания.

С 1839 по 1844 год Тютчев вновь живет в Мюнхене, уже в качестве
частного лида, без определенного положения.

К 20—30-м годам относятся такие выдающиеся произведения тютчев-
ской лирики, как «Весенняя гроза», «Бессонница», «Сон на море»,
«МаГапа», «Цицерон», «Silentium!», «Как над горячею золой», «О чем
ты воешь, ветр ночной?», «Сумерки», «Нет, моего к тебе пристрастья»,
«Сижу задумчив и один», «Как ни гнетет рука судьбины» и др. Но печа-
тался Тютчев во второстепенных, малоизвестных изданиях (главным:
образом в альманахах и журналах своего учителя С. Е. Раича) и, ото-
рванный от России, почти совершенно не был известен в это время даже
в литературных кругах.

В 1836 году Тютчев переслал в Петербург рукописное собрание своих
стихотворений. Они попали через Вяземского к Жуковскому и Пушкину.
Все три поэта по достоинству оценили стихи, и Пушкин напечатал в двух
томах своего «Современника» целый цикл из 24 стихотворений Тютчева
под общим заголовком «Стихотворения, присланные из Германии». Но и
это собрание лучших стихотворений Тютчева, напечатанное в журнале Пуш-
кина, не заставило заговорить о Тютчеве — в печати, по крайней мере.
Достаточно сказать, что в полном собрании сочинений Белинского Тютчев
упоминается один раз — в подстоочном примечании, где перечислены мел-
кие поэты пушкинской поры: Ротчев, Тютчев, Маркевич, Вердсревский,
Раич (VII, 516).

Осенью 1844 года Тютчев с семьей переехал в Россию. Он был снова
зачислен в министерство иностранных дел, с возвращением звания камер-
гера, в 1846 году назначен чиновником особых поручений при государ-
ственном канцлере, в 1848 году — старшим цензором при особой канцеля-
рии министерства иностранных дел.

Служебная деятельность Тютчева с этого времени сводится главным
образом к рассмотрению — для разрешения или запрета — иностранных из-
даний, ввозимых в Россию. В 1858 году Тютчев был назначен председате-
лем «комитета ценсуры иностранной» и в этой должности служил до конца
жизни.

Переезд в Россию на первых порах не увеличил литературной извест-
ности Тютчева, так как Тютчев на протяжении 40-х годов почти не писал
стихов и совершенно перестал печататься. Сн всегда ощущал себя диле-
тантом, печатать твои стихотворения не стремился, в беседах даже с близ-
кими ему по духу и ценимыми им поэтами «тщательно избегал не только^
Ф. И. Тютчев.

С рисунка неизвестного художника.

разговоров, ко даже намеков на его стихотворную деятельность».1 Стихи,
напечатанные Пушкиным в «Современнике», забылись, да и печатались они
с инициальной подписью «Ф. Т.» И «Ф. т—в». Вновь обратил внимание
читателей на Тютчева другой великий русский поэт.

Б 1850 году в «Современнике» появилась статья Некрасова «Русские-
второстепенные поэты», посвященная преимущественно поэзии I.отчета
(и здесь еще называемого «Ф. Т.» и «Ф. Т— в»). Это была первая статья
о Тютчеве. Некрасов решительно относит талант Тютчева к «русским
первостепенным поэтическим талантам», видя глазное его достоинство
«в живом, грациозном, пласти чески-верном изображении природы».1 2

С того же 1850 года Тютчев начинает печататься, преимущественно
в погодинском «Москвитянине», а в 1854 год}’ выходит первое собрание его
стихотворений, сперва в виде особого приложения к «Современнику», а по-
том и отдельно. Издание было выпущено по инициативе и под редакцией
Тургенева; Тютчев, дав Тургеневу согласие на выпуск сборника, не принял
в его подготовке никакого участия. То же повторилось и со вторым и по-
следним прижизненным собранием 1868 года (его редактировали сын и зять
поэта).

После публикации стихотворений Тютчева в «Современнике» там же
появилась статья Тургенева «Несколько слов о стихотворениях Ф. И. . ют-
чеза», в которой Тютчев ставился «решительно выше всех его ссбратсв»,
современных русских поэтов.

Издание 1854 года вызвало несколько рецензий и отзывов, и только
с этого времени Тютчев становится известен вне узкого литературного круга.

Пятидесятые годы были для Тютчева годами высшего творческого
подъема, связанного с сильными душевными переживаниями.

В 1850 году, когда Тютчеву было 47 лет, он сблизился с Е. А. Де-
нисьевой, девушкой 24 лет, племянницей и воспитанницей инспектрисы
Смольного института, в котором учились две дочери Тютчева Св«зь про-
должалась 14 лет, до самой смерти Денисьсвой. Принадлежность Денисье-
вой к высшему обществу, рождение трех детей придали связи широкую и
скандальную огласку. Тютчев, по словам его сына, «не обращает внимания
на выражаемые ему двсром неудовольствия, смело бравирует обществен-
ным мнением.. .».3 Смерть Денисьевсй от туберкулеза в 1864 году была,,
вероятно, самым трагическим событием в жизни Тютчева.

В пос тедиее десятилетие своей жизни Тютчев часто болел. На новый
1873 год Тютчев вышел из дому с визитами—и был привезен домой раз-
битым параличом. Он прожил еще полгода. После двух новых ударов,
15 июля 1873 года Тютчева не стало.

2

Политические взгляды Тютчева в студенческие годы носили характер
умеренного либерализма. На оду Пушкина «Вольность» Тютчев отозвался
в 1820 году стихотворением «К оде Пушкина на вольность». Тютчев при-
ветствует Пушкина за его смелое выступление в защиту свободы. Фра-
зеология стихотворения Тютчева характерна для гражданской лирики
20 х годов, для декабристской поэзии («огонь свободы», «звук цепей»,
«рабства пыль», «чела бледные царей», «тираны закоснелые» и т- п.).

1 А. Фет. Мок воспоминания, ч. I. М., '1890, стр. 134.

2 Я. Л. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. IX, 1950, стр. 220. 205.

1 Ф Г Федор Иванович Тютчев (Материала к его биографии). «Исторический
вестнгк», 1903, т. XCIII, стр. 200.
Но резкость, с которой Пушкин стремится «на тронах поразить порок»,
смущает Тютчева Он советует поэту «граждан не смущать покоя и блеска
не мрачить венца» и заканчивает стихотворение словами:

Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца! 1

Политические взгляды Тютчева оставались либеральными и в начале
заграничного пребывания. М П Погодин, университетский товарищ Тют-
чева, видевшийся с ним летом 1825 года, записывает его слова: «В России
канцелярии и казармы. Все движется около кнута и чина».1 2

К середине 20-х годов относится несколько эпиграмм и анакреонтиче-
ских песен Тютчева с антирелигиозным оттенком. Для тютчевского
«вольномыслия» 20-х годов показательно стихотворное подражание отрывку
из «Путевых, картин» Гейне. Здесь поэт, «ратник свободы», приветствует
«счастливейшее племя» будущего, которое расцветет под солнцем сво-
боды.

На восстание декабристов Тютчев отозвался стихотворением половинча-
тым и противоречивым. Декабристы в его глазах «вероломны» и осуждены
приговором народа. Они—«жертвы мысли безрассудной». Но самодержа-
вие названо, как и в поэзии декабристов, «самовластьем». Самодержавная
Россия впервые предстает здесь в мрачных образах «вечного полюса»,
«вековой громады льдов», «зимы железной» — образах, как увидим дальше,
имеющих особое значение в поэзии Тютчева.

Двойствен отклик Тютчева и на другое революционное событие начала
•царствования Николая I—на польское восстание 1831 года, г'ютчев при-
ветствует подавление восстания во имя «целости и покоя» России, но при
этом резко отмежевывает русский народ от царских «рабов», «янычар» и
«палачей»: «Не за коран самодержавья кровь русская лилась рекой».
Ликвидация восстания связана, по Тютчеву, с идеалами «просвещения» и
«свободы». И тут же существенная для будущей политической концепции
Тютчева идея России как «всеславянского царства», стремящегося

Славян родные поколенья
Под -намя русское собрать
И весть на подвиг просвещенья
Едипомысленных, как рать.

(«Как дочь родную
на закланье»!.

Свои политические идеи Тютчев продумывает и приводит в систему,
'Невидимому,  30-е годы. В 40-е годы, когда Тютчев перестает печатать
стихи и, видимо, не пишет их, он выступает на поприще политической
публицистики. В 1844 году он выпускает в Германии брешюру «Россия и
Германия», в 1849 году в Париже выходит его брошюра «Россия и рево-
люция», в следующем году в «Revue des Deux Mondes» появляется его
статья «Папство и римский вопрос». Все эти работы написаны на француз-
ском языке. Тютчев имел намерение включить их как главы в книгу «Россия
и Запад», конспект которой, относящийся к 1849 году, сохранился среди
его бумаг. Но книга не была написана.

Как и славянофилы, Тютчев исходит из противопоставления России и
Запада, как разных мирог, с разными устоями и разной жизнью. Запад не

1 Здесь и в дальнейшем стихотворения ‘D И- Тютчева цитируются по изданию:
Ф. И. Тютчев. Поли. собр. стихотворений. Изч. «Советский писать», Л.. 1939.

2 Николай Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. I. СПб., 1888, стр. 310,
знает дельности и единства России, которые обпясняются подлинно христи-
анским характером русского народа. Основа нравственной природы его, по
мнению Тютчева, — чувство смирения, способность к самоотвержению и
самопожертвованию, на которых зпждится истинно христианское,, право-
славное братство. В нем пет «простора личной свободе»?

Культ личности и ее прав — утверждает Тютчев—это западный культ,
по существу, антихристианский, ибо «человеческое я, предоставленное са-
мому себе, противно христианству по существу».2 На Западе вместо духа
смирения—дух гордости и высокомерия, вместо братства — междоусобная
борьба лиц и сословий, эгоистически бьющихся за свои права и преиму-
щества. Право, государственность и религия Запада основаны на принципе
индивидуализма. Крайнее выражение этого принципа, «апофеоз человече-
ского я», есть, по мнению Тютчева, дух революции. Единственная подлин-
ная сила, противостоящая революции, — это Россия. «Давно уже в Европе
существуют только две действительные силы—революция и Россия,—
пишет Тютчев в 1848 году. — Эти две силы теперь противопоставлены одна
другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу».3

Свои идеи Тютчев развивал одновременно с первыми славянофилами и
независимо от них. Он оказал на них несомненное влияние. Зять и био-
граф Тютчева, славянофил И. С. Аксаков, отмечает существенные черты,
отличавшие Тютчева от славянофилов, но не в сфере идей, а ь характере
отношения между этими идеями и укладом жизни: «... все „национальные
идеи" Тютчева, — пишет И. С. Аксаков, — представлялись обществу чем-то
отвлеченным (чем, повидимому, они в нем и были отчасти), делом
мнения..., а не делом жизни...; они не видоизменяли его привычек, не
пересоздавали его частного быта, не налагали на него никакого клейма ни
партии, ни национальности____».4

Отношение Тютчева к православию, за которое он так ратовал в своей
публицистике, требует не меньших огооорок Тютчев был, по следам
И. С Аксакова, «совершенно чужд, в своем домашнем быту, не только
православно-церковных обычаев и привычек, но даже и прямых отноше-
ний к церковно-русской стихии».5 До ужаса боявшийся тоски и скуки, он
по-школьничсски убегал с дворцовых молебствий, на которых должен был
присутствовать по званию камергера. Его религиозная вера сомнительно
характеризуется Аксаковым, как «вера, признаваемая умом, призываемая
сердцем, но не владевшая ими всецело, не управлявшая волею, недостаточно
освящавшая жизнь, а потому не вносившая в нее пи гармонии, ни един-
ства...».6 Многие сохранившиеся остроты Тютчева для человека подлинно
религиозного должны были звучать кощунственно: «Вам словно сообщили,
что умер бог»; «Надо сознаться, что должность русского бога — не сине-
кура»; «Бьюсь об заклад, что в день Страшного суда в Петербурге най-
дутся люди, делающие вид, что не подозревают этого»; «Будь я полугодо-
вой мертвец, я не преминул бы воскреснуть как можно быстрей, чтобы
быть свидетелем того, что происходит и произойдет» и т. п.

И в поэзии Тютчева, если не говорить о его программно-публицис си-
ческих стихотворениях, специфически церковные в-.ззрения не сказались.
Религиозные настроения его поэзии — это настроения романтического пан-

1 Тютчев, Поли собр. соч., СПб., 1913, стр. 292.

5 Там же, стр. 312.

3 Там же. стр. 295.

’И. С. Аксаков. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886, стр. 75.

8 Там же, стр. 65.

6 Там же, стр. 47—48
теизма, которые чередуются с настроениями глубокого скептицизма, осо-
бенно вескими в поздних стихотворениях.

В 49-е годы могущество и процветание России выражалось для Тют-
чева прежде всего в крепости и силе русского монархического государства-
Назревавшие с начала 50-х годов внешнеполитические конфликты сперва,
вызывают у Тютчева мечтания о «венце и скиптое Византии». Но неудачи-
Крымской войны быстро отрезвляют Тютчева. Он пишет жене: «В конце-
концов это только справедливо, и было бы даже неестественно, чтобы три-
дцатилетний режим глупости, развращенности и злоупотреблений мог при-
вести к успехам и славе».

Для умершего Николая I Тютчев находит только такие слева:

Не богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые,—
Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.

(«Эпитафия Николаю I»).

В 1857 году Тютчев пишет записку «О цензуре в России», в которою
настаивает на максимальной цензурной свободе. Он и в своей служебной
цензорской деятельности стремился держать «не арестантский, а почетный»
караул, «у мысли стоя на часах». Он говорил министрам горькие истины-
«об управлении печатью, не обладающем ни умом, ни честностью», в Со-
вете по делам печати постоянно оказывался в оппозиции и горько сетовал
на материальную невозможность бросить службу.

В более поздних письмах Тютчев постоянно возвращается к мысли
с неизбежности крушения существующего порядка вещей. Для поздних лет
Тютчева характерно постоянное ощущение грядущей катастрофы. «Я со-
знаю,— пишет он, — как тщетны все отчаянные усилия нашей бедной чело-
веческой мысли разобраться в том ужасном вихре, в котором погибает
мир... Да, действительно мир рушится, и как не потеряться в этом страш-
ном крушении?».1 Такие высказывания обычны в письмах Тютчева.

Эти тревожные, «апокалиптические» ощущения резко отличают на-
строения Тютчева от типических настроений защитников существующего
строя, в том числе и славянофилов, с которыми он и в старости в основном
солидаризуется по вопросам политической программы, хотя и презирает их
узость и доктринерство. Он пишет жене о каксм-то «славянском обеде»:
«... я не присутствовал..., чтобы не подвергаться скуке слышать беспо-
лезное и смешное пережевывание тех общих мест, которые гем более мне
опротивели, что я сам этому содействовал».1 2

3

Современная Тютчеву критика раньше всего оценила его как поэта:
природы — и это понятно. В русской литературе до Тютчева не было-
автора, в поэзии которого природа играла бы такую роль. Природа входит
в поэзию Тютчева как основной объект художественных переживаний

При этом сила Тютчева отнюдь не в особой зоркости пейзажиста-
Явления природы, попадающие в поле его зрения, сравнительно немного-
численны. Топкие детали вкраплены в стихотворения редко, поэтому они

1 «Старина и новчэна», кн. XXII, 1917, стр. 275

2 Там же, стр. 253.
«приметны, и критики давно уже восхищаются всё теми же меткими наблю-
дениями: «Зеленеющие нивы зеленее под грозой», «Вдруг ветр повеет
теплый и сырой», «Лишь паутины тонкий волос висит на праздной бо-
розде». Можно отметить сравнительно большую детальность изображения
природы во второй половине творческого пути Тютчева, но для всего его
творчества характерна немного численность деталей, устремление внимания
не на списание отдельных предметов и явлений, а на передачу эмоций,
возбуждаемых природой и переносимых на нее же в качестве своего рода
эмоционального ореола

Обобщенность восприятия отличает Тютчева от таких прославленных
мастеров пейзажа в русской поэзии, как Некрасов или Фет. Тютчев часто
гог.орит о цветах, но у него отсутствуют конкретные названия цветов, за
исключением традиционной рсзы и (в одном стихотворении) гвоздики.
Тютчев говорит о нивах, но никогда не называет ни одного злака.

Можно сказать, что поэтическая мысль и чувство Тютчева возбу-
ждаются лишь ограниченным кругом явлений природы, и притом это явле-
ния очень общего характера: свет и тьма, тепло и холод, шум и безмолвие,
движение и покой... Свет, тепло и тишина обычно вызывают ощущение
•блаженства, и в творчестве Тютчева на всем его протяжении мы видим
устойчивый образ «блаженной природы».

Тютчевский «блаженный» мир, как правило, — летний и южный мир:

Лавров стройных колыханье

Зыблет воздух голубой.
Моря тихое дыханье
Гровевает летний зной,
Целый день на солнце зреет
Золотистый виноград,
"асиослевной былью веет.
Из-под мраморных аркад.

(«Вновь твои
я вижу очи»).

В ряде стихотворений перед нами всё та же картина: на лазурном
глебе «солнце светит золотое», летний зной умеряется тихим ветром, веяньем
моря, дыханьем «высей ледяных», тенью деревьев, сумраком грота, прохла-
дой фонтана- Этот мир погружен в тишину, нарушаемую или вернее под-
черкнутую тихими, мелодичными звуками: далекий колокольный звон,
шелест листьев, плеск фонтана, пенье волн (волны у Тютчева всегда поют:
«Окликалися ветры и пели валы», «Месяц слушал, волны пели»,
«И я заслушивался пенья Великих средиземных золн», «И слово русское,
хоть на одно мгновенье Прервало для тебя волн средиземных пенье».
‘Ср. «тезисную» формулировку: «Певучесть есть в морских волнах»).

Это — мир, застывший в дремотном блаженстве. Таким представляется
•он еще в раннем стихотворении «Слезы» (1823):

Люблю смотреть, когда созданья
Как бы погружены в весне,
И мир заснул в благоуханья,
И улыбается во сне! ..

Дремотное блаженство природы и сливающейся с ней души поэта —
один из лейтмотивов поэзии Тютчева.

Вечер в стихотворениях этого эмоционального тона —; поежде всего
освобождение от томительного знея, замирание света и звука, наступление
блаженной тишины и восторг перед целительным сумраком, погружающим
душу в полудремотное забвенье.
С образами дня и вечера гармонирует и образ ночи. В «ночных» сти-
хотворениях той же тональности ночь, как и день, теплая, светлая и тихая,
по не мертвенно-безмолвная, а с приглушенным мерным звуком, «дальним
гулом». Еще обязательнее, чем этот гул, лунный сиет. Это ночь столь же
красочная и того же колорита, как и «день лазурно-золотей»,—только,
конечно, в тонах, смягченных лунным светом:

Как сладко дремлет сад темнозеленыи,
Объятый негой ночи голубой,
Сквозь яблони, цветами убеленной,
Как сладко светит месяц золотой!..

(«Кек сладко дремлет»,

Для стихов этого цикла характерны и особая «сладкозвучная» фоне-
тика, и особые эпитеты, такие, как «блаженный», «благодатный», «благо-
вонный», «золотой», «сладостный», «волшебный», «очарованный», и в осо-
бенности «тихий», «светлый» и «теплый». Последние эпитеты связаны,
конечно, с особой эмоциональной оценкой света, тепла и тишины, но это не
простые прилагательные, утверждающие данные качества, — это эпитеты,
в которых эмоциональность преобладает над предметным смыслом (ср. «ти-
хая лазурь», «сумрак тихий» и т. п.); таково же употребление эпитетов
«лазурный», «воздушный», «легкий» и многих других.

. радиции этой липки тютчевской лирики лежат в поэзии Жуковского-
и Батюшкова. Для стиля обоих поэтов характерно превращение качествен-
ных характеристик объективного мира в эмоциональные характеристики.
Жуковскому в особенности свойственно превращение пейзажа в «пейзаж
души». От Батюшкова идет у Тютчева гедонистическое восхищение
«южным» миром, создание эмоциональных сцепок путем нагнетания «сла-
достных» эпитетов, стремление к благозвучию, основанному на подборе
плавных звуков.

Поэзия Тютчева — поэзия контрастов. Светлому миру гармони-
ческого наслаждения в ней противопоставлен мрачный мкр холода,
тьмы и мертвенной неподвижности. Противопоставлен не только в твор-
честве Тютчева в целом, но в ряде стихотгсрений, темой которых является
именно контраст между «светлым» и «мрачным» краем. Это противопостав-
ление не только погоды и сезона, но именно края; это тема севера и юга-
В то же время это и тема зимы и лета, ибо север в поэзии Тютчева дается1
зимой или поздней осенью, юг — весной или летом.

Север — царство тьмы, «киммерийской грустной ночи» (Киммерия, по
Гомеру,—страна, куда никогда не доходят солнечные лучи). Как и «юг
блаженный», этот край, его жизнь, его природа характеризуются стойкими
эпитетами: мрачный, грустный, немой, пустынный, бесцветный, мертвенный,
безлюдный, безыменный, бедный, скудный, угрюмый и т. п.

Конкретными деталями стихи о севере значительно беднее, чем стихи
о юге: «свинцовый небосклон», «снег обильный», «царство вьюги», «мо-
розный туман», «оледенелая река». Природу севера Тютчев стремится:
показать как пустынную, безмолвную, бесцветную: «Ни звуков здесь,
ни красок, ни движенья, Жизнь отошла...» Живительному началу про-
тивопоставлено мертвящее: «мертвенный покой», «сон полумогильный».
Север в поэзии Тютчева — как бы символ угасания жизни. Северный,
зимний мир — оледенелый, оцепенелый. Отсюда тема жизни, заморожен-
ной и таящейся лишь в глубине, тема весны, расколдовывающей природу
от зимних чар. При этом часты прямые психологические аналогии: ключа
под леденеющим потоком и ключа жизни «подо льдистою керой».
«в груди осиротелой, убитой хладом бытия»; природы, пробуждающейся
от зимнего сна, и пробуждения души, и т. п.

Образ мрачного севера связан у г.оэта с образом столицы империи —
Петербурга:

О север, ссвер-чародей,
И*ь я гобою околдован?
Иль f самом деле я прикован
К гранитной полосе твоей?

(«Глядел я,
стоя над Невой>).

Стихотворение начинается словами: «Глядел я, стоя над Невой.. ».
Значит, гранитная полоса — это бар ер набережной Невы. Но эта архи-
тектурная деталь Петербурга представляется поэту атрибутом «севера-
чародея».

Петербург — столица царства тьмы и холода. Мы уже отмечали, что
в ранпем стихотворении «14 декабря 1825» царская Россия представлена
в образе «вечного полюса». И с тем же образом полюса связан Петербург
во французском стихотворении Тютчева 1848 года, где на другом языке
повторяются характерные образы оледенения, безжизненности, нависшего
неба, ранней темноты, снежной пыли на гранитных набережных. Стихо-
творение кончается строчкой: «Le pole attire a lui sa fidele cite» («Полюс
притягивает к себе свой верный город»).

Здесь сказывается характерное для Тютчева несоответствие между его
декларативными политическими идеями и воплощенными в его поэзии
эмоциями.

Императорскую Россию Тютчев всегда показывает, как царство холода
и мрака. В конце 40-х годов, когда Ч югчев писал свои политические
статьи, защищающие монархический строй России, он создавал и такие
произведения, как стихотворение «Русской женщине», втоследствии про-
цитированное Добролюбовым в его знаменитой статье «Когда же придет
настоящий день?» с таким отзывом: «...безнадежно-печальные, раз-
дирающие душу предвещания поэта, так постоянно и беспощадно оправ-
дывающиеся над самыми лучшими, избранными натурами в России..

4

«Дивный сон» и «сон полу могильный», «торжественный покой» и?
«мертвенный покой» — хотя и резко противопоставлены в поэзии Тютчева,
но это всё же лишь два аспекта негодвижного, статического мира. Но для.
поэзии Тютчева более существен динамический аспект мира.

Тютчев любит показывать переходные состояния между светом и
тьмою, теплом и холодом —состояния, как бы совмещающие противополож-
ности уходящего света и надвигающейся тьмы.

Рядом с днем и ночью, с летом и зимой в поэзии Тютчева излюблены:
переходные времена суток и года: утро и вечер, весна и осень. И в вечере
показывается замирание шума, спад жары, сумеречный свет — понусвет-
полутьма В стихах об утре Тютчев настойчиво возвращается ко времени,
когда первые лучи света разгоняют ночней мрак (например «Альпы»,
«Декабрьское утро», «Восход солнца», «Вчера в мечтах обвороженных»,—
последнее стихотворение начинается «с последним месяца лучом» и коя-

’ Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, Гослитиздат, 1935, стр. 238
чается первым лучом утра). Веспу . готчев любит изображать в ее первых
.днях, когда еще не ушла зима (ср. стихотворения: «Весенние воды», «Еще
земли печален вид, А воздух уж весною дышит», «Зима недаром злится»,
«И в божьем мире то ж бывает»). Осень дается на фоне уходящего лета
или наступающей зимы. Лето и зима для Тютчева — некие стойкие
символы; весна и осень воспринимаются в их движении между летом
и зимой и изображаются на разных этапах. Дело тут не в тонкости и
своеобразии наблюдений, а в том, что эти наблюдения даются как приметы
постепенного движения от ранней весны или осени к поздней.

Это стремление улавливать процесс изменения в природе— новое и
важное достижение русской лирики, которому в дальнейшем у Тютчева
будут учиться и поэты и прозаики.

В поэзии Тютчева рядом с образом мира в покос дан образ мира
в грозе и буре, и этот образ особенно значителен и связан с основными
психологическими и философскими темами поэзии Тютчева.

В ранних стихах Тютчева образ грозы дан как образ, восхищающий
и поднимающий душу своим веселым буйством. Особенно характерно
в этом отношении знаменитое стихотворение «Люблю грозу в начале мая»
(конца 20-х годов) с «молодыми раскатами», «как бы резвяся и играя»
грохочущего грома, которому «вторит зесело» «и гам лесной, и шум нагор-
ный»; стихотворение завершается смехом «ветреной Гебы». Эта гроза
происходит еще в знакомом нам «светлом мире»: 1'ром грохочет «в небе
голубом» и солнце золотит нити дождя. Близка по настроению картина
буйных вод в весеннем разливе («Весенние воды», "1830) или морской
волны, мчащейся к берегу «в бурном беге», «с веселым ржаньем» («Конь
морской», 1830).

В более поздних стихах изображение грозы или бурных вод лишается
«светлой» окраски. Мир грозы и бури дается в основном ночью, и это
опять особый образ ночи у Г ютчева рядом с «лазурной» и «мертвенной»
ночью. Это ночь грозовая, пронизанная молниями, оглашаемая всем ноч-
ного ветра, обрисованная сильными акустическими образами, с сохранением
часто и цветовой колоритности.

В картине грозовой ночи Тютчев особенно выделяет стихию
 огня, пламя ночных молний. Два стихотворения («Не остывшая от
зною», 1850; «Ночное небо так угрюмо», 1865) говорят о грозовых зар-
ницах, как носителях небесного пламени, как бы символизирующего демо-
ническое. начало в природе («Как демоны глухонемые, Ведут беседу меж
собой»).

Аналогичен образ солнечного пламени. Знойный день с багровыми
лучами палящего солнца и грозовая ночь, «не остывшая от зною»,—
в таком же соответствии как «лазурно-золотой» день и «лазурная ночь».
Цикл стихов о грозе и буре обнаруживает в поэте необычайную силу
мятежной страсти и тягу к роковому, стихийному, трагическому, к хаоти-
ческим стихиям природы и человеческой души.

С образами вихря, грозы, бури связаны в поэзии Тютчева темы рока
(«Могучий вихрь людей мятет»), любовной страсти, «роковых минут»
человеческой истории («Средь бурь гражданских и тревоги»).

Некоторые стихотворения построены, как прямые аналогии «грезо-
вых» явлений природы и души. Т ипично стихотворение «В душном воздуха
молчанье», где предгрозовая духота и гроза сопоставлены со страстным
женским томлением, разрешающимся слезами.

Тема «рока» развиеается в поэзии Тютчева в основном независимо
•от темы «блаженного мира», выявляя различные настроения поэта, но
там, где эти темы сталкиваются, «роковая» стихия, стихия «хаоса» оказы-
вается изначальной и подлинной, а «светлый мир» предстает иллюзией,
обманом, сном («Mal'aria», «1 декабря 1837»).

В стихотворении «Сон на море» «недвижно-сияющий мир» оказывается
лишь «тихой областью видений и снов». Сон о «болезненно-ярком» мире
развился «в лучах огневицы» (т. е. лихорадки), реальность же, над ко-
торой водружен этот «волшебно-немой» мир, — это «гремящая тьма», «хаос
звуков», «грохот пучины морской». Тут мы входим в сферу особей поэти-
ческой концепции «дневного» и «ночного» мира.

«Ночной мир» — темный корень бытия, «наследье родовое»; светлый
«мир дневной» — только призрачный покров над бездной. Этот образ
Тютчев повторяет даже в деталях (ср. стихотворения «День и ночь» и
«Святая ночь на небосклон взошла»).

День — это «внешний мир»; он отодвигается, как пелена, он уходит,
«как виденье», «как призрак», как «давно минувший сон», и человек
остается в подлинной реальности, в бесконечном одиночестье: «На самсго
себя покинут он», он стоит «пред пропастию темной», это пропасть его
души («В душе своей, как в бездне погружен. И нет извне опоры, ни пре-
дела»). «Все светлое» уходит — и обнажается темная стихия «ночной
души»:

И бездна нам обнажена

С своими страхами и иглами,
И нет преград меж ей и нами!
Бот отчего нам ночь страшна!

(«День и ночь»).

Тютчевские образы дня и ночи, тишины и бури, прохлады и зноя
определяют образную систему любовной лирики Тютчева. Через всё его
творчество проходит противопоставление тихого рассвета любви знойному,
и бурному разгару страстей. Образ полной свежей прелести «младой феи»
вписывается в «светлый» пейзаж «сердцу милого края». Судьба, еще не
отмеченная печатью роковых страданий, покой, не разорванный еще стра-
стями сердца, рисуются в одинаковых образах «блаженной» природы
(ср. «Играй, покуда над тобею Еще безоблачна лазурь», «Ничто лазури не
смутило Ее безоблачной души»). Этим образам соответствует и любечь,
как «солнца луч приветный», как «воздух благовенный с лазоревых высот»:

Гак мило-блаюдатна.

Воздушна и светла,
Душе моей стократно
Любовь твоя была.

(«В часы, когда
бывает. .»).

Но «златому рассвету небесных чувств» противостоит «ночь греха»,
«небесному свету» — «пламень адский». Образы пламени, молнии преобла-
дают в передаче любовной страсти («...страстный взор. .. немой, как опа-
ленный небесной молнии огнем», «Видал я сей пламень в знакомых очах»,
«И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья» и т. д.).
Параллелен образ летнего зноя. «Стыдливости румянец» сравнивается
с «лучом Апроры», а «тайные радости» греховной любви с «палящим
летним зноем».

В основном любовь в поэзии Тютчева — грозовая губительная страсть,
Эта любовь с поразительной лирической проникновенностью изображена
в «денисьевском» цикле 50-х годов. Но с этим циклом перекликаются го-

45 История русской литера гуры. VII
раздо более ранние стихи. 1 руппа стихотворений 30-х годов: «Сижу за-
думчив и один», «Так здесь-то суждено нам было», «Не зерь, не верь
поэту, дева!», «С какою негою, с какой тоской влюбленной» — это стихи
о роковой любви, трагической для женщины, трагической и для мужчины,
сознающего себя слепым орудием судьбы, которая

. . . жизнь твою убив, ее испепелила

В твоей измученной груди!

(<1 декабря 1837»}

Эти мотивы сгущены и разработаны психологически тоньше и глубже
в цикле стихотворений, связанных с Е. А Денисьевой. Эти стихи говорят
преимущественно о переживаниях женщины, иногда речь даже ведется от
ее лица. С первых стихотворений этого цикла любовь предстает, как гроз-
ный рок; характерно настойчивое повторение эпитета «роковой» (встреча
роковая, роковое слияние, поединок роковой, взор, как страданье, роковой,
страсти роковые).

«В буйной слепости страстей» разрушается радость и очарование
любви. То, чему женщина «молилась с любовью, что как святыню бе-
регла», оборачивается для нее «судьбы ужасным приговором», толпа «вла-
мывается» и топчет в грязь «то, что в душе ее цвело» («О, как убий-
ственно мы любим»). От «любви и радости убитой» остается только «злая
боль ожесточенья» — и трагически растерзанная душа погибает, оставляя
своего невольного палача в безмерной муке страданья от утраты и
раскаянья.

5

В существе романтического мировоззрения Тютчева заложена проти-
воречивость основных настроений и мыслей его поэзии.

Романтический индивидуализм всегда создает и трагедию одиночества,
тем более определенную, чем сильнее у романтика чувство личности. Мя-
тежная поэзия Тютчева с ее жадным стремлением к полноте жизни, ее
«пристрастием» к земле («Нет, моего к тебе пристрастья Я скрыть не
в силах, магь-Земля!»), к земле с ее наслаждениями, грехами, злом и
страданием,—эта поэзия говорит нам о трагедии одиночества, оторван-
ности от людей, о страшной пустыне индивидуализма, из которой поэт
тщетно стремится вырваться.

Мотив одиночества звучит в особенности в стихах о «ночном хаосе»,
о бездомном, чуждом миру страннике (стихотворения «Странник», «Пошли,
господь, свою отраду»), о поколении, вытесненном из жизни и «занесенном
забвеньем» (ср, стихотворение 20-х годов «Бессонница», стихотворение
30-х годов «Как птичка с раннею зарей»), об отвращении к шуму, яркому
свету, о жажде уединения, тишины, мрака, безмолвия.

Тема «безмолвия» особенно важна в поэзии Тютчева. Недаром мол-
чанию он придает характер космической категории: Тютчев говорит о «все-
мирном молчании» ночи («Есть некий час в ночи всемирного молчания») и
настойчиво приписывает признак безмолвия звездам (стихотворение
«Silentium!», «Тихой ночью, поздним летом», «Два голоса»).

Теме «безмолвия» посвящено знаменитое стихотворение «Silentium!»,
в котором духовное одиночество и молчание трактуются как путь к «выс-
шему» познанию.

Для этой темы характерно противопоставление дня, как «наружного
шума», и ночного уединения, как пути к «подлинному» познанию. Этот
мистический мотив был очень распространен в романтической философии
и поэзии. И здесь у Тютчева опять новый сбраз ночи Мы знаем уже у него
теплую, «лазурную» ночь, грозовую, молнийную ночь, зимнюю, мертвенную
ночь, наконец, «пропасть темную», в которой нет ничего, что напоми-
нало бы человеку о внешнем дневном мире. Есть еще один образ ночи
в поэзии 1 ютчева—звездная ночь.

О противниках идеи одушевленности природы 7 гстчев говорит:

При них леса не говорили,
И ночь в звездах нема была!

(«Не то что мните вы,
природа*).

«Ночь в звездах» — романтический символ таинственного, глубинного
познания. Лебедь, видящий «всезрящий сон», окружен «полной славой
тверди звездной», в то время как орел, символ жизненной энергии,
в том же стихотворении («Лебедь») дан в дневном свете («В себя впивает
солнца свет»). Кстати, это странное выражение «звездная слава» мы
встречаем у Тютчева еще дважды и именно в стихотворениях с теми же
намеками на «ночное», мистическое познание («Байрон», «Сны»).

Есть у Тютчева и другой образ, связанный с этой темой, — образ
подземных вод, глубинных ключей. В стихотворении «S.lentium!» он про-
ходит параллельно образу звезд («Взрывая, возмутишь ключи,—
Питайся ими — и молчи», «Внимай их пенью — и молчи!»)

Но подобные образы с налетом романтического мистицизма в других
стихотворениях повернуты в сторону скептицизма или насмешливого отри-
цания «высшего познания»

Так, образ «искателя ключевых вод» дан в стихотворении
«А А. Фету» как символ сверхопытного познания, «мистического откро-
вения» Но тот же образ— и в стихотворении «Безумие», где. поиски «от-
кровения» приписаны «безумью жалкому», которое в пустыне ищет ключе-
вых вод и воображает, что слышит их «пенье» под землей.

То же «безумие» «стеклянными очами Чего-то ищет в облаках!».
Зто—ироническое переосмысление другого постоянного тютчевского
сбраза — порывания к небу, в «горний, выспренний предел». Ряд стихо-
творений Тютчева основан на противопоставлении неба земле или горных
вершин долине.

Тема «земли» и «неба», «горнего» и «дольнего» мира — в психологи-
ческом аспекте это тема двойственности души, разрывающейся между
«небесным» и «земным»:

О вешая душа моя!

О сердце, полное тревоги,

О как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!

Гак, ты жилица двух миров

Твой день—болезненный и страстный,
Твой сон — пророчески-неясный,
Как откровение духов

(«О вещая душа моя)»).

 ^вство раздвоенности поэт пытается преодолеть, стремясь ощутить
слитность своей жизни с общей жизнью природы.

Идея внутренней близости человека и природы — центральная идея
поэзии Тютчева. С ней связан параллелизм природы и души, этот, можно
сказать, конструктивный принцип поэзии "'ютчеза; с ней связано харак-
терное для Тютчева окрашивание природы в тока человеческих чувств. Эта
идея входит в круг идей романтической метафизики об одушевленности
природы Слияние индивидуальной человеческой души с душой природы,
с «единой мировой душой» рассматривается в близкой I ютчеву философии
Шеллинга как условие блаженства; индивидуальное обособление, отпадение
от «вселенской души» — как зло. Эти мысли ясно звучат в поэзии Тютчева:

Невозмутимый строй то всем.

Созвучье полное в природе,—

Лишь в нашей призрачной свободе

Разлад мы с нею сознаем.

(«Певучесть есть б морских
волнах»).

Игра и жертча жизни частной!

Приди ж, отвергни чувств обман
И ринься, бодрый, самовластный,
В сей животворный океан!

(«Весна»)

«Океан», «всеобъемлющее мэре» — обычная образная примета этой темы
у Тютчева.

Но параллельно теме слияния природы и души развивается тема
разлада. Самый восторженный призыв к слиянию сопровождается харак-
терным ограничением:

И жизни божеско-всемирной

Хотя на миг причастен будь!

(«Весна»).

Во всех стихах о «слиянии» человеческой души с «мировой душой»
подчеркивается мгновенность этого «слияния», за которым вновь наступает
разлад:

Душа не то поет, что море.

И ропщет мыслящий тростник.

(«Пеьучесгь есть в
морских волнах»)

В этой теме разлада постоянен один мотив: природа не знает былого
и будущего, жизнь природы «вся в настоящем разлита»; жизнь человека
непрестанно уходит з былое, а былое лишь тень, призрак, сон, небытие.
Эта тема настойчиво повторяется, особенно явна она в стихотворениях
«Бессонница», «Через ливонские я проезжал поля», «Сижу задумчив и
один», «Весна», «От жизни той, что бушевала здесь». Последнее стихо-
творение, наиболее позднее (1S71), особенно окрашено пессимизмом и
скепсисом:

Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих — лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной.

(«От жизни той, что бушевала здесь»).

Романтические темы и настроения у Тютчева совмещаются с глубоким
скепсисом. Скептическая тема невозможности «запредельного» знания и
крайней бедности и ограниченности человеческого познания вообще по-
является у Тютчева уже в лирике 30-х годов («Фонтан», «Безумие»,
«С горы скатившись, камень ле? в долине»). К старости скептические тен-
денции усиливаются. Натурфилософский параллелизм предстает, так ска-
зать, в обращенном виде.

Дума за думой волна за волной —

Два проявтенья стихии одной!

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море
Здесь — в заключении там — на просторе
Тот же всё вечный прибой и отбей,
Тот же всё призрак тревсжно-пустой!

(«Волна и дума»).

11рирода и человеческая душа сходны уже не тем глубоким смыслом,
который заключен в их жизни, а глубоким бессмыслием. И тогда есте-
ствен совет: «Не рассуждай, не хлопочи! .. Безумстео ищет, глупость
судит» (1850). Натурфилософские поиски завершаются афоризмом (1869):

Природа—сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и ие было у ней.1

(«Природа — сфинкс.
И тем она верней»)

6

И нескольких изданиях Тютчева из общего ряда стихотворений вы-
делены в самостоятельный раздел «политические стихотворения». Эти стихи
всегда воспринимались, как инородные по отношению к основной части на-
следия Тютчева, хотя они и примыкают, с одной стороны, к его философ
ским стихотворениям, а с другой стороны—к многочисленным его стихо-
творениям «на случай», демонстрируя отношение, поэта к конкретным по-
литическим событиям и ситуациям.

Но в том и доугом случае эти стихотворения программны, основаны
на абстрактных мыслях, вовсе не совпадающих с теми мыслями-эмоциями,
которые лежат в основе тютчевской лирики природы и чувства. Поэтому
«политические стихотворения» Тютчева всеми критиками, независимо от
их политических позиций, всегда признавались наиболее слабой частью
его поэтического наследия. Говорят ли эти стихи о славчпстве, о папстве,
о лютеранстве, о Востоке и Западе, о судьбе и призвании России или
о войнах и революциях, современных . ютчеву,—эти стихи ближе при-
мыкают к статьям Тютчева, чем к основным его поэтическим произве-
дениям.

Лирические стихи Тютчева показывают, как удручали поэта бедность
и скудость русской природы и жизни. А в программном стихотворении
(«Эти бедные селенья, Эта скудная природа») те же бедность и скудость
рассматриваются почти как достоинства России, ибо такая жизнь и природа
гармонируют с «долготерпеньем» и «смирением» русского народа. Стихо-
творение заканчивается аллегорией Христа, в рабском виде исходившего
Россию из конца в конец под ношею креста. В другом стихотворении

1 Ср. высказывание о смерти в письме Тютчева к жене 1871 года: «И вот спра-
шиваешь себя, что всё это означает и каков смысл этой ужасной загадки — если, впро-
чем, есть какой-нибудь смысл. . .» («Старина и новизна», кн. XXII. стр 261).
(«Над этой темною толпой») прорвалось сильное чувство, но и оно сей-
час же скрылось за елейной церковной аллегорией:

Смрад, безобразье, нищета,—
Тут человечество немеет, —
Кто ж это всё прикрыть сумеет?
Ты, риза чистая Христа!

А в окончательной редакции и вся строфа приняла откровенно-ритори-
ческую окраску.

Душевная раздвоенность была глубочайшим страданием Тютчева. Он,
как о высшей казни поколенья, говорил о «страшном раздвоенье, в кото-
ром жить кам суждено», он более всего ценил в людях цельность («В нем
не было ни лжи, ни раздвоенья»). «Принцип личности, — писал Тютчев,—
доведенный до какого-то болезненного неистовства — вот чем мы все зара-
жены, все без исключения». Он прежде всего в себе самом ощущал и каз-
нил этот принцип личности, злую стихию беззаконных страстей, разруши-
тельное начало неверия, иронии, скепсиса. Его борьба с «западной идеей»,
как идеей «личного я», была прежде всего тщетной борьбой с собой. Он
мечтал о слиянии с иной жизнью, о приобщении к утопическому царству
цельности, единства, смирения, твердой веры, устойчивой жизни, царству,
в котором нет места мятежу личной воли, революционной в существе
своем. Но устойчивая жизнь и самые устои вызывали у него только скуку,
перед которой он всю жизнь испытывал чувство настоящего ужаса.

Если начало, которое Тютчев сам считал и называл революционным,
он так глубоко чувствовал в себе, — его внутреннее отношение к револю-
ции не могло совпадать с тем, которое он декларировал в своих статьях
и политических стихах. Д. Д. Благой не без оснований называет «авто-
психологичными» слова, сказанные Тютчевым о борьбе Наполеона с рево-
люцией: «Бой невозможный, труд напрасный: Ты всю ее носил в самом
ce6el. .».*

Исследователи предполагают, что стихотворение «Цицерон», относя-
щееся к 1830 году, написано под впечатлением июльской революции во
Франции.1 2 Какое же чувство внушила Тютчеву революция? «Счастлив,
кто пссетил сей мир в его минуты роковые». Чувство, совершенно «неза-
конное» для врага революции, защитника устойчивых жизненных форм.

Революция 1848 года внушает Тютчеву стихотворение «Море и утес».
Это уже гораздо более программное стихотворение. Революция и Россия,
две силы, которые Тютчев считал единственными действительными силами
современной истории, воплощены в образы бури и утеса, о который разби-
ваются «неистовые волны» взбушевавшегося моря. Но этот образ бури
в поэзии Тютчева нам знаком, — это образ хаосе, мятежной стихии, к ко-
торой поэт всегда влекся с таким ужасом и с такой неудержимостью!

Мы нашли в поэзии Тютчева три основных эмоциональных комплекса,
реализованных в трех картинах мира: это, условно говоря, «блаженный»
мир, «мертвый» мир и «бурный» мир. Первые два всегда даны с одними
и теми же эмоциональными ореолами, последний — в сложном сочетании
притяжения и отталкивания. «Дух вольности, бессмертная стихия» в по-
эзии 1 ютчева всегда включаются в этот комплекс «бурного» мира и окра-
шиваются тем смешанным чувством влечения и ужаса, которое., очевидно,
переживал поэт в «минуты роковые» и в напряженном ожидании гряду-

1 Д. Благой. Жизнь к творчестве Тютчева. Ф. И. Тютчев, Полное собрание
стихотворений, т. I, М. -Л., 1933, стр. 43.

2 Там же, стр. 33.
щего «катаклизма». В то же время противоположная сила—императорская
Россия, реакционный противовес всем революционным силам мира, — эта
Россия в поэзии Тютчева включается, как мы знаем, не в «блаженный»
мир света, тепла и тишины, а в «мертвый» мир мрака и стужи. Такая
эмоциональная оценка борющихся сил в творчестве Тютчева и несравненно
глубже и несравненно существеннее для понимания его внутренних влече-
ний, чем риторическая патетика его французских статей, в которых он
скликал реакционные силы на борьбу с революцией во имя рушащихся
устоев феодального мира.

7

Поэзия Тютчева — это поэзия аналогий и контрастов, псэзия роман-
тического дуализма. Юг противопоставляется северу, зима — весне, день —
ночи, земля — небу, горы — долине, гроза — тишине, дремотное блажен-
ство— злой страсти, любовь «небесная» — любви «роковой» и т. д. Натур-
философская идея близости души природы и человеческой души вызывает
сопоставления природы и человека в сне и в пробуждении, в расцвете и
в увядании, в буре и в успокоении, в смене времен года и времен суток
и т. д. Обычно аналогия идет от природы к душе, от образа к его симво-
лическому смыслу, но бывает и обратное: от душевного явления к его
образу в природе.

Небольшое поэтическое наследие '! ютче.ва необычайно объединено
и внутренне связано. Сквозь творчество Тютчева постоянно проходят
одни и те же темы. Круг основных образов невелик и настойчиво повто-
ряется. Отдельные выражения переходят из стихотворения в стихотворе-
ние, превращаясь в своего рода формулы («пенье волн», «дальний гул»,
«безлюдный край», «звездная слава» и др.).

Эти особенности творчества Тютчева ведут к исключительно тесной
связи между всеми его стихотворениями, к тому, что каждое восприни-
мается на фоне всех остальных, к тому, наконец, что настойчиво повторяю
щиеся темы, образы и словосочетания усугубляют впечатление особой зна-
чительности, особей глубины философского смысла, вложенного в них.

Понятно, что в философской поэзии такого склада мысль не нуждается
обычно в дидактических формулировках. Однако у Тютчева немало и таких
формулировок: «Мысль изреченная есть ложь», «Счастлив, кто по-
сетил сей мир В его минуты роковые», «Природа знать не знает о былом»,
«Не плоть, а дух растлился в наши дни» и т. п.

Подобные афоризмы становятся особенно вескими, когда они образуют
целое стихотворение. У : ютчева есть ряд однострофных стихотворений
преимущественно четверостиший) афористического характере, например
«Нам не дано предугадать», «Природа — сфинкс», «Когда пробьет по-
следний час природы», «Умом Россию нс пенять», «Как ни тяжел послед-
ний час» и др.

Тютчев — поэт необычайной лапидарности. Любимый тип его стихо-
творений— двустрофный. Стихотворения свыше пяти строф попадаются
у Тютчева (если не считать переводов) лишь в виде исключения. Одно-
строфные стихотворения — не в качестве эпиграмм, надписей и тому подоб-
ных «мелких стихотворений», но в качестве философски значительных
стихов — нововведение Тютчева, связанное с общей, не раз отмечавшейся
исследователями, фрагментарностью его поэзии. Тесно связанные един-
ством идей, тем и образов, стихотворения Тютчева часто носят характер
как бы нарочитой отрывочности. Они могут пачинатося союзом «к»,
как бы примыкая к сказанному раньше, местоимением «он» или «она»
без дальнейшего пояснения, о кем идет речь («Он, умирая, сомневался».
«Она сидела на полу», «Весь день она лежала в забытьи», «Как он любил
родные ели Своей Савойи дорогой» и др.). Стихи как бы обращены
к слушателю, знающему, о ком говорит с ним поэт.

Любовные стихи Тютчева почти все написаны в виде монологов или
реплик, обращенных к любимой, заключающих признания, оправдания, вос-
поминания, выражения сочувствия и горя. Дидактическая философская
лирика и политические стихотворения Тютчева носят обычно тот же харак-
тер обращения — с советом («Не рассуждай, не хлопочи...», «Молчи,
скрывайся и таи И чувства и мечты свои»), с полемическим опровержением
или выпадом («Не то, что мните вы, природа», «Как перед ней ни гнитесь,
юспода, Вам не сыскать признанья от Европы» и т. п.). Мысль разви-
вается в споре и окрашивается всей эмоциональностью взволнованной и
едкой полемики. Стихи пронизываются логическими формулами. Они
исключительно богаты риторическими вопросами и восклицаниями. Сти-
ховая речь приобретает вид проповеди или отповеди, имитирует интонации
и стиль устной ораторской речи.

В поэзии Тютчева традиции гражданской, учительной, одической
поэзии совмещаются с традициями лирики Батюшкова и Жуковского.
Вслед за Жуковским, но гораздо смелее, 7 ютчео переносит центр тяжести
с предметного значения слова на его эмоциональный ореол. Он придает,
например, такие эпитеты «сумраку»:

Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души.
Тихий, томный, благовонный,
Всё залей и утиши.

(«.Тени сизые
смесились»).

Здесь обычное для Жуковского и усиленное ютчевым смешение раз-
личных ощущений: зрительных — «сумрак», слуховых— «тихий», обоня-
тельных— «благовонный». Тютчев хочет сказать не то или не только
то, что с появлением сумерек устанавливается тишина и разливается при-
ятный запах; ведь самые слова «тихий» и «благовонный»—это у Тютчева
слова эмоционального значения, относящиеся к комплексу «блаженного
мира», так же как эпитеты «томный» и «сонный», по прямому смыслу еще
менее подходящие к «сумраку» Тем самым слово «сумрак» становится не
столько обозначением неполной тьмы, сколько символом определенного
эмоционального состояния.

Эмоции поэта как бы разливаются в природе, одушевляя ее. В самом
деле, «сумрак сонный» или «очарованная мгла», «чуткая темнота» или «чут-
кое молчанье» благодаря эпитетам становятся как бы живыми существами.
В поэзии Тютчева оживают и персонифицируются любые понятия:
лазурь небесная смеется, блеск очей тоскует, страх летает, бури спят, звук
уснул, труд уснул, детский возраст смотрит туманными очами, весенние дни
хороводом толпятся за идущей весной, время глухо стенает, наша жизнь
стоит пред нами, как призрак на краю земли, и т. д.

Представление явления природы как живого существа открывает воз-
можность импрессионистического произвола в его описании. Тютчев пишет:

Где поздних, бледных роз дыханьем
Декабрьский воздух разогрет_

(«1 декабря 1837»).
Ф, И. Тютчев.

Фотография С. Л. Левицкого. 1872

то есть не дыхание теплого воздуха согревает розы, но дыхание роз греет
воздух.

'Тютчев назовет листья березового леса грезами берез:

И вот живые эти грезы,
Под первым небом голубым,
Пробились вдруг на свет дневной.

(«Первый лист»),

а березы могут сами превратиться в «лихорадочные грезы» «усталой при-
роды» («Здесь, где так вяло свод небесный»).

Поэтический метод, дающий возможность показать любое явление
в его одушевленности, был, казалось, предназначен для создания пантеисти-
ческой картины целостного мира, где природа и душа сливаются в гармо-
ническое единство, но этот метод привел к торжеству лирического произ-
вола, к торжеству субъективизма. Попытки осознать и представить мир
в свете пантеистического мировоззрения не вывели и не могли вывести
поэта из заколдованного круга романтического индивидуализма.

8

В стихотворениях Тютчева с дидактическим оттенком «учительный»
дух подчеркивается резкой архаичностью словаря и синтаксиса, создающей
«высокий», торжественный тон. Тютчевым излюблены некоторые «докарам-
зикские» синтаксические обороты, например постановка существительного
между двумя определениями: «Прелестный мир и суетный. ..», «Преступный
лепет и шальной», «Народный праздник и семейный», «Железный мир и
дышащий Велением одним». Тютчевские расстановки слов даже в кратких
словосочетаниях нередко ведут к затрудненности восприятия, например-
«Есть некий час в ночи всемирного молчанья» (т. е. есть в ночи некий
час всемирного молчанья), «И осененный опочил хоругвью горести народ-
ной» (т. е. опочил осененный хоругвью горести народной).

Легко обнаружить у Тютчева множество нарочито-архаических слов,
вроде «горе», «долу», «ввыспрь», «толикий», «днесь», «поднесь», «се»,
«огн », «петел», «бреги», «зрак», «мета», «доблий», «дхновенье» и т. п
Показательнее, однако, будет взять связный текст. Вот строфа, типичная для
«ораторского» стиля Тютчева:

День — сей блистательный покрэв,

День, земнородных оживленье,
Души болящей исцетенье,
Друг человеков и бо-ов!

Общая стилистическая тональность слышна почти в каждом слозе:
«сей», а не «этот», «блистательный», а не «блестящий», «болящей», а не
«больной», «земнородных» и «человеков», а не «людей». Торжественный
и книжный оттенок есть и в других словах: «покров» (ср. покрывало),
«исцеленье» (ср. выздоровленье), «оживленье» (в значении действия, а не
состояния).

Бросается в глаза обилие у Тютчева составных прилагательных, свя-
занных с державинской традицией и также придающих слогу особенную
«высокость» («огнезвездный», «громокипящий», «молниевидный») или со-
четаний наречия и прилагательного: «пророчески-прощальный глас»,
«длань незримо-роковая», «с игрой их пламенно чудесной», «град безлюдно-
величавый» и т. п.).
Ярким средством создания «торжественности» является у Тютчева и
архаическая фонетика, игнорирующая произношение е как ё Конечно, это
может сказаться только в рифме, например свет-жжет, веселый-белый,
меда-бесгда и т. п. Там же, где не нужен «торжественный» ореол,  ютчев
не прибегает (даже в ранних стихах) к архаическому произношению
в рифме.

Эта архаика -— признак «ораторского» жанра Тютчева. В литера-
туре о Тютчеве указывалось на различие «декламативного» и «напев-
ного» стиля в его поэзии. Стихи «напевного» стиля почти лишены архаи-
ческой лексики.

Для «напевного» стиля Тютчева, как и для всей «мелодической» линии
в русской поэзии, идущей от Жуковского через . ютчева к Фету и Блоку, —
характерно и обилие восклицательных и вопросительных интонаций, со-
здающих «мелодию» стиха, и подчеркнутость звуковой организации стиха.
Укажем для примера на подбор в стихотворении «Cache-cache» губных
п и б в соединении с плавным л:

Полуденный луч задремал на полу.. .

Волшебную близость, как бы благодать. . .

Как пляшут пылинки в полдневных лучах. . .

или подбор свистящих звуков в «Сумерках»:

Тени сизые смесились,
jJ/вет поблекнул, звук уснул

И T. II.

Для Тютчева, как и для Жуковского, характерно разнообразие и сме-
лое новаторство в области строфики и ритмики. У него часты пятистишия,
шестистишия и более сложные строфы, как десятистишия с причудливой
рифмовкой через пять-шесть стихов в стихотворении «Кончен пир,
умолкли хоры». Он применяет смелые ритмические ходы, резкие отступле-
ния от классической метрики. Подобные стступления единодушно и тща-
тельно выправлялись редакторами Тютчева, которые, видимо, считали их
недопустимыми причудами поэта, и лишь читатель советских изданий
Тютчева имеет возможность оценить силу ритмического воздействия его
стихов.

Как и у всякого большого поэта, ритм у Тютчева тесно и глубоко
связан со смыслом, с идеей стихотворения. Вот как Тютчев описывает
ледоход:

Смотри, как на речном просторе.
По склону ВНОВЬ ОЖИВШИХ ВОД,
Во всеобъемлющее море
Льдина за льдиною плывет.

(«Смотри, как на речном
просторе»).

Последний стих был изменен «заботливыми» друзьями и в дореволю-
ционных изданиях читается так:

За льдиной льдина вслед плывет.

Четырехстопный ямб получился правильный, но ритмическое изображе-
ние медленно и неровно плывущих льдин утратилось.

В стихотворении «Сон на мере» в четырехстопный амфибрахий как бы
врываются лишние слоги, превращая амфибрахий в анапест. Тютчев живо-
писует звуками, как «в тихую область видений и снов Врывалася пена
ревущих валов»:
Вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы,
ОклиКалися ветры и пели валы.

Я в хаосе звуков лежа л оглушен,
Но кад хаосом звуков носился мой сон.

3 стихотворении же «Послед-
няя любовь» наращение безудар-
ных слогов в четырехстопном ямбе
как бы передает выходящее за
грани душевное волнение:

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней.. .
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

ЕШОТВОНИЯ

О. ТЮТЧЕВА

Полнеба обхватила тень.
Лишь там на западе бродит сиянье, —
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.

Поразительна ритмическая
структура стихотворения «.Silen-
tium!». В нескольких стихах четы-
рехстопный ямб заменен трехстоп-
ным амфибрахием. Четырехстоп-
ный ямб и трехстопный амфибра-
хий— размеры очень несхожие по
ритмическому импульсу, их объе-
диняет только одинаковый слоговый Стихотворения Ф. И. Тютчева. Титуль-
обьем; при мужских окончаниях	ный лист первого издания. 1854.

(стихотворение написано с одними
мужскими рифмами) и тот и другой стих восьмисложен. Другими словами,
эти стихи соизмеряются только в силлабической системе; одинаковость сло-
гового объема будет ощущаться при произнесении стихов как силлабиче-

ских, т. с. с приглушенными ударениями.

Именно приглушенность звука нужна здесь, где говорится о молчании,
о безмолвии:

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи,—
Любуйся ими — и молчи.

Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи,—
Внимай их пенью — и молчи! . .

9

Тютчев — поэт, мало менявшийся на протяжении своего долгого твор-
ческого пути. Разумеется общее движение поэзии не могло не оказывать
своею воздействия на Тютчева. Но у него пе наблюдается резкого изме-
нения и развития основных художественных принципов, как у Пушкина.
Тютчев не преодолел того романтического мировоззрения, которое еще
в 2С-е годы определило его художественный метод.
Все же творчество 1ютчева можно разделить на два периода, рубежом
между которыми окажутся 40-е годы, когда Тютчев почти не печатал и,
видимо, почти не писал стихов.

Наиболее значительна эволюция Тютчева в его любовных стихотворе-
ниях. Психологичность, конкретность образа героини, переключение основ-
ного внимания на переживания женщины делают «денисьевский цикл»
одной из наиболее значительных частей творческого наследия Тютчева.
«Денисьевский цикл» показывает, что в поэзии Тютчева по-своему отрази-
лось великое движение русской литературы от романтизма к реализму.

Тютчев близок Тургеневу манерой изображать природу в движении,
в изменениях и в соответствии с душевными настроениями персонажей
и общей эмоциональной тональност. ю произведения. Отметим, что для
Тургенева поэзия Тютчева бьгла мерилом художественного вкуса. «О Тют-
чеве не спорят, — пишет он Фету, — кто его не чувствует, тем самым до-
казывает, что он не чувствует поэзии...».

Еще более ценил Тютчева Лев 1 олстой. «Без него <Тютчева> нельзя
жить»,* 2 — говорил он. Для Фета Тютчев «один из величайших лириков,
существовавших на земле».3 Но это всё отзывы писателей. Любопытно, чтс
писатели выступали в роли критиков Тютчева (Некрасов, Тургенев, Фет4),
а профессиональные критики о нем не писали. Отметим лишь существенное,
хотя и попутное замечание Добролюбова. В своей знаменитой статье «Тем-
ире царство» Добролюбов пишет: «Судя по тому, как глубоко проникает
взгляд писателя в самую сущность явлений, как широко захватывает он
в своих изображениях различные стороны жизни,— можно решить и го,
как велик его талант. Без этого все толкования будут напрасны. Например
у г. Фета есть талант, и у г. Тютчева есть талант: как определить их от
носительное значение? Без сомнения не иначе, как рассмотрением сферы,
доступной каждому из них. 1 огда и окажется, что талант одного способен
во всей силе проявиться только в уловлении мимолетных впечатлений от
тихих явлений природы; а другому доступны, кроме того, — и знойная
страстность, и суровая энергия, и глубокая дума, возбуждаемая не одними
стихийными явлениями, но и вопросами нравственными, интересами обще-
ственной жизни. В показании всего этого и должна бы собственно заклю-
чаться оценка таланта обоих поэтов. Тогда читатели и без всяких эстети-
ческих (обыкновенно очень туманных) рассуждений поняли бы, какое место
в литературе принадлежит и тому и другому поэту».5

Дореволюционное литературоведение обычно относило Тютчева к так
называемой «школе чистого искусства». Это—группировка, для которой
характерно сочетание романтического художественного метода с по-
литическим консерватизмом. Но в поэзии Тютчева, при наличии этих
качеств, настолько сильна и глубока философская мысль; что естественно
стремление Добролюбова отграничить Тютчева от характерных представи-
телей «школы чистого искусства».

Тютчев и при жизни был мало известен широкому кругу чи га гелей;
после смерти его известность еще уменьшается — до конца XIX века,
когда его подняли на щит идеалистические философы и поэты-символисты.
Опи объявили Тютчева поэтом-провидцем, визионером и мистиком, коснув-
шимся в поэзии глубочайших мировых тайн. Исключительно высоко

•А. Фет. Мои воспоминания, ч. I, М., 1890, стр. 283.

2 «Уракия Тютчевский альманах», Л , 1928, стр. 247.

3 А. Фет. Мои воспоминания, ч. II, стр 3.

4 А. Фет. О стихотворениях Ф. Тютчева. «Русское слово», 1859, кн. 2.

5 Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 52.
оценив творчество «поэта-
тайновидца»,символисты при-
знали Тютчева «подлинным

родоначальником

нашего

истинного символизма», «пер-
вым русским символистом».

Конечно, Тютчев с его
стремлением художественно
выразить философские идеи
романтического идеализма,
с его уклоном в импрессио-
низм, в создание символов
может быть назван пред-
шественником символистов.
Однако то, что у Тютчева
было лишь уклоном, тенден-
цией, для символистов стало
основным принципом, то же,
что в творчестве Тютчева
перекликалось с реалистиче-
ским движением русской поэ-
зии, у символистов не нашло
продолжения.

Не за иллюзорное «тай-
новидение», а вероятно, как
Добролюбов, за страстность,
энергию и насыщенность
мыслью любил поэзию Тют-
чева В. И. Ленин, относив-
шийся к ней, по словам
II. Лепешинского, «с особен-
ным благорасположением».1

По воспоминаниям В. Д.
Бонч-Бруевича, Ленин захо-

ТЮТЧЕВ

719'

'Ла т

7Л4	%

aaJa^v

i Jun^

$4^ &<.





«Как нас ни угнетай разлука». Стихотворение
Ф. И. Тютчева. Автограф. 1860—1870-е годы.

тел иметь томик Тютчева в своем рабочем кабинете.2 В ленинском декрете
от 30 июля 1918 года о постановке памятников «великим деятелям» на-
звано семь русских поэтов, среди них — Тютчев.

Поэзия Тютчева с потрясающей силой передает мятежные состояния
человеческой души. Она проникнута горячим и глубоким чувством при-
роды. Это—поэзия мысли, мысли, которая, по словам Тургенева, «всегда
сливается с образом, взятым из мира души или природы, проникается им
и сама его проникает недаздельно и неразрывно».3 Это — поэзия сильных,
смелых и оригинальных образов, разнообразная по тональности, замеча-
тельная по ритмам и звукам. Мы ценим самобытную, темпераментную,,
эмоциональную, умную поэзию Тютчева.

1 П. Н. Лепешинский. На повороте. Изд. 2-е, Л., 1925, стр. 96.

В. Д. Бонч-Бруевич. Ленин о художественной литературе. «30 дней», 1934г
№ 1, стр. 15.

3 И. С. Тургенев. Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева. Сочи-
нения, т. XII, Л.—М., 1933, стр. 166.
ГЛАВА III

Огарев

I I '.ч ыдающийся революционный демократ, поэт, мыслитель и публи-
I UZ цист, ближайший Друг и соратник А. И. Герцена, Николай Плато-
I I У) нович Огарев вошел в историю русской литературы как непосред-
I I Jr ственный предшественник великого певца крестьянской демократии
Н. А. Некрасова. Вместе с Герценом Огарев принадлежал к поколению
русских дворянских революционеров. ’ .реодолев ограниченность дво-
рянской революционности и обусловленные ею либеральные колебания,
глубоко связав свои идейные искания с борьбой революционного народа
в России, Огарев в 60-х годах XIX века вслед за 1 ерценом безбояз-
ненно встал на сторону революционной демократии и поднял знамя

революции.

Огарев родился 24 ноября (6 декабря нов ст ) 1813 года в Петер
бурге, в семье богатого помещика. Раннее детство будущего поэта прошло
в пензенской деревне отца; крепостные крестьяне из дворовых были его
первыми учителями и воспитателями. 3 автобиографических «Записках
русского помещика» (1873) Огарев впоследствии писал, что он рос на чув-
стве «ненависти кргпостного человека к барству».'

В 1820 году Огарева привезли в Москву, где он вскоре познакомился,
а затем подружился со своим дальним родственником Герценом — будущим
великим писателем-революционером. Рука об руку с ним Огарев прошел
весь свой дальнейший жизненный путь.

Непосредственные впечатления от русской крепостнической действи-
тельности, горячий интерес к передовой русской литературе и обществен-
ной мысли в период бурного патриотического подъема, вызванного Отече-
ственной войной 1812 года, изучение революционных традиций и наследия
прогрессивных писателей и мыслителей Западной Европы способствовали
раннему созреванию свободолюбивых настроений Огарева. Еще мальчиком
он вместе с Герценом принес на Воробьевых горах, «в виду всей Москвы»,
знаменитую клятву «пожертвовать. . . жизнью на избранную. . . борьбу».2
В студенческих кружках Московского университета свободолюбивые меч-
тания Огарева вырастали в твердую решимость посвятить жизнь борьбе за
свободу родного народа.

Исключительно важное значение для формирования мировоззрения
Огарева имело восстание декабристов. «Мы — дети декабристов»,— гово-
рил он о своем поколении з «Исповеди лишнего человека» (1858—1859;
II, 274).3

1	«Былое» 1925, № 27—28, стр. 15.

2	А. И. Герцен. Былое и думы. Гослитиздат. Л., 1946, стр 43.

•’ Здесь и далее ссылки даются по изданию: Н П. Огарев. Стихотворения
и поэмы, тт. I—II. Изд «Советский писатель», 1937—1938.
В стихотворении «Памяти Рылеева» (1859) поэт писал:

Мы были отроки. В то врем!

Шло стройной поступью бойцов —
Могучих деятелей племя.
И сеяло благое семя
На почву юную умов...

Бунт, вспыхнув, замер Казнь проснулась.
Вот пять повешенных людей ..

В нас сердце молча содрогнулось,
Но мысль живая встрепенулась
И путь означен жизни всей.

Много лет спустя Огарев писал в «Моей исповеди», обращаясь к Гер-
цену: «Шиллер, русская литература декабристов, их гибель, рассказы..
о Якубовиче, коронация уже ненавистного императора — и всю эту эпоху
мы с тобой переживали вместе, постоянно подталкивая друг друга в раз-
витии и стремлении к одной и той же, великой, для нас еще неясной цели...
с этого времени не оставалось над мной ни одного влияния, которое бы
перечило моим политическим тенденциям, и они становились на первый
план».1

Правительство Николая I, напуганное восстанием декабристов, бес-
пощадно подавляло всякое проявление «политических тенденций» в пере-
довых кругах русской дворянской молодежи. Но преследования со сто-
роны царских властей лишь усиливали ненависть молодого Огарева к само-
державно-крепостническому режиму в стране.

Огарев был арестован в ночь на 10 (22) июля 1834 года. Поводом
к аресту послужило «дело о лицах, певших пасквильные стихи». Согласно
определению следственной комиссии, Огарев обвинялся, помимо участия
в «пении дерзких песен», в том, что «вел с титулярным советником Герце-
ном переписку, наполненную свободомыслием». «В показаниях своих,—
говорилось в обвинительном заключении, — замечен упорным и скрытным
фанатиком».

В апреле 1835 года Огарев был сослан в Пензенскую губернию.

Поэт тяжело переносил ссылку, разлуку с друзьями. «Ты сам живешь
в провинции, — писал он Герцену, — ты знаешь, что это за общество
собрание каких-то уродов между обезьяной и человеком, отуманенных
предрассудками, ленивых умом, развратных душою... Что же я тут буду
делать?» (1837).1 2

Из душной атмосферы провинциального быта Огарев всеми силами
рвется на свободу.

Летом 1838 года ему удается получить разрешение для поездки на
Кавказские минеральные воды. Большое впечатление в сознании молодого
Огарева оставила встреча на Кавказе с ссыльными декабристами. «Встреча
с Одоевским и декабристами, — вспоминал Огарев, — возбудила все мои
симпатии до состояния какой-то восторженности. Я стоял лицом к лицу
с нашими мучениками, я — идущий по их дороге, я — обрекающий себя
на ту же участь.. .» («Кавказские воды»).3

В 1839 году Огареву было разрешено проживание в Москве, откуда
он вскоре переехал в Петербург. В 1840 году в «Отечественных записках»
и «Литературной газете» появились его первые стихотворения («Старый

1 «Литературное наследство», кн. 61. 1953, стр. 692. 694.

2 «Русская мысль», 1838, кн. X, стр 6 «Из переписки недавних деятелей»).

3 «Полярная звезда» на 1861 год, кн VI, стр. 349.

48 История русской литературы, VII
дом», «Кремль», «Деревенский сторож», переводы из Гейнс), сразу обра-
тившие на пеэта внимание читателей и критики.

В русле передовой дворянской поэзии рассматривал В. Г. Белинский
стихотворения молодого Огарева. В статье «Русская литература в 1841 году»
оп писал с появившихся к тому времени в печати «пьесах» Огарева, что
они отличаются «особенною внутреннею меланхолическою музыкальностях,»
и «почерпнуты из столь глубокого, хотя и тихого чувства, что часто, не об-
наруживая в себе прямой и определенной мысли, ... погружают душу
именно в невыразимое ощущение того чувства, которого сами они только
как бы невольные отзывы, выброшенные переполнившимся волнением».'
Высоко оценил Белинский ранние реалистические стихотворения Огарева,
усматривая в них залог будущего идейного развития поэта. Письма Белин-
ского сохранили его положительные, порею восторженные отзывы о таких
стихотворениях Огарева, как «Старый дом» (1839), «Кабак» (1841),
«Характер» (1841), «Обыкновенная повесть» (1842) и др. «3 душе этого
человека есть поэзия», — восклицал великий критик под впечатлением
стихотворения «Деревенский сторож» (1840).1 2

Глубокое воздействие на поэзию Огарева оказало поэтическое, насле-
дие декабристов и прежде всего Рылеева

Рылеев мне был первым скегом. .

Огец! по духу мне родной —
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой-

(«Памяти Рылеева»).

Живой, всесторонний интерес к деятельности дворянских революцио-
неров 20-х годов был свойствен Огареву на протяжении всей его жизни.
Как и Герцен, он рано осознал себя наследником декабристских традиций.
Тема декабризма стала одним из основных мотивов поэзии Огарева — от
раппего стихотворения «Я видел вас, пришельцы дальних стран» (1838) до
стихотворений Огарева-эмигранта «Памяти Рылеева», «И, если б мне при-
шлось прожить еще года» (1861), «Героическая симфония Бетховена»
(1874) и др.

Вольнолюбивый пафос передовой русской поэзии 20—30-х годов
XIX века, гражданские мотивы творчества Пушкина, Рылеева. Одоев-
ского, Лермонтова органически определили ведущие, основные принципы
эстетики Огарева. Преемственность поэтических традиций отчетливо созна-
валась самим поэтом. Весьма характерно в этом отношении его стихотворе-
ние «На смерть поэта» (1837), вызванное гибелью Пушкина и близкое
своей страстной обличительной силой, как и яркой эмоциональной окра-
шенностью, знаменитому стихотворению Лермонтова. В стихотворении «На
смерть Лермонтова» (1841—1842) Огарев глубоко и проникновенно вопло-
тил свои переживания в связи с новой тяжелой утратой, постигшей рус-
скую литературу и передовое русское общество:

Еще Дуэль) Еще поэт

С свинцом в груди сошел с ристанья.

Уста сомкнулись, песен нет.
Все смолкло .. Страшное молчанье!

1 В. Г. Белинский, Поли. ссбр. соч., т. VII, СПб., стр. 54.

2 Белинский. Письма, т. II. СПб, 1914, стр. 173. (Пвсьмо к В. П. Боткину,
25 октября 1840 года).
Это стихотворение содержало яркую характеристику поэзии Лермон-
това, выразительно оттенявшую те ее стороны, которые были особенно
близки и понятны самому Огареву:

,.. века своего герой,

Вокруг себя печальным взором

Смет рел он часто — и порой
Себя и век клеймил укором,
И желчный стих, дыпа враждой,
3f.v4a\ нещадным приговором..
Любил ли он, или желал.
Иль ненавидел — он страдал.

В поэзии Огарева отразился важнейший исторический момент в раз-
витии русской революции — кризис первого, дворянского, периода и затем
наступление периода разночинского, или буржуазно-демократического.
Будучи дворянским революционером, Огарев, подобно Герцену, не видел
тогда революционного народа в России и не мог верить в неге. Ощущение
безнадежности борьбе: передового русского общества с победившей реак-
цией, чувство бессилия, доходящее норою до полного отчаяния, — эти на-
строения романтической и философской лирики молодого Огарева, тесно
переплетаясь с мотивами протеста и обличения существующего строя, от-
ражали тягостное сознание дворянского революционера своей оторванности
от народа, своего одиночества. Проявления «гамлетовского направления»
в поэзии Огарева решительно осуждал Белинский.' Однако настроения
тоски я обреченности в поэзии Огарева, ее отвлеченно-философские, услов-
ные образы преодолевались поэтом. В творческом развитии Огарева-поэта
находил свое отражение общий процесс его идейного роста

В идейно-политической борьбе 40-х годов Огарев, вслед за Белинским
и Герценом, решительно размежевался с буржуаэно-двсрянскими либе-
ральными кругами. Реакционная легенда о якобы примиренческих настрое-
ниях Огарева в эту пору «генерального межевания» русской интеллиген-
ции, о его мнимом стремлении к компромиссу в спорах и борьбе Белинского
и Герцена с западниками полностью разоблачена в работах советских ли-
тературоведов. В одном из писем к Т. Н. Грановскому, написанном перед
самым отъездом Герцена из России, 17 января 1847 года, Огарев говорил:
«,.. если придется в книге или в аудитории вести спор, мы найдем в себе
силу биться с неумолимым упорством, но не как человек [с] человеком,
а как убеждение с убеждением».1 2 С «неумолимым упорством» Огарев на
протяжении всей жизни отстаивал передовые общественные идеи, выстра-
данные демократическими кругами России под гнетом царизма, в напря-
женной борьбе с либералами и реакционерами всех видов.

Почетное место принадлежит Огареву в развитии русской материали-
стической философии. Философские искания Огарева после его кратковре-
менного увлечения идеалистическими и мистическими учениями заверши-
лись стройной материалистической системой взглядов на природу. «Разум
взял свое, — писал Огарев еще в начале 40-х годов, — мистицизм растаял,
как воск на свечке»3 Поэт оценил революционное значение диалектиче-
ского метода; задолго до классического определения Герценом диалектики
как «алгебры революции» Огарев писал в поэме «Юмор» о передовых
философских идеях, что «если б понял их народ, наверно б был переворот».

1 Белинский. Письма, т. III, 1914, стр. 161—162. (Письмо к В. П. Боткину,
29 января 1847 года).

2 «Звенья», сб 1, 1932, стр. 114.

3 ^Вестник Европы», 1907, кн. X, стр 668, (Письмо к М. Л. Огаревой, 1841 год).
Непосредственной участие Огарева в общественно-политических иска-
ниях русской передовой мысли 40-х годов явилось могучим источником
социального оптимизма его поэзии, принимавшей ярко выраженный реали-
стический характер.

Правдивые, реалистические зарисовки жизни русской деревни, образы
крепостных крестьян, яркое художественное воплощение идейной жизни
русской интеллигенции в стихотворениях и поэмах Огарева 40-х годов, про-
должая великие традиции пушкинского реализма, предвосхищали поэзию
Некрасова. «Сколько реализма в его поэзии и сколько поэзии в его реа-
лизме!» 1— говорил о стихотворениях Огарева Герцен «...Мне многое и
многое хочется схватить из поэтической грусти и жизни России, — писал
Огарев в декабре 1841 года.-—Наша народность довольно оригинальна и
содержит довольно глубокий поэтический элемент, чтоб трудиться предста-
вить ее в поэтических образах. И именно надо спуститься в низший слой
общества. Тут-то истинная народность, всегда трагическая».* 2 Стихотворе-
ния Огарева «Деревенский сторож», «Кабак», «Дорога» (1841), «Изба»
(1842) и многие другие наглядно показывают, что социальные и эстети-
ческие искания поэта уже в начале 40-х годов отнюдь не замыкались
в кругу романтически-абстрактных проблем его ранней философской
лирики.

Огарев зло высмеивал представителей правящих дворянских круюв
крепостнической России:

Как. эти люди скучны, глупы,
Как их бессмысленны слона,
Как. шутки их несносно тупы
И как пуста их голова!
Как сердце их черство и вяло,
Как пыгтет холодом от них!

(«Gute Gesellschaft»).

Поэт глубоко скорбит о том, что его родина находится под гнетом
самодержавного деспотизма, и обещает все свои силы отдать борьбе за сво-
боду народа:

I !□ мир, который мне как гнусность ненавистен,
Мир угнетателей, обмана и рабе в —
Его, пока я жир подкапывать готов
С горячим чувством мести или права.

Не думая о том — что—-гибель ждет иль слава.

(«Ссвершаннолетие», 1846—1849).

В своих стихотворениях 40-х годов Огарев отразил напряженную идей-
ную борьбу, активным участником которой сн был, мучительные поиски
передовой русской общественной мыслью правильной революционной тео-
рии («Монологи», 1844—1847; «Искандеру», 1846; «Друзьям», конец
1840-х годов (?), и др.). Могучий прилив творческих сил, бодрости и
жизнерадостности вызвало у Огарева известие о революционных событиях
1848 года в Западной Европе:

О! из глуши моих родных степей
Я слышу вас. далекие народы —
[[ что-то бьется тут, в груди моей,
На каждый звук торжественной свободы. . .

А. И. Гер ц е н, Поли. собр. соч. и писем, т. V, Пгр.. 1919, стр. 282. (Письмо
к Т. Н. Грановскому, сентябрь 1849 года).

2 «Вестник Европы», 1907, кн. XI, стр. 27. (Письмо к М. Л. Огаревой, 27 (15) де-
кабря 1841 года)
. . . Уж гордый Рейн восстал,
От долгих грез очнулся тих, но страшен,
Упрямо воли жаждущий вассал
"розиг остаткам феодальных башен.
Ь.а западе каким-тс новым днем,
Из хаоса корыстей величаво,
Как разум светлое, вссхсдит право,
И нет застав земля всем общий дом.

(«Упование. Год 1845», 1848).

Крайне важно заметить при этом, что подъем революционного движе-
ния на Западе тесно связывается Огаревым с вопросом о дальнейшем раз-
витии освободительной борьбы б России. Поэт, революционер и патриот,
Огарев глубоко убежден в историческом предназначении родного народа —
активного участника общей борьбы свободолюбивых народов за «новый
мир», против насилия и деспотизма:

И ты, о Русь! моя страна родная —
Которую люблю за то, что тут
Знал сердцу светлых несколько минут.
Еще за то. что. вместе изнывая,
С тобою я и плакал, и страдал,
И цепью нас одною рок связал, —
И ты под свод дряхлеющего зданья,
В глуши трудясь, подкапываешь взрыв?
Что скажешь пиру ты? Какой призыв?
Не знаю я! Нс все твои стоаданья
И весь твой труд готсв делить с тобой,
И верю, что пробьюсь — как наш парод родной, —
В терпении и с твердостию многой
На новый свет неведомой дорогой!

(«Упование. Год 1848»)

Поражение революции 1848 года оставило глубокий след в идейном
развитии Огарева. Крах буржуазных иллюзий в социализме, о котором
писал в связи с духовной драмой Герцена В. И. Ленин,1 переживался поэтом
с нсменьшей остротой, чем непосредственным очевидцем торжества бур-
жуазной реакции в Западной Европе Герценом:

Вы знаете: победа дряхлой власти
Свгршилася. Погибло, как мятеж.
Свободы дело, рушилось на части,
И деспотизм помолодел и свеж.

(«1849 год»).

Огарев в эти годы пристально изучает русскую народную жизнь, осо-
бенно остро воспринимая черты зреющего в массах революционного
протеста. О несомненном углублении реализма в творчестве поэта, связан-
ном с ростом его революционных настроений, свидетельствовали поэмы
Огарева 40-х—начала 50-х годов: начальные части «Юмора», повести
в стихах «Деревня» (1847) и «Господин» (кснеп 40-х годов?), «Зимний
путь» (1851-1855).

Поэма «Юмор», начатая Огаревым в 1840 году, продолжала привле-
кать творческое внимание поэта на протяжении более трех десятилетий.
Первые две части поэмы впервые были напечатаны отдельным изданием
в Лондоне в 1857 году; в предисловии Герцен писал: «Поэма эта — не но-
вость; писанная в 1840 и 1841 годах, она тогда же была очень известна
в кругу читателей письменной русской литературы».1 2

1 См.: 0. VI- Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

2 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. VIII 1919, стр. 559.
Написанная в форме лирического дневника, поэма содержала отклики
на явления общественной жизни России середины XIX века. Б ней отра-
зились сдвиги в идейно-политическом развитии Сгареьа начала 40-х годов.
Если первая часть «Юмора» представляет собой ряд лирических размыш-
лений поэта, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» (эти
пушкинские строки Огарев поставил эпиграфом к первой части), тс вто-
рую часть поэмы уже характеризуют резкие социально-обличительные на-
строения. Лиризм поэмы принимает ярко выраженный политический харак-
тер. Одно из лучших мест поэмы — известное контрастное сопоставление
Зимнего дворца и Петропавловской крепости, приобретающее у Огарева
символическое значение;

Дворец! Тюрьма! Зачем сквозь тьму
Г лядите вы здесь друг на друга?

Ужель навек она ему
Рабыня, злобная подруга?
Ужель, взирая на тюрьму,
Дзорец свободен от испуга?
Ужель тюрьмою силен он
И слышать рад печальный стон?

И как бы перекликаясь с этими строками, сурово звучит в другом
месте поэмы предостережение поэта:

Бедой грозит народный стон
Падешь ты, гордый Вавилон!

Б условиях 40-х годов Огарев не мог показать в поэме революционного
народа в России. В своих первых двух частях «Юмор» не вышел за пре-
делы лирической исповеди дворянского революционера. Тем не менее поэма
Огарева имеет большое историческое и художественное значение как вы-
дающийся поэтический памятник революционных настроений русской
интеллигенции прошлого.

В стихотворной повести «Деревня», автобиографический характер ко-
торой несомненен, Огарев рассказал о своих неудачных попытках хозяй-
ственных «преобразований» на основе утопических проектов организации
фабрики с вольнонаемным трудом крепостных крестьян:

Я думал—баргцины постыдной
Взамен введу я вольный труд,
И мужики легко поймут
Расчет условий безобидный.

Убедившись в невозможности в условиях крепостнического строя осу-
ществить свои планы, герой повести Юрий, по существу, приходит к мысли
о революционной эмиграции:

О! если так, то прочь терпенье!
Да будет проклят этот край.
Где я родился невзначай!—
Уйду, чтоб в каждое мгновенье
3 стране чужой я мог казнить
Мою страну, где больно жить.
Вас высказав что душу гложет, —
Всю ненависть, или любозь, быть может. ..

Но до конца

Я стану в чуждой гторсне
Порядок, ненавистный мне,
Клеймить изустно и печатне,
И, может, дальний голос мой,
Прокравшись к стороне родной,
Гонимый вольности шпионом,
Накличем бунт под русским небосклоном.

«Деревня», разумеется, не могла быть напечатана в России. Не уви-
дела тогда света и другая повесть в стихах—«I ссподин», впеоные опубли-
кованная Огаревым лишь в «Полярной звезде» на 1857 год (кн. III) По-
весть содержала резко сатирическое освещение образа «лишнего человека»,
русского помещика Андрея Потапыча. Как бы предваряя по своему харак-
теру поэму Не красе-за «Саша», повесть «Господин» свидетельствовала
с растущем критическом отношении Огарева к дворянской интеллигенции.
Андрей Потапыч быстро оставляет свои попытки просветить крестьян,
облегчить их положение, улучшить быт:

Хозяйству посвящая день,
Андрей Потапыч был намерен
Изгнать обычной жизни лень
И плану был сначала верен;
Но скоро убедил его

Кузьма Терентьев, что напрасно
Вводить об рек, и для чего?
Что мужики народ опасный
И не заплатят ничего...
В отчетах верность увидав
И цифры всё встречая те же,
Андрей Потапыч вышел прав,
Что стал заглядывать в них реже

Капитуляция Андрея Потапыча перед крепостной действительностью
закономерна. Огареву глубоко чужд гот трагический отпечаток, который
будет сопутствовать конфликту «лишнего человека» и среды, например
повестях Тургенева. Яркой иронией проникнут весь последующий рас-
сказ о «барском романе» Андрея Потапыча с дочерью лакея Катей. Раз-
венчивая своего героя, Огарев выдвигает на первый план бедственное, бес-
правное положение русского крестьянства. Повесть, по праву, должка быть
отнесена к лучшим произведениям гоголевской школы в русской литера-
туре 40-х годов, посвященным жизни крепостной деревни.

Глубоко правдивыми картинами народного быта отмечена поэма «Зим-
ний путь», имевшая большой успех в русских литературных кругах.

Реакционные и либеральные буржуазно-дворянские критики стреми-
лись представить творческое развитие Огарева в ложном, искаженном
свете и тем самым сбить поэта с ею пути, а также ослабить общественное
значение его творчества Они пытались утвердить в сознании читателей
вымышленный ими образ Огарева как поэта «безвременья», наступившего
после поражения декабристского движения, как «чистого лирика», чуждого
общественной жизни и политической борьбы своего времени. Извращая
сложный путь дворянского революционера Огарева к революционной де-
мократии, они замалчивали демократические тенденции в поэзии Огарева.

В. Боткин клеветнически писал в «Современнике» в 1850 году, что
«для тех, которые ищут в поэзии только мыслей и образов, стихотворения
г. Огарева не представляют ничего замечательного».1 Ценность стихотворе-
ний Огарева Боткин видел в «беззвучной музыкальности чувства»: «...спи,
как музыкальные мелодии, понятны только чувству и так мало говорят
анализирующему уму».1 2 Творчество Огарева противопоставлялось передовой

1 «Современник». 1650, т. XIX, отд. VI, стр. 165.

2 Там же.
русской поэзии. А. Григорьев характеризовал Огарева как «поэта сер-
дечной тоски».1 В «Наблюдениях Эраста Благонрачова над русской лите-
ратурой и журналистикой», опубликованных в 1852 году в «Москвитя-
нине», Б. Алмазов утверждал, что стихотворения Некрасова «представляют
совершенный контраст с стихотворениями Огарева».1 2 В ряду «чистых ли-
риков» рассматривал Огарева Н. Щербина, напечатавший в «Библиотеке
для чтения» большую статью о поэте.3 В рецензиях на первый сборник
стихотворений Огарева, изданный в 1856 году, постоянно отмечалось, что
от пего веет «безотрадным чувством» и «безысходной тоской».4 * 6 В связи
с выходом в свет поэмы «Зимний путь» А. Дружинин, упрекая Огарева
в «однообразии», «бессилии», «недостатке в поэтической энергии», усматри-
вал художественность поэмы лишь в описании природы и резко осуждал
ее сатирические страницы: «...не бросаются ли поэты нашего времени
в другую крайность, то есть в стремление к сатире и юмору, там, где по
ходу дела ни того, ни другого не требуется?»/ Буржуазно-дворянские исто-
рики литературы впоследствии приложили немало усилий, чтобы в своих
трудах канонизировать подобные опенки наследия Огарева.

Против реакционного и либерального искажения идейного содержания
поэзии Огаоева, ее места в развитии русской литературы выступил
Н. Г. Чернышевский на страницах боевого органа революционной демокра-
тии — «Современника».

Жизнь и произведения Огарева, писал Чернышевский, принадлежат
истории. Сила статьи Чернышевского заключалась прежде, всего в том,
что она глубоко характеризовала именно историческое значение поэзии и
всей деятельности Огарева. В той же IX книжке «Современника» за
1856 год, где опубликована статья-рецензия Чернышевского, была напе-
чатана знаменитая 6-я глава его «Очерков гоголевского периода русской
литературы», где он с большой силой подчеркнул преемственную связь
разночинно-демократической интеллигенции с революционным поколением
Герцепа—Огарева. Опенки поэта и его круга в статье и «Очерках» полно’
раскрывали мысль Чернышевского об историческом своеобразии поэзии
Огарева. Нс случайно в самой статье, говоря о праве Огарева «занимать
одну из самых блестящих и чистых страниц в истории нашей литературы»,
он ссылается на свои «Очерки»: «Мы отчасти излагаем эти права, говоря
в „Очерках гоголевского периода'' о развитии русской литературы в соро-
ковых годах и о соединении в „Отечественных записках" (1840—1846)
замечательнейших людей тогдашнего молодого поколения» 

Чернышевский ставит в своей статье задачу показать в поэзии Ога-
рева «отпечаток школы, в которой воспитывался его талант» ' Произведения
поэта интересуют Чернышевского как отражение идейной жизни передового
русского общества 30—40-х годов. В то время как дворянская критика
ограничивала содержание поэзии Огарева узким миром личных, интимных
переживаний, Чернышевский в лирических стихотворениях поэта видит
«выражение важного момента в развитии нашего общества». «Лицо, чув-
ства и мысли которого вы узнаете из поэзии г. Огарева, лицо типиче-

1 «Москвитянин», 1853, январь, кн. I, отд V. стр. 38.

2 «Москвитянин», 1852, сентябрь, кн. I, отд. VIII, стр. 19.

3 «Библиотека для чтения», 1857 апрель, отд. V, стр. 1—40.

4 «Отечественные записки», 15?6, кн. XI. отд. III, стр. 2.

6 «Библиотека для чтения», 1856, май. отд. «Критика», стр. 29.

6 Н. Г. Чернышевский, Ноли. собр. соч., т. Ill, М., 1947, стр. 563

7 Там же.
Н. П. Огарев.

Гравюра на стали М. Леммеля. Лейпциг. С фотографии конца 1850-х годов.

«Другу Герцену». Автограф Н. П. Огарева.

ское», — пишет Чернышевский и для доказательства приводит его «пре-
красную пьесу» «Монологи».1

Статья великого демократа была полна смелых намеков на револю-
ционную деятельность Герцена, имя которого было строжайше запрещено
упоминать в печати. Для читателей 50-х годов было совершенно очевидно,
что высокая опенка поэзии Огарева тесно связывается Чернышевским
с признанием больших революционных заслуг Герцена и Огарева перед
русской литературой и освободительным движением. Именно потому, под-
черкивает критик, что Огарев—«один из представителей своей эпохи»,
ему «принадлежит почетное место в истории русской литературы — слава,
которая суждена очень немногим из нынешних деятелей»/

Чернышевский пророчески писал, что будущими поколениями «с лю-
бовью будет произноситься и часто будет произноситься имя г. Огарева,
и позабыто оно будет разве тогда, когда забудется наш язык».1 2 3

Вместе с тем Чернышевский отчетливо сознавал известную идейную
ограниченность поэзии Огарева, обусловленную исторической ограничен-
ностью того, этапа развития русского освободительного движения, предста-
вителем которого был поэт. «Быть может, — писал он, — многие из нас
приготовлены теперь к тому, чтобы слышать другие речи, в которых сла-

1 Там же, стр. 565.

2 Там же, стр 568.

3 Там же, стр. 562.
бее отзывалось бы мученье внутренней борьбы. .., речи человека, который
становится во главе исторического движения с свежими силами. . .».*
В высшей степени знаменательно, что в рукописи статьи Чернышевский
явно указывал на Некрасова как на едкого из преемников Огарева, кото-
рые «идут вперед, по всей вероятности поведут за собою и литературу»1 2
(в тексте «Современника» это место было опущено).

Статья Чернышевского совпала с важнейшим переломом в жизни и
творчестве Огарева — началом его эмиграции.

В последнее десятилетие перед отъездом за границу Огарев все острее
и болезненнее ощущал гнет и произвол самодержавия, но не сдавался и
продолжал борьбу. В середине 40-х годоч он осуществляет смелое в тех
условиях начинание, отпустив на волю своих крепостных. Усиление реак-
ции после поражения революции 1848 года в Западной Европе привело
к новым преследованиям поэта со стороны царского правительства.
В 1850 году Огарев по доносу пензенского губернатора был арестован по
обвинению в участии в «коммунистической секте», за поэтом был снова
установлен полицейский надзор.

Весной 1856 года Огарев навсегда уехал из России и присоединился
в Лондоне к Герцену. Он принимает самое горячее участие в деятельности
Вольной русской типографии. В. И. Ленин видел великую революционную
заслугу Герцена в организации волпной русской прессы за границей. Ога-
рев с полным правом делит с Герценом эту заслугу. Именно ему принадле-
жала мысль о создании «Колокола»; стихами поэта открывался первый
лист знаменитой газеты (1857); по инициативе Огарева выходило прило-
жение к «Колоколу» — «Общее вече» (1862—1864). На страницах вольной
русской печати в полной мере развернулся замечательный публицистиче-
ский талант Огарева, автора большого количества статей, брошюр, ли сто-
чок, революционных прокламаций. Исключительно велика была роль Ога-
рева в собирании и публикации русской «потаенной» литературы начала
XIX века и прежде всего поэзии декабристов. С предисловиями Огарева
в 1860—1861 годах в Лондоне были изданы «Думы» Рылеева и сборник
«Русская потаенная литература XIX столетия», долгое время сохранявший
свое значение для характеристики «вольной» русской поэзии пушкинской
поры

В начале 60-х годов Огарев деятельно участвовал в организации тай-
ного революционного общества в России. Новейшие исследования совет-
ских ученых убедительно показали видную роль Огарева в создании и дея-
тельности «Земли и воли» 60-х годов.3 Он настойчиво искал возможности
совместной работы с «молодыми эмигрантами» из революционных разно-
чинцев, после смерти Герцена пытался возобновить издание «Колокола».
В свете материалов так называемой «Пражской коллекции» Герцена—Ога-
рева, недавно поступивших в архивохранилища нашей страны, неизмеримо
возрастает значение Огарева, и прежде всего его публицистики, во всей
общественно-политической борьбе 60—70-х годов.

К деятельности Огарева полностью приложим гениальный ленинский
тезис о победе демократизма над либеральными колебаниями в мировоззре-
нии Герцена. Период жизни в эмиграции ознаменовался в идейном разви-

1 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. III, 1947, стр. 567.

2 Там же, стр. 847.

3 См.: М. В. Нечкина. Н. П. Огарев в гсды революционной ситуация. «Изве-
стия Академии Наук СССР», Серия истории и философии, 1947, т. IV, № 2,
стр. 105—122; Новые материалы о революционной ситуации з России, «Литературное
наследство», кн. 61, 1953, стр. 459—522.
СТИХОТВОРЕШИ

Н. ОГАРЕВА.

Иэлан!е Я. Трюбвера м Ко.

ШМ,
TRUBNER & Со., 60, PATERNOSTER ROW.

1858.

Стихотворения Н. П 'J-аэсва. Титульный
лист. 1858.



тии Огарева переходом на позиции
революционной крестьянской де-
мократии.

При всех либеральных колеба-
ниях, за которые Герцена и Ога-
рева справедливо упрекало новее
поколение революционеров-разно-
чинцев, поэт-эми грант настойчиво
стремился к сближению с револю-
ционным народом в России. В са-
моотверженной борьбе за освобо-
ждение родины от феодально-поме-
щичьего произвола и насилия он
оказался в состоянии преодолеть
ограниченность дворянского рево-
люционера.

В эмиграции Огарев прихо-
дит к выводу о бессилии буржуаз-
ной Европы после поражения ре-
волюции 1848 года осуществить
социалистический идеал. «Исте-
рия, — писал поэт, — слишком
истощила ее почву, зерно не идет
в рост, и все живое каменеет в из-
весткой форме собственности»
(предисловие к «Думам» Рылеева,
1859; I, 350).

Стихотворения, поэмы и пу-
блицистические статьи Огарева со-
держали резкую критику буржуаз-
но-мещанской Европы и капитали-
стической Америки. В буржуазном
строе он усматривает «новый вид

рабства, при котором для большинства народонаселения гражданская сво-
бода равна нулю» («Русские вопросы. Крестьянская община», 1858) '
Огарев пишет о «мнимой свободе европейского нищего» («Русские во-
просы», 1856), о «страшной нищете», свидетелем которой он был
в Англии, и иронически заключает, что пресловутые буржуазно-демократи-
ческие «свободы» в действительности означают лишь «полную свободу
лица умереть с голоду». Оп называет английский парламент «формаль-
ным собранием», охраняющим интересы собственников, потому что «суд
и правосудие», «наука и грамотность», «свобода печати и мнения»
в Англии существуют «только для меньшинства» («Русские вопросы. Кре-
стьянская община»).1 2

Полным произволом характеризуется общественная и государственная
жизнь буржуазной Америки: «...гражданин соединенных штатов, — писал
Огарев в той же статье, — как необузданный собственник, на свободе раз-
вернувшийся буржуа, дошел до совершенного самоуправства... Буржуазное
стремление к отдельной собственности, признав и негра за собственность,

1 «Колокол», 1858, л. 8, 1 февраля (перепечатано в сборнике: За пять лет 1855—
1860, Ч. II, Лондон, 1861, стр. 33).

2 Там же
не останавливается ни перед каким средством распространить власть своего
уродливого своеволия. . .». «Буржуазное развитие. . ., — заключает Огарев,—
привело человеческое общество к нечеловеческому образу».1

В стихотворении «К***» («Когда в цепи карет», 1858) поэт ярко разо-
блачает агрессивную сущность буржуазной реакции, стремившейся порабо-
тить независимые народы и установить во всех странах деспотический ре-
жим насилия и террора:

И вижу я иные племена —

Тут — за морем... Их жажда — кровь, война,
И хвастая знаменами свободы,
Хоть завтра же они скуют народы.

Во имя равенства всё станет под одно.
Во имя братства в<ем они наложат пепи,
Взамен лесов и нив — всё выжженные степи,
И просвещение штыками решено,
И будет управлять с разбойничьей отвагой
Нахальный генерал бессмысленною шпагой.

Огарева никогда не покидал в эмиграции интерес к общественной и
политической жизни России.

Побывав в разное время почти во всех европейских странах, наблюдая
страшные картины буржуазной действительности, поэт-демократ вынес из
своих впечатлений глубокое убеждение в великом предназначении родного
народа. В «Письмах к соотечественнику» он писал: «Вы не верите в силы
русского народа, потому что вы их не видите; я в них верю, потому что
вижу их».1 2

Поэту, по его собственному признанию, было «тяжело на чужбине»
в условиях западноевропейской буржуазной цивилизации, лживой морали,
лицемерных свобод. «.. я слишком русский человек и слишком мало верю
в Европу, — писал он, — чтобы выносить заграничную жизнь без глубокой
тоски по родине» («Третье отделение и барон Бруннов»).3 Эти на-
строения Огарева нашли свое выражение в поэме «Ночь» (1857) и в ряде
стихотворений. «О моя Россия! — восклицал он в одной из своих ста-
тей.— Дорого бы я дал, чтобы ты была избавлена от всех страданий за-
падного развития, бесплодных кровопролитий, раздробления собственности,
нищенства, пролетариата, формально законных и человечески несправедли-
вых судов, притеснений, позорного мещанского тиранства, лицемерия...»
(«Русские вопросы»).4

Поэт-патриот страстно искал путей к счастливому социалистическому
будущему родного народа.

Утопическая теория «русского социализма», одним из создателей ко-
торой наряду с Герценом был Огарев, должна была, по его мысли, указать
России путь избавления «от всех страданий западного развития». Вера
Огарева в революционную силу народных масс России вскоре после его
отъезда в эмиграцию приобрела ярко выраженный народнический характер.
Русский народ, писал он В. С, Печерину в марте 1863 года, «посреди раб-
ства, сохранил свою внутреннюю ткань, которая способна перейти в сво-

1 «Колсксл», 1858, л. 9, 15 февраля (или: За пять лет, 1855—1860, ч II,
стр. 61—62).

- «Колокол», 1?60, лл. 73—78, 1 августа (За пять лет, ч. II, стр. 339)

3 «Колокол», 1859, л. 46, 22 июня (Зг пять лет, ч. II, стр. 375—376).

4 «Полярная звезда» на 1856 год, кн. II, стр. 270 (или с незначительными поправ-
ками: За пять лет, 1855—1860, ч. II, стр. 5—6)
Н. П. Огарев.

Портрет работы неизвестного художника. 1830-е годы

бедное устройство, как скоро царизм и чиновничество отвалятся».1 Эту
«внутреннюю ткань» русского народа, в силу которой Россия могла бы
придти к «свободному устройству», т. е. к социализму, Огарев усматривал
в крестьянской общине и в общинном землевладении. Если раньше,
в 40-х годах, Огарев характеризовал русскую общину как «равенство раб-
ства», то в статье «Письмо к автору „Возражения на статью «Колокол»"»
он писал' «В форме общинного землевладения социализм становится
на почву, потому что при наследственном землевладении почва для него
невозможна».1 2 Утопические воззрения Огарева на русскую общину отра-
зились также в его статьях 1858 года: «Русские зопросы Крестьянская
община», «Еще об освобождении крестьян» и др.

Как известно, на деле в русском народничестве, по выражению
В. И. Ленина, «... нет ни грана социализма».3

Историческое значение революционной проповеди Осарева определя-
лось, однако, не народническими иллюзиями, а боевым демократизмом,
которым была пронизана деятельность поэта-эмигранта. Вслед за Гер
ценом Огарев разоблачает грабительский характер прославляемого либе-
ралами «освобождения кре.стьян» и так называемой «крестьянской ре-
формы» «Старое крепостнсе право, — писал Огарев в «Колоколе», — заме-
нено новым. Вообще крепостное право не отменено. Народ царем обманут!»
(«Разбор нового креностногб права», 1861).4 Известия о жестоком усми-
рении крестьянских волнений в России вызывают у поэта гневную характе-
ристику Александра II как «убийцы и палача»;5 «разрыв с этим правитель-
ством,— утверждает Огарев,— для всякого честного человека становится
обязательным».6

Борьба Огарева на страницах «Колокола» с «робкой», «золотушной»
мыслью русских либералов была отмечена в статье Ленина «Памяти Гер-
цена». «Когда один из отвратительнейших типов либерального хамства,
Кавелин, восторгавшийся ранее „Колоколом" именно за его либеральные
тенденции, — писал Ленин, — восстал против конституции, напал на рево-
люционную агитацию, восстал против „насилия" и призывов к нему, стал
проповедывать терпение, Герцен порвал с этим либеральным мудрецом».7
«„Колокол", — пишет далее Ленин, — поместил статью „Надгробное слово",
в которой бичевал „профессоров, вьющих гнилую паутинку своих высоко-
мерно-крошечных идеек, экс-профессоров, когда-то простодушных, а потом
озлобленных, видя, что здоровая молодежь не может сочувствовать их
золотушной мысли". Кавелин сразу узнал себя в этом портрете».8

Цитируемая Лениным статья «Надгробное слово» 9 принадлежала перу
Огарева.

Поэтическая деятельность Огарева-эмигранта целиком определялась
задачами его революционной борьбы. Мотивы борьбы и протеста его поэ-
зии 40-х—качала 50-х годов получают в дальнейшем углубленное и плодо-
творное развитие. Несравнимо более острую и глубокую критику крепост-
ничества, «народного гнета», «безмолвия страданий» содержала неокончен-

1 «Звенья», сб. VI, 1936, стр 382.

2 «Колокол», 1859, л. 38, 15 марта (перепечатано: За пять лет, 1855—1860
ч. II, стр. 90).

3 В. И Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 11.

4 «Колокол», 1861, л 101, 15 июня.

5 I ам ж», л. 103, 15 июля

6 Там асе. л. 101, 15 июня.

7 В. И. Ленин, Ссчинения, т. 18, стр. 13.

8 Там же.

’ «Колокол», 1863, л. 162, 1 мая
ная поэма «Матвей Радеев» (1857), продолжавшая цикл стихотворных пове-
стей Огарева 40-х годов.

Стихотворения и поэмы Огарева периода его эмиграции призывают
к решительной борьбе с самодержавием, причем важнейшей движущей
силой этой борьбы поэт начинает рассматривать революционный протест
самого народа.

В автобиографической поэме «Тюрьма» (1856—1858) Огарев, вспо-
миная дни, проведенные в заключении в 1834—1835 годах, рассказывает
о своей встрече и дружеской беседе с солдатами в казарме. Сознание бли-
зости к народу воодушевляет поэта:

Новой силой
Я был исполнен... Миг святой!
То было тайное сознанье.
Что я народу не чужой! —
Что мне тюрьма и что изгнанье? .
Весь этот пошлый вздор пройдет,
И час придет, и час пробьет —
Мы свергнем рабской жизни муку —
И мне мужик протянет руку.
Вот что мне надо! Для того
Готов терпеть я без печали
Тюрьму и ссылку в страшной дали,
И все мне это ничего.

В конце 50-х—начале 60-х годов Огарев пишет поэму «Забытье», за-
вершавшуюся широко популярной впоследствии песней о народном вос-
стании в России:

Из-за матушки за Волги,
Сэ широкого раздолья.
Поднялась толпой-народом
Сила русская, сплошная.

Темы борьбы революционного народа в поэзии и публицистике Ога-
рева 60—70-х годов занимают ведущее место. Его поэтические послания
к революционной молодежи («Михайлову», 1862; «Сим победиши», 18бЗ
и др.) наряду с такими стихотворениями, как «Свобода» 1 18?8), «До
свидания» (1867), «Студент» (1868), «На новый год» (1876), как
обращения к Герцену—Искандеру, получали широкое распространение
в России, в частности в русском революционном подполье, нередко печа-
тались в виде листовок и оказали значительное влияние на демократиче-
скую поэзию 66-х годов.

В 1869 году в «Полярной звезде» (кн. VIII) < 'гарев печатает третью
часть поэмы «Юмор», пронизанную антикрепостническими и антимонархи-
ческими мотивами. Давно расставшись со своими либеральными иллю-
зиями, Огарев хорошо знает, что

... не спасут народ от бед
Ни пошлый лоб, назад идущий,
Ни пара истуканных глаз,
Где мысли луч давно погас.

Выразительный портрет царя, «так сказать, освободителя» допол-
няется ярким сатирическим образом холопа-дворянина.

Вы так подлы, что царь вперед
Опоры лучшей не найдет

— заключает поэт.
Преувеличенные надежды на дворянскую интеллигенцию, характеризо-
вавшие первые части поэмы, уступают место утверждению силы револю-
ционного народа. Говоря о своем разрыве с либералами, '.. гарев пишет:

Они от истины моей
Давно, слабея, отступили,
И вот мне с робкой мыслью их
Связей нет больше никаких.

Лирические отступления третьей части «Юмора», воскрешающие в па-
мяти Огарева картины далекой, давно оставленной им родины, полны
глубокого драматизма:

Покинул я мою страну.
Где все любил—леса и ннвы.
Снегов немую белизну,
И вод весенние разливы,
И детства мирную весну. . .
Но ненавидех строй фальшивый —
Господский гнет, чиновный круг,
Весь «царства темного» недуг.
Покинул я родной народ,
Где я любил село рсдное
Где скорбь великая живет
Века в беспомощном застое,
Где гиб кет мысли юный всход,
Томит насилие тупее,
И свежим силам так давно
В жизнь развернуться не дано.

Тема революционного патриотизма, столь ярко воплощенная в поэме
хЮмор», становится ведущей темой творчества Огарева.

.Любви к отчизне и свободе,
Высоких чувств простой язык. . .

В этой ранней поэтической формуле Огарева («Дон»), в сущности, заклю
чена характеристика основной идейной направленности всей творческой
деятельности поэта-патриота и гражданина Чувство любви к родной земле
и своему народу придало поэзии Огарева при всем разнообразии ее моти-
вов, форм и жанров единое патриотическое звучание.

Любовь к родине Огарев понимает как неустанную борьбу за револю-
ционное обновление родной страны, как готовность идти ради ее свободы
па любые самопожертвования и лишения:

Но если б грозила беда и невзгода,
И рук для борьбы захотела свобода, —
Сейчас полечу на защиту народа.
И если паду я средь битвы суровой.
Скажу, умираг могучее слово:
Свобода! Свсбеда!

(«Свобода», 1857k

Большое значение имела литературно-критическая деятельность Ога-
рева. Его статьи-предисловия к лондонскому изданию «Дум» Рылеева
(1859) и к сборнику «Русская потаенная литература XIX столетия»
(Лондон, 1861), статья «Памяти художника»,1 написанная в связи со
смертью А, Иванова, содержали развернутое изложение эстетических воз-

1 «Полярная звезда» на 1859 год, кн. V.

47 История русской литературы, VII
зрений Огарева и его взглядов па русский историко-литературный процесс.
Глубоко связывая развитие литературы, возникновение зеликих произведе-
ний искусства с общественными условиями воемени, Огарев был убежден-
ным противником так называемого «чистого искусства». В статье «Памяти
художника» он утверждал, что «сама теория искусства ради искусства
могла явиться только в эпоху общественного падения» (I, 286). На разно-
образных примерах мирового искусства Огарсз доказывал, что «великие
мастера связаны с общественной жизнью... возникают из нее и говорят
за нее» (1, 289), что «великие художники слова проникнуты участием
к своей современной общественности» (I, 290).

Разложение буржуазного искусства Огарев также выводил из разло-
жения общественной жизни: «... она впадает в утомление, она неспособна
пи к живому верованию, ни к живой радости, ни к великой трагедии; она
бессильна, она просто — усталь». И потому искусство «переходит в кар-
тинку или карикатуру. Искусство пало, потому что общественная жизнь
выдохлась» (I, 285).

Огарев неоднократно развивает эти мысли, которые служили исход-
ным пунктом для всей его эстетической концепции. В письме Герцена
к В. В. Стасову от 5 сентября 1862 года, например, сохранилось краткое
изложение затерявшегося письма—«диссертации» Огарева, в котором, по
словам Герцена, «было о том, что великие произведения искусства совпа-
дают с великими общественными движениями и великой верой в религию
или в скептицизм (Гомер, Данте, Шекспир), — нынче нет ни великой веры,
ни великого отрицания» 1

Исходя из этих общеэстетических позиций, Огарев оценивал различ-
ные явления русской литературной жизни. В той же статье «Памяти худож-
ника» он с большой страстью обрушился на тех русских литераторов, кото-
рые «сердятся на обличительные сочинения и находят, что после их удуш-
ливого наплыва зловонных паров литература посвежела посредством пове-
стей, лишенных общественного содержания» (I, 29С). Подобную пропо-
ведь Огарев непосредственно связывал с защитой политической реакции
в стране.

Обращаясь к Дружинину и другим сторонникам «чистого искусства»
в русской критике,* 2 Огарев писал: «Провозглашать благотворную реакцию,
совершающуюся дружно, последовательно и энергично, — реакцию, которая
хочет выбросить из изящной литературы общественное страдание и обще-
ственный интерес, ярко пробивающийся в современной жизни, провозгла-
шать такую реакцию — значит проповедывать вообще реакцию; в прошлое
царствование за это дали бы владимирский крест» (I, 291).

С горячей проповедью действенного, идейного, целенаправленного
искусства «животрепещущего глагола» поэт выступает в стихотворении
«Напутствие» (1858). В предисловии к сборнику «Русская потаенная лите-
ратура XIX столетия» Огарев писал: «И кто же может верить, чтобы
живое стремление к общественному благу, лирическая перестройка обще-
ственных отн' шений и сопряженные с ними политические ненависти и
восторги — были недоступны для художественной йюомы?» (I, 295) По-
длинное искусство должно вдохновляться «современным интересом обще-
ства», который в конечном счете является выражением народных стремле-
ний. С этой точки зрения Огарев оценивает русскую литературу XVIII

• А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. XV, 192С. стр. 467.

2 См. статью: Б. П. Козьмин. К вопросу о борьбе Герцена и Огарева против
сторонников «чистого искусства». Известия Академии Наук СССР, Отделение литера-
туры и языка 1950, т. IX, вып. 2, стр 142—143,
и первой половины XIX века. Он подчеркивает национальное, народное
значение Пушкина, «родоначальника и высшего представителя русской ли-

«Луьа печально мне в окно. . ». Список стихотворения Н. П. Огарева

тературы XIX столетия» (I, 307—30b). «Для русских Пушкин имеет ми-
ровое значение: в нем отозвался весь русский мир» (I, 307), он «глубоко
уловил русский народный мотив, народную песню, народные образы...
и выразил с гениальным мастерством» (I, 305). Роль, которую Пушкин сы-

47»
г рал в жизни русской литературы, Огарев последовательно объясняет исто-
рическими событиями той эпохи, прежде всего Отечественной зойной
1812 года и декабристским движением; декабристской идеологией им
объясняются и некоторые слабые стороны политического мировоззрения и
поэзии Пушкина, например неопределенность его понимания гражданской
свободы, «конституционную неясность» в е'о « Вольности» и т. д. Связь
с декабризмом обусловила силу влияния Пушкина. Интересно, что Ры-
леева Огарев рассматривает как ученика Пушкина по стиху, но «равносиль-
ным по влиянию». Рылеев «сосредоточивал свою деятельность на полити-
ческой мысли», — именно в этой «исключительности направления» Огарев
видел силу влияния и односторонность Рылеева, «святую односторонность»,
как он ее дважды называет (I, 315—316). В Рылееве Огарев ценит
«столько же поэта, как и гражданина» (предисловие к «Думам»; I, 351)
«Страстно бросившись на политическое поприще, с незапятнанной чистотой
сердца, мысли и деятельности, он стремился высказать в своих поэтиче-
ских произведениях чувства правды, права, чести, свободы, любви к ро-
дине и народу, святой ненависти ко всякому насилию» (I, 351) Большой
интерес представляют высказывания Огарева о Грибоедове, Полежаеве,
Кольцове, Гоголе и особенно о Лермонтове — поэте, во многом близком и
созвучном Огареву.1

Высоко ценил Огарев «истинный и сильный» талант Некрасова. «Кар-
тина ли родных полей и деревень, роскошь ли столицы, страдание жен-
щины, страдание мелкого чиновника и мужика, — писал он, — у него все
облито одной скорбью, скорбью перед властью чиновника» (I, 343). Огарев
подчеркивает революционный пафос «жесткого лиризма» Некрасова
«...его задача была лишена идеала вне общественности» (I, 344), «он лю-
бит народ, теснимый чиновником, и все теснящее возбуждает в нем нена-
висть» (I, 343), «его „суровый стих“ полон поэзии сухого горя» (I, 344).
С деятельностью Некрасова Огарев связывал новый этап в развитии рус-
ской поэзии.

В гоголевской школе русских реалистов Огарев выделял «два само-
бытных таланта, достойных стать рядом с учителем» (I, 345). Одним из
них был Тургенев. Еще в начале 1849 года Огарев писал, ознакомившись
с его пьесой «Где тонко, там и рвется»: «Тут столько наблюдательности,
таланта и грации, что я убежден в будущности этого человека. Он создаст
что-нибудь важное для Руси».1 2 И в предисло-ии к «Русской потаенной ли-
тературе XIX столетия» Огарев отмечал, что, «истинный художник по
объему и силе впечатлительности», 1 ургенев «преимущественно доканчивал
помещичество и брал из жизни светлые образы простолюдинов, любя и
лелея их» (I, 345). Вторым писателем был Острсвский, который «ударил
по болячке, до него пропущенной в литературе, — по купеческому быту...»
(I, ЭД-

Огарев верил в великое будущее передовой русской литературы, не-
разрывно связавшей свою судьбу с революционным движением народных
масс. В предисловии к сборнику «Русская потаенная литература XIX сто-
летия» он писал: «Где они, поэты будущего, поэты России бессословной,
России народной? Существуют ли теперь, или еще не родились? И откуда
они выйдут — из среды ли барства, себя отрицающего, из среды ли чинов-
ничества, себя отвергающего, или из среды народа, наследника всех сосло-
вий? Не знаю. Я знаю одно— что с-ни будут!» (I, 349)

1 См. также неоконченный отрывок «С утра до нечи», 70-е годы (I, 353—35Я).

2 «Русские пропилеи», т. IV, 1917, стр. 73.
Огарев внимательно следил за развитием русской демократической
литературы 60—70-х годов и горячо радовался каждому ее успеху. В от-
кликах на новые книжки «Отечественных записок» Огарев неодно-
кратно отмечает в своих письмах «замечательные статьи» Щедрина, осо-
бенно «Признаки времени»; 1 его «Дикого помещика» он называет «совер-
шенством» и «перлом»; 1 2 внимание поэта привлекало «Разоренье» Глеба
Успенского: «Тут есть промахи, но чрезвычайно оригинально.. .»,3 «сильно
меня волнует»,4 — пишет Огарев Герцену. Далеко от родины поэт-демократ
до конца своих дней жил общей жизнью с родным народом. Оказались
пророческими слова молодого Огарева, «...я дорожу моею естествен-
ною. .. привязанностью к родине; эта теплая любовь к отчизне никогда не
погибнет, я проживу и умру с ней... я чувствую, что принадлежу нации,
и это чувство есть великая сила в моей душе... Благословляю мою Россию
и не оторвусь от нее».5 6 Как справедливо писал П А. Кропоткин, Огарев
«оставался всю жизнь зерным идеалам равенства и свободы, воспринятым
им в ранней юности»?

Огарев умер 31 мая (12 июня нов. ст.) 1877 года в английском городе
Г ринвич.

Революционный пафос поэзии Огарева, органическое единство его по-
этической и революционной биографии обуслозили художественное своеоб-
разие творческого наследия поэта. Развивая гражданские мотивы творче-
ства поэтов-декабристов, продолжая традиции Пушкина и Лермонтова,
Огарев явился одним из зачинателей русской реалистической революцион-
ной поэзии, в дальнейшем получившей широкое развитие в деятельности
Некрасова и его школы. Реалистический характер поэзии Огарева нашел
свое выражение прежде всего в правдивом изображении жизни русского
народа и передовых общественных кругов его времени. В реалистических
картинах его стихотворений и поэм запечатлен путь русского освободитель-
ного движения 40—70-х годов XIX века.

Поэзия Огарева глубоко лирична. Однако лиризм ее вместе с общим
развитием поэта претерпел серьезные изменения. Если в раннем его твор-
честве лирические настроения, отражавшие переживания и думы дворян-
ского революционера, порою носили узко личный, интимный характер, то
В период расцвета поэтического таланта Огарева-демократа лиризм его
поэзии принимает резко выраженную публицистическую направленность.
Философская лирика Огарева отразила в ярких и конкретных образах
драматизм его идейных исканий, жизнь передовой русской мысли середины
века. Излюбленными жанрами Огарева были стихотворения-послапия, об-
ращения или поэма-исповедь, рассказ (характерны самые названия: «Другу
1 ерпену», «К друзьям», «Грановскому» и другие, ряд стихотворений с оди-
наковым заголовком «К***», «Монологи», «Раздумье», «Исповедь лиш-
него человека», «Рассказ этапного офицера» и т. п.). Своеобразие этих
жапров открывало перед Огаревым возможность непосредственного раз-
говора с читателем, усиливая тем самым агитационно-пропагандистское зву-
чание его поэзии.

1 «Литературное наследство», кн. 39—40, 1941, стр. 518. (Письмо Н. П. Огарева
к А. И. Герцену 15 февраля 1869 года)

2 Гам же, стр. 545. (Письмо от 1 апреля 1869 года).

3 Там же, стр. 532. (Письмо от 5 марта 1869 года)

4 Там же, стр. 533. (Пхгьмо от 9 марта 1869 года)

5 <Вестник Европы», 1907, кн. XI, стр. 22. (Письмо к М. Л. Огаревой, 25 (13) де-
кабря 1841 года).

6 П. А. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб.,
1907, стр. 300.
Поэт мечтал «дойти до слога, понятного вообще для простолюдина» 1
«Иначе нам в мире человеческом ни до чего добиться нельзя», — писал он
в наброске статьи в середине 70-х годов 1 2 Интересно, что многие стихотво-
рения Огарева еще 40-50-х годов (например «Арестант», 1850) впослед-
ствии стали песнями, получившими широкую популярность в народе. Даль-
нейшая демократизация художественных средств, настойчивое обращение
поэта в поисках новых литературных форм и образов к русскому фольклору,
былинному стиху, речитативу, раешнику (например «С того берега», 1858;
«За столом сидел седой дедушка», конец 50-х годов; «Восточный вопрос
в панораме», 1869, и др ) — вызывались растущей революционно-демократи-
ческой направленностью его творческой деятельности.

Огарев был выдающимся поэтом-пейзажистом. В его любви к изобра-
жению русской природы проявилась патриотическая привязанность демо-
крата-революционера к родному народу. С проникновенным лиризмом и
теплотой поэт рисует с детства знакомые и дорогие ему картины — «раз-
дольную роскошь... родных степей», где «взору нет конца до края небо-
склона», или полей «спокойные равнины с их юной зеленью» или «наш
дремучий лес», где «сосен молодых дух свежий и смолистый», где «белые
стволы развесистых берез задумчиво в тиши понурились ветвями и робко
шепчутся пахучими листами» (см, стихотворения: «Весною», 1856;
«Летом», 1857, и др.). Отдельные страницы поэтического наследия Огарева
(как, например, поэмы «Ночь») принадлежат к лучшим образцам пейзаж-
ной живописи русской классической поэзии.

Лирика Огарева полна жизнеутверждающих, оптимистических мо-
тивов .

Пусть иногда тоска теснит мне жизнь мою,
И ч шепчу проклятья или пени.
Но сердцем молод я, еще я жизнь люблю . .
(«Совершеннолетие»).

1 -одчеркивая, в отличие от глубоко ошибочных представлений бур-
жуазных литературоведов и критиков о пессимистическом характере поэзии
Огарева, ее жизнеутверждающую устремленность в будущее, большевист-
ская «Правда» в столетнюю годовщину со дня рождения поэта (1913)
писала: «Огарев ценен как поэт, у которого наряду с грустной лирикой
столько бодрых призывов и веры в несомненно грядущую яркую, свобод-
ную, счастливую жизнь для всех людей».3

В статье «Славный путь комсомола» (1938) М. И. Калинин приво-
дил отрывок из «Монологов» Огарева, как пример передовой русской ли-
тературы прошлого.4

Глубокое изучение жизни, мировоззрения и творческого наследия
Огарева стало возможным только после победы Великой Октябрьской со-
циалистической революции. Огарев занял почетное место в истории рус-
ской литературы и общественной мысли как выдающийся деятель освобо-
дительного движения нашего народа, философ материалист, талантливый
поэт и публицист русской революционной демократии XIX века.

1 «Звенья», сб. VI, 1936, стр. 392.

2 Там же.

3 Дооктябрьская «Правда» об искусстве и литературе. Гослитиздат, 1937,
стр. 105-

4 М. И. Калинин. Славный путь Комсомола М., 1945, стр. 7.
ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА
СОРОКОВЫХ ГОДОВ

1

С щественно-политическое движение 40-х годов сопровождалось
серьезными изменениями в журналистике, критике и во всем ли-
тературном движении этого десятилетия.

Периодические издания приобретают совершенно исключи-
тельное значение. Книгопродавцы жалуются на падение книжной торговли

вследствие конкуренции со стороны журналов. С негодованием писал
о журнальном периоде в истории русской литературы реакционер С 11. Ше-
вырев. Положительно оценивал непрерывно возраставшее влияние журна-
лов А. И. Герцен. Они, писал Герцен, «распространили в последние два-
дцать пять лет огромное количество знаний, множество понятий, идей. Они
давали возможность жителям Омской или Тобольской губернии читать
романы Диккенса или Жорж Саида через два месяца после их появления
в Лондоне или Париже».'

Стали разнообразнее, чем прежде, самые типы периодических изданий.
Наряду с такими литературными ежемесячниками, как «Отечественные за-
писки» и «Библиотека для чтения», выходят театральный журнал «Репер-
туар и Пантеон», первый русский журнал карикатур «Ералаш», ежене-
дельный иллюстрированный журнал, рассчитанный на широкие слои чи-
тающей публики, «Иллюстрация» Н. Кукольника (1845—1849), журналы,
предназначенные для определенного круга читателей, вроде изданий воен-
ного министерства «Журнал для чтения воспитанникам военнс-учебных
заведений» (1836—1863) или «Чтение для солдат» (1847—1897).

Растет значение газет. В ряде губернских городов упрочилось вве-
денное по предписанию правительства в 1838 году издание « ’убернских
ведомостей». Кроме официальных лиц, в них принимала участие местная
интеллигенция, а иногда и политические ссыльные (Герцен в Вятке и Вла-
димире и другие). Наряду с официальными материалами «Губернские ве-
домости» давали сведения о культурной жизни провинции, помещали
статьи этнографического характера, произведения народною творчества
и т. п. Из старых газет следует отметить «Санктпетербургские ведомости»,
перешедшие в руки А. Н. Очкина, который придал изданию умеренно-
либеральное направление.

Толстые ежемесячники, откликаясь на нее существенные явления
умственной жизни русского общества, вобрав в себя почти всю оригиналь-
ную и переводную беллетристику, отведя важное место критике, обзаведясь
солидно поставленным отделом «Науки и искусства» и разнообразно подо-
бранной «Смесью», превратились в чрезвычайно важный фактор социально-
политического и культурного развития и сделались средоточием идейной
жизни страны. «Ужели не разделяете вы со мной убеждения, что мы жи-
вем в эпоху, в которую последовало что-то равное изобретению письмен и
книгопечатания? Это открытие силы повременных изданий», — писал
в 1846 году П. А. Плетнев С. П. Шевыреву.1

Вместе с тем журналы приобрели большую определенность в смысле
принадлежности к тому или иному течению общественной мысли. «Журнал
должен иметь прежде всего физиономию, характер, — писал Белинский,—
альманачная безличность для него всего хуже. Физиономия и характер
журнала состоят в его направлении, его мнении, его господствующем уче-
нии, которого он должен быть органом» (II, 379) е Убеждение в необхо-
димости строго определить свое отношение к журналам различного направ-
ления все глубже проникает в среду литераторов. Никогда не прекращав-
шаяся журнальная полемика разгорается в 40-е годы с позой силой и ста-
новится более содержательной.

Главным событием в истории русской журналистики 40-х годов было,
несомненно, преобразование «Отечественных записок» и «Современника».

«Отечественные записки», находившиеся с 1818 года в руках
П. П Свиньина, в 30-е годы прекратили свое существование. В 1838 году
Свиньип счел за лучшее передать издание журнала А. А. Краевскому, ко-
торый с января 1839 года и качал выпускать его под своей редакцией.
Опытный и энергичный журналист Краевский постарался поставить «Оте-
чественные записки» широко и интересно. Среди литераторов, привлечен-
ных Краевским к участию в «Отечественных записках», были М. Ю. Лер-
монтов, А В Кольцов, В. А. Ссллогуб, В. Ф. Одоевский, Г. Ф. Квитка-
Осноеьяпснко, В. И. Даль, Е. П. Гребенка и др.

Креме значительного количества лирических стихотворений Лермон-
това, в «Отечественных записках» за 1839—1841 годы появились главы из
«Героя нашего времени»: «Бэла», «Тамань», «Фаталист», а после смерти
Лермонтова — поэмы «Боярин Орша», «Измаил-бсй» и др.

Организуя издание «Отечественных записок», Краевский руководство-
вался преимущественно взглядом на журнал как на коммерческое пред-
приятие. Одпако, понимая, что и читатели и литераторы давно уже ожи-
дают появления издания, противостоящего «смирдикской клике», Краевский
объявил основной целью свое-о журнала борьбу с монополией Сенксгского,
Булгарина, Греча в русской журналистике. С присущей ему эиер1ией
он начинает искать нужного для журнала руководителя критиче-
ского отдела. С осени 1839 года по приглашению Краевского Белинский
взял на себя ведение, критико-библиографического отдела журнала и пере-
ехал для этого из Москвы в Петербург. Почти все написанное Белинским
в период с 1839 по 1846 год было напечатано в «Отечественных записках».

Вместе с Белинским активное участие в «Отечественных записках»
приняли Г ерцен (поместивший в журнале ряд фельетонов и статей, круп-
ные философские работы — «Дилетантизм в науке» и «Письма об изуче-
нии природы», первую часть романа «Кто виноват?»), И. С. Тургенев,
Н. П. Огарев, Н. А. Некрасов, Д. В. Григорович, И. И. Панаев,
П Н. Кудрявцев, А Д. Галахов, Т. Н. Грановский, В. П. Боткин,
В. Н. Майков, В. А. Милютин и другие литераторы и ученые.

* Н В. Гоголь Материалы и иге целования. Под редакцией В. В. Гиппиуса, т. I,
Изд. Академии Наук СССР, М.—1936. стр. 162.

2 ЗдеС" и далее ц-итаты приводятся по изданию. В. Г. Белинский. Поли. собр.
соя., тт. I—XI (19С9- 1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. ХН—ХШ (1926—
1948) под редакцией В. С. Спиридонова. Цитирование по другим изданиям оговари-
вается особо.
Некоторые из сотрудни-
ков «Отечественных записок»
второй половины 40-х годов
были петрашевцами (Ф. М.
Достоевский, М. Е. Салты-
ков-Щедрин, А. И. Пальм и
др.), другие посещали собра-
ния петрашевцев. Вообще во-
круг «Отечественных запи-
сок» объединились те мно-
гочисленные литераторы, ко-
торые давно уже испытывали
горячую потребность в орга-
низации журнала независи-
мого напрев гения, готового
взять на себя борьбу с про-
дажной журналистикой и ре-
акционной идеологией,

Руководящее положение
в «Отечественных записках»
Белинского, активное участие
в них Герцена, состав бли-
жайших сотрудников журнала
'Определили и направление
всего издания. Журнал пре-
вратился в орган прогрессив-
ной, демократической обще-
ственной мысли и литера-
туры. Нельзя не видеть
в этом одно из проявлений
общего подъема обществен-
ного движения 40-х годов.

Некоторые постоянные
•сотрудники журнала (В. П.
Боткин, А. Д. Галахов и др.)
•отличались от Белинского

и Герцена либеральным характером своих воззрений и, пользуясь покро-
вительством Краевского, пытались проводить в «Отечественных записках»
•свои взгляды. Белинский сотрудничал с ними, но в оснс.-ном вел журнал
по своему пути, руководил им в духе своих убеждений.

Белинский был непримиримым врагом крепостничества, самодержавия
и религии, социалистом и революционным демократом, «предшественником
полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном дви-
жении. . .».' Известно, что в своих первых статьях, напечатанных в «Отече-
ственных записках» («Бородинская годовщина», «Очерки Бородинского
сражения», «Менпель, критик Гёте», «Горе от ума») Белинский раззивал
теорию примирения с действительностью. Однако вскоре после переезда
в Петербург — уже в 1840 году — он порвал с «примирением». В своих
статья* Белипский стал nponai лидировать те взгляды, итогом которых
•было знаменитое зальцбруннское письме к Гоголю и которые, как и это

ЗОЕвЕЗ.

УЧЕНО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАДЪ

4840

ТОМЪ X.

4840.

пап
iniuj

«Отечественные записки». Тчтулъный лист
журнала. 1840,

J В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
письмо, находились в тесной связи с настроениями крепостных крестьян
и их борьбой против крепостничества. Пробудить политическую активность
народных масс, поднять их на борьбу с крепостным правом и самодержа-
вием— вот в чем заключался смысл деятельности Белинского в «Отече-
ственных записках».

В тяжелых подцензурных условиях «Отечественные записки» боро-
лись с крепостничеством и всеми его проявлениями в политическом строе,
быту и идеологии. Журнал ратовал за просвещение и свободу, за прогрес
сивные формы экономической, политической и культурной жизни, за все
стороннее развитие России и отстаивал интересы народных масс, крепост-
ного крестьянства. Такого рода взгляды находили выражение не только
в статьях Белинского, в публицистике Герцена, в художественных произ-
ведениях, помещавшихся в «Отечественных записках» (достаточно напо-
мнить о романе Герцена «Кто виноват?»), ко и в содержании всех отделов
журнала. В отделе «Смесь» пе. случайно очень часто появлялись статьи и
заметки с рабовладении в Соединенных Штатах Америки; в отделе
«Наука» помещались статьи, довольно прозрачно доказывающие необхо-
димость отмены крепостного права. Отдел «Современная хроника России»
с сочувствием следил за развитием отечественной промышленности и тор-
говли.

Глубокая и всесторонняя критика социальных отношений крепостниче-
ской России и стремление к их коренному преобразованию естественно со-
единялись в «Отечественных записках» с борьбой против идеологии квас-
ного патриотизма, идеализировавшей политическую, экономическую и
культурную отсталость России. Псевдопатриотизму, соединенному
с православием, самодержавием и крепостным правом, «Отечественные за-
писки» противопоставляли патриотизм, неотделимый от борьбы за освобо-
ждение народа от власти помещиков, царя и церкви.

Вместе с тем Белинский и Герцен решительно выступали в «Отече-
ственных записках» против тсго пренебрежительного отношения к русскому
народу, к русской культуре и раболепия перед заграницей, которые были
свойственны господствовавшим классам царской России.

Критикуя экономическую, политическую и культурную отсталость
России, «Отечественные записки» были далеки от какого бы то ни было
преклонения перед капиталистической цивилизацией Западной Европы и
Америки. Белинский, Герцен и некоторые другие сотрудники журнала це-
нили прогрессивные явления европейской жизни и культуры, но реши-
тельно отвергали основы буржуазного строя и буржуазной идеологии.
Достаточно сослаться на статью Белинского о романе Э. Сю «Парижские
тайны» (1844, № 4), в которой с поразительной глубиной раскрыты и
непримиримые противоречия между капиталистами и рабочими и фальшь
буржуазной демократии.

Полагая, что капитализм был бы шагом вперед в историческом раз-
витии России, Белинский и Герцен рассматривали его как переход к новой,
высшей фазе общественных отношений. Известно, что в 40-е годы идея
социализма стала для Белинского «идеею идей, бытием бытия, вопросом
вопросов, альфою и омегою веры и знания».1 Со страниц «Отечественных
записок» велась пропаганда утопического социализма.

В отделе «Наука» излагались работы социалистов Запада, отдел
«Смесь» знакомил читателей «Отечественных записок» с жизнью и дея-

1 Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, стр. 262.
тельностью Томаса Мора, Кабс, Луи Блана и рекомендовал их сочинения.
В статье «.Об истории Малороссии Николая Маркевича» Белинский писал:
«И недалеко уже время, когда исчезнут мелкие эгоистические расчеты так
называемой политики, и народы обнимутся братски, при торжественном
блеске солнца разума...».'

Для характеристики философских позиций «Отечественных записок»
особенный интерес представляют опубликованные в журнале работы Гер-
цена «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы». В этих
замечательных произведениях русская философская мысль 40-х годов на-
шла свое глубокое и блестящее выражение. В них содержится и последо-
вательное отрицание всякой поповщины, и блестящая критика эмпиризма,
и понимание недостатков позитивизма и механического материализма, и
убежденная пропаганда естественных наук. Несомненно, что Герцен сделал
шаг вперед не только по сравнению с учением Гегеля, но и по сравнению
с созерцательным материализмом Фейербаха и, как утверждал
В. И. Ленин, «вплотную подошел к диалектическому материализму и оста-
2
новился перед — историческим материализмом».

Белинский выступал в «Отечественных записках» философским едино-
мышленником Герцена. Вместе с ним он боролся против немецкого идеа-
лизма и его русских поклонников из лагеря славянофилов; как и Герцен,
он активно пропагандировал диалектику и материализм.

Решительно выступая прочив идеализма, «Отечественные записки»
однажды (1843, № 1) поместили па своих страницах изложение основных
мыслей работы молодого Энгельса «Шеллинг и откровение», вышедшей
в Берлине в 1842 году и направленной не только против мистической фи-
лософии Шеллинга, но и против реакционных сторон учения Гегеля. Это
сделал, не указывая источника, Боткин в вводной части своей статьи о не-
мецкой литературе, где не только использовал брошюру Энгельса и пере-
сказал се, но местами дал из нее буквальный перевод.

При Белинском «Отечественные записки» стали лучшим журналом
40-х годов Естествен был и успех журнала в широких кругах читателей.
В 1847 году число подписчиков на журнал достигло 4 тысяч, в то время
как «Москвитянин» имел ь 1847 году 300 подписчиков, а «Современник»
Плетнева в 1846 году — 233 подписчика.

В то же время не. следует забывать и отмеченной выше противоречи-
вости позиций журнала в целом, что, а конечном счете, и привело к раз-
рыву Белинского с Краевским и к уходу великого критика зесной 1846 года
из «Отечественных записок». Причин и оснований для ухода из журнала
Краевского было у Белинского более чем достаточно. Краевский жестоко
эксплуатировал Белинского. «... Я представляю собою маленького Прометея
в карикатуре,— жаловался Белинский, — толстые „Отечественные за-
писки"— моя скала, к которой я прикован, Краевский — мой коршун, ко-
торый терзает мою грудь. . .».3 Но, конечно, основная причина ухода Бе-
линского из «Отечественных записок» заключалась в его глубоко отрица-
тельном отношении к той линии, которую Краевский пытался проводить
в журнале.

Белинскому был ненавистен весь духовный облик издателя «Отече-
ственных записок», для которого и либерализм служил лишь личиной для
обделывания своих материальных делишек. Великий критик был чрезвы-

1	-От^ 1ествениые записки», 1843, т. XXVIII, огд V, стр. 2

2	В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

3	Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 338.
чайно недоволен тем, что Краевский вносил в «Отечественные записки»-
элементы беспринципности, делячества и умеренного либерализма.

Вместе с Белинским из «Отечественных записок» ушли Герцен, Некра-
сов Панаев. Такие же «друзья» великого критика, как либералы В.П. Бот-
кин, К. Д Кавелин, П. Н. Кудрявцев, А. Д. Галахов и другие, не только-
не покинули «Отечественные записки», но буквально радочались, что-
Краевский освободился от такого «беспокойного» человека, как Белинский
Очевидно, что уход Белинского, Герцена и Некрасова из «Отечественных
записок» был одним из проявлений процесса размежевания и усиливав-
шейся вражды между представителями формировавшейся революционной
демократии и либерально-буржуазного западничества.

С прекращением сотрудничества Белинского, Герцена и Некрасова
в «Отечественных записках» направление журнала начинает изменяться.
Но первое время (до событий 1848 года) Краевский считал целесообраз-
ным сохранять в известной мере прежнюю репутацию журнала. Поэтому
он напечатал повести М. Е. Салтыкова «Противоречия» и «Запутанное
дело», известную статью А. Заблсцкого-Десятовского «11ричины колебания
цен на хлеб в России» и некоторые другие произведения, соответствующие
тому направлению журнала, которое было придано ему Белинским,

3 «Запутанном деле» М. Е. Салтыкова почти неприкрыто выражены
идеи утопического социализма и надежды па народную революцию. Само-
державное правительство не без основания увидело в повести «вредный
образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших
уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спо-
койствие».'

Что же касается статьи Заблоцкого-Десятовского «Причины колебания
цен на хлеб н России», то автор ее утверждал, что «правильная соразмер-
ность между производством и запросом хлеба на рынках межет устано-
виться только тогда, когда рента примет естественный, экономический ха-
рактер» 1 2 (т. е. с уничтожением крепостного права).

Падение «Отечественных записок», изменение их направления и потеря
ими влияния на общество относится к периоду реакции, наступившей
в России в связи с событиями 18^8 года. Начиная с этого времени и на
протяжении всех 50-х годов «Отечественные записки» пропагандируют
плоский и пресный либерализм, враждебный революционной демократии
и мало чем отличающийся от консерватизма.

Потребность литераторов и читателей 40-х годов в журнале независи-
мого прогрессивного направления ие могла быть удовлетворена «Отече-
ственными записками», находившимися в руках беспринципного дельца
Краевского. Известно, например, о попытках Герцена и Грановского еще
в 1844 году организовать издание журнала в Москве. Грановский возбу-
дил соответствующее ходатайство перед правительством, но оно было от-
клонено. После этого J ерцен и его друзья некоторое время рассчитывали
на приобретение какого-либо из старых журналов, ио и эти планы не
осуществились. Только в 1847 году и не в Москве, а в Петербурге возни-
кает новый журнал демократического направления — «Современник».

«Современник» был основан А- С. Пушкиным в 1836 году. После
смерти Пушкина журнал, вначале издае евшийся Вяземским, Жуковским,
Краевс.ким, I (леткевым, Одоевским, в 1838 году перешел непосредственно

1 С. Макашин. Салтыков-Щедрин Биография, т. I, изд 2-е, Гослитиздат,
М., 1951, стр. 293.

2 «Отечественные записких, 1647, т. LII, отд. 1V, стр. 40.
А. Л, Краевски й.

Портрет работы неизвестного художника с оригинала
К. Турчанинова. 1845

в руки П. А. Плетнева — профессора Петербургского университета, критика
и поэта, который и издавал его до 1846 года включительно В руках
Плетнева «Современник» превратился в журнал, который чуждался поле-
мики и стоял в стороне от общественной и литературной жизни.

Изоляция «Современника» от жизни, неуклонно проводимая Плетне-
вым, затаенная вражда его к новым, прогрессивным явлениям обществен-
ного движения и литературы быстро превратили журнал в издание мало
заметное и не имевшее сколько-нибудь серьезного влияния. В первые после
смерти Пушкина годы в журнале помещали, хотя и редко, свои произведе-
ния Гоголь, Тютчев, Жуковский, Баратынский, Кольцов, Вяземский, Язы-
ков (не говоря уже о посмертных публикациях некоторых вещей самого
Пушкина), но скоро их участие в журнале сошло на нет, и «Современник»
из номера в номер стал заполняться статьями Я. К. Грота, очерками
А. О Ишимовой, библиографическими обзорами Плетнева, стихами
Ф. Н. Глинки, Д Коптева, К М. Айбулата (Розена), А. Марсельского
Количество подписчиков журнала, колебавшееся в 40-е годы между
300 - 400, в 1846 году упало до 233 Журнал зашел в тупик. Благо
желательно относившийся к Плетневу Гоголь писал ему: «„Современник''
вышел плохим журналом..., всяк спрашивал в недоумении друг у другг:
.,Объясните мне, зачем и для чего издает Плетнев свой журнал? что хочет
он сказать им? что значат эти общие места в его программе, эти повторе
ния о беспристрастии, о бескорыстной любви к искусству, о стремлении
к истине и т. п., которые обещает всякой журналист и которых не испол-
няет никто?Тощее содержание его тоненьких книжек, нс живой, безуча-
стный, вялый и неопределенный слог его суждений обо всем современном
задавал только загадку решать: зачем он назван Современником? Будем
говорить откровенно. У тебя нет качеств журналиста: ни юношеского жи-
вого участия ко всем волненьям современным, ни того трепета любопыт-
ства к вопросам, раздающимся в массе общества...».'

Но еще до получения этого письма Гоголя Плетнев решил отказаться
от издания журнала и передал его в руки литераторов, которые приобре-
тению «Современника» были чрезвычайно рады. Этими литераторами были
друзья Белинского—Некрасов и Панаев. С января 1347 года «Современ-
ник» выходит уже под новой редакцией и совершенно меняет свое лицо.
Юридически редактором «Современника» в 1847—1848 годах числился
Л. В. Никитенко — благонамеренный профессор Петербургского универси-
тета и цензор, но фактически журнал вел Некрасов, идейным же руководи-
телем журнала был Белинский.

Вместе с Белинским из «Отечественных записок» в «Современник»,
как уже указывалось, перешел и Герцен. Ближайшими сотрудниками жур-
нала стали Тургенев, Гончаров, Григорович, В. А. Милютин и др. Уже
в первые два года издания «Современника» в нем были опубликованы
такие произведения художественной литературы, как «Кто виноват?», «Со-
рока-воровка» и «Записки доктора Крупова» Герцена, «Обыкновенная
история» Гончарова, ряд рассказов из «Записок охотника» Тургенева, по-
весть Григоровича «Антон-Горемыка» и известная повесть Дружинина
«Полинькг Сакс», стихи 11екрасова, Огарева, А. Майкова, переводы произ-
ведений Жорж Занд, Диккенса. В других отделах журнала наиболее при
мечательны были статьи Белинского (среди них два годичных обзора рус-
ской литературы), «Письма из Avenue Marigny» Герцена, экономические
статьи В. А. Милютина.

«Современник» конца 40-х годов старался проводить сквозь препоны и
рогатки цензуры те идеи, которые были выражены Белинским в зальцбрунн-
ско.м письме к Гоголю, — идеи революционной борьбы с крепостничеством,
самодержавием и религией. Письмо Белинского к Гоголю определяло на-
правление «Современника».

1 (рограммпой статьей «Современника», напечатанной в журнале, был
«Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белинского. В этой статье
великий критик резко выступил против славянофилов и против либералов-
западников. «Одни бросились б фантастическую народность; другие —
в фантастический космополитизм, во имя человечества», — писал Белин
ский (X, 405).

Главной целью «Современника» была борьба против крепостного
права. Журнал печатал ярко выраженные антикрепостнические художе-
ственные произведения Герцена, Тургенева, Григоровича и в статьях Бе-
линского разъяснял их смысл и значение. В других отделах журнала поме-
щались статьи и заметки, доказывающие невыгодность крепостного права,
пагубное влияние крепостного права на народное хозяйство России, необ-
ходимость развития промышленности, железных дорог, пароходства

1	Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч., т. VIII, Изд. Академии Наук СССР, 1952,
стр. 421.
в стране. Очень энергично выступал «Современник» и против преклонения
перед буржуазной Западной Европой. В «Записках доктора Крупова»,
в «Письмах из Avenue Marigny» Герцен подверг беспощадной критике не
только крепостничество в России, но и буржуазный строй Западной
Европы.

Возбуждая в народе ненависть к крепостному праву, самодержавию,
капиталистическим порядкам, «Современник», насколько это было воз-
можно, пропагандировал социалистическое устройство общества. Белинский
во «Взгляде на русскую литературу 1847 года» писал, что благосостояние
в обществе должно быть равно простерто на всех его членоь; Герцен
в «Письмах из Avenue Marigny» утверждал, что «все несчастие прошлых
переворотов состояло именно в упущении экономической стороны»,1 пред-
сказывал такой переворот, который сокрушит власть буржуазии и приве-
дет к власти трудящихся; Милютин в статьях о Мальтусе и русском эко-
номисте Бутовском доказывал «необходимость радикального преобразова-
ния экономических отношений» 2 и, критикуя системы утопического социа-
лизма, выражал вместе с тем уверенность, что будущее принадлежит со-
циалистическим принципам. Разумеется, что социализм Белинского, Гер-
цена и других сотрудников «Современника» был утопическим.

В области философии «Современник» развивал идеи диалектики и ма-
териализма и боролся с «христианской философией» представителей офи-
циальной народности и славянофильства, которые пытались, опираясь на
реакционную мысль Запада (например «философию откровения» Шел-
линга), подвести философские основания под православие.

Как журнал передовой общественно-философской мысли и литера-
туры «Современник» быстро завоевал любовь и уважение читателей.
В первый же год своего существования он имел 2000 подписчиков, а на
второй год уже 3100 подписчиков

Насколько велика была среди лучшей части интеллигенции 40-х годоз
потребность в организации соответствующих передовому образу мысли
журналов, свидетельствует не только преобразование «Отечественных за-
писок» и «Современника», но и неоднократные попытки некоторых кругов
литераторов превратить в орган прогрессивной мысли также и журнал
«Финский вестник».

«Финский вестник» был основан в 1845 году Ф К. Дершау.
В качестве редактора был приглашен В. Н. Майков, который до этого
времени (вместе с Петраше вским) принимал участие в составлении
известного «Карманного словаря иностранных слов». В числе сотруд-
ников «Финского вестника» в объявлении о подписке на журнал был
назван и Белинский. Но об участии Белинского в «Финском вестнике»
ничего пе известно, а сотрудничество Майкова в журнале было очень не-
продолжительным. Он принял участие в выпуске двух первых книжек
«Финского вестника», успел поместить в них свою статью «Общественные
науки в Рог.сии» и после этого отказался сотрудничать в журнале. Майкоп
добивался превращения «Финского вестника» в передовой журнал и в этом
разошелся с Дершау, Который проявлял неумеренные редакторские пре-
тензии.

После ухода Майкова «Финский вестник» до 1848 года продолжал
существование в качестве журнала, хотя и симпатизировавшего всему «жи-
вому и современному», но довольно бесцветного. Популярности среди чита-

' А. И. Герцен. Поле собр. соч. и писем т. V Пго . 1919. сто. 163.

2	В. А. Милютин, Избранные произведения, М., 1946, стр. 3Z7.

48. История русской литературы VII
телей журнал не снискал, и Дершау едва сводил концы с концами.
В 1847 году приобрести «Финский вестник» (или войти в долю с издате-
лем) хотел Петрашевский, но и эта попытка вдохнуть жизнь в журнал пе
осуществилась.

С 1848 года «Финский вестник» переходит в руки В. В. Григорьева —
профессора-востоковеда Петербургского университета, а затем в руки
В. В. Дерикера. Журнал получает новое название—«Северное обозрение»,
решительным образом меняет свое направление и становится одним из
реакционных изданий. В 1850 году «Северное обозрение» прекратило свое
существование.

Сороковые годы в истории русской журналистики характерны не
только возникновением ряда журналов, тесно связанных с нарастающим
освободительным движением, но и постепенной утратой позиций «журналь-
ного триумвирата». Одновременно с расцветом «Отечественных записок»
и «Современника» гибнут или теряют значение и популярность органы
I реча, Булгарина, Сенковского.

Ярким примером может служить судьба «Сына отечества», который
в течение 40-х го доз побывал в руках Г реча и Н. Полевого, Никитенко и
Н. Полевого, Сенковского, К. П. Масальского, Масальского и П. Р. Фур-
мана, менял внешний облик и план издания, превращался из ежемесячника
в еженедельник, из еженедельника в ежемесячник и тем не менее все время
влачил жалкое существование, запаздывая с выдачей книг, выходя непол-
ными годовыми комплектами, теряя год за годом подписчикез

Самые сильные надежды на возрождение «Сына отечества» возникли
у читателей в связи с привлечением в 1838 году к руководству журналом
такого опытного и прославленного литератора, как 11. Полевой. Подписка
на журнал быстро поднялась. В 1837 году при редакторе Грече «Сын оте-
чества» имел 279 подписчиков, в 1838 году при редакторе Н. Полетом —
2000 подписчиков.

Но Н. Нолевой не оправдал надежд и ожиданий публики. «Грустное
удивление встретило первые номера его нового журнала,—писал о Поле-
том Герцен. — Он стал покорным и льстивым. Печально было смотреть на
этого смелого борца..., пошедшего на сделки со своими врагами, как
только прекратили его журнал. Печально было слышать фамилию Поле-
вого рядом с фамилиями Греча и Булгарина . ».1 Действительно, Полевой
в качестве редактора «Сына отечества» мало напоминал редактора
«Московского телеграфа». Правительственная опала, материальные ли-
шения превратили его в соратника Греча и Булгарина и защитника офи-
циальной идеологии.

Подписка на «Сына отечества» стала катастрофически падать. Нельзя
не видеть в этом следствие принятого журналом направления. Квасной
патриотизм, апологии и панегирики по адресу правительства и его поли-
тики не могли собрать вокруг журнала талантливых писателей и сотрудни-
ков и привлечь к нему симпатии читателей. К тому же Полевой как руко-
водитель журнала явно отставал от века, совсем не понимал новых явле-
ний общественной и литературной жизни и продолжал развивать устарелые
философские и эстетические теории.

Еще белее жалкой была судьба другого периодического издания, пред-
принятого Н. Полевым и Гречем в 40-е годы — журнала «Русский вест-
ник» Этот журнал, издававшийся некогда (с 1808 по 1824 год) С. Глин-
кой, перешел в 1840 году к Гречу, который, пригласив в качестве

1 А. И. Герпен, Поли. собр. гоч. и писем, т. VI. 1919, стр. 368—369.
ближайших сотрудников Н. Полевого и Н. Кукольника, начал выпускать
журнал с января 1841 года.

Редакция возлагала на издание «Русского вестника» большие надежды
Но уже с самого начала издания стало ясно, что успеха «Русский вест-
ник» иметь не будет. Да и мог ли иметь успех журнал, который запол-
нялся главным образом сухими специальными статьями и материалами
(три четверти одной из книжек было отведено опубликованию «Книги
Указной» царя Михаила Федоровича) и в своем направлении ничем не
отличался от ранее редактировавшегося Полевым «Сына отечества»

«Важнейшим пятном па памяти Н. А. Полевою, — писал Н. Г. Чер-
нышевский,— лежит то, что он, сначала столь бодро выступивший одним
из предводителей в литературном и умственном движении, — он, знамени-
тый редактор „Московского телеграфа'1, столь сильно действовавшего
в пользу просвещения, разрушившего столько литературных и других пред-
убеждений, под конец жизни стал ратовать против всего, что было тогда
здорового и плодотворного в русской литературе, занял с своим „Русским
вестником" то самое положение в литературе, которое некогда занимал
„Вестник Европы", сделался защитником неподвижности, закоснелости,
которую столь сильно поражал в лучшую эпоху своей деятельности»
В 1843 году «Русский вестник» прекратил свое существование. В 1844 году
возродить его пытался третьестепенный писатель П. Каменский, но безре-
зультатно.

Не только «Сын отечества» и «Русский вестник», но и самый распро-
страненный журнал 30-х годов «Библиотека для чтения» стал в 40-е годы
клониться к упадку. Продолжая еще пользоваться популярностью среди
грамотных обывателей, чиновников, поместного дворянства, журнал тем не
менее утрачивал прежнее влияние и постепенно терял своих подписчиков.
И если в 30-е годы количество подписчиков «Библиотеки» достигало до
5—7 тысяч, то в 1847 году их число упало до 3 тысяч. Совершенно оче-
видно, что широкие слои читателей перестали удовлетворять безидейность
и беспринципность журнала, его близость к булгаринской клике, его
вражда ко всему значительному в русской литературе, его стремление от-
влечь публику от серьезных общественных вопросов. Успех «Отечественных
записок» и «Современника» самым пагубным образом отразился на пре-
успеянии журнала Секковского. «... Как только в литературе выглянуло
нечто нсное и энергичное, Сенковский спустил свои паруса и скоро совер-
шенно стушевался», — писал Герцен.1 2

Так п 40-е годы один за другим утрачивают свою силу и значение
и даже гибнут издания «журнального триумвирата», уступая свое место
другим изданиям, в большей степени соответствующим «духу времени».

Постепенно теряет в 40-е годы свою популярность и широко извест-
ная газета Булгарина и Греча «Северная пчела». Направление газеты
продолжало оставаться самым реакционным.

Руководители газеты попрежнему исходили в своих выступлениях из
охранительно-меркантильных соображений и не брезговали доносами
в борьбе со своими противниками.

Подъем освободительного движения, распространение демократических
идей, усиление влияния передовой журналистики—всё это обусловило
попытки правительства и господствующих классов России создать жур-

1 Н Г. Чеднытевский, Поли. собр. соч, т. III, Гослитиздат, М., 1947,
стр. 23.

2 А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. VI, 1919, стр. 370
налы, которые могли бы поколебать влияние передовой журналистики того
времени и деятельности Белинского. Отсюда — возникновение таких журна-
лов, как «Маяк» и «Москвитянин», для которых правительством Николая I
было сделано отступление от правила, запрещавшего издание новых жур-
налов.

«Маяк» начал выходить в свет с 1840 года. Издателями и редакто-
рами журнала были П. А. Корсаков и С, А. Бурачек. «Маяк» был органом
воинствующею мракобесия, обскурантизма, в котором казенноправослаьное
направление выражалось совершенно открыто. Так, поэзия была представ-
лена главным образом «барабанными» стихами, вроде «Заздравный кубок
русскому царю», «На гроб великой княгини Александры Николаевны»,
«Русь святая» и т. п., которые бездарно имитировали формы народного
творчества. Проза «Маяка» нс отставала от поэзии. Чаще всего в жур-
нале печатались псевдонародные повести, вроде «Ложь да обман — право
славию изъян, а правда груба, да богу люба» или «На чужую кучу нечего
глаза пучить, а свою заведи, да как хоть и гляди»

Философией ведал в «Маяке» С. А. Бурачек Он беспощадно расправ-
лялся с ней и призывал за разрешением все* важнейших «задач ума чело-
веческого» обращаться к религии. «Что больше: ум или бог, наука об уме
или наука о боге?»—спрашивал Бурачек, «анализируя» систему Канта и
решая задачи философии.1

Иметь успех «Маяк», конечно, не мог Свирепое и откровенное мрако-
бесие, проповедуемое журналом, естественно, не смогло собрать вокруг
него талантливых писателей и привлечь к себе сочувствие читателей.

В 1845 году «Маяк» вынужден был прекратить свое существование,
сыграв роль предшественника «Домашней беседы» В И. Аскоченского и
других подобного рода мракобесных периодических изданий.

«Маяк» издавался в Петербурге. Между тем настоятельную потреб-
ность в организации своего журнала давно уже испытывали и московские
консервативные круги, с беспокойством наблюдавшие за ростом демократи-
ческого направления в русской журналистике. В 1841 году в Москве начал
выходить журнал «Москвитянин», редактором и издателем которого был
профессор истерик М. П. Погодин, а руководителем критического отдела —
профессор историк литературы С. II. Шевырев.

Самыми ближайшими и постоянными сотрудниками журнала были от-
сталые пс убеждениям и характеру творчества литераторы, вреде
М. А. Дмитриева, Ф. Б. Миллера, А. С. Стурдзы, Н. В- Сушкова и др
Заметное участие в «Москвитянине» приняли некоторые профессора
Московского университета, близкие по своим взглядам редакции журнала
(И И. Давыдов, О. М. Бодянский, В. Н. Лешков и др). Тесными узами
«Москвитянин» был связан с церковными кругами. В журнале помещались
проповеди митрополита Филарета и Иннокентия, материалы по истории
церкви, обширные рецензии на книги религиозного характера. «Москвитя-
нин» был журналом «официальной народности», открыто написавшим на
сроем знамени известную правительственную формулу: «православие, само-
державие, народность». Отстаивая учение о самобытности исторического
развития России, «Москвитянин» защищал крепостное право, самодержав-
ный деспотизм и православную религию. Народность и патриотизм жур-
нала являлись псевдонародпостью и лжепатриотизмом и носили реак-
ционный характер.

Общему направлению «Москвитянина» соответствовала и философская
позиция журнала. Ряд статей, принадлежавших перу С. П. Шевырева,

1 «Маяк». 1842, т. VI, кн. 11, отд. «Критика», стр. 62.
И. В. Киреевского, И. И. Давыдова, А. С Стурдзьт М. А Дмитриева,
был посвящен развитию так называемой «христианской философии» и
борьбе против диалектики и материализма. С самого начала своего суще-
ствования «Москвитянин» выступил как журнал воинствующий. Он активно
боролся против философских, исторических, литературных мнений «Оте-
чественных записок» и «Современника», против Белинского и Герцена.
Боролся и тяжеловесными научными статьями, и критическими рецен-
зиями, и прозой, и стихами. Особенно враждебно относился «Москвигя-
ним» к Белинскому.

Только первые два года своего существования «Москвитянин» поль-
зовался некоторой популярностью, а затем интерес к нему упал. Различ-
ные попытки Погодина поднять «Москвитянина» долгое время пели не до-
стигали. Новая полоса существования начинается для журчала с 1850 года,
когда его сотрудниками стали А. Н. Островский и А. Ф. Писемский,
а отделы литературы и критики переходят в ведение так называемой «мо-
лодой редакции», т. е. того же А. Н. Островского, А. А. Григорьева,
Е. Н. Эдельсона, Т. И. Филиппова, Б. Н. Алмазова. Под руководством
«молодой редакции» «Москвитянин» несколько видоизменился.

Более всего это сказалось на литературно-художественном отделе жур
нала. В чем были опубликованы три пьесы Островского («Бедная невеста»,
1852; «Не в своп сани не садись», 1853; «Не так живи, как хочется»,
1855); ряд произведений Писемского (романы и повести: «Брак по
страсти», 1851; «Комик», 1851; «М-r Батманов», 1852; комедия «Ипо-
хондрик», 1852; очерк «Питерщик», 1852); повесть П. И. Мельникова-
Печерского «Красильниковы» (1852); известная повесть И. Г Кокорева
«Саввушка»; повести Д. В I ригоровича «Прохожий» и «Зимний вечер»
и М. И. Михайлова «Адам Адамыч» и «Он», и др. Можно с уверенностью
констатировать не только количественный рост прозы «Москвитянина», но
и повышение ее качества. При этом Погодину пришлось, однако, пойти
навстречу тому реалистическому направлению в литературе, с которым его
журнал вел ожесточенную войну в 40-е годы.

Не могло, естественно, остаться без некоторых изменений и самое
направление журнала. Оно отражало теперь консервативные взгляды и
интересы русской патриархальной буржуазии. Пропагандируя «народ-
ность», А А. Григорьев и его единомышленники ориентировались на
патриархальное купечество, которое всячески прикрашивали и идеализиро-
вали, считая его носителем лучших национальных черт русского народа;
«... в классе среднем, промышленном, купеческом по преимуществу, видим
старую, извечную Русь», — писал А. Григорьев славянофилу А. И. Ко-
шелеву.1

В 1853 году «молодая редакция» распалась. Это было естественно, так
как литературный кружок, объединившийся вокруг Островского и Л. Гри-
горьева, не отличался единством мнений. Писемский, например, имел очень
мало общего со взглядами «молодой редакции». Да и Островский, хоть и
отдал известную дань убеждениям «молодой редакции», был далек не
только от обскурантизма Т. И. Филиппова, но и от начал, исповедуемых
А. I ригорьевым. Теории «молодой редакции» не были для Островского
органичны и не могли удержаться в его сознании надолго. После распада
«молодой редакции» «Москвитянин» выходил еще некоторое время, но
вскоре (1856) окончательно прекратил свое существование.

1 А. А. Григорьев. Материалы для биографии. Изд. Пушкинского Дома при
Академии Наук, Пгр., 1917, стр. 151.
Из всех существовавших тогда ежемесячнике, «Москвитянин» был
наиболее близким славянофилам. Но вследствие некоторых частных разно-
гласий с редакцией журнала славянофилы время от времени издавали свои
особые «Московские сборники». На решение славянофилов выступить
с учен о-литературными сборниками должно было повлиять и появление
в Петербурге сборников, изданных Некрасовым- «Физиология Петербурга»
(1845) и «Петербургский сборник» (начало 1846 года), в которых были
напечатаны произведения Белинского, Герцена, Тургенева, Григоровича,
Папаева, Достоевского («Бедные люди»).

Славянофилами было издано три тома «Московских сборников»:
в 1846, в 1847 и в 1852 годах. В них приняли участие все видные славя-
нофилы и близкие к ним литераторы и ученые — Жуковский, Вяземский,
М. Максимович и др. В «Сборниках» были помещены программные статьи
А. Хомякова и И. Киреевского, литературно-критические статьи Ю. Сама-
рина и К. Аксакова, стихотворения Языкова, Хомяксга, И. Аксакова, Жу-
ковского, Вяземского, Н. В. Берга, отрывок из «Семейной хроники»
С. Т. Аксакова и т. д.

Как и «Москвитянин», славянофильские «Сборники» были направ-
лены против идей Белинского и Герцена, претив реалистического направ-
ления русской литературы, но и они, как и журнал Погодина, не могли
похвалиться особыми успехами.

Между журналами 40-х годов шла острая, принципиальная полемика.
«Отечественные записки» (при Белинском) и «Современник» (после пере-
хода в руки Некрасова) вели беспощадную борьбу против реакционных
периодических изданий.

«Отечественные записки» с первых же дней своего существования
поставили себя во враждебные отношения с «журнальным триумвира-
том»— Булгариным, Гречем, Сснковским и примкнувшим к нему в эти
годы Н. Полевым. В первом номере «Отечественных записок» за 1840 год
появилась статья Белинского о Н. Полевом, о его «Очерках русской лите-
ратуры». Она в самой резкой ферме осуждала «новый и особенный против
прежнего» образ действий Н. Полевого и обнажала реакционность его
политических взглядов, отсталость его эклектической философии, романти-
ческой эстетики и суждений о конкретных явлениях русской литературы.
Статья об «Очерках русской литературы» положила начало той постоянной
борьбе, которую вели «Отечественные записки» против журналов Н. Поле-
вого— «Сына отечества» и «Русского вестника», против их критических
выступлений, в которых осуждались Гоголь и «Мертвые души», Лермон-
тов и натуральная школа. «Отечественные записки» неоднократно высту-
пали и против псевдопатриотической драматургии Н. Полевого и его реак-
ционно-романтической прозы.

Выступления «Отечественных записок» против Н. Полевого продол-
жались вплоть до прекращения последним всякой литературной и жур-
нальной деятельности. На смерть Н. Полевого в 1846 году Белинский ото-
звался большой статьей — «Н. А. Полевой». К этому времени сотруд-
ничество Белинского в журнале Краеьскэго уже прекратилось, и статья
была издана отдельной брошюрой. В ней Белинский дал окончательную
оценку всей деятельности Н. Полевого, се положительных и отрицательных
сторон.

Еще более воаждебно было отношение «Отечественных записок»
к Булгарину, Гречу, Сенковскому и их периодическим изданиям — «Север-
ной пчеле» и «Библиотеке для чтения». Несмотря на все цензурные пре-
пятствия («цензура, верная воле Уварова, марает в „Отечественных запи-
скал*1 все, что пишется в них против Булгарина и Греча», — писал Белин-
ский Н X Кетчеру 3 августа 1841 года),- Белинский в своих литературных
и журнальных заметках систематически разоблачал продажность и доносы
«Северной пчелы» и беспринципность «Библиотеки для чтения» Закончен-
ный портрет Булгарина, характеристику его «деятельности» Белинский дал
в статье о «Воспоминаниях» Булгарина («Отечественные записки», 1846,
№№ 4 и 5), где отвратительная фигура наглого агента III Отделения в ли-
тературе, прикрывающего свою продажность демагогией э правдолюбии и
патриотизме, показана зо весь рост.

Из статей против Сенковского и его журнала наиболее значительной
является статья Белинского «Литературный разговор, подслушанный
в книжной лавке» («Отечественные записки», '1842, № 9), дополняющая
ту характеристику «Библиотеки», которую дал Белинский еще в «Геле-
скопе» в статье «Ничто о ничем». «Литературный разговор» прекрасно
раскрывал и отсутствие самостоятельных убеждений и мнений у «Борена
Брамбеуса», и плоский характер его остроумия, и чрезмерное пристрастие
к циническим сценам, и необоснованность его литературных оценок.

Кроме Белинского, против Булгарина, Греча, Сенковского выступали
в «Отечественных записках» и другие сотрудники журнала. Так, в очер-
ках И. И. Панаева «Русский фельетонист» и «Тля» были изображены Бул-
гарин и его окружение («Отечественные записки», 1841, т. XV и 1843,
№ 2). Собирался выступить в «Отечественных записках» против Булга-
рина и Греча и Герцен. Но написанная им статья «Ум хорошо, а два
лучше», или «Два литературных брака» (Булгарин и Греч, Погодин и Ше-
вырсв) получилась настолько острой, что и автор и руководители «Отече-
ственных записок» вынуждены были отказаться от помещения ее в жур-
нале.

С появлением «Маяка» и «Москвитянина» «Отечественные записки»
приобрели новых врагов, которые главной целью своего существования
поставили борьбу с передовой общественной мыслью 40-х годов. В поле-
мику с «Маяком» «Отечественные записки» вступали довольно редко.
Такая полемика была далеко пе безопасной, а дикий, откровенный обску-
рантизм «Маяка» и сам по себе не привлекал к нему симпатий сколько-
нибудь широких кругов читателей. Поэтому «Отечественные записки» огра-
ничивались в войне с «Маяком» небольшими насмешливыми заметками и
попутными замечаниями. В 1840 году в рецензии на роман Д. Н. Беги-
чева «Ольга» («Отечественные записки», 1840, № 10) Белинский писал,
что «где-то, на маньчжурской границе» издается журнал под названием
«Плошка Всемирного Просвещения, Вежливости и Учтивства». «К этому
присовокупляют, — продолжал Белинский, — что будто бы эта „I 1лошка“
обвинила г'1уковского и особенно Пушкина в растлении нашей литературы
и развращении вкуса публики...» (V, 395) В «Плошке Всемирного Про-
свещения, Вежливости и Учтивства» нельзя было не узнать «Маяк совре-
менного просвещения, искусства и образованности».

Журнал Погодина и Ше.вырева был культурнее «Маяка»; в состав его
сотрудников входили известные литераторы; пропаганда официальной на-
родности велась в «Москвитянине» более тонко и умно, Вот почему «Оте-
чественные записки» вели с ним гораздо более активную борьбу, чем
с «Маяком». «Отечественные записки» указывали на связь «народности»,
исповедуемой «Москвитянином», с православием и самодержавием, высту-
пали против преклонения «Москвитянина» перед феодальной и церковной

1 Белинский, Письма, т. II, 1914, стр 256,
культурой России, боролись с «христианской философией» московского
журнала, защищали от его критики Лермонтова, Гоголя и писателей
«натуральной школы». Памятником полемики «Отечественных записок»
с «Москвитянином» являются памфлет Белинского «Педант», статьи Белин-
ского и Галахова в защиту «Хрестоматии» Галахова, многочисленные жур -
нальные и литературные заметки Белинского, содержавшие в себе полемику
с «Москвитянином», с моеквитянинским пониманием «Мертвых душ»,
с дсносительными стихами М. Дмитриева и т. д.

Особенно большую роль в общественной борьбе 40-х гсдоь сыграл
памфлет «Педант», 'направленный против Шевырева. «Педант» произвел
необычайное впечатление. «Удар произвел действие, превзошедшее ожида-
ния,— сообщал Боткин Краевскому. — У Шевырева вытянулось лицо, и он
не показывался эту неделю в обществах. В синклите Хомякова, Киреевских,
Павлова, если заводят об этом речь, то с пеною у рта и ругатель-
ствами. . .».*

Энергичное участие в борьбе с «Москвитянином» принял Герцен. Он
поместил в «Отечественных записках» три фельетона, направленных против
«Москвитянина» и его руководителей: «Путеьые заметки г. Вёдрина» (1843,
№ 11), «Москвитянин о Копернике» (1843, № 11) и «Москвитянин и все-
ленная» (1845, № 3). В них он очень удачно пародировал содержание и
стиль «дорожного дневника» Погодина, издевался над курьезными прома-
хами отдела наук «Москвитянина», иронизировал над «детски милыми и
наивными» воззрениями «Москвитянина» на Еврспу и над его претензиями
возродить гибнущее человечество спасительными началами православия и
самодержавия. Выступая против «Москвитянина», «Отечественные записки»
не отделяли журнала Погодина и Шевырева от славянофильства. «Отече-
ственные записки» имели для этого все основания. Славянофилы принимали
участие в «Москвитянине» и против «Отечественных записок» и Белин-
ского, выступали единым фронтом с представителями официальной народ-
ности. Все это не мешало, конечно, «Отечественным запискам» выступать
неоднократно и непосредственно поотив славянофилов.

Очень серьезным выступлением «Отечественных записок» против
слазянофилов является статья Белинского «Взгляд на русскую литературу
1844 года». Здесь Белинский подверг жестокой критике славянофильских
поэтов Языкова и Хомякова. Особенно резко отметил Белинский претензии
славянофильства и его поэтов на подлинную народность. «...Являясь в пе-
чати, — писал Белинский о Языкове, — он старается закрыть свой фрак
зипуном, поглаживает свою накладную бороду и, чтоб ни в чем не отстать
от народа, так и щеголяет в своих стихах и грубостию чувств и выраже-
ний. Пс его мнению, это значит быть народным! Хороша народность!»
(IX, 105).

В этой же статье Белинский разоблачал поверхностный и демагогиче-
ский характер критики Западной Европы со стороны славянофилов. В сти-
хотворении «Остров» Хомяков, на все лады восхваляя Англию, называл ес
«счастливою и богатою» («вероятно, метя на детей, работающих в рудо-
копнях», — иронически замечает Белинский; IX, 118); в то же время
предрекал ей исчезновение с лица земли за то, что она подчинила церковь
и религию «власти суетной, земной». Пи этому поводу, Белинский — убе-
жденный враг буржуазного строя — писал: «Мы не думаем, чтоб Англия
так-таки вот взяла да и окончила смертию живот свой, прочитав стихо-

1 Бумаги А. А. Краезского. Опись из собрания, пос-упьвtirtro £ 1889 году о Пуб-
личную библиотеку, СПб., 1893 (письмо от 14 марта 1842 года).
творение г. Хомякова... Но что Англия может много потерпеть за то, что
е ней бедные люди беспрестанно или умирают голодной смертью, или преду-
преждают смерть самоубийством, — это другое дело...» (IX, 119).

Развернутым выступлением «Отечественных записок» против славяно-
филов является и статья Белинского о повести В. А. Соллогуба « I аран-
тас». Она возникла в обстановке крайнего обострения борьбы Белинского
и Герцена против славянофилов и представляет собой памфлет на
И. В. Киреевского и беспощадный удар по теориям славянофильства.
Издеваясь над утопическими стремлениями славянофилов возродить «давно
прошедшее», Белинский писал: «.. . новые дон-Кпхоты, они сочинили себе
одно из тех нелепых убеждений, которые так близки к толкам старообряд-
ческих сект, основанных на мертвом понимании мертвой буквы, и из этого
убеждения сделали себе новую Дульцинею тобосскую, ломают за нее перья
и льют чернила» (IX, 340).

Еще более активную борьбу с реакционной журналистикой вел «Совре-
менник» после его перехода в руки Некрасова. Он систематически разобла-
чал продажность Булгарина, квасной патриотизм официальной народности,
псевдодемократиям славянофилов.

Во второй книжке «Москвитянина» за 1847 год славянофил К). Ф. Са-
марин поместил статью «О мнениях „Современника'1 исторических и ли-
тературных». В ней он нападал на Белинского, на «Современник», на реа-
лизм в литературе и на все лады превозносил славянофильство. «Современ-
ник» ответил Самарину статьями Белинского и Каьелина. В своем «Ответе
„Москвитянину"» Белинский решительно отвергал претензии славянофилов
на то, что их учение одно истинно «русское, национальное», что они
являются настоящими патриотами, а их противники из «партии» Белин-
ского оторвались от родины. Когда славянофилы на этом основании охотно
стали именовать себя «московским направлением», Белинский сразу разга
дал их попытку прикрыться именем Москвы—«представительницы и хра-
нительницы русской народности» — и заявил, что, как ни хлопочут славя-
нофилы, им не удастся «смешать с Москвою какой-нибудь литературный
кружок.. . Москва велика, и как пи надувайтесь, а все с нее не будете
ростом, только повредите вашему здоровью и будете смешны», — писал он
в «Ответе „Москвитянину"» (XI, 10).

Зеликолепно понимал и чувствовал Белинский классовую —дворян-
скую, барскую природу славянофильства. В «Ответе „Москвитянину"» он
писал, что публика сумеет увидеть разницу между ним — Белинским —
«человеком, у которого литературная деятельность была призванием», и
Самариным—«каким-нибудь баричем, который изучал народ через своего
камердинера, и думает, что любит его больше других, потому что сочинил
или принял на веру готовую о нем мистическую теорию, который, между
служебными и светскими обязанностями, занимается также и литературою,
в качестве дилетанта, и из году в год высиживает по статейке, имея вдо
воль времени показаться в пек умным, ученым и, пожалуй, талантливым»
(XI, 40).

«Современник» вел борьбу на два фронта: не только против славяно-
филов, но и против либералов-западников, преклоняющихся перед бур-
жуазной цивилизацией и буржуазным парламентаризмом. В этом отноше-
нии весьма характерна полемика по вопросу об исторической роли бур-
жуазии, которая возникла в связи с появлением в «Современнике» «Писем
из Avenue Marigny» Герцена. В своих «Письмах» Герцен горячо нападал
на буржуазию, буржуазный строй и культуру. Это вызвало недовольство
у Боткина, Грановского, Анненкова, Корша, которые взяли под защиту
буржуазию. Герцена поддержал Белинский, который, считая развитие капи-
тализма в России явлением прогрессивным, в то же время был как нельзя
более далек от восторженного отношения к буржуазии.

В этом плане показательна и полемика Белинского с В. Н. Майковым
по вопросу о космополитизме. В своих статьях, печатавшихся в 1846—
1847 годах в «Отечественных записках», Майков показал себя защитником
космополитизма; он считал, что нация может оказывать только вредное
влияние на развитие культуры. Белинский во «Взгляде на русскую литера-
туру 1846 года» решительно выступил прогйв «фантастического космополи-
тизма» и европеизма Майкова и других и убедительно показал как теоре-
тическую несостоятельность концепции Майкова, так и ее практическую
порочность.

С огромной силой отстаивает Белинский национальное своеобразие
народов, их право на самобытность. «Без национальностей человечество
было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком
без значения. В отношении к этому вопросу я скорее готов перейти на
сторону славянофилов, нежели оставаться на стороне гуманических
космополитов. . Но к счастию, — прибавлял Белинский, — я надеюсь
остаться на своем месте, не переходя ни к кому...» (X, 408)

Борьба «Отечественных записок» при Белинском и некрасовского
«Современника» против враждебных журналов не осталась безрезультатной
и сыграла немалую роль в судьбе последних. Не без влияния «Отечествен-
ных записок» влачил жалкое существование «Сын отечества», прекратилось
издание «Русского вестника» и быстро погас «Маяк», не без влияния
«Отечественных записок» и «Современника» упала популярность «Северной
пчелы» и «Библиотеки для чтения» и лишь «кое-как» издавался «Москви-
тянин»

«Отечественные записки» и «Современник» возбудили к себе дикую
ненависть со стороны реакционных журналистов. Демагогически и ложно
они обвиняли «Отечественные записки» и «Современник» в презрении
к русскому народу, в нигилистическом отношении к русской истории, куль-
турному и литературному наследию. При этом руководители враждебных
«Отечественным запискам» и «Современнику» журналов не стеснялись
давать место на страницах своих изданий таким произведениям, которые
совершенно явно имели характер доноса. «Северная пчела» изобилует та-
кого рода выступлениями. Достаточно сослаться на обвинение «Отечествен-
ных записок» в тем, что они нс уважают Жуковского — автора гимна
«Боже, царя храни» (1843, № 256) И другие журналы не брезгали подоб-
ного рода обвинениями. Сошлемся на басню Б, Федорова «Крысы» в жур-
нале «Маяк», на стихотворение М. Дмитриева «Безымянному критику»
в «Москвитянине».

Не ограничиваясь литературными средствами борьбы, журнальные
враги «Отечественных записок» и «Современника» прибегали часто и к до
носам, которые Булгарин и другие направляли в III Отделение.

Но ничто не могло помешать росту и популярности «Отечественных
записок», когда ими руководил Белинский, и «Современника», когда во
главе его стали тот же Белинский и Некрасов.

С 1848 года в истории русской журналистики начинается тяжелый
период. Цензурный комитет под председательством князя Меншикова при-
ступил к особенно тщательному обследованию содержания выходящих
журналов и действий цензуры. Над лучшими журналами нависла реаль-
ная угроза закрытия. Как и следовало ожидать, отзывы членов «коми-
тета» о «Северной пчеле», «Библиотеке для чтения» и «Москвитянине»
были благоприятны: «„Север-
ную пчелу" в политическом от-
ношении должно причисли! ь к
самым благонамеренным, в ду-
хе правительства действующим
журналам»; 1 «Москвитянин» —
«журнал весьма чистого на-
правления», — это видно из
того, что оп находится в «по-
стоянном состязании с „Оте-
чественными записками" и „Со-
временником"».* 2 Совсем иначе
были оценены комитетом и
правительством «Отечествен-
ные записки» и «Современник»
По их мнению, «журналы сии
допускали в статьях своих мы-
сли, в высшей степени преступ-
ные, могущие поселить и в на-
шем отечестве правила комму-
низма, неуважение к вековым и
священным учреждениям, к за-
слугам людей, всеми почитае-
мых, к семейным обязанностям
и даже к религии, повредить
народной нравственности и во-
обще приготовить у нас те па-
губные события, которыми пы-

«Москвитянип». Обложка журнала. 1842

не потрясены западные госу-
дарства».3

На основании доклада «меншиковского комитета» Николай I предло-
жил сделать предупреждение Краевскому и Никитенко, «чтобы они на бу-
дущее время... всеми мерами старались давать журналам своим направле-
ние, совершенно согласное с видами нашего правительства, и что за
нарушение этого, при первом после сего случае, им воспрещено будет из-
давать журналы, а сами они подвергнутся наистрожайшему взысканию и
поступлено с ними будет, как с государственными преступниками».4

Предупреждение нагнало на Краевского и Никитенко сильный страх
1 {икитенко обратился к шефу жандармов с письмом, в котором уверял
в своей преданности «великому государю» и сваливал «упущения» «Совре-
менника» на его сотрудников. Письмо граничило с доносом А когда Нико-
лай 1 ответил на письмо «пусть докажет на деле свои чувства», Никитенко
•счел за лучшее совсем отказаться от редактирования «Современника»
(п апреле 1848 года). Краевский поступил еще решительнее. Он поспешил
•в III Отделение и изъявил там готовность «быть органом правительства»,
потом отправил письмо Дубельту, в котором, как и Никитенко, объяснял
наличие «чужеземного влияния» в журнале увлечениями своих сотрудни-
ков и, наконец, поместил в «Отечественных записках» статью «Россия и

' Мих. Лемке Николаевские жандармы и литература 1826—1555 гг., изд. 2-е.
СПб , 1909, стр. 340.

’ «Голос минувшею», 1913, № 4, отд III, стр. 214.

а Там же, стр. 219,

4 Там жо, стр. 219--220.
Западная Европа в настоящую минуту», где в самых льстивых выражениях
превозносил русское самодержавие.

Некоторые сотрудники «Отечественных записок» и «.Современника»
пострадали от деятельности «меншиковского комитета» в гораздо большей
степени, чем редакторы журналов М. Е. Салтыкову, на «неблагонамерен-
ность» повести которого «Запутанное дело» «меншиковский комитет» обра-
тил особое внимание, пришлось отправиться в ссылку в Вятку, и нет ника-
кого сомнения в том, что только преждевременная смерть спасла от прави-
тельственных репрессий Белинского.

Под влиянием общей политической реакции периода «мрачного семи-
летия» русские журналы потускнели и стали менее содержательными,
«Отечественные записки» стали сходны с «Библиотекой для чтения», «Се
верное обозрение» — с «Сыном отечества». Естественно, что и некоторые
писатели стали менее разборчивыми при выборе журналов, в которых будут
помещены их произведения. Григорович печатался в «Современнике».
«Отечественных записках» и.. . «Москвитянине». Дружинин помещал свои
вещи в «Современнике» и «Библиотеке для чтения». Писемский, Даль,
Фет, Полонский и многие другие помещали свои произведения буквально,,
где придется,

В связи с обезличением журналов почти исчезает и принципиальная
полемика между ними. И если Белинский заявлял, что его «призвание,
жизнь, счастие, воздух, пища—полемика»,1 то сменивший Белинского на
госту критик 50-х годов либерал Дружинин писал, что «не вступать ни
в какую полемику и избегать журнальных споров до крайности похваль-
но. . .».1 2 3 Принципиальная полемика уступает место ничтожной и пустой
грызне. Стиль статей, незнание иностранных языков, неверные даты, опе-
чатки, а иногда и личные качества того или иного сотрудника журнал»
стали главным предметом журнальных дискуссий. Особенно острый харак-
тер подобная полемика принимала в период подписки на новый год.

В стихотворении «Беседа журналиста с подписчиком» («Деловой раз-
говор») Некрасов прекрасно характеризовал «осенний поход» журналистов
на читателей и сопровождающие его журнальные битвы:

Забыв достоинство своей журнальной чести,
Из зависти, вражды, досады, мелкой мести
Спешите вы послать врагам своим стрелу.
Враги стремительно бросают вам перчатку —
И бурей роковой к известному числу
Всё разрешается. .. Ошибку, опечатку
С восторгом подхватив, готовы целый том
О ней вы сочинить... А публика? Мы ждем,
Когда окончится промышленная стычка,
Критический отдел наполнившая весь
И даже, наконец, забравшаяся в Смесь.
И думаем свое. . .*

Журналы отказались и от освещения самых существенных событий
окружающей жизни. Смерти Белинского в «Современнике» было посвящено-
десять отрок; на смерть Гоголя почти нельзя было откликнуться. Что же
касается таких событий, как революция 1848 года, то о них приходилось-
совершенно молчать. Для сравнения отметим, что незадолго до 1848 года

1 Белинский. Письма, т. И. 1914, стр. 289.

2 А. В. Дру ж и н и н, Собрание сочинений, т. VI, СПб., 1865, стр. 495.

3 Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. I, Гослитиздат, М.. 1948,
стр. 216.
«Современник» (несмотря на все строгости цензуры) опубликовал такое
произведение, как «Письма из Avenue Marigny» Герцена.

Единственным журналом, который старался сохранить свой прежний
облик и направление, был «Современник», несмотря на то, что положение
его в эти годы было исключительно тяжелым. Некрасов руководил жур
налом в духе заветов Белинского. Тем не менее общий упадок русской
журналистики коснулся и «Современника». Журнал стал менее содержате-
лен и ярок. Даже художественный отдел «Современника» — лучший отдел
журнала — стал беднее. Никто, конечно, не мог заменить умершего Белин-
ского и эмигрировавшего Герцена, а без них в «Современник» начинали
проникать либеральные тенденции.

Новый период в истории русской журналистики начнется после пора-
жения России в Крымской кампании и смерти Николая I, когда поднимется
новая волна революционного движения и на общественно-политической
арене и в литературе выступит новое поколение деятелей и писателей во
главе с Чернышевским и Добролюбовым — поколение разночинной револю-
ционной демократии 60-х годов.

2

В связи с расцветом художественной литературы и общим идейным
подъемом ь 4С-е годы, высоко поднялось значение передовой литературной
критики. Ока стала играть исключительно важную роль в развитии рус-
ской культуры и жизни русского общества. Так как прямое распростране-
ние философских и социальных идей и учений в России того времени было
почти невозможно, передовая критика решала не только литературные, но
и все «проклятые вопросы» эпохи. Она не только раскрывала смысл и харак-
тер творчества различных писателей, указывала русской литературе наибо-
лее плодотворные пути развития, способствовала воспитанию эстетического
вкуса, но и была средоточием русской философской и общественно-полити-
ческой мысли.

В эти годы В. Г. Белинский становится подлинным руководителем
персдоуой литературы и общественной мысли. Его критика соответствовала
новому периоду в развитии русского общества, отвечала на насущные за-
просы общественной мысли и литературы.

Белинский был наследником всех предшествующих достижений русской
и мировой критики и родоначальником нового этапа в развитии литера
турно эстетической мысли. Он дал литературной критике глубокое фило-
софско-историческое обоснование и связал се с передовой общественной
мыслью.

Значение критических статей Белинского далеко выходит за пределы
литературы и эстетики. Они насыщены богатейшим философским и со-
циально-политическим содержанием и представляют замечательные произве-
дения русской философии и социологии, оказавшие огромное влияние на
развитие русской культуры и освободительного движения.

Художественной литературе и искусству Белинский придавал исключи-
тельно важное значение. Особенно, по его мнению, велика роль литературы
в России, где она является главным проводником передовых идей, почти
единственным защитником народных интересов. Но, чтобы выполнить свои
благородные и почетные задачи, русская литература, по словам Белинского,
должна изображать действительность в ее «истине», проникнуться обще-
ственными интересами, стать подлинно народной.
Белинский создал концепцию художественного реализма, сделав шаг
вперед в развитии не только русской, но и мировой эстетической мысли.
Опираясь на материалистическую философию, он утверждал, что природа
искусства—земная, материальная, а не пстусторснняя, метафизическая, как
считали идеалисты. По мнению Белинского, искусство, как и наука,,
является могучим средством познания действительности, с тем отличием,,
что наука познает мир при помощи понятий, а искусство при помощи
конкретных образов. Отсюда борьба Белинского за реализм искусства и
литературы. Он постоянно выступал против всякой неестественности и
фальши в искусстве и требовал от него правдивого воспроизведения дей-
ствительности. Он нанес сильнейший удар эстетике Гегеля, ограничивавшей
пределы развития искусства романтической формой, и теориям, тракто-
вавшим искусство, как «украшенную природу», оправдывавшим идеализа-
цию действительности в искусстве.

Понятие реализма в критике Белинского не имело ничего общего с на-
турализмом. Белинский нападал па равнодушное копирование действитель-
ности в произведениях литературы и на созерцательное отношение
писателей к изображаемой ими жизни. Он и в философии, и в искусстве
пропагандировал не только верность правде действительности, но и
«субъективность», т. е. активное отношение к жизни. По его мнению, ху-
дожник должен осмысливать и «истолковывать» изображаемое им явление.
И как в философии Белинский стал в 40-е годы страстным врагом прими-
рения с гнусной действительностью, так и в литературе он был горячим!
проповедником критического реализма и передовых общественных идеалов.
Это было естественно, так как Белинский рассматривал литературу как.
могучее средство борьбы против крепостничества и самодержавия и пропа-
ганды идей демократии.

Определяя искусство как верное и правдивое воспроизведение действи-
тельности, ее существенных, типических сторон и тенденций, Белинский
видел в нем выражение общественных идей, стремлений, запросов. Он был
горячим защитником гражданской социальной направленности искусства и
литературы и врагом идеалистической теории «искусства для искусства».
Он требовал от литературы активного служения интересам народа, России,
прогресса и считал, что это нисколько не противоречит сущности искусства
и отнюдь не снижает качества произведений литературы. По его мнению,
подлинно великое произведение искусства представляет собой гармониче-
ское соединение глубокого общественного содержания с высоко художествен-
ной формой.

Белинский был защитником реализма и народности в литературе. При
этом его понимание народности резко отличалось своей глубиной и прогрес-
сивностью от взглядов других критиков 40-х годов. В противоположность
коитике «Маяка» и «Москвитянина», ок утверждал, что истинная народ-
ность в искусстве ничего общего не имеет с квасным патриотизмом и ба-
хвальством, порядками и нравами самодержавно-крепостнической России.
Белинский боролся против славянофильских представлений о народности
в литературе, преследуя всякую лубочную подделку под народность. Белин-
ский понимал под народностью в произведениях искусства воплощение
в них национально-народного отношения к многообразным явлениям жизни,
проявление в них мудрости, чаяний, идеалов народных масс, правдивое
изображение действительности. Защита народности в его критике была не-
разрывно связана с защитой критического реализма и имела ярко выражен-
ный демократический характер.

Статьи Белинского о творчестве различных писателей произвели
подлинный переворот в русской литературе. Исходя из принципов реализма
и демократической народности, Белинский развенчал реакционно-роман-
тическую школу в русской литературе и подорвал популярность ее наибо-
лее видных представителей: Н. В. Кукольника, В. Г. Бенедиктова и др
Тем самым он расчистил дорогу для дальнейшего прогрессивного разви-
тия русской литературы.

Белинский развил поразительно глубокое понимание творчества Пуш-
кина, Лермонтова, Гоголя, разъяснил значение их деятельности. Тем са-
мым он направил развитие русской литературы по плодотворному пути
реализма и народности.

С изумительной верностью и прозорливостью Белинский оценил
первые произведения Герцена, Тургенева, Некрасова, Гончарова и других
писателей и направил их по пути реализма и народности. Преданность
идеям Белинского помогла многим писателям создать великие произведе-
ния художественной литературы.

Отстаивая свои убеждения, Белинский вел неустанную, системати-
ческую борьбу против критиков враждебного лагеря — Сенксвского и
Булгарина, Шевырева и славянофилов. «Чувствую теперь вполне и живо,
что я рожден для печатных битв», — писал он.1 Литературные споры
40-х годов носили ожесточенный характер, что еще Чернышевский пра-
вильно объяснял тем, что спорящие стороны «заботились не столько
о чисто эстетических вопросах, сколько вообще о развитии общества»?

Под влиянием выступлений Белинского и всей общественно-литератур-
ной обстановки 40-х годов падает авторитет Н. Полевого, Сенковского,
Шевырева и других реакционных критиков того времени. Н. Полевой
продолжал оставаться поклонником романтической эстетики. Бывший ре-
дактор «Московского телеграфа» стал в ряды пропагандистов официаль-
ной идеологии. Он поверхностно иронизировал над диалектикой, считая
ее схоластикой, и выступал против реализма, полагая, что задача худож-
ника— «примирить для нас видимый раздор действительности изящною
идеею искусства»? Естественно, что Ч Полевой оказался в 40-е годы
в рядах врагов Гоголя, Лермонтова и всей передовой литературы. Осо-
бенно жестоко нападал Полевой на Гоголя и его «Мертвые души».

Русского читателя 40-х годов перестала удовлетворять и критика Сен-
ковского, основанная на потакании провинциальным, малокультурным вку-
сам, на безоговорочном принятии официальных установок. Всегда свойствен-
ная Сенковскому вражда ко всему значительному и талантливому в лите-
ратуре в 40-е годы усилилась. В угоду отсталым читателям он выступал
с плоским вышучиванием всех больших настоящих произведений искусства.
Как и Полевой, Сенковский замалчивал творчество Кольцова и неодо-
брительно относился к произведениям Лермонтова. Как и Полевой, Сем-
ковский в статье о «Мертвых душах» упрекал Гоголя в унижении русских
людей, грубости и неправильности слога.

Не имели успеха в 40-е годы и предпринятые С. П. Шевырсвым по-
пытки придать реакционной критике более солидный и принципиальный
характер, чем это имело место в журналах «триумвирата». В основе много-
численных критических выступлений Шевырева в «Москвитянине» лежало
стремление направить русскую литературу на путь «православия, самодер-
жавия и народности» и освободить ее от «вредного» влияния Белинского. * 2 3

* Бел и яс кий. Письма, т. II 1914, стр. 289.

2 Н. Г. Чернышев кий, Поли, собр соч., т. III, 1947, стр. 25.

3 «Русский вестник», 1842, № 5 и 6, отд. III, стр 42.
Отсюда — борьба Шевырева с реализмом и особенно с критическим на-
правлением в русской литературе за «высокое» искусство, водворяющее
в душе человека чувство гармонии и согласия с действительностью, не-
зависимо от общественных задач и целей. Естественно, что критик
«Москвитянина» не смог правильно, по достоинству оценить ни одного вы-
дающегося явления литературы своего времени.

О Пушкине Шевырев писал, что он — создатель произведений, совер-
шенных по своей внешней форме, но недостаточно глубоких по содержанию.
К Лермонтову Шевырев отнесся с недоброжелательством, считая его поэ-
том мало оригинальным и гге успевшим создать ничего значительного.
Чтобы поколебать влияние его произведений, критик «Москвитянина» ста-
рался доказать, что «недуги века», нашедшие свое, отражение в творчестве
Лермонтова, существуют только на Западе, но не в России.

Сложнее было отношение Шевырева к «Мертвым душам». В 40-е годы
он вел ожесточенную борьбу за Гоголя с Белинским. Находясь в близких
отношениях с Гоголем, Шевырев надеялся превратить Гоголя в писателя
своего лагеря. Поэтому он настойчиво убеждал Гоголя отказаться от кри-
тики русской жизни и перейти к изображению ее «светлых» сторон: духо-
венства в светлых одеждах, русского крестьянина с его смирением, свет-
ской женщины и т. п. Не дождавшись от Гоголя художественного осуще-
ствления своих советов и пожеланий, Шевырев приветствовал «Выбранные
места из переписки с друзьями», поставив эту печально известную книгу
выше гениальных «Мертвых душ»

Надеясь обратить Гоголя на «путь истинный», Шевырев, в отличие
от Полевого, Сенковского, Булгарина, отделял его от писателей так назы-
ваемого «гоголевского направления». К последним — 1ерцену, Григоровичу,
Некрасову. Тургеневу, Гончарову, Достоевскому и другим — он относился
с исключительной враждебностью. Критик «Москвитянина» обвинял их
в том, что они рабски копируют действительность и забыли об идеальной
сущности искусства; навязывают искусству якобы чуждые ему общественные
цели и задачи; портят русский язык; оторвались будто бы от русского на-
рода и т д.

Развитие реализма в России было встречено крайне враждебно и сла-
вянофилами. В 1847 году во втором томе «Московского сборника»
К С. Аксаков обрушился на «Петербургский сборник», охарактеризовав
большую часть помещенных в нем произведений как «хлам» и легкомыслен-
ную болтовню. Тогда же Ю Ф. Самарин напал в «Москвитянине» на
Белинского и реализм в статье «О мнениях „Современника^ исторических
и литературных». Подобно Шевыреву, и тот и другой упрекали писателей-
реалистов в изображении одних темных сторон русской жизни, в незнании
коренных начал русской народной жизни и т. д.

Нападая на писателей «гоголевского направления», славянофильская
критика, еще решительнее, чем Шевырев, пыталась доказать, что Гоголь
не имеет с ними почти ничего общего. Восторженный К. С. Аксаков рас-
сматривал «Мертвые души» как эпическое созерцательное произведение
типа «Илиады», раскрывающее «субстанцию» русского народа; Самарин
утверждал, что Гоголь обратился к изображению пошлой стороны действи-
тельности лишь в силу потребности внутреннего самоочищения.

Призывы славянофильских критиков к изображению «светлых» сторон
русской жизни означали стремление превратить русскую литературу
в средстве пропаганды славянофильских заблуждений и ложных представ-
лений о действительности, стремление направить развитие литературы
в России не по пути реализма, а по пути реакционного романтизма.
Первая крупная литературная битва 40-х годов разгорелась в связи
с выходом в свет первого издания «Героя нашего времени» и «Стихотворе-
ний» Лермонтова. Белинский был единственным критиком, по достоинству
и правильно оценившим творчество Лермонтова. В противоположность
Н. Полевому, утверждавшему, что Лермонтов не может быть назван вели-
ким поэтом, Белинский поставил Лермонтова рядом с Пушкиным как вели-
кого национального поэта. В противоположность Булгарину, пытавшемуся
истолковать «Героя нашего премени» как нравоучительный роман, Белин-
ский справедливо нашел, что роман Лермонтова «это грустная дума о нашем
времени» (V, 368), что в образе Печорина воплощен критический дух «на-
шего зека».

Полемика по поводу творчества Лермонтова возобновилась в 1843 году
в связи с посмертной публикацией произведений поэта в «Отечественных
записках» и выходом в свет второго издания его стихотворений. На этот
раз Белинский отстаивал творчество Лермонтова от нападений Сенковского
и особенно Шевырева. Поводом к полемике с Шевыревым послужила из-
вестная литературная «Хрестоматия» Л. Д. Г1 алахова, вышедшая тегда пер-
вым изданием. Шевырев в своей пространной рецензии на «Хрестоматию»
возмутился тем, что Г алахив поместил в пей произведения Лермонтова,
поставив их рядом с произведениями Карамзина, Жуковского, Крылова,
Шиллера, Гёте и явно предпочел Лермонтова лучшим, по мнению Шевы-
рева, лирикам современности — Языкову и Хомяксау. В связи с этим Ше-
вырев повторил свою характеристику Лермонтова как поэта, не успевшего
сформироваться, подражательного, сумевшего создать лишь «призраки»
Печорина и Мцыри, и выразил недовольство публикацией ею произведений
в «Отечественных записках» и новым изданием его стихотворений.

Шевыреву отвечал Галахов. В спор вмешался Белинский. В самой рез-
кой форме он высмеивал утверждения Шевырева о подражательности Лер-
монтова и заявил, что любое его стихотворение несравненно выше «лучших
стихотворений» Языкова, Хомякова и Бенедиктова. «И уж конечно, имя
поэта Лермонтова скорее может быть поставлено с именами поэтов —
Шиллера и Гёте, чем имя Карамзина, отличного литератора, известного
историка, но нисколько не поэта» (VIII, 280).

В 1842 году возникли горячие споры по поводу «Мертвых душ» Го-
голя. Белинский боролся и против врагов Гоголя и против его ложных
друзей. В своих «Литературных и журнальных заметках» за 1842 год он
показал всю неосновательность и пустоту обвинений, выдвинутых против
«Мертвых душ» Сенковским и Булгариным, которые, как известно, не на-
шли в поэме Гоголя ничего, кроме клеветы на Россию, грубости и не-
правильного слога. Столь же убедительно выступил Белинский против
мнений, высказанных о «Мертвых душах» Шевыревым. Он показал, что
Шевырев напрасно приписывает себе честь «открытия» дарования Гоголя
и пытается прикрыть свое отрицательное отношение к «Мертвым душам»
бессодержательными похвалами. Белинский разоблачил сущность той «на-
родности», к которой Шевырев старался склонить Гоголя, высмеяв
восторги критика «Москвитянина» перед неиспорченной натурой кучера Се-
лифана и перед «радушием», с которым Селифан изъявляет готовность
быть высеченным.

Особенно горя.чий спор по поводу «Мертвых душ» произошел между
Белинским и К. С. Аксаковым. На брошюру К. С. Аксакова о «Мертвых
душах» Белинский ответил специальной рецензией, на «объяснение» про-
тивника— «Объяснением на объяснение» Фанатик славянофильства,
К. С. Аксаков нашел, что «Мертвые души» знаменуют собой возрождение
древнего эпоса, который был доведен до упадка на Западе и снова возни-
кает у кас в России. В связи с этим он трактовал «Мертвые души» как
эпопею русской народной жизни, совершенно умалчивая о критическом и
антикрепостническом характере поэмы Гоголя. Естественно, что Белинский
решительно возражал против мнений Аксакова. «3 „Илиаде**, — писал
он, — жизнь возведена на апофеозу; в „Мертвых душах** она разлагается и
отрицается; пафос „Илиады** есть блаженное упоение, проистекающее от
созерцания дивно-божественного зрелища; пафос „Мертвых душ** есть
юмор, созерцающий жизнь сквозь видный миру смех и незримые, неведо-
мые ему слезы» (VII, 288).

Борьба вокруг творчества Гоголя развернулась еще сильнее в 1847 году,
после выхода его книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Эта
книга вызвала многочисленные и самые противоречивые отклики в русском
обществе и критике. Реакционные круги приветствовали «Переписку». Со
статьями, одобряющими ее, выступили Булгарин, Шевырев, Вязе.мский
и др. Они решили, что в новой книге Гоголь порывает с прежним сатири-
ческим направлением и переходит на их позиции Они использовали «Пе--
релиску» для атаки на Белинского и критический реализм.

Белинский в статье о «Выбранных местах», помещенной в «Современ-
нике», а еще более сильно в своем знаменитом эальцбруннском письме
к Гоголю дал решительный отпор реакции, поднявшей на щит книгу Го-
голя. Он беспощадно осудил «Переписку», как проповедь кнута, неве-
жества, обскурантизма и мракобесия, как защиту самодержавия, крепостни-
чества, церкви. Однако отношение Белинского к прежним произведениям
Гоголя не изменилось. В противовес Шевырсву и Вяземскому, он справед-
ливо продолжал считать Гоголя основоположником «отрицательного направ-
ления» в русской литературе. Известно, что письмо Белинского к Гоголю
получило широкое распространение среди прогрессивной интеллигенции
40-х годов и оказало огромное влияние на развитие русского революцион-
ного движения, общественной мысли и литературы.

Во второй половине 40-х годов споры о Гоголе были неотделимы от
споров о критическом реализме в литературе. После выхода в свет «Петер-
бургского сборника» вопрос о критическом реализме стал в центре литера-
турно-критической борьбы. Против критического реализма, в литературе
неоднократно выступали и Булгарин, и Шевырев, и славянофилы. Булгарин
упрекал писателей-реалистов в пристрастии к изображению низкой действи-
тельности, Шевырев — в пренебрежении к чистому искусству, К. Аксаков
и Самарин — в односторонне-отрицательном подходе к русской действитель-
ности и презрении к народу. В обзорах русской литературы за 1846 и
1847 годы и я «Ответе „Москвитянину**» Белинский блестяще вскрывал
отсталость литературно-эстетических принципов врагов критического реа-
лизма и разъяснял его прогрессивное значение.

В конце жизни Белинского обнаружилось, что его критика встречает не
только вражду со стороны реакционеров и славянофилов, но и явную оппо-
зицию в лагере либералов-западников Кое-кому из либералов показалось
уже тогда, что литературно-критические взгляды Белинского устарели и
нуждаются в исправлении и пересмотре Так, А В. Никитенко явно не
удовлетворяли пропагандировавшиеся Белинским принципы реализма, и он.
используя свое право юридического редактора журнала, пытался огова-
ривать и «поправлять» их даже на страницах «Современника» (1847, № 1)
Так, В. П. Боткин, проповедовавший тогда позитивизм и «практическое
применение» философии, требсвал от литературы и критики «дельности» и
идеологии, имеющей «прямое отношение к практическому миру». «Пока
промышленные интересы у нас не выступят на сцену, до тех пор нельзя
ожидать настоящей деятельности в русской литературе», — писал он
Анненкову в 1846 году

Критика Белинского казалась Боткину устаревшей и во многом оши-
бочной. «Белинский, — утверждал Боткин, — почти освободясь от гегелиан-
ских теорий, еще крепче сидит в художественности, и от этого критика еще
далеко не имеет той свободы, оригинальности, того простого и дельного
взгляда, к которым он способен по своей природе».1 2 Может показаться, что
в своем протесте против «художественности» Боткин выражает прогрессив-
ные тенденции русской мысли, преодолевающей абстракции идеалистиче-
ской философии и эстетики. На самом деле Боткин, как либерал, призывал
к полному отказу от диалектики в философии и от рассмотрения худо-
жественных особенностей и эстетической ценности произведений искусства
во имя позитивизма «практического направления» и «промышленных
интересов».

Либеральным кривотолкам об «устарелости» критики Белинского отдал
дань и талантливый критик 40-х годов В. Н. Майков. Его критическая дся
тельность продолжалась очень недолго — немногим больше года, но он
успел написать довольно много.

Несомненно, что В. Майков, как критик, испытал на себе сильнейшее
влияние Белинского. Вслед за Белинским он решительно оыступает против
идеалистической эстетики, отрывающей искусство от земли, от действитель-
ности, против классицизма и романтизма, которые изображали «жизнь
несуществующую» Как и Белинский, В. Н. Майков был горячим защитни-
ком Гоголя и критического реализма. «Верность действительности, — утвер-
ждал Майков, — составляет такое существенное условие всякого изящного
произведения, что человек, одаренный художническим талантом, никогда не
произведет ничего противного этому условию».3 Характеризуя творчество
В. Одоевского и стихотворения Ю. Жадовской, Майков показывает, что
на основе мистицизма нельзя создать подлинно художественного произве-
дения.

Вслед за Белинским Майков был пропагандистом гражданского, со-
циального направления в литературе. «Мы, — писал он, — требуем теперь,
да и всегда, кажется, будем требовать от литературы выражения общества,
его развития, духа народа.. ».4 Именно поэтому Майков чрезвычайно вы-
соко оценил Кольцова, как поэта, который на богатство и бед ноет D смотрит
«также серьезно, как самый ревностный политико-эконом», и создал
«истинный chef d’oeuvre экономической поэзии» 5 — стихотворение «Что ты
спишь, мужичок?». За попытку показать общественно-экономические про-
тиворечия современного города похвалил Майков «Петербургские вершины»
Буткова.

Влияние Белинского определило наиболее сильные стороны критики
Майкова. Именно поэтому Чернышевский даже в статье Майкова о Коль-
цове,— в которой с наибольшей очевидностью сказались серьезные ошибки
Майкова, — находил прекрасные места и полагал, что она хотя и «направ-
лена, повидимому, против статьи Белинского, но в сущности представляет
развитие мыслей, высказанных Белинским.. .».6

1 П. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892, стр. 521.

2 Там же, стр. 527.

3 В. Майков Критические опыты. СПб., 1891, стр 218.

4 Там же, стр. 311.

5 Там же. стр. 21, 23.

6 Н. Г. Чернышевский, Поли собр. соч., т. III, 1947, стр. 515.
Однако, как в своем мировоззрении, так и в своей критике, Майков
нередко развивал упрощенные и неправильные положения Не определив до
конца своего места в общественно-политической борьбе того времени, не
отличаясь последовательностью воззрений, Майков колебался между демо-
кратами и либералами и допускал в своих выступлениях серьезные ошибки.
С одной стороны, он был связан с петрашевцами и вместе с петрашевцами
редактировал «Карманный словарь» Кириллова, а с другой стороны, он
выступал против Белинского в защиту космополитизма. На критике Май-
кова сказалась и ограниченность позитивизма.

Сущность «научной», «опытной» критики и эстетики Майков понимал
односторонне. Он ограничивал задачи эстетической теории и критики
исследованием условий творческой деятельности. Современная эстетика, —
утверждал Майков,— «отказалась навсегда от титла руководительницы
художественного таланта; сфера ее ограничивается опытным исследованием
обстоятельств, сопровождающих зачатие, развитие и выражение худо-
жественной мысли» 1 Сами литературные произведения были для Майкова
по преимуществу материалом для истории общества, а не могучим сред-
ством преобразования действительности. С этой точки зрения он и оцени-
вал их «полезность».

Наиболее ярко недостатки «позитивной» критики Майкова сказались
в его споре с Белинским о Кольцове В то время как Белинский трактовал
Кольцова как народного русского поэта, Майков увидел в нем поэта-космо-
полита, который якобы вышел за пределы национальной «ограниченности».
В то время как Белинский считал, что в поэзии Кольцоза отразились
свойственные русскому народу душевный размах и удаль, могучий порыв
к воле и страстный протест против нужды и угнетения. Майков выдвигал
в качестве основных тем «экономической поэзии» Кольцова «физический
труд, любовь к полезной работе, деньги, выручаемые потом и терпением»?
В статьях Майкова о Кольцове с неоспоримой ясностью сказались
космополитические, буржуазно-либеральные заблуждения критика.

Белинский во «Взгляде на русскую литературу 1846 года», решительно
выступая против «гуманических космополитов», писал: «Без националь-
ностей человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без
содержания, звуком без значения» (X, 408); и далее: «Великий человек
всегда национален, как его нарид, ибо он потому и велик, что представляет
собою свой народ» (X, 410).

Сильно упало значение и качество литературной критики в России
в период реакции, наступившей после 1848 года. Общий уровень крити-
ческой мысли, так высоко поднятый Белинским, сильно снизился. Крити-
ческие статьи и обзоры стали осторожно обходить «проклятые вопросы»
жизни и старались держаться исключительно в плоскости эстетических
вопросов. Горячие демократические убеждения и революционная страст-
ность сменились в них холодным беспристрастием и либеральным объек-
тивизмом. В критике получили широкое распространение идеи «искусства
для искусства», враждебные критическому реализму в литературе — тому
направлению, которое так высоко ценил Белинский. Критика стала вялой,
мало содержательной, литературные обзоры превратились в библиографи-
ческую хронику и номенклатурные перечисления.

Вместо животрепещущих статей о современных писателях, журналы
стали заполняться пространными статьями о писателях XVIII века. При 1 2

1 В. Майков Критические опыты. 1891, стр. 342.

2 Там же, стр. 13.
этом историко-литературные работы носили большей частью узко библио-
графический, оторванный от жизни характер. По этому поводу Н. Г. Чер-
нышевский писал в 1853 гиду Н. И. Костомарову: «Апатия в Петербурге
достигла чрезвычайно высокой степени развития, нельзя узнать тех людей,
которых я знал два года назад. Прежнего осталось в них одни только
имена. Петербург решительно отстал от провинции.

«Как пример перемены, происшедшей во всех областях умственной
деятельности, укажу вам современное направление литературной критики.
Она обратилась в чистую библиографию. Место Белинского занимают те-
перь Геннади и Тихонравов, знающие наизусть Сопикова и смирдинский
каталог с тремя прибавлениями. Я признаю важность библиографии, как
вспомогательной науки для истории литературы. Но ставить выше всего на
свете изыскания о том, что писал Елагин и нет ли неизвестных еще сочи
нений Ельчанинова, кажется мне буквоедством. Эти господа с презрением
смотрят на прежние стремления людей, занимавшихся критикой, как
средством распространения человеческого взгляда на вещи; они обви-
няют их в неосновательности за то, что, гозоря, например, о Ломо-
носове, не описывали они формата, шрифта и т. д. всех изданий Ломо-
носова».1

Заметным критиком эпохи «мрачного семилетия» был А. В. Дружи-
нин— весьма умеренный либерал, сторонник идеалистической теории
«чистого искусства», открыто отрекавшийся от традиций Белинского.
«Поэзии мало в последователях Гоголя, — заявлял Дружинин,—поэзии
нет в излишне-реальном напраг лении многих новейших деятелей... Скажем
нашу мысль без обиняков: наша текущая словесность изнурена, ослаб-
лена своим сатирическим направлением».1 2 Отвергая направление критиче-
ского реализма, Дружинин противопоставлял ему Пушкина, тенденциозно
интерпретированного как олимпийца, который изображал жизнь «тихо, спо-
койно и радостно». Настоящий поэт, по мнению Дружинина, «не дает
уроков обществу» и видит свой идеал в «одних идеях вечной красоты»;
«он живет среди своего возвышенного мира и сходит на землю, как когда-то
сходили на нее олимпийцы, твердо помня, что у него есть свой дом на вы-
соком Олимпе».3

Другой известный критик того времени А. Григорьев тоже был не-
удовлетворен критическим «гоголевским» направлением русской литературы.
Поэтому в творчестве Гоголя он положительно оценил «Выбранные места»
и считал самым выдающимся произведением «Рим». Как и Дружинин,
А. Григорьев враждебно относился к традициям Белинского в критике и
литературе. Он утверждал, что роман Герцена «Кто виноват?» написан
«для потехи праздного остроумия», называл мировоззрение Некрасова
«антипоэгическим», нападал на первые литературные выступления Черны-
шевского.

’Писателем, сказавшим я литературе «новое слово», А, Григорьев счи-
тал Островского. При этом сущность творчества Островского он понимал
совершенно превратно. Говоря о народности и положительных началах
Островского, А. Григорьев имел в виду не обличение «темного царства»
во имя свободы народа, а сочувствие патриархальным купеческим нравам.
Иначе говоря, Григорьев увидел в Островском не великого реалиста,

1 Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. XV, 1950, стр. 905.

2 А. В. Дружинин Собр. СОЧ., т. VII, 1865, стр. 59—60.

3 Там же, стр. 214.
а всего лишь выразителя направления своего кружка. Ошибочность такого
понимания Осгрэвсксго была показана Добролюбовым.

Все попытки Дружинина и Григорьева уничтожить революционно-де-
мократические традиции в русской литературе и общественной мысли были
напрасны. Идеи Белинского были живы и все шире и глубже распростра-
нялись в русском обществе. Необычайно плодотворными оказались и прин-
ципы эстетики Белинского.

На основе материалистической философии и диалектики, идей рево-
люции и социализма Белинский поднял русскую литературно-критическую
мысль на такую высоту, до которой не поднялась ни идеалистическая
эстетика Гегеля, ни тем более эстетика позитивизма.

Белинский был основоположником русской материалистической эсте-
тики и литературной критики и предшественником и учителем великих рус
ских критиков-революционеров Чернышевского и Добролюбова. Своей
деятельностью он подготовил почву для возникновения и развития марк-
систско-ленинской эстетики и критики в России. Его критика оказала
сильнейшее влияние на русскую литературу, которая, следуя заветам Бе-
линского, завоевала признание и любсвь всего прогрессивного человечества
и заняла первое место в мире по своей идейности и художественности.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

I I jT одведем некоторые итоги.

I i J I В результате укрепления в сельском хозяйстве и промышленности
II II Р°ссии капиталистических тенденций и вызванного этим разло-
JJ. жения феодально-крепостнической экономики 30-е, 40-е и 50-е годы
XIX века в истории России были ознаменованы жесточайшим кризисом
всей феодально-крепостнической системы в целом.

Дальнейшее сохранение крепостнических отношений самым пагубным
образом сказывалось на развитии производительных сил страны. Кре-
постники— помещики и владельцы крепостных мануфактур и фабрик —
безуспешно пытались вырваться из тискоз экономического кризиса путем
самой бесчеловечной эксплуатации крестьянства и вольнонаемных рабочих.

Эта все более и более усиливавшаяся эксплуатация крепостного кресть-
янства и вольнонаемных рабочих приводила в 30—50-е годы к значитель-
ному обострению антикрепостнической борьбы народных масс.

Расширявшееся с каждым десятилетием антикрепостническое народное
движение, а также реакционная политика николаевской монархии, превра-
щавшая всю Россию в единую сплошную казарму и бюрократическую
канцелярию, — всё это в сильнейшей степени способствовало возпикнозе
нию революционных настроений в среде разночинной интеллигенции 30—
50-х годов и укреплению мысли о необходимости решительной борьбы
с крепостнической системой в целом.

Лучшие представители передовой русской общественной мысли гневно
и страстно протестовали против унизительного и бесправного положения
закрепощенного крестьянства, низведенного до положения рабов, и бесче-
ловечности крепостников-помещиков, класть которых над крестьянами пол-

ностью ограждалась законом крепостнического государства.

В душной и отравленной атмосфере последекабрьской николаевской
реакции 30—40-х го доп задыхались и преждевременно гибли многие передо-
вые деятели великой русской прогрессивной культуры. Однако никакие
усилия правительства не были в состоянии остановить могучий рост раз-
вивавшегося в России освободительного движения. В тяжелых условиях
забитости и неподвижности крепостной России лучшие представители уже
угасавшей дворянской и формировавшейся тогда разночинской революцион-
ности самоотвержение боролись, чтобы разбудить народ и вооружить осво-
бодительное движение передовой революционней теорией.

В 40-е годы заметно усиливается роль разночинцев в освободительном
движении и удельный вес демократической идеологии в нем В этом отно-
шении 4С-е годы, находясь еще в хронологических границах первого периода
русского освободительного движения, приобретают явные качества переход-
ного этапа ко второму — революционно-демократическому периоду дви-
жения.

В освободительное движение вовлекаются всё новые и новые силы.
Круг борцов за дело народа расширяется в связи с приходом в револю-
ционкое движение разночинцев, Уже намечается процесс постепенного
вытеснения дворян разночинцами в русском освободительном движении.

Развивавшееся освободительное движение не могло не вызвать реакции
со стороны правящих и господствующих классов. Сороковые годы XLX века
представляют картину острейшей социально-классовой борьбы. Именно
в эти годы завершается формирование либеральной западнической и реак-
ционной славянофильской идеологий, противопоставлявших себя бурно
развивавшемуся в эти же годы революционно-демократическому направле-
нию, непосредственно отражавшему неуклонный рост массового крестьян-
ского революционного движения.

Освободительное движение развивается в этот период под мощным
воздействием революционных идей Белинского и Герцена.

Деятельность Белинского в 40-е годы явхялась непосредственным выра-
жением антикрепостнических настроений многомиллионных масс русского кре-
стьянства в их борьбе с помещичьим строем В этом отношении Белинский
выступал в качестве ярчайшего представителя формировавшегося тогда ре-
волюционно-демократического направления в русском освободительном
движении и непосредственного предшественника идеологов крестьянской
революции Чернышевского и Добролюбова.

Всей своей деятельностью в этот период Белинский утверждал необхо-
димость непосредственной активной общенародной революционной борьбы
за переустройство общества на разумных началах. В условиях своего вре-
мени Белинский не мог подняться до утверждения научного социализма, но
величайшей его заслугой в истории русского освободительного движения,
всегда останется пропаганда борьбы за необходимость социалистического
переустройства общества.

Идея борьбы с самодержавием средствами широкого массового нарэд
ноге движения была близка и некоторым членам кружка Петрашевского.
Все это говорило о начале нового периода русского освободительного дви-
жения, идеологически отличавшегося от первого периода дворянской рево-
люционности.

Бок о бок с Белинским в его неустанной и страстной борьбе за мате-
риалистическое мировоззрение и правильную революционную теорию шел
Терпен.

В недрах «дворянского» периода намечались условия и возможности
чрезвычайно сложных и, в то же время, глубоко знаменательных процессов
эволюции того или иного деятеля, связанного по рождению и воспитанию
с классом дворян и помещиков, но развивавшеюся уже в напразлении
к следующему периоду освободительного движения. Путь Герцена, которого
Ленин рассматривал в качестве одною из самых выдающихся деятелей
дворянского периода, в этом отношении глубоко показателен. Выступив
в качестве продолжателя и преемника лучших традиций декабристской ли-
тературы, Герцен являлся и непосредственным предшественником револю-
ционно-демократической литературы 50—60-х годог.

Художественные и философские произведения Герцена 40-х годов ска-
зали сильнейшее воздействие на большинство прогрессивных писателей вто-
рого этапа русского освободительного движения. Известна огромная роль,
какую сыграл роман Герцена «Кто виноват?» в формировании революцион-
ного мировоззрения молодого Чернышевского и ряда последующих поколе-
ний революционеров 60—90-х годов.

Новый подъем освободительной борьбы 40-х годов, связанный с ростом
крестьянского антикрепостнического движения, оказал сильнейшее воздей-
ствие на всю русскую прогрессивную культуру.
Именно поэтому творчество Гоголя, беспощадно и резко срывавшего все
и всяческие маски с окружавшей его страшной действительности, отвечало
подлинным интересам широчайших народных масс. Именно поэтому дея-
тельность Гоголя, в ее лучших передовых устремлениях, оказывалась со-
звучной начинавшему тогда свою революционную деятельность молодому
Белинскому.

Именно поэтому Белинский придавал такое огромное значение появле-
нию могучего гения Лермонтова — гневного и страстного обличителя всего
самодержавно-крепостнического строя в целом. В творчестве Лермонтова
Белинский отчетливо видел отражение уже нового — следующего за дека-
бристским— этапа общественного самосознания.

Этот новый — следующий за декабристским — этап общественного
самосознания в области литературы и искусства характеризуется утвержде-
нием реализма в России, окончательной победой реализма над романтизмом.

Становление и мощное развитие в 40-е годы критического реализма
в литературе и искусстве явилось непосредственным следствием, а вместе
с тем, и сильнейшим оружием освободительного движения на новом его
этапе.

Расцвет критического реализма в 40-е годы был подготовлен и
обусловлен всей предшествовавшей деятельностью великих основоположни-
ков новой русской реалистической литературы — Пушкина, Гоголя и Лер-
монтова, а также непосредственным влиянием революционно-критической и
организационной деятельности Белинского.

Особенно ярко и полно проявилась окончательная победа реалистиче-
ского направления в основном и ведущем жанре эпохи — художественной
прозе. Сороковые—пятидесятые годы XIX столетия с полным основанием
можно назвать годами безраздельного и безусловного господства прозы
над всеми другими жанрами художественной литературы. Сознательное
тяготение к прозе подавляющего большинства ведущих писателей эпохи
было обусловлено становлением критического реализма, наиболее глубоко и
полно проявлявшего себя именно в прозе.

Этому тяготению к прозе ведущих писателей эпохи соответствовали
запросы и интересы и широких читательских кругов, требовавших от писа-
телей верного и точного отображения и осмысления в рамках развернутого
прозаического повествования сложной и противоречивой социальной дей-
ствительности.

Чрезвычайно показательна в этом отношении литературно-критическая
и редакторская деятельность Белинского вс второй половине 40-х годов,
почти полностью сосредоточившаяся на проблемах развития литературно-
художественной прозы критического реализма, которая могла бы способ-
ствовать революционной борьбе передовых сИл общества с помещичье-
крепостническим строем.

В свете борьбы за метод критического реализма, как наиболее прогрес-
сивный и отвечающий политическим задачам передовой части русского об-
щества того времени, должна рассматриваться и ожесточенная борьба
вокруг Гоголя, которая занимает такое большое место в общественно-лите-
ратурном движении 40- -50-х годов.

Именно потому Белинский так страстно и боролся против всякого
рода посягательств на великое художественное наследие Гоголя и попыток
искажения его со стороны либеральной западнической и реакционной
славянофильствующей критики, что расценивал его творчество в качестве
могучего и действенного оружия в борьбе против помещичье-крепостниче-
сксго строя за социальное переустройство общества.
С лучшими и наиболее прогрессивными сторонами художественного
наследия Гоголя у Белинского связывалось представление об основных
задачах общественно-литературной борьбы того времени, о деятельности
целой школы молодых писателей-реалистов 40 х годов, возникшей под не-
посредственным воздействием творчества Гоголя и революционной критики
Белинского.

Под знаком борьбе: за сохранение и углубление лучших традиций
гоголевского творчества, отвечавших литературно-общестнённым задачам
дня, Белинский собирал и организовывал передовые силы тогдашней лите-
ратуры, направляя их по пути критического реализма.

Руководимое Белинским реалистическое направление 40-х годов во
многом определило основные пути развития прогрессивной русской литера-
туры середины и второй половины XIX века. В русле этого направления
развивалось творчество Тургенева, Гончарова, Некрасова, Салтыкова-
Щедрина, Островского и других лучших представителей критического
реализма XIX века, начинавших свою деятельность еще при Белинском
в 40-е годы и полностью раскрывших свою творческую индивидуальность
в последующие десятилетия бурного расцвета русской литературы 50—
60-х годов.

Теория художественного реализма, созданная, обоснованная и прак-
тически утвержденная Белинским, являясь величайшим достижением не
только русской, но и мировой эстетической мысли, в сильнейшей степени
способствовала включению литературы в арсенал, средств, коими распола-
гало развивавшееся в стране освободительное движение.

Правдиво показывая крепостническую действительность со всеми ее
противоречиями, писатели критического реализма повышали тем самым
уровень самосознания общества, будили общественный протест, содейство-
вали распространению революционных антикрепостнических идей.

Особенно заметно проявлялось это в раннем творчестве таких круп-
нейших писателей, как Тургенев, Гончаров, Григорович, Писемский и дру-
гие, которые, несмотря на либерально-дворянский и либерально-буржуаз-
ный характер их мировоззрения, в 40—50-х годах выступали в литературе
в качестве соратников Белинского.

В произведениях лучших писателей 40—50-х годов ставятся острые
вопросы о современном положении народа и о его роли в общественно-по-
литической жизни страны. Все чаще и чаще писатели обращаются к непо-
средственному изображению жизни русского крестьянства и низших слоев
трудового городского населения.

Произведения Тургенева остро и беспощадно показывали русскому
обществу хищные черты крепостника-помещика под благовидной внеш-
ностью англомана-просветителя. Ранние произведения Некрасова и Салты-
кова-Щедрина с беспощадной правдой вскрывали ужасающие социальные
противоречия жизни большого капитализирующегося города.

В творчестве передовых писателей революционно-демократического на-
правления явственно отражались настроения многомиллионных крестьян-
ских масс, их гневный протест против крепостнического строя, их надежды
и чаяния скорого освобождения.

Однако как для самого Белинского, так и для лучших писателей руко-
водимого им критического направления русской литературы страстное отри-
цание существующего строя и современных неправых общественных отно-
шений всегда сопровождалось не менее страстным утверждением положи-
тельного идеала жизни. В отличие от писателей консерваторов,
утверждавших положительное начале жизни в пределах существующего
социально-политического сгроя, Белинский и писатели революционно-демо-
кратического направления видели положительной идеал жизни ь среде бор-
цов с существующим неправым и бесчеловечным строем. Положительный
идеал человека подобного рода находил свое отражение в произведениях
Герцена, Салтыкова-Щедрина, Некрасова и других революционных писа
телей того времени, Рассказы и повести Тургенева раскрывали богатые
силы и духовную красоту простого русского крестьянина-бедняка.

В эти же 40—50-е годы в русле критического реализма определяются
основные особенности и намечаются пути творческой деятельности моло
дого Островского.

Продолжая в этом отношении наметившуюся в творчестве Гоголя кри-
тику не только крепостнической действительности, но и складывавшихся и
укреплявшихся к тому времени буржуазно-капиталистических отношений,
Островский, под могучим воздействием революционной критики Белин-
ского, приступил к беспощадному разоблачению «темного царства» реак-
ционной российской буржуазии, показывая в то же время, в соответствии
с действительностью, и появление первых лучей света, стремящихся разо-
гнать мрак этого темного царства.

Под мощным воздействием Белинского начинает в 40-е годы свою дея-
тельность и молодой Некрасов, впоследствии — крупнейший поэт револю-
ционной демократии, творчество которого на многие десятилетия определит
основную магистральную линию развития передовой русской поэзии.

1	(осле смерти Белинского Некрасов как редактор «Современника»
прод< \жает бороться за то революционно-демократическое направление
ж> риала, какое придал ему великий критик,

В середине 50-х годов место Белинского в «Современнике» займет
Чернышевский, деятельность которого и определит в 50—60-е годы основ-
ную общественно-политическую линию этого боевого и ведущею журнала
революционной демократии.

Революционно демократическое направление русской общественной
мысли, во главе с Чернышевским и Добролюбовым, станет основной, ве-
дущей и направляющей силой не только прогрессивной русской реалисти-
ческой литературы, но и освободительного движения во всей стране.
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИИ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ

Стр.

Н. В. Гоголь Портрет работы А. Иванова 1841	Фронтиспис

 ( В. Станкевич. Копия К. А. Горбунова с акварели Ь. Беккера	....	14—15

Г. Н. Грановский. Литография К. А. Горбунова. 1845	. .	16—17

М. В. Буташевич-Петрашевский. Фотография Старка. 1840-“ годы	.	20—21

В.	Г. Белинский. Литография с рисунка И А. Астафьева. 1881	....	104—105

Н. В. Гоголь. Автолитография А. Г. Венецианова. 1834 . .	148—140

Н. В. Гоголь Портрет работы Ф. А. Меллера. 1841 . .	....	192—193

М. К1. Лермонтов. Портрет работы П. Е. Заболотского. 1840	320—321

М К>. Лермонтов. Портрет работы К Л. Горбупсче 1883 . .	352—.353

А. В Кольцов. Литография К. А. Гсрбунова 1838 ....................... 384—385

Л И Герцен. С портрета работы Н. Н Ге. 1867	......... 496---497

С.	Т. Аксаков. Акварель неизвестного художника 1530-е годы ...	. 576—577

Д. В Григорович. Литография 11 И. Иванова (1854) с фотографии Але-
ксандровского ............................. .	...	608—699

Ф. И. Тютчев. С рисунка неизвестного художника.................. ...	696—697

Н. П. Огарей Гравюра на стали М. Леммеля. Лейпциг. С фотографии

конца 1850-д годов	728—729
ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Введение .	...	7

Белинский .....	.	....	37

Гоголь	.....	....	131

Лермонтов ....		•	....	263

Кольцов	....	......	381

Герцен .....	.	.	409

Проза сороковых годов....................................................... 611

Глава I. Проза сороковых годен	..................... —

Глава II. Аксаков ...	......	571

Глава III. Григорович	.	.	................................. 596

Драматургия тридцатых—сороковых годов .	...	...	621

Поазия сороковых годов...................................................... 6э5

Глава I. Поэты сороковых годов .	657

Глава II. Тютчев ...	................. ...	. .	695

Глава III. Огарев	.....	.......... 720

Журналистика и критика сороковых гсдов....................................   745

Заключение.................................................................. 777

Список иллюстраций на отдельных листах .	.	............. 782
Утверждено к печати

Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)
Академии Наук СССР

Редактор Издательства В. А. Браиловский
Технический редактор Р А. Ароне
Корректоры М. М. Галъг.ерн и Н. А. Малевич

РИСО АН СССР № 51-92 В. Подписано
к печати 4/V 1955 г. М-35 382, Бумага
70X108/10 Бум. л. 241/г. Печ л. 67.13.

Уч.-изд. л. 6!.ч8 + 15 вкл. (0 75 уч. изд. л.).

Тираж 20 000. Зек. № 1165
Цена 39 р 50 к,

1 я тип. Издательства АН СССР. Ленинград,
В. О., 9 линия, д. 12.
Опечатки

Страница	Строка	Напечатано	Должно быть
п	3 снизу	Н. П. Костомаров	Н. И Костомаров
324	8 сверлу	выступает	выпирает
341	5 снизу	И скушно.	И скучно,
395	10 сверху	Альни дым	Аль ни дым
395	И „	Альни пламя	Аль ни пламя
611	9 „	приобревший	приобретший
676	15 „	призывами в	призывами к