Алексей

Ланцов

«Будут все

как дети Божии...»

Традиции житийной литературы
в романе Ф. М. Достоевского
«Братья Карамазовы»

Сан кт-Петербург

АЛЕТЕЙЯ

2011
х	Ч

САЛЕТЕЙЯ)

ИСТОРИЧЕСКАЯ
КНИГА
УДК 82.092

ББК 83.3(2Рос=Рус)1

Л 22

Ланцов А.

Л 22 «Будут все как дети Божии...» Традиции житийной
литературы в романе Ф. М. Достоевского «Братья
Карамазовы»/ А. Ланцов. — СПб.: Алетейя, 2011. —
64 с.

ISBN 978-5-91419-496-0

Монография Алексея Ланцова посвящена выявлению жи-
тийных источников последнего романа Ф. М. Достоевского.
В центре анализа — жанровые особенности романа, образы
святых — Феодосия Печерского и Алексия человека Божия,
напрямую связанные с главными героями произведения, осо-
бенности осмысления Достоевским этических постулатов
жития, христианский подход писателя к разрешению проблемы
страдания.

Автор выдвигает и обосновывает гипотезу, согласно которой
Достоевский был близок к созданию принципиально нового
литературного жанра.

Монография адресована специалистам по творчеству Дос-
тоевского, преподавателям литературы, аспирантам, а также
всем любителям русской классики.

УДК 82.092

ББК 83.3(2Рос=Рус)1

ISBN 978-5-914194950

© А. Ланцов, 2011

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2011

© «Алетейя. Историческая книга», 2011
Посвящаю сестре — Арине Энкель
ЖАНРОВАЯ ПОЭТИКА ДРЕВНЕРУССКОЙ
ЖИТИЙНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В силу ряда причин изучение в России древнерусской литерату-
ры началось значительно позже, чем изучение романа. Только
в середине XIX в. активизируется деятельность по изданию
памятников отечественной словесности, начинают выходить
труды Ф. И. Буслаева, А. Н. Пыпина, Н. С. Тихонравова, по-
священные культуре Древней Руси. В 1862 г. издается «Житие
протопопа Аввакума» и выходит вторым изданием «Словарь
исторический о святых, прославленных в российской церкви».
К 1871 г. относится значительный труд В. О. Ключевского
«Древнерусские жития святых как исторический источник». В
эти же годы Археографическая комиссия переиздает «Великие
Четьи-Минеи» митрополита Макария. В целом, с 1850 по 1916
гг., Д. И. Абрамовичем, Н. П. Розановым, К. И. Невоструевым,
Н. И. Костомаровым, А. П. Кадлубовским и многими другими
было издано весьма значительное количество житий*. Росло и
количество исследований древнерусской агиографии.

К сожалению, после 1917 г. новая политическая ситуация
разрушила этот набиравший силу процесс, а результатом
стало то, что и к концу XX в. «...методика изучения жанрово-
стилистического своеобразия литературных текстов этого
типа в нашей науке до сих пор остается невыработанной, и в
полной мере комплексного подхода к анализу агиографической
традиции пока не сложилось»1 2, однако и в политически небла-
гоприятных условиях входили работы, содержавшие анализ
поэтики житийной литературы. Это, прежде всего, работы
Д. С. Лихачева, В. П. Адриановой-Перетц и В. В. Кускова.

1 См., например, указатель литературы в кн.: Федотов Г. П. Святые
Древней Руси. — М.: Московский рабочий, 1990. — С. 240-242.

2 Минеева С. В. Истоки и традиции русского агиографического жанра / /
Вести. Моск, ун-та. Сер. 9. Филология. — 2000. — № 1. — С. 20.
Среди многочисленных и разнообразных работ Д. С.
Лихачева, посвященных литературе Древней Руси, наиболее
репрезентативной является книга «Поэтика древнерусской
литературы», выдержавшая в 60-70 годы XX в. три издания
(последнее — третье — 1979 г.).

Д. С. Лихачев прежде всего отмечает, что «категория литера-
турного жанра — категория историческая», что выделение лите-
ратурных жанров имело на Руси во многом внелитературные при-
чины («жанры определяются их употреблением»), что, наконец,
«жанры составляют определенную систему»1. Необыкновенно
многообразны в древнерусской литературе жанровые обозначе-
ния. Одна из причин этого — «древнерусские произведения <...>
соединяли в себе несколько жанров»2. Скажем, произведение
состояло из жития, службы этому святому, описаний посмерт-
ных чудес и т. д. «Множество произведений “нанизывали” на
одну тему отдельные, различные по своему жанру, более мелкие
произведения, например: “Сказание и страсть и похвала святою
мученику Бориса и Глеба”, где были действительно соединены
житие (“сказание и страсть”) с “похвалой”»3 4 5.

Жанры не просто существовали в системе, но имели опре-
деленную иерархию, эта была система иерархическая. Жанры
делились на «жанры-сюзерены» и «жанры-вассалы»1. Вторые
входили в состав первых. «Произведения группировались в
громадные ансамбли» *. Жанровый состав таких «ансамблей»
был отнюдь не однороден. Например, жанр ансамблевого
типа — патерик включал в себя не только рассказы из жизни
святых, но и иные многие жанры.

Литературные различия между жанрами были, по мнению
Лихачева, достаточно сильны. Древнерусские жанры разли-
чались, например, образом автора: «Каждый жанр имеет свой

1 Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. — 3-е изд. —
М.: Наука. 1979.— С. 55-56.

2 Там же. — С. 58.

3 Там же.

4 Там же. — С. 59.

5 Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X-XVII веков. — Л.:
Наука. 1973.— С. 50.
строго выработанный традиционный образ автора, писателя,
“исполнителя”. Один образ автора — в проповеди, другой — в
житиях святых (он несколько меняется по поджанровым группам),
третий — в летописи, иной — в исторической повести и т. д.»1.

Литературные различия сказывались так же и в том, что
«древнерусские жанры в гораздо большей степени связаны с
определенными типами стиля, чем жанры нового времени»2.

Попытку рассмотреть жития святых в качестве материала
«для наблюдения над развитием русской беллетристики» пред-
приняла В. П. Адрианова-Перетц(она автор главы «Сюжетное
повествование в житийных памятниках XI-XIII вв.» коллектив-
ного труда «Истоки русской беллетристики»3). По ее мнению,
многие агиографы, хорошо знакомые с античной литературой и
мифологией, «поставили перед собой задачу довести до читателя
учительную идею своего произведения в живых образах. Поэтому
они изображают жизнь своего героя, а не ограничиваются со-
общением о биографических сведениях: вводят внутренние моно-
логи, диалоги, дополняющие характеристику не только самого
святого, но и окружающих его друзей и врагов; используют и в
описании, и в речах и размышлениях те художественные детали,
которые помогают читателям живее представить обстановку, в
которой развивается действие, или настроение его участников.
В такой разработке житийной темы отразился не только лите-
ратурный вкус агиографов. Они делали своего рода уступку
интересу читателей к светской литературе и средствами этой
литературы стремились привлечь внимание к основной теме, к
главной идее жития и таким образом усилить воздействие ее
на сознание, т. е. заставить приемы художественной внерели-
гиозной литературы служить практической цели религиозной
пропаганды <...>. Переводная византийская агиография пере-
дала в русскую литературу элементы беллетристичности <...>.
Назидательной цели житийного повествования не противоречило

1 Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. — С. 69.

2 Там же. — С. 70.

3 Истоки русской беллетристики/Отв. ред. Я. С. Лурье. — Л.: Наука,
1970. — С. 67-107 (в дальнейшем ссылки на это издание приво-
дятся в тексте в скобках после цитаты).
то, что оно иногда превращалось в увлекательный рассказ о та-
ких событиях жизни святого, которые открывали возможность
более глубокого проявления его христианских добродетелей.
Там, где герой сказки и эпоса побеждает огромной физической
силой, воинским мужеством, умом или хитростью, житийный
герой одолевает силой веры, терпением, смирением и другими
качествами идеального христианина. Но сами препятствия,
встающие на жизненном пути святого, описываются агиографом
с такой силой изобразительности, которая дает право белле-
тризованным образцам житийного жанра занять место в ряду
произведений художественной литературы» (68-69).

Что же вносили беллетристические эпизоды «в обязатель-
ную сюжетную схему жития»? Они «шире, чем это предусматри-
валось каноническим планом, показывали среду, в которой жил
и совершал свой подвиг главный герой, усложняли описание его
борьбы со всеми обстоятельствами, которые пытались мешать
подвигу», твердость и непреклонность святого по отношению к
родным во имя совершения подвигов веры рождало в читателе
невольное «не входившее в прямой замысел агиографа сочувствие
к их (родственников — А. Л.) страданиям», беллетристические
эпизоды способствовали более глубокому проникновению во
внутренний мир героя и его окружения, «перед читателем про-
ходили картины семейного быта, описания трудной и напряжен-
ной борьбы святого с самыми разнообразными препятствиями,
которые он неизменно преодолевал. В конечном итоге все это
служило основной цели жития, делало ярче и убедительнее
образ святого и его подвиг» (69).

В результате этого меняется образ святого, он «перестает
быть схематично прямолинейным: горе покинутых родных и у
него может вызвать слезы сострадания; скрываясь от тех, кто
пытается вернуть его к “мирской” жизни, святой прибегает к
обману, хитрости; в минуты слабости у него вырываются жа-
лобы на трудность испытаний, мольбы о помощи свыше. Самое
преодоление таких настроений усиливает ценность подвига во
имя религии, и в то же время изображение этих настроений
и борьбы с ними является этапом в процессе становления
художественной литературы» (69-70).

Адрианова-Перетц обращает внимание на то, что иссле-
дователи «уже давно связали» жития с греческим романом.
Так, она ссылается на А. Н. Веселовского, который «называл
“христианским романом” некоторые типы византийских житий
и апокрифов» (70). А. 11. Веселовскому так виделась взаимос-
вязь жития и романа: «Греческий роман выдвинул на первый
план мотив личной любви, перипетии любовников поставили
вопрос о судьбе, “тюхе”, управляющей человеческими делами,
перипетии сводились к приемам: странствования, разлуки, по-
хищения, опознания. Вопросы личной жизни и ее отношений к
верховному водительству поставлены были и христианством:
всякий раз, когда в каком-нибудь произведении христианского
характера эти мотивы совпадают содержательно с мотивами
греческого романа и выражаются в его формах, — позволено
говорить о романических приемах»1.

П. Безобразов, развивая идеи Веселовского, называл жи-
тия-мартирии «житиями-романами» и применял по отношению
к ним термины «беллетристические подробности», «мотивы»,
«беллетристическая тема» (70).

«Связь со светским романом, — подчеркивает Адрианова-
Перетц, — можно наблюдать и в некоторых житиях-биографиях».
Этот тип она называет «житие и жизнь» (70). Адрианова-Перетц
считает, что византийское житие — это роман «в житийной
переработке», и на примере житий св. Евстафия Плакиды и
блаженной Феодоры показывает присутствие «романических»
элементов в житиях, смену многих акцентов, преобразование
типично романических тем и идей. Так, в житиях «земная лю-
бовь сталкивается с идеальной любовью к небесному, жизнь на
земле — с мечтой о “вечной” жизни после смерти» (71-78). В
житие блаженной Феодоры исследовательница отмечает за-
нимательность сюжета, сложность композиции, трогательность
лирических эпизодов, «убедительно раскрывавших настроения
и переживания двух главных героев — стойкость ушедшей из
“мира” Феодоры и трогательное горе ищущего ее мужа» (77).

Отмечает Адрианова-Перетц и связь византийской аги-
ографии с традицией воинских повестей и сказкой (78-83).

Результаты анализа житийной структуры, выполненного
Адриановой-Перетц, противоречат расхожим представлениям

1 Цит. по: Адрианова-Перетц В. П. Указ. соч. — С. 70.
об «однолинейном-» построении жития с обязательным набором
одних и тех же ситуаций и словесных формул, с резким противо-
поставлением героя и его антагонистов. Власть канона все же не
была столь безусловной. Безусловной была идея жития, «прак-
тическая задача» проповеди христианского подвига. В целом же
«этикетные приемы» далеко не исчерпывали содержания многих
византийских житийных памятников: «Многие конфликты, в
которые главные герои вступали с окружающими, сложные про-
исшествия на пути святого к подвигу — все это было оформлено
средствами той светской литературы, на которой воспитывался
вкус и авторов и их читателей <...>. Внутри “делового” по его
практической задаче жанра появлялись беллетристические
эпизоды, иногда помогавшие раскрытию житийной темы, но
иногда и уводившие агиографа в сторону от его прямой задачи.
Эти эпизоды давали образцы напряженного развития сюжета,
сложных конфликтов, исход которых не сразу становился ясным
читателю и лишь в конце приводился в соответствие с основной
идеей жития <...>. В содержание жития входят сцены семейной
жизни, тема “земной” любви. Рядом с главным героев появляются
его близкие — муж, жена, дети, слуги. Одни из них помогают
святому в его подвиге, другие создают препятствия, которые
предстоит преодолеть святому. Каждое из этих действующих
лиц наделяется своими характерными чертами» (87).

Задачу, которую выполнили на русской почве «беллетри-
зованные византийские жития», исследовательница видит
в том, что они явились «посредником», познакомившим «в
христианизированной форме» древнерусского читателя «с
отдельными достижениями светской византийской литера-
туры, в частности эллинистического романа». Они помогли
«накоплению опыта человековедения» и отразились в опыте
первых русских бытовых повестей (88).

Византийский житийный канон, унаследованный сла-
вянскими книжниками, мог сближаться, в новых условиях,
с историческим повествованием, с устными историческими
преданиями и легендами, с другими церковными жанрами.
В качестве примера Адрианова-Перетц анализирует житие
чешского князя Вячеслава, цикл о Борисе и Глебе. Особое
место в ее разборе занимает житие св. Феодосия Печерского,
Жанровая поэтика древнерусской житийской литературы 13
написанное преподобным Нестором-летописцем, — «клас-
сический образец монашеского жития» (96). Прп. Нестор,
хорошо знакомый с византийской агиографической традицией,
насыщает житие беллетристическими элементами, «которые
уточняют и углубляют характеристику и самого святого, и тех,
с кем сталкивала его жизнь», в житие «находим яркие быто-
вые сценки, правдивое воспроизведение обстановки времени
игуменства Феодосия. <...> Нестор сближает свой рассказ с
историческими литературными жанрами и с устной легендой,
перенося в житие их изобразительные приемы, свойственную
им художественность изложения. Так житие перерастает ино-
гда в бытовой или историко-публицистический рассказ, или в
сказочную легенду, хотя в центре внимания всегда остается
главный образ, стремление показать “подвиты” Феодосия с
такой силой, чтобы вызвать желание подражать им» (96-97).

Что касается образа преподобного, то автор, отдав дань
«обязательному для агиографа “идеальному преображению”
личности исторического Феодосия, <...> в самом изображении
его поступков — во все периоды жизни — придал индивиду-
альные черты схематичному образу святого, углубил его пси-
хологический портрет, показал его в конкретной обстановке
монастырского быта» (100).

Образ св. Феодосия неотделим от Киево-Печерской лавры,
в которой подвизался и был игуменом святой. Нестор включает
в житие преподобного ряд эпизодов, посвященных инокам мо-
настыря. Само житие св. Феодосия входит в Киево-Печерский
патерик. Композиционной основой патерика являются послания
епископа Симона и печерского «черноризца» Поликарпа, пове-
ствующие о «житие и жизни» монахов лавры. Адрианова-Перетц
и в этих описаниях находит сочетание агиографического стиля с
такими подробностями «правды жизни», которые далеко выходят
за рамки канона: «Некоторые рассказы раскрывают, что черно-
ризцы Печерские, прославленные как святые, уже после ухода из
“мирской” жизни не сразу становились теми примерными под-
вижниками, поведение которых всегда соответствовало уставу и
для изображения которых давал средства агиографический стиль.
В душе одних возникали сожаление об оставленном в “миру”
богатстве, желание вернуться к легкой жизни; им становились в
тягость монастырские труды, посты, церковные службы; другие
проявляли скупость, тщеславие, зависть; третьи ссорились из-за
пустяков <...>, сами происшествия в таких эпизодах, “мирские”
настроения и их преодоление описываются приемами истори-
ческих рассказов с их выразительными диалогами, острыми
сюжетными ситуациями, художественными деталями, которые
подчеркивают особо характерное и в поведении действующих
лиц, и в обстановке, их окружающей» (101-102).

Однако, каковы бы ни были неагиографические эпизоды,
встречающиеся в Киево-Печерском патерике и других русских
житиях, авторы всегда умели повернуть их к выполнению
главной цели: проповеди христианского идеала. «Поэтому в
русских житиях XI—XIII вв. мы не найдем таких сюжетных
дополнений, которые в конечном итоге были бы лишними
для агиографического замысла. И в этом одно из заметных
отличий старшей русской агиографии от беллетризованных
византийских житий» (107).

В. В. Кусков в статье «Характер средневекового миросо-
зерцания и система жанров древнерусской литературы XI —
первой половины XIII в.»1 пишет о двух жанровых системах,
бытовавших на Руси: церковной (воспринятой из Византии)
и светской. Относительно жанровой системы церковной лите-
ратуры он замечает: «Здесь не было жанров в их современном
литературоведческом понимании, а существовали каноны, за-
крепленные постановлениями вселенских соборов, “преданием”,
уставами и традицией» (4). Среди источников, повлиявших на
формирование византийского житийного канона, Кусков отме-
чает античное историческое жизнеописание, эллинистический
роман, похвальную надгробную речь (8). В Византии же сложи-
лась «четкая иерархия святых <...>. Каждому типу, а точнее
стереотипу, героя соответствовала своя каноническая структура
жития» (8). Жизнеописание мученика давалось в мученическом
житие-мартирий, исповедническое житие содержало описание
деятельности героя-исповедника, действовавшего в языческой

1 См.: Вести. Моск, ун-та. Сер. 9. Филология. — 1981. — № 1. — С.
3-12 (в дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте в
скобках после цитаты).
Жанровая поэтика древнерусской житийской литературы 15
стране. Героем святительского жития был представитель выс-
шей церковной иерархии. Иной тип героя описывался в препо-
добнических житиях. Свои жанровые структуры имели жития
пустынников, столпников, Христа ради юродивых.

Каждой жанровой разновидности соответствует свой
стандартный набор ситуаций, мотивов, тем.

«Каноны византийской агиографии были перенесены на
Русь вместе с принятием христианства, но подверглись здесь
творческой переработке» (9).

На первом месте в древнерусской агиографической жан-
ровой системе — преподобническое житие. В Византии этот
тип жития описывал монаха, основателя обителей, строящего
свою жизнь по подобию Христа, при этом жизнь святого изо-
бражалась от рождения до смерти. Агиограф сосредотачивал
внимание на психологии героя, связанной «с внутренней
борьбой <...> против низменных, плотских страстей во имя
торжества духа» (9).

На Руси тип преподобнического жития «наиболее соот-
ветствовал общему характеру древнерусской литературы,
ставившей своей задачей нравственное, духовное воспита-
ние общества. Создаваемое на местном, русском материале,
преподобническое житие раскрывало нравственную красоту
человека, посвятившего свою жизнь служению людям, добру,
справедливости. Герой этого жития примером собственной
жизни освещал людям путь к нравственному совершенству.
Не случайно Г. И. Успенский отнес тип “божия угодника” к
“народной интеллигенции”, подчеркнув, что он живет “только
для мира”, “в народе”.

Первым оригинальным произведением данного типа яв-
ляется Житие Феодосия Печерского, написанное Нестором.
В дальнейшем оно служило образцом Ефрему, автору Жития
Авраамия Смоленского. Епифанию Премудрому, создателю
Жития Сергия Радонежского; последний придает препо-
добническому житию новые формы. Характер нового кано-
на преподобническое житие получает под пером Пахомия
Логофета, переработавшего епифаниево Житие Сергия и
создавшего преподобнические жития Кирилла Белозерского,
Варлаама Хутынского, Саввы Вишерского. Новые черты
преподобническое житие приобретает в конце XV — начале
XVI в. в житиях Пафнутия Боровского, Иосифа Волоцкого. В
севернорусских житиях оно подвергается демократизации и
в XVII в. утрачивает свое былое значение» (10).

Существовал и совершенно оригинальной тип древнерус-
ского жития — княжеское житие, которое тоже имело свои
жанровые разновидности: мученическое, исповедническое,
«жития князей-воинов, защитников Русской земли» (10).

«С жанром жития тесно связана патериковая “новелла",
основу которой составляет законченный, сюжетно организо-
ванной поучительный эпизод из жизни монахов или мирян.
Разработанный в Византии (в Скитском, Синайском, Римском
патериках), этот жанр получил оригинальное преломление в
Киево-Печерском патерике (XIII-XV вв.)» (11). По словам
исследователя, в древнерусской патериковой новелле «яркое
отражение <...> получает бытовой уклад монастырской жизни,
раскрываются сложные отношения монастыря с мирянами,
властью великого князя» (11).

Кусков отмечает жанровую пластичность древнерусской
словесности: «Вопросно-ответный, диалогический жанр беседы
легко превращался в учительное слово, компиляция отрывков из
жития — в слово обличительное, патериковая новелла — в на-
зидательную притчу. В этом плане древнерусская письменность
отражала характерную особенность средневекового искусства —
его синтетичность, взаимопроникновение всех его частей» (8).
Это мнение подкрепляется ссылкой на Ф. И. Буслаева, который
подчеркивал, что «в форме жития или легенды излагалось самое
разнообразное содержание: и подвиги святых, и крупные истори-
ческие события, и семейные памяти или мемуары, и различные
любопытные похождения. Это было не только поучительное
чтение, но и благородная забава или утешение» (8).

Такова, в общих чертах, характеристика агиографических
жанров, изложенная В. В. Кусковым.

Необходимо подчеркнуть исключительную важность для
нашего исследования преподобнического жития и патерика.
Идейная направленность жития, сам тип героя-преподобного,
а также особенности жанровой композиции, воплощенные в
патерике, сыграли, на наш взгляд, особенную, может быть даже
решающую, роль при формировании жанровой структуры и
смысловой доминанты романа «Братья Карамазовы».

С. В. Минеева в статье «Истоки и традиции русского агио-
графического жанра»1 развивает и углубляет типологию житий
Кускова. Она также кладет в основу классификации тип героя
жития. Поскольку в центре агиографического произведения
«лежит представление об идеальной личности человека», то
для понимания содержательной и философской основы жи-
тий «необходимо обратиться к рассмотрению христианской
антропологии» (21). «Теория богоподражания», основанная на
представлениях об идеальном человеке как образе и подобии
Божием, стала, по мнению Минеевой, «краеугольным камнем
не только христианской этики и морали, но и всей сложной
иерархии христианской святости и соответствующей ей си-
стемы жанровых разновидностей христианской агиографии.

Агиография <...> стала своеобразной лабораторией, в
которой изучались, проверялись и корректировались основные
положения христианской антропологии» (21). Подражали под-
вижники «разным чертам Христа <...>, разным проявлениям
Его личности» (22), к святости — как цели — пролагались
разные пути. Именно это обстоятельство и объясняет наличие
«иерархии» святости и жанровых разновидностей жития.

Святых Минеева делит на две основные категории: муче-
ники и последователи. Мученические жития отличались более
простой схемой: «В трактовке образа главного героя на первый
план выдвигаются именно те черты, которые позволяют сблизить
его с евангельским образом Христа, осужденного и распятого»
(23-24). Жития-мартирии строятся, прежде всего, на конфликте
между подвижником и его мучителем (иногда это сам император),
переходящем на уровень глобального противостояния «двух
вер». «Другим важным элементом мартирия является элемент
полемический, <...> важное место занимают в мартириях “речи
героя”, его "обращения” к императору и народу, а также обычно
присутствующий в них эпизод разорения языческих капищ»

1 См.: Вести. Моск, ун-та. Сер. 9. Филология. — 2000. — №1. —
С. 20-31 (в дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте
в скобках после цитаты).
(24). Иногда «конфликт убеждений осложнялся и сочетался
с конфликтом семейным» (24), например, житие св. Варвары.
Также характерными чертами мартирий являются драматизм
и отсутствие ярко выраженного психологизма. Мартирии —
исторически первая жанровая разновидность жития.

С прекращением гонений на христиан актуальным стано-
вится новый тип святого, а именно, последователя. Изображение
такого типа героя потребовало совершенно иных способов
организации повествования. Если в центре жития-мартирия
лежал один эпизод — яркое и драматическое столкновение
святого и его антагониста, то новый тип жития (получивший
название «жития-биос») призван был описать жизнь святого
от рождения до смерти. Перед разработчиками канона встала
задача выработать принципы отбора материала. «Простой
хронологический принцип был в данном случае неприемлем
<...>: необходимо было не просто создать образ святого <...>,
но и представить его в качестве образца для подражания, а
также восхвалить и прославить подвижника. Поэтому хроно-
логический принцип стал сочетаться в житийной композиции
со своеобразным “принципом нравственным”» (25).

Минеева выделяет два типа подвижников-последовате-
лей: «Одни несли “в мир” свое слово, другие учили примером
собственной жизни. Выявленное важное различие обусловило
основные различия композиционной структуры соответству-
ющих житийных текстов» (26).

К первому типу исследовательница относит ветхозаветных
пророков, апостолов, исповедников. Отцов церкви, святи-
телей. Их жития имели много общего. «Основу композиции
этих произведений составляло объединение двух элементов:
полемического и исторического» (26). В житиях апостолов и
исповедников преобладал элемент полемический, в житиях
Отцов и иерархов церкви — элемент исторический. Жизнь
апостолов и исповедников (несших Слово Божие язычникам)
часто заканчивалась мученически, поэтому композиционно
их жития соединяли в себе черты мартирия и «жития-биос».

Существовал и иной тип святых, которые проповедовали
не столько прямым словом, обращенным к «миру», сколько
примером собственной жизни. Это отшельники, столпники,
Жанровая поэтика древнерусской житийской литературы 19
игумены, монахи-киновиоты, юродивые. Отшельничество и
столпничество основывалось на полном отрыве от «мира»,
монахи общежительных монастырей, а тем более юродивые,
жили в соприкосновении со светской средой.

«Жития отшельнические и жития преподобнические
имеют между собой много общих черт. В отличие от всех рас-
смотренных типов житий последовательное повествование о
жизни подвижника составляет основу их композиции. Именно
жития этого типа в полной мере соответствуют определению
“жития-биос”. И те и другие тексты повествуют, прежде всего,
о нравственных добродетелях и подвигах своих героев. Важное
место в композиции и в том и в другом случае, безусловно,
занимают рассказы о прижизненных чудесах святых» (28).

Ведущий мотив отшельнического жития — мотив ухода,
бегства от мира. Именно он определял композицию произведения.

Герой преподобнического жития всей своей жизнью реали-
зовывал важную идею возможности сочетания любви к Богу с
любовью к ближнему. Как правило, это был игумен, основатель
общежительного монастыря. Подвиг духовного водительства
основывался в этом случае на личном примере преподобного. В
основе композиции преподобнического жития лежал элемент
биографический. Он и сближал данный тип агиографического
произведения с типом отшельнического жития. В отличие от
жития отшельника в житие преподобного важную роль играл
элемент исторический. Объяснение этому Минеева видит
в том, что образ героя в преподобническом житие «может
быть раскрыт только в связи с явлениями окружающего его
реального мира: в отношениях с братией, в трудах по строи-
тельству и благоустройству обители, в связях с церковными и
“мирскими властями” и т. п.». Это делало образ преподобного
«более многогранным, чем образ святого отшельника», что, в
свою очередь, определяло «основное отличие канонической
житийной схемы этого типа агиографических произведений
от соответствующей схемы жития отшельнического» (29).

Герою преподобнического жития в наибольшей степени со-
ответствует формула-метафора «земной ангел, небесный чело-
век», поскольку именно в образе такого героя парадоксально, но
и органично объединялись сугубо обыденные биографические
мотивы, свойственные земной жизни каждого человека, и та
сторона личности подвижника, которая характеризовала его
как «небесного человека», ставшего образцом для подражания
в силу его собственного уподобления высокому идеалу Христа.

Заимствованные из Византии среди прочих жанровых раз-
новидностей агиографии, преподобнические жития стали на
Руси магистральной линией развития житийной литературы.
Русское общество выработало свою, сугубо индивидуальную
«философию» святости, заключавшуюся «в соединении обще-
ственного, нравственного и религиозного идеалов в единый и
неразделимый сплав <...>. “Русская святость” была органи-
чески связана со всеми формами проявления русской жизни,
в основе ее лежал не созерцательный мистический идеал, для
осуществления которого было необходимо “бегство от мира”,
а, напротив, активный идеал “освящения жизни” через реши-
тельное вмешательство вдела “мира”» (30).

Эти представления о святости не могли не отразиться на
структуре житийного канона. В композиции жития начинают
усиливаться элементы «конкретного, исторического и обще-
ственно-политического характера» (30).

Таковы истоки и традиции русского агиографического
жанра, изложенные в одноименной статье С. В. Минеевой.

Стоит ли говорить о том, насколько сильно такое понимание
святости, многократно подтверждаемое в дальнейшем примерами
жизни и деятельности русских подвижников (например, жизнь
и деятельность митрополита Филиппа, «восставшего» на Ивана
Грозного или патриарха Гермогена, идейного вдохновителя борьбы
с интервентами в период Смуты), влияло на формирование рус-
ского национального сознания. Одним из ярчайших выразителей
этого сознания в литературе и был Ф. М. Достоевский. Святой,
в образе которого «идеи общественного служения сближались
с идеями личной святости и религиозного мученичества» (30), и
был для писателя тем «положительно прекрасным» человеком, к
художественному изображению которого он долго шел и вплот-
ную приблизился лишь в последнем романе. Но первый, в ком
Русь разглядела (и прославила) этот идеал, был преподобный
Феодосий Печерский, игумен Киево-Печерского монастыря. И
Достоевский в полной мере это осознавал.
ЖИТИЯ СВЯТЫХ И ЖАНР
РОМАНА Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
«БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ >

Рассуждая об истоках своеобразного романа Ф. М.
Достоевского, А. Я. Эсалнек в книге «Типология романа»
замечает, что роман активизируется «в такие моменты,
когда возникает потребность запечатлеть в художественной
форме процесс становления или факт существования идео-
логических построений, складывающихся в сознании людей,
обеспокоенных проблемами развития общественной жизни
<...>, в романе Достоевского именно это обстоятельство
играет колоссальную роль в принципах изображения героя
и организации романной структуры в целом»1. Актуализация
романа в России наиболее заметным образом сказалась в
творчестве Ф. М. Достоевского. Для него роман — основной
жанр. Путь в литературе Достоевский начинает с романа
(«Бедные люди»). И последнее его художественное произ-
ведение — роман («Братья Карамазовы»).

Сложно, если вообще возможно, давать жанровые опреде-
ления романным шедеврам Достоевского, особенно поздним.
«Новый роман Достоевского, — пишет о знаменитом пяти-
книжии В. Н. Захаров, — оказался синтетическим жанром,
способным поглотить любые художественные и нехудоже-
ственные жанры.Жанровая “энциклопедичность” нового
романа доведена Достоевским до универсализма. Новый
роман оказался неограниченным по своим художественным
возможностям, сфера романа — безграничной, сам роман —
грандиозным по объему содержания»2. Понятен исследова-
тельский скепсис: «Попытки найти какое-то всеобъемлющее

1 Эсалнек А. Я. Типология романа. — М., 1991. — С. 109.

2 Захаров В. Н. Система жанров Достоевского. — Л., 1985. — С. 139.
определение <...>, по-видимому, непродуктивны. Вернее ис-
пользовать описательные дифиниции»1, а также категоричный
лаконизм: «Уникальный жанр» (Г. С. Померанц). Типология
романа Достоевского все еще остается серьезной проблемой.

В нашей работе мы выскажем свою точку зрения на
жанровые особенности последнего его романа. По нашему
мнению, на содержание и структуру «Братьев Карамазовых»
существенное, если не решающее, влияние оказала поэтика
патерика. Принцип построения романа — патериковый.

Роман «Братья Карамазовы» — роман о любви к Богу
и ближнему (как образу Божьему) и о том, что бывает при
оскудении (извращении) этого чувства. Писатель отчетливо
ставит человека перед лицом другого человека и перед ликом
Божьим. Основную коллизию «Братьев Карамазовых» можно
охарактеризовать словами митр. Антония (Сурожского): «Оч-
ная ставка между грехом и святостью»2.

Главная тема включает в себя темы встреч и Встречи,
взаимного узнавания и преображения. Реализм «в высшем
смысле», раскрывающийся наиболее ярко именно в «Братьях
Карамазовых», так характеризуется К. А. Степаняном: «Люди
живут в мире, центром которого является Бог и в котором
реально, бытийственно (а не символически) присутствуют
Христос и Богородица, апостолы и святые, духовные силы
различных уровней. События происходят здесь и сейчас, но на
фоне совершающейся в вечности евангельской истории и в пер-
спективе грядущего Царства Божия»3. Святой — связующее
звено мира дольнего и горнего. Для Достоевского святые —
не только книжные герои, но и живые современники: «Есть

1 Эсалнек А. Я. Теоретические аспекты изучения классического
романа («Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского») //
Классика и современность. — М., 1991. — С. 149.

2 Митрополит Сурожский Антоний. Духовное путешествие:
Размышление перед Великим Постом. — М., 1997. — С. 60.

3 Степанян К. А. Человек в свете «реализма в высшем смысле»:
теодицея и антропология Достоевского / / Ф. М. Достоевский и
Православие. — М., 2003. — С. 207.
прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь
освещают!»1 Интерес и любовь Достоевского к святым —
следствие его христоцентризма. Митр. Московский Филарет
говорил: «Прикасаясь святых, мы прикасаемся Самого Христа,
Который в них живет и царствует Своею благодатью»2. А
по поводу книжной традиции стоит сказать, что во времена
Достоевского жития святых отнюдь не были только фактом
литературной истории, поскольку «наряду с “большой лите-
ратурой", в XVIII и XIX вв. еще продолжала существовать
традиция древнерусской литературы — в старообрядческой,
церковной и народной среде»3.

В житиях Достоевского, как писателя, на наш взгляд, могли
особенно интересовать два момента: интерес к святому, как
художественному воплощению «положительно прекрасного
человека» и интерес к жанровой природе жития, в которой
такое воплощение состоялось.

Житие, как один из нравоописательных жанров (Г. Н.
Поспелов), глубоко родственно стихии романа. Связь эта изна-
чальная, генетическая — эллинистический роман повлиял на
формирование жития, а житие, в свою очередь, стало позднее
одним из истоков рыцарского романа.

Влияние античной литературы на становящийся агиогра-
фический жанр исследовано в статье В. П. Адриановой-Перетц
«Сюжетное повествование в житийных памятниках XI-XIII
вв.»4. Византийские жития были настолько беллетризованы,
что, как замечает исследовательница, ученые «уже давно
связали» житие с греческим романом. Так, А. II. Веселовский
отмечал содержательные и формальные соответствия жития и

1 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. — Л., 1981. Т. 22. —
С. 43. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте в скобках
после цитаты, первая цифра — том, вторая — страница.

2 Цит. по: Архиепископ Серафим (Соболев). Об истинном мо-
нархическом миросозерцании: Статьи и проповеди. — Спб.,
1994. —С. 250.

3 Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. — 3-е изд. —
М., 1979. — С. 19.

4 В кн.: Истоки русской беллетристики. — Л., 1970. — С. 67 — 107.
романа и называл «христианским романом» «некоторые типы
византийских житий и апокрифов»1.

Связь со светским романом прослеживалась как в мучени-
ческих житиях, так и в некоторых житиях-биографиях (этот тип
Адрианова-Перетц называет «житие и жизнь»)2. При помощи
беллетристических эпизодов шире изображалась среда, приклю-
чения героев, их борьба со всевозможными препятствиями. «В
содержание жития входят сцены семейной жизни, тема “земной”
любви. Рядом с главным героем появляются его близкие — муж,
жена, дети, слуги <...>. Каждое из этих действующих лиц на-
деляется своими характерными чертами»3 4. Агиографический
канон мог сократиться до рамки, обрамляющей светский сюжет
(например, житие св. Евстафия Плакиды). Беллетристическая
занимательность привилась и на русской почве. В целом, русские
жития — сложные жанрообразования. Ф. И. Буслаев отмечал:
«В форме жития <...> излагалось самое разнообразное содер-
жание: и подвиги святых, и крупные исторические события,
и семейные памяти или мемуары, и различные любопытные
похождения. Это было не только поучительное чтение, но и
благородная забава или утешение»1.

Жанровая пластичность — удивительное достоинство
древнерусской словесности, в которой «вопросно-ответный,
диалогический жанр беседы легко превращался в учительное
слово, компиляция отрывков из жития — в слово обличитель-
ное, патериковая новелла — в назидательную притчу. В этом
плане древнерусская письменность отражала характерную
особенность средневекового искусства — его синтетичность,
взаимопроникновение всех его частей»5. При этом древне-
русский книжник не упускал из виду главную цель, доводя

1 В кн.: Истоки русской беллетристики. — Л., 1970. — С. 70.

2 Там же.

3 Там же. — С. 87.

4 Цит. по: Кусков В. В. Характер средневекового миросозерцания и
система жанров древнерусской литературы XI — первой половины
ХШ в. / / Вести. Моск, ун-та. Сер. 9. Филология. — 1981. —
№ 1. —С. 8.

5 Там же.
до читателя «учительную идею своего произведения в живых
образах»1.

Особый синтетизм древнерусской литературы отмечает
и Д. С. Лихачев: «Одно и то же произведение могло состоять,
например, из жития, за которым следовала служба святому,
посмертные чудеса и т. д. Множество произведений “нанизы-
вали” на одну тему отдельные, различные по своему жанру,
более мелкие произведения, например: “Сказание и страсть и
похвала святою мученику Бориса и Глеба”, где были действи-
тельно соединены житие (“сказание и страсть”) с “похвалой”»2.
И если романизация жития — след влияния античных жанров,
то житийный синтетизм евангельского происхождения. «В жан-
ровом отношении Евангелие — произведение синтетическое»3.

Жанровая природа жития удивительно созвучна жанрово-
му мышлению Достоевского. Основная тенденция его поздних
романов — объединение, включение в текст разных жанровых
образований. «Учительная идея» подается им через соединение
на редкость разнопланового материала. Характерно, что в это
время его интересуют «Великие Минеи-Четьи» митр. Макария
(переиздавались с 1868), которые в записях Достоевского за
1872-1875 гг. значатся в числе книг «необходимых» (27, 106).
Роднит творчество Достоевского с житиями и повышенный
онтологизм. В конце концов, главным признаком реализма
«в высшем смысле» является стремление писателя вывести
своего героя за рамки эмпирической реальности и возвести
«фантастический» элемент в ранг детерминирующего начала,
что в житии, где «строго выдерживается иерархическая двупла-
новость божественного и земного в судьбе человека»4, давно
осознано и освоено как ведущий элемент поэтики.

Среди житийных источников, определивших идейную
направленность и жанровую структуру романа, главную роль

1 Адрианова-Перетц В. П. Ук. соч. — С. 68.

2 Лихачев Д. С. У к. соч. — С. 58.

3 Кусков В. В. Ук. соч. — С. 6.

4 Пономарева Г. Б. «Житие великого грешника» Достоевского
(структура и жанр) / / Исследования по поэтике и стилистике. —
Л., 1972. —С. 72.
играют жития преподобных Феодосия Печерского и Алексия
человека Божия.

С житием прп. Феодосия связана смысловая доминанта
романа1. Имя этого святого, как и образ связанного с ним
монастыря, вошли в сознание писателя с самых ранних лет.

Первое знакомство с Киево-Печерской лаврой и ее
подвижниками состоялось у Достоевского, очевидно, через
«Историю государства Российского» Н. М. Карамзина. В
главе, посвященной вел. кн. Изяславу (1054-1077), вели-
кий историк кратко рассказывает о создании монастыря, о
прпп. Антонии, Феодосии, первом игумене Варлааме. О прп.
Феодосии Карамзин пишет: «Святой Феодосий, преемник
Варлаамов, заимствовал от цареградского Студийского мона-
стыря устав черноризцев, который сделался общим для всех
монастырей российских. Сей благочестивый игумен завел
в Киеве первый дом странноприимства и питал несчастных
<...>. Добродетель Феодосиева была столь уважаема, что
великий князь нередко приходил беседовать с ним наедине,
оставался у него обедать, ел хлеб, сочиво и с улыбкою гова-
ривал, что роскошная трапеза княжеская ему не так приятна,
как монастырская. Любя Изяслава, Феодосий великодуш-
но обличал виновного брата, гонителя его, в беззаконии.
Святослав терпел сии укоризны, оправдывался, и когда свя-
той муж входил в шумный дворец его, где часто гремела му-
зыка, органы и гусли, тогда все умолкало. Лежа на смертном
одре, Феодосий благословил Святослава и сына его. Глеба.
Монахи печерские, возбуждаемые наставлением и примером
своих достойных начальников, служили ревностно Богу и
человечеству»2. Знал Достоевский, вероятно, и житие прп.
Феодосия, написанное Нестором-летописцем (имя Нестора

1 Н. Ф. Буданова выявляет значение этого образа в романе «Бесы».
См. ее ст.: Ф. М. Достоевский и святые Древней Руси (Феодосий
Печерский, Сергий Радонежский и Нил Сорский) / / Троице-
Сергиева Лавра в истории, культуре и духовной жизни России. —
Сергиев Посад, 2002.

2 Карамзин Н. М. История государства Российского: XII т. в 4 кн. —
М., 2001. Кн. 1. Т. I — III. — С. 226,
Достоевский упоминает в ст. «Книжность и грамотность»,
статья вторая (19. 43)). Кроме книжного прикосновения к
лавре, было и реальное — через семью. В 1877 году Анна
Григорьевна со старшими детьми, по предложению Федора
Михайловича, побывала на богомолье в Киеве1. Поклонение
«тамошним святыням» включало, безусловно, и лавру, о чем
Достоевская сообщает в письме мужу.

Преподобный Феодосий неоднократно упоминается
Достоевским. 11апример, в статье «Наши монастыри (журнал
“Беседа” 1872 г.)» (21, 139). Здесь вспоминается не только
прп. Феодосий, но и Киево-Печерская лавра. В заметке «Для
дневника литератора» («Дневник писателя», 1873) (21,296). В
статье «О любви к народу. Необходимый контракт с народом»
(«Дневник писателя», 1876) (22,43). Из киево-печерских под-
вижников, известных по одноименному патерику, Достоевский
упоминает Иоанна Печерского (подготовительные материалы
к «Дневнику писателя», декабрь 1877) (26, 202).

Как видим, имя прп. Феодосия (и связанного с ним мона-
стыря) находилось в поле зрения писателя в течение несколь-
ких лет, предшествовавших началу работы над «Братьями
Карамазовыми» (июль 1878).

Некоторые эпизоды из жизни ст. Зосимы и особенно
идейная наполненность этого образа обращают нас к житию
преподобного. Глубоким своеобразием в труде прп. Нестора
отличается изложение детства и юности св. Феодосия, на-
чальный этап биографии предельно индивидуализирует облик
будущего подвижника. Биографический материал, идущий
от матери святого, «сообщает житию св. Феодосия характер
биографии»2. Достоевский в «житии» также излагает био-
графические сведения о молодости старца. Биографическая
предыстория «идеального» героя вполне могла быть создана
Достоевским «с оглядкой» на эту столь своеобразную тради-
цию, заложенную русским агиографом. Не забудем, что и весь
роман — биографический «момент из первой юности» Алеши
(14, 6) . Кстати, в романе (отметим справедливое замечание

1 Достоевская А. Г. Воспоминания. — М., 1981. — С. 319.

2 Федотов Г. П. Святые Древней Руси. — М., 1990. — С. 57.
Г. И. Егоренковой1) возможно замещение роли старца ролью
Алеши.

Биографические сведения о ст. Зосиме находятся в не-
котором соответствии со сведениями о прп. Феодосии. Оба
родовитого происхождения, оба теряют отцов, остаются с
матерью. Да и город В., в котором родился Зосима, может на-
мекать на г. Василев, место рождения прп. Феодосия.

Противники ст. Зосимы в романе имеют параллель в житии
преподобного, который, по сообщению 11естора, «от ученик своих
многажды укоризны и досаждения приимати»2. Роднит «жития»
и эпизод обращения за помощью к святому вдовы. И в том, и в
другом случае эти обращения происходят незадолго до смерти
подвижника. К Феодосию обращается обиженная судьей вдова,
к ст. Зосиме вдова, госпожа Хохлакова, привозит больную дочь.

Перед смертью святой Феодосий «сильно ослаб от
болезни»3, Достоевский постоянно подчеркивает болезнен-
ную слабость Зосимы.

Отличают прп. Феодосия и поучения «о братской любви»
и иные многие убеждения: «Предчувствуя свое отшествие к
Богу, преподобный в день своей кончины велел собрать всю
братию <...>. Когда все собрались, он начал убеждать каждого
со всяким усердием и страхом Божиим исполнять порученные
ему обязанности. Со слезами говорил он о спасении души, о
богоугодной воздержанной жизни, об усердном посещении
церкви, о благоговейном страхе <...>, о любви и покорности в
отношении не только к старшим, но и к своим сверстникам»4.
Старец Зосима ведет себя совершенно так же, собирая в день
своей смерти «возлюбленных» учеников.

Оба они — сторонники духовного просвещения, «книго-
любы».

1 Егоренкова Г. И. Сюжетность композиции ( Некоторые особенности
художественной структуры романа Ф. М. Достоевского «Братья
Карамазовы») / / Филол. науки. — 1976. — №6. — С. 23.

2 Цит. по: Федотов Г. П. Святые Древней Руси. — С. 64.

3 Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Репринт. — М.,
1991.3 мая.

4 Там же.
Но главный эпизод, сближающий образ ст. Зосимы с об-
разом прп. Феодосия, заключается в следующем: в житии пре-
подобного читаем: «Во время его игуменства невидимый враг,
князь тьмы, возбудил распрю между тремя русскими князьями.
Два брата по плоти: Святослав, князь Черниговский и Всеволод
Переяславский подняли неправую войну на своего старшего бра-
та, христолюбивого князя Изяслава Киевского»1. Прп. Феодосий
вмешался в этот конфликт, заняв сторону обиженного Изяслава.
Эта семейная распря, нашедшая отражение на страницах
агиографического памятника (очевидно, в силу участия в ней
святого), вполне могла бы послужить одним из источников для
создания главной коллизии романа — конфликта в «семейке»
Карамазовых с избранием Зосимы в качестве третейского судьи.

Эпизод миротворчества печерского подвижника, очевидно,
имел для писателя и символическое значение.

Личность и особенность монашеского подвига прп. Феодосия
чрезвычайно значимы для понимания мировоззрения писателя,
отразившегося в романе. Для него Феодосий — один из исто-
рических идеалов народа (наряду с Сергием Радонежским и
Тихоном Задонским) (22, 43). Почему? Потому что не стре-
мился к отшельничеству, полной оторванности от мира, как его
духовный наставник прп. Антоний, а наоборот, свой монастырь
поставил «в самую тесную связь с мирским обществом», «был
духовником многочисленных мирян», и при жизни был «сре-
доточием любви и почитания не только монастырской, уже
многочисленной, братии, но и всего Киева, если не всей южной
Руси»2. «Христианизация “мира” становится одним из главных
его заветов русскому монашеству»3. «Русский <...> монастырь
искони был с народом», «от нас и издревле деятели народные вы-
ходили <...>, — говорит Зосима. — Те же смиренные и кроткие
постники и молчальники восстанут и пойдут на великое дело»

1 Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Репринт. — М.,
1991.3 мая.

* Федотов Г. П. Ук. соч. — С. 64, 53.

3 Зюбина М. В. Русский этический идеал и его отражение в русской
литературе. Электронная ст. — Б. м., 6. г. — Режим доступа к ст.:
http://literatura 1. narod. ru/filologia. html
(14, 285). Однако необходимая христианизация мира, пропо-
ведь любви стали возможны вследствие того, что киновийный
(общежительный) монастырь, возглавляемый Феодосием, являл
собой «попытку реализации идеальных человеческих отноше-
ний. Иоанн Златоуст прямо писал о том, что “монастырь — это
идеальный город”, который противостоит земному»1. Идеалы
человеческих взаимоотношений (начало которых в иночестве),
духовное братство в противовес земному «отъединению» —
лейтмотивы поучения Зосимы.

Мысль писателя опирается на пример прп. Феодосия как
на один из краеугольных камней: «Но если грех и мерзость были
еще и при святом Феодосии и в первые времена христианства,
то были зато и сам св. Феодосий, и мученики за Христа, и
основатели христианства, и основатели всего современного
христианского общества. А ведь в этом и все» (21,139). Однако
прошедшим временем писатель не ограничивается: «Кто знает,
может, и в современных русских монастырях есть много чистых
сердец людей, жаждущих умиления духовного, страждущих
сердцем, для которых, несмотря на всю либеральность нашего
века, монастырь есть исход, неутолимая духовная потребность»
(21, 139). Одно из таких современных «чистых сердец», чаемых
в реальной действительности, и попытался воплотить писатель
в образе своего старца Зосимы. «Положительно прекрасный
человек» — это святой. Его образ разглядел Достоевский в
прпп. Феодосии, Сергии, Тихоне и вложил в мысли Алеши
о Зосиме полную его характеристику: «Он свят, в его сердце
тайна обновления для всех, та мощь, которая установит на-
конец правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг
друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни
униженных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее
царство Христово» (14, 29).

Вероятно, среди житийных источников романа есть место
и для сюжетов Киево-Печерского патерика. Возможно, образ
монаха Ферапонта, не желающего примириться с находящимся

1 Зюбина М. В. Русский этический идеал и его отражение в русской
литературе. Электронная ст. — Б. м.. б. г. — Режим доступа к ст.:
http://literatural. narod. ru/filologia. html
на смертном одре ст. Зосимой, навеян образом диакона Евагрия
из патерика, который не хотел простить умирающего свя-
щенника Тита. В образах Алеши и Грушеньки, в характере
их взаимоотношений чувствуется отдаленный намек на св.
Моисея Угрина и вдову полячку, которая пыталась соблазнить
богобоязненного юношу, постриженного в иноки. В романе
есть мотив, связывающий Грушеньку с Польшей.

Ключевой образ романа «Братья Карамазовы» Алеша
Карамазов соотнесен с образом житийного святого Алексия
человека Божия. И хотя в фабульном отношении роман сфор-
мировала история мнимого отцеубийцы Дмитрия Ильинского,
с которым писатель познакомился в Омском остроге, сам автор
определяет свое произведение как «жизнеописание <...> Алексея
Федоровича Карамазова» (14, 5), это именно «житие и жизнь»
героя. При этом следует отметить, что образ Алеши, ориенти-
рованный на образ Алексия человека Божия, все же шире по
своему воплощению. Это «вообще» герой житийного типа.

Жизнеописание Алексея Карамазова, как и положено по
житийному канону, начинается с происхождения героя, вклю-
чая сведения о родителях. Рассказчик характеризует Алешу
в типично житийных тонах: он «ранний человеколюбец» (14,
17), в школе «задумывался и как бы отъединялся» (14, 19) от
сверстников, «обиды никогда не помнил» (14, 19), основная
его черта — «исступленная стыдливость и целомудренность»
(14, 19), он «тихий мальчик» (14, 23) и даже как бы из «юро-
дивых» (14, 20). Эта характеристика создает образ человека
«не от мира сего», с детства особо отмеченного, избранного.
Согласно сюжету многих житийных произведений, герои кото-
рых с детства стремятся к иночеству, Алеша в молодых летах
задумывает уйти в монастырь, мечтая о «подвигах».

Круг проблем, связанных с осмыслением роли жития
Алексия человека Божия в романе, наиболее полно раз-
работан В. Е. Ветловской в книге «Поэтика романа “Братья
Карамазовы”» (Л., 1977). Житие это было чрезвычайно любимо
и почитаемо на Руси, хотя Алексий человек Божий святой не
русский, а римский. По мнению В. П. Адриановой-Перетц, «без
преувеличения можно сказать, что ни один из подвижников
русской земли не вызвал к себе такого интереса, не пробудил
такого сочувствия к своей жизни как Алексий человек Божий».
Житие его «на русской почве дало толчок к дальнейшим
обработкам, как в литературе, так и в народной поэзии»1.
Свидетельством народной любви к житию является духовный
стих, созданный на его основе. Достоевский использовал в
романе именно народную трактовку жития.

Для того чтобы понять, что же именно привлекло писателя,
кратко перескажу житие. Алексий человек Божий, сын богатых
и благочестивых родителей, тайно уходит в день свадьбы из
родительского дома и начинает жить подаянием на паперти
церкви Пресвятой Богородицы в городе Эдессе. Через 17 лет
он возвращается в родной дом, где живет никем не узнанный
еще 17 лет, претерпевая напасти и поношения от собственных
слуг. И только после преставления святого родители и невеста
узнают, кто на самом деле жил под видом нищего с ними бок о
бок все эти годы. Узнают они об этом из хартии, написанной
собственноручно преподобным Алексием. Духовный стих за*
остряет внимание на покаянном плаче родителей и невесты,
сокрушающихся о том, что они не знали, кто на самом деле
перед ними. Духовный стих проводит такую мысль: не надо
делить любовь между своими и чужими. Если бы родные
Алексия понимали это, то были бы в высшей степени правы,
обретя подлинно своего сына.

«Идея неизбирательной любви (любви ко всем как родным)
в ее высоком ореоле и вызвала особый интерес Достоевского к
житию Алексия человека Божия и его народным обработкам»2.
В романе это находит следующий отклик. Иван и Алеша
воспитывались в доме Ефима Петровича Поленова, причем
Алеша «до того привязал к себе всех в этом семействе, что его
решительно считали там как бы за родное дитя» (14, 19). При
этом, не случайно воспитатель Алеши носит имя Ефим, оно
созвучно с именем отца Алексия человека Божия — Евфимиан
(по духовному стиху — Ефимьян).

1 Цит. по: Ветловская В. Е. Литературные и фольклорные источни-
ки «Братьев Карамазовых» / / Достоевский и русские писатели.
Традиции. Новаторство. Мастерство. — М., 1971. — С. 337.

2 Там же. — С. 350.
Сюжетообразующими в романной судьбе Алеши
Карамазова становятся идеи послушания Промыслу и под-
вижнической жизни в миру, очень явные в житии Алексия
человека Божия и особенно в духовном стихе о нем.

Образ Богородицы чрезвычайно важен в житии Алексия
человека Божия: он живет 17 лет на паперти церкви Пресвятой
Богородицы, от Ее иконы исходит голос, повелевающий
пономарю ввести в церковь св. Алексия1. В. Е. Ветловская
отмечает, что в духовных стихах именно Богородица велит
отправиться Алексию домой2. Молитва матери Алексия о
сыне, обращенная к Богородице (в романе), принципиально
заостряет близость Алеши Карамазова к этому житийному
герою, вся жизнь которого особым образом освящена при-
сутствием Богородицы.

Богатый комплекс мотивов связан с Лизой. Это четырнад-
цатилетняя девочка, дочь госпожи Хохлаковой, страдающая
параличом ног. «Бедная девочка не могла ходить уже с полгода,
и ее возили в длинном покойном кресле на колесах» (14, 43).
В житии читаем: «По окончании торжества (свадебного — А.
Л), святой Алексий вошел, с благословения отца своего,
в комнату невесты и нашел ее сидящею на кресле»3. В. Е.
Ветловская отмечает, что невесту Алексия человека Божия
в некоторых вариантах духовного стиха зовут Катерина или
Лизавета4. Кроме того, характер взаимоотношений Алеши и
Лизы (особенно гл. «Бесенок») вызывает в памяти устойчи-
вый житийный эпизод изгнания бесов из одержимой девицы
(см. например, жития св. мч. Трифона, св. мч. Потита и др.).
Наказ старца Зосимы Алексею прямо определяет ему такой
род деятельности («подымутся беси, молитву читай» (14, 71)).
Слова старца соотносимы со словами апостола Павла: «Наша
брань не против крови и плоти, но против начальств, против
властей, против мироправителей тьмы века сего, против ду-

1 Жития святых... 17 марта.

2 Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». — С.
170-171.

3 Жития святых... 17 марта.

4 Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». — С. 172.
хов злобы поднебесных» (Еф. 6:Г2). Алеша Карамазов, как и
любой житийный герой, это, прежде всего, деятель духовный.

Брачный пир становится для обоих точкой отсчета в их
новой жизни. Для одного это пир метафорический и метафи-
зический (тонкий сон Алеши о браке в Кане Галилейской), для
другого реальный, но для обоих это самый важный, перелом-
ный момент в судьбе — кончается старая жизнь, начинается
служение и подвиг, то есть житие.

Косвенным образом намекают на римского святого Алексия
человека Божия «несколько заграничных гравюр с великих
итальянских художников прошлых столетий» (14,37), которые
висят в келье старца Зосимы (в этой келье живет и Алеша).

Эти и другие параллели свидетельствуют о глубоком
проникновении жития Алексия человека Божия в структуру
романа «Братья Карамазовы». Более того, в композиции романа
отражены основные формальные приемы житийного канона.
Так, композиция классического жития включала три части:
риторическое вступление, биографическую часть и похвалу
одному из «воинства Христова»1. Этот же принцип построения
использует и Достоевский: риторическому вступлению в житии
соответствует «От автора» в романе, средняя часть «Братьев
Карамазовых» — биографический «момент» из юности Алеши,
похвала святому соотносится с «похвалой» Алеше в финале,
когда мальчики дважды кричат: «Ура Карамазову!» и говорят о
своей любви к нему. Жанровое и композиционное построение
романа осложняется тем, что некоторые другие герои (Митя,
Грушенька, ст. Зосима, даже Иван) также ориентированы на
те или иные житийные образцы. Жития св. Ефрема Сирина
(Митя), св. Марии Египетской (Грушенька), св. Зосимы
Палестинского включаются в структуру романа, хотя и игра-
ют подчиненную роль. Это объединение и есть патериковый
принцип построения произведения.

Первым оригинальным русским патериком был Киево-
Печерский патерик. Патерик — не просто сборник житий, это * В.

1 Древнерусская литература XI-XV1I вв.: Учебное пособие / Л. А.
Ольшевская, Н. В. Трофимова. А. В. Каравашкин и др. / Под ред.

В. И. Коровина. — М., 2003. — С. 12.
особый жанр, объединяющий другие жанры1. Например, в со-
став Киево-Печерского патерика входили рассказы из истории
монастыря, произведения феодосьевского цикла (сочинения
прп. Феодосия, «Житие» и «Похвала» святому), повествования о
печерских иноков. Патериковый принцип построения применил
и прп. Нестор в житии св. Феодосия Печерского. «Эпизоды, свя-
занные с деятельностью Антония и 11икона, Варлаама и Ефрема,
Исайи и Стефана, врываются в повествование о Феодосии, при-
давая произведению “пропатериковый" характер»2.

Возможно, именно под влиянием Киево-Печерского
патерика, а также «пропатериковых» житий последний ро-
ман Достоевского и приобретает «пропатериковый» харак-
тер. Древнерусская литература знает жанры «первичные» и
«объединяющие», первые входят во вторые. Жанр «Братьев
Карамазовых» «объединяющий»: в него входят отдельные жи-
тийные истории, при несомненном главенстве линии Алеши.
Кроме того, Достоевский включает в роман рассказы о мона-
стыре и старцах, молитвы, видения, устав о посте и т. д. Это
еще больше сближает жанр романа с жанром патерика. Как и
жанр патерика, жанр романа — жанр-ансамбль3.

Подведем итоги. «Братья Карамазовы», обозначенные
Достоевским как «жизнеописание <...> Алексея Федоровича

1 Лихачев Д. С. Ук. соч. — С. 59 — 61. «В средневековой <... >
русской литературе, — пишет Лихачев, — мы находим включение
одних произведений в состав других без внешней мотивировки, как
особенность самой жанровой структуры произведения. Хронограф,
патерик, торжественник потому включают в свой состав произ-
ведения других первичных жанров, что такова сама природа их
жанров». И это явление, подчеркивает исследователь, совсем иного
порядка, чем, скажем, вставная новелла в романе нового времени,
которая должна быть как-то мотивирована автором и которая не
является элементом жанровой системы (с. 61). Жанровое построение
♦Братьев Карамазовых» основано, на наш взгляд, на принципах,
охарактеризованных Лихачевым.

2 Древнерусская литература XI—XVII вв. — С. 84.

3 О ♦жанрах-ансамблях» в древнерусской литературе см.: Лихачев Д. С.
Развитие русской литературы X-XVII вв. Л., 1973. — С. 50-54.
Карамазова» (14, 5), сложное, синтетическое по жанру
произведение. Житие Алексия человека Божия сформиро-
вало основную сюжетную линию романа — линию Алеши.
Преподобническое житие Феодосия Печерского стало осно-
вой «жития» ст. Зосимы (не исключая других источников).
Личность и деятельность прп. Феодосия сыграли решающую
роль в разработке нравственно-философской концепции рома-
на. Жанровая многосложность романа вызывает ассоциацию с
жанром патерика (ближайшая аналогия — Киево-Печерский
патерик). Обращает внимание обилие церковных жанров в
романе (помимо житий) и то, что они, как и в Киево-Печерском
патерике, сосредоточены вокруг единого композиционного и
идейного центра романа — монастыря.
ОТ РОМАНА К ЖИЗНЕОПИСАНИЮ

Ф. М. Достоевский на путях к новому жанру

В февральском выпуске «Дневника писателя» за 1877г.
Достоевский обращается к печатавшейся в «Русском вестнике»
«Анне Карениной» Л. Н. Толстого. Оставляя в стороне повод и
проблематику этой небольшой статьи («Один из главнейших
современных вопросов»), в данном случае несущественные,
остановимся на той характеристике, которую дает Достоевский
этому произведению:

«Начал я читать его. как и все мы, очень давно. Сначала мне
очень понравилось; потом, хоть и продолжали нравиться подроб-
ности, так что не мог оторваться от них, но в целом стало нравиться
менее. Все казалось мне, что я это где-то уже читал <...>. Все та же
история барского русского семейства, хотя, конечно, сюжет не тот.
Лица, как Вронский например (один из героев романа), которые и
говорить не могут между собою иначе как об лошадях, и даже не в
состоянии найти об чем говорить, кроме как об лошадях, — были,
конечно, любопытны, чтобы знать их тип, но очень однообразны
и сословны. Казалось, например, что любовь этого “жеребца в
мундире”, как назвал его один мой приятель, могла быть изложена
разве лишь в ироническом тоне. По когда автор стал вводить меня
в внутренний мир своего героя серьезно, а не иронически, то мне
показалось это даже скучным. И вот вдруг все предубеждения мои
были разбиты. Явилась сцена смерти героини (потом она опять
выздоровела) — и я понял всю существенную часть целей автора.
В самом центре этой мелкой и наглой жизни появилась великая и
вековечная жизненная правда и разом все озарила. Эти мелкие,
ничтожные и лживые люди стали вдруг истинными и правдивыми
людьми, достойными имени человеческого, — единственно силою
природного закона, закона смерти человеческой. Вся скорлупа их
исчезла, и явилась одна их истина. Последние выросли в первых, а
первые (Вронский) вдруг стали последними, потеряли весь ореол
и унизились; но, унизившись, стали безмерно лучше, достойнее и
истиннее, чем когда были первыми и высокими. Ненависть и ложь
заговорили словами прощения и любви. Вместо тупых светских
понятий явилось лишь человеколюбие. Все простили и оправдали
друг друга. Сословность и исключительность вдруг исчезли и стали
немыслимы, и эти люди из бумажки стали похожи на настоящих
людей! Виноватых не оказалось: все обвинили себя безусловно и
тем тотчас же себя оправдали. Читатель почувствовал, что есть
правда жизненная, самая реальная и самая неминуемая, в которую
и надо верить, и что вся наша жизнь и все наши волнения, как самые
мелкие и позорные, так равно и те, которые мы считаем часто за
самые высшие, — всё это чаще всего лишь самая мелкая фантасти-
ческая суета, которая падает и исчезает перед моментом жизненной
правды, даже и не защищаясь. Главное было в том указании, что
момент этот есть в самом деле, хотя и редко является во всей своей
озаряющей полноте, а в иной жизни так и никогда даже. Момент
этот был отыскан и нам указан поэтом во всей своей страшной
правде. Поэт доказал, что правда эта существует в самом деле, не
на веру, не в идеале только, а неминуемо и необходимо и воочию.
Кажется, именно это-то и хотел доказать нам поэт, начиная свою
поэму. Русскому читателю об этой вековечной правде слишком
надо было напомнить: многие стали у нас об ней забывать. Этим
напоминанием автор сделал хороший поступок, не говоря уже о
том, что выполнил его необыкновенной высоты художник.

Затем опять потянулся роман»1.

В этом отрывке останавливает внимание противопостав-
ление «жизненной правды» и «романа». «Жизненная правда»
как содержательный момент заключена в романе Толстого,
но с ним не тождественна. «Роман» — это «история барского
русского семейства», это Вронский с его любовью, это та самая
«мелкая и наглая жизнь», в центре которой вдруг «появилась
великая и вековечная жизненная правда и разом все озарила».

1 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. — Л.:
Наука, 1983. Т. 25. — С. 52-53. Далее ссылки на это издание при-
водятся в тексте в скобках после цитаты, первая цифра — том,
вторая — страница.
Употребление Достоевским слова «роман» было про-
анализировано В. Н. Захаровым в книге «Система жанров
Достоевского». В частности, он отмечает нежанровые исполь-
зования этого термина: «Так, “роман” у Достоевского — не
только жанр, но и любовные отношения героев, иногда — жизнь
их “сердца”, сложные психологические отношения»1. «Иногда
роман — психологический вымысел в истолковании фактов»2 3.

В суждениях об «Анне Карениной» достаточно ярко отрази-
лась та особенность эстетического сознания Достоевского, кото-
рую уловил Захаров в его собственных романах: «Рассуждения
о романе в романах создают зачастую необычный художе-
ственный эффект — происходит как бы “снятие” условности
изображаемого: роман — одно, а это произведение — совсем
а
другое, это сама жизнь» .

В романе Толстого Достоевский увидел черту, свойствен-
ную прежде всего ему самому: «жизненная правда», рожденная
в недрах романа, выходит на первый план как самая существен-
ная часть авторского замысла. Отделенная, растождествлен-
ная с романическим содержанием, она представляет собой
новый художественный феномен, придающий неповторимое
своеобразие явлению под названием «роман Достоевского».

Достоевский не оставил теоретических рассуждений о
жанре романа. Однако контекст, в котором он упоминает ро-
ман, дает представление о его понимании этого жанра. Роман
у Достоевского противостоит действительности («Это годится
для романа, г-н ряженый, а действительности не выдерживает»
(21, 90)). Кроме того, он встраивается в определенный ряд
(«Всегда говорят, что действительность скучна, однообразна;
чтобы развлечь себя, прибегают к искусству, к фантазии, чита-
ют романы» (22, 91), «Лев Толстой напечатал лишь самую суть
своих убеждений, а я лишь роман, поэму, образный вымысел»
(24, 106), «Я, может быть, выражусь слишком наивно, но, од-
нако же, решаюсь сказать вот что: этот факт впечатления от

1 Захаров В. Н. Система жанров Достоевского. — Л., 1985. — С. 28.

2 Там же. — С. 29. Оба положения проиллюстрированы многочис-
ленными примерами.

3 Там же. — С. 117.
романа, от выдумки, от поэмы совпал в душе моей, нынешней
весною, с огромным фактом объявления теперь идущей вой-ны
<...>» (25, 195).

Роман в этих высказываниях — это выдумка, поэма,
образный вымысел, фантазия И только с учетом этих
представлений писателя можно начинать исследование ти-
пологии его романов.

Решение написать роман возникло у Достоевского не
без влияния переведенной им «Евгении Гранде»1 (этому
предшествовало несколько драматургических замыслов).
Начинающему писателю приходилось ориентироваться, в
основном, на западные образцы этого жанра2 3. На русской по-
чве жанр был молод и с трудом поддавался дифференциации3.
«Достоевский угадал потребности литературного процесса
своей эпохи»4. Его первый роман «Бедные люди» был тем «ху-
дожественным открытием»5, в котором уже присутствовала
основная жанровая тенденция его последующих произведений:
это своеобразный синтетизм, универсализм содержания. В
«Бедных людях» «возникает традиционный жанровый уни-
версализм писем, свободно превращающихся то в рассказ,
то в очерк, то в памфлет, то в трактат, то в рецензию, то в
воспоминания и т. п.»6. В наибольшей степени эта тенденция
оказалась реализована в «Братьях Карамазовых» — послед-
нем, во всех отношениях грандиозном синтетическом романе
«ансамблевого» типа7.

1 О влиянии Бальзака на творчество Достоевского см., например,
Мелетинский Е.М. Заметки о творчестве Достоевского. — М.:
РГГУ, 2001. — С. 26-33.

2 «Творчество Достоевского, безусловно, вырастает главным образом
как продолжение европейской литературы XVIII—XIX»,— пишет
Мелетинский. Там же. — С. 19.

3 См.: Захаров В. Н. Система жанров Достоевского. — С. 15.

4 Там же. — С. 121.

5 Там же. — С. 124.

6 Там же.

’ «Роман Достоевского един — и ранний, и поздний, их жанровая
сущность однородна»,— замечает Захаров. Там же. — С. 138.
Создавая романы. Достоевский прокладывал новые пути в
мировой литературе. Он далеко ушел от всех существовавших
образцов и создал настолько новый и оригинальный тип про-
изведения, что приложение к нему термина «роман» возможно
лишь в силу беспрецедентного демократизма последнего1.
Имея свое представление о сути этого жанра, далеко не по-
крывающего художественное пространство его творений, писа-
тель, тем не менее, не отказывается от романа как жанрового
наименования, он только стремится уточнить его. Захаров
совершенно обоснованно напоминает о необходимости разли-
чения понятий жанр и жанровая форма применительно к жан-
ровой системе Достоевского: «Достоевский, как правило, сле-
довал уже сложившейся традиции, разрабатывал ту или иную
жанровую форму романа, не чуждаясь и таких жанровых форм,
архаичность которых отчетливо сознавалась в середине XIX в.
(например, эпистолярный роман). Судя уже по заглавиям,
наиболее распространенной жанровой формой произведений
Достоевского стали “записки”: “записками неизвестного”
названы в подзаголовках рассказы “Честный вор”, “Елка и
свадьба”, роман “Село Степанчиково и его обитатели”, “за-
писками молодого человека” — роман “Игрок”, в журнальных
подзаголовках роман “Униженные и оскорбленные” значился
как “записки неудавшегося литератора”, а “Подросток” — как
“записки юноши”»2. Иногда «уточнение» жанровой формы

1 «Роман — достаточно случайный термин для обозначения крупной
формы, он довольно поздний (в сравнении с русской литературной
традицией) и связан с романскими языками; романом называли
объемное чтиво на романских языках». Осокина Е.А. «Роман» и
♦служба» как литературная форма. «Братья Карамазовы» Ф. М.
Достоевского//Достоевский и современность: Материалы XIX
Международных Старорусских чтений 2004. — Великий Новгород:
Новгородский государственный объединенный музей-заповедник,
2005. — С. 155. Эту случайность поддерживают и сами писатели.
Симптоматично признание С. Моэма в романе «Острие бритвы»:
♦романом я называю эту книгу только потому, что не знаю, как
иначе ее назвать».

2 Захаров В. Н. Указ. соч. — С. 38-39.
уходило в текст произведения, так «Бесы» были названы
«хроникой» (10, 7), а «Братья Карамазовы» «жизнеописани-
ем» (14, 5). Это, очевидно, и есть ключ к художественному
мышлению Достоевского. Уточняющие наименования сви-
детельствуют о том, что в творческой лаборатории писателя
непрерывно шла работа по выработке не просто романа новой
формы, а нового жанра. Уже высказывалось мнение о том,
что Достоевский в своих зрелых романах такой новый жанр
создал1, однако вряд ли это соответствует истине: создание
нового художественного жанра не было завершено. Трудно
судить о том. как бы выглядел этот жанр в его законченном
виде, однако последний роман писателя, на наш взгляд, с
большой долей вероятности позволяет сделать предположе-
ния на этот счет. «Братья Карамазовы» имеют подзаголовок
«Роман в четырех частях с эпилогом», но в предисловии
дважды возникает слово «жизнеописание»: «Начиная жиз-
неописание героя моего, Алексея Федоровича Карамазова...»
(14, 5) и «жизнеописание-то у меня одно, а романов два» (14,
6). Здесь уместно поставить вопрос о соотношении жанра
и жанровой формы у Достоевского. По мнению Захарова,
между ними существуют подчинительные отношения, рас-
крывающиеся «в самом процессе “озаглавливания” романов:
журнальный подзаголовок “Униженных и оскорбленных”
(“Из записок неудавшегося литератора. Роман”) в отдельном
издании изменился — “Роман в четырех частях с эпилогом”,
журнальный подзаголовок “Подростка” “Записки юноши”
заменен на “Роман”, весьма четко подчинительная связь
прослеживается в подзаголовке “Игрока” — “Роман. (Из за-
писок молодого человека)”»2. Однако не все так однозначно. В
статье «Одна из современных фальшей» («Дневник писателя»
1873) Достоевский пишет (о «Бесах»): «Я хотел поставить
вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать от-
вет на него» (21, 125). Здесь романа лишь форма, играющая
подчинительную роль.

1 См., например: Чулков Г. И. Как работал Достоевский. — М.: Сов.
писатель, 1939. — С. 336.

2 Захаров В. Н. Указ. соч. — С. 40.
В предисловии к «Братьям Карамазовым» происходит
замена одного термина другим: сперва говорится, что это —
жизнеописание («жизнеописание-то у меня одно, а романов
два»), а чуть ниже автор сообщает: «Роман мой разбился сам
собою на два рассказа» (14, 6). И это не небрежность писа-
теля, термины «роман» и «жизнеописание» в данном случае
равноправны в его сознании. Жизнеописание здесь уже не
жанровая форма романа (иначе такая замена была бы вряд ли
возможна), а именно новый, «становящийся» на глазах чита-
теля, жанр. Различные жанровые формы, к которым в разные
годы прибегал писатель, были тем экспериментальным полем,
на котором формировался, испытывался этот новый жанр
Достоевского, призванный воплощать «жизненную правду»,
и «Братья Карамазовы» стали важнейшим (увы, последним)
этапом на этом пути.

Творческая индивидуальность писателя заключала в
себе несколько фундаментальных предпосылок поиска нового
жанра. Во-первых, ощущаемый Достоевским кризис романа1.
Во-вторых, своеобразие реализма писателя. Этому вопро-
су посвящена монография Карена Степаняна «“Сознать и
сказать”: “Реализм в высшем смысле” как творческий метод
Ф. М. Достоевского». Он отталкивается от знаменитого вы-
сказывания писателя: «Меня зовут психологом: неправда, я
лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины
души человеческой» (27,65). Степанян пишет: «Этот реализм,
родоначальником которого, по Достоевскому, в русской лите-
ратуре был Пушкин, характеризуется несколькими главными
особенностями, прослеживающимися на всех уровнях (изобра-
жение человека, сюжет, композиция, повествование и т. д.).
Мир воссоздан и показан в полном объеме, реальность ду-
ховной жизни человека и “миров иных” составляет единую
основу изображаемого. События происходят здесь и сейчас,
но на фоне совершающейся в вечности Евангельской истории
и в перспективе грядущего Царства Божия. Эти два плана
изображения — мир земной и мир Небесный, время и веч-
ность — постоянно сосуществуют во взаимопроникновении

1 Захаров В. Н. Указ. соч. — С. 139.
и почти все персонажи в той или иной степени осознают это
и действуют в соответствии с этим. Тот “человек в человеке",
те “глубины души человеческой”, которые Достоевский изо-
бражает как “реалист в высшем смысле” — это образ Божий,
составляющий основу каждой личности и (часто в противо-
борстве с порожденными грехом искажениями) определяющий
существование каждого»'. Исследователь считает, что «одним
из главных принципов мировидения Достоевского было то,
что он уже здесь, на земле видит человека и человечество
в будущей полноте Небесного Иерусалима»1 2.

В цитированном выше высказывании Достоевского оста-
навливает внимание категорический отказ писателя от звания
психолога: «Меня зовут психологом: неправда». Степанян,
толкуя это место, осторожно намекает на возможную связь
психологизма бальзаковского типа с язычеством3, что делает
для Достоевского невозможным отождествление себя с ним.

Захаров прямо называет реализм Достоевского («реализм в
высшем смысле») христианским реализмом4 5. «Христианский
реализм — это реализм, в котором жив Бог, зримо присут-
ствие Христа, явлено откровение Слова»3.

Христианский реализм требовал для своего воплощения
особого, нового жанра. Этот новый жанр, как мы писали,
Достоевским не был создан. В «Братьях Карамазовых» мы
встречаем хронологически последний этап становления но-
вого жанра. Он назван «жизнеописание». И, надо признать,
эта была удача писателя. Жизнеописание, в котором «может

1 Степанян К. А. «Сознать и сказать»: «Реализм в высшем смысле»
как творческий метод Ф. М. Достоевского. — М.: Раритет, 2005. —
С. 101-102.

2 Там же. — С. 101.

3 Там же. — С. 41-42.

4 Захаров В. Н. Христианский реализм в русской литературе (по-
становка проблемы)//Евангельский текст в русской литературе
XVIII-XX веков: Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр:
Сб-к науч, трудов. Вып.З/Отв. ред. В. Н. Захаров. — Петрозаводск:
ПетрГУ, 2001. —С. 10.

5 Там же. — С. 16.
быть один или несколько “романов”, но во всяком случае оно
к ним (к нему) не сводимо»1, специфическая художественная
реальность, этот термин в тезаурусе Достоевского встреча-
ется крайне редко (кроме «Братьев Карамазовых» один раз в
«Идиоте», один раз в «Дневнике писателя» и один раз в письме,
связанном с «Карамазовыми», уже после романа). Это гово-
рит не только об осознанности выбора, но и о новизне пути
писателя — в последнем романе он отчетливо явил новую по-
этику (которую нащупывал уже давно), уходящую корнями в
житийную литературу.

В греческой литературе существовал особый жанр био-
графии — биос. Это — «возможно более полная справка о
происхождении героя, о его телосложении и здоровье, добро-
детелях и пороках, симпатиях и антипатиях, приватных вкусах
и привычках, с возможной краткостью — о событиях жизни,
более подробно — о роде смерти; ко всему этому прилагается
перечень анекдотов и “достопамятных изречений’’. Справочный
характер решительно преобладает над повествовательностью,
“информация” — над “рассказом”. В качестве примера можно
назвать труд Диогена Лаэртского или те жизнеописания по-
этов, риторов и грамматиков, которые обычно предваряют в
рукописях тексты сочинений последних»2 3.

Античная биография стала основой византийского жи-
тийного канона, перешедшего позднее на Русь*. Между тем,
несомненно, на становление житийного канона повлиял и
Новый Завет, особенно Евангелия.

По мнению Захарова, христианский реализм был явлен
именно в Евангелии: «Этот реализм проявляется в живых
подробностях бытия. В них раскрывается не только истори-
ческая реальность, но и мистический смысл происходящих

1 Касаткина Т А. О творящей природе слова: Онтологичность слова
в творчестве Ф. М. Достоевского как основа «реализма в высшем
смысле». — М.: ИМЛИ РАН, 2004. — С. 113.

2 Аверинцев С. С. Образ античности. — СПб., 2004. — С. 334.

3 Минеева С. В. Истоки и традиции русского агиографического жан-
ра/ / Вести. Моск, ун-та. Сер. 9. Филология. — 2000. — №1. — С.
20-21.
событий, свершающихся как бы на глазах читателя <...> как
эстетический принцип христианский реализм появился за-
долго до открытия художественного реализма в искусстве.
Он проявляется в новозаветной концепции мира, человека,
в двойной (человеческой и Божественной) природе Мессии.

Он неизбежен в агиографии, в которой сначала герой, а
затем и автор жития следовал эстетическому канону Евангелий
<...> ярким художественным выражением этого принципа
стало романное творчество Достоевского от “Преступления
и наказания” до “Братьев Карамазовых”»1.

Христианский реализм Достоевского, воспринятый из жи-
тий и Евангелия, неизбежно влиял на построение романов писа-
теля: и в эпилогах, где «выражается высшая правда бытия <...>
и по ходу всего повествования <...>: тон рассказа — “очень
простой и сжатый", “внешними фактами" (как в Евангелии);
распределение сцен и описаний — главные герои преимуще-
ственно даются “сфинксом", проявляясь лишь в своих действиях;
портретные характеристики концентрированно-схематичны,
ограничиваясь лишь главными внешними проявлениями духов-
ного облика»2 3. Таким образом, христианский реализм, можно
сказать, сам «выбирал» себе адекватную форму выражения.

Генезис христианского реализма как творческого метода
Достоевского — тема отдельная. И Степанян, и Захаров отмеча-
ют, что Достоевский был тут лишь учеником Пушкина3. Однако,
на наш взгляд, основным источником формирования реализма «в
высшем смысле» была для писателя христианская литература,
в частности, жития святых и созданные на их основе духовные

1 Захаров В. Н. Христианский реализм в русской литературе (по-
становка проблемы). — С. 10-11.

2 Степанян К. А. Указ. соч. — С. 18.

3 Например, Захаров пишет: «Достоевский был первым, кто в
своем творчестве сознательно поднялся до высот христианского
реализма, назвав его “реализмом в высшем смысле”. Впрочем, сам
Достоевский считал своим учителем на этом пути Пушкина и был
особенно благодарен ему за уроки прозы в “Повестях покойного
Ивана Петровича Белкина"». См.: Захаров В. Н. Христианский
реализм в русской литературе (постановка проблемы). — С. 16.
стихи. Осмысляя пройденный творческий путь, Достоевский
писал: «Направление мое истекает из глубины христианского
духа народного» (27,65) (тем более знаменательные слова, что
начинался этот писательский путь в русле западных литератур-
ных традиций). Для Достоевского и Пушкин происходил из тех
же народных глубин: «Обращусь лучше к нашей литературе:
все, что есть в ней истинно прекрасного, то все взято из народа,
начиная с смиренного, простодушного типа Белкина, созданного
Пушкиным» (22, 43).

Жития святых неоднократно упоминаются в публицисти-
ке писателя. Например, в февральском выпуске «Дневника
писателя» 1876 г. Достоевский пишет: «Мы должны прекло-
ниться перед народом и ждать от него всего, и мысли и образа;
преклониться пред правдой народной и признать ее за правду,
даже и в том ужасном случае, если она вышла бы отчасти и
из Четьи-Минеи» (22, 45). Записная тетрадь 1876-1877гг.
содержит заметку: «Авсеенке. Народ развратен, но у него
религия, там идеалы и начертание. Не зная догматов, он
<...> знает (в большинстве) святых своих жития» (24, 191).
В 1877 г. такая характеристика: «И вот, верите ли вы тому, что
по всей земле русской чрезвычайно распространено знание
Четьи-Минеи — о, не всей, конечно, книги, — но распростра-
нен дух ее по крайней мере, — почему же так? А потому, что
есть чрезвычайно много рассказчиков и рассказчиц о житиях
святых. Рассказывают они из Четьи-Миней прекрасно, точно,
не вставляя ни единого лишнего слова от себя, и их заслуши-
ваются. Я сам в детстве слышал такие рассказы прежде еще,
чем научился читать. Слышал я потом эти рассказы даже в
острогах у разбойников, и разбойники слушали и воздыхали.
Эти рассказы передаются не по книгам, а заучились изустно.
В этих рассказах, и в рассказах про святые места, заключа-
ется для русского народа, так сказать, нечто покаянное и
очистительное» (25, 214-215). В 1880 г. мысль повторяется:
«Знает тоже он наизусть (народ — A. JJ.) многие из житий
святых, пересказывает и слушает их с умилением» (26, 151).
Эта народная черта непосредственно отразилось в творчестве
писателя: например. Макар Долгорукий «понаслышке» знает
«житие некоторых святых» (13. 9).
В публицистике, художественных произведениях, письмах
Достоевского упоминается множество святых: Алексей чело-
век Божий, Мария Египетская, святители Василий Великий
и Иоанн Златоуст, великомученица Варвара, Илья Муромец,
Иоанн Дамаскин, Исаак Сирин, Флор и Лавр, митрополиты
Петр и Алексей, архиепископ Андрей Критский, Дионисий
Ареопагит и другие. «Народ наш чтит память своих великих и
смиренных отшельников и подвижников, любит рассказывать
истории великих христианских мучеников своим детям», —
пишет Достоевский (25, 69-70).

Святые, по Достоевскому, исторический идеал народа:
«Я не буду вспоминать про его исторические идеалы, про его
Сергиев, Феодосиев Печерских и даже про Тихона Задонского»
(22, 43). Святые — связующее звено между Богом и людьми:
«Знает же народ Христа Бога своего, может быть, еще лучше
нашего, хоть и не учился в школе. Знает, — потому что во
много веков перенес много страданий и в горе своем всегда, с
начала и до наших дней, слыхивал об этом Боге-Христе своем
от святых своих, работавших на народ и стоявших за землю
русскую до положения жизни, от тех самых святых, которых
чтит народ доселе, помнит имена их и у гробов их молится»
(22, 113).

Достоевский знал жития не только в устном переложении,
в его библиотеке имелось одиннадцать выпусков сокращенного
варианта Четьих-Миней: «Избранные жития святых, кратко
изложенные по руководству Четьих-Миней по месяцам в 12
книгах» (М., 1860-1861) (15, 530; 21,515).

В житиях христианский реализм проявляется прежде всего
в показе перехода (Пасхи) «человека и творения из этого мира в
другую, "странную”, действительность и совершение нового во
Христе и Духе Святом творения»1. Изобразить это средствами
своего искусства, очевидно, и было главным побудительным
мотивом жанрового движения писателя.

1 И ером. Григорий. Литургия Божественной евхаристии. — Клин:
Фонд «Христианская жизнь», 2001. — С. 67.
«ПРЕКЛОНИТЬСЯ ПРЕД ПРАВДОЙ
НАРОДНОЙ...»

этика жития в художественном сознании
Ф. М. Достоевского

В творчестве Ф. М. Достоевского, без сомнения, отразились
и оригинально преломились многие и многие традиции миро-
вой литературы. Анализ доминант художественного сознания
писателя позволяет выявить особенно устойчивые элементы,
связанные с реализацией основных, по Достоевскому, задач
искусства: «11айти в хаосе “руководящую нить”, осветить этот
хаос, привнести в мир гармонию и высшую Идею»1. Эти эстети-
ческие задачи вытекают из нравственного императива писателя:
«Нравственный образец и идеал есть у меня, дан, Христос»2.

Художественное сознание писателя — это, по преимуще-
ству, романное сознание. Романное сознание — это «романная
художественная концепция, определенный тип миропонимания,
целостная система оценки разных аспектов бытия человека»3.
В романной художественной концепции Достоевского от
произведения к произведению все больше набирали силу те
способы и приемы решения вышеизложенных задач искусства,
которые в свое время сложились в агиографическом жанре,
как разновидности нравственного эпоса.

Житийная форма — не просто эстетическое явление, в
ней заключается особое миропонимание, своя философия.

1 Архипова А. В. Достоевский и эстетика безобразного/ / Достоевский:
Материалы и исследования. СПб., 1996. Т. 12. С. 62.

2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1984. Т. 27. С. 56.
Далее ссылки на это издание приводятся в тексте в скобках после
цитаты, первая цифра — том, вторая — страница.

3 Рымарь Н. Т. Введение в теорию романа. Воронеж, 1989. С. 18.
Достоевскому житие подсказало определенный способ по-
нимания мира и человека. Дело в том, что «христианский,
аллегорический, анагогический, самый “субъективный"
эпос есть и философский эпос, где созидается какая-то
рационально оформленная концепция целого»1. Адаптация
житийной модели к романному искусству возможна в силу
того, что роман и житие — близкие жанры. Не забудем, что
житие как жанр формировалось под воздействием, в том
числе, и светского эллинистического романа, в силу чего
византийские жития были сильно беллетризованы. Бывало
так, что собственно агиографический канон сокращался до
рамки, обрамляющей светский сюжет (как, скажем, в жи-
тие св. Евстафия Плакиды)2. А в Средние века, наоборот,
художественные произведения часто строились по житий-
ным схемам (например, роман Вольфрама фон Эшенбаха
«Парцифаль» или стихотворная повесть Гартмана фон Ауэ
«Бедный Генрих»).

Реалистический роман XIX в. потенциально сохранял в
себе «память» жанра жития. Для его актуализации была необ-
ходима творческая воля автора. Творческая воля направляется
творческой задачей. Творческие задачи позднего Достоевского,
связанные с разработкой проблематики положительного чело-
века, идеей «восстановления погибшего человека», поисками
«руководящей нити», были уже когда-то решены в житийной
литературе. Например, жития, в образе святого, уже дали
образец того «плюсового» человека, которого стремился изо-
бразить писатель. И вот, в романе «Подросток» нравственное
преображение «великого грешника» Аркадия совершается под

1 Ры.маръ Н. Т. Введение в теорию романа. Воронеж, 1989. С. 152.

2 Исследовавшая эту тему В. П. Адрианова-Перетц прямо называет
житие блаженной Феодоры «житие-роман». См.: Адрианова-Перетц
В. П. Сюжетное повествование в житийных памятниках XI—XIII
вв.//Истоки русской беллетристики/Отв. ред. Я. С. Лурье.
Л., 1970. С. 76. Если сопоставить житие святого и исторический
роман о нем. обнаружится ли между произведениями качествен-
ная, принципиальная разница? Основой и жития, и романа будет
жизнеописание героя.
влиянием «благообразного» Макара Долгорукого, несущего в
своем облике яркие житийные черты1.

Философская модель целого, созданная и оформленная в
том или ином агиографическом произведении, получала в глазах
писателя особую нравственную весомость в том случае, если
данное житие имело народную обработку. Авторитет народа
для писателя вне сомнений: «Мы должны преклониться перед
народом и ждать от него всего, и мысли и образа; преклониться
пред правдой народной и признать ее за правду» (22, 45).

Одно из таких, отмеченных существованием народной об-
работки в виде духовного стиха, житий вошло в роман «Братья
Карамазовы». Это житие великомученицы Варвары. Оно, на-
сколько нам известно, еще не становилось предметом анализа
в связи с данным романом. Сама святая в тексте произведения
упоминается дважды: серебряный образок, освященный на мощах
вмц. Варвары, надевает Хохлакова на шею Дмитрия Карамазова,
отправляя его на «прииски» в Сибирь (14, 349), позже она рас-
сказывает об этом Перхотину (14,404). В доме Хохлаковой есть
служанка по имени Юлия. Из жития св. Варвары мы знаем, что
с ней пострадала христианка Иулиания. Одну из дочерей штабс-
капитана Снегирева зовут Варварой, и он дважды называет ее
«ангелом» — «ангел Божий во плоти-с» (14, 185), «ангел она»
(14, 191). Тем не менее, ни один женский образ, на наш взгляд,
не соотнесен напрямую с этой святой. Достоевскому важно было
о ней напомнить. Почти ребенок, Варвара, как известно из ее
жития, была казнена отцом-язычником. Ее случай вполне мог
бы войти в коллекцию Ивана и стать еще одним основанием его
богоборческих настроений. Однако в романе это житие несет
совсем другую смысловую нагрузку. Оно — этический аргумент
против Ивана. Прежде всего потому, что идеалом Достоевского
был Христос, и любое безвинное, безропотное страдание несет
на себе отблеск этой единственной Жертвы, «упраздняющей»
ад и обновляющей «ветхого» человека.

Кроме того, житие помогает осознать две ошибки Ивана.
Одна ошибка в том, что он считает страдания безусловным

1 См.: Сыроватко Л. В. «Потрясающее впечатление: Макар
Иванов»//Достоевский и современность: материалы IX между-
народных старорусских чтений. Новгород, 1995.
злом. Но в христианстве страдания связаны с тайной спасения
человека, а все, что ведет к спасению, — благо1.

Во-вторых, Иван не учитывает, что страдание может быть
добровольным, он не берет в расчет вольную жертву. Варвара
так отвечает на увещевания мучителя: «Я всегда приношу Богу
моему жертву хвалы и хочу сама быть Ему жертвою»*2. О казни
Варвары и Иулиании агиограф сообщает: «И шли на смерть обе
мученицы, Варвара и Иулиания, с великою радостью, желая
скорее разрешиться от тела и предстать пред Господом»3 4. Один
из «мальчиков» романа — Коля Красоткин — мечтает «когда-
нибудь принести себя в жертву за правду» (15, 190).

Вольной жертвой собирается стать и Дмитрий Карамазов
(«За “дитё” и пойду <...> надобно же кому-нибудь <...> пойти»
(15,31)). С образком великомученицы Варвары он и отправится
в Сибирь, но не для того, чтобы стать поклонником мамоны, раз-
богатев на приисках, а для того, чтобы принести себя в вольную
жертву «Богу, у Которого радость!» (15,31 )1. В этом плане эпи-
зод надевания образка на шею Мити имеет ту же значимость,
что и поклон ему в ноги старца Зосимы, который кланяется его
«великому будущему страданию» (14, 258). У Хохлаковой он
просит денег, а получает образок вмц. Варвары, в келье старца

1 Архимандрит Рафаил (Карелин) пишет: «Душа должна прийти к
драматическому выводу о том. что богатство и нищета, здоровье
и болезнь, победа и поражение, долголетие и ранняя смерть, ис-
полнение или неисполнение планов и желаний — это не добро и не
зло, а только определенные обстоятельства и ситуации, и что един-
ственное и истинное добро — это Бог, а единственное зло — то, что
стоит, как препятствие, между душой и Богом*. См.: Архимандрит
Рафаил (Карелин). Тайна спасения: Беседы о духовной жизни.
Воспоминания. М., 2001. С. 25.

2 Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Репринт. М.,
1991.4 декабря.

3 Там же.

4 Как человека «готового даже на жертву» (15, 107) характеризует
Дмитрия Алеша. Вообще, для Достоевского способность к самопо-
жертвованию — признак высокоразвитой личности. См. отрывок из
записных книжек писателя 1863-1864 гг. «Маша лежит на столе».
он ожидает решения в свою пользу о причитающемся ему на-
следстве, а получает пророческий поклон. Сцены взаимосвязаны:
в гостиной госпожи Хохлаковой и сбывается пророчество старца:
вместе с образком Мите дается мученический крест1. И уже в
следующей — девятой — главе его ждет «хождение души по
мытарствам». Напоминанием о святой Варваре перед роковой
поездкой в Мокрое является для него (и для нас) имя хозяйки
лавки Плотниковых Варвары Алексеевны, которая зачем-то за-
несла в лавку белую болонку, вдруг заинтересовавшую Митю.
Правда, у Мити это имя не вызывает каких-либо ассоциаций.
Для читателя же подвиг Варвары словно подсвечивает образ
старшего из братьев Карамазовых. Так в светском романе реа-
лизуется то, что Т. А. Касаткина называет повествованием «о
человеческой жизни в небесной перспективе»2.

История христианского мученичества началась с избиения
вифлеемских младенцев. Детские страдания, горе Рахили, кото-
рая «не хочет утешиться», легли в основу бунта Ивана как самые
неотразимые аргументы. Достоевскому было важно услышать по
этому поводу голос «правды народной». Пример великомученицы
Варвары давал такую возможность. Эта святая была почитаема
и любима на Руси, подтверждение тому — существование ду-
ховного стиха о ней, в котором она названа «Божью дару»3. Не
бунт, а умиление и, пожалуй, удивление вызывала у простых
людей жизнь юной Варвары, увенчанная мученической кончиной
от рук отца, учившая любить Христа «до страдания» (21, 38).
И Достоевский «преклонился» пред этой «правдой». В романе
он не стал противопоставлять позиции Ивана позицию другой
личности (личности могут ошибаться), он поставил его бунт
перед судом народной нравственности и решительно отверг его.

1 Знаменательны слова, которые произносит Хохлакова. надевая на
Митю «крошечный серебряный образок»: «Позвольте <...> благо-
словить вас на новую жизнь и на новые подвиги» (14. 349).

2 Касаткина Г. А. О творящей природе слова: Онтологичность слова
в творчестве Ф. М. Достоевского как основа «реализма в высшем
смысле». М., 2004. С. 131-132.

3 «Хвалим мы святую Варвару. Ходи, веселися Божью дару». См.:
Стихи духовные/Сост. Ф. М. Селиванова. М., 1991. С. 127.
ХРИСТИАНСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ
ПРОБЛЕМЫ СТРАДАНИЯ

В РОМАНЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
«БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»

Одной из центральных проблем романа Ф. М. Достоевского
«Братья Карамазовы» является проблема страдания.

На наш взгляд, Достоевский создает два законченных, про-
тивостоящих друг другу учения о страдании. Одно принадлежит
Ивану Карамазову (книга пятая «Pro u contra»), другое — старцу
Зосиме (книга шестая «Русский инок»). Остальные герои мыслят
и действуют под влиянием этих двух учений.

Позиция самого писателя очевидна. Всей силой своего
художественного гения он разоблачает ложную, утилитарно-
нигилистическую философию Ивана, показывает, как она
разрушает прежде всего своего создателя.

Позитивное учение о страдании содержится в «беседах»
старца Зосимы, но осмысляется проблема страдания не толь-
ко через поучения старца, но и через образы героев романа:
Дмитрия Карамазова, Грушеньки, Таинственного посетителя
и других.

С полным основанием можно утверждать, что страдания —
этот «основной факт человеческого существования»1 — получают
в романе христианское осмысление и оправдание.

Для начала необходимо понять, какое значение имеет
страдание в христианстве.

Христианство рассматривает страдания с точки зрения
их пользы для человека. «Христианство превращает путь
страдания в путь спасения»2.

1 Бердяев Н. А. О назначении человека/Н. А. Бердяев. М.:
Республика, 1993. С. 289.

2 Там же. С. 293.
Через скорби грешники призываются к покаянию: «Скорби
могут обратить от сатаны к Богу (Деян. 26,18) самого упор-
ного грешника»1. «Как молот разбивает камень, так скорби со-
крушают грубость, бесчувствие, гордость и бесстрашие сердца»2.

Скорби являются средством очищения сердца от страстей:
«страдающий плотию перестает грешить» (1 Пет. 4,1), «если
внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день
обновляется» (2 Кор. 4, 16). «Скорби и бедствия <...> суть
самое действительное врачевство против душевных наших бо-
лезней. Они пробуждают в нас <...> совесть нашу, заставляют
нас входить в самих себя, познавать свое греховное состояние и
заботиться о своем исправлении; — невольно отторгают сердце
наше от земли и от земного, и обращают к Богу, Которого мы
скоро и вовсе забываем, находясь в довольстве и счастии»3.

Сам процесс жизни понимается христианской этикой как
«несение креста». Христианский крест — это муки и скорби,
претерпеваемые ради Христа. Последователи учения Христова
призываются Учителем к добровольному «крестоношению»:
«отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф.
16, 24). Образ такого «крестоношения» явил Сам Христос,
Который, ради искупления рода человеческого, «приняв об-
раз раба <...> смирил Себя, быв послушным даже до смерти,
и смерти крестной» (Флп. 2, 7-8).

Наконец, скорби посылаются Богом для испытания («ис-
куса») веры. Пример — праведный Иов, несший крест нака-
зания без преступления. Для него страдания явились одним
из «чистых путей усыновления Богу»4.

Скорби, при правильном к ним отношении, являются
созидательной силой, средством духовно-нравственного

1 Цветник духовный: Назидательные мысли и добрые советы, вы-
бранные из творений мужей мудрых и святых: В 2 ч. Ч. 2. Репринт.
М.: Издание Донского монастыря, 1992. С. 68.

2 Там же.

3 Там же. С. 67.

4 Архиеп. Иоанн Сан-Францисский (Шаховской). Избранное:
Собрание сочинений: В 2 т. Н. Новгород: Братство во имя святого
князя Александра Невского: Т. 1. 1999. С. 269.
совершенствования человека. «Через высокую печаль человек
вырастает из себя, перерастает своего животного человека,
сжигает в себе смертное, находит Вечную жизнь»1.

В романе «Братья Карамазовы» в наибольшей степени
раскрыто значение страдания как средства очищения сердца
от страстей.

Страдания становятся ключевым моментом в романной био-
графии Дмитрия Карамазова и Грушеньки Светловой. На примере
Дмитрия Карамазова Достоевский показывает сложный процесс
«изживания» себя, ведущий к преображению и просветлению.

Дмитрий Карамазов — старший из трех сыновей Федора
Павловича Карамазова, офицер, кутила, эксцентрическая, не-
уравновешенная натура. После убийства Федора Павловича
Дмитрий попадает под следствие, подозреваемый в убийстве
отца. Здесь начинается преображение героя. «Начало очище-
ния духовного»2. И хотя Митя не убивал отца, чувство вины
в нем очень остро: «Стойте, стойте, запишите так: “В буйстве
он виновен, в тяжких побоях, нанесенных бедному старику,
виновен. Ну там еще про себя, внутри, в глубине сердца свое-
го виновен”» (14, 415). Чувство вины влечет за собой жажду
очищения страданием: «Каждый день моей жизни я, бия себя
в грудь, обещал исправиться и каждый день творил все те же
пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар
судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею
силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром
грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора
моего, пострадать хочу и страданием очищусь!» (14, 458).
«Он жаждал <...> воскресения и обновления», — говорит
Достоевский про своего героя (14, 330).

Романная судьба Грушеньки неразрывно связана с судь-
бой Мити. И путь ее похож на его путь. Поворотной для нее

1 Архиеп. Иоанн Сан-Францисский (Шаховской). Избранное:
Собрание сочинений: В 2 т. Н. Новгород: Братство во имя святого
князя Александра Невского: Т. 1. 1999. С. 117-118.

2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1976. Т. 15. С. 297.
Далее ссылки на это издание приводятся в тексте в скобках после
цитаты, первая цифра — том. вторая — страница.
становится та самая ночь в Мокром, которая начинается засто-
льем, а заканчивается допросом Дмитрия. Это исходная точка
нравственного возрождения героини. «Это я, я, окаянная, я
виновата! — прокричала она раздирающим душу воплем, вся
в слезах, простирая ко всем руки, — это из-за меня он убил!
<...> Это я его измучила и до того довела! <...> Я виноватая,
я первая, я главная, я виноватая! <...> Вместе судите нас!»
(14, 412). «Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту,
обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню про-
сить» (14, 323).

Чувство вины толкает героиню искать крест страданий.

Онтология страдания Достоевского, явленная в романе,
тесно связана с онтологией страдания в житийной литературе.
Жития, «где человек соотносится не столько с жизнью обще-
ства, сколько с космическими началами, универсальными
законами миропорядка и высшими силами бытия»1, приот-
крывают экзистенциальную тайну страдания на земле. Земные
страдания, «тление» «внешнего человека» по воле Божьей
связаны с радостью обновления «внутреннего» и ведут в
Царство Небесное. Вот два житийных примера. «Божественная
благодать свыше осенила страдальца (священномученика
Анфима — А. Л.), укрепляя его в страданиях, и он слышал
голос, обещавший ему вскоре венец небесный, и голос сей ис-
полнил сердце Анфима блаженством <...> Стали спрашивать
его: почему он, находясь в таких мучениях, радуется?

“Потому я так радуюсь, — отвечал святой, — что насто-
ящие страдания служат мне твердым упованием обещанных
благ”»2.

В другом житии святой мученик Мамант говорит на увеща-
ния царя: «Знай же, что все обещанные мне тобою благодеяния,
дары и почести сделались бы для меня тяжкими муками, если
бы я возлюбил их вместо Христа, а тяжкие муки, которым ты

1 Хализев В. Е. Теория литературы: Учеб./В. Е. Хализев. 2-е изд.
М.: Высшая школа. 2000. С. 323

2 Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-
Миней св. Димитрия Ростовского. Репринт. М.: Православная
книга, 1991. С. 70.
обещаешь предать меня ради имени Христа, будут для меня
великим благодеянием, ибо смерть за Христа моего для меня
дороже всяких почестей и стяжаний»1.

В «Братьях Карамазовых» встречаем эпизод, когда радость
обновления духовного вытекает из перенесенных страданий.
Таинственного посетителя, историю которого рассказывает
старец Зосима, страдание настигает сперва как возмездие
за совершенное некогда преступление: «Наконец начала ему
грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы <...> кровь,
вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны. Но
будучи тверд сердцем, сносил муку долго: “Искуплю все сею
тайною мукой моею”. Но напрасная была и сея надежда: чем
дальше, тем сильнее становилось страдание» (14, 279). В конце
концов этот человек приходит к мысли о публичном покаянии
как единственной возможности «излечить» душу: «Знаю, что
наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю.
Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страда*
ние и жить начну» (14,280). Чувство радости, умиротворения,
духовного веселия, испытанное им после всенародной исповеди,
свидетельствует о том, что страдания этих четырнадцати лет
очистили его сердце от совершенного греха и приблизили к
Богу («теперь предчувствую Бога» (14, 283)).

Но у Достоевского страдание — это не только средство
для достижения абсолютной позитивной ценности, у него, как
и в житиях, и в самом факте страдания содержится позитивная
ценность.

Страдание — семя радости, именно об этом говорит старец
Зосима Алеше: «С тобою Христос. Сохрани Его, и Он сохранит
тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот
тебе завет: в горе счастья ищи. Много несчастий принесет тебе
жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь,
и других благословить заставишь — что важнее всего» (14, 72,
259). Святая Мария Египетская для старца Зосимы — «радост-
ная страдалица» (14. 267).

1 Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-
Миней св. Димитрия Ростовского. Репринт. М.: Православная
книга, 1991. С. 50.
Страдание разрешается тем, что переходит в радость.
Более того, счастье и страдание вообще, по Достоевскому,
представляют собой единое целое: «Всякое великое счастье
носит в себе и некоторое страдание» (26, 110).

Его философия страдания противостоит спекулятивным
антихристианским построениям Великого инквизитора — героя
фантастической поэмы Ивана, мечтающего об «организации»
всемирного счастия людей ценой отказа от Христа и Его правды.

Христианское осмысление проблемы страдания является,
на наш взгляд, одним из главных идейных основ романа «Братья
Карамазовы», а также фактом духовной биографии его автора.
ОТ АВТОРА

Настоящий сборник составили статьи, опубликованные в
разные годы. Статья «Жанровая поэтика древнерусской
житийной литературы» в сокращенном виде под названи-
ем «Жития святых как литературный жанр» опубликована
в журнале Северный, благовест. — 2008. — № 6 (19).
Первый вариант статьи «Жития святых и жанр романа
Ф. М. Достоевского “Братья Карамазовы”» под названием
«Житийные источники романа Ф. М. Достоевского “Братья
Карамазовы”» опубликован: Достоевский и современ-
ность: Материалы XIX Международных Старорусских
чтений 2004 года. — Великий Новгород, 2005. Статья «От
романа к жизнеописанию (Ф. М. Достоевский на путях к
новому жанру)» опубликована: Достоевский и современ-
ность: Материалы XXI Международных Старорусских
чтений 2006 года. — Великий Новгород, 2007. Статья
«“Преклониться пред правдой народной...” (этика жития
в художественном сознании Ф. М. Достоевского)» опу-
бликована: Достоевский и современность: Материалы
XX Международных Старорусских чтений 2005 года. —
Великий Новгород, 2006. Статья «Христианское осмыс-
ление проблемы страдания в романе Ф. М. Достоевского
“Братья Карамазовы”» опубликована: Вопросы филологии:
Литературоведение. Языкознание: Сборник научных
трудов. — Ульяновск, 2002.

Сайт автора: www. alexeylantsov. ru
СОДЕРЖАНИЕ

Жанровая поэтика древнерусской житийной литературы...7

Жития святых и жанр романа Ф. М. Достоевского
«Братья Карамазовы»............................21

От романа к жизнеописанию (Ф. М. Достоевский на
путях к новому жанру)..........................37

«Преклониться пред правдой народной...» (этика жития

в художественном сознании Ф. М. Достоевского)..49

Христианское осмысление проблемы страдания в романе

Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».........54

От автора.........................................60
Будут все как дети Божии...

Традиции житийной литературы в романе Ф. М. Достоевского
♦ Братья Карамазовы»

Главный редактор издательства //. А. Савкин
Дизайн обложки И. Н. Граве
Оригинал-макет А. А. Сурнин
Корректор Ю. Д. Былинкина

ИД № 04372 от 26.03.2001 г.

Издательство «Алетейя»,
192171, Санкт-Петербург, ул. Бабушкина, д. 53.

Тел./факс: (812) 560-89-47

E-mail: office@aletheia.spb.ru (отдел реализации),
aletheia@peterstar.ru (редакция)
www.aletheia.spb.ru

Фирменные магазины «Историческая книга»:
Москва, м. «Китай-город», Старосадский пер., 9.

Тел.(495)921-48-95
Санкт-Петербург, м. «Чернышевская», ул. Чайковского, 55.

Тел.(812)327-26-37

Книги издательства ♦Алетейя* в Москве
можно приобрести в следующих магазинах:
«Библио-Глобус», ул. Мясницкая, 6. www.biblio-globus.ru
Дом книги «Москва», ул. Тверская. 8. Тел. (495) 629-64-83
Магазин «Русское зарубежье», ул. Нижняя Радищевская, 2.

Тел.(495)915-27-97

Магазин «Гилея», Тверской б-вар., д. 9. Тел. (495) 925-81-66
Магазин «Фаланстер», Малый Гнездниковский пер., 12/27.

Тел. (495)749-57-21,629-88-21
Магазин издательства «Совпадение».
Тел. (495) 915-31-00, 915-32-84

Подписано в печать 05.02.2011. Формат 84x108 ‘/г.

Усл. печ. л. 2. Печать офсетная. Тираж 1000 экз.

Заказ №