гг ô-a Ti
H J Мл

IV О

и R

А.Н.ПОТРЕСОВ
ОПЫТ
КУЛЬТУРНО - психологического

ПОРТРЕТА

П л Р и ж.

2-f?3
СТ. ИВАНОВИЧ

А. Н.ПОТРЕСОВ
опыт
КУЛЬТУРНО - ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО
ПОРТРЕТА

Фонд Русской
Зарубежной Книги

им. А.П. Тимофеева

ПАРИЖ

19

3

8

Отдел литературы
русского зарубежья

Л/ .У У

С L/

ТОГО ЖЕ АВТОРА:

СУМЕРКИ РУССКОЙ
риж, 1921 г.

СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ.

Па­

НАЧАЛА И КОНЦЫ. Изд. «Заря». Берлин, 1922 г.

ПО ПЕРЕПИСИ. Записки советского статистика. Изд.
«Грани». Берлин, 1923 г.

РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ. Изд.
«Свободная Россия». Берлин, 1924 г.
В. К. П. (ВСЕСОЮЗН. КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАР­
ТИЯ). Изд. «Библиотека Демократического Социа­
лизма». Париж, 1928 г.
КРАСНАЯ АРМИЯ. Изд. «Современные Записки». Па­
риж, 1931 г.

КНИГА ИМЕЕТ

ПРЕДИСЛОВИЕ
Задача этой работы — дать представление
об Александре Николаевиче Потресове, как о
человеке. Автор убежден, что только в све­
те данных, оценок и анализов, относящихся к
внутреннему душевному и интеллектуальн >му
миру А. Потресоьа. можно понять роль и место
но в истории русской общественной мысти, во­
обще, и истории русской социалдемократии, в
частности. Из этого, однако, нисколько не сле­
дует, что внутренний мир Ал. Н-ча является
для автора этой работы только материалом для
построения общественно-политического образа,
только вспомогательным орудием для общест­
венно-политических оценок. Нет, А. Потресовчеловек имеет в этой работе совершенно авто­
номное значение и предпринята была эта рабо­
та в глубоком убеждении, что для преодоления
мира лжи и гнета и в борьбе за мир правды и
свободы, образ Потресова-человека может ока­
заться еще более нужным и действенным, чем
образ Потресова — политического борца и мы­

5

слителя. Теории и программы гибнут — чело­
век остается.
Спустя три с половиною года после смер­
ти значительного человека нельзя о его внут­
реннем мире писать с той свободой, какая дает­
ся исторической далью. Человеку, знавшему как
Ал. Ник. скрывал свой внутренний мир от взо­
ра посторонних, душевно невозможно, спустя
три-четыре года после его смерти, слишком
упорствовать в своих попытках в этот мир про­
никнуть. Поэтому в нижеследующем изложении
читатель найдет далеко не все содержание это­
го мира, а только фрагменты его, надеюсь, до­
статочно связанные единством изложения. Это
не биография А. Потресова. а только система­
тизированная часть материалов для нее.
Начало этой будущей биографии положе­
но работой историка Б. И. Николаевского, по­
мещенной в посмертном сборнике произведе­
ний А. Н-ча, вышедшем в Париже в начале
1937 г. Ознакомление с этой в высокой мере
содержательной и интересной работой, как и
со всем посмертным сборником в целом, зна­
чительно облегчит понимание той стороны жиз­
ни А. Н-ча, которой посвящена настоящая
книга.
Она не мог га бы быть написанной, если
бы не то широкое и дружеское содействие и
внимание, которые автору были оказаны Ека­
териной Николаевной Потресовой. Ее расска­
зы о человеке, с которым она прожила вместе
32 года, чутко и бережно следя за малейшими
колебаниями его физической и духовной жид-

6

ни; ее тщательно подбиравшийся ею архив, от­
носящийся к жизни и деятельности Ал. Н-ча,
из которого многое в России пропало, но в ко­
тором остались еще бесценные материалы, ее
помощь в выправке текста рукописи и коррек­
тур; ее. общие советы и дружески сдержанные
указания — все это, вместе взятое, только и
сделало возможным появление этой работы. Но
во избежание всяких недоразумений необходи­
мо подчеркнуть, что за все содержание этой
книги, за все оценки, выводы и характеристи­
ки, в ней встречающиеся, несет всестороннюю
ответственность единственно и исключительно
указанный на обложке автор ее.
Как по самой своей теме и ее хронологиче­
ской близости к тому времени, когда Ал. Ник.
был еще живой среди нас, так и по личному
участию автора в тех идеологических и поли­
тических битвах и общественно-литературных
начинаниях, которые вел Ал. Ник., работа эта
не может быть продуктом бесстрастно-академи ­
ческих изысканий, стоящих по ту сторону до­
бра и зла.
Ибо она не только акт благодарной и оча­
рованной памяти, но и посильное служение то­
му делу, которому Александр Николаевич Потресов отдал всю свою страдальческую жизнь,
все силы своего большого ума и великой души.

Декабрь 1937 года.
Париж.

7

Примечательно, что мы, в точности
зная общественно-идейный фасад де­
мократии, не знаем ее психологическо­
го intérieur'а, не ведаем, какие за
каждым из этих моментов обществен­
ности, политики, идейной эволюции,
борьбы таятся или таились характер­
ные для них душевные процессы и ка­
кие стоят характерные люди.
А. Потресов. 1915.

8

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЧЕЛОВЕК И ЕГО ТВОРЕНИЕ.

Когда 11 июля 1934 г. не стало Александра
Николаевича Потресова, то при первой же по­
пытке подвести итог его жизни остро вонзилась
в сознание мысль: этот человек дал гораздо мень­
ше того, что в нем было; этот человек был го­
раздо больше своего творения... Как будто огню
предали не только его тело, приготовленное к
смерти многолетними физическими страдания­
ми, но и живые крепкие семена больших духов­
ных возможностей, которые пустили глубокие
корни в тайниках его души, не дав видимого для
всех наружного материализованного цветения.
Огню предали не только то немощное и безна­
дежное, что в А. Н. кончилось, но и нечто мо­
гучее и многообещавшее, что в нем по настоя­
щему еще и не начиналось.
Когда после его смерти друзья его стали раз­
бираться в оставленном им литературном наслед­
стве, то это тяжкое ощущение диспропорции
между человеком и его творением еще усили­
9

лось. Девять десятых его литературного наслед­
ства посвящены текущей политической и партий­
ной злобе дня. Покуда А. Н. был жив, на эти
его журналистические отклики, помимо их лите­
ратурных и политических достоинств, падал еще,
для знавших его или слышавших о нем, свет его
совершенно исключительной личности. Дело бы­
ло тут не только в политическом, моральном и
умственном авторитете автора, мощно влиявшем
на литературно-политическую оценку его работ.
Такого рода оценки, когда в их образовании уча­
ствует сильный катализатор уже готового автори­
тета автора', явление гораздо более распростра­
ненное, чем нам думается, и действует он даже
на людей, чувствующих себя в своих оценках
совершенно независимыми от «привходящих об­
стоятельств». Было тут нечто гораздо большее
и во всяком случае совершенно иное, чем зара­
ботанный предыдущей деятельностью авторитет,
— был отсвет того духовного и морального обая­
ния-гипноза, источники которого лежали в скры­
тых глубинах личности Ал. Н-ча, которые до кон­
ца его жизни так и не раскрылись для всех нас
и, может быть, и для него самого.
При жизни Ал. Н-ча была возможна некая
экспериментальная проверка этого отсвета «не­
здешней силы» его личности даже в самом не­
значительном отклике на какую нибудь весьма
преходящую злобу дня. Для этого нужно было
слышать, как Ал. Ник. свои статьи читает.
Что и говорить, чтецом своих произведений Ал.
Ник. был блистательным. Мне не приходилось
слушать, как Ал. Ник. читает чужие произведе­
10

ния. Но свои он читал с силой и блеском изуми
*
тельными. Были ли они только продуктом высо­
кого совершенства техники? Если бы это было
только техникой, то навряд ли она могла произ­
водить впечатление в кругу травленных кисло­
тами журнализма сотрудников большой ежеднев­
ной газеты, видавших всякие виды и отнюдь не
склонных в атмосфере кипучей работы, насы­
щенной спешкой и перегруженной всяческой тех­
никой, поддаваться демосфеновым соблазнам вы­
сокого декламаторского стиля. Однако, я могу
засвидетельствовать, что когда Ал. Ник. читал
нам, редакционной коллегии «Дня», в которой
он в 1917-1918 г. состоял, свои статьи, то мы
все, люди разных темпераментов и вкусов, чув­
ствовали себя в эти минуты сопричастными ка­
кому то высокому интеллектуальному торжеству,
какому то высокому служению правде социализ­
ма и демократии. Могущественное излучение его
духовных глубин покоряло нас с такой непреодо­
лимой силой, что порой становилось как то жут­
ко от этого несоответствия между прозой повсе­
дневной газетной суеты и этим неудержимым
взлетом профетической страсти... И тайком ино­
гда думалось: что за навождение!
Было бы ошибочным думать, что этот чело­
век, так безоглядно дававший себя уносить по­
рывам своего общественно-литературного темпе­
рамента, был человеком уверенным в себе, сме­
ло и самонадеянно забиравшим высоты в твер­
дом сознании, что промашки не будет. Весь этот
цикл самоуверенных чувств был Ал. Н-чу абсо­
лютно чужд. Мало того, наблюдая его в повсе­

11

дневной работе, можно было поражаться, до че­
го он был скромен в ставках на свое собствен­
ное дарование. Этот человек, который в 19171918 году выступал на многотысячных митингах
с потрясающей силой своего исключительного
ораторского таланта, был до этого периода креп­
ко убежден в том, что на больших собраниях он
«не умеет говорить». Так же крепко он был
убежден до того и в том, что он не умеет пи­
сать для газеты с ее требованиями быстроты и
спешки. Впрочем, до 1917 года в этом были
убеждены все, кому приходилось совместно с
ним работать в разного рода литературных начи­
наниях. Процесс писания тогда' ему, действитель­
но, давался крайне трудно. Он очень медленно
писал, много раз бросал начатое, помогал себе
скандированием своих собственных фраз, нервно
ра'схаживал по комнате и переживал муки твор­
чества в самом непосредственно-прозаическом
смысле этого слова. Больше всего литератор по
основной профессионально-психологической сти­
хии своего жизненного призвания, он до того,
как сесть писать, часто мучился мыслью о том,
что или вовсе «не выйдет», или выйдет «не то»
и «не так», как нужно. В его внутреннем присту­
пе к каждой отдельной, хотя бы и не весьма от­
ветственной и значительной работе, всегда было
слишком много тяжких колебаний даже и после
того, как имя его стало известным, как имя од­
ного из самых блестящих стилистов и тонких
мыслителей русской социалдемократии.
Уже в начале своего общественно-литератур­
ного пути он мог легко убедиться в том, что

12

является как бы баловнем муз. Еще совсем мо­
лодым человеком он производил сильнейшее впе­
чатление на людей, вращавшихся в высокой рус­
ской культурной элите и лично к ней принадле­
жавших. Какая то незаурядность, исключитель­
ность его интеллектуального существа чувство­
валась в нем уже тогда', когда никаких оформ­
ленных общественно-политических реализаций
за ним еще не числилось. Меньше всего Ал. Ник.
принадлежал к тому разряду людей, которые
только в трудной и изнурительной борьбе за
свое общественное и литературное бытие завое­
вывают себе право на признание и авторитет. В
литературно-политической биографии А. Потресова нет ни одного момента крушения, провала,
нет какого бы то ни было следа психологической
травмы, которые могли бы оправдать или об'яснить эту его неуверенность в себе, сопровождав­
шую его до самой смерти. С точки зрения оцен­
ки его сил внешним миром ему всю жизнь везло,
и, что важнее всего, сразу повезло в юные годы,
когда складывается самооценка личности. Если
бы она складывалась только под влиянием того,
что о нем говорили другие, то следы каких бы
то ни было сомнений, какой бы то ни было ог­
лядки должны были бы окончательно и бесслед­
но исчезнуть. Но они не исчезли, а постоянно
на всей литературной работе Ал. Н-ча сказыва­
лись. Так у него самого и у многих других созда­
лось впечатление, что на горячий публицистиче­
ский бой в его наиболее естественной газетной
форме он не способен.
1917 год показал, что это столь же невер­

13

но, как и представление о том, что Ал. Ник. не
оратор для массовых народных собраний. Вдруг
в нем вспыхнул яркий пламень именно такого
публицистического борца и в не слишком ком­
фортабельных условиях редакции «Дня», на лю­
дях, при шуме и суете, он стал писать статьи
необычайной политической силы и публицисти­
ческой яркости и выполнял «социальный заказ»
редакционной коллегии тут же на месте в тече­
ние двух-трех часов, которые он по условиям га­
зетной работы имел в своем распоряжении. Это
было для многих из его знавших чудом и, ве­
роятно, бодрящим откровением и для него само­
го. Эти статьи давались ему скоро, но эти статьи
по прежнему не давались ему легко. Глядя и,
признаться, заглядываясь иногда со стороны на
эту духовную пружинность всего его внешнего
облика во время этих часов писания, можно бы­
ло догадаться, чего эта, продиктованная револю­
ционной атмосферой, скорость ему стоила. Были
все те же, но только сконцентрированные во вре­
мени, муки и сомнения творчества. Была та стро­
гая добросовестность выполнения, те поиски пре­
дельной адекватности формы, которые у него
превращались порою в опасный тормаз всего его
творчества.
При таких психических предпосылках чтение
им статьи вслух перед редакционной коллегией
было не только выполнением нашего устава, но
и глубочайшей внутренней его потребностью.
Только тогда, когда он читал свои статьи вслух,
он как бы сливал свое внутреннее духовное на­
пряжение с той внешней формой, в какую ему

14

свои мысли удавалось отлить. Только вибрируя
и всем своим физическим существом, он соеди­
нял в этом акте чтения творца с творением, свой
внутренний невыраженный мир с внешним миром
давшейся ему формы. Только таким образом он
мог окунать себя в самом себе и преодолевать
тяжкий разрыв между своим внешним и внутрен­
ним я.
Нет никакого сомнения: среди причин, обус­
ловивших постоянную неуверенность в себе Ал.
Н-ча, какую то весьма крупную роль должно бы­
ло играть ощущение им самим этого разрыва.
Может быть, он никогда' не давал себе в этом
ясного отчета, может быть, он от этого отчета
инстинктивно убегал, с одной стороны, как акта
некоего душевного высокомерия, которое ему
было чуждо во всех видах, с другой — как акта
слишком болезненного самоосуждения. Одно
только бесспорно: по свидетельству самого близ­
кого к нему человека, тень какой то неизбывной
тоски легла на душу Ал. Ник уже в первые го­
ды его интеллектуальной зрелости. Он эту то­
ску тщательно прятал от внешнего мира.
Меньше всего в этой тоске было от уныния,
от экклезиастического пессимизма, от догматизи­
рованной мировой скорби, от анемичности ду­
шевного склада’. Все это абсолютно было чуждо
умственному и душевному строю А. Н. Трудно,
а, может быть, и невозможно найти человека,
которому довелось бы хоть раз видеть Ал. Н-ча
скучным, вялым, бледным, неинтересным или в
какой бы то ни было мере «отсутствующим».
Безнадежным было бы искать в нем следы како­

15

го нибудь не только умственного, но и душевно­
го гамлетизма или элементов безразличествующей меланхолии. Наоборот, это был человек весь­
ма темпераментный, любивший жизнь, любивший
природу, страстно увлекавшийся в свое время
театром, не брезговавший в своей молодости и
острыми переживаниями цирковых зрелищ, —
человек, любивший все яркие и полнокровные
проявления таланта, умения, страсти, искусства.
Люди не холодные и не горячие всегда вызывали
в нем резкую реакцию, доходившую до брезгли­
вости. Это был человек весьма горячих кровей,
юношески страстный, постоянно готовый ринуть­
ся в бой и в бою совершенно самозабвенный.
Когда он защищал какую нибудь мысль, пози­
цию, тезу — он трепетал всем своим, не только
умственным, но и физическим, существом до та­
кой степени, что это иногда затрудняло спор с
ним для людей, бессильных ему отвечать с тем
же кипением какой то исступленной убежденно­
сти.
А. Н. был безжалостным полемистом, обру­
шивавшимся на противника стремительной Ни­
агарой образов, доводов, логических умозаклю­
чений. Случалось при этом, что он сам иногда
впоследствии жалел о запоздало пущенных в ход
тормаза'х. Для его манеры устного спора были
чрезвычайно характерны эти вулканические ин­
теллектуальные взрывы, когда весь его облик
становился величаво-прекрасным. Этот широкий
жест скульптурно совершенных рук, судорожно
иногда сжимавшихся в кулак для того, чтобы
укротить свою собственную пламенную бездну;

16

эта слегка припадающая, но уверенная и точная
походка высокой, благородной и стройной фигу­
ры, балансируемая плавниками рук; эти крупные
черты незабываемо выразительного лица, одно­
временно страдальческого и торжествующего;
этот гремящий, но никогда в крик и в фальцет
не переходивший грудной голос — все это вме­
сте взятое производило глубочайшее впечатление
даже при резком расхождении с сущностью то­
го, что высказывал Ал. Ник. Уходя от него под
властно захватывавшим впечатлением, мало кто,
вероятно, способен был не заметить созревшего в
себе резюме: большой человек, большой возвы­
шенный. дух, покоряющая цельность образа со­
вершенной художественной чеканки... Порою бы­
вало совершенно невозможным разложить это
впечатление на составляющие и образующие его
части. Громадный драгоценный самородок чи­
стейшей воды и идеальной формы.
И вот загадка тайников человеческого духа:
этот цельный камень-самородок идеальной фор­
мы жил под гнетом разрыва, качественного и ко­
личественного несоответствия между тем, что ему
от природы было задано и тем, что ему в жизни
и им в жизнь было дано. Этот цельный, полно­
кровный, страстный и даже на долголетнем без­
надежном одре своей болезни вечно-юный борец
носил в душе своей печальную тень десятилетия
его не покидавшей тоски... В глубинах человече­
ской души, как впрочем часто и в мире об’ективных материализованных видимостей, очень трудно
отделить причину от следствия и установить
между ними иерархические границы. Во всяком
17
S

случае, некоторые, весьма скудные данные, ка­
сающиеся душевной формации Потресова подро­
стка и юноши, делают допустимым предположе­
ние о том, что элементы какого то душевного
надлома были даны еще задолго до того, как
Ал. Ник. начал самостоятельную жизнь.
Из оставшегося фрагмента автобиографии
Ал. Н-ча, которую он писал с величайшим тру­
дом и великой неохотой, из первых же строк вы­
рисовывается вне всякого намерения автора об­
раз задумчиво-тихого мальчика, обвеянный ка­
кой то щемящей печалью. И это, конечно, не
случайность, а многозначительный симптом, если
память мемуариста с самого же начала влечет­
ся к этому образу и его делает отправным
пунктом своей дальнейшей работы.

«Мне шесть лет!» — Многое стерлось в мо­
ей памяти, но до сих пор еще живо ощущение
от сознания, почему то пронизавшего тогда все
мое существо, что мне исполнилось шесть лет,
что это очень важно, что я теперь хоть и ма­
ленький, да не совсем, я вырос и как то должен
уже смотреть на себя по другому.
Трудно сказать, отчего явился этот толчек
сознания. Вероятнее всего, что он совпал с тем
надвигающимся несчастьем, которое начинало
ощущаться в нашей семье. Отец мой тяжко за­
болел в это время и тревога, охватившая мою
мать, тысячью путей передавалась, очевидно, и
мне и положила таким образом основание моему
переходу из полусознательного младенческого
существования в то относительно сознательное
детство, когда новые и все усложняющиеся впе­

18

чатления быіия уже вызвали во мне ощутимую
работу мысли и я начинал сознавать свое «я» и
познавать среду, которая меня окружает...
«Мне шесть лет!» — это было 19-го августа
1875 года. А два месяца спустя, 22-го октября,
умер мой отец и в жизни моей матери и моей —
я был единственный ребенок в семье — насту­
пил крутой перелом.
Неудивительно поэтому, что если более ран­
ние годы сохранились в моей памяти в виде ту­
манного пятна, лишь изредка прерываемого друг
с другом несвязанно-запечатлевшимися эпизода­
ми, то это переломное время, эти месяцы ката­
строфы, наоборот, оставили во мне неизглади­
мый след на всю жизнь».

Заболевает отец в Крыму, куда он привез всю
семью ради жены, «болезненной и всегда' прихва­
рывающей». Здесь, захлебываясь по детски вол­
шебством пышной природы, пятилетний мальчик
вдруг замечает непонятную, но пугающую тень,
вползающую в любимую им обитель семьи.
«Отец... начинает таять, как свеча, и крепкий и
еще не старый человѣкъ, он в несколько недель
на наших глазах превращается в свою собствен­
ную тень».
Когда первое ощутимое движение в процессе
познавания своего «я» совершается под непо­
средственным впечатлением разрушения, а затем
и гибели центра’ семейного мироздания, первой и
самой сильной человеческой любви и привязан­
ности, тогда этот глухо-печальный звук гонга
уже никогда окончательно не замирает в душе
человеческой. Ребенок остается на руках мате­
19

ри, болезненной и горем надломленной... Со­
хранившиеся фотографии этой женщины в сов­
сем еще молодом возрасте и затем незадолго до
ее смерти дышат на вас какой то неизяснимо ча­
рующей печалью. Немногие дошедшие до нас
сведения об этой женщине, сыгравшей выда'ющущся роль в формировании характера Ал. Н-ча,
как-то удивительно мягко и плавно умещаются в
то впечатление, которое оставляют эти фотогра­
фии. Она пришла в жизнь уже с малым запасом
физических сил. Она была самой младшей в боль­
шой семье, образованной 60-летним помещиком,
человеком суворовских времен, и его молодой
крепостной крестьянкой, с которой он прижил
кучу детей. Когда мать Ал. Н-ча появилась на
свет божий, отцу ее шло под восемьдесят...
После смерти своего мужа мать Ал. Н-ча пре­
далась делу воспитания мальчика с какой то
аскетической самозабвенностью. Сначала ей нуж­
но было оберечь свое дитя от тлетворной обста­
новки разлагавшегося помещичьего уклада бли­
жайшего родственного окружения. Идейно и об­
щественно дочь своего времени и своей среды,
она морально и душевно была совершенно чуж­
да всей этой атмосфере рассыпавшегося крепост­
нического быта. И страх перед тем, что эта сре­
да, эти люди, эти нравы похитят у нее ее дети­
ще, вносил в ее отношения к мальчику напря­
жение ревнивой, отгороженной от мира материн­
ской заботы. То село Никольское, которое для
выроставшего в городе, в семье военного юри­
ста, мальчика было источником сильнейших пе­
реживаний от общения с природой, с простыми
20

людьми, с древними отношениями патриархально
приукрашенного рабства — это село Николь­
ское, куда мальчик всегда так страстно рвался,
стало для матери чуждым миром, чуждым и опас­
ным в своих прямых и косвенных покушениях
на душу ее ма'льчика. И потому, когда мальчик
стал подрастать эти поездки в Никольское были
прекращены... В Петербурге, где мать завела
собственный дом, она создала печальную атмос­
феру ревнивого затворничества. «Жизнь мате­
ринского дома — рассказывает Ал. Ник. в своих
воспоминаниях — была тихая, замкнутая. Моя
мать, человек с надорванным здоровьем, вечно
хворая, уходила целиком в интересы моего вос­
питания и круг материнских знакомств был чрез­
вычайно ограничен. Я, кажется, не помню, когда
мать уезжала бы куда нибудь в гости без меня,
да и вместе мы бывали, — не считая дома тетуш­
ки и кузины, — пожалуй что только у двух
братьев моей матери, живших вместе, да еще раз
в год или два — в театре или на другом каком
либо зрелище».
Тут нам дано чрезвычайно важное показа­
ние, много об’ясняющее во всей дальнейшей жиз­
ни Ал. Н-ча. Перед нами типичный пример изо­
лирующего воспитания, боящегося «дурного гла­
за» всего безбрежного мира, расположенного за
стенами домашней обители, в которой очень ти­
хо, очень чисто, и тени ложатся мягко, и жмет­
ся уже немного смертью испуганный мальчик, ба­
луемый и избалованный, но упорядоченный, по­
слушный и застенчивый, к горячо любимой ма­
тери, для которой ее сын — весь мир ее интере­

21

сов, весь мир ее чувства, весь смысл ее, рано
к вечернему закату обращенной, жизни.
Неудивительно, что в своих воспоминаниях
Ал. Ник. то и дело возвращается к этой грустной
картине: «жизнь материнского дома была тихая,
замкнутая и замкнутой была и моя собственная
детская жизнь, наполненная всякой учебой, чте­
нием, но протекавшая без какого либо детского
общества, без детских игр и забав». К десяти го­
дам своей жизни маленький Потресов чувствует
себя уже настолько «взрослым» и «серьезным»,
что авторитетно прекращает дальнейшее устрой­
ство на Рождество елочного праздника. Пример­
но к этому же времени у мальчика складывается
его жизненный идеал: «хочу быть ученым», —
сменяющий, его первый ребяческий вывод из
культа отиа: «пойду по стопам отца и буду...
артиллеристом, каким был мой отец большую
часть своей жизни».
Конечно, мать понимала из’яны той обста­
новки, в какой выростал мальчик. Но светлые
промежутки в ее болезни, когда она была на но­
тах, были слишком незначительны, но окружаю­
щая ее среда была слишком неподходящей, но
страх за свое детище был слишком силен, чтобы
она была в состоянии вырваться вместе с ребен­
ком из этой атмосферы замкнутости. В доме бы­
ло слишком много взрослых чужих людей. Была
в доме «немка», приходила «француженка», при­
ходила «англичанка»... «Учили меня и музыке...
Но сверстников детей вокруг меня не имелось
совсем». Так он и прожил свое догимназическое
детство
«в конце концов без настоящих то-

22

варящей, с которыми я бы .мог делиться своими
интересами и мыслями».
Какие это были мысли?
«Первый вопрос, который мне задала жизнь,
это был вопрос о смерти. Смерть отца, можно
сказать, перевернула вверх дном весь покой мо­
ей ребяческой бессознательности. Как это так:
отец вчера еще был вместе с нами, а сейчас его
уже нет и говорят — он умер? Что это значит
умер? Как это можно умереть? И значит:
умрет и моя мать? и значит — и я умру? Этого
быть не может!... Но ведь, факт на лицо, отца
больше уже нет. Что же с ним? И я жадно впи­
тываю в себя слова утешения и веры, которые
говорит мне моя мать: отец умер, но он там на
небесах. Там, где отец наш небесный, где бог,
которому мы молимся. Теперь надо молиться бо­
гу и за упокой души отца... И мать, и я, мы оба
молимся перед киотом в ее спальне, и то, что до
тех пор я делал машинально, не вкладывая ни­
какого чувства в крестное знамение, в поклоны,
в заученные слова молитвы, приобретает вдруг
для меня самый живой интерес, самый острый
смысл и я становлюсь по настоящему религиоз­
ным».

В этой картине пробуждения религиозного
сознания или религиозного чувства под влиянием
впечатлений смерти нет ничего специфического
для истории детских лет Ал. Н-ча. Путь к вере
через видение смерти удел миллионов и миллио­
нов людей всех возрастов. Но когда за образом
этих двух от’единенных от мира, душевно приту­
лившихся друг к другу существ, склонившихся в
23

материнской спальне перед киотом в молитве за
упокой души на небо взятого отца, встает это ви­
дение тихой, одинокой больной матери и тихого,
но душевно уже потревоженного мальчика, не
знающего детских игр, детских забав и шалостей,
лишенного детского общества, укутанного в ве­
черние отсветы монашествующей любви, — тогда
все это вместе взятое уже вполне специфично
подводит нас к пониманию дальних и изначаль­
ных источников той тоски,которая никогда надол­
го не уходила из душевного мира Ал. Н-ча, Ко­
гда через полстолетие с лишним автор этих, так
тяжко и неохотно писавшихся им воспоминаний,
в которых он так тщательно избегал всего лично­
го, всего интимного, влечется все таки памятью
к этим грустным исходным берегам своей жиз­
ни, тогда это слишком печальное и слишком не­
преложное свидетельство того, с какой неизбыв­
ностью эти вечерние тени его детства следовали
за ним на всем протяжении его жизненного пути.

24

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОТ'ЕДИНЕНИЕ.

Летом 1881 года в возрасте 12 лет мальчика
отдали в 3-й класс гимназии. Это был большой
и очень тяжко давшийся перелом в жизни Ал.
Н-ча. В шумную среду сверстников, детей, кото­
рые были моложе и старше его, в обстановку
разнообразно и хаотически скрещивающихся ин­
тересов, в месиво различных и противоположных
характеров, вкусов и культурно-психологических
типов, 12-летний мальчик попадает сразу из мо­
настырской кельи, где одиночествовали вдвоем
— он да мать. И поразительно — он и среди
этих нескольких десятков мальчиков и юношей
остается до конца от’единенным. В этой самой
подробной части мемуаров, посвященной гимна­
зии, нет ни одного указания на то, чтобы за
шесть лет своего пребывания в ней молодой
Потресов с кем нибудь из учеников завязал
тесную дружбу, выходящую за пределы узко­
школьных интересов. Он упоминает с симпатией
несколько имен учеников, впоследствии вписав­
25

ших свои имена в историю интеллигентской эли­
ты России. Но нет в этих воспоминаниях ни од­
ной строки, по которой можно было бы дога­
даться, что вот тот или иной мальчик был его
закадычным другом, поверенным его души, соуча­
стником его внутреннего мира. Он дает очень
яркие описания велико и средне-возрастной шпа­
ны, рыцарей бунтующего против учителей орде­
на балбесов и ожесточенно верных себе лентяев,
он совсем мельком останавливается на группе от­
личных и отличнейших учеников в составе 10-15
человек, среди которых он сам занимал первое
место, но нет в его памяти, сосредоточенной на
этом периоде его роста, образа друга-товарища,
хотя бы только на этот период школьной стези
вошедшего в его жизнь, соединившегося с ним
на крепко в радостях и печалях умственного и
душевного созревания.
Молодой Потресов и в школе, на' этой об­
ширной и шумной арене юности, от’единен й
замкнут в себе. Шесть лет школы не разруша­
ют преграды, отделяющей его от благодатного
и крепящего хаоса жизни. При чтении этой ча­
сти его воспоминаний получается, наоборот, та­
кое впечатление, что эти годы школьной жизни
гораздо больше научили его тому, от чего во
что бы то ни стало надо от’единиться, чем тому,
к чему надо во что бы то ни стало присоединить­
ся, с чем надо слиться, во что надо себя вольно
и радостно окунуть. За эти годы могущественно
выростают его умственные интересы, он вбирает
в себя бездну знаний, он лучший ученик не толь­
ко потому, что в нем громадный запас интеллек­

26

туальных дарований, совсем не потому, что это
лестно и, похвально числиться в медалистах, но в
значительной мере потому, что ему как то ничто
не мешает: внешний шум жизни ему не мешает,
потому что он замкнут в себе...
Конечно, он добросовестно выполняет гимна­
зический закон классной а'нтиучительской соли­
дарности. Но он участвует в этой извечной оп­
позиции без всякого увлечения, без внутреннего
оправдания для себя ее необходимости. Он ви­
дит возле себя несколько подлипал, молодых да
ранних Подхалимовых, и его нравственный ин­
стинкт, конечно, не позволит ему ничего такого,
что в глазах недоверчивой и ревнивой гимнази­
ческой вольницы может его приблизить к этим
образцовым питомцам почтенного учебного за­
ведения. Но ему самому пафос этой гимназиче­
ской вольницы совершенно чужд. Может быть
еще тогда в гимназии в психике Ал. Н-ча заро­
дились первые элементы того отвращения к пу­
стопорожней революционности и пустяковому
грохоту слова, которое впоследствии было так
характерно для всего его политического миросо­
зерцания. Однако это нисколько не ослабляет
печального смысла его самоизоляции уже в те
ранние годы.
В своих воспоминаниях об этом гимназиче­
ском периоде своей жизни Ал. Ник. как бы чув­
ствует, что школа могла бы радикально изме­
нить его характер и внести в ранний ноктюрн
его души пассажи более светлого стиля. Он вспо­
минает, что поступление в гимназию — «было в
моей жизни целым событием». До этого момен­

27

та он — «целиком и без остатка принадлежал,
семье, жил одними ее интересами, не выходил
из ее круга и строя. Теперь было не то. С мо­
мента вступления в гимназию, я как бы вдруг
раздвоился: единственный сын у матери, вокруг
которого, как вокруг центра, вращались мысли и
заботы семьи, я становился, надев мундир гимна­
зиста, вместе с тем и частью какого то вне семьи
существующего целого... Это был в настоящем
смысле слова переворот в моей психике: прихо­
дилось налаживать отношения, ранее мне совсем
неведомые, с товарищеской средой гимназистов,
приходилось устанавливать свое место в оценке
производившейся ученикам преподавательским
персоналом; и, наконец, не сразу, конечно, но
постепенно шаг за шагом, пришлось определить
и свое отношение, дать и свою оценку учрежде­
нию, гимназической науке, учителям».
В этой программе предстоявших к разреше­
нию жизненных задач Ал. Ник. больше всего
справился с пунктами, касающимися «оценки» и
меньше всего с пунктом, касающимся «отноше­
ний». Органической частью того «целого», о ко­
тором он говорит, Ал. Ник. не стал. И тут сказал­
ся парадокс, характерный для всей его дальней­
шей жизни. Ал. Ник. великолепно понимал лю­
дей, инстинктивно быстро ориентировался в их
оценке, но все это с минимальной дозой тесных
органических отношений с ними. Воспоминания
его о школе отразили эту громадную уже тогда
способность опенки и ориентации в людских от­
ношениях, но одновременно и личную его отда­
ленность от этих отношений. Похоже было на то,
28

что для того, чтобы об’ект наблюдения наиболее
четко отразился, был бы в «фокусе» его воспри­
нимающего аппарата, об’ектив этого аппарата
должен был находиться в известном отдалении
от об'екта. Таков был закон его интеллектуалъ,
ной и душевной оптики.
Школа дала ему громадный материал наблю­
дений и оценки, но не дала ему радостей тесно­
го, веселого, бурлящего, портящего «кондуит­
ный список» товарищеского содружества. На­
стоящего детства у Ал. Н-ча не было. Фотогра­
фическая карточка его того времени в гимнази­
ческом мундире дает нам образ прекрасного в
своей одухотворенности подростка, с грустным
выражением глаз, с большим уже тогда лбом, —
образ так удивительно гармонирующий со всем
тем, что нам известно о Потресове тех ранних
лет...
На гимназических годах обрываются мемуары
Ал. Н-ча. Все, что известно о его студенческих
годах и обо всем процессе созревания Потресова — социалиста и революционера, Потресова —
марксиста и социалдемократа, все это добросо­
вестно собрано историком Б. Николаевским в его
литературно-политической биографии Ал. Н-ча,
составленной чрезвычайно об’ективно и дающей
прочную опору для изучения роли и значения
Ал. Н-ча в истории русского марксизма и рус­
ской социалдемократии. Последние две-три стра­
ницы мемуаров самого Ал. Н-ча, касающиеся ду­
ховных влияний, под воздействием которых сло­
жилось его общественное миросозерцание, ме­
муаров, обрывающихся на самом интересном ме­

2d

сте, служат ценным введением в эту точную и
фактическую работу, которую дал Б. Николаев­
ский.
Но у нас есть некоторая возможность про­
верить, куда в своем душевном развитии и в фор­
мировании своего характера пришел к середине
90-х годов А. Н. Потресов, тогда уже вполне сло­
жившийся марксист, социалдемократ и револю­
ционер. К этому времени, независимо от тех или
иных его литературных или политических оказательств, Ал. Ник., в сознании нескольких близ­
ко знавших его людей высокой общественно­
культурной пробы, человек исключительных да­
рований, уже тот «большой человек», который
так духовно зачаровывал всех присматривавших­
ся к нему в течении всей остальной его жизни.
Уже тогда в нем, из неведомых глубин, просве­
чивает совершенство духовной и моральной кра­
соты. Уже тогда при общении с ним нельзя из­
бавиться от впечатления, что этому человеку
страшно много дано.
«Страшно», это в том смысле, что когда на мо­
лодом еще человеке сосредотачиваются такие
большие духовно-идеологические надежды, тогда
это для души чистой, свободной от тщеславия и
от натужно вырываемых у судьбы успехов, ве­
ликое бремя, могущее человека придавить или
же увеличить требования его к самому себе до
такой степени, которая уже ложится камнем на
волю к осуществлению. Успех имеет два крайних
полюса: на одном он человека развращает и под­
стрекает к снижающей импровизационной де­
шевке; на другом он так неумолимо гонит чело­

30

века на кручи все более адекватного и совершен­
ного воплощения своих дарований, что человеку
становится страшно за самого себя и он начина­
ет бояться возможной пропасти, образующейся
между ним и его творением.
Ал. Ник. был бесконечно далек от первого
полюса успеха, но, к сожалению, слишком бли­
зок ко второму. Уже тогда, когда только начи­
нался его общественный и интеллектуальный
расцвет, когда люди даровитые в таком возра­
сте скорее склонны преувеличивать, чем пре­
уменьшать свои возможности, уже тогда сказы­
вается у Ал. Н-ча неверие в свои силы, тот страх
за недостаточное с его точки зрения совершен­
ство выполнения, которые неотступно преследо­
вали его всю жизнь, которые так существенно
отразились на чисто количественной стороне его
творчества. Есть основания опасаться, что они
существенно отразились и на качественной сто­
роне, отразились печально в том смысле, что
удерживали его от ряда больших заданий, быв­
ших ему вполне по плечу духовно и интеллек­
туально, но мысль о которых до крайней степе­
ни обостряла это его чувство неверия в себя.
Мне придется к этой стороне дела вернуться впо­
следствии. Сейчас важно только установить од­
но: к средине 90-х годов между 20 и 30 годами
своей жизни Ал. Ник. выступает перед людьми,
близко его знавшими, в ореоле большого чело­
века и этот ореол уже начинает превращаться
для него в тяжелую ношу избыточной ответ­
ственности.
Этот большой и этот уже вполне сложивший­
31

ся человек несет в себе еще в более развитом
виде те элементы внутренней драмы, начало ко­
торых мы могли проследить у него в его раннем
детстве. От этого времени сохранилась связка
писем к нему, обнимающая целое десятилетие.
Это письма женщины, старше его лет на 20, ле­
леявшей в своей сложной и тонкой душе высо­
кий образ своего интеллектуального любимца,
гордая им за русскую интеллигенцию и за марк­
систское и социалдемократическое направление
русской общественной мысли и политического
движения, которым она сама беззаветно служи­
ла. Теперь еще далеко не время опубликовывать
ее письма и может быть лучше даже и не назы­
вать ее имени. Одно только важно установить:
это был человек, внутренне и внешне разнооб­
разно связанный с русской литературной и ин­
теллигентско-демократической элитой и в этом
ее качестве ее преданность Ал. Н-чу и высокая
оценка его духовной силы являлись бы свидетель­
ством непреложным, если бы мы даже не знали
всей его дальнейшей жизни. В ту пору эта жен­
щина знала Потресова-человека, как никто дру­
гой. В ее письмах к нему мы сейчас находим
оценки и наставления, глубокую проникновен­
ность которых мы теперь, спустя 40 лет, можем
оценить с благодарным удивлением.
И вот постоянная досада, постоянная боль
этого корреспондента: замкнутость Ал. Н-ча в
самом себе. Она за это журит его «чудищем»,
«недотрогой», она' корит его «недотрожество» и
настоятельно рекомендует ему сократить в себе
свои «недотроги». Она пишет: «Вы такой недо-

32

грога по всему складу Вашей жизни и характе­
ра, что я-боюсь до них коснуться и словом, и
наблюдением»... Даже только одним наблюде­
нием! И это пишет человек, который в то время
(лето 1895 г.) самое близкое к нему душевно
существо. Даже только для наблюдения тонко­
го и преданного ему человека его душевная обо­
лочка оказывается болезненно-чувствительной.
Она доверяет ему тяжесть своих личных, слож­
ных и мучительных, переживаний и находит в
нем, в его умном и грустном взгляде, полное по­
нимание, но себя самого он стремится перед нею
глухо закрыть. Она пишет ему, как людей «от­
пугивает Ваше молчание и — «не тронь меня».
Через три года, когда Ал. Ник. находится в ссыл­
ке в Вятской губернии, она в своих письмах к
нему вновь возвращается к той же волнующей
ее теме об от’единености от мира своего любим­
ца. «Часто в Вашем письме ищу слова от чело­
века к человеку, не «вообще», и не нахожу его».
В иных письмах она пробует подойти к этой
замкнутости Ал. Н-ча генетически. «Обстановка
детской и юношеской жизни воспитала в Вас од­
ну губительную черту, слишком обособила Вашу
личную жизнь от жизни других». И в другом
письме нечто приближающееся к воплю отчая­
ния: «Проклятое барство; особнячество»... И как
всегда рядом добрые ласковые советы: «И какая
это задача важная — согласить высшие проявле­
ния индивидуализма с глубокой общительно­
стью. Без этого — как неприглядна и тяжела бу­
дет жизнь».
В одном из писем она пытается система'тизи33

3

ровать свои впечатления от Ал. Н-ча, прибегая
к методу сравнения его с собою. «Вы окруже­
ны атмосферой с в о е й, за ней, за этой атмос­
ферой следует безвоздушное пространство и да­
лее - вновь атмосфера, имеющая в центре всю
общую человеческую жизнь... Мыслью, созна­
нием Вы витаете в общей атмосфере, но живете
Вы всем своим организмом в своей атмосфе­
ре, которой слиться с общей мешает безвоздуш­
ное пространство. Я же принадлежу к тому типу
существ, у которых нет обособленной атмосфе­
ры, которых ничто органически не отделяет от
общего, а только ближайшие части общей атмос­
феры больше нагреты органической теплотой,
лучеиспускаемой индивидуальным я. Чувствовать
близость, разделять жизнь других для меня про­
исходит незаметно, совершенно естественно. Вы
же должны втянуть человека в свою атмосферу
или пытаться самому проникнуть в общую (что,
увы, никак удасться не может). Процесс втягива­
ния не легок и сопряжен с неприятной необходи­
мостью удалять человека обратно, когда он ока­
зывается в атмосфере ненужным или неприят­
ным... Ох уж это безвоздушное пространство!
Как я его мучительно чувствую почти в каждом
Вашем письме».
Наступают иногда моменты, когда самому Ал.
Н-чу становится так холодно за этой безвоздуш­
ной оградой, что он уже не может удержаться
от явственно слышимого стона. «Можно рехнуть­
ся от морального одиночества» — пишет он ей.
Она ему наставительно отвечает: «не от мораль­
ного, милостивый государь, моральность только

34

частица того целого, которое мучит Вас и дол­
жно мучить». В другой раз, по одному частно­
му поводу, Ал. Ник. выражает сомнение, «спосо­
бен ли я еще отзываться на чужое горе, чужую
боль». Она ему с той же нравоучительной ласко­
востью отвечает: «Черты, унаследованные от
прошлого, не сотрете в себе, а способность со­
чувствия не парализуйте мыслями о бессилии.
Сочувствие и понимание сами по себе сила, не
глушите, не бойтесь их проявления».
Но такие сдержанные раскрытия своей вну­
тренней тоски крайне редки для Ал. Н-ча. Он ко­
пит в себе молчаливо тревоги своей души, но
чаша никогда не переливается наружу через
край, точно с каждой новой каплей отравы дно
этой чаши опускается все ниже, чаша становит­
ся все глубже. И через год после этих писем его
корреспондентка как бы ощущает полное свое
бессилие вывести своего друга из темницы, в ка­
кую он себя запер: «хотелось бы пробежать по
тропинке от души к душе и прикоснуться к Вам,
но чувствую, что не нужно».
Сам Ал. Ник. тем более томился этой своей
отчужденностью от бытовой, толщи жизни, что
эта отчужденность ощущалась им не только как
душевный ущерб, но может быть еще более, как
ущерб интеллектуальный. В этом отношении
чрезвычайно показательна одна его статья 1915
года, в которой он жалуется на отсутствие в
тогдашней русской литературе художественно­
синтетических типов и ситуаций, которые позво­
лили бы проникнуть во внутрений мир нового
человека, новых социально-психологических от­
35

ношений, рожденных исторической ломкой, про­
исшедшей за предшествующую четверть века в
России. Ал. Ник. писал:
«По всему фронту русской жизни произво­
дится перелицовка психики — слагаются новые
комбинации, формуются новые типы, рождаются
новые души.
Но мы знаем конкретно, поименно, почти в
лицо — старых героев, и не знаем тех новых,
которые пришли этим старым на смену — героев
перелицовки.
Кто
они? их психологическая
складка, их типовые разновидности, их душевные
конфликты? Мы, их современники, должны бы,
казалось, знать их доподлинно, ибо они — это
мы, и знание их это в значительной степени са­
мопознание. И, однако, этого знания-самопозна ­
ния у нас нет, и понятно, почему его
нет: его не дала нам художествен­
ная литература, изменившая своей
почти столетней традиции.
Мы обычно, к сожалению, не дооцениваем
эту работу проникновения в жизнь, которую з а
нас до недавнего времени проделывала литера­
тура'; мы почему то склонны забывать, что толь­
ко этой работе обязаны мы нашим истинным зна­
нием прошлого, и, наоборот, отсутствию ее дол­
жны приписать в очень сильной степени, что мы
бродим в потьмах настоящего.
Настоящее распределено по полочкам, рас­
классифицировано наукой и публицистикой. Мы
твердо и без запинки определяем направление
общественного развития, рост капитализма, по­
явление новых классов и групп, метаморфозу
старых, борьбу общественных сил в ее всяких

36

варияциях. И еще свободнее обращаемся мы в
сфере идейных обозначений и кличек: народник,
марксист, либерал и проч, и проч.
Но за этими кличками, как и за всеми публи­
цистическими определениями,
нет непо­
средственной живой конкрет­
ности. Живая конкретность не достигает этих
определений, не сливается с ними, ибо слиться
с ними ей мешает ее первобытный хаос. Она
должна быть еще предварительно типизирована,
символизирована, обобщена, при этом оставаясь
в своем обобщении конкретностью. Т. е. она дол­
жна стать об'ектом художества — и тогда
она войдет в сознание, наполнит плотью и кро­
вью наши абстрактные формулы, и схемы на­
стоящего времени превратит в такие же много­
говорящие образы, какими она расцветила нашу
предыдущую историю. («Сборник», стр. 208.
Курсив мой).

Здесь и далее в статье поставлен в принци­
пиальной форме ряд сложных проблем познания
мира литературой и познания мира через литера­
туру. Ответа на эти вопросы Ал. Ник. не дает, да
и это невозможно было в рамках газетной ста­
тьи, написанной «по поводу» одного литератур­
но неудачного, но общественно знаменательного
романа. Но для нас сейчас не это важно, а важ­
но, как в этих рассуждениях внезапно отобрази­
лась смятенная душа самого их автора. Его
ignorabimus — не знаем, неоткуда узнать: —
есть социологические формулы, но нет органи­
ческого тепла конкретной жизни, — все это не
рассуждения «вообще» о литературе, а стон взы37

снующей души, томящейся в своей от’единенности. Даже родной мир революционной де­
мократии предстает перед испытующим взором
только своей стерильно-холодной геометрией
идей. «Примечательно, что мы, в точности зная
общественно-идейный фасад демократии, не зна­
ем ее психологического intérieur’a, не ведаем,
какие за ка'ждым из этих моментов обществен­
ности, политики, идейной эволюции, борьбы та­
ятся или таились характерные для них душевные
процессы и какие стоят характерные люди».
Ал. Ник. винит в этом современную ему ху­
дожественную литературу. Он хочет в ней най­
ти якорь спасения от гнетущей его боли психологически-бытового отщепенства, он ищет близ­
ких, хорошо знакомых, душевно открывшихся
ему людей... в литературе, т. е. в конце концов
все-таки в каком-то обобщении, хотя и художе­
ственном. Он вспоминает при этом значитель­
ные образы Тургенева и характеризует портрет
Базарова неслучайными словами: «удивительное
обобщение, широчайшие скобки,
в которые заключено огромное количество под­
слушанных и подсмотренных черточек жизни». У
него лично, по скудости его бытовых житейскипрозаических корней в окружающей действи­
тельности нет этих «подслушанных и подсмотрен­
ных черточек», поэтому у него и нет достаточно
материала для тех обобщений, которые давала в
таком блеске прежняя литература и которых он
не находил в современной. Его иск к этой совре­
менной ему литературе был не иском критика,
писателя, социолога, но иском одинокого чело­

38

века, которому тяжки и непосильны были вери­
ги его отчужденности.
И так вот, из всего того, что мы знаем об
Ал. Н-че, складывается его сложный и противо­
речивый драматический образ, его «психологи­
ческий intérieur». Большой человек, но и слабый
человек. Горячий, страстный общественно-поли­
тический и интеллектуальный темперамент — и
гнездящаяся внутри тоска, парализующая и по­
жирающая громадные духовные сокровища,
скрытые в нем. Клокочущие внутри творческие
силы, и оглядка, недоверие к себе при всякой
практической задаче воплощения. Чарующее об­
хождение с людьми, изысканность природно­
аристократического такта, жеста, слова, выраже­
ния лица, и переходящая в нервную судорогу
реакция на фальшь, на позу, на самодовольство,
на генеральство, на фикцию, на неискренность
и лицемерие. Совершенный образ внешней гар­
монии и цельности, что-то по нестеровски сурово-просветленное в дни своих физических недо­
моганий, каких у него было в жизни слишком
много
и вспуганные тени его издавна потрево­
женной души.
Болезни, многие и долгие болезни, усугубля­
ют до крайности его замкнутость, его отрыв от
прозы жизни, от ее бытовых узлов и плетений
— отрыв, унаследованный от воспитания и со­
циальной среды, освободившей его, притом, до
коммунистического пленения, и от борьбы за ку­
сок хлеба. В буднях прозаической жизни —
всегда подопечный вплоть до того, что и в ссыл­
ку, не слишком физически страшную, он едет

39

вместе с бонной своих самых ранних детских
лет, которая после смерти матери становится
еще на долгие годы стражем всего его физиче­
ского существования. И это в свою очередь изо­
лирует Ал. Н-ча от тех соприкосновений с про­
зой жизни, отсутствие которых сыграло такую пе­
чальную роль в образовании его характера.
Но то, что было в начале излишеством, ста­
новится затем уже необходимостью. Необходи­
мой, неотмыслимой основой всего его существо­
вания до последнего его дыхания становится лю­
бовь-тревога, любовь-служение соединившейся с
ним навеки женщины. С усложнением его неду­
гов. с обострением его реакции на ранящие при­
косновения жизни эти жертвенные спутники его
жизни становятся уже совершенно необходимы­
ми не только для сохранения его духовного, но
и просто физического существования. Так и про­
ходит она, вся его очень сложная жизнь, от на­
чала до конца, в отдаленной от забот суетного
мира замкнутой психосфере. В этот мир внизу,
полный забот и треволнений, он проникает толь­
ко мыслью, только сознанием своим, проявляя
порой изумительную проницательность оценок и
ориентации, но он совершенно лишен тех щу­
пальцев с присосками, при помощи которых
жизнь не только усваивается, но и осваивается.
Отсюда одно из грустнейших явлений его
биографии: в жизни у него нет друзей крепкой
жизненной связи. У него порой много друзей
идейных, политических, друзей его духовного мира. Но у него только один друг жизни, всей
жизни, во всем ее бытовом разнообразии. Вокруг

40

него почти всегда имеется несколько человек,
глубоко ему преданных, зачарованных его духов­
ной красотой и умственной силой. Заботиться о
нем, помогать ему приходится иногда... тайно,
чтобы этими конкретными оказательствами друж­
бы не приневоливать его к выходу за пределы
своей замкнутости, выходу, который для него бу­
дет, быть может, болезненным. Только люди
большой души и большого нравственного очаро­
вания могут порождать в других такое безкорыстие дружбы, таящейся от об’екта своего.
Но именно это великое достоинство Ал. Н-ча
было об'ективно и великим горем его жизни. Бы­
ло бы лучше, если бы люди его меньше щади­
ли, были бы к нему более эгоистически-требовательны, менее считались бы с тем пафосом ди­
станции, который так сильно излучался всем ду­
ховным существом Ал. Н-ча. Ему в жизни не по­
везло: ему не повстречались на его жизненном
пути люди, которые, в органическом слиянии ду­
шевной отваги и душевного такта, могли бы
прорваться сквозь психологические заграждения,
отделявшие Ал. Н-ча от людей, к нему тянув­
шихся. Его слишком щадили не только самые
близкие, но и более дальние. И те, и другие пре­
граду вокруг личности Ал. Н-ча не уничтожали,
а еще более укрепляли...

41

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

РУССКИЙ ИНТЕЛЛИГЕНТ.

Этому человеку по всем своим душевным и
умственным предпосылкам как бы самой приро­
дой предназначена была роль литературного бор­
ца-идеолога в стиле той общественно-литератур­
ной и культурно-психологической традиции, ко­
торую создали и окружили в сознании поколе­
ний русской интеллигенции высоким ореолом та­
кие люди, как Добролюбов и Герцен.
Я не случайно назвал эти два имени из бле­
стящей плеяды «властителей дум» 60-х годов.
Один — более демократ, другой — более «ба­
рин» — оба они оставили наиболее глубокие сле­
ды в интеллектуальном обиходе А. Потресова. В
начале 900-х годов Ал. Ник. еще цитирует Доб­
ролюбова точно современника, без всяких ре­
троспективных оговорок. Добролюбов как то
особенно мил и дорог его общественно-литера­
турному дарованию. Но было много в Ал. Ник.
и от культурно-психологической осанкй Герце­
на. На сочинения Герцена он при первой его по­
43

ездке заграницу в 1889 году набрасывается с та­
кою страстью и забвением всего окружающего,
что совершенно не замечает тех красот природы,
на лоно которой он специально для ее созерца­
ния отправился. Из книг Герцена он сооружает
себе нечто вроде корсета, который, он благопо­
лучно и провозит на себе в Россию, и в его по­
литической истории это первый его революцион­
ный акт. Что в страстности литературного сти­
ля А. Потресова имеется много от Герцена — это
не подлежит никакому сомнению, как не подле­
жит сомнению и то, что в А. Потресове было
много от герценовского отвращения ко всякого
рода' духовному плебейству. Весьма мало подхо­
дит к Ал. Н-чу образ Чернышевского, в котором
было много от «профессора» с рационалистиче­
ской сушью всего его литературного стиля, от
«желчевика», замешанного на угрюмых семинар­
ско-разночинных дрожжах. И совсем уже орга­
нически враждебен ему Писарев, как и все раз­
нообразные виды «писаревщины» вообще.
Здесь в воспоминаниях Ал. Н-ча имеются ин­
тересные указания, непосредственно примыкаю­
щие к нашей теме. Для гимназиста-подростка
средины 80-х годов властителями дум были не
ближайшие к нему по эпохе семидесятники, а
хронологически уже дальние шестидесятники.

«Также, как вероятно, многим из моих свер­
стников, не казалось мне анахронизмом мое увле­
чение шестидесятниками. С их кругом идей я
ощущал непосредственную близость. И если ро­
ман «Что делать», благодаря своим художествен­
ным недостаткам, уже не действовал заразитсль44

но и казался, пожалуй, достаточно таки прими­
тивным и устаревшим, то за то насущно нужным
и интересным представлялись вопросы, поды­
мавшиеся публицистикой и литературной крити­
кой Добролюбова. И при этом симпатия к Доб­
ролюбову, по крайней мере у меня, антагони­
стически оборачивалась против литературно соб­
лазнительного творчества Писарева и, кажется,
первые споры, которые мне пришлось вести на
своем веку, вращались вокруг имени Писарева,
толкования Писаревым Базарова и воспетого им
нигилизма, который отталкивал меня упрощен­
ностью своих решений».
К семидесятникам в их народнической ипо­
стаси Ал. Ник. присмотрелся уже значительно
позже, когда на прочность его марксистской
убежденности идеологические соблазны народ­
ничества уже не могли действовать. Характерно
для его умственного склада и то обстоятельство,
что — «романы Тургенева подымали в моей ду­
ше больше волнующих вопросов, чем художе­
ственно более значительные произведения Тол­
стого».
Конечно, этот путь общественного и духов­
ного развития через русскую критику характе­
рен для громадных пластов русской демократи­
ческой интеллигенции; в примере Ал. Н-ча тут
нет ничего исключительного. И тем не менее для
всех, знавших его более или менее близко, не
оставалось незамеченным, что отсветы той плея­
ды страстотерпцев русского интеллигентского со­
знания на Ал. Н-че держались как то крепче,
проникали глубже в его духовный мир, чем на

45

многих других его сверстниках марксистской
школы. С точки зрения тематики своего творче­
ства к этой линии русских критиков гораздо бли­
же подходил Г. Плеханов. Но десятилетия пре­
бывания его заграницей без всякого общения с
русской национальной почвой сделали его «ев­
ропейцем» в той мере, которая психологически и
стилистически как то уже контрастировала с той
очень почвенной и очень самобытной националь­
но-культурной атмосферой, в которую была пси­
хологически погружена вся эта плеяда шестиде­
сятников, несмотря на все ее догматическое за­
падничество. В этом отношении Ал. Ник. был са­
мой русской фигурой среди видных фигур рус­
ского марксизма.
Конечно, мы были бы поставлены в очень за­
труднительное положение, если бы от нас по­
требовался точный перечень тех культурно-пси­
хологических и стилистических элементов, из ка­
ких складывалась эта очень ярко выраженная
русская стать Ал. Н-ча. Однако, ни его настоя­
щий и глубоко обоснованный интернационализм
мышления, ни его настоящая европейская обра­
зованность, ни его «староверческий» марксизм,
вообще говоря, психологически опасный для кон­
сервирования «русского духа», ни его ожесто­
ченная борьба со всякого рода идеологическим
самобытничеством и теоретическим доморощенством — все это, вместе взятое, не в состоянии
было затушевать специфическую русскую окрас­
ку всего его духовного существа, чистый рус­
ский стиль всего его облика, включая сюда и его
внешность. Сложившийся духовно в конце 80-х
46

и начале 90-х годов Ал. Ник. в этом общем сти­
ле излучавшейся им культурной атмосферы так
и остался до конца жизни шестидесятником вы­
сокой русской интеллигентской марки. 70-е годы
вошли в его духовный инвентарь только своим
героически-революционным началом, но отнюдь
не своей тенденцией народолюбивого опрощен­
ства, бывшего ему не только чуждым, но и вну­
тренне враждебным. По конкретному же со­
циально-политическому содержанию своего миро­
созерцания, он, конечно, принадлежал уже со­
всем иной эпохе. Но принадлежал ли он ей це­
ликом ?
В новизне его ортодоксального марксизма
всегда ощущалась эта старина русского интел­
лигентского сознания и когда он впоследствии
резко обрушился на русских ревизионистов, то
вся страсть и трепет этой борьбы диктовались
ему не столько теоретическим отступничеством
этой новой школы от основ марксистской социо­
логии и экономики, сколько ее психологическим
отступничеством от духовного наследия револю­
ционно-демократической русской интеллигенции.
Его литературная борьба' с эпигонами народниче­
ства была опять таки не столько защитой доро­
гих ему принципов научного социализма, против
прекраснодушного утопизма позднейшей народ­
нической социологии, сколько борьбой против ли­
берально-реформистского разжижения былой ре­
волюционной традиции, за верность героическиподвижническому началу семидесятых годов.
Свою статью «Что случилось», посвященную
буржуазно-либеральному перерождению русско­

47

го легального марксизма, он кончает крайне ха­
рактерным для него призывом: «Я желал бы свое­
му поколению хоть сотую долю того револю­
ционного размаха, которым когда то обессмер­
тил себя семидесятник; я сказал бы моим едино­
мышленникам: выходите и выводите рабочее дви­
жение на широкий путь политической борьбы,
никогда и ни при каких условиях не поступай­
тесь своей общественной личностью, не отрекай­
тесь от славного прошлого разночинной интелли­
генции».
Для него это прошлое не было только пред­
метом мемориальной признательности и благо­
дарности, но и живым стимулом его времени.
С негодованием говорил он о том, как «у нас
вообще вошло теперь в моду смотреть с высоты
своего «научного» величия на деятельность
прошлого, вести историческое летоисчисление с
появления на свет первой, марксистской легаль­
ной книжки и обнаруживать... поразительное не­
вежество во всем, что касается наших предше­
ственников». Для него этот «старый разночинец»
был «недосягаемым образцом, до которого, как
до звезды небесной, далеко ученым мудрецам на­
шего времени». Начальный этап русского марк­
сизма воспринимался им в том же озарении раз­
ночинного прошлого и он об этом этапе писал:
«в молодых сердцах загорелась старая вера
(курсив мой), пробуждался революционный дух,
психология былого разночин­
ца праздновала свое возрож­
дение и смело-задорно вступала в нашу об­
щественную жизнь, прорывая цензурные плоти­
48

ны и расталкивая публику, дремавшую под мер­
ное журчдние «прогрессивных» речей». В то вре­
мя (1900 год) для него и самый русский марк­
сизм, строивший свои надежды-прогнозы на про­
буждении классовой самодеятельности пролетар­
ских масс, был всего только «общественным тече­
нием в определенной части русской интеллиген­
ціи, таким же кровным ее детищем, как и знаме­
нательное движение 70-х годов».
Устанавливая этот несомненный факт, Ал.
Ник. тогда еще не только не опасался его по­
следствий для русского рабочего движения, но
брал его всемерно под защиту от тех ревизио­
нистских «ученых мудрецов», которые в лице
П. Струве утверждали, что «бессословная интел­
лигенция, en masse не есть нечто существующее
отдельно от экономически господствующих клас­
сов», а всего только «кучка идеалистов», являю­
щихся в социологическом отношении «quantité
négligeable». Со всей этой социологической все­
ленской смазью русской интеллигенции Ал. Ник.
был решительно несогласен и не соглашался ни­
когда за всю свою дальнейшую жизнь.
Однако, через 5 лет после этого в своих ста­
тьях о «Наших злоключениях» ему этот самый
факт интеллигентской закваски русского маркси­
стского движения пришлось уже характеризо­
вать, как его ахиллесову пяту, как источник его
неизлечимых недугов. Общественно-психологиче­
ский анализ разночинной интеллигенции в ее
влиянии на русскую социалдемократию оказался
довольно таки беспощадным. Казалось, обаянию
русского разночинного интеллигента в душе и
49

4

сознании Ал. Ник. наступил конец. «Кровное де­
тище» этой воспетой им интеллигенции выгляде­
ло с точки зрения ближайшх и дальних целей
русской социалдемократии довольно таки беспо­
мощным и хилым. От неустранимых особенно­
стей русского интеллигентского сознания и роди­
лась эта длинная цепь беспощадно им вскрытых
«злоключений».
И все же: проницательный и беспощадный
социально-психологический анализ этого интел­
лигента не охладил в душе Ал. Н-ча его внутрен­
нюю привязанность, не разрушил его духовную
слитность именно с этим национально-культур­
ным типом русского общественного и идеологи­
ческого развития. Он остался верным рыцарем
русской революционно-демократической интелли­
генции и после того, как с такой наглядностью
показал себе и нам ее исторически обусловлен­
ные, наследственно передаваемые из’яны и бо­
лезни. Я сейчас еще живо помню его выступле­
ние в 1909 году в Петербурге в Литературном
Обществе в качестве оппонента по моему докла­
ду, посвященному болезненной для него теме:
буржуазно-капиталистическому перерождению ре­
волюционно-демократического интеллигента-раз­
ночинца. По поводу моего утверждения, что этот
излюбленный нами традиционный общественно­
психологический тип под влиянием социальноэкономической эволюции России обречен на ско­
рое исчезновение, — Ал. Ник. в недоуменно­
грустном тоне спрашивал: «почему ему исчез­
нуть? У него, ведь, есть еще такое множество
еще не разрешенных исторических задач! Как

50

ему уйти, когда эти задачи еще не разрешены!»
Дело не'в существе тогдашнего спора. То, что,
как мне тогда ка'залось, сотрет с лица земли рус­
ский капитализм, то по неисповедимым путям на­
шим стер с лица земли русской русский комму­
низм... Важно только то, что через 4 года после
того, как Ал. Ник. сам усумнился во многих сто­
ронах русского интеллигентского сознания и
страстно от него аппелирова'л к собственным
творческим силам рабочих масс, он защитно на­
сторожился и выступил в бой против утвержде­
ний о ликвидации освободительной миссии рус­
ской интеллигенции, как самостоятельной, обще­
ственно-политической силы. Так любящая мать
может и сама' весьма даже круто наказать свое
детище, но она ни за что не даст никому хотя
бы и пальцем его тронуть, хотя бы и за гораздо
более тяжкие проступки.
Эта любовь, однако, не была целостной и
гармоничной. Она проходила через тяжкие кри­
зисы и вновь державно утверждалась в своих,
только что развенчанных материалистическим ана­
лизом правах. В сознании и психике Ал. Н-ча
происходил тяжкий процесс какого то интеллигентоборчества: «верю, Господи, помоги моему
неверию»... Его вера проистекала из глубокого
культурно-психологического сродства, его неве­
рие — из глубокого историко-психологического
анализа, а непрочными мостками между его ве­
рой и неверием служила его мятущаяся между
этими двумя глубинами душа. В письме Л. Мар­
това к нему от 17/IV 1909 г. правильно подме­
чено, насколько эта его вера стояла в противо­
51

речии с его же блестящим анализом эволюции
русских общественных отношений. «Будущие
перспективы — писал Л. Мартов — исключают
не только «гегемонию пролетариата» в ста'ром
смысле (на этом особенно настаивал Ал. Ник.), но
и то пребывание интеллигентской демократии в
звании округленной категории «разночинной ин­
теллигенции», на котором так стоите Вы и Володя
(брат Л. Мартова — В. Левицкий), возражая Да­
ну и Ст. Ивановичу. «Разночинская» самобыт­
ность интеллигенции есть явление той же фор­
мации, что и гегемония пролетариата, «социа­
лизм» крестьянства и либерализм дворянской
земщины. А Вы, кажется, из всех этих принад­
лежностей дооктябрьского периода (до 1905 г.)
хотите сохранить разночинскую самобытность,
т. е. «внебуржуазность» разночинца интеллигент­
ской демократии. Это непоследова'гельно...»
В своих ответных замечаниях на это место из
письма Л. Мартова Ал. Ник. вновь возвращает­
ся к своему диалектическому неверию и тут уже
совершенно правильная информация Л. Мартова'
о выступлениях Ал. Н-ча по вопросу об интелли­
генции рисуется ему как «какое то странное и не­
понятное для меня недоразумение. Вы ссылае­
тесь на какое то мое возражение Дану и Ивано­
вичу, в котором, де, я доказывал дальнейшее со­
хранение у нас «разночинной интеллигенции»,
да еще как «вне-буржуазной» категории. Опять
не знаю, откуда Вы это взяли». Дальнейшие его
соображения на эту тему вполне подчинены
строгости материалистического айализа. Однако,
и здесь заключительный аккорд таков: «есть, од­
52

нако, действительно один момент, который под­
держивает, консолидирует до поры, до времени
это понятие, это — общность задачи, присущей
различным общественным группам». (Имеется,
очевидно, в виду историческая задача' свержения
или преодоления самодержавия).
Ал. Ник. явно, однако, преуменьшал харак­
тер, значение и назначение той связи, которая
делала' для него из «разночинной интеллиген­
ции» центральный, стержень всего его мироощу­
щения. Должны были наступить страшные дни
и месяцы дикого разгула антиинтеллигентской
стихии разнузданного большевиками «бунта ра­
бов» для того, чтобы среди обломков исполин­
ского крушения свободно и страстно зазвучало
у Ал. Н-ча его интеллигентское «верую». Слу­
чай для этого представился в связи с юбилеем
«Русского Богатства». Ал. Ник. напечатал ему в
«Дне» (15/ІІ 1918 г.) «привет» и в нем мы чи­
таем следующие знаменательные строки:

«Мы — старые марксисты — научились те­
перь горьким опытом ценить в «Русском Богат­
стве» преемственность нашей интеллигентской
демократической культуры. Для нас, чем боль­
ше за последнее десятилетие выявлялось варвар­
ство русской общественности, глубоко проник­
шее в толщу народных низов и всего будто бы
цивилизованного общества, чем резче ударяла
нас по сознанию в год революции вся чудовищ­
ность вандализма нашего истинно-русского боль­
шевистского лже-марксизма, тем ясней станови­
лась для нас такая же необходимость держаться
за накопленный культурный капитал русской ин­

53

теллигенции, как когда то необходимость заста­
вила покойного руководителя «Рус. Богатства»,
Н. К. Михайловского, ощутить потребность уце­
питься за «бюст Белинского». Помните его зна­
менательные, по-истине исторические слова: «Ес­
ли в мою комнату вломится жизнь со всеми ее
бытовыми особенностями и разобьет бюст Белин­
ского и сожжет мои книги, я не покорюсь и лю­
дям деревни. Я буду драться»... Для нас «Рус­
ское Богатство» сейчас есть символ вот этого
культа Белинского и с ним связанных ценностей,
которых бессильна коснуться рука дерзновенно­
го времени, которые непреходяще вечны и явля­
ются нашей святыней. Для нас дорого то, что
оно не сгибает колени перед «людьми деревни»
или города, ни перед какими кумирами дня и бе­
режно, несмотря ни на' что, проносит через все
препятствия русского катастрофического разви­
тия, те идеи правды и справедливости, которые
откристаллизовались в процессе многострадаль­
ного роста русского демократического и социаль­
ного сознания. Кто бы ни напал на мой «бюст
Белинского», я буду драться»...
Не забудем, что эти строки писал человек,
который за 17 лет до того обрушился и на «Рус­
ское Богатство», и на Н. К. Михайловского ста­
тьей «Современная Весталка», крайняя резкость
которой выделяется даже в полемическом багаже
Ал. Н-ча, не слишком ласково трактовавшего
своих идейных противников. Конечно, обращаясь
с приветом к «Русскому Богатству», как к харак­
терному представителю русской интеллигентской
традиции, Ал. Ник. ни в какой мере не сдавал
ему своих марксистских позиций, но тогда, среди
54

грохота всеобщего крушения вопрос стоял так,
что не до теоретического жиру, а быть бы живу,
тут нужно было воззвать к непреходящему, к
вечному, к глубинной основе всего своего духов­
ного бытия — а она' оказалась здесь: в мораль­
ной и культурной традиции русской разночинной
интеллигенции.
Совершенно несомненно: сколько бы умствен­
ной зоркости и аналитического бесстрашия Ал.
Ник. ни проявил в своем подходе к миру этой
интеллигенции, это все таки был наиболее ему
близкий мир, родной, кровно свой, выйти из ко­
торого он не только не мог, но и не хотел. У
него была громадная способность социально-пси­
хологического анализа' и других миров. Его
статьи «О пролетарской культуре», печатавшие­
ся в 1913-1914 гг. в «Нашей Заре» за много лет
до действительных открытий, сдела'нных в этой
области де-Маном в его «Психологии социализ­
ма», были полны изумительными по проницатель­
ности экскурсами в душевно-культурный обиход
современного сознательного пролетариата. Но в
то время, как де-Ман пришел к своим выводам
и оценкам, пройдя через огонь и воду и медные
трубы рабочей жизни и практического рабочего
движения, те же примерно выводы и оценки бы­
ли задолго до того предвосхищены от'е.линенным
от практической жизни и от личных переживаний
социальной борьбы стопроцентным русским ин­
теллигентом.
Этот «барин» и до мозга костей столбовой
русский интеллигент сумел стать духовным цен­
тром и об’единить вокруг себя узами благодар­
55

ной симпатии и умственного интереса стопро­
центных пролетариев. Это были те небольшие,
правда', но квалифицированные элементы рабоче­
го движения, которые в Петербурге и в других
городах образовали группы выдающихся руково­
дителей движения — кадры так наз. «рабочей
интеллигенции».
Понимать и чутко внимать он мог и иным ми­
рам, но его собственный мир,собственная обитель
духа была все таки здесь — мир русской интел­
лигенции. В мире социально-политических и куль­
турно-идеологических исканий русской револю­
ционно-демократической интеллигенции Ал. Ник.
чувствовал себя, как рыба в воде, и когда он
подходил к этой сложной и тонкой проблематике
русской интеллигентской души, то тут его боль­
шое литературное дарование находило свое наи­
более а'лекватное выражение. Недаром апогеем
его литературного творчества является цикл ста­
тей, посвященных изумительно-тонкому социаль­
но-психологическому анализу разночинной, отщепенской, революционной и марксистской души
русской интеллигенции («Что случилось», «На­
ши злоключения»). При всей его громадной эру­
диции в этих вопросах, при всем его материалистическо-об’ективном методе исследования, его
подход к этим вопросам не был все таки подхо­
дом «спеца», не отвлеченной дедукцией извне
наблюдающего ума, а индукцией изнутри иду­
щих, но систематизируемых и освещаемых обще­
ственно-культурным идеалом переживаний.
В этом отношении характерен самый стиль
писаний Ал. Н-ча. Это стиль радикальной публи56

цистики и радикальной литературной критики
60-х годоч. Здесь он последовательный верный
себе литературно-стилистический «старовер». За­
мечательно, что в литературном наследстве этого
пионера марксиста' на русской почве, в отличие
от его соратников — практиков и теоретиков
русского марксизма — невозможно найти цитаты
из Маркса, — явление редкостное в литературе
русского марксизма. Но зато в этом литератур­
ном наследстве очень много цитат из СалтыковаЩедрина и Добролюбова. Он говорит с русской
интеллигенцией языком не только идейного, но
и стилистического наследства 60-х годов и весь,
как теперь выразились бы, «климат» его писаний
настолько насыщен разночинным радикализмом
той эпохи, что, напр., в статье своей «О «наслед­
стве» и «наследниках» он считает нужным облечь
существенную ча'сть своей аргументации, на­
правленной против эпигонов народничества, в
форму монолога воображаемо-воскресшего «от­
щепенца» тех, литературно и общественно оболь­
стительных для Ал. Н-ча, времен. Не подлежит
сомнению, что в этих его литературно-стилисти­
ческих влечениях сказалась та его русская сти­
хия, которую я отметил выше.
Из этой его почвенной русской закваски вы­
текает особое отношение Ал. Н-ча к политиче­
ской эмиграции. Из всех видных людей русской
социалдемократии Ал. Ник. был наименее эми­
грант в сложном психологическом содержании
этого понятия. Он и по длительности своего пре­
бывания в эмиграции не успел достаточно вжить­
ся в этот фантасмагорический мир. Можно сомне­
57

ваться, успело ли бы и длительное время разру­
шить в нем его инстинктивное отталкивание от
эмигрантской атмосферы. Факт во всяком случае
таков, что это отталкивание, проявляющееся
весьма часто у людей, уже достаточно испивших
из этой горькой чаши, у Ал. Н-ча обнаружива­
ется сразу при первых же его шагах на этой на­
ционально-обесцвеченной почве. Между тем ша­
ги эти были связаны с громадным событием в
истории русской, социалдемократии и всего рус­
ского освободительного движения в целом. Ведь,
в этом знаменательном 1900 году Потресов вме­
сте с Мартовым и Лениным переезжают заграни­
цу, основывают «Искру» и «Зарю» и создают с
самого же начала больной внутри, но внешне
очень сильный и облагающий огромной сферой
организационно-политического влияния организм
— Российскую Социал-Демократическую Рабо­
чую Партию, РСДРП.
Эта поездка А. Потресова заграницу с планом
создания большого центрального политического
органа и научного журнала, в общих чертах вы­
работанным еще в России, следует за первым
большим литературно-политическим разочарова­
нием, можно сказать - первой большой поли­
тической и идеологической драмой, каких впо­
следствии было не мало в жизни Ал. Н-ча. Это
было драмой русского легального марксизма, в
развитии и самом рождении которого Ал. Ник.
сыграл совершенно исключительную по своему
значению роль. В несколько лет русский легаль­
ный марксизм, бурей ворвавшийся в тишь да
гладь, в мир легких и ленивых пошевеливаний
58

русской идеологической мысли того времени,
утвердился-горделивым властелином на высотах
русской журналистики, несмотря на яростные
преследования цензуры. Поток статей, книг, ре­
чей и докладов марксистского направления был
громаден. Создалось настоящее поветрие, против
которого трудно было устоять формировавшимся
тогда кадрам новой русской интеллигенции. Из­
данием нескольких марксистских книг, в том чи­
сле произведений Г. Плеханова, литературно-ор­
ганизационным участием в ряде других предприя­
тий марксистского направления, влиянием, благо­
даря своим литературно-издательским связям, на
подбор издававшейся переводной литературы —
всем этим А. Потресов многосторонне вложился в
победный марш легального марксизма по стогнам
российской литературы.
И вот через несколько лет одним из первых
он же и стал замечать этот своеобразный соииально<политическіий аромат торжествовавшего
марксизма: это был не революционный аромат
социализма, а' довольно таки тяжелый дух нали­
вавшегося социально и идеологически русского
капитализма. Перейдя с западно-европейской поч­
вы на русскую, этот марксизм из учения О капи­
тализме превратился как то незаметно в учение
ДЛЯ капитализма. В лице скоро народившейся
школы русских ревизионистов во главе со Стру­
ве, бернштейнианство, на Западе связанное с ра­
бочим движением даже более тесными практиче­
скими узами, чем ортодоксия, превратилось в
России в идеологического герольда русского ка­
питализма, торжествовавшего свои победы над

59

русской экономической и общественной отстало,
стью. Обозревая эти печальные метаморфозы
русского легального марксизма, Ал. Ник. вспо­
минал слова Желябова на процессе 1-го марта
«в нашей деятельности была юность, розовая
мечтательная, и, если она прошла, то не мы тому
виной». И вот на месте, где эта юность пышно
цвела, воцарилась тишь общественно-психологи­
ческого запустения. Общественно выродившийся
легальный марксизм точно поставил себе задачу
— «справиться со старым греховодником и влить
в жилы буйному детищу свободы и пролетарской
ненависти овечью кровь постепеновца». Ал. Ник.
был вынужден признать, что «эта деликатная
операция в конце концов увенчалась успехом».
Нужно было экстренно спасать революцион­
ное лицо русского марксизма, нужно было во
что бы то ни стало отмежеваться от политиче­
ски скомпрометированного гнезда, в котором ре­
волюционно-социалистические орлы высидели оп­
портунистических либеральных утят... Это от­
крытие подлинного социально-политического ли­
ца преобладавшего уже тогда течения русского
легального марксизма было настолько психоло­
гически ошеломляющим, что бегство заграницу,
где для выявления революционного лица русско­
го марксизма не было никаких полицейских пре­
пятствий и где уже в течении ряда лет работа­
ла «Группа Освобождения Труда» во главе с
Плехановым, Аксельродом и Засулич, стало такой
психологической необходимостью, что об нее
разбились все сомнения относительно отрица­
тельных сторон эмигрантского бытия. Идея боль-

60

того политического органа и научного журнала
больше всего .была взлелеяна Ал. Н-чем и, очу­
тившись заграницей, он отдался ее осуществле­
нию с большим увлечением, обнаружив даже при
этом довольно неожиданную для всего его ду­
ховного облика практическую расторопность и
энергию.
И вот — поразительно: в это самое время
большой и увлекательной работы, в которую Ал.
Ник. вложился со всей своей страстью, живущая
в его душе тоска оборачивается острой тоской
ио родине. Ему уже в это время в высокой ме­
ре не по себе в этой эмигрантской атмосфере.
Уже было несколько специфических эмигрант­
ских столкновений, из-за которых, по выраже­
нию Ленина, «Искра» чуть не погасла. Уже
угнездился в душе этот холод эмигрантского не­
уюта и уже больно раздвоена душа, тянущаяся
назад в Россию как раз во время большого и
плодотворного, абсолютно необходимого эми­
грантского строительства. Частичку этих своих
печальных переживаний того времени он дове­
ряет той его корреспондентке, на письма кото­
рой мы ссылались выше, и она ему отвечает: «Вы
считаете дни зарубежной жизни с отвращением,
думая только о водворении в отечество, в Петер­
бург... Ваша ностальгия произвела на меня очень
сильное впечатление... Шиллеру, чтобы работать,
нужен был запах гнилых яблок, Вам гнилая ат­
мосфера нашей питерской жизни». В этих ее
письмах конца 1900 и начала 1901 г. встречает­
ся ряд указаний на ту тему, что «жизнь скла­
дывается для Вас невесело при необходимости
61

для здоровья жить на чужбине, которая Вам
опротивела». И дальше о «хандре и тоске по ро­
дине» вот в этот самый момент большой и нуж­
ной эмигрантской работы...
Для его тогдашнего душевного состояния
характерны эти частые его переезды с места на
место. Отчасти они вызывались плохим состоя­
нием его здоровья. Но громадную роль тут игра­
ли тот эмигрантский неуют, то «одиночество на
людях», жалобы на которые то и дело попада­
ются в его письмах. Эмиграция становится для
него ловушкой, из которой ему еще долго не вы­
браться и после того, как душевно он вполне
созрел к тому, чтобы окончательно отрясти прах
эмигрантщины от своих ног. Фактически, вслед­
ствие ряда тяжких политических и моральных
разочарований, он уж очень скоро чужд эми­
грации и то, что он для нее делает —
это скорее вериги долга, чем вольное влечение
столь свойственной ему политической страсти.
Раскол только что созданной на сумбурном 2-м
с'езде партии; обнаружившийся очень ярко амо­
рализм многих деятелей родившегося тогда боль­
шевизма; не только политический, но и мораль­
ный разрыв на всю жизнь с Лениным; обилие
того «человеческого, слишком человеческого» в
эмигрантском быту, отвращение к чему доводи­
ло его до физических судорог — фактически по
ряду всех этих причин Ал. Ник. был уже почти
совершенно оторван от эмигрантского мира. Он
в нем пленник несчастно сложившихся для него
обстоятельств, но не органическая часть даже
той стороны эмигрантской деятельности, которая

62

тогда имела несомненное положительное и твор­
ческое значение. При первой возможности он
осенью 1905 г. уезжает в Россию.
В то время, как он готовится к этой поездке,
чувствуется уже ясно, что скоро все эти эми­
грантские дела и дни потеряют всякий политиче­
ский смысл. В России раскачивается огромная
революционная волна. Редакция «Искры» пере­
бирается поближе к России — в Вену. Скоро,
конечно, и она прекратится и ее редакционный
состав должен будет вернуться на родину. Ал.
Ник. формально принадлежит еще к этому соста­
ву, хотя реальные связи его съ редакцией к это­
му времени уже очень слабы. Однако, не выжи­
дая неизбежного развития событий, он спешит
заявить о своем выходе из редакционной колле­
гии. В письме его к Ек. Ник. Потресовой от 9/Ѵ1
1905 г. имеется такая показательная фраза: «Не­
много писал и много думал... о ликвидации ре­
дакторства и об от’езде в родные края». Решение
о выходе из «Искры» действительно не было им­
пульсивным. В этом решении, конечно, сказался
и политический мотив: фактическая невозмож­
ность отвечать за содержание органа и влиять
на него. Но решающим моментом было тут ощу­
щение эмигрантского удушья, которое больше
стало невмоготу. Для своего душевного спокой­
ствия ему нужен был этот, практически может
быть уже излишний, но символически облегчи­
тельный жест: ныне отпущаеши! К этому време­
ни терзающее его «одиночество на людях» —
это уже одиночество даже и в тесной среде мень­
шевиков, в которой тоже начинают вызревать
63

«маленькие Ленины». В сохранившемся от того
времени письменном комментарии к этому уходу
Ал. Н-ча из редакции «Искры» близкий ему ду­
шевно человек именно моральными моментами
об’ясняет этот уход. Прежде, чем ступить на
почву родной земли Ал. Н-чу нужно было по­
кончить с эмигрантской полосой своей жизни и
чисто символически...
В дальнейшем, когда после разгрома револю­
ции 1905 г. контр-революция вновь создала по­
литическую и психологическую базу для воз­
никновения большой социалдемократической эми­
грации, Ал. Ник. всеми силами сопротивляется
ее соблазнам. Мало того, что он сам туда не
едет — он еще в своей переписке с Л. Марто­
вым восстает энергично против широких эмигрантски-литературных замыслов, в которых ему
чувствуется начало решительно им отрицаемой
организационной и идейной гегемонии заграни­
цы над русскими работниками на местах. Широ­
ковещательное извещение об издании заграни­
цей «Голоса Социалдемократа» — «на меня пах­
нуло об’явлением об издании старой «Искры»,
этим добрым старым временем, казалось, безвоз­
вратно ушедшим и вот собирающимся вновь вос­
креснуть. Знаете: публика, которую я здесь ви­
дел, только руками разводила' от недоумения, а
недругам нашим — благодарнейший материал
для иронии... Вижу уже издали драму каких то
теней в безвоздушном пространстве. Знаете,
обидно, больно, невыносимо...» В этой переписке
сквозит у Ал. Н-ча еле прикрытое недоверие к
способности людей противостоять соблазнам той

64

т. н. «партийной жизни», которая наполнена
страстями организационных склок и раздуваемых
в трагедии пустяков. Он знает, что «загранич­
ное кружковое существование имеет свою логи­
ку, неумолимую последовательность», и к этой
неумолимой последовательности принадлежит со­
чинительство всяческих схем, «являющихся не
более, как продуктом абстрагированного от жиз­
ненных фактов мышления, игрою ума, жаждуще­
го во что бы то ни стало найти практические и
теоретические ответы на вопросы, на которые
пока еще вообще нельзя дать ответов» (Письмо
от 9/П 1908 г.). Он инстинктивно противится
всему тому, что может, хотя бы и для не посвя­
щенных, поднять удельный, вес эмигрантских
предприятий, тем более, что он убежден, что «ор­
ган колониальной среды есть только лучшее
средство замариновать и погубить тех писателей,
которые принесут себя в жертву этому органу»
(З/ІІІ 1908 г.). Для него худосочный русский
журнальчик, вынужденный прибегать к густой
эзоповщине, преследуемый властью и финасово
тщедушный
все еще гораздо большая цен­
ность, чем вся эта' иерархическая пышность из­
даваемых в эмиграции «центральных органов»,
пользующихся полной свободой слова... в пустом
пространстве.
Его собственная мечта того времени — это
«толстый журнал» направления, менее претен­
дующий на лозунги и готовые решения и более
всего посвящающий себя научной проработке
и идеологическому освещению основных проблем
политической, социальной и культурной эволю­

65
Б

ции эпохи. Толстый журнал направления
это
для него не только вместительная форма, но
еще и какой то особый общественный и духов­
ный соблазн, восходящий к традиции 60-х годов.
Добролюбовский «Современник» для него не
только досконально знаемый им факт из истории
русской журналистики, но и какое то живое и
трепещущее переживание. Недаром, рассказывая
в «Что случилось» общественную историю рус­
ского разночинца, Ал. Ник. вспоминает, как этот
разночинец — «унес в свое подпольное царство
добрую долю того энтузиазма, которым когда’ то
зажигала своих слушателей литературная пропо­
ведь «Современника». Толстый журнал направле­
ния с большим литературно-критическим отделом
— это взыскуемый им град, в котором он наде­
ялся высвободить теснившиеся в глубинах его
интеллекта силы.
Его чрезвычайно тревожит духовная узость и
скудость современной ему русской социалдемократической тематики. Он пишет Мартову: «Что­
бы спасти «меньшевизм», марксизм — я не знаю,
право, как назвать то, что подлежит спасению —
нужно выпрыгнуть из привычного круга вопро­
сов, нужно лезть и в экономию, и в историю, от­
вечать детально и обстоятельно на вопрос о том,
почему мистика делает успехи в России за по­
следнее десятилетие, каков общественный смысл
литературной «революции» и т. д., и т. д. Нуж­
но овладеть такими областями ведения, в которые
мы до сих пор не хаживали». Он, вопреки недо­
разумению своего адресата, не отрицает необхо­
димости публицистики, но пишет он — «если

66

понимать се такою, какая она была за послед­
ние годы, практически-тактическая, с определен­
ным комплексом подлежащих решению вопросов,
с поставленными себе рамками, то — пожалуй —
такой публицистике сейчас не воскреснуть
ни в каком случае и не привлечь ничьего внима­
ния. Но, ведь, публицистику можно понимать и
гораздо более широко. Ведь, Бельтов с его мониз­
мом был публицистом для своего времени, хотя
и не укладывался в рамки тех интересов и во­
просов, которые занимали нас в течении всего
нашего искровского периода, а тем паче перио­
да меньшевистского. Есть целый ряд проблем,
над которыми нам надо поработать, чтобы утвер­
дить себя, как идейное течение, и ко­
торые надо пустить в обращение, чтобы прико­
вать к себе внимание публики. Такая публи­
цистика тесно сплетается с серьезной работой
исследования, такая публицистика есть то, на
чем я стою, во имя чего я отстаиваю журнал»
(3-го марта 1908 г.).
И вот тут наиболее ярко обнаруживается
культурно-историческая трагедия А. Потресова.
Его идеал «толстого журнала» направления не
осуществился, социалдемократическая ипостась
былого «Современника» не была создана, теснив­
шиеся в глубине его интеллекта силы высвобож­
дены не были... Не только потому, что не на­
шлось для них мечта'емой литературно-издатель­
ской формы, но по ряду более глубоких причин,
обусловивших и эту финансовую, организацион­
ную и редакционную невозможность эту мечтаемую форму осуществить.
67

Тут могущественно действовали в разнообраз­
ных сочетаниях факторы суб’ективного и об’екіивного характера и о первых из них я доста­
точно говорил на предыдущих страницах. Еще
раньше, чем наткнуться на внешние препятствия,
эти невысвобожденные силы Ал. Н-ча должны
были на первых этапах своего пути проходить
через сложный лабиринт его смятенной души. А
когда эти этапы удавалось преодолевать, то на
сцену выступали причины об’ективного харак­
тера.
О них дальше.

68

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЧЕЛОВЕК И ЭПОХА.

Большие социально-политические движения
революционного характера всегда бывают край­
не расточительными в использовании втянутых в
них человеческих сил. Они далеко не всегда ста­
вят надлежащего человека на надлежащее место.
Они вынуждены давать не только фельдфебелей
в Вольтеры, но и Вольтеров в фельдфебеля... С
тех пор, как разбуженная социальная совесть и
моральное сознание Ал. Н-ча толкнули его в ря­
ды социалистического и революционного движе­
ния - с тех пор он оторвался от основного
стержня своего духовного призвания. По за­
остренности тогдашнего русского революционно­
социалистического движения на немногих пун­
ктах практической программы движению этому
нужен был не Потресов-«философ», но Потресов«воин». В истории жизни Ал. Н-ча не было и
такого длительного периода общественно-полити­
ческого застоя и реакции, когда отсутствие рев­
нивого спроса на немедленную практическую
69

утилизацию дарований человека дает им возмож­
ность созреть в такую непреодолимую духовную
силу, какой уже не страшны расточительность в
использовании человека последующей эпохой
под’ема и развернутой борьбы. Не было в психи­
ке Ал. Н-ча и этого бережения себя «для более
важного», для того, что будет «потом». Для та­
кой хозяйственности в расходовании своих сил
Ал. Ник. был прежде всего слишком скромен. Он
всегда делал то, что «надо», если только для
этого хватало его сил. Отсюда такой парадокс
его биографии, что почти на самой заре своей
общественно-политической
деятельности
этот
блестяще одаренный писатель выступает
перед нами в роли издателя нескольких
марксистских книг и вкладывает в это дело не
только доставшиеся ему по наследству средства,
но еще и очень много личного внимания и сил.
Это нисколько не преуменьшает громадного зна­
чения для истории русского марксизма этой ро­
ли Ал. Н-ча, как издателя, но это же и подчер­
кивает расточительную небрежность развиваю­
щегося движения в распределении ролей между
его руководящими участниками. Ал. Ник. делал
то, что надо...
Нужно тут же признать, что, как это видно
из работы Б. Николаевского, группа ближай­
ших его товарищей, с которыми ему приходи­
лось работать, была достаточно чуткой, чтобы
выделять для Ал. Н-ча функции, менее связанные
с прозаической суетой организационного строи­
тельства, среди которой он всегда себя чувство­
вал до крайности неуютно. В Ал. Н-че уже очень

70

рано его товарищи почуяли не только большую
силу, но и сложную психику и, надо думать, чи­
сто инстинктивно берегли его, выделяя среди
многочисленных «надо» такие, какие ради Ал.
Н-ча переходили в осторожные «не надо». Но за
всем тем развивавшемуся тогда' быстро движе­
нию не нужен был весь этот старомодный, слиш­
ком раздумчивый и медлительный характер ду­
ховно-культурных устремлений, которыми боль­
шой и внутренний Потресов просвечивал сквозь
значительного и внешнего Потресова. Здесь не
было ничьей вины и никакого духовного жесто­
косердия рачительных практиков движения. Та­
ков был стиль эпохи и стиль всего движения и сам
Ал. Ник. вольно и радостно себя расходовал еще
более, может быть, расточительно, чем это нуж­
но было его более практическим товарищам в сти­
ле рано уже прозванного «стариком» Ленина,
и никогда не старевшего, вечно молодого рево­
люционного «студента» Мартова. Дело было не
в людях, а в эпохе. А эпоха девальвировала ду­
ховные ценности, уменьшая в них золотое со­
держание теории и обходясь неразменными бу­
мажками повседневного публицистического обо­
рота. Золотое же покрытие марксистской орто­
доксии хранилось, непроверяемое и непроветри­
ваемое в темных подвалах под замком.
В самом А. Потресове жило какое то внутрен­
нее сопротивление всем попыткам отодвинуть его
от повседневной практики движения на высоты
теоретического и духовного Олимпа, какие ему
казались какой то горькой, хотя и почетной
ссылкой. В этом отношении характерен один эпи­
71

зод, слегка намеченный в уже использованной
нами переписке. Не подлежало никакому сомне­
нию, что по своему теоретическому охвату и об­
щей теоретической настроенности быстро преус­
певшая в конце 90-х годов группа русских кри­
тиков марксизма во глав с П. Струве стояла в
общем выше действовавших на русской почве
ортодоксов. Отрыв их от рабочего движения об­
легчал им восхождение на Гималаи очень отвле­
ченных и очень сублимированных теорий, хотя
возможно и то, что внутренняя склонность к этим
восхождениям явилась одной из причин самого
отхода от задач практической борьбы. Ортодок­
сальная критика русского ревизионизма очень
остро и проницательно, во многих отношениях
пророчески, изобличала общественно-политиче­
ские корни этого русского ревизионизма и те со­
циально-политические ягодки, которые произра­
стут на этом прекрасном древе -чистого позна­
ния. Но ортодоксия слишком часто уклонялась от
спора по существу поднятых вопросов.
Из одного черновика письма Ал. Н-ча к П.
Струве, датированного августом 1899 г., видно,
что Ал. Ник. при всей его безусловной и безого­
ворочной враждебности ко всему ревизионист­
скому течению в России и заграницей, ощущал
все таки необходимость какой то реформы в
марксизме. Но его исторической значительности
полезно из этого письма привести несколько вы­
держек. Ал. Ник. пишет:
«Вне всякого сомнения, я не отрицаю суще­
ствование марксистского кризиса и серьезность

72

его... Я стою за «реформу» и вижу настоятель­
ную необходимость оживить застоявшуюся об­
щественную мысль. (За «реформу» повторяю:
Бернштейн сделал попытку не развить или ре­
формировать учение, а разрушить его, раз­
рушить всю его общественную сторо­
ну, все, что сообщало учению определенный об­
щественный смысл). Я, конечно, считаюсь с аб­
страктной возможностью, что дальнейший анализ
общественных явлений приведет к отрицанию
всяческих «перспектив будущего» (т. е. перспек­
тив крушения капитализма и социальной револю­
ции в тогдашнем катастрофическом понимании
этих терминов. Ст. Ив.). Если случится такое не­
счастие (а для Вас оно уже на лицо), то я на­
деюсь иметь мужество сделать из него надлежа­
щие выводы. По крайней мере я не спрячусь.
Публицистам, отражавшим на себе или, вернее,
выражавшим известный общественно-психологи­
ческий тип, неизбежной составной частью кото­
рого были и «перспективы будущего», таким пуб­
лицистам нужно честно сложить перо и уйти».

В письме, конечно, не пишут научных трак­
татов. Однако, из приведенных выдержек крайне
наглядно проступает тот общественно-психоло­
гический и чисто прагматический угол, под кото­
рым велась борьба с русским ревизионизмом. Это
была не борьба с научными предпосылками, а с
общественно-политическими последствиями. И хо­
тя сам Ал. Ник. вполне сознавал, что в теорети­
ческом царстве марксизма не все к тому времени
было ладно и назрела настоятельная необходи­
мость реформ, однако, его собственные волнения
направлены не на эту научную сторону, а' на об­

73

щественно-политическое значение поднятой ре­
визионистами научной суматохи.

Его корреспондентка, на которую мы уже
ссылались, стояла на другой точке зрения. Ей
казалось необходимым выступить против русско­
го ревизионизма его собственным научным и во
всяком случае теоретическим оружием. В связи с
этой перепиской между П. Струве и А. Потресовым и в той же половине 1899 г. она убеждает
Ал. Н-ча усиленно заняться «философией», что­
бы быть в состоянии сразиться со Струве, Туган-Барановским и другими видными теоретика­
ми русского ревизионизма на их же собственной
почве. Ал. Ник. отнесся к этим советам насторо­
женно-отрицательно, как к попытке увести его
на бесстрастный к злобе дня отвлеченный Олимп,
от боевой общественно-политической журнали­
стики к «академизму». Его корреспондентка в
ответном письме поправляет его в том смысле,
что желательным идеалом является соединение
этих двух сторон литературной деятельности.
«Эта двойственность громадный плюс над «ними»
и неужели в Вас самих не сильно сознание Ваше­
го одиночества?».
Через 9 примерно лет после этой переписки
он в письме к Мартову сам сознает недостаточ­
ность и односторонность того направления, какое
приняла борьба с русскими критиками марксиз­
ма. «Не можем же мы, в самом деле, обойти тот
факт, что вопросы партийно-политические преоб­
ладали над вопросами теоретическими и разра­
ботка теоретических вопросов оборвалась преж­

74

девременно, в сущности не успев как следует
посчитаться с .«идеалистами». Плеханов сводил
счеты, главным образом, с бернштейниа'нцами,
которые тоже в это время, по крайней мере в ли­
це Струве, начали привлекать к себе внимание
уже только или преимущественно, как либералы»
(23/Х 1908 г.). За несколько месяцев до того,
как мы видели это из уже цитированного пись­
ма, он сам настаивал на том, что «нужно вы­
прыгнуть из привычного круга вопросов», «нуж­
но овладеть такими областями ведения, куда мы
до сих пор не хаживали».
И однако: это печальное превращение рас­
цветшего ревизионизма в идеологический покров
довольно недвусмысленных буржуазно-консерва­
тивных настроений, все эти психологические и
политические метаморфозы богов ученого Олим­
па заронили в нем какое то инстинктивное оттал­
кивание от этих переселений в стерильные ат­
мосферы отвлеченного мышления. С величайшим
сарказмом он писал в 1900 году про легальную
марксистскую литературу, как, «сдавленная цен­
зурными тисками, причесанная, тихая она усерд­
но занималась старыми перепевами, семейно-ли­
тературной перепиской о рынках и другими, столь
же животрепещущими вопросами», и как «ищу­
щая общественного знания молодежь начиняется
трактатами о ценности, о рынках, о лимитации,
мотивации и прочих высокомудрых материях».
Через 10 лет эти «высокомудрые материи» вы­
зывают в нем новый прилив раздражения и уже
в виде религиозно-философского поветрия.
Рассвирепевшая после революции 1905 года

75

реакция освободила ряд марксистских писателей,
преимущественно из большевистского лагеря,
уже до того проявлявших интерес к проблемам
религиозно-философского миросозерцания, от за­
бот суетного политического света и они запойно
ринулись на эти темы, в трактовке которых они
весьма существенно отклонились от ортодоксаль­
но-материалистической
философии марксизма.
Дело дошло до того, что даже очень мало фило­
софский Ленин вышел, что называется, «из се­
бя» и в несколько недель родил пухлый фило­
софско-наезднический трактат против антимате­
риалистической и антидиалектической нечисти,
расплодившейся в его же собственной фракции.
По причине философских разногласий о веши в
себе и о степени опасности или безопасности
махизма для марксизма зачесались у многих стол­
пов философской ортодоксии руки для удаления
из партии еретических вольнодумцев. И тогда
все это не весьма приятное зрелище философ­
ско-партийной завирухи вызвало в Ал. Н-че при­
лив острого раздражения и, не разбирая, кто
прав, кто виноват в разгоревшихся спорах, он
беспощадно наказал обоих в очень резкой статье
под названием «Почему пустяки одолели?» В
этих «пустяках» он видел тяжкий результат об­
щественной депрессии и бегство от запросов ре­
альной жизни.
С внешней стороны это резко-нетерпимое от­
ношение Ал. Н-ча к этим, хотя бы и в сумбур­
ной и конфузной форме, бороздившим обще­
ственное сознание философским и миросозерца­
тельным исканиям, производило тяжелое впечат­
76

ление духовного консерватизма, вызвавшее про­
тесты и со стороны общественно-политически
близких ему людей. В оправдание своей позиции
он писал Л. Мартову:
«Партия, как идейное движение, укрепляется
прежде всего разработкой тех вопросов, кото­
рые являются вопросами «обществоведения» —
если можно так выразиться. Идейное движение
укрепляется, когда оттачивается оружие — ма­
териалистическое понимание истории, марксизм,
как исторический метод, когда внимание направ­
ляется в первую голову на историю, политиче­
скую экономию, на исследование прошлого и на­
стоящего во взаимоотношениях общественных
классов и их идеологических проэкций. Когда же
этого нет и философствование принимает вид по­
ветрия при полной летаргии в идейной жизни
вообще, тогда мне представляется дело неладным.
Тут неблагополучно! И само по себе почтенное
занятие философией приобретает в своем гипер­
трофированном виде значение показателя, что
что-то гнило в этом царстве. Только с точки зре­
ния этой диспропорции, как показателя небла­
гополучия, я и подхожу к спору марксистов с
махистами, ни мало не имея в виду затыкать им
рот и мешать им упражняться в этом деле: упраж­
няйтесь на славу, но только не придавайте вашим
занятиям несоответствующего им характера и не
забывайте, что спор по специальным философ­
ским вопросам, в гораздо большей степени, чем
любой экономический спор о ценности и т. п.,
недоступен партийной массе, что он по существу
остается и не может не оставаться спором среди
посвященных. При таких условиях тем менее воз­
можно заставлять партийную массу' присягать то­

77

му, что понятно и доступно только этой клике
посвященных. Ведь, не случайно же, что Каут­
ский — кажется, довольно таки образованный
человек — оказывается профаном в философии...
Это не случайность и из этого надо сделать со­
ответствующие выводы» (26/ІѴ 1910 г.).
Я привел эту длинную цитату не потому, что
все высказанные в ней мысли кажутся мне пра­
вильными. Больше того, можно положительно
утверждать, что проявившаяся в этом письме
тенденция ограничить область социалистического
ведения только тем, что в данный момент доступ­
но «партийной массе» — эта тенденция стоит в
резком противоречии со всем духовным обликом
Ал. Н-ча, который никогда не сотворял себе ку­
мира ни из партийной и ни из безпартийной мас­
сы в данном состоянии ее интеллектуальной зре­
лости. Сам он по роду и стилю своей литератур­
ной деятельности был гораздо больше обращен
к интеллигентской элите, чем к широким массам,
и, правильно или неправильно, предполагая, что
Каутский в философии профан, он то хорошо
знал, что создатели научного социализма дале­
ко такими профанами не были, а идеологическая
история русской интеллигенции имеет своими
истоками как раз страстные философскц-этические споры. Впрочем, из приведенных выше вы­
держек из его писем видно, что он сам давал се­
бе отчет в том, насколько идеология русского
марксизма страдала от слишком прагматического
подхода к входившим в поле его умственного
зрения проблемам.
Теперь, оглядываясь на всю его жизнь и при­

78

слушиваясь к основному звучанию его души, на­
чинаешь невольно видеть во всех этих противо­
речиях и безусловных недоразумениях его обще­
ственно-литературной биографии отражение ос­
новной трагедии его духа: попирания им в самом
себе тех громадных интеллектуальных сил, кото­
рые не могли победно вырваться наружу как по
суб'ективным условиям своей собственной, слож­
ной души, так и по об'ективным условиям эпохи
и того движения, которому он отдал все свои
силы без всякого расчета своего истинного при­
звания.
Среди этих об'ективных условий наиболее
трагическую роль сыграло для него безлюдье, от­
сутствие вокруг него интеллектуального квали­
фицированного содружества работников мысли и
пера. Вся история русского марксизма вела роко­
вым образом к этому его одиночеству на людях.
В своей статье «О кружковом марксизме и об ин­
теллигентской социалдемократии» Ал. Ник. под­
водил страшный итог раздробления и утечки социалдемократических сил. Марксистский народ
«пошел розно» и — констатирует автор — «ста­
новилось довольно таки просторно, чтобы не ска­
зать пустынно, в рядах марксистской, социалдемократической интеллигенции». Характеристика
эта относилась к началу 900-х годов, когда от
марксизма ушла блестящая сама по себе плеяда
«критиков» и «идеалистов» и когда, е другой сто­
роны, появившаяся на исторической арене партия
социалистов-революционеров в борьбе обретала
право на внимание со стороны широких слоев
радикальной русской интеллигенции. В остав­

79

шихся верными пролетарскому социализму ря­
дах произошел в свою очередь раскол между
«экономистами» и «политиками». Марксистское
царство разделилось на ся. Для собирания, умно­
жения и организации социалдемократических сил
создана была при активном участии Ал. Н-ча
«Искра». Через 5 лет после ее возникновения
Ал. Ник. писал об этом периоде:
«Когда «Искра» еще только зачиналась, была
брошена в оборот сакраментальная формула: не­
обходимо размежеваться прежде, чем соединять­
ся. И с того дня и до настоящего времени социалдемократия занимается — в поте лица своего —
размежеванием. Пять целых лет! И до сих пор не
видно конца кра'ю этому ее упражнению. Она
готова размежевываться до пульверизации и все
таки не может подойти к обещанному формулой
вожделенному моменту соединения. Она разме­
жевывается! Так больной, который бредит, готов
сбросить с себя все и остаться в чем мать роди­
ла и разбить себе голову о стену, потому что
внутренняя боль его тела, порождения его боль­
ной головы, проэктируются им на экране созна­
ния, как вещи в себе, как самостоятельные при­
чины его бед».

Раскол на «меньшевиков» и «большевиков»
формально как будто происходил в рамках сопиалдемократии, но каждая из частей распавшего­
ся недолгого целого отрицала за другой частью
право на эти рамки и обе части были по своему
правы, потому что, если одна из них была еще социалдемократией, то другая безусловно не могла
80

уже ею быть. К началу великой войны исчез и
меньшевизм, как целостное течение.
Вот среди этого множества русел, по кото­
рым растеклась худосочными ручейками россий­
ская социалдемократия и должны были распреде­
литься ее, не слишком то обильные, вообще го­
воря, интеллектуальные силы. Для меньшевизма
печальная сторона этого процесса усугублялась
тем, что он был идейно и морально-политически
чище и строже большевизма и вследствие этого
входы в него для людей всякого интеллигентско­
го звания и промысла были гораздо уже. Это бы­
ло недостатком его достоинств, между тем как
большевизм пожинал большие профиты от до­
стоинств своих недостатков: своей безпринцип­
ности, своего умения спариваться с любым духов­
ным видом, лишь бы его экземпляры обладали
терпимостью к организационно - политическим
комбинациям и махинациям «высшего руковод­
ства». За эту цену внутри большевизма можно
было себе купить сравнительно большую свобо­
ду для индивидуальной идеологической окраски,
между тем как в меньшевизме никто такой цены
не требовал: «высшим руководством» можно было
и пренебрегать, но за то и идейные рамки были
гораздо уже. С точки зрения идейной меньше­
визм был в гораздо большей мере кружком «сво­
их», «нашей публикой», чем большевизм.
Вот из такого кружка «нашей публики» Ал.
Ник. и должен был выбирать себе литературно­
идеологическое содружество. Задача эта стала
совершенно непосильной после того, как наибо­
лее квалифицированные силы меньшевизма очу­

81

6

тились в эмиграции, а в России кроме самого
Ал. Н-ча, остались только практики движения,
бравшиеся за литературно-идеологическое ору­
жие не столько по призванию, сколько по необ­
ходимости. Отсюда мучительное для него интел­
лектуальное одиночество и ряд горьких жалоб на
безлюдье.
Созданный им в 1910 году журнал «Наша
Заря» — журнал, хотя и не «толстый», но и не
совсем тонкий — оставляет его глубоко неудо­
влетворенным. Ему мечталась арена большого
идеологического охвата с разработкой основных
проблем русского и международного социализма,
а получился очень нужный и очень полезный ор­
ган практиков русской социалдемократии, в кото­
ром публицистика неизбежно должна была све­
стись к организационно-тактической рецептуре.
Журнал возник в январе 1910 г., а в апреле того
же года он пишет Мартову: «я был, как Вы это
хорошо знаете, с самого начала большим песси­
мистом и не был в числе тех, кто во что бы то
ни стало хотел создать орган. Теперь для меня
совершенно очевидно, как, впрочем и раньше,
что сил российских из рук вон мало, что, если
Вы, Федор Ильич (Дан), Петр Павлович (Мас­
лов) и Мартынов не приложите с своей, стороны
усилий и не будете рассматривать этот орган,
как такую же свою арену действий, какой она
является для петербуржцев, то просто не стоит
и огород городить». С «Нашей Зарей» случилось
то, что он еще до ее возникновения писал Мар­
тову о литературных планах и возможностях те­
чения. Ему мечталось о большом издании, в ко­

82

тором можно было бы создавать «течение встреч­
ное против течения». По его словам «перед на­
ми стояла бы большая и не безнадежная ставка,
которой можно было бы увлечься, а не относить­
ся к ней, как к проклятой лямке, которую надо
тянуть, потому что position oblige». И дальше
на тот же мотив о безлюдьи на людях: «В ноябре
я еще мечтал, что Вы будете под боком, что во­
обще можно сколотить группу, от имени кото­
рой можно оперировать с издателями. В настоя­
щую минуту я пытаюсь подыскать издателя, но
не знаю, от имени кого я могу говорить, а в
единственном числе (беда наша в том, что наша
прочая публика в Петербурге и отчасти в Москве
мало говорит уму и сердцу издателей) — что я
могу сделать?».
Еще до того в переписке о разных больших
неосуществившихся ни разу планах он пишет по
тому же адресу: «Сейчас нелегко будет опериро­
вать с публикой. Публика чрезвычайно демора­
лизована нашим безвременьем и собрать ее и за­
садить за работу и т. д. — работа египетская.
Не знаю, представляете ли Вы (себе) сейчас на­
шу публику? Порою, смотря на нее, я дохожу,
если не до зеленого змея, то до зеленой тоски.
Людей, в сущности для редакционной работы
подходящих немного, да и те, кто есть, разбро­
саны» (10/ХІ 1907 г.). В письме от 26/ІХ 1911 г.
он опять возвращается к этой трагедии безлюдья.
«Все таки основным впечатлением является ску­
дость — страшное оскудение личного персона­
ла, да и тот, который имеется, по малости раскассировывается (речь здесь идет об арестах)...
83

Сейчас единственным утешением является откры­
вающаяся — как это ни странно — перспектива
газеты... Но я пока боюсь слишком надеяться...
Так уж много было разочарований... Ну, а тут,
в случае благоприятного решения, выступит тра­
гический вопрос о силах... Их сейчас до чрезвы­
чайности мало»... И через некоторое время опять
о том же: «зная публику, которая в конце концов
будет заправлять газетой, я сильно за газету опа­
саюсь...» Характеризуя чрезвычайно резко и по
его собственному последующему признанию
крайне несправедливо литературную попытку од­
ного из видных практических работников движе­
ния, довольно заметно проявлявшегося и в с. д.
журналистике, он восклицает: «И такой человек
будет близок к газете... Извольте тут углядеть,
чтобы какая нибудь глупость или непристойность
не прошла. Часто не будет просто физической
возможности углядеть...» И при этом недоверии
к «публике», т. е. к ближайшему своему полити­
ческому и литературному окружению, нет еще
впечатления, хотя бы о ее политической спето­
сти. «Как я предполагал с самого начала, чув­
ствуется страшный недостаток сил, неспетость
публики и отвычка ее дискутировать целый ряд
вопросов. Почти совсем нет общей публицисти­
ки». (10/ІП 1910 г.). Это относится к сотрудни­
кам «Нашей Зари». «Я не думаю, чтобы у них
было какое нибудь единство во взглядах, я бо­
юсь, что нет у них и большой работы мысли»Это вообще о «партийных меньшевиках».
Мы здесь не пишем истории меньшевизма и
поэтому нам нет надобности разбираться в том,

84

насколько эти суждения Ал. Н-ча об окружаю­
щих его людях, правильны или неправильны. Нам
важно здесь другое: так, именно так он ощу­
щал ту среду, с которой и внутри которой ему
приходилось работать. Если бы большие куль­
турно-исторические трагедии можно было рас­
сматривать с точки зрения «вины» отдельных
деятелей исторического процесса, то в том, что
Ал. Ник. так мучительно страдал от этого без­
людья на людях, от этой недостаточной интел­
лектуальной квалификации окружавшей его сре­
ды, можно было бы в значительной степени ви­
нить его самого. Ибо он сам был наиболее ярким
представителем этой тенденции литературно­
идеологического замыкания и он сам не мало со­
действовал тому «размежеванию», трагический и
разрушительный смысл которого он так ярко и
беспощадно очертил в «Наших злоключениях».
Русская радикальная и социалистическая интел­
лигенция была слишком бедна количественно и
слишком нестойка идеологически (la donna е mo­
bile — писал об этом Ал. Ник.), чтобы возмож­
но было составить большое и разнообразное ли­
тературно-идеологическое содружество, не выхо­
дя за' пределы одной революционной партии, тем
более одной из ее фракций и еще больше — од­
ного из течений в пределах этой фракции. Раз­
вернуть свои силы, выявить все богатое содер­
жание своего интеллекта в пределах кружка «сво­
ей публики» - это была задача исторически не­
разрешимая. И при том еще печаль этой неразре­
шимости усугублялась тем, что материальная
нужда не гнала Ал. Н-ча, как многих других, в

85

«чужие издания» и тем самым облегчался про­
цесс его литературного за'мыкания в пределах
той среды, которая то и дело порождала у него
впечатление безлюдья на людях...
Понятно отсюда, откуда взялось это постоян­
ное ощущение неуюта в тех рамках деятельно­
сти, которые он сам себе отвел и которые ему
отвела историческая необходимость. Трудно ска­
зать, отдавал ли он сам себе отчет в источниках
этого неуюта. Но у нас в связи с этим есть одно
ценное свидетельство, относящееся ко времени
непосредственно после знаменитого в истории
русской социалдеморкатии II с'езда, когда впер­
вые об'единились до того разрозненные органи­
зационно силы русской социалдемократии и тут
же раскололись на «большевиков» и «меньшеви­
ков». Это не датированное письмо Парвуса к Ал.
Н-чу. На имя отправителя этого письма легло по­
том тяжкое моральное пятно вследствие его бо­
лее чем сомнительных авантюр во время войны.
Но это был человек исключительного ума и бле­
стящего таланта. Поэтому его свидетельство то­
го времени приобретает громадный интерес. Вы­
разив свое величайшее негодование по поводу
раскола, он в дальнейшем пишет:
«Литературный труд для Вас и для всякого
даровитого и знающего социалиста и революцио­
нера всегда найдется в изобилии. Для Вас лич­
но, как литературного критика и публициста, от­
крыта вся мировая литература. Вы знаете, тако­
во мое мнение издавна. Только бы Вы захотели
выйти из узких национальных рамок. Ваша мысль
должна охватить вершины, а не ползти в низах
86

и ущельях повседневной политической борьбы.
Вы увидите, как Ваша мысль развернется и окры­
лится, как легко Вы будете работать, если по­
ставите себе задачу общую и широкую. Нельзя
ложкой море выхлебать, но нельзя также ведра­
ми суп черпать. Говорю к примеру. Или: хлеб но­
жей режут, а резать хлеб щегольской рапирой,
хотя и можно, но не подходит!»
Нам неизвестно, в ответ на что написано бы­
ло это письмо. Оно оставляет такое впечатление,
точно у Ал. Н-ча или вернее с ним были какие то
разговоры о каком то ином направлении его твор­
чества, чем низины и ущелья повседневной по­
литической. борьбы. Иначе было бы непонятным
это указание: «Вы знаете, таково мое мнение из­
давна». Похоже на то, что уже издавна Парвус
чувствовал, что Ал. Ник. выявляет в пределах по­
ставленных им себе партийно-литературных задач
только незначительную долю своих дарований и
склонностей и об этом он в какой то форме ему
говорил. Но независимо от этих догадок, может
быть и спорных, конкретное и бесспорное содер­
жание этого письма чрезвычайно значительно
для понимания жизненной драмы А. Н. Потресова. По какому то счастливому стечению подвер­
женных весьма несчастным случайностям архив­
ных обстоятельств сохранились, отделенные при­
мерно 4-мя годами, два показания совершенно
различных по всему своему психологическому и
умственному складу людей — и оба эти показа­
ния посвящены одному и тому же: ощущению
какого то тяжкого и обидного несоответствия
между громадными духовными силами человека

87

и тем практическим направлением, которое этот
человек своим силам дает. Из Петербурга близко
его знавшая и как маіь любившая женщина хо­
чет его толкнуть на высоты социологии и фило­
софии, из Мюнхена умный зоркий человек хочет
его потянуть на вершины наблюдателя и истолко­
вателя мировой литературы. И оба они испыты­
вают боль и досаду по поводу вопиющей духов­
ной «безхозяйственности» человека, обладающе­
го таким громадным духовным капиталом. У него
в руках тонко отточенная изящная рапира бла­
городнейшего и крепчайшего сплава, а он ее упо­
требляет на то, чтобы резать хлеб насущный те­
кущей политической и партийной жизни. У него
могучие крылья, а держится он на низинах по­
вседневных забот той партии, которая в его соб­
ственном же представлении, в результате множе­
ства «злоключений», представляет совсем не то,
во имя чего он отдает свою жизнь на службу рус­
ской социалдемократии.
Отдает ей всю свою жизнь, но не в силах ее
там сколько нибудь сносно устроить. С риском
доставить некоторое запоздалое удовлетворение
тем деятелям русской социалдемократии. которые
при жизни Ал. Н-ча вели против него наиболее
яростные фракционные аттаки, приходится все
таки признать, что Ал. Ник. всю свою партийную
жизнь был, что называется, «плохим партийцем».
Устраним пока из этого определения то, чего в
нем в данном конкретном случае не содержа­
лось. Ал. Ник. был в высокой мере дисциплини­
рованным членом партии. Для него решения кол­
лектива были священными даже и тогда, когда

88

он далеко не был с ними согласен. Кроме того,
он в высокой мере умел подчинять личное начало
общественному. Уменье и стремление не выходит
из ряда, не заслонять собою других доходило у
него порою до болезненно щепетильных форм.
Ощущение ответственности за целое, глубочай­
ший демократизм всего его организационного
мышления и делания были в нем развиты до гро­
мадной степени.
С этой стороны он мог бы быть идеальнейшим
членом партии, если бы... если бы на эти добро­
детели в той реальной русской социалдемократии, как она' исторически сложилась, был
очень большой спрос. И поэтому именно эти то
партийные добродетели делали его иногда «пло­
хим партийцем». В период острой фракционной
борьбы, наступившей после раскола на П-м с'езде
партии, которая была не только и может быть да­
же не столько идейной борьбой, сколько борьбой
организационной, он был плохим партийцем уже
просто потому, что всей его психике было совер­
шенно чуждо организационное делячество, что
самый этот тип профессионального организатора,
сколачивающего с налету на местах фракционные
комитеты, устраивающего организационные про­
нунциаменто, запойно самозвайствующего при
помощи двух-трех подручных от имени «требую­
щих» «масс», которых он в глаза не видал и ко­
торые уже наверно его никогда не видели — что
самый этот тип подпольщика, без которого, мо­
жет быть и нельзя было обойтись, был ему глу­
боко враждебен, как исчадие духа того самого
большевизма, коему меньшевизм об'явил священ­

89

ную войну. Страстный, а порою и пристрастный
в идейной полемике, он все таки никогда не был
фракционным человеком в партии, над которой
рок фракционности тяготел с первого же дня ее
рождения. Он не умел, потому что не хотел и не
хотел, потому что не умел, обзаводиться фли­
гель-адьютантами направления, чиновниками осо­
бых фракционных поручений, барабанщиками
фракционного ура-патриотизма. Даже и тогда,
когда он в России был несомненным духовным
главой особого течения в русской социалдемократии (сначала «ликвидаторства», а затем «обо­
рончества»), он не создал вокруг себя фракцион­
ного ядра верных рыцарей, герольдов и пажей
своей славы, кружковых хлопотунов фракционно­
го хозяйства. У него не было ни умения, ни охо­
ты делать себе друзей из людей, которых к себе
приближают и одаряют знаками добавочного вни­
мания и благоволения только потому, что эти лю­
ди могут быть «полезны», могут «пригодиться»,
хотя они немножечко и дерут... У него не было
этого столь печально-распространенного порока
больших людей — держать в непосредственной
близости к себе людей маленьких и ничтожных,
но прямо таки незаменимых по части восторжен­
но-старательной услужливости. Он себя застра­
ховал от этого порока слишком печальным обра­
зом: у него в жизни и вообще то было слиш­
ком мало совсем близких людей.
Об'ективно все эти особенности его душевно­
го мира находились в несомненном противоречии
с реальными интересами нелегальной партиифракции. Даже в самой ригористичной по части
90

избираемых ею средств фракционной борьбы пар­
тии люди такого типа, как Ал. Ник., не ко двору.
При всем их добром и жертвенном желании
слиться с тем миром, которому они отдают свою
жизнь, они вынуждены оставаться одиночками
даже в моменты полного программного и такти­
ческого единомыслия. Они из другого мира. Де­
ло даже не в том, что мир их выше, чище, идеа­
листичнее, чем мир подпольно-фракционной прак­
тики, имеющей в свою очередь своих святых
страстотерпцев большого и малого партийного
делания. Дело в том, что это другой мир.
Достоинства этого другого мира могут явиться
порою прямо вредительскими с точки зрения не
только ближайших, но даже и дальних интересов
практического движения.
Покуда существует программно-тактическое
единомыслие эта разница духовных структур мо­
жет оставаться незамеченной и движение в целом
может питаться идеологическими дарами челове­
ка, которому оно совершенно чуждо всем своим
организационно-бытовым климатом и от которого
он сам психологически от'единен. Но стоит толь­
ко этому программно-тактическому единомыслию
дать трещину, как через нее бурно вырвется это
противоречие духовных структур и тогда заки­
пает борьба беспощадная против еретика, против
«недруга» — ив этой борьбе точно суммирует­
ся все загнанное в бессознательное подполье ду­
ши раздражение против человека, которому до­
сталась роль Марии в то время, как Марфа, обо
всем пекущаяся, из сил выбивалась порою в
91

очень тяжелой и грязной работе суетного мира
сего.
Мы на следующих страницах увидим, как
этот внутренний духовный конфликт между Ал.
Н-чем и созданной им партией сказывался на раз­
личных этапах его общественно-политической
деятельности.

92

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПАРТИЯ И КЛАСС

В Россию Ал. Ник. вернулся с чувством тя­
гостной политической и психологической оскоми­
ны от всего «искровского» периода русской сониалдемократии, зачинателем которого он сам
был. Имеется слишком печальная аналогия между
тем, в каком состоянии он в начале 1900 года
уехал заграницу и в каком он зимой 1905 года
вернулся в Россию. Если тогда он спасался за­
границу, после крушения расцветавшего при его
энергичной поддержке легального марксизма, с
чувством политической, идеологической и психо­
логической оскомины от отталкивающих метамор­
фоз этого движения, то теперь он возвращался
в Россию с такой же оскоминой от метаморфоз,
которые претерпело созданное при его ак­
тивном участии идейно-политическое и организа­
ционное' убежище «искровства». И в том и в дру­
гом случае центр этой печали заключался не
столько в том, что Ал. Ник. не нашел того, что
хотел, сколько в том, что он не хотел того, что
93

нашел. В индивидуальной, как и в общественной
погоне за целями успех очень редко отливается в
искомые и предвкушаемые формы — человек не
находит того, что хотел, — это счастье редко
кому и редко когда дано. Но тогда возникает
другой вопрос: приемлемо ли то, что вместо иско­
мого идеала найдено? Если ответ положителен —
то в этом и заключается возможное на земле сча­
стье. Для полноты его бывает полезным забыть
точные очертания первоначального идеала и при­
нять найденное за искомое без излишних со­
мнений.
К этой бессознательной гетерогонии целей
Ал. Ник. был по всему своему духовному скла­
ду весьма мало расположен и поэтому он не
только не нашел того, что хотел, но и не захотел
того, что нашел как в период легального марк­
сизма', так и в период искровства. Но в Россию
он вернулся в самый райгар революции, когда
безмолвствуют музы теоретических угрызений. В
явном и глубоком противоречии и со своими
взглядами, и со всей своей психикой он вошел
в редакцию газеты «Начало», проповедь которой
вся была насыщена тем именно максимализмом,
который и погубил революцию 1905 года. Био­
граф А. Потресова — Б. Николаевский отмечает,
что Ал. Ник. был вместе с В. Засулич, которая
жила тогда, перед от'ездом в Россию, в Париже,
весьма далек от того «головокружения от успе­
хов», яркими представителями которого тогда
были Троцкий, Парвус и в меньшей мере Мартов,
руководившие газетой. Но податься тогда было
некуда и Ал. Ник. стал писать в газете, реши­

94

тельно и беззаботно отдавшейся тому головокруI жению, которое слишком скоро отомстило за се­
бя всесторонним крушением.
Очень трудно теперь установить роль Потресова в «Начале». Б. Николаевский утверждает,
что Ал. Ник. «сравнительно много в нем писал,
— за подписью и без подписи». Однако, в би­
блиографическом списке, составленном Б. Нико­
лаевским и Е. Потресовой, отмечены всего две
статьи Потресова за его подписью, хотя в этом
же списке указано много статей Ал. Ник. без под­
писи в других изданиях. Мои личные и Е. Потре­
совой попытки обнаружить по стилю другие ста­
тьи А. Потресова в «Начале» без подписи успе­
хом не увенчались. Все это позволяет думать, что
в «Начале» Ал. Ний. писал не «сравнительно мно­
го», а весьма мало. Впрочем, и всего то вышло
только 15 номеров этой газеты и значение всего
этого эпизода в биографии Ал. Н-ча является со­
вершенно ничтожным, не имевшим никаких не
только предпосылок, но и последствий.
Первое литературное выступление Ал. Н-ча
после «Начала» отмечено мартом 1906 г. От кон­
ца ноября 1905 г., когда' прекратилось «Начало»
и до марта 1906 г. нет следов какой бы то ни
было публицистической работы Ал. Н-ча. Самые
страшные месяцы разложения и кровавого по­
давления революции Ал. Ник. безмолвствует. У
нас нет никаких следов его гласных политиче­
ских оценок этого рокового периода русской
истории и истории русской социалдемократии. В
марте 1906 г. он выпускает свои «Этюды о рус­
ской интеллигенции» — сборник уже ранее на­

95

печатанных статей и среди них и те знаменитые
«Наши злоключения», в которых дан такой убий­
ственный политический, организационный и пси­
хологический анализ того, чем тогда являлась
РСДРП, Российская Социал-Демократическая Ра­
бочая Партия.
«Наши злоключения» были напечатаны в «Ис­
кре» еще до революции, даже до ее, всем види­
мых, канунов. В сборнике эти статьи воспроиз­
водятся без всяких изменений и без всяких ого­
ворок. Невольно возникает вопрос: каким обра­
зом беспощадную критику русской социалдемократии, относившуюся к дореволюционному ее
периоду, Ал. Ник. мог в неущербленном и никак
неоговоренном виде опубликовать заново после
грандиозного разлива 1905 года?
Ведь были-ж схватки боевые
Да, говорят, еще какие!
Что роль русской социалдемократии в этих схват­
ках была исключительно большой — это не под­
лежит никакому сомнению. Основные требования
революции и что еще важнее — основные ее
формы (советы рабочих депутатов, всеобщая за­
бастовка, революционно-демократическая коали­
ция, явочное или захватное право и т. п.) — все
это было дано, как лозунг, и осуществлено, как
факт, главным образом, силами русской социалдемократии, преимущественно меньшевистской ее
частью. (Большевики, как известно, были вна­
чале решительными противниками... советов).
Профессиональная организация рабочих масс,
создание ряда других организаций рабочей обще96

сгвенностіі
все эго в то время тоже было де­
лам главным образом русской социалдемократии.
Некоторые предреволюционные лозунги «Искры»
были в России осуществлены в весьма широких
размерах с большой, — чтобы не сказать, слишком большой точностью. Социал-демократия
показала себя в те месяцы громадной политиче­
ской силой.
И все таки Ал. Ник. ни в чем не смягчил и
ни в чем не изменил своего сурового пригово­
ра... Можно было бы понять это точное воспро­
изведение прежних суровых оценок как бесстра­
стие историка, не желающего новейшими домы­
слами портить однажды возведенное аналитиче­
ское здание. Но в том то и дело, что Ал. Ник., не
оговорив этого нигде в отдельности, дополнил
текст, напечатанный еще до революции, и в этом
кратком дополнении учел уже и опыт револю­
ции. Опроверг ли для него этот революционный
опыт дореволюционные суждения Ал. Ник. о рус­
ской социалдемократии? Нет, не опроверг, а усу­
губил! В момент мстительно-ожесточенного ре­
ванша реакции за пережитые ею страх и замеша­
тельство и, как сам Ал. Ник. писал — «под пе­
ние неприятельских снарядов, под выхватываю­
щие удары врагов, когда каждое сказанное сло­
во ложится на душу свинцом и рождает сомне­
ние в своей целесообразности»
- Ал. Ник. во
имя социалдемократии чаемой произносит свой
суровый приговор русской социалдемократии, как
она дана была и в дореволюционной, и в револю­
ционной реальности: Революция ничего не изме­
нила в порочном интеллигентски-кружковом суб97

7

стракте партии. Революция все это только сугубо
подчеркнула.

«Его (меньшевизма) тактические лозунги —
эта главная его заслуга перед движением — при­
обретали порою большую популярность, но это
не меняло ни в чем основного трагизма его поло­
жения. А трагизм этого положения заключался в
том, что кружковая среда в ее целом не столько
менялась под влиянием событий, сколько лома­
лась; не столько приспособлялась к усложнив­
шимся политическим отношениям, сколько таяла
в лучах революционного солнца, усу'губляя свою
прежнюю исключительность чертами упадка. А
между тем ведь миссия меньшинства была вся це­
ликом расчитана' на возможность такого пере­
рождения. Но кружковая среда умирала неизмен­
ной. В то самое время, когда вся русская жизнь
переживала процесс своего революционного
оформления, когда образовались партии, возни­
кали бессчисленные организации и союзы, и один
общественный слой за другим приходил в дви­
жение, вступая на политическую сцену, в это
время кружковая среда, без нового притока све­
жих сил, в поредевшем составе, не успев
связаться органически с массам и (курсив мой), но сохраняя еще мощь свое­
го идейного влиняия, которое и затушевывало в
ее собственных глазах отсутствие прочной, орга­
нической связи, презрительно проходила мимо
тех немногих возможностей, которые ей пред­
ставлялись, — связаться с массами в процессе
политического действия (такова была, напр., из­
бирательная кампания в Думу) и делала конеч­
ные логические выводы из своей кружковой идео­
логии... Стоило волне возбуждения отхлынуть и

98

ей самой уместиться опять в своем подполье, что­
бы оказаться у разбитого корыта, без связей,
без живого общения с массой, способной, пожа­
луй, инсценировать демонстрацию бессилия и
«неделания» (бойкот), но не способной стать
инициатором и руководителем действительного
политического действия».
И Ал. Ник. заканчивал эту характеристику
социалдемократии в эпоху революции кратким,
стилистически безглагольным, описанием того,
что пришло на смену политическому действию:
«Культ профессионального
революционера в своем приме­
нении: партизанские отряды, техническая под­
готовка, авантюризм действия и мысли, заговор­
щическая тактика всюду и везде!»
Месяца через два после написания этих горь­
ких и суровых строк появляется в апрельской
книжке с. д. журнала «Отклики Современности»
статья Ал. Н-ча «Неотложная задача», и здесь в
эту незаживающую рану свою, причиненную кру­
шением идеала массовой рабочей социалистиче­
ской партии, он заново вкладывает свои персты,
на этот раз с еще большей безжалостностью.
«Бывали хуже времена» — пишет он — «для
русской социалдемократии, но, кажется, что «не
было подлее». Никогда еще не стоял перед нею
так угрожающе близко тупик ее кружкового раз­
вития, никогда еще цели — ближайшие задачи,
очередные планы не расходились в такой мере со
средствами, и средства так мало достигали по­
ставленных целей, как в переживаемый ныне мо­
мент. Социалдемократии приходилось и раньше
задыхаться в подполье, и прежде события заста­

вь

вали ее обычно врасплох, неготовой, но в ней по­
стоянно присутствовала уверенность в том, что —
неготовая — она вскоре приготовится, что к зав­
трашнему дню она зачинит прорехи своей прак­
тической работы и, подняв технику дела на долж­
ную высоту, подвинется настолько вперед по про­
ложенному и далее намечаемому пути, чтобы до­
биться искомого эффекта. Недостатки количества
не есть еще органический порок в самом качестве.
Но не так обстоит дело сейчас... Когда кругом
было тихо, когда внепартийная среда была средой
аморфного общества... когда существовали на­
правления, но не было подлинных партий, то то­
гда еще мыслимо было, пожалуй, предаваться
самогипнозу и думать, что слагающаяся в раз­
ветвленную систему кружков интеллигенция про­
делывает процесс, равноценный организационно­
му сплочению пролетариата. Теперь же само­
обольщению что дальше, то меньше было места:
партийно-кружковой обиход все больше стано­
вился похожим на какую то запруду, мимо кото­
рой несется стремительный поток революционных
событий, запруду, которая, чем сильнее отдает
своей тиной застоя, тем легче культивирует аван­
тюристические затеи, безбрежные мечты, фразе­
ологию, лишенную содержания... Страна прихо­
дила в движение, новые политические комбина­
ции и партийные новообразования определяли
собою физиономию оппозиционной России, а
внутри партии между тем все смотрело по ста­
рому, в наличности не оказывалось творческих
сил, не было понимания необходимости идти вро­
вень с ходом событий..., на всякую мобилизацию
общественных сил реплицируя с удвоенной энер­
гией мобилизацией сил пролетариата', при каждой
перекличке отвечая неизменным «здесь».

100

Я остановился так подробно на оценке с. д.
партии, данной и возобновленной А. Потресовым
в период революции, потому что период этот зна­
менует собою апогей в восходящем развитии рус­
ской сониалдемократии. Конечно, после злосча­
стной 3-ей по счету и уже только в кавычках
«всеобщей» забастовки, после ряда повстанче­
ских авантюр декабря 1905 г. соц. дем. партия
была разгромлена и должна была скрыться в
подполье. Но даже и в этом подполье, когда к
добру, когда и к худу, влияние и сфера действия
партии были несомненно больше, значительнее,
чем до первых ударов революции. Разгромлена
была не одна с. д. партия, но и ряд других ради­
кальных политических образований, однако в мо­
мент, когда Ал. Ник. предавал тиснению вышепитированные статьи, этот раненый лев русской
социалдемократии все еще был львом живым, и
мстительное безумие реакции только подымало
героическое обаяние дней подвигов и славы. И
если ни грандиозный размах социалдемократической работы на под'еме волны революции, ни
«пение неприятельских снарядов» и ни «выхва­
тывающие удары врагов» во время ее спада не
смогли не только остановить, но даже в чем нибудь смягчить опенку А. Потресова созданной
при его ближайшем и инициативном участии пар­
тии, то это свидетельство какого то серьезного
надлома во всем его партийном мироощущении.
Ни отсветы вчерашнего апогея славы, ни рев
взбесившихся врагов не могли уже придушить
потребность высказаться.
То поражение социалдемократии, которое

101

больше всего терзало Ал. Ник., заключалось во­
все не в разгроме организаций и не в массовых
жертвах правительственного террора. Поражение
потерпел весь принцип, весь дух строительства
социалдемократической партии извнутри кружков
интеллигентских революционеров, сущих или
мнящих себя марксистами. И в самой революции
партия оказалась кружком, но только исполински
выросшим, но только отразившимся в тысяче зер­
кал, подставленных всенародной стихией восста­
ния против старого режима. В тяжком изумлении
Ал. Ник. увидел, что в революции, в этой вол­
шебной встряске всего народа, всех его сил и по­
тенций, в этой патетической переделке всего ли­
ка страны, его партия, социалдемократическая,
долженствующая стать рабочей, не обновилась,
не сбросила с себя одежд ветхого Адама, не пе­
реродилась, не сумела, не решилась произвести
на ряду с революцией во вне, революцию в своем
собственном доме, революцию против своего соб­
ственного «старого режима». Было в крушении
революции достаточно страшно то, что мало че­
му или просто ничему не научились пришедшие
на поверхность победители. Но было в крушении
революции для человека, отдавшегося целиком
идеалу самостоятельной рабочей социалдемокра­
тической партии, еще более страшно то, что мало
чему научились ушедшие в свое постылое под­
полье побежденные. Но —
Ведь, были-ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Точно нудное жужжание подпольного вере­
тена переждало момент революционных бурь и

102

громов, чтобы затем продолжить свою унылую
мелодию ровно там, где она была прервана му­
зыкой революци... А на пне мочало — начнем
сначала !
Только учитывая психологический шок вот
этого партийного поражения, можно понять жестоковыйность, с какой, на исходе революции Ал.
Ник. вложил свои персты в партийные раны. Это
были не чужие раны — это были раны его соб­
ственного общественно-мора'льного существа. И
боль от них была тем острее, что к ней приме­
шивалось горькое ощущение и своей собствен­
ной вины, какого то своего собственного недо­
смотра, какого то попустительства.
Следы этого ощущения Ал. Ник. откровенно
обнаружил еще в дореволюционных статьях, ко­
гда он задавался вопросом: «Как могли терпеть
с собою рядом эту доморощенную «философию»
(Ленина) люди, которые, казалось бы, всей сво­
ей жизнью срослись с интернациональным дви­
жением социализма? Но в том то и дело: эти лю­
ди терпели «философию» потому,что она им пред­
ставлялась не единообразным органическим це­
лым, корни которого в известных общественно­
исторических процессах, а собранием случайных
эксцессов, одиночными блужданиями одиночного
писателя... А представлялась она так потому, что
и сами они, как и все современники момента, не
могли перескочить через то исходное положение,
которое и представляло первоисточник зла, кото­
рое само было отражением революционно-интел­
лигентской стихии и которое в своем конечном
развитии приводило к уже известному культу»

103

(профессионального революционера). «Поэтомуто и безмолствовала «Искра», попустительствуя,
как целое; потому то и оставалась безплодной,
не попадая в точку и размениваясь на подробно­
сти. вся критика противников «Искры».
В своих воспоминаниях о Ленине, напечатан­
ных уже заграницей, Ал. Ник. вновь возвращает­
ся к тому, как «мы проглядели» ленинский план
и ленинскую идеологию построения партии, как
«Ленин систематически, планомерно, шаг за ша­
гом строил свою организацию профессиональных
революционеров. Эта организация нам представ­
лялась,
и в этом заключался наш грех, —
нормальной организацией социалдемократической
партии, лишь приноровленной к условиям под­
польного существования в царской России. На
самом же деле это уже был эмбрион того ком­
мунистического аппарата, при помощи которого
только что освобожденная от царизма Россия
была связана по рукам и ногам новой, не лучшей,
а, может быть, и худшей, чем царская, незави­
симой от народных масс, безответственной бю­
рократической иерархией».
Тогда, на исходе революции 1905 г. Ал. Ник.
еще не предвидел метаморфозы большевизма в
свирепую восточную сатрапию, но сознание ви­
ны за попустительство имело достаточный мате­
риал для . питания и без того. Ал. Ник. отдавал
себе отчет в глубокой идеологической пропасти,
отделяющей меньшевизм от большевизма, но он
болезненно чувствовал и то, что в философии
партийного строительства и в практике этого
строительства они были единокровными братья­

104

ми. В идеологическом фундаменте была пропасть,
но в надземном партийном здании большевизм и
меньшевизм были связаны общей организацион­
ной скрепой, которую меньшевизм не стремился
раз навсегда разрушить, а наоборот старательно
заделывал все прорехи в ней. Здание же было по­
строено по плану Ленина и при его непосред­
ственной решающей работе над ним.
Так оскомина от всего искровского периода
русской социалдемократии, с какой он в ноябре
1905 г. вернулся из-заграницы в Россию, к весне
1906 года превратилась уже в окончательный
разрыв со всей подпольно-кружковой и профес­
сионально-революционной эпохой
партийного
развития. С того времени и до конца своей жиз­
ни Ал. Ник. стоит в стороне от каких бы то ни
было центральных партийных организаций и во­
обще вся эта партийной жизни мышья беготня
становится ему все более и более чуждой.
В этом смысле А. Потресов последователь­
ный «ликвидатор». Вокруг' этого термина и яв­
ления было наворошено очень много недоразу­
мений не только его противниками, но и его сто­
ронниками. По существу основные мотивы «лик­
видаторства» были даны еще до революции в
статьях Аксельрода, а затем и в «Наших злоклю­
чениях» Погресова. Исходная мысль этого ликви­
даторства сводилась к отрицанию возможности
создания социалдемократической рабочей партии
на базе интеллигентских кружков профессиональ­
ных революционеров, обростающих в силу своей
непоколебимой преданности идеям Маркса и клас­
совым интересам пролетариата массами вот это­
105

го самого пролетариата. Мысль эта была рево­
люционной и именно потому ликвидаторской, что
она решительно рвала со всей линией партийно­
го развития, что она ликвидировала целую эпоху
благочестивых организационных усилий, которые
— теперь это уж не подлежит никаком}' сомне­
нию — были окрашены, когда менее, когда бо­
лее, но неизменно в ленинские цвета. Партийное
развитие шло по Ленину и по существу ленин­
ское дело делали самые заядлые его фракцион­
ные враги. В этом только смысле можно сказать,
что все «искровство» было по существу «ленинством». Настоящий гений той эпохи в развитии
русской социалдемократии был не Плеханов и не
Аксельрод, и не Потресов, и не Мартов, а вот
именно этот тогдашний эмбрион будущего дикта­
тора всея Руси.
Ликвидаторство подошло к проблеме созда­
ния в России рабочей социалдемократической
партии с чисто коперниковской смелостью: рус­
ская рабочая социалдемократическая партия воз­
никнет не из кружков интеллигентов, обрастаю­
щих рабочими, а из организаций рабочих, обра­
стающих интеллигентами. Новое движение было
решительным антитезисом всему тому, чем пар­
тия структурно являлась до тех пор, и когда к
этому новому движению ленинцы прилепили яр­
лык «ликвидаторства», считавшийся почему то
ругательным или даже «клеветническим», то тут
в этом ярлыке была высказана, во всяком слу­
чае, первая половина несомненной правды. Вто­
рая ее половина заключалась в том, что все силы
наличных социалдемократов должны быть отда­

106

ны на расширение, укрепление и размножение
форм деятельности тех рабочих организаций, хо­
тя бы и весьма далеких от какой бы то ни было
политики, которые есть, и на пробуждение охо­
ты и страсти в рабочих массах к созданию "йовых.
Эта положительная сторона ликвидаторства за­
ключалась, пользуясь словами Ал. Н-ча, в том,
чтобы «попытаться разбудить в самом рабочем
классе массовое движение строительства, заразить
его, так сказать, эпидемией организационного
грюндерства — профессиональных союзов, об­
ществ самообразования, клубов, всех форм про­
летарского движения, какие только можно измы­
слить». Но за эту положительную задачу русские
социалдемократы не сумеют по настоящему
взяться без ликвидации всего строя партийного
мышления. И поэтому Ал. Ник. продолжал:
«А для этого прежде всего необходима на­
личность в умах российской социалдемократии
одной предпосылки: надо уразуметь, наконец, и
иметь это обстоятельство непрестанно перед гла­
зами,—что социалдемократия, как я уже выше го­
ворил, не есть партия в собственном смысле это­
го слова, а только предтеча будущей партии, что
центр тяжести, стало быть, лежит не в комплексе
старых партийных ячеек, а во вне, за пределами
его, в еще имеющих создаться новых — в про­
летарской среде и с пролетарской инициативой;
надо произвести в своих собственных представ­
лениях, выражаясь языком финансистов, деваль­
вацию интеллигентской партии, потому что, толь­
ко произведя эту умственную операцию, можно
очистить головы от накопившегося сора партий­
но-кружковых предрассудков и действительно

107

предпринять коренную реформу в самом типе, в
самом направлении работы социалдемократической интеллигенции
).
*

Я не собираюсь здесь писать, к сожалению
еще не написанную, историю русского ликвида­
торства в его интересной идеологии и еще более
интересной практике. Если, вообще говоря, по­
зволительны рассуждения на тему о том, что бы­
ло бы, если бы не случилось то, что случилось,
то можно было бы сказать: не будь шквала вой­
ны, совершенно видоизменившей социально-пси­
хологическое лицо русского пролетариата и со­
вершенно смывшей с поверхности передовой и со­
знательный слой рабочей интеллигенции, только
начавшей пускать корни в пролетарскую« толщу,
то именно ликвидаторству суждено было бы вы­
вести русское рабочее движение и русский про­
летарский социализм на широкую дорогу европей­
ского развития с неизбежными, конечно, и во
многом не досадными поправками на русскую са­
мобытность.
Но уже при самом зарождении этого благоде­
тельного течения оно было обременено слишком
большим количеством сугубо осмотрительных
придаточных предложений. Решительный отказ
подпольно-кружковой старине был слишком про­
странным. Сама по себе чрезвычайно револю­
ционная по отношению к прошлому идея рабоче­
го с'езда, выдвинутая и до слишком больших тон­
костей развитая П. Аксельродом («Павлушины
*) Поем, сборн., стр. 176-177.

108

штучки», говаривала В. Засулич по адресу так­
тических его переутонченностей), имела почти
нескрываемую предпосылку, что с'езд этот будет
«наш», что хозяевами его будут испытанные дея­
тели русской социалдемократии. Мимо того фак­
та, что к тому времени революционное народ­
ничество весьма успешно конкуррировало с социалдемократами даже в пролетарских районах
Петербурга, что весьма наглядно обнаружилось
на выборах в Думу по рабочей курии, проходи­
ли, как мимо временного и устранимого недора­
зумения. К тому времени успешные попытки пу­
скания корней в рабочую массу были сделаны и
кадетами. Для социалдемократов, привыкших к
тому, что пролетариат
это или т. ск. res nullius
«ничья вещь», или неотчуждаемая собственность
социалдемократии, a tertium non datur, для них
эта политическая дифференциация пролетариата
была какой то непереносной вещью, глубоко ра­
нившей их монопольную психологию. А между
тем сама идея рабочего с'езда' не могла не быть
связанной не только со спокойным, но и пози­
тивным учетом этой дифференциации, которая,
сказавшись на этом будущем с'езде, заранее же
исключала возможность того, что с'езд этот бу­
дет «нашим» и явится преддверием именно социалдемократической партии, а не рабочей пар­
тии вообще, без какой бы то ни было догматически-миросозерцательной программы.
В этом отношении, несомненно, грешил и Ал.
Ник. Когда он требовал от русских сониалдемократов, чтобы они произвели в своем сознании
«девальвацию интеллигентской партии», то он

109

при этом не склонен был останавливаться на том,
что если взяться как следует за организацию
массовых рабочих организаций и их сделать ис­
ходным пунктом в строительстве политической
партии пролетариата, то девальвировать нужно
будет не только интеллигентскую партию, но и
интеллигентский ортодоксальный марксизм. Ал.
Ник. лучше и яснее, чем кто бы то ни был дру­
гой среди идеологической головки партии, пони­
мал, что это совершенство, во многих случаях
мнимое и самообольстительное, ортодоксально­
марксистской выправки русской социалдемокра­
тии было органическим продуктом именно ее
кружкового интеллигентского характера. Будучи
сам марксистом-старовером, хотя и с глухим чув­
ством безпокойства, — все ли в порядке в ис­
поведуемом им учении и не нужны ли здесь ре­
формы — он не без горького скептицизма, так
ярко отразившегося в его статье «О кружковом
марксизме и об интеллигентской социалдемокра­
тии», взирал на эти пышные тоги ортодоксии,
облегавшие не живое полнокровное тело органи­
зованного рабочего движения, а тщедушно-без­
кровную худобу интеллигентской кружковщины.
Если нельзя сказать, что это тщедушие было
создано строгостью церковно-ортодоксальных
идеологических одежд, то во всяком случае мож­
но сказать, что эти строгие церковно-ортодок­
сальные одежды были возможны в то время толь­
ко благодаря тщедушию того, что тогда именова­
лось РСДРП.
Совершенно очевидно было, что новое бытие,
новые формы рабочей организации, новые фор­
110

мы строительства действительно пролетарского
социализма не могли не вызвать или даже пред­
варительно осуществиться без известной теоретически-миросозерцательной девальвации. Это
правильно понимали враги ликвидаторства, но, к
сожалению, это, если и понимали, то как то от
этого отходили, друзья ликвидаторства. Среди них
было много людей, первой и самой главной забо­
той которых было предвидеть все возможные не­
доразумения, сделать дорогу ликвидаторства гла­
денькой и ровненькой, чтобы все, хотя и прези­
раемые и ненавидимые партийные Марьи Алек­
сеевны, ничего не могли бы «такого» сказать.
Усилия эти ни к чему не приводили, потому что
Марьи Алексеевны честно и старательно выпол­
няли свой охранительный долг, заключавшийся в
том, чтобы именно «такое» по всем подходящим
и еще более неподходящим случаям говорить.
Благодаря этим усилиям, ликвидаторство как
то незаметно перешло с наступательных позиций
на оборонительные. Нужно, впрочем, оговорить­
ся — эта оборонительная позиция относилась
преимущественно к словам, к литературе, к иде­
ям. Практическая работа ликвидаторов шла своим
чередом, мало или совсем не считаясь с кипе­
нием партийно-охра'нительных страстей. Поту­
скнев, как принцип, как воинствующее течение,
ликвидаторство делало свою полезную и боль­
шую работу совершенно в стороне от того, что
считалось тогда партийной жизнью. Хорошо бы­
ло уже и то, что партия этой работе не мешала,
а ряд товарищей, хранивших тогда священный
партийный огонь уже заграницей, ликвидатор­

111

ской практической работе из своего непрекрасно­
го эмигрантского далека по мере сил помогал.
Ал. Ник. несомненно в разрез со своим идео­
логическим боевым темпераментом поддался, ес­
ли не вольно, то невольно, этому процессу идео­
логического усыхания ликвидаторства и перехода
его на оборонительные позиции. Окруженный
практиками движения, делавшими свою полезную
практическую работу, но лишенными духа идео­
логической экспансии, имея последователей, но
не имея школы преданных соратников, свобод­
ный от некоторых человеческих недостатков, ко­
торые обычно составляют силу вождя, Ал. Ник.
пошел в ногу с группой русских меньшевиков,
отчасти в них идеологически теряясь. Когда в
1910 году ему удалось поставить журнал «Наша
Заря», одушевленный идеей создания центра
идеологической разработки основных проблем
русского и международного социализма, то и
здесь эта группа практиков движения, проводив­
ших в жизнь некоторые его идеи, заставила его
отступить и «Наша Заря» превратилась преиму­
щественно в орган обслуживания этой практики.
Весьма немногие знали тогда о глубоко затаен­
ном им в душе недовольстве им же созданным
журналом и только теперь возможность загля­
нуть в переписку того времени устанавливает это
грустное обстоятельство с полной очевидностью.
Его биограф, Б. Николаевский, упоминая о
«борьбе» за характер журнала и о позиции прак­
тиков-меньшевиков (почему то названных «мо­
лодыми меньшевиками»), отстаивавших точку
зрения практического обслуживания движения.
112

пишет, что «А. Н. по настоящему против нее не
боролся». Это несколько меняет окраску того,
что в действительности имело место. Никакой
борьбы по существу и не было, а было только
естественное давление склонностей, интересов и
возможностей преобладавшей группы сотрудни­
ков, рядом с которыми Ал. Ник. со своей идеоло­
гической экспансией был совершенно одинок. И
если верно, что Ал. Ник. против этой практиче­
ской тенденции своих ближайших сотрудников
«по настоящему не боролся», то еще более вер­
но, что бороться с этой тенденцией было бес­
смысленно: людей, с которыми Ал. Ник. мог бы
осуществить мечтаемый им журнал, у него не
было. Об'ективности ради, нужно прибавить, что,
ограничиваясь только пределами «нашей публи­
ки», кругом только партийных социалдемократов,
таких людей по тогдашнему времени и найти не­
возможно было.
Так вот у многих меньшевиков того времени
и спустя примерно 30 лет у биографа Ал. Н-ча,
Б. Николаевского, ликвидаторство свелось к за­
мене одного организационного принципа построе­
ния социалдемократической партии другим орга­
низационным же принципом. Ссылаясь на один
эпизод, когда Ал. Ник в сердцах обругал одного
из своих сотрудников, весьма размашисто трак­
товавшего проблему партии, «Пуришкевичем лик­
видаторства» и затем сам же признал эту харак­
теристику несправедливой и основанной на не­
доразумении, Б. Николаевский пишет: «для то­
гдашних настроений Ал. Н-ча этот отзыв более,
чем характерен: борясь за построение партии на

113
Я

новой организационной базе, А. Н.
меньше всего думал об отказе от идейного
наследия марксистской социалдемократии» (кур­
сив Б. Николаевского).
Этот отзыв историка в свою очередь более
чем характерен для существовавшей и победив­
шей тогда дефенсивной тенденции ограничить
значение ликвидаторства чисто организационным
вопросом: как построить партию? Нет никакого
сомнения: «Ал. Ник. менее всего думал об отка­
зе от идейного наследия марксистской социалде­
мократии». Но идейное наследие марксистской
социалдемократии было для Ал. Н-ча не тоже са­
мое, что идейное наследие русской социалдемократии. На отказ Ал. Н-ча от такого важно­
го пункта в идейном наследии русской социалде­
мократии, как гегемония пролетариата, указы­
вает и сам Б. Николаевский. Что воинствующий
материализм русской марксистской философии,
догматизированный Г. Плехановым, не казался
ему необходимой составной частью или предпо­
сылкой марксистской социологии — это доста­
точно ясно видно из его переписки с Мартовым.
В статье Ал. Н-ча «Почему пустяки одолели?»
он достаточно ясно и даже вызывающе показал,
что все это кипение русских марксистскихъ кро­
вей вокруг вопроса о «вещи в себе» казалось
ему не более, чем философским рукодельем от
общественного безделья эпохи реакции. Наконец,
нельзя никак упускать из виду, что потресовская
критика всего искровского периода русской со­
циалдемократии была не столько критикой орга­
низационного принципа и организационных ма­

114

нер, сколько беспощадным анализом целого
миросозерцания, в котором организа­
ционные принципы и повадки были только прак­
тической подробностью, непосредственно выте­
кавшей из методов мышления и делания кружко­
вой революционной интеллигенции.
Поэтому то глубокий и первоначальный смысл
ликвидаторства не сводился для Ал. Н-ча к во­
просу, как найти и создать новую организацион­
ную базу для построения партии, а к вопросу о
том, как создать организованное клас­
совое движение рабочих масс.
Вопрос об организации партии был для не­
го подчинен вопросу об организации класса
и весь пафос ликвидаторства относился гораздо
больше к организации класса, чем к организации
партии... И именно потому, что Ал. Ник. и не ду­
мал отказываться от идейного наследия маркси­
стской социалдемократии, именно поэтому про­
блема организации партии была для него про­
изводной от проблемы организации клас­
са. Идейное же наследие русской социалдемокра­
тии во многом ему казалось или национальной
отсебятиной, диковинной смесью французского с
нижегородским, или же весьма почтенным про­
дуктом чистого разума кабинетных людей, совер­
шенно оторванных от масс, от их организаций и
их борьбы, т. е. всего того, что только и прида­
вало идейному наследию западно-европейского
ма'рксизма его живую притягательную силу и
всемирно-историческое значение.
Но, повторяю, до конца это глубокое содер­
жание ликвидаторства выявлено не было. А. По115

тресов здесь, как и во многом другом, оказался
слишком одиноким и, если, может быть, людей,
которые разделили бы с ним труд идеологиче­
ской экспансии и невозможно было найти, то
приходится все таки признать несомненным и то,
что он их не слишком усердно искал. Новое движе­
ние с новыми идеями ограничивалось кругом
только своих людей. Тот самый «Пуришкевич
ликвидаторства», который делал из ликвидатор­
ства самые решительные выводы, нуждаясь для
одной массовой кампании среди рабочих в лите­
ратурной помощи очень известной общественной
деятельницы, но не принадлежавшей к партии,
серьезно ставил вопрос таким образом, что нель­
зя ли получить очень нужную статью этого очень
нужного и опытного человека, скрыв его автор­
ство перед партийными охранителями входов за
каким нибудь густым псевдонимом. Если бы Ал.
Н-чу был известен этот факт, то на этот раз он,
вероятно, обругал бы этого пылкого, преданного
и милого товарища «Пуришкевичем партийно­
сти». Но все же этот анекдотический эпизод ха­
рактерен для той партийной замкнутости, кото­
рой страдало течение, желавшее решительно
рвать и действительно решительно порвавшее с
партийными методами. Ликвидаторству по бездне
обрушившейся на него клеветы и вздора прихо­
дилось быть очень осторожным и оно было очень
осторожным...
В «Открытом письме», появившемся с боль­
шим запозданием в выходившем в Париже «Го­
лосе Социалдемократа» № 19-20 от февраля 1910
г. и носящем несомненные следы пера Ал. Н-ча.
116

этот защитный цвет ликвидаторства выражен до­
статочно ясно.

«Мы не можем сказать наперед, читаем мы в
этом письме, подписанном 16 меньшевиками — и
никто другой, разумеется, не скажет — далеко
ли зайдет процесс организационного разложения
партии и удастся ли, в конечном счете, старой
партийной организации, как Антею, который при­
коснулся к земле, в этих новых формах (откры­
тые, непартийные организации рабочих — Ст.
Ив.) набраться новых сил для новой жизни и
этим сохранить организационную преемствен­
ность социалдемокра'тии, как не знаем мы также,
много ли жизнь вообще отмерит еще простран­
ства «подполью» и сколько «легальному» рабо­
чему движению. Но несомненно одно: меньшеви­
ки, на которых рекут «всяк зол глагол» и кото­
рых облыжно именуют «ликвидаторами», уходя
из партийных ячеек в широкие рабочие органи­
зации, не уходят от рабочего движения, а пыта­
ются к нему приобщиться. Их уход констатирует
только известное явление омертвелости партий­
ных ячеек, с которой они признают себя в дан­
ный момент бессильными бороться. Если кто ли­
бо другой находится в более счастливом, чем они,
положении, и знают, как пособить беде, как мер­
твое сделать живым, то они первые его будут
приветствовать и с напряженным вниманием вы­
слушают его ответ «на проклятый вопрос»...
«Ликвидаторы» могут сказать про себя, что, быть
может они ошибаются, но что, во всяком слу­
чае, не они ликвидируют партию. Партию ликви­
дируют те, кто, цепляясь за отжившие формы,
мешают ее свободному развитию. Они же с своей
стороны прилагают усилия уберечь партию от

117

«ликвидационного процесса», захватившего орга­
низацию. Они помнят о том, что партия, как
идейное и организационное движение пролета­
риата, есть нечто бесконечно более многообраз­
ное, чем данная организационная форма»
).
*
Однако, даже в этом, в весьма защитных то­
нах выдержанном, письме явственно проглядыва­
ет глубокий пессимизм насчет возможности воз­
рождения прежней РСДРП. Авторы его сомнева­
ются, удастся ли сохранить организационную
преемственность в развитии русской сониалдемократии и поможет ли Антею даже соприкоснове­
ние с землею — с нарождавшимися массовыми
открытыми организациями русского рабочего
класса. «На проклятый вопрос» о том, что же бу­
дет с РСДРП, у них своего ответа нет, а есть
только готовность поблагодарить тех, которые
этот ответ дадут, буде они его дадут... Нал ними
довлеет единое на потребу: укреплять и разви­
вать наличествующие центры открытой рабочей
общественности и способствовать нарождению
новых. Невысказанный, но осуществленный тогда
принцип отношения к партийной иерархии может
быть сформулирован следующим образом: мы
«вам» не мешаем, не мешайте нам...
Созданный тогда Л. Мартовым, Ф. Даном и
др. заграничный партийный центр вокруг «Голо­
са Социалдемократа» крайне мало волнует и ин­
тересует русских работников. Ни в какой иерар­
*) Письмо это было подписано и автором этой
книги.

118

хической зависимости или иерархическом сочле­
нении ни с этим органом, ни с заграничным цен­
тром они не состоят и себя не чувствуют. Год за
годом выходит «Гол. Социалдемократа», но даже
из весьма почтенных работников партии, находя­
щихся в России, читают его совсем немногие. Период жадного интереса русских работников к
эмигрантской литературе, когда распространение
ее было одной из самых значительных отраслей
партийной работы, когда социа'лдемократы, мо­
лодые и старые, платились годами тюрьмы и ссыл­
ки за хранение и чтение «нелегальщины» — пе­
риод этот исчерпан, закончен. В сохранившейся
переписке Ал. Ник с парижскими с.-д. друзьями
партийные темы совершенно почти отсутствуют.
Переписка между Петербургом и Парижем — это
переписка о петербургских, а не о парижских де­
лах. А петербургские дела — это не партийные
дела.
В «Истории Русской Социалдемократии» Мар­
това-Дана последний так характеризует тогдаш­
нее положение: «В то время, как разложение ста­
рой партийной организации шло вперед быстрым
темпом, социалдемократическая партийная рабо­
та в России не прерывалась ни на один момент,
хотя самая важная и значительная часть этой ра­
боты разворачивалась вне рамок и часто даже
без какого бы то ни было соприкосновения с
остатками центрального комитета и с местными
комитетами партии». Описывая далее загранич­
ный большевистский, поход против ликвидатор­
ства, автор замечает: «На этот литературный по­
ход действовавшие в России социа'лдемократы не
обращали почти никакого внимания; они были

119

того мнения, что эти нападки также мало их за­
трагивают, как события на другой планете, и
спокойно взирали на то, как эта борьба больше­
виков направлена против «Голоса Сопиалдемократа», г. е. против той меньшевистской группы,
которая полагала, чю необходимо сохранить
свои позиции также и в старых нелегальных ор­
ганизациях, не поворачиваться к ним спиною, а
в соответствии с новой исторической ситуацией
реформировать их изнутри»
).
*

Позволительно сомневаться, насколько можно
назвать «партийной» работу, ведомую вне рамок
партии, без какого бы то ни было соприкоснове­
ния с ее органами и даже при полнейшем равно­
душии к той дружественной группе социа'лдемократов, которая, отбиваясь от большевиков, на­
деялась еще реформировать партию изнутри.
Все это были признаки того психологическо­
го ликвидаторства, которое для разрыва с целой
эпохой партийного развития было симптомом ку­
да более убийственным, чем иные решительные
атаки анализирующей и критической мысли бое­
вого ликвидаторства. Вся осторожность, сдер­
жанность и все изобилие кавычек и тонкостей не
могли стереть значения того факта, что родилось
психологически и миросозерцательно совсем по
новому заряженное движение, которое в истори­
ческой перспективе сулило значительные резуль­
таты.

*) «Die Geschichte der russischen Sozialde­
mokratie», c. c. 247, 252-253. Berlin 1926.

120

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПРОВЕРКА ВОЙНОЙ.

Война сразу же разбивает идейное единство
ликвидаторского течения. Разделение на оборон­
цев и интернационалистов сразу же кладет не­
проходимую грань между А. Потресовым с од­
ной стороны, и Л. Мартовым и -П. Аксельродом,
находящимися заграницей, с другой. Внутри рус­
ских ликвидаторов, в менее резкой форме, тоже
всплывает ряд разногласий. Само оборончество
тоже не едино. Оборончество Г. Плеханова име­
ет агрессивно-национальную окраску, напоминая
психологически, но, конечно, с обратным знаком,
оборонческий национализм самых правых пред­
ставителей тогдашней германской социалдемокра­
тии. Оборончество А. Потресова, наоборот, чрез­
вычайно сильно окрашено в интернациональные
цвета, оно проникнуто величайшей заботой об
интересах международного единства пролетариа­
та, хотя решительно и резко отмежевывается от
космополитической вселенской смази дипломиро­
ванных «интернационалистов». В душе Ал. Н-ча

121

живет какая то зыбкая, но все же горячая вера,
что вот приедет все таки этот барин международ­
ной пролетарской солидарности и рассудит, кто
прав, кто виноват в этой всемирной бойне и воз­
даст каждому по делам его. И рядом с этим еле
заметно, но существует, никем из видных деяте­
лей социалдемократии непредставленное оборон­
чество пессимистическое, отказывающееся от су­
да над германскими товарищами и признающее,
что раз война началась, то партии пролетариата,
виновато или не виновато правительство их стра­
ны, вынуждены, при всех случаях, защищать
свою родину, ибо война грозит не разгромом ви­
новного правительства, но разгромом всей стра­
ны и закабалением народа. (Примерно на такой
точке зрения стоял в начале войны Каутский).
Об'ективное и ясное изложение системы «обо­
ронческих» взглядов Ал. Ник. читатель найдет в
биографии, составленной Б. Николаевским, и я
здесь на этом останавливаться не буду. Для ме­
ня важно здесь другое: психологическая атмосфе­
ра, в которой проходила эта военная полоса его
жизни. Более, чем естественно, что война совер­
шенно затушевала значение той борьбы и тех
проблем, которые волновали Ал. Ник. весь пре­
дыдущий период. Проблема русского пролета­
риата и русского социализма отступила в созна­
нии Ал. Ник. перед общей национально-полити­
ческой и международной проблемой России. Ве­
личайшая тревога за Россию, как национально­
историческое и территориальное целое, тревога,
насыщенная не только политическими идеями, но
и национально-культурными волнениями, запол­

122

няет весь его душевный и интеллектуальный мир.
Конечно, его идеи обороны страны неразрывно
связаны с идеями нападения на' самодержавный
режим. Эта связь не отвлеченная, не умственная
схема, а непосредственное переживание всего его
духовного мира. Но в нем крепко сидит идея-си­
ла, идея-предчувствие: прежде, чем России стать
такой или другой, ей надо быть. А война с
возможным поражением угрожает самому ее бы­
тию.
Под всей, логикой и систематикой его взгля­
дов на войну трепещет любовь-тревога всей сти­
хийностью первозданного национального чув­
ства. В этой логике и систематике значительное
место занимает представление о международной
социалистической силе, которая определит, пора­
жение какой из столкнувшихся коалиций держав
более желательно с точки зрения интересов де­
мократии и социализма, после чего оборонческая
позиция одних социалистичских партий будет
признана, а других отвергнута'. Это взвешивание
своего патриотического чувства на весах между­
народных интересов социализма и демократии ло­
гически совершенно исключает тезис — право
или неправо мое отечество, но я со своим отече­
ством. Это взвешивание, вообще говоря, совер­
шенно исключает эмоциональный момент любви
к своей родине из уравнения, решение которого
должно выяснить содержание искомого X такти­
ческого поведения. Между тем этот эмоциональ­
ный момент любви к своей родине является у Ал.
Н-ча не только подспудным и скрываемым дви­
жением души, но и открыто исповедуемым, если

123

даже не проповедуемым об'ективированным бла­
гом.
Для него даже политическая и социальная
борьба и ненависть против социальной и полити­
ческой неправды, царствующей в собственной
стране, есть не только последствие существую­
щих классов и групповых интересов и противо­
речий, но и эманация этого органического чув­
ства любви к своей родине. «Я бы даже сказал
— пишет он — чем больше деятельной ненави­
сти к строю, тем больше к целому — любви,
активной любви, которая и составляет патрио­
тизм». Но если борьба против социальной и по­
литической неправды в своей стране закаляет и
обостряет чувство любви к родине, чувство пат­
риотизма, то вина за войну, падающая на голо­
ву представителей этой политической и социаль­
ной неправды, может только обострить чувство
ненависти и энергию борьбы с ними, но, конечно
не ослабить чувство этой любви к родине, ибо
патриотизм опасением реакции и питается:
«чем
больше деятельной ненависти к строю, тем боль­
ше к целому любви, активной любви, которая и
составляет патриотизм». Но может ли этот пат­
риотизм, усиливающийся, а не ослабевающий от
международных преступлений господ положения,
психологически и тактически совместиться с со­
знательно предпочтенным поражением для своей
страны?
Ныне, спустя 23 года после начала войны,
логическая конструкция «оборончества» кажется
не столь безупречной, какой она нам, оборонцам,
казалась тогда. Мы тогда не ощущали, например.
124

противоречия между таким обоснованием социа­
листического права на оборону, как вина враж­
дебного государства (кто войны хотел, кто ее
начал?) и таким его обоснованием, как сообра­
жение о том, победа какой стороны менее опасна
или более выгодна для интересов международной
демократии и социализма. Хорошо, что тогда эти
моменты совпали и вина за войну падала как раз
на ту державу, чья победа в войне была бы и
без ее вины чрезвычайно опасна для интересов
демократии и социализма. Но ведь могло же так
случиться, что эти два момента не совпали бы
и победа той державы, которая в войне винова­
та, была бы все таки с точки зрения этих интер­
национальных интересов гораздо более жела­
тельна', чем победа страны, за начало войны
совсем не виновной? Очевидно, что для принци­
пиального обоснования социалистического права
на оборону оба эти мотива одновременно не годи­
лись, а годился в лучшем случае только какой
нибудь один из них.
Проблемы оборончества и пораженчества сей­
час имеют остро актуальный характер для всей
международной демократии и международного
социализма и было бы весьма соблазнительным
разбираться в теории и практике этих двух пози­
ций на русском примере. Это бы, однако, силь­
но отвлекло 6 сторону от нашей основной темы,
относящейся не- к проблемам, а к личности А.
Потресова. И вот теперь уже не подлежит ника­
кому сомнению, что во всей его постановке во­
проса об обороне и в ответах, которые он на
эти вопросы давал, решающей и определяющей

125

силой были моменты не рациональные, а эмоцио­
нальные. Логическая система оборончества строи­
лась у него лично на эмоциональном фундаменте
— горячей любви к России и острой ненависти
к режиму, — а возведенная на таком фундамен­
те рационалистическая постройка никогда не мо­
жет быть логически прочной. Вся эта рационали­
стическая «постановка вопроса» стояла не спере­
ди, а сзади уже имевшегося заранее эмоциональ­
ного ответа на этот вопрос. Любовь и ненависть
почтительно уступали дорогу разуму, но только
потому, что дорога эта неизбежно вела в их же
собственное лоно.
Этим, однако, не были устранены глубокие
противоречия в самом эмоциональном базисе
оборончества. Любовь к России и ненависть к ее
политическому режиму, хорошо уживавшиеся
друг с другом в мирное время, совсем не так
легко уживались друг с другом во время войны.
Даже социалистам стран согласия пришлось на
время войны отказаться от своей принципиаль­
ной оппозиции господствующим социально-поли­
тическим силам своих соответствующих родин и в
политике гражданского мира согласиться на та­
кую линию политического поведения, которая не
только прямо противоречила догме международ­
ного социализма, но и внутренне претила рево­
люционно-классовому сознанию соответствую­
щих партий. Даже там, в странах развитых де­
мократий, война сделала невозможным это мир­
ное сожительство любви к родине с ненавистью
к формам и содержанию классового господства
верхних десятков тысяч.

126

Я не случайно употребил слово «даже», по­
тому что и в мирное время эта ненависть, эта
принципиальная оппозиция режиму направлялась
тут не против формы государственного строя, а
только против некоторых несовершенств этого
самого строя, в социальной же области борьба
вообще большей частью не соприкасалась непо­
средственно с проблемами государственной вла­
сти. И в политической, и в экономической обла­
сти «ненависть» не имела революционного харак­
тера даже и при наличности декларативной и декламативной революционности, которая, впрочем,
совершенно отсутствовала в Англии, еле замет­
на была в Бельгии и только во Франции еще то­
порщилась на бумаге. Так вот, даже и такая сла­
бая форма ненависти оказалась опасной для той
действенной любви к родине, которая потребова­
лась катастрофой войны.
Насколько же больше эта ненависть, вернее,
другая, российская ненависть, насыщен­
ная взрывчатым революционным духом, питае­
мая ужасающими преступлениями режима и гека­
томбами невинных и активно-революционных
жертв, могла оказаться опасной для дела любви
к родине, которое тогда' могло выразиться пре­
имущественно в помощи обороне против внешне­
го врага? Если уже мирная, эволюционная, в
рамках легальности развертывающаяся ненависть
была опасна для дела обороны, то во сколько же
раз опаснее становилась для этого дела ненависть
насыщенная революционным ожесточением? Это
звучит странно даже сейчас, этого совсем нельзя

127

было сказать и даже помыслить тогда, но если
все таки спросить себя, кому более в интересах
обороны нужно было «национальное единение» и
«гражданское перемирие», — демократическим
ли странам Запада или самодержавной, реакцией
удушаемой, России, то ответ может быть таков:
те демократические страны справились бы, быть
может, с задачами обороны и без «гражданского
мира», а наша Россия без гражданского мира бы­
ла дважды жестоко побита и закабалена: один
раз немцами, другой раз большевиками
).
*
Изба­
виться от немцев России помогли союзники, из­
бавиться от большевиков она могла бы только
сама, но на это ей до сих пор не хватает сил...
Но что с того, что Россия больше, чем ее
союзники, нуждалась в гражданском мире, когда
такой мир был для нее абсолютной и даже не
слишком возвышенной утопией и притом утопией
не только потому, что наверху царствовали распутинщина, романовщина, сухомлиновщина, но и
потому, что внизу царствовали государственно­
национальное безразличие, варварство государ­
ственно-исторического сознания, узость полити­
ческого горизонта, не идущего далее своей соб­
ственной церковной колокольни?

Великая, мучительная тревога, охватившая
Ал. Н-ча, питалась ясным сознанием не только
♦) Начало критического пересмотра оборонческой
позиции можно найти в передовой, неподписанной
статье «Если будет война» в № 22 «Записок Социалдемократа», издававшихся А. Потресовым.

128

того, что представляют собою гниющие руково­
дящие верхи, но и аморфные, не доросшие еще
до действительного патриотизма низы. Он с не­
которыми оговорками признал законность и це­
лесообразность гражданского перемирия на За­
паде, решительно отрицая как возможность, так
и желательность такого перемирия в России. И
любовь, и ненависть дошли у него с первых же
месяцев войны до величайшего напряжения и
было много вздорного и нечестного в полемиче­
ских' попытках приписать ему отказ от револю­
ционного отношения к самодержавию. Он его с
первых же дней войны возненавидел еще острее
прежнего, потому что с первых же дней почув­
ствовал, что теперь то оно по настоящему при­
нимается за свою последнюю историческую мис­
сию
Россию погубить.
Но полным игнорированием душевной струк­
туры Ал. Н-ча было бы представление о том, что
найденное им умственное решение: оборона стра­
ны при продолжающейся и не ослабевающей, а
может быть только видоизменяющей свои формы
борьбе с самодержавием (он, ведь, и в мирное
время критиковал многие из этих форм), — что
найденное им решение дало его душе желанную
гармонию и покой неуязвимого синтеза. Между
его любовью и его ненавистью существовала по­
тайная и мучительная связь — безумный страх
за Россию, могущую пасть под ударами этого
морально-политического гниения верхов и мо­
рально-политической незрелости низов. Да и не
только низов, но и радикально-интеллигентской
революционной прослойки, которая столь запой­

129
9

но расшивала на этой государственной и анациональной аморфности рабочих и крестьянских масс
затейливые узоры т. н. «интернационализма» и
даже пораженчества. В его статьях того време­
ни, посвященных обоснованию оборончества, чув­
ствуется неподдельный ужас перед самой своей
темой, перед этой проклятой необходимостью до­
казывать своим товарищам, что она законна, что
она необходима — эта патриотическая тревога
за судьбу целого, именуемого Россией. Зажатый
в тиски непроходимо густой эзоповщины, он
вновь и вновь берется доказывать эти, для него
самого изнурительные буки-аз-ба. Охвачен пла­
менем родной дом, и вот одни говорят: нас это
не касаемо, мы — калуцкие; другие считают,
что первым наперво надо не пожар тушить, а
поджигателя ловить, а третьи, отказываясь раз­
бирать, кто в этом пожаре прав, кто виноват, де­
ловито обсуждают вопрос об устройстве такой
мировой революции, после которой никогда и
нигде никаких пожаров больше не будет... А дом
то все потрескивает, да потрескивает...
Глубочайший пессимизм охватывает А. Потресова при виде этого состояния общественно-по­
литического сознания России. Он чувствует, что
ведет борьбу безнадежную. Поздно, поздно, ко­
гда дом уже горит, доказывать его обитателям
пользу и необходимость патриотизма. Он верит,
что при наличии того патриотизма, которым он
одушевлен, революционная борьба с самодержа­
вием нанесла бы наименьший урон делу оборо­
ны. Но если этого, такого патриотизма нет? Ведь,
и сама то революционная борьба есть для него
130

один из видов патриотизма, патриотизма, направ­
ленного на врага внутреннего. Вместо этой пат­
риотической гражданственности он видит перед
собою подданных, у которых «никогда не упраж­
нялось чувство связи индивида с общественнополитическим организмом», он видит «золоогическую каратаевщину, фаталистическую покор­
ность судьбе, бесстрашное приятие смерти, сло­
вом то, что так прекрасно выражено Пушкиным
в образе раба, безропотно и бестрепетно идуще­
го, по словам владыки, к смертоносному Анча­
ру».
Эта трагическая картина народного созна­
ния сменяется у него болезненно-саркастической
картиной состояния сознания русской «интерна­
ционалистической» интеллигенции, его недавних
близких товарищей, «умудренных опытом обще­
ственных деятелей», которые заводят речи, «как
о чем то, что в порядке вещей, а не в порядке
чудес, — о России, еще не доросшей до пат.
риотизма, но уже зажигающей свет на весь мир,
святым духом нисходящий на Европу. И эти ре­
чи при этом не будут восприниматься слушате­
лями, как издевательство над нашей бедной Рос­
сией». Пропаганда его ближайших друзей вну­
шает ему такую мысль, что ослепленные, они
разрушают до основания накопленный десятиле­
тиями опыт гражданственности «в каком то при­
падке безумия». Это безумие обступает его со
всех сторон, и в отчаянии за всеобщее крушение,
за всеобщий провал, всеобщее разложение он пи­
шет: «Можно было бы сойти с ума в России,
если бы, несмотря на все превратности истории,

131

все же не брезжил снег в европейском окошке».
(Посмертный сборник, стр. 212-224).
Тогда, когда он это писал, в 1916 году, он
еще не знал, что опозоренную похабным миром
и обезкровленную похабной войной Россию вы­
пустят из лап германского милитаризма разбив­
шие его тогда в прах великие демократии Евро­
пы и Америки. Свет в европейском окошке, ко­
торый ему брезжил, мог утишить немного толь­
ко боль и тревогу его интернационального со­
знания. Мука и тревога его русского сознания
терзали его с каждым днем все сильнее по мере
того, как Россия терпела поражение за пораже­
нием, а ее военные и гражданские вожатые все
сильнее распоясывались в слепом неистовстве
реакционного распутства.
Мне думается, и таковы мои впечатления от
тогдашних литературно-политических встреч с
ним, что наиболее глубокое душевное расхожде­
ние А. Потресова со своей партией и уже безна­
дежно неисправимое, совершилось именно тогда
в эти годы военного маразма. Все эти предыду­
щие расхождения с партией при всей их принци­
пиальности и практической значительности каса­
лись все таки только отдельных частей проблема­
тики общественно-политического бытия. Расхо­
ждение же по вопросам войны касались основной
и изначальной темы этого бытия, касались не­
лого, касались самого плацдарма, на котором
только и могли развертываться те или иные идео­
логические битвы между различными течениями в
русской социалдемократии. Но о чем и как мож­
но было спорить со своими товарищами, когда
132

исчезла общая психологическая база, чувство це­
лого, неповторимое органическое национально­
историческое и культурное ощущение России?
Этот идеологический и психологический раз­
рыв усугубился еще чрезвычайно обострившим­
ся чувством одиночества. Из всех крупных и ве­
дущих деятелей русской социалдемократии идео­
логическое родство в постановке проблемы вой­
ны и мира он мог ощущать только с Плехановым,
хотя и в отношении к этой проблеме между ни­
ми были немаловажные разногласия. Но между
этими двумя выдающимися и блестящими людь­
ми русской социалдемократии залегла пропасть
вражды, причины и мучительные детали которой
читатель может найти в работе Б. Николаевского.
В годы войны А. Потресов оборвал личные свя­
зи почти со всеми выдающимися людьми русской
социалдемократии, с первозванными строителями
и идеологами ее. И среди второго слоя, позже на
ниву социалдемократии вышедших, товарищей то­
же были глубокие и горькие потери. Теснее тогда
сплотилась вокруг Ал. Н-ча группа рабочей ин­
теллигенции, связанная с большой и чрезвычай­
но плодотворной работой в рабочих группах во­
енно-промышленных комитетов, но конечно, в
этих новых встречах не могла звучать та нота
интимной связи, которая дается давностью лич­
ных отношений и общностью десятилетий совме­
стной работы. Одиночество — тяжкий рок всей
его жизни
теперь в эти годы войны сгусти­
лось до невыносимого удушья, усугубленного от­
чаянием за судьбы России, материальной и цен­
зурной невозможностью выкричать свою боль и
133

свое негодование, общественно-политическим и
моральным маразмом всей страны, точно жившей
«последний нонешний денечек» и точно с раз­
машистой удалью решившей: «пропадай моя те­
лега на все четыре колеса».
В этом состоянии Ал. Ник. встретил весен­
нюю революцию 1917 года.

134

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПРОВЕРКА РЕВОЛЮЦИЕЙ.

Ал. Ник., как, впрочем, и большинство идей­
но близких ему товарищей, не слишком верил в
возможность революционного взрыва уже в бли­
жайшее время. Это была общая нам всем ошиб­
ка: не видя перед собою в пролетариате и в тол­
ще народных ма'сс, вообще, ни организованных
сил, ни ясной программы революционного преоб­
разования, ни даже общего под'ема гражданскополитических чувств, мы как то отталкивали от
себя, все таки навещавшую нас, мысль о том,
что революция может удовольствоваться и други­
ми и даже прямо противоположными предпосыл­
ками. В системе военных взглядов Ал. Н-ча ре­
волюционная ликвидация самодержавия рисова­
лась ему в виде сокрушительного взрыва тех
граждански-патриотических чувств и помыслов
народа, отсутствие которых в русском социали­
стическом и рабочем движении приводило его в
такое отчаяние и заполняло его такой мучитель­
ной тревогой как за русский социализм и рабо-

135

чее движение, так и за самое Россию. Что такой
взрыв граждански-патриотических чувств среди
самых радикальных слоев народа может иметь ме­
сто в уже разразившейся революции — тому па­
тетический пример Франция в конце 18 века; что
такой взрыв может быть исходным пунктом
очень далеко идущего революционного движения,
окрашенного социалистическими идеями — тому
патетический пример та же Франция в 1871 году.
Идеалом А. Потресова того времени была обо­
ронческая революция. Жизнь ему поднесла мизерию т. н. «революционного оборончества»...
Конечно, Ал. Ник. хорошо видел, как за l'-j2 года до революции развертывалось все более
смелое и настойчивое политическое движение,
направленное к радикальному политическому пе­
реустройству России и питаемое патриотической
тревогой за внешние и внутренние судьбы стра­
ны. Но, вспоминал он к середине 1917 г., «у это­
го движения была странность, которая била в
глаза, которая противоречила тому, что стало
традицией последних десятилетий и к чему все
так привыкли. В этом движении Россия цензовая,
Россия третье-июньского представительства со­
вершенно очевидно преобладала нал демократи­
ческой Россией, над Россией крестьянской и осо­
бенно рабочей. В то время, как у цензовиков энер­
гия и политическая инициативность высоко под­
нялись над обычно низким уровнем их классовой
гражданственности, деятельность и мысль пере­
довой демократии и пролетариата, наоборот,
представляла картину необычайной растерянно­
сти, невероятной подавленности... Непременный
136

гегемон в борьбе общественных сил со старой
властью России, пролетариат в данном случае не
находил надлежащего слова, соответствующего
моменту, достойного действия... Из этого «при­
рожденного революционера» не вытанцовывалось
носителя идеи национального освобождения, не
получалось борца с той двоякой опасностью, раз­
грома внутреннего и разгрома внешнего, кото­
рая грозила России... Как раз то, за что зацепи­
лась, как за рычаг движения, психология и мысль
буржуазного класса, явилось камнем преткнове­
ния для пролетариата и пролетарской актив­
*).
ности»
Когда в революцию входишь с такими то вот
ощущениями и представлениями о национально­
гражданских качествах миросозерцательно близ­
кого тебе класса, на служение которому отдана
вся жизнь, то легко себе представить, что пер­
спективы этой революции не могут рисоваться
в слишком радужном свете. Ведь этот класс не
какая нибудь спица в колеснице исторического
развития, а основная динамическая сила всего ре­
волюционного процесса! Если для такого класса
трагически осложнившаяся задача национальной
самозащиты не «рычаг движения», а «камень
преткновения», тогда темно и страшно за буду­
щее этого класса и будущее той страны, истори­
ческие и национальные интересы которой ему
чужды...
Могло казаться, и этому так хотелось верить.
*) «Роковые противоречия
Ноем, сборн., стр. 230-242.

русской

революции».

137

и этому даже совсем короткое время верилось,
что если русский пролетариат не ухватился за
этот рычаг д о революции и для революции,
то он со всей силой коллективной страсти ухва­
тится за него уже во время самой револю­
ции, давшей ему решающее слово в определении
будущих судеб всей страны. Но этого не случи­
лось. И уже в конце апреля в связи с демонстра­
цией на улицах Петербурга всех враждебных со­
вету рабочих депутатов элементов Ал. Ник. в
статье «Государственные задачи пролетариа­
)
*
та»
ставит свой первый гласный пессимисти.
ческий диагноз: основное условие успешности
русской революции — политическая координа­
ция сил пролетариата с силами прогрессивной
буржуазии ■— уже подорвано, из революционного
сознания уже исчез момент общенациональной
задачи. «Этой национальной, всеклассовой, об­
щегосударственной задачи, над которой пролета­
риату надлежит в исключительных условиях ре­
волюции и войны трудиться изо дня в день со­
вместно с другими слоями населения, нет в со­
знании широких слоев демократии. И в этом ве­
ликое горе России».
Но может быть это сознание еше появится?
На этот роковой вопрос всей русской рево­
люции и русской демократии ответ был дан в за­
мечательной статье: «Роковые противоречия рус­
ской революции», появившейся в московском
с.-д. журнале «Дело» в июне 1917 г. К этой
статье нам нужно поближе присмотреться, пото­
му что в ней отразилось нечто роковое не толь­
*) Поем, сборн., стр. 227.

138

ко в судьбах русской революции, но и в обще­
ственно-идеологической судьбе самого автора.
Задаваясь вопросом, откуда взялась эта «траги­
ка русской революции, русской общественности,
которая в настоящее время бушует с такой не­
истовой силой по всем весям и градам обширной
страны» — Ал. Ник. писал:
«Мы привыкли русское пролетарское движе­
ние таксировать, как категорию, как одну из раз­
новидностей европейского международного раз­
вития. Точно также, как и русский социализм,
мы обычно рассматриваем его, как способного и
доброго ученика великих мастеров пролетарско­
го Запада, главным образом — Маркса и Энгель­
са. Опыт движения, к сожалению, показал, что
это большое недоразумение, и трагика русской
революции, так ярко осветившая вопрос об отно­
шении пролетариата к защите страны, с своей
стороны очень больно подтвердила это показание
опыта. В том то и дело, что нет более предатель­
ской ошибки, как русскую общественность и в
частности русскую революцию пытаться харак­
теризовать в ходячих терминах развитого евро­
пейского капиталистического строя. Русская об­
щественность есть еще до сих пор амальгама Ев­
ропы и Азии, та смесь французского с нижего­
родским, которую наблюдал когда то Грибоедов
в старой Москве начала XIX в., но которая пре­
благополучно осталась до наших дней револю­
ции. Правильнее будет сказать: последние само­
новейшие формы капиталистического хозяйства и
хозяйственной культуры оседают у нас до сих
пор на том самобытном черноземе быта, понятий,
гражданского уклада, национальной психологии,
в котором еще жив исконный дух Московской

139

Руси. Жива та истинно русская традиционная об­
щественность, которая.... характеризируется вся
своими друг друга обуславливающими полюсами:
Иваном и Ивашкой. Иваном царской власти, са­
модержавной бюрократии, который может над
всем измываться и каждого Ивашку сгибать s
бараний рог безпрепятственно, и Ивашкой обы­
вательщины, распыленной и жалкой, Ивашкой,
который перед Иваном ползает на брюхе, в сво­
ем потомственном звании холопа и верноподдан­
ного».
Под влиянием этой всепронизывающей тради­
ции Московской Руси — «вся история русского
общественного движения, все усвоение нами
идейной культуры Европы носит отпечаток какой
то гримасы истории, каррикатуры на то, что дол­
жно было быть по настоящему, но чего нет, а
есть нечто, напоминающее победное шествие ев­
ропейской цивилизации на каком нибудь остро­
ве Фиджи». Конечно, экономические, социальные
и культурные сдвиги, вызванные проникновением
в Россию капитализма, внесли тревогу и безпо­
койство в сонное и покорное царство крестьян­
ско-помещичьей страны. «Но это беспокойство
продолжает Ал.Ник. но эта тревожная жизнь,
казалось, воспринявшие в себя так много эле­
ментов европеизма, отражали, однако, увы! не
один европеизм, но в то же время и нашу роди­
мую суть, «рассейскую» стихию, которая так
охотно признавалась изжитой, но которая на са­
мом деле продолжает цепкое существование и в
атмосфере протеста, брожения и революции
ннзма».

140

И в этом был ужас для Ал. Н-ча: он распо­
знал и в русской революции бессмертный дух
Ивашки! «Ведь Ивашка может не только ползать
на брюхе, он может приходить и в неистовство.
Вчера он ползал — сегодня он гремит, и обыва­
тельское молчание сменилось на «сарынь на кич­
ку!» Однако. Ивашка-бунтарь, однако, Разин, од­
нако, Тушинский вор — это совсем не преодоле­
ние полуазиатского строя, российской вековой
безобщественности. Это, наоборот, необходимая
принадлежность этого строя, его типичная чер­
та, этот строй Утверждающая... Характерно же
и для Ивашки ползающего, и для Ивашки бунта­
ря, характерно для всего данного социального
строя, что в нем не заложено начал того обще­
ственного планомерного строительства, которое
и создает предпосылку государственно­
го строительства общественными силами, кото­
рое только и может дать живое наглядное поня­
тие о государственном целом тем
массам, которые в этой работе повседневного
строительства и совершают свое превращение из
обывателей в граждан». Революция по А. Потресову есть акт выполнения государственной обя­
занности гражданина, от которого тянутся нити
к единому центру, каким государство и являет­
ся. «Но этих то нитей и нет у Ивашки» и все
наши представления о том, что этот Ивашка кану.'і в Лету, были не более как приятным за­
блуждением и русскую историю последних лет
совсем нельзя понять без «поправок на этот
упрямый пережиток российской азиатчины», на
живучий дух Ивашки, который разлит «во всех
141

элементах русского общественного уклада, не­
смотря на видимо столь далеко продвинувшуюся
европеизацию страны».
А. Потресов вынужден признать, что русская
марксистская мысль, сосредоточившись на фактах
этой европеизации, «совсем не привыкла мерить
силу того сопротивления, которое встречают эти
завоевания в местной, русской среде и разбирать­
ся в том, как под влиянием этих особенностей
русского развития... видоизменяются обычные ка­
тегории капиталистического строя, создается
специфическое истинно-русское сочетание Евро­
пы и Азии даже там, где всего меньше, казалось,
можно было ожидать появления тени Ивашки.
Мы имеем в виду даже область движения рабоче­
го класса, даже его классовую борьбу, даже его
политическую линию. Ведь только учитывая
Ивашку, только перебирая в своей памяти много­
страдальную историю России, начиная с XVIXVII веков, мы начинаем понимать, почему пере­
довой отряд российской демократии, пролетариат
России, занял такую странную позицию в деле
защиты страны, почему в малосознательных мас­
сах рабочего класса элементарный зоологический
патриотизм был лишь прослойкой в толще глу­
бочайшего равнодушия к судьбам страны, а в
так наз. рабочей интеллигенции, в кругах, вовле­
ченных в сферу социалистических идей, так лег­
ко в ее большинстве загорался огонь будто «ин­
тернационализма», — точнее — чадила головня
того же равнодушия к судьбам государственного
целого, прикрытого в данном случае щитом но­
вомодных идей космополитического Цимервальда?».
«Именно потому и оказался пролетариат от­

142

сутствующим на перекличке истории за весь под­
готовительный период всенародного возбужде­
ния, предшествовавшего перевороту. Именно по­
этому его классовый инстинкт и не превратился
в развитое классовое сознание, ложащееся в ос­
нову его революционной и в то же время в вы­
сокой степени государственной деятельности на
Западе, а стал, наоборот, даже больше, чем в
других классах России, препятствием к тому, что­
бы сделаться вместе с другими строителем но­
вой государственности; этот инстинкт, не руко­
водимый опытом и разумом, послужил лишь ору­
дием его превращения в истинно-русскую разно­
видность анархического бунтарства, взошедшего
пышным цветом на' следующий день после пере­
ворота».
Я остановился так подробно на этой статье
Ал. Ник. не только потому, что она в яркой фор­
ме передает его истолкование психологического,
культурного и политического лика русской рево­
люции, но еще и потому, что рядом с этой трагикой русской революции тут раскрывается и
трагика его собственной идейно-политической
судьбы. Все, что он говорит о склонности рус­
ской демократии и социализма толковать явления
русского социально-политического и культурно­
го развития в свете социологических и философ­
ско-исторических схем, выросших на совершенно
иной, чем русская, базе западно-европейского
капитализма, все, что он говорит о каком то ин­
стинктивном отталкивании русской марксистской
мысли от необходимых поправок на азиатскую
«рассейскую» стихию — все это ведь в очень
большой мере относилось и к нему самому
и

143

я нисколько не сомневаюсь, что в том «мы», ко­
торым он оперирует при описании этих русских
социологических аберраций, он бы не отказался
при нужде обнаружить в какой то мере и самого
себя. Но если это так, то тут то и раскрывает­
ся не только драма' самого движения, но и боль­
шой яркой личности в нем, одного из его зачи­
нателей.
Подумать только: почти четверть века от на­
чала русского легального марксизма до военно­
го кануна революции жить, мыслить и бороться,
руководствуясь преимущественно одним только
этим европейским компасом и к исходу этой четверть-вековой борьбы, которой отдана была вся
жизнь, вся душа и весь разум, убедиться в гро­
зе и буре революции, что компас этот был отиюль не достаточным, что его не «настроили» на
русскую волну, что совершена была «предатель­
ская ошибка» невзвешенного доверия к нему это ведь не пустяки, не частность среди тысячи
других частностей текущего политического мы­
шления, а глубокая душевная и умственная ра­
на! Будет ли это только гадание, если, зная ум­
ственную совестливость Ал. Н-ча, мы допустим,
что его не могла не мучить и такая мысль: а что,
если бы мы четверть века тому назад, в начале
нашей работы, более посчитались с ивашкиной
статью нашего общественно-политического раз­
вития и в соответствии с этим иначе строили бы
нашу работу просвещения и организации рабо­
чих масс
не избегли бы мы таким образом
хоть части тех оглушающих сюрпризов, которые
нам преподнесла война и революция?

144

Ведь подумать только: после четверти века
борьбы, ведомой в глубоком убеждении, что рус­
ский пролетариат, если и не «гегемон» гряду­
щей русской революции, то во всяком случае ее
наиболее передовая и прогрессивная сила, придти
в самый ответственный и роковой момент рус­
ской истории, когда монархия рухнула и револю­
ция восторжествовала', к выводу, что классовый
инстинкт этого пролетариата является препят­
ствием для построения нового демократического
государства «даже больше, чем в других классах
России» — ведь это же по меньшей мере мучи­
тельная умственная и душевная боль...
Можно не соглашаться с историософическими оценка'ми русской революции, как они выра­
зились в цитированной выше статье, можно, на­
оборот, находить в них адекватное выражение
нашего исторического злосчастья, но в одном
нельзя сомневаться: путь к этим признаниям был
для Ал. Н-ча путем Голгофы.
Легко понять, что при такой ориентации Ал.
Н-ча в кривопутьях русской революции душев­
ное настроение его того времени не могло быть
особенно приподнятым. Но он принадлежал к то­
му типу людей, которые, даже в состоянии само­
го мрачного пессимизма, не складывают оружия
и не сдаются. Как бы низко он ни оценивал тогда
шансы преодоления ивашкиной стихии в русской
революции, борьба с этой стихией стала его ос­
новной политической и идеологической страстью.
Для того, чтобы дать выход этой страсти, ему
нужна была большая политическая газета. Но ка­
кая, но чья?
145
10

Проходят дни и недели революции, а такой га­
зеты у него нет. Выходящая тогда партийно­
меньшевистская «Рабочая Газета» не удовлетво­
ряет его не только по своему издательско-техни­
ческому тщедушию, но и по своему стремлению,
если не засыпать, то во всяком случае обойти
тот идейно-политический ров, который отделял
«оборонцев» от т. н. «интернационалистов». Ко­
роткое время перед ним маячила иллюзия боль­
шого с.-д. оргайа, крайними крыльями которого
был бы «справа» Г. Плеханов, а «слева» И. Церетелли, с самим Потресовым в центре. Эта, вско­
ре рухнувшая, иллюзия была одной из послед­
них, точнее, предпоследней ставкой Ал. Н-ча на
сочетание своих сил с формально-партийными сила'ми. Случилось, однако, так, что именно в ре­
волюции оборвались последние организационные
связи Ал. Ник. с созданной им партией и выход
для своей литературно-политической энергии он
нашел в газете «День», свободной по отношению
къ с.-д. партии от каких бы то ни было обяза­
тельств идейного или организационного харак­
тера'.
Биограф Ал. Н-ча, Б. Николаевский указыва­
ет, что помимо полной политической солидарно­
сти Ал. Н-ча с линией газеты положительную
роль в решении вопроса об участии в ней сыгра­
ло то обстоятельство, что посланцами к нему от
редакции, предложившей ему войти в ее состав,
были Д. За'славский и В. Канторович — оба чле­
ны Ц. К. «Бунда». Ал. Ник. увидел в этом факте
свидетельство «положительного отношения к га­
зете во всяком случае известной части ответ­

146

ственных работников партии». Так как Ал. Ник.
до того никогда не сотрудничал в каком бы то
ни было беспартийном издании и относился все­
гда к такому сотрудничеству более чем насто­
роженно, то марка двух бундовских цекистов как
бы успокоила его сомнения на этот счет.
Возможно, что это именно так. Но в таком
случае здесь крылось известное недоразумение.
Нам и в голову не приходило прибегать в пере­
говорах с Ал. Н-чем к такому дипломатическому
приему, как посылка к нему «знатных» партий­
ных людей в высоких чинах. И именно выбор
этих людей показывает, как нам чужда была эта
мысль, потому что в нашем, да и общем пред­
ставлении эти посланцы наши были достаточно
таки далеки от того типа людей, которых мож­
но назвать «ответственными работниками пар­
тии».
Войдя в состав редакции, Ал. Ник. сразу же
себя почувствовал в хорошей дружеской атмос­
фере. Ему хотелось и моглось очень много рабо­
тать, он работал интенсивно и горячо и проявил
журналистические способности, которые никогда
никто, в том числе и он сам, в нем не подозре­
вал. Его явно увлекало не только содержание
той борьбы, которую он вел пером, но и ее технически-редакционное обрамление, эти бодрые
темпы и ритмы газетного круговращения, эта ар­
тельная слаженность всех людских винтиков ре­
дакционной машины. За всю историю своей лите­
ратурно-политической деятельности — и об этом
говорил сам Ал. Ник. — он никогда и нигде не
чувствовал себя настолько органической частью

147

коллектива, нигде и никогда ему так спокойно и
дружно не работалось, как в этом коллективе
«Дня». Было бы наивностью и прекраснодушием
предположить, что случилось это потому, что в
составе редакции оказались приятные Ал. Н-чу
и заслуживающие его политического и морально­
го доверия люди. Правильнее будет предполо­
жение, что потому Ал. Ник. почувствовал себя
в «Дне» как нигде и как никогда' хорошо,
что в первый раз в своей жизни он по настоя­
щему ощутил свободу для своего литературно ­
политического творчества, в первый раз в своей
жизни он работал в большом деле, не обязанным
отчетностью, формальной или реальной, перед ка­
кими бы то ни было «выше стоящими» инстанция­
ми. Этот первый опыт работы в руководимом
исключительно социалдемократами, но не подчи­
ненном партийной юрисдикции издании, начатый
не без колебаний и не без недоверия, дал ему
то политическое и моральное удовлетворение,
которое до того ни разу еще и после того ни­
когда уже им не испытывалось.

148

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«МОЯ ПАРТИЯ».

В этом внепартийном литературном убежище
Ал. Ник. не отказался от обсуждения больных
вопросов русской социалдемократии. Проблема
партии, его собственной партии в ходе револю­
ции, то и дело служит темой его статей в «Дне».
Весьма слабо с партией организационно связан­
ный, он, однако, меньше всего думает о своем
формальном разрыве с ней. Наоборот, в одной из
своих статей он прямо осуждает метод ухода из
меньшевистской организации и попытки образо­
вания новых группировок, как средства' преодо­
ления цимервальдийско-интернационалистического засилья в партийной организации. В июле
1917 г. он еще питает иллюзии о возможной пар­
тийной победе оборонцев, если только они орга­
низуются, начнут внутри партии ту самую прак­
тику самоопределения, какую с успехом в 19031904 г. проводил меньшевизм, «воюя с «осадным
положением», в которое его поставил бюрокра­
тический централизм тогдашней партийной орга-

149

низании». («День», 12/ѴП 1917). Но уже через
3 недели после этого призыва оставаться в пар­
тии и бороться внутри нее за' господство своих
идей, он дает партии такую убийственную харак­
теристику, при которой совершенно исчезает
весь смысл его недавнего призыва. И как всегда
он в этих характеристиках партийного злосча­
стья резок и беспощаден.
«Только слепой может не видеть, что наша
партия сейчас не живет, а прозябает, что ее, как
таковой, как целостной индивидуальности, нет на
поверхности жизни... Меньшевистская социалдемократия, как партия, как организация, это не
авангард, это — я бы сказал — аррьергард де­
мократии, та наиболее малоподвижная, тяжелая
на под'ем ее часть, которая плетется вместе с
обозами революции, попадая всегда слишком
поздно...»
Сравнивая безжизненность меньшевизма, как
партийной организации, и достаточно таки актив­
ную работу меньшевизма' в пределах советского
демократического блока, Ал. Ник. задается во­
просом, почему в балансе в одном случае «нуль
или хуже нуля», а в другом — реальное поли­
тическое творчество и находит ответ в том, что
«в партийных пределах все искусство руководи­
тельства сводилось к тому, чтобы с важным ви­
дом говорить и ничего не сказать, и деловито
бездействовать. В меньшевистской партии ее
оборонческая и так назыв. интернационалисти­
ческая части достигли, можно сказать, изу­
мительных результатов во взаимной нейтра­
лизации друг друга': все существенное, все ха­

150

рактерное для каждой из них они добросовестно
и аккуратно друг у друга с'ели. Неудивительно,
что в результате получалась политика выеденно­
го яйца, — никому не нужная и всем надоев­
шая».
По существу, Ал. Ник. в это время уже сам
звал к расколу, когда утверждал, что партийное
единство оборонцев и циммервальдийцев возмож­
но «лишь в единстве бездействия»,что «при кажу­
щейся тождественности основных теоретических
предпосылок марксизма, дело совместной работы
безнадежно, раз отсутствует общность платфор­
мы, раз направления так глубоко противоречат
друг другу» (3/ѴІІІ 1917). Через 16 дней после
этой статьи, хоронившей всякие надежды на’ пар­
тию, он на с'езде этой партии произносит заме­
чательную по форме и по содержанию речь,
обосновывающую им же составленный проект
резолюции оборонцев... Но это был глас, вопи­
явший в пустыне. Число его сторонников на
с'езде было ничтожным. Самое его участие на
с'езде было скорее данью прошлому, чем полити­
ческой надобностью момента. Внутренняя связь
Ал. Ник. с партией, как она к этому моменту
сложилась, оборвалась и в начале декабря он по
поводу очередного с'езда меньшевиков пишет
статью, в которой сожалеет, что «мы и так слиш­
ком долго вязали себе самоотверженно руки, за­
бывая, что не человек для субботы, а суббота
для человека» и требует от единомышленников
«свободного действия» — «в пределах ли партии,
за ее ли пределами» — направленного к тому,
«чтобы из огромной роковой разрушительной
151

силы» русский пролетариат стал бы «наконец,
той созидательной силой, без которой невозмож­
но настоящее обновление России» (7/ХІІ 1917).
Этот вывод о необходимости вести работу не­
зависимо от партии, это превращение партийно­
го принципа в «вопрос практической целесооб­
разности» по существу уже были предварены са­
мостоятельным выступлением оборонцев на вы­
борах в Учредительное Собрание. Никакими
юридически-партийнымн хитросплетениями нельзя
было, конечно, оправдать подобный образ дей­
ствия. Меньше всего, впрочем, к этим оправда­
ниям прибегали сами оборонцы. Вопрос о легаль­
ном титуле их действия их тогда интересовал
уже в весьма ничтожной степени. Центром их по­
литической деятельности стал т. н. «клуб обо­
ронцев», существовавший под несколько прищу­
ренным оком новых хозяев России, репрессивная
маіиина которых работала тогда еще не на пол­
ному пару и т. с. по любительски. В этом клубе
несколько докладов было прочитано и Ал. Ник.,
выступила там и В. И. Засулич на вечере, устро­
енном в память ее исторического выстрела. Во­
круг клуба собрались неразгромленные еще
остатки т. н. «кружка рабочей интеллигенции»,
отсюда' направлялись ораторы на массовые рабо­
чие митинги, начавшиеся голодуха и эпидемии
побудили клуб устроить буфет и пункт для антнхолерных прививок, который находился в рас­
поряжении Р. М. Плехановой. Если прибавить к
этому библиотеку и книжную лавочку, то описа­
ние этого политико-культурного микрокосма, в
котором собирались последователи Ал. Н-ча и
152

куда он сам с удовольствием ходил, будет закон­
чено. Конечно, все это существовало т. с. мило­
стью большевиков, которые тогда еще — зима
1917-1918 г. — не могли управиться со всеми за­
дачами истребления и искоренения.
В таком же предсмертном состоянии находил­
ся и «День». Борьба этой газеты за жизнь в пер­
вые девять месяцев большевистского режима мо­
гла бы служить предметом глубоко драматиче­
ской повести о том, как умирало и умерло в Рос­
сии свободное печатное слово. Я остановлюсь
здесь только на нескольких моментах, имеющих
отношение к Ал. Н-чу, чтобы легче представить
себе его душевное состояние в это время.
Уже на другой день после переворота из ти­
пографии при редакции «Дня» явился наборщик
и заявил в присутствии Ал. Н-ча и ряда других
сотрудников: «мы этого печатать не можем»... В
руках у него был оригинал статьи Ал. Н-ча. Это
был для нас первый вестник нового режима.
Трудно передать сцену, разыгравшуюся в редак­
ции, во время которой Ал. Ник. долгое время си­
дел бледный, как изваяние, а затем заходил гро­
мадными своими шагами, весь трясясь от сдер­
жанного негодования и омерзения. Спор был безполезен. «Диктатура пролетариата» началась. Но
заведыва'вший нашей хроникой — Л. М. Клячко,
влюбленный в свою профессию, чрезвычайно
энергичный и прославившийся журналист, питав­
ший к Ал. Ник. уважение, смешанное с элемен­
тами патетического преклонения, дал волю свое­
му темпераменту и с рыдающей, но глубоко
искренней театральностью стал обучать этого
153

тупо уставившегося на нас наборщика, что такое
свобода слова, как она нужна пролетариату, что
сделал Ал. Ник. для рабочего народа, сколько
людей, святых страстотерпцев русской револю­
ции, отдали свою жизнь за свободное слово... Бы­
ло мучительно смотреть на этого милого челове­
ка, прекрасного товарища по работе, как он за­
дыхался в негодовании, как он, точно отравлен­
ный зверь, метался по редакционной комнате и
как этот в обыденной редакционной жизни ве­
сельчак-циник, запойный рассказчик густо наперцова’нных анекдотов, рухнул изнеможенный на
стул в ужасных рыданиях. Это ему, днем рань­
ше, удалось связаться по телефону с Зимним
Дворцом, только что занятым большевиками и
первое общение нового начальства с прессой бы­
ло отвратительное матерное ругательство, тут же
нам всем, сгрудившимся у телефона, в своей не­
тленной красоте переданное. «Так началась ком­
мунистическая революция» — писал после в сво­
ем репортаже Л. Клячко. Так началась для «Дня»
серия омерзительных не только по существу, но
и по форме преследований.
Ал. Ник. был не раз свидетелем того, как к
нам по ночам врывались вооруженные люди, раз­
бивали прикла'дами матрицы, выгоняли всех рабо­
чих, портили машины и однажды ночью устроили
во дворе редакции исполинское ауто-да-фэ из де­
сятков тысяч уже отпечатанных номеров. Он же
присутствовал при той страшной сцене,когда при­
шли арестовать всех сотрудников и товарищ наш
М. Кливанский — в мрачно-решительном то­
не, повалив перед собою стул в виде баррикады,
154

заявил, что он не даст себя взять, покуда ему не
покажут именного ордера на арест. Стоявшие в
углу комнаты двое латышей, не понимавшие ни
слова по русски, но разоренные этой сценой ки­
нулись на него с ножевыми штыками на перевес,
что-то непонятное рыча, а он, схвативши ножи
руками, стал обливаться кровью и заливать ею
пол комнаты... Мы выпроводили Ал. Ник. домой.
В списке подлежащих аресту, наконец получен­
ном, не было ни Ал. Н-ча, ни автора этих строк...
А после очередной репрессии «День» под ка­
ким нибудь новым названием выходил снова и
помимо совершенно «возмутительных» статей пе­
чатал обширные списки пожертвований, в пользу
чиновников и служащих, проводивших кампайию
бойкота перешедших в руки большевиков учреж­
дений. Ал. Ник. часто не ночевал дома, причем
все мы запутались окончательно в том, где опас­
но и где не опасно ночевать, и однажды случился
даже такой трагический анекдот, что страха ради
большевистска я ушел ночевать из дома к В.
Канторовичу, а Ал. Ник. того же страха ради
пошел ночевать ко... мне. Борьба была безнадеж­
на, но мы продолжали ее с величайшей энергией
и — надо в этом сознаться — не без некоторой
спортивной удали.
Дошло дело до того, что когда нам закрыли
типографию, мы сделали попытку отпечатать оче­
редной № газеты... нелегально и не более и не
менее, как в... Государственной Типографии, что
на Петербургской, стороне. Типография эта была
в руках большевиков, но рано утром туда про­
вели отряд наших сотрудников, в числе которых

155

был и Ал. Ник., и к часу дня текли уже из пе­
чатной машины отрадные струи нашей газеты,
напечатанной на бумаге для дорогих иллюстри­
рованных изданий-люкс. А минут через 5 всем
надо было спасаться разными выхода'ми. Успели
унести с собою только несколько номеров, вся
авантюра полностью провалилась...
Но мы не падали духом. Мы были бодры. Но...
было в нашей бодрости и даже какой то взвин­
ченной оживленности что-то предсмертное. Еше
в нача'ле большевизма мне пришлось написать
статью под названием «Крах», которую Демьян
Бедный в «Правде» комментировал следующим
образом:
Воронье свой гимн заводит:
«Крах, крах, крах...»
Воронью поджилки сводит
Страх, страх, страх...
По инициативе ныне благоденствующего ре­
негата Д. Заславского мы каждый день перед тем,
как садиться за работу, исполняли это произве­
дение хором в виде редакционного гимна, музыку
для которого мы позаимствовали из разухабистой
одесской уличной песенки: «Зэц, зэц, зэц!», пе­
ределав ее на благоговейно-торжественный ритм.
Закончив «гимн», мы замахивались на 7-ю сим­
фонию. на «Парсифаля» и часто дело кончалось
тем, что Д. Заславский вскакивал на стол и выревыва'л и выколачивал «чоботами» какую то не­
сусветную юмористическо-украинскую импрови­
зацию.
Надо было видеть, как Ал. Ник. купно с по­
щипывавшим свои усы П. П. Масловым, наблюдал
156

эти сцены трагической дурашливости. Лицо его,
бесконечно грустное, все таки то и деле озаря­
лось веселой улыбкой и была эта улыбка его для
нас, что «взрыв апплодисментов в битком наби­
том театре» и поддавал он нам жару необычайно­
го... Мы все тайно были в Ал. Н-ча влюблены.
В эти страшные дни одному из поклонников
Ал. Н-ча, который уже и прежде много помог ему
в издании разного рода с.-д. еженедельников,
пришла в голову такая не лишенная парадоксаль­
ности мысль, что следует выпускать специаль­
ный памфлетический журнал, по возможности бо­
лее сатирически приправленный.. Мысль эта осу­
ществилась. Стали выходить сборники «Стрелы»,
причем каждый из них был посвящен одной толь­
ко теме. Насколько помнится таких сборников
вышло всего три. Первый под названием «Не­
мец» был посвящен появлению в Петербурге не­
мецкой военной делегации и почестям, какие ей
были оказаны «первой в мире пролетарской ре­
волюцией». Второй, под названием «Москва и
Петербург», был посвящен второму браку «пор­
фироносной вдовы», обретшей вновь царское
звание. И третий выпуск «Стрел» под названием
«Танцулька» давал социально-психологический
анализ и оценку балетной формы приобщения к
завоеваниям революции тех масс, дух которых
был впоследствии так гениально уловлен А. Бло­
ком в его «Двенадцати»... Во всех этих выпусках
были статьи Ал. Н-ча, написанные без сатириче­
ских украшений, но с большим блеском и громад­
ной страстью.
Но все это были последние судороги убивае­

157

мой жизни. Скоро все кончилось. Большевист­
ская диктатура всерьез и навсегда закрыла все
газеты. Артель «дневцев» распалась. Многие раз­
брелись по местам более благополучным как по
шансам ареста, так и по шансам пропитания. Во­
круг Ал. Н-ча все ширилась пустота. Ему заткну­
ли рот и выбили из рук перо на целых 7 лет,
покуда он не очутился в эмиграции.
В тоске этого бездействия он с ужасом на­
блюдает процесс все далее идущей большевиза­
ции той партии, в рядах которой он еще фор­
мально числится. В декабре 1918 г. происходит
конференция партии, принимающая ряд резолю­
ций, содержание и умолчание которых знамену­
ют решительный этап на пути к этой большеви­
зации. Таков же характер и вскоре принятой ре­
золюции ЦК партии. Тогда чаша терпения пере­
полняется и по инициативе Ал. Н-ча составляется
и распространяется отдельным листком следую­
щий документ:
Российская Социал-Демократическая партия.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Последняя резолюция Центрального Комитета
Р.С.-Д.Р.П., которая, несмотря на ряд отрицатель­
ных характеристик Советской власти, фактически
является признанием этой власти и, что
еще хуже, неприкрытым предложением
своих услуг тем, кто втечении года своего гос­
подства не принесли ничего России, кроме раз­
рушения всех материальных и моральных ее сил,
побуждает нас, группу членов Р.С.-Д.Р.П., уже и
раньше неоднократно заявлявших о своем отри­
158

цательном отношении к официальной политике
U.K. за последние годы, поднять наш голос и на
этот раз, чтобы протестовать против попытки на­
вязать всей партии тактику, превращающую ее в
безвольного исполнителя большевистских пред­
начертаний и планов, и сложить с себя
всякую ответственность за эту
губительную для интересов пролетариа­
та позицию.
ПЕТРОГРАДСКАЯ ГРУППА С.-Д.
Декабрь 1918 г.

Конечно, это только в парадоксальных усло­
виях русского политического развития возможно
было такое явление, что организованная группа
политических работников выпускает воззвание
против центральных органов своей партии, сбра­
сывает с себя всякую ответственность за ее по­
ведение, об'являет ее безвольным исполнителем
предначертаний и планов враждебной диктатор­
ской силы и осеняет этот политический ра'зрыв
с партией знамением—фирмой этой же партии. То
место, которое клято, оно же и свято. А. Потресов отходит от партии, выходит из партии, под,
вергается со стороны этой партии травле и анафематствованию, но никогда, ни на один миг он
не перестает считать эту партию своей партией.
Он пишет: «моя партия», «наша партия» — и
это не полемический прием, даже не спор о на­
следственных или благоприобретенных правах, а
глубочайшее внутреннее переживание, более оче?
видное и полномочное, чем любая, удостоверен­
ная подписом и печатью, выпись из актов граж­
данского состояния.

159

А. Потресов может сам себя; А. Потресова,
как Ломоносова, могут другие «отставить от Ака­
демии», но никогда и никто не сможет отставить
«Академию» от Потресова. Он рвет с теми или
иными очередными местоблюдениями и местоблю­
стителями, юридическая инвеститура которых
всегда более или менее сомнительна', но он ни­
когда не рвет с «моей», с «нашей партией» и он
стоит по ту сторону всех этих споров о правах,
спорах, органически ему чуждых с самого на­
чала его политической деятельности, всегда на­
водивших на него тоску великую. И поэтому
даже в те моменты, когда он резко выступает
против всей политической линии и всех органи­
зационных навыков с.-д. партии, осуждая все это
en bloc, он и в своем собственном сознании и
об'ективно борется не против пар­
тии, а за партию. Когда однажды Бебеля
упрекнули в том, что он недостаточно револю­
ционен, он ответил: я не боюсь революции, я бо­
юсь з а революцию. Та'к и Ал. Ник. был недо­
статочно «партийцем», потому что боялся он не
партии, а за партию... О, если бы это была не
«моя партия», насколько легче было бы Ал. Н-чу
бичевать ее ошибки и преступления и насколько
умереннее и спокойнее могли бы тогда быть и
внешние формы его борьбы...
Был момент, когда в этой борьбе за наіву
партию Ал. Ник. дошел уж до той степени от­
чуждения от ее, современного ему, лика, что и
самое ее имя стало в его глазах компрометирую­
щим. В начале 1919 г. группой товарищей с его
участием была выработана' платформа «группы

160

демократов-социалистов», которую даже удалось
отпечатать в единственном № выпущенной в про­
винции (Воронеже?) рабочей газеты. Переста­
новка элементов старого названия: «социал-демо­
крат», в «демократ-социалист» достаточно сама
по себе говорит о характере этого документа,
который большого распространения, видимо, не
имел. Выходившие впоследствии в сравнительно
большом для того времени количестве листки (пе­
чатные и гектографированные) и близких к Ал.
Н-чу нелегальных с.-д. групп, формально и ре­
ально с официальной партией порвавших, попрежнему осеняли себя традиционными партий­
ными символами. Но это кратковременное коле­
бание и сомнение в самом имени партии показы­
вает, какую политическую драму переживал
Ал. Ник.
«Моя партия» ставила его перед моральнополитическими испытаниями все более и более
мучительного характера. Весною 1920 г. в боль­
шевистском трибунале судилось двое старых
заслуженных деятелей социалдемократии за уча­
стие в «Союзе Возрождения». Спасая свое реномэ лояльной оппозиции, считающей всякое уча­
стие в гражданской войне против большевиков
явной контрреволюцией, ЦК меньшевиков отря­
дил в суд своего секретаря, А. Югова, прочитав­
шего заявление об отмежевании партии от под­
судимых. Никакой практической надобности в
этом морально тягчайшем спектакле не было,
так как точка зрения ЦК на гражданскую войну
была уже достаточно известна, а подсудимые, за­
являя себя социалдемократами, нисколько, одна­

161

11

ко, не прятались под крылышко ЦК, чтобы сни­
скать себе этим милость коммунистических Ше­
мякиных. Это была чистая безкорыстная эмана­
ция благомыслящей лояльности... Их было мно­
го, этих публичных эманаций благомыслящей
лояльности, вплоть до заявления ЦК в вечерней
московской большевистской газете об исключе­
нии из партии Саратовской организации c.-д., за
сочувствие вооруженной борьбе с большевика­
ми. Актом такой же лояльности была и позиция
ЦК во время кронштадтского восстания, когда он
благочестиво взывал к обеим сторонам пре­
кратить «братоубийственную войну», между тем,
как в Петербурге бастовали многие десятки ты­
сяч рабочих, поддерживавшие кронштадтцев. Ак­
том такой же практически безпредметной лояль­
ности была и знаменитая партийная мобилизация
меньшевиков во время советско-польской войны,
закончившейся поражением России, но начавшей­
ся империалистическим походом на Польшу с
дальнейшей перспективой Троцкого «прощупать
штыками»... Рейн. Удалось ли «чужие изорвать
мундиры» об меньшевистские штыки осталось
неизвестным, но «добрая воля» была достойно
заявлена. Оборонец А. Н. Потресов имел удо­
вольствие убедиться, что те его товарищи, кото­
рые ни за что не хотели быть оборонцами во имя
защиты режима революционной демократии, ста­
ли все таки оборонцами, но уже во имя защиты
режима революционной деспотии, вовлекшейся
притом в наступательно-империалистическую вой­
ну против своих соседей.
Посещавшие Ал. Н-ча товарищи, остававшие­
162

ся в рамках партии, приносили ему вести о воца­
рившихся внутри этих рамок большевистских
нравах; о «перерегистрациях», ставивших себе
целью отделить пшеницу от плевел и носивших
такой общественно отталкивающий характер, что
иные заслуженные работники партии предпочита­
ли терять право на звание ее члена, чем прохо­
дить через эту недостойную процедуру; о засо­
рении самого организационного жаргона партии
большевистскими терминами и организационной
практики большевистскими повадками, когда, на­
пример, товарищ, направляемый на какой нибудь
митинг, об'являлся «мобилизованным на партий­
ную работу» и т. п.; об агентах ЦК, направляе­
мых в провинциальные комитеты партии когда
для роспуска оных, когда для партийной распеканции, когда для пресловутых «переорганиза­
ций». Административный восторг торжествовал
по всей меньшевистской линии, принимая порою
ташкентско-помпадурские формы.
Такие то вот впечатления откладывала в ду­
ше Ал. Н-ча его партия. И воспринимал он в се­
бя все эти впечатления бытия, партийного и все­
го прочего, душимый невозможностью выкричать
свою боль за свою партию, заявить свой протест,
заклеймить это невероятное морально-политиче­
ское падение. Его, Александра Николаевича Потресова, партия ищет случая заявить свою лояль­
ность перед палачами русской свободы и растли­
телями русского социализма и русского пролета­
риата... Какая мука!
В душе воцаряется мрак. Моральное удушье
становится предельным. А эпоха военного ком­

163

мунизма с его варваризацией всех условий мате­
риальной жизни придавливает Ал. Н-ча в степе­
ни, о которой можно получить достаточное впе­
чатление, если вспомнить, что и в мирнейшие
времена, «когда всего было вдоволь», он с вели­
чайшим трудом приспосабливался к требованиям
повседневной бытовой прозы, обнаруживая в
этом отношении крайнюю беспомощность. А те­
перь ему приходилось холодать и голодать и за­
ниматься как-то практическим пайковедением —
и вот он, слабый и всячески измученный, отправ­
ляется сам-друг с Ек. Ник. Нотресовой по вече­
рам... красть кирпичи на казенной стройке, что­
бы сложить дома печурку, и тащут они вдвоем
И кирпичей: он — пять, она — шесть, и порою
не может он свои 5 кирпичей дотащить наверх
и оставляет их на лестнице... И эта бездомность
нелегального существования, это прискорбие мы­
слей о «ночевке»...
Но тюрьма ждет... 1 сентября 1919 г. ровно
в день пятидесятилетия Ал. Н-ча большевики бро­
сают его в одно из своих питерских узилищ. Со­
бытие это роковое в его жизни. Как будто нароч­
но и дата его знаменательна. Несколько лет до
того сравнительно легко справлявшийся со свои­
ми недомоганиями, он здесь в тюрьме вступает
в серию неотступных заболеваний, сводящих его
через 15 лет в могилу. На почве недостаточного
и плохого питания на «воле» и еще худшего пи­
тания в тюрьме у него развивается фурункулез,
крайне истощающий его организм. В ноябре то­
го же года по выходе из тюрьмы он попадает в
московскую санаторию. О серьезной поправке не

164

может быть и речи, потому что и в санатории
питание полуголодное. Сопротивляемость орга­
низма падает по мере того, как усиливаются и
нравственные страдания Ал. Н-ча. Но здесь в са­
натории — слабая улыбка судьбы: делегация ра­
бочих-печатников, видных деятелей профессио­
нального и политического рабочего движения,
посещает его, чтобы выразить ему свое сочув­
ствие как человеку и как последовательному
представителю идей демократического социа­
лизма.
В 20-м году в апреле новый арест, но всего
на 5 дней. Ленин весьма интересуется здоровь­
ем Ал. Н-ча... Несколько это не вредит социаль­
ной революции и не угрожает диктатуре проле­
тариата — Ал. Н-ча щадят... «Диктатуре проле­
тариата» пребывание А. Н. Потресова на свобо­
де, т. е. не в местах заключения, грозит все мень­
ше и меньше. Ал. Н-чу все больше и больше не­
куда пойти для какой бы то ни было политиче­
ской деятельности, отвечающей его умениям и
склонностям. Вскоре после выхода из тюрьмы
он заболевает дизентерией, треплющей его тело
в течение двух месяцев. Изможденный, страшно
исхудавший со впалыми щеками и висками, с рез­
ко удлиненной от худобы фигурой, с горящими
глазами силит он на' собрании группы правых
меньшевиков и актива рабочих-печатников, союз
которых еще не подмят под себя диктатурой, в
каком то нетопленном ободранном помещении в
пальто и шапке, и скорбно внимает этим послед­
ним вздохам агонирующей с.-д. общественности.
Свидетель и участник этого собрания, спустя 17

W5

лет в разговоре со мною все еще находился под
впечатлением этого жуткого и вместе с тем воз­
вышенно-трагического образа учителя, побитого
камнями отчизны своей.
А болезни бросаются на него одна за другой.
В декабре 1920 г. на улице в гололедицу он те­
ряет равновесие и рушится навзничь всей своей
большой фигурой. В 1921 г. его неотступно пре­
следует повышенная температура. Невысокая,
она тем не менее систематически его изнуряет.
Появляются боли в пояснице. Врачи бьются над
диагнозом и не могут поставить его. В следую­
щем году сомнений больше нет — туберкулез
позвоночника, диагноз поставлен. Лечение в
условиях развала и разрухи, холода и голода —
более чем приблизительное... Значительное улуч­
шение приносят Ал. Н-чу пять месяцев пребы­
вания в санатории в Крыму. Но улучшение это
не прочное. После возвращения в Москву вско­
ре острый и опасный оборот болезни. Темпера­
тура доходит до 38,5. Обнаруживается острая
анемия. Сил почти никаких. Начинается лежачая
жизнь Ал. Н-ча, на которую он обречен все по­
следующие 10 лет до самой смерти. И только
после того, как врачи убежденно предсказывают
быстрый и верный конец, если условия жизни и
лечения Ал. Н-ча решительно не изменятся к луч­
шему, власти не возражают против того, чтобы
отпустить этого, уже полуживого человека, за­
границу...

166

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ТОТ СВЕТ И ЭТОТ.

Навряд-ли у меня хватит изобразительных
сил, чтобы передать впечатление, которое произ­
вел Ал. Ник. на ближайших его друзей, посетив­
ших его в день приезда. Мы все знали, что он
болен, очень болен. Мы понимали, что дорога
должна' была его крайне утомить. И однако, не
в этом его физическом состоянии и не в этих опа­
сениях за его здоровье заключался трагический
центр впечатления от этого первого или первых
посещений его. Перед нами была картина вопло­
щенного страдания такого напряжения и такой
выразительности, что мысль о физических немо­
щах как то пугливо стушевывалась, явно неспо­
собная охватить глубину той страдальческой
бездны, со дна которой на нас глядело мучитель­
но-значительное в тот момент лицо Ал. Н-ча.
Сжималось сердце уже действительной острой
физической болью при взгляде на эту вытянув­
шуюся на диване длинную фигуру, увенчанную
прекрасным в своем страдальческом величии ли­

167

цом, толкавшим воображение к образам легендар­
ного страстотерпчества во времена они. Казалось
и думалось: нет, тело так не страдает, так стра­
дать может только душа...
Через 2 года, когда предисловие к своей кни­
ге «В плену у иллюзий» Ал. Ник. начал этой фра­
зой: «Обыкновенно с того света не возвращают,
ся» — он дал точное название тому впечатле.
нию, какое он производил в первое время после
своего приезда из СССР. Это был выходец из
«того света», и свет этот был для него тьмой
кромешной. И похоже было на то, что, вырвав,
шись из нее, он вне ее еще больше содрогался
при мысли, при воспоминании о ней, чем пребы.
вая в ней. Так после ночного кошмара, поутру
влечешься смятенной душой к порождениям тьмы
и постигаешь глубже их роковой смысл.
А затем начинается, после «того», этот свет.
Этот свет обернулся сейчас для Ал. Н-ча всегда
ему постылой эмиграцией. Конечно, ему хотелось
узнать, куда пошло развитие международного
социализма, куда эволюционировала русская социалистическая мысль, что вообще стало с этим
светом за' то время, что он провел в том. Однако,
если задать себе вопрос, покинул ли бы Ал. Ник.
тот свет во имя эмиграции, если бы не резкое
и опасное обострение его болезни, то совершенно
уверенно ответить утвердительно было бы рискованным. Нельзя утверждать, что он в России в
лапах у большевиков мечтал вырваться заграни.
цу, чтобы отсюда вести борьбу против заклятого
врага', чтобы здесь пытаться исправить ошибки
с.-д. эмиграции и влиять на исправление линии

168

социалистического интернационала. Если бы у не­
го самого и у близких к нему была уверенность,
что в России удастся серьезно лечиться и боль­
шевики не пропишут ему какое нибудь из мест
заключения, то глубокого внутреннего отвраще­
ния к эмигрантской юдоли было бы может быть
достаточно, чтобы затмить соблазны поездки в
Европу. И вот почему возвращение с того света
на этот не было у него праздником освобожде­
ния и не было этого облегчающего благодарно­
го вздоха, «ныне отпущаещи», с которым всту­
паешь в новую жизнь. Все было чрезвычайно да­
леко от этой идиллии.
Труден был этот переход из того света в этот
и Ал. Ник., как всем своим крайне тяжким физи­
ческим состоянием, так и своей давней и изве­
стной отчужденностью от кипения эмигрантских
страстей, имел как будто право на то, чтобы лю­
ди, его любившие и уважавшие, не слишком во­
круг него волновались и спешили в целях «за­
получения» его на сторону своих политических,
тактических и организационных схем. Но люди,
его любившие и уважавшие, не посчитались с
этим, и волновались, и спешили. Может быть пол­
ное воздержание от покушений на политические
симпатии Ал. Н-ча имело бы другие отрицатель­
ные последствия, слишком подчеркнув перед са­
мим Ал. Н-чем его болезненное состояние, может
быть такое воздержание было бы слишком оче­
видным, хотя и косвенным, признанием его инва­
лидности. Так или иначе, но совсем скоро Ал.
Ник. оказался втянутым в круг фракционных ин­
тересов русской социалдемократии и вынужден

169

был «самоопределиться». И это было не так
легко.
Посколько речь шла об основной проблеме
момента — о коммунистической диктатуре Ал.
Ник. был ближе всего к т. н. «заристам», тече­
нию, получившему свое имя от журнала «Заря»,
издававшегося мною в Берлине в 1922-1925 гг.
Вскоре после его основания в России, куда жур­
нал в некоторых скромных количествах проник,
образовались довольно активные группы «заристов», в которые вошли идейно и некоторые лич­
но близкие к Ал. Н-чу люди. Были там и другие,
к политической зрелости и т. с. «взрослости»
которых Ал. Ник. относился скептически. До не­
го лично дошли совсем немногие номера журна­
ла и от какого либо активного участи в подполь­
ной работе он тогда был вообще очень далек. На
его отношение к «заристам» несомненное влия­
ние оказывал и тот факт, что ближайшими ра­
ботниками в «Заре» были С. Загорский и Ст.
Иванович. Мы все втроем узнали друг друга бли­
же по совместной, очень дружной и политически
вполне спаянной работе в «Дне» в 1917-1918 г.
Но Ал. Ник. знал, что в вопросах марксизма мы
далеко не староверы и это, несомненно, настораживало его в отношении «Зари», хотя общая по­
литическая линия журнала вполне совпадала с
теми его взглядами, которые он развивал в 19171918 г. и принципиальная декларация журнала а
1-м его № прямо указывала на стремление ре­
дакции проводить в журнале линию Потресова.
В момент, когда Ал. Ник. прибыл в Берлин
журнал агонировал и было уже мало надежд на

170

то, что он выживет. В качестве его редактора я,
конечно, не мог не думать о том, что если бы
Ал. Ник мог войти в это литературно-политиче­
ское предприятие, то оно в том или ином виде,
под старым или новым названием, могло бы ожить
и дать самому Ал. Н-чу возможность свободно
выражать свои мысли, да и всему журналу при­
дать желательный ему вид. Однако ни физиче­
ское и ни душевное состояние Ал. Н-ча в то вре­
мя не позволили мне не только на чем нибудь
перед Ал. Н-чем настаивать, но даже и просто вы­
сказать ему свои соображения и надежды, хо­
тя, повторяю, к позиции «Зари» он был значи­
тельно ближе, чем к какой либо иной группиров­
ке в рядах русской социалдемократии.
У меня было тем более оснований занять эту
пассивную позицию, что в это же время силь­
ный морально-политический нажим был оказан
на Ал. Н-ча' сразу с двух сторон: существовав­
шая еще тогда т. н. «внутрипартийная оппози­
ция» горячо убеждала Ал. Н-ча войти заграни­
цей в партию, из которой он вышел в России, в
надежде расширить в дальнейшем базис партии
путем привлечения отошедших и остракированных элементов и таким образом сломить господ­
ство группы Ф. Дана, ведшей остатки партии по
линии идейной капитуляции, которая называлась
«соглашением с большевиками»; и с другой сто­
роны не менее сильный нажим был оказан как
раз этой господствующей группой Ф. Дана, кото­
рая звала Ал. Н-ча' в партию между прочим и в
совершенно иллюзорном расчете укрепить себя
в борьбе с оппозицией, к которой Ал. Ник. был
171

бесконечно ближе, чем к их власть имущим про­
тивникам. Это двустороннее приглашение в пар­
тию А. Потресова с маячившей дальней перспек­
тивой общего расширения партийной базы в ка­
кой то мере облегчало членам группы «Зари» от­
каз от попытки возродить свой журнал. Некото­
рые из нас слишком верили в гражданские доб­
родетели оппозиции, собиравшейся бороться за
«расширение базы», и слишком недооценивали
железное расположение духа хозяев партии. По­
следнее, однако, вскоре обнаружило себя с ясно­
стью, не оставлявшей желать ничего лучшего.
Я имею здесь в виду то письмо Ф. И. Дана
от 25 июня 1925 г., которе было уже процитиро­
вано Б. Николаевским в написанной им биогра­
фии Ал. Н-ча. Однако, для того, чтобы понять,
почему из всех партийных нажимов на Ал. Н-ча
ничего не вышло и почему все иллюзии на этот
счет не могли не рухнуть самым безнадежным
образом, вызвав у Ал. Н-а еще более острое от­
вращение к утвердившимся в с.-д. эмиграции нра­
вам, для этого надо привести из письма значи­
тельные выдержки, тем более, что оно представ­
ляет и самостоятельный большой исторический
(но только исторический) интерес.

«Я думаю — писал Ф. Дан Ал. Н-чу —- что
не ошибусь, если скажу, что у громадного боль­
шинства «левых» товарищей по отношению к Вам
настроение таково, чтобы возможно шире распах­
нуть перед Вами двери. Вы знаете, что мы —
«формалисты», упорно стоящие на почве «пар­
тийного права» и, вопреки бедственному положе­
нию, в котором находится сейчас партия, как ор­

172

ганизованное целое, считающие необходимым во
что бы то ни стало избегать партийно-организа.
ционного нигилизма... Но при всем сохранении
«формализма» громадное большинство «левых»
товарищей настроено так, чтобы «формальную»
сторону дела как можно больше облегчить. Само
собою разумеется, что ни о каких «отречениях»,
«покаяниях» и т. п. не может быть и речи. Это
вообще легенда, будто от кого-либо требовали та­
ких актов. Я по крайней мере таких актов не по­
мню. Может быть, пришлось бы чего нибудь по­
добного требовать от тех, которые явно и откры­
то участвовали в «белых» правительственных или
полу-правительственных группировках, буде та­
кие люди захотели бы вернуться к нам. Но ведь
в таких случаях любая партия требовала бы глас­
ного об'яснения прошлого политического поведе­
ния. У нас на моей памяти таких случаев не было.
И даже такой в свое время активный и крайний
противник нашей партийной линии, как...., вер­
нулся формально в партию и даже вошел в ЦК
на основе простого заявления о своем желании
работать на базе партийной платформы и в рам­
ках партийной дисциплины. Повторяю, все разго­
воры о нашей жестоковыйности в этом отноше­
нии — легенда. Тем более только отзвуком ле­
генды могут быть всякие такие разговоры по от­
ношению к Вам.
Трудности начинаются лишь там, где конча­
ется вопрос о Вас лично.,.. Совершенно внезапно
наши правые выдвинули, как самый насущный
вопрос «расширение базы партии» в новом смы­
сле — включения в партию группы «Зари». До
самого последнего времени ни здесь, ни в Рос­
сии вопрос этот решительно никем не ставился.
Теперь он поставлен в связи с Вами.... Очень хо­
173

рошо понимая все трудности Вашего личного по­
ложения по отношению к «заристам», скажу: как
ни охотно протянет громадное большинство «ле­
вых» руку Вам лично, так же решительно, думаю
я, скажет оно по отношению к «заристам» —
non poeeumus! И это будет не каприз, не фрак­
ционная злоба, не кружковая мстительность».

И далее идут мотивы «строго делового харак­
тера»:

«1. «Заря» с самого начала выступала не как
чисто литературное предприятие, а как своего ро­
да организационный центр некоторых русских
групп, имеющих, как я уже Вам говорил, вполне
определенную физиономию, которую Вы сами
вряд ли одобрите. Принять «заристов» значит
организационно сомкнуться в России и с этими
группами. Но до сих пор у русских товарищей —
и левых, и правых одинаково — не было реши,
тельно никакой охоты к таком слиянию. Правда,
этот вопрос теперь несколько облегчается тем
обстоятельством, что «заристские» группы в Рос­
сии почти ликвидированы. Но Вы сами хорошо
понимаете, что, лишь только речь зайдет о вос­
соединении с «Зарей», об'явится, на наш мас­
штаб, достаточное количество отдельных лиц и
«элементов», совместная работа с которыми в
России по-просту неприемлема для нас, до такой
степени полярно-противоположна наша ориента­
ция. О всех прочих соображениях, вытекающих
из бесшабашного авантюризма этих групп, я уже
не говорю.
2. «Заря» и заграницей не оставалась «орга­
ном социалистической мысли». Она в лине ее ше­
фа — Ст. Ив., а может быть и кое-кого друго­
го.... организационно связала себя с такими
174

группами, которые устами Милюкова скорбят о
неудаче белого движения, а теперь возлагают на­
дежды на движение красной армии. Вы должны
согласиться, что требовать от нас слияния с та­
кими элементами значит по-просту требовать от
нас полной капитуляции и полного самоотрече­
ния. Как бы сильны ни были у нас примиритель­
ные тенденции, на самоубийство мы все же не
согласны....

3. В тех условиях, в которых мы находимся,
«расширение базы партии» путем включения в
ее эмигрантскую часть все новых и более разно­
родных элементов при сохранении вынужденной
узости ее базы в России есть... нелепость, кото­
рая способна окончательно дезорганизовать то
немногое, что еще остается связанным и органи­
зованным. И это — тем более, что наши правые
смотрят на партию и сложившиеся в ней отноше­
ния далеко не так, как Вы. Не все они догова­
риваются, как.... до того, что нелепо в сущности
говорить о партии, а надо признать, что есть
лишь «элементы будущей партии, отдельные кир­
пичики, которые надо все подбирать и склады­
вать в кучу, как равноценные, ибо неизвестно,
какие из них понадобятся для будущей построй­
ки. Большинство правых, наоборот, заявляет, что
признает и партию, и партийную иерархию —
ЦК, Загр. Делегацию, ЦО и т. д., но вчерашнее
собеседование особенно ярко показало, что при­
знает оно все это лишь при наличии одной пред­
посылки: равноправия течений» внутри всех этих
иерархических органов, т. е. фактически — пре­
вращения партии в федерацию течений, «Соц.
Вестника» — в парламент мнений и т. д. и т. д.
Никакие «дискуссионные сборники» их ни в ма­
лейшей степени удовлетворить и умиротворить

176

не могут. Это и есть действительная и основная
причина их перманентного бунта, их ощущения,
что мы, несмотря на все шаги, которые мы де­
лали и делаем им навстречу, «не считаемся» с
ними, не уважаем их, оттираем их, не даем им
работать и т. д. и т. д. Введение при таких усло­
виях целой новой группы, еще более радикально
расходящейся с партией, не давая ни единого
плюса в смысле расширения и укрепления рус­
ской работы, сделало бы окончательно невозмож­
ной какую бы то ни было партийную работу
здесь, заграницей... При безбрежном расширении
плоскости трений и при упорном отстаивании
«федеративного»
понимания внутрипартийных
отношений совершенно неизбежно такое полное
поглощение положительной работы склокой, что
очень многим — и Вам, б. м. одному из первых
— захочется бежать от смрада. Но дело, кото­
рое мы делаем вот уже 5-й год, будет погубле­
но, если не склокой, то на другой лад — капи­
туляцией перед склокой во имя ее устранения».
Далее следует весьма удовлетворенная харак­
теристика «синицы в руках», — «которую мы не
можем, не имеем права променять на великолеп­
ного, но гадательного журавля в небе, в виде все­
возможных благ, которые водворились бы в пар­
тии, если бы... если бы мы бросили боевое ору­
жие, которое выковывали столько лет, и начали
строить по последнему слову равенства и брат­
ства новый усовершенствованный танк федера­
тивными усилиями равноправных течений. Исто­
рия будет нас строго судить и, м. б., осудит —
кто знает? Но мы были бы безответственными
людьми, истериками и маловерами, если бы во
имя «примирения» покинули посты, которые по
целой сложной цепи причин заняты нами, и бро­

176

сили дело, которое как никак некоторые резуль­
таты дает. Мы этого не сделаем, не можем сде­
лать, не считаем себя вправе сделать.
Но наши правые не хотят с этим считаться,
и поэтому трения становятся все более и более
острыми. Окрыленные, видимо, Вашим прибытием
заграницу, они все чаще и все откровеннее гово­
рят о том, что, если не будет осуществлена же­
лательная им федерация в партии, они приступят
к изданию собственного органа (рассчитывая, оче­
видно, на сотрудничество Ваше и «заристов») и
будут и для себя отстаивать право на партийную
фирму и пр. Это было бы, конечно, формальным
расколом, и как бы это отразилось на судьбах
всей нашей партии, о том незачем и говорить.
Сколько я знаю Ваши взгляды, Вы вряд ли захо­
тите приложить руки к созданию раскола. Я счи­
таю это тем более нелепым и «эмигрантским»,
что, как Вам известно, на мой взгляд правые на­
строения в нашей партии есть не столько новое
слово, сколько отрыжка старого, мертвого, пре­
взойденного жизнью. И потому-то я стараюсь
всячески предотвратить раскол, уступая то, что
можно уступить. Но ради сохранения жизни по­
жертвовать смыслом жизни для меня невозмож­
но. И если раскол все таки осуществится, я убеж­
ден (опыт «Зари» доказывает мне это), что,
сколько бы литературных талантов наши правые
в своем органе ни собрали, они не смогут завое­
вать хотя бы те же позиции, которые завоевал
«Вестник». Все, что они могут, — это погубить и
«Вестник», и себя, окончательно ликвидировать
партию, прервать партийную преемственность».
Таков этот замечательный исторический до­
кумент, воспроизведенный здесь за исключением

177
12

личных моментов с совершенно ничтожными про­
пусками, отмеченными четвероточиями... Здесь
не место опровергать плоды фракционного пере­
пуга автора письма во всем, что касается «Зари»
и даже той «внутри-партийной оппозиции», кото­
рую он, во всяком случае, имел возможность бли­
же знать, чем этих ославленных «заристов». Но
все письмо в целом и в своих деталях ставило
один неотвязный вопрос: если так, таким ма­
нером хотели такого человека, как А. Н. Потресов, в партию привлечь, то как можно было иначе
решительно и безнадежно его от партии оттол­
кнуть? Его пугали «смрадом», который может
воцариться, если в партию пустят «заристов» и
предсказывали, что он первый же и сбежит, но
тут же дали ему отведать такую порцию этой
специи, которая была более чем достаточна для
того, чтобы отбить у него всякую охоту к ней
ближе подойти.
Впечатление, произведенное этим письмом на
Ал. Н-ча', было ошеломляющим, хотя и до того
он не был в этом отношении слишком оптимисти­
чески настроен. Эта снисходительность князей
церкви, готовых принять в ее лоно блудного сы­
на без особых тяжких испытаний для его ерети­
ческого самолюбия, зане у него в прошлом
имеются весьма большие заслуги; эта ссылка на
прецедент, когда другого еретика пустили обрат­
но в лоно всего только «на основе простого за­
явления» о своей готовности соблюдать устав
партийного благочиния; это пугающее малевание
погибельного партийного светопреставления, ес­
ли людей, занимающих «по целой сложной цепи

178

причин» командные посты попросят чуть-чуть
подвинуться; это скромное выражение доверчи­
вой надежды на’ то, что не такой он человек,
А. Н. Потресов, чтобы помочь несмышленным де­
тям оппозиции поджечь партийное здание; эта
знакомая психологическая ошибка стоящих на по­
сту, переводящих французское bien être général
на нижегородское: «хорошо быть генералом»;
это нежное внимание к «трудности Вашего лич­
ного положения по отношению к заристам»; это
смиренное вбивание психологических клинушек
между А. Н. Потресовым и наиболее близкими
ему политически и лично с.-д. группировками
— все это, вместе взятое, могло вызвать резкую
реакцию отталкивания и у человека, не так бо­
лезненно содрогающегося душевно и физически
от соприкосновения с такими изворотами, как Ал.
Ник. Можно смело утверждать, что если бы даже
между ним и тем, что тогда называлось с.-д. пар­
тией, существовали и не столь серьезные идей­
но-тактические разногласия, то уже одной той
атмосферы, которую развели стоящие на посту и
которой так жарко дышало письмо, было бы со­
вершенно достаточно, чтобы под те своды, где
эта атмосфера клубилась, или совсем и не пы­
таться входить, или, войдя, сейчас же выйти на
свежий воздух, хотя бы и в полном одиночестве.
Если когда нибудь историку русской социалде­
мократии придется остановиться на этой частной
теме: «почему А. Потресов не вернулся в пар­
тию?», то в вышеприведенном документе он най­
дет 90% ответа на этот вопрос.
Отвечать на такое письмо было нечего и лишь
179

через полтора года Ал. Ник. вымучил из себя бо­
лее или менее благообразную, в спокойных то­
нах выдержанную отписку. За это время по ини­
циативе некоторых друзей из внутри-партийной
оппозиции возникали самые разнобразные, но
все в разной, мере утопические планы возсоединения Ал. Н-ча с партией. Часть этих утопий раз­
делял и пишущий эти строки, а Ал. Ник. слушал
все эти планы с бесконечно глубокой грустью
на изможденном болезнью и душевными страда­
ниями лице. Он больше молчал, не желая своим
скептицизмом тормозить благие порывы своих
друзей, но веры в то, что им что либо дано в
этом направлении совершить, у него не было.
Между тем утопии эти забирались очень далеко,
даже вплоть до того, что заговорили об издании
под партийной фирмой работы Ал. Н-ча: «В пле­
ну у иллюзий», в которой он подверг беспощад­
ной критике всю пореволюционную идеологию,
политику и тактику с.-д. партии. Эти предполо­
жения тоже находились «в плену у иллюзий» —
иллюзии о возможности хоть какого нибудь сго­
вора с держащими бразды партии.
Выход упомянутой работы со всеми подобны­
ми иллюзиями радикально покончил. Получив
лично книгу от ее автора, Ф. Дай в письме от
25 июня 1927 г. констатировал отсутствие «ма­
лейшей надежды» на «сближение наших путей
в более или менее предвидимом будущем», но
при этом благодарил «за дружеский тон» книги.
А 1-го августа 1927 г. в «Соц. Вести.» появилась
статья Ф. Дана, в которой эта' благодарность при­
няла такой вид, что Ал. Ник. счел себя вынуж­

180

денным отправить 8 августа следующее письмо,
которое воспроизводится ниже целиком:
«В Вашем письме ко мне, Федор Ильич, от
25-го июня говорится: «Я вам очень благодарен
за дружеский тон, в котором Вы пишете кри­
тику»...
К сожалению, прочитав первую часть Ваше­
го ответа мне, я этого — в свою очередь — ска­
зать не могу. Тон достаточно скверный, но, впро­
чем, не в тоне дело, а в существе... Вы совершен­
но забыли, что, устанавливая свое разногласие со
мною, Вы обязаны были прежде всего и больше
всего считаться со своим привилегированным по­
ложением по сравнению со мной. «Соц. Вести.»
по проторенной дорожке легко дойдет до рус­
ской, т. е. не эмигрантской с.-д. среды, а дойдет
ли мое возражение Вам, поневоле облеченное в
тяжеловесную форму отдельного издания, это
еще неизвестно.
Вы могли, поэтому, как угодно резко меня
критиковать, но Вы не имели права, Вы не дол­
жны были позволять Вашему полемическому раз­
дражению против меня возводить на меня небы­
лицы и упрощать себе работу критики, приписы­
вая мне — Вашему противнику — не принадле­
жащие ему взгляды. Между тем я с сожалением
должен констатировать, что в этом отношении
Ваша статья и статья «Правды» (от 15 июля)
походят друг на друга, как две капли воды, и я
не знаю, которая из двух предпочтительнее.
Даже мой «анабиоз» «в плену у большевиков
и болезни» Вы ухитрились использовать для сво­
их полемических целей, воистину по больше­
вистски!
В печати — при первой представившейсв воз­
181

можности — я Вам докажу, что Вы «облыжно»
попытались сделать из меня человека, отрицаю­
щего в социальной революции момент так назы­
ваемой революции политической, что Вы всуе из
признания мною вредоносности для процесса со­
циальной революции гражданской войны делаете
смехотворный вывод об отрицании мною при вся­
ких условиях какого бы то ни было насилия, что
Вы — вопреки ясным и определенным раз'яснениям моей книги — полагаете все же уместным
приписывать мне концепцию демократии не как
продукта исторического развития, а как некоего,
как Вы выражаетесь, «абсолютного идеала» и
т. д. и т. п.
Я не вижу надобности сейчас, в письме к Вам,
ни подробно аргументировать свои мысли, ни пе­
речислять до конца все произведения Вашей по­
лемической изобретательности. И если я все же
хочу несколько более подробно остановиться на
одном эпизоде из моего прошлого революцион­
ных лет, то только потому, что, не дожидаясь,
когда мне представится случай появиться в печа­
ти — я хочу через Вашу голову ознакомить коекого из товарищей, не достаточно осведомленных
о действительном характере этого эпизода, эпи­
зода, представляющегося Вам чрезвычайным ко­
зырем в игре против меня...
Это — мое участие в «Союзе Возрождения»,
которое дает Вам повод инсинуировать даже на
счет близости моей «линии возрожденства» к те­
перешней деятельности группы «Борьба за Рос­
сию»... Я бы просто презрительно прошел мимо
этого Вашего приема борьбы, если бы только не
вспомнило, что мы живем в особые времена, когда
вообще утрачена мера вещей и атрофировалась
функция совести.

182

Да, я принимал участие в «Союзе Возрожде­
ния». Но когда и с кем? Это было в Петербурге
с конца 1918 и до конца весны или раннего ле­
та 1919 года, когда преследование всей моей се­
мьи и лично меня, принужденного скрываться,
оборвали мою политическую деятельность задол­
го до моего ареста, случившегося 1-го сентября
того же года. В «Союз Возрождения» в Петер­
бурге входили тогда социалисты разных толков
и кадеты. Допустимо ли было, с принципиальной
точки зрения, такое участие в борьбе против уже
консолидировавшейся деспотии? Конечно, да; ко­
нечно, оно было допустимо; конечно, оно было
законно.
Ошибка моя заключалась лишь в том, что дви­
жение, которое каждый из нас, входивших в «Со­
юз Возр.», представлял, сходило на нет, посте­
пенно замирало, и в центре всего антибольшеви­
стского движения постепенно становились эле­
менты реакционно-монархические, а я этого не
замечал, ибо в первые месяцы 19-го года, в Пе­
тербурге, при тогдашней его изолированности,
этой метаморфозы не было видно. Социальная
борьба, идущая с Востока и Юга, по слухам того
времени, слыла все еще par excellence борьбой
крестьянства в союзе с мещанством и частью ра­
бочего класса.
Это была ошибка оценки, ошибка ориенти­
ровки.
Но такие ошибки, всегда возможные в период
революционного хаоса, это, разумеется, ничто в
сравнении с тем преступлением, которое соверши­
ли Вы, капитулируя перед уже определившейся
советской деспотией. Это был Ваш смертный
грех и в отношении к марксистскому социализму,
и в отношении к судьбам русского пролетариата
и всей страны в ее целом.
183

И добро бы этот грех Ваш локализировался
моментом революционной неразберихи. Нет, он
пережил все перипетии советского режима и в не­
тронутом виде дожил до настоящего — юбилей­
ного года деспотии!
Неужели же Вы думаете, что этой Вашей ди­
версией в сторону моей старой тактической ошиб­
ки Вы отвлечете чье либо внимание от этой, ро­
ковой для социалдемократии капитуляции, кото­
рая на некоторое время поддержала Ваши орга­
низационные ячейки (в этом Ваше неоспоримое
преимущество перед так называемым «правым»
течением), но за то — убило Ваш дух?
Я то своих ошибок не скрывал и еще в 1920
году говорил об ошибке своего участия в «С.
Возр.» покойному Мартову в Москве. Ну, а' Вы?
Найдете ли Вы когда нибудь в себе мужество
признать ложь своей десятилетней позиции?
Я этого не знаю.
А. Потресов».

Все содержание, стиль и внешнее убранство
(вернее, отсутствие в нем всякого убранства)
этого письма чрезвычайно показательны не толь­
ко для политического разрыва Ал. Н-ча' с офи­
циальным меньшевизмом, но и для глубокого
психологического разрыва с возглавлявшей его
группой. Впрочем, за всю историю своей созна­
тельной жизни эта морально-психологическая под­
почва его отношения к вещам, людям и собы­
тиям всегда оказывала глубочайшее влияние на
окончательную их оценку и практическую в них
ориентировку. С вопросом о вступлении в пар­
тию было покончено всесторонне. Оставался, од­
нако, мучительный вопрос: что делать дальше?

184

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПУТЯМИ ОДИНОЧЕСТВА.

Мы это уже знаем: Ал. Ник. был слишком не.
высокого мнения об эмигрантских «делах и днях»
даже в лучшую дореволюционную пору социали­
стической эмиграции. Тем меньше у него могло
быть обольщений относительно пореволюцион­
ной эмиграции, столь трагически изолированной
от России. Поэтому для него единственным до­
стойным эмигрантским делом было изучение того,
что происходит на родине, и всесторонняя идео­
логическая самопроверка всего идейного багажа
революционных и социалистических партий. Как
по состоянию своего здоровья, так и по своему
организационному одиночеству Ал. Ник. мог от­
давать свои надорванные уже силы только лите,
ратурной работе.
В качестве изолированного соц.-дем. литера­
тора А. Н. Потресов нашел гостеприимный при­
ют в «Днях» А. Ф. Керенского, где, абсолютно со
стороны редакции нестесняемый, он мог писать

185

все, что хотел. Но единственный с.-д. среди чуж­
дых интересам и проблемам марксизма и социалдемократии товарищей по изданию, он и не хотел
там писать по многим волновавшим eto вопросам,
да это существенно нарушило бы весь характер
издания. И без того берлинские его друзья из
числа партийных меньшевиков с трудом ему
«прощали» или вовсе не прощали то обстоятель­
ство, что он иногда позволял себе «нападать на
нашу партию» «в чужом органе», хотя своего ор­
гана для той критики, в которой эти товарищи
совпадали с Ал. Н-чем, не было не только у не­
го, но и у них. Участвовать в каком-нибудь по­
литическом органе, кроме партийного, было им
дисциплинарно возбранено и они этот запрет
строго блюли. Создать тот орган собственного
течения, с участием А. Н. Потресова. который
Ф. Дай в письме к Ал. Н-чу заранее об'явил ак­
том сокрушительного раскольничества, у них не
хватило ни духа, ни сил. При этих условиях скры­
тое и явное недовольство тем, что Ал. Ник. за­
трагивал в «Днях» партийные темы реально сво­
дилось к недовольству тем, что хоть один рус­
ский социалдемократ смеет не только свое мне­
ние иметь, но еще и его высказывать.
Конечно, Ал. Ник. не разделял этого священ­
ного ужаса перед «чужим изданием», но за то
он очень страдал от отсутствия своего собствен­
ного издания, в котором он вместе с другими мог
бы трактовать больные вопросы русского и меж­
дународного социализма у себя дома, а не в го­
стях, хотя бы и у очень радушных и в высокой
мере терпимых хозяев.

186

Кроме того, характерной чертой всей литера­
турно-политической деятельности Ал. Ник. на
всем ее протяжении являлось инстинктивное от­
талкивание от положения кустаря-одиночки и бес­
престанные поиски хотя бы сколько нибудь вы­
раженного артельного начала. Когда мне, его по­
мощнику в деле издания «Записок Социалдемократа», не удавалось иногда ознакомиться с ру­
кописью его статьи, шедшей в очередной номер,
он чувствовал себя очень угнетенным таким пре­
ходящим выпадением артельного начала. Мои
эпистолярные поощрения на редакционный «ин­
дивидуализм» он воспринимал с большим огорче­
нием. Для него это был не обрядовый формализм
«коллективности», но глубокая душевная потреб­
ность. Ему всегда нужно было не только дело,
но обязательно общее дело. И дело борьбы
за идеологическое и политическое направление
русской социалдемократии было для него тоже
общим делом.
И тут вот начинается трагедия всего эмигрант­
ского остатка его жизни. Для того, чтобы вести
борьбу за русскую социа'лдемократию в более
или менее систематической форме ему нужно бы­
ло какое нибудь периодическое издание, ведо­
мое артелью более или менее единомышленных
социалдемократов. «Зари» уже более двух лет
не было. Из ее даже во время «расцвета» более
чем скромного состава литературных работников
остались только двое: С. Загорский и Ст. Ивано­
вич. Организационной опоры в России не было
и группы «заристов» были разгромлены. Правда,
основной ее материальный базис — Нью-Иорк-

187

ская группа социалдемократов во главе с С. М.
Ингерманом, остался нетронутым и эта группа
преданных товарищей, уделявших из своих
скромных достатков средства для всех литератур­
ных начинаний, одушевленных идеями А. Потресова, была готова и сейчас взять на себя значи­
тельную часть финансового бремени по выпуску
журнала, во главе которого стоял бы Ал. Ник.
Но тут сам Ал. Ник. и двое упомянутых «зари­
стов» вновь оказались «в плену у иллюзий». На
этот раз это была иллюзия о возможности какогонибудь совместного литературного начинания с
представителями той «внутрипартийной оппози­
ции», которые по всем основным вопросам рус­
ской социалдемократии весьма близко подходили
к позициям Ал. Н-ча.
Мысль о создании журнала, основная редак­
ционная ячейка которого состояла бы из указан­
ных трех лиц, была оставлена именно потому, что
не хотели отрываться от этой оппозиции, пред­
принимать что нибудь без нее, ставить ее самым
фактом своего самостоятельного существования в
затруднительное положение внутри партии, так
сказать между двумя огнями. Этой оппозиции
как бы доверялась миссия выравнения линии пар­
тии, формальными рамками которой она по прак­
тическим и принципиальным соображениям доро­
жила. С другой стороны, расчет на то, что пред­
ставители этой оппозиции, неспособные или не­
желающие. вопреки страхам Ф. Дайа, создать
свой собственный журнал с участием А. Потресова, согласятся сотрудничать в журнале, который
возглавит сам А. Потресов, расчет этот при пер­

188

вом же зондировании почвы оказался построен­
ным на песке.
По целому ряду, вообще говоря, почтенных
соображений оппозиция боялась «раскола». Не­
счастье, однако, заключалось не в этой боязни,
само по себе тоже почтенной. Несчастье заклю­
чалось в том, что самое это представление о том,
что есть раскол, было оппозицией заимствовано
у державших бразды правления, для которых,
как это видно из письма Ф. Дана, вся эта оппо­
зиция была воплощением нудной канители, с ко­
торой, к великому несчастью для них и для заведываемой ими партии нужнб как то считаться,
за которой надо глядеть в оба, как бы она по не­
домыслию своему, махнув хвостом, не разбила
бы хрупкий, но священный сосуд, вверенный по­
печению стоящих на посту. Терроризированная
внушенной ей идеей раскола, оппозиция стала
видеть этот раскол всюду и всегда, где и когда
его видела заведующая группа. А видела послед­
няя раскол всюду, где только оппозиция норо­
вила проявить признаки какой нибудь жизни.
«Все что угодно, кроме раскола!», говорила оп­
позиция, защищаясь от искушений А. Н. ІІотресова. Но так как, куда ни повернешься, всюду
открывалась притаившаяся пасть раскола, то ни­
чего не угодно было и никуда не поворачивались.
«Бережение партии» стало какой то манией пре­
следования, парализовавшей оппозицию не мень­
ше, чем в свое время другая мания, именовавшая­
ся «бережением Думы», парализовала политиче­
скую оппозицию кадетской партии. И в том и
другом случае оппозицию удалось запугать: в

189

одном случае — вполне возможным «роспуском»,
в другой — мало вероятным «расколом». Этот
фантасмагорический «раскол» имел два аспекта,
одинаково фантастических: или 55% основных
сил с.-д. эмиграции «исключит» из партии 45%,
или же заведующие партией хлопнут дверью за
невозможностью дышать воздухом той партии,
где оппозиции разрешают участвовать в одном
литературно-политическом предприятии вместе с
А. Потресовым и даже со Ст. Ивановичем... Оба
эти аспекта фантасмагории поочередно угнетали
воображение оппозиции.
Вот это состояние сознания оппозиции чрез­
вычайно волновало Ал. Н-ча. В длинном ряде об­
стоятельных писем к берлинским товарищам —
преимущественно к II. Гарви — он вновь и вновь
со свойственной ему идейной страстью пытался
внушить оппозиции веру в ее силы, звал к вы­
полнению долга перед русской социалдемократией, побуждал к проявлению максимума поли­
тической и организационной настойчивости. Са­
мо собою разумеется, что при этом он решитель­
но отвергал идею раскола, не только как чего то
возможного, но и чего то желательного. Никому
он сейчас не предлагал из партии выходить или
вести внутри нее линию, ведущую прямо к раско­
лу. Считал он плодом расстроенного воображения
и формальное исключение одних и картину тра­
гико-патетического самоустранения других. Но
он полагал, что, оставаясь внутри рамок партии,
должно и можно вести более активную борьбу с
идейным капитулянством перед большевистской
диктатурой, с большевизацией как идейной, так

190

il организационной жизни партии. Не провоцируя
и активно избегая раскола, можно и должно
взять себе свободу выражения своего инакомы­
слия, не пассуя перед идолом дисциплины, про­
извольно при том еще на предмет своих фрак­
ционных удобств хозяевами партии толкуемой.
В письме от 23 марта 1927 г., благодаря то­
варищей из оппозиции за их инициативу «в во­
просе об урегулировании моих отношений с пар­
тией», А. Н. весьма скептически относится к воз­
можности и пользе этого регулирования и добав­
ляет: «Как раз опыт так называемой партийной
оппозиции меня весьма мало обнадеживал к то­
му, чтобы следовать ее примеру. Ей за все эти
годы гораздо больше удавалось — из уважения
к партийной дисциплине — молчать, чем отстаи­
вать свои убеждения. А между тем, ведь положе­
ние и партии, и России таково, что надо во что
бы то ни стало не дисциплинированно молчать,
а на худой конец даже и недисциплинированно
кричать. И не раз в год напоминать о своей ли­
нии, а раз'яснять ее по каждому текущему серь­
езному поводу, постоянно и систематически. И
не келейно, как это в большинстве случаев, к со­
жалению, практиковалось до сих пор, а публич­
но — доступно для всех» (Цитирую по черно­
вику, написанному рукою Ал. Н-ча).
Это время, эта страсть и эта сила, которые
Ал. Ник. вкладывал в свои письма к оппозиции
с целью преодоления ее комплекса пассивности,
не давали никаких результатов. А ведь все эти
обстоятельные письма писались им лежа на по­
стели, к которой болезнь пригвождала его с

191

ничтожными перерывами на круглые сутки. Со
стороны глядя, было порою мучительно больно
думать о том, на какое безнадежное дело тратит
Ал. Ник. уж небольшой остаток своих сил. На­
до, однако, тут же отметить, что, несмотря на
порою напряженный стиль этой переписки с ли­
дером оппозиции П. Гарви, он все таки испыты­
вал большое идейное и душевное удовлетворе­
ние от общения с человеком, к которому он от­
носился с глубоким уважением и любовью и сер­
дечные дружеские отношения с которым он со­
хранил до самой смерти.
Но мысль об общем с оппозицией деле в виде
периодического издания оказалась иллюзией.
Тогда С. О. Загорский, которого Ал. Ник. узнал
и оценил еще в Петербурге по совместной ра­
боте в «Дне» и на совместных выступлениях на
нескольких грандиозных антибольшевистских ми­
тингах, выдвинул новую идею «общего дела», ко­
торое как будто имело шансы действительно
стать общим для всех социал-демократов, не ка­
питулировавших перед идеей диктатуры. Речь
шла об издании ряда отдельных работ, моногра­
фий, посвященных тем или иным проблемам со­
временности, освещенным при помощи историче­
ской методологии современного марксизма. Та­
кое издательство, освобожденное от задач теку­
щей партийной и общей политики, могло бы рас­
читывать на сотрудничество членов оппозиции,
которые в данном случае как будто могли и не
быть подведомственны партийной юрисдикции, и
у которых даже при наистрожайшей дисциплине
нельзя было бы отнять право печатать свои кни­

192

ги в издательстве только потому, что редактором
этого издательства был А. Н. Потресов.
В действительности, все это было не так про­
сто. Каждый отдельный меньшевик, конечно, име-.
ет право печатать свои работы в любом издатель­
стве, если, конечно, оно не окрашено в какой
нибудь антисоциалистический, или антидемокра­
тический цвет. Но когда несколько таких от­
дельных меньшевиков вознамерятся сделать то­
же самое, то тогда уже на лицо имеется случай
скопа с заранее очевидно обдуманным намере­
нием. А скоп, да еще с предполагаемым заранее
обдуманным намерением, уже подлежит ведению
партийной юрисдикции. В русской эмигрантской
с.-д. партии не разделяли и не разделяют точки
зрения английского государствоведа Дайси, со­
гласно которой право на скоп, на митинги и соб­
рания автоматически и неопровержимо вытекает
из права отдельного человека пойти туда' и то­
гда, куда и когда это захочется сделать ему или
другому человеку.
Так или иначе, но с согласия оппозиции «во­
прос» взошел на рассмотрение института, име­
нуемого Заграничной Делегацией РСДРП, и по­
становлением своим от 2 марта 1928 г. он признал
участие членов оппозиции в издательстве «Биб­
лиотека Демократического Социализма»... «т е рп и м ы м»! Поставив «вопрос» на усмотрение
ЗД РСДРП оппозиция тем самым признала' за
этим институтом право опубликование ее члена­
ми своих работ в «Библиотеке» и запретить. Но
ЗД РСДРП к счастью не запретила, а признала
участие в «Библиотеке» терпимым. Но как? В
193

13

постановлении буквально было сказано : «тер­
пимым лишь постольку, поскольку эти предприятия являются
издательствам и... не преследую­
щими никаких актуальных поли­
тических задач». Таким образом испрошение разрешения на участи« в «Библиотеке»
имело юридические последствия двоякого рода: в
область того, чего без партийной концессии де­
лать нельзя, введено было и право членов пар­
тии выбирать то или иное издательство для сво­
их работ, а в область наказуемых деликтов было
введено участие членов партии в непартийных
изданиях, преследующих актуальные политиче­
ские задачи.
Мы дальше увидим, к чему впоследствии при­
вело это обогащение уголовного кодекса ЗД
РСДРП еще одним запретом. Но уже самое это
начало первого общего с оппозицией дела вызва­
ло у Ал. Н-ча типичную для него судорожную
реакцию. Дальше пришла очередь выработки
программного заявления «Библиотеки». Состав­
ление его проекта потребовало от Ал. Н-ча боль­
шой дипломатической сноровки, которая, однако,
оппозицию не удовлетворила и она внесла в за­
явление ряд поправок, руководясь при этом, как
писал ее представитель, «одним желанием: сде­
лать заявление неуязвимым и с точки зрения на­
ших собственных взглядов и с точки зрения той
критики, которую оно встретит со стороны на­
ших официальных блюстителей партийных нра­
вов». Уже после того, как блюстители дали раз­
решение, все еще приходилось на них сугубо
194

оглядываться и оглядываться на блюстителей
должен был косвенно и Ал. Ник.
И дальше—предупреждение: «Но мы очень про­
сим Вас при подборе сотрудников не из среды
партийной оппозиции иметь в виду, что, вслед­
ствие нашего согласия на совместную с Вами
работу, нам придется выдержать самую ожесто­
ченную внутри-партийную борьбу, результаты
которой сейчас даже предвидеть невозможно. Вы
знаете наши организационно-партийные взгляды.
Вы, поэтому, поймете нас, когда мы выразим же­
лание, чтобы эту нашу борьбу не осложнять во­
просом о личном составе литературных сотрудни­
ков издательства. Такие люди, как... (следуют
два имени), могут лечь излишним ненужным гру­
зом на нашу внутри-партийную борьбу. Мы ни­
какого намерения не имеем требовать от Вас бой­
кота их; мы не будем возражать, если Вы всту­
пите с ними в какие угодно организационные,
литературные и проч, отношения, но в том де­
ле, которое мы вместе с Вами будем вести, мы
бы их не хотели иметь по указанным мною со­
ображениям. В той же мере это относится и к....
(следует имя), если бы он каким-нибудь обра­
зом выплыл». (8 дек. 1927). С такими изматы­
вавшими нервы Ал. Н.ча моральными мучениями
началась «Библиотека Демократического Социа­
лизма».
Началась и вскоре кончилась. И не из за не­
достатка средств. Не было рукописей. Была вы­
пущена книга Ст. Ивановича — «В. К. П.» и за­
тем книга В. Войтинского — «Силы современно­
го социализма». Автор этой последней книги был

195

далек от общепартийных дел и очень малое уча­
стие принимал в волнениях оппозиции. Автор
первой работы принадлежал к «заристам». От от­
ветственных деятелей оппозиции «Библиотека»
ни одной рукописи не получила. Для того, что­
бы «Библиотека» не могла быть обвиненной в
«односторонности» был отодвинут на задний
план вопрос о подготовке двух работ — Ал. Н-ча
и С. Загорского. Ведь «Библиотека» должна была
быть общим делом. Даже от предисловия Ал.
Н-ча к работе В. Войтинского мы здесь сочли за
благо отказаться — мало ли чего могут подумать
блюстители!
Глубоко ошибочным будет предположение,
что в данном случае имели место хоть какие бы
то ни были элементы бойкота со стороны оппо­
зиции. В известном отношении это было нечто
более печальное, чем бойкот, потому что в бой­
коте все таки есть какая иибудь воля, а здесь
имело место безволие, пассивность, вялость об­
щественно-литературного темперамента. И сей­
час еще, спустя десять лет, стыдно смотреть на
этот почтенный список имен и тем, предложен­
ных оппозицией и пропечатанных на обложке
первого выпуска «Библиотеки» к вящей ее изда­
тельской гордыне. Все это было несерьезно, т. е.
нечто, реально ни к чему не обязывающее... И
подумать только, что для этого несостоявшегося
участия оппозиции в «Библиотеке» громоздили
бюрократическую Оссу на Пеллион, дали возмож­
ность блюстителям ввести в уголовный кодекс
новый деликт, переживали страсти-напасти т. н.
«партийной жизни» и в заботах о внутреннем
196

партийном мире глядели так далеко, что заранее
были приняты меры, как бы не «выплыл»(!) не­
кий окаянный социалдемократ, совершавший то­
гда приятное плавание то ли в ссылке, то ли в
кониентрационноом лагере в местах, чрезвычайно
отдаленных от «Библиотеки Демократического
Социализма». Все предвидели, только того не
предвидели, что все эти предвидения никаким
реальным делом увенчаны не будут, за исключе­
нием почтенного списка благих намерений, начер­
танного на обложке...
Так началась и так кончилась первая и по­
следняя попытка совместной работы Ал. Ник. с
оппозицией. Еще одна иллюзия рухнула. Ни с
партией в целом, ни с внутри-партийной оппо­
зицией в отдельности эту совместную рабо­
ту осуществить невозможно было.
Опять Ал. Ник. оказался в положении, мучи­
тельном для него положении приватно литератор­
ствующего социалдемократа в несоциа'лдемократическом издании. С огромной оскоминой в ду­
ше, с придушенным отчаянием одиночества, с не­
выразимой тоской его страдальческого лица, ко­
гда без особенно сильной веры в их осуществи­
мость я рисовал перед ним всякого рода планы
литературных
социалдемократических
оказательств.
В этом промежутке между внешнему миру не­
заметным скончанием «Библиотеки» и нарожде­
нием вместе с их редактором затем скончавшихся
«Записок Социалдемократа», было страшно даже
только пытаться заглянуть во внутренний душев­
ный мир Ал. Н-ча. Трагизм эмигрантского оди-

197

ночества окутал его в какую то черную ауру, че­
рез которую уж никакой луч надежды не проби­
вался. И если и во всякое иное время каждый
случай обострения его болезни вызывал опасе­
ние за исход его поединка с подстерегавшей его
смертью, то в это время периоды обострения его
болезни рождали в окружающих и, видимо, в нем
самом, пусть и медицински необоснованные, но
сгущенно мрачные настроения. В эти моменты с
особой непреложностью чувствовалось, что этого
человека подтачивает не только болезнь, но и
громадная неуемная внутренняя тоска, которая
и ослабляет силу его физического сопротивле­
ния самой болезни. В эти моменты ужас эми­
грантского пленения в одиночестве без дорогого
ему, как воздух ему необходимого, общего с.-д.
дела, источался как будто самой атмосферой во­
круг него. И опять, так невыносимо много гово­
рили эти его глаза, это все его лицо, эти, в мо­
менты возбуждения судорожно двигавшиеся, ки­
сти рук, заставлявшие порою дребезжать щемя­
щим звоном запонки его манжет...
Вокруг него было отныне всего два челове­
ка, на которых он мог расчитывать при созда­
нии какого нибудь нового дела: С. Г. Загорский и
Ст. Иванович. К первому он стал питать загра­
ницей все большие симпатии. Помимо научных,
публицистических и лекторских качеств в С. За­
горском его несомненно привлекали такие ценив­
шиеся им высоко черты, как душевное здоровье,
духовная организованность всей его личности и
даже эта внешняя джентльменская застегнутость.
которая и сама Ал. Н-чу была сродни, и которая
1'98

нисколько не умаляла в С. Загорском качеств
приятного и милого собеседника, тактичного и
внимательного товарища.
И вот в несколько дней болезнь убивает С.
Загорского. 14-го марта 1930 г. умирает наш вер­
ный и дорогой товарищ в расцвете физических и
умственных сил и из двух соратников Ал. Н-ча
остается один... Одиночество можно сказать под­
ступает к самому горлу Ал. Н-ча. То, что теперь
для «общего дела» у Ал. Н-ча имеется в его эми­
грантской юдоли еще только один человек, еще
более зло и двусмысленно подчеркивает его оди­
ночество. И в эту горечь потери и одиночества
жуткое известие из Берлина подливает несколько
капель мучительной отравы: в то время, кал в
с.-д. клубе П. Грави начинает свою речь, посвя­
щенную памяти С. Загорского, все члены левого
большинства во главе с Ф. Даном демонстратив­
но покидают зал собрания... Ал. Ник. тогда уже
знал, что когда умер Л. Мартов, то женевская
партийная с.-д. группа поручила основной до­
клад о жизни и деятельности покойного С. За­
горскому, а' «Социалистический Вестник» в сво­
ем отчете о собрании это обстоятельство замол­
чал. А когда на партийном собрании старый за­
служенный член партии хотел сказать несколько
памятных слов о том, кому поручили оживить
перед слушателями память Л. Мартова, то слу­
шать это оказалось несносным для его наслед­
ников...
Это была еще одна радость, доставленная Ал.
Н-чу эпигонами созданной им партий. Их было
слишком много — этих радостей, и сердце Ал.

199

Ник. трепетало в негодовании, сменявшемся по­
рою безнадежно горькой мыслью: чего иного
ждать из Назарета...
И вот. в это время, когда уже не было ника­
ких «планов» и иссякли все и всяческие иллюзии,
в Европу приехали С. и А. Ингерман и стали на­
стаивать на' том, что необходимо поставить хотя
бы и самое скромное периодическое с.-д. изда­
ние, хотя бы и при отсутствии каких бы то ни
было надежд на сотрудничество тех партийных
социалдемократов, которые разделяют взгляды
Ал. Н-ча, но на уста которых наложена печать
«дисциплины». Но где же взять сотрудников и
кто будет писать? Ответ был категорическим:
только те, которые имеются: Ал. Ник. и еще
один... Нельзя этого скрыть: в плане, предложен­
ном С. Ингерманом, трогательным, верным и стой­
ким другом, было гораздо больше от горячего
желания даті свободно зазвучать голосу Ал.
Н-ча, чем трезво продуманного издательски-редакционного расчета. Но тогда взяла верх мысль:
и один в поле — тоже воин. Слишком все было
кругом мрачно, слишком терзало вынужденное
молчание, чтобы отказаться от представившейся
возможности сделать еще одну попытку загово­
рить. Предложение Ингерманов было принято и
мы стали готовиться к выпуску «Записок».
Что при этом встретились громадные мате­
риальные, организационные и редакционные
трудности — это само собою разумеется. Но со­
всем само собою не разумелось, что начинание
это будет встречено враждебно друзьями Ал.
Н-ча из оппозиции. В ответ на свое сообщение

200

о предстоящем выходе «Записок» Ал. Ник. по­
лучил ряд писем, в которых на перебой доказы­
валось, что затея эта... «вредная», что ничего
«нового» Ал. Ник. в своем журнале уже не ска­
жет, что он чрезвычайно затруднит положение в
партии оппозиции и тем самым ослабит ее борь­
бу за выпрямление линии партии, борьбу, суля­
щую большие успехи, что начнется опять скло­
ка, заострится полемика и т. д.
«Представляется сомнительным — писал 6/ХІІ
1930 г. один из этих товарищей — будет ли это
издание полезно. Ведь Ваша точка зрения
(она же и наша) и без особого издания по­
степенно все более усваивается партией. Время
— в России и за границей — работает за нас».
Выходило так, что Ал. Ник. собирается помочь
земному шару вертеться вокруг своей оси и вы­
сказывались большие опасения, как бы это вер­
чение Ал. Ник. своим журналом не затормозил.
Вспоминая, как большевики вместо того, чтобы
бороться с царизмом, боролись с меньшевизмом,
что ставило под сомнение пользу их работы для
освобождения России из под ярма царизма, ав­
тор этого письма весьма опасался, что точно так­
же Ал. Ник. будет теперь вместо борьбы с боль­
шевизмом заниматься борьбой с официальным
меньшевизмом и спрашивал: «Не дает ли это ос­
нований для сомнения в том, поможет ли Ваш
бюллетень освобождению России из под больше­
вистского йга?» В заботе о душевном спокой­
ствии Ал. Ник. его корреспондент заверял его,
что «затеваемое Вами издание принесет Вам бес­
конечные неприятности и разочарования и не по­

201

может тому делу, которому оно должно было бы
служить. Участие в этом издании нашей берлин­
ской группы или меня лично нимало не облегчи­
ло бы положение, а м. б. лишь обострило бы
его... Заварилась бы организационная склока, ко­
торая окончательно заглушила бы политический
смысл Вашего органа».
Таков был этот со всех сторон бивший град
дружеских и заботливых советов и предупрежде­
ний, общий смысл которых сводился к тому, что
для блага России и с.-д. партии Ал. Н-чу лучше
было бы совсем молчать, а если уж ему так на­
добно говорить, то лучше, чтобы он говорил в
одиночестве.
В такой атмосфере, при таком предваритель­
ном душевном массаже Ал. Ник. приступил к из­
данию «Записок Социалдемократа», первый № ко­
торых вышел в феврале 1931 г. Работа была му­
чительно трудной *
). Выпуск каждой книжки был
подвигом. Ал. Ник. много и часто болел — я
имею в виду здесь только обострения его основ­
ных физических недугов. Писал он вообще с
величайшим трудом — все в лежачем положении
— и часто приходилось писать при повышенной
температуре в условиях, когда даже самое ма­
ленькое такое повышение отражалось весьма тя­
жело на всем самочувствии Ал. Н-ча. Когда его
ближайший помощник по редакции тоже порою
*) Постоянно работали в журнале: Е. Юрьевский,
П. Славин и Ст. Иванович. Материальная и организа­
ционная часть находилась в руках А. А. Бронштейна
и Е. Н. Потресовой.

202

физически сдавал, то Ал. Н-ча охватывало труд­
но передаваемое смятение и волнение. Но по
крайней мере душевно было спокойно, вокруг
журнала больше не возникало никаких «партий­
ных вопросов» и партийных склок. Это было сча­
стьем, вполне нечаянной радостью. И вдруг...
И вдруг партийное мироздание и партийное
мироощущение были потрясены чрезвычайным,
неслыханным событием; в № 10 «Записок» по­
явилась статья регулярного члена' РСДРП и близ­
кого к внутрипартийной оппозиции человека —
Г. Осипова, нарушившего сразу две дисциплины:
и дисциплину общепартийную, согласно которой
участие в таком издании, как «Записки», пре­
ступно, и дисциплину оппозиционную, согласно
которой участие в таком журнале вредно и неже­
лательно. Вяло влачившаяся «партийная жизнь»
вдруг забурлила Ниагарой. Начались большие
партийные дни. За свое преступление Г. Осипов,
согласно уголовному кодексу, подлежал извер­
жению из партии, в особенности еще потому, что
после первой статьи он поместил в «Записках»
вторую, а затем и третью. И подлежал он суро­
вой каре как раз на основании той статьи кодекса,
коей последний обогатился в связи со злосчаст­
ной «Библиотекой», когда' ради несостоявшегося
участия в ней оппозиция голосовала' за резолю­
цию ЗД РСДРП, в которой, имелась эта знамени­
тая оговорка: «постольку, поскольку», о которой
мы выше говорили. Г. Осипова, члена оппозиции
стали бить тем кнутом, который дала в руки блю­
стителям сама' же оппозиция, покупая себе этим
неиспользованное право участия в «Библиотеке».
203

Из права этого употребления сделано не было,
но за то употребление было сделано из создан­
ного во имя этого права кнута.
Было большое дело. После первой статьи Г.
Осипова ЗД РСДРП «в заседании от 26-го фев­
раля с. г. постановила напомнить т. Осипову о
своевременно опубликованной («С. В.» № 2/3
1928 г.) резолюции ЗД, согласно которой уча­
стие членов партии в не-партийных изданиях яв­
ляется «терпимым лишь постольку, поскольку
эти предприятия являются издательствами... не
преследующими никаких актуальных задач». Т.
Осипов не пожелал посчитаться с этим напоми­
нанием и продолжал свое сотрудничество в по­
литическом журнале А. Н. Потресова. Выслушав
в своем заседании от 2-го мая об'яснения т. Оси­
пова и обсудив его образ действия, ЗД конста­
тирует, что при всем различии взглядов внутри
партии относительно сотрудничества во внепар­
тийной, хотя и социалистической печати, все те­
чения партийной мысли единодушны в строгом
осуждении всяких нарушений партийной дисци­
плины, без соблюдения которой самое существо­
вание партийной организации стало бы невозмож­
ным, и потому ЗД выражает твердое убеждение,
что акт т. Осипова, недопустимый с точки зре­
ния интересов партии, останется единичным яв­
лением, ответственность за которое падает един­
ственно лично на т. Осипова».
К этой совершенно замечательной резолюции
было присовокуплено следующее «заявление по
мотивам голосования» двух членов оппозиции,
входящих в состав ЗД РСДРП:

204

«Считая, что запрещение участвовать в журна­
ле А. Н. Потресова, не преследующем никаких ор­
ганизационно-политических целей и пропагандиру­
ющем взгляды, узаконенные в нашей партии, —
является неоправданным посягательством на сво­
боду с.-д. мысли, мы попрежнему будем в рамках
партии всемерно отстаивать об'единение всех
с.-д. сил, расширение возможности органическо­
го участия соц. дем. литераторов в партийной пе­
чати и будем добиваться отмены постановления
З.Д., запрещающего участвовать членам партии в
«Зап. Соц. Дем.».
В виду высказанных соображений общего по­
рядка мы, в согласии с З.Д., вполне признавая
недопустимость всяких нарушений партийной
дисциплины и констатируя, что т. Г. Осипов та­
кое нарушение допустил, — от голосования ре­
золюции З.Д. воздерживаемся.
Члены Заграничной Делегации РСДРП
Г. Аронсон, А. Кефали.
Берлин, 9-го мая 1932».
Таким образом, обещая впредь бороться за
право участия в «Записках Социалдемократа»,
отнятое у нее при ее же содействии, оппозиция
отказалась голосовать за резолюцию осуждения
ее члена, такое право себе взявшего, и в своем
отказе осудить его совместно с другими членами
ЗД РСДРП... осудила его самостоятельно от соб­
ственного имени.
Вся эта постыдная история отняла у Ал. Ник.
масс)' времени и сил. Перебирая сейчас архив
«Записок», в котором осталась отраженной толь­
ко ничтожная доля всего «дела», впадаешь в тяж­
кое уныние при виде того, сколько в связи с этим
205

«делом» было Ал. Н-чем написано писем, сколь­
ко писем прочитано, сколько было глубоко обид­
ных по своему происхождению волнений, сколь­
ко было попорчено крови. Ему, и без того отрав­
ленному тоскою одиночества и общественно-по­
литического бессилия, приходилось дышать еще
этими эмигрантскими ароматами...
Не было сомнения: избегая полемизировать с
Ал. Н-чем по существу, партийное начальство
стремилось создать вокруг него, как вокруг за­
чумленного, пустое пространство. А партийная
оппозиция, блюдя дисцилину, этим благочестивым
мерам идейного кордона безвольно помогала.
Эти попытки закрыть рот инакомыслящим
всегда вызывали у Ал. Н-ча тяжелые припадки
глубокого нравственного возмущения. В № 19
«Записок» от 1932 г. ему пришлось остановить­
ся на исключительном в истории социализма слу­
чае. Сущность его изложена самим Ал. Н-чем в
особой статье, которая начинается так:
«Я не думаю, чтобы в летописях международ­
ного социализма сохранилась, какъ почетная
страница, история о том, как австрийская сои.дем-тия пыталась зажать рот Карлу Каутскому,
позволившему себе, по вопросу о происходящем
в России, иметь свое особое мнение, отлич­
ное от официально-партийного. И едва ли ко­
гда будущий социалдемократ, не из числа «Ива­
нов непомнящих», способен будет, не краснея от
стыда и негодования, читать ту «дружескую» пе­
реписку Фр. Адлера с Каутским, в которой ны­
нешний генеральный секретарь Соц. Интернацио­
нала дает ясно понять общепризнанному продол­
жателю Маркса и Энгельса, что лучше было бы
206

ему помолчать, ибо иначе его дальнейшие выска­
зывания могут, ведь, вывести его, Каутского, за
пределы Интернационала. Т. е., другими словами,
что идейный руководитель целого ряда поколе­
ний марксистов-социалдемократов окажется в та­
ком случае волеиз'явлением Интернационала из
Интернационала исключенным.
«Это, конечно, было бы для’меня в высокой
степени огорчительно, — отвечает Адлеру Каут­
ский, — но это ни коим образом не могло бы
послужить основанием к тому, чтобы мне откры­
то не высказывать то, что я считаю за истину».
Признаюсь, я не верил своим глазам, имея пе­
ред собой напечатанным черным по белому этот
диалог Адлера с Каутским. Несмотря на все испы­
тания последнего времени, я не представлял се­
бе, чтобы сподвижник Либкнехта и Бебеля, по­
сле доброго полувека общественной работы, дол­
жен был еще доказывать ретивому секретарю
Интернационала, что никакие решения интернац.
конгрессов «не могут запретить» ему, Каутско­
му, как и всякому «меньшинству», — «дискути­
ровать» эти решения. И в этой Адлеровской по­
становке вопроса, в том, что он, Адлер, посмел
поставить вопрос перед Каутским в этой плоско­
сти, я буквально с ужасом почувствовал мне
слишком знакомое дыхание большевистского ду­
ха. Во истину «здесь русский дух, здесь Русью
пахнет», не Пушкинской или Плехановской, нет,
большевистской, скверной «Русью». Нельзя, оче­
видно, безнаказанно слишком долго заниматься
идеологическим флиртом с большевистским госу­
дарственным творчеством и не пропахнуть при
этом в достаточно сильном градусе запахом это­
го творчества. Стоило поэтому Каутскому, не
взирая на этот Адлер-Бауэровский флирт, захо­
207

теть поместить на страницах венского «Кампфа»
свою статью, ставящую ребром вопрос о боль­
шевистской диктатуре, как непримиримом враге
единства пролетарского фронта, и о скорейшем
ее крушении, как имеющем капитальное положи­
тельное значение для всего международного раб.
движения, — чтобы генеральный секреіарь Ин­
тернационала потерял душевное равновесие и по­
торопился на старике Каутском испробовать до­
стижения своей большевистской выучки...»

Замечательно, что, предупреждая Каутского о
грозящем ему за его еретичество в русском во­
просе исключении из Интернационала, секретарь
последнего упорно твердил Каутскому, что «ты
ныне всецело стоишь на точке зрения этой грун­
цы», т. е. «Зари», и исключение грозило Каутско­
му т. с. по аналогии, так как представители этой
группы в 1923 г. не были допущены на гамбург­
ский конгресс Интернационала. При этом Ф. Ад­
лер все время выдавал Ал. Н-ча за ответственно­
го представителя «Зари» и Каутского он пугал
именно этим «заристским» страшилищем в обра­
зе А. Потресова, хотя ни одной строчки Ал. Н-ча
в «Заре» за все время ее существования не было
и приехал Ал. Ник. в Берлин из России тогда,
когда «Заря» выпускала свой последний №.
Правда, в 1-м № «Зари» было сказано, что ее
участники стоят «под знаменем идей Плехано­
ва и Потресова». Но тогда «Соц. Вестн.» отрицал
за «Зарей» даже такую, ни к чему А. Потресова
не обязывавшую ссылку, считая это присвоением
чужой фирмы. А через 8 лет после скончания
208

«Зари» Каутского стали пугать «заристом» А.
Потресовым...
Несомненно, в господствовавших левых кру­
гах Интернационала старательные люди пытались
превратить Ал. Н-ча в политическое пугало. Ка­
кие то весьма заботливые люди поспешили дове­
сти до сведения К. Каутского такое, точно изве­
стное им, обстоятельство, что А. Н. Потресов
«разочаровался в социализме». С присущей ему
благородной простотой и прямотой К. Каутский
запросил обвиняемого, правда ли это, и получил
от Ал. Н-ча соответствующее раз'яснение. Это
было еще до того, как в литературной работе
Ал. Н-ча большое место заняла борьба с дву­
смысленностями и дружественным нейтралитетом
Интернационала в русском вопросе. Порою его
статьи о русской политике Интернационала бы­
ли весьма резки по форме и приведенная цитата
из его статьи об Ф. Адлере дает некоторый об­
разец того волнения, которое его охватывало,
когда он касался этой мучительной для него те­
мы. Он в этих русских кривопутьях Интернацио­
нала видел помрачение не только политического
разума, но и некоторых незыблемых нравствен­
ных начал, которые были для него неотделимы
от всей системы социалистического миросозерца­
ния.
Когда жизнь Ал. Н-ча стала подходить к по­
следним отпущенным ей пределам, тогда в
моральной и психологической атмосфере его лич­
ности появилась новая струя: острая, все его ду­
ховное существо пронизывавшая тревога за мо­
ральный престиж социализма. Дело было тут не

209

14

столько в престиж
*
во вне, которому Ал. Ник.
всегда придавал громадное значение для судеб
социалистического движения, сколько в прести­
же перед собственным внутренним миром носите­
лей и поборников социалистической идеи, сколь­
ко в престиже перед собственной человеческой
совестью, перед нравственным императивом, ко­
торый внутри нас. Страх за этот моральный пре­
стиж был внушен отношением русского и меж­
дународного социализма, вернее, более или менее
оформленных социалистических партий к боль­
шевистскому владычеству в России.
Дело не в том, что он был заклятым полити­
ческим врагом большевизма, а партии соц. Интер­
национала занимали по отношению к большевиз­
му неясную и двусмысленную позицию. Такое
об'яснение скользило бы по поверхности вопро­
са. Чтобы понять эту тревогу Ал. Н-ча нужно
помнить одно: еще раньше, чем отвергнуть и воз­
мутиться теми или иными политическими и со­
циальными проявлениями большевизма, он уже
задыхался теми моральными испарениями, кото­
рые большевизм источал. В поединке между де­
мократией и диктатурой он занимал определен­
ные и решительные позиции, резко реагируя на
всякую межеумочность в этом вопросе. Но мо­
рально большевизм был для него т. с. недуэлеспособен и ничего иного, кроме публичных по­
щечин не заслуживал. То обстоятельство, что
этот воплощенный моральный смрад щеголял в
марксистско-социалистическом
костюме
еще
больше усиливал у Ал. Н-ча глубокое к нему от­
вращение.
210

И вот в этой все возроставшей тревоге Ал.
Н-ча за моральный престиж социализма, эта пси­
хологическая двусмысленность в отношении к
большевизму являлась одним из самых важных
источников. Эта тревога была связана и с опре­
деленной перспективой русского и международ­
ного социализма. В своем ответе товарищу, упре­
кавшему его в слишком упрощенном взгляде на
большевизм, Ал. Ник. писал (19/ІХ 1926 г.):
«Само собою разумеется, что и я, как Вы, не
смотрю на большевизм, как на «перерядившееся
черносотенство», и очень хорошо помню, что но­
сителем его являются не «силы прошлого», а
«силы будущего», пролетариат и вообще те об­
щественные элементы, которые известны под име­
нем «революционной демократии». Но это об­
стоятельство, на мой взгляд, лишь усугубляет
несчастье и делает большевизм не просто реак­
цией, а реакцией квалифицированной, гораздо
более опасной и вредной, и для России, и для ми­
рового социализма, и для пролетариата, чем ре­
акция банальная. Ибо никогда банальная реак­
ция не могла бы до такой степени опустошить и
обезволить Россию, никогда не смогла бы до та­
кой степени извратить, разложить и скомпроме­
тировать социализм, как именно большевистская
реакция, реакция, творимая «силами будущего».
Именно в этом ее ударность, ее исторически злое
дело. Попробуйте теперь, после Отто Бауэра, по­
сле двусмысленного отношения к происходящему
в России со стороны всего II Интернационала' до­
казывать противникам социализма, что соци­
ализм не попустительствовал большевизму? По­
пробуйте игнорировать большевизацию меньше­

211

вистской идеологии и предавать забвению мень­
шевистское многолетнее сидение между двух
стульев, производившееся с упрямством и вы­
держкой, достойными лучшего применения, не­
смотря на все скорпионы, сыпавшиеся на мень­
шевистских практиков? В эпоху буржуазного ре­
ванша это все припомнится, и именно, благодаря
межеумочности социалистов, социализму не уда­
стся выйти нетронутым из катастрофы падения
большевизма в России. Пострадает и он за недо­
статочно принципиальное, недостаточно непри­
миримое отношение к большевизму в период его
господства. Прежде слабый, физически разби­
тый, преследуемый — социализм всегда ощущал
свое моральное превосходство перед буржуазным
противником. Не то теперь: морально-по­
литическая неуязвимость утра­
чен а', и если социализм — в отдельных своих
разновидностях — еще может что сказать в свое
оправдание, то труднее будет защищаться основ­
ной «силе будущего» — русскому пролетариату,
именем которого совершалась вся реакция. Я не
представляю себе, чтобы пролетариат так легко
смыл с себя клеймо большевистского десятиле­
тия и когда' наступит для него час политического
похмелья, он не будет в состоянии
играть выдающейся роли в про­
цессе предстоящей России борь­
бы за ее демократизацию и ее
восстановление. Это не физический раз­
гром Парижской Коммуны, это не июньские дни
1848 г., это идеологический, психологический и
всяческий внутренний Седан пролетариата перед
лицом буржуазии. Боюсь, что не только партий­
ное большинство меньшевиков, но и Вы не осо­
знали во всей его значительности это неизбеж­
212

ное следствие большевистской, не простой черно­
сотенной, а' квалифицированной реакции». (Кур­
сив Ал. Н-ча).
После написания этого письма фактов, сви­
детельствующих об «утрате морально-политиче­
ской неуязвимости» стало не меньше, а до ужа­
са больше как внутри русского официального
меньшевизма, так и в интернациональной соци­
алистической среде. У Ал. Н-ча все более крепло
убеждение, что в роковой час русской истории
логика тех построений и настроений, которые все
больше свивали себе гнездо в среде официаль­
ных представителей меньшевизма, не позволит им
занять даже ту межеумочную позицию, которую
они занимали во время кронштадского восста­
ния, но должна будет их толкнуть на ту сторону
баррикады, за которой диктатура будет защи­
щать свой «социализм» против восставших на­
родных масс. У Ал. Н-ча всегда была слишком
велика эта склонность видеть близко час истори­
ческого расчета, чтобы опасения за роль, кото­
рую при этом расчете сыграют эпигоны его пар­
тии, не отливались у него в мучительно-конкрет­
ные образы. Он не мог жить без этих, то и дело
вспыхивавших в нем, надежд на близкий конец
диктатуры и поэтому у него не могло быть и
этого горького утешения: что-то еще будет и с
русским меньшевизмом и с морально-политиче­
ской неуязвимостью или уязвимостью всего меж­
дународного социализма покуда придет этот
слушный час...
У него вообще оставалось все меньше и мень­
ше утешений. Очередные №№ «Записок» выхо­

213

дили с величайшим трудом. Отклики были на них
скудные. Материальная их база становилась все
более и более шаткой. Здоровье Ал. Н-ча все
ухудшалось. С переездом после гитлеровского
торжества меньшевистского центра в Париж чи­
сло посещавших его друзей увеличилось. Но
шансы какого либо общего дела от этого ни­
сколько не увеличились. Если когда то были еще
какие то — пусть иллюзорные, надежды на оп­
позицию, то теперь исчезла' и самая почва для
таких надежд, потому что оппозиция как идей­
но и организационно сплоченная группа рассыпа­
лась и перестала, как таковая, подавать свой го­
лос. Территориальная близость «партии» к Ал.
Н-чу еще более болезненно подчеркнула для не­
го его политическую и психологическую отдален­
ность от нее. Здоровье Ал. Ник. все ухудшалось.
Внутренний мрак в его душе все сгущался. Нуж­
но было выпускать очередной 24-й № «Записок
Социалдемократа» и невозможно было: здоровье
Ал. Н-ча все ухудшалось. Тени, бороздившие ли­
цо Ал. Н-ча, были уже потусторонними...

214

ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГИ

В начале лета 1934 г. мы решили на кратком
совещании, что необходимо напечатать в газете
сообщение о том, что очередной 24-й № «Запи­
сок» задержался выходом из-за «болезни редак­
тора», но что номер выйдет в начале осени. Ал.
Ник. с большим удовлетворением поддержал это
предложение. Это было последним нашим редак­
ционным совещанием... Я знал, что 24-й № «За­
писок Социалдемократа» уж никогда не выйдет,
потому что умирает их редактор, и энергии и
любви Екатерины Николаевны Потресовой не
отогнать уже на этот раз смерть, склонившуюся
низко над изголовьем Александра' Николаевича.
11 июля 1934 г. Александра Николаевича Потресова не стало. Было очень тихо на кладбище
Пэр-Лашез, где тело Ал. Н-ча было 13 июля пре­
дано огню. Было очень тихо — речей не было.
В орган, который должен был сыграть траурный
марш из сонаты Бетховена, технику не удалось
наладить приток воздуха. Толпа постояла молча
215

возле отделения в стене № 3793, куда замуровы­
вали прах Александра Николаевича, и разошлась.
23-го июля состоялось в Париже в зале Де­
бюсси траурное собрание памяти Александра Ни­
колаевича Потресова. Речи произнесли: Н. Авк­
сентьев, В. Войтинский, П. Грави, Ст. Иванович,
П. Милюков и И. Церетелли. Полномочных пред­
ставителей той партии, чье рождение неразрыв­
но связано с именем А. Потресова', на публичном
собрании, посвященном его свежей памяти, ни
среди говоривших, ни среди слушавших не было.
В закрытом заседании партийного клуба, посвя­
щенном памяти Ал. Н-ча, Ф. И. Дан произнес, по
общим отзывам, одну из лучших своих речей.
По неисповедимым условиям русского клима­
та, цветы признания лучше всего произрастают
у нас на могилах...
------ о------

Александр Николаевич Потресов, один из соз­
дателей русской сониа'лдемократии, ее моральная
и интеллектуальная гордость, один из немногих
работников, вышедших рано по утру, чтобы вспа­
хать ниву русского марксизма, жил в последние
годы и умер в том одиночестве, мучительную
стать которого он до убийственного конца хоро­
шо изведал, но ни единым движением, ни единым
словом ни разу никому не поведал. Он достойно
нес свой мученический венец до конца и не шел
ни на какие компромиссы, чтобы хоть несколь­
ко смягчить боль от вонзавшихся ему в душу
терниев. Он в изгнании и одиночестве отверг соб216

лазны своего личного включения в официальные
рамки той русской социалдемократии, которой он
так много дал, не желая за это приобщение к
коллективу платить ценою более придушенного
исповедания тех идей и идеалов, которые его во­
одушевляли и были всеопределяющим смыслом
его жизни.

Звучит какой то культурно-исторической фан­
тасмагорией тот факт, что за последние 16 лет
своей жизни он был вне рядов своей партии и
воспринимался ее официальными кругами, как ее
опасный противник. Партии легко было найти
путь к одному из своих создателей; для этого
ему надо было только дать свободу выражения
тех взглядов, которые он исповедывал. Потому
что Александр Николаевич Потресов был одним
из редчайших примеров абсолютного организа­
ционно-иерархического бескорыстия. Он слишком
верил в могущество честно, открыто и безбояз­
ненно исповедуемой идеи, чтобы быть уверенным
в том, что врата адовы организационных препон
не одолеют ее творческой силы. И поэтому ему
не нужны были никакие гарантии кроме одной:
свободы для выражения этой идеи.
Но его политические противники в рядах рус­
ской социалдемократии не менее хорошо знали
взрывчатую силу идеи и т. к. право вязать и ре­
шать находилось только у них и никем действен­
но оспорено не было, то поэтому и осуществи­
лась эта фантасмагория, этот невыносимый пара­
докс русского социалистического развития, что
А. Н. Потресов, с которым связаны лучшие тра­
217

диции его партии, жил и умер вне ее формаль­
ных рядов.
Были внутри этих рамок товарищи и друзья
из испытанных кадров русской социалдемокра­
тии, которые болели этим разрывом между пар­
тией и А. Н. Потресовым. Идейно они были го­
раздо ближе к этому одинокому изгою, чем к
официальной идеологии своей партии. Но дисци­
плинарные барьеры, установленные в ней после
победы духа большевизма, мешали им подать
А. Н. Потресову руку идейной и организацион­
ной помощи, а пойти против этих барьеров они
не считали возможным. Так А. Н. Потресов ока­
зался одиноким вдвойне, от'единенный и от сво­
их противников, и от своих последователей.
И больной тяжкими физическими недугами и
мучимый нравственными страданиями он, в не­
вероятных материальных и организационных
трудностях на свой собственный риск развивал
свою концепцию демократического социализма,
противопоставленную стихие социализма дикта­
торского, подавляющего и позорящего человече­
скую личность, а массы превращающего в пушеч­
ное мясо своих социально-политических импро­
визаций. В своем материально тщедушном жур­
нальчике, в почти безвоздушной атмосфере оди­
ночества он издавал свои последние стоны-заве­
ты того социализма, который был социализмом
самодеятельных трудящихся масс, самоуправляю­
щихся в своей борьбе за социальную правду, не
позволяющих над собою командовать хотя бы и
прославленным вождям. Социализм А. Н. Потресова был демократическим не только в том смы218

еле, что он высоко ценил те или иные формы по­
литической свободы и резко отвергал всякое по­
кушение на них, откуда бы оно ни исходило и
хотя бы оно мотивировалось близкими ему са­
мому социальными идеями — его социализм был
демократическим и в том смысле, что самый ме­
тод собирания и построения той массовой силы,
которая социализм осуществит, должен быть весь
проникнут чувством равенства и свободы, непо­
колебимым уважением к неот'емлемым правам
личности, на какой бы ступени движения она не
стояла. Это был социализм гуманитарный и эти­
ческий в том смысле, что центром социально­
культурного творения является человек, класс и
народ, очистившие душу и разум свой от варвар­
ских инстинктов и навыков прошлого, идущие к
заветным целям с любовью и уважением к обра­
зу человеческому.
И вот почему А. Потресов пылал таким могу­
чим нравственным возмущением против коммуни­
стических растлителей социализма и марксизма и
невыносимо страдал от самой возможности это­
го звукового сочетания: социализм — больше­
визм. И вот почему никто, в каких бы степенях
политического родства он с А. Потресовым ни на­
ходился, не мог ждать от него пощады, если толь­
ко он в это священное для Ал. Н-ча отрицание
большевизма, вносил разлагающую условность
квази-об'ективных оговорок.
С этого началась его последняя и безнадеж­
ная размолвка со своей партией и было ему от
этой размолвки всегда очень больно и была эта
боль постоянной спутницей последних 16 лет его
219

жизни и сидела она неотступно в его душе и
мозгу и ушел он с нею из этой мучительной
жизни.
------ «»-----И в заключение трудный и неизбежный во­
прос: что же дал России, что дал русскому со­
циализму и русской демократии этот человек?
Среди всех возможных ответов, которые в таких
случаях не могут не быть слишком общими и
суммарными, один из них в данном случае отли­
чается наибольшей конкретностью и убедитель­
ностью: — Александр Николаевич Потресов дал
людям прежде всего самого себя и это
был дар бесценный и несравненный. Он одним
лишь своим появлением среди людей внушал им
одну из самых необходимых и важных мыслей:
человек может быть значителен, глубок, благо­
роден и прекрасен. Не было никого, кто после
хотя бы самого кратковременного общения с ним
не уходил бы с высказанным или невысказанным
восклицанием: «вот — человек!» Никогда нико­
му не преподнося правил достодолжного поведе­
ния, он всем излучавшимся из него духовным
обаянием внушал человеку мысль и ощущение,
что жизнь — это громадная и благодарная ответ­
ственность, что личность неприкосновенна в
своей святыне, что духовная сторона человека —
самое большое его сокровище. Он все это излу­
чал в русский социализм, которому все это нуж­
но было всегда и которому это еще нужнее сейчас.
Благодаря этой эманации всей его личности,
самые идеи, им проповедывавшиеся, приобретали
ту внутреннюю значительность и убедительность,
220

которые обеспечили А. Н. Потресову совсем осо­
бое место в русской социалистической литерату­
ре. Были в музыке его большого ума какие то
неопределимо притягательные тембры, благодаря
которым даже и мысли, ему лично не принадле­
жавшие и заимствованные, приобретали новую
самостоятельную жизнь и казались первозданны­
ми. Поколение социалдемократов, воспитавшихся
под могущественным влиянием работы А. Н. Потресова, образовало наиболее квалифицированные
кадры с.-д. партии. Даже те из русских социалдемократов, которые совершенно не разделяли
организационных и тактических выводов, выте­
кавших из всей проповеди Ал. Н-ча, находились
под сильнейшим влиянием его идейной работы.
Даже политически обостренная вражда к нему не
могла уничтожить до конца глубокого интереса
к его идейному творчеству. И в повседневной
политической работе партии совет и мнение Ал.
Н-ча ценились чрезвычайно высоко даже и теми,
кто по фракционной линии заранее были готовы
им... не следовать.
Значение политических и социальных идей
преходяще по самому существу политического и
социального процесса. От этого закона не сво­
бодно конечно и идейное творчество Ал. Н-ча. И
все таки это неоспоримо: ни один историк русской
общественной мысли, русского интеллигентского
сознания и русского социализма, в частности, не
с'умеет обойтись без работ Ал. Н-ча, посвящен­
ных этим темам. И ни один социолог, которого
заинтересуют общие проблемы взаимодействия
между сознанием и бытием, не пройдет без боль-

221

luoro для себя ущерба мимо его этюдов о рус­
ской интеллигенции или о пролетарской культу­
ре. Тут значение работ Ал. Н-ча велико не толь­
ко по высказанным им мыслям и обработанному
материалу, но и по самому методу тончайшего
социально-психологического анализа. В этой об­
ласти Ал. Ник. навряд ли имел себе равного ао
всей русской социалистической литературе.
И последнее, что дал А. Н. Потресов России:
в галлерею страстотерпцев русской культуры и
лучших представителей русской радикальной ин­
теллигенции он дал свой глубоко волнующий
портрет... Может быть это один из самых послед­
них портретов, которыми эта галлерея еще мо­
жет обогатиться. С этой стороны смерть А. Н.
Потресова овеяна дыханием исторической траги­
ки. Русская социалдемократия во всяком случае
потеряла вместе с Ал. Н-чем последнего предста­
вителя столбовой русской свободолюбивой ин­
теллигенции, верного до гроба рыцаря ее.

Неисповедимы пути жизни и смерти творений
духа. Недавно писали, что из семян, найденных
в древних египетских гробницах, удалось, спустя
тысячелетия, взрастить зеленые всходы. Когда
взрастут семена, брошенные Ал. Н-чем, мы не
знаем. Но что в канун возрождения и в самом
возрождении русской демократии и русского со­
циализма семена, брошенные А. Потресовым в
русское сознание, дадут зеленые ростки — в
этом у нас нет никакого сомнения.

222

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие

.............................................

5 стр.

Гл.

1-я : Человек и его творение ....

9 »

»
»

2-я : От’единение ...........................
3-я : Русский интеллигент .........

25 »
43 »

»

4-я : Человек и эпоха

....................

69 »

»

5-я : Партия и класс .......................

93 »

»

6-я : Проверка войной...................

121 »

»
»
»

7-я : Проверка революцией........... 135 »
8-я : «Моя партия» ....................... 149 »
9-я : Тот свет и этот....................... 165 »

»
»

10-я : Путями одиночества.............. 185 »
11-я : Эпилоги .................................... 215 »

А. Н. Потресов
1869 — 1934.

ПОСМЕРТНЫЙ СБОРНИК ПРОИЗВЕДЕНИЙ.
------- о-------

Б. НИКОЛАЕВСКИЙ.

А. Н. ПОТРЕСОВ
Опыт литературно-политической биографии

С портретами и библиографическим указателем.

ПАРИЖ.
1 9 3 7.
Цена 30 фр.
Склад издания:

ДОМ КНИГИ,
MAISON DU LIVRE ETRANGER

9, rue de Г Eperon, PARIS 6'.

2003025701
С ЗАКАЗАМИ ОБРАЩАТЬСЯ
« LA

RLSSIE NOUVELLE

1-ter, Villa de la Réunion
(122. Av. de Versailles)
PARIS 16“.