ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ПАРТИИ ПРИ ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБКОИЕ КПСС
ФИЛИАЛ ИНСТИТУТА МАРКСИЗМ А-ЛЕНИНИЗМА ПРИ ЦК КПСС
Под редакцией кандидата исторических наук С. П. КНЯЗЕВА


ПРЕДИСЛОВИЕ
В истории революционного движения России морякам Кронштадта принадлежит почетное место. Под влиянием пролетарского Петербурга и революционной борьбы рабочих и крестьян всей России они выковали велико- лепные революционные традиции.
В период первой русской революции в Кронштадте дважды происходили революционные восстания матросов и солдат, руководимых большевиками. Кронштадтские восстания 1905 и 1906 годов свидетельствуют о крепкой дружбе моряков с революционным пролетариатом. Даже в тяжелые годы реакции здесь не прекращалась революционная работа среди матросов, на судах возникали большевистские группы и кружки.
В годы первой мировой войны на многих кораблях Балтийского флота были созданы хорошо законспирированные подпольные большевистские организации. Их работу объединял так называемый «руководящий судовой коллектив», во главе которого стояли известные всему флоту большевики И. Д. Сладков и Т. И. Ульян- цев. В Кронштадте был организован и развернул работу главный кронштадтский коллектив военной организации РСДРП (б), который находился в тесной связи с Петроградским комитетом партии.
В 1915—1916 годах большевистские организации Балтийского флота неоднократно подвергались разгрому, но царской охранке так и не удалось полностью ликвидировать здесь большевистское влияние.
Матросы Балтийского флота, в начале 191? года насчитывающие в своем составе более 80 тысяч человек,
3


представляли большую революционную силу. Многие матросы были тесно связаны с рабочими судостроительных заводов Петрограда, личный состав кораблей комплектовался большей частью из петроградской рабочей молодежи. Поэтому рабочая прослойка в Балтийском флоте была гораздо значительней, чем в войсках петроградского гарнизона. Только в 1-м Балтийском флотском экипаже (Кронштадт) в октябре—ноябре 1916 года среди призывников было 48,4 процента рабочих.
Накануне 1917 года Кронштадт, как свидетельствовал командир порта адмирал Вирен, являлся форменным пороховым погребом, в котором догорал фитиль. «Мы судим уличенных, — писал Вирен,— ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели: 80 тысяч под суд не отдашь».1
Революционные силы, накопленные во флоте, с первых же дней после Февральской революции бурно вырвались наружу. Уже февральская буря прошла здесь сильнее, чем в Петрограде и других городах России, и с корнем вырвала всё старое.
Революционная ломка старорежимных порядков в Кронштадте была не случайной. Кронштадт с его каторжным режимом для матросов военного Балтийского флота недаром считался матросским Сахалином.
Порядки в Кронштадте были суровы до жестокости. Сюда в особый дисциплинарный батальон переводили в наказание матросов из различных частей и кораблей. Начальствующий состав здесь также подбирался из числа офицеров, особо отличавшихся холодной и расчетливой жестокостью.
Вот почему так яро, по-революционному дрались моряки за свержение проклятого, ненавистного ргежима и стойко отстаивали завоевания революции.
Нарастающие революционные события в стране, особенно в Петрограде, находили немедленный отклик в Кронштадте.
26 февраля 1917 года состоялось совещание военной организации с представителями от рабочих. Было решено вести открытую агитационно-разъяснительную работу по подготовке к выступлению 28 февраля.
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 20 июля 1917 г., № 100, стр. 2.


27 февраля кронштадтцы услышали выстрелы со стороны Ораниенбаума. В Петрограде уже началась революция. Это укрепило решимость моряков начать восстание. В тот же день адмирал Вирен созвал офицеров и информировал их о восстании в Петрограде. Заслушав сообщения офицеров о революционных настроениях матросов и солдат, Вирен заявил о своем намерении силой подавить волнения в Кронштадте. Для этой цели он мобилизовал полицию, жандармерию и агентов охранки.
28 утром в Кронштадт был доставлен манифест Российской социал-демократической рабочей партии большевиков «Ко всем гражданам России!». В манифесте говорилось: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии... По всей России, по городам и селам создавайте правительство революционного парода».
В этот день забастовали рабочие Пароходного завода и портовых мастерских, во всех воинских частях, школах и на кораблях прекратились занятия и всюду происходили собрания и митинги. Вечером матросы, солдаты и рабочие вышли на улицу с пением революционных песен и с оркестрами.
Забитый и угнетенный Кронштадт воспрянул духом, ЗАЖИЛ новой и радостной жизнью. В ответ на коварный замысел Вирена, готовившегося подавить восстание, многотысячная масса матросов, солдат и рабочих хлынула к дому адмирала. Его вывели на Якорную площадь И расстреляли как ненавистного тирана. Был казнен также адмирал Бутаков — правая рука Вирена —и до сорока других офицеров. Свыше двухсот офицеров флота и гарнизона крепости арестовали и посадили и кронштадтскую тюрьму.
Но на этом кронштадтцы не остановились. Ведь по главе кораблей флота и гарнизона почти везде были офицеры из дворян, враждебно относившиеся к революции. Надо было начисто* отмести прошлое, создать на кораблях и в гарнизоне демократические порядки. Кронштадт, по призыву партийной организации большевиков, немедленно осуществил при назначении командиров выборное начало сверху донизу.


■февральская революция освободила из кронштадтской тюрьмы многих матросов-большевиков, среди которых находились Сладков, Ульянцев и др. Сразу же они приступили к созданию в Кронштадте легальной партийной организации. Центральный Комитет большевистской партии прислал в Кронштадт С. Г. Рошаля, П. Н. Смирнова, Б. Н. Жемчужина и др. Началась ответственнейшая работа по сплочению матросских, рабочих и солдатских масс вокруг партии.
14 марта вышел в свет первый номер газеты «Голос правды», органа Кронштадтского комитета РСДРП (б). Газета быстро приобрела широкую популярность среди рабочих, матросов и солдат. От низовых организаций в фонд газеты стали поступать денежные средства. В газету писали рабочие, солдаты и матросы, она быстро стала выразительницей интересов всего революционного Кронштадта. Агитация большевиков пользовалась огромным успехом. Особенно хорошо встречали большевистских ораторов, выступавших против войны. Партийная организация быстро завоевала авторитет в матросских массах. Однако положение создалось весьма своеобразное.
На Якорной площади, где повседневно собирались массовые митинги, влияние большевиков вырастало с каждым днем, и в то же время при выборах в Совет первого созыва большевики оказались в незначительном меньшинстве. Второй созыв Совета укрепил большевистскую фракцию, но вплоть до Октябрьского вооруженного восстания Кронштадтский Совет по числу депутатов так и не стал большевистским, как это было в то время в других городах России. Большинство в Кронштадтском Совете составляли эсеры (левые) и эсеры-максималисты. И тем не менее, руководящая, ведущая роль в Совете оставалась за большевиками. Столь оригинальное положение объяснялось повседневным давлением на Совет Якорной площади, массовых собраний, где большевики буквально одни владели трибуной и пользовались исключительным влиянием в массах. К тому же следует добавить, что и по своему составу '(преимущественно матросы) и по политическому уровню фракция большевиков была значительно сильнее других фракций Совета. Огромное преимущество большевиков Кронштадта заключалось и в том, что они непосредственно и повседневнс
ö


были связаны с Центральным Комитетом партии, г В. И. Лениным, который придавал Кронштадту боль-- шое значение в развивающейся революции и нередко встречался и беседовал с кронштадтскими большевиками.
Большевикам пришлось затратить не мало усилий, чтобы преодолеть соглашательскую политику меныне- нистско-эсеровского руководства Кронштадтского Совета. Исполком Совета плелся в хвосте событий и принимал то или иное решение только под давлением революционных масс.
Меньшевики и эсеры, верные своей соглашательской политике, вместе с буржуазными партиями кадетов и октябристов всеми силами стремились остановить дальнейшее развитие революции и ограничиться буржуазным парламентским строем. Лживыми обещаниями всё «устроить по-хорошему» после созыва Учредительного собрания мелкобуржуазные партии поддерживали в массах оборонческие настроения, наивную доверчивость к буржуазии.
Только партия революционного пролетариата, партия большевиков, вооруженная марксизмом-ленинизмом, вела борьбу против капитализма за победу социалистической революции.
Приезд В. И. Ленина в Россщр в начале апреля 1917 года и его знаменитые Апрельские тезисы имели неоценимое значение для развития революции, для выработки правильной тактики партии. Балтийские моряки вместе с петроградскими рабочими и солдатами восторженно встречали пролетарского вождя на Финляндском вокзале. Кронштадтские партийные работники затем участвовали в партийных совещаниях и конференциях, обсуждавших и принявших ленинские установки о задачах партии на новом этапе развития русской революции. Партия заняла тогда твердую линию на перерастание буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую. Ленинские установки открывали величайшие перспективы развития революции. В основе их лежали ленинская теория пролетарской социалистической революции и ленинское учение о построении социализма в одной, отдельно взятой стране. Они вдохновили трудящихся на борьбу за свержение господства буржуазии, за диктатуру пролетариата.
Петроградская партийная организация первой среди всех других партийных организаций страны приняла
7


новый ленинский план перехода к социалистической революции как закон, обязательный для всех районных и заводских большевистских организаций Петрограда, для каждого петроградского большевика. *
VII Всероссийская конференция РСДРП (б), состоявшаяся в конце апреля 1917 года, сыграла решающую роль в сплочении большевистской партии на принципиальной ленинской основе. Апрельские тезисы Ленина и решения Апрельской конференции имели программное значение: они вооружили партию мудрым планом борьбы за пролетарскую революцию, за победу социализма в России.
Март—апрель 1917 года был периодом, когда диктатура буржуазии в лице Временного правительства и диктатура пролетариата и крестьянства в лице Петроградского Совета уживались мирно. Буржуазное Временное правительство существовало с помощью соглашательской поддержки меньшевистско-эсеровского руководства Совета.
Учитывая изменившуюся обстановку в России, когда в результате Февральской революции трудящиеся добились таких демократических свобод, каких не было в самых демократических странах, Ленин в апреле 1917 года выдвинул лозунг взятия власти рабочим классом и совершения социалистической революции мирным путем, через завоевание большинства в Советах.
Приняв ленинскую установку на мирное развитие революции, большевики бросили свои лучшие силы для агитации и пропаганды среди рабочих на фабриках и заводах, среди солдат и матросов в полках и подразделениях. Широкие массы трудящихся довольно быстро усваивали большевистские лозунги, правильность которых подтверждалась самой жизнью? ходом событий.
Кронштадтские большевики, борясь за массы, развернули широкую агитацию за переизбрание Совета и за отзыв депутатов, не представлявших воли широких революционных масс. Многие корабли и команды отозвали своих депутатов и заменили их большевиками. Большевистская газета «Голос правды» усиленно помогала разоблачению соглашательской политики руководи* телей Совета и удалению их из Совета.
В Кронштадте борьба за завоевание Советов и за их перевыборы проходила под лозунгом партии: «Вся власть
8


Сонетам!». Идеи Ленина глубоко запали в сознание балтийских моряков, и лозунг «Вся власть Советам!» стал самым популярным среди широких матросских, рабочих и солдатских масс.
В исторический период перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую кронштадтские моряки вписали в историю яркую страницу иысокой революционной активности матросов, рабочих и солдат гарнизона. Революционные события в Кронштадте опередили революционный подъем даже в таких центрах революции, как Петроград и Москва.
В течение всего 1917 года на Кронштадт смотрела ися Россия. Буржуазия и ее приспешники с ненавистью говорили о революционном Кронштадте и распускали про него самые невероятные слухи.
Особенно возросла ненависть буржуазии после того, как Кронштадтский Совет объявил себя единственной властью в городе, а правительственный комиссар вынужден был покинуть Кронштадт. Зато для революционных рабочих и солдат Кронштадт был неприступным оплотом революции, надежной опорой в борьбе против СИЛ контрреволюции. Кронштадтские матросы по праву считались авангардом революционной армии.
По призыву Центрального Комитета партии большевиков и В. И. Ленина, кронштадтские матросы неоднократно выступали не только на предприятиях и в воинских частях Петрограда, но и в других городах и селах страны с пропагандой большевистских лозунгов.
Большая масса кронштадтских моряков участвовала в апрельской, июньской и июльской демонстрациях петроградского пролетариата под большевистскими лозунгами, помогая сплочению рядов политической армии революции.
* * *
Воспоминания старого большевика, члена партии с 1905 года, Ивана Петровича Флеровского о революционных событиях в Кронштадте в 1917 году, об активном участии матросов в Октябрьской социалистической революции представляют значительный интерес. Автор воссоздал правдивые картины героической революционной борьбы кронштадтцев за социалистическую революцию под знаменем Российской социал-демократической рабочей партии большевиков.
Э


И. П, Флеровский—активный участник революционных событий 1917 года. Вернувшись после Февральской революции из ссылки в Петроград, он с кипучей энергией включился в партийную работу петроградской организации. Вскоре И. П. Флеровский был избран в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Затем Центральный Комитет большевистской партии командировал его в Кронштадт для работы среди матросов, солдат и рабочих. Здесь он был введен в состав партийного комитета большевиков, избран в Совет и президиум Испол-' кома Совета. Работа в Кронштадте — одна из наиболее ярких страниц его революционной деятельности. Выступления на массовых митингах на Якорной площади, на заседаниях Совета, борьба с меньшевиками и эсерами характеризуют И. П. Флеровского как стойкого большевика, ленинца.
И. П. Флеровский был делегатом VI съезда партии от Кронштадтской партийной организации и выступал на съезде с докладом о революционных событиях в Кронштадте.
В дни Октябрьского вооруженного восстания И. ТТ. Флеровский действовал в качестве члена Кронштадтского революционного штаба и являлся представителем Кронштадта в Военно-революционном комитете при Петроградском Совете.
Кронштадтским Советом он был делегирован на II съезд Советов и здесь избран членом ВЦИК второго созыва.
В апреле 1918 года, когда Балтийский военный флот, совершив знаменитый ледовый поход из Гельсингфорсской главной военно-морской базы, прибыл в Кронштадт, И. П. Флеровский был назначен сначала уполномоченным Совета Народных Комиссаров, а затем, после окончания 3-го съезда моряков Балтфлота,. главным комиссаром Балтийского флота.
Воспоминания И. П. Флеровского о героической борьбе балтийских моряков за победу Великой Октябрьской социалистической революции имеют большую ценность. Они помогут воспитанию советской молодежи в духе славных революционных традиций.
Институт, истории партии при Ленинграоском Обкоме КПСС


„КРОНШТАДТСКАЯ РЕСПУБЛИКА«
Исторический день
Воскресный день 14 (27) мая 1917 года стал
для Кронштадта историческим днем. Однако это обстоятельство обнаружилось позднее, а тогда кронштадтцы ничего особенного в течении их общественной жизни не заметили.
Очередной номер газеты «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» имел обычный вид. Правда, это был воскресный номер, поэтому на виднейшем месте первой полосы красовались большие, заманчивые объявления: «Концерт-митинг... зал Коммерческого Собрания...», «В зале Артиллерийского Собрания... Спектакль без танцев... В пользу безработных женщин. Представлено будет «Вова-революционер» — современная комедия...» Ниже, под объявлениями, контора и редакция газеты «Известия» доводили «...до сведения уважаемых подписчиков» о переходе в новое помещение. И еще ниже, в левом углу, скромно приютилось краткое постановление Исполнительного Комитета Кронштадтского Совета.
Это постановление ни в какой мере не нарушило праздничного покоя кронштадтцев, они прямо-таки не заметили и заподозрить не могли, какая огромная взрывчатая сила в нем таится.
•Да что кронштадтцы! Не подозревали этого и сам Исполком, вынесший постановление, и редакция «Известий», напечатавшая его. Исполком не позаботился даже обосновать постановление, а «Известия» не уделили ему
U


ни малейшего внимания: не поместили никакой объясняющей статьи или хоть краткой заметки. Загнали постановление в дальний угол газеты :—и баста.
Зато в Петрограде, когда попал туда этот номер «Известий», постановление Кронштадтского Исполкома произвело действие неожиданно взорвавшейся бомбы. Оно подняло на ноги Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, от него залихорадило социалистических министров, только что вступивших в коалиционное Временное правительство, в ужас и смятение пришла «вся революционная демократия страны», как отмечали сами министры.
Что же это за страшное постановление, явившееся, по определению министров-социалистов, «актом отложения Кронштадта от России»?
Вот что говорится в этом постановлении, принятом Исполкомом Кронштадтского Совета 13 (26) мая
1917 года:
«Единственной властью (выделено мною. — И. Ф.) в гор. Кронштадте является Совет рабочих и солдатских депутатов, который по всем делам государственного порядка входит в непосредственный контакт с Временным правительством...» 1
Через три дня 16 (29) мая Кронштадтский Совет на общем собрании обсуждал резолюцию своего Исполкома и внес весьма существенную и явно «криминальную» поправку, с которой резолюция приняла следующий вид:
«Единственной властью в городе Кронштадте является Совет рабочих и солдатских депутатов, который по делам государственного порядка вступает в непосредственные отношения с Советом Р. и С. Д. города Петрограда. (Выделено мною. — И. Ф.)
Административные места занимаются членами Исполнительного Комитета или уполномоченными им лицами».2
Эта резолюция была принята поименным голосова-
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 14 мая 1917 г., № 46, стр. 1.
2 Там же, 19 мая 1917 г., № 50, стр. 2 и от 14 июня 1917 г., № 71, стр. 2.
12


пнем, за нее голосовало 211 членов Совета, против — 41, один воздержался.1
Надо ли говорить, что данное решение Совета подпило волнение в петроградских эсеро-меныневистских и правительственных сферах до состояния чрезвычайной напряженности.
А буржуазная печать! Она подняла буквально истошный вой против «большевистского гнезда», развернула ожесточенную травлю Кронштадта, не стесняясь никакой ложью и клеветой.
И только кронштадтцы отнеслись к резолюции Совета спокойно. За два месяца после февральско-мартовского переворота они свыклись с тем, что их Совет — действительная и единственная власть в городе.
Многие из них не знали, что в Кронштадте есть еще один носитель государственной власти — комиссар Временного правительства. А между тем такой комиссар был. Только его в Кронштадте и взволновало указанное постановление Исполкома.
Комиссар Пепеляев
Незаметный депутат IV Государственной думы, по партийной принадлежности конституционный демократ (кадет), он волею судеб, точнее по вине Кронштадтского Совета, стал «героем дня» в буржуазной печати. Когда Временное правительство назначало Пепеляева своим комиссаром в Кронштадт, оно, видимо, исходило из тех соображений, что этот скромный и тихий человек там никому мешать не будет, конфликтов не вызовет, а видимость центральной власти на революционном острове Котлине будет соблюдена. И действительно... «В. Н. Пепеляев, как человек большого такта и лично ни в ком не возбуждавший неприязни, добросовестно пребывал на своем посту, подписывая во время своих приездов... несколько бумаг-просьб о пособии бедным семействам, направляемых комиссаром в местное городское управление или в Исполком». Так характеризуют роль Пепеляева «Известия Кронштадтского Совета». ®
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 14 июня 1917 г., № 71, стр. 2.
8 Там же, 20 мая 1917 г., № 51, стр. 1.
13


В первый же день приезда комиссара в Кронштадт, 12 .(25) марта 1917 года ему было объявлено «под расписку» постановление Исполкома, в котором указывалось, что «руководящим учреждением в гор. Кронштадте является Сов. раб. и- Солд. Деп.».1
Пепеляев проглотил эту пилюлю, занял комнату, отведенную ему Исполкомом, и занялся подписыванием бумажек, случайно к нему попадавших. В политической жизни Кронштадта комиссар правительства не играл никакой роли, ни на одном из заседаний Совета он не появлялся, и это действительно делало честь его такту. Вероятнее всего, в дальнейшем Пепеляев мирно и незаметно скрылся бы с кронштадтского горизонта. Но неожиданно и случайно между ним и Исполкомом возник конфликт. Дело шло о замещении должности начальника милиции: не то Пепеляев самочинно назначил на эту должность своего кандидата, не то это сделал Исполком, а Пепеляев опротестовал. Случай сам по себе незначительный, и легко было его уладить, но Исполком взглянул на это дело с. принципиальной серьезностью и на выпад Пепе- ляева ответил выше приведенным постановлением.
Постановление Исполкома подчеркивало никчемность должности комиссара Временного правительства. Пепеляев, правильно поняв обстановку, сложившуюся в Кронштадте, письменно сообщил в Исполком Совета, что «с момента постановления 13 мая я уже не могу считать себя ответственным за Кронштадт и подаю сегодня ми- нистру-председателю заявление об отказе от обязанностей комиссара. Считаю необходимым поставить Исполнительный Комитет об этом в известность».2
Смешно и несерьезно звучат слова комиссара о его ответственности за Кронштадт. Фактически полновластным и ответственным органом в Кронштадте являлся Совет. Принятая Исполкомом Совета резолюция от 13 мая лишь подтверждала это фактическое положение.
Временное правительство заслушало доклад комиссара о «событиях» в Кронштадте и приняло его отставку. В «Известиях Кронштадтского Совета» по поводу его ухода было сделано весьма непочтительное, но меткое сравнение:
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 20 мая 1917 г., № 51, стр. 1.
2 Там же, 19 мая 1917 г., № 5Q, стр. 3:
14


«Как в человеческом организме, так и в организме общественном, сохраняются часто ненужные органы.... Широкой -известностью пользуется так наз. «слепая кишка...» Сейчас она является ненужным отростком, ко-' торый при засорении может вызвать... «аппендицит». Чтобы излечить больного... чтобы избежать самой возможности заболевания... обыкновенно производят операцию удаления этого отростка... На этих днях в Кронштадте произведена как раз такая операция, прошедшая совершенно безболезненно...» 1
Действительно, Кронштадт этой операции Лаже не заметил до тех пор, пока вокруг нее не подняли большой шум рыцари «слепой кишки» — меньшевистские и эсеровские вожди — Церетели и К0.
Бопли буржуазной печати
Буржуазная и эсеро-меныпевистская печать вокруг кронштадтской резолюции устроила форменный танец диких. Наиболее солидная «социалистическая» «Новая жизнь» в сравнительно приличных тонах писала об «анархическом акте» Кронштадтского Совета:
«Повидимому, Кронштадтский Совет, принимая свою отныне знаменитую резолюцию, совершенно не отдавал себе отчета в том, что делает. Но сущность постановления Кронштадтского Совета совершенно ясна: это чисто
анархический акт, который ни с какой стороны не может быть оправдан и ни в коем случае не может быть терпим»..2
Не менее солидная кадетская «Речь» в оценке резолюции пошла еще дальше. В газете сообщалось, что «Двухмесячная история кронштадтского сепаратизма завершилась на днях торжественным провозглашением Кронштадтской республики (выделено мною.—И. Ф.), установившей федеративную связь с остальной Россией и Петроградом через Совет рабочих депутатов...» 3
«Новая жизнь» и «Речь» дали тон, а другие желтые,
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 20 мая 1917 г., Ws 51, стр. 1.
2 Там же, 24 мая 1917 г., № 53, стр. 3.
3 Газета «Речь» от 25 мая 1917 г., № 118.
15


бульварные газетки начали заполнять свои столбцы «конкретным» выявлением кронштадтской «анархии». В них писали, будто броненосец «Заря Свободы» стоит у входа в канал и готовится обстрелять Петроград, заключенные в кронштадтской тюрьме офицеры все начисто вырезаны и т. д. и т. п. Рекорд клеветнических измышлений побила меньшевистская газетка «Единство». Она напечатала фотоснимок с денежных знаков, выпушенных якобы «Кронштадтской республикой». Вот как далеко зашло дело!1 «Единство» требовало расправы с кронштадтцами, как с «врагами народа».
Кронштадт спокойно относился к клеветническим воплям буржуазной и «социалистической» прессы. Они, эти вопли, стали уже привычными, так как начались чуть ли не с первых дней Февральско-мартовской революции. «Известия Кронштадтского Совета» и большевистский орган «Голос правды» неоднократно пытались опровергать клеветников. Наконец и им это надоело. В номере от 13 апреля в «Известиях» появилась статья «Под развесистой кронштадтской клюквой», в которой отмечалось:
«Чего только не говорят, чего не пишут про Кронштадт досужие «собственные корреспонденты», сбежавшие, очевидно, из охранного отделения и занявшиеся провокацией под сенью чрезвычайно густой кронштадтской «развесистой клюквы»... Темной банде выгодно создавать вокруг Кронштадта атмосферу удушливых слухов, выгодно поддерживать мнение о нем, как о горящем костре, который необходимо потушить специальными огнетушителями...» 2
В заключение «Известия» ставят вопрос о «мерах борьбы» с провокаторами из буржуазной печати. Определить такие меры было нелегко. Кронштадтский Совет поступил просто: он постановил изгнать буржуазных пи-
1 Надо отдать справедливость газетке: она печатала действительно снимки с «дензнаков». Пишущему эти строки довелось видеть и оригинал «дензнака». Небольшая, с одной стороны красная, бумажка. Сверху напечатано: «Кронштадтская федеративная (!) республика», внизу — «Вольный остров Котлин», посередине — «10 копеек». Были ли сделаны эти «дензнаки» в типографии «Единство» или иным... прохвостом, выяснить не удалось, хотя кронштадтцы и пытались это сделать. (Примечание автора.)
2 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 13 апреля 1917 г., № 21, стр. 2.
16


ciiK с территории города. Эта мера вызвала новый озлобленный вой буржуазных газет, которым в тон подвизги- нила эсеро-меныпевистская печать. «Известия» сделали еще несколько попыток отбиться от клеветнических выпадов и, наконец, махнули рукой — всё равно не управиться с этой сворой без... решительной операции. А время этой «операции» еще не наступило.
Массы потянулись в Кронштадт
Так много и так часто буржуазная печать расписъ вала Кронштадт мрачными красками, что невольв в народных массах пробуждалось стремление посмотрег самим это «морское чудище». И вот с фронтов и со всс- концов России в Кронштадт началось паломничество ра тичных, подчас многочисленных делегаций. Приезжа. >ни нередко озлобленные, готовые резко осудить Кро штадт и даже пригрозить ему. Но проходили часы зн комства с кронштадтской «анархией», и настроение д<' легаций менялось: озлобление превращалось в радост ное изумление перед кронштадтской действительность:
В Кронштадте приезжие встречали исключительное р волюционное единодушие народа, огромный революцис ный подъем, подлинный энтузиазм революции, страсти) убежденность в правоте своих чаяний и намерений наконец, строжайший революционный порядок, установленный властью Совета.
Последнее особенно поражало приезжих делегатов. Ведь буржуазная и эсеро-меныпевистская печать все уши прожужжала о буйствах и безобразиях среди крон- птадтцев, ведь на них всех собак вешали. А на деле i Кронштадте был полный порядок. Под страхом стро- кайших кар, вплоть до конфискации имущества и выселения, было запрещено пьянство. В результате на улицах зе встречались пьяные и подвыпившие. Из Кронштадта были выселены проститутки, которыми кишела дореволюционная ^крепость. Кронштадтские клубы — советский (большевистский) и эсеровский — жили яркой политической жизнью. -•
Да что клубы! Ежедневно десятки тысяч матросов, рабочих и солдат сходились на кронштадтское вече — Якорную площадь. З'"4'” . ~ — часов вечера и до
поздней, север но;" ' .износились страстные
2 И. П. Флер'"'1


речи. Здесь кронштадтские массы получали первое политическое воспитание.
Большая массово-политическая работа проводилась в «землячествах», в которых революционное творчество кронштадтцев стихийно нашло первую форму смычки с деревней.
Делегации, особенно с фронта, не ограничивались посещением заседаний Совета и митингов. Они осматривали заводы и мастерские, бывали на фортах, в казармах и на судах, беседовали с матросами, солдатами и рабочими. После чего они свои впечатления излагали на заседаниях Совета или выражали в резолюциях на митингах и собраниях.
«Товарищи! — говорил представитель делегации Северного фронта Дзюба на заседании Совета 3 мая, — на фронте ходят слухи, что в Кронштадте полная анархия, что пути к Петрограду открыты, крепости разоружены и прочие темные слухи, которыми стараются подорвать доверие к Кронштадту. Чтобы быть живыми свидетелями событий в центре революции, мы и посланы своими товарищами. К великой радости мы нашли Кронштадт в образцовом порядке, о чем и передадим нашим братьям, сидящим в окопах».1 (Выделено мною. — И. Ф.)
Делегация 3-й армии Западного фронта, в составе которой были солдаты и офицеры, после осмотра Кронштадта вынесла такую резолюцию:
«Комиссия от частей 3-й армии, посетившая Кронштадтский Совет Р. и С. Деп. и мастерские морского ведомства, минные и артиллерийские лаборатории, форт Петр, миннозаливочную мастерскую и южные склады, убедилась, что слухи, царившие в армии о нежелании работать, о беспорядках гарнизона, ни на чем не основаны и являются вымыслом темных сил реакции и что встречавшиеся в гарнизоне эксцессы, вызванные деспотическим отношением слуг царского строя, в настоящее время исчерпаны и в крепости установлен полный порядок и спокойствие. Работы идут полным ходом, и продуктивность заводов повысилась...»2 (Выделено мною. — И. Ф.)
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 22 апреля 1917 г., № 28, стр. 1.
2 Там же, 16 апреля 1917 г., № 24, стр. 1.
т


Митинг на Якорной площади.


В резолюции делегатов 139-го Моршанского полка говорится:
«Пусть все исполнят свой долг по отношению к родине так, как исполняют его солдаты и матросы г. Кронштадта, и тогда мы добьемся того мира, лозунг которого провозгласили на Всероссийском совещании рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в Петрограде...» 1
Можно бы продолжить перечень впечатлений делегатов от посещения Кронштадта. Но и приведенных достаточно, чтобы судить о том, какой неизгладимый след оставлял Кронштадт в сердцах делегатов. Из Кронштадта они уезжали омытые горячей волной революции. Особенно усилился приток делегаций, когда «социалистические» министры объявили Кронштадт «отложившимся от России». Кронштадт в то время воистину стал революционной Меккой. Помню, на VI съезде партии в своем докладе о Кронштадте я употребил именно это название. И в нем не было ни малейшего преувеличения. Для организующего влияния Кронштадта на рабочие, солдатские и крестьянские массы эти делегации имели огромное значение.
Надо ли говорить, что буржуазная и «социалистическая» пресса замалчивала резолюции делегатов, оставляла без внимания их просьбы «перепечатать».
Кронштадтский Совет
Из всего изложенного легко прийти к выводу, что Кронштадт — «большевистское гнездо» — возглавлялся большевистским Советом. Но такой вывод был бы неверным. Кронштадтский Совет не был большевистским по своему составу. В том-то и заключалось своеобразие кронштадтской политической обстановки, что не большевистский по своему составу Совет вынужден был, с редкими отклонениями, проводить большевистскую политику, подчиняться руководящему влиянию фракции большевиков.
У нас нет точных цифр о фракционном составе Совета первого созыва, но, судя по данным голосования по важнейшим политическим вопросам, фракция болыие-
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и. солдатских депутатов» от 21 апреля 1917 г., № 27, стр. 3.
20


пиков в Совете имела не больше четверти голосов. Так, резолюция большевиков о ноте министерства иностранных дел Временного правительства союзным (по войне) правительствам от 1 мая о сохранении царских договоров с Англией и Францией собрала всего 36 голосов, а меньшевистско-эсеровская — 138. По другим вопросам что соотношение несколько колебалось. Например, на заседании 11 мая Кронштадтский Совет, опять-таки вопреки большевикам, принял эсеровскую резолюцию о поддержке «Займа свободы». Тем самым он одобрил продолжение империалистической войны.
И наконец, после острых споров о вхождении социалистов в состав Временного правительства Совет принял меньшевистскую резолюцию, одобряющую участие социалистов в коалиционном (то есть вместе с буржуазными министрами) правительстве. Эта резолюция была последним политическим актом Совета первого созыва и, можно сказать, лебединой песнью кронштадтской (в Совете) меньшевистско-эсеровской политики. Причем и соотношение голосующих значительно изменилось — за резолюцию голосовало 95 депутатов, против — 71 и 8 воздержалось, вместе с большевиками голосовала часть эсеров и беспартийных.
Новые выборы несколько изменили соотношение сил н Совете, но и Совет второго созыва не стал большевистским по составу: большевики получили около трети депутатских мест — 93, эсеры —91, меньшевики — 46 и беспартийные — 68. В состав Исполкома вошли — 9 большевиков, 9 эсеров, 7 беспартийных и 5 меньшевиков.1
Не имея в новом Совете численного преобладания, фракция большевиков тем не менее быстро заняла в нем руководящее положение. Чем объяснить столь оригинальное политическое явление?
Прежде всего тем, что кронштадтские массы шли под знамя большевизма. Трибуна Якорной площади к этому времени стала монопольно-большевистской. Приезжим из Петрограда меньшевикам и эсерам не давали говорить. Выступали анархисты, но пользовались успехом в меру их критики соглашательских партий, к анар-
■ Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 10 мая 1917 г., № 43, стр. 2..
21


хистским же программам организации будущего общества масса оставалась равнодушной.
Якорная площадь с ее бурным революционным темпераментом сосредоточивала в себе волю масс, отраженную в лозунге «Вся власть Советам!». Этот лозунг украшал каждую резолюцию митингов, ежедневно собиравшихся на площади. Отсюда его приносили на суда, в казармы, на заводы.
Давление кронштадтских масс на Совет стремительно нарастало, и с этим не могли не считаться депутаты эсеры и беспартийные. Был случай, когда член Совета меньшевик (некто Шикин) осмелился выступить на митинге с лозунгом о войне «до победного конца»,— он по требованию масс был арестован президиумом Исполкома. 1
Был и второй источник революционизирующего давления на Кронштадтский Совет,— это сообщения из уездов, деревень, из глухой провинции. И это давление было, пожалуй, не менее сильным, чем давление Якорной площади.
Еще в начале революции в Кронштадте родилось стремление помочь деревне революционно организоваться. Из матросов, солдат и рабочих, связанных с деревней, были организованы крестьянские землячества по губерниям, и едва ли в России была такая губерния, которая не имела бы в Кронштадте своего землячества. Коренная задача, которую ставили перед собой землячества, заключалась в посылке делегатов в губернии, непосредственно в деревни. Землячество выбирало делегатов, Совет снабжал их мандатами и небольшим запасом денег. Таким образом, сотни кронштадтцев разных партий или беспартийных, но все с запасом революционного энтузиазма Якорной площади, разъезжались по необозримому пространству России. Местные власти, как правило, относились к делегатам неприязненно, нередко их арестовывали. Но деятельных, энергичных моряков это не обескураживало. Несмотря ни на какие препятствия, они смело «организовывали революцию» в деревне, твердо памятуя, что за ними стоит Кронштадт. Возвращаясь сюда, делегаты и в землячествах и на заседаниях
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 16 мая 1917 г,, № 47, СТР< К
22


Здание Кронштадтского Совета рабочих и солдатски, депутатов.


Совета делали доклады о деревне и простыми, корявыми словами рассказывали о мрачной деревенской жизни — так, что у кронштадтцев от злости сжимались кулаки.
Вот выдержка из такого «внеочередного» доклада в Совете, сделанного тов. Ломецом, побывавшим в Минской губернии:
«В Минской губ., Слуцкого уезда, крестьяне везут последние пуды и фунты хлеба на станции железных дорог, а помещики скрывают (выделено мною. — И. Ф.) большие запасы хлеба, отказываются обмолачивать хлеб, ссылаясь на недостаток рабочих рук. При обысках у помещика нашли: спирту 2 бочки, 35 четвертей, 55 бутылок, золото и серебро, зарытое в землю; у того же помещика нашли скрытыми 1000 пудов хлеба, 80 пудов бензина и 70 пудов сахара.
Скирды хлеба гниют в поле: крестьяне желали бы их обработать, но им не дают. Помещики... выписывают военнопленных, которым можно платить 50—80 коп. в день и угощать зуботычинами».
В заключение Ломец предложил: «...скорее послать агитаторов, уполномочив их бумагой отобрать хлеб у помещиков».1
В прениях по этому докладу главным стал вопрос о власти. Эсер Брушвит в отчаянии воскликнул: «Я знаю, что делается в деревне — делается уму непостижимое! Я предлагаю брать власть в деревне, и потому предлагаю обсудить этот вопрос в третьем пункте повестки дня».2
Большевики — Рошаль, Лебедев, Любович, Громов, один за другим, издеваясь над вспыльчивостью эсеров, доказывали необходимость «переменить центральную власть».
«Помещики не дают хлеба, — сказал матрос Громов,— а кто этому виной? Вина ложится на тех, кто правит Россией. Это вопрос не одной Киевской губернии, не одного Кронштадта... Снизу брать власть не годится — сверху ее расшибут. (Выделено мною. — И. Ф.) Нужно брать сверху, нужно передать власть в руки Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов».3
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 11 мая 1917 г., № 44, стр. 1.
2 Там же.
3 Там же.
24


В итоге прений принимаются две резолюции.
Первая: «Совет считает крайне необходимым скорей- Шую передачу земли и власти на местах в руки трудового крестьянства...» Вторая: о необходимости немедленной посылки из Кронштадта людей в места, нуждающиеся в политической помощи.
Резолюция большевиков, предлагавшая «конфискацию всех помещичьих земель и всего инвентаря и передачу того и другого в полное распоряжение крестьянских Советов» была отклонена эсеро-беспартийным большинством. Тем не менее, эсеровская резолюция была шагом вперед: «Скорейшая передача земель и власти» на местах силой обстоятельств претворялась в лозунг немедленного захвата.
Полевение Совета было налицо. Оно дальше получило практическое выражение в ликвидации власти правительственного комиссара в Кронштадте, вызвавшей острый конфликт Совета с коалиционным Временным правительством и Петроградским Советом.
Тревога „революционной демократии“
Мы оставили «революционную демократию» в Петрограде в состоянии большой тревоги и нервного напряжении. В самом деле — вожди демократии переживали медовые дни министерского творчества. Свежеиспеченные мииистры-социалисты только что продефилировали с программными докладами перед Петроградским Советом, и даже стопроцентные политические пошлости (например: «Заберем 100 процентов капиталистических прибылей!» — как воззвал министр труда, меньшевик М. Скобелев) получили полное одобрение соглашательского большинства Совета. Вожди демократии готовились к новым триумфам на близком Всероссийском съезде Советов. И вдруг — такая неприятность — эта ужасная резолюция Кронштадта!
18 мая было созвано экстренное заседание бюро Исполкома Петроградского Совета для обсуждения вопроса о положении в Кронштадте. Не имея достаточных материалов для суждения, бюро решило послать в Кронштадт «разведку» — делегацию в составе председателя Совета II. Чхеидзе, одного из лидеров эсеров Абрама Гоца и меньшевиков — Либера и Анисимова.
35


Делегация прибыла в Кронштадт 20 мая (3 июня) и явилась сначала на заседание Исполкома. Здесь без особого труда договорились: кронштадтцы разъяснили смысл резолюции, а делегация удовлетворилась этим разъяснением.
Выступления делегации на Совете носили мирный, дипломатический характер. Делегация хвалила кронштадтские порядки, организованность, дисциплинированность кронштадтцев, негодовала на измышления буржуазной прессы и требовала лишь такой же дисциплины и в тех вопросах, которые «могут нас разъединить».
Наиболее интересным на этом заседании было, однако, не выступление делегации, а ответ Кронштадтского Совета. Характерно, что ответ от лица Совета держали только большевики, — остальные фракции молчали. Молчали «беспартийные», напуганные тем, что из их «принципиальной беспринципности» вышел серьезный политический зкт. Молчали эсеры, у которых под влиянием окриков Гоца остыл революционный жар. Руководство Советом при этом общем молчании перешло в руки большевиков.
Перед кронштадтскими большевиками стояла трудная задача: усилить положительный (агитационный) эффект политической демонстрации Совета и ослабить ее отрицательные стороны, то есть пресечь в корне ту травлю Кронштадта, которая успела уже пышно расцвести вокруг резолюции от 16 (29) мая. Большевики справились с этой задачей: не отказываясь от политического существа резолюции, они разъяснили делегации, что резолюция Совета вовсе не исключает сношений с Временным правительством. Такие сношения с центральной властью неизбежны, кому бы она ни принадлежала, и буквально неустранимы.
Делегация удовлетворилась или сделала вид, что удовлетворилась этим разъяснением, и передала Совету приглашение отправить в Петроградский Совет ответную делегацию. Характерно, что в эту делегацию вошли тогдашние лидеры фракции большевиков (Любович, Рошаль и др.). Этим Кронштадтский Совет как бы формально закреплял руководство своей политикой за фракцией большевиков.


Схватка в Петроградском Совете
Можно было думать, что после договоренности, достигнутой в Кронштадте делегацией Петроградского Совета, последний не встретит кронштадтцев в штыки. На деле вышло не так. «Революционная демократия», очевидно, захотела отплатить кронштадтцам за свои тревоги.
22 мая состоялось заседание Петроградского Совета. Докладчиком по «кронштадтскому вопросу» выступил меньшевик Анисимов, один из членов делегации. Он отметил, что буржуазная печать крайне раздула кронштадтские события, что никаких «ужасов» в Кронштадте не было и нет. По существу резолюции Кронштадтского Совета Анисимов резонно заявил, что эта резолюция не внесла никаких изменений в кронштадтскую действительность, если не считать отъезда Пепеляева. Резолюция лишь отразила то, что давно было фактом: «С первых дней революции вся власть в городе и в крепости принадлежит местному Совету», правительственный комиссар «никаких функций власти не исполнял».
Казалось бы, из доклада Анисимова вытекало, что резолюция Совета, отразившая лишь действительность, с которой «революционная демократия» мирилась три месяца, ничего преступного в себе не заключает. Но у меньшевика своя логика. Анисимов предложил Петроградскому Совету осудить «захват власти Кронштадтским Советом», отметив, что этот захват «идет в разрез с политикой всей революционной демократии, стремящейся к созданию сильной центральной власти и пославшей своих представителей во Временное правительство».1
Кронштадтские делегаты-большевики изобразили яркую картину кронштадтской общественной жизни и подчеркнули, что им ни с Временным правительством, ни с соглашательскими партиями не по пути. «Вынося нашу резолюцию, — говорил тов. Любович,— мы хотели сказать, что не желаем чиновников, назначаемых сверху. Это азбука демократии».
Несмотря на то, что кронштадтские делегаты в своих выступлениях были сдержанны и не выходили из рамок
1 Газета «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 24 мая 1917 г., № 73, стр. 4.
27


обычной критики соглашательской политики, на них обрушилась с явным ожесточением вся тяжелая артиллерия соглашателей. Церетели, повторяя сплетни буржуазных газет, упрекал кронштадтцев в жестокости по отношению к заключенным офицерам и требовал передачи их в руки правосудия. Лидер эсеров, министр земледелия Виктор Чернов вылил ушат политической пошлости о «кронштадтской анархии», о «гражданской войне», начало которой кладут кронштадтцы.
Министрам отвечал тов. Рошаль, обладавший той язвительностью речи, которая больно ранит противника.
«Кронштадт, захвативший власть,— говорил Рошаль,— идет по пути, указанному самим Петроградским Советом, который захватил власть не только в Петрограде, но и по всей России». Что же касается заключенных офицеров, то Рошаль резонно заметил, что Кронштадтский Совет новых тюрем выстроить не успел, а затем — если Петербургский Совет «так любит арестованных контрреволюционеров, то пусть их соберет под свое крылышко со всей России, — тогда и кронштадтцы своих отдадут».
Речь Рошаля часто прерывалась шумом, а последние слова были покрыты подлинным воем социал-согла- шательской массы Совета. Атмосфера накалилась. Но, очевидно, большинство решило продлить политическую схватку: принятие резолюции было отложено до следующего заседания.
В тот же вечер состоялось заседание Временного правительства, на котором положение в Кронштадте было признано «угрожающим».
Правительство решило командировать в Кронштадт министров Церетели и Скобелева (оба меньшевики) и поручило им выяснить отношение Кронштадта к центральной власти, состояние обороны, местного самоуправления, правосудия, содержания заключенных и обо всем доложить Временному правительству.
Социалистические мальбруки в Кронштадте
Поистине жалкую и неблагодарную роль взяли на себя министры-«социалисты», приняв поручение Временного правительства. Впрочем, ведь на такую роль они, в сущности, и шли, объединяясь с буржуазией, — быть
28


пожарной кишкой, которая направлялась бы туда, где разгорается пожар революции. Но для Кронштадта со- циал-соглашательская водица уже была недостаточным средством,— ею нельзя было залить не только пламени, пылавшего на Якорной площади, но и того огня, что разгорался в Совете. И по речам министров можно судить, что они не рассчитывали на завоевание Кронштадта, что они хотели лишь заполучить ряд формальных уступок. Для чего? Ведь Кронштадтский Совет раз заявил, что он «признаёт» Временное правительство. Министры-социалисты хотели еще раз получить это «признание» в расшифрованном, конкретном виде, чтобы завтра на всю Россию заявить: Кронштадт признал ошибку, Кронштадт раскаялся, Кронштадт вернулся в лоно «революционной демократии».
Социал-министры прекрасно понимали, что пример Кронштадта заразителен, что не мало мест в стране, готовых последовать примеру Кронштадта, что с каждым днем коалиционного топтанья таких мест будет больше. «Кронштадтский эпизод» надо спешно заглушить; если из Кронштадта нельзя вырвать большевизм (он стал сердцем Кронштадта), то надо хотя бы поставить Кронштадт в смешное положение мальчика, поигравшего с огнем.
Вот на что рассчитывали социалистические маль- бруки, собравшись в поход.
Центральным пунктом речи Церетели на заседании Кронштадтского Совета 24 мая была ссылка на то, что даже большевики не призывают к захвату власти на местах. Таким образом он хотел лишь добиться того, чтобы Кронштадт не выходил из общего русла политики «меньшинства» (читай — большевиков) по отношению к коалиционному министерству.
Кронштадтский Совет выступил против наскоков со- циал-министров дружным единым фронтом. Основная, и достаточно крепкая, позиция, на которой строился отпор кронштадтцев, обозначилась так: мы признаем, мы не можем не признать центральную власть, но из того, что у нас в Кронштадте завоевано, ни пяди не уступим. «Вы думаете, — спрашивал министров матрос-эсер Евстигнеев, — что мы можем вернуться обратно? (то есть отказаться от фактической власти Совета.— И. Ф.), но мы не в состоянии вернуться обратно,— этого не может быть, по¬
29


тому что сама жизнь сложилась для нас так... Россия стремится к тому, чтобы власть перешла в руки Советов... Мы в Кронштадте дали пример...»1
Дружный отпор кронштадтцев подействовал на министров: в ответных речах они заметно сбавили тон: «Мы явились сюда не для того, чтобы давить на ваши политические убеждения. Вы сторонники захвата власти Советами, и вы будете отстаивать эту идею. Если вы признаете правительство, пока власть не захвачена Советами Р. и С. Д., то никаких разногласий у нас быть не может...» Дальше Церетели впал в лирику и заговорил о том, как «тяжело быть министром...»2
В тот же вечер Исполком совместно с министрами выработал соглашение, состоявшее из пяти пунктов.
Пункт первый отмечает «признание» Советом власти Временного правительства, но с оговоркой, что это признание не исключает критики и борьбы за власть Советов.
Пункт второй — Совет выбирает заведующего по делам гражданской части — комиссара, который утверждается правительством.
Пункт третий — «все военные и морские начальники руководствуются распоряжениями высшего командования».
Пункт четвертый — о необходимости немедленного введения демократических органов местного самоуправления и судебных учреждений.
И, наконец, пятый — о переводе арестованных офицеров в Петроград для суда, с вызовом из Кронштадта заинтересованных при разборе дела команд.
На последующем заседании Совета последний пункт был принят после больших споров большинством: 160 голосов против 57 при 16 воздержавшихся.3
На этом закончился министерский поход в Кронштадт. Вечером 25 мая Временное правительство заслушало доклад министров и постановило: «Благодарить Церетели и Скобелева за труды, понесенные ими во время поездки в Кронштадт».
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 1 июня 1917 г., № 60, стр. 2.
2 Там же, 2 июня 1917 г., № 61, стр. 1.
3 Там же, 3 июня 1917 г., № 62, стр. 3.
30


Борьба продолжается
Казалось бы, эпизод с «Кронштадтской ^республикой» закончен. Можно опустить занавес и перейти к очередным делам. Но... есть такое психологическое явление, почти закон: что хочешь видеть, то видишь. Министрам- социалистам очень хотелось победных лавров, и в договоре с кронштадтцами они усмотрели свою «победу». Получив лавровый венок — благодарность своих буржуазных коллег в правительстве,— они поспешили поделиться радостью победы с буржуазной и «социалистической» печатью.
На следующее утро буржуазные и социал-соглаша- тельские газеты с торжеством опубликовали «новую резолюцию» Кронштадтского Совета. Газеты писали, что «анархия» в Кронштадте положена на обе лопатки, государственный разум торжествует, Кронштадт покорился, и т. д. в этом же духе.
Кронштадтцы читали эти газеты; вечером на Якорной площади негодующе клеймили министерскую ложь и в резолюции требовали от Исполкома дать отпор министрам, извратившим смысл договора с ними.
Утром 26 мая 1917 года Исполком опубликовал свой ответ в «Известиях Кронштадтского Совета» № 55:
«Ввиду того, что во многих сегодняшних русских газетах появились «резолюции» Совета, мы считаем своим долгом заявить следующее: «Принятые на заседании 25 мая ответы на вопросы, заданные министрами Церетели и Скобелевым Исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов, являются не резолюциями, не разъяснениями, а только ответами на вопросы, и ничем более.
Мы остаемся на точке зрения резолюции от 16 мая с. г. и разъяснения 21 мая 1917 г., признавая, что единственной местной властью в Кронштадте является Совет рабочих и солдатских депутатов».
Эта резолюция телеграфом была сообщена председателю Временного правительства, князю Львову. Надо представить себе, какой прилив ярости и злобы у мини- стров-социалистов вызвал кронштадтский ответ на их победные звоны.
Немедля, вечером 28 мая, было созвано экстренное
31


заседание Петроградского Совета. На этот раз не бледный Анисимов, а сам Церетели, исполненный желчи и злобы социалистический мальбрук, делал доклад о кронштадтских событиях. Он начал с того, что после посещения Кронштадта им и Скобелевым он считал вопрос ликвидированным, но его «обманули»,— кронштадтцы, попирая ногами ими же подписанное соглашение, издеваются над «революционной демократией», и т. д.
В конце доклада Церетели предложил резолюцию, и ее содержание было уже далеко не таким мирным, как в скромном проекте Анисимова.
Возражения большевиков, составлявших тогда небольшое меньшинство Петроградского Совета, были отклонены, резолюция Церетели принята 580 голосами против 162 при 74 воздержавшихся.
Эта резолюция столь характерна — по отвратительной злобе и лжи социал-соглашателей,— что ее стоит привести с незначительными сокращениями. (Выделено жирным шрифтом мною.— И. Ф.)
«Ознакомившись с событиями в Кронштадте и всеми постановлениями Кронштадтского Совета Раб. и Солд. Депутатов, общее собрание Петроградского Совета Раб. и Солд. Депутатов постановляет:
1) Отказ Кроншт. Совета Раб. и Солд. Депутатов признавать власть Временного правительства означает отпадение от революционной демократии... 2) Такой акт Кронштадтского Сов. Р. и С. Деп. является ударом делу революции, ведет к ее распаду... 3) Содержание в заточении сотен(!?) заключенных... является актом недостойной мести и расправы и позорит революцию.
Констатируя, что дезорганизаторские акты... означающие отпадение от России, стали возможны лишь потому, что Кронштадт как крепость в изобилии снабжен продовольствием и всем необходимым... и выражая уверенность, что громадное большинство кронштадтского населения, верное революции, сумеет... содействовать укреплению сильной революционной власти в стране, Петроградский Совет Раб. и Солд. Депутатов постановляет:
1) Потребовать от всех кронштадтцев немедленного и беспрекословного исполнения всех (!) предписаний Вр. правительства... 2) сообщить настоящее постановление по телеграфу всем кроншт. фортам, всем крепост¬
32


ным и судовым командам Балтийского флота, а также всем Советам Раб. и Солд. Депутатов».1
Эта резолюция не нуждается в комментариях. В ней вылилась на Кронштадт вся социал-соглашательская злоба. Но в этой злобе чувствуется их собственное бессилие. Давая бесстыдное объяснение кронштадтской «анархии» (Кронштадт в «изобилии снабжен продовольствием»), резолюция делает смешное и нелепое обращение к кронштадтскому населению, не решаясь, однако, довести это обращение до конца и призвать население свергнуть Совет и свернуть голову Якорной площади. К несчастью для социал-соглашателей, пригодного для их целей «населения» в Кронштадте было весьма мало, и оно было бессильно помочь Временному правительству.
Резолюция Петроградского Совета в тот же вечер была доложена на заседании Временного правительства, и последнее постановило «...предписать командующему флотом Балтийского моря вывести беззамедлительно все учебные суда из Кронштадта в Биорке и Транзунд для летних учебных занятий и об исполнении сего донести».
Правительство, такий образом, с благословения социал-соглашателей, начало наступление на Кронштадт. Приказ о выводе «всех учебных судов» преследовал отнюдь не учебную цель: из Кронштадта хотели удалить наиболее революционную часть населения — матросов. Приказ на деле был политическим актом. Но на нем правительство сорвалось: не только «всех», но и большей части судов вывести из Кронштадта было нельзя,— они нуждались в длительном ремонте, и отнюдь не по вине революции, а потому, что были слишком стары и мало пригодны даже для учебных целей. Первый правительственный блин, испеченный против Кронштадта, вышел комом. Правительство поставило себя в смешное положение: не зная броду, не суйся в воду!
Ответ Кронштадта
Если соглашательское большинство Петроградского Совета и правительство думали, что они резолюцией и приказом запугают Кронштадт, то они жестоко ошиб¬
I Газета «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 27 мая 1917 г., № 76, стр. 5.
3 И. П. Флеровский
33


лись. Больше того, они достигли результатов обратных тем, на какие надеялись.
Кронштадтцы не дрогнули от их угроз, не рассыпались, наоборот — сплотились как никогда, а сторонники социал-соглащательства вынуждены были навсегда замолкнуть.
На следующий день после заседания Петроградского Совета собрался и Кронштадтский Совет. Ни растерянности, ни паники.
Пишущему эти строки выпала честь сделать доклад о резолюции Петроградского Совета. Подвергнув резолюцию и доклад Церетели критическому разбору, я продолжал: «Министры в Кронштадте видят контрреволюцию слева. О, сколько позора и лжи в этом утверждении! Здесь крепкая организация, здесь революционный порядок, а что вы делаете, господа министры, там, где, воистину, контрреволюция свивает себе гнёзда? Где ваша борьба с контрреволюционными комиссарами? Почему вы так бережно относитесь к рассаднику контрреволюции — князю Львову [министру внутренних дел], вашему товарищу? Вы боретесь с «контрреволюцией слева», а как вы боретесь с истинной контрреволюцией!
Вы направляете все ваши силы против красного Кронштадта, вы пытаетесь вызвать здесь вспышки справедливого негодования. Вместо того, чтобы после вашего визита в Кронштадт считать ваше недоразумение с Кронштадтом улаженным, вы запутали дальше этот узел.
К счастью, Кронштадт хорошо организован и министрам нелегко вызвать его на .эксцессы, для них желанные. Стиснув зубы, революционные кронштадтцы будут ждать того момента, когда вместе со всей революционной Россией они смогут воздвигнуть стяг народного полновластия в лице Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Ни на какие преждевременные выступления и вспышки они не пойдут. Ибо Кронштадт ■— это организация, это крепость и скала революционной силы угнетенных...»'
По тому, как Совет принял мое выступление, можно судить о настроении кронштадтцев. Это было настроение,
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 17 июня 1917 г., № 74, стр. 2.
34


Апрельская демонстрация в Кронштадте на Николаевском проспекте.


исполненное бодрости и энтузиазма революционной борьбы.
Кронштадтский Совет, отнюдь не ожидавший тех политических результатов от резолюции 16 (29) мая, какие она вызвала, вынужденный делать в уступку социал-со- глашателям азбучные разъяснения, увидел, что вопрос не в разъяснениях, Не разъяснения нужны соглашательским партиям и их вождям. Им нужна покорность Кронштадта, нужно, чтобы Кронштадт свернул свое знамя решительной революционной борьбы.
Это знамя становилось для рабочих и крестьянских масс страны всё видней и заманчивей. Сломать и оплевать это знамя — вот чего хотели вожди социал-согла- шательства. И Кронштадт дружно и крепко встал на защиту своего революционного знамени. Вот откуда бодрость и энтузиазм Совета. Именно в эти дни Совет чувствовал свою спаянность с массами — и не только своими, но и поднимающимися на борьбу массами всей страны. Впереди предстояли еще многие испытания, всё более и более острая борьба с врагами нарастающей, новой социалистической революции. Но нарастала и уверенность в конечной победе.
На заседании Совета сторонники социал-соглаша- тельства, недавно приветствовавшие Церетели, молчали. Им нечего было сказать и нельзя было выступить в защиту правительства и Петроградского Совета. Революционный авторитет последнего, еще недавно высоко стоявший в Кронштадте, был подорван в корне.
Совет единодушно принял обращение «От кронштадтских матросов, солдат и рабочих революционному -народу Петрограда и всей России», предложенное фракцией большевиков. Зачитанное затем на Якорной площади, оно единодушно было одобрено и кронштадтской массой.
Это обращение отвергало ложь и наветы на революционный Кронштадт и заканчивалось так: «Мы, кронштадтцы, остаемся на своем посту, на левом фланге великой армии русской революции. Мы надеемся, мы верим, мы убеждены, что каждый новый день всё больше будет раскрывать глаза самым темным и отсталым слоям русского народа и что близок час, когда объединенными силами трудящихся масс вся полнота власти в стране будет передана в руки Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вам, братья по революции в Петро¬
Зо


граде и по всей России, мы протягиваем руку, мы, матросы, солдаты и рабочие Кронштадта. Наша связь нерасторжима. Наше единство несокрушимо. Наша верность незыблема. Долой клеветников и разъединителей революционного народа! Да здравствует русская революция!» 1
Рука Кронштадта не повисла в воздухе. Министр Пе- шехонов, выступивший на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов с речью о Кронштадте заявил: «... кронштадтские события являются небольшой только частицей того, что творится сейчас в России».
Почва под ногами социал-соглашателей уже накалялась. В этом история «Кронштадтской республики» сыграла большую, яркую роль. Лживые вести о Кронштадте исчезали в огне нарастающей революционной борьбы трудящихся. А знамя Кронштадта, большевистское знамя, охватывало всё большие массы рабочих, солдат и крестьян России.
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдат ских депутатов» от 28 мая 1917 г., № 57, стр. 2.


ИЮЛЬСКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ УРОК
Запрещенная демонстрация
Спустя неделю после завершения кронштадтских событий, 3 июня в Петрограде открылся I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Как и можно было ожидать, отстающая в политическом развитии провинция и фронт дали подавляющее большинство делегатов сторонников соглашательских партий — меньшевиков и эсеров. Из 1090 членов съезда большевиков было лишь 105.
Съезд явился яркой иллюстрацией чрезвычайной важности той задачи, которую на Апрельской конференции; поставил перед партией В. И. Ленин — разъяснять массам обман социал-соглашателей, завоевывать массы под знамя большевизма и социалистической революции. Да, это была большая и насущная задача.
9 июня в Кронштадтском комитете РСДРП (б) была получена телефонограмма ЦК партии, предлагавшая призвать кронштадтцев к участию в демонстрации, организуемой 10 июня ЦК и ПК- В телефонограмме были изложены и лозунги демонстрации: «Долой министров-капи- талистов!», «Вся власть Советам!» и др. Для меня эта телефонограмма не явилась неожиданной. Еще накануне съезда Советов в партийных кругах обсуждался вопрос о демонстрации. Одно из таких обсуждений было на собрании большевистской фракции Петроградского Совета. Это собрание единодушно признало необходимость демонстрации и желательность приурочить ее ко дню открытия събЗДа Советов, дабы оказать революционное
38


воздействие на соглашательских делегатов съезда из провинции. На этом же собрании был внесен лозунг о ликвидации Государственной думы (она еще продолжала тогда существовать не только формально, но и фактически в лице своего комитета — родоначальника Временного правительства). Этот лозунг ставил соглашательские партии в очень неловкое положение: осуществить лозунг (это было очень легко) — означало подорвать коалицию с буржуазией, отказаться от него — означало, по существу, подорвать свою популярность в демократических массах.
Демонстрация не состоялась в день открытия съезда и была назначена на 10 июня.
* * *
Ежедневно на Якорной площади Кронштадта часов с пяти-шести начинался митинг. Как правило, митинг открывал член Кронштадтского комитета большевиков тов. Кирилл (Орлов), старый член партии, неутомимый агитатор, способный говорить длиннейшие речи на текущие политические темы. Кирилл у нас был постоянным митинговым «заводилой». Он говорил, пока площадь не заполнялась тысячами моряков, рабочих и солдат. И когда митинг становился многолюдным, Кирилл закручивал, как древний римлянин по адресу Карфагена, свой каждодневный лозунг: «Долой правительство буржуазии! Вся власть Советам!» — и, отирая потный лоб, спускался с лесенки жидкой трибуны, освобождая ее для основного оратора.
В этот вечер, когда я входил на площадь, митинг был уже в разгаре. Говорил Кирилл, обстоятельно развивая лозунги ЦК.
Якорная площадь... Не знаю, как выглядела она в дореволюционное время,— возможно, она была ненавистной, как плацдарм, где виреновские молодцы, щеголеватые мичманы и лейтенанты издевались над «матросней». Но в дни революции дыхание Якорной площади, казалось, сливалось с могучим дыханием революционной, бурнопламенной массы — «красы и гордости революции». Огромный собор отгораживал площадь от водных далей, в которых теневыми линиями чуть мелькали черты Петрограда. Вправо от собора (если стоять к нему лицом) — глубокий, с искусственно выровненными краями
39


овраг. Над ним чугунный страж — адмирал Макаров, молчаливый свидетель революционных расправ матросской массы с золотопогонными мерзавцами: Вирена и его приспешников расстреливали здесь и тела их сбрасывали в этот овраг. Дальше — каменная ограда казарм.
В тихом воздухе дымчато-белого вечера голос с трибуны легко разносился по площади и был слышен всеми в этой плотно сгрудившейся многотысячной массе. Едва ли оратор мог найти более восприимчивую и внимательную аудиторию. Не всякий, конечно, оратор! Меньшевикам, эсерам здесь не было места. Попытался как-то выступить член президиума ВЦИК меньшевик Войтин- ский — и позорно бежал под улюлюканье массы.
Зато для ораторов-большевиков кронштадтцы на Якорной площади были наилучшей аудиторией. Масса жила призывами оратора, масса, в свою очередь, заражала оратора, рождала в его мозгу и в речи яркие творческие образы...
С трудом проталкиваясь сквозь толпу, пробрался я к трибуне.
Здесь были наши комитетчики (матрос Кондаков, доктор Брегман, Дешевой и др.) и неизменный Ярчук. Ярчук в Кронштадте был заметной фигурой. Рабочий-эмигрант, кажется, портной по профессии, анархо-синдикалист по убеждениям. Невысокого роста, приземистый, со скуластым монгольским лицом, живыми, острыми глазами, блестевшими из-за круглых очков, Ярчук как-то незаметно появился в Кронштадте и на трибуне Якорной площади стяжал себе популярность. Хрипел он отчаянно, но говорил едко и остроумно. Свой анархизм он выявлял лишь в том, что не любил произносить слово «власть» и, чтобы не спорить с нами насчет организации будущего Общества, ограничивался резкой критикой Временного правительства и соглашательских партий. До Октябрьской революции я не знал случая, когда бы Ярчук политически столкнулся с большевиками. Возможно, что от таких столкновений он уклонялся сознательно, боясь подорвать ■ нажитую Им популярность. Но, во всяком случае, когда Ярчук занимал трибуну, мы могли не беспокоиться — он целиком держался тона наших агитационных выступлений. Своей организации, сколько-нибудь заметной, Ярчуку в Кронштадте не удалось создать. Была у него, правда, «фракция» в Совете


(три-четыре депутата-матроса), были сторонники в экипаже (среди них Анатолий Железняков, вытолкнувший из Учредительного собрания эсеров и прочих), но немного, и признаков какой-либо деятельности они не подавали...
Я подсел к Ярчуку и перекинулся с ним парой слов о демонстрации. Ярчук был доволен: «это хорошо — большевики переходят к делу» — и тут же сообщил, что эсеры недовольны и собираются большевистское «самочинство» опротестовать в Совете. Эта новость ничего не могла вызвать, кроме усмешки пренебрежения: «пускай посмеют...» При удачной комбинации они могли в Совете сколотить и большинство, поведя за собой «беспартийных» (7з депутатов Совета), которые потом объявили себя «максималистами», — по чьему-то меткому выражению — «максимальными обывателями», и попытаться запретить демонстрацию. Но я не думал, что они на это решатся,— это означало бы оскандалиться перед массами, которые рвались к действию.
Митинг достиг нормальных размеров — десятки тысяч человек уже сгрудились на площади. Призывы Кирилла к демонстрации принимались гулом одобрения. Я полагал, что на сегодня достаточно ограничиться выступлением Кирилла и на этом закончить митинг, дабь! дать возможность матросам выспаться и пораньше утром приготовиться к посадке на суда. Посадка десяти-два- дцати тысяч (а поехало бы никак не меньше) должна была занять часа два-три, значит с пяти утра надо было начинать. Но товарищи настаивали на моем выступлении. «Надо зажечь, надо ярче...» И я поднялся на трибуну «зажигать»... Вспомнить содержание агитационной речи невозможно. Но одно ярко сохранилось в памяти — это тысячи горящих глаз, мощный ток энергии, идущей от Якорной площади и зажигавшей прежде всего тебя самого. В таких случаях не выдумываешь, не подбираешь слов, не подчеркиваешь их размеренными жестами, — из тебя льется революционная страсть, напрягаются мускулы и нервы, как струны.
Моим выступлением закончился митинг. Масса paeoi шлась по кораблям, по казармам, квартирам готовиться к демонстрации. После с кораблей передавали, что в эту ночь мало кто спал: чистили оружие, тихо беседовали и ждали утра. А ведь к оружию мы еще не звали...
41


Не спали и мы, члены комитета и Исполкома. Мы собрались в помещении Совета (бывшее Морское офицерское Собрание). Здесь в зале Исполкома открылось совещание. Эсеры хотели дать бой. Смолянский (позднее коммунист) тихо язвил по поводу того, что, обходя Совет, большевики подрубают собственный сук. Горячился и шумел солдат Соколов, парень буйный, но не особенно толковый. Мы чувствовали свою силу, силу нашего влияния в массах, теснейший контакт с ними, и потому с эсерами почти не спорили — ни к чему было.
Но... и с этого момента начинается наша трагедия. Кажется, наш милый товарищ доктор Брегман, очень взволнованный, входит в комнату и молчаливым знаком зовет меня к сббе: «Из Питера скверные известия... от Любовича, еще не совсем проверенные... будто демонстрация отменена... — Как обух по голове. — Молчите!» И вместе с Брегманом мы пошли к телефону связываться с Питером.
Любович (после Октябрьской революции заместитель Наркомпочтеля) — тогда член нашего комитета, Исполкома и редактор кронштадтских «Известий» — задержался в Питере, чтобы информироваться и сообщить нам о питерских настроениях и о решениях ЦК. К тому же он был делегат I съезда Советов.
В маленькой телефонной комнате сидим и ждем с тоской и жгучим нетерпением. Уже далеко за полночь. Любович снова звонит и сообщает, что демонстрация отменена действительно, что это решение застигло врасплох наших питерских товарищей, успевших уже бросить лозунги и призывы к демонстрации на заводах и в полках. Подробности и мотивы отмены по телефону не сказал, обещал через два-три часа быть в Кронштадте и изложить лично.
Наши тогдашние переживания... Вспомнить о них неприятно, это были жуткие часы. Для меня лично эти часы были, пожалуй, наиболее трагичными во всей жизни. Утро, Якорная площадь, море людей, готовых сложить головы... и отмена. Отмена — отвратительное .слово, способное насмарку свести плоды всей нашей работы.
Ночь прошла без сна — ждали Любовича. Молчали — говорить было не о чем. Даже эсеры, и те притихли. Впереди объяснение с массами. Даст ли Любович убеди¬
42


тельные аргументы? Нет, не даст, не может быть таких аргументов. Около шести утра он приехал. Собрали Исполком (здесь уже было не до партийных секретов), и Любович информировал. Говорил о том, как меньшевики и эсеры на съезде Советов воспротивились «большевистской демонстрации», как Церетели вопил о «вооруженном заговоре» большевиков, как ЦК партии вынужден был отступить, как «Правда» сняла лозунгй к демонстрации, какое волнение было на заводах... Убедительных аргументов не оказалось, разве аргумент — запрещение соглашателей! Но была партийная дисциплина, а она требовала, чтобы мы сами подыскали аргументы и добились отказа масс от демонстрации.
Эсеры хотели свести счеты, эсеры пошли в атаку, полились речи. А в это время с Якорной сообщают: площадь залита народом, пора, нельзя медлить, массы ждут, волнуются, слухи проникли туда...
Меня мало интересовали и беспокоили речи эсеров. Им мы сказали просто: «Некогда сводить теперь счеты, сведем после, теперь надо выполнять приказ нашего ЦК, — хотят ли они помочь нам?..» Они притихли опять.
Меня интересовал Ярчук. От него зависело многое. Он при своей популярности мог заварить кашу, с ним было бы трудно справиться. Он, вопреки нам, мог увлечь «зажженную» нами же массу. Я отвел Ярчука в сторону и поставил вопрос прямо: «Будешь ты с нами или против нас?». Ярчук сочно выругался, но, понимая, что нельзя действовать вопреки мощной организации в расчете на минутный успех и с риском огромной ответственности, согласился не только не препятствовать, но активно нас поддерживать. Со вздохом облегчения пожал я ему руку, и мы пошли держать ответ перед кронштадтским вече.
Вряд ли когда-нибудь Якорная площадь вмещала так много народу, как в это блестящее, солнечное июньское утро. Черная громада рабочих, колонны белых матросских форменок, серо-зеленые защитные батальоны. Сегодня они не смешивались, они сохраняли порядок, ибо не на митинг собрались, а чтобы отправиться на суда. Подходили всё новые, запоздавшие команды судов, группы рабочих, солдатские роты. Казалось, сегодня и площадь не вместит всех. При других условиях картина солнечной площади, массы со знаменами, ликующие громы
43


труб — какой бы восторг вызвали они, какую бы гордость за силу нашего влияния на массы! А теперь? Мы были очень далеки от ликований — чем больше заполнялась площадь, чем громче гремели оркестры, тем озабоченнее становились наши лица, тем острее было чувство боли и за себя, и за обманутые надежды этих масс революции. Сказать им, вот этой громаде, напоенной жаждой действия, чтоб они шли по домам — ничего не будет, сказать так можно, но что последует за этими словами?
Любович был первой жертвой: он привез питерские «новости», он и должен был их сообщить. Прекрасный работник в Совете, первым председателем которого он был, Любович не был оратором-массовиком. Но здесь требовалось больше мужества, чем ораторских талантов. И Любович мужественно вступил на шатающуюся трибуну. Только близко стоящие у трибуны хорошо расслышали его, но сначала не поняли, не поверили, а затем, когда до сознания их дошло слово «отмена», ответили негодующим ревом, и Любович покинул трибуну. Мне предстояло быть второй жертвой. Впервые на этой любимой трибуне я чувствовал себя так, как чувствуют себя, должно быть, на эшафоте. Надо было сказать то, что сам отрицаешь всем существом, а я знал, как чутка кронштадтская масса к малейшей неискренности...
Напрягая голос, чтобы охватить им всю площадь, я говорю о том, что мы собирались показать свою волю съезду Советов, что мы хотели мирной демонстрации. «Обстоятельства сложились иначе — уже не о мирной демонстрации может идти речь, а о прямом боевом походе за власть Советов. Готовы ли мы к бою, к новой революции? Да, мы готовы! (Массы ревом одобрения покрыли эти слова.) А готовы ли питерский гарнизон, фронт, провинция? (И здесь крики: «также готовы!», «мы их поднимем!», «они пойдут за нами!») Нет, товарищи, они не готовы, они сейчас не пойдут за нами («неправда, пойдут!»), их надо еще готовить агитацией, пропагандой, революционным воспитанием. Пойти одним — значит быть разбитыми, значит надолго погубить наш грядущий и неизбежный успех...
Я еще продолжал, но чувствовал, как из моих рук выпадает масса, как она не верит мне. Я остановился на полуслове и бросил трибуну. А у трибуны один мат¬
44


росик жалостливо посмотрел на меня и молвил: «Какой это сукин сын вчера народ взбудоражил, по башке бы его...» — и конфузливо отвернулся, когда услыхал ответ, что этим «сыном» был я самолично.
Ярчук. Мы в этот момент простили ему ту ругань, с которой он обрушился на большевиков за робость и нерешительность, простили потому, что дальше он продолжал: «Без большевиков идти нельзя, без организации, без руководства не победишь» и т. д. И Ярчук сполз с трибуны... В этот день погибла (правда, на короткое время) не одна популярность, нажитая на той же Якорной площади.
Дальше трибуна хаотически бралась с бою. Выступал и что-то кричал каждый, кто оказывался наверху. Мы стояли у трибуны и ждали угомона, ждали, когда перебесятся взбаламученные страсти. Этого пришлось долго ждать... Были и опасные моменты. Помню, выступил в матросской форме незнакомый, отрекомендовался матросом из Ревеля, заявил, что в Питере демонстрация идет, что демонстрантов бьют, что Марсово поле усеяно трупами... «Товарищи, помогите!» — призывал он. Можно представить себе впечатление от этого призыва. Вот она, провокация... Откуда, чья? В толпе некогда и негде было искать негодяя, а потом он исчез. Наши насели на трибуну: «Ложь, товарищи! Провокация! Мы всё время говорим с Питером, там спокойно, нет никаких демонстраций!..» , .
Второй опасный момент. В Кронштадте оказались анархисты «дачи Дурново» и среди них «знаменитый» впоследствии Аснин. Эту «знаменитость» создал соглашательский вой после убийства Аснина при «лихой атаке» преображенцев на дачу Дурново, — при обследовании трупа была обнаружена на теле убитого непристойная татуировка, по поводу чего желто-соглашательская пресса и устроила дикий танец. Аснин на трибуне был чрезвычайно живописен. Черный длинный плащ, мягкая широкополая шляпа, черная рубашка взабой, высокие охотничьи сапоги, пара револьверов за поясом, в руке наотмашь винтовка, на которую он опирался. Не помню лица, только черная клином борода врезалась в память. Карбонарий, заговорщик... Даже масса затихла, увидев столь импозантную и редкостную фигуру. Признаюсь, у меня с опаской екнуло сердце. Вдруг этот


лихой и красочный парень — да ещё оратор, тогда каюк: масса взвинчена, увлечь ее нетрудно. Но, к счастью, великолепный экземпляр из компании «дурновцев» оказался косноязычным, никудышным оратором. Это погубило весь эффект, вызванный его появлением, хотя он и повторил сообщение «ревельца» и тоже призвал «на по: мощь».
У меня мелькнула идея (хорошие идеи часто приходят неожиданно). Занимаю опять трибуну и. предлагаю послать в Питер делегацию, чтобы узнать, что там делается. «Если понадобится там наша помощь, то мы всегда сумеем быть и, если нужно, умереть вместе с питерскими товарищами!» Митинг уже достаточно утомился. Предложение упало на хорошую почву. «Делегацию, делегацию!..» Приступили к выборам. Как, кого выбирали, по чьим предложениям — всё это смутно маячит в памяти. Но выбрали человек около двухсот («Питер ведь велик, а надо всё осмотреть»), я был в числе выбранных. Нам дали пароход, и делегация отправилась «смотреть» Питер. В дороге страсти улеглись, удалось без особого труда всё разъяснить делегатам, на Английской набережной мы высадились, разбились на группы по районам, и группы затерялись в питерских кварталах и проспектах...
Делегация была громоотводом. После ее отъезда масса разбрелась, утомленная, недовольная, разочарованная... Притихшее до тех пор хулиганье подняло голову, было нападение на помещение милиции, разбили какой-то денежный ящик... Но их скоро угомонили. Кронштадт принял обычный вид.
На следующий день (это был праздничный день) уже около двух часов открылся митинг. На митинг приехала из Петрограда целая компания «вождей» левых эсеров: Камков, Карелин, Калегаев, Трутовский и еще кто-то. И немудрено — ведь Кронштадт слишком лакомый кусочек, чтобы не попытаться проглотить его. Но увы! Глотал Керенский — подавился, глотал Церетели — тоже в горле застряло. Не вышло и у левых эсеров. Как Ни злились на нас кронштадтцы, но всё-таки внутреннее революционное чутье подсказывало им, что наша партия — единственная, с которой можно делать революцию. К тому же и внешний щеголевато-франтовской вид эсеровских красавцев не располагал к себе. Им не повезло.
46


Слушали их, но очень равнодушно, а когда они пытались нападать на большевиков — натыкались на враждебный отпор: «А вы-то что? Порвите с Черновым, выгоните в шею Керенского!» И те смущенно молчали. Наши ораторы были встречены холодновато, но, по мере их речей, холодок спадал, и сходили они с трибуны при одобрительном гуле аплодисментов. Несмотря ни на что, Кронштадт оставался с нашей партией.
Но отмененную демонстрацию Кронштадт не забыл. Через несколько дней он показал это. На 18 июня, уже с согласия соглашательского съезда, была объявлена вновь демонстрация. И вот на это новое приглашение Кронштадт ответил: «С согласия «начальства», с которым хотим драться, в демонстрации участвовать не будем». Но так как необходимо было показать свое отношение к «этим господам», то решили отправить пару тысяч кронштадтцев (тоже делегацию, как называли тогда), чтобы они «плюнули соглашателям и правительству в физиономию». Так — не совсем парламентски, но красочно — выражались на митинге.
И действительно, в памятную демонстрацию 18 июня, когда эсеры и меньшевики воочию увидели, что пролетарский и солдатский Питер не с ними, а против них — кронштадтцев было немного, но и эти немногие показали себя достаточно решительными. Лишь только высадились с судов и выстроились, как наш Кирилл закатил первую здравицу: «До-олой де-есять министров-капи-та-ли-стов!». И пара тысяч здоровых глоток подхватила: «До-олой!». И пока шли по Невскому, а затем к Марсову полю, где был смотр демонстрации, Кирилл почти без перерыва выкрикивал лозунги, а кронштадтцы ухали или «долой» или «ура» — знай наших, буржуй!
При вступлении на Марсово поле произошло очень неприятное и, однако, характерное для того времени происшествие. Где-то раздался громкий треск, похожий на выстрел. Наша демонстрация шарахнулась, и я видел панику на лицах, стремление бежать, скрыться. Помню, схватил я за руку молодого матроса: «Куда ты? Как не стыдно!». И услышал характерный ответ: «Да, еще бы, сами уговорили идти без оружия, а теперь — стыдно!». (Мне запал в память этот ответ, я вспомнил о нем в канун июльского выступления...) Выяснилось, что треск не от выстрела. Паника улеглась, Кирилл снова бросал ло¬
47


зунги, но уже с меньшим воодушевлением,— скверный осадок от инцидента остался, видимо, у всех.
* * *
Партия могла считать себя вполне удовлетворенной демонстрацией,— наша победа в Питере была очевидная и полная. Но Кронштадт этого удовлетворения не испытывал. Кронштадт хотел большего — он хотел власти Советов в стране. Кронштадтским матросам, солдатам и рабочим казалось, что нет никаких препон, чтобы эту власть осуществить. Не хотят соглашатели — вопреки соглашателям! Настроение сгущалось с каждым днем. Митинги уже не удовлетворяли. Первый курс политической школы Кронштадт прошел. Предстоял экзамен на политическую зрелость.
Вскоре после демонстрации мне довелось в редакции «Правды» видеться и беседовать с Владимиром Ильичем. Беседа началась с моего рассказа о том, как трудно было выполнить в Кронштадте решение ЦК об отмене демонстрации 10 июня. Ленин слушал с явным интересом и вдруг спросил: «А почему было мало кронштадтцев в демонстрации 18 июня?» («Уже и об этом знает»,— подумал я.) «Да всё из-за той же отмены. Ребята сильно обиделись и на разрешенную соглашателями демонстрацию решили не идти, ограничиться «делегацией» в тысячу человек».
Владимир Ильич усмехнулся: «Хорошие ребята там у вас, особенно матросы»,— «Да, ребята славные. Но, Владимир Ильич, им уже начинают надоедать митинги да резолюции. Массы хотят действий. Не пора ли кончать период «разъяснений?»
Ленин посмотрел на меня с характерным своим при- . щуром глаз и очень серьезно ответил: «Нетерпение ваших масс законное, естественное. Но Кронштадт и Петрот град не вся Россия. Россию еще надо завоевать!..»
Я потом, по памяти, записал эту беседу с Владимиром Ильичем. Может быть, он говорил в иных выражениях, но смысл сказанного в память врезался крепко, и неоднократно эту беседу я передавал товарищам. А тогда, уходя из «Правды», я думал: «Верно, очень верно говорил Владимир Ильич, что нужна еще большая работа по революционному воспитанию масс». Этому помогли июльские события,
43


Правительственная провокация
«На кого Юпитер рассердится, того он лишает рассудка». Соглашательские партии на демонстрации 18 июня ничему не научились. Они попрежнему во всем поддерживали Временное правительство. Последнее, получив поддержку I съезда Советов, решило продолжать империалистическую, антинародную политику. 18 июня Временное правительство, выполняя волю англо-французских империалистов, развернуло наступление на фронте.
В связи с наступлением, на Невском — этой цитадели буржуазной сволочи, начались манифестации. Плеханов и Дейч дефилировали по проспекту с портретом Керенского, с «патриотическими» выкриками. Это на другой-то день после того, как петроградский пролетариат демонстрацией подчеркнул свою волю к власти Советов! И в тот же день, по распоряжению «социалистического» (коалиционного) правительства, был произведен войсками гвардии лихой налет на дачу Дурново. Более глупого и явно провоцирующего рабочие массы выступления нельзя было и придумать. На даче бывшего царского министра были размещены, кроме группы анархистов, бюро профсоюзов, в саду играли дети рабочих. Налет не был обоснован ничем и вызвал огромное возмущение питерских пролетариев. Результаты правительственной провокации сказались быстро. Не говоря уже о массовом протесте против наступления на фронте, выраженном в резолюциях всех заводов и большей части полков, в массе создавалось настроение, подготовлявшее июльские дни. Это настроение вырастало само собой. Не то горячие, недисциплинированные головы, не то прямо провокаторы пытались уже использовать это настроение и вызвать массы на улицы. Большевистская «военка» (военная организация при ЦК и ПК партии) попыталась в «Обращении к товарищам солдатам и рабочим» предотвратить плоды провокационных призывов. Это обращение, напечатанное в «Правде» 23 июня 1917 года, предлагало «не верить никаким призывам к выступлению на улицу от имени Военной организации. К выступлению Военная организация не призывает.., ЦК. нашей партии, а равно и ПК всецело поддерживают это обращение». (Выделено мною.— И. Ф.)
Кронштадт на наступление на фронте ответил резкой
4 И, П. Флеровский


резолюцией протеста. Помню, как в эти дни к нам в Совет прибыла делегация «ударников» — офицеров и унтер- офицеров. Один из них выступил на заседании Совета с горячим призывом к кронштадтцам: «Мы идем умирать... мы перед смертью за жизнь и свободу нашего народа просим у вас, товарищи, братского напутствия, дружеского прощального взгляда... Мы узнали о вашей резолюции, мы не думаем, чтобы вы...» и т. д. Речь, сказанная с большим подъемом, с подкупающей искренг ностью убежденного человека или очень опытного агитатора, произвела на массовиков Совета большое впечатление. При напряженной тишине и внимании зала мне пришлось отвечать ударнику. Отвечать следовало в тон, созданное ударником волнение надо было обратить против организаторов наступления. Я напомнил о Шейде- мане, благословлявшем к наступлению германские полки. «Хотите ли вы, товарищи, идущие умирать, чтобы мы стали шейдеманцами, чтобы Кронштадт превратился из пламенного города революции в гнездо социал- изменников?..»
«Ударная» делегация уехала без всякого успеха-
Особую позицию от Кронштадта занял форт «Красная Горка». Здесь, благодаря оторванности от Кронштадта и сильному влиянию офицеров, была принята оборонческая резолюция, предложенная Г. Алексинским.1 Партийный комитет направил меня и матроса Панюшкина ликвидировать оборонческое настроение форта. После жаркого боя с офицерами во время митинга это поручение нам удалось полностью выполнить.
Протест кронштадтских и балтийских моряков против наступления сильно испортил нервы Керенскому. Но сразу отозваться на него он не решился. И только после разгрома июльской демонстрации он издал о Кронштадте и флоте приказ по армии, в котором вспомнил о нашем протесте, объявил кронштадтцев «изменниками родины и революции» и грозил принять самые решительные меры. Об этих попытках «принять меры» скажем ниже.
Кронштадт бурлил, а тут еще идиотский налет на
1 Бывший член II Государственной думы, большевик, отошедший от партии, ставший ярым оборонцем и общепризнанный клеветник. (Примечание автора.)
5J


дачу Дурново. В числе арестованных дурновцев было и несколько наших матросов (в том числе брат Анатолия Железнякова), случайно оказавшихся на даче во время правительственного налета. На Якорной площади 22 июня Кронштадт ответил на провокацию. Митинг избрал и направил делегацию к Временному правительству с требованием освободить немедленно матросов, арестованных на даче Дурново.
Кронштадтская делегация явилась в министерство юстиции, где потребовала освобождения арестованных матросов-анархистов. В этом ей было отказано. Кронштадт бурлил, Кронштадт готов был с оружием в руках освободить арестованных.
3 июля
Утром 3 июля я выехал в Петроград. В Кронштадте в это время еще ничего не было известно о выходе в отставку кадетских министров из состава Временного правительства. Моя поездка была связана с некоторыми партийными поручениями и с необходимостью быть на заседании (назначенном на вечер этого дня) рабочей секции Петросовета, где должен был обсуждаться вопрос о борьбе с контрреволюцией и где присутствие каждого большевика, члена секции, было необходимо.
Около двух часов пополудни я зашел . в Таврический дворец. Большевистская фракция Совета обсуждала вопрос о только что разразившемся кризисе Временного правительства, вызванного уходом из его состава кадетских министров. О том, как отнеслись к событию массы, узнавшие о кризисе, еще ничего не было известно, кроме того, что кой-где в полках и на заводах идут митинги. Не помню, кто принес на фракцию весть о решении 1-го пулеметного полка выступить с требованием власти Советов, но это сообщение среди нас вызвало заметное волнение. Всем было' ясно, что выступление пулеметчиков повлечет за собой серьезные последствия: для мирных демонстраций время уже миновало, для восстания время еще не наступило. Заседание фракции было прервано, и несколько товарищей, имевших связь с пулеметчиками, отправились в полк с целью отговорить пулеметчиков от опрометчивого шага, задержать преждевременное и вредное выступление. Я поспешил к телефону., чтобы обо
51


всем информировать Кронштадт и предупредить о возможном визите делегации пулеметчиков. Делегация, действительно, несколько позднее приехала в Кронштадт.
Вечером открылось заседание рабочей секции Петро- совета. Это было первое заседание, отразившее организационный рост влияния большевиков в Петрограде — за большевиками в рабочей секции оказалось прочное большинство. Был принят предложенный большевиками порядок дня, в который входили два вопроса: 1) о борьбе с контрреволюцией и 2) о разгрузке Петрограда. По первому вопросу, несмотря на настойчивые требования меньшевиков и эсеров отложить вынесение резолюции до согласования ее с ЦИК, была проголосована и принята резолюция, предложенная фракцией большевиков.1
1 Вот требования этой резолюции:
«1. Договор, заключенный Сов. раб. и солд. деп. с Временным правительством о сохранении ядра революционного гарнизона в Петрограде, должен оставаться в полной силе. Вывод войск из Петрограда должен на деле находиться под контролем самих воинских частей с тем, чтобы всегда оставалось на месте достаточное революционное ядро, согласно постановлению самих солдат.
2. Никаких расформирований — ни явных, ни скрытых — полков, находящихся в Петрограде, не должно быть.
3. Полная свобода агитации в войсках — как в тылу, так и на фронте — должна быть обеспечена не только оборонцам, и никаких репрессий по отношению к социал-интернацион а листам предпринимать недопустимо.
4. Совет Р. и С. Д. добивается удовлетворения всех тех эко^ номических требований петербургских рабочих и работниц, которые будут одобрены профсоюзами и центром фабрично-заводских комитетов.
5. Немедленно предать суду виновников нападений на рабочих и солдат, происшедших во время буржуазных демонстраций в последние дни.
6. Немедленно расследовать деятельность всех организаций, ведущих тайную и открытую контрреволюционную агитацию, как и источник их денежных средств («Гроза», «Маленькая газета», всевозможные «Лиги борьбы с большевизмом и анархией», «Военная лига» и проч.).
7. Немедленно расследовать (с участием петербургских рабочих и солдат) и обезвредить деятельность лиц, названных в президиуме Веер, съезда и упомянутых в заявлении большевистской фракции ВЦИК. При этом нельзя останавливаться перед решительной борьбой против представителей «союзных» капиталистов, если бы подтвердилось, что они стоят за спиной контрреволюции.
8. Распределить запасы бумаги, помещения, типографии и пр. так, чтобы в первую очередь были обеспечены рабочие, солдатские и крестьянские социалистические газеты.
52


Только что приняли эту резолюцию, как стало известно, что к Совету идет пулеметный полк. Среди меньшевиков и эсеров это известие вызвало подлинную панику. Они предложили немедленно осудить выступление, затем закрыть заседание и всем депутатам Совета разъехаться по районам «тушить пожар», в котором может погибнуть революция» (выражение эсеровского оратора Каплана). Секция отвергает предложение меньшевиков, и последние вкупе с эсерами покидают заседание. После их ухода секция принимает следующую резолюцию большевиков:
«Ввиду кризиса власти, рабочая секция считает необходимым настаивать на том, чтобы Всероссийский съезд СРС и К. Депутатов взял в свои руки всю власть. Рабочая секция обязуется содействовать этому всеми силами, надеясь найти в этом поддержку со стороны солдатской секции. Рабочая секция избирает комиссию, которой поручает действовать от имени рабочей секции в контакте с Петроградским и Всероссийским исполнительными комитетами. Все остальные члены данного собрания уходят в районы, извещают рабочих и солдат об этом решении и, оставаясь в постоянной связи с комиссией, стремятся придать движению мирный и организованный характер».1
Я не поехал в район, дабы не порвать связи с Кронштадтом. Около двенадцати часов ночи открылось заседание ВЦИК. В самом начале заседания выступил Дан2 с воистину редкостным в парламентской практике «демократическим» заявлением. От имени президиума он предложил обязать всех, кто останется на заседании, безусловно подчиниться его решениям. Иными словами — предлагалось исключение большевиков с заседания в форме «самоисключения». Подавляющее большинство ВЦИК, конечно, приняло это предложение. Большевики
9. Организовать издание на государственный счет ежедневного листка с платными объявлениями, одновременно запретить всем газетам печатание таких объявлений и тем лишить контрреволюционную печать ее главного источника доходов и возможности отравлять сознание народа.
10. С участием петербургских рабочих и солдат строжайше расследовать обстоятельства, при которых мог совершиться побег 460 уголовных как раз в день революционной демонстрации». (Т. е. 18 июня. — И. Ф.)
1 «Правда» от 4 июля 1917 г., Ns 98, стр. 3.
2 Один из лидеров меньшевиков.
53


после протеста и группа левых эсеров, еще не порвавших с большинством партии, покинули собрание.
Вскоре после ухода большевиков с заседания ВЦИК здесь же, в Таврическом дворце, состоялось довольно многочисленное совещание с участием членов ЦК и ПК большевиков и активных работников партии. Картина массового движения солдат и рабочих с требованием «Вся власть Советам!» стала уже совершенно ясной. Ясно было и то, что никакими силами это движение приостановить нельзя. Поэтому предложение ограничить движение митингами было отклонено, как явно утопическое.
Необходимость для партии включиться в движение, возглавить его и придать ему мирный характер не вызывала ни у кого сомнений,— для всех такая необходимость была очевидной. Но довольно острый спор разгорелся об оружии,
О том, чтобы рабочие массы вышли без оружия — не спорили, ибо ни у кого на совещании тогда не было и мысли о вооруженном восстании, о захвате власти. Не было спору и о том, чтобы демонстрация носила мирный характер. Спор шел вот о чем — настаивать ли, чтобы полки вышли без оружия. Против такого предложения я возражал со всей решительностью. По опыту демонстрации 18 июня можно было предвидеть, что матросы без оружия ни в коем случае не выйдут. Агитаторы из районов утверждали то же самое о полках. И опятъ-таки можно было сослаться на пулеметчиков, которые не только винтовки, но и пулеметы с собой привезли к Таврическому. Предложение выйти без оружия было принято лишь в отношении рабочих. На выступлении без оружия солдат и моряков решено было не настаивать. Надо сказать, что и в отношении рабочих постановление совещания оказалось недействительным, так как фабрично-заводские отряды Красной гвардии, как правило, возглавляли демонстрации и шли с винтовками, но это отнюдь не нарушало мирного характера демонстраций.
После совещания я немедленно соединился по телефону с Кронштадтом и телефонограммой передал решение совещания дежурному Исполкома. Позднее эта телефонограмма фигурировала в материалах следственной комиссии, назначенной правительством Керенского по выступлению кронштадтцев. Из Кронштадта мне сооб¬
54


щили, что на Якорной площади еще продолжается митинг, выступают делегаты пулеметчиков и что ранним утром Кронштадт выступает.
Уже успела «одна заря сменить другую», когда мы выходили из Таврического, да и то не все,— часть товарищей осталась там на ночевку. Не знаю, по какой причине меня потянуло к нашему штабу, дворцу Кшесин- ской,— должно быть, нервы были взвинчены, не хотелось спать. Шел пешком. У дворца неожиданно встретил двух кронштадтцев — приехали поточней осведомиться о решениях Питера. Передал им подробности о заседаниях рабочей фракции Совета, о возмутительном поведении меньшевиков и эсеров во ВЦИКе, о постановлении нашего совещания. С кучей этих сведений товарищи сели на свой пароходик и повернули в Кронштадт. Во дворце Кшесинской было темно...
4 июля
Утро 4(17) июля было незадачливым: свинцовело небо, и серая питерская изморось водяной, чуть заметной' пылью смачивала мостовую. В восемь часов я был на Английской набережной. Подошли первые кронштадтские суда. Без торопливости и обычной у штатских давки быстро и споро высаживались матросы. Наши комитетчики (Рошаль, Брегман и др.) вышли первыми. Наше знамя возглавляло демонстрацию, и под этим знаменем оказались и эсеровские комитетчики и даже Ярчук, — не то ирония, не то символ исторической судьбы подголосков в рабочей революции. По Николаевскому мосту на Васильевский остров, через Университетскую набережную и Биржевой мост на Петроградскую сторону и вдоль сада Народного Дома к дворцу Кшесинской — таков был маршрут, большевистский маршрут кронштадтской демонстрации. Немного было знамен, скупо играли оркестры, не было легкого, радостного оживления, обычного спутника наших демонстраций. Печать серьезной сосредоточенности лежала на черных матросских колоннах. «За власть Советов!» — заставить соглашателей подчиниться народной воле, разорвать с буржуазией... А как это будет? — никто не представлял, и эта неясность создавала настроение тревоги. На Университетской набережной демонстрацию
Ji)


встретила Мария Спиридонова,1 встала в автомобиле, хотела что-то сказать... колонны прошли не останавливаясь. Кто-то выругался, кто-то проворчал... Голова колонны с нашим знаменем вышла на Каменноостровский и, обогнув сад перед дворцом Кшесинской, остановилась у балкона. «Ленина! Ленина!» — кричали демонстранты. Вышел Яков Свердлов, могучим басом бросил десяток сжатых фраз о Советах, о соглашателях... «Ленина! Ленина!..»
Беснуется Ярчук: «Безобразие, мы не за большевистскими речами прибыли», волнуются эсеры — и им обида. «Ленина! Ленина!» На балконе Луначарский. И его появление тогда нас не обрадовало. Ведь действительно, речей тогда нам не было надобно. Ленина, взглянуть бы на вождя — вот чего хотели матросы. Я и еще кто-то забежали во дворец, нашли Владимира Ильича и настойчиво пристали к нему. Ленину нездоровилось, он не хотел говорить. Уступая нам, он вышел на балкон; сказал ли что, не помню, может быть, обронил пару скупых фраз. Могучее «ура!» в честь вождя,— и демонстрация двинулась. Свирепый Ярчук остался с нами, а эсеры куда-то сгинули, очевидно, в знак протеста.
Заполнили Троицкий мост, вышли на Марсово поле, оглянулся я—демонстрации конца-края не видать: гигантская черная лента затерялась где-то на Каменноостровском. Когда шли по Невскому, то я заметил, что магазины были закрыты, на тротуарах находилась молчаливая, враждебная толпа.В голове невольно возникали тревожные мысли: «А что как бабахнет по демонстрации какая-нибудь сволочь...» Поделиться тревогой с соседом не решился,— неловко как-то заражать других необоснованным предчувствием. Но оно не оставляло, пока проходили Невский, и только на повороте по Литейному тревожное предчувствие ослабело, рассеялось. Но именно здесь-то и ждала нас предательская засада.
Головная колонна подошла к углу Кирочной улицы. Оба тротуара по Литейному заполнены любопытными, провожавшими демонстрацию к Таврическому, на сравнительно узкой улице теснота была невообразимая,— для паники самое подходящее условие. Чуть слышны отзвуки
1 Член партии левых эсеров.
56


Эскадренный миноносец „Забияка".


оркестра, игравшего вдали, должно быть, у Невского, из-за туч выглянуло солнце, вестник оживления... И вдруг — за нами характерное стрекотанье — ток-ток- ток... и шум... Оглянулся — демонстрация смешалась, на тротуарах давка... Что такое, почему? Попытался крикнуть: «Товарищи!». Где тут. Кто-то дергает меня за ногу: «Ложись!». Но ложиться не хочется, не вижу, почему надо ложиться. А выстрелы всё чаще,— это нервничают матросы — палят в дома, в воздух и чёрт знает куда. Примостился на торцах с матросом. Тот щелкает затвором, а винтовка вдоль улицы направлена. «Зачем зря патроны тратишь? Не стреляй...» Послушался. Лежать было и противно и бессмысленно. Через кучу торцов, наваленных для ремонта мостовой, перебрался на тротуар и вошел в какой-то «магазин модных шляп». Здесь полно матросов. Хозяйка магазина что-то кричит, набрасывается на матросов, молит ее не трогать. Попросил успокоиться. Не действует. Владелица магазина заражает нервностью других. Пригрозил ей револьвером — затихла.
А в это время на улице откуда-то броневик выскочил, видимо, наш, хочет что-то сделать, водит пулеметом по этажам домов, как будто отыскивая цель. Выстрелы стали стихать. Выходим из магазина, группа матросов на руках несет труп солдата с размозженной головой и с кровавой маской вместо лица,— это одна из жертв предательского обстрела демонстрации. Часть матросов бросилась в дома, чтобы разыскать стрелявших негодяев. Мы двинулись дальше по Литейному, Фурштадтской. Не было стройных рядов, шли озлобленной, нервной толпой, кричали, чтобы были закрыты окна, грозили винтовками любопытным, не отходившим от окон.., Только у Таврического сада снова выровнялись ряды, заиграл оркестр, и Кронштадт подошел ко дворцу. «Кронштадтцы, кронштадтцы!» По Шпалерной, за садовой решеткой дворца — всюду густые массы солдат, рабочих, толпы сжимаются, давая нам проход... Во дворце, вероятно, с февральских дней, не было такого скопления народа. Встретил ряд товарищей — у всех озабоченные, злые лица: «соглашатели не сдадутся... чёрт знает, что будет».
Я не видел, как был арестован лидер эсеров и министр земледелия Чернов. Возможно, что это был провокационный арест. Но надо сказать и то — настроение
58


матросов было такое, что они с наслаждением бы свернули шею всем соглашательским вождям.
Стояние у Таврического дворца становилось прямо- таки нелепым. Мне вспомнились декабристы, и я поделился этой аналогией с Рошалем: «как бы из нашего «давления» не вышло то же, что из «стояния» на Сенатской площади...»
Соглашатели трусили,— после случая с Черновым боялись показаться на глаза массе. Но продолжались крики: «Церетели! Церетели!». Вышел Свердлов. Удачно сделанное им начало: «Вместо Церетели я...» — несколько разрядило настроение. Но масса хотела реальных результатов. Не за тем же шли путиловские рабочие с женами и детьми и провели бессонную ночь у Таврического, чтобы вернуться домой и досыпать загубленную ночь. Масса хотела добиться власти Советов... Вот это разрядить было невозможно. Но политическая трусость соглашателей была сильнее их физической боязни. Выслушивая делегатов рабочей массы, не решаясь выйти к массе и сказать «нет», они с генералом Половцевым деятельно готовили разгром демонстрации, не выходившей из рамок мирного давления. Мы не знали точно об этой подготовке, но чувствовали, что она идет,— барометром тут являлось постепенное обнагление соглашательских вождей. Вся энергия наших ораторов шла на то, чтобы ликвидировать демонстрацию — пусть останется острое разочарование, но пусть не будут разбиты, разгромлены силы петроградского пролетариата. Все большевистские ораторы призывали разойтись: «Вы показали - свою
волю — ограничьтесь этим и подождем дальнейших событий, будем готовы к ним». Таков лейтмотив большевистских выступлений. И, к счастью, влияние нашей партии, не могущее сдержать гневное выступление, оказалось достаточным, чтобы ограничить это выступление. Жертвы демонстрации? За них целиком в ответе социал- предатели. Жертв было бы намного' больше, если бы не влияние нашей партии.
Мне пришлось выступить перед 176-м полком. Этот полк походным порядком прибыл из Красного Села во главе с тов. Левенсоном. С крыши какого-то автомобиля «Скорой помощи» я коротко изложил им ситуацию. Кто- то крикнул: «Надо министров сюда!» — очевидно, разу¬
55


мея соглашательских. «Их уже звали,— сказал я,— не выходят, не хотят».—-«Так — штыками...» И пришлось доказывать, что штыки преждевременны, что надо еще ждать. Делегация полка отправилась с резолюцией, а солдаты сели прямо на мостовую... ждать. К счастью в полку была сильна наша организация. Левенсон пользовался авторитетом, да и меня солдаты знали,— не раз я выступал у них в бараках,— без труда удалось после вручения резолюции двинуть полк обратно.
И наши матросы, измученные демонстрацией и волнениями, вызванными провокаторскими выстрелами, отправились в казармы какого-то полка и Петропавловской крепости.
К вечеру у Таврического стало пустеть, но во дворце было шумно и людно. Соглашатели смелели всё больше и больше. И до нас уже дошли вести, что вызваны части с фронта, что ко дворцу придут «верные» броневики; потом донесся и глухой гром пушечной пальбы. Расправа началась...
Контрреволюция переходит в наступление
Ранним утром 5 (18) июля началось наступление реакции. Первым актом его был разгром редакции «Правды». Юнкера генерала Половцева действовали как завоеватели: вместо ордера — винтовка, вместо
обыска — подлинный погром. Это был прообраз белогвардейских бесчинств в гражданской войне.
Часть наших матросов еще 4 (17) июля отправилась обратно в Кронштадт, часть ночевала в Петропавловской крепости.
Здесь утром 5 (18) июля кронштадтцы были окружены правительственными броневиками, и под угрозой расстрела им было предложено сдать винтовки. Естественно, что возмущенные матросы ответили на это бесстыдное требование социал-предателей (руководили операцией эсер А. Гоц и меньшевик Либер) решительным отказом. Могла разыграться кровавая трагедия, и только вмешательство товарищей из ЦК, спешцо прибывших сюда, предотвратило кровопролитие. Большевикам удалось уговорить матросов подчиниться: «не беда, мы найдем новые винтовки и тогда...» На улицах Питера усердствовали юнкера, инвалиды и прочие слуги «порядка»,
во


они арестовывали одиночек-матросов, солдат и «подозрительных» вообще. Они же разгромили и типографию «Труд», где печаталась «Правда». Словом, 5 (18) июля было уже разгулом, праздником реакции. В этот же день через одну из желтых газеток брызнул ядовитой слюной клеветы Алексинский. Атмосфера сгущалась.
Около двух часов дня я заглянул в Таврический и наткнулся здесь на группу матросов с ленточками боевых судов. Отыскал знакомых. «В чем дело? Откуда вы?» Оказывается, прибыла на эскадренном миноносце «Орфей» целая делегация Балтфлота, числом до 70 человек. Они рассказали прелюбопытные вещи. Товарищ министра по морским делам контр-адмирал Дудоров 4 (17) июля прислал командованию флота юзограмму, в которой, во-первых, требовал присылки на помощь правительству надежных судов, во-вторых, приказывал, в случае попытки ненадежных судов идти в Питер, задержать их, не останавливаясь перед минной атакой. Юзист-матрос, принимавший юзограмму, передал ее Центробалту. Распоряжение ретивого контр-адмирала вызвало во флоте взрыв возмущения. Матросы выбрали делегацию и отправили ее в Питер потребовать объяснений у Временного правительства и ареста Дудорова.
Кстати сказать, был возмущен распоряжением Дудорова и командующий флотом адмирал Вердеревский.
Чтобы не возвращаться больше к истории этой делегации, напомню, что объединенное заседание ЦИК и ИК Совета крестьянских депутатов 5(18) июля одобрило распоряжение Дудорова, а через день приказом Керенского вся делегация Балтийского флота была арестована, арестован был и Вердеревский. Последнего, впрочем, вскоре освободили, и позднее он стал морским министром Временного правительства.
Около четырех часов вечера началось заседание ВЦИК и ВИК крестьянских депутатов. В коридоре, ведущем в зал заседания, я встретил двоих кронштадтцев, один из них был доктор Брегман. Утром в этот день уже был созван Кронштадтский Совет. Заслушали доклад о разгроме демонстрации, об арестах матросов, об осаде Петропавловской крепости. Эти сообщения вызвали в Кронштадте большое волнение. Совет без прений принял решение: немедленно отправить во ВЦИК делегацию, чтобы потребовать освобождения арестованных
61


и возвращения всем отобранного оружия, а также сообщить ВЦИК, что в Кронштадте есть достаточно средств, чтобы подкрепить это требование.
Когда Брегман изложил мне цель своей делегации, я лишь сомнительно покачал головой. Было ясно, что сейчас соглашателей угрозами не возьмешь, скорее подтолкнешь их к более активным действиям, к тому, что они развяжут руки генералитету, сражаться же нам тогда было явно невыгодно. Наскоро я передал тов. Брег- ману свои соображения, и когда делегация выступила с протестом на заседании ВЦИК, об угрозах не говорили, было лишь указано, что преследования матросов в Питере подтолкнут кронштадтские массы на эксцессы. Однако требование кронштадтцев было отклонено.
После заявлений балтийской и кронштадтской делегаций выступил с докладом о «водворении порядка» Войтинский. Было омерзительно слушать Этого ренегата от большевизма и неприятно смотреть на его юркую фигуру. «Мы им предъявили ультиматум... Мы выставили большие силы... Мы приняли решительные меры», и т. д. Войтинский с восторгом сообщил о победах над рабочими, матросами и солдатами. А в ответ ему гулом одобрения ревело соглашательское стадо. Стало тошно, и мы покинули зал заседания. Очевидно, это же чувство испытал и А. В. Луначарский, он тоже вышел из зала заседания, и с ним вместе мы покинули Таврический. Кронштадтцы спешили на поезд и сели в трамвай, а мы с Анатолием Васильевичем медленно побрели по улицам, делясь впечатлениями о разгроме демонстрации.
Направляясь к Невскому, мы проходили мимо Эрте- лева переулка и здесь повстречали два грузовика, наполненных казаками, юнкерами, офицерами. Толпа любопытных глазела на эту экспедицию, которая, как оказалось, прибыла к типографии «Новое время» снимать засевших там анархистов. Эпизод захвата группой анархистов типографии «Новое время» был во всех июльских событиях единственным эпизодом захвата вообще. Соглашатели всемерно пытались его раздуть, чтобы доказать, что демонстрация имела характер вооруженного восстания.
Не дожидаясь эффекта карательной экспедиции, мы пошли дальше; без всяких происшествий добрались до Невского, и здесь неожиданно сами попали в пре¬
62


неприятное «происшествие». Для тех дней оно чрезвычайно характерно даже в мелочах, и я расскажу о нем подробно. За Аничковым мостом около редакции «Новой жизни» какой-то субъект подержанного обывательского вида с «Георгием» в петлице хватает меня за руку и вопит не то «православные», не то «граждане». «Православные», или «граждане», мигом сомкнули вокруг нас кольцо, а субъект поспешил поведать: «Вот эти, они идут с Эртелева переулка, анархисты...» — и, указав на меня, завопил: «Этот кронштадтский, там завсегда на митингах...» «Граждане» — типа завсегдатаев, фланирующих по Невскому, — еще плотнее нас окружили. Мы выражаем изумление по поводу «нелепого выпада неизвестного гражданина» и суем ближайшим из толпы наши удостоверения: А. В. Луначарский — вциковское, а я — члена Петросовета. Это производит некоторое впечатление. Кто-то советует «пустить» нас, другой кричит: «свести в комиссариат». Возникает дискуссия... Возможно, даже наверное, нас бы отпустили — в толпе еще не было явного озлобления, к тому же документы не только об анархизме, но даже и о причастности нашей к большевикам ничего не говорили. Но как раз в этот момент по Невскому возвращались те самые грузовики, которые мы повстречали у Эртелева переулка. Наш «доноситель» выскакивает из толпы и кричит: «Стойте! Стойте! Анархистов поймали!».
Грузовики замедлили ход, из них выскочили юнкера и казаки. Нас хватают и ведут к грузовикам, а оттуда на нас направляют винтовки и приказывают: «Стой, не подходи!».
Грузовики тихо трогаются, а мы шагаем рядом с ними по мостовой и с нами «доноситель». В моем положении была одна скверная деталь, способная осложнить дело — в заднем кармане брюк лежал заряженный браунинг, в жилетных карманах — пара запасных обойм, а летнее пальто было накинуто на руку. Офицерская или казачья рука на револьвер могла напасть случайно, даже без обыска. Я небрежно перекинул пальто с руки на плечо, а затем постарался незаметно надеть его. Замысел удался, и я облегченно вздохнул. Оставалось загадочным, почему нас не сажают в грузовик. Наконец, на углу Садовой нас и «доносителя» посадили в машину и свернули на Садовую, затем на Итальянскую. Охранители «по-
аз


рядка», видимо, преувеличивали опасность на улицах: винтовки всё время держали наизготовку и требовали, чтобы в домах закрывали окна. Проехали Итальянскую, снова по Мойке, свернули на Невский, а затем через арку Морской улицы выехали на Дворцовую площадь.
Площадь представляла собой настоящий вооруженный лагерь, даже с лагерными палатками. Гвардейские и казацкие части, юнкера, «инвалиды» — всё, что мог наспех собрать генералитет. Тут же пулеметы, несколько орудий и винтовки в козлах. Толпы охранителей «порядка» раздвигались, пропуская грузовики к Главному штабу. Очевидно, они знали, куда и зачем отправлялись грузовики. Нас встретили злобным воем: «Анархистов поймали! У, сволочи!..» Когда нам приказали выходить из грузовиков, было не по себе. Злые, возбужденные лица, сжатые кулаки,— достаточно маленькой искры, чтобы нас растерзали в клочья. Это чувствовали и юнкера, сопровождавшие нас, они явно нервничали. Я не заметил, как Луначарского от нас куда-то увели. Куда? Расспрашивать было некого и некогда. Меня и «доносителя» сквозь толпу повели к парадному входу в штаб. Толпа ругалась: «Большевики, сукины дети, убийцы!». Я шел впереди, не оглядываясь. Сзади слышу: «Да какое вы имеете право!». Кто-то ударил «доносителя»: «Вот тебе право, большевик проклятый!» — «Да я не большевик!» Парню отпустили несколько тумаков, едва не сшибли с ног.
У меня были все основания к злорадству, но в моем положении было не до этого. Подвели к дверям, и тут какой-то тип в штатском, точная копия охранного агента недавних времен (бегающие, обшаривающие глаза) заявил: «Не сюда, ведите через двор». «Да идите же вы быстрей», — шепчет мне юнкер. Вижу, парень волнуется, что не доведет нас живыми. Но показать толпе, что ты ее боишься — значит прямо подстрекнуть ее к расправе. Поэтому только перед самой калиткой во двор я буквально прыгнул в растворенную дверь, а «доноситель» получил удар, от которого он шлепнулся на камни двора и встал с плачущим окровавленным лицом. Недурной урок на будущее!
На лестнице, по которой нас вели вверх, толпились казаки, юнкера, офицеры. Ими же была заполнена и большая комната, куда нас доставили. У какого-то
64


офицера спрашиваю: «Здесь ли Скобелев?». Я знал, что Скобелев был в комиссии при штабе Половцева, Тот спросил, зачем мне Скобелев. «Как зачем!» И тут, повысив голос, я выражаю негодование и сую офицеру свой депутатский билет. Тот посмотрел и несколько смущенно спросил: «Оружие у вас есть?». Пуще всего я боялся обыска, потому что мой бумажник обременяли кронштадтские документы. Обнаружение этих документов, несомненно, повлекло бы к моему аресту. «Доносителя» уже бесцеремонно обыскивали, поэтому я, не дожидаясь обыска, передал свой револьвер и обоймы офицеру с просьбой «похранить и вернуть мне потом». Офицер оказался членом Петросовета, эсером. Он забрал мой револьвер и подвел меня к столу, где сидел другой офицер. Начался допрос. Я сказал фамилию, адрес квартиры, конечно выдуманный, и снова выразил возмущение происшедшим. К этому моменту появляются А. Гоц и Анатолий Васильевич. Последнему я искренне обрадовался: жив и цел! Офицер между тем ставит новый вопрос: «Правда ли, что вы бывали в Кронштадте и выступали там против Временного правительства?». Не отвечая на вопрос, обращаюсь к Гоцу: «Посоветуйте, товарищ Гоц, как мне держаться? Я еще не привык к республиканским допросам...» Гоц, немало смущенный (тогда еще они смущались!), предлагает офицеру кончить «пустую формальность». Офицер настаивает на продолжении допроса. Гоц свирепеет и уже приказывает офицеру «кончить», потом забирает меня и Луначарского и ведет в другие комнаты штаба. «Доноситель» остается один на растерзание ретивого офицера.
Гоц провел нас в кабинет Половцева, где сидела и комиссия ВЦИК. В данную минуту здесь был лишь генерал, окруженный свитой блестящих адъютантов штаба, и за большим зеленым столом сидел председатель крестьянского Всероссийского Исполнительного Комитета эсер Авксентьев. Для непривычного взгляда по тем временам сочетание было изумительное. У стола я увидел Бокия и Мехоношина, — тоже влопались! Гоц бегло переговорил с Половцевым (слов я не слышал) и, подойдя к нам, заявил, что мы свободны. Но Луначарскому не повезло: вслед за нами вошел и офицер, допрашивавший меня, и что-то сказал Половцеву. Тот передал Гоцу требование задержать Луначар¬
5 И. П. Флеровский
65


ского для допроса, Анатолия Васильевича отвели обратно.1 Нас же четверых Гоц какими-то ходами вывел из штаба в переулок, где не было толпы, и любезно предоставил нам автомобиль.
Мы счастливо миновали ареста. Тогда контрреволюция еще не успела разнуздаться вовсю. На следующий день, когда клевета Алексинского получила широкое распространение, попасть в лапы людей «порядка» означало бы уже верный арест, избиение и даже убийство, как это было с тов. Воиновым, распространявшим на Шпалерной улице листок «Правды». Вот как об этих днях рассказывал матрос Фадеев в кронштадтской газете «Пролетарское дело», сменившей «Голос правды», который был закрыт распоряжением Керенского.
«7 (20) июля в девять часов утра мы отправлялись в свои части города Кронштадта. Но вдруг мы были арестованы конвоем юнкеров и препровождены в штаб округа. Когда мы подошли к штабу, то нас остановили, и в это время другой конвой привел около десяти арестованных, которые все были избиты, по лицу каждого из них струилась кровь, у кого из ушей, у кого, из носа. Нас посадили в камеру, где сидела делегация Балтийского флота. Часов в шесть нас перевели в подвал штаба округа. В пять часов утра к нам в камеру привели пятерых рабочих. Юнкера и казаки начали тут же избивать их прикладами, говоря: «Вот вам большевизм, вот вам земля».2
Контрреволюция распускалась махровым кровавым цветком, но этот цветок не смог отравить своим ядом русскую революцию и сам сгинул в ее пламени.
1 На следующий день я был у тов. Луначарского, и он весело рассказывал, как уже не Гоц, а юнкер выводил его из штаба и шел с ним вплоть до Александровского сада, чтобы предохранить от выстрела в спину. (Примечание автора.)
2 «Пролетарское дело» от 13 июля 1917 г.


ПОЛОСА БУРЖУАЗНОЙ И ГЕНЕРАЛЬСКОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ
Кронштадт после нюльскнх дней
Первые дни после разгрома июльской демонстрации, после унизительного разоружения матросов при выходе из Петропавловской крепости в- кронштадтских массах наблюдалась некоторая растерянность. Этому способствовало и клеветническое обвинение большевистских вождей в получении немецких денег. Наша большевистская организация потеряла около двухсот членов — слабые головы не выдержали первого серьезного испытания, и наши ряды очистились от них. Зато для других товарищей июльские дни явились первым серьезным революционным закалом. Партийная организация Кронштадта, насчитывавшая около трех тысяч членов, после июльских дней стала крепнуть: усилилась дисциплина, расширилась углубленная кружковая работа, чаще проводились партийные собрания.
Растерянность стала быстро проходить. И как это ни странно, именно угрозы Керенского, попытки этого политникудышника терроризовать Кронштадт больше всего способствовали ликвидации растерянности в массах. Возрастало озлобление людей, но оно сдерживалось тем революционным опытом, который получили массы в июльские дни. Кронштадтцы научились организованно выжидать. Теперь они постигли всю правоту большевистской линии, научились ценить наши призывы к выдер¬
о/


жке и дисциплине. 8 июля Керенский опубликовал приказ, в котором требовал:
«Командам Кронштадта... имена коих запятнаны контрреволюционными действиями и резолюциями, приказываю в 24 часа арестовать зачинщиков и прислать их для следствия и суда в Петроград, также принести заверение в полном подчинении Временному правитель* ству. (Выделено мною.— И. Ф.)
Объявляю командам Кронштадта... что в случае неисполнения настоящего моего приказа они будут объявлены изменниками родины и революции и против них будут приняты самые решительные меры».1
Как бы в подтверждение того, что он всерьез намерен «принять меры» — Керенский 10 июля прислал в Кронштадт карательную экспедицию в составе двухсот самокатчиков с пулеметами. Самокатчики расположились на лужке близ пароходной пристани, выкатили пулеметы, послали в город «разведку» и стали ждать «врага». Как раз в это время заседая Исполком Совета. Сюда и направились «разведчики». На вопрос, зачем самокатчики явились в Кронштадт, они толкового ответа дать не могли. В свою очередь им было сказано, что если они приехали для «усмирения», то их слишком мало, если ж просто прибыли отдать визит Кронштадту, то зачем пулеметы? А впрочем, просили их быть гостями. Матросы пригласили самокатчиков в казармы и на славу угостили обедом и политическим просвещением. Самокатчики уехали большими друзьями Кронштадта. Мы тогда шутили: «Почаще бы Керенский слал нам такие экспедиции».
Через два дня, 13 июля, обнаружились первые попытки настоящих репрессий. В этот день военно-морской прокурор предложил Кронштадтскому Исполнительному Комитету выдать Рошаля и Ремнева — офицера машинной школы, большевика. Требование сопровождалось угрозой в случае неисполнения приказа объявить блокаду Кронштадта.
•Почему репрессии Керенского обрушились на данных товарищей? Трудно объяснить. Все они в демонстрации играли не большую роль, чем остальные ответственные руководители кронштадтских масс. Очевидно,
1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 9 июля 1917 г., № 91, стр. 1.
6й


Крейсер „Олег'


здесь сыграла роль травля желтой прессой, которая еще задолго до июльских дней выбрала Рошаля и других мишенью своих нападок и обвинений в кронштадтских «зверствах».'
Совет не склонен был к выполнению приказа прокурора. Но после долгих обсуждений сначала во фракции большевиков, затем в Совете, — причем сами товарищи, ' намеченные Временным правительством к аресту, высказывались за выполнение приказа, дабы не подвергать революционные силы Кронштадта дальнейшим ударам контрреволюции, — Совет вынес следующую резолюцию:
«Ввиду ультимативного требования Временного правительства об аресте тт. Рошаля и Ремнева и выраженного этими товарищами согласия подчиниться требованию Временного правительства, Кронштадтский СР и СД приветствует их решение явиться в Петроград и заявляет также о своей готовности взять их на поруки».
В этой же резолюции Совет выразил протест против закрытия правительством нашей газеты «Голос правды», назвав этот эпизод «актом, недостойным русской революции»,
Вскоре в Кронштадт вернулась комиссия по освобождению офицеров, трусливо сбежавшая накануне июльских дней. Теперь, казалось, ей ничто не угрожало. Но тем не менее, почувствовав себя на кронштадтской почве неспокойно, она через четыре дня покинула Кронштадт, забрав с собой всех арестованных офицеров якобы потому, что в Петербурге удобнее вести «следствие».
Растерянность масс ликвидировалась быстро. Не могло быть и речи о «заверении правительства в подчинении», которого нелепо и глупо требовал Керенский. Уже спустя неделю, 20 июля, Кронштадт снова бурлил на Якорной площади. На митинге, созванном по просьбе прибывших представителей фронтовых частей, была принята резолюция с требованиями: 1) передача власти Советам, 2) отмена смертной казни, введенной Керенским для солдат, 3) отправка на фронт казаков наравне с жандармами и городовыми, 4) расформирование батальонов смерти и т. д. Как далеко это было от «заверения», которое хотел получить от Кронштадта Керенский!
Кроме комиссии по освобождению офицеров, в Крон¬
7°


штадте принялась было за работу и комиссия «по расследованию событий 3—5 июля». Она разослала повестки почти всем ответственным работникам Совета и нашей партийной организации с требованием явиться па допрос. Материалы для обвинения каждого она легко могла получить из стенограмм Совета, которые печатались в «Известиях Кронштадтского Совета». Картина участия Кронштадта в демонстрации была отражена в газетах весьма подробно. Но на приглашения комиссии никто не явился. А на улицах членам комиссии стало нельзя появляться — их встречали улюлюканьем, свистками, обещанием поколотить... В конце концов, и эта комиссия вынуждена была убраться из Кронштадта.
Революционная жизнь Кронштадта входила в норму. Авторитет нашей организации рос буквально по часам. Большевизм становился господствующим идейно-политическим направлением матросских масс. Отрицательные результаты июльских событий оказались ничтожными. Положительные результаты этого практического урока огромны. Кронштадт после июльских дней политически возмужал. В обстановке растущей революционной активности масс отправились мы'. с тов. Любовичем на VI съезд партии. Мой доклад на съезде о Кронштадте отразил рост революционных настроений Якорной площади.
VI съезд РСДРП(б)
Это был один из наиболее замечательных съездов нашей партии прежде всего потому, что он собрался в момент крутого перелома в политическом положении революционной России. Июльские события отбросили со- циал-соглашательские партии в объятия контрреволюционной буржуазии, власть фактически перешла в руки военной, палаческой клики, для которой Временное правительство являлось лишь маскировочной ширмой. Кончился мирный период развития революции. Съезду предстояло определить новую тактику борьбы за переход- власти к рабочему классу и беднейшему крестьянству, за социалистическую революцию.
Съезд был примечателен и по числу делегатов и по партийному стажу. На съезде присутствовало 157 делегатов с решающим голосом и 110 с совещательным,
71


представлявших 176 750 членов партии. 1 Кроме того, ряд делегатов был арестован в пути. За короткое время, прошедшее после Апрельской конференции, число членов партии утроилось, партия стала мощным 240-тысячным коллективом,2 крепко сплоченным вокруг Ленинского ЦК.
По партийному стажу делегатов съезд состоял почти исключительно из подпольщиков, — только 4 делегата работали в большевистских организациях меньше одного года. 77 делегатов имели стаж с 1903—1906 годов. Радостно было встретить старых товарищей по партийной работе, по тюремному заключению, этапам и ссылкам.
«Здравствуйте, товарищ «Макар»!» — Тот секунду смотрит на меня, затем лицо его расплывается в улыбке и он крепко жмет мне руку. Мы весело вспоминаем, как он, тов. Ногин, после Лондонского съезда прибыл к нам в Сормово, как мы встретились случайно на улице и как я. принял его за подозрительную личность. Еще бы! Вид у него был совсем не подходящий для Сормова: котелок на голове, щегольское пальто, в руке изящный саквояж, а на лице роскошные рыжеватые усы. К тому же спросил он у меня улицу и номер дома, где жил товарищ, к которому была партийная явка. Я с наивной резкостью ответил: «Не знаю!». А через пару часов ко мне пришел товарищ и пригласил пойти с ним, сообщив при этом, что «приехал цекист». Входим — и я вижу того «подозрительного». Он протянул мне руку и задорно засмеялся.
К нам подходит и тот, у кого была явка, тов. Данилов. Он старейший сормовский большевик, чертежник, и сейчас на съезде делегатом от Сормовской, моей родной организации...
Вот Исаак Кизельштейн. Он москвич. Весной 1909 года я приехал на Московскую областную конференцию делегатом Сормовской организации. Член областного бюро Станислав (Вольский), тогда известный отзовист, поручил Кизелыптейну, работавшему при бюро, отыскать мне ночевку и, на «крайний случай», сам указал одну квартиру, но опасную. Кизельштейн весь вечер знакомил меня с Москвой, а около двенадцати часов ночи повел на «крайний случай», где лишь после долгих уговоров
1 Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 196.
2 Там же, стр. 37,
79


меня решились впустить. Конференция не состоялась. Но :ta несколько дней я близко познакомился с работниками Московского областного бюро — Донат-Шулятиковым, Манцевым и другими и вернулся в Сормово нагруженный литературой и вооруженный сведениями о внутрипартийных разногласиях, о борьбе Ленина против отзовизма и ликвидаторства. В конце того же года мы встретились с Кизелвштейном уже в Пинеге, в архангельской ссылке, а затем во время войны в сибирской ссылке, в Верхоленском уезде. Сейчас на съезде он — делегат от Калужской партийной организации.
Вот тов. Воробьев, канавинский рабочий. С ним вместе мы удирали летом* 1907 года от полиции, окружившей jmiuy Нижегородскую общегубернскую партийную конференцию.
Я. М. Свердлов. С ним я познакомился недавно, — это он меня направил в Кронштадт на партийную работу. Но мы с ним земляки, нижегородцы, и у нас много общих друзей и товарищей. Больше всего товарищей по Питеру. Вот М. С. Ольминский, встречи с_ним у меня были в 1913 году в редакции журнала «Просвещение», который он редактировал. Старейший член партии, бывший народоволец. Он открывал VI съезд партии.
Вот Лацис («Дядя»), Евдокимов, с которыми в 1915 году шли этапом в сибирскую ссылку. Милый товарищ Самойлова Конкордия — прообраз Наташи в кинотрилогии о Максиме. И много других... Но вернемся к Кронштадту.
На съезде Кронштадтская партийная организация, включавшая три тысячи членов партии, имела троих делегатов, в числе которых был и пишущий эти строки.1 В канун открытия съезда — 25 июля (7 августа) состоялось частное совещание делегатов съезда, на котором присутствовало 30 человек с решающим голосом и 20 — с совещательным. Был принят регламент съезда, а затем обсуждался порядок докладов с мест.2 Этим докладам придавалось весьма большое значение — необходимо было иметь после июльских дней картину общего положения в России и состояния партийных организаций, в особенности находившихся под ударом наступающей
1 Протоколы шестого съезд* РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 76 и 261.
? «Рабочий и солдат» от 28 июля 1917 г., № 5, стр. 4—5.
7-?


контрреволюции. Ведь и съезд проходил в полулегальных условиях. Многие товарищи были арестованы. Вынужден был скрываться, преследуемый ищейками Керенского, наш вождь Владимир Ильич Ленин.
Доклады с мест были намечены от областей, и только трем городам были предоставлены самостоятельные выступления: Петрограду, Москве и Кронштадту. Кронштадт и наша парторганизация могли гордиться тем большим значением, которое придавала партия революционному городу-крепости.
На следующий день съезд начал свою работу. В докладе от организационного бюро по созыву съезда Я- М. Свердлов с сожалением отметил, что «съезду придется отказаться от тех докладчиков, к голосу которых мы привыкли прислушиваться». 1
Особенно остро чувствовалось отсутствие Владимира Ильича. Ведь ни один партийный съезд, за исключением первого, ни одна партийная конференция не проходили без его участия и руководящего влияния. Впрочем, нам, кронштадтским делегатам, было известно, что и на этом съезде слово Ленина будет сказано. Накануне отъезда из Кронштадта я читал корректуру ленинской статьи, присланной Кронштадтскому комитету для напечатания. Она вот-вот должна появиться на съезде — эта небольшая. брошюра под скромным заголовком «К лозунгам».
После отчетных докладов ЦК — о политической (Сталин), об организационной (Свердлов) и издательской деятельности ЦК съезд перешел к заслушиванию докладов с мест. Этим докладам было уделено четыре заседания, — так велик был интерес делегатов к положению на местах. И это естественно. Доклады с мест представляли материал по обмену опытом. Из них мы узнали о наиболее успешных методах партийной работы, о причинах неудач и т. д. Так создавался важный коллективный опыт, обобщаемый в резолюциях и решениях руководящих органов партии. Делегаты нередко вспоминали Кронштадт, заразительную силу его борьбы с правительством и соглашательскими партиями. Тов. Николай (Подвойский), председатель центра Военной организации партии, рассказал, как
1 Протоколы шестого съезда РСДРП(б), Партиздат, М., 1934, стр. 9.
74


кронштадтские матросы-большевики помогли рассеять гнусную клевету на Ленина о переезде его через Германию: «Мы... вызвали около 200 товарищей из Кронштадта, которые рассыпались по казармам, вели там беседы с солдатами и в значительной степени сумели поколебать то недоверие к большевикам, которое появилось в полках». 1
С докладом о деятельности кронштадтской партийной организации мне довелось выступить на шестом заседании съезда 28 июля. Много выступавший на митингах, па заседаниях Кронштадтского и Петроградского Советов, сломавший немало копий на протяжении своей партийной жизни в спорах с меньшевиками и эсерами, здесь, на трибуне съезда, я испытывал глубочайшее волнение и даже некоторую робость. Чем это объяснить? Должно быть, тем чувством большой ответственности за каждое слово, произносимое с этой, важнейшей для члена партии, трибуны. После своего выступления я беседовал с рядом товарищей на эту тему, оказывается, они испытывали те же чувства.
Я назвал Кронштадт революционной Меккой. Секретарям, записывающим речи (стенографисток на съезде не было), это слово, очевидно, не понравилось, и оно в отчете было опущено. А между тем это сравнение, хотя и внешнее, поверхностное, тем не менее мне представлялось ярким и показательным. Магометане всего мира стремятся в Мекку на поклонение своим религиозным святыням. Конечно, рабочие и солдаты со всей России и фронта стремились в Кронштадт не для поклонения. Их привлекал чрезвычайный интерес к интенсивной революционной жизни города, стремление или жестоко, укорить его, или поучиться на кронштадтском опыте. Сравнением с Меккой я хотел подчеркнуть силу и широкий размах массового стремления трудящихся в Кронштадт. Так меня и поняли делегаты съезда. Говоря о последствиях июльских событий, в которых Кронштадт занял видное место, я отметил, что на первых порах был некоторый упадок настроений, но он скоро миновал. «События,— говорил я,— ясно показали кронштадтцам, что к активности должна прибавиться революционная... осто¬
1 Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 59.


рожность».1 Последнее слово не мое, я сказал — выдержка, секретарю понравилось записать другое. Опущено также то, что в ходе июльских событий кронштадтцы приобрели недостающий им революционный опыт, об отсутствии которого накануне июльских дней говорил В. И. Ленин.
Восьмое заседание съезда — 29 июля (11 августа) — началось с объявления перерыва на полчаса для совещания президиума и членов ЦК. Дело в том, что в этот день было опубликовано постановление Временного правительства, предоставляющее министрам — военному и внутренних дел — право закрывать съезды и собрания.2 Было совершенно ясно, что это постановление направлено против нашего съезда и что над съездом нависла угроза закрытия. Ввиду такой угрозы совещание решило немедленно произвести выборы ЦК- В протоколах выборы ЦК не отражены. Они происходили закрытым голосованием, причем предварительно обсуждалась каждая кандидатура, кроме кандидатур широй) известных товарищей, а во время обсуждения кандидат удалялся за дверь обширного зала в помещении «Сампсониевского братства» (Выборгская сторона), где происходил съезд. Были избраны вместо девяти двадцать один член ЦК и 10 кандидатов.3 Рост партии и объема партийной работы потребовал расширения состава руководящего органа.
На следующий день съезд сменил место своей работы. «Глубже забрались в старое подполье»,— шутили делегаты. Мы перешли к Нарвской заставе и разместились в небольшой классной комнате школы. Было очень тесно, но как-то уютнее и товарищески интимнее. Здесь были сделаны доклады о текущем моменте, и как раз к этому времени из Кронштадта была доставлена брошюра Ленина «К лозунгам». Каждому делегату был вручен экземпляр брошюры, и все жадно принялись за чтение работы вождя. Кое-кому показалось очень странным предложение Ленина снять столь привычный и дорогой лозунг — «Вся власть Советам!». Но
1 Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 76.
2 Там же, стр. 304—305.
3 Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 322 и Протоколы Седьмой (Апрельской]) конференции РСДРП (б), М., 1934, стр. 190,
76


предложение вытекало из ленинского анализа политической обстановки после июльских событий, а оспорить этот анализ было просто невозможно, «Лозунг перехода власти к Советам звучал бы теперь как донкихотство или как насмешка».1 Ведь Советы-то, пока с меньшевист-, ско-эсеровским большинством, стали жалкими придатками фактически контрреволюционной власти. «В данную минуту эти Советы похожи на баранов, которые приведены на бойню, поставлены под топор и жалобно мычат».2 «Надо говорить народу всю правду: власть в руках военной клики...» «Эту власть надо свергнуть». 3 И наконец: «Власть у пролетариата, поддержка его беднейшим крестьянством или полупролетариями — вот единственный выход...»4
Некоторым делегатам показалось, что Ленин вообще ставит над Советами крест и хочет заменить их какими-то иными организациями. Как бы предвидя возможность таких выводов, Владимир Ильич пишет: «Советы могут и должны будут появиться в этой новой революции, но не теперешние Советы, не органы соглашательства с буржуазией, а органы революционной борьбы с ней. Что мы и. тогда будем за построение всего государства по типу Советов, это так».5
Ленинский анализ «текущего момента» имел решающее значение для съезда. Он был положен в основу доклада Сталина и большинства выступлений делегатов. Докладчик уже не говорил, что «идет глухая борьба» между двумя властями — официальной и фактической. Он прямо определяет: «Что такое Временное правительство? Это — кукла, это — жалкая ширма, за которой стоят кадеты, военная клика и союзный капитал — три опоры контрреволюции».6
Резолюция по докладу «О политическом положении», а затем и манифест, выработанный Центральным Комитетом по поручению съезда, отразили ленинские положения и ленинское вдохновляющее и руководящее влияние на съезд.
1 В. И. Ленин, Соч., т. 25, стр. 166.
2 Там же, стр. 170.
3 Там же, стр. 168. ч
4 Там же, стр. 169—170.
5 Там же, стр. 170.
6 Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 110—111.
77


По пересмотру программы съезд ограничился подготовительной работой секции. Новая программа была насущно необходима, но в создавшихся политических условиях обсуждать и принимать ее было просто невозможно. Съезд принял «протокол секции», в котором было записано: «В недалеком будущем необходим созыв специального съезда для выработки новой партийной программы».1
3 (16) августа съезд закончил работу.
Корниловщина
Удивительно, как опрометчивы в своих действиях •буржуазные и мелкобуржуазные политики! После июльской победы они решили, что с большевизмом покончено: большевистские полки разоружены и удалены из столицы, на фронте введена смертная казнь, многие большевики арестованы, их вождь вынужден скрыться, партия почти загнана в подполье, массы деморализованы и т. д. Словом, «порядок» торжествует, и апофеозом этого торжества явилось Государственное совещание в Москве, объединившее Керенского с Корниловым, Церетели с фабрикантом Бубликовым. Впрочем, здесь, в Москве, вышла небольшая осечка: торжество победителей было омрачено всеобщей забастовкой московских пролетариев. Но стоит ли обращать внимание на такие пустяки, когда в Большом театре собрался «цвет российской общественности»!
Ограниченные в своем мышлении, буржуазные политики и марксистообразные политиканы меньшевизма не замечали того внутреннего процесса революционизирования, которым были охвачены массы рабочих, солдат и крестьян. Растерянность, рожденная крахом надежд на мирное завоевание власти Советами, быстро проходила и сменялась стремлением с бою взять в свои руки судьбы государства. Особенно отчетливо этот процесс проходил в Кронштадте. Решения партийного съезда здесь были встречены с величайшим сочувствием: они нашли благодарную почву среди кронштадтских масс, обогащенных опытом июльского поражения. Кронштадтцы поняли, что партия большевиков была права, предупреждая их
■Протоколы шестого съезда РСДРП (б), Партиздат, М., 1934, стр. 252.
7<i


о преждевременности выступления. Кронштадтские матросы и солдаты увидели, что большевики не оставили их и в демонстрации и в беде поражения и сделали всё, чтобы вывести их с наименьшим уроном,— значит это и есть подлинная партия трудящихся. И наконец, съезд партии дал ясную перспективу, показав неизбежность нового подъема революционной борьбы и победы социалистической революции.
Вскоре после съезда, 6 августа, в Кронштадт на трех пароходах с оркестрами прибыли петроградские и сестро- рецкие рабочие числом около пяти тысяч. С ними было и несколько делегатов съезда, стремившихся повидать «красный Кронштадт». Эта поездка была организована Петроградским комитетом партии. А встречу в Кронштадте, в которой участвовал добрый десяток тысяч людей, организовал наш партийный комитет. Огромная демонстрация питерцев и кронштадтцев направилась к Якорной площади, и здесь был устроен митинг, на котором присутствовало более 15 ООО человек. Выступали делегаты съезда: Володарский, Антон Слуцкий, Алеша Джапаридзе и др.1
Надо было видеть, с каким восторгом встречались их речи, их призывы быть готовыми по зову партии к свержению правительства контрреволюции.
Через несколько дней прошли выборы в Совет третьего созыва, и эти выборы ярко отразили рост влияния большевиков и заметный упадок влияния соглашательских партий. Наша фракция стала самой многочисленной, она насчитывала 98 членов, несколько уменьшилось число эсеров, хотя и «левых» — со 100 до 73 членов и почти на нет сошли меньшевики — с 40 до 12 членов.2 Характерно и "то, что фракция беспартийных (96 членов) объявила себя «максималистской», т. е. также готовой бороться за социалистическую революцию. Это скоропалительное превращение было, конечно, кронштадтским политическим курьезом, но весьма показательным по настроению масс.
В нашей партийной работе, в ее направленности произошли серьезные изменения. До июльских событий почти всё наше внимание было приковано к митингам
1 Газета «Пролетарий» от 15 августа 1917 г., № 2, стр. 9—12.
2 ЦГАОР СССР, ф. 406. оп. 2, д. 195, лл. 4—5.
79


на Якорной площади, на судах и в частях гарнизона, к выступлениям в Совете. Теперь партийный комитет признал необходимым не ограничиваться освещением текущих событий, а уделять главное внимание углубленной работе, кружковой и лекционной, дабы выработать, как тогда говорили, у молодых членов партии революционно-марксистское мировоззрение.
Мне довелось прочесть цикл лекций по истории Великой Французской революции. Для того времени это была превосходная тема, дающая возможность аналогий с российской революционной действительностью. Замечательные ленинские сравнения меньшевиков с жирондистами и определение большевика как якобинца с социалистической программой выслушивались матросами с большим интересом. Лекции я читал в морском манеже, и с каждой лекцией число слушателей, главным образом матросов, росло. Слушатели были весьма активны, задавали много вопросов, а после лекции, как правило, группа человек в десять и больше вплотную окружала меня; завязывалась оживленная беседа и даже споры. В этих беседах я невольно обратил внимание на молодого, задорного в спорах матроса машинной школы, с красивым, выразительным лицом. И даже не в задоре было дело, а в том, что в его замечаниях было заметно знакомство с литературой о революции, чувствовалось влияние работы Кропоткина «Великая Французская революция 1789—1793». Мы познакомились и даже подружились, несмотря на различие взглядов. Это был Анатолий Железняков, тогда убежденный и горячий анархист.
А новые события, чрезвычайно ускорившие ход революции, надвигались...
Соглашательские мозги крепки задним умом. Керенский на Московском государственном совещании чувствовал и вел себя как именинник. А вот потом, в показаниях по «делу Корнилова» он пишет, что Московское совещание вообще чрезвычайно важный этап «в развитии движения за утверждение в России военной диктатуры. Это был пролог к 27 августа ( к выступлению Корнилова.— И. Ф.). Здесь русская республиканская реакция окончательно осознает себя... Здесь производится подсчет сил, здесь объединяются те общественные круги, которые идейно и материально питают это движение. Здесь сильно увеличивается круг активных конспиратив-
80


пых работников, здесь, наконец, впервые был представлен России ее будущий диктатор Корнилов».1
27 августа верховный главнокомандующий армии генерал Корнилов привел в исполнение контрреволюционный заговор, задуманный и подготовленный им вместе с Керенским. По соглашению с премьер-министром Керенским, на Петроград была двинута «дикая дивизия» и казацкие части под общим командованием генерала Крымова. История контрреволюционного похода широко освещена в печати, и на ней мы останавливаться не будем. Отметим лишь то, что касается Кронштадта. Корнилов в инструкции, данной генералу Крымову, уделяет Кронштадту особое внимание. Он приказывает Крымову: «...выделить одну бригаду с артиллерией на Ораниенбаум и по прибытии туда потребовать от кронштадтского гарнизона разоружения крепости и перехода на материк». При этом он ссылается на согласие министра-председателя Керенского.2 Крымову не удалось выполнить инструкцию Корнилова, но часть «дикой дивизии» в Кронштадте появилась,— об этом любопытном эпизоде расскажем ниже.
О наступлении корниловских войск на Петроград в Кронштадте был получен одновременно ряд сообщений. В наш партийный комитет поступило предложение ЦК партии немедленно выслать отряды матросов на защиту Петрограда. При этом указывалось, что отпор корниловской контрреволюции отнюдь не является защитой Временного правительства, что последнее также является орудием контрреволюции, проводимой лишь иными методами, что «спасение народа, спасение революции — в революционной энергии самих пролетарских и солдатских масс».3
Исполком Совета получил телефонограмму за подписью Чхеидзе с просьбой выслать войска, «верные Временному правительству и Советам».4 Как далек был тон этого обращения от прежних меньшевистско-эсеровских характеристик кронштадтцев! Тут и «доблестные сыны революции», и «самые надежные» ее защитники...
1 А. Ф. Керенский, Дело Корнилова, М., 1918 г., стр. 70.
2 Милюков, История второй русской революции, стр. 202.
■! Газета «Рабочий» от 30 августа 1917 г., № 8, стр. 1.
4 Журн. «Красная летопись», 1927 г., № 2 (23), стр. 160.
6 И. П. Флеровский
81


Немедленно было созвано заседание Кронштадтского Совета. Оно было коротким, но весьма выразительным. В выступлениях ораторов от имени всех фракций, кроме меньшевистской, было отмечено, что Кронштадт, хотя и не является «верным» Временному правительству и считает это правительство контрреволюционным, но против Корнилова выступит со всей решительностью и революционной энергией.
Тут же было решено — выслать немедля двухтысячный отряд матросов и сформировать новые отряды для дальнейшей отправки в случае необходимости. В итоге были высланы три отряда общей численностью в 3600 человек.1
Было решено также послать во ВЦИК делегацию из представителей всех' фракций Совета с требованием: ввести представителей Кронштадтского Совета во ВЦИК и одного представителя в «Комитет по борьбе с контрреволюцией», организованный ВЦИК.
Известно, что никаких сражений с войсками Корнилова вести не пришлось. Исход борьбы с корниловщиной решили не полководцы, а сами солдаты, массы, народ. На кронштадтцев была возложена задача внутренней охраны столицы, ее важнейших объектов. Кронштадтцы принимали участие в ликвидации «пятой колонны» — аресте в Петрограде контрреволюционных офицеров, присланных ставкой со специальным заданием. Моряки 2-го флотского экипажа выезжали в «дикую дивизию» с агитационными целями.
30 августа мне довелось выступить на пленарном заседании ВЦИК и Исполнительного Комитета Совета крестьянских депутатов с сообщением о мероприятиях Кронштадтского Совета в связи с корниловщиной. Я отметил, что Кронштадт встал не на защиту правительства Керенского, что это правительство само является врагом народа. Революционный Кронштадт боролся и будет до конца бороться за подлинно народную, рабоче-крестьянскую власть. В заключение я огласил требование Кронштадтского Совета предоставить его делегатам места во ВЦИК и «Комитете борьбы с контрреволюцией». Собрание постановило предоставить кронштадтцам четыре места во ВЦИК и одно место в «Комитете
> ЦГАВМ^, ф. Р-661, д. 70, л. 12.
82


борьбы» с совещательным голосом. Это решение было прямым нарушением установленного порядка выборов во ВЦИК, куда члены могли быть избраны лишь съездом Советов, но перепуганным корниловщиной соглашательским партиям было уже не до формальностей.
Характерным эпизодом корниловщины явилось посещение Кронштадтского Совета делегатами одной из частей «дикой дивизии». Среди них оказались не только кавказские горцы, но и русские парни, впрочем, по внешнему виду, ничем не отличавшиеся от горцев. Они явились с просьбой принять их часть в Кронштадт, объясняя эту оригинальную просьбу тем, что им сейчас в дивизии житья не будет, что их расстреляют «за измену». После короткого обсуждения Совет решил принять кон- пиков, хотя конница крепости и не полагалась. Как же радовались такому решению горцы, как благодарили они Совет! На следующий день часть в конном строю прибыла в Ораниенбаум, а затем на кронштадтских судах была переправлена на форт Ино и стояла там вплоть до Октябрьской революции. После Октябрьского переворота революционизированные горцы отбыли на родину устанавливать там Советскую власть.
Корниловщина явилась историческим исходным' моментом к новому революционному подъему масс, к их большевизации, к стремительному росту влияния партии как в массах, так и в Советах. Никакие потуги соглашательских партий противостоять революционному потоку — ни Демократическое совещание, ни Предпарламент — не могли остановить могучего поступательного хода революции.
Вскоре партия вновь могла выставить свой боевой лозунг «Вся власть Советам!». Но содержание этого лозунга было уже иное. Не мирным порядком, а только через восстание, через свержение Временного правительства мог осуществиться этот лозунг. И Советы были уже не те, что в мае — июне. Они, новые по составу, могли стать и стали органами восстания прежде чем превратились в органы диктатуры пролетариата, поддержанной беднейшим крестьянством.


КГ011ШТЛДТ В ДНИ ОКТЯБРЬСКОГО ВООРУЖЁННОГО ВОССТАНИЯ
Попытка разоружить Кронштадт
Как-то в конце сентября 1917 года в коридоре Смольного меня остановил член президиума ВЦИК морской офицер, лейтенант, эсер Филипповский: «Будете ли вы завтра в Кронштадте? У нас там очень серьезное дело к Исполнительному Комитету». Я полюбопытствовал, кому это «нам» и что за «дело», Филипповский от объяснений таинственно уклонился, но настоятельно просил меня быть «завтра» в Кронштадтском Исполкоме. Таинственность Филипповского меня не особенно заинтересовала, но всё равно надо было ехать в Кронштадт, и я охотно обещал лейтенанту непременно быть там' на следующий день. >
В тот же вечер я выехал на пароходе.
В Кронштадте не было такого вечера, когда бы наиболее активная публика — члены комитетов партий, депутаты Совета и т. д. — не собирались в бывшем Морском Собрании, а теперь Доме Советов.1 Здесь шли частые заседания Исполкома, фракций, комиссий, ужинали И пили чай, в группах велись бесконечные споры, — словом, это был настоящий революционный муравейник. Здесь постоянно пребывали наш «почти Марат» — Блейх- ман, анарх'ист-коммунист, скрывшийся в революционной цитадели от Керенского, и его, казалось бы, ближай-
1 В настоящее время базовый матросский клуб. (Примечание автора.)
84


ший единомышленник, а на деле отчаянный «фракционный» враг, анархосиндикалист Ярчук. Оба были лидерами фракций в полтора человека, но, шум производили большой. Из эсеров — Брушвит, впоследствии член Самарской учредиловки и «Административного центра», а тогда игравший в левизну (ибо правым в Кронштадте быть не полагалось). Из максималистов — Ривкин, человек чрезвычайной мягкости и жалкого вида, неожиданно' ставший лидером второй по численности (после большевиков) фракции Совета — максималистов. Говорю — неожиданно, ибо эта фракция всё время жила в беспартийных и руководилась беспринципнейшим обывателем техником Ламановым, единственным талантом которого было особое умение приветствовать «высоких», гостей.1 Однажды эта фракция вдруг объявила себя «максималистской», мы даже не ахнули от удивления, а просто улыбнулись. Такие ли шутки в Кронштадте бывали! Ла- манов передал лидерство Ривкину.
Руководство фракцией большевиков в эту пору лежало на мне, а это значило и фактическое руководство Советом, ибо не было случая, когда бы решение нашей фракции, хотя и не составлявшей большинства, не проходило в Совете. В практической работе Исполкома я участия почти не принимал, бывал лишь на более важных заседаниях, но заседания Совета посещал регулярно и нередко руководил ими. Здесь зевать нельзя было, ибо не было случая, чтобы Совет не решал какого-либо вопроса, связанного с судьбами революции, и приходилось быть постоянно начеку.
В тот вечер внешне всё проходило как обыкновенно. Заседали, пили чай, спорили. Но, чуть приглядевшись, можно было заметить особенную нервозность и приподнятость настроения; слова «Моон-Зунд», «Слава», «Гром» то и дело слышались в спорах. Кронштадт нервничал, узнав о моонзундских событиях, где наш флот потерпел серьезный урон: погибли броненосец «Слава» и эскадренный миноносец «Гром». Эта гибель в обстановке керенщины страшно взволновала не только матросов, но и рабочих и гарнизон. Почувствовали и у нас почти вплотную дыхание войны.
1 В дни Кронштадтского мятежа 1921 г. Ламанов редактировал «Известия» контрреволюционного «Ревкома», скрыться не успел и был расстрелян. (Примечание автора.)
S5


Ко мне подошел один из членов Исполкома со словами: «Получена телефонограмма от президиума ВЦИКа, подпись Чхеидзе, просит собрать завтра Исполком в двенадцать, не знаете ли, в чем дело?».
Я вспомнил таинственную просьбу Филипповского: связь между ней и телефонограммой Чхеидзе очевидна. . Ну, доживем — увидим.
На другой день в двенадцать часов собрался президиум Исполнительного Комитета. Точность в Кронштадте тогда считалась обязательной. Филипповский и с ним некто в военной форме полковника Генерального штаба были уже здесь. Заседание немедленно открылось. Начал Филипповский: «Мы явились, товарищи, по поручению ВЦИКа и правительства. Вопрос идет об обороне Петрограда, Кронштадта, России. От вас в этом деле зависит многое. Полковник разъяснит вам подробно. Надеюсь, что стратегические тайны не выйдут за стены этой комнаты».
Начало было не лишено интереса. Полковник медленно и аккуратно развернул трубочку бумаг. Среди них была карта. Он разложил ее перед собой и твердым, чеканно-аффектированным слогом с массой стратегических подробностей стал разъяснять немецкую опасность, угрожающую Кронштадту и Питеру. Под конец он развил план обороны и предложил снять орудия с важнейших кронштадтских фортов, дабы перевезти их на группу островов при входе в Финский залив и таким образом закрыть путь немецкому флоту.
Все слушали весьма внимательно. Меня лично этот план заинтересовал очень, он казался умным и обоснованным. «Хороший план»,— шепнул я Филипповскому, тот благодарно улыбнулся, а я... тоже улыбнулся...
После доклада полковника пошли споры. Было крайне интересно, как члены президиума Исполкома, эсеры и максималисты, отнесутся к предложению. От большевиков слово принадлежало мне, и я решил приберечь его под конец. Эсеры и максималисты сразу ударились в стратегию и тактику. Полковник, видимо, был доволен их выступлениями: его доводы неотразимы, возражения противников неубедительны,— значит, дело в шляпе.
Очередь за мной. «В стратегические споры вступать не стану. План, видимо, весьма хорош, мне он очень нравится. — И полковник и Филипповский засияли, а наша пуб-
№


лика недоуменно уставилась на меня.— Да,— продолжал я,— план очень хорош, и, без сомнения, мы используем его когда... когда свергнем Временное правительство Керенского». Заключение вышло совершенно неожиданным, и впечатление получилось эффектное. Лица наших «гостей» вытянулись, а кой-кто из товарищей крякнул от удовольствия.
«Неужели вы полагали, что на ваш прекрасный план мы так и бросимся, как караси на приманку? Неужели вы думали, что правительству Керенского, вам мы можем доверить хоть одну нашу винтовку? Нет, винтовки и пушки нам пока нужны для других целей», и т. д. и т. д. Я кончил, предложив полковнику пожаловать к нам со своим прекрасным планом несколько позднее, когда власть будет в руках Советов и когда для обороны от немцев, может быть, нам очень понадобятся сведущие люди, а пока... Пока единогласно на миссию Филипповского было отвечено отказом.
Нам тогда не были известны планы Временного правительства и Керенского в отношении Кронштадта. Эти планы Керенский раскрыл в своих показаниях по «делу Корнилова». Там он писал: «Не я давал согласие на разоружение крепости, а я, как морской министр, возбудил этот вопрос и получил согласие Временного правительства на упразднение Кронштадтской крепости...»1 И, очевидно, решение Временного правительства о разоружении Кронштадта по предложению Керенского было вынесено в те дни, когда Церетели и Скобелев уговаривали Кронштадтский Совет отказаться от резолюции о признании Совета единственной властью в Кронштадте. Дальше Керенский писал: «Было решено, если не в июне, то, во всяком случае, в июле упразднить Кронштадтскую крепость и сделать из Кронштадта базу снабжения, место для разных складов и т. д.» Дальше Керенский сообщает, что «...каждая попытка вывезти артиллерию (из Кронштадта — И. Ф.) вызывала там прямо ярость толпы». И наконец «...сдача Риги несколько отрезвила кронштадтцев, и в то время как Корнилов давал задачу Крымову (разоружить Кронштадт.— И. Ф.), они уже отдавали орудия».2 Два последних утверждения Керен-
1 А. Ф. Керенский, Дело Корнилова, М., 1918, стр. 84.
8 Там же, стр. 83—84.
97


. ского о «попытках вывезти артиллерию» и о том, что кронштадтцы «уже отдавали орудия» являются вздорной выдумкой. Не было ни того, ни другого. Приезд члена президиума ВЦИК Филипповского свидетельствовал об обратном — о попытке выудить у Кронштадтского Совета согласие на разоружение. И эта попытка сорвалась.
Этот эпизод я привел затем, чтобы показать, как был настроен Кронштадт к правительству Керенского накануне Октябрьских дней. Кронштадт, первый в России, с изумительным единодушием стал на ленинские позиции борьбы за социалистическую революцию. Лозунг «Вся власть Советам!» господствовал на Якорной площади, этом вече Кронштадта, другого лозунга не допускали еще в мае. Июльский разгром лишь усилил озлобление, ожесточил революционную решимость кронштадтских матросов и рабочих. Эта решимость достигла апогея после моонзундского сражения. Приближались солдаты кайзера, наступала неизбежность боев с ними. А разве возможно принять эти бои под знаменем Временного правительства? Это было бы для нас мучительным стыдом и позором. Нет, уж если погибать под напором немцев, так под знаменем власти Советов, на защите освобожденного от гнета и рабства народа.
•Так чувствовали не только в Кронштадте, но и в действующем флоте,— в последнем еще с большей остротой, ибо первые удары врага грозили боевым судам.
В начале октября за Нарвской заставой состоялось собрание Петроградского комитета большевиков совместно с представителями районов. Обсуждался вопрос об отпоре наступавшей контрреволюции. Я от Кронштадта и Антонов-Овсеенко от действующего флота (он тогда работал в Гельсингфорсе) выступили почти с одинаковыми речами. Мы требовали не медлить, мы, именем флота, требовали восстанием освятить неизбежную, казалось, схватку флота с немцами.
Керенский осмелился упрекнуть Кронштадт в том, что в немецком успехе повинен этот непослушный город, что благодаря «упорству Кронштадта оборона не была на должной высоте». Так этот буржуазный скоморох сообщил в газетах. Ответ ему дали в двух прокламациях: одна — написанная моряками действующего флота, другая — написанная мною от Кронштадта. Кроме темпераментного ответа моряков на вылазку Керенского, прокла¬
83


мации содержали призыв к оружию, к немедленному вооруженному восстанию против правительства изменников, за власть Советов. Прокламации являлись несомненным криминалом для обвинения моряков, но правительству Керенского было уже не до преследования своих политических противников.
Канун Октябрьских дней
17 октября на заседании Кронштадтского Совета были выбраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов. Избранными оказались трое: я, анархист Ярчук и максималист Ривкин. Эти выборы превосходно определяли настроение Совета и Кронштадта. Близость переворота ощущалась всеми. Всем была ясна и несомненна в этом перевороте организующая роль партии большевиков, поэтому моя кандидатура, выдвинутая большевистской фракцией и Кронштадтским комитетом РСДРП (б), прошла почти единогласно. Ривкин получил крайне относительное большинство голосов. Третьим кандидатом был эсер. Этот кандидат еле-еле собрал голоса своей фракции. Анархосиндикалист Ярчук получил значительно больше голосов, чем максималист. За него отдали свои голоса большевистская фракция, часть эсеров и максималистов.
Голосование нашей фракции за Ярчука определялось необходимостью иметь на съезде политически решительного человека, способного без колебаний идти за нами до конца. Ярчук был таким. Ни одному из эсеров и максималистов, рожденных из вчерашних обывателей, мы не доверяли. Да они и сами себе не доверяли. Несуразностью являлось, на первый взгляд, то обстоятельство, что под лозунгом «Власть Советам», под лозунгом «За пролетарскую диктатуру» прошел абсолютный противник всякой власти — анархо-синдикалист Ярчук. Он охотно принял мандат на съезд Советов, так как избрание было подкреплено точной, императивной резолюцией: «Съезд обязан отстранить правительство Керенского и взять власть в свои руки». Ярчук рассматривал захват власти в руки Советов как переходный момент к полному безвластию, к организации в, ближайший последующий момент федерации рабочих синдикатов и крестьянских коммун. Это был, так сказать, анархический оппорту¬
89


низм, или, наоборот, оппортунистический анархизм, не раз «разоблачавшийся» непримиримым Блейхманом.
Для нас практического значения теоретические соображения Ярчука не имели,— важнее было в решающий момент иметь человека без колебаний, и потому Ярчук оказался более приемлемым для большевиков, нежели любой из эсеров и «максимальных обывателей», как мы в шутку прозвали максималистов.
22 октября, в день Петроградского Совета, мы с Яр- чуком ранним утром отправились в Петроград на небольшом буксире. Съезд назначался к открытию 25-го, но нам нужно было запастись мандатами, а главное — узнать о питерской атмосфере, получить в ЦК и ПК информацию. Буксирик в Питере удержали, приказав ему быть наготове. Атмосфера в Питере накалялась. Контрреволюция пыталась в этот день устроить крестный ход и шествие инвалидов, спровоцировать рабочих и солдат на преждевременное выступление. Однако достигнуть этого буржуазной клике Временного правительства не удалось.
Обычный ход трамвая казался нам очень медленным. Нетерпение скорее услышать, узнать прямо физически жгло. От остановки в Смольный пустились бегом. Здесь при входе уже чувствовалась боевая атмосфера: в промежутках среди колонн стояли пулеметы, здание охраняли часовые, красногвардейцы и солдаты.
Первым из членов Военно-революционного комитета повстречался тов. Дашкевич,— не то поручик, не то прапорщик из Петергофа, всегда добродушный и улыбчивый. Добродушие — великое дело, но когда контрреволюция стала поднимать голову и готовить одну провокацию за другой, оно стало нестерпимым. Тут подошел тов. Чуд- новский, вернувшийся из эмиграции, на редкость хороший, кристально чистый человек. За короткое время мы успели с ним близко сойтись и подружиться. Сейчас он только что вернулся из армии и нашего революционного нетерпения отнюдь не разделял. Разгорелся жестокий спор — брать власть или выждать Учредительного собрания? Чудновский стоял за последнее, ссылаясь на солдатские настроения. Нам это казалось непростительным оппортунизмом, трусостью, политической близорукостью.
Но Чудновский не был трусом и не страдал пороком близорукости,— это был исключительно смелый человек,
90


что он показал в боях у Зимнего дворца и в гражданской войне. В наших настроениях лишь отражалась разница опыта. Тогдашний фронт еще не был Кронштадтом и заставлял в прогнозе событий быть осторожным. Отсюда и точка зрения Чудновского. Но тогда нам эта точка зрения казалась недопустимой и вредной.
В разгар спора в комнату вошел тов. Свердлов. Отозвав меня в сторону, он предложил мне немедленно вернуться в Кронштадт: «События назревают так быстро, что каждому надо быть на'своем месте». В коротком распоряжении я остро почуял дисциплину наступающего восстания, и потому мне не понадобилось спрашивать мотивов и объяснений. Пожав руки товарищам и пригласив с собой Ярчука, я быстро вышел из Смольного.
На вопросы Ярчука: «В чем дело? Куда мы идем?» — коротко ответил: «Восстание на носу. Едем в Кронштадт!».
Подготовка выступления кронштадтцев и поход в Петроград
Вернулись в Кронштадт поздно вечером. Днем 23 октября собрался пленум Кронштадтского Совета. По поручению Исполкома я выступил с докладом о поездке в Петроград, в Смольный. В конце сообщения я заявил:
«Никакой резолюции, никакой декларации я вам не предлагаю и Исполнительный Комитет не предлагает. Исполком поручил мне только осведомить всех кронштадтских матросов, солдат и рабочих, что теперь приходится стоять не только на страже революции, не только зорко следить за всеми развивающимися событиями, — теперь надо быть готовыми к работе, в любую минуту поехать туда, куда потребуются наши силы. Из стадии резолюций, из стадии слов мы перешли в стадию дела. Теперь слово за нашим военно-техническим органом, перед которым стоит ряд непосредственных задач. Он должен давать указания и приказания».1
Вслед за мной в том же духе выступил Ярчук. Мне было задано много вопросов об отношении фронтовиков к Военно-революционному комитету при Петроградском
1 «Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 4 ноября 1917 г., № 189.
91


Совете. Я охарактеризовал это отношение как отношение друзей, которые в минуту опасности явятся поддержкой Военно-революционного комитета, как и наш революционный Кронштадт.
Кронштадтский Совет на этом заседании избрал 18 комиссаров в распоряжение военно-технической комиссии при Исполкоме Совета. В своем заключительном слове мной было особо подчеркнуто то обстоятельство, что Временному правительству и эсеро-меньшевистским вождям не удалось и не удастся сорвать II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, что на 22 октября до 12 часов на съезд прибыло около 300 делегатов и из них две трети — большевики, а из эсеров преобладают «левые эсеры», что большинство за лозунг «Вся власть Советам!».
После меня выступил представитель минного заградителя «Амур» тов. Красавин и заявил Кронштадтскому Совету: «Вы можете располагать «Амуром» по вашему усмотрению когда потребуется, до вооруженной силы включительно».1
На другой день, 24 октября, во второй половине дня была получена телефонограмма Военно-революционного комитета при Петроградском Совете, предписывающая революционным силам Кронштадта выступить на защиту Всероссийского съезда Советов утром 25 октября 1917 года.
К вечеру меня вызвали на заседание Исполнительного Комитета Кронштадтского Совета. Когда я пришёл в Морское Собрание, Исполком уже заседал. На заседании в полном составе присутствовала военно-техническая комиссия. Без лишних разговоров и споров, быстро и энергично выносились решения, распределялись функции между членами Исполкома Совета и военнотехнической комиссии. Для руководства сводным боевым отрядом кронштадтских моряков и всей операцией по переброске в Петроград многотысячного отряда матросов, солдат и красногвардейцев из Кронштадта по заливу, Морскому каналу и реке Неве был выделен штаб в со¬
’ 1 Газета «Известия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов», 5 ноября 1917 г., № 190.
92


ставе: Смирнова Петра (техник, большевик), Каллкса 1 и Гримма.2
В этот штаб вошел я, как представитель Кронштадта в Военно-революционном комитете при Петроградском Совете, и Ярчук— делегат II Всероссийского съезда Советов. Кроме того, были выделены семь комиссаров в сводный боевой отряд кронштадтцев для руководства подразделениями отряда.
Вся подготовка к выступлению в Питер проходила исключительно ночью. Вряд ли в эту ночь в Кронштадте кто-нибудь сомкнул глаза. ...Морское Собрание переполнено матросами, солдатами и рабочими. У всех боевой вид, полная готовность к походу. Приходят за распоряжениями, выносят приказы. Революционный штаб точно намечает план операции, определяет части и команды к выступлению, подсчитывает запасы, шлет назначения. Ночь проходит в напряженной обстановке. К выступлению намечены суда: минный заградитель «Амур», только что прибывший в Кронштадт из действующего флота, участник моонзундского сражения 29 сентября — 7 октября 1917 года, старый линейный корабль «Заря Свободы» (бывший «Александр II»), посыльное судно «Ястреб», госпитальное судно «Зарница», учебное судно «Верный», заградитель «Хопер» и ряд других.
«Амур», «Хопер», «Зарница», «Ястреб», «Верный», кронштадтские пароходы и буксиры были предназначены для переброски сводного боевого кронштадтского отряда в Петроград, а «Заря Свободы» — для артиллерийского обеспечения подходов к Петрограду со стороны Балтийской железной дороги (Лигово—Стрельна) и занятия корабельным десантом станции Лигово. Стоянка корабля намечена была у входа в Морской канал (пикет № 114).
Когда план выступления был готов и важнейшие приказы отданы, мы с Каллисом вышли на улицу. Здесь большое, но молчаливое движение. К военной гавани
1 Прапорщик, левый эсер, впоследствии коммунист, павший смертью храбрых за Советскую Родину в 1918 г. (Примечание автора.)
2 Солдат-максималист, впоследствии перешедший в лагерь врагов Советской власти, расстрелянный в 1919 г. за участие в контрреволюционном мятеже на форту «Красная Горка». (Примечание автора.)
93


движутся отряды моряков и солдат, при свете факелов видишь только первые ряды бойцов, серьезные, решительные лица. Ни смеха, ни говора — четкий шаг, редкие слова команды. Тишину ночи нарушает лишь громыхание грузовиков, перевозящих на суда запасы из интендантских складов крепости. В гавани идет тоже молчаливая, напряженная и спешная погрузка. Отряды подошли к набережной и терпеливо ждут посадки.
Невольно думалось: «Неужели это последние минуты перед величайшим в мире революционным переворотом? Всё так просто и четко, как перед любым военно-боевым выступлением, так непохоже на все известные в истории картины революции».
«Эта революция пойдет по-настоящему», — говорит мой спутник. Оборачиваюсь к нему. При блеклом свете фонаря не лицо, а будто мертвенная, загадочная маска. Только в серых спокойных глазах поблескивают искорки. Я вижу его словно впервые, знаю о нем, что он из чужой, враждебной партии, но сейчас питаю к нему безграничное доверие и странное уважение. Сам дивлюсь своим чувствам. Должно быть, это особая революционная интуиция, раскрывающая в решительные моменты людей, прежде незнакомых. И революционная интуиция в отношении тов. Каллиса не подвела. Пару слов скажу об этом, позднее трагически погибшем революционере.
Безграничная смелость, решительность, спокойствие и беспощадность к врагам революции — вот его черты. Наш Долохов — Долохов в революции, — таков был Каллис. С той лишь разницей, что толстовский Долохов — авантюрист по преимуществу, а основные качества Каллиса спружинились вокруг поглощающей, безграничной преданности революции и рабочему классу. С той минуты, как всё больше обнаруживались колебания и половинчатость левых эсеров, он отходил от эсеровской партии и к октябрю, без формального разрыва с прошлым, вошел в наши ряды. В революционном штабе его резкие, короткие замечания решали дело, в самой рискованной операции он шел впереди, и на него безусловно можно было положиться там, где требовалась крайняя решительность. Так было в Октябрьские дни, так было в походе против Каледина, когда он руководил кронштадтскими бойцами.
«Революция пойдет по-настоящему» — в этих словах
94


Линейный корабль „Заря Свободы".


был весь Каллис—Долохов. В рассчитанном плане, в суровом напряжении, в четком исполнении, в отсутствии безалаберности, в беспрекословной дисциплине он чувствовал настоящую, новую, массовую революцию и предвидел ее успех.
Брезжило пасмурное осеннее утро, когда началась посадка. В черных бушлатах, с винтовками за плечами и патронными сумками у пояса моряки с привычной быстротой и ловкостью взлетали по трапу на корабль. Медленно поднимались солдаты гарнизона и красногвардейцы. Часам к девяти посадка была закончена. Революционный штаб поместился на «Амуре» в каюте судового комит’ета. «Амур» шел головным. Комиссаром «Зари Свободы» на заседании Исполкома Совета избрали тов. Кол- бина, болыневика-матроса. Он должен был руководить боевыми действиями корабля.
С; Просигналили сбор, и матросы тесно сгрудились на верхней и средней палубах. Мне и Ярчуку надо было сказать слова революционного напутствия. Не знаю, что испытывал Ярчук. Но когда передо мной встали сотни сосредоточенных лиц, когда я увидел эту массу глаз, на меня устремленных, я почувствовал небывалый восторженный трепет. Он пронизал насквозь всё тело, первые секунды сжал горло. Я, как никогда, реально осязал нити, связующие меня с этой массой лиц и глаз. Хотелось не говорить, а броситься и обнять эту многоликую силу пролетарской революции, великой мечты, готовой вот-вот стать действительностью. С большим трудом я мог вымолвить несколько слов: «Товарищи, наступают исключительные события в истории нашей страны и всего мира. Мы идем творить социальную революцию. Мы идем оружием сбросить власть капитала. Это нам на долю выпало величайшее, неизбывное счастье осуществить страстные мечты угнетенных...»
Прошло много лет, а картина этого митинга, последних минут перед выступлением, так и стоит перед глазами, и едва ли кто из участников ее забудет. Ни рукоплесканий, ни криков и возгласов, — сжимают в крепких объятиях, целуют, тискают руки, на энергичных, обветренных лицах слёзы и сияние глаз...
'Другое собрание. В кают-компании господа офицеры. Здесь настроение иное — тревога, озабоченность, недоумение. При моем появлении и обычном приветствии все
96


встали. Стоя выслушали короткое объяснение и... приказ: «Мы идем с оружием в руках свергнуть Временное правительство. Власть переходит к Советам. На ваше сочувствие мы не рассчитываем, и оно нам не нужно; но мы требуем, чтобы вы были на своих местах, точно исполняли свои обязанности по кораблю и наши приказы. От лишних испытаний мы вас избавим». Вот и всё. В ответ прозвучало короткое морское «есть» командира судна, и сейчас же офицеры разошлись по местам и своим каютам. Командир вышел на мостик.
Медленно тронулся «Амур» с матросами, сплошь покрывшими палубу. Было их свыше двух тысяч, жались, громоздились, где могли, и не двигались, — для ходьбы не было места. В каюте судового комитета, где разместился штаб, тоже теснота и давка. В уголке прикурнул Блейхман, растерянный, забытый и никому не нужный с его анархизмом. Он сам чувствовал свою ненужность, и вся фигура его говорила о какой-то робости, словно просила, чтобы его «пожалуйста» не трогали. Через несколько дней он снова будет «призывать», а теперь... теперь Блейхман немножко жалок, как и его призывы. Не символ ли это анархизма, с бурливой словесностью и никчемностью в революции?
Идем по узкому каналу, в кильватере «Ястреб» и другие суда. Невольно думаешь — а что если правительство предусмотрительно поставило здесь пару мин и расставило десятки пулеметов за прикрытиями на берегу; так ведь это просто и так легко разгромить наше предприятие. Но правительству не до того. Вот и Нева. Фабричные трубы, суда — всё спокойно, без признаков грядущей социальной боевой грозы.
Мы решаем вопрос, где встать для высадки десанта. Вдруг слышим ликующее могучее «ура». Выскакиваем на палубу. Посреди Невы развернулся наш крейсер — «Аврора». Гремят приветственные крики, радость, оживление ключом забили на палубе. «Какая жалость, что мы забыли оркестр!» Ничего, скоро будет другая музыка!
Выстрел „Авроры“
«Амур» стал невдалеке от «Авроры», ближе к Николаевскому мосту. Через несколько минут на палубу поднялся Антонов-Овсеенко, член руководящей тройки Воен-
7 И. П. Флеровский
97


но-революционного комитета 1 по осаде Зимнего дворца. Наскоро сообщает новости и передает распоряжение Военно-революционного комитета. Зимний дворец окружается. Часть наших отрядов займет место в цепи окружения, часть необходимо высадить на Васильевский остров. К «Амуру» подходят мелкие суда, чтобы переправить часть сводного отряда к берегу. Высадка идет споро и организованно, палуба пустеет, на корабле остается только боевая вахта. Устанавливаем связь с «Авророй» и Петропавловской крепостью.
Антонов-Овсеенко нам сообщил, что Военно-революционный комитет намерен использовать вначале мирный путь: министрам Временного правительства будет послан ультиматум — сдаться под угрозой обстрела дворца с боевых судов и Петропавловской крепости. В случае отказа правительства сдаться ему будет предложено убрать больных и раненых из лазарета, расположенного в части Зимнего дворца, иначе ответственность за попадание снарядов в лазарет падет на головы министров.
С нами тов. Антонов-Овсеенко условился, что в случае отклонения ультиматума Петропавловская крепость даст сигнальный пушечный выстрел — холостой, мы ответим также холостым пушечным выстрелом. Затем, после небольшой паузы, крепость даст новый выстрел, после которого мы откроем по дворцу боевую стрельбу.
Мы тут же отдали распоряжение старшему артиллерийскому офицеру «Амура» выяснить возможность обстрела дворца и скоро получили ответ, гласивший, что стрелять с «Амура» нельзя — мешает Николаевский мост, который высится на линии выстрела. Для обстрела дворца корабль необходимо отвести на новое место. Тогда мы решили запросить «Аврору» о возможности обстрела, и получили с. нее положительный ответ. На том и порешили: будет стрелять «Аврора».
Наступил вечер, уже было темно, когда нам сообщили, что ультиматум правительством отклонен. На «Аврору» был отдан приказ подготовиться к условленному выстрелу. Стали ждать сигнала крепости. Набережные Невы усыпала глазеющая публика. Очевидно, до питерского
1 Кроме него, в эту тройку входили тт. Подвойский и Чудновский. (Примечание автора.)
93


обывателя смысл событий не доходил, опасность не представлялась, — а зрелищная сторона была привлекательна. Зато эффект вышел поразительный, когда после сигнального выстрела крепости громыхнула «Аврора». Грохот и сноп пламени при холостом выстреле куда значительнее, чем при боевом, — любопытные шарахнулись от гранитного парапета набережной, попадали, поползли. Наши матросы изрядно хохотали над комической картиной.1
Меня выстрел застал в кают-компании, где между мною и офицерами шла мирная беседа. Разговор на текущие темы не клеился, и мы слушали рассказы командира, участника русско-японской войны, о Цусиме. На кают-компанию выстрел «Авроры» произвел ошеломляющее впечатление. Несмотря на долгую привычку к выстрелам, все вздрогнули и бросились к окнам. У командира странно запрыгали губы, как перед плачем или истерикой: «Не волнуйтесь, господа, это холостой...»
Но кают-компания долго не успокаивалась. Разговор затих. Только командир в большой тревоге и оторопелой смущении промолвил: «Выстрел по столице... с русского корабля», — и глаза его заблестели подозрительной влагой. Это было в начале гражданской войны, потом господа офицеры привыкли к русским выстрелам по русским городам, делали их с остервенелым наслаждением.
После выстрела наступило молчание, молчала и крепость. Мы недоумевали, в чем дело, и ждали. Дворец, видимо, еще сопротивлялся, изредка доносились оттуда стрекотанье пулемета и залпы, но крепость новых вестей не давала. Очевидно, в чем-то нарушена ситуация.
1 Помнится, в своих воспоминаниях Малянтович, министр юстиции, в одной из книжек «Былого» рассказывает об осколке снаряда, принесенном помощником коменданта Пальчинским в Малахитовый зал Зимнего дворца, где сидели члены Временного правительства. Взяв в руки осколок, морской министр Вердеревский сказал: «Это с «Авроры». (Приблизительно так пишет автор.) Это чистейший вздор, никакого снаряда «Аврора» не посылала, выстрел был холостой и единственный. Очевидно, господин министр в мемуарах делает кураж перед современниками и историей. Дескать, посмотрите, какие мы были храбрые! А с легкой руки Малянтовича и некоторые наши литераторы договорились даже до «залпа» «Авроры». И хочется им сказать: «Фантазируйте, друзья, да знайте меру». Подумайте только, что стало бы с дворцом от залпа шестидюймовых «Канэ», да еще прямой наводкой! (Примечание автора.)
7*


Действующий флот
В каюту штаба бомбой влетел вахтенный: «Корабли идут!». Все высыпали на палубу. Линии корабельных огней сверкали у входа в Неву. Эскадренные миноносцы «Забияка» и «Самсон» быстро приближались. Опытный, наметанный глаз старых моряков сразу определяет не только вид, но и индивидуальность судна. Как ни были мы уверены в победе наличными силами, но подарок действующего флота вызвал у всех чувство огромного подъема и ликования. Долго несмолкаемое могучее «ура» на всех судах, шум судовых машин, — есть от чего прийти в восторг. «Эх, хорошо революцию делать!» — восхищается рядом со мной матрос. Действительно, хорошо, исключительный, редкий, неповторимый праздник революции... «А ведь там, поди, слышат и не радуются», — показывает моряк на Зимний дворец. Да, там в это время «демократические» министры слали проклятия «демократии», их породившей, жалкому, трусливому, растерянному мещанству.
С приходом новых судов на Неве образовалась солидная революционная эскадра. С этого момента не только в ночь на 25 октября, но и в дальнейшем попытки контрреволюции к сопротивлению, вплоть до похода Керенского — Краснова, были никчемными. Несколько позднее в нашем штабе ставился вопрос, так, между прочим, — как быть, если Краснов войдет в Питер? Помню, тогда Каллис взял план города и карандашом отметил ряд пунктов в центре: «Всё это мы разнесем в полчаса судовой артиллерией». Он не преувеличивал — силища у нас составилась большая.
Едва корабли швырнули в Неву якоря, как наш катер подошел к борту «Самсона». Миноносец, как разгоряченный после бега конь: еще содрогается, словно живой, корпус, фырчат машины. В средней палубе, где собралась команда и куда спустились мы с Каллисом — чертово пекло. Матросы почти все в одних полосатых тельняшках, машинная команда — как черти из ада: в саже, в масле, все потом обливаются. Нам пришлось первым делом сбросить шинели, расстегнуть воротнички рубах и засучить рукава, а затем приветствовать команду «Самсона».
100


Зимний взят!
По возвращении на «Амур» мы нашли здесь нежданных гостей. Делегация: два эсера, два меньшевика-ин- тернационалиста. В числе первых — Спиро, один из вожаков левого эсерства, в числе вторых, помнится, — наш теперешний друг тов. Крамаров. По русской пословице — «быль молодцу не в укор», старое вспоминать не следует. Но эта «делегация» была столь характерна для позиции тогдашних наших «друзей» справа, что ее нельзя в воспоминаниях обойти молчанием.
Они заявили себя «делегацией» съезда Советов, сослались даже на «санкцию» Военно-революционного комитета. Мы им не поверили и не могли поверить: и потому, что среди них не было представителей вождя Октябрьского восстания — партии большевиков, и по содержанию их предложений, и по тону, который едва не повлек для них за собой несчастья.
Первым их вопросом было: как мы «осмелились стрелять в Зимний», известно ли нам, что там есть министры — члены «советских» партий (имелось в виду — эсеров и меньшевиков). Кто-то из делегатов с дрожью в голосе сообщил, как Маслов (министр-эсер) проклинал «демократию». Они запросили, что «у нас за штаб», что мы «будем делать дальше».
Делегация и ее вопросы вызвали среди членов штаба чувство, трудно поддающееся определению. Только чрезвычайная выдержка членов штаба спасла «делегацию» от неприятных последствий. Были два рискованных момента. Спиро обратился непосредственно к Каллису, — как тот «смел без разрешения партии стать членом штаба? Ведь ЦК партии левых эсеров запретил принимать участие в восстании». Я видел, как сверкнули холодные серые глаза, чуть сжались брови, и рука легла на кобуру. Еще момент и... Крепко стиснув руку товарищу, я обратился к «делегатам»: «Вот что, господа хорошие, уходите подобру-поздорову, мы здесь не шутки шутим, и лучше предложите вашим министрам сдаться, тогда и «демократию» избавите от лишних волнений...»
Не успел я закончить, как в комнату влетел запыхавшийся матрос, один из ординарцев, обслуживавших связь с крепостью. Он принес* записку, написанную
101


на клочке карандашом, но не возбуждавшую ни малейших сомнений. В записке было предложено открыть немедленно орудийную стрельбу по дворцу, чтобы не тянуть осаду до утра. Повторяю, записка сомнения не вызывала: ее содержание, нам казалось в тот момент, точно отвечало ходу борьбы. Поэтому, не колеблясь, мы отдали на «Аврору» приказ — приготовиться к боевой стрельбе. Всё это произошло быстро, на глазах оторопелой делегации. «Ну, а теперь, граждане...» — и я жестом указал «делегатам» на Дверь. Но в дверях стояли матросы, они слышали все вопросы «делегатов», и их лица не предвещали ничего хорошего. Это был второй рискованный момент.
Я вышел проводить «делегацию», и по тем замечаниям, которыми провожали «гостей» матросы, можно было заключить, что мое общество оказалось для «делегатов» не лишним... «Прислужники буржуазии», «за борт»... и другое, не менее лестное, сопровождало этих господ.
Предстояло отдать последний приказ, который мог иметь роковое значение не только для министров «демократии», но и для самого дворца. Мы порешили выждать еще четверть часа, инстинктом чуя возможность смены обстоятельств. И мы не ошиблись. На исходе последних минут — новый гонец. Этот прямо от Зимнего. «Дворец взят!..» Новая радость, и притом двойная — ведь мы были на грани рокового выстрела и неизвестный гонец матрос (было ли там время узнавать, кто он!) явился спасителем Зимнего дворца.
Немедленно с Ярчуком на автомобиле отправляемся в Смольный. Об автомобиле позаботились наши матросы — просто забрали штук пять у мимо проезжавших буржуев и правительственных чиновников.
Улицы Петрограда спокойны и молчаливы. Ни малейших следов революционного восстания. Только на перекрестках Невского, Садовой и Литейного расположились малочисленные пикеты революционных солдат — греются у костров, автомобиль пропускают без окриков и задержек. На повороте Знаменской площади видим даже освещенные трамваи с пассажирами. Словом, никаких следов революции. У Смольного навстречу нам выходят делегаты съезда — первое заседание верховного
102


Минный заградитель „Амур'


органа Республики Советов, образованного со сказочной быстротой, кончено.1 Можно вернуться на корабль и выспаться.
На съезде Советов
На следующий день (26 октября) наша эскадра разделилась: «Аврора» и «Амур» остались на месте, «Забияка» и «Ястреб» пришвартовались к набережной Васильевского острова, «Самсон» и другие мелкие суда были разбросаны по Неве дальше, за Николаевским и другими мостами, вплоть до Смольного, причем они легко могли перейти к Обуховскому заводу (на случай необходимости обстрела Николаевской железной дороги). Штаб перешел на «Ястреб», где была более удобная для работы кают-компания.
Из города стали приходить тревожные вести. Буржуазия и мещанская обывательщина озлоблены, «Комитет спасения» возбуждает толпу Невского проспекта контрреволюционными воззваниями, передавали о случаях избиений депутатов съезда, красногвардейцев, даже матросов.
Мы решили немного прочистить атмосферу и показать революционный штык буржуазной сволочи. Разослали ряд матросских патрулей на Невский и другие улицы с приказом разгонять обывательские сборища. Патрули действительно внесли успокоение. Возвращались они обычно с трофеями — с отобранным разным оружием: винтовками, револьверами, шашками и . даже бомбочками, приводили подозрительных лиц: офицеров, ударниц, пьяных, господ еверхбуржуазного вида. Однако к этим «пленникам» и в штабе и у матросов отношение было крайне добродушное: после легкого опроса их отпускали на все четыре стороны; ударницам советовали поскорей сменить штаны на юбки (всё это без издевки, с веселым простым смехом), а пьяных даже кормили консервами и отправляли в матросское помещение выспаться. Очевидно, молва о приеме пьяных на корабле прошла по всему пьяному Питеру, — скоро от них от-
1 Здесь очевидная неточность. Заседание съезда, по документам, кончилось в пять часов утра, а около трех часов был перерыв, и мы приехали как раз к перерыву, но выходившие из Смольного сказали нам о конце заседания. (Примечание автора.)
104


бою не стало. Тогда применили другой способ вытрезвления, несколько жестокий в осенние дни: матросы стали окунать пьяных головой в Неву, — средство и в смысле отрезвления и избавления от посещений пьяниц оказалось превосходным.
В воздухе, однако, чувствовалось наступление грозы. Эсеры, меньшевики, их комитеты продолжали взывать против «узурпации» большевиков. У врагов революции была, хоть и слабая, надежда на фронт, на Керенского, который сбежал за казаками. Пронеслись уже слухи, что казацкие полки движутся к Петрограду. Случаи нападения на советские автомобили, разоружения красногвардейцев стали учащаться. Выявились отчетливо и настоящие центры контрреволюционных выступлений: Владимирское, Константиновское, Павловское и другие юнкерские училища.
Ликвидировать толпу на Невском было невозможно без решительных средств, а к ним не прибегали, всё еще надеясь, что обывательщина уляжется сама собой, или ждали для «успокоения» более основательных поводов,— они явились через день.
Вечером 26-го мы с Ярчуком отправились в Смольный на заседание съезда. Никогда еще Смольный не вмещал такого количества людей, как в тот вечер: солдаты, матросы, красногвардейцы...
Большой зал, где обычно собирался Петроградский Совет, залит волнами яркого света и битком набит депутатами и гостями. На трибуне В. И. Ленин — вождь пролетарской революции, отныне приковавший к себе небывалое в истории внимание всего мира: любовь одной половины, ненависть другой. Четыре месяца мы его не видели, но, незримый, он руководил великой партией, вливал в наши ряды энергию и твердую веру в революционную победу. Бритое, необычное лицо, с чуть пробивающимися усами и бородой, но знакомы глаза, улыбка,— во всей фигуре торжество победы рабочего класса и уверенность в силе и правде социальной революции.
Зал гремит... «Да здравствует!.. Ура! Наш Ленин! Ильич! Ура! Ура...»
А он на трибуне спокойно, с какой-то отеческой лаской смотрит на бушующий зал. Вот он поднимает руку, как бы призывая успокоиться,— ведь время не терпит,
105


нельзя терять драгоценные минуты на овации. Наконец, зал стихает. Декрет о мире. Все притаили дыхание. Лица напряжены. Ведь нельзя, не хочется слова пропустить!
«Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24—25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом, демократическом мире!»
Ленин читал просто, несколько даже монотонно, без ораторского жеста и выразительности в голосе, но вряд ли когда-нибудь слушали так самого красноречивого оратора, как слушали Владимира Ильича.
Он кончил, снова буря аплодисментов, снова крики и овация.
И как тошнотворны и нелепы были на фоне массового энтузиазма выступления левых эсеров и меньшеви- ков-интернационалистов (эсеры и просто меньшевики ушли со съезда в первый день его открытия — 25 октября). Они жаловались, что «не имели возможности внести поправки». «Кто вам мешал?!» — кричали с мест. Они утверждали, что «без социалистической коалиции» правительство не будет авторитетным, и настаивали на включении в правительство меньшевиков и эсеров...
Единодушное голосование с презрением отбросило жалобы этих трусливых временных попутчиков революции. В могучем стихийном порыве поднялся зал и слился воедино в пении международного гимна. И затем — в память тех> кто погиб в борьбе за дело освобождения народа, — грустно зазвучал похоронный марш.
Снова на трибуне Ленин.
«Помещичья собственность на землю отменяется немедленно, без всякого выкупа...» Декрет о земле, о которой веками страстно мечтали крестьяне. Вот она, земля, вся ваша безраздельно, великие труженики! Ее дает вам рабочая, социалистическая революция в первый же день своей победы.
Ленин читает... «Землепользование должно быть уравнительным...»1 Мой сосед справа кричит: «Ведь это эсеры написали, эсеровская программа!», Такие же крики раздаются и в других частях зала,
1 В. И. Ленин, Соч., т, 26, стр. 227,
4G<j


Ленин взглянул, слегка нахмурился и продолжал чтение. Вот кончил читать и кинул в зал: «Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-ре- волюционерами. Пусть так. Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были несогласны. В огне жизни, применяя его на практике, проводя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда... Жизнь — лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос. Жизнь заставит нас сблизиться в общем потоке революционного творчества...» 1
Для меня, как и для многих старых товарищей по партии, декрет о земле явился неожиданным. Ведь сколько лет дрались мы с партией эсеров против их народнических заблуждений, программных и тактических, и, в частности, против их аграрной программы социализации земли с уравнительным землепользованием.
Но... Ленин прав: так хотят крестьяне. Не можем же мы из-за программных расхождений оттолкнуть крестьян, лишать пролетарскую революцию их поддержки. Вот здесь-то, в этом акте земельного декрета, думал я, и раскрывается величие революционного ленинского гения.
И вместе со всем залом я стоял, восторженно кричал «ура» и рукоплескал великому вождю социалистической революции.
На трибуне Я. М. Свердлов.
«...Образовать Совет Народных Комиссаров в составе...» Мой сосед Ярчук в большом волнении: «Какой Совет Комиссаров?! Что за придумка? Власть Советам!..» Здесь же, в ряду, загорается жаркий спор. На нас шикают, кричат, Ярчук не унимается: еще бы, все 'планы «анархистского оппортунизма» полетели к чертям — диктатура пролетариата — доподлинная, организованная, а не мифическая словесность. То-то посмеется Блейхман...
Затем тов. Свердлов оглашает список кандидатов в члены ВЦИК. Слышу свою фамилию. Список принимается единогласно. Съезд закрывается под мощное пение международного пролетарского гимна.
• В. И. Ленин, Соч., т. 26, стр. 228.
107


На корабле спорили долго. Ярчук злился, негодовал и считал себя обманутым... Хорошо ли быть обманутым... революцией? Но под конец, мирно закусив консервами, повалился вместе с «узурпатором», не раздеваясь, спать.
Отпор контрреволюции
Утро принесло тревожные вести. Буржуазия на улицах наглела, крепли слухи о близком приходе Керенского и казаков. В полдень донесли о захвате юнкерами и офицерами телефонной станции. Кто-то сообщил, что на верхушку Исаакия юнкера втащили пулеметы. Работа в штабе закипела. Отряд за отрядом рассыпались по разным направлениям. К станции направили крупные силы моряков.
'Выхожу на палубу. Смотрю, на рядом стоящем «Забияке» странное оживление. С носового орудия снимают чехол, подносят снаряды. Бегу на миноносец узнать, что это значит. Там уже комендор наводит. Куда? Зачем? «Да вот на Исаакия — там, слышь, юнкера с пулеметами, в наших стреляют». Еле-еле уговорил, что это непроверенные слухи, что стрельба глупа, бесцельна и преступна. Угомонились, но с явным недовольством — уж очень хотелось пострелять. «Больно прицел хорош»,— с разочарованием молвил комендор. Жестоко обругав председателя судового комитета, я заставил орудие прикрыть, снаряды убрать и только после этого вернулся в штаб.
На телефонной станции навели порядок быстро и без осложнений. Наши отряды привели несколько юнкеров, взятых у станции. С ними в штабе мирно побеседовали и отпустили. Казалось, добродушию революции не будет предела.
Однако добродушие не могло долго продолжаться, раз враги революции снова и снова шли на провокации.
Я не был при подавлении восстания Владимирского юнкерского училища. Нашим отрядом там руководил тов. Гримм. Но и матросы и даже невозмутимый Гримм вернулись с операции в крайнем возбуждении. Еще бы! Выкинуть белый флаг — знак сдачи и покорности — и затем поливать из пулемета матросов и красногвардейцев, не подозревавших бесчестного, кровавого обмана1 Это чрезвычайно мало располагало к дальнейшему до-
7 03


бродушию. И пусть не сетуют господа из того лагеря на жестокость революционных матросов: если и был в действительности взрыв жестокости, он явился результатом возмутительной, зверской провокации юнкеров Владимирского училища.
Дабы предотвратить попытки к восстанию в других юнкерских училищах, Военно-революционный комитет решил провести разоружение этих училищ. Решение это, однако, вынесено было не сразу. Нам пришлось иметь дело с Константиновским артиллерийским училищем на 3абалкинском проспекте. Это было уже в то время, когда под Питером шло сражение с казаками Краснова. По Николаевской железной дороге, кажется в Колпино, должен был выступить Лодейнопольский пехотный полк — на тот случай, если казаки вздумают метнуться на перерез Николаевской дороги, чтобы разъединить Питер и Москву. К этому полку придавалась распоряжением Военно-революционного комитета артиллерия Констан- тиновского училища. Наш штаб получил сообщение, что училище отказалось подчиниться приказу комитета, и на нас была возложена задача или заставить его выполнить приказ, или немедленно разоружить. Выполнить распоряжение Революционного комитета предложено было мне и Каллису. Свободных матросов в это время у нас не оказалось,-т- все были заняты н§ фронте против Краснова, — для операции забрали кронштадтских красногвардейцев.
Отряду было приказано расположиться против училища. Мы с Каллисом решили вдвоем пойти и предварительно выяснить у команды училища ее отношение к революции. Условились с начальником отряда: если через полчаса не вернемся, больше не ждать и начинать обстрел и атаку.
Вошли в помещение комитета команды. Комната переполнена, идет о чем-то жаркий спор. При нашем появлении всё смолкает.
«Мы — представители Военно-революционного комитета. Вами получен приказ комитета о выступлении?» — «Да, получен». — «Почему он не исполнен? Признаёте вы власть рабочей революции?» — и ряд других вопросов.
Кто-то из командного комитета стал оправдываться: «Прежде всего команда революционной власти подчиня¬
109


ется безусловно, но выступить артиллерия не могла, по' тому что ей не было дано пехотного прикрытия».
Отговорка явно несуразная — наготове к выступлению стоял и ждал Лодейнопольский полк. Саботаж и неповиновение очевидны. Ровным, спокойным тоном Кал- лис заявляет: «Никаких в дальнейшем уверток и колебаний: или точно и беспрекословно выполнять приказы ВРК, или все немедленно будете арестованы. Сопротивление аресту будет наказано смертью».
Слова Каллиса производят сильное впечатление: «Мы готовы в любую минуту, когда прикажете...»
Дело кончено, но за разговорами мы совсем забыли об условленном получасе. Лишь случайно у кого-то в руках я увидел часы, взглянул на свои и стремглав бросился к выходу: на исходе была последняя минута.
Красногвардейцы частью рассыпались цепью, приготовившись к стрельбе, частью подошли к запертым железным воротам, от которых сторож благоразумно сбежал. Его разыскали, отперли ворота, и отряд, не трогай команды, пошел обыскивать училище и офицерские квартиры. В сущности, это был не обыск, просто заходили и спрашивали оружие; офицеры отдавали, и этим кончалось. Разоружение Константиновского училища прошло вполне благополучно, а на другой день команда выступила с артиллерией на Николаевский вокзал.
Нам же с Каллисом было поручено проследить за отправкой артиллерии и полка до конца, то есть до момента отъезда их эшелонов. Здесь мы натолкнулись на «викжеляние» дорожного комитета. Он, по союзной политике Викжеля,1 объявил себя «нейтральным». Командира и полковой комитет лодейнопольцев мы нашли в большом затруднении: дорожный комитет отказывал в отправке эшелона. «Как же быть? — вопрошал нас председатель полкового комитета.— Мы явились воевать с казаками, а не с железнодорожниками».
Видимо, Лодейнопольскому комитету выступать на позиции не улыбалось. Нечего греха таить, были у нас такие части «решительных» противников войны, которые не хотели никаких позиций, кроме домашних. Грызть семечки, кричать «ура» и «долой», принять болыпевист-
1 Всероссийский исполнительный комитет работников железно» дорожного транспорта.
J10


скую резолюцию — это куда ни шло, а вот сражаться: «это уж вы сами». В комитете лодейнопольцев такие настроения проглядывали. Комитетчиками занялся Каллис и скоро привел их в «православный» вид, — сговорились. Но дело было за железнодорожниками. Тут мы настояли прежде всего на отправке эшелона,— к машинисту посадили двух матросов. Казалось всё налаженным и благополучным. Эшелон готов был тронуться. Вдруг один из «викжелеобразных» заявляет, что «комитет не ручается» за благополучный ход эшелона, — «мало ли что может случиться».
В помещении комитета было человек 'шесть членов, мы с Каллисом и один матрос. Заслышав новую угрозу, Каллис, не медля, вынул внушительный кольт и приказал членам комитета сесть вдоль стены. Те опешили и сели.
«Вот что, товарищи, шутки в сторону, нам это надоело. Сейчас один из вас с товарищем матросом выйдет отсюда и устроит так, чтобы эшелон ушел вполне благополучно. Если ж что-нибудь произойдет, то я перестреляю вас всех».
Комитет онемел, один из членов в сопровождении матроса немедленно был выпущен, а мы с Каллисом и остальными членами просидели так около часа, пока не получили извещения о благополучном прибытии эшелона в Колпино.
В комнату никого не впускали. Сиденье кончилось, Каллис спрятал кольт, члены комитета вновь зашумели, где-то хотели протестовать против насилия. Мы посоветовали им сделать это как можно скорее и вышли.
* * *
Днем 29 октября 1917 года, по вызову В. И. Ленина, в Петроград пришли крейсер «Олег» (вместо намеченного линейного корабля «Республика») и эскадренный миноносец «Победитель» и встали недалеко от Николаевского моста. К этому времени крейсер «Аврора» отошел к Франко-Русскому заводу. На мою долю выпало счастье приветствовать «олеговцев». Восстановить сейчас то, что я сказал им тогда, очень трудно, но это первое общение с крейсером в Октябрьские дни связало нас тесными братскими узами.
Ill


Позднее, спустя полгода — в апреле 1918 года, когда волею верховной революционной власти я был назначен главным комиссаром Балтийского флота,— моими лучшими друзьями стали «олеговцы», участники великого Октября, кстати добавлю — и славные, на редкость преданные делу революции «амурцы».1
Незабываемы моменты личного и массового энтузиазма.
Такие минуты были пережиты мною на «Олеге» в этот день.
Крейсер «Олег» с честью выполнил возложенную на него великим Лениным задачу по разгрому банд Керенского—Краснова под Петроградом.
Один за другим выплывают эпизоды Великого Октября,— их не изложить в небольшой брошюре.
' Кронштадтцы и матросы судов действующего флота вместе с рабочими и гарнизоном Петрограда прошли все этапы октябрьской борьбы. И всюду они были в первых рядах, всюду вносили энергию, смелость и вдохновение. На улицах Невского они приводили в трепет озлобленное столичное мещанство, под Питером они с изумительной стойкостью выдерживали натиск казаков. Кронштадтцы явились к казацкому генералу и предложили ему самому сдаться и выдать Керенского, но премьер Временного правительства уже вновь успел сбежать. Отряд матросов под руководством пишущего эти строки выдворял из Городской думы контрреволюционеров во главе со старым Шрейдером. Матросы охраняли думу, когда вновь избранный «голова», М. И. Калинин, входил в думу пролетарскую. Матросы заняли гнездо белогвар- дейщины — «Асторию», где наводили ужас на пьянствовавшее с горя офицерство. С разгромом контрреволюции в Питере кронштадтцы отправились добивать ее на Дону.
1 Минный заградитель «Амур» в 1918 г. вышел из состава Балтийского флота. Команда единодушно решила пойти на фронт и целиком влилась в 4-й Балтийский экспедиционный отряд моряков, отражавший английских интервентов на Северной Двине. Это был один из лучших наших отрядов, сыгравший в первый опаснейший для молодой Республики Советов период гражданской войны исключительную роль. История этих отрядов не написана, но она была бы великолепной страницей в общей истории советского флота и в истории гражданской войны.
112


В дни учредилки снова ленточки флота пестрят золотом на улицах столицы и снова матросы одним своим видом заставляли утихомириться злобствующих мещан и саботажников.
Трудно сказать, где не были кронштадтцы-матросы в первые дни Октябрьской революции! И всюду они отличались беззаветной преданностью великому перевороту и власти Советов.
Балтийские моряки явились мощной и надежной вооруженной силой Великой Октябрьской социалистической революции.
8 И. П. Флеровский


ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 3
„Кронштадтская республика“ 11
Июльский политический урок * 38
Полоса буржуазной и генеральской контрреволюции . . 67
Кронштадт в дни Октябрьского вооруженного восстания 84


Иван Петрович Флеровский „Большевистский Кронштадт в 1917 году*
Редактор А. Г. Савраскин Художник О. Я. Маслаков Художник-редактор Б. Ф. Семенов Технический редактор Л. Г. Левоневская Корректор Р. Ю. Хесина
Сдано в набор 31/1 1957 г. Подписано к печати 21/111 *957 г.
Формат бумаги Печ. л. 7,25 Условн. печ. л. 5,9
Уч.-изд. л. 5,84 Тираж 25000 экз. М-08269. Заказ № 2624
Лениздат, Ленинград, Торговый пер., 3.
Типография имени Володарского Лениздата. Фонтанка, 57. Цена 1 р. 55 к.


iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiniiiiiiiiiiiiiiiiiiniiininiiiiininiiiiiiiiiniiiiiiiiiiiiiimiin
ВЫШЕЛ ИЗ ПЕЧАТИ И ПОСТУПИЛ В ПРОДАЖУ
СБОРНИК ВОСПОМИНАНИЙ АКТИВНЫХ УЧАСТНИКОВ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
„ОКТЯБРЬСКОЕ ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ В ПЕТРОГРАДЕ“
Лениздат, 1956 г., 424 стр., цена 6 руб. 90 коп.
В сборник включены воспоминания выдающихся деятелей партии, рабочих, солдат, матросов. Среди них — воспоминания В. Бонч-Бруевича, А. Бубнова, В. Молотова,
Н. Подвойского, В. Антонова-Овсеенко,
А. Луначарского, П. Дыбенко и других.
Рассказы старых большевиков правдиво и ярко повествуют о том, как пролетариат России под руководством большевистской партии во главе с великим Лениным совершил героический подвиг — сверг капитализм и навсегда освободил наш народ от эксплуатации и гнета.
Книгу можно приобрести во всех магазинах „Ленкниготорга“
□
1ШШШ1 1ШШ11ШШШШШШШ jjfjj
□
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii[Hiiiniiiiiiitiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiiiiiiiiiniiiiiiiiimiiii)iiiuiiiiiiiiiiiiiiii!inniiii»iijiiiiiimi;;iiinijj:iiiniiimiji!4i;iii!nij!j;iinii!