П р е о б р а ж е н с к и и Е.
Дн&рх изи
Коммунизм.

и

IW
шиёскай

Соцкайжгаческай Федерат. Советская Республика
Пролетарии всех стран, 6о«Э чяйтзеь!

JIN

6. з t ь "

Е.

W

АНАРХИЗ
и КОММУНИЗМ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
1921

ИЗДАТЕЛЬСТВО

Радшшя

Ь р ш г п т ш
\

\Ч
іві

3 é

Федірітівш e n t r e r a

¥ыщ$шп

Пролетарии глеи стран, емЭвяяИтие*!

Е.

женекии

Г

и КОММ

£
ГОСУДАРСТВЕННО Е И 3 ДАГЕ •1 э
1921л

•, an

С О Д Е Р Ж А Н И Е .
-г
Стр.

çp автора
. • . „ • . . . * .
Сашодержавно-діорякское государство
,
Буржуазное государство
Г . . . . „ ' . . .
Пролетарское государство . .
Анархисты и пролетарское государство
Хозяйство коммунистическое и хозяйство анархическое .
Классовая основа анархизма
. . . . . . .
Тактика анархистов
.
От анархо-синдикализм? к коммунизму . . . . . . . . . . . . . . . .
Русский анархизм в 192г голу .
Заключение

Я

j
8
и
17
26
43
68
78
8?
93
ісЬ

К Н И Г А

Я
О
HН
«
s

в
3

В перепл.
един, соедин.
вып.

И М Е Е Т :

в«
ю
я
6-1

н
о,
я

à я
о 1)
ч *й
4
5

«а
я 2
s °
»M
X *О.
С
5 о
_ В

Щг
W

16/1—100000

t i

ОТ

АВТОРА.

Эта брошюра в том виде, в каком она появилась в первом издании, была написана на Урале летом 1918 года в
период чехо-словацкого восстания. Для второго издания мне
пришлось основательно переделать текст первого издания
и, кроме того, написать три новых главы. Три года назад
в стране наблюдалось усиление анархических влияний, что
в будило меня тогда написать эту брошюру. Усиление
анархических настроений в 1921 г. заставляет выпустить
второе издание, в с е недостатки которого и неполнота в
освещении вопроса объясняются спешностью работы. Если
хорошая коммунистическая литература сильно содействует
успеху пролетарской рёволюціш, то, наоборот, хорошая
пролетарская революция не особенно способствует появле-но хорошей литературы. С этим приходится мириться.
Посвящаю эту работу геройским отрядам уральских рабочих, принявших на себя первые удары чехо-словацкой
контр-революции, и их боевому вождю — товарищу Мрач.к овскому-

Слозо «анархия» в перезоле с греческого языка означает безвластие. Анархисты, следовательно, .это—люди, которые стремятся к такому общественному строю, где не будет существовать
никакой власти, никакого принуждения, где будет дарить полная свобода.
Иу, а разве большевики-коммунисты, спросит иной читатель,
разве они считают, что полная свобода хуже, чем жизнь с принуждением, от кого бы оно ни исходило?
Нет, — ответят коммунисты.—Полная свобода для человека и
человеческого общества лучше, чем жизнь с урезанной свободой, чем необходимость хоть в чем-либо поступать по принуждению и против своей воли. Но если спросить, например, буржуазного либерала, какой окончательный идеал либеральной партии, то и либерал скажет, что полная свобода человека и человечества является .самой благородной целью в борьбе. Выходит,
что пожелание относительно «полной свободы» не дает никакой
возможности различить коммуниста от анархиста, да, кроме того,
заставляет взять в свою компанию буржуазного либерала и вообще всех людей, партийных ли или беспартийных, которые прекрасно сознают выгоды свободы в сравнении с необходимостью
и принуждением, либо выгоды для себя разговоров и болтовни
о свободе.
Надо нам поэтому искать других пунктов, где бы можно было
уловить главное расхождение между анархистами и коммунистами. Воспользуемся тем, что анархисты постоянно повторяют
s своих брошюрах, в газетах и речах фразу: мы—противники
всякого насилия, мы—противники всякой государственной власти,
как органа насилия. Возьмем эту фразу и зададим анархистам
вопрос: а если государственной властью овладели трудящиеся
массы и используют ее для подавления своих врагов, вы против
а такой »ласти?

Тут мы уже от самих анархистов подучим разный ответ. Один
говорит: мы не враждебны этой власти, пока, она выполняет
полезное для трудящихся масс дело. Другие отвечают: мы против всякой власти, всякую власть и во всякое время мы стремимся разрушить.
Итак, мы нашли одно коренное разногласие между большевиками-коммунистами и анархистами. Касается, оно отношения
к государству и не столько к государству вообще, как увидим
дальше, сколько отношения к государству - коммуне, к власти
рабочих H крестьян.
Рассмотрим поэтому, что такое государство и как смотрят на
него коммунисты. Что государство есть орган насилия и принуждения, это знает каждый обыватель, к которому приходил
квартальный для взыскания налога, каждый крестьянин, у которого продавали самовар и корову за невзнос податей, каждый
-рабочий, которого за стачку против капитала сажали в кутузку
• ! подвергали расстрелу. Что государство — это орган насилия,
знает теперь, к счастью, и буржуазия, у которой против ее воли Советская власть отобрала банки, богатые доил, заводы и капиталы. .
Весь вопрос в том, в чьих интересах это организованное насилие совершается, кто этими органами насилия владеет и как
это случилось, что против государственной власти рабочих и
крестьян восстают не только все контр-революционеры и вся бурА
жѵазия, но их союзниками оказываются в этом отношении и
анархисты.

Самодержавно-дворянское государство.
Было время, когда государства совсем не существовало. Это
бьшо тогда, когда не существовало и классов, когда люди не
делились на богатых и бедных, на живущих своим трудом и на
эксплоататоров чужого труда. И не случайно совпадение, 'что
государства не было тогда, когда не было деления людей на
классы. Когда из первобытной родовой земледельческой обштшы,
где все были равны, стала выделяться верхушка людей зажиточных, когда эта верхушка оказалась во главе вооруженных
сил,общин и во время войны с соседями .могла расширить свои
владения.путем грабежа побежденных чужих народов, а потом

и своего собственного, то появилась почва для возникновения
государства. Постепенно бароны, графы, князья, как вбеннона-*
чальники племени и крупные землевладельцы, стали обрастать,
учреждениями, представляющими зародыш государства. Князь
судил своих соплеменников и, разумеется, как судья, прежде
всего охранял свои интересы, свои привилегии от покушения
верноподданных. Вот зародыш классового, суда.
Решение этого суда приводили в исполнение его подручные.
Вот зародыш полиции.
На войну или для подавления крупных волнении внутри своей
территории пускалась в дело дружина. Это—зародыш солдатчины
будущего.
_ Приняв «христианство» и задобрив представителей религии подарками и дарением земельных угодий, князь или граф получает
в свое распоряжение, духовную полицию и поддерживает, свои
привилегии на эксплоаТадию не только мечом и кнутом, но крестом и евангелием. Вот зародыш слияния церкви и государства,
т.-е., в сущности, превращение церкви в орудие господствующегокласса для духовного закабаления народа.
Когда в борьбе отдельных графов, баронов, князей между
собою победа остается за сильнейшим и этот сильнейший с титулом великого князя, короля- или императора делается верховным главой в стране, то ііз зародышей государства возникает
настоящее, большое монархическое государство. Барон, царивший раньше в своем округе над своими крестьянами, теперь соединяется с остальными баронами, графами и князьями, все они
толпятся теперь у трона «обожаемого монарха» и не каждый
по отдельности в св'оем месте, а все сообща управляют народом.
Из сложения власти отдельных мелких бояр, баронов и князек
и крупных землевладельцев,дворян получается власть всего класса земельных собственников и аристократов. Создается целоеакционерное общество властителей, которые образуют единый
союз, направленный против народа, и каждый участник, вступаяв союз, как бы страхует себя и гарантирует себе поддержку
всех членов своего класса.*1
Теперь уже князь или бароп не .выходит на крыльцо судить
тяжбу с крестьянином за нарушение его баронской собственности, за невзнос налога и тому подобное. Этим делом занят теперь назначенный государством, т.-е. всем союзом дворян и кия-

— lö —
зей, судья. Когда надо принести приговор в исполнение и наказать протестующего против обирательства бедняка, то эти«
.делом занимаются не старые подручные-и дружинники барона,
-а государственная полиция, т.-е. подручные всего класса дворян
и князей. Что же касается самого монарха, то он считается единодержавным властелином, на деле же прикрывает самодержавие
земельных собственников над всем остальным народом. Эта ширма выгодна дворянам, потому что монарх разыгрывает роль справедливого правителя, перед которым все равны. Он иногда накажет одного или другого зарвавшегося барина, даст на пятак
справедливости, чтоб легче было сдирать миллионы в пользу всего
дворянского класса под видом аренды, государственных податей
и т. д.
При таком союзе дворян, ясное дело, класс грабителей усиливается, и трудящиеся массы оказываются разрозненными, развитыми и отдельные восстания угнетенных безнадежными. Если
раньще отдельного крестьянина, над которым совершал насилие
граф или барон, поддерживали все крестьяне графства, если дружина барона не в силах была подавить движение, то бывали
-случаи, что баронов и князей прогоняли из сел и городов, создавались свободные города и области. Теперь уже это невозможно. Если, допустим, крестьянская корова потоптала дворян••скую пшеницу, крестьянина судья присудят заплатить штраф.
Если штраф заплатить крестьянину нечем или он считает его
несправедливым, судебный пристав продает крестьянскую корову
для уплаты штрафа. Если крестьянин окажет сопротивление, его
арестует полиция. Если вся деревня или волость не дает сделать
• арест, пришлют еще больше полиции или войска. Если восстанет, весь уезд, вся губерния, вся область, тб государство дворян
пошлет все свои свободные войска и полицию, чтоб подавить
движение, и в конце концов ценой тысяч убитых и разоренных
и миллионами убытков заставят крамольного мужика заплатить
рублевый штраф за потраву. Теперь все дворянское государство
ощетинится своими штыками, чтоб поддержать до конца отдельного дворянина против крестьянина даже в самом маленьком деле..
Таким образом, организация дворян в самодержавное государство страшно усилила этот класс, сильно ослабила трудящиеся
массы и сделала их беззащитными против своих грабителей.
Из всего сказанного нужно сделать два вывода..

Вывод первый* и сал\ый главный состоит- в том, что, вообще,
государство возникает тогда, когда возникает деление людей на.
•классы, когда появляется собственность, которой одни владеют,
другие нет, когда эту собственность надо защищать всему классу
собственников, когда возникает привилегированный класс и эти
привилегии ему приходится- защищать от рядовых людей, когда
выделившемуся богатому и знатному классу не только надо защищать свои богатства и права, но и увеличивать их за счет
трудящегося народа.
Вывод второй заключается в том, что не государство порождает деление людей на классы, создает неравенство между
людьми и эксплоатацию одних людей другими, а, наоборот, возникновение классов и экономического неравенства порождает
государство, как организацию экспйоататоров. Mo, раз возникши,
государство усиливает угнетательские классы и еще больше
увеличивает то экономическое неравенство, на почве которого
оно само возникло.

Буржуазное государство.
Ио самодержавно-дворянское государство (его принято называть феодальным государством) не вечно, как не вечна экономическая сила, на которой оно построено, сила крупного помещичьего землевладения. Постепенно в недрах дворянского государства появляется и растет класс торговой и промышленной
буржуазии. Жадное до удовольствий и роскоши, дворянство
начинает разоряться, буржуазия начинает скупать помещичьи
земли, в руках буржуазии оказывается вся промышленность,
вся торговля и часть земледелия. Она с жадностью смотрит на
доходы дворянского класса, получаемые от аренды за землю,
от разных повинностей крепостных крестьян, а главное — от
государственных налогов, расходящихся по карманам правящего
страной дворянства. Буржуазии необходимо отнять от дворянства его источники доходов и сделать их своей добычей, добычей капитала. Чтоб этого достигнуть, чтоб избегнуть самой обирательства со стороны дворянского государства в виде пошлин
и т. д., чтобы приспособить государство к потребностям капиталистического способа грабежа, а не дворянского, буржуазии

*

0

необходимо прогнать от власти своего конкурента по ограблению
трудящегося народа. Это изгнание осуществляется путем буржуазных революций и заканчивается . ибо полным переходом
власти в руки буржуазного класса, либо сделкой буржуазии
с дворянством. Так или иначе, но новое государство приспособляется к интересам капитала, к интересам его накопления,
его охраны от покушений со стороны трудящиеся масс.
Буржуазное государство, в сущности, очень мало отличается
от самодержавно-дворянского государства, если смотреть на
дело с точки зрения угнетенного класса, с точки зрения пролетариата. Как для пойманной в силки птицы переход из узкой
клетки в более просторную не означает еще свободы, так и для
рабочего класса замена самодержавно-дворянского государства
буржуазным есть лишь расширение клетки, а не ее уничтожение»
Остановимся сначала на различиях этих двух типов государства. При самодержавно-дворянском государстве страной
правит дворянский класс, прикрывшись ширмой монарха, якобы
стоящего над всеми классами и ко всем одинаково благожелательного. Трудовые массы должны делать то, что им прикажут,
и не рассуждать. Здесь насилие кучки грабительской -аристократии над большинством трудящихся ничем не прикрыто, оно
откровенно, прямо, грубо.
^
Наоборот, при буржуазном строе насилие имущего' меньшинства над большинством прекрасно замаскировано, особенно там,
где государственная власть сосредоточена в руках парламента^
избранного на основе всеобщего или близкого ко всеобщему
избирательному праву. Современный буржуа обделывает свои
дела по «управлению» трудящимися чище, чем дворяне с .замашками Держиморды и станового пристава. Тут насилие также
замаскировано видимостью формальной свободы, как замаскирована экегглоатация рабочего капиталистом в области экономической. Например, при крепостном праве крестьянина прямо
заставляют работать, скажем, три дня в неделю на барина, и
каждому ясно, что половину труда своего крестьянин, вынужден отдавать паразиту-помещику. При капиталистическом же
строе рабочий может «свободно» выбирать, умереть ли с голоду
или итти работать к .капиталисту за ту плату, которую тот ему
назначит. I ут замаскирован широкой прозрачной свободой и
•егккй факт эксплоатаыии и то, какую долю своего труда рабо-

-L 13 —
чип отдает капиталисту, как крепостной помещику, в виде
неоплаченного труда. То же самое и с организацией насилия
в том виде, в каком она проявляется или, вернее, затушевывается
в- буржуазном обществе. Докажите-ка сразу, что парламент,
избранный большинством населения, является в конце концов
органом, способствующим подавлению большинства трудящихся
кучкой капиталистов? Это доказать не так просто, и только
сама жизнь учит рабочий класс постичь всю. хитрую механику
капитализма и по достоинству оценить1* государство, которое
отвечает интересам и потребностям торжествующего капитала.
В буржуазном обществе верховная власть принадлежит парламенту. II в то время, как в самодержавно-дворянском строе
рабочему и крестьянину.'просто приказывают и при сопротивлении берут без разговоров за шиворот, теперь даже и у трудящихся класров спрашивают раз в 3—4 года, кого о.ни хотят
выбрать в парламент.
Подумать только, какая честь и как после этого можно удержаться от соблазна в серьез считать себя свободным человеком!
Правда, трудящихся спрашивают ра^ в 4—5 лет при выборах
только потому, что заранее знают, каков будет ответ. Знают,
что крестьянин выберет либо помещика, либо попа, либо «обра-*
зованного» кулака, как это происходило до сих пор на Западе.
Знают, чтр рабочие пошлют в парламент прикидывающихся социалистами адвокатов, либо социал-патриотов и прихвостней
буржуазии "вроде Шейдеманов и лишь .меньшинство пролетариата отдаст свои голоса действительным революционным социалистам.
Буржуазия это знает, и ей есть полней расчет, вместо прям о г о насилия над массами, вместо назначения правительства
сверху, устроить так, "чтобы массы сами выбирали себе начальников, которые будут их стегать.
Когда же появляется опасность^ что в парламент пройдут
в большинстве если недействительные социалисты, то хотя лишь
соглашатели с буржуазией, то буржуазия не стесняется отменить всеобщее избирательное право, как это было в Саксонии,
разотнать неугодный парламент, как это сделал Керенский с
финдяндзкші сеймом, и т. д. Вместо всеобщего избирательного
права вводится в таком случае избирательное право лишь для
владельцев толстого кармана и собственности вообще. Вся ложь.

и весь обман относительно того, что парламент выражает волю
народа, рассеивается как дым. Парламент потому и существует
и его до тех пор и терпит буржуазия, пока он всецело выражает волю буржуазии. И если теперь избирательное право получают лишь собственники и тем самым буржуазия открыто
заявляет, что в капиталистическом обществе власть принадлежит
толстому карману, то Это не значит, что при всеобщем избирательном праве дело "обстоит иначе. Просто тогда обстоятельства не вынуждали буржуазию в этом сознаться.
В сущности, всеобщее Избирательное право в буржуазном
обществе даже теперь встречается весьма редко. Победившая
дворянство пли вступившая с ним в сделку буржуазия считает
даже подделки под всеобщее избирательное право, вроде теперешних, либо рискованным, либо совершенно излишним экспериментом. В дальнейшем, буржуазия убеждается, что предоставление избирательных прав трудящемся классам не опасно, что
находящимся в кабале у капитала массам можно смело предоставить право свободно выбирать раз в 3—4 года между плеткой и нагайкой, если массы этого добиваются, начиная борьбу
^а избирательные реформы.
И только в годы пробуждения народных масс, в предреволюционные периоды буржуазия, снова чувствуя свою слабость,
вынуждена отбрасывать демократические украшения своего го-'
сподства и либо сводить парламент к роли бессильной говорильни, либо осуществлять дело подавления народных масс неприкрытым насилием.
Вообще же парламент нужен буржуазии не только для обмана народа (пока это средство помогает), но по ряду других
причин. Во-первых, для того, чтобы загнать в правый угол парламента своего прежнего врага—земельную аристократию и показать, что большинство народа не на стороне дворянского
класса. Во-вторых, парламент важен буржуазии, как политическая биржа- для сделок между различными группами имущих
классов капиталистического общества.
Ведь буржуазия является сплоченной лишь тогда, когда выступает против пролетариата.
Внутри же самой буржуазии существуют различные группы
с различными интересами: финансовая буржуазия (владельцы
банков), крупно-промышленная буржуазия, средняя буржуазия и
вепрпмыкаюшая к пролетариату часть мелкой буржуазии.

Всем этим группам перед лицом общего врага, т.-е. перед
большинством трудящегося и эксплоатируекого народа, важноне доводить при своих спорах дело до открытой драки, а ограничиться борьбой и сделками в парламенте. Наконец, парламент
является великолепным средством отвлечь внимание масс от
грабительской политики капиталистических акул, проводящих
за его кулисами свою настоящую работу ограбления народа и
управляющих большинством парламента, как куклами. И в то
время, как именно тут делается настоящее дело, созревают и
приводятся в исполнение различные грабительские планы, несознательные массьт, разинув рот, слушают болтовню тех или
иных ораторов в парламентской говорильне, воображая, что
именно здесь осуществляется «воля народа». Этот самообман
еще более усугубляется от того, что в парламенте разные Шейделаны и прочие социал-прохвосты разыгрывают роль непримиримой оппозиции против капитала, и рабочим кажется, что
и их интересы там защищают. Только когда начинается настоящая пролетарская атака на капитал, как было у нас в октябре»,
только тогда рассеивается весь парламентский обман и в частности слезают румяна с физиономий всех лжесоциалистов.
Таким образом, между дворянским государством и буржуазным разница та, что при буржуазном государстве насилие над
массами народа лучше прикрыто.
При господстве дворянского самодержавия у рабочего и крестьянина выворачивают карман и берут за шиворот прямо, без всяких рассуждений; при буржуазном же парламентаризме позволяют «выразить свое согласие» на эту операцию.
Сходство же обоих государств состоит в том, что, кроме
государственной верхушки (в одном случае наследственный монарх, в другом—выбранный парламент), весь остальной механизм управления или, правильней сказать, подавления остается
тем же.
Остается суд, — только законы, по которым судят, пересмотрены в интересах капитала.
Остается полиция и жандармерия,—только действует она теперь в духе новых хозяев.
Остается постоянная армия,—только командный состав постепенно, хотя и не везде,, обновляется за счет буржуазных офицеров- и генералов.

Остается в огромном большинстве случаев государственная
церковь, как духовная жандармерия капитала, быстро -приспособляющаяся к его запросам. И если сами капиталисты для себя
считают религию излишней, то для народа они ее используют
е успехом.
Остаются целые полчища назначаемого сверху чиновничества.
Остается тайная дипломатия,—только внешнюю политику ведет не столько в личных интересах того или иного'монарха,
•сколько в интересах наиболее влиятельных групп буржуазии.
Следовательно, война при буржуазном государстве, так.же,'как
и при самодержавном, объявляется без согласия народа, и величайшие насилия над миллионами трудящихся, связанные с
войнами, осуществляются кучкой крупнейших капиталистов через
весь буржуазный аппарат власти.
Все это сходство между государством дворянским и буржуазный объясняется очень просто. И то и другое представляют из
•себя аппарат для угнетения огромного большинства народа незначительным меньшинством. Иначе это угнетение нельзя было
•бы осуществить. Поэтому-то.., если понимающего свой интерес
буржуа спросить, что ему дороже—парламент или полиция, он
всегда скажет, что црлиция.
«Я конституцию люблю, севрюжину же с хреном всегда бы
предпочел, коль выбирать из двух»,—думает про себя буржуа.
Потому что в последнем счете, как известно, если парламент
подгадит, полиция надежней будет защищать «севрюжину с
хреном» .для буржуазных обжор.
Всякий согласится, что, например, во Франции весь аппарат
угнетения масс и поддержания буржуазного порядка при республике еще лучше приспособлен к защите капитала, чем был
до революции приспособлен к защите земельной аристократии
и духовенства. Если теперь безработный не заплатит домовладельцу платы за квартйру, то теперь весь судебный, полицейский, а если потребуется и военный аппарат власти будет пущен в ход, чтоб гарантировать пострадавшему буржуа неприкосновенность его собственности. Рабочим, если бы они поддержали своего товарища безработного, легче произвести полную
соцпальнѵю революцию, чем добиться отмены постановления' о
взыскании, если таковое вынес судья.
Таким образом, и буржуазное государство представляет и?

себя организованное насилие буржуазного класса над трудящимися массами. Для либерального буржуа разница между дворянским самодержавным и буржуазным парламентским государством неизмеримо велика. Для рабочего же эта разница может
быть выражена в двух словах: клетка попросторней, плетка помягче и порют в согласии с конституцией ').

Пролетарское

государство.

Мы видели, что самодержавно-дворянское, государство, это
есть в сущности организованный в государственном масштабе
дворянский класс, сначала сам представляющий из себя» единственно крепкую и сплоченную военную силу, а потом умеющий
сделать своим орудием трудящиеся миллионы и стать во главе
огромных организованных сил угнетения в виде полиции и постоянной армии. Дворянское государство, это—часовой, стоящий
на страже дворянских привилегий и охраняющий их от возмущения эксплоатируемого трудового народа, часто силами этого
же самого народа.
Буржуазное государство, это—также орудие для подавления
трудящихся масс, но уже в интересах капитала и в интересах
дворянского класса, уравненного в правах со всей буржуазией.
И этот аппарат действует в интересах меньшинства, подавляя
сопротивление огромного большинства населения.
Посмотрим теперь, что представляет из себя пролетарское государство и чем оно отличается от рассмотренных нами двух
видов грабительских и эксплоататорских государств.
Рассмотрим, как возникает пролетарское государство, каково
его строение, каковы его задачи и когда это государство может
прекратить свое существование.
Пролетарское государство рождается в результате победоносной
рабочей революции. Отдельные отряды пролетариата, разрозненно
выступающие против буржуазного господства, неизменно терпят
') Но партия пролетариата учитывала всегда разницу между клеткой менее просторной и более просторной, а потому, когда борьба шла между монархией и буржуазным парламентаризмом, поддерживала буржуазный парламентаризм против монархии и использовала парламентскую борьбу с тем,
чтобы затем итти дальше от*, парламентаризма к диктатуре пролетариата и
беднейшего крестьянства.
Анархизм в Коммунизм.

%

йоражеййе, ftofoMy что буржуазный класс, представляющий сам
по себе небольшую силу ,по сравнению с миллионными массами
рабочих, оказывается достаточно сильным, чтобы с помощью
своего государственного аппарата разбить эти отряди по частям.
Это чрезвычайно важно запомнить, потому что один этот факт
огромного преимущества государственной организации класса
для борьбы с враждебным классом в корне разбивает все анархические бредни о борьбе с противником отрядами дружин, не
связанных общей дисциплиной, общим руководящим центром
и общим планом. И если наша рабоче-крестьянская октябрьская
революция победила буржуазную власть в России, то лишь благодаря тому, что пролетариат проявил максимум организованности,
что государственному объединению буржуазного класса он противопоставил объединение в государственном же масштабе своих
сил в лице советов и всероссийской партии большевиков.
Буржуазная организованность столкнулась с пролетарскойЪрганизованностью и была побеждена последней.
Таким образом, пролетарское государство зарождается уже в
лице той партии, которая руководит его борьбой за власть, в
лице массовых организаций пролетариата, которые сначала имеют
задачей покорить пролетариат самому себе, т.-е. помогают сложиться в класс с определенными целями и подчинить этим целям все выступления отдельных групп. Когда слагающийся в
определенную классовую боевую единицу пролетариат побеждает
буржуазию и овладевает властью, то тем самым все его классовые организации превращаются в Организации государственные.
Это значит, что те же советы из органов объединения самого
пролетариата превращаются в органы подчинения" пролетарской
власти всех других классов и групп страны.
То же, но более медленно, происходит с такими классовыми
организацияхчи, как профессиональные союзы.
Таким образом, мы видим, что пролетарское государство родится в бою, родится на полях классовой борьбы и, как увидим
ниже, все время остается боевий организацией пролетариата.
Посмотрим теперь, чем отличается пролетарское государство
от самодержавно-дворянского и буржуазного и как эта разница
в целях отражается на самом строении пролетарской государственной власти.
»
Дворянство забирает в свои pyKif государственную власть для

охраны Привилегий, л.-е. доходов и господства над массами
класса крупных землевладельцев.
Буржуазия овладевает властью после буржуазной революции
для охраны привилегий капитала и для содействия ему в высасывании из рабочего класса как можно большего количества
неоплаченного труда.
И то и другое государство способствует грабежу трудовых
масс и насилию над ними со стороны кучек эксплоататоров.
Пролетарское государство преследует как раз противоположную цель. Его задача состоит в том, чтобь^доделать то, что недоделано пролетарской революцией и для чего требуется известное время, а именно: окончательно отобрать у буржуазии
все орудия производства, т.-е. фабрики и заводы, уничтожить
деление общества на классы, прекратить эксплоатацию человека
человеком, ввести трудовую повинность и превратить все общество
в единую трудовую армию товарищей работников.
Но пролетарское государство, прежде чем приступить к быстрому осуществлению этой программы, должно еще сломить сопротивление имущих классов. А имущие классы расстаются с
властью лищь после упорной борьбы и, разбитые в центрах,
создают очаги восстания в разных концах страны. Пролетарской
власти в России потребовалось почти три года, чтобы раздавить
главнейшие очаги контр-революции на Дону, в Уральской области, в Сибири и на Севере, и отстоять свое существование в
войне с белогвардейской Польшей и другими окраинными государствами, которые поддерживал против советской республики
.весь капиталистический мир.
9 Кроме всех выгод, которые дает коммунистическая организация хозяйства в сравнении с капитализмом и теперешним переходным периодом, благодаря ликвидации государства и перевода освободившихся сил на хозяйственный труд, благодаря, ликвидации домашнего хозяйства и домашнего воспитания, благодаря освобождению для производства миллионов женщин
и т. д., необходимо упомянуть о сокращении сил и средств на контрольные аппараты всякого рода. В буржуазном обществе огромное количество сил тратится на мелкое
«собственное» счетоводство
частных
предприятий, на надзор и контроль за рабочими, на охрану материалов
и т. д. В теперешний переходный период в России огромное количество
сил также отвлекается для органов распределения и нормировки потребления, на контроль, на неуклюжую систему главков и центров, на бюрократические наросты всякого рода, которых не будет знать коммунистически организованное хозяйство.

Таким образом, между государством пролетарским и буржуазнодворянскими типами государств существует различие в самом
основании.
В то время, как буржуазное и самодержавное государства защищают привилегии господствующих классов, пролетарское государство имеет целью уничтожить всякие привилегии, всякое
первенство, всякую эксплоатацию. Став у власти, пролетариат
использует ее не для того, чтобы самому превратиться в угнетателя и эксплоататора других классов населения, а чтобы уничтожить всякую эксплоатацию на будущее время, чтобы уничтожить все классы и самую возможность их возникновения.
Но уничтожить классы, это значит уничтожить причину, которая приводит к возникновению государств. В этом смысле
можно сказать, что пролетарское государство—это последнее из
всех возможных государств, если вообще коммунизму суждено
победить.
Пролетарское государство—это та форма, в которой умирает
государство вообще, превратившись из организации меньшинства
в организацию трудящегося большинства.
Но есть ли тогда смысл говорить, например, о Советской власти,
как о государственной власти?
Несомненно, можно и должно.
Всякое государство есть организация насилия. Пролетарское
государство есть та же организация насилия.
Но кого над кем?
Союза эксплоатируемых и угнетенных над угнетателями и
экеплоататорами, союза трудящихся над паразитами, союза
большинства над меньшинством.
Итак, мы видим, что по своим целям пролетарское государство,
как небо от земли, отличается от государства дворянского и
буржуазного. Но столь же сильно отличается оно и по своему
строению.
На дверях самодержавно-дворянского государства написано:
здесь допускается к власти тот, кто принадлежит к земельной
аристократии, к классу помещиков, кто живет чужим трудом и
не марает.породистых рук на черной работе.
При входе в буржуазное государство значится: здесь властвует тот, кто имеет капитал и крупную собственность, кто
использует наемный труд для своего о б о г а щ е н и я , кто имеет

удостоверение на право участия во власти в виде сотен тысяч
и миллионов капитала, сотен и тысяч рабочих, занятых на фабрике и в мастерской.
В пролетарском государстве дело обстоит наоборот.. Здесь не
допускается к власти тот, кто живет чужим трудом, не допускается к,власти тот, кто эксплоатпрует другого человека, кто
пользуется наемным трудом для своего обогащения. В пролетарском государстве допускается к управлению государством лишь
тот, кто трудится, кто живет своим трудом, кто не живет на
доходы, созданные чужими руками.
Раньше высшим классом считалось дворянство, низшими классами—все остальные. Затем высшим классом стали считаться все
крупные земельные собственники, вся крупная и средняя буржуазия и буржуазная интеллигенция. В пролетарском государстве управляющим классом является рабочий класс города и деревни, классами же, лишившимися государственных прав, являются помещики, буржуи и саботажники из буржуазной интеллигенции.
Но рабочий класс, превратившийся в господствующий класс,
не- только не закрывает двери никому в свои ряды, а, наоборот,
ведет дело к тому, чтобы все люди превратились в трудящихся,
все человечество обратилось в привилегированных, т.-е., иными
словами, чтобы власть не была ничьей особенной привилегией.
ІТри самодержавно-дворянском государстве привилегия власти
была доступна очень не многим людям из знати. Неродившийся
дворянином уже был бесправным с самого рождения й не имел
никаких шансов пробраться в ряды правящего класса, за исключением отдельных единиц, покупавших титулы.
При буржуазном строе правит капитал.
Правда, капиталисты расписывая прелести буржуазнаго строя
и его «справедливость», имеют привычку указывать на то, что
каждый может разбогатеть. Но это утверждение, разумеется,
есть лишь одно издевательство, потому что еслиб все превратились в буржуазию, то где бы был тот пролетариат, трудом которого создаются богатства капиталистов? Иванов, Петров могут
разбогатеть и стать миллионерами даже из нищих, но это значит, что Сидоров и Васильев разорились и выброшены из буржуазного класса, а десятки и сотни тысяч рабочих и крестьян
никогда не были и никогда не будут в рядах буржуазного класса.

И здесь привилегия быть в числе капиталистов и воротил в
государственных делах является уделом очень незначительной
группы лиц.
Наоборот, в пролетарском государстве каждый может участвовать в управлении государством; каждый, кто трудится, кто
не принадлежит к классу эксплоататоров, может выбирать, например, в советы и быть избранным туда. И когда буржуи и
особенно их лакеи из меныцевиков и правых эс-эров указывают,
что рабочий класс и беднота деревни отстраняют все другие
группы от власти и превращаются в привилегированный класс,
то это совершенно неверно, если выражаться мягко. Пусть банкир жнет, косит сено, чистит комнаты или поступит дворником
или швейцаром в отобранный у него и национализированный
банк, пусть поступит даже конторщиком, тогда он получит избирательное право при выборах в совет.
Такая перемена безделья на работу не только даст банкиру
возможность участвовать в управлении государством (если ему
так хочется управлять в советском государстве), но и будет
полезно для его здоровья. Это может подтвердить его врач,
который лечит своего пациента от ожирения.
Рабоче-крестьянское государство есть, несомненно, классовое
государство, потому что неклассовые государства до сих пор
существовали лишь в книжках буржуазных ученых, одурачивавших массы своими баснями о том, что при буржуазном парламентаризме "страной правит «весь народ». Но классовое пролетарское государство не только не закрывает никому возможности
участвовать в управлении, но, наоборот, делает это до некотодой степени обязанностью, потому что вводит трудовую повинность, уничтожает привилегированные ищущие классы и тем
всем открывает возможность и необходимость участвовать в решении общественных дел. В пролетарском государстве правит
тот, кто трудится. И от самих имущих классов будет зависеть
получать право участия во власти.
Пусть прекратят они свое сопротивление пролетарскому государству, признают себя побежденными, сравняются в своем положении с рабочими и служащими и "тогда могут рассчитывать
и на получение прав, которыми обладают в рабочем государстве
трудящиеся. Буржуа, желающий остаться буржуа, сам лишает
себя избирательных прав.

В России пролетарское государство построилось как республика советов, избираемых трудовыми массами. Есть все основания думать, что, как правило, диктатура пролетариата будет
осуществляться в других странах именно через советы, путем
разгона буржуазных парламентов и перехода власти к советам
рабочих и беднейших крестьян. Но это не значит, конечно, что
правило не может допускать никаких исключений. Например,
Парижская Коммуна 1871 года, этот первый орган пролетарской
власти, была избрана всеобщим голосованием. В Дальне-Восточной Республике коммунисты получили большинство даже в
Учредительном Собрании, избранном на основе всеобщего и
равного избирательного права, т.-е. по всем правилам буржуазной
демократии. Может случиться, что в какой-либо стране пролетариату при выборах в парламент удастся получить свое большинство и прогнать буржуазное меньшинство парламента, что-б
в штабе пролетарской войны не сидеть вместе со своими классовыми врагами. Возможен такой случай, что в какой-либо стране
коммунистическое меньшинство, прогнав из парламента буржуазных и социал-предательских депутатов, при поддержке рево•люционных рабочих организаций, будет объявлено властью и
будет управлять страной до выборов в советы и до организации
правильно построенной Советской власти.
Для пролетариата при .завоевании власти важна не форма
(в данном случае форма советской демократии), а существо дела. Ведь бывали советы соглашательские, например, наши советы в первые месяцы после февральской революции или германские советы в первые месяцы после низложения Вильгельма
И сейчас, есть в Австрии соглашательские советы. Надо помнить,
что, при наличии в руках буржуазии почти всей печати и всех
средств давления и принуждения, пролетариату лишь в виде
исключения удастся где-либо получить в парламенте большинство для коммунистической партии путем выборов и нет никакого смысла ждать этого момента, если можно овладеть властью
наиболее коротким и прямым путем, т.-е. восстанием.
Прижатые пролетариатом к стене капиталисты кричат о нарушении большевиками всеобщего избирательного права, свободы и т. д. Господа Черновы, идеологи русского кулачья и
спугнутых с Тейлых местечек интеллигентов, усердно им подпевают. А между тем сама буржуазия в борьбе за власть исполь-

зовала лишь те способы борьбы с противниками, какие в данный момент были наиболее выгодны, применяя их с большим
разнообразием и нисколько не стесняясь нарушением ею же
провозглашенных принципов или написанных законов.
Английские буржуа эпохи первой английской революции воспользовались в борьбе за власть парламентом, изгнав два раза оттуда
контр-революдионную часть депутатов. Французская буржуазия
первые три года революции 1789 г. ввела при выборах имущественный ценз и тем отстранила от участия у власти народные
низы.
1
Наоборот, сами отстранители были отстранены от власти революционной мелкой буржуазией, и в лице жирондистов были
изгнаны из конвента представители торговой буржуазии провинции. В дальнейшем, буржуазия и во Франции и во всех
остальных странах осуществляла свое классовое господство открыто, допуская к выборам в парламент лишь собственников,
лишь владельцев значительного имущества и совершенно отстраняя ®т выборов пролетариат и бедноту. Парламенты, избранные
на основании имущественного ценза, были подлинными советами
буржуазных депутатов. Когда же откровенное и бесстыдное
торжество толстого кармана стало необходимым прикрывать хоть
чем-нибудь, буржуа стали расширять избирательные нрава трудового народа, объявляя каждый такой факт великим событием.
Но на деле господство буржуазного класса продолжалось и под
прикрытием парламента с расширенным избирательным правом,
и то, чего нельзя было или неловко было провести через парламент, осуществлялось за его кулисами, тайно от народа.
Таким образом, если диктатура буржуазии принимала самые
различные формы, нисколько не переставая быть диктатурой, то
и пролетарская диктатура может осуществляться на первых порах в самых различных видах, лишь бы та или другая форма
организации пролетарского государства обеспечивала наиболее
успешное й быстрое подавление имущих классов и наиболее
быстрое социалистическое переустройство общества.
Но именно в интересах последней цели пролетарская власть
ни в каком случае не может воспользоваться оставшейся государственной машиной буржуазного общества. Буржуазия, как
меньшинство в стране, имела такой аппарат власти, который
приспособлен был для подавления большинства трудящихся.

Разумеется, такой аппарат не нужен рабочим и крестьянам, ко.
торые теперь будут подавлять, меньшинство побежденных, но
еще сопротивляющихся эксплоататоров.
Вместо полиции, вышколенной для выполнения поручений
буржуазного правительства—красная гвардия, по возможности
выбираемая трудовым населением.
Вместо постоянной армии—всеобщее вооружение трудящихся
классов, т.-е. Красная армия, а в военное время—армия классовая,
армия рабочих и крестьян. Буржуазия, кричащая о недопустимости классовой армии и классовой милиции, забывает, что она
сама, например, во время французской революции имела классовую военную и гражданскую силу в виде национальной гвардии,
когда ей угрожала опасность от ее классовых врагов, не говоря уже о том, что и постоянная армия, созданная на основе
воинской повинности, также до момента пролетарской революции
является слепым орудием в ее руках.
Судебный аппарат также должен быть разрушен и создан
новый, на основе выбора судей. Что же касается суда по политическим делам, то пролетариат не имеет надобности лицемерно скрывать, как это делает буржуазия, что он судит своих
классовых противников и создает для этого революционные
трибуналы.
Что же касается аппарата управления, то вместо назначенной
сверху бюрократии это дело осуществляется выбранными на
местах советами, ответственные лица которых выполняют свою
работу на тех же приблизительно условиях, как каждый рабочий на заводе, не пользуясь никакими особенными привилегиями,
кроме 16-часового рабочего дня вместо 8-часового, как этого
требуют часто обстоятельства, и имея право временно получить
больше рядового рабочего и крестьянина лишь только то и в
таком размере, что нужно для самого дела,
Выборность и сменяемость в любое время—г-вот на каких основаниях строится пролетарская власть.
В результате разрушения буржуазного государственного аппарата рабочий класс и беднейшее крестьянство создают особый
тип государства, не впданный еще в мире и принявший в России
форму советской республики. Это государство обращено своими
штыками и тюрьмами к эксплоататорским классам, для них это
государство—организация насилия.

Что же касается самих рабочих и крестьян, для них советы—
это органы,выяснения и проведения в жизнь общих интересов
всех рабочих и крестьян России.
На Всероссийских съездах советов эти общие интересы выясняются, намечается план действии, и если есть местные советы, несогласные с этим планом, им приходится подчиняться
воле большинства трудового народа.
Таким образом, Советская власть—это организация насилия
надимущими классами и орган самоуправления для трудящихся масс.

Лнсфхисты и пролетарское государство.
Является ли пролетарское государство вечным и абсолютно
необходимым на всех стадиях" развития коммунизма, или же
при достижении полного коммунизма оно уже будет излишним?
На этот вопрос великие учителя коммунизма К. Маркс и
Ф. Энгельс не один раз давали вполне определенный ответ.
Этот ответ сводится к тому, что пролетарское государство, подобно всем предыдущим видам ' государств, является временной
организацией. Оно будет существовать, пока не разрешены те
задачи, для выполнения которых оно создастся* и должно прекратить свое существование, должно отжить, когда окажется
лишним. Ф . Энгельс прямо говорит о том, что государство будет так же сдано в музей, как каменный топор и прочие орудия каменного века, когда окажется выполненной та задача,
ради которой государство возникло.
Но, разумеется, нельзя сдать в музей каменного топора, пока
человечество не поднялось до умения делать железный или
обходиться с еще большим успехом совсем без топора. И пролетарское государство также может умереть, лишь выполнив работу,
ради которой создалось, и ни в каком случае не ранее.
Что же предстоит сделать пролетарскому государству?
"Во-первых, оно должно окончательно раздавить сопротивление имущих классов, стремящихся вернуть себе власть и господство при пбмощи иностранного капитала, убить у своей буржуазии даже мысль о возможности возвращения к старому и сделать безнадежной всякую попытку к восстанию внутри как для
нее, так и для родственных ей кулацких элементов.
Пока эта задача не выполнена, пролетарское государство
должно существовать во всеоружии всех своих карательных
средств и средств принуждения. И всякий, выстуішощий в та-

кой момент против существования пролетарского государства,
является на деле контр-революционером и товарищем по своей
работе Врангелей и Милюковых.
Пролетарское государство должно далее раздавить не только
вооруженное сопротивление имущих классов, но и всяческое их
сопротивление в виде саботажа, обходов декретов и всех видов
борьбы из-за угла. Пролетарское государство ^рлжно существовать до тех пор, пока не будет уничтожено деление общества
на классы, пока -все бывшие фабриканты, банкиры, помещики
и мелкие буржуа не превратятся в рабочих граждан социалистического общества и не сольются с пролетариатом в единой
армии труда. Каждый понимает, что здесь пролетарскому государству предстоит огромная и длительная работа,. Сначала придется ликвидировать буржуазные верхи. Это дело может пройти
более или менее гладко. Гораздо труднее ликвидировать все
средне-буржуазные классы. Наконец, наибольшие трудности
встретятся при борьбе с мелкой буржуазией всяких сортов и
мастей, с миллионами ремесленных мастеров, торговцев, деревенских кулаков. Особенно трудна будет эта борьба в России,
т.-е. в стране по преимуществу мелко-буржуазной. Подвергнуть
учету и контролю мелкого хозяйчика будет очень не легко,
потому что он но самой своей природе является анархистом
и к государству, даже рабоче-крестьянскому государству, относится с недоверием. Подешевле сделать, подороже продать—
вот программа мелкого буржуа, и он выступит против всякой
власти, в том числе и социалистической, если она будет мешать
ему в этом деле /хотя бы и в интересах всего трудового населения.
Пролетарское государство не будет стремиться к экспроприации мелких собственников, ему необходимо лишь подвергнуть
учету мелкое хозяйство. В дальнейшем мелкие хозяева сами
себя постепенно ликвидируют, потому что быть мелким хозяином при социализме будет совсем не выгодно и гораздо выгодней стать равноправным членом социалистической общины.
Быть мелким производителем при таких условиях будет значит ь
одно: больше работать и меньНіе получать. А так как никто
сам себе не враг, то мелкое хозяйство постепенно будет таять
и без насильственных мер со стороны рабочего государства. Но,
разумеется, в первое время мелкие собственники будут соиро-

тивляться учету, в частности, например, действительному проведению в жизнь хлебной монополии, и в это время пролетарское государство должно стоять на своем посту, как незыблемая
скала.
Всякое государство возникает тогда, когда появляются классы. Значит, пролетарское государство должно существовать до
тех пор, пока не уничтожатся все классы окончательно и бесповоротно.
m
Mo борьба пролетарской власти с буржуазией собственной
страны не может привести к окончательной победе, пока эта
буржуазия получает поддержку со стороны заграничных контрреволюционных сил. Тем более должно существовать пролетарское государство в стране, как" Россия, со всех сторон окруженной враждебными силами мирового капитала, стремящегося задушить этот очаг мировой пролетарской революции. Но раз возникает вопрос об обороне революции, о социалистической войне,
то совершенно ясно, что такую войну нельзя вести с надеждой
на хоть какой-либо успех без сильной государственной организации. А где война, там и армия. А где армия, там и дисциплина и полная подчиненность солдат пролетарскому правительству,
т.-е. подчиненность всему рабочему классу в целом. Если германские империалисты побили царскую Россию, то лишь благодаря своей железной государственной организации.
Если советская Россия побила Деникина, Колчака, Врангеля,
то лишь благодаря крепкому организму своего рабоче-крестьянского государства и твердой дисциплине в своей Красной армии,
которая без государственного аппарата никогда не могла бы быть
создана, не могла бы снабжаться всем необходимым и, следовательно, не могла бы одержать своих славных побед.
Только железное пролетарское государство в состоянии организовать силы сопротивления мировому капиталу и отстоять завоевания социалистической революции.
Таким образом, существование пролетарского государства будет необходимо, пока не побеждены имущие классы внутри страны, пока не подавлены буржуазные классы других стран, пока
не уничтожено деление общества на классы и все привилегированные группы общества не растворились в единой трудовой армии социалистического общества.
В настоящий момент очень трудно представить себе конкрет-

но, как будет происходить ликвидация государства и еще трудней предсказать, в какой срок весь этот процесс в главных чертах будет закончен. В общих чертах к 1921 году ближайшее
будущее рисуется нам в следующем виде. Благодаря неспособности капитализма справиться с последствиями мировой войны,
на почве вызванного ей разорения, распада хозяйства, безработицы и возмущения пролетарских масс Европы, социалистический переворот начинается в странах Запада и Европа превращается после ожесточенной гражданской войны в союз советских
республик. Борьба внутри Европы может затянуться и лрянять
форму войны двух коалиций: союза советских стран и союза
буржуазных государств. Разумеется, на весь период борьбы в
Европе для советской России ни на минуту нельзя будет ослаблять свой государственный аппарат, потому что российскому
пролетариату придется- помочь и военными силами, и всем другим рабочим Запада в их борьбе за уничтожение капиталистического режима. Ослабление государственного аппарата будет
невозможно в этот период, вероятно, и по причинам внутреннего
характера. Вряд ли внутренние силы контр-революции к этому
времени будут окончательно раздавлены. Наоборот, можно ожидать вспышек контр-революции особенно в момент решающих
боев на Западе, потому что европейский капитализм, несомненно, бросит в бой все свои резервы, во всех странах, в том
числе и в России, не исключая господ Черновых с их
«давнопрошедшим» Учредительным Собранием и бандами кулацких мятежников.
Наоборот, победа пролетарской революции в Западной Европе
сильно приблизит нас к моменту постепенной ликвидации государства. Правда, если в это время капитализм будет еще силен
в Америке и Японии, если эти две крепости капитализма не вступят в войну и не довоюются до социальной революции, не исключена возможность войны социалистической Европы с капиталистическим Новым Светом. А это в свою очередь сделает необходимым для Европы и сохранение сильного государственного
аппарата, и организацию могучей Красной армии и Красного
флота. Но уже и при такой ситуации положение дел для советской России станет в рассматриваемом вопросе существенно
иным. Застраховав себя с Запада, войдя в могучий союз советских республик, перестав быть на положении пролетарской кре-

пости, со всех сторон окруженной капиталистическими хищниками, советская республика сможет уже постепенно начать
перестройку своего государственного аппарата в смысле сокращения йЗлишних органов репрессии, в смысле превращения некоторых аппаратов государственного принуждения в аппараты
с более хозяйственными или исключительными хозяйственными
функциями. Это станет в частности тем скорей возможно, чем
быстрей социалистическое распределение рабочей силы и трудовых повинностей, с одной стороны, и социалистическое распределение избыточного продукта мелкого хозяйства, с другой, войдут
в привычку, но будут требовать особых органов для своего проведения и вызовут огромное сокращение государственного аппарата.
Наконец, в главнейших странах мира, способных определять
мировую политику, власть перейдет в руки пролетариата, отмирание государства пойдет быстрым шагом во всех социалистических республиках, параллельно с превращением всех имущих и
промежуточных классов работников социалистической общины.
ІІо допустим, что все это достигнуто, о возврате к прошлому
никто даже не мечтает, все общество состоит из равноправных
граждан и уже успело достаточно оценить огромные выгоды нового по сравнению с капиталистическим строя.
Ну, как быть в том случае, когда в обществе отдельные группы и вообще меньшинство разойдется с большинством, будет добиваться привилегированного положения и вообще пойдет в
разрез с интересами большинства и всего общества?
Если добровольное соглашение будет невозможно, то, конечно, большинство должно будет провести в жизнь свою волю
насилием. А раз так, то приходится допустить, что некоторое
время в новом неклассовом обществе, не достигшем ступени
полного коммунизма, но быстро приближающемся к нему, будет
существовать некоторый остаток государства в виде органов, которые будут приводить в исполнение решения большинства. Что
эти остатки органов пролетарского государства не будут похожи
на полицию буржуазного общества, это ясно само собой. Дело
сведется, вероятно, к точму, что центральный хозяйственный орган будет поручать поочереди той или иной части граждан
приводить в исполнение его решения, которым отдельные группы откажутся подчиниться.
Необходимость в таком принуждении также скоро исчезнет

— SI —
потому что на опыте те или другие группы общества и все общество в делом убедится в том, что попытки меньшинства навязать свою волю большинству являются безнадежными. В дальнейшем все привыкнут к тому, что решение большинства всегда
будет проведено в жизнь, и достаточно будет одного факта голосования со стороны большинства, чтобы спорное решение осуществлялось и теми, кто с этим решением не согласен. Завоевать
для себя большинство — вот будет единственный способ для
меньшинства провести в жизнь свои решения.'
Это подчинение меньшинства большинству будет необходимо,
конечгго, лишь в том случае, если вопрос нельзя будет разрешить добровольным соглашением к обоюдному удовольствию сторон. А что соглашение предпочтительнее всякого давления и
принуждения, хотя бы морального, это ясно само собой. Там,
где человечество достигнет стройной организованности и уменья
обходиться без государственных учреждений, как органов принуждения, там государство будет институтом излишним, убыточным и унизительным для данной ступени коммунизма: Поясним это маленьким примером. Когда масса населения недобросовестно и глубоко разврашена в духе жульничества и мелкого
воровства благодаря обстановке царизма и капитализма, тб на
наших трамваях, например, приходится иметь кондукторов, исключительно продающих билеты, и контролеров над этими кондукторами. Этот налог на общественную недобросовестность хозяйственно выгоден и неизбежен там, где управление трамвая
потратит, допустим, на кондукторов и контролеров юо тыс, руб.
в год, а предупредит недовыручку чет недобросовестности публики в 300 тыс. рублей. Но если население в огромном большинстве честно и ему самому можно доверить опускать деньги
в кружку в трамвае, если недобор от небольшого числа недобросовестных проездов будет хотя ю — 2 0 тыс., то выгоднее уничтожить контроль. Контроль отмирает, как ненужный, убыточный и оскорбительный для огромного большинства сознательных
и честных людей. То же будет и с государством,- которое отомрет в развитом коммунистическом,обществе даже в виде своих
немногих сохранившихся остатков. Этот момент будет моментом
фактической зрелости человека для полного свободного коммунизма, где обязанности выполняются только потому, что они
сознаны, как необходимые для общества, а не потому, что об-

»

щество насильственно не даст своим отдельным членам уклониться от их выполнения.
Эти обязанности часто не будут даже сознаваться, а будут
выполняться по привычке, но общественному инстинкту, как
само собой разумеющаяся вещь. Выполнение, например, трудовых
обязанностей будет превращено в привычку еще со школьного
возраста и работа будет столь же естественной функцией для
каждого, как сон, как принятие пищи и т, п. Также чисто-социальным инстинктом сделается стремление членов общества к
добровольному выполнению всего того, что будет иризнано необходимыми хозяйствующими органами общества. Руководство
хозяйством будет, вероятно, работой, выполняемой поочереди отдельными группами, с исключением, быть может, даже выборов
на соответствующие должности. Тот или иной призыв хозяйственного органа, располагающего нужной статистикой рабочих
сил, орудий производства, размеров потребления, запасов и т. д.,
будет достаточен, чтоб обеспечить необходимое количество трудовой энергии для любой отрасли хозяйства. Маленький пример.
Когда сторожевой гусь из стада, расположившегося на ночлег,
издает крик тревоги, все стадо инстинктивно поднимается и летит.
Так же точно будут следовать инстинктивно на призыв общественной необходимости работники коммунистического общества,
«ю.ооо рабочих сил увеличить на добычу угля»,—скажет статистика, и нужное число добровольцев перейдет с других работ на
угольные шахты. Необходимо сократить потребление рису или
лимонов на 2 0 % , и* все £удут немедленно проводить в жизнь
директиву хозяйственного органа, без создания мучительных
распределительных органов Наркомпрода. Органы общественного
принуждения в их даже смягченном виде, как извне действующая
сила, отомрут потому что их функции перенесутся внутрь человека, растворятся в социальных инстинктах высоко организованного
и в совершенстве воспитанного коллектива. Отдельные отступления будут рассматриваться, как общественные болезни, требующие лечения, а не восстановления организации принуждения.
В своем предисловии к «Классовой борьбе во Франции» Ф. Энгельс очень ярко оттенил преходящий характер даже рабочего
государства в следующих строках:
«...государство есть йе что иное, как орудие угнетения одного
класса другим; это относится к демократической республике не

Менее, Нем к монархии. В лучшем случае государство есть зло*
которое пролетариат, одержавший победу в борьбе за классовое
господство, получит себе в наследство. Пролетариату неизбежно
придется так же, как -и Парижской Коммуне, немедленно уре-.
зать, насколько только возможно, худшие стороны этого зла»
пока новое поколение, выросшее в новом свободном общественном строе, окажется в силах отделаться от всего этого хлама,
каких бы то ни было государственных учреждений» («Класс,
борьба во Франции», изд. «Прибой», 1917 г.).
В период борьбы за коммунизм пролетарское государство должно и будет существовать, а продолжительность его жизни будет определя ться силой сопротивления имущих классов. Поскольку уже теперь выясняется, мировая буржуазия способна
развить огромные силы сопротивления, даже победа пролетарской
революции в Европе не избавит рабочий класс от необходимости
добивать буржуазное господство в Америке и Японии, а первое
время, .быть может, даже .и защищаться от этих хищников. Можно смело утверждать, что пролетарскому государству еще придется поработать годы, если ие десятки лет, для уничтожения
царства капитала во всех углах света.
Посмотрим теперь, что думают анархисты о пролетарском государстве и как на практике относятся к нему.

Анархисты и пролетарское государство.
Анархисты являются противниками всякой государственной
власти и всякого организованного насилия,
Вот что, например, пишет о государстве П. Кропоткин:
«Мы видим в нем учреждение, которое, в течение всей истории человеческих обществ, служило для того, чтобы мешать
всякому союзу людей между собою, чтобы препятствовать развитию местного почина, душить уже существующие вольности
и мешать возникновению новых. И мы знаем, что учреждение,
которое прожило уже несколько столетий и прочно сложилось
в известную форму ради того, чтобы выполнить известною роль
в истории, не может быть приноровлено к роли противоположной»
(П. К р о п о т к и н , «Государство и его историческая роль»).
Малатеста пишет:
"

Ш>

4

/

«Государство ничего не создает: даже будучи доведено до еоАмрхпзм • коммунизм.
3

йерШенствл, оно лишнее учреждение, бесполезно расточающее
народные силы» (Э. Ma л а Т е с т а, «Краткая система анархизма»).
В приведенных строках надо различать две мысли. Во-первых,
протест против эксшгоататорског-о государства и подчеркивание
полной невозможности использовать этот старый аппарат угнетения для освобождения трудящихся классов. В этом ' пункте
между коммунистами и анархистами нет разногласий. Во-вторых,
протест против всякого, в том числе и пролетарского, государства.
И вот, когда отвращение, которое внушает угнетательское государство, анархисты пытаются перенести и на трудовое государство, возникающее как боевая организация угнетенных масс,
то между коммунистами и анархистами в этом пункте целая
пропасть. Анархист, который вслед за Малатестой стал бы даже
перед лицом рабочего государства, ведущего отчаянную борьбу
с мировым капиталом, повторять, как попугай, что и данное государство есть учреждение, «бесполезно расточающее народные
силы», такой анархист доказывал бы лишь, что в его собственной голове царит самая идеальная анархия. Даже детям излишне
доказывать, что организованная борьба протекает успешней для
той сторо'ны, которая лучше организована. Организация класса
в государство есть, наивысшая форма организации, доступная
классовому Обществу и удесятеряющая силы того класса, которому удалось так сплотиться. Поэтому-то пролетариат, организовав свое государство, не «бесполезно расточает народные силы»,
а сберегает эти силы, добивается победы над буржуазией с
наименьшей тратой этих сил. И, наоборот, наибольшую трату
сил обеспечивает борьба по методу анархистов. Но об этом ниже.
Когда теоретикам анархизма приходилось отвечать на вопрос,
;как отнеслись бы они к трудовому государству, еслиб таковое
возникло, то они уклонялись от ответа на этот вопрос ссылкой
на то, что трудового, пролетарского государства 'существовать
не может: государство всегда было, есть и будет организацией
меньшинства, и в жизни не может быть такого случая, чтобы
большинству народа пришлось взять в свои руки власть. Еслиб
трудовым массам удалось победить в борьбе своих угнетателей,
то для этих масс государственная организация была бы совершенно ненужной. Но жизнь как раз дала примеры пролетарского
государства, очень зло посмеялась над теоретиками анархизма и

потребовала их к ответу, увильнуть от которого было уже Невозможно.
И этот, жизнью поставленный, вопрос действительно является
для анархизма убиййвенным. Либо надо признать, что не всякое государство, не всякое организованное насилие является
вредным для рабочего Ѵіасса, а лишь государство эксплоататоров. Но этим самым анархизм допустил бы пробить брешь в
самом существенном пункте своего учения, ему пришлось бы с
неба абсолютных утверждений и мертвых фраз спуститься на
землю живой действительности. Либо надо' было и рабочее государство, государство удушения эксплоататоров, государство дисциплины вереде самих трудящихся, признать организацией вредной, объявить ей войну и-,таким образом очутиться ѣ компании
озлобленных буржуазных контр-революционеров.
Посмотрим, как. пытались анархисты выйти из этого положения.
Первый опыт пролетарского государства дала Парижская Коммуна. Отрицать освободительный характер этой замечательной
организации анархизм не мог. И вот мы видим, что, например,
Петр Кропоткин просто выдает Парижскую Коммуну за коммуну
анархическую. На примере Парижской Коммуны он рекомендует
учиться тому, как надо делать социальную революцию, и старается не Заметить или просто не понимает, как на расчищенной революцией почве начало складываться новое, невиданное
в истории, пролетарское государство. В своей брошюре «Анархия» Петр Кропоткин пишет: «В революции разрушение составляет только часть работы революционера. Ему приходится, кроме
того, сейчас же строить вновь. И вот эта постройка может
произойти либо по старым рецептам, заученным из книг и навязываемым народу всеми защитниками старого, всеми неспособными додуматься до нового. Или же перестройка начнется на
: новых началах, т,-е, в каждой деревне, в каждом городе начнется самостоятельная постройка социалистического общества,
под влиянием некоторых общих начал, усвоенных массою, которая .будет искать их практического осуществления на местах,
в сложных отношениях, свойственных каждой местности«..,
И в качестве примера такого строительства Кропоткин приводит .опыт Парижской.Коммуны, при чем ему больше всего нравится, что Париж был провозглашен: тогда «независимым городом». Что эта независимость была прежде всего независимостью
3*

от Тьерй, от йонтр-револющшнного буржуазного правительства
Версаля и черносотенной деревенщины, и только постольку была
революционной, об этом Кропоткин умалчивает. По существу
же Коммуна стремилась охватить всю Францию, всю странуа
превратить в организацию пролетарского господства и вследствие
неудачи в этом направлении погибла.
В общем же и целом Парижская -Коммуна представляет из
себя пример не коммуны анархической, а зародыш пролетарского
государства-коммуны.
Что это был опыт имецно государства—хотя и нового тина,
хотя и очень несовершенный опыт, это ясно каждому, кто знаком
е историей Парижской Коммуны и не имеет интереса извращать
или превратно толковать ее сущнвсть.
Коммуна имела па-лицо все важнейшие признаки столь ненавистного анархистам государства. Она, во-первых, была органом
законодательным и издала ряд декретов, обязательных для всех
и проводившихся в жизнь под страхом репрессий. Она не устранила суда, а лишь провозгласила выборность судей народом. Она
не уничтожала армии и военной дисциплины, неизбежной в
каждой армии, не желающей терпеть лишь поражения, а имела
армию, основанную на всеобщем вооружении рабочих.
И так далее.
"
,
В общем, Коммуна представляла из себя зародыш государства,
приспособленного к интересам пролетариата, к интересам подавления буржуазии, государства угнетенных, объявившего войну
угнетателям.
Это государство было весьма несовершенное. То, что Кропоткину нравится в Коммуне, было, как раз, ее недостатком, как
боевого органа пролетариата. Чем сильнее Парижская Коммуна
стремилась бы организовать и подчинить своему руководству все
революционные силы Франции, чем скорей создала бы крепкую,
централизованную, по-военному действующую организацию и
сообразно с этим ввела.,бы больше дисциплины и порядка в свою
ар^вю, тем успешней была бы ее борьба с буржуазным правительством Тьера,
JJ. Кропоткин не мог или не хотел понять сущности Парижский Коммуны и, спасая несостоятельность своей теории, затушевал государственный элемент этого социалистического опыта
парижских рабочих. Наоборот, наши учителя К- Маркс и Ф. Эи-

•г-

Рельс е гениальной проницательностью определили Ком мучу как
, тип государства, создаваемый побеждающим пролетариатом, Bor,
что, например, писал Фридрих. Энгельс о Парижской Коммуне в
предисловии к брошюре К. Маркса «Классовая борьба во Франции»:
«В последнее время немецкий филистер опять начинает испытывать спасительный ужас при словах диктатура пролетариата.
Хотите лН знать, милостивые государи, что такое эта диктатура?
Посмотрите на Парижскую Коммуну? Это была диктатура пролетариата».
К. Маркс в той же брошюре писал о коммуне: «Тайна ее (т.-е,
Коммуны. Е. П.) заключается в том, что она, по существу своему,
была правительством рабочего класса».
И еще К. Маркс писал о-Комм у не, как о рабочем правительстве:
«Немногие, нр важные функции, оставшиеся еще у центрального правительства, должны были быть не уничтожены, как
ложно говорили враги Коммуны, а лишь переданы коммунальным чиновникам, т.-е. таким, которые были строго ответственны«,
Таких цитат из произведений наших великих учителей можно
было бы привести значительно . больше» И все эти цитаты не
только показывали бы, что К. Маркс и Ф. Энгельс считали Парижскую Коммуну правительством рабочего класса, но что они
доказывали эту истину целым рядом фактов из жизни н дея\
тельностн этой пролетарской государственной организации.
Второй пример пролетарскою государства дала советская
Россия после октябрьского переворота. Как же отнеслись анархисты к этоя^ грандиозному опыту создания рабоче-крестьян-ского государства?
Как и Парижская Коммуна, советская Россия уже самым
фактом своего существования является шгляднейшим опровержением анархического предрассудка о том,
всякая власть
есть власть угнетательского меньшинства, что невозможно и
ненужно большинству трудящихся организовываться в государство для подавления буржуазного меньшинства. Цо если
Парижскую Коммуну Кропоткин осмелился выдавать за коммуну
анархическую, то устроить такую операцию с советской -Россией
было невозможно. Октябрьская революция проходила под лозунгом «вся власть советам». Ненавистное для аиархиста слово
«власть«'было на-лпцо, и это'слово превратилось в дело, когда

коалиционное министерство было свергнуто и начал укреплятьсягосударственный советский аппарат пролетарской диктатуры.
Анархисты, вместе с большевиками, участвовали в октябрьской
революции. В одержанной победе есть доля и их усилий. Но
они играли революционную роль в октябрьском движении не
благодаря своему анархизму, а несмотря на него, т.-е. н е
о т р и ц а н и е в с я к о й в л а с т й в о о б щ е , а борьба- с д а н н о й б у р ж у а з н о й в л а с т ь ю делало их союзникамй проле^
тариата, который боролся не за безвластие, а за переход власти
в его руки. Конечно, анархисты всегда старались подчеркивать
в своих выступлениях, что борются с буржуазией во имя анархии, но это не мешало делу, потому что, помогая свергнуть
власть буржуазии, они помогали победить власти пролетариата.
После октябрьской революции среди русских анархистов можно
различить три течения по их- отношению к Советской власти.
Одііа часть анархистов рассуждает приблизительно таким образом: Советская власть борется против буржуазии русской и международной. Пока эта борьба не кончена, необходимо поддерживать Советскую власть, хотя бы анархия и означала более
совершенный общественный строй. Бороться против Советской
власти, когда буржуазия еще не побеждена, значит помогать
буржуазии. Так рассуждает меньшая часть анархистов.
Другая часть держится совершенно противоположного мнения. Она полагает, что Советская власть есть, прежде всего,
в л а с т ь , а власть, какая бы она ни была и что бы она ни
делала, анархисты должны разрушать всегда, при всяких условиях. А потому: долой всякую власть, в том числе.„и советскую,
долой немедленно, и да здравствует анархия!
Между этими двумя крайними течениями существует среднее
течение, которое склоняется то в ту, то в другую сторону,
смотря по обстоятельствам, и все время старается подчеркивать,
что Советская в л а с т ь — это одно, советы же—совсем другое.
Это промежуточное течение,' едва ли не составляющее большинство «среди русских анархистов; по отношению к Советской
власти держится правила «постольку, поскольку». Поскольку
анархисты находят, что политика Советской власти в данный
момент соответствует интересам анархизма, они ослабляют свой
HâftiCK на нее іі даже поддерживают ее. Если по их глубокомысленному заключению этß политика не революциониа, с>ад

выступают в таких случаях не только против "той или иной.,
меры, а, главным образом, против Советской власти вообще.
Каждый понимает, что: такое отношение к Советской власти
обнаруживает полную растерянность со стороны анархистов, их
полную неспособность^» занять по отношению -к пролетарскому
государству принципиально выдержанную позицию.
Первая группа анархистов, о которой мы говорили, честно
и открыто становится на сторону Советской власти, не закончившей своей работы по подавлению эксплоататорских классов,
и тем честно и открыто признает на деле (хотя, быть может,
и умалчивая на словах), что пролетарское государство существовать может, что в лице советской России оно на практике существует, что анархизм оказался неправ в существеннейшем из
пунктов своего- учения, в вопросе о государстве. Эта группа
поступает так, как подсказывает здоровый революционный, инстинкт в революционное время, но зато она кладет под сукно
книжные рассуждения Кропоткиных.
Совсем в другом положении оказывается группа анархистовкнижников, которые, как попугаи, повторяют то, что было написано теоретиками анархизма десятки лет назад. Теоретики
анархизма представляли себе переход от эксплоататорского государства к обществу без всякого государства в очень упрощенном виде: начинается социальная революция, буржуазное, государство уничтожается и наступает царство анархической свободы. Ио... «гладко писано в бумаге, да забыли про овраги».
На деле историческое развитие пошло путем, который был
предсказан не Бакуниным и Кропоткиным, а «Коммунистическим
манифестом» и его авторами. Борьба пролетариата за уничтожение буржуазного господства потребовала создание пролетарского государства, и между государством эксплоататорского меньшинства »будущим обществом, свободным от государства,, создалось промежуточное звено, создалось переходное государство
трудового большинства. Так обстояло дело на практике, в реальной действительности. Но для анархиста-книжника этой реальной действительности не существует. Предрассудки- и недомыслие теоретиков анархизма, занесенные на печатную бумагу,
для него ценней и дороже жизненного оіштагреволюции. Аиархист-книжник не замечает п р о л е т а р с к о г о государства, или,
рернее, в пролетарском государстве он замечает именно цена-

«

внетное ему г о с у д а р с т в о и кричит: долой Советскую власть
тогда, когда этот же крик 'еще громче несется со стороны всей
буржуазной и монархической контр революции. Правда, буржуа
и монархист, крича: «долой Советскую власть», напирают на'
слово с о в е т с к о ю , анархист же наийрЗет на слово «власть»,
на практике же получается настоящий деловой союз по свержению данной, конкретной, в жизни существующей и добивающей буржуазное господство Советской власти.
Но анархисты-книжники, «последовательные» анархисты, имеют все же одно, утешение (нет худа без добра!). Именно, они
- являются хранителями до конца всех заветов анархизма, их
нельзя упрекнуть в том, что они отказались от одной из своих
«истин», касающейся отношения-к государству. Право на это
утешение мы должны за" этими анархистами признать, тем более
что за него заплачено ими слишком дорого, заплачено союзом
с контр-революцией...
Что же касается промежуточной группы анархистов, которая
балансирует между устаревшей книжной премудростью Кропоткина и запросами живой действительной революции, то эта
группа в сущности отказывается на практике от того положения анархизма, согласно которому всякая власть всегда лишь
.давит трудовой народ rf не может никогда ему служить. Поддерживая на практике ряд мероприятий Советской власти, направленных против буржуазии и империализма, анархисты, без
лишних слов, но очень красноречиво, признают, что существует
и такая власть, которая давит експлоататоров в интересах трудящихся. Но сделать такое признание для правоверного анархиста равносильно -самоубийству. Как начал различать между
властью буржуазной и властью трудовой—пиши пропало. Придется признать тогда, что раз борьба идет между двумя возможностями: между властью Врангелей и Ллойд-Джорджей и Советской властью, то либо устраняйся от всякой борьбы, уходи
от революции, либо становись на сторону трудовой власти про- тив власти буржуазных палачей. А возможность такого выбора
совсем не была предусмотрена теоретиками анархизма, и их
русским ученикам приходится «своим умом» решать, как выйти
из такого положения. Из этого положения они пытаются выйти
по разному, но в конце концов всегда оказываются перед двумя
дорогами: либо остаться верным анархическим предрассудкам

и служить контр-революции, либо служить революции, но отбросить в сторону предрассудки о гибельности для народа всякой власти, во всякое вреМя.
Как мы видели выше, Кропоткин, поставленный перед фактом
зародышевого пролетарского государства в лине Парижской
Коммуны, нашел соломоново решение для анархизма в том, что,,
так сказать, экспроприировал Парижскую Коммуну, объявив ее
коммуной анархической. Нашим же анархистам история преподнесла орех покрепче, и этот орех—советы.
Что такое советы?
Буржуазные, соглашательские партии и анархисты видели в
советах ирежде всего то, что им хотелось видеть. Соглашательские партии не считали советы за органы пролетарской власти,
они объявили их профессионально-классовыми организациями,
способными лишь контролировать власть, и приложили все усилия удержать их в таком жалком положении, насколько хватило их сил.
Анархисты общими силами 'дали свой ответ на вопрос приблизительно в таком духе: советы не органы власти, а органы
волн трудового народа. Только государственники-большевики
стараются извратить их природу и гіревратить их в органы
власти.
Столь жалкий ответ доказывает лишний рал, что один уже
факт существования советов является живым опровержением
всех построений анархистов в вопросе о государстве и застает
их совершенно неподготовленными для оценки этих органов.
Попытка увернуться и слово «власть» заменить словом «воля
трудового народа» не спасает анархистов, припертых здесь к
стене самым ходом нашей революции. Мы согласны, что советы—
это органы воли трудового народа. А разве воля трудового
народа не может быть и волей к власти?
На деле ведь так п оказалось, что органы трудового народа
проявили своюволю к власти,обратились в органы власти и не'могли
не обратиться в них, чтоб обеспечить победу пролетарской революции. Что же выигрывает анархизм, объявляя советы органами не власти пролетариата, а воли пролетариата^Ровно ничего. Анархисты запутываются лишь в словах и часто
делают изумительные по своей нелепости выводы, а именно:
некоторые из них склонны рассуждать так: раз советы превра-

шаются в органы власти и создают центральную Советскую
власть, они перестают быть советами, выражающими волю трудового народа. Иными словами: раз советы не поступают по
рецепту анархистов, они не выражают воли трудового народа!
Но может ли вообще совет, как собрание депутатов, избранных трудящимися, выражать волю,этих трудящихся? Для анархиста это очень серьезный вопрос. Читатель должен помнить,
что Малатеста и ряд других теоретиков анархизма очень усердно
доказывали всегда, что выбранный в то или иное учреждение
может выражать свою волю, но ни в каком случае не может
выразить волю сотен и тысяч различных людей. ГІо настоящему,
последовательный анархист ^должен был бы и советы считать
органами,1 которые не могут выражать волю масс. Но здесь даже
не все книжники анархизма решаются клеветать на советы и
объявлять их органами, не выражающими воли пролетариата.
Таким образом и здесь самый факт существования советов и
их работы заставил анархистов распроститься с одним из своих
предрассудков.
Но если отдельный совет является органом, выражающим
волю трудового народа, то как тогда должны расценивать анархисты съезд-советов.
Здесь часть анархистов идет на попятную и утверждает, что
съезд советов уже не может выражать воли народа.
Когда же съезд советов выбирает центральный комитет и
совет народных комиссаров, то все анархисты согласны, что
съезд не выражает воли трудового народа и еще меньше выражают ее выбранные им учреждения.
Чтобы вся непоследовательность и нелепость точки зрения
анархистов была наиболее очевидна, поясним ее маленьким примером.
Если в какой-либо Ивановской волости, имеющей излишки
хлеба, правильно избранный волостной совет постановил эти
излишки не отдавать в город, то это будет выражение «воли
трудового народа». А если Всероссийский съезд советов, для
спасения умирающих с голоду рабочих и нрсстьян неурожайных
губерний, постановляет все излишки хлеба в стране извлечь из
деревни, а в частности и из Ивановской волости, то это не
будет выражЬние воли трудового народа, а проявление власти и

насилия,

Таким образом, подводя итоги сказанному об отношении анархистов к пролетарскому государству, мы приходим к следующему заключению. Так как появление пролетарского государства совершенно не предусматривалось анархистами и ход социальной революций они представляли себе совершенно иначе»
чем это произошло в действительности, то уже одно появление
советов, как зародышей пролетарской власти, заставило их растерять многие из их предрассудков, полстолетия почитавшихся
истинами. Когда же сеть' советов сплелась после октябрьской
революции в единое целое и образовала остов пролеткреко-крестьянского государства, начавшего борьбу за уничтожение классов, то сама жизнь поставила анархистов перед дилеммой*, либо
разрушить советы как органы власти, либо поддерживать их-как
орудие'разрушения буржуазного строя ѵ
В результате анархисты не смогли удержаться на принципиально выдержанной позиции и в настоящий момент находятся
в состоянии полного теоретического разброда.
к

Хозяйство коммунистическое
анархическое.

,

и хозяйство

Выше мы видели, что борьба анархистов против пролетарского
государства, когда это государство не закончило своей работы
по подавлению сопротивления эксплоататоров, с неизбежностью
и помимо их воли делает их союзниками контр-революционеров.
В области хозяйственной дело обстоит еще хуже. Самый экономический идеал анархизма является лишь мелко-буржуазным
изданием капиталистического товарного хозяйства и является
шагом назад даже в сравнении с развитым капитализмом.
Чтобы различие коммунистической и анархической программ
в области экономического переустройства общества выступило
наиболее отчетливо, мы в кратких чертах нарисуем сначала
задачи коммунизма в области производства и распределения,.
Читатель должен при этом иметь в виду, что нам приходится
говорить все время не только об идеальном коммунистическом
хозяйстве, каким оно рисуется нам, как конечная цель борьбы,
но и об отношениях переходного ' периода, в который Россия
уже вступила, а Европа вступит- на другой день посд? ^адреадЩЯ власти пролетариатом»

Коммунизм, это—такой общественный строй, при котором все
орудия производства находятся в общей собственности грудящихся, каждый работник работает по своим силам я каждый
член общества получает из общественного запаса" количество
продуктов по своим потребностям. Такой общественный строй
является самым совершенным, самым идеальным общественным
строем для каждого трудящегося человека. Но этот строй предполагает вместе с тем такое совершенство организации, такую
сознательность и привычку к общественному труду работников,
такой прогресс в области техники, от каких мы теперь еще
весьма и весьма далеки. Если каждый будет потреблять но
потребностям, а не по определений норме, это будет означать,
что продуктов производства или столько же, или больше, чем
требуется их для нужд потребления.
Осуществление полного коммунизма нотрсбует поэтому известного и весьма значительного времени, при чем с окончанием
борьбы против эксплоататоров и с превращением всех в работников нового общества начнется длительная и упорная борьба
внутри самих трудящихся за наиболее совершенный тип организаций общества, борьба за большую сознательность, за товарищескую дисциплину в труде и коммунистическое равенство, е
потреблении.
В общем коммунистическое переустройство должно происходить приблизительно в следующей последовательности. Национализация фабрик и заводов должна закончиться переходом к
трудящимся массам всех орудий производства. Когда эта работа
закончится, мы будем иметь социализацию орудий производства
и.средств транспорта (т.-е. железных дорог, пароходов и т.д.).
О&новрсменно с социализацией орудий производства (национализация при трудовой социалистической рабочей власти
и есть самая настоящая социализация) необходимо- провести
строгий учет всех рабочих сил страны, всех орудий и запасов, а
такж? Подсчитать необходимое для потребления всего населения
количество продуктов. Размеры производства будут приспособлены к размерам потребления. Каждая отрасль промышленности
получает свой урок, высчитанный согласно потребности в этом продукте во-всей стране, и рабочие этой профессии должны будут
данный урок выполнить во что бы то ни стало, потому что of
выполнения уроков по отдельным отраслям и профессиям будет

зависеть Нормальное функционирование всего огромного в сложного промышленного механизма страны. Руководство промышленной деятельностью будет находиться в центральном совете нзро цного хозяйства, который будет действовать через производственные союзы, а на отдельном заводе агентом этой организации
и руководителем производства будет фабрично-заводской комитет или другая организация такого же типа. Никакое планомерное коммунистическое хозяйство невозможно без хорошо
поставленной всеобщей статистики и без пентрального руководства распределением рабочих сил и орудий производства.
Благодаря такому сознательному руководству промышленной
деятельностью, при коммунистическом строе не может существовать перепроизводства продуктов в таком размере, чтоб, изготовленные в огромном излишке, они портились и потраченный
на них труд оказался пропащим, как часто бывает при капиталистическом строе. Возможен, с другой стороны, и огромный
недостаток тех или иных продуктов, петому что производство
будет на основании более или менее точного подсчета приспособлено к размерам потребления. Не будет благодаря всему
этому и безработицы.
В противоположность коммунизму капитализм представляет
из себя экономический строй без головы.
В логове за прибылью фабриканты производят то или иное
количество продуктов на-угад. Когда происходит перепроизводство товаров, то рынок бьет тревожный набат, цены падают.
Когда продуктов не хватает, пены повыо&ются, и в погоне за
прибылью Капитал приливает в эти отрасли промышленности,
производство в них расширяется, потребность в недостающих
товарах удовлетворяется и удовлетворяется более чем надо, потому что капиталистический неуклюжий механизм не может
остановиться, где нужно, в своем стихийном беге и недопроизводство сменяется перепроизводством. При капиталистическом
хозяйстве производство приспособляется к потреблению чисто
стихийно, через рынок.
Такой способ приспособления дорого обходится человечеству,
он сопряжен с огромной непроизводительной тратой сил. При
коммунизме этой растрата общественного труда не будет, потому
что роль рынка, поскольку рынок способствует перераспределению

рабочих Сил согласно нуждам расширяющегося или сокращающегося потребления, будет заменена работой статистика.
А это будет значить, что трудовое общество само сознательно
будет распределять между всеми своими членами имеющуюся
работу, что оно приделает в лице центрального статистического
бюро ту гойову к хозяйственному организму, которой не хватало при капитализме.
Как увидим ниже, анархизм предполагает оставить общество
таким же безголовым, каким оно является при капитализме, и
,в сознательном регулировании производства усматривает покушение на свободу личности производителя. Боязнь с точки зреная мелкого буржуа-хозяйчика вполне основательная!
Мы являемся коммунистами менее всего потому, что владение
фабриками и заводами на коммунистических началах справедливее, чем частная собственность на орудия производства. Грош
была бы цена этой справедливости и коммунизму, еслиб он не
1 был огромным шагом вперед по сравнению с капитализмом в
- области развития производительных сил. Еслиб, допустим, американский рабочий изготовлял в среднем при 8-ми часовом рабочем дне в капиталистическом обществе количество продуктов
больше, чем при коммунизме, еслиб, несмотря на вычет в пользу
капиталиста, он получил продуктов в виде заработной платы
больше, чем получает при коммунизме, то коммунизм означал бы
ухудшение жизни, а не улучшение ее. В действительности, разумеется, коммунизм открывает широкую возможность для огромного подъема производительности труда, а следовательно, и
для огромного увеличения дохода работника в сравнении с капитализмом (при том же рабочем времени).
Но этот подъем производительности может быть достигнут,
главным образом, в результате усовершенствования техники.
Употребление же машин означает, что человек не прямо делает,
например, иголки, а идет к производству окольным путем, сде, лав предварительно машину, делающую иголки. Труд, потраченный на изготовление машины, меньше того труда, который машина сбережет, пока не износится. В этом весь смысл технического прогресса, в этом прежде всего надежды коммунизма
на бол'ее быстрое, чем при капитализме, развитие производительных сил.
Если изобретена какая-либо машина, сберегающая труд,' то

капиталист далеко не всегда пускает ее в ход. Для предпринимателя важно не то, что машина сберегает труд и общественно
полезна: для него весь вопрос заключается в том, приносит ли
использование этой машины прибыль и есть ли выгода ее приобрести. В результате сберегающие труд машины в капиталистическом обществе не находят себе часто применения только
потому, что при низких заработных платах приобретение и использование таких машин капиталистически невыгодно.
Коммунистическое хозяйство не будет иметь этого препятствия на своем, пути, и всякая сберегающая труд машина найдет
при нем свое применение и вообще весь центр тяжести при
этом типе хозяйства перенесется в сторону наибольшего совершенствования техники. Миллионные массы будут заинтересованы в этом, миллионы, а не жц^ікие десятки и сотни, как теперь, будут напрягать свои изобретательские способности, чтобы учем-нибудь помочь в общем деле. В результате очень обширная и чрезвычайно важная уже при капитализме хозяйственная деятельность, направленная на производство машин и орудий труда, т.-е. на производство средств производства, при коммунизме получит небывало важное и колоссальное значение. Но
тем более важное значение имеет правильное распределение рабочих сил таким образом, чтоб изготовление средств производства происходило в пропорции, соответствующей изготовлению
предметов потребления. Трудность решения этой задачи -еще
более возрастает от того, что это соотношение представляет из
себя вечно меняющуюся величину: приходится учитывать не
только потребности данного момента, нб и направления изменения и быстроту этого изменения. Капитализм кое-как справлялся с этой задачей при системе конкуренции и рыночных ценах. Лучше, решает ту же задачу государственный капитализм.
В совершенстве может разрешить эту задачу лишь коммунизм
в результате ряда лет практического опыта. Но как эту задачу
сумел бы разрешить анархизм, этого мы овершенно не постигаем. Впрочем, безграничное невежество анархистов в важнейших и труднейших экономических вопросах так велико, что они
даже и не представляют себе всей сложности затронутого вопроса и никогда не интересовались его исследованием1).
1) Насколько сложен вощюс об установлении пропорциональности между
отдельными отраслями хозяйства и как трудно н а д е л е выработать-и еще

Что касается сельского хозяйства, то переход и. коммунизму в
деревне рисуется нам в следующем виде. В тех странах, где к
моменту захвата власти пролетариатом будет существовать круимое и среднее землевладение, социалистическое хозяйство на этой
площади организовать будет не труднее, чем в крупной промышленности города. Гораздо трудней будет переход к коммунистическому земледелию для мелкого сельского хозяйства и для таких стран, как Россия, которые являются по преимуществу странами мелкого крестьянского хозяйства.
Социалистическое земледелие будет первое время существовать липгь на государственных землях, обрабатываемых под руководством пролетарского государства, на тех культурных имениях, которые не были разграблены и разделены, а с самого
начала попали под контроль советов, на той площади, наконец,
которую будут обрабатывать возникшие в России в большом
количестве коммуны и артели. В дальнейшем,. социалистическое
сельское хозяйство уже само по себе более выгодное, чем самостоятельное сельское хозяйство, будет побеждать в деревне
с каждым годом, при могучей поддержке рабочей власти. Обрабатывать землю коммунами, под руководством советских агрономов, с применением наиболее усовершенствовавших машин, удобрений и систем хозяйства, будет значить: меньше работать и
больше получать в сравнении с самостоятельным хозяйством.
трудней осуществить в производстве единый хозяйственный план, показывают те усилия, которые делают в настоящий момент наши хозяйственные
органы в атом Направлении. Определить наперед, хотя бы на год, сколько
рабочих сил,орудий производства, топлива, сырья и т. д . должно быть распределено между отдельными отраслями хозяйства, не только трудно, потому что мы делаем первый в мировой истории опыт такого рода, да еще в
обстановке страшной нищеты, разорения и голода, но и потому, что это
вообще сложная задача для Огромного хозяйства. Для мирового хозяйства
эта проблема будет еще трудней, Но анархистам при этих трудностях море
пв колено, они не склонны ломать голову над этими вопросами, оставаясь
в состоянии детского Невежества н беззаботности. Эта беззаботность объясняется, надо полагать, тем, что ни <фнн анархист по совести никогда всерьез не представляет себе практической возможности анархической «системы
хозяйства» и вовсем не готовится мысленно, теоретически к такому несчастью.
Т е же из анархо-синдикалистов, которые работают в наших хозяйственных
органах, давно уже распростились и фантазиями ваечет возможности организации производства ..бее единого плана, без центрального органа управления хозяйством я (в переходный период) без хозяйственного принуждения«

Одновременно с ростом числа коммун и артелей, которых в
начале 1921 года насчитывается уже до 15-000, будет увеличиваться число сел и деревень, которые перейдут к общественной запашке. Общества с частным хозяйством будут подходить к коллективному хозяйству и с другого конца, например, путем выделения под общественные
семена особаго
клина, который должен засеваться лучшим семенным матер ья лом, давать лучшие семена для всей деревни и таким образом поднимать .урожайность всей земли, В том же направлении будет действовать предпринимаемая теперь ссыпка семян в
общественные амбары, сортировка их и улучшение семян • при
поддержке государства, а также обязательный плановой засел
определенного количества площади и определенных культур..
Помогает коллективизации снабжение деревни машинами не в
частную собственность, а через прокатные пункты для общего
пользования, потому что только таким путем возможно при недостатке машин в стране обслужить наибольшее количество хозяев.
Увеличение количества тракторов, отдаваемых в помощь крестьянскому хозяйству, также должно способствовать ликвидации
бесконечного количества полос и общей запашки. Не исключена
возможность перехода к коллективному хозяйству и отчасти и таким путем, что общество не только введет совместную запашку
клина, отведенного для семян, но и клина, отводимого для государственной запашки, которая должна дать государству то,
'гго собиралось с крестьян Наркомпродом в виде излишков частного крестьянского хозяйства и теперь будет собираться в виде
продналога. Самыми различными путями, однако ведущими в
общем к одной цели, крестьянское хозяйство с различной быстротой в различных районах перейдет постепенно к коммунальной обработке земли. Когда выгоды социалистического земледелия на опыте выяснятся для всех крестьян, то на своих самостоятельных мелких участках останутся сидеть лишь отдельные чудаки. Каждая деревня превратится в ячейку артельного
хозяйства, а с другой стороны, расчет с центральными хозяйственными органами никто не будет вести по отдельности, а вся
рю&гауна в целом.
Так постепенно осуществится переход в деревне к коммунистической обработке земли, границы земельных владений отдельных деревень и сел будут стерты и вся земледельческая плод
Ангрхизм и коммунизм.

щадь будет распределена и будет обрабатываться согласно научным требованиям агрономии. Отдельные деревенские коммуны
сольются тем самым в одну великую сельскую коммуну России,
а коммуна сельская будет составлять с промышлэнной коммуной
городов единое целое.
Распределение рабочих сил между промышленностью и земледелием также должно удовлетворять сознательно выработанному
на основанпии статистики плану, и определенные группы трудящихся не смогут по произволу заниматься земледелием тогда,
когда там уже имеется избыток рабочих сил, и наоборот. Здесь
не место входить в подробности, как можно будет провести
при коммунистическом хозяйстве чередование между фабричной и
земледельческой работой. Одно лишь важно. Рабочие силы будут распределяться по определенному плану. С желаниями работников, выбирающих труд сообразно своей склонности, будут,
конечно, всемерно считаться. Но если личное желание встретится с интересами осуществления определенного плана распределения, то посторониться должно личное желание, а не интересы миллионов, заинтересованных в нормальном ходе производства.
Такова будет организация производства при коммунистическом строе. Что же касается распределения, то оно будет вытекать из характера производства и, начавшись с половинчатого
коммунизма, закончится полным и безусловным коммунизмом,
о чем будет речь ниже.
Посмотрим теперь, к какому экономическому строю стремится
анархизм.
Прежде всего, здесь необходимо иметь в виду, что если цели
социализма и коммунизма давно и основательно выяснены в социалистической литературе, то нельзя того же сказать про цели
анархистов. В этой области у них существует полная «свобода
мнений». Существуют анархисты-индивидуалисты буржуазного
типа, существуют анархисты-коммунисты, анархисты-синдикалисты, просто анархисты без прибавлений и т. д. Каждое из этих
течений расходится с другим в понимании наиболее желательного типа экономического устройства. Есть анархические группы, которым самое слово «экономическая организация» кажется
противным, потому что напоминает принуждение, дисциплину
или по меньшей мере то или другое ограничение свободы лич-

вости. Другие, как, например, анархисты-синдикалисты, слова
«организация» не боятся и даже, наоборот, считают, что только
анархизм обеспечивает наивысшую организованность и стойкость
в экономическом устройстве общества. Ввиду такой разноголосицы по вопросу об экономическом переустройстве общества
среди анархистов, мы выделим из их рассуждений и теории лишь
самое общее, в чем почти все группы между собою согласны.
Это общее заключается в том, что анархисты, отрицая всякую
государственную власть, в том числе и пролетарскую, высказываются за передачу орудий производства не геем'трудящимся в
ііедом, а отдельным товариществам, группам, ар1,4лям трудящихся.
Затем анархисты высказываются против регулирования производства из особого избранного трудящимися хозяйственного центра,^
смешивая этот центр с ненавистным им государством.1, Они стоят за то, чтоб артели-коммуны обменивались между собою своими продуктами и вообще устанавливали свои взаимоотношения
по соглашению друг с другом. В артель работник входит свободно, свободна и артель войти в союз с другими артелями.
Что же касается целого ряда важнейших вопросов о правильном распределении рабочих сил, в приспособлении размеров
производства по отдельным отраслям к размерам потребления и
т. д., то на все эти вопросы анархисты в огромном большинстве
сходятся на ответе: «разрушим сначала капитализм, а там сама
жизнь покажет».
Нам приходится поэтому рассмотреть те неизбежные последствия, к которым привела бы организация общества на анархических началах, проведенная по мере ломки капитализма. А там,
где анархисты отделываются от неразрешимых для них вопросов фразой о том, что «сама жизнь покажет», мы должны будем посмотреть, что же показывает «сама жизнь» у нас в России, как претворяются в действительности идеалы анархистов и
что от них остается.
Начнем с первого основного нашего разногласия с анархистами: кому должны принадлежать и в чьем распоряжении должны
находиться отбираемые у капиталистов фабрики и вообще все
орудия производства. Мы говорим: все орудия производства
должны принадлежать и должны находиться в распоряжении
всех трудящихся, всех работников коммунистического общества.
Путиловский завод принадлежит, например, не тем тысячам ра4*

бЪчим, которые работают на нем в данный момент, не тем даже
сотням тысячам, которые строили его на протяжении двух десятилетий, а каждому работнику страны. И, наоборот, каждый
путиловский работник должен сознавать и чувствовать себя хозяином ІІваново-Вознесекских фабрик, каменноугольных копей
Черемхова, Ленских золотых приисков и всех орудий труда республики. Орудия труда принадлежат всем и никому в частности—
вот истинный коммунизм. Но чтоб эта принадлежность^всех заводов всему рабочему классу была не пустой фразой, работники
должны избрать особые органы управления хозяйством, будут
ли то о т д е л ы с о в е т о в, или специально избранные рабочими сонеты народного хозяйства—безразлично. Такой всероссийский
хозяйственный центр и должен получить высшее- право распоряжения всеми орудиями производства и рабочими силами страны. Каждый же рабочий на данном заводе, каждый фабричноэ.уводский комитет должен рассматривать себя как уполномоченного и агента всего рабочего класса, агента, которому поручено данное отдельное предприятие. Всероссийский хозяйственный центр должен пользоваться правом общего руководства и подлежит переизбранию, если не удовлетворяет интересам большинства работников.
Йаоборот, анархисты стоят за то, чтобы каждая фабрика, завод, мастерская и т. д. составляли особую, самостоятельную
коммуну. Работающие в этой отдельной коммуне и будут ее
настоящими хозяевами. Поступить в коммуну можно с согласия
остальных, слить коммуну с другой можно лишь с согласия
обеих сторон. На деле это будет значить разбить собственность
всех трудящихся на орудия производства (если можно говорить
о собственности), разбить право коллективного распоряжения всеми орудиями труда на отдельные куски, на отдельные островки
и воле всего класса трудящихся поставить преграду в распоряжении всеми орудиями труда. Рабочие каждого завода начнут
смотреть на себя, как на собственников своего предприятия, и
на деле превратятся в мелких буржуа. Анархизм окажется в
сущности капитализмом без капиталистов, и каждое предприятие вместо одного владельца будет иметь сотню, тысячу, а не
весь трудящийся люд страны. Проповедь анархизма в этом направлении не убивает, а как раз, наоборот, оживляет все мелко-буржуазные собственнические чувства, которые сохраняются у

рабочего от буржуазного общества. Характерно, что за лозунги
анархистов, направленные против передачи высшего заведывания
заводами всему рабочему классу, в лице его центральных и областных органов, в первые м есяцы после октябрьской революции
цеплялись как раз наименее сознательные группы рабочих.
Слова: «мы сами хозяева» несознательные рабочие понимают
в том смысле, что они могут не принимать на свой завод других, пришлых рабочих, если это им почему-либо не выгодно,
могут вести дело не так, как нужно рабочим всей страны, могут при сокращении работ удалять с завода не-местных рабочих,
хотя бы в другом месте им нельзя было ожидать поступления
на заводы, хотя бы на месте наличную работу можно было бы
поделить равномерно между всеми.
В результате, осуществление на деле лозунга анархистов о передаче распоряжения каждым отдельным предприятиям всецело
в руки рабочих данного предприятия разбивает единый класс
пролетариев на группы и артели мелких буржуа и ведет к междоусобию и внутренней борьбе в рядах трудящихся.
Посмотрим, к каким результатам привело бы теперь введение
анархической системы хозяйства.
Допустим, каждый завод, каждая деревня представляет из
себя совершенно самостоятельную анархическую коммуну. Каждая коммуна работает что хочет, как хочет и сколько хочет.
Спрашивается, как же будет осуществляться распределение рабочих сил и орудий производства при такой, с позволения сказать, системе хозяйства? Мы видели, как эта цель,"Хотя и с большим трудом и массовой растратой сил, достигается при капитализме, как та же цель, с гораздо ббльшей легкостью и без осо- •
бых затрат, будет достигнута при коммунизме. При анархическом же хозяйстве эта цель вообще не может быть достигнута.
Возьмем маленький пример. Допустим, потребление угля в промышленности возрастает быстрей, чем растет его добыча. Г|ри s
капиталистическом хозяйстве о надвигающемся голоде дадут
знать заранее, хотя часто и позднее,- чем надо, рыночные цены
на уголь, которые станут резко подниматься, и повысят курс
акций угольных предприятий. Приливший в угольную промышленность капитал увеличит производство, либо найдет пути
закупки угля за границей. При коммунистическом^строе, на основании всеобщего учета, будет заранее известно о грозящем не-

достатке угля и предупредительные меры могут быть приняты
гораздо раньше, чем при капиталистическом строе. Что же будет
при анархическом хозяйничаньи отдельных коммун?
Будет то, что о недостатке угля будет известно, когда уже
нечем будет топить печи. В результате приостановятся употребляющие уголь предприятия, и тогда придется кому-то позаботиться о расширении угольной промышленности. А если расширение возможно лишь с открытием новых рудников, а для новых рудников нужны особые запасы всех необходимых орудий,
и технического и рабочего персонала, то возникает вопрос, какие организации могут наладить все дело и допускает ли вообще
анархизм возможность существования таких организаций?
Такой же хаос будет во всех остальных отраслях труда. Перепроизводство, вместе с безработицей, было бы вечным уделом
анархического хозяйства. Для анархизма было бы лишь два возможных выхода из состояния полного разложения всего хозяйства и массовой непроизводительной растраты сил: либо сохранение целиком товарного хозяйства и рынка, т.-е. чтобы каждая
г коммуна свою выработку продавала на рынке и на рынке покупала, что ей нужно. Либо необходим учет рабочих сил, потребностей и запасов во всей стране центральными и местными органами, руководящими хозяйством, и распределения сил и орудий
не согласно желанию отдельных лиц и коммун, а согласно интересам всей промышленности в Целом. Третьего пути нет.
Имеются анархисты, которые в попытках спасти свободу отдельных коммун (свобода эта оказалась бы в дальнейшем хуже
всякой необходимости) не против сохранения товарного хозяйства. Для них учителем является в этом отношении мелко-буржуазный Прудон. Другие, как, например, анархисты-синдикалисты
и анархисты-коммунисты, кой-чему научившиеся у социалистов,
не бояТся слова учёт, они за учет, но за то, чтоб этот учет
производили профессиональные' союзы (синдикаты) й между собой Сговаривались о количестве продуктов/которые надо выработать в каждой профессии.
Конечно, это уже большой шаг вперед,, но этот шаг бессмыслен, если не сделать следующего.
Прежде всего, совершенно безразлично, кто производит учет
необходимого для производства количества продуктов, размеров
потребления, делает учет запасов и т. д. Вся суть в том, зачем

делать учет? Если делать учет .затем, чтобы статистические таблицы доставили удовольствие какойу-нибудь профессору политической экономии, то из-за этого не стоило бы затевать дело.
Учет необходим прежде всего для о р г а н и з о в а и и о г о расп р е д е л е н и я р а б о ч и х сил.
Но организованное распределение далеко не всегда будет
означать распределение добровольное, о чем так заботятся анархисты. Часть работников, несомненно, распределится по профессиям согласно своим склонностям, часть из чувства долга перед
обществом, часть же должна быть принуждена к этому путем
применения трудовой дисциплины.
Не, быть может, известного принуждения можгіо было бы
избежать, если обеспечить рабочим тех отраслей, где рабочих
сил не хватает, больше выгоды, больше продуктов в сравнении
с работниками профессий, где есть избыток рабочих рук?
Это можно было бы провести, но это означало бы неравенство в распределении, это был бы подкуп одних за счет других,
своего рода премия за несознательность и непонимание общих
интересов.
Таким образом, анархисты в области производства стоят перед
неразрешимой задачей: либо свобода торговли между отдельными коммунами, или, как они деликатно выражаются, «добровольное соглашение» (купля-продажа тоже добровольное соглашение), тогда распределения рабочих сил можно добиться тем
же путем, как при капитализме, но тогда долой "всякое равенство, да здравствует свобода конкуренции, которую так ярко
отстаивал Пру дон. Либо учет и контроль над производством в
масштабе страны, а потом всего мира. Но тогда долой независимые друг от друга коммуны вроде баронских замков и средневековых цехов, долой всякую боязнь организованного распределения, хотя бы в первое время иногда и принудительного, долой личную свободу, где она мешает действительной свободе
всех. Но это значит долой анархизм, как его до сих пор понимали его основатели.
Превращение отдельных предприятий в свободные и независимые
анархические коммуньГ и дробление хозяйственного целого было
бы огромным шагом назад и реакционной утопией даже с точки
зрения развитого капитализма, особенно же капитализма эпохи
могучих централизованных трестов. Задача социализма и его

прогрессивная роль состоит, наоборот, не в ослаблении, а в усилении и совершенствовании крупного централизованного производства и в организации единого мирового хозяйства, что оказалось не под силу осуществить капитализму, который смог добиться высокой централизации лишь внутри отдельных государств.
Абсурдность и реакционность анархических фантазий о свободных, независимых коммунах в особенности ярко встанет перед
нами во всей полноте, если мы вспомним, что наш век, в противоположность прошлому веку, есть эпоха не столько пара,
скаль ко электричества. Достаточно представить себе тот план
электрификации, который намечен Советской властью в России
и утвержден V I I I съездом советов, чтрб стала очевидна вся
бессмысленность надежд анархистов на создание каких-то самостоятельных производственных коммун. Огромная районная электрическая станция, обслуживающая энергией целую область территорией в две Франции и превращающая в единое целое всю
промышленность (а затем и земледелие) округа, делима ли она
между отдельными анархическими производственными коммунами?
Делимы ли округа, если они хозяйственно связаны получением
Топлива, электрического оборудования машин, железа от других
округов и работают по определенному хозяйственному плану?
Достаточно представить себе Махно с его братией, поставленных перед задачей электрификации России, чтоб самая "мысль
об этом вызвала хохот.
П. Кропоткин в свое время много писал о том,- что уже в
капиталистический период между отдельными сторонами создаются научно-хозяйственные связи, не знающие централизованного управления, например, международная почта, телеграф,
перевозка пассажиров через международные транспортные общества, научные объединения' и т. д. и таким образом анархическое
хозяйство наглядно «врастает» в капиталистические отношения.
История зло посмеялась над Кропоткиным. Мировая война разорвала все эти тонкие нити, сам Кропоткин, Жан Грав и другие
видные анархисты стали на сторону одной из воюющих капиталистических клик *).
1) Справедливость требует отметить, что эта измена вождей анархизма
встретила суровое осуждение со стороны той части анархистов, особенно
рабочих, которые во время войны остались на позиции, резко враждебной

В дальнейшем начавшаяся в России социалистическая революция показала, что'для успешной борьбы с мировой контрреволюцией нужно не только железное героическое государство и
дисциплинированная армия, но и крепкий централизованный
аппарат управления производством, исключающий всякие «свободные коммуны» и бессистемное анархическое рвепределение
нехватающих продуктов потребления и орудий производства.
Таким образом не только в области политической, но и в
области хозяйственной развитие пошло совсем в другом направлении, чем это представляли себе анархисты!
При капиталистическом строе распределение общественного
дохода, т.-е. всех ценностей, создаваемых трудом в данной стране,
приспособлено прежде всего к удовлетворению аппетитов господствующих классов. Вообще, во всяком классовом обществе
общественные группы, стоящие во главе производства и обладающие государственною властью, присвоивают себе такую долю
общественного продукта, которую только можно захватить,
не подрывая в корне существования угнетенных и трудящихся классов, этой главной основы создания всяких ценностей. Во всяком классовом обществе распределение национального дохода, во-первых, основано на
неравенстве.
Это распределение является хаотическим, стихийным. Каждый класс получает то, что ему удается урвать из общей
суммы созданных ценностей после ожесточенной борьбы с другими классами, при чем конечный итог распределения зависит
от соотношения сил между борющимися. Чем класс экономически сильней, организованней и ближе к обладанию аппаратом государственной власти, тем большую долю национального
дохода удается ему оторвать для, себя.
Но и в капиталистическом обществе распределение национального дохода связано с борьбой не только между классами, но
и с борьбой внутри одного класса. Класс капиталистов, предпринимателей, не только борется против общего повышения заработной платы рабочих, но и отдельный фабрикант стремится
побить другого в отчаянной конкуренции на рынке. Впрочем,
организация трестов, синдикатов и система государственного каимпериалистской бойне. В частности, покойный Кропоткин в последнее время перед смертью убедился в огромных заслугах коммунистической партии а
деле действительного освобождения труда от власти капитала.

питализма, сделавшая такие огромные успехи за период мировой войны, означают уже переход к иным формам распределения, к распределению национального дохода более организованному. Централизация профессионального движения и система
тарифных ставок также вносят известную организованность в
распределение с другой стороны, со стороны продавцов рабочей
силы.
Коммунизм будет означать не только равенство в распределении, которое будет связано с уничтожением классов и превращением всех в равноправных работников; он будет означать также сознательное и организованное распределение общественного
дохода, распределение не по силе, как это происходило раньше,
а на совершенно других началах.
Казалось, наиболее справедливым было бы распределение
общественного продукта сообразно трудовым затратам каждого.
Допустим, рабочий работал 8 часов в день и получает за это
право на такое количество продуктов, изготовление которых
также требует 8 часов труда. Каждый рабочий имеет свой отдельный счет в книжке и по количеству проставленных там, допустим, за месяц рабочих часов, которые он отдал обществу,
он имеет право получить от общества соответствующее количество продуктов из общественных магазинов.
Но справедливость такого распределения на самом деле еще
далека от истинного коммунизма. Тут каждый получает то, что
дал, он возвращает себе обратно, только в другом виде, свой
труд в количестве, равном тому, который дал.
Это еще не коммунизм в области распределения, а еще остаток мелко-буржуазной привычки отстаивать свое и отделять его
от общего. Люди не родятся равными по силе и по способностям. Одному 8-часовой рабочий день обойдется легче, чем
другому.
Одному необходимо потреблять больше, другому—меньше.
Один—семейный, другой—холостой %
Между тем, предметы потребления будут распределяться толь- ;
ко. на основании голых цифр выработанного числа часов и не
будут приниматься во внимание другие важные обстоятельства,
') Указание на семью имеет смысл лишь до тех нор, пока воспитание
содержание детей целиком не взяло на себя общество,

и

связанные с размером потребностей и с физической силой работника.
Еще менее справедлив способ распределения продуктов в зависимости от количества выработки, представленного каждым
работником/Разница в способностях, полученных от природы,
здесь выступит еще более ярко, неравенство будет весьма большим и коммунизм распределения будет отодвинут еще дальше.
Самым справедливым и истинно коммунистическим является
лишь такое распределение, когда каждый член общества получает продуктов, имеющихся в избытке, по своим потребностям,
а имеющихся в ограниченном количестве поровну, вместе со
всеми остальными, совершенно независимо от того, кто сколько
работал и сколько сработал.
А вырабатывать каждый должен столько, сколько может по
своим силам и способностям, не истощая _себя на работе, но и
сознательно не работая ниже того минимума, который в среднем установлен статистикой центрального совета народного хозяйства (или иной аналогичной организацией), установлен как
минимум, выработка ниже которого связана с кризисом в народном хозяйстве и с-недостатком в потреблении. Но когда работник не будет считать строго часов выше нормы, то можно
будет скоро не считать часов и ниже нормы, т.-е. вообще не
считать часов работы каждого. А это и будет значить: каждый
дает обществу по своим силам и способностям. В число этих
сил и способностей будут входить и чувство самопожертвования
и желание принести обществу как можно больше пользы, т.-е.
все лучшие социальные инстинкты и порывы человека, которые
только при коммунизме в состоянии пробудиться в полной мере.
Таким образом, если для мелкого хозяйчика после окончания
работы, напр., шитья сапог, не только не кончается связь со
своим продуктом, а, наоборот, только теперь начинается высчитывание, сколько м о е г о труда в него вложено и сколько м н е
удастся за этот продукт црлучатв, то у работника коммунистического общества связь с продуктом его труда совершенно теряется после производства. Уже при крупном капиталистическом
производстве рабочий, делающий какую-нибудь мелкую часть работы целого, напр. паровоза, может всего предмета никогда не
видеть в глаза. Чернорабочий и поденный рабочий часто еще
менее в состоянии видеть и осязать плоды своего труда. След

от работы остается либо в рабочей книжке пролетария, либо в
книжке приемщика. Но все-таки след остается, след количества
работы. Право, вытекающее из этого количества, есть собственность рабочего, это часть его труда, на которую ему столько же
отвесят других продуктов. Наоборот, при полном коммунизме
теряется и этот след. Работник как бы вливает свой труд в
огромный общественный чан, этот труд ему не принадлежит, и
из этого чана на другом конце он открывает кран для удовлетворения своих потребностей. Миллионы вливают свой труд, миллионы потребляют по своим потребностям и не считаются с-тем,
дал ли человек больше и потребляет меньше, или сработал меньше, а потребил больше.
Читатель может сказать: «Все это прекрасно, но мы от истинного коммунизма теперь очень далеки. Неужели уже теперь
можно приступить к распределению на истинно-коммунистических началах?».
Нет, ответим мы, право на истинный коммунизм нельзя декретировать, его надо заслужить, до него надо дорасти. И, разумеется, до момента осуществления полного коммунизма человечество должно пройти еще довольно продолжительный предварительный путь. При незакончивпіейся ломке буржуазных отношений, при еще менее законченной постройке коммунистического хозяйства, при многочисленных и глубоких, веками воспитывавшихся буржуазно-собственнических привычках в среде самого рабочего класса возможно лишь такое распределение, которое соответствует данной ступени развития. Перепрыгнуть через эту ступень нельзя, через нее надо пройти, поднявшись выше. И мы полагаем, что распределение окажется вещью второстепенной, раз в области самого производства дело будет поставлено на правильные коммунистические рельсы. Путем жизненного опыта, с одной стороны, вследствие быстрого роста производительных сил и избытка запасов продуктов, с другой,
коммунистическое распределение неизбежно будет осуществлено.
В настоящий момент, еслиб даже нетрудовые классы были
уничтожены, не только мы не имели бы коммунистического распределения, а, наоборот, мы еще стояли бы перед фактом классовой борьбы за наибольшую долю национального дохода между
рабочими и крестьянами, т.-е. борьбу внутри самих трудящихся.
Не только кулак, но и просто крепкий зажиточный крестьянин,

стремящийся продать муку и другие продукты деревни как можно
дороже, противник хлебной монополии, он против учета его
хозяйства органами государства, он добровольно не отдаст государству свои излишки, благодаря которым Советская власть в
состоянии кормить голодных рабочих города, Красную армию
и постепенно восстанавливать разрушенную промышленность.
Для несознательного крестьянина кажется, что коммунистическое распределение это такое, когда коммунисты берут насильно
излишки хлеба из деревни, а дают городских товаров на гораздо
меньшую сумму. Разумеется, дело обстоит не так. Теперешнее
распределение—есть распределение нищего пролетарского государства, которое спасает от разрушения хозяйство и вынуждено
было брать от крестьян в долг их хлебные и иные излишки,
как теперь в меньшей сумме берет продналог, чтоб наладить
промышленность и дать в конце концов самому крестьянству
возможность получать все необходимые ему продукты промышленности в необходимом количестве. Теперешнее распределение
есть распределение переходного периода от капитализма к
коммунизму. Оно будет совершенствоваться по мере успеха социалистического хозяйства и переживет несколько стадий в своем
развитии, в том числе стадию продуктообмена между деревней
и городом. Начав с изъятия излишков крестьянского хозяйства
в значительной мере в долг, перейдя затем к продналогу и
частичному товарообмену, советское государство после восстановления промышленности будет давать деревне сначала все н а и б о л е е для нее необходимое, затем в с е
необходимое.
Параллельно этому и само крестьянское хозяйство будет переходить к коллективным формам и включаться в общую систему
народного и мирового хозяйства. Если крестьянин хочет знать,
чтб такое коммунистическое распределение, он должен получить такой ответ: когда ты сообща с другими обрабатываешь
поле, не делишь урожая, а отдашь его частью своей коммуне
на прокормление, а остальное всему обществу и в своей деревенской потребительской лавке и в городе будешь получать все
нужные тебе продукты без денег в необходимом для тебя количестве—это будет коммунистическое распределение,
И среди пролетариата теперешний способ распределения весьма далек от настоящего коммунизма. Вследствие страшной нищеты мы, при всем желании ввести одинаковый паек при оди-

ваковой но тяжести работе, вынуждены пока рабочим наиболее
важных предприятий, от которых зависит спасенье всей промышленности страны, предприятий так называемых ударных, давать продуктов больше,"чем рабочим других фабрик и заводовМера эта временная и жестокая, но необходимая. Точно также
для поднятия производительности труда мы ввели премиальную
систему денежную и продуктами, а в некоторых производствах
ввели да'же сдельную плату. Республику вынуждает к этому
разорение, бедность и необходимость в кратчайший срок освободиться от этой бедности и разорения, чтоб потом перейти
к иному, более справедливому, более коммунистическому распределению. Такой же временной мерой является повышенная оплата специалистов и некоторые преимущества для наиболее ответственных работников, работа которых для республики имеет особенную ценность.
Таким образом, в настоящий момент нам еще очень далеко
до истинно-коммунистического распределения. Нам необходимо
на пути к нему, во-первых, уничтожить все без исключения
источники нетрудовых доходов, сохранившиеся от буржуазного
общества, введя трудовую повинность для бывших привилегированных классов. Затем необходимо мелкого хозяйчика превратить в работника социалистического общества и уничтожить в
корне всякую возможность классовой борьбы внутри трудящихся
за наибольшую долю общественного дохода.
Необходимо поднять производство на такую высоту, чтоб продуктов потребления производилось в количестве, достаточней
для удовлетворения всех важнейших потребностей всех без исключения членов общества, чтоб всякая дележка по карточкам и
иным путем стала совершенно излишней. Чтоб было возможно
содержать на счет коммуны всех нетрудоспособных и передать
материальную заботу о детях целиком в руки всего общества.
Уже теперь во многих из возникших крестьянских коммун
намечается распределение на началах, близких к настоящему
коммунизму. То, что легко провести ^отдельной коммуне, трудно, но невозможно осуществить во всем обществе. Когда станет излишним поощрять производительность труда в отдельных
коммунах и заводах особыми премиями за производство выше
средней нормы, когда все члены коммунистического общества
без учета часов работы в состоянии будут изготовлять в излишке

необходимые продукты, когда накопление каких бы то ни было
запасов будет абсолютно бесполезным и будет вызывать лишь
смех,—тогда наступит время для истинно-коммунистического рас- пределения.
Таким образом мы видим, что осуществление коммунистического распределения будет представлять из себя определенный
закономерный процесс. Будет совершенствоваться коммунистическое производство, будет в связи с этим совершенствоваться
и распределение, будет совершенствоваться и человек в благодетельных условиях общества, уничтожившего классы. И как
бессмысленно в настоящий момент мечтать о немедленном и
потому насильственном осуществлении коммунистического переустройства в области всего мелкого, частного производства,
насчитывающего в одном земледелии до 20 миллионов отдельных хозяйств, так бессмысленно пытаться применить в настоящую переходную эпоху такую систему распределения, которая
свойственна укрепившемуся и зрелому коммунистическому обществу, воспитавшему на новых началах, быть может, не. одно
поколение людей.
Посмотрим теперь, как мыслится распределение продуктов в
анархическом обществе.
Анархизм, в лице наиболее влиятельных своих теоретиков,
как Кропоткин, Жан Грав, Малатеста, Реклю и т. д., высказывается за коммунистическое распределение на таішх же основаниях, как и коммунизм, т.-е. «каждый дает обществу по способностям, каждый получает от общества по потребностям».
Но трудность, разумеется, не в том, чтобы высказать благое
пожелание, а в том, чтобы провести его в жизнь. И вот тут-то
анархизм запутывается в неразрешимых противоречиях и на
практике превращается в жалкую игрушку в руках мелко-буржуазной стихии.
Коммунизм не только провозглашает равенство в распределении, но и показывает, как мы видели выше, при каких условиях и в какой последовательности переходов может осуществиться действительно коммунистическое распределение. Анархисты находят лишним входить в обсуждение того, при каких
условиях и в какой постепенности может осуществиться тот. или
иной пункт их программы.
Раз социальная революция началась, надо стреми твся, чтобы

каждый эавод стал немедленно самостоятельной коммуной, а
потребление сразу сделалось коммунистическим. Анархисты ждать
не любят, а Кропоткин, например, предлагает начать прежде,
всего с распределения на коммунистических началах, а производство потом уже подогнать к размерам потребления. Правда,
такой осторожный анархист, как Малатеста, предостерегает от
мысли, что коммунистическое распределение можно осуществить
при всяких условиях. Он находит, что для такого распределения люди должны дорасти, что оно требует большой сознательности. Но наши русские анархисты не внемлют предостережениям Малатесты, потому что все почти принадлежат к партии
«немедленных анархистов», за что уже теперь в достаточной
мере наказаны, и по заслугам.
Спрашивается, как можно осуществить распределение на истинно коммунистических началах, когда каждый завод превращен
в самостоятельную коммуну, когда одна коммуна_будет находиться
в более выгодных условиях, другая в менее выгодных (например, один завод с усовершенствованной, другой с отсталой
техникой) и когда, наконец, всякое принудительное уравнивание доходов анархизм считает недопустимым насилием?
А, кроме того, массы перенесены сразу из капиталистического
общества в анархическое при том низком уровне сознательности,
в котором их оставил развращавший их й душивший капиталйзм?
Задача, действительно, не разрешимая. Либо анархизм должен
признать неосуществимость своего идеала немедленно во время
социальной революции и считать неизбежными определенные
стадии развития, пока общество дорастет до коммунистического
потребления, либо ликвидировать возникшее затруднение наиболее легким способом: людей объявить ангелами и всякое предположение о том, что отдельные группы, превратившись в мелких буржуйчиков, будут защищать прежде всего свой групповой интерес, считать злостной клеветой на трудовой народ.
Анархисты предпочитают, конечно, второй выход, тем более
что он удобен в интересах пропаганды: когда объявляешь массы
ангелами н сверх-сознательными членами общества, ^ т о никому
не обидноЛ
В действительности же, еслиб заводы и фабрики превратились
в момент социальной революции, например, в России после
октябрьского переворота, в самостоятельная коммуны, то не

только не могло бы быть речи о коммунистическом распределении, а наоборот: отдельные {рабочие группы оказались бы в
положении величайшего неравенства и внутри самого рабочего
класса создалась бы почва для гражданской войны в самом худшем ее виде, войны отдельных групп работников с другими изза дележа продуктов своего труда. Жизненный пример этого
дала уже практика нашей революции, как будет указано нижеИначе и быть не может. Бытие определяет сознание людей.
Если при капитализме отдельные групповые интересы внутри
пролетариата отступали на задний план перед общими интересами всего класса, на который давил капитал, то с уничтожением власти капитала 'эти групповые, профессиональные интересы должны снова зашевелиться.
При социалистической системе хозяйства, т.-е. в переходный
период от капитализма к полному коммунизму, отдельным группам работников не будет никакой возможности наживаться за
счет других, потому что распределение будет производиться
выбранными большинством рабочих органами и будет производиться распределение в интересах подавляющего большинства.
Не то при анархизме, еслиб мы на минуту допустили, чт*
таковой начал осуществляться в жизни. Каждая самостоятельная коммуна-завод стала бы твердыней для защиты узких
групповых интересов именно данного завода, а не всех работников общества, и это повело бы к такому неравенству в распределении, от которого каждый честный анархист должен притти
в ужас.
Возьмем пример. После революции перед нами, допустим, ряд
заводов-коммун на юге и Петербурге и ряд таких же заводовкоммун на Урале. При теперешней технике на большинстве «аводов Урала производительность труда здесь в два-три раза ниже,
чем на юге. Поэтому каждый средний завод-коммуна юга будет
выбрасывать при том же рабочем дне и количестве рабочих в
два-три раза больше продуктов. Допустим, далее, продукты
эти заводские коммуны обменивают на другие продукты. Кто
больше получит в обмен: рабочий юга или рабочий Урала?
Рабочий Урала окажется обделенным и не по своей вине, а
потому, что уральские хищники-заводчики не заботились* о поднятии техники.
Таким образом, даже й одной й той же отрасли промышлен4

АйіривЫ в коммунизм

S

носТи не будет равенства в распределении. Что ни завод, то
особая норма выработки, особая норма дохода. Мало того. Отрасли
промышленности, наиболее важные для всего хозяйства страны,
имели бы возможность добиться привилегированного' положения
за счет менее важных. Таким образом, не только один рудниккоммуна, более богатый рудой или углем, чем другой, давал бы
больше дохода работающим на нем, но и вся угольная промышленность в состоянии была бы обеспечить ее работникам,в целом,
более выгодные условия, чем другие менее важные отрасли труда.
Положение создалось бы здесь в некотором отношении даже
хуже, чем при капитализме. При капитализме свободные капиталы имеют возможность приливать в ту или иную отрасль промышленности и привилегированное монопольное положение отдельных отраслей почти невозможно. При существовании свободных анархических заводов-коммун уничтожить привилегированное положение отдельных заводов и отраслей промышленности,
без принуждения и организованного давления большинства обираемых, было бы невозможно. Единственное средство—это открывать конкурирующие предприятия. А на какие средства их
открывать? Ввести налоги? Но каждый анархист должен закричать караул, потому что налоговая система предполагает государственный аппарат.
Составлять добровольные союзы коммун, заинтересованных в
уничтожении монополии?
Это возможно, если,- разумеется, допустить, что эти коммугіы
располагают необходимыми для дела материальными средствами.
Но невозможно ничем удержать тех же углекопов и железнодорожников, чтобы они не начали борьбы с теми союзами, ко-торые подкапываются под их монопольное положение. Борьба
может привести к воссозданию уничтоженной анархистами власти,
которая попадет той стороне, которая -окажется сильнее и
закрепит ее победу. В лучшем случае, монопольные организации штыками и другими способами сумеют отстоять свое моно- *
подьиое привилегированное положение, если большинство будет
бояться провести свое решение путем организованного давления
и в результате свобода для меньшинства окажется насилием и
ограничением для большинства. Одним будет свободно и просторно только потому, что другим будет тесно.
Что анархо-синдикализм на практике привел бы

лишь к вы-

fit —
делению привилегированны! групп в рабочем классе, к обкрадыванию одних слоев рабочих другими, к усилению низко-собственнических привычек, об этом ярко говорит хотя бы пример Черемховских копей в 1918 году, в период до захвата этого района
Колчаком, когда в Сибири еще существовала Советская власть
и Сибирская дорога находилась в ее руках. На этих копях анархисты получили преобладание, и результаты не замедлили сказаться. Черемховские рабочие объявили копи «своими», выступили
против всякой национализации копей и провели в жизнь такой
«коммунизм» в области распределения, от которого стали дыбом
волосы у всех идейных анархистов. Они назначили высокую цену
за «свой» уголь и отказались давать уголь иначе, как за наличные, хотя бы сибирская дорога стала вследствие отсутствия угля.
Сибирским советским органам пришлось удовлетворить домогательства черемховских анархистов, чтобы не остановить Сибирскую ж- Д-, и в результате углекоп Черемхова стал зарабатывать
в среднем в пять раз больше, чем зарабатывали в это время в
Сибири рабочие в других предприятиях.
Вот пример того «коммунистического распределения», к которому на деле привело бы превращение отдельных фабрик и заводов в самостоятельные коммуны. Рабочие Черемхова, вызвавшие своими хищническими наклонностями протесты самих анархистов, поступили вполне по рецепту своих учителей. Во-первых*
немедленно превратили копи в самостоятельную «коммуну» и
пригрозили взорвать шахты, если рабочая власть вздумает их социализировать! Затем они вступили в добровольное «соглашение»
с железной дорогой и установили « комму ническое распределение». И когда анархисты возмущаются своими усердными учениками, проводящими в жизнь их программу, то они обвиняют
рабочих в том, в чем виноват анархизм. Нетрудно провозгласить
немедленно коммунистическое распределение, но неумно возмущаться, когда на деле получается обирательство одной группой
рабочих всей массы трудящихся. Еще менее умно переносить
свое возмущение не на свою бездарность и неспособность понять связь между способом производства и способом распределения, а на рабочих, которых сами же анархисты, и отнюдь не
Но вине рабочих, считают способными в каждый данный момент
осуществить подлинно коммунистическое распределение.
В противоположность анархистам коммунисты подвигаются впе5*

ред к действительно коммунистическому распределению не таким путем, что объявляют эту задачу пустяковой, а массы вполне
доросшими до ее осуществления. Они начинают с того, что объявляют задачу трудной, берут массы такими, какие они есть в
действительности, и намечают путь, который ведет к цели отнюдь не в зависимости от благочестивых пожеланий фантазий
и утопий кого бы то ни было, а на основе постепенных успехов
перестраивающегося на новых началах производства, на основе
воспитания масс в новых условиях, переработки их психологии
и навыков, воспитательного действия передового коммунистического авангарда на отстающих, на основе, наконец, воспитания в
новой обстановке рабочей молодежи, которой не приходится с
таким трудом, как ее отцам, освобождаться от мертвящих предрассудков и навыков буржуазного общества.
Коммунистическое распределение может и должно осуществиться, как неизбежный результат коммунистического производства на его высшей ступени.
Перенестись мысленно в это будущее, освещать его массам,
как естественную цель их собственного движения вперед, можно
и должно, но считать прохождение всех переходных этапов делом пустяковым или излишним, значит заниматься детской болтовней, фантазерством, вместо действительной борьбы за реальное воплощение в жизни коммунистических отношений.

Классовая основа анархизма.
. Каждое учение, каждая теория, каждая программа имеют довольно ничтожное значение в социальной борьбе и остаются уделом немногих лиц, поскольку они не рассчитаны на выражение
мнений и защиту интересов отдельного класса и не получили от
^того класса массовой поддержки. То или иное учение, та или
иная программа в таком случае может сохранять свой первоначальный чистый вид, не подвергаясь изменениям. Совсем иное
положение создается тогда; когда то или иное учение, попадая
в водоворот классовой борьбы, привлекает к себе внимание значительных общественных групп и начинает превращение в их
идеологию, иди программу практической борьбы. Такое учение
и такая программа переживают второе рождение, они изменяются часто в корне. Когда эти немногие лица увеличивают число

своих сторонников и образуется более или менее значительная
партия, то уже тогда учение изменяет обыкновенный свой вид.
Когда же образовавшаяся партия начинает искать поддержки
у масс и такую поддержку встречает, в большинстве случаев
программа при проведении ее в жизнь меняется до неузнаваемости. Собственно, самый печатный листок, где эта программа
напечатана, может перепечатываться и без изменения, но тактика партии, т.-е. ее практическая деятельность, часто ведет не
к цели, означенной в программе, а в другом, нередко в совсем противоположном направлении. Происходит это от того, что программа партии, или, чаще, определенные лозунги, выброшенные
на основании программы, по своему усвоиваются и приспособляются массами к своим интересам данного момента, тем более,
если эти массы принадлежат совсем не к тем общественным
группам, на поддержку которых рассчитывали авторы программы.
Сам по себе социализм есть, например, программа труда, стремящегося к освобождению от капитала. Но социализм в руках
Шейдеманов, Самба, Черновых, которых дергает, как кукол, всемирный крупный капитал из той или иной импералистической
группировки,—это провокация пролетариата на бойню в интересах германского имперализма, с одной стороны, и англо-французского, с другой, это прикрывание подлостей и зверства капитализма красной материей социалистического знамени, это выдача с головой капиталистическим воротилам как отуманенной
шовинизмом мелкой буржуазии, так и не порвавших с патриотизмом отсталых слоев рабочего класса.
.
Анархизм сам по себе, как учение, есть ряд пожеланий о переустройстве общества на новых началах, при чем пункт о ликвидации государства отнюдь не расходится с той линией, по которой идет общественное развитие после ликвидации капиталистического господства, а пункт о распределении в будущем
обществе в общем и целом (теоретически, по крайней мере)
формулируется приблизительно в духе коммунизма.
Но анархизм, попавший в крепкие руки общественных слоев,
выжимающих из него, как из лимона, то, что нужно на нынешний день, превращается в свою противоположность.
И, рассуждая об анархизме, приходится критиковать не только
то, что написано в брошюрах анархистов, но и изучать, как эти
брошюры подвергаются критике масс, идущих за анархистами.

Потому что для несостоятельного учения нет более жестокой и
сокрушительной критики, чем попытка осуществить его на деле.
Мы рассмотрели в главных чертах все книжные пожелания
анархистов. В заключение необходимо посмотреть, кому на практике служит анархизм, интересы каких групп находят в нем
свою защиту и, вчастности, интересы каких групп вынужден был
защишдть анархизм в ходе нашей революции.
В Западной Европе, как это давно уже отмечено в социалистической литературе, анархизм пользовался всегда наибольшим
распространением^ странах по преимуществу мелко-буржуазных,
как Франция, Италия, Швейцария, Россия, и наименьшим — в
странах крупно-капиталистических с многочисленным фабричным
пролетариатом, как Германия, Англия, Бельгия. В Америке анархизм пользуется успехом, главным образом, среди эмигрантов
Европы. Далее. В одной и той же стране обыкновенно анархизм
пользовался бблыпим успехом среди рабочих ремесленной и мелко-капиталистической промышленности и наименьшим—в крупнокапиталистических предприятиях. Отмечено затем всюду и везде
усиление анархических настроений в годы промышленных кризисов и безработицы. Установлено усиление анархизма в период
упадка и разложения революции в России в 1906—1908 годах и
в критический период октябрьской революции приблизительно
после заключения Брестского мира.
Наконец, вам известна та роль, которую играл в защите украинского кулачества на юге России Махно.
Вот факты и наблюдения, не подлежащие никакому сомнению.
Что говорят эти факты?
Эти факты говорят о несомненной связи анархизма с мелкобуржуазным фундаментом, говорят и о связи его с группами
населения, выбитыми из колеи, как безработные, и о связи с
деклассированными, т.-е. оторвавшимися от определенного класса, как люмпенпролетариат, особенно люмпенпролетариат (босяцкий пролетариат) периода революции.
Но нельзя на основании отмеченного выше сказать, что анархисты—партия мелко-буржуазного, класса, партия люмпенпролетариата или партия безработных. Анархизм на деле не является
ни тем, ни другим, ни третьим исключительно, а бывает и тем,
и другим, и третьим при известных условиях.
Почему в анархизме много мелко-буржуазного?

Потому, что анархизм против всякой государственной власти,
мелкий же буржуа, особенно разоряющийся, тоже настроен против государства. Мелкая буржуазия есть класс, который неспособен осуществить свою диктатуру, власть не держится долго
в руках этого класса и, если вырвана из рук дворянства, делается добычей либо крупной буржуазии, либо пролетариата.
, Но государственная власть, находящаяся в руках крупного капитала, ведет политику, которая берет за шиворот мелкого буржуа и способствует его пролетаризации. . С другой стороны,
пролетарская власть не-, поддерживает и не укрепляет мелкого
самостоятельного хозяйства ради его самого, ради сохранения
того варварского расточения рабочих сил, которое с ним связано,
оно, наоборот, поддерживает переход мелкого производства, на
путь, более высокой, коллективной формы хозяйства, а когда
мелкий буржуа старается нажиться за счет других трудящихся,
очень решительно одергивает его. В отношении к государственной
власти мелкий буржуа—анархист по самому своему классовому
положению, особенно в период, когда положение мелкого хозяйства делается критическим.
Но не .только разоряющаяся часть мелквх собственников бывает склонна поддерживать анархистов, ища на этом пути себе
облегчения (разумеется, тщетно). И круиное кулацкое крестьянство бывает не прочь опереться на анархизм для защиты от пролетарского государства. В сущности, кулак является, кандидатом
в капиталисты и с этой точки 'зрения он враждебен анархизму,
Анзрхивеекая коммуна его не привлекает, пугает и внушает ему
отвращение. Но он не прочь использовать анархистов, как своих
ландскнехтов *), когда может защищаться таким путем хотя бы
временно, от хлебной монополий, вводимой пролетарским государством и от необходимости поделиться своим имуществом в
пользу деревенской бедноты. В частности, как использовал украинский кулак анархизм в этом отношении, об этом будет речь
ниже. Наоборот, поскольку мелкое хозяйство будет втягиваться
в общую систему социалистического хозяйства, будет снабжаться
необходимыми продуктами от восстанавливаемой на новых öchoваниях промышленности и получать реальную возможность быстрого перерождения в хозяйство коллективное, при действительI) Ландекнехт—наемный солдат в средние века.

,»ѳм и неуклонном улучшении экономического положения трудящихся масс деревни, анархизм будет терять всякую почву в
этой среде, сохранившись, быть может, в оттенках психологии
«крестьянского социализма».
Почему люмпенпролетариат склонен к анархизму? Потому, что
эта общественная группа стремится прежде всего к коммунизму
в области распределения (все твое—мое), не заботясь о производстве. Анархизм же предлагает как раз начинать осуществление равенства с распределения. Босяку это и нужно, на этот
промежуток времени он убежденнейший анархист, когда же
дело дойдет до производства, то можно будет сказать анархистам и до свидания.
По тем же причинам усиливается склонность к анархизму в
моменты острой безработицы. Для малосознательных групп безработных, находящихся в критическом положении, гораздо интереснее вопрос о том, как с е й ч а с улучшить свое положение,
как сейчас добиться перераспределения имеющихся в стране запасов продовольствия, чем задумываться над задачей уничтожения всего капиталистического строя и безработицы вообще. Вот
лоэтому-то анархизм, упирающий на распределение, и здесь находит сторонников, особенно потому, что он не чужд всегда авантюризма в этом отношении и советует массам брать там, где
можно брать. А между тем ясно, что распределение имеющегося
запаса продуктов есть лишь частность при решении всех вопросов, связанных с ликвидацией капитализма, и никакого захвата
запасов капиталистического общества и распределения их произвести нельзя, не доведя до конца политическую часть революции, т.-е. не вырвав власть из рук буржуазии. В этом отношении соблазн более легкого пути, который указывают анархисты,
на деле увлек бы на путь еще более длинный и не довел бы
массы до хлеба.
Во время упадка первой русской революции успехи анархизма
среди некоторой части пролетариата, ремесленников и пролетарской интеллигенции объяснялись так. Борьба за низвержение царизма кончилась неудачно. Организованным путем захвата власти
массам не удалось улучшить свое положение. И когда началось
бегство врассыпную, когда каждый пытался улучшить свое положение, не добившись улучшения положения всего класса, когда
начался период экспроприации, анархизм явился весьма кстати

Ш

для оправдания подобных выступлений". Устраивавшим экспроприации казалось, что они борются против капитала и царизма,,
что они наступают на врага, в то время как в действительности
эти выступления кучками и в интересах кучек означали бегство
от революции: они могли задевать отдельных капиталистов и
агентов самодержавной власти, но не были нисколько опасны
классовому господству капиталистов и помещиков вообще.
В революции 19x7 года анархизм сначала не имеет никакого
влияния. Он стал усиливаться по мере роста безработицы
и по мере того, как расли не только тяжести жизни для трудящихся масс, но и уменьшалась возможность организованным
путем быстро облегчить эти тяжести вследствие наступления
мирового капитала на русскую революцию. После Бреста, т.-е.
после отступления русской революции перед германским империализмом, когда приходилось рабочим массам сжиматься, крепко
организовываться вокруг советов, вводить строгую дисциплину и
подчинять групповые интересы общим—в этот период анархизм
стал пользоваться значительным успехом. Посмотрим, какие
группы цеплялись за анархизм или, вернее, за отдельные лозунги
анархизма в этот период спада волны стихийного, массового
подъема, характерного для октябрьских дней и в период начала
организационного строительства.
Советская власть проводит национализацию заводов, т.-е. передачу орудий производства в руки к л а с с а производителей, а
не в руки отдельных кучек класса.
Анархизм выступает за передачу завода и фабрики рабочим
данного завода и фабрики. Наименее сознательная, наиболее зараженная собственническими привычками часть рабочих поддерживает в этом пункте анархизм не ради анархического коммунизма, а как раз напротив: ради улучшения своего положения
за счет остальной массы трудящихся. Здесь анархизм опирается,
таким образом, на мелкого буржуа из рабочей среды, на собственника и мешечника по психологии.
Советская власть стремится провести трудовую дисциплину,
смысл которой сводится к следующему: производство далеко отстало от потребления, продуктов не хватает, необходимо поднять
производительность во что бы то ни стало. Из положения есть
два выхода: либо победа капитала, если мы окажемся неспособными справиться с организацией производства и поднятием про-

изводительных сил, либо мы поднимем производство, .введя трудовую дисциплину сами, и спасем пролетариат^от несчастья увеличивать производство под расстрелом .Скоррпадских, под нагайкой казака и под плетью голода. Только между этими двумя
путями и идет борьба.
;. іч.
Какую же из сторон поддерживал анархизм,?
Своей демагогической борьбой с трудовой дисциплиной он на
деле поддерживал Скоропадских и Рябушинских, потому что
препятствовал к о м м у н и с т и ч е с к и м , п у т е м решить то, что
при данных условиях иначе можно было решать п.л е т к о й _Çk ор о п а д с к и X. Анархизм опирался на самые бессознательные
группы рабочих, которые стремились поменьше ра&отать и побольше получать даже в социалистических предприятиях.
Получать ценности, не создавая взамен чего-либо равноценного, значит грабить тех рабочих других заводов, которые работают добросовестно. И здесь анархизм оказался выразителем jaeшечнических интересов отсталых групц рабочего класса,, потому
что в е с ь к л а с с т р у д я щ и х с я в к о н ц е к о н ц о в п о т р е б л я е т то, ч т о п р о и з в о д и т , и н е з а и н т е р е с о в а в в
понижениипроизводительноститруда:веськласс
сам с е б я о б к р а д ы в а т ь н е м о ж е т » л п о т о м у н е мож е т п р о т е с т о в а т ь гіротив т р у д о в о й д и с ц и п л и н ы ,
увеличивающей количество продуктов в руках
трудящихся.
Идем дальше. Советская власть старается наделе осуществить
хлебную монополию, а также взять на учет .хозяйство мелкого
производителя города и деревни. Эта операция очень невыгодна
мелкому хозяйчику, потому что не дает ему возможности спекулировать на голоде п «наживаться за счет остальной трудовой
массы (еслиб каждый мелкий хозяин имел средний трудовой
доход, ему нечего было бы бояться контроля).
Анархисты, как и коммунисты,—за справедливое и равномерное
распределение хлеба, которргр, в стране не хватает или хватает
в обрез. Йровести это распределение в данное время есть одно
средство—государственная хлебная монополия. Без государственного аппарата, в частности без организованного насилия, провести эту меру нельзя. Анархисты, восстающие против всякой
власти и, в частности, Советской, получают живейшую, поддержку со стороны спекулянтов из мелкой буржуазии, которая тоже

против Советской власти, лишающей их возможности обирать
голодающих й заставляющей поступиться собственными запасами.
И здесь, таким образом, анархистов поддерживают элементы, защищающие самые низменные, мешечнические интересы.
Война и революция создали затем довольно многочисленные
группы людей, оторвавшихся от своего класса и от производительного труда и не желающих, либо1 не могущих по каким-либо
причинам войти снова в колею трудовой жизни. Сталкиваясь с
организованной силой политического советского государства, осуществляющего и реквизицию и конфискацию всякого рода по
определенному плану и в интересах распределения между всёми
нуждающимися по определенной норме, эти группы становятся
к нему в оппозицию и защищают свое право неорганизованных
набегов нередко под флагом анархизма. Что такой «анархизм»
представляет из себя лишь свободу расхищения и связан с желанием уклониться от контроля и ограничения в доходах, уклониться от производительной работы—это ясно само собой.
На почве экономического кризиса периода революции развивается также и мелко-буржуазное стремление урвать побольше
для себя, себя обеспечить, себе запасти, не задумываясь о том,
что будет завтра со всей армией трудящихся. Это также очень
благоприятная почва для анархизма, потому что первым препятствием, с которым встречаются хапатели всех рангов и степеней,
является пролетарская власть. Мы имеем здесь перед собой в
сущности такое же дезертирство от революции, каким были
анархические экспроприации периода упадка первой революции.
Дезертирский характер анархизма 1 ) выступает не только в
экономической, но и политической области. На советскую Россию наступает не дезорганизованный, а, наоборот, крепко организованный мировой капитал с великолепным военным аппаратом,
хотя и находящимся уже в начальной стадии разложения. Сопротивление этому врагу должно быть тоже строго организованным. В * борьбе Необходима дисциплинированная армия на
фрогіте, как дисциплинированная армия производителей в^тылу*
1) Дезертирство по всему фронту классовой борьбы вовсе не исключает
личной храбрости отдельных лиц и групп. Экспроприация может быть очень
храбро проведена, но от этого экспроприаторство не перестает быть бегством
врассыпную от основных задач революции.

Каждому придется делать не то, ч т о он хочет, и не столько,
с к о л ь к о он х о ч е т , и не так, к а к он х о ч е т , а то, сколько
и как нужно делать в интересах всей борьбы в целом. Протестовать против такой организованной борьбы и отстаивать пр^во
лично решить, как бороться—значит дезертировать от трудностей
борьбы и ставить себя политически в такое же привилегированное положение (например, самостоятельно действующий анархический отряд самостоятельно решает не только о наступлении,
н о й об о т с т у п л е н и й ) , в каком находился экономически сбитый с толку анархистами черемховский рабочий, объявивший копи
своими и «свободно» добившийся платы в пять раз выше сред"
ней, в каком находится мешочник, добивающийся провоза с в о е г о хлеба и с в о е й персоны д л я с е б я , хотя бы это мешало
наладить продовольственное дело для миллионов других, для
всей страны.
Богатую іщщу для анархизма дает, наконец, недовольство всякой властью, даже и чисто трудовой народной, если ей приходится руководить страной при экономических условиях, ухудшающихся независимо от воли какой бы то ни было власти.
Власть оказывается виноватой и в последствиях существования
царизма, и в последствиях войны, и в экономической отсталости
и т. д. И если многие из измученных тяжестью жизни трудовых обывателей кричат: «долой Советскую власть»—они кричат
на деле «долой дороговизну жизни, долой бестоварье, долой
голод», и к великому огорчению анархистов первые закричат
«да здравствует Советская власть», если благодаря улучшению
в области производства и правильной организации распределения
появится больше продуктов и каждому труженику будет обеспечен полный паек.
Но наиболее серьезную опору анархизм получил на юге России,
в классовых интересах украинского кулачества. Симпатии некоторых отсталых слоев рабочих к анархизму носили весьма временный и случайный характер и очень быстро сменялись противоположным настроением, когда брало вверх здоровое классовое чутье, рост сознательности, непосредственный, жизненный
опыт самой революции. Наоборот, на Украйне по всей сложившейся там обстановке, связь кулачества и паразитических бандитских элементов с анархизмом оказалась гораздо более крепкой
и не порвана окончательна отчасти и по сие время. Вследствие

распада промышленности на Украйне и распыления- украинского
пролетариата, в результате огромной роли экономического значения крестьянского хозяйства, хозяин деревни—украинский кулак—оказался экономически господствующим классом на юге. Он
держал в кабале украинскую бедноту, к нему ходил на поклон
за хлебом городской житель, будь то рабочий, ремесленник или
просто обыватель. Все жизненные средства оказались у него в
руках. Белогвардейская власть была невыгодна кулаку, потому
что означала налоги в пользу государственного аппарата и буржуазно-помещичьей армии, возвращение помещичьей земли дворянам, господвтво чужого класса вообще. Пролетарская власть
еше более невыгодна, поскольку она означает отобрание излишков хлеба в пользу голодающих городов или продналог, и передачу излишков земли и инвентаря бедноте. Идеальным положением для кулака. оказалось безвластие, анархия, потому что безвластие на Украйне есть власть кулачества. При многочисленной
смене властей на юге, лишь одна. эта власть—власть куркуля (ку-,
лака)—оказывалась до последнего времени, до пробуждения бедноты, единственно прочной и непоколебимой. Кулачество в защиту
от помещичьей власти, с одной стороны, от Советской, с другой,
само составляло отряды и в то же время всячески поддерживала
банды из всяких оторвавшихся от производства бродячих элементов,
которых так много скопилось на Украйне в период революционных потрясений. В этой социальной обстановке, т.-е. в сущности
на спине украинского кулака, распустился анархизм махновского
толка. Банды Махно превратились по объективным последствиям
их «работы» на Украйне в ландскнехтов украинского кулачества,
в сторожей его набитых хлебом амбаров, в защитников его реального господства в городе и деревне. Попавший в такие цепкие руки анархизм, разумеется, растерял из своей программы все,
что было в ней неприемлемо для кулака. Понятно, ни о каких
коммунах, ни о каком распределении «по потребностям» (кроме
распределения по потребностям самих бандитов) не могло быть
и речи. Наоборот, лозунг, долой всякую власть, означавший на
деле всевластие кулака, лозунг: долой государства, означавший
«долой налоги и хлебную повинность сытых для голодных», оказались для кулака весьма подходящими и анархисты сосредоточили свое обслуживание кулака на осуществлении именно этой

части своего учения. Кулак не стал борцом за анархизм, но
анархизм стал борцом за кулачество и его интересы.
Когда же на Украйне после окончательного разгрома белогвардейцев, наконец, пробудилась сила украинской бедноты, придавленной раньше кулацкой пятой, когда Советская власть в
деревне построилась, как власть этого слоя крестьянства, когда
беднота перешла к вооруженной борьбе с кулачеством и к экспроприации его, господам анархистам махновского толка пришлось становиться на ту или иную сторону. Часть из бедноты
откололась и ушла от Махно, большинство же его «войска»,
состоящее из кулацких сынков, с одной стороны, и из профессиональных бандитов, с другой, стала на сторону, кулачества,
стремясь, однако, перекочевать в такие районы, республики, где
деревня еще не расслоена и где легче скрывать свою кулацкую,
природу под лозунгами борьбы с советским государством вообще,
с комиссарами и т. д.
Таким образом, мы видим, что анархизм опирается на крайне
ненадежную и шаткую классовую основу, которая меняется от
случая к случаю, и все успехи анархизма временны и не имеют
прочных корней. В частности, опыт русской революции показал
совершенно ничтожное и весьма кратковременное влияние анархизма на пролетариат и, наоборот, более крупцые успехи он
имел всюду там и постольку,, где и поскольку связывал свою
судьбу с защитой классовых интересов боровщейся с пролетарской диктаторой мелкой буржуазии.

Тактика анархистов.
Теперь нам приходится остановиться в нескольких „словам на
тактике анархистов, т.-е. на тех способах, которыми они пытаются осуществить свои цели.
Тактика в революционное время имеет колоссально важное
значение. Часто очень демократическая и социалистическая программа партии остается лишь пустой вывеской, а на деле партия
прямо или косвенно помогает контр-революции, либо .укрепляет,,
существующий буржуазно-монархический режим. Пример социалпатриотов европейских и русских У всех перед, глазамд.
Что касается анархистов, то и у них те цели, которые они
себе ставят, и все их благие пожелания не находятся ни в ка-

ком соответствии с практическими результатами их деятельности.
Это особенно нужно сказать про русских анархистов, которые
как раз в наиболее тяжелые моменты для русской революций
гораздо больше вредили ей, чем наносили удары буржуазному
строю.
Со стороны тактики всех анархистов приблизительно можно
разделить на три группы: і) мирных анархистов, противников
всякого насильственного достижения своих "целей; 2) сторонников 'социального переворота, признающих лишь массовую борьбу
и отрицающих индивидуальный террор, отдельные налеты на
капитал и все приемы, Подобной «пропаганде' действием»;
З) сторонников и массовой революционной борьбы, признающих
и политический индивидуальный террор, и экономический, и
экспроприации, и отдельные конфискации и т. д.
Что касается мирных анархистов Толстовского типа, анархистов-мистикой и всех : айархисТов: с религиозным уклоном мысли,
то буржуазно-дворянский и интеллигентский характер анархизма этого сорта настолько очевиден, что остальные течения
анархизма сами отмежевываются от непротивленцев. Об их
тактике йам поэтому Излишне говорить, потому что эта брошюра не есть научное Исследование об' анархизме. Мы будем
поэтому говорить в'дальнейшем "лишь об анархистах^ признающих насилие для'достижения своих целей.
Всем ТетеНйям анаріИШй сНойственно отвращение к политической "борьбе и стремление сосредоточить все внимание на
борьбе экономической.
Что основной цёльіо "борьбы пролетариата является именно
экономическое "Освобождение и что вообще всегда борьба за
экономическое переустройство общества является для борющегося класса 'основной цёлыо, а захват государственной власти
представляет лишВ фЁГдство 'для этого, об этом основатели научной' кбіімуйизма К. Маркс' и Ф. Энгельс знали раньше анархистов и пмеййо 'у них апостол анархизма Бакунин учился
(хотя "И не доуч'йлкя) материалистическому пониманию истории.
Но наши великиё1учйтСля! провозгласив великую истину, предостерегали от ' превращений ее в' полуистину путем "признания
только Дайн ее. ЭкЬйЪмйч'ёскбе переустройство общества на
новых*- гіусть' 'Даже анархических, началах требует разрушения
госуДарйва, сбздакногб :§ксЬлоа¥аторскйми классами, и исполь"

зования политической власти пролетариатом для окончательного
подавления своих врагов.
А организованная борьба с капиталом за его уничтожение
силами пролетариата, как класса, и есть политическая "борьба,
какие бы формы она ни принимала.
Когда мы в дореволюционную эпоху имели дело с буржуазным парламентом, мы боролись с буржуазным строем, используя для политической борьбы, между прочим, и парламент. Мы
говорили рабочим: если вы не в силах это учреждение разогнать,
вы должны в него выбирать, чтобы не терять лишней возможности сплотить свои силы и использовать парламентскую трибуну для пропаганды и организации. И если оппортунисты и
лжесоциалисты всех мастей достаточно постарались для того,
чтоб извратить и затушевать истинный смысл н а ш е г о участия
в парламентской борьбе с в о и м парламентским кретинизмом,
если они доставили благодарный, материал для анархической
критики, то достигнутые нами в борьбе за наши цели результаты в этот период нисколько от этого не уменьшаются. Они
помогают нам теперь в наших победах, они помогут европейским рабочим в их победах, потому что в числе прочих средств
участие в парламентской борьбе сыграло свою роль в деле классового воспитания пролетариата и способствовало росту его
социалистической сознательности. И в настоящий момент участие наших товарищей в европейских парламентах, как бы мало
их там ни было, играет большую роль в деле агитации за пролетарскую революцию, и эта агитация с трибуны дополняет
работу подпольного листка и тайных собраний. Для иллюстрации достаточно будет напомнить об одном примере—об историческом выступлении в парламенте тов. Либкнехта против
войны 1914 г., произведшем такое огромное впечатление на
рабочие массы. Косвенно сами анархисты совершенно неожиданным образом признали правильность нашего участия в парламенте в ц е л я х п р о п а г а н д ы с о ц и а л и з м а тем, что
проходят в советы и участвуют на Всероссийских съездах советов д л я п р о п а г а н д ы а н а р х и з м а . Они пошли в своем
«парламентском увлечении» так далеко, что даже очутились
одно время в Центральном исполнительном комитете советов.
Когда

мирный ' период

в

России кончился и политическая

борьба приняла форму непосредственной борьбы за власть про-

летарийта, отрицательное отношение анархистов к организованной классовой борьбе и к диктатуре пролетариата осудило их
на очень жалкую роль в эпоху великого переворота. Доказывать несостоятельность тактики анархистов в пункте о политической борьбе после опыта двух наших революций является
делом совершенно лишним. Доказательство заключается уже в
самом факте победы февральской и октябрьской революций.
Эти революции победили как раз- благодаря захвату власти в
первом случае-буржуазным блоком, во втором—блоком пролетариата и деревенской бедноты. Если бы допустить на минуту,
что в нашей революции массы пошли бы за анархистами и согласились на великий пост в вопросе о власти, то они потерпели бы жестокое поражение в схватке с имущими классами.
Имея перед собой распыленную массу, пусть даже и разбившую
временно государственный аппарат эксплоататоров, буржуазия
очень быстро собрала бы свои силы в государственном масштабе
и, не имея против себя такого же объединения пролетарских
сил, вновь согнуло бы в бараний рог трудящиеся классы.
Всякий рабочий знает теперь, что наиболее сильные удары
экономическому господству капитала были нанесены не до, а
после октября, т.-е. после завоевания пролетариатом власти.
Завоевав диктатуру, пролетариат получил возможность организованно душить капитал, душить буржуазный строй оптом. В то
время, как отказ анархистов разрушать и добивать буржуазный
строй путем использования пролетарской государственной власти
осуждал их пощипывать его в розницу, путем конфискации
отдельных особняков, путем единичных контрибуций и т. д.,—
точно также и раньше, в первую революцию, отказ от борьбы
за власть закрывал для анархистов действительный путь к победе и толкал на путь мелких набегов на отдельных капиталистов, на террор против отдельных агентов самодержавного
режима. Что подобная тактика способна запугать лишь отдельных капиталистов, убрать отдельных агентов власти и нисколько
не колеблет эксплоататорского строя в целом, это доказали
анархические выступления и в революцию 1905 г. и в настоящую революцию. Но анархистам, поскольку они остаются анархистами, ничего другого не остается делать, организовать трудящиеся лассы для победы они неспособны органически и небыло еще примера в истории и не будет, чтоб анархизм когда
Анархизм и коммунизм.

6

либо способен был одержать крупную победу над капиталом.
Убожество анархической тактики выступает с полной очевидностью, когда необходимо осуществить какую-либо меру, требующую, организованного натиска на капитал. Возьмем для примера, хотя бы трудовую повинность для буржуазии, повинность,
агитируя за которую анархисты стараются выглядеть левей и
радикальней большевиков-коммунистов. Может ли анархизм осуществить эту меру, еслиб ему предоставили полную свободу
действий?
Смешно даже ставить такой вопрос! Анархистам гораздо легче
истребить всех людей с буржуазной комплекцией, истребить,
все население буржуазных кварталов, чем провести трудовую
повинность для к л а с с а буржуазии. Для осуществления этой
меры в настоящий момент нужна всеобщая профессиональная
статистика, необходимо проведение до конца хлебной монополии, нужна система рабочих книжек, в государственном масштабе, организация товарообмена с уничтожением денежных
знаков. А все эти мероприятия предполагают существование
пролетарского государства и его центральных экономических
органов, т.-е. такого аппарата, которого анархисты чураются,
как чумы.
Возьмем социализацию домов. Эта мера отчасти проведена и
может быть проведена до конца организованно лишь органами
Советской власти. Смогли ли бы ее осуществить анархисты?
Реквизицией отдельных первых попавшихся особняков они показали, с какого конца они приступили бы к делу и сколь блестящим был бы конечный результат.
Но анархизм не только не опасен для капитализма, как системы, но нередко в течение нашей революции своей тактикой
и приемами своей агитации определенно содействовал успехам
контр-революции. Он никогда не умел соразмерять нападки на
пролетарскую власть и на буржуазию так, чтоб от его агитации
больше вреда было буржуазному строю, чем революции и Советской власти. В тягчайшие моменты для революции, когда
борьба шла не между Советской властью и безвластием, а между
советами и властью Колчаков и Деникиных, анархисты усердно
занимались натравливанием масс на советские органы и выполняли часть политической работы эксплолтпторов. Во время чехо-

словацкого мятежа, когда в тылу советских войск коитр-революционеры подготовляли ряд восстаний и в этом духе обрабатывали массы на митингах, анархисты поддерживали общий хор
голосов, кричавших против Советской власти, глубокомысленно
полагая, что тут побеж дает идея анархизма, а не дело Дутовых.
Неудивительно, что на одном собрании буржуазных политиков
в Петербурге, в 1918 году, как сообщалось в свое время в газетах (см. «Известия Ц. И. К.»), на анархистов возлагались
контр-революционерами большие надежды в деле разложения
Советской власти и предполагалось использовать эту разрушительную работу для окончательной победы буржуазной диктатуры.
Анархизм играл в России роль школы, где рабочие обучались
искусству терпеть поражения па всех фронтах борьбы с капиталом, и вряд ли ему, так глубоко обанкротившемуся в нашей
великой революций, суждено, в дальнейшем иметь хоть какоелибо влияние на пролетарские массы. Второй раз проделывать
все его ошибки и нелепые приемы борьбы не захочет больше
ни одна сколько-нибудь значительная группа рабочего класса.
Анархизм не стоит того, чтоб за право обучения его несостоятельности приходилось платить так дорого.

От анархо-синдицализліа і< цолт\)низліу.
Исследования отдельных течений в анархизме, оттенков, разногласий между разными группами и группочками, на которые
анархизм всегда распадался и распадается, является делом довольно скучным и мало плодотворным, поскольку то или иное
течение остается уделом небольшого числа лиц. Наоборот, для
коммуниста имеет огромный интерес исследование анархизма там,
где он оказывает влияние на массовое рабочее движение. Анархосиндикализм, это наиболее пролетарское издание анархизма вообще, несомненно играл и играет крупную роль в международном рабочем движении. И поэтому нам необходимо посвятить
ему несколько страниц. После того, как мы видели на'примере
махновщины, во что превращается анархизм, связавшийся с массовым мелко-буржуазным и кулацким движением,—чрезвычайно
поучительно проследить, что остается от анархизма, когда он
попадает в круговорот массовой пролетарской борьбы.
Рассмотрим, в чем заключается сущность синдикализма и анар6*

хо-синдикализма и какие изменения и в каком направлении
переживает синдикализм с момента начавшегося краха капиталистической системы.
Основные заповеди синдикализма следующие:
1) Для того, чтоб добиться своего освобождения от власти
капитала, рабочие должны организоваться в профессиональные
союзы (синдикаты), избегая организации политической партии
/
рабочего класса.
2) Синдикаты объединяются в один всеобщий союз или федерации синдикатов (Всеобщая конфедерация труда во Франции, Конфедерация труда в Италии, Индустриальные рабочие
всего мира в Америке, Рабочий союз в Германии и т. д.).
3) В мирный период синдикаты ведут обычную экономическую
борьбу с капиталом. Для низвержения же всего капиталистического строя основным орудием борьбы должна служить всеобщая стачка.
4) По ликвидации капиталистического строя рабочий класс
не создает никакого государства, синдикаты же из органов
борьбы с капиталом превращаются в органы руководства промышленностью.
5) Путем политической борьбы, в особенности путем парламентской борьбы рабочий класс ничего достигнуть не сможет и
будет лишь служить орудием буржуазного обмана. Организация
политической партии рабочего класса не нужна, потому что
отвлекает пролетариат от единственного надежного пути освобождения через экономические организации работников.
Приблизительно такова была платформа синдикалистов до мировой войны, при чем одни синдикалисты больше упирали на то,
что надо бороться за реальные улучшения в экономическом положени пролетариата в капиталистическом обществе, другие больше
подчеркивали необходимость объединения для всеобщей стачки
и освобождения от капитала. Одни имели наклонность к сближению с социалистическими партиями и к согласованию своих
действий с ними, как, с организациями того же пролетарского
класса, другие (анархо-синдикалисты) отвергали такое «соглашательство» в сторону социализма и политики. Одни вели более
примиренческую тактику по отношению к капиталистическому
режиму, другие подчеркивали необходимость ожесточенной непримиримой классовой борьбы. Наиболее видными теоретиками

синдикализма являются из французов Со рель, Лягардель, у
итальянцев Артур Лабриола.
Синдикализм в Европе и Америке (если оставить в стороне
обычную экономическую борьбу синдикатов за улучшение условий труда) вырос на почве естественного протеста рабочих масс
против соглашательской политики социалистических партий, их
предательства, парламентского разврата и систематических измен
их делу классовой борьбы пролетариата. Когда выбранный рабо•"« чими голосами социалист четыре года занимается в парламенте
просиживанием мягких кресел, соглашательствует с буржуазными
партиями, вступает в буржуазное министерство, выступает в
роли пожарной кишки капиталистов в моменты обострения классовой борьбы рабочих с хозяевами вместо того, чтоб руководить
этой борьбой, когда, наконец, проработав пять лет в таком
духе, этот «социалист» на новых выборах предлагает рабочим
его избрать, то таких господ Шейдеманов, Реноделей, Гендерсонов, Черновых и проч., конечно, надо гнать в три шеи каждому честному пролетарию. Но часть рабочих Франции, Италии, Америки сделали из наблюдения такого парламентаризма
и такой политической борьбы тот вывод, что не нужно никогда
участвовать в буржуазных парламентах, не нужно никакой
политической борьбы вообще и не нужно организовывать пролетариату политической партии для ниспровержения власти
капитала.
Синдикализм и анархо-синдикализм в значительной мере порожден социал-предательством соглашательских партий и является реакцией на него со стороны возмущенных рабочих масс.
При всей законности всяческого протеста против предательства социалистических партий и их приспособленческой политики к всемогущему капиталу протест синдикалистов и анархосиндикалистов таков, что вместе с грязной меньшевистской
водой из ванны выбрасывает и ребенка.
Во-первых, если бывшие социалисты господа Мильераны, Брианы и теперешние Вандервельды, Шейдеманы превращали свое
участие в парламентской борьбе в средство соглашения с буржуазией ради обмана пролетариата, то это совсем не значит,
что нельзя использовать парламентаризма революционным образом, с пользой для пролетариата. В период, когда до борьбы на
улицах, далеко, в сравнительно мирный период использование

парламентской трибуны настоящими революционерами приносило
несомненную пользу делу классового просвещения пролетариата.
Достаточно вспомнить о парламентских выступлениях Карла
Либкнехта, нашей фракции в Государственной Думе и т. д. По
прекрасному выражению Клары Цеткиной в речи на Всероссийской конференции Р. К. П., для дела пропаганды коммунист
не должен брезгать кучей навоза, чтоб говорить с массами.
Правда, значение парламентской борьбы для коммунизма уменьшается по мере приближения вооруженного восстания пролетариата и вообще эг-о средство играет довольно скромную роль во
всей системе классовой борьбы пролетариата. Тем важней организация политической партии, которая руководит всеми проявлениями борьбы рабочего и ведет к захвату власти и к диктатуре пролетариата.
Но здесь нас перебьет синдикалист и скажет. Вы предполагаете
то, что еще надо доказать. Еіііе надо доказать, что пролетариату необходимо захватывать власть в борьбе за свое освобождение.
Собственно доказывать необходимость диктатуры пролетариата
и партии, проводящей эту диктатуру после опыта Российской
советской республики и Венгерской довольно скучное дело, но
это приходится сделать.
Во-первых, партия пролетариату необходима уже в период
борьбы за уничтожение буржуазной власти. Опыт многих революций показал, что одной всеобщей забастовки отнюдь не достаточно для ниспровержения существующего режима, даже
когда дело идет только о буржуазной революции. Всеобщая
забастовка может нанести сильный удар правящей клике, вынудить ее к той или иной уступке, но опрокинуть весь режим
данного класса не в состоянии. Достаточно вспомнить о всеобщей забастовке в России в октябре 1905 года. Наоборот, для
победы над буржуазией и ее государством нужна сильная пролетарская партия, ясно сознающая свой цели, готовящая свои
ряды и массы для решительной схватки с капиталом, умеющая
выбрать момент -для нанесения решительного удара и, когда
массы двинут в бой, направляющая удары по наиболее чувствительным пунктам буржуазной государственной машиньцИстория
не знает ни одного случая, когда бы всеобщая стачка конналась ниспровержением капиталистического режима, но знает
пример Великой октябрьской революции в 1917 году к России,

кончившейся победой рабочего класса, знает победу, хотя и не
полную, .финских рабочих и их Красной гвардии, над" своей
буржуазией, знает Баварскую советскюю республику," Азерббй
джанскую, Грузинскую, где власть буржуазии пала либо благодаря восстанию рабочих под руководством пролетарских партий,
либо благодаря помощи пролетарского 'государства России коммунистическим партиям соседних стран.
Да и сами синдикалисты, для проведения любого большого
выступления признают необходимость выделения так называемого
сознательного инициативного меньшинства „для руководства массой. Это инициативное меньшинство, наличие которого обеспечйвает большую организованность и успешность каждого массового движения пролетариата, есть в сущности та же партия, но
в зародышевом состоянии, в кустарном виде, в худшем издан им
Если наличие этого меньшинства увеличивает шансы на победу,
то превращение этого меньшинства в крепкую 'дисциплинированную партию увеличивает шансы на.победу в десятки раз.
Идем дальше. Надо ли пролетариату брать власть или, вернее,
создавать свои аппараты власти, после того как он разгромит
буржуазный государственный аппарат?
Синдикалисты до мировой войны'и до новых взрывов рабочей
революции после войны держались того наивного и утопического
взгляда, что рабочим достаточно опрокинуть буржуазный режим, чтоб приступить к мирному хозяйственному строительству
через синдикаты, не прибегая к организации пролетарской.власти.
Эти наивные надежды на скачек из буржуазного обществ! во
внеклассовое и безгосударственное общество, со- свободными
синдикатами производителей, направляющих хозяйство, оказались детской мечтой, когда начала развертываться настоящая
мировая революция пролетариата. Теперь все мы знаем, так знают
и все настоящие и б ы в ш и е синдикалисты, что не только
нельзя забастовкой свалить капитализм, но после победы над
ним невозможно удержаться на завоеванной позиции, не создавая крепости в виде пролетарского государства. Было бы прекрасно, еслиб ликвидация капитализма на практике протекала с
такой легкостью и быстротой, как это рисовалось синдикалистам
десять лет тому назад. История не оправдала этих надежд.
Правы оказались революционные марксисты (т.-е. коммунисты),
все время доказывавшие неизбежность довольно длительного

периода диктатуры пролетариата со всеми вытекающими отсюда
последствиями. Опыт показал, что на другой же день после
низвержения капиталистического господства пролетариату приходится защищать свои завоевания в упорной борьбе, создавать
Красную армию, создавать все аппараты, обслуживающие войну,
создавать аппарат управления хозяйством и аппараты распределения продуктов, чтоб путем величайшей экономии продержаться до восстановлеиия промышленности. Вслед за периодом
революции оказался неизбежным уже в самом начале социальной
революции период войн, а следовательно организации в государстве классов, ведущих войну. Пролетариату приходится спасать свою диктатуру, строя государство под страхом разгрома
со стороны противников, имеющих в своих руках государственные аппараты всех стран с капиталистическим режимом.
На 2-м конгрессе 111-го Коммунистического Интернационала,
происходившем в Москве летом 1920 года, очень много говорилось
об ошибках допущенных в свое время и теперь еще допускаемых
синдикалистами и к анархо-синдикалистами. Конгрессом по этому
пункту порядка дня, после оживленных дебатов, в которых приняли
участие представители организаций, стоящих на синдикалистской
точке зрения или -близкой к лей (т. Пестаииа от Союза синдикатов Испании, представители от Индустриальных рабочих
мира и т. д.), была принята особая резолюция «О роли коммунистической партии в пролетарской революции», в которой, между
прочим, говорится следующее: «Коммунистический Интернационал самым решительным образом отвергает тот взгляд, будто
пролетариат может совершить свою революцию, не имея своей
самостоятельной политической партии. Всякая классовая борьба
есть борьба политическая. Цель этой борьбы, неизбежно превращающейся в гражданскую войну,—есть завоевание политической
власти. Однако, политическая власть не может быть взята в
руки, организована и направлена иначе, как той или Другой
политической партией только в том случае, если у пролетариата
имеется в виде руководителя организованная и испытанная партия со строго определенными целями и конкретно выработанной
программой ближайших действий как в области внутренней,
так и внешней политики,—завоевание политической власти не
явится случайным эпизодом, а послужит отправною точкою дли"
тельного коммунистического строительства пролетариата.

«Та же классовая борьба требует объединения в одном центре
и общего руководства разнообразными формами движения пролетариата (профсоюзы, кооперативы, фабр.-зав. комитеты, культурнопросветительная работа, выборы и т. п.). Таким общим объединяющим и руководящим центром может быть только политическая
партия. Отказ от ее создания и укрепления и от подчинения ей обозначает отказ от единства в руководстве отдельными боевыми
отрядами пролетариата, действующими на различных аренах
борьбы. Наконец, классовая борьба пролетариата требует концентрированной агитации, освещающей различные этапы борьбы
с единой точки зрения и сосредоточивающей внимание пролетариата в каждый данный момент на определенных общих для
всего класса задачах. Это не может быть выполнено без центрального политического аппарата, т.-е. вне политической партии.
Поэтому пропаганда революционных синдикалистов и сторонников Индустриальных рабочих мира против необходимости самостоятельной рабочей партии объективно помогала и помогает
только буржуазии и контр-революционным « с о ц и а л - л е м о к р а т а м ».
«...Революционные синдикалисты ииндустриалисты хотят бороться против диктатуры буржуазии и не знают, как это делать. Они
не замечают, что рабочий класс без самостоятельной политичеческой партии,—это туловище без головы. Революционный синдикалист и индустриалист представляют собою шаг вперед лишь
по сравнению со старой, затхлой; контрреволюционной идеологией ІІ-го Интернационала. Но по сравнению с революционным
марксизмом, т.-е. с коммунизмом, синдикализм и индустриализм
представляют шаг назад...
«...Рабочий класс не может одержать полной победы над буржуазией, пользуясь только всеобщей забастовкой и тактикой
«скрещенных рук». Пролетариат должен прибегнуть к вооруженному восстанию. Кто это понял, тот должен также понять,
что отсюда неизбежно вытекает необходимость организованной
политической партии и что бесформенные рабочие союзы для
этой цели недостаточны».
Представители синдикалистских рабочих организаций, присутствовавшие на конгрессе и ближе познакомившиеся к России с
тем, что такое на деле диктатура пролетариата и рабочее госу«

дарство, какова роль коммунистической партии в этом периоде
и какова была ее роль и заслуги в победоносном октябрьском

перевороте, уехали с конгресса или убежденными коммунистами,
или во всяком случае далеко шагнувшими от синдикализма к
коммунизму.
Что же касается рабочих масс, объединяемых в революционные профсоюзы и шедших до сих пор за коммунистами, то с
момента победы пролетарской власти в России и под влиянием
ее примера, с одной стороны, вследствие приближения схватки
с капиталистическим режимом своих стран, с другой, они с каждым днем все больше и больше на кровавых уроках своих
неудач убеждаются в необходимости для победы пролетариата
мошной коммунистической партии и большими группами вступают в коммунистические партии там, где они образовались.
Если синдикалисты рабочих -организаций ближе коммунистам,
чем анархо-синдикалисты, то и между синдикалистами и коммунистами есть промежуточные организации. Такова, например,
Коммунистическая рабочая партия Германии, отличающаяся от
Германской коммунистической партии не только рядом недопустимых уклонов в сторону синдикализма, с одной стороны, и
«большевистского патриотизма», с другой, но и неправильным
взглядом на роль партии вообще и на ее взаимоотношения с
пролетариатом и другими организациями. Ошибка коммунистической рабочей партии состоит в том, что она умаляет роль
партии за счет пролетарской стихий. Это есть несомненный
уклон в сторону синдикализма, отрицающего вообще необходимость строго оформленной и дисциплинированной' политической
партии пролетариата.
Габочий класс неоднороден но своему составу. В нем есть
более" передовые, сознательные слои и более отсталые слои, часто
связанные с деревней и еще не вполне порвавшие -с мелко - " буржуазными навыками и психологией. Передовая часть пролетариата, понимающая интересы всего класса, как целого, и его
будущее, далеко не всегда идет в одну шеренгу с отстающей
частью и нередко резко расходится с ней, Еслиб коммунисты
всегда делали то; что в данный момент считает правильным вся
масса пролетариата, то им пришлось бы в 1914 году поддерживать империалистическую войну, весной 1917 г. поддерживать в
Госсии Керенского, в Англии и Америке поддерживать политику
Гомперса, Гендерсоиа и других социал-патриотических вождей
профсоюзов. Коммунистическая партия должна поднимать -до

с в о е г о уровня всю массу пролетариата, но не спускаться до
ее отсталых слоев, не колебаться вместе с ее колебаниями, не
подлаживаться под ее настроения. И в ходе русской революции
партия коммунистов не выполнила бы своего долга, есллб в
тяжелые мииуты для дела пролетариата, когда беспартийные
массы колеблются или приходят в отчаяние от неудач или тяжелой борьбы, она шла бы в хвосте за ними вместо того, чтоб
твердо стоять на своем посту, отстаивая завтрашний день пролетарского класса и всего трудящегося человечества.
Совершенно неправильным также является противопоставление
диктатуры пролетариата диктатуре партии, что в свою очередь
связано с неправильным представлением о взаимоотношениях
между классом и его партией. По этому поводу 2 конгресс Коммунистического Интернационала также сказал свое веское слово.
В резолюции о рола коммунистической партии в пролетарской
революции читаем:
«...Понятие партии следует строжайше отличать от понятия
класса. При определенных исторических данных, в рабочем классе
возможны весьма многочисленные реакционные прослойки. Задачи коммунизма не в том, чтобы приспособляться к этим отсталым частям рабочего класса, а в том, чтобы поднимать весь рабочий класс до уровня его коммунистического авангарда. Смещение этих двух понятий—партия и класс—-способно привести
к величайшим ошибкам и путанице. Так, например, ясно, что
вопреки настроению или предрассудкам известной части рабочих
масс во время империалистской войны, рабочая партия должна
была во что бы то ни стало выступить против этих настроений
или предрассудков, отстаивая исторические интересы пролетариата, которые требовали со стороны пролетарской партии объявления войны войне».
Анархисты и меньшевики особенно усердно кричат о захвате
власти коммунистами, о подмене диктатуры масс*длктатурой партии как раз в такие моменты, когда малосознательные слои
пролетариата больше всего бтстают от партии своего класса,
наименее стойкие—больше всего колеблются в критические моменты. Если здесь есть противоречие между партией и
отсталыми слоями пролетариата, то такое же, какое существует
между ударными частями армии, не покидающими позиций ни
при какиХ трудностях,»и между рядовыми бойцами, способными
отступить в критический момент.

Это преувеличение роли беспартийной рабочей массы и преуменьшение роли и значения партии в виде определенных оттенков и уклонов замечается и внутри коммунистических партий
особенно в периоды политических кризисов, классовых сдвигов
и неудач в борьбе. Излишняя впечатлительность по отношению
к настроениям отсталых масс пролетариата в такие моменты особенно вредна, потому что является оборотной стороной уменьшения
веры в партию, в ее силы, в правоту намеченного ею пути. Эти
уклоны в сторону стихийности могут быть настолько сильны,
что толкают отдельных лиц на выход из партии. В период диктатуры пролетариата в России такой момент после веснЬ и лета
1918 года наметился весной 1921 г., как результат утомления
отдельных слоев пролетариата, четыре года находившихся в капиталистическом окружении, голодающих и не получающих
столь страстно ожидаемой помощи от европейского пролетариата.
Усиление монархических настроений происходит на родине диктатуры пролетариата и классической коммунистической партии
как раз в то время, когда в мировом масштабе, среди пролетариата всех стран, происходит как раз обратный процесс.
В процессах огромного масштаба и всемирно-исторического
значения, происходящих с участием десятков миллионов людей,
такие явления бывают, как бывают встречные теченпя в виде
отдельных ручейков в огромной реке, катящей всю массу своих
вод к морю.
Тот факт, что цитированная выше резолюция 2 конгресса
Коминтерна была принята всеми участииками его единогласно,
несмотря на присутствие на конгрессе значительной группы синдикалистов или близких им по настроению депутатов, показывает, в каком направлении идет и будет итти масса рабочих синдикалистов и анархо-сивдикалистов Европы и Америки. Если
русский анархизм *), связавшийся в своем большинстве с клас') Должен оговориться, что эти характеристики не относятся к тем анархистам, которые Отрицательно относятся к вооруженной борьбе с Советской
властью, имеют достаточно такта, чтоб не набрасываться с бешенством на
нее в наиболее тяжелые моменты ее борьбы с капиталистическим миром и
кулацкой контр-революцией и, как, например, группа Гордина, признают
историческую неизбежность существования периода диктатуры пролетариата
и пролетарского государства со всеми вытекающими отсюда тактическими выводами для анархизма.

совым движением кулачества против диктатуры пролетариата,
определенно вырождается в лице махновщины в контр-революционньгй фактор, то на западе, наоборот, синдикализм и анархосиндикализм, связанный с пролетарским движением, отбрасывает
иллюзии о социальной революции без вооруженного восстания
и завоевания власти пролетариатом, преодолевает анархическую
боязнь железной дисциплины партии и пролетарского государства
и определенно идет навстречу коммунистической программе и
тактике.
Тем самым все, что есть пролетарского в синдикализме и анархо-синдикализме, в период великой размежевки во всем мире
перед боем становится на сторону диктатуры пролетариата и
коммунизма; все, что есть в анархизме мелко-буржуазного и мещанского, собирается в один нарыв на другом полюсе; чтоб сыграть роль левого прикрытия для старого мира накануне его гибели, либо после его гибели выступает в роли его мелко-буржуазного ариергарда, отстреливающагося от пролетарской диктатуры
как это имеет место в советской России.

Русский анархизм в 1921 году.
Как и в 1918 году, так начиная с весны 1921 г. нам, коммунистам, приходится снова возиться с анархистами и вести с ними
усиленную борьбу ввиду новой волны анархических настроений
в стране.
Рассмотрим же более подробно, чем объясняется усиление
анархических и мелко-буржуазных-эсэровских настроений весной 1921 года, какие лозунги выбрасывают анархисты, кто
является их временными спутниками в этот период и, наконец,
куда могла бы привести страну и революцию победа анархо-эсэровской контр-революции.
Прежде всего бросается в глаза несомненное сходство в не') Анархисты, выступающие против диктатуры пролетариата с оружием в
руках, считают себя тем не менее более «левыми», чел коммунисты, и более
их страшными для капитала. Как известно, равнодействующая истории
складывается из того, что делают люди и классы, а не из того, что они
«думают> при этом. Аплодирующий Кронштату Милюков не возражает против
того, что делающие восстание против Советской власти анархисты считают
себя левее коммунистов.

которых пунктах между положением республики в 1918 году и
между положением в 1921 году. Три года назад, как мы уже
указывали выше, республика ^переживала двойной кризис: й
вследствие натиска ço стороны международной и внутренней
контр-революции, заставлявшей мобилизовать силы для обороны,
и вследствие внутреннего продовольственного и промышленного
кризиса, порождавшего глухое недовольство в массах и сопротивление дисциплине,- и ограничениям пролетарского государства. Анархические настроения находили себе поддержку не только среди деклассированных бандитских элементов, но среди
крестьянства, а также среди отсталой части рабочих.
Весной 1921 года внешнее положение республики было более
благоприятно, чем когда-либо, за то внутренний кризис был более
серьезен, чем в 1918 году. Как и три года назад, демобилизация армии выбрасывает десятки тысяч людей, выбитых из колеи трудовой жизни. Разорение крестьянского и казачьего хозяйства, особенно в районах, где происходила гражданская война, или был повторный неурожай, делает для многих демобилизуемых невозможный ли очень трудным немедленное возвращение к мирному труду. Три года войны, связанные с отрывом от
труда, создают и соответствующую психологию и наклонности
жить военной профессией. Отсюда развитие бандитизма и анархических идей и успех среди этого элемента деклассированных. Среди
крестьянства недовольство существовало, главным образом, вследствие разверстки, которая в неурожайный 192Ѳ год была особенно
тяжела длядеревни. Крестьянство не против государства, давшего
ему землю и отстоявшего при помощи Красной армии эту землю в
войне с помещиками и капиталистами. Но оно против государства,
проводящего систему разверстки и не дающего пока крестьянам
нужных им продуктов. Этим объясняется сочувствие известных
слоев крестьянства анархо-эсэровскому движению в Поволжья
и на Юго Востоке, т.-е. в хлебных районах, которые больше всего
давали государству до сих пор, а получали по сравнению с тем,
что давали, меньше. С заменой разверстки натуральным налогом
устраняется важнейшая причина недовольства крестьян в производящих губерниях. Это должно привести к изменению настроения деревни и к увеличению недоверия крестьян к анархизму, неспособность которого к хозяйственному строительству
слишком ясна для каждого труженика.

Что касается рабочих, то недовольство отсталой части рабо*
чих Советской властью весной 1921 года кажется с первого
взгляда совершенно непонятной. Ведь если Советская власть требовала в 1920 г. больших жертв от крестьянства, тоне только
для Красной армии, но и для рабочих, для восстановления промышленности. Рабочие не могут Сыть н е д о в о л ь н ы т е м ж е
с а м ы м, ч^е м н е д о в о л ь н ы к р е е т ья и с, пото.чу что у в е л и ч е н и е р а з в е р с т к и на к р е ст ь я и е с т ь у в е л и ч е н и е пайк а д л я р а б о ч и х . Однако недовольство иа-лицо,и между
прочим- недовольство этой же разверсткой и отсутствием свободы торговли. Это доказывает, что отсталая часть рабочих находится под влиянием крестьянских настроений и начинает защищать не своп, не рабочие, а крестьянские интересы. Все это не
надолго, эти настроения временны и отлетят при первой действительной и ощутимой угрозе интересам пролетариата. Но пока. такие настроения—факт и усердно используются анархистами
и белогвардейцами для их целей.
Вторая причина недовольства рабочих — общее истощение и
усталость в результате семилетней войны и невероятного голода,,
нужды. Когда Советской власти, несмотря на неурожайный год
и благодаря успешндй работе Наркомнрода, удалось значительно
улучшить снабжение рабочих в сравнении"* с 1919 годом, это
недовольство не проявлялось. Но'как тоіькоквесне вследствие
расстройства транспорта от недостатка топлива и вследствие кулацких восстаний в Сибири пришлось сократить паек, недовольство проявилось весьма заметно. Это недовольство, конечно
временное, как временны перебои в доставке продовольствия,
как временно (до нового урожая) общее сокращение пайка. Но
общее недовольство рабочего класса медленными успехами хозяйственного строительства на новой основе должно существовать довольно длительный промежуток времени и анархистам и
после 19.21 года будет почва для их демагогии.
Дело в том, что восстановление нашей промышленности естественно начинается не с увеличения производства продуктов
потребления, а с расширений заготовок сырья, топлива, ремонта,
транспорта, восстановления орудий производства и затем уже
распространяется на предметы потребления. В этот первый период хозяйственного возрождения трудовые усилия всех рабочих в- целом, как класса, не дают еще заметных улучшений в

потреблении и с точки зрения «политической экономии» обывателя трудовые затраты как будто не дают ощутительных плодов. Так вновь строющийся большой дом, когда еще не выведены стены и не готова крыша, не дает защиты от холода, дождя и ветра своим строителям даже в том размере, в каком
давала полуразрушенная лачуга, которую новый дом должен заменить. Этот период первоначального социалистического накопления, создание предварительных условий всякого производства
может „быть сокращен для пищей России, получившей от капитализма очень жалкий инвентарь, лишь благодаря торговле с
заграницей и использования иностранной техники и капитала
в виде концессий (в случае задержки революции на Западе).
Этот период страна пробежала бы несравненно быстрей, еслиб
на Западе одержала победу пролетарская революция и машинная техника Запада в огромном размере была бы приложена к
нашему сырью. Но, пока выкарабкиваться из глубокого развала
приходится России собственными силами,—этот трудный путь не
все в состоянии выдержать и не у всех достаточно терпения и
энергии, чтоб не приходить в отчаяние от медленных результатов. И здесь уставшего рабочего, ожидавшего после ликвидации фронтов быстрого улучшения своего положения и получившего его лишь в небольшом размере, поджидает анархист
со своими лозунгами, обещающими жареных рябчиков с неба.
Неудивительно, что находятся такие, которые аплодируют анархистам, хотя эти аплодисменты есть с точки зрения всей обстановки классовой борьбы лишь крик отчаяния и стон усталости.
Наконец, на рабочие массы несомненно оказывает действие
бюрократизм советского аппарата, его неподвижность, неповоротливость при удовлетворении обыденных нужд рабочего и
слабые результаты в борьбе с этими недостатками. И здесь всех
недовольных поджидает анархист с лозунгами: долой государство, долой Советскую власть, да здравствуют вольные, независимые советы. Сочувствие анархистам в этом пункте также имеется, недовольные бюрократизмом отводят свою душу, поддакивая анархистам, хотя подавляющее большинство их не против
Советской власти и советского государства, а против бюрократического извращения в этом рабочем советском государстве.
Рассмотрим теперь лозунги анархистов весной 1921 года. Эти
лозунги в области политической таковы: долой коммунистов,

долой централизованное советское государство, да здравствуют
вольные советы. В области экономической: анархисты требуют
уничтожения централизованного управления промышленностью
и передачу управления промышленностью либо профсоюзам, либо передачи каждой фабрики рабочим данной фабрики (фабрикикоммуны). В области распределения анархисты против хлебной
монополии и монополии на сырье, против натурального налога
и за свободный обмен рабочих с крестьянами продуктами их
труда.
Посмотрим теперь, к чему бы привело на практике осуществление этих лозунгов в России при данном соотношении сил,
между классами внутри, при продолжающемся окружении ее
враждебными капиталистическими странами извне.
Начнем с вольных советов и изгнания коммунистов. Допустим, борьба за это началась. На весь период борьбы страна долж*
на находиться в состоянии отчаянной гражданской войны. Пример Кронштадта показывает, что борьба будет упорной и кровавой. Первым результатом, не возбуждающим ни у кого никаких сомнений, будет несомненно приостановка всей промышленной жизни в стране, паралич транспорта и перерыв снабжения
рабочего класса йродуктами с хлебных окраин России. Это
первое.
Допустим далее, что лозунг «вольных советов» осуществлен,
теперешняя Советская власть уничтожена, коммунисты разбиты.
Прежде всего это означает выход из боя, вычеркивание из списков борющихся сил наиболее сознательного и сплоченного авангарда рабочего класса, т.-е. уничтожение важнейшей силы в
борьбе с капиталом. Силы победителей состоят из анархо-эс-эровского и кадетского блока. Ведь известно, что Милюков за Кронштадт и за «вольные советы» на первой стадии борьбы, потому
что буржуазии важно прежде всего свалить большевиков, т.-е.
диктатуру пролетариата. Что будет дальше?
Если вольные советы будут анархические и будут всерьез против возвращения к власти капиталистов, то эти советы немедленно подвергнутся нападению как со стороны иностранного
капитала, так и со стороны белогвардейцев извнутри. Чтоб успешней отражать натиск, советам придется сплотиться, иметь общий
центр, общие военные силы, общие финансы, т.-е. придется
вернуться к тому самому положению, которое было при больАшрхизм и коммунизм.

7

шевиках и было не по их капризу или произволу, а потому,
что пролетариат в борьбе с буржуазией делается в десять раз
сильней тогда, когда он организуется, как класс, в государство.
К чему же тогда огород городить? К чему провозглашать вольные советы вместо централизованных советов? Однако, еслнб
даже вольные
советы начали сплачиваться, раз авангард
пролетариата вышел из боя и вся его организация разрушена,
то победа кадетско-эс-эровской контр-революции была бы неизбежна.
Эта победа была бы еще более легка в том случае, еслиб
«вольные советы» стали бы бороться по отдельности, врассыпную, боясь организоваться в государство советов. Они были бы
придавлены белогвардейцами по одиночке в кратчайший срок.
Таким образом, еслиб мечта анархистов осуществилась, и коммунисты были бы разбиты, на другой же день в борьбе анархистов с кадетами и эс-эрами последние при поддержке иностранного капитала в кратчайший срок разгромили бы своих товарищей по противоболыиевистскому блоку и у власти оказалось
бы что-либо вроде Учредительного Собрания, а затем какойлибо белый генерал. Дело в том, что после разгрома коммунистов и после разгрома мелко-буржуазных бунтарских элементов,
руководимых анархистами, началась бы борьба между эс-эрами
и кадетами. В этой борьбе либо эс-эры и все соглашатели вообще сдались бы кадетам без боя, либо были бы разбиты
белогвардейцами, как это было при Колчаке или в Венгрии после падения Советской власти, потому что буржуазно-помещичий
блок Милюкова скорей бы получил поддержку иностранного капитала, чем Виктор Чернов и компания. А так как русская буржуазия экономически теперь совершенно обессилена и должна
находиться на содержании у иностранных капиталистов, чтоб
стать у власти и приступить к восстановлению буржуазного хозяйства, то финал всего движения, начатого с «вольных советов», был бы один. Россия—колоний международного капитала.
Если взять всю обстановку теперешней борьбы труда с капиталом во всем мире и в целом и оценить теперешний натиск мелкобуржуазной контр-революции на Советскую власть, отбрасывая мелочи и частности, то вывод будет один. Под прикрытием «левых»
анархических лозунгов наступает мировой капитал. Он не посылает вперед белого генерала в н а ч а л е , который бы сразу раскрыл

глаза массам, они хотят получить его наверняка „в к о н ц е . И
именно поэтому капиталисты и их умные вожди, как Милюков,
аплодируют бешено выступающим против Советской власти анархистам, как своей пехоте, берущей на себя начало боя. Дурачащие массы, анархисты сами достаточно одурачены и не понимают смысла тех событий, в которых участвуют.
Но главные силы, между которыми идет борьба, т7-е. бур.
жуазия во главе с кадетом Милюковым на одной стороне и
сознательный пролетариат во главе с коммунистической партией
на другой, хорошо знают, между кем идет борьба и что поставлено на карту. Обыватель увлекается внешностью, его сбивают с толку слова, революционный обыватель, революционный
мещанин из анархического лагеря придает больше значения тому, что он х о ч е т , ч т о с е б е п о с т а в и л ц е л ь ю , в о ч т о
с а м в е р и т . Но настоящий Политик, подлинный вождь класса
меньше всего верит словам. Объективный результат борьбы определяется не комбинацией слов, которые произносятся в начале боя, à комбинацией сил борющихся классов и тем соотношением этих сил, к о т о р о е с к л а д ы в а е т с я в к о н ц е б о я ,
к о г д а п е р е д о в ы е ш е р е н г и в ы й д у т из с т р о я , Кадет
Милюков аплодирует кронштадтцам и одновременно кричит
«цыц» белогвардейцам. Почему? Потому, что он совершенно трезво и правильно понимает интересы своего класса. Сначала против большевиков надо выпустить силы, которые гораздо ближе
в конечном счете К Советвкой власти, чем к диктатуре буржуазии. Это междоусобие во враждебном буржуазии лагере в н а ч а л е б о я лишь укрепляет ее шансы на победу в к о н ц е .
Милюков знает, что кронштадский матрос, который вместе с
питерским пролетарием прогонял его и Керенского от власти
и разгонял Учредилку, что этот матрос не будет опорой власти
Милюкова, когда дл'я нее пробьет час. Но если этот матрос
идет войной на большевиков, то, во-первых, тем меньше этих
матросов останется к моменту воцарения Милюкова и тем, вовторых, больше, будет перебито большевиков. Правда, эти матросы и руководящие ими анархисты идут под лозунгом «вольных советов». Милюков не любитель советов вообще, а тем более еще вольных, но он все же аплодирует. Он делает это,
потому что не боится страшных для глупых буржуа слов. Он аплодирует не словам о «вольных советах», а той сути дела, которая
7*

с ними связана, он аплодирует власти капитала, ради которой
стараются (хотя и мечтают об обратном) более «левые», чем
большевики, анархисты.
Коммунисты так же понимают, кто ведет на них атаку под
анархическими лозунгами. И как мало Милюков верит в действительную «левизну» вольных советов, так'же мало верит в них
каждый коммунист. И чем бешеней аплодируют анархистским
мятежникам господа Милюковы, тем тверже, беспощадней и решительней будет вести с ними борьбу партия коммунистов, всячески разъясняя трудящимся массам, что мелко-буржуазно-анархическая контр-революция есть лишь первая линия огня буржуазно-помещичьего похода на советскую Россию.
Таковы были бы неизбежные последствия победы анархической
контр-революции в области политической. Теперь посмотрим, к
чему привело бы в теперешней России осуществление их мудрой экономической программы, если можно вообще говорить о
какой-либо анархической программе.
Допустим, воцарились «вольные, советы», фабрики превратились также в вольные коммуны, и в тот же день возникает вопрос у. каждой фабрики, откуда взять топливо и сырье? Для
этого нужна всероссийская организация топливоснабжения, потому что не может одновременно тот же Сормовский завод делать паровозы, рубить и возить дрова, заготовлять нефть в Баку
«I везтн по Волге, иметь свои рудники в Донецком бассейне и
т. д. И для лесных заготовок нужег^план на целый сезон, нужны запасы продовольствия для лошадей и людей, а при недостатке натурального фонда для привлечения крестьян к гужевой
повинности не обойтись без принуждения. Наконец, для распределения топлива также нужен известный план на всю страну,
чтоб сырье и топливо не использовалось целиком лишь ближайшими, фабриками и заводами. Одним словом, фабрикам-коммунам пришлось бы или немедленно создать всероссийское управление промышленностью по известному плану, т.-е. восстановить
разрушенные советы народного хозяйства и В. С. H. X., либо
предоставить промышленности разваливаться, пока не будет сожжено все топливо и выработано все сырье и не наступит смерть
для всей индустрии страны. Правда, часть анархистов (анархосиндикалисты) не против организации промышленности, они
стоят лишь за то, чтоб каждой отдельной отраслью управлял

-

у>1

-

соответствующий союз, а каждым заводом—рабочие комитеты, составляющие часть союза. Но совершенно очевидно, что кроме
вопросов, связанных с организацией отдельной отраслью промышленности, есть вопросы, касающиеся всей промышленности
в целом. Взять хотя бы тот же вопрос о распределении топлива
и сырья, о транспорте и т. д. Таким образом союзам для общего руководства хозяйством неизбежно пришлось бы организовать тот же Высший Совет Народного Хозяйства. Во-вторых!
для организации отдельной отрасли промышленности нужна централизация и по линии союза. Одни предприятия надо расширить, другие сократить, третьи закрывать. А это значит «вольные
советы» не будут уже вольными в важнейшей отрасли своей
деятельности и фабрики-коммуны не будут вольными коммунами.
Либо наоборот, если рабочим каждого завода дано будет право
направлять производство с точки зрения интересов данного предприятия, а не в интересах всего хозяйства в целом, тогда каждый завод будет делать то, что он сам находит нужным, хотя
бы во вред общему плану производства в стране. Тогда прощай
единое хозяйство и прощай все те выгоды^ которые коллективное хозяйство имеет над капитализмом! Мы не говорим уже о
том, что в современной России это означает полный развал промышленности и распадение ее на отдельные куски и быстрая
ее смерть, чего, разумеется, не желает ни один рабочий, даже
из тех групп, которые по недостаточной сознательности и пониманию интересов всего класса сочувствуют анархистам.
Но еще к большим бедствиям привела бы проповедуемая анархистами система распределения. Они проповедуют вольный товарообмен между рабочими и крестьянами. Посмотрим, что это
значило бы в современной России.'
Допустим, перед нами рабочие мануфактурной фабрики. Они
счастливцы, потому что им есть что менять. Товар их бойкий,
деревне нужен, на него можно наменять много продовольствия.
Но на что будут менять паровозы рабочие паровозостроительного
завода, железнодорожных мастерских, рельсопрокатных заводов,
что будут менять рабочие центральных электрических станций,
водопроводов, рабочие в шахтах и рудниках, судоремонтные рабочие и т. д. и т. д. А все эти рабочие не только нуждаются
в хлебе, который должен быть выменен, но и в самой мануфактуре, которая идет в обмен. На все это они имеют полное пра-

во. Ведь мануфактура отнюдь не есть продукт труда лишь ткачей
и красильщиков. В ней есть доля труда прядильщиков, рабочих
хдопкочесальных заводов, производителей хлопка, железнодорожников, везших хлопок из Туркестана, рабочих на заготовках
дров для мануфактурных фабрик и железных дорог, рабочих
нефтяных промыслов и Донецкого бассейна, всех производств,
обслуживающих транспорт, всех производств, обслуживающих
заводы, работающие на трааспорт и т. д. Пройдясь так мысленно
по всей промышленности, мы убедимся, что каждый аршин мануфактуры есть продукт труда всего пролетариата, занятого в
промышленности. Так же обстоит дело с плугами, гвоздями,
паровозами, водой, идущей по трубам большого города, электрической энергией и т. д. А отсюда вывод. Менять продукты
промышленности имеет право не та группа рабочих, которая выпускает последней эти продукты нз производства, а весь рабочий
класс, потому что в каждом продукте есть доля труда каждого
рабочего страны. Таким образом, не рабочие мануфактурных фабрик должны менять мануфактуру, как свою собственность, а весь
рабочий класс.- Он должен распределить внутри себя, сколько
находит нужным и остаток пустить в товарообмен, с тем, чтоб
и продукты, полученные из деревни в обмен, также поступили
в распределение всего рабочего класса. Иначе не может быть
с пролетарской точки зрения. Но ведь это означает создать орган распределения продуктов промышленности и земледелия в
стране, т.-е. создать то, что есть сейчас. На горизонте вновь
появляется ненавистный Наркомпрод, как раньше неизбежно появлялся В. С. H. X. Таким образом анархическая бсуітовня о
вольных советах и о свободном товарообмене оказывается вздором. Слова как будто что-то обещают и как будто означают
какое-то огромное изменение в сравнении с /теперешним порядком и на деле означают в л у ч ш е м с л у ч а е возвращение к
тому, что есть.
В худшем же случае анархическая проповедь может означать
следующее. Вольный обмен начинают те, кому есть что менять.
Те же мануфактуристы извлекают первое время все выгоды от
своего положения, как выпускающие в свет материю. Но очень
скоро их благополучию должен притги конец. Никто не согласится заготовлять им топливо, везти хлопок, работать на транспорт И т. д. и -мануфактурная промышленность должна будет

ехать. Вольный обмен окажется лишь расхищением одной частьк
рабочих общепролетарского имущества. Этот вольный обмен имеет
смысл лишь по отношению к кустарям, по отношению же к рабочим крупнейших и важнейших предприятий (транспорт и тя
желая индустрия) он звучит насмешкой. И здесь анархисты играют лишь на собственнических инстинктах отдельных групп
рабочих и дают экономическую формулу товарообмена не пролетариата, а мелкому хозяйчику, что вполне отвечает всей природе анархистов вообще.
Но вольный обмен при вольных советах означает для рабочих еще и следующее. Во-первых, вольные крестьянские советы
тех районов, где имеются ссыпные пункты, не дадут вывозить
в города хлеб и оставят его у себя. А это приведет к томучто пока анархисты не доказали своих талантов в области заготовки, все, что заготовлено для рабочих Советской властью,
останется в деревне и пролетариат будет вымирать от голода.
Во-вторых, это приведет к следующему. Теперь Советская
власть, делая уступку крестьянам, отменила разверстку, введя
вместо нее натуральный налог. Щедрые анархисты объявляют,
этот налог ненужным и несправедливым. Что обещает эта справедливость добрых анархистов для пролетариата, видно из такого простого рассвета. В настоящее время наша промышленность в среднем вырабатывает 15% много 2 0 % того, что вырабатывалось до войны. Например, мануфактуры вырабатывается
так мало, что ее даже не хватает для самого рабочего класса при
голодной норме (предположено выработать в 1921 г. боо миллионов арщ. но вряд ли будет выработаны больше 350 мидл.
ІІри удовлетворении рабочих но голодной норме, их семейств,
потребностей больниц, школ и т. д., на товарообмен останется
менее юо миллионов аршин). Из всех остальных продуктов
промышленности для обмена с деревней может быть уделена
весьма небольшая часть, на которую можно выменять столько
продуктов, что их хватит на прокормление рабочего населения
на два-три месяца в год.
Откуда же взять остальные продукты?
Советская власть назначает натуральный налог, который должен первое время давать главную массу продуктов продовольствия для рабочих. То, что будет взято натуральным налогом,
сложенное с тем, что будет получено путем товарообмена, и

даст тот фонд, которого хватит на содержание пролетариата.
Натуральный налог, таким образом, есть заем, который делает
промышленность у земледелия, рабочий у крестьянина, город
у деревни, социализм у мелкого производства, пока не налажено крупное производство. Это еще не налаженное производство первое время дает меньше, чем требует, и только, ставши
на ноги, начнет окупать себя и вернет крестьянину долг. Без
такого займа промышленность восстановить нельзя, спасти городских рабочих от верной голодной смерти путей нет.
Анархисты, выступая против натурального налога, готовят голодную смерть пролетариату и приостановку всей нашей промышленности. Да и само крестьянство, которому первое время
должна казаться очень выгодной отмена натурального налога,
в дальнейшем увидит, что эта выгода покупается слишком дорогой ценой. Если промышленность развалится, то не может
не развалиться и земледелие, даже мелкое крестьянское земледелие. Крестьянское хозяйство и его судьба теснейшим образом
связаны с судьбой крупной промышленности. Все надежды на
поднятие крестьянского хозяйства связаны с улучшением сельско хозяйственных машин, использованием тракторов, употреблением искусственного удобрения и т. д. Поэтому та политика,
которая губит промышленность, губительна и для земледелия.
Таким образом, мы приходим к тому совершенно очевидному
для каждого рабочего выводу, что выступление анархистов под
лозунгами вольных советов и вольного товарообмена по своим
неизбежным последствиям, с одной стороны, являются приглашением к власти господина Милюкова, а с другой стороны готовят гибель промышленности и голодную смерть рабочему
классу. Правда, сами они этого не хотят. Но кому от этого
легче? И Чернов не хотел видеть у власти Колчака, когда собирал Учредительное Собрание в Самаре.
В заключение нам необходимо сказать еще несколько слов
о тех бешеных нападках, с которыми налетают анархисты на
наш государственный аппарат, и в особенности о их демагогических выступлениях в связи с недостатком советского аппарата.
Анархисты нападают на Советскую власть, ссылаясь на ее недостатки, не для устранения этих недостатков, а для устранения
Советской власти. Они приглашают рабочих поступать для истре-

бления тараканов в доме, как поступил один умный домовладелец, который поджег дом с четырех сторон. И именно потому»
что недостатки Советской власти нисколько не печалят анархистов, Возбуждают в них чувство злорадства и используются ими
для агитации за поджог всего советского дома—в этом пункте
им должен быть оказан самый решительный отпор от всех рабочих. Борьба честных сторонников Советской власти с недостатками этой власти и с злоупотреблениями ею в корне отличается от поведения анархических демагогов, потому что у первых
дело идет о том, чтоб путем уничтожение этих недостатков
укрепить Советскую власть.
Под этим же углом зрения надо рассматривать и борьбу с
тем неравенством в распределении, которое вынуждена временно терпеть Советская власть. Донецкому шахтеру мы даем
больше, чем рабочим других отраслей, потому что лишний пуд хлеба, отданный углекопам в тот период строительства хозяйства,
когда от каменного угля зависят все наши успехи, даст больший
результат, чем пять пудов, отданные в другие отрасли промышленности.
Не равенсво распределения здесь нам хозяйственно выгодно
и мы слишком нищи для того, чтоб позволить себе роскошь
равенства. Так же обстоит дело и с неравенством в распределении всюду там, где это неравенство хозяйственно и политически неизбежно и вызывается нуждами дела. Все эти соображения, которые могут быть подтверждены цифрами, нисколько
не удерживают анархистов от того, чтоб выступать ярыми сторонниками равенства, срывать систему ударности снабжения,
хотя бы абсолютное равенство было прямым убытком в период
восстановления промышленности.
Что же касается излишков, привилегий и неравенства, не
вызываемых нуждами хозяйственного строительства и политической борьбы, то коммунистическая партия ведет с ними решительную борьбу, особенно усиливающуюся после сентябрьской
конференции партии в 1920 году. Но борьба коммуниста и
сторонника Советской власти в корне отличается здесь, от борьбы
анархистов или буржуазных радетелей о равенстве, потому что они
сознают, какую незначительную роль играет все это зло в сравнении со всей суммой завоеваний ^Советской власти. Все эти
недостатки и неравенство должны показаться величине й с бу-

лавочную головку в сравнении с тем неравенством, которому
положила конец октябрьская революция пролетариата и которое
воскресло бы при власти Учредилки или диктатуре Милюковых. Огромные завоевания, которые уже сделаны Советской
властью и коммунистической партией, трехлетняя геройская,
успешная борьба па фронтах со всем мировым капиталом, грандиозная работа, начатая в деле хозяйственного переустройства,
и величайшие завоевания для трудящихся, которые обещают
ей успехи, наконец самый факт существования зѴ 2 года рабочей власти в огромной стране представляют из себя такой величайший факт в истории всего человечества, что все указанные недостатки, даже помноженные на два и на три, должны
казаться в сравнении с достигнутым незаметной кучкой навоза
у подножья высокой горы. И только жалкий обыватель и мещанин, только навозный жук, копающийся в этой куче мусора,
которая заслонила собой для него горизонт, не видит за бугорком грязи и навоза всего величия и красоты красного Казбека
пролетарской диктатуры.

Заключение.
Путь от капитализма к коммунизму—долгий, тяжелый, трудный
путь. Тот, кто этого ис понимает, тот не сделает этот путь короче. Наоборот, лишь тот, кто понял историческую неизбежность
переходного периода, может сократить дорогу к будущему,
способствуя в меру своих сил более быстрому прохождению
каждой очередной ступени.
Мы не знаем, как будет протекать строительство коммунистического общества на Западе после победы европейского пролетариата над буржуазией. Но для советской России на основании опыта 3-х с половиной лет пролетарской диктатуры, мы
можем уже наметить известные этапы.
Первый период. Октябрьская революция." Массы охвачены
порывом разрушения буржуазно-помещичьих институтов власти
и экономического господства. Основные, господствующие настроения революционных рабоче-крестьянских масс в этот период—глубокий вздох облегчения от гнета и зверств буржуазнопомещичьего государства, от ужасов грабительской войны, от
цепей царской казармы, от тисков капиталистической дисциплины

на фабрике, от дворянской земельной кабалы, от разорительных налогов. Советы рабочих, солдатских, крестьянских депутатов в это время—прежде всего органы разрушения старого
строя, органы учета оставшегося от старых хозяев имущества,
часто органы раздела этого имущества. Элементарный порядок,
вводимый новыми органами тяжел для экснлоататорскнх классов, легок и нечувствителен для трудящихся масс. Каждый новый декрет центральной Советской власти (почти не ощущавшейся на местах, как центральная власть), каждое постановление местного совета—были в большинстве либо призыв к дальнейшему разрушению старого, либо освещением того, что уже
разрушено массами. Это новое законодательство приветствовалось
массами, как осуществление их диктатуры, оно давало выход
накопившемуся негодованию угнетенных против вековых угнетателей, было местью освобожденного труда против кузнецов
его кандалов. Советы в этот период обсуждают и решают вопросы, доступные пониманию и глубоко волнующие каждого труженинка. Поэтому понятен тот интерес, с каким относились
рабочие массы того периода к работе советов, как ломились в
места заседаний, как жадно слушали доклады своих избранных,
как внимательно читали напечатанные постановления, как быстро
готовы были схватиться за винтовки при малейшей угрозе своему
органу власти, своему совету от контр-революции.
Но праздник революции длится не долго. Праздник пролетарской революции в особенности поторопились сократить враги
рабочего класса. Начинается борьба с окраинной контр-революцией, с германским империализмом, с чехо-слбвацким восстанием
и Антантой. Революция, чтоб победить, должна уметь защитить
себя в войне. Для войны нужна армия, для создания сильной
армии нужно крепкое государство, для крепкого советского
государства нужна твердая пролетарская дисциплина, нужны
органы власти, способные эту дисциплину установить, нужны
массы, готовые этой дисциплине подчиниться.
С другой стороны, война—это значит огромный расход материальных ценностей, ргарых запасов немного, частью они
истрачены за время праздника разрушения. Нужно налаживать
производство, нужна рабочая дисциплина на социалистической
фабрике, необходимы жертвы от крестьянства, излишки крестьянского хозяйства. Разрушать легко—создавать трудно, получать

с революции не то, что жертвовать для революции. Праздники
кончились, начались трудовые будни пролетарской республики.
Советы из органов разрушения буржуазного строя превращаются
в органы самодисциплины трудящихся, их принуждение распространяется теперь не только на буржуазию, но и на тех из
трудящихся, которые позабывают о своих обязанностях в борьбе
с буржуазией. От революции отпадает кулачество, выступавшее
со всей рабоче-крестьянской массой, 'когда шел раздел помещичьего добра, и отвернувшееся от нее, когда нужно было отдать государству излишки своего хлеба. Значит, нужно усилить
государственный аппарат в пределах, которых требовали интересы подавления нового сопротивления. От революции отпали
шкурнические элементы рабочего класса, развращенные старым
режимом. Значит, надо усилить государственный аппарат, чтоб
преодолеть сопротивление пролетарской дисциплине и здесь.
Интеллигенция продолжает саботаж, контр-революция устраивает
один заговор за другим—значит нужно усилить аппараты борьбы
с контр-революцией. Крестьянство, утомленное предыдущей войной, неохотно идет на новые мобилизации, а враги напирают
со всех сторон—значит надо усилить аппарат военного принуждения и победить дезертирство. Запасы тают, производство сокращается, нужно с величайшей экономией распределять остатки
нефти, угля, металла—значит нужно усилить централизованные
аппараты распределения, с одной стороны, аппараты управления
промышленностью—с другой. Наконец, есть целый ряд общественных потребностей республики, для удовлетворения которых также
необходимы соответствующие государственные органы (народное просвещение, народное здравие, социальною обеспечение и
т. д.). Так под ударами гражданской войны, с одной стороны,
на почве борьбы с голодом и разрухой хозяйства, с другой, для
удовлетворения культурных потребностей страны сложился крепкий скелет пролетарского государства, который является одновременно и органом непосредственной борьбы с экенлоататорами
и- органом управления хозяйством. К койцу первого периода
гражданской войны, к концу ликвидации белогвардейских фронтов и начала пояумирного состояния (конец 1920 г.) государственный аппарат вполне сложился. К этому моменту заканчивается
первая стадия этого Bfoporo периода, периода построения аппарата, и начинается вторая стадия этого же периода.

На этой второй стадии, в которой мы находимся в 1921 году,
очередной задачей становится совершенствование, упрощение и
сокращение государственного аппарата, с переводом максимального количества сил на производство. Ликвидация основных
фронтов позволяет обратить на эту сторону внимание партии и
советских органов республики. Полумирный период даст возможность сократить численно армию. Это означает возвращение к
труду многих сотен тысяч рабочих и крестьян и сокращение
самого военного аппарата.
При строительстве советского аппарата многие органы распухли вне всякой меры, без малейшей нужды^. для дела, а некоторые органы целиком были лишними с самого момента их
организации. Эта неэкономность, расточительность при создании
государственных аппаратов в значительной мере объясняется следующими причинами. Пролетариат разрушил до основания аппарат старого государства. При постройке же своего аппарата ои
вынужден был использовать людской материал разрушенного государства. Этот людской элемент, приспособленный для работы
в старом аппарате, вышколенный применительно к его потребностям, обладающий навыками, приобретенными в предыдущую
эпоху, автоматически стремился к размещению и сцеплению в
сотрудничестве по старым скрепам. А так как-низшие ячейки в
большинстве формировались 'не коммунистами, а спецами всякого
рода, так как старый служилый элемент оказался при новой
постройке не только в роли кирпичей, но и в роли каменщиков, то здание советских органов во многом оказалось похожим
на старое, а главное—оказалось похожим на старое в решающем
пункте—в смысле огромного количества привлеченных к аппаратам сил. В этом направлении стихийно действовало также стремление огромной, оставшейся безработной, массы, сотрудников
старого государства найти себе заработок во что бы то ни стало.
И здесь вопрос о ликвидации старого государственного аппарата встал перед Советской властью с совершенно новой стороны. Нужно не только разрушить старые скрепы, но и распределить совершенно по новому в новой системе хозяйства людской элемент старого аппарата, изменив профессии сотен тысяч
людей. А эта задача несравненно трудней, чем простое разрушение старого государства. Сила сопротивления этой старой системы
сотрудничества, сложившегося на базисе старого государства и

частно-влачельческого хозяйства, проявилась как раз в той стремительности, с какой новый скелет пролетарского государства оброс
всякими служащими, агентами, спецами в пропорции, превышающе й
нужды государственного аппарата. Теперешний государственный
аппарат советской республики необходимо рассматривать поэтому
в его разветвлениях лишь как черновую постройку, где многие
органы, считающие себя прочно сложившейся, окажутся лишь
лесами, которые придется убрать. Это новое перераспределение сил
делается не только абсолютно необходимым в целях сокращения
непроизводительного балласта в государственном аппарате и увеличение людского фундамента, занятого непосредственно в производстве, но оно делается в то же .время й вполне возможным
благодаря успехам подлинного социалистического строительства.
Советское государство прекращает денежные расчеты между национализированными предприятиями, т.-е. расчкты само с собой,
прекращает взимание платы за квартиры в национализированных
домах, за книги, газеты и т. д.—вот огромное сокращение на
счетоводах, бухгалтерах, кассирах и т. д. Делается бесплатный
трамвай—экономия на контролерах и счетоводах. Увеличение
продуктов
потребления должно
привести к сокращению
огромных аппаратов, которые можно было бы грубо назвать
аппаратами уравнительного распределения голода. Внедрение
в сознание крестьян необходимости без органов принуждения
Наркомпрода сдавать установленную часть продуктов земледелия государству позволит сократить в два-три раза сильна разросшийся продовольственный аппарат. Сокращение излишеств
централизации в управлении хозяйством и передача ряда функций центральных органов советским органам на местах ведет к
уменьшению бюрократизма и разбухания центральных аппаратов.
Улучшение работы советских аппаратов внутренними силами
этих аппаратов делает излишним ряд контрольных органов
существующих вне работающих в своей области учреждений.
Социализм есть не только учет, но и экономия на учете.
Чтоб эта экономия была реально осуществлена, необходимо освобождающиеся из государственного аппарата рабочие силы служащих непосредственно йереводить на производительный труд,
не выдумывая для них новых должностей, что делается неизбежно, поскольку эти служащие должны что-либо есть. Повышение интенсивности труда остающихся в аппарате государства

работников, улучшение их снабжения, премирование за увеличение количества и быстроты работы при сокращении штатов,
систематический перевод десятков тысяч освобождающихся служащих в производство сократит издержки разоренной страны
на непроизводительные аппараты, увеличит производство про
дуктов по всему хозяйственному фронту и будет означать шаг
вперед в деле проведения социалистической экономии на одном
из участков советского строительства.
Таким образом на втором этапе строительства пролетарского
государства во главу угла ставится не расширение государственного аппарата, а сокращение его и улучшение его работы. Как
долго задержимся мы на этом этапе, всецело зависит от того, насколько успешно будет развертываться и насколько быстро приведет к победе борьба рабочих Европы за диктатуру пролетариата.
Рабочая революция в Европе будет предисловием к третьему
периоду в жизни нашего пролетарского государства—периоду
его отмирания вообще. Как будет протекать этот процессе, в
настоящий момент трудно предвидеть, писать же « научную утопию» на эту тему не входит в задачу настоящей работы.

*

•

m

і

,

I
г • » Ц
- Г " ѴШ f- •

'1*

... . гіта
• .v.-

,

.

I

i

0

. ,-feï-ï
,,

/Л-

'

.

s

q

F

,

o

n

•

....... .
•

А

р

:

i :

«

M'

!

Щ

«

: '

'

Шр
•

s . ...-г,

'
:

Ѵѵ...

W:

Ige

- щ;,,

f

A

A'
ggf й®

«

>4

гф

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА,

о

1 9 2 1 г.