Тобиас Чёртон

УТРАЧЕННЫЕ
СТОЛПЫ ЕНОХА:
когда наука и религия
были едины

Касталия
2021
1

УДК 133.52+141+339
ББК 86.42

Тобиас Чёртон
Утраченные столпы Еноха: когда наука и религия были едины. —
«Касталия», 2021. — 304 с.
Эзотерическая традиция давно утверждала, что на заре человеческой цивилизации существовала единая наука-религия как способ духовного постижения вселенной и нашего
места в ней. Библейский Енох, также известный как Гермес Трисмегист, Тот или Идрис,
считался хранителем этого священного знания, записанного на столпах, известных как
столпы Еноха или Сифа.
Рассматривая идею об утраченных столпах чистого знания, сакральной науки, стоящей за герметической философией, Тобиас Чёртон изучает противоречивые еврейские и
египетские истоки знаменитой истории Иосифа Флавия о том, что потомки Сифа записали знание на двух столпах, чтобы спасти его от глобальной катастрофы. Он прослеживает
фрагменты этого сакрального знания, передаваемого в веках, в кругах посвящённых, и
влияющего на цивилизацию через герметическое, гностическое, каббалистическое, масонское, индийское и исламское мистическое знание. Он находит следы этих фрагментов
в египетской алхимии и у гностиков-сифиан, в Каббале и у средневекового мистика Раймунда Луллия. Он изучает появление герметических манускриптов во Флоренции времён
Возрождения, философию Коперника, Пико делла Мирандолы, Джордано Бруно, а также
истоки масонства, включая «возрождение» Еноха в Шотландском обряде масонства. Он
показывает значимость древнего знания для Исаака Ньютона, Уильяма Стьюкли, Джона
Ди и Уильяма Блейка, а также его появление в традиции мартинизма, теософии и Телеме.

ISBN 978-5-521-16295-6

© Тобиас Чёртон
© Ерзин Иван, переводчик, 2021
© Корнякова Анна, редактор, 2021
© Денис Лапин, обложка, 2021
© «Касталия», 2021
2

castalia.ru

Содержание
Предисловие: Источник .............................................................................................6
Замечание о времени написания этой книги ..........................................................6

Часть первая
Утраченные столпы в древности
Один. Знание, спасающее от катастрофы.
Первая в мире археологическая история ................................................................9
Нефилим ...................................................................................................................12
Где можно найти сохранившийся столп Иосифа? .........................................16
Два. «Сифиане» в Египте? .....................................................................................22
Три. Енох и Гермес. Стражи истины ....................................................................32
По следам мифа .......................................................................................................37
Изумрудная скрижаль ...........................................................................................42
Четыре. Пронизывающее чувство утраты .......................................................44
Падшие ......................................................................................................................51
Гностики: возвращение к сифианам .................................................................53
Пять. Насколько древняя эта древняя теология?.............................................62
Шесть. Краткая история религии .......................................................................70
Семь. От апокалиптики к гнозису — и назад к религии ...............................81

Часть вторая. Герметическая философия:
поиск согласия или воссоединение фрагментов
Восемь. Объединяющее видение .......................................................................92
Каббала ......................................................................................................................92
Раймунд Луллий (1232 – ок. 1316) ....................................................................97
Флорентийский перегонный куб:
возрождение герметической философии ......................................................101
Девять. Восстановление гармонии:
от солнца к бесконечности .....................................................................................108
Франческо Джорджи: мировая гармония .....................................................115
Коперник ................................................................................................................118
Джордано Бруно (1548–1600).........................................................................127
Десять. Утраченные столпы масонства ..........................................................135
4

Свидетельства о допотопных столпах из позднего средневековья .......137
Допотопное масонство ......................................................................................151
Одиннадцать. Эзотерическое масонство и тайна «Принятия».......155
Джон Ди и первичная математика ..................................................................175
Двенадцать. Возвращение Еноха .................................................................181
«Из Египта я призвал своего сына». Джеймс Брюс и Книга Еноха .....186
Тринадцать. Обратимся к Исааку Ньютону ............................................196
Четырнадцать. «История разрушения человеческой души»............206
Храм Мудрости .....................................................................................................207
Древние уже знали ...............................................................................................208
Ньютон и «даймон»............................................................................................214
Пятнадцать. Антикварное дело
Стьюкли и Блейк .......................................................................................................219
Стьюкли, масонство и prisca sapientia ............................................................228
Шестнадцать. Блейк и изначальная религия ...........................................232
Все религии едины ...............................................................................................235
Семнадцать. От Просвещения к теософии:
устойчивость допотопного единства науки и религии...................................242
Традиция .................................................................................................................244
Сент-Ив д’Альвейдр..............................................................................................247
Тайная Доктрина ..................................................................................................249
Проблемы теософского влияния .....................................................................259
Восемнадцать. Цель – религия, метод – наука:
Алистер Кроули и Телема ........................................................................................261
Наука и допотопная мифология ......................................................................270

Часть третья
Возвращённый рай?
Девятнадцать. Возвращение к Единому ..................................................275
Сущностное единство эзотерических систем .............................................279
Религия будущего .................................................................................................284
Двадцать. Возвращение утраченного столпа .............................................286
Библиография ..........................................................................................................289

5

ПРЕДИСЛОВИЕ:
ИСТОЧНИК
Осенью 2018 года профессор Габриэль Боккачини из университета Мичигана любезно пригласил меня выступить на конференции «Семинар о
Енохе», проведённой во Флоренции в июне 2019 года. Это приглашение
было неожиданным. Проведение исследования для специалистов по древней Книге Еноха превратило давнюю идею книги о «религии для будущего» в нечто более эпичное, жизненно важное и универсальное. Свежий
взгляд на таинственную Книгу Еноха раскрыл мне глаза на новые точки зрения, с которых наш вид подходил к истокам человеческого знания, религии
и цивилизации. Та давняя эзотерическая тщеславная идея о том, что в начале цивилизации наука и религия были едины, снова поразила меня, но не
как причитание о прошлом, а как картина будущего. Древняя идея возникла
вновь во всём своём величии: до «Потопа» человечество обладало чистым
знанием, и это знание, оживлённое сознательной интуицией, передавалось
достойным фрагментами, по которым может быть восстановлено.
Эта книга описывает поразительное путешествие, проложенное этой
идеей по волнам записанной истории.

ЗАМЕЧАНИЕ О ВРЕМЕНИ НАПИСАНИЯ
ЭТОЙ КНИГИ
За несколько дней до начала редактирования рукописи дом моей семьи
стал жертвой потопа, вызванного ураганом Деннис, нанёсшим удар по
США 17 февраля 2020 года. Как будто стать временно бездомным было
недостаточно, пока мы пытались исправить нанесённый ущерб, по миру
ударил коронавирус, распространившийся из Китая. Теперь мы все можем
прочувствовать то потрясение реальности, которое заставляло многие культуры далёкого прошлого слагать легенды о великом природном катаклизме,
знакомом иудео-христианской традиции как Великий Потоп и история о
Ное и его ковчеге. Если предполагать (совершенно обоснованно), что много бесценного погибло в том потопе или, насколько мы знаем, серии пото6

пов, история гласит, что важные знания, обнаруженные до Потопа, были
начертаны на столпах, чтобы сохранить их от грядущего катаклизма. Один
из столпов сохранился. В своё время создание столпов приписывали Еноху,
герою Книги Еноха, который, согласно Бытию, не умер, но был взят прямо
на небеса. История, или миф, о столпах служит началом путешествия этой
книги.
Хотя мы сегодня можем гадать, что бы мы начертали на столпах, задуманных, чтобы свидетельствовать о наших познаниях перед разрушительной
катастрофой, я бы хотел предположить, что, если мы начнём серьёзно относиться к тому, что дошло до нас уже во фрагментах из далёкого прошлого, мы, вероятно, сможем избежать худшего из того, грядёт, причём многое
из этого, похоже, оказывается результатом сознательной вины нашего вида,
следствием нашей политической и общественной слабости, нашей духовной путаницы и неэтичной неготовности зрелым образом применять знание, когда оно существует. Того, кто не признаёт факты, будут преследовать
призраки. Или, выражаясь словами, которыми я в возрасте одиннадцати лет
завершил свою первую попытку описания истории мира: «Знание — это
награда, которую мы стараемся получить». Нам нужно знание, и мы должны действовать на его основе.
Я сердечно благодарю Джона Грэма, Эхуда Сперлинга, Джини Левитан,
Минди Брэнстеттер, Эрику Робинсон, Элизу Бёрнс и Эшли Колесник в
Innet Traditions International за превращение странной идеи в твёрдую реальность.

7

Часть первая
Утраченные столпы
в древности

8

Один
Знание, спасающее
от катастрофы
Первая в мире археологическая история
Наше расследование начинается с малоизвестной истории о происхождении знания — малоизвестной, но влиятельной. Это, предположительно,
первая в мире история об археологии, и её записал еврейский историк Иосиф Флавий в 80-х годах I в. н. э., то есть примерно через пятьдесят лет после
того, как был распят его соотечественник Иисус.
Гость имперской династии Флавиев (потому «Флавий»), Иосиф надеялся, что его история — Иудейские древности — поможет читающим на
греческом римлянам лучше понять евреев. Это было своевременно. Тысячи
еврейских воинов были убиты в предыдущие два десятилетия имперскими
войсками, столкнувшимися с религиозно мотивированными «зилотами»,
пытающимися свергнуть владычество Рима. Присоединившись к бунтовщикам на ранних стадиях войны, Иосиф благоразумно перешёл на сторону
Рима, заявив, что римский генерал Веспасиан исполнил широко распространённое на Востоке ожидание спасителя. Когда Веспасиан утвердил династию Флавиев как император в 69 г. н.э., Иосиф был вознаграждён.
Иосиф хотел, чтобы римляне увидели, что не все евреи были упорными
бунтовщиками и, что обычно они не склонны к безумным верованиям. Напротив, предки Иосифа были, по римским меркам, рациональными людьми, придерживающимися понятных традиций, опирающихся на уважаемые
древние тексты, составленные задолго до начала римской истории. Уверенный в своей миссии, Иосиф верил, что, изложив еврейскую истории, он сохранял истину для всего человечества, потому что еврейская история возвращала всех к истокам.

9

Рис. 1.1. Иосиф
(37–100 гг. н.э.),
идеализированная гравюра.

Потомство первого человека описано Иосифом во второй главе Древностей: Адам был предком не только евреев, но и римлян.
Однако, человеческий род начался неудачно. Сын Адама Каин стал праотцом рода низких нечестивцев, запятнав его жестоким убийством набожного
брата Авеля. К счастью, у Адама и Евы появился третий сын, Сиф. Сиф стал
родоначальником людей, отличающихся уважением к Богу и почтительным
поведением по отношению к творениям Бога: эти добродетели были вознаграждены доступом к знанию высших вещей. Иосиф описывает высшие
вещи как познание Бога, дальновидную изобретательность и знание астрономии.
Они же изобрели науку о небесных телах и их устройстве, и для
того, чтобы изобретения их не были забыты и не погибли раньше,
чем с ними познакомятся люди — ввиду того, что Адам предсказал
погибель отчасти от силы огня, отчасти же вследствие огромного
количества воды, — они воздвигли два столба, один кирпичный,
другой каменный, и записали на них сообщение о своём изобретении. Последнее было сделано с тем расчётом, чтобы, если бы кирпичный столб случайно погиб при наводнении, оставшийся невредимым каменный дал людям возможность ознакомиться с надписью
и вместе с тем указал бы и на то, что ими была воздвигнута и кир10

пичная колонна. (Каменный) столб сохранился по сей день в земле
Сириадской.1
Впечатляющий образ допотопных столпов у Иосифа уникален. Он нигде
не появляется в еврейской Библии. В Библии столпы обычно пользуются
дурной репутацией, потому что еврейские пророки вечно связывали их с
идолопоклонством. Мы не знаем, откуда Иосиф взял историю о столпах, или
(и это важно) что оригинальная история могла потерять в довольно простом пересказе Иосифа. Я говорю это, потому что история Иосифа часто
замалчивает те моменты, которые не-евреям могут показаться трудными.
Его история о столпах отличается свойственным ему стилем приукрашивающей, изысканной апологетики. Например, Иосиф не трудится указать,
что всемирный пожар и потоп были ужасными наказаниями, посланными
разгневанным божеством для уничтожения человечества и практически
всего остального на земле. Иосиф мог подозревать, что такие акценты могут оскорбить языческую аудиторию оттенком несдержанной или фанатической мести, и он очень хорошо знал, что именно апокалиптические
предсказания о неизбежном конце мира в пользу национального спасителя
совсем недавно двигали еврейскими зилотами в их восстании против Рима.
Такая деятельность оставляла евреев подозрительными и подверженными
тяжёлым поборам, так что Рим собирал старые храмовые налоги даже после
того, как Иерусалимский храм перестал существовать.
В его рациональном, универсальном описании столпы (или стелы) из
кирпича и камня были воздвигнуты для сохранения открытий, которые иначе исчезли бы в катаклизмах, а выжившие отрицали бы знание о них. Иосиф
подчёркивал образовательную выгоду для всех людей. Он знал, что предсказания о земных потопах встречались не только у евреев. Образованные римляне знали рассказ греческого философа Платона в Тимее, написанном около 360 г. до н.э., о великом острове Атлантиде, затонувшем в безжалостных
волнах. По описанию Платона, египетский жрец сообщает греку Солону,
что Египет избежал разрушения потопом, уничтожившим другие страны,
благодаря своей благословенной географии и разумному управлению Нилом. Потому, согласно описанию Иосифа, адамовы предсказания водного и
огненного потопов выдают в Адаме мудрого провидца, а не чуждого стоицизму пророка огня и серы. И чтобы добавить знак доброй воли (а также на1
[Иосиф Флавий, Иудейские древности, М.: Ладомир, т. 1, стр. 38-39 — прим.
перев.]

11

поминание, что историк пытается сообщить реальную историю о реальных
вещах), Иосиф добавляет интригующую деталь: один из сифовых столпов
ещё можно найти.
Учитывая, что, по словам Иосифа, после потопа должен был сохранится
каменный столп, в «земле Сириадской», предположительно, сохранился
именно он. То, что Бог был вынужден уничтожить людей в воде, выставлено Иосифом как должное наказание, вызванное провокацией: все, кроме
Ноя и его непосредственного потомства, стали порочными, одержимыми
разрушением. Бог хотел заменить прогнившее семя чистой расой. Римляне понимали необходимость применения карательных мер на всякого, кто
оскорбит божественную силу, так что Иосиф смог ловко выкрутиться, показав, что Бог евреев тоже благоволит к порядку, строгой справедливости
и уважительному почитанию, а наказания Бога, хотя и жестокие, были, тем
не менее, справедливыми, характерными для неподкупного судьи, человечества. В самом деле, Бога Бытия можно сравнить с жёсткой римской властью,
описанной в знаменитой речи, которую римский историк Тацит вкладывает
в уста вражеского каледонского вождя Калгака: «Создав пустыню, они говорят, что принесли мир».2

Нефилим
Рационализация Иосифом того, что он принял за моисеево описание
ранней человеческой истории (Бытие), очевидна в том, как он подходит к
подготовке Потопа. Взглянем на описание в книге Бытия (6:1-8). Оно выдаёт отчётливые признаки редактирования или цензуры, возможно, из-за своего любопытно двусмысленного, потенциально неудобного содержания:
Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери,
тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы,
и брали их себе в жены, какую кто избрал.
И сказал Господь [Бог]: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками [сими], потому что они плоть; пусть будут дни их
2
Согласно Тациту (ок. 56 – ок. 120 г. н.э.), речь была произнесена почти точно в то
время, когда писал Иосиф и относится к битве у горы Гравпий в Шотландии в 83 или 84 г.
н. э.; Тацит, Агрикола, 29–38.

12

сто двадцать лет.
В то время были на земле исполины, особенно же с того времени,
как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали
рождать им: это сильные [ивр.: гибборим], издревле славные люди.
И увидел Господь [Бог], что велико развращение людей на земле,
и, что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время;
и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в
сердце Своем.
И сказал Господь: истреблю с лица земли людей, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю,
ибо Я раскаялся, что создал их.
Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога].
Здесь видны рудименты (или фрагментарные остатки) истории, впервые
расширенной (или реконструированной) в апокалиптической Книге Еноха (ок. II–I столетия до н. э.) В наши дни история вызывала немало споров,
например, её странные «нефилим» (неуверенно переведённые в Библии
как «исполины» от gigantes в Септуагинте) получали множественные толкования, что неудивительно, учитывая сложность отрывка. В Бытии неясно,
существует ли прямая связь между «исполинами» и губительными совокуплениями сыновей Божиих с дочерьми человеческими. Часто считается, что
исполины происходили от сыновей Божиих, сочетавшихся со смертными
женщинами.
Сын Божий, в данном контексте по другим библейским источникам
обычно считающийся ангелом (еврейское malach = посланник), живущий в
небесных мирах, среди сонма духовных управителей звёзд (о самих звёздах
см. Иов 38:7), таким образом, участвует в человеческой судьбе. Попытки
рационализировать этот миф Бытия, однако, привели к тому, что «сыны
Божии» рассматривались скорее как праведные потомки Сифа, ещё «ходившие перед Богом» (как Енох), пока ими не овладела похоть к дочерям
человеческим. По этому толкованию «дочери человеческие» обозначали
потомков Каина женского пола, так что это смесь крови Каина и Сифа испортила человечество и вызвала кризис с Потопом.3
Бытие затем приводит краткие указания на время, когда на земле были
«исполины». Однако, смысл размыт утверждением, что они остались после того, как сыны Божии низошли на женщин, и были прямо или косвенно
связаны с потомством, происходящим от сынов Божиих и дочерей челове13

ческих.
Составленная, по крайней мере, из пяти источников, возможно, через два
или три столетия после Бытия, Книга Еноха понимала «исполинов» как
злое потомство смешения рас между женщинами и ангелами (называемыми
«Стражами»). Это, похоже, следы мифологического материала, стоящего
за отрывком из Бытия о «сильных, издревле славных людях», так как в этом
описании нет никаких негативных оттенков, что частью подкрепляется редким появлением еврейских нефилим в мифе, или легенде, упомянутой в Иез.
32:27:
Не должны ли и они лежать с павшими героями [нефилим] необрезанными, которые с воинским оружием своим сошли в преисподнюю и мечи свои положили себе под головы, и осталось беззаконие
их на костях их, потому что они, как сильные, были ужасом на земле
живых.
Здесь могучие воины падшие. Хотя этот перевод может предполагать,
что нефилим означают падших ангелов или души, отрывок у Иезекииля, похоже, говорит о людях, напавших на евреев, и тем самым застрявших в преисподней (тема, возможно, позаимствованная Книгой Еноха в отношении
наказания Стражей). «Воинское» толкование могло быть также следствием
греческого перевода nephilim как “gigantes” (исполины) в Септуагинте, что
предполагает героическую мифологию, понятную грекам-египтянам, ведь
греческие мифические герои (вроде Персея и Тезея) часто имели смешанное человеческое и божественное происхождение. Книга Бытия, возможно,
изначально предполагала, что nephilim указывают на падший статус сынов
3
Эта точка зрения появляется в эфиопской версии апокрифической еврейской
Книги Юбилеев, каковая, датируемая 160-150 гг. до н.э. (хотя, возможно, она гораздо
древнее), как обычно считается, опиралась в своём рассказе об исполинах и падших ангелах на Книгу Еноха, хотя это не совершенно точно. Земной взгляд на похотливых сифиан,
поддавшихся чарам женщин-каиниток, был также самым приемлемым для христианских
авторов вроде Секста Юлия Африкана, Августина Гиппонского, Ефрема Сирина и авторов
Псевдо-Климентин. Еврейский учёный Симеон бар Йохаи (умер ок. 160 г. н. э.) тоже отвергал идею о том, что святые ангелы покинули небеса, преследуя земные похоти. Ангелы,
будучи бессмертными, считались бесполыми, так что сексуальная похоть и размножение
среди ангельского сонма казались абсурдными многим благочестивым комментаторам.
См. Лк. 20:35-36: «...а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых
ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть
сыны Божии, будучи сынами воскресения». См. также Мф. 22:30, где воскресшие в этом
отношении «как ангелы Божии на небесах».

14

Божиих, оставивших небеса (или прежнее блаженное состояние) из похоти
к дочерям человеческим, тогда как впоследствии, с темой «сильных, издревле славных людей», зародив этиологический миф, укоренённый в некой не
дошедшей до нас ссылке на древний героический, хотя и кровожадный (каинитский?) воинский класс. Во всяком случае, эти вопросы показывают, что
еврейскую Библию не всегда можно понять прямо, по крайней мере, не нам.
Иосиф предлагает свой взгляд на всё это в третьей главе Древностей. Он
вольно смягчает острые края библейского описания спокойной разумностью. Понимая это, мы можем отметить, что история о сифианском столпе могла что-то утратить в его пересказе. То есть изложение Иосифа могло
скрыть ныне утраченного мифического прародителя.
Потомки Сифа пребывали в продолжение семи поколений в непоколебимой вере, что Господь Бог владыка всего существующего,
и были всецело преданы добродетели. Затем же, с течением времени, они уклонились от отцовских обычаев в сторону зла, так как
перестали питать необходимое благоговение к Богу и относиться
справедливо к людям; то рвение к добродетели, которое они выказывали раньше, они заменили теперь вдвое большим злом во всех
своих поступках. Вследствие этого Господь стал во враждебные к
ним отношения. Дело в том, что много ангелов вступило в связь с
женщинами, и от этого произошло поколение людей надменных,
полагавшихся на свою физическую силу и потому презиравших всё
хорошее. Нечто подобное позволяли себе и известные по греческим
преданиям гиганты. Ной же, огорчаясь их поступками и крайне печалясь при виде их гнусных стремлений, стал по силе возможности
убеждать их переменить свой образ мыслей и действий. Видя, однако, что они не поддаются увещеваниям и уже вполне подпали страсти к совершению злодеяний, и равным образом опасаясь, как бы
они не вздумали убить его, он решил выселиться из страны с женою,
детьми и домочадцами.
Пользуясь псевдо-эпиграфической традицией Ноя, увещающего исполинов, и упоминанием знакомых грекам легенд о гигантах, Иосиф избавился от всяких проблем в повествовании, которые могли заставить язычника
покачать головой над подозрительным легковерием, за исключением того
упорного аспекта истории, что упоминает «многих ангелов», присоединяющихся к людям. Возможно, Иосиф был знаком с историей о Стражах из
15

Книги Еноха, но с сомнением относился к её апокалиптическому характеру.
Тем не менее, хотя совокупление ангела и женщины было редким в нормальных обстоятельствах, аналогичные сочетания были знакомы по греческой и
римской мифологии.
Так что описание столпов у Иосифа сохранило лишь незначительную
мифологическую окраску, но зато обрело практичную рациональность. Потомки Сифа обладали знаниями и хотели, чтобы от этого получило пользу
всё человечество, предпринимая разумные, логичные шаги к сохранению
его от катастрофы, хотя ещё не существовало никаких очевидных признаков её неизбежности. Они проявили мудрость. И доказательство тому, говорит Иосиф, ещё можно увидеть, если читатель захочет исследовать дальше.

Где можно найти
сохранившийся столп Иосифа?
История Иосифа была переведена на английский язык математиком
Уильямом Уистоном (1667–1752), некогда другом и коллегой блестящего
Исаака Ньютона. Уистон для описания места, где можно было найти столп
(во дни Иосифа) использовал выражение «земля Сириадская» [the land
of Syriad]. В примечании к этому слову Уистон считает, что Syriad означает
«Сирию» и, чтобы ещё больше навязать это место, сообщает читателям, что
Иосиф спутал «Сифа» с древнеегипетским царём Сезострисом (греческая
форма имени Сенусрет; возможно, Сенусрет III, ок. 1862–1844 гг. до н. э.)
Знакомый с упоминанием стел, возведённых Сезострисом, из второй книги
(главы 102–103, 106) Истории греческого хрониста Геродота (ок. 484–425
гг. до н.э.) и любящий авторитетные научные объяснения, Уистон складывает два и два. Вот геродотово описание столпов завоевателя Сезостриса,
упомянутое Уистоном в примечании:
Поэтому я обойду этих царей молчанием и перейду к их преемнику, имя которого было Сесострис. Сесострис, как говорили жрецы, первым отправился на военных кораблях из Аравийского залива и покорил народы на Красном море. Он плыл все дальше, пока
не достиг моря, не проходимого для судов из-за мелководья. Когда
16

он возвратился в Египет, то, по словам жрецов, с большим войском
двинулся по суше, покоряя все народы на своем пути. Если это был
храбрый народ, мужественно сражавшийся за свою свободу, тогда
царь ставил на их земле памятные столпы с надписями, гласившими
об имени царя, его родине и о том, что он, Сесострис, силой оружия
покорил эти народы. Если, же удавалось взять какие-нибудь города
без труда и сопротивления, то он ставил те же столпы с надписями,
как и у храбрых народов, и, кроме того, еще прибавлял изображение женских половых органов, желая показать этим, что они трусы.
Так Сесострис прошел по материку, пока не переправился из Азии
в Европу и не покорил скифов и фракийцев. ... Что до столпов, которые воздвигал египетский царь Сесострис в [покоренных] землях, то большей части их уже не существует. Но все же мне самому
пришлось еще видеть в Сирии Палестинской несколько столпов с
упомянутыми надписями и с женскими половыми органами. И в
Ионии также есть два высеченных на скале рельефных изображения
этого царя: одно — на пути из Эфеса в Фокею, а другое — из Сард
в Смирну. В том и другом месте это рельефное изображение мужчины-воина в 4 ½ локтя высотой; в правой руке он держит копье,
а в левой лук. Соответственно и остальное вооружение египетское
и эфиопское. На груди у него от одного плеча до другого вырезана
надпись священными египетскими письменами, гласящая: «Я завоевал эту землю моими плечами». Кто этот воин и откуда, он, правда,
здесь не объясняет, но зато в другом месте называет себя. Впрочем,
иные, видевшие эти рельефы, считают их изображениями Мемнона.
Но тут они далеки от истины.4
Если Геродот знал людей, неверно определивших столпы, то Уистону
было легко считать, что Иосиф ошибается так же. Кроме того, столпы, о которых говорит Геродот, как и столп Иосифа, ещё можно было увидеть —
возможно, даже сегодня. Один из них — карабельский рельеф из Турции,
другой на южном берегу реки Нахр аль-Кальб, к северо-востоку от современного Бейрута в Ливане.
К сожалению, Геродот тоже ошибался.
4
[Геродот, История, Л.: 1972, Наука, пер. Г.А. Стратановского, стр. 110-111 –
прим. перев.]

17

Рис. 1.2. Уильям Уистон
(1667–1752).

Рис. 1.3. Надписи у Нахр аль-Кальб.
Картина Луи-Франсуа Касаса, 1799 г.
18

Рельеф у Нахр аль-Кальб («Собачья река») некогда был одним из трёх,
изображавших победы фараона Рамзеса II (ок. 1279–1213 гг. до н. э.), а не
Сезостриса. Другой рельеф здесь упоминает захват ассирийским царём
Асархаддоном Мемфиса в 671 г. до н.э. Другой «столп» Геродота между
Сардом и Смирной, на перевале Карабель, тоже не имеет отношения к завоеваниям Сезостриса. Это рельеф царя Таркаснава из Миры, вассала могучих
хеттов. Если бы Уистон был лучше знаком с древне-сирийской археологией,
он мог бы также упомянуть один из обелисков до сих пор сохранившегося
Храма Обелисков на месте бывшего Библа в Ливане.

Рис. 1.4. Карабельский каменный рельеф,
посещённый в 1839 году Шарлем Тексье.
19

Однако, Уистон и сам ошибся.
Ошибка Уистона, вероятно, произошла из-за использования латинской
версии Древностей Иосифа, впервые напечатанной учёным гуманистом и
издателем Иоганном Фробеном (1460-1527). На странице 7 главы 4 фробеновской версии Flavii Josephi Opera (1524) мы находим, что сохранившийся
столп сифиан всё ещё находится “in terra Syria”, то есть, без сомнения, в Сирии. Однако, в главной сохранившейся греческой версии Древностей Иосифа стоит следующая фраза о местонахождении столпа: kata tēn gēn Seirida.5
Греческое Seirida, очевидно, было принято латинским переводчиком либо за
ошибку, либо за вариант «земли сирийской». В греческом есть огромная
разница между эпсилоном (как в Suria или в английском “Syria”) и гласными
эпсилон и иота (ei). Греческое “-ida” или “-da” как окончание Seirida обычно
означает группирование или некую коллективную общность. Смысл греческого “Seirida” почти наверняка происходит от seirios, означающего «пекло»: греческое название Собачьей Звезды, Seirios (латинское Sirius, нос
созвездия Canis Major, Большого Пса), звезды столь важной для египтян в
связи с расчётом ежегодного животворного разлива Нила, с древности рассчитываемого (ок. 3000 г. до н. э.) в связи с гелиакическим восходом Сириуса, когда звезда возвращалась на заре в июле (теперь в августе) после почти
семидесяти день невидимости на дневном небе.
Слово пекло, вероятно, происходит от очень жарких («собачьих») дней
лета, когда Сириус и солнце восходят вместе, или же поразительной светимости Сириуса (в древнем Египте он даже мог казаться красным). Потому
греческая фраза kata tēn gēn Seirida означает «в сириусной земле», то есть
среди поклоняющихся Сириусу: в Египте и/или Куше (сегодняшний Судан
и северная Эфиопия). Возможно, религиозная пристойность, то есть еврейский страх перед антропоморфным политеизмом, помешал Иосифу прямо
указать на языческую богиню Сириуса, Сопду (греч. Сотис). “Seirida” тогда
будет знакомым именем для египетской культуры, особенно в соответствии
с астрономической темой отрывка о столпах у Иосифа.
Кроме астрономии разлива Сопду-Сотис также отождествлялась с Исидой, богиней плодородия и источником мудрости, и мы можем гадать, связано ли такое отождествление с тем, что было на уме у Иосифа, когда он
решил указать на местонахождение стелы, в то же время, вероятно, ненамеренно, скрывая его. Неудивительно, что Сопду также отождествлялась с со5
Josephus, Flavii Iosephi opera, editio maior, Book I, Chapter II, 67; Berlin, Weidmann,
6 vols., 1888–1895; edited by Benedikt Niese.

20

бакоголовым богом Анубисом, стражем мистерий и врат смерти, чьи ужасы
Исида традиционно преодолевала. Сопду-Сотис-Исида, во всяком случае,
была ключевым божеством благоприятного разлива, предсказанного астрономически. Эта связь может дать нам ключ к тому, чем некогда была упомянутая Иосифом стела, или же чем она остаётся до сих пор.6
Летнее восхождение Сопду-Сириуса отмечало египетское новогоднее
возвращение света и жизни. Плодородие Египта было прямо связано с видимым присутствием Сириуса, и во времена Иосифа Египет был известен
как житница Римской империи. У Рима были цирки, но у Египта был хлеб, и
он появлялся благодаря Сириусу.
Теперь ясно, что Уистон соединил латинское и греческое слова и получил
английскую смесь, или компромисс: Siriad, которое, по его мнению, безусловно, осведомлённому (или неверно осведомлённому) Геродотом, должно
было означать Сирию, подходящее библейское место для сифианского столпа. Поскольку это наиболее вероятно, мы можем понять, почему Иосиф не
сказал просто «Сирия». Без сомнения, придерживаясь научной переводческой немногословности при замене текста, Уистон, тем не менее, ввёл в
заблуждение тех, кто последовал за ним.
Мы должны обратиться к Египту.

6
Сириус, конечно, почитали не только в Египте. Названный в зороастрийской
Зенд-Авесте «Тиштрийя», Сириус был назначен смотрителем всех звёзд Верховным Божеством. Ахура-Маздой (Хорда-Авеста III, 44), и отвечал за поражение демона засухи с
помощью благословенного дождя. Когда Верховный Бог зороастрийцев желает наказать
человеческое зло, Тиштрийя должна предоставить требуемый потоп; в древнем Вавилоне Сириус иногда включался на видном месте в список планет. Тем не менее, в Римской империи того периода “Seirida” почти наверняка обозначало египетскую культуру.
Например, в одной египетской надписи дом Исиды назван прямо “Seirias gē” (gē = земля), тогда как саму Исиду иногда связывали с Нилом как “Neilōtis” или “Seirias” (женская
форма Seirios), тогда как Нил в контексте назывался “Seirios” (См. Manetho, with an English
translation by W.G. Waddell, Harvard, 1964, Appendix One, Pseudo-Manetho, 208n1, цит.
Richard Reitzenstein, Poimandres, Leipzig, Teubner, 1904, 183).

21

Два
«Сифиане» в Египте?
Читателей может удивить то, что мы понятия не имеем, где именно, по
мнению авторов Бытия (или самого Иосифа) жили допотопные лидеры
человеческого рода. Сотворённый мир, по крайней мере, каким его знали
люди древности, был, так сказать, у них в руках, и Иосиф полагал, что, когда
появился Сиф, не было места под названием Египет, да и самой Иудеи, если
уж на то пошло. Согласно Моисею (предполагаемому автору книги Бытия),
географически рассеянное население мира, изначально разделявшее один
язык и веру, произошло от детей Ноя, Хама, Сима и Иафета. Конечно, Иосиф знал, что «Земля обетованная» не имела смысла, пока не была обещана
Аврааму. Следуя книге Бытия, Иосиф поместил Авраама в северную Месопотамию (анахронично описанную как «Халдея»), на стороне Евфрата, неподалёку от Харрана или Падан-Арама, где-то в месте под названием «Ур»,
которое, как я сильно подозреваю, указывает на регион Урарту, библейский
«Арарат» на нынешней турецко-сирийско-иранской границе. Как и цари
Митанни, правившие Урарту до ассирийского вторжения в XIII в. до н. э.,
Авраам тоже пользовался важными связями (возможно, дипломатическими
или военными) с царским домом Египта, близко зная фараона.
Возможно, Иосиф знал о египетском поверье, укоренённом к югу от
Египта, в царстве Куш, что жизнь впервые появилась у Джебель-Баркала
(«Священная скала» на арабском), возле столицы Куша Напаты (теперь
Карима, Судан), где до сих пор стоят развалины храма Амона, и была возведена стела в память о победе кушского царя Пи над Египтом в годы своего правления (744–714 гг. до н. э.; эта стела теперь в Каире). Я думаю, что
Иосиф испытывал некоторое неудобство, отвергая знакомые римлянам по
Тимею египетские притязания на то, что в Египте хранятся самые древние
записи, поскольку он избежал (благодаря божественно предписанным разливам Нила) многих потопов, периодически уничтожавших народы долин и
гор в других местах в разное время. Около 360 г. до н. э. египетский жрец у
Платона говорит это Солону, гостю из Греции:
Положим, у этого сказания облик мифа, но в нем содержится и
правда: в самом деле, тела, вращающиеся по небосводу вокруг Зем22

ли, отклоняются от своих путей, и потому через известные промежутки времени все на Земле гибнет от великого пожара. В такие
времена обитатели гор и возвышенных либо сухих мест подвержены более полному истреблению, нежели те, кто живет возле рек или
моря; а потому постоянный наш благодетель Нил избавляет нас и от
этой беды, разливаясь. Когда же боги, творя над Землей очищение,
затопляют ее водами, уцелеть могут волопасы и скотоводы в горах,
между тем как обитатели ваших городов оказываются унесены потоками в море, но в нашей стране вода ни в такое время, ни в какое-либо иное не падает на поля сверху, а, напротив, по природе своей
поднимается снизу. По этой причине сохраняющиеся у нас предания древнее всех.7
Египетский статус в вопросах древности хорошо засвидетельствован, и
сам Иосиф был вынужден часто обращаться к египетским историческим записям за полезным материалом. Например, главным источником его работы Против Апиона был некий «Манефон», уроженец Себеннита в Дельте
Нила, описанный в приписываемой ему Книге Сотис, как «верховный жрец
и писец святилищ Египта ... обитающий в Гелиополе», городе Ра.8 Очевидно, он жил в III столетии до н.э., во время правления Птолемея II Филадельфа (282–229 гг. до н. э.), и по заимствованиям Иосифа заметно, что он
знал больше работ Манефона, чем дошло до наших дней.9 У нас есть только
выдержки из сочинений, приписываемых Манефону, в произведениях других авторов: упоминания у историка и географа Юлия Африкана (160–240
гг. н.э.), о которых сообщает христианский епископ Евсевий (263–339 гг.
н.э.), и цитаты из утраченных работ Евсевия и других, составленные в форме компендиума (Хронография) палестинского монаха и хрониста Георгия
Синкелла10 (ум. 810 г. н. э.). Получив церковный пост в Константинополе
в византийский период, Синкелл своей преданностью к чтению и сочини7
[Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3 // Философское наследие, т. 117. РАН,
Институт философии. М.: Мысль, 1994. Перевод С.С. Аверинцева– прим. перев.]
8
Copenhaver, Hermetica, xv.
9
См. Против Апиона, книга 1, 14, где «Манефон» отождествляет евреев с «гиксосами», «царями-пастухами», построившими Аварис и временно властвовавшими над
Египтом, позже изгнанными царём Аменофисом.
10 Его титул, латинизированный как “Syncellus” происходит от греческого «сокелейник», так назывался церковный чин доверенного лица и советника епископа в православной церкви.

23

Рис. 2.1. Джебель-Баркал, столпы Хатхор, храм Мут.
24

Рис. 2.2. Джебель-Баркал (Священная скала), фото Ласси Ху.

Рис. 2.3. Пирамиды Джебель-Баркала.
25

тельству оставил нам утраченную в остальном историю.
То, что Синкелл взял из работ Манефона, напрямую опирается на попытки найти источник и, возможно, оригинальный контекст якобы сохранившегося, согласно Иосифу, столпа мудрости. Однако, остаётся важная проблема. Хотя у нас есть соответствующие отрывки, взятые из крупной работы
Манефона (Aegyptiaca), написанной, чтобы впечатлить греков древностью
Египта, и короткая работа о профетической системе датировки, основанной на египетских династиях (Книга Сотис), выдержки из первой работы
сильно разнятся в деталях, тогда как Книга Сотис содержит множество записей о династиях фараонов, отличающихся от источников Aegyptiaca. Это
заставляет нас предположить, что Книга Сотис была более поздней работой,
во всяком случае, позже Иосифа. Она могла быть подделана более поздними
источниками с использованием имени Манефона для придания фиктивной
авторитетности подделке и пропаганде. Большинство учёных признаёт, что
письмо Манефона Птолемею II Филадельфу, упоминающее Книгу Сотис,
было не работой Манефона, несмотря на его важность для нашего исследования. К сожалению, мы не можем вернуться назад во времени, чтобы проверить, какие другие источники были доступны неизвестным манипуляторам репутации Манефона.
Тем не менее, давайте послушаем, как Георгий Синкелл знакомит нас с
Манефоном:
Остаётся сделать краткие выдержки о династиях Египта из работ
Манефона из Себеннита. Во времена Птолемея Филадельфа он был
назначен верховным жрецом языческих храмов Египта, и [Внимание!] писал по надписям в Сириадской земле [мой курсив; по-гречески стоит “en tēi Sēriadikēi gēi”], восходящих, говорит он, к священному языку и святым буквам Тота, первого Гермеса, и переведённым
после Потопа ... на иероглифические символы. Когда работа была
составлена в книги Агатодаймоном, сыном второго Гермеса [Гермеса Трисмегиста] и отцом Тата, в храмовых святилищах Египта, Манефон посвятил её упомянутому царю Птолемею II Филадельфу в
своей Книге Сотис в следующих выражениях: Письмо Манефона из
Себеннита Птолемею Филадельфу:
«Великому царю Птолемею Филадельфу Августу.11 Приветствия
11 «Август» — по-гречески sebastos — было анахроничным титулом для предполагаемого периода составления письма.

26

моему повелителю Птолемею от Манефона, верховного жреца и
писца святилищ Египта, родившегося в Себенните и обитающего
в Гелиополе. Долг мой, всемогущий царь, размышлять о всех таких
вопросах, которые ты хотел бы исследовать. Так что, поскольку ты
исследуешь будущее вселенной, повинуясь твоему распоряжению,
я поднесу тебе Священные Книги, которые я изучил, написанные
твоим предком, Гермесом Трисмегистом. Прощай, я молюсь, мой
царь-повелитель».
Таково его описание перевода книг, написанных вторым Гермесом. После этого Манефон рассказывает также о пяти египетских
племенах, составивших тридцать династий. ...12
Очевидно, что Синкелл получил свои основные сведения о «втором Гермесе» (Трисмегисте) и его родственниках Агатодаймоне, Тате, допотопном
божестве Тоте не из подделанного (предположительно) письма, и не из Книги Сотис, следующей далее. Если эти сведения были изначально египетскими или взяты у самого Манефона до Иосифа или в его время, мы должны задать вопрос: было ли описание сифианского столпа у Иосифа еврейской версией
греко-египетской легенды об иероглифических надписях Тота, составленных до
Потопа, и после записанных «вторым Гермесом»? Кто у кого позаимствовал
основную историю? Объединяет ли сифианская история Иосифа Сифа или
потомков Сифа с Тотом (а библейского Еноха — со «вторым Гермесом»,
Гермесом Трисмегистом), или же египтяне создали собственную версию из
еврейского мифа (или даже чтобы ему противостоять) с Тотом и Гермесом
Трисмегистом как египетскими героями, прародителями цивилизации? Эта
проблема крайне важна для нашего вопроса.
Соревновательный сценарий вероятен. В первом столетии и, предположительно, даже ещё раньше существовало агрессивное соревнование между притязаниями евреев на древность и превосходством египетской истории и религии, которое, без сомнения, подкреплялось переводом еврейских
писаний на греческий в Египте примерно в то время, когда Книга Сотис
и Aegyptica были якобы составлены Манефоном, очевидно, в Гелиополе.
Местное название храмового комплекса Гелиополя, кстати, было Íwnw, что
значит... «Столпы». Возможно, здесь истоки идеи о сохранившемся столпе
Иосифа в земле «Сириадской».
12

Manetho, 208-11.

27

Замечание о том, что Иосиф не знал о родственной истории о Тоте или
Гермесе Трисмегисте, когда писал о сифианской стеле, можно сделать, опираясь на два главных момента. Во-первых, мы не можем быть уверены, что
источник «манефоновского» рассказа о Тоте и Гермесе у Синкелла был доступен или вообще написан, когда Иосиф составлял свою историю (Иосиф
не упоминает о ней в работе Против Апиона). Во-вторых, наименее двусмысленное сохранившееся свидетельство истории о столпах Гермеса появляется после Иосифа, когда во II или III веках нашей эры (хотя некоторые
учёные допускают более раннюю дату, восходящую к египтянам до I в. н. э.)
в Египте появилась важная серия философских и религиозных трактатов,
которые, благодаря своему духовно освободительному гнозису (знанию)
были приписаны Гермесу Трисмегисту, сопровождаемому Агатодаймоном,
Татом, Асклепием и царём Аммоном. «Герметический» трактат под названием Korē Kosmou описывает Гермеса, создающего скрижали, из которых
были составлены герметические книги. Возможно, что список герметических участников у Синкелла появился после Иосифа и сам был смешан с
идеей о допотопном сохранении знания, позаимствованной у Иосифа, но мы
просто не можем быть уверены, как бы это ни раздражало наши порядочные умы. Эх, вот бы машину времени!
В пользу первенства истории Манефона (до-иосифовой истории о столпах) мы знаем, что бог Гермес носил эпитет «трижды великий» уже в июне
172 г. до н.э., и этот титул был найден на остраконах, обнаруженных в шестидесятых годах в Саккаре. Он связан с управлением культом ибиса в мемфисском некрополе, недалеко от Гелиополя. Он был записан служителем
культа Гором из Теменеси, сыном Харенджотефа, последователем Тота, из
нома (административной единицы) Себеннит. Согласно Архиву Гора Джона Рея [ John Ray, Archive of Hor (1976)], Гор называет Гермеса простонародными терминами, переданными на греческом на другом остраконе как
megistou kai megistou theou megalou Hermou, «великий и великий, великий бог
Гермес» (Гермес — это греческое имя египетского бога Тота, создателя, по
мнению египтян, письма, магии и других тайн).13
Что до египетско-еврейского соревнования, то сам Иосиф вступил в
схватку, защищая еврейскую историю и правоту, нападая на наследие Апиона. Апион (20 г. до н. э. – 45 г. н. э.), эллинизировавшийся египетский грамматик, использовавший сочинения, приписываемые Манефону, чтобы под13

Manetho, Appendix One, Pseudo-Manetho, 208n1.

28

крепить египетские притязания на величайшую древность, грубо очернял
еврейские претензии, подпитывая конфликт, распалявший анти-еврейские
настроения в Риме. Император Клавдий между 41 и 53 гг. изгонит евреев
из Рима, якобы за мессианскую агитацию, тогда как предшественник Клавдия Тиберий изгнал египетских ритуалистов из Рима, как и, впрочем, евреев. Например, упоминание у «Манефона» о том, что евреи произошли
от «прокажённых», также подталкивало Иосифа к нападкам на некоторые
аспекты исторической работы Манефона (а именно, Против Апиона, кн. 1,
27, где Манефон обвиняется в «очевидной лжи»). В этом контексте работы, приписанные Манефону, имели пропагандистскую ценность и могли
подвергаться вмешательству с соответствующей целью, и это может частью
объяснить разницу в деталях различных источниках Манефона (или псевдо-Манефона). Такой конфликт только запутывает всё ещё больше.
Если Иосиф действительно знал историю о допотопном Тоте, записывающем мудрость иероглифами, которая после Потопа была перенесена из
надписей в книги Гермеса Трисмегиста, тогда почти наверняка Иосиф решил бы, что египетское описание не только подрывало еврейские традиции,
но и по духу и букве было противно этим традициям, причём самым вредоносным образом. Это включало бы в себя благочестивое описание сифианской науки в книге Бытия, издревле переданной, как полагал Иосиф, Моисею, тому преданному истине Моисею, который сам спасся из двуличной
земли почитателей Сириуса по указанию божественной силы (Исход). В
самом деле, такой сценарий вполне мог объяснить довольно смутную манеру, в которой Иосиф пишет о «потомках Сифа», отличившихся открытием
астрономии, на каковую притязали египтяне со своим Тотом-Гермесом. Это
также может объяснить, почему Иосиф указывает местонахождение столпа
в «земле Сириадской», так что подлинная фраза, вполне возможно, изначально была взята из работ, приписываемых Манефону, которые окольными
путями добрались до времени Георгия Синкелла. Следует также понять, что
само существование «Египта» Иосиф должен был рассматривать как после-потопное, так как его население произошло от Ноя, а язык появился уже
после строительства Вавилонской башни в земле Сеннаар (Быт. 11:1-9).
История о столпах, конечно, не появилась в книге Бытия, так что даже
если Иосиф действительно нашёл её следы в египетском источнике, для
него было бы логично, так сказать, «перевести её обратно» в подлинную,
по его мнению, обстановку среди потомков Адама, избавив от идолопоклоннического списка богов и «духов мёртвых» Манефона, которые, со29

гласно египетскому описанию, некогда правили Египтом, а после — через
якобы божественных фараонов, чисто человеческие недостатки которых (а
также их опора на еврейскую мудрость в лице Иосифа и Моисея) навлекли на них насмешки в еврейском Писании. Иными словами, если Иосиф
рассматривал «Тота» как прародителя мудрости, он наверняка думал бы
о «Сифе» или его просвещённом потомстве, ведь Иосиф знал о попытках
евреев (включая его самого) использовать египетские записи, чтобы расширить и всесторонне подкрепить еврейскую историю. В самом деле, с той же
целью рассказ «Манефона» о Гермесе Трисмегисте у Синкелла использовался христианскими хронистами, чтобы датировать Ноев потоп в связи с
египетской династической историей, извлечённой из Aegyptica Манефона.
Вероятно, Иосиф считал астрономов-сифиан существами, которых египетские жрецы, возможно, путали с богами (или так исказили их облик), и
среди них был Тот. Иосиф никогда бы не стал придерживаться обратного
предположения, которое для многочисленных комментаторов нашего времени кажется самым привлекательным: древнеегипетская наука значительно более очевидна для нашего восприятия, чем сифианская наука у Иосифа.
История Иосифа, среди прочего, должна была исправить то, что он считал
былыми ложными представлениями; она опиралась, по мнению Иосифа, на
авторитет праведного законодателя Моисея, слуги единственного истинного Бога, который оправдывал существование еврейского народа. И если
этот момент недостаточно выразителен, стоит лишь обратиться к поразительному описанию Иосифом связей Авраама с Египтом в книге 1, главе 8
Древностей, чтобы ясно увидеть его позицию:
Затем он преподал им арифметику и сообщил сведения об астрономии, в которых египтяне до прибытия Авраама были совершенно
несведущи. Таким образом, эти науки перешли от халдеев в Египет,
а оттуда уже и к грекам.14
И к грекам — это ведь включает и римлян! Иными словами, любая надпись, стела или текст об астрономии и арифметике, встречающиеся в Египте, должны быть обязаны своим существованием визиту патриарха Авраама
в Египет со своей прекрасной женой Сарой, которую особенно домогался
фараон, но не смог ею завладеть. Если древний столп почитался за нанесённую на него мудрость в «Сириаде» (а на такую честь, вероятно, было много
14
рев.]

[Иосиф Флавий, Иудейские древности, М.: Ладомир, 2002, стр. 53 — прим. пе-

30

претендентов), тогда, по мнению, Иосифа, перед нами наследие изобретательного рода Сифа, присовокуплённого к первому Адаму и благословлённого Богом: пример всем, кто впоследствии отошёл от истинной религии
и науки, ведь, согласно еврейским традициям, египтяне, как и все язычники, были враждебны евреям, потому что в древности отклонились от пути,
предписанного тем, кто «ходит перед Богом», из которых самым замечательным, сообщает нам книга Бытия, был Енох, к каковому мы теперь и обратимся, чтобы узнать, почему допотопные столпы в разное время носили
его имя, и почему это оказалось одним из самых важных среди известных
нам смешений кросс-культурной идентичности, оказавшим значительное
влияние на последующую религию и науку, вплоть до наших собственных
тревог и забот.

31

Три
Енох и Гермес
Стражи истины
Самое первое упоминание о пра-пра-пра-правнуке Адама, Енохе, мы
встречаем в книге Бытия, глава 5, где описана сифианская родословная
вплоть до времени выживших после потопа. Поскольку книга была составлена в VI или V столетии до н.э., мы не можем определить, откуда взяты данные о родословной Адама. Имя Еноха на иврите ‫חנוך‬, то есть хет, нун, вав,
каф, что английском даёт звуки вроде ChNOK, где звук “Ch” выдыхается из
глубины горла. Как считается, имя означает «преданный» или даже «посвящённый» в смысле подготовки. Согласно книге Бытия, Енох разделял
это имя с сыном порочного Каина, хотя почему это так, вероятно, останется
неизвестным. Во всяком случае, можно сказать, что носитель этого имени
был человек со своей миссией.
Сифианская родословная вплоть до Ноя такова (я добавил в скобках количество прожитых лет): Адам (800), Сиф (912), Енос (905), Каинан (910),
Малелеил (895), Иаред (962), Енох (365), Мафусал (969), Ламех (777) и
Ной (950). Прежде всего, мы замечаем, что пребывание Еноха на земле составляет всего 365 лет. Затем, запись о Енохе в Быт. 5:22-24 содержит биографические сведения, которых у его родни не было:
И ходил Енох пред Богом, по рождении Мафусала, триста лет и
родил сынов и дочерей. Всех же дней Еноха было триста шестьдесят
пять лет. И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог
взял его [курсив мой].
Последующая еврейская традиция понимала последнюю строку (если
кто ещё не догадался) в том смысле, что Енох не умер в обычном смысле, напротив, он был так близок к Богу («ходил перед Богом»), что в относительно юном возрасте в 365 лет был взят с земли и перенесён прямо в вечную
жизнь. Можно вспомнить поговорку, что любимцы богов рано умирают, но
Енох, видимо, не умер. Прежде чем мы опишем аспекты поразительной литературы, которые повлекли за собой «особые отношения» с Богом для
32

него, а также для ангелов и человечества, стоит отметить, что время пребывания Еноха на земле может не просто отражать тот факт, что он был «взят
молодым», но вполне может подразумевать некую связь с той мудростью,
что Иосиф относит к «потомкам Сифа».
Триста шестьдесят пять — это, конечно, число дней в солнечном году, и
мы знаем, что люди, впоследствии почитавшие традиции Еноха, страстно
настаивали на превосходстве солнечного года над лунным. Поразительное
количество енохианских фрагментов (из Книги Еноха и других родственных работ) было обнаружено на арамейском среди так называемых Свитков
Мёртвого моря (преимущественно II–I вв. до н. э.), некогда сохранённых
группой или группами, считавшими соблюдение солнечного года своим религиозным долгом. Фарисеи времён Иисуса были не менее твёрдо уверены,
что именно лунный год заслужил божественное одобрение.
Книга Еноха специально признаёт солнечный отсчёт за божественный. В
самом деле, она содержит «Книгу небесных светил» (главы 72–82), в деталях приводящую связь солнца с нашими земными днями. Её описание луны
подчёркивает «утрату дней» при лунном отсчёте, в то же время выделяя
солнечный год за его долгое постоянство дней. Точный солнечный год в ней
рассчитывается, что интересно, в 364 дня.15 Именно на такую «астрономическую мудрость» Иосиф, вероятно, ссылался, когда говорил о записи на
допотопной стеле.
Был ли египетский аспект в проблеме датировки?
Был. Мы упоминали Книгу Сотис, приписанную Манефону. Это работа
также известна как «Цикл Сотис», потому что её описание драматичных
событий, случающихся в череде египетских династий, отражает систему датирования «цикла Сотис». Этот цикл связан с периодом в 1461 календарный год по 365 дней каждый. В ходе этого цикла (также известного как «каникулярный период», что указывает на Сириус) 365-дневный год «теряет»
достаточно времени, чтобы следующий год начался с гелиакического восхода Сириуса. Сотический год тогда оказывается временем, которое требу15 Потому что она начинает год в первый день недели, с 31-дневным месяцем в конце каждого из четырёх времён года, в оставшиеся месяца — по 30 дней, что даёт восемь
месяцев из 240 дней и четыре месяца по 31 день, и в сумме получается 354 дня. Чтобы
«работал» наш 365-дневный календарь, нужно добавлять один день каждые четыре года
(високосный год), потому что наш солнечный год в точности равен 365, 2422 дня, так
что, календарно лишая себя четверти дня каждый год, мы, так сказать, «добавляем» день
назад каждые четыре года.

33

ется Сириусу, чтобы вернуться в то же положение относительно солнца. В
датировке начала года гелиакическим восходом «Сотис», то есть Сириуса
(или Сопду16), поразительно то, что она даёт то же число дней (365), что и
солнечный год, и почти так же, как в солнечном году, есть смещение на один
день каждые четыре года (сотический год примерно на минуту длиннее солнечного года). Космическое взаимодействие солнца и Сириуса считалось
крайне значимым для египетской астрономии (тогда религия и наука были
едины), даже хотя египтяне добавили високосные года только в 22 г. до н. э.,
ведь их система была так консервативно привязана к календарному году из
освящённых веками 365 дней, от восхода до восхода солнца.
Итак, книга Еноха ещё была распространена, когда Иосиф получал образование (в 40-е и 50-е годы н. э.), хотя есть вероятность, что он её остерегался из-за мессианского, апокалиптического содержания и бескомпромиссного утверждения о падении «властителей со своих мест» в силу прямого
вмешательства ангелов Божиих в мировые дела для заступничества за праведных. С другой стороны, мы знаем, что Иосиф почитал мистиков-ессеев,
и Енох мог быть им дорог, ведь Иосиф упоминает, что у ессеев были книги
об «ангелах». Конечно, найди на него такой стих, он многое нашёл бы в ней
(если бы счёл её содержание подлинным), что подкрепило бы астрономическое наследие потомков Сифа, хотя её содержание вполне могло здорово
напугать предполагаемую аудиторию Иосифа, прочти язычники саму Книгу Еноха.
В главе 75 книги ангел Уриэль показывает обретающемуся на небесах
Еноху, как создаются четыре прибавленных дня (четыре маркера смены
времён года в месяцах по тридцать один день в системе Еноха) при помощи
«голов тысяч», правящих звёздами, и как они связаны с установлением времён года (стих 7), и «выход» звёзд «соответствует их числу». Енох наблюдает некий небесный компьютер, полный поразительных энергий, выраженных на визионерском языке. Что удивительно, глава заканчивается (стихи
8–9), возможно, поразительным упоминанием Сириуса, ярчайшей звезды
на небесах (если, конечно, не имеется в виду Солнце):
И увидел я колесницы на небесах, скачущие по миру, над теми
вратами, в которых обращаются звёзды, которые никогда не захо16 Имя богини означает «острая» или, буквально, «треугольник», что может указывать на поразительный Зимний Треугольник, звёздный треугольник, образованный Бетельгейзе в Орионе, Проционом в Малом Псе и Сириусом в Большом Псе.

34

дят. И одна больше всех остальных, и она проходит по всему миру
[курсив мой].
Следует отметить, что в еврейской Библии нет специального слова для
звезды Сириус. Возможно, «она» слишком сильно ассоциировалась египетским пантеоном. Если традиция солнечного года, в первом столетии связанная с партиями саддукеев, происходила, в конечном счёте, из египетских
источников, такое происхождение могло объяснить гипотетическое нежелание придавать значение Сириусу, или наоборот. Следует также отметить,
что, как и святой Павел, Иосиф имел фарисейское образование, и его тоже
могли научить сопротивлению солнечному календарю, так что Книга Еноха
показалась бы ему нечестивой. Как бы то ни было, в Книге Еноха звезда, что
«больше всех остальных», похоже, имеет соответственно огромное влияние на мир, хотя и не такое большое, как солнце.
Итак, Книга Еноха не содержит прямого упоминания о том, что Енох ответственен за допотопную стелу, построенную, чтобы выдержать потопы
из воды и огня. Однако, многое в ней может подтвердить (и подтверждает)
идею о Енохе, создающем монументы астрономическому знанию.
Глава 81 в Книге Еноха указывает, что Енох получает многие знания о небесных светилах из «небесных скрижалей». Они расположены в небесных
мирах, не на земле, и, хотя это несомненно напоминает об истории Иосифа, есть ещё более сильная параллель с египетской историей, рассказанной
Синкеллом о Тоте и Гермесе Трисмегисте, которую тот приписывает Манефону. Глава 81:1-3 Книги Еноха начинается так:
И сказал он [Уриэль] мне:
«Посмотри, Енох, на эти небесные скрижали,
И прочти, что написано на них,
И отметь каждый отдельный факт».
И увидел я небесные скрижали, и прочел все, написанное (на них), и
уразумел все, и прочел книгу всех деяний человечества, и всех детей
плотских, которые будут на земле в самые отдаленные поколения.
Восславив Господа, Енох был перенесён на землю «семью святыми» со
словами: «Сообщи всё своему сыну Мафусаилу, и покажи всем своим детям,
что нет плоти, праведной перед Господом, ибо Он их Творец. На один год
мы оставим тебя с сыном, пока ты не отдашь свои (последние) распоряжения, чтобы ты научил своих детей и записал [их] для них, и свидетельствовал
35

перед своими детьми; и на второй год они заберут тебя от них».
Глава 82:1-3 начинается с обращения Еноха к своему сыну Мафусаилу:
Вот, сын мой Мафусаил, все вещи, что я пересказываю тебе и записываю для тебя, и я раскрыл тебе всё и дал книги обо всём этом:
так сохрани, сын мой Мафусаил, книги, [написанные] рукой отца, и
передай их поколениям земным.
Я дал Мудрость тебе и твоим детям. [И твои дети, что будут у
тебя], они могут передать её своим детям из рода в род. Эта мудрость
превосходит их разум. И понимающие её не спят, но слушают, чтобы научиться этой мудрости. И она удовлетворит слушающих лучше
доброго хлеба.
Итак, увидев эти небесные скрижали. Енох-писец записывает в книги
увиденное, чтобы это знание спасло тех, кто ему научится и будет держаться
благочестивого знания, чтобы избежать худшего из неизбежных наказаний
для нечестивых.17 Итак, это, без сомнения, указывает на первый случай потопа, посланного Богом в книге Бытия, но также означает суд, который был
неизбежен, по мнению авторов, когда появилась первая книга.18
Это сочетание прочтения священных скрижалей, за которым следует обязательство написать книги, почти точно отражает описание Синкелла, приписываемое Манефону, о божественном Тоте, записывающем космическое
знание в египетских храмах, позже перенесённое в книги Трижды Великим
Гермесом («вторым Гермесом») после Потопа.19 В самом деле, мы снова
17	Апокрифический еврейский текст Книги Юбилеев (ок. 160–150 гг. до н. э., копия, найденная в Кумране, датируется ок. 100 г. до н. э.), возможно, опираясь на Книгу
Еноха или похожую текстовую традицию, утверждает, что именно Енох изобрёл письмо
(отметим, что в египетской мифологии это изобретение принадлежало Тоту-Гермесу):
«и он [Иаред] нарек ему имя Енох. Он был первый из сынов человеческих, рожденных
на земле, который научился письму, и знанию, и мудрости; и он описал знамения неба по
порядку их месяцев в книге, чтобы сыны человеческие могли знать время годов в порядке
их отдельных месяцев. Он прежде всех записал свидетельство, и дал сынам человеческим
свидетельство о родах земли» (Книга Юбилеев, 4:17-18 [здесь по изд. Ветхозаветные
апокрифы, Спб: Амфора, 2009, пер. А.В. Смирнова, стр. 134 – прим. перев.]).
18 Некоторые части, особенно главы 12–36, могли появиться уже в III в. до н. э., но
из оставшихся большинство, скорее всего, было составлено между II и I столетиями до
н.э., с возможными добавлениями в начале I в. н.э.
19 Сирийский неоплатоник Ямвлих в своей работе De mysteriis (8.1.260-1; ок. 300 г.
н. э.) записывает, что Гермес написал 20000 книг или, «согласно Манефону», 36555. Ко

36

сталкиваемся с вопросом: если, в самом деле, было «заимствование» истории из одной работы в другую, кто у кого позаимствовал? Ведь хотя возможно, что Иосиф мог знать о египетской версии истории о создании стелы или
«записывании в книгу», столь же возможно, что предприимчивые греко-египтяне взяли удобные фрагменты из истории Еноха и «герметизировали»
её структуру откровения в более прохладные, более платоновские оазисы,
избавившись от непостижимой еврейской апокалиптики (греческие фрагменты Еноха были найдены в Египте). Подобное в контексте культурного
соревнования и кросс-культурного синкретизма греческого Египта едва
ли невозможно, и почти несомненно, что отчётливые отзвуки книги Бытия
узнаются в «Поймандре», первом трактате герметического философского
корпуса, обычно датируемом сильно позже Книги Еноха и Иосифа.
О влиянии Еноха на герметическую мифологию (Трисмегиста), я думаю,
раньше не подозревали, но оно может оказаться значимым ключом к пониманию одного из мотивов для составления, по крайней мере, некоторых
трактатов.
И этот вопрос весьма естественно приводит нас к одной из загадок истории: как получилось так, что к IX веку нашей эры Гермес и библейский и
вне-библейский Енох стали считаться одной фигурой, для которой написание допотопной или первичной священной мудрости было ключевым элементом его (или их) функции.

По следам мифа
Возможно, самое раннее свидетельство наложения Гермеса и Еноха появляется в работе египетского алхимика Зосимы из Панополя. Обитая в
Ахмиме (египетский Апу, или Хент-Мин — греческий Пан — и греческий
Хеммис) в Верхнем Египте в конце III — начале IV столетий, Зосима находился на «гностической территории». В самом деле, раскапывая Ахмим в
1886 году, Урбан Буриан достал из могилы монаха греческую рукопись IV
века «Книги Стражей» из Книги Еноха, наряду с двумя рукописными апокрифами VIII и IX веков: Евангелие от Петра и Апокалипсис Петра.
времени Ямвлиха тексты, приписываемые Гермесу, о духовной философии, астрологии,
алхимии и магии могли исчисляться лишь десятками, хотя влияние их было значительным.

37

Рис. 3.1. Рукопись Евангелия
от Петра VIII и IX веков,
найденная в Ахмиме в 1886 г.

Зосима увлекался герметическими философскими трактатами, особенно
Corpus Hermeticum IV. Этот трактат дал Зосиме гностические духовные обоснования его практической в остальном алхимии. Мы снова обязаны собранию Георгия Синкелла за сохранение этого фрагмента из девятой книги Зосимы (восьмой по сирийской традиции),20 называемой Imouth,21 где Зосима
пишет даме Феозве, возможно, алхимику-ученице:
Святые Писания, то есть книги, говорят, моя госпожа, что есть род
демонов, пользующихся женщинами. Гермес тоже упоминает это в
своей Physika, и почти каждый трактат, доступный и эзотерический,
тоже об этом упоминает. Потому древние и божественные писания
говорят, что некие ангелы восхотели женщин и, спустившись, научили их всем тайнам природы. По этой причине они отпали от благодати, говорит он [Гермес?], и остались вне небес, потому что учили
человечество всему порочному и ничему, идущему на благо души. Те
же писания говорят, что от них родились исполины. Так что именно
им принадлежит первое учение об этих искусствах [Chemeu]. Они
называли эту книгу Chēmeu, откуда происходит также искусство, называемое Алхимией [а именно, chēmeia] и так далее.22
20 Martelli, “The Alchemical Art of Dyeing,” 11n30.
21 Это название в герметическом трактате Korē Kosmou указывает на Асклепия, ученика Гермеса.
22 Martelli, “The Alchemical Art of Dyeing,” 10–11.

38

Контекст таков, что алхимик показывает Феозве, как знание техник покраски, столь важное для богатства Египта, включает в себя деяния демонов, ведь её тайны требуют астрологии, чтобы установить точное время
для проведения операции (Панополь изготавливал тонкие ткани). Потому
Зосима упоминает демонов и ангелов (бессистемно), которые принесли
знание, иначе недоступное. Это знание, хотя и двусмысленного происхождения, включало в себя алхимию, и, приходя свыше, требовало возвышения
ума, чтобы им пользоваться должным образом, а иначе могла последовать
гибель; алхимические процессы следовало держать в тайне. Главным источником истории Зосимы почти наверняка было описание Стражей в Книге
Еноха, приносящих опасно продвинутые науки человечеству, желая в обмен человеческих женщин. Зосима считает описание книги «святым писанием», и её содержание он также узнал в приписываемом Гермесу Трисмегисту трактате под названием Physika. К концу III века (по меньшей мере)
никто уже не мог сказать наверняка, кто участвовал в основной истории о
сохранении допотопного знания, принесённого с небес — еврейский Енох
или египетский Гермес.
Учитывая энергию, потраченную на мифы о Енохе и Гермесе Трисмегисте в поздней античности, наблюдая, что их функции в роли божественного писца и всеведающего посвятителя в тайны науки и духовного спасения
практически идентичны, не стоит удивляться, что к IX веку, спустя долгое
время после падения Египта перед исламскими завоевателями, «сабеи»
Харрана, считавшие Гермеса своим пророком, а его сочинения своими писаниями, полагали Гермеса и Еноха одним и тем же лицом. Отождествив
Агатодаймона с Сифом, они далее смешали Гермеса и Еноха с «Идрисом»
Корана, тем самым сделав свои верования терпимыми для ислама, допускавшего только веру в единого Бога и грядущий суд.
Самый блестящий астролог багдадского двора Аббасидов, Абу Машар
Джафар ибн Мухаммад ибн Ума аль-Балхи (787–886) подтверждает это,
отождествляя «харранского» мудреца Гермеса не только с Енохом, но и с
иранским «Адамом», Гайомартом. Абу Машар заявляет в своей Книге тысяч:
Имя Гермеса — это титул, как цезарь или хосрой. Его первый носитель, живший до Потопа, был тем, кого персы называют Хушанг,
внук Гайомарта [Кайюмарта], персидского Адама; и евреи называют его Ханух [Ухнух, т.е. Енох], а на арабском его имя Идрис. Хар39

ранцы призывают его мудрость [объявляют его пророком].23
Через несколько столетий андалузский судья Саид аль-Андалуси (1029–
1070), писавший о народах, уважающих учёность, в своей книге Табакат
аль-Умам («Категории народов», 39.7-16), цитировал Абу Машара: «Этот
Гермес, называемый евреями Енохом ... был первым, предсказавшим Потоп,
ожидающим посланную небом катастрофу, пришедшую на землю в форме
огня или воды. С учётом этого и в страхе, что наука и искусства исчезнут, он
создал храмы и пирамиды Верхнего Египта».
Очевидное указание на Еноха как создателя допотопных столпов или
стел очевидно в Palaea Historica, собрании текстов о еврейской Библии, сохранившихся с до-христианских времён и из христианских апокрифов:
О Енохе. Енох родился и стал хорошим и благочестивым человеком, исполнявшим волю Бога и не поддававшимся советам исполинов. Ибо были исполины (на земле) в то время. И Енох был перенесён (на небеса) по указанию Бога, и никто не видел [как] его
исчезновение [случилось].
О Ное. Во дни, когда исполины были вокруг и не хотели славить
Бога, родился человек, имя которого было Ной, и был он благочестив и богобоязнен и, как Енох, не поддавался советам исполинов.
…
... Когда исполины услышали, что праведный Ной строит ковчег
для Потопа, они смеялись над ним. Но Енох, ещё живой, тоже говорил исполинам, что земля будет уничтожена огнём или водой. И
праведный Енох только сидел и записывал на мраморных (скрижалях) и кирпичах могучие труды Бога, свершившиеся от начала. Ибо
он говорил: «Если земля будет уничтожена огнём, кирпичи сохранятся как напоминание [тем, кто придёт после] о могучих трудах
Бога, случившихся от начала; и, если земля будет уничтожена водой,
сохранялись мраморные скрижали». И Енох предупреждал исполи23 Pingree, The Thousands of Abu Ma‘shar, 14–15. См. также прекрасное изложение
средневековых и ранних современных упоминаний Еноха и отождествления Гермеса и Идриса в Ariel Hessayon, “Og King of Bashan, Enoch and the Books of Enoch: ExtraCanonical Texts and Interpretations of Genesis 6:1-4”, ch. 1, в Scripture and Scholarschip in
Early Modern England, ed. Ariel Hessayon and Nicholas Keene, 21–24, 28, 36, 39–40. Об Абу
Машаре и харранских сабеях см. Green, The City of the Moon God: Religions Traditions of
Harran, 137.

40

нов о многих вещах, но они оставались упорными и неисправимыми и не хотели славить Творца, и вместо этого каждый [из них] шёл
своим путём плоти.24
Учёный Андрей Орлов сделал интересные наблюдения об описании Еноха в Palaea Historica:
В отличие от сифиан в описании Иосифа, Енох не пытается сохранить только одну грань допотопного знания, астрономическую
или календарную, но старается спасти всё небесное знание, как было
приказано ему Богом в некоторых енохианских описаниях. Так и во
2 Еноха25 он пишет обо всём случившемся перед ним. В отличие от
сифианского описания, Palaea не упоминает имени Адама. В сифианских историях о «двух стелах» Адам служит посредником в божественном откровении, через которого сифиане получают знание
о будущем разрушении земли. Palaea не упоминает адамическую
традицию, поскольку Енох и Ной, в отличие от сифиан, имеют прямое откровение от Бога о грядущем разрушении.26
Орлов заключает, что автор отрывка в Palaea Historica, похоже, опирается
на иные, даже соперничающие с Иосифом традиции. Однако, можно только гадать, существовали ли такие традиции, открыто связывающие Еноха с
созданием допотопного столпа, во времена Иосифа или перед ним. Как мне
кажется, такое смешение повествовательных элементов стоило ожидать за
более чем 900 лет, прошедших со времени Иосифа до периода составления
Palaea Historica.

24 Vassiliev, Anecdota Graeco-Byzantina, 196–98, цит. по Orlov, “Overshadowed by
Enoch’s Greatness,” 137–58.
25 Вторую книгу Еноха, также называемую «Славянской книгой Еноха» или «Тайнами Еноха» (иногда датируется концов первого столетия нашей эры) не следует путать
с Книгой Еноха или «1 Еноха», которую мы рассматриваем.
26 Orlov, “Overshadowed by Enoch’s Greatness,” 137–58.

41

Изумрудная скрижаль
Наконец, мы должны упомянуть прославленную «Изумрудную скрижаль Гермеса Трисмегиста». Здесь мы сталкиваемся с альтернативным мифом о надписях Гермеса, примечательным для своего периода отсутствием
явного енохианского элемента. Едва ли можно сомневаться, что эта (в нашем
контексте) поздняя алхимическая выдумка, в конечном счёте, опирается на
размышления об истории, приписываемой Манефону, о Тоте, сохранившем
важнейшее или главное знание, и Гермесе Трисмегисте, открывшем и записавшем его. Следуя, так сказать, по духовным стопам Зосимы из Панополя,
мы видим отчётливую алхимическую линию, доминирующую над более библейским и апокалиптическим сценарием суда и земного пожара. Складывается впечатление, что давно прошло ощущение катастрофы, оставившей
тайные знаки знания, некогда реального для его избранных носителей.
Очевидно, арабская по происхождению (самая ранняя версия была написана между VI и VIII вв. н.э.), она была переведена Хуго де Санталла на
латынь в XII столетии. К следующему столетию она появилась в версии
неоплатонической Secretum secretorum («Тайна тайн»), псевдоанонимно
приписываемой Аристотелю, и в этой форме сильно повлияла на средневековую и позднесредневековую алхимию, вдохновив видных натурфилософов Роджера Бэкона (1214–1292) и Альберта Великого (1200–1280). Сочинения Бэкона содержат идею о том, что Енох и Гермес были одним и тем
же лицом, хотя ко времени Бэкона сама Книга Еноха была давно утеряна,
будучи отвергнута как еврейскими, так и христианскими авторитетами, за
исключением христианской Эфиопии, где её почитали в рамках библейского канона, а для Запада она оставалась скрытой, пока шотландский масон не
привёз её в Европу в 1773 году.
Открытие изумрудной скрижали, как важнейшей алхимической тайны,
приписывается в тексте «Балинасу», отождествляемому с магом I века
Аполлонием Тианским, обнаруживающем в чертоге под статуей Гермеса в
Тиане золотой престол, на котором сидит мертвец, ещё цепляющийся за изумрудную (смарагдовую) скрижаль. Текст на скрижали в поэтической, хотя
и загадочной форму, сообщает, как можно создать «чудеса единой вещи»
при помощи понимания и направления универсального, единого принципа,
оживляющего космос: «операции солнца». Аббат Тритемий (1462–1516)
был одним из тех, кто считал, что эта загадочная формула предполагает
42

“anima mundi” или душу мира, о которой мы поговорим в своё время.
Изумрудная скрижаль считалась подготовительной ступенью для нахождения «камня философов», тайной науки трансмутации, возвращения сотворённого к творцу. Скрижаль кажется мне кратким изложением идеи о
первичном знании, которое мы исследуем в этой книге.
Из этой главы действительно можно вывести «единую вещь» (и это может быть чудо): согласно самым ярким мифам, дошедшим до нас, наука и
познание Бога некогда считались едиными — это знание столь драгоценное,
что лишь величайшие могут придумать способ его безопасного сохранения
после потопа для мира по ту сторону катастрофы.

43

Четыре
Пронизывающее
чувство утраты
Изучив свидетельства происхождения и дальнейшего развития мифа о
сифианских или «енохианских» столпах знания, нам надлежит исследовать,
что это миф может значить в современном мире.
Прежде всего следует отметить, что краткий рассказ Иосифа представляет собой первое в истории появление (хотя и в сжатом виде) того, что
стало чем-то вроде глобальной индустрии. Я, конечно, имею в виду это
околодуховное, озабоченное древней историей исследовательски-спекулятивное движение, давным-давно развернувшееся среди широкого интереса к экстраординардным знаниям об истоках цивилизации: впечатляющая
смесь духовных и духовно разочарованных инстинктов, соединившихся или
перепутавшихся с научными исследованиями, знаниями, теориями, внеземными спекуляциями и естественным любопытством. Общественный
интерес к древним историческим темам отразился в бесчисленных ярких
сенсационных ТВ-шоу и видео на YouTube, изобилующих на наших разнообразных экранах, от «Древних пришельцев» до «Тайн Стоунхенджа» и
«Пророчеств майя», тогда как идеологическая опора для многого из всего
этого — Библия — теми или иными средствами (якобы) «расшифровывается». Посреди зачастую ненаучного и часто дезинформирующего потока телевизуальных преувеличений ещё можно различить редкую вершину,
выступающую из нагромождения серьёзных документальных фильмов, исследующих археологические и исторические темы с ответственной, криминологической тщательностью, хотя всё равно с нередким негодованием на
академическую осторожность в поисках ускользающих сенсаций. Истину
приучают быть нежеланной гостьей в человеческих делах.
Например, один амбициозный веб-сайт служит флагманом для привлекательного глянцевого журнала, задуманного для обслуживания этого бурного интереса: ANCIENT ORIGINS — Reconstructing the Story of Humanity’s
Past (Древние истоки: реконструкция истории человеческого прошлого)
регулярно наполнен смесью археологических отчётов и спекулятивных
статей на такие разнообразные темы — «высокотехнологичные» устрой44

ства, использовавшиеся для переправления Сфинкс по Нилу; таинственный
мегалитический монумент в Карроумор («Невиданное в Ирландии»);
открытие древнейших буддистских свитков; химические реакции, использовавшиеся людьми 5000 лет назад для создания красящих веществ в горах
Алтая (Сибирь); 8000-летние петроглифы, обнаруженные в южно-африканском кратере; священные обряды до-колумбова народа диагита в Аргентине; происхождение Луны; бивень гигантского мамонта ледникового
периода, найденный в Мексике; боги древнего Карфагена; весталки древнего Рима; древнекитайские похоронные обряды с использованием марихуаны; затерянный город в Никарагуа, появившийся из пепла; 5500-летние
дома, найденные в Шотландии под озером; магические практики древней
Японии; громадный македонский некрополь в Эги; трофейные черепа, помогающие объяснить крушение империи майя; экстрасенсорная археология, обнаруживающая затерянные строения в Гластонбери; 40000-летний
волк времён плейстоцена обнаружен в Якутии; тайны древних финикийцев;
Маат, египетская богиня истины и справедливости; «энохианский» язык
ангелов, раскрытый Джоном Ди и Эдвардом Келли; «Мальта, скрывающая
мегалитическую тайну»; разлагающиеся тела острова Черепов в Индонезии; «Раскрыто древнее происхождение северо-американских народов»;
«Андикитирский механизм: кто разработал древнейший астрономический
компьютер?»; «Как появилась вселенная: Библия и наука, наконец, согласуются?»
Остаётся только гадать, как цивилизация справлялась раньше на археологической диете из книги Бытия, нескольких классиков и редкой хроники
национальной истории. Тем не менее, бесспорно, что сведения о древней
истории накапливаются со всё нарастающей скоростью, а соответственно
с ними расширяется список вопросов, ведущих к несколько неразумному
требованию объяснений и «ответов» (особенно при столкновении с неожиданными или таинственными объектами), так что неуверенные попытки,
выдающиеся за «решения», подпитывают вышеупомянутую индустрию.
Стоит вспомнить одно такое «объяснение» рассказа Книги Еноха о сифианах, испорченных «ангелами» (само собой, весьма популярная история в
упомянутой индустрии), а именно, для объяснения сокрушительного масштаба бед, чинимых человеком и случающихся в мире, так что для чувствительных умов античности это казалось непостижимым, было решено перенести окончательную ответственность на непредсказуемое «внеземное»
(если воспользоваться анахроничным термином) вмешательство ангелов,
45

«спускающихся» на землю со зловредными целями, включающими в себя
передачу технического или оккультного знания, прежде неведомого относительно невежественному человечеству. Схожим образом, главный конфликт евангельского Иисуса разворачивается с «Сатаной», ведь простые
люди «не знают, что делают».27
Если это неизвестно, должно быть, оно пришло Свыше — таков, похоже,
вечный человеческий инстинкт существа, не находящего места ни здесь, ни
«там», часто не представляющего, откуда оно пришло и куда идёт. «Человек», согласно книге Бытия, был создан из «красной земли» (смысл слова
Адам), но оживлён дыханием «Элохим» (буквально «боги») через ноздри:
то есть, хоть он и сделан из земли, его жизнь или дух происходят «свыше».
Хотя человек находится среди Природы, согласно мифу Бытия, он не совсем
состоит из неё, ведь он дышит и живёт и может продолжать это делать, как
объясняет книга Бытия на примере Еноха, если «ходит пред Богом». Человек должен «справляться» с Богом и миром; он имеет дело с вечным творцом и тленным миром. «Примиритесь с Богом», как говорил отец-проповедник Алистера Кроули тем, кого встречал на пути и хотел обратить в веру.
Хотя старое представление об абсолютной безошибочности Библии делало «хождение пред Богом» относительно незамысловатым делом в принципе (подавляй похоти), ныне трудно или невозможно для учёного рассматривать как историю, скажем, рассказ Иосифа о сифианскких столпах.
Сегодня мы можем с уверенность утверждать только одно: датирование
Ноева потопа по буквальному толкованию книги Бытия заводит нас в период, поразительно далёкий даже не от нас, а от всякой условно научной даты
происхождения планеты. Точно так же любое древнее явление, могущее
соответствовать историческому потопу и служащее основой для истории
выживания Ноя, тоже должно было произойти задолго до первого появления нашего вида. Если основываться только на библейских свидетельствах,
Ноев потоп можно датировать приблизительно 2358 г. до н. э. (знаменитая
хронология епископа Ашшера), тогда как творение в книге Бытия добросовестные учёные прошлого датировали приблизительно между 4004 и
3950 гг. до н.э. В то же время самые ранние останки, идентифицированные
как homo sapiens, обнаруживаются уже почти в 200 000 гг. до н.э. (в нынешней Африке), а другие ранние скелетные останки в Азии и Европе датируются 100 000–40 000 гг. до н.э. Естественно, учитывая огромные времен27

Лк. 23:34.

46

ные рамки, в которых археология обнаруживает существование человека,
сильно выходящие за пределы поколений, описанных в Библии, история
о «столпах Еноха», естественно, может быть смело отвергнута либо как
исторически избыточная и надуманная, либо, с положительной стороны,
как ценный символ культурно значимого мифа.
Для нашего исследования столпы Еноха предполагают несколько культурно ценных вещей, ведь в них мы находим живой, даже совершенный
образ сохранения важнейшего знания, результат мудрости и тщательной
практики, корпус знаний столь важных, что их сохранение считалось необходимым, пусть даже всё остальное погибнет, как монумент тому, что было
достигнуто и заслуживает дальнейшей передачи, пусть даже в неведомые
руки в некоем неведомом времени: нечто достойное того, чтобы пережить
хищничество Природы (или Творца) по отношению к установленному порядку вещей. Это мощный, влиятельный образ.
В нём мы находим идею о знании, получающем конкретную, неизменную форму в письме, нашу верную надежду на памятную мысль, своего рода
искусственное расширение жизни в уме. Рождение письма всегда связывалось с богами. Хотя столпы созданы в конкретный момент времени, их цель
спроецирована в неизвестное будущее, как форма непрерывности памяти
и опыта. Это холодное каменное письмо сохранит тепло живого знания,
предоставив единственные доступные средства для того, чтобы воссоздать
нечто утраченное: создать заново, чтобы былой феникс вновь возник из нынешнего пепла.
В этом составном мифе мы также находим несомненную нотку утраты.
Мировые бедствия (будь то потоп или пожар) служат для решительного отрыва будущего от быстро отступающего прошлого. Потоп становится разделительной чертой между двумя состояниями человечества: того, что мы
называем допотопным — до катаклизма (утраченное состояние); и другого, после-потопного — того, что остаётся после него, развалины, в которых
человечество вынуждено собирать обломки. Конечно, теперь мы различаем
(как Платон в Тимее), что было много таких разрывов с прошлым и, без сомнения, много ещё грядёт и многое было, соответственно, утрачено в результате потопов, обрушенных на человечество «разъярённой природой»:
утрата знания, памяти, понимания, опыта, монументов для лицезрения,
корней предков и бесчисленных человеческих жизней, прожитых хорошо
и плохо. Например, Помпеи сами стали монументом: коллективным «столпом», или замершим мгновением, обездвиженным жестоким пламенем,
47

лавой, превратившейся в холод и пыль, притягивающим нас своей фактической жизнью, превратившейся в смерть. Помпеи говорят и о жизни, и об
отсутствии жизни, о её будущей утрате, так сказать, застрявшей в вечном
прошлом из-за безразличного пепла Везувия. Тема утраченного знания и
соответствующей ему эмоции, ностальгии, станет одной из величайших мотиваций для обучения, духовного пробуждения и культурного возрождения
в нашей относительно краткой истории на этой планете.
И остаётся ключевая интрига истории Иосифа: проявление. Один из
столпов, говорит он, до сих пор остаётся, где-то в реальном месте, которое, хотя и смутно определённое, должно свидетельствовать об истине
этой истории. Случившееся раз может повторится: очевидное сохранение
монумента в «земле Сириадской» обращено к миру, что слишком доволен
собой. Он словно говорит: «И твоё время придёт». Не пытался ли Иосиф
тонко намекнуть о том же своей римской аудитории? Пророчества о гибели
были обычным делом в том Риме, который он знал; астрологи были изгнаны
из Рима, вместе с евреями и египтянами, императорами Тиберием и Клавдием, так как предсказания были слишком популярными и слишком огнеопасными для публики. Всё это звучит знакомо в нашем совершенно ином мире,
особенно учитывая сценарий «реализованного апокалипсиса», представленного встревоженными климатологами, неосторожными новостными
сводками, фанатиками-мономанами и различными экспертами в мире, охваченном природными деформациями, которые приписывают предполагаемым современным «грехам» эксплуатации, поиска выгоды, намеренного
невежества. саморазрушения, слепоты, фанатизма, войны и так далее. Это
старый сценарий Страшного Суда в новой, мирской форме.
Итак, в столпах Еноха мы находим своего рода краткое изложение или
шаблон для структуры, ещё занимающей многих и по сей день. И его послание примерно таково:
Что-то пошло не так.
Предполагается, что мы утратили контакт с чем-то таким, что наш вид
некогда знал и понимал. Есть ключи к тому, чем было это «нечто». Они
приходят из прошлого, и многие до сих пор остаются в прошлом: в истории, записанной и незаписанной, рассказанной и нерассказанной, явной и
скрытой, сохранившейся в надписях или безмолвной, в мифе и манускрипте,
в магии, легенде и тайне.
Существуют свидетельства забытых цивилизаций, которые говорят о
древнем гении и силах разрушения: из-за природы, из-за человечества, из-за
48

невежества, из-за износа плодородных земель (остров Пасхи), из-за неспособности видеть то, что грядёт — возможно, даже из-за сил извне нашего
туманно-синего земного шара. Виновные мужчины и женщины, как считается, вызвали потоп своей неспособностью соблюдать духовные указания и
мудрость предков: как наказание за «грех», то есть намеренно преступление, отступление от божественного знания.
И зримые остатки этих забытых цивилизаций, разве они не говорят о высшем знании и практическом навыке, древней науке, о точных механизмах которой мы можем только гадать — камни Мачу-Пикчу, пирамиды Гизы, храм
Ангкор-Ват, рисунки в пустыне Наска, Стоунхендж и многие другие, под
землёй и в море, всё ещё за пределами наших познаний: пока безмолвный
вид на откровение, требующее только лопат, батискафов и «геофизики»,
чтобы раскопать их? Вы вполне можете сказать, что мир изобилует «столпами Еноха», и всё напоминающее их быстро ставится на службу теософски подпитывающейся современной религией, которую я склонен называть
«хэнкокизмом»28 (если бы не славные однофамильцы) из-за вездесущности
этого имени в литературе по якобы изначальной духовной «Традиции», затерянной во времени и вечно отдалённой древности. Вероятности, может, и
скудны, но возможности бесконечны. Это движение заслуживает названия
«Олд-Эйдж» вместо введённого журналистами неверного наименования
«Нью-Эйдж».
Упомянув следы теософских спекуляций, мы вынуждены признать также
другое измерение. Вышеупомянутое знание, в своей полноте и славе принадлежащее недостижимой Другой Стороне катаклизма, или серии катаклизмов, утраченному миру: откуда это знание взялось? Что это за знание? Его
следует считать неизбежным продуктом эволюции? Что подталкивало такую предполагаемую эволюцию?
Наши предки не сомневались на этот счёт. Науки пришли свыше, как
двусмысленные дары богов, незримых сил, стоящих за миром, доступным
восприятию. Конечно, сейчас мы можем рационализировать эту древнюю
и широко распространённую веру, сказав, что, в самом деле, «свыше», без
сомнений, означает высший ум, тот sapiens, благодаря которому простой
28 [Речь идёт о Грэме Хэнкоке, британском авторе, написавшем множество книг о
древних цивилизациях и мифах (наибольшую известность получили «Следы Богов») и
снявшем несколько документальных фильмов для телевидения. Теории и методы Хэнкока
были признаны псевдонаучными, а в среде специалистов появился термин «хэнкокизм»
с соответствующим негативным оттенком. — прим. перев.]

49

homo отличается от своих родственников-гоминид. И кто это говорит?
Ну как же, интеллектуалы, предположительно, отличающиеся умственными способностями к инновациям и техническим мастерством, совсем как
у безмолвного предка, работы которого они пытаются объяснить! Что ж,
современный интеллектуал, без сомнения, найдёт как применить свой ум,
но бюро патентов исторически не входит в Лигу Плюща. Возможно, есть
некоторая путаница в смысле слов «высший ум». К этому вопросу мы, конечно, ещё вернёмся, но пока давайте просто укажем, что знание, о котором
мы говорим, знание, заслуживающее спасения, записи, проекции в будущее
было, по самым ранним мифам, результатом усилий людей, работающих над
земными материалами с помощью озарений, полученных из миров, очевидно, превосходящих непосредственное естественное окружение. Для нашей
фрагментированной «космической эры» оказалось совершенно логичным
рассматривать такие высшие миры в понятиях либо психологии, либо отдалённых галактик, откуда пришли и куда ушли пришельцы (для нас, конечно),
которые, как считали и верили, спустились или снизошли, чтобы поделиться
неким высшим разумом с подходящими человеческими получателями. Эта
идея мощным и запоминающимся образом была представлена в 2001: Космическая Одиссея (1968) Кубрика, где один косматый гоминид в далёком доисторическом времени встречает столп (!), который некой необъяснимой
силой стимулирует скачок — скажем, воображения — в этом гоминиде, так
что он превращает кость в инструмент и, с течением времени (отождествляемом с эволюцией) превращает орудие в космическую станцию. Ни Артур
Кларк, ни Кубрик не осмеливались определить природу разума, стоящего
за этим столпом, разве что в поисках этого разума новый Одиссей (знакомый своему чрезмерно фамильярному компьютеру как «Дейв»), наконец,
испытывает нечто по ту сторону времени, пространства и разума, и это переживание при помощи ловкости линз достигает кульминации в видении
некоего зародыша, который (в оригинальной истории Кларка) уничтожит
коллективный космический военный завод («звёздные войны») обезьяньей ментальности самых жестоких в мире протагонистов, использовавших
науку, чтобы уничтожать, а не творить. Ведь, согласно книге Бытия, для изгнанного Человека творение — это дар, а Бог властен уничтожить то, что
сотворил. По крайней мере, так говорит книга Бытия.

50

Падшие
Именно в этот момент мы вводим в наше исследование идею «Падения».
Я имею в виду идею катастрофического разрыва между человеком и Богом
в принципе, один из исходов которой книга Бытия описывает как феномен
сознания или, скорее, сознания отделённости, или, как бы мы сказали, «самосознания», столь же тревожного для современных подростков, как и для
Адама и Евы в Эдемском саду: «узнали они, что наги», как гласит сильная
библейская фраза. Они знали, и знание было нежеланным. Можно легко
предположить, что вся история высокой религии состоит в попытке преодолеть это самосознание, то есть сознание разделённости с присущим ему
трагичным чувством утраты: непреодолимое чувство разделённости, появляющееся, например, когда действительно осознаёшь, что любимый человек
мёртв. Я всегда буду помнить первый раз, когда это случилось со мной. Мне
было три года, и я увидел строку, написанную моим покойным дедушкой в
книге, которую он подарил моему брату, и связав его написанное от руки
имя и послание, полное любви, с памятью о недавно умершем человеке, я
ощутил, как прикоснулся к тайне. Думаю, тогда я впервые испытал настоящую утрату, и она заставила меня размышлять, раскрыв в моей душе пространство меланхолии, о котором я никогда не подозревал, где смешивались
любовь и утрата. Возможно, со временем это сделало меня художником (или
мыслителем), вооружённым примитивным мышлением.
В книге Бытия, отведав от «древа познания», Адам и Ева до глубины
души поражены осознанием того, что они уже не автоматически дома в раю,
или саду, и даже не дома в собственной коже, в собственном существовании.
И потом они столкнулись с «другой стороной», так сказать, своего некогда знакомого, дружелюбного творца. Они отделились от живой сущности
природы и от Бога.
Этот миф о Падшем Человеке — глубокий и таинственный символ, вызывавший глубочайшие мысли у прекраснейших человеческих умов, по
крайней мере, несколько тысячелетий, и он остаётся столь же важным предметом глубоких размышлений сегодня, как и всегда.
Согласно книге Бытия, до того, как потомки Ноя были удалены из мира,
предшествующего Потопу, их прародители Адам и Ева уже были изгнаны из
места своего творения. Выражаясь словами художника-визионера Уильяма
Блейка, «потоп времени и пространства» преобразил их видение. Двой51

ная утрата знания: но первое падение было не утратой практического или
технического знания (что предполагается в рассказе Иосифа о сифианском
столпе), а утратой состояния бытия, сущности: состояния «Человека», каким он был сотворён, с целостным, осмысленным общением с Богом, без
трагического самосознания и потому без страха, не отягощённого знанием,
ведь знание — это ключ к стыду.
Конечно, я не первый, кто усмотрел здесь связь между «падшим» человечеством и словом в Быт. 6 (нефилим), обозначающим тех, кто родился в
результате того, что сыновья Бога оставили свой должный путь. В Книге
Еноха, в которой «Книга Стражей» — это своего рода «мидраш» или объяснительное расширение описания нефилим в книге Бытия, с готовностью
подхватывается идея о том, что злые ангелы «отпали» от своего небесного дома, увлекшись привлекательными земными женщинами. Желая «познать» их (что, вероятно, выходило за пределы возможностей для ангела,
каким бы возвышенным он ни был), они «пали на землю» с трагичным и
несчастным исходом для всех, кто пострадает от ужасающих последствий
этого нарушения божественного порядка.
В Книге Еноха эти Стражи порождают исполинов, которые начинают
пожирать людей и подавлять благо, научая самым разным разрушительным
чарам, а также науке косметики; наукам с эгоистичными целями: ядам, жестоким вооружениям, металлургии и, согласно Зосиме из Панополя, алхимии или химии, и всему, что сопутствует жажде власти над другими людьми
ради бунта против блага — настоящий ящик Пандоры с мешаниной возможностей, обратившихся во зло. Опять-таки, мы видим такое знание, которое появляется от драматичного падения. И в книге Еноха Бог вызывает
потоп именно для того, чтобы стереть порочное потомство и фатальные искусства нефилим, падших, и восстановить семя, готовое и способное найти
путь назад к Богу: и среди них фигура Еноха — это образец, удостоенный в
Книге Еноха небес, откуда, согласно книге, он придёт, чтобы вынести окончательный суд над злыми Стражами, заразившими мир своим непослушанием и познанием.

52

Гностики:
возвращение к сифианам
Спустя столетие после того, как Иосиф записал историю о столпах, мы
встречаем в Сирии, в Александрии, в Лионе (Франция) и в Риме людей,
продвигающих различные формы духовной философии и практики, традиционные называемых «гностиками», то есть «наделёнными знанием». Я
убеждён, что это знание или гнозис частью происходило из процесса имагинального осмысления текста книги Бытия в сочетании с Книгой Еноха и
другими апокрифическими работами, наряду с формами «христианства»
или мессианского евангелизма, противопоставляющего обречённый мир
вечному Отцу на небесах.
Вообще говоря, в гнозисе можно различить идею о «двойном падении»,
в котором падший ангел, так сказать, двулик. Во-первых, падшие ангелы в
радикальной гностической мифологии ответственны за подделку, не просто
извращение, вселенной, действуя заодно со своим повелителем, «демиургом» или творцом материальной структуры космоса (концепция, заимствованная из платонизма), ущербно скопированной по божественным, живым
идеям, находящимся за её пределами. Есть «князь мира сего» (Ин. 12:31)
и Господь вне этого мира (Ин. 18:36). Это объясняет испорченность мира,
его фатальный и скорбный характер для тех, кто осознаёт этот мир и своё
существование в нём или под его гнётом.
Во-вторых, «Адам» (или, скорее, божественная идея Человека) теперь
получает изначальный небесный дом. Помещённый здесь как гностический
Anthrōpos (вечная идея Человека), он отражает Бога, сына Отца, изначального бытие которого есть Свет. И всё было бы идеально, если бы не раскол
в гармонии небесного бытия: чувственная вселенная оказывается результатом прорыва последствий первичной катастрофы. В радикальных гностических текстах силён образ духовно бесплодного уродства.
Рассказ книги Бытия о грехе Евы, уступившей искушению, то есть о поедании «плода от древа», отражается в некоторых гностических текстах в
драме или, скорее, притче о Божьей Мудрости, женской греческой «Софии» или «небесной Еве», желающей «познать» Бога. Желая слиться с
трансцендентным источником всего сущего, она сдерживается, ведь её
мудрость, в сущности, рефлексивна. Однако, благодаря духовной плодовитости, подпитываемой отражением образа Отца, она способна породить
53

«семена» (spermata). В некоторых гностических мифах тяжесть этих семян
pneuma (духа) и оргазмическое состояние бытия (жажда познания Отца)
лишают её равновесия, ведь в своём смятении она действует без воли Отца
и, лишившись равновесия, её семена, сияя, падают вниз, в материальное
измерение, находящееся под властью ревнивого демиурга.29 Видя семена
pneuma (духа), демиург оказывается охвачен буйством сексуального возбуждения. Будучи «Богом-ревнителем», он смутно осознаёт измерение,
превосходящее его самого, но отрицает это измерение и не может понять
или «познать», ведь его силы ограничены грубыми смертными копиями
божественных идей, так что в некоторых гностических школах демиург создаёт животного человека из праха, из земли, тогда как София, сжалившись
над бедной тварью, наделяет пневмой (вместе с памятью о духовном происхождении), по крайней мере, некоторых из этих существ. Пневма, чуждая
земле, ужасается тому, во что погружена: смерть, разложение и мстительный «Бог Закона», радующийся заточению людей, желающий, чтобы люди
остались невежественными, служили злым ангелам, манипулирующим силами материальной вселенной. Семя стремится воссоединиться с породившим её домом бытия, жаждет возвратиться к божественному браку на небесах и радости вечного пребывания с «эонами».30
И что же мы находим в этих странных обстоятельствах духовной жизни поздней Римской империи? Где-то до 265 г. н. э. среди гностиков появилась книга под названием Три стелы Сифа, где появляются три стелы, или
столпа, потому что, согласно Фредерику Виссе, переводчику сохранившейся коптской версии, текст был составлен на основе неоплатонической триады Бытия-Жизни-Ума,31 ведь знание на этих стелах Сифа, доверенное потомкам, говорит о пробуждении истинного семени, семени Сифа, вечной
жизни, «другого рода», дом которого по ту сторону этого мира, кто ищет
прародителя, духовное бытие Сифа, в некоторых гностических системах
отождествляемого с «Иисусом», называемым «Великим Сифом» — и всеми истинными посланцами сифианского семени.32
29 В некоторых гностических мифах демиург создан прямо из воли Софии познать
Отца: трагедия неудачного подражания, порождающая духовно несвободную вселенную.
30 Это семя пневмы можно сравнить с атманом индуистской философии Адвайты,
единым по сути с Брахманом, к осознанному слиянию с которым стремится атман.
31 Эту триаду можно с пользой сравнить с «Сат, Чит, Ананда» индуистской веданты — Бытие, Сознание, Блаженство — или сатчитананда: осознание Брахмана, неизменной реальности.
32 Robinson, The Nag Hammadi Library in English, 362–63.

54

Откровение Досифея о трех стелах Сифа, Отца живого и непоколебимого рода, которые он (Досифей) увидел и прочел. А когда он
произнес их (вслух), он запомнил их и передал их избранным в том
виде, в каком они были записаны там.33
Произошла поразительная трансформация. Знание, предшествующее
Потопу, предполагаемое изначальное знание, полученное от близости с Богом — это уже не астрономическое или научное знание, как рассказывал
Иосиф. Нет, это знание — ключ к тайной духовной идентичности Человека,
доступной в воображении «Знающего».
Сифианские гностические стелы — это зов к пробуждению.
Автор Трёх стел Сифа не единственный учил о следах столпов. Существует более традиционная работа о духовном пробуждении, выраженном
с помощью ныне знакомой стелы откровения (возможно, созданная из соревновательных побуждений и в тот же период, что и Три стелы, по крайней
мере, обращённая к тем же читателям) — это Korē Kosmou, сохранившаяся благодаря собирателю греческих текстов, жившему в V веке, Иоанну из
Стоби, что в Македонии. Известный учёным как «Стобей», Иоанн собрал
множество редких выдержек из работ, приписываемых Гермесу Трисмегисту. Без него эти логии были бы утрачены. Среди них замечательная работа,
помещающая бога Гермеса в чистую, благословенную обстановку как учителя богини Исиды и её сына, солнечного бога Гора (Стобей, 23–26).
Название работы, Korē Kosmou, переводилось как «Дева мира», хотя
Korē, если быть точным — это греческая статуя молодой женщины, так что
название вроде «Космическая дева» или даже «Девственный космос» может быть ближе к намерению автора, ведь идея, похоже, в том, что вселенная,
или Природа, строго говоря, предмет почитания, если только она понимается должным образом, так что видна её божественно духовная и чистая природа, а такое видение даровано не всем. Такой взгляд на космос сильно отличается от взгляда радикальных гностиков. Для большинства герметических
философских трактатов гнозис обычно включает в себя восприятие невыразимой, бестелесной энергии, которая сообщает, подпитывает и возрождает
величие вселенной, а не предполагаемое зло мира. Такое различие обратит
египетского неоплатоника Плотина (204–270 гг. н. э.) «против гностиков»
в его курсе по философии на 264–265 академический год. Недостатки ма33 Robinson, The Nag Hammadi Library in English, 363; Wisse, trans, “Introduction to
the Three Steles of Seth”. [Зд. в пер. И.С. Егоренкова — прим. перев.]

55

териального или осязаемого мира следует разумным образом возводить к
отдалённости от источника в Едином, а не к злому намерению создателя
вселенной. Плотин использует образ, в котором сгущающаяся плотность
материи из-за отдалённости от Единого естественным образом затемняет
или препятствует полноте «света» чистого духа, исходящего из источника.
Иными словами, свет теряет сияние по мере отдаления от источника: естественное явление, заметное повсюду. Материя для Плотина, в некотором
смысле, «тёмный свет»,34 так как свет вещественен, хотя он и сильно разрежённый и духовный. Материя — это не что-то злое, просто относительно
неполноценное качественно по сравнению с источником. Однако, настоящий или просвещённый философ обращается к чистому уму, в соответствии
с целью настоящего философа воссоединиться с Единым посредством возвышения ума к его источнику. Всё выглядит иначе, как только становится
зримым «Единое», а его мудрость усваивается высшим, воспринимающим
мышлением (nous Плотина или «царская» способность).
Вот как Исида начинает Korē Kosmou:
Слушай внимательно, о сын мой Гор, ибо ты сейчас слышишь тайное учение, которому моего предка Камефиса научил Гермес, который помнит все деяния, (а позже я) – от Камефиса, праотца всех нас,
когда он удостоил меня даром Черного Совершенного, и теперь ты
услышишь это из моих уст.35

34 Сегодняшняя физика признаёт, что, когда материя достигает известной плотности, свет не может из неё вырваться. Это явление («чёрная дыра») естественно, по аналогии с объяснением Плотина.
35 Korē Kosmou (Stobaeus excerpt XXIII, 32), в Scott, Hermetica (vol. 1; Shambhala,
1985), 457.

56

Рис. 4.1. Статуя Коры из паросского мрамора
работы Аристона Паросского (550–540 г. до н.э.).
57

Заметьте, как в диалоге Исиды и Гора упоминается «творец» (греч.:
technitēs), создавший вселенную, но не в негативном смысле, как у радикальных, настроенных против космоса гностиков:
Поскольку Творец Вселенной не желал стать известным, неведение царило во Вселенной. Но когда Он постановил открыться миру.
Он внедрил в богов порыв любви, Он влил в их мысль Свет и Ум, переполнявшие Его грудь, дабы вселить в них желание сперва поиска,
затем желание нахождения и, наконец, возможность открыть Его.36
Это, по словам Исиды, никогда не бы не произошло среди смертных,
если бы не один особый человек, чья душа была чувствительна к силам небес, а именно, Гермес: «который знал всё».
Он узрел совокупность вещей, и, рассмотрев ее, он постиг, а постигнув, мог ее открывать и показывать. То, что он знал, он записал,
а записав, сокрыл, предпочитая умолчать о большей части, дабы грядущие поколения открыли Знание сие.37
Исида передаёт речь Гермеса при составлении книг. «Священные книги» должно было поместить в место, совершенно скрытое от превратностей времени и распутства людей, пока не настанет эпоха, когда небеса создадут организмы, достойные получить эти книги. После этого Гермес — как
и Енох, передавший послание Мафусаилу — вознёсся на небеса и «вошёл в
святилище».
Итак. не стоит удивляться, впитав это послание и прочитав его таким,
каким многие люди читали его до XVII столетия, что герметические сочинения, наряду с возвышенной духовной философией неоплатоников и такими работами, как позднеантичные «Халдейские оракулы», стали считаться
prisca theologia, «древней теологией», причём её чистота якобы происходила из самого раннего, золотого периода человеческой цивилизации, когда
боги и люди, так сказать, сходились в мыслях.38
36 Korē Kosmou (Stobaeus excerpt XXIII, 4), в Scott, Hermetica, 459.
37 Korē Kosmou (Stobaeus excerpt XXIII, 5), в Scott, Hermetica, 459.
38 Латинская фраза prisca theologia появляется в работах Марсилио Фичино (1433–
1499), переводчика самых значимых герметических libelli. Фичино был склонен считать
даже Моисея унаследовавшим божественную философию Гермеса Трисмегиста или, если
и не унаследовавшим, то, по крайней мере, Гермес был современником предполагаемого
автора книги Бытия, хотя Фичино полагал (следуя легенде Манефона), что Гермес Трисмегист был не первым Гермесом.

58

Рис. 4.2. Перевод Поймандра Фичино, Тревизо, 1471 г.

Такая чистая «древняя теология» существовала нетронутой только в
допотопной, свежей, неиспорченной цивилизации, со временем благополучно развратившейся. Здесь дело в возвращении. Человек хочет вернуться
в отдалённейшее прошлое за ключом к духовному возвращению к предельному источнику. Всякий прогресс — это движение назад. Например, Фичино не понравилось бы название книги профессора Джейкоба Броновски (и
сериал на BBC) Восхождение человека (The Ascent of Man, 1974), говорящее
о человеческой истории как постепенном, хотя порой болезненно прерываемом, прогрессе, соизмеримым с некими интеллектуальными и духовными эволюцией и совершенствованием, главным образом отражающимися в
развитии научного знания, биологии и гуманной этике. Такой оптимистичный, поздне-викторианский взгляд был почти невозможен во дни Фичино,
когда большая часть «науки» приходила из переводов древних авторов, наряду с законами праведности, некогда поддерживавшими лучший мир.
59

Рис. 4.3. Гермес Трисмегист, «современник» Моисея;
напольная мозаика в Сиенском соборе.

Мудрость древних, согласно prisca theologia, заключалась в том, что Человек пал от начала, но время благодати явило истину благочестивым патриархам. Всякое последующее восхождение должно происходить из глубочайшего желания вновь вознестись, вернуться к утраченному источнику
внутренним усвоением (при помощи созерцания) утраченного знания
(включающего в себя концепцию восстановленного состояния ума), доминировавшего в ранний период, но вследствие человеческого невежества
или демонического или ангельского вмешательства выпавшего из рук даже
благочестивых, так что подлинной духовной науке учили посреди теней реальности, с помощью источника света за пределами человеческой пещеры.
60

Таким был эзотерический, то есть внутренний или инициатический, духовный смысл учения о покаянии: вновь обратиться, отправиться внутрь, то
есть практически возвратиться, как блудный сын знаменитой притчи Иисуса, возвращающийся домой к любящему отцу после мирских злоключений
и намеренных бесплодных блужданий, внушённых бунтующим тщеславием.
Спасение в такой схеме — это апокатастасис, то есть возвращение или восстановление изначального знания, включающее в себя восхождение к высшему уровню бытия, осознанности и жизни. Вот что было утрачено: точка
возвращения и подходящие средства восхождения.
Наша современная идея прогресса, выпестованная так называемой эпохой Просвещения, отвергается в prisca theologia как всего лишь движение
вперёд, в неизвестность: в пустоту. В таком движении нет глубинного импульса, оно бессильно как мотивация и не выражает подлинного, страстного духовного желания. Мы ничего не обретаем, устремляясь в природу.
Напротив, согласно свидетельству prisci theologi, мы действительно продвигаемся к глубочайшей цели, только оглядываясь назад, где источник бытия
наиболее чист: в источнике.
В самом деле, не было бы никакой научной революции или «прогресса»,
если бы эпоха Возрождения не прославляла древнее знание и не призывала
своё и последующие поколения оглядываться на прошлые достижения, экзотерические и эзотерические. Возвращение Гермеса в переводах Фичино и
других мужей того времени подтолкнуло движение, вдохновившее Леонардо, наряду с эпохой, магические амбиции которой породили замечательных
людей практически во всех областях, людей, увлечённых тем, что написано
в «древних скрижалях» чистых времён, людей, обладающих видением, готовых снова заглянуть в эти скрижали, впитать их предполагаемое содержание, а затем с должным смирением и глубокой жаждой или желанием экспериментального или опытного познания истины что-то добавить к ним,
обеспечив, чтобы, по крайней мере, прочное основание было восстановлено из развалин прошлого. Это повело «назад» в будущее.
Для таких людей наука было ничто без Древности. И важнейшая мудрость древности была записана на сифианских столпах, где ожидала своего
открытия.

61

Пять
Насколько древняя
эта древняя теология?
Цивилизация, какой мы её сегодня знаем, обязана своим
существованием инженерам. Это люди, которые за долгие
столетия научились использовать возможности материи и
источники энергии ради блага человечества. Упорядоченными, рациональными усилиями используя материальный мир
вокруг, инженеры выдумали бесчисленные удобства и блага, которые резко отличают нашу жизнь от жизни наших
предков тысячи лет назад.
Л. Спрэг де Камп, Древние инженеры
Отец учил меня давным-давно, что знания и мудрость древнего мира
никогда не следует недооценивать. Должен сказать, я прочно ухватился за
эту идею и глубоко её усвоил. Она создала в моём уме должный противовес бурным переменам и «прогрессивному модернизму» 60-х и 70-х годов,
когда я, среди многих других, каждый день сталкивался с тем, что покойный
Кристофер Букер называл культурой «неофилов». В самом деле, когда в
возрасте одиннадцати лет я начал печатать свою первую «Историю мира»
(иллюстрированное исследование древней шумерской, египетской и греческой цивилизаций), она заканчивалась преждевременным указанием: «Знание — это награда, к которой мы стремимся», с предупреждением, что все
империи рушатся, обычно вследствие утраты контакта с неким аспектом
знания, помогавшего им продвигаться к превосходству. В моём юном уме
не возникал вопрос, о каком же знании я говорю. Знание было просто тем,
что отличало невежду от знающего, заслуживающего, чтобы его выслушали.
Мне было ясно, что такие люди редки, тогда как приобретение права голоса,
или вещей и денег превращало невежду в того, кто «знает, что он знает», не
больше, чем переодевание волка в овечью шкуру обеспечивает нам баранье
рёбрышко. Знающий, что он знает, был мудр, за ним можно было следовать;
не знающий и к тому же не знающий, что он не знает, был дураком, над ко62

торым следовало насмехаться. Тот, кто знал, но не знал, что знает, спал и
нуждался в пробуждении.
Я не могу точно вспомнить, когда мы с отцом говорили о таких вопросах
в простой форме, но сейчас, держа в руках ту самую книгу, что вдохновляла
мысли отца в то время (Л. Спрэг де Камп, Древние инженеры) и откуда была
взята цитата выше, я вижу в начале надпись аккуратным почерком моей покойной матери Патриции Чёртон:
Вик,
на нашу 9-ую годовщину 30.10.63,
с любовью,
Пэт.
Тогда мне было три года, и я полагаю, что разговор с отцом о том, чем мы
обязаны древним и что было утрачено в потопе, нерадивости и невежестве,
вероятно, состоялся через несколько лет, в конце 1965 или 1966 году. В моей
памяти странная нить связывает этот разговор с фильмом Величайшая из
когда-либо рассказанных историй (The Greatest Story Ever Told; 1965), который пытался воссоздать жизнь Иисуса по Евангелию от Иоанна. Я был увлечён этим периодом (I век) и склонен серьёзно относиться к этому фильму
как к историческому. Это тем более удивительно с учётом того, что ньюйоркец Лайон Спрэг де Камп (1907–2000), чья книга поддерживала моего
отца в поиске смысла жизни, был материалистом. Авиационный инженер
и видный автор в жанре научной фантастики и фэнтези, де Камп ввёл ныне
вездесущий акроним E.T., означающий «внеземной» [extraterrestrial], —
так этот замечательный американский эрудит назвал идею о чужой жизни за
пределами нашей планеты. Каким интересным бывает мир!
Мой отец, тоже инженер, уважал технические достижения Египта, Китая, Греции, Рима, Индии, до-колумбовой Америки и других мест. Время,
проведённое в Гонг-Конге и Малайзии в конце 40-х и начале 50-х годов, также вызвало у него глубокую симпатию к некоторым аспектам восточной религии и подходу к жизни. Я помню, что у него была копия Корана и работы
по буддизму, индуизму и мистицизму, а также неизменный интерес к духовному смыслу Иисуса и ловушкам ложной «самости».
Мой отец считал чистую, неэгоистичную рациональность практически
тождественной божественной истине. Так что, глядя на инженерные достижения, он видел в них труды людей, очистивших мысль, следуя подлин63

ным законам природы или законам мира вокруг них. Закон природы был не
обманом, в отличие от многих мыслей и слов обычных людей. По мнению
отца, идея научно проверяемого закона согласовалась с истиной и законом,
о которых говорили почитаемые духовные пророки человечества, и такая
истина была универсальной: вещи таковы, как они есть.
Он говорил, что первая задача того, кто хочет создать инструменты —
это идеально плоская поверхность; ничто другое подойдёт; это первая проверка на умелость. Законы природы, как он их понимал, имели внешнюю
сторону, которую можно применить к материи, и внутреннюю сторону,
связанную со склонностью сердца и души: дух был истиной; бытие — это
видение. Неизменная душевная скорбь отца, полагаю, появилась из-за жизни в обществе, в котором практический или научный аспект был отлучён от
сокровенного и духовного аспекта жизни. Он нуждался в том и другом, в
неприкрашенной форме, чтобы удовлетворить свои дарования и внутреннюю природу. Послевоенный мир, с другой стороны, хоть и давал много
возможностей для инженера, также всё больше погружался в материалистическую, поверхностную, стяжательскую и беззаботную атмосферу, всё
больше усугубляющуюся тем фактом, что большим частям мира угрожала
опасность покорения материалистическому коммунизму с его извращённым, ужасающим «крестовым походом» против индивидуальной целостности с помощью запугивания, заточения, промывания мозгов и убийства.
Духовно настроенный человек был в некотором смысле «между Сциллой и
Харибдой».
Мне хотелось бы, чтобы он был тут, и я мог бы спросить, что, по его мнению, было написано на столпах Еноха или потомков Сифа. Подозреваю,
он повторил бы мнение Л. Спрэг де Кампа выше, что знание, записанное
на столпах, скорее всего, было практическим знанием о том, как изобрести те вещи, что потоп уничтожил. Думаю, отец также упомянул бы текст
Иосифа (свою копию книги Иосифа я получил от него) и добавил бы, что
астрономия должна была присутствовать на столпах, потому что без неё не
может быть настоящего исчисления времени для сельского хозяйства и всего остального, и даже жизнь в море требовала знания звёзд. Кроме того, в
древние времена знание звёзд было неотделимо от знания «небес», жизни
вечных, бестелесных существ. Он бы сказал, что это практическое знание
пришло от наблюдений, вызванных необходимостью. И я думаю, он бы согласился с озарением Исаака Ньютона о том, что, если бы люди следовали
законам вселенной, они бы поняли, если только их сердца не закрылись, что
64

во всём творении можно различить великий ум, труды которого указывают на нечто пребывающее за пределами видимостей. Отец бы цитировал
слова Иисуса: «ищите и найдёте» (Мф. 7:7). Если вы чего-то не находите,
вы либо не искали, либо искали не там. Как Гермес говорит в Korē Kosmou,
«скрижали» и книги, записанные им, не должны были содержать всё знание,
только необходимое для того, чтобы люди смогли искать дальше сами. Ибо
нельзя обрести то, что не было когда-то утрачено.
Лично мне трудно спорить с утверждением Л. Спрэг де Кампа о том, что
цивилизация действительно была плодом трудов древних инженеров, которые работали с материей и учились у неё, а также на своих непосредственных и спроецированных нуждах при помощи эксперимента и наблюдения.
Однако, учитывая доминирующий материализм науки, которой меня учили
и которой учат сегодня в школах по всему миру, я несколько склонен предположить, что столп Еноха сегодня представлял бы собой два столпа бок о
бок, один посвящённый научным формулам, а другой — духовному методу
достижения и поддержания божественного сознания. Однако, сомнительно, что такой дуалистический подход к материи и духу не только следствие
жизни в современном мире, где дух и материя, в сущности, разошлись, ведь
фактические ростки этой тенденции мучительно появились уже в поздней
античности именно в том контексте, в котором мифы, о стелах «знания»
(Еноха и Гермеса), можно сказать, стали столь жизненно важными, то есть
между первым и четвёртым столетиями нашей эры.
И это должно вести к трудному вопросу, который, как мне кажется, в
таком контексте пока не ставили. Вопрос этот послужил названием главы:
насколько древняя эта «древняя теология»? То есть, как мы объясним тот
факт, что большая часть сочинений prisca theologia, на самом деле, появилась
более или менее в один и тот же относительно поздний период истории, и
они не появились в глубокой древности (в допотопной или сразу после потопа), в той самой древности, на которую ссылаются сочинения, якобы содержащие прежде скрытое знание?
Чтобы понять значимость вопроса, мы должны усвоить кое-что об истории так называемого «западного эзотеризма», той дисциплины, которая,
несмотря на название, преимущественно состоит из греко-египетских и
восточных источников, впитанных западными философскими и теологическими традициями, хотя их начали считать специфически эзотерическими
только с ростом новых толкований оккультизма и теософии в XIX и XX столетиях.
65

Мы исследовали малоизученный миф западной эзотерической традиции
о допотопных столпах знания, связанных с именами Сифа, Еноха и Гермеса. Мы наблюдали, как миф появляется в своей сифианской форме в конце
I в. н.э., хотя он, без сомнения, старше, с родственным предшественником в
енохианском апокрифическом контексте, по меньшей мере, I в. до н. э., хотя
возможно и даже вероятно, что еврейский миф у Иосифа либо версия или
следствие, либо неким образом связан с греко-египетскими мифами о Гермесе Трисмегисте, возможно, восходящими к III в. до н. э., хотя свидетельства истории о «скрижалях» Гермеса доступны нам только со II или III в.
н.э., с того периода, что учёные называют «поздней античностью», когда
появились и расцвели гностические философии, широко использовавшие
мифы о допотопном знании.
Мы также рассмотрели возможность, что сифианско-енохианские истории либо адаптированы из соперничества с историями о Гермесе, либо наоборот, зародились из сопернического идеологического конфликта между
евреями и греко-говорящими египтянами за превосходство в вопросе религиозной древности, а потому и духовного авторитета, в первых столетиях до
нашей эры и в нашей эре, когда многие видные римляне увлеклись мистериями восточной части своей империи, следуя за любовными похождениями
Юлия Цезаря и Марка Антония, а также за платоновской и пифагорейской
легендами.
Главное повествование западного эзотеризма начинается в эпоху расцвета «гнозиса» в поздней античности. Именно тогда мы видим отчётливые синкретические направления традиции, которые будут доминировать
в «эзотерическом» мышлении Запада. Главными среди них были греко-египетский герметизм (обычно считающийся языческим, хотя философски
и либерально генотеистический по своей ориентации), гнозис (преимущественно христианский, хотя в целом гетеродоксальной ориентации) и еврейская Каббала, происхождение которой в позднюю античность всё ещё
во многом туманно, так как она расцвела в форме отчётливого движения
лишь в средние века (насколько нам позволяет судить корпус сохранившейся литературы).
Допотопный миф о стеле, следует отметить, идеологически оправдывает все эти направления либо прямо, либо косвенно. В христианском гнозисе мы находим акцент на линии Сифа как родословной, сохранившей семя
пневмы, осознание которого и составляет гнозис или знание, появляющееся, например, в «Трёх стелах Сифа». Более того, спасительный гнозис
66

представляет собой возвращение к духовному состоянию первого Адама до
Падения и Потопа. Гнозис — это знание, возвращающее к происхождению
Человека (кто мы такие; куда мы были заброшены; откуда мы идём; куда мы
идём).
Герметические трактаты о духовном, космическом знании прямо представлены как свидетельства допотопных записей, приписываемых Трижды
Великому Гермесу.
Как Гершом Шолем утверждал в своей работе Основные течения в еврейской мистике (1947), Книга Еноха (и последующие тексты 2 Еноха и 3 Еноха) важны для понимания корней еврейской «каббалы». 1 Енох может быть
важнейшей работой, запустившей переход от апокалиптического иудаизма
к мистическому.
Каббала означает полученную традицию, тайную традицию, принятую
из откровения, обретённого мистическим созерцанием раскрывающегося
познания Бога, какого был удостоен Адам, а потом оно передавалось из уст
в уста, унаследовано Моисеем, сочтённым достойным божественного знания. Это знание проявилось экзотерически в системе справедливого закона,
а эзотерически в духовном откровении, и в связи с идеей сокровенного понимания закона едва ли можно пропустить канонического Иисуса, который
в Ин. 5:46 говорит: «Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и
Мне, потому что он писал о Мне». Святой Павел назвал Иисуса «последним Адамом» в бессмертном состоянии до падения: «Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам [Христос] есть
дух животворящий» (1 Кор. 15:45). Дух дополняет душу.
Вышеупомянутые направления позднеантичного духовного движения
со временем разветвляются или исчезают, чтобы появиться вновь в последующие столетия, так что некоторые пережили низвержение в варварство,
последовавшее за концом западной Римской империи, а другие исчезли навсегда как отдельные движения.
Хотя философии, опирающиеся на духовное знание, можно выделить и
в средние века на христианских и исламских территориях, вплоть до Возрождения и начала Нового времени — прежде всего в возродившемся герметизме и «древней теологии» в XV веке и позже — скопление самоопределившихся эзотерических традиций относится, главным образом, к XVIII
и XIX столетиям. Частью это стало реакцией на материалистический сциентизм. За этим стояли два организованных западных культурных явления:
символическое масонство и Теософское общество, основанное в 1875 году.
67

В конце XIX столетия главная идея эзотеризма, вдохновлённая теософией,
утвердилась в мартинистских кругах Парижа, откуда распространилась по
всему миру в книгах и эзотерических кружках. Во многом опираясь на «теософию» Якоба Бёме (1575–1624), Антуана Фабра д’Оливе (1767–1825) и
Луи-Клода де Сен-Мартена (1743–1803) — отсюда «мартинизм» — идея
коренилась в вере в то, что первый Человек был небесным, близким к Богу,
отражающим чистый ум Бога. Нарушив концентрацию на Боге, этот зеркальный образ Божьего ума (ведь человек был создан «по образу Божию»)
пал и разбился, так сказать, от контакта с грубой материей. Разделившись на
множество фрагментов, этот чистый образ, первичное единство человека и
Бога и всякого знания, был утрачен. Эти обломки неполного знания, согласно теории, дошли до нас в различных религиозных и духовно-философских
традициях, в которых есть истина, но не вся. Если бы только нам удалось
сложить вместе эти расколотые элементы (что по милости Божьей и силой
чистого желания ещё возможно), мы бы смогли вновь составить образ божественного ума и восстановить блаженное состояние, предшествовавшее
Падению в низшую природу. Можно сказать, что в религии таится невыполненное обещание.
По этой модели нити эзотерического понимания в разных духовных
традициях, будь то христианская, еврейская, исламская, ведантическая-индуистская, буддистская, языческая, гностическая, герметическая, каббалистическая, суфийская, адвайтистская, дзен-буддистская, зороастрийская,
йезидская и так далее — все они разделяют скрытое единство. Если бы живую духовную сущность, общую для них, удалось постигнуть в изначальном
состоянии, то мы бы обрели изначальное знание Бога, отражённое в зеркале восстановленного ума: все вещи небесные и земные, стали бы возможны,
мы бы уже не спотыкались и не ходили, как во сне, по вселенной, а распахнули бы её, не сломав при этом.
В западном эзотеризме это главное знание, от которого, как считается, постепенно отошёл, испортившись, Человек, может быть извлечено из
мифа о столпах Еноха. Нахождение утраченного столпа, символически выражаясь, представляет собой духовный поиск нашего вида: возвращение,
или апокатастасис. Потому мы можем понять, что древние взывают из пустыни: «Обратитесь, ибо приблизилось царствие небесное».
Такова мечта.
Теперь вернёмся к истории.
Как мы объясним то, что всё это «допотопное» знание, похоже, было
68

записано так относительно поздно в истории и в такой относительно короткий период? Неужели отдельные люди или кружки действительно обладали этим духовным знанием целые тысячелетия, но держали в тайне, как
утверждается в Korē Kosmou? Такую теорию невозможно полностью опровергнуть. Однако, есть объяснения получше, основанные на свидетельствах,
предоставленных самими текстами. Мы можем указать на значимые мыслеформы в этих традициях, датируемые довольно точно в интеллектуальных
традициях, принадлежащих к относительно недавней истории (вроде греческих философий платонизма и стоицизма в герметических трактатах).
Однако, дело в том, нужно ли нам обращаться к такой задаче? Я думаю, нет.
Мне кажется, нам нужно задать вопрос: почему вообще эти очевидно новые «эзотерические» направления поздней античности нуждались в таких
мифах о допотопном знании?

69

Шесть
Краткая история религии
В отличие от нашей культуры, мир поздней античности и античности
в целом был крайне подозрителен к новшествам, ко всему, что притязало
на серьёзное внимание (в отличие от моды на одежду, например). Всякое
новшество, будь то идея или техника, следовало оправдать как исполнением обещания из прошлого, что придавало авторитетность — и чем древнее, тем авторитетнее. Например, притязание Иисуса заключалось в исполнении пророческих писаний: его настоящее оправдывалось прошлым.
Новшество понималось как нечто ребяческое, эксцентричное. Следовало
подражать величию и героизму прошлого, чтобы получить признание в качестве «нового» таланта. Мы видели или замечали это в кратком описании
соперничества, развернувшегося между притязаниями Египта и Израиля на
чистоту культа. У Египта, конечно, было преимущество зримой архитектуры просто потрясающих масштабов. В этом отношении Иудея могла представить только свой новый храм, сконструированный по приказу Ирода Великого, идумейского араба, получившего власть по милости Марка Антония
(83–30 гг. до н.э.). Что у евреев, конечно, было, так это история и тексты,
подкрепляющие её, и эти тексты говорили о славном, утраченном древнем
храме, построенном мудрейшим царём в мире, Соломоном, перед которым
склонялись чужеземные цари и царицы. Когда Иисус указывал на красоту
полевых лилий, он утверждал: «Соломон во всей славе своей не одевался
так, как всякая из них». И он возводит их красоту обратно к творческому
источнику: самому Богу. С другой стороны, то, что он и его последователи
говорили о храме Ирода, принесло ему и последователям одни неприятности.
В Риме преуспевающий человек притязал на славную родословную. Противники говорили (как, например, говорили о Цезаре Августе), что руки его
предков были осквернены разменом денег и ручным, трудом. Юлий Цезарь
обходил большинство соперников, ввернув семейную традицию о том, что
одним из его предков была сама богиня Венера. Если на вашей стороне бог,
есть все шансы продвинуться. Нельзя быть древнее бога.
Итак, как в таком контексте можно было представить новый поворот в
70

самом глубочайшем предмете — дарованном богом личном спасении? Новшества в религии уже не любили. В истине не было ничего нового; она была
древнее времени. Как лучше всего поступить?
Ну, прежде всего стоит сделать заявление от имени того, кого уже почитают. Если вы христианин, то можете утверждать, что ваше учение пришло от Иисуса или кого-то близкого к нему. Если вы египтянин, будет мудро
привлечь на свою сторону Тота или Исиду. При всём уважении к тем людям
и группам, чьи сочинения служат основанием западного эзотеризма и говорят о спасительном гнозисе или духовном знании, имеющем фундаментальное значение, следует задать вопрос: почему это учение важно сегодня?
Непременное условие всех «гностических» учений заключалось в убеждённости, что обычная религия стала испорченной в испорченном мире. Она
не обязательно была целиком ошибочной, но погрязла в неверных толкованиях, искажениях, извращениях; важнейшая истина стала размытой, и люди
блуждали в иллюзиях среди «деревьев», хотя могли бы напиться в полном
сока «лесу».
Первый герметический трактат под названием «Поймандр»39 изображает Гермеса, которому даровано видение самого творения. Трактат заканчивается жалобой о спящих в миру, шумных, высокомерных, заблудших, бродящих, будто пьяные, заблуждающихся и потому отверженных. Гермес, так
сказать, вернулся из далёкого прошлого, чтобы пробудить людей к возрождению в полной трезвости, «верном уме» и знании себя.
Важнейшим моментом мифа на всём Востоке было то, что золотой век
давно прошёл, его сияющая слава уничтожена потопами и пожарами, иногда посланных богами в наказание за недолжное соблюдение божественных
культов. Аббревиатурой, так сказать, для этого отрыва от источника был
«Потоп», хотя в Тимее Платона, как мы видели, египетский жрец сообщает греку Солону, что человечество претерпело много потопов и пожаров,
стирающих все воспоминания о великих достижениях. Именно в этой речи
египтянин описывает великий остров Атлантиду, прямо за Геркулесовыми
столпами, что погрузился в море.
По представлениям еврейского мифа о потопе, до него был мир без разделения, без соперничающих народов и культов: до смешения языков и вер.
Если бы удалось добраться до него... Почему же, что невозможного? Однако,
вся эта чистота ушла давным-давно, и с каждым годом она всё дальше.
39

Обычно датируемый, в нынешней форме, примерно II в. н.э.

71

Можно ли её восстановить? И если да, то как?
Около 40 г. до н. э., во времена, когда Октавиан и Марк Антоний строили планы по управлению империей убитого Юлия Цезаря, римский поэт
Вергилий написал свою четвёртую «эклогу»: короткий поэтический, пасторальный диалог. В нём был обещан новый золотой век. Мальчик родится,
чтобы принести мир на землю; всё должно будет исполниться немедленно.
Пророчества, вдохновляющие ожидания переворота нынешних условий,
распространялись даже когда империя процветала при Августе (ум. 14 г.
н.э.), и власть Рима на Востоке укреплялась. Ко времени Иосифа (37–100 г.
н.э.) еврейские пророчества о грядущем искупителе уже породили новую
религию, а после 66 г. н. э. — освободительную войну против Рима, основанную, по мнению Иосифа, на колоссальном непонимании: это были пророчества о победоносном мессии. Иосиф объявил, что именно покоритель
Иудеи Веспасиан был обещанным новым правителем мира, и Веспасиан стал
императором. После Веспасиана его сын Тит правил хорошо, и ему унаследовал младший брат Домициан. Жестокое и хищное правление Домициана возродило интенсивные преследования христиан и всех остальных, кто,
по его мнению, мог дать ему деньги и собственность. Когда Домициан был
убит в 96 г., «золотой век» Августа казался давно минувшим; усиливалась
ностальгия.
Людям, озабоченным личным спасением, казалось, что надежды в мире
не осталось. Разве это не подходящее время помечтать о допотопном рае?
Где его можно найти? Разве он не существовал в древнем знании? Носителем знания были не стёртые надписи, а книга. Появился рынок для книг
божественного знания, для желания ещё в этой жизни обрести жизнь потустороннюю или, по крайней мере, увидеть мир относительным, как бы
со стороны. Послание книг заключалось в том, что мудрость изошла из нетронутого мира, доступного в уме, откуда может прийти преображённое
видение мира. Это объясняет неотложную необходимость в допотопной авторитетности: возвращение к утраченному видению. Герметизм называли
“religio mentis”, религией ума, и его появление крайне значимо в религиозной эволюции или, вероятно, вырождении человечества. Ведь в этот период
свершилось преображение религиозной вселенной. Источником, целью и
даже «жизненным пространством» религии был внутренний мир. Это была
революционная ситуация; для сторонников такого понимания «Природа»
никогда не казалась такой отдалённой, такой предельно нереальной.
Чтобы понять взрывоопасный характер этой духовной перемены, а так72

же почему появление сифианских столпов можно считать свидетельством
этой перемены, нужно получить более широкое понимание происхождения
человечества, насколько мы можем о нём судить, по крайней мере, применительно к религии. И с такой высоты птичьего полёта следует помнить то,
что примерно в 200 г. н. э. враг гностиков, Отец Церкви Тертуллиан считал
ложным обещанием «еретического» гнозиса. Еретики, сказал законник
Тертуллиан, имели дерзость обещать высшее знание: знание о нашем происхождении; о том, кто мы, куда мы попали; и откуда мы идём.
Антропология, похоже, предполагает, что до первых цивилизаций был
только человек и природа, вернее, человек в природе, и в природе он находил пропитание, опасность, жизнь и смерть. Это была зримая сила: вода,
земля, огонь и ветер, шелестящий листьями и поднимающий волны, напевая
старую песню; и был незримый мир, оживляющий всё это, наполняющий
жизнью: боги, духи, самые разные существа, столь же разнообразные, как и
существа в зримом мире вокруг. Под ногами: земля; над головой: небо, облака, звёзды, солнце, луна. Все они имели значение; все они были, родня и все
они что-то говорили: в дуновении ветра, в песне и полёте птиц, в землетрясении, громе, молнии, дожде и радуге. Голос богов и богинь ... то довольных,
то разгневанных, то неодобрительных, то щедрых, внезапно мстительных, и
снова довольных, всегда... непредсказуемых, склонных к прихоти. Человек
был во вселенной, и вселенная была в нём. Он мог коснуться луны пальцами,
край земли ускользал от взгляда.
Сколько это длилось, никто сказать не может; время было всего лишь
очередным днём.
Поскольку мы не можем в самом деле вернуться к этим отдалённым временам, можно лишь гадать о природе сознания наших предков. Они были
осознанными, но осознавали ли они свою осознанность? Можно подумать,
что, будучи так близко к природе, они не имели такой чёткой разделительной
линии между внутренней жизнью мысли и мечты, желания и страха, и внешним миром собирательства, строительства жилищ и забот племени. В таком
состоянии трудно представить себе значимое индивидуальное сознание,
если столько усилий ума занято инстинктивными действиями и поведением, требуемым снаружи, как будто оно исходит изнутри. Если разболелась
нога, разве это не дух дерева проткнул плоть за сорванный последний плод?
Возможно, индивидуум был погружён в недифференцированное сознание,
тонко настроенное на сигналы от других существ, зримых и незримых. Если
шаман говорил: «Умри!», и все верили — как и следовало — разве не уди73

вительно было бы, останься вы в живых?
Поскольку мало что менялось, новшества не требовались. Кто ожидал
их? И не было письменности, так что истории запоминались и повторялись,
едва изменяясь со временем. Неиндивидуализированный индивидуум, ощущая неизученную природу вокруг, возможно, чувствовал поразительную
тайну где-то внутри, но она наверняка была спроецирована на неведомые
измерения мира вокруг племени, наполняя пространство известного мира
сущностями, обязанными существованием оживляющей всё вокруг душе.
Он был полностью подчинён тому, что для таких людей было непреодолимой реальностью. Возможно, ночью подсознание могло говорить иным голосом... кто знает?
Археология раскрывает нам ограниченную, но постоянно расширяющуюся картину. Вероятно, именно в Шумере, что в нижней Месопотамии,
впервые появилось наше понятие о «цивилизации» примерно в середине
пятого тысячелетия до нашей эры. К 3000 г. до н. э. на планете была письменность и комплекс городов, отстроенных вокруг храмов, со жрецами и
службами: при всей примечательности это было относительно быстрое развитие событий. Цивилизация могла похвастать письменными законами и
чиновной иерархией. Были рабы и люди посвободнее. И были стены. Стены
были чертовски замечательным изобретением! С помощью стены можно
было отделять огромные пространства, удерживать врагов и даже в небольшой, но крайней важной степени держать подальше саму Природу. В храме
древний брак человека и природы был заменён браком человека и бога, так
что природа была подношением одного другому. Пища приходила в город
снаружи, как подношением богам и от богов. В городе-государстве боги,
значившие больше всего, пребывали наверху, ведь они обладали самым очевидным преимуществом. Им не нужно было забираться на стены или летать
с деревьев. Они могли посмотреть вниз и увидеть всё, что случилось. И человек всё ещё был привязан к земле во всём, что касалось тела, но это уже
была земля, созданная скорее по его правилам или правилам жреца и царя.
И что мы можем в целом сказать о религии новых цивилизаций, которые
начали появляться в мире?
Для цивилизованного человека шаман племени из забытого прошлого
стал жрецом. Жрец обладал знанием, а потому и властью. Он знал и размечал время. Он читал будущее по внутренностям или созвездиям. Религия
для многих состояла в соблюдении обрядов, устроенных и управляемых
жрецами, и жрецы были близки к власти. И чем больше знаний они нака74

пливали, тем большей властью пользовались. Итак, мы можем полагать, что
большинство людей были не близки к жрецам. Присутствие людей требовалось при соблюдении некоторых обрядов, но не всех. Были мистерии, не
предназначавшиеся для взгляда «посторонних»: была магия и необходимость в жертвоприношениях, чтобы боги были столь же приятными, как
благовония, которые курились перед их образами. Роль населения заключалась в соблюдении обрядов, но не более, разве что требовались продукты или деньги, или же, порой, кровь для умиротворения богов. Их задачей
было предоставлять «жертв», то есть жертвенных животных, когда это считалось необходимым. Непослушание каралось смертью.
Мы можем сказать, что в целом религия была связана с внешним миром,
а индивидуум во многом оставался отрезан от внутренних дел жречества,
занимавшего место коллективной души народа. Поскольку стольким заведовало жречество, у индивидуума было время подумать о себе как о явлении
в общем замысле, и если он умел читать и писать, оказывалось доступным
размышление и сравнение с мыслями других людей, что стимулировало
мышление и внутренний диалог. Возможно, сказать было нечего, но отдалённость от власти допускала известную степень объективизации. Появился мыслящий индивидуум. Однако, его связь с миром богов была несколько
отдалённой. Боги были наверху. Если он желал более тесных отношений с
высшей силой, можно было взять домой глиняные фигурки. «Домашние
боги» могли путешествовать с семьёй, ведь семья могла странствовать с одного населённого места в другое.
Однако, если индивидуум желал или испытывал странную духовную неполноценность, он, пожалуй, знал, куда идти: не в город, а в пустыню, назад
к потоку, к горе, к дереву и древним мечтам, когда человек был диким, неотёсанным и настоящим. В городе боги были снаружи, иногда обитая в храмах,
или их приглашали жрецы. Богов или их посланцев можно было встретить в
мире. Они могли давать знаки, но, вообще говоря, они смотрели свысока на
человека, и глядя на них, он быстро осознавал, что очень мал и очень смертен и уязвим, всего лишь пыль под их ногами. Он мог, подобно псалмопевцу
Давиду, вздохнуть и сказать:
Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и
звезды, которые Ты поставил, то что есть человек, что Ты помнишь
его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Пс. 8:4-5)
А затем словно что-то происходит или, вернее, ускоряется, с Дальнего
75

Востока до Греции, в период, который можно грубо датировать началом VI
в. до н.э. Начинает звучать голос индивидуума, вопрошающая и самовопрошающая мысль. В Греции философы-досократики вроде Анаксимандра (ок.
610 – ок. 546 гг. до н. э.) и Гераклита (ок. 545 – ок. 475 гг. до н. э.) заново
осмысляют происхождение мира и ценность жизни. Пифагор Самосский
(ок. 570 – ок. 495 гг. до н. э.), эпохальный гений символической науки, основывает закрытую школу, обучающую судьбе души и разумности вселенной.
В Китае Лао-Цзы формулирует даосскую философию — Путь мудрых —
тогда как в Индии мы наблюдаем развитие Веданты (или «конец Вед»): философий, толковавших ранние ведические сочинения (веда значит «знание
или мудрость»).
Философия Веданты помещает в людей сущность или примесь высшего существа, которую, применяя этическую дисциплину и медитативную
практику умерщвления обычного «я», можно было усилить, так что индивидуум может осознанно соединиться с высшим существом, и это единение
составляло просветлённое освобождение из мира изменений. И в пятом
столетии реакция на положения Веданты, а также их критический анализ,
вводит в историю учения Будды Гаутамы. Он указывает путь по ту сторону
«иллюзорного» чувственного восприятия, даже по ту сторону души, радикальное учение, не признающее непрерывной сущности в людях в этой
жизни или потусторонней, но, тем не менее, указывающее на просветление
по ту сторону всяких мыслимых представлений об индивидуальности. «Я»
стало двусмысленным, даже туманным объектом.
В Израиле, опирающемся на традиционную мудрость Египта и Вавилонии, мы видим расцвет еврейского движения мудрости, оставившего нам
такие шедевры, как Притчи, книгу Иова, Премудрость Соломона, Екклезиаста и множество почитаемых свидетельств веры в женскую мудрость Бога,
которые также ставят под вопрос основы веры, пытаясь оправдать и саму
эту веру, и требование истины.
После того, как вавилонский царь Навуходоносор уничтожает Иерусалим и его храм, так что ведущие иудейские семьи оказываются изгнаны в Вавилонию в 586 г. до н.э., в мир еврейских учёных входит вавилонская мысль.
Хотя она опирается на покорность тьме и пессимизм, евреи сопротивляются безнадёжности. Обещания Бога исполнятся: так гласит мудрость. Я полагаю, мы находим следы этой борьбы в следующих словах, данных Аврааму,
когда он возражает против решимости Бога уничтожить всех в Содоме и
Гоморре, праведных и неправедных:
76

Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли
неправосудно? (Быт. 18:25)
Этот великий вопрос: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?» будет столетиями повторяться в еврейской душе. Именно этим друзья будут
корить Иова, непонимающего, как он, сделавший всё, чтобы быть праведным, всё равно без всякой причины или объяснения оказывается поражаем
несчастьями. Жизнь слишком часто отвергала тот самый плод мудрости, заключавшийся в том, что живущий праведно и соблюдающий пути мудрых
будет наделён благословениями Божьими в награду за мудрость, как Соломон получил славу за предпочтение мудрости богатствам. Бог создал мир, и
мир существовал по законам Бога, и все, кроме человека, соблюдали закон,
установленный для творения; если бы человек подчинялся, то оказался бы в
согласии с законами жизни. Это мудрецы считали обетованием праведной
веры.
Подтверждение праведности Бога ожидалось и в реальной жизни и времени, как это было, по мнению евреев, при спасении Ноя и при Исходе в
землю обетованную. И более того, движение мудрости вдохновляло идею о
том, что индивидуум (не только община) может быть оправдан верой и наделён благой жизнью. Если Енох («ходивший с Богом») не вкусил смерти,
предназначенной падшему Адаму, то для праведных может быть надежда в
вечности.
И сторонники этой пылкой веры точно возрадовались и прославляли
свою оправданную веру, когда в 539 г. до н. э. персидский царь Кир Великий одолел Вавилонскую империю и позволил евреям вернуться на родину
и восстановить храм своего Бога. Мудрецы, вероятно, говорили возвращающимся изгнанникам: «Разве мы не говорили вам? Мудрость Божья доказана
на этой царской дороге к свободе». Судия всей земли разве не поступил
правосудно?
Увы, вопреки славным пророческим обещаниям, что возвращение приведёт к новому золотому веку для заключивших завет с Яхве, земля их отцов
оставалась, во многом, заброшенной, управляемой персидскими сатрапами,
а в политической независимости им было отказано, как и в строительстве
храма Сиона, завершение которого всё откладывалось. Народ не восстановил своё прежнее положение и не удивительно, что, несмотря на уважение
77

к мудрости, стали раздаваться призывы к политическому и религиозному
освобождению, требовавшие возвращения царей рода Давида. Богатая пророческая традиция подтверждала такую надежду: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?»
В 332 г. до н.э. персы уступили силам Александра Великого, и Иудея подпала под власть Птолемея I, а затем Селевкидов — потомков полководцев
Александра. В 167 г. до н.э. селевскидский царь Антиох IV, решив сокрушить евреев, осквернил Иерусалимский храм, за что ему отомстил восставший хасмонейский лидер Иуда Маккавей («Молот»). Ко времени смерти
Иуды в битве в 160 г. до н. э. его товарищи начали целую эпоху борьбы с
селевкидскими царями и полководцами, страстно желавших подчинить себе
еврейскую родину, теперь возглавляемую первосвященниками-хасмонеями, часто противостоявших не только грекоговорящим сирийским войскам,
но и друг другу.

78

Рис. 6.1. Кир Великий с рельефа в его резиденции Пасаргады.
Корона и четыре крыла изображают охраняющего его божество.
79

«Судия всей земли поступит ли неправосудно?» На чьей стороне был
Бог: на стороне почитающих греков или на стороне жаждущих полного восстановления традиционного благочестия? В 63 г. до н.э. Иудея стала римским протекторатом, а в 40 г. до н.э., в благодарность за содействие царя
Идумеи в гражданской войне, последовавшей за убийством Юлия Цезаря,
Октавиан и Марк Антоний сделали его царём евреев. Какой позор! Царь
иудеев назначен язычниками! Желая закрепиться, Ирод породнился с хасмонеями, убил их и начал восстанавливать храм, чтобы показать, какой он
набожный царь. Когда в 6 г. н. э. сын Ирода Архелай не смог править так, как
требовал того Рим, вызвав кровавую резню в храме, Иудея пала под прямое
правление римского прокуратора, тогда как Галилеей и Переей на севере
правили потомки Ирода.
И всё равно не было мессии, не было помазанного царя, посланного Богом
и приемлемого для благочестиво верующих. Было две отчаянных надежды:
первая, пример Иуды Маккавея, праведного воина; и вторая, пророчество.
После кажущегося бесконечным перечня разочарований, последовавших
за возвращением из изгнания, появился новый класс еврейской литературы.
Она строилась на любом указании в древних пророчествах (Исайя, Иезекииль, Иеремия, Амос, Иосия, Иоиль), оправдывавшем исторический процесс, с которым евреи столкнулись в свете попыток оправдать праведность
Бога перед народами мира. Авторы апокалипсисов полагали, что задержка
с «Днём Господним» связана с неизменным грехом. Апокалиптизму сопутствовал призыв к святости. «Ожидание Господа» могло стать образом жизни, как в случае с Симеоном в Евангелии от Луки, ожидающим в храме.

80

Семь
От апокалиптики к гнозису —
и назад к религии
Апокалипсис означает «обнаруживать сокрытое» или «раскрывать тайну», и тайна, которую якобы раскрывали апокалиптические тексты, связана
с мудростью о «временах», временах, установленных Богом на небесах, через ангелов, управляющих всеми земными делами. Если бы удалось прочитать знаки времени, это дало бы свежую надежду и веру в будущее, которое,
перестав быть полностью мрачным, обещало бы славное пришествие Господа, очищение всего творения, огненный поток святого духа. На это стоило
надеяться, за это стоило бороться.
7 и 12 главы книги Даниила хорошо выражают апокалиптический настрой, без сомнения, повлиявший на христианское толкование действий
Иисуса в первом столетии. Апокалиптические темы очевидны в Матфея
24, Марка 13, 2 Фессалоникийцам 2 и в книге Откровения. Сохранилось
множество неканонических апокалипсисов, еврейских, христианских, еврейско-христианских, псевдоэпиграфически приписанных Моисею, Адаму, Варуху, Аврааму и другим патриархам. Книга Еноха содержит мощные
апокалиптические элементы, которые могли сильно повлиять на историю
Иисуса и его ближайшее окружение.40
Книга Еноха содержит крайне оригинальное объяснение того, как евреи
оказались в таком депрессивном цикле исторических несчастий. Решение,
предложенное книгой, заключается в том, что Енох способствует осуждению Стражей. Проведя время среди высших сил после восхищения с земли,
Енох оказывается причастен к тайным замыслам и планам Бога, даже получив указание «Господа духов» раскрыть их тем, кому требуется знать. Как
Илия, тоже «восхищённый» на небеса, Енох стал вестником. Будь он греком, он стал бы Гермесом, потому что в Книге Еноха он передаёт распоряжение Бога против Стражей их лидеру Азазелю, обвинив его в осквернении
мира злыми духами.
40 См. мои книги Тайны Иоанна Крестителя и Пропавшая семья Иисуса, детально
разбирающие связи между деятельностью Еноха, Иисуса и Иоанна Крестителя, объясняя
многое, остававшееся до сих пор загадочным для историков и верующих.

81

Мы склонны считать апокалиптические сценарии пугающими и экстремальными, но для евреев, жаждущих освободиться от всего того, что, по
их мнению, загрязняло веру, апокалипсисы выражали надежду. Судия всей
земли совершит правосудие (можно рассчитывать на это заранее). Были,
конечно, те, для кого одного оптимизма было мало, предпочитающие наслаждаться воспоминаниями об Иуде «Молоте», надававшем грекам и победившем. Если бы им удалось согласовать святую волю Иуды с временами,
указанными в пророческих писаниях, разве сами святые ангелы не повели
бы их на врага и не восстановили чистоту земли обетованной? Такие надежды очевидны по «новозаветному» материалу, обнаруженному в Кумране и
снова обратившему на себя внимание в эту эпоху.
Сторонников методов Иуды Маккавея называли «зилотами» за их религиозное рвение, а Иосиф называл их «бандитами»: опасными, заблуждающимися дураками, чей безудержный вкус к конфликту и самопожертвованию навлечёт ещё большие несчастья на еврейский народ. Дальнейшие
события показали правоту Иосифа. Разрушение Храма в 70 г. н. э., поражение восстания Бар Кохбы в 135 г. н. э. и последующее изгнание евреев из
Иерусалима отмечают конец сопротивления апокалиптичных зилотов. Неизбежный апокалипсис преобразился в имманентный гнозис: таков, простыми словами, мой аргумент.
Было бы удивительно, если бы совпадение этих бурных исторических событий с появлением гностических движений в Сирии и Александрии и других местах не было связано в некоторой степени с тем коллективным ударом
по идее, что Бог поддерживал надежды зилотов на вооружённое освобождение. Крушение мессианства зилотов как внешнего исторического давления
после того, как он оказался (в христианской или не-христианской еврейской
форме) в прямом конфликте с Римской империей, оставило после себя некий вакуум, и я утверждаю, что этот вакуум был заполнен (среди прочего),
пожалуй, несколько озлобленным императивом неполноценности: потусторонним мистицизмом, опирающимся на существующие традиции мистического посвящения и индивидуальной духовной подготовки. Такие реакции
на кризис веры в мире сливались и разветвлялись на многочисленные дробные формы в следующие три столетия; причём одна форма была связана со
стремлением к уединённости как к физическому аналогу неполноценности.
Неудивительно, что наши самые ранние копии герметических трактатов
пришли из собрания коптских кодексов, закопанных в Верхнем Египте неподалёку от одного из первых христианских монастырей, Ксенобоскиона,
82

возле Наг-Хаммади.
Во всех движениях, к которым мы обращались в этой и предыдущей главе, мы следовали схеме, предполагающей, что присутствие Бога было исторически «перемещено». Сначала Бог в природе и воспринимается именно там, где присутствует и само человечество. Впоследствии, с появлением
городов и цивилизации, Бог (в единственном или множественном числе)
оказывается в культе, в религии, организованной в храме, законе и религиозном обряде. Бог, в сущности, над человечеством, вне индивидуума, едва ли
имеющего какое-то значение. Бог — это сущность или сущности, которые
следует покорно умиротворять подношениями. Есть дистанция — человек
подчинён, Бог олицетворён, — и этой дистанции соответствует особый набор страхов, тревоги разделения, если хотите, которыми манипулировали
жрецы, управлявшие отношениями между человеком и Богом.
Затем мы наблюдали пробуждение индивидуального ума, панкультурное движение мудрости, усложнение философии и поиск реальности Бога,
наблюдаемой в области индивидуального человеческого поведения: что-то
вроде «науки» верного действия, гарантирующего верный результат, причём «начало мудрости» — это «страх Господень» (Притч. 9:10). В еврейском контексте это развитие индивидуальных отношений с личным Богом
приведёт к соответствующей надежде и ожиданию, что неотъемлемые справедливость и мудрость Бога окажутся столь же истинными во внешнем
мире, как и в мыслящем уме, столь же реальными в человеческих отношениях, как и в естественном порядке.
К середине II века н. э. окончательный провал земных апокалиптических
надежд и усилий мог вызывать и, пожалуй, неизбежно вызвал окончательное перемещение Бога за пределы космоса... так что путь к нему начинается
в душе, но выходит за пределы связи с миром, к жизненной искре, которая,
согласно гностическим кругам, представляет собой семя пневмы или духа,
подобное или даже идентичное атману ведантистов (ведантисты, как Иисус в притче,41 тоже сравнивали божественную силу в человеке с горчичным
зерном), хотя христианские гностики были склонны мыслить о духе в павловских терминах «святого духа», противостоящего «миру сему».
Мы можем заметить здесь интернализацию апокалиптической надежды,
возможно, предвосхищённую в учении исторического Иисуса. В христианской гностической схеме мир, например, оказывается уничтожен, и цар41

Мф. 13:31-32.

83

ство восстановлено, когда происходит отождествление со святой пневмой.
Индивидуум воссоединяется с небесным источником в так называемой
«плероме» или полноте, духовном месте реализовавшегося воскрешения:
от относительного размещения Бога в душе к абсолютному размещению
или воссоединению в божественной полноте или плероме. В мистическом
созерцании гностик мог быть на небесах, ведь разве Иисус не сказал, что
«Царство Небесное» внутри?42
Проницательные читатели могли осознать, что мистическое размещение
Бога внутри индивидуальной души можно считать возвращением к изначальному знанию, доступному Адаму и его сифианскому роду до того, как
этот род снова подчинился богам природы. В сифианской гностической схеме (речь идёт о гностиках, почитавших Сифа) столпы стали одухотворёнными и интернализированными, тем самым спасёнными от потопов и пожаров крещением Святого Духа.
Интернализация апокалиптической надежды и её одухотворения становится заметной, если мы сравним описание развращения мира руками Стражей в Книге Еноха (написанной в пору расцвета апокалиптики) и описание
падения Человека в природу в первом трактате герметического философского корпуса (Corpus Hermeticum).
Следует помнить, что по описанию Книги Еноха бедственное положение человечества стало следствием того, что Стражи на небесах взглянули
на красоту дочерей человеческих и спустились на землю, чтобы насытить
свою похоть, и это привело к катастрофическому смешению рас. В первой
книге Corpus Hermeticum «Поймандр» нисхождение в земное существование драматизируется, чтобы показать дихотомию в человеческой природе.
Драма сочетает идею падшего ангела с доминирующим греческим мифом
о Нарциссе и Эхо (встречающимся в Метаморфозах Овидия ок. 8 г. н.э.),
где, в отместку за отказ Нарцисса на любовь Эхо Немезида отдала Нарцисса
водным нимфам, так что он, глазея в пруд, влюбился в собственное отражение. Эта идея умно используется в «Поймандре», чтобы объяснить, как пал
первый Человек. Созданный по образу Божьему, небесный человек оказался зачарован собственным отражением, но, спутав отражение в природе с
реальностью, он отчуждается от духовной реальности:
И сей властитель мира и существ смертных и бессловесных через
всеобщие связи и крепкое устройство кругов, показал Природе, на42

Лк. 17:21.

84

ходящейся внизу [stoicheia = элементарная сущность материального космоса], прекрасный образ Бога. Пред этой чудесной красотой,
где все энергии семи Управителей были соединены в форму Бога,
Природа улыбнулась от любви, узрев отражение благолепия Человека в воде и его тень на земле. И он, увидев в Природе изображение, похожее на него самого, – а это было его собственное отражение в воде, воспылал к ней любовью и возжелал поселиться здесь. В
то же мгновение, как он это возжелал, он это и совершил, и вселился
в бессловесный образ. Природа заключила своего возлюбленного в
объятия, и они соединились во взаимной любви.
И вот почему единственный из всех существ, живущих на земле. Человек двояк: смертен телом, бессмертен по своей сущности.
Бессмертный и властелин всех вещей, он подчинен Судьбе, которая
царит над всем смертным; высший, чем порядок кругов, он стал его
рабом...43
В герметическом мифе ангельская похоть переносится с небес на слабость природы, которая, однако, если человек обращается к своей «бессмертной» части, может быть превзойдена гнозисом. Потому в герметическом учении главная человеческая ловушка или грех — это «любовь тела»,
то есть путаница между образом и сущностью. Человек должен вглядываться внутрь, чтобы найти вечный мир, к которому должным образом принадлежит и откуда происходит его власть над природой.44
Гораздо более мрачный миф о том, как божественная пневма оказалась
ввержена в человеческое существование, можно найти у Отца Церкви Иринея в описании учений гностического ересиарха Сатурнина. Сатурнин, говорит Ириней, происходил из Антиохии, возле Дафны, что на реке Оронт
в Сирии. Он якобы был учеником Менандра, последователя современника
Иисуса и Павла, самаритянина Симона Мага (по мнению Иринея). Написанное около 180 г. н. э. враждебное сочинение Иринея настаивает, что
Сатурнин повлиял на александрийских гностических учителей Василида и
Валентина несколькими десятилетиями ранее.
43 Copenhaver, Hermetica, libellus 1, 13b–15a. [Русский перевод по: http://apokrif.
fullweb.ru/hermes/germ1.shtml — прим. перев.]
44	Автор описания, возможно, был знаком с сочинением греческого путешественника Павсания, переработавшего историю Нарцисса, так что Нарцисс влюбляется в свою
сестру-близнеца, поскольку доминирующие герметические учения допускают родство и
даже гармоничное соответствие между божественным и природным мирами.

85

Прежде всего в этом описании стоит отметить своего рода замечательное
предвосхищение дарвиновской концепции эволюции homo sapiens, которое
оригинально приписывает отчётливый «эволюционный» шаг за пределы
чисто естественного порядка появлению пневмы, и эта позиция напоминает о появлении резонирующего столпа перед косматым гоминидом в начале
2001: Космическая Одиссея:
Сатурнин, подобно Менандру, учит, что один есть никому неведомый Отец, сотворивший ангелов, архангелов, силы и власти. Семью ангелами сотворен мир и все, что в нем находится. Человек есть
также творение ангелов, которые, не могши удержать светлого образа, явившегося от высшей силы, так как Он опять вознесся, советовались друг с другом и говорили: «сотворим человека по образу
и подобию». Когда он был сотворен, и его тело по слабости ангелов
не могло стоять прямо, но как червь ползал, то сжалилась над ним
высшая сила, и, так как он сотворен по Его подобию, послала искру
жизни, которая выпрямила человека, сделала поворотливым и оживила. Эта искра жизни возвращается, говорил он, по смерти к тому,
что единородно с нею; прочее же разлагается на свои первоначальные составные части.45
Можно предполагать, что, согласно нашим общим представлениям о человеческой эволюции, человек бы извивался в неразвитом, уязвимом состоянии значительно дольше, если бы не «искра жизни» свыше. Земной человек тогда создан по образу небесного оригинала и в своём возвышении над
землёй зависит от высшей, неземной силы. Хотя вывод близок к нарциссову
падению у Гермеса Трисмегиста, механика значительно менее гармоничная,
или, можно сказать, реалистичная в своём изображении недостатков природного мира, отчётливо вызывающая чувство отвращения и ужаса среди
преданных вечному миру, что размещается внутри.
Усталость мира уже заметна в позднеантичный период, когда что-то
вроде мистицизма расцветает в учениях, родственных джняна-йоге («йога
знания»), появившейся в адвайтистских школах Индии и современной по
происхождению сирийским и александрийским движениям, возможно, связанным с тревожными периодами сильной политической нестабильности
после смерти императора Марка Аврелия в 180 году, угрожавшим Римской
45 [Св. Ириней Лионский, Против ересей, СПб: «Издательство Олега Бышко»,
2008, пер. прот. П. Преображенского, стр. 93–94 — прим. перев.]

86

империи в конце II-III столетиях и, без сомнения, вдохновлявшим некоторых людей оставить всякие надежды на жизнь в этом мире. «Элементарные
силы», поддерживавшие империю, похоже, ослабевали, и будущее казалось
блеклым. Духовная философия была одним из способов сохранить пламя надежды. Христианские гностики искали «живого Иисуса» внутри и вверху,
тогда как католики искали по ту сторону могилы и ждали земного возвращению Иисуса на суде. Герметики и неоплатоники обращались к «Единому»
вне всякого проявления.
Однако, если вышеупомянутое перемещение Бога в душу человека или,
во всяком случае, некоторых людей, заставит кого-то представить, будто
это духовный эволюционный шаг от внешней религии, причём неким образом неизбежный или прогрессивный, они разочаруются. В самом деле,
история показывает, что во многом именно благодаря борьбе с гностическими учениями закалилось католическое учение, так как епископы получали всё больше власти в определении того, что было и не было «правильной верой», отсюда слово ортодокс, означающее «прямое учение». Когда
империя при Константине Великом (272–337) нашла взаимопонимание с
христианской церковью, она начала настаивать, чтобы церковь подчинялась
последовательному, юридически засвидетельствованному учению. Потому
в IV и V столетиях разразился конфликт из-за содержания церковного исповедания веры с целью избавления от «еретиков». Как мы все знаем, конец
Западной Римской Империи привёл к появлению римской католической
церкви как наследницы классического религиозного согласия, что будет во
многом определять западную политику и в будущем. Коротко говоря, мы
снова видим всеобщее доминирование религии в смысле отношений с Богом под присмотром жрецов и внешних обрядов. Мистицизм меньшинства
либо оставляли монахам, принимавшим обеты и отвергавшим плоть, либо
жестоко подавляли как ересь.
Конечно, школы, учившие о «Боге внутри», не исчезли окончательно.
Начиная с десятого столетия мы видим появление суфизма в исламе, богомильства в Болгарии (источник западного «катаризма»), мандеев в Междуречье, возможно, йезидов в курдском Междуречье в некой форме, тогда как
на Востоке мы видим сохранившиеся адвайтистские школы «единства»,
буддизм и его дзен-ответвление, остатки манихейской церкви и даосских
созерцателей.
Одна из проблем с религиозным «согласием» в позднеантичной римской империи заключалась в том, что оно не разрешало некоторые фун87

даментальные проблемы религии и исторически этот недостаток заметен:
отношения Человека и Природы оставались неразрешённой проблемой. И
это была не только проблема для церкви. Даже в герметическом корпусе,
например, в интеллектуальном и духовном пространстве сосуществовали
противоречивые учения. В некоторых текстах Природа смешивается с божественностью и получает должное отношение, как нечто заслуживающее
почитания: славная и по своей сути вечная; солнце прославляется как зримый бог. В других текстах великий грех — это любовь к телу, и тело значит
всё «лишь» материальное, то есть природное. Склонность плоти разрушаться показывает, что к ней не следует привязываться. В иных текстах подчёркивается идея непрерывного и чудесного возрождения в естественном
порядке вещей (с духовными аналогиями).
В христианском гностическом материале также существует выдающаяся
проблема, связанная с тем, что значит для человека быть связанным с тварным порядком вещей. Для некоторых Природа — это порочная тюрьма, в
которую был жестоко брошен Человек, игрушка злонравного демиурга и
злобных, ревнивых ангелов, спасение от хищничества которых заключается только в их невежестве о высшем мире и знании духа о нём. Однако, в
более «валентинианских» текстах размножение в этом мире искупается
одухотворённой сексуальной практикой с акцентом на направление семени
пневмы к свету по ту сторону этого мира. Отсюда недалеко до католической
идеи чистилища, разве что жизнь духа в этом мире и есть очищение перед
возвращением в Плерому в чистом состоянии.
Очевидно, что католическая церковь вобрала множество гностических
идей и «окатоличила» их, особенно в вопросах негативности секса и размножения. Неясно, откуда в действительности происходит «энкратизм»
(ненависть к плоти, сексу и браку). Исаак Ньютон считал его гностическим учением, даже самой сутью этих учений, но он, предположительно,
был таким же вирусом в гностических школах, как и в католической церкви.
Секс — это ужасный грех, гласит учение, и мы до сих пор боремся с этой
проблемой. Почему? Потому что секс «прижимает нас к земле» и связывает свободную волю, так сказать, призывая на помощь «природу». В католических понятиях секс не может быть свободным от греха из-за буквального
толкования греха первого Адама, для которого размножение последовало
за изгнанием из рая.
Тогда можно спросить, было ли грехом для родителей Еноха заниматься
сексом, даже хотя их сын «ходил пред Богом» и был для Бога совершенно
88

достойным? Эта проблема всё ещё с нами.
Возможно, в наше время это не было бы уж такой проблемой, если бы не
реакция «религии» на науку. Насколько я знаю, наука означает познание
Природы на той основе, что Природа — это всё, о чём мы можем получить
проверяемое, измеримое знание. Остаётся спорным, почему люди ожидают,
что наука сможет ответить на вопросы за пределами этой довольно обширной области! Однако, нужно вспомнить основную посылку столпов Еноха: было время, когда знание Бога и знание науки, или Природы, было единым.
Благодаря конфликту между религией и наукой, мы оказывается в ситуации
выбора «или/или» по многим вопросам. Например, когда мы говорим, что
нечто «естественно», то склонны заключить, что оно, таким образом, верно. И это возвращает нас прямо к тому сомнению о положении Человека
относительно Природы, что существовало в конце Римской империи.
Наш вид совершенно естественен или нет? Откуда происходит сущность
человека?
Историческая проблема религии и Природы может восходить к мифу в
Книге Еноха. Иными словами, знание наук вдобавок к тем, что уже были
известны сифианам, пришло на землю через грешных ангелов, и это знание вызвало разрушение. С самого начала церковь испытывала проблемы
с определением того, какое знание допустимо, а какое — нет. К средним
векам общий подход церкви заключался в том, что единственно нужное людям знание уже существовало, и было бы, пожалуй, неблагочестиво требовать большего. Технология никак не избавляет от грехов людей, которые, по
ортодоксальному мнению, всё равно лишь ленивые животные, всегда пытающиеся как-то увильнуть от тяжёлой работы и умерщвления плоти.
Тем не менее, вопреки распространённому предрассудку против науки
(пока знание не начало возвращаться с Востока в латинских переводах),
множество мыслящих католиков полагали, что Бог раскрыл свои тайны чистым сердцем, а Иисус не запрещал людям искать истину там, где это возможно. Пока такие вещи были запрещены монастырской дисциплиной и
законами земли, существовала некая свобода действий. Но когда поиск истины привёл к идеям, поставившим под вопрос сложившееся учение, дело
приняло совершенно другой оборот, что, к своему несчастью, обнаружили
Коперник, Галилей и Джордано Бруно.
Исторически очевидно, что враждебность к науке, скрытая или явная,
вероятно, ускорила упадок уважения к церковному учению в западном цивилизованном мире, тогда как враждебность к религии подорвала якобы на89

учный характер коммунистических государств в двадцатом веке. Начиная с
XIX века, некоторый упадок во внешней религии и развитие науки, как хорошо известно, способствовали возрождению идей о «Боге внутри», что заметно по ожившему розенкрейцерству, символическому масонству, Телеме,
языческому мистицизму, мартинизму, народному мистицизму и нео-гностицизму, наряду с усвоением восточных духовных традиций в западном мире
и живучестью теософии Блаватской. Хотя и заглушаемые конформистскими «научными» медиа, эти явления — живые факты, означающие гораздо
больше, чем, по мнению некоторых, «регрессию» к суеверным способам
мышления или пустое стремление к до-технологическому или до-научному,
прошлому. В мыслящей культуре в целом знание Бога и знание науки, похоже, жаждут примирения, своего рода возвращения к Утраченным Столпам
Еноха и их гипотетическому знанию.
На мой взгляд, такой поиск кажется чрезвычайно важным и для нашей
эры, и его стоит предпринять. Однако, мы не первые, кто рассматривает такую идею. Следующий раздел этой книги посвящён тем движениям, которые подхватили идею «допотопных столпов» об объединении знания. И
это не простое исследование ради исследования. На кону здесь стоит «Человек», то есть сам феномен. Символический тип возрождённого Человека — это Енох, и традиция сообщает, что он появится снова, когда знание
вновь станет по-настоящему божественным.

90

Часть вторая
Герметическая
философия:
поиск согласия
или воссоединение
фрагментов

91

Восемь
Объединяющее видение
Однако, мы не можем ожидать, чтобы облик еврейского
мистицизма оказался таким же, как и у католического мистицизма, анабаптизма или мусульманского суфизма. Страсти Христовы, отношения со Спасителем и так далее чужды еврейскому мистицизму.
Гершом Шолем,
Основные течения в еврейской мистике46

Каббала
Правильно будет начать эту главу с предупреждения выше, высказанного в 1941 году ведущим исследователем еврейской Каббалы профессором
Гершомом Шолемом (1897–1982). Зная, что Сефер Йецира («Книга творения») — первый документ еврейского созерцательного мистицизма, имеющий важнейшее значение для «Каббалы» — обычно датируется II–III вв.
н.э., то есть порой расцвета неоплатонизма, герметизма и христианского
гнозиса, Шолем настаивал, что еврейскую Каббалу нельзя свести к синтетическому смешению гностической философии, будто ориентация на веру в её
мистицизме была лишь прикрытием. Каббала, полагал Шолем, абсолютно
предана учению о едином Боге, создающем вселенную во всей её полноте,
как раскрыто в Пятикнижии (или Торе: первые пять книг Библии). Хотя
каббала, или «полученная традиция», вдвойне секретна, то есть касается
фундаментальных тайн жизни, которыми удостоена лишь благоразумная
элита, её тайны не нарушают установленного учения Моисея, а лишь освещают восприятие живого Бога, чей дух проявлен в откровении, творении и
искуплении.
46

Scholem, Major Trends in Jewish Mysticism, 10.

92

Шолем утверждал, что появление еврейской Каббалы относится к той
исторической фазе духовной практики, на которой отношения человека с
Богом переносятся от внешнего культа в сокровенные уголки души. Поскольку Шолем датирует Сефер Йецира приблизительно периодом составления Мишны «таннаями», последовавшими за еврейским духовным героем
I века Иоханнаном бен Заккаем (ум. ок. 90 г. н.э.)47, он замечает параллель
между сохранением фарисейских устных традиций таннаями после утраты
Иерусалимского храма, и каббалистическим акцентом на прямых отношениях между человеком и Богом, когда великие события исхода и искупления
интернализируются и вечно повторяются для обновления духовной жизни.
После утраты Храма в 70 г. н. э. и распада движения саддукеев рабби фарисейского происхождения столкнулись с необходимостью почитания завета Израиля с Богом при отсутствии священнических жертв. Они защищали
новый акцент на молитве как главной форме поклонения и жертвоприношения. Можно сказать, что прото-каббалисты или мистики завели эту внутреннюю тенденцию гораздо дальше, пользуясь особым подходом к письменному откровению еврейской традиции, видевшей откровение в языке,
так как весь мир был создан и устроен «словом» Божьим (Быт. 1:3: «И
сказал Бог...»). Священное писание становится новым храмом, поддерживаемым столпами имён и качеств Бога, со Святая Святых, или прямым присутствием и местом мистерий для избранных просвещённых. Для мистика-каббалиста дух Божий дышал в самих буквах священного текста. Буквы
были внешними формами сокровенного дыхания Бога. Итак, был внешний
смысл (буква) и сокровенная суть (дух). Мистик мог взойти в духе, как дым,
некогда поднимавшийся над Святая Святых Храма к небесам, когда избранный священник проводил жертвоприношение от имени народа. Возможно,
эта аналогия объясняет, почему каббалистическим практикам всегда предшествовала аскетическая подготовка по умерщвлению обычного «я». Что
интересно, мы уже видим интернализацию храма в сочинениях Павла, который сообщает новообратившимся, что они должны знать — их тела храм
Божий, и нужно быть чистым перед Господом, чтобы Святой Дух обитал
в них. Павел упоминает известное переживание восхождения на «третье
небо», свидетельствуя о вещах, недоступных обычным верующим (2 Кор.
12:2).
Предпочтительный материал для мистических спекуляций обнаружи47 Мишна («повторённое учение») составлялась с I в. н. э. и в начале III в. редактировалась Йехудой ха-Наси.

93

вается в существующих визионерских темах, появившихся вместе с апокалиптической литературой. Среди главных тем история творения в книге
Бытия, видение Иезекиилем колёс и божественного престола и любая традиция (как в Книге Еноха), связанная с престолом-колесницей Господа и
священными существами, сопровождающими божество, а также доступ к
«священным обителям» — или хехалот — на небесах (Ин. 14:2).
Можно сказать, что при отсутствии действительных сифианских столпов знания в книге Бытия искали письменное свидетельство, восходящее
к внутреннему, духовному пониманию Адама и патриархальной родословной Сифа. Бог вёл своих избранных к духу слова, сохранившегося после катаклизма: к самому творящему слову. Вслед за традицией Иеремии, Иоханан
бен Заккай полагал, что утрата внешнего храма была наказанием Божьим.
Если идти чуть дальше молитвы, каббалистическое восстановление живого
ростка веры требовало внутреннего восхождения и просветления на уровень, доступный Адаму до отпадения от божественной воли и ума в завещанное и сотворённое.
Признавая искушение критиковать или подозревать элитарное знание,
раскрытое избранным, Шолем обращает внимание на веру в то, что это знание, мудрость или гнозис, как считалось, было доступно сифианскому роду
в допотопные времена: «более чистое и почти совершенное, принадлежащее изначальному набору знаний, доступных человечеству ... которыми обладал Адам, отец человечества, и потому также присущих мистику».48 Идея
в том, что мистики передавали тайное божественное откровение Адама в
веках, хотя Шолем считает маловероятным, чтобы мистики сами буквально
участвовали в этой цепи, но они всё равно почитали эту традицию.
Возможно, это помогает нам далее датировать первые зачатки «каббалы», ведь именно во II веке вера в привилегированный доступ к эзотерическому знанию высшими существами достигла пика, когда Иисус, Симон
Маг, Аполлоний Тианский и Гермес Трисмегист предстали учителями тайного познания путей Господних и природы мира. Первичное знание пришло свыше, и людей, имеющий доступ к этим небесам, следовало слушать.
Позаимствовала ли Каббала структурную динамику в гностических или
неоплатонических источниках, до сих пор неясно. Гностические эманации
или эоны непознаваемого, в конечном счёте, божества, оказываются очень
близки к сефирот (то есть «числам»), появляющимся в каббалистическом
48

Scholem, Major Trends in Jewish Mysticism, 21.

94

тексте Сефер Бахир, датируемом, по крайней мере, VIII веком. Поскольку
Каббала утверждает привилегированный гнозис, давно существовали вопросы, позаимствовали ли еврейские мистики прото-каббалистического
периода ключевые принципы у философского мистицизма гностических
кругов. Они развивались параллельно или от общего корня? Я помню, как
покойный еврейский философ и мастер гностических исследований Ганс
Йонас (1903–1993) рассказывал мне в 1986 году, как у него состоялся гневный разговор с Гершомом Шолемом в Иерусалиме как раз по этому вопросу.
Йонас задавался вопросом, не были ли хотя бы некоторые ранние радикальные гностики евреями, ведь кого ещё мог бы заботить скрытый смысл книги
Бытия и попытки объяснить, почему трансцендентный Бог мог оказывать
ограниченное влияние на земные события? (Это могли бы греко-египетские «христиане», враждебные иудаизму или еврейскому христианству.)
Что до Шолема, то он истово верил в то, что ни один еврей никогда бы не
допустил идею, будто личностный Бог еврейского откровения не был также
творцом вселенной, или что гипотеза «двух богов» приемлема для евреев
(речь идёт о радикальной гностической идее об «Иалдабаофе», ревнивом
демиурге или создателе материальной вселенной). Полагаю, Йонас был
склонен допускать эту возможность, так разозлившую Шолема, поскольку
учитывал травму, испытанную евреями во время рассеяния во втором веке.
Экзистенциальный кризис мог стимулировать психологические и духовные
последствия, обострённые растущим знакомством с языческой и платонической мыслью, особенно в Александрии, где, как мы видели, евреи давно
соревновались с греко-египетской религиозной культурой.
Йонас был научно мыслящим философом, не теологом или защитником
веры, и он не особенно интересовался тем, чтобы сделать Каббалу более уважаемой, что заботило Шолема, учитывая в целом слабую репутацию Каббалы среди еврейских учёных, попавших под влияние движения еврейского
просвещения (Хаскала), до публикации прорывной книги Шолема Основные течения еврейской мистики в 1941 году. Озабоченность Йонаса работой Шолема была логичной, ведь Шолем понимал Каббалу как сокровенное
духовное знание, для чего использовал греческий термин гнозис, предмет
важных исследований Йонаса в 1930-е годы, впоследствии сложившихся в
работу Gnosis und spätantiker geist, начатой в Марбурге в конце Веймарской
республики, когда Йонас учился у философа-экзистенциалиста Мартина
Хайдеггера (1889–1976). Философия Хайдеггера сильно повлияла на подход Йонаса к значению гностиков, то есть Йонас рассматривал гностиков
95

как прото-экзистенциалистов, которые впервые в истории предприняли
радикальное отчуждение от естественного, тварного мира и погрузились
в себя под весом негативных сил, доминирующих в лишённом ценностей
мире. В этом состоянии единственным путём к спасению было представить
и пережить материальный мир как подделку или нечто, в конечном счёте,
несубстанциальное.49
Сефер Йецира — это протокаббалистический текст о фундаментальной
структуре мира. Признавая вселенную, текст утверждает учение о её сотворении тремя смыслами еврейских согласных s, f, r и «тридцатью двумя
чудесными путями мудрости» — десять калибровок пустого пространства
плюс двадцать две буквы еврейского алфавиты, разделённые на три категории. Согласные s, f и r составляют еврейское слово, означающее «книга»,
и вселенная считается выражением языка и одновременно числа и расчёта.
Приложение к работе приписывает её мудрость Аврааму, который, как мы
узнаём, получил её напрямую у Бога, но каббалистические документы также
приписывают получение толковательных тайн Бога Моисею, Ною и, конечно, Адаму. Итак, мы видим притязание на единую систему данного в откровении знания якобы допотопного происхождения ещё до того развращения,
что вызвало Потоп. Возможно, неожиданность в том, что Енох не упомянут
в Сефер Йецира как источник, и это может быть связано с тем фактом, что
ведущие раввины того периода считали Книгу Еноха неканонической, поскольку она предполагалась священным текстом, предшествующем Торе
Моисея, которая одна могла стать основой достоверного описания Еноха.
Что до истории сифианских столпов у Иосифа, то, поскольку она вообще
не появляется в писании, каббалисты вряд ли стали бы опираться на этот
конкретный образ, хотя мистики определённо имели дело с самой идеей особого знания, сохранившегося в исторических катаклизмах.50 Тем не менее,
отходя от раввинических школ, еврейский созерцательный мистицизм едва
ли смог бы избежать интереса к Еноху, что очевидно по составлению 2 Еноха и позже 3 Еноха, которые появятся к VII или VIII столетию, и где деятель49 См. телевизионный сериал Gnostics (Channel 4, 1987), интервью между мной и
Гансом Йонасом, проведённое в Нью-Йорке и Гамбурге в 1986 г., дальнейшие элементы
которого появились в моих книгах The Gnostics (1987) и Gnostic Philosophy (2005).
50 Можно гадать, опираются ли знаменитые два столпа сефирот («чисел») в Каббале на миф о сифианских столпах как хранилищах божественной мудрости в такой же
степени, как и на более очевидный образ соломоновых храмовых столпов Яхин и Боаз,
или на дуализм строгости и милосердия Древа Жизни.

96

ность Еноха опирается на выводы из Писания, значительно переработанные и всё более либерально истолкованные, так что в 3 Еноха, на самом деле,
Енох преображается огнём в архангела «Метатрона», который властвует
над вселенной практически неотделимо от Яхве, обретая божественную
природу и становясь незаменимой частью управления вселенной.
Хотя здесь не место изучать далее захватывающие ключевые идеи Каббалы, важно признать на данный момент: во всех последующих попытках
обрести объединяющее видение знания из предполагаемых допотопных
времён, будь то prisca theologia (древняя теология), prisca sapientia (древняя
мудрость), или то древнее знание, дорогое Исааку Ньютону, некогда бывшее и наукой, и религией, мы увидим, что Каббала играет важную роль, и
это едва ли удивительно в свете её притязаний на (а) наследие изначального
откровения; и (б) недвусмысленную монотеистичность, то есть на объединяющую систему знания, уходящую к древнейшим временам, основанную
на фундаментальных принципах, управляющих природной и духовной реальностями, так что природа служит выражением сокровенного духа.

Раймунд Луллий (1232 – ок. 1316)
Открытый поиск единой науки божественного и человеческого знания
нашёл своего защитника в средневековье в лице каталанского мистика Раймунда Луллия. Луллий жил на Майорке в те времена, когда каббалистическая
мысль достигла расцвета с появлением
громадной Зогар, или Книги сияния, приписываемой еврейскому мистику Моше
де Леону (1230–1305), в Испании около
1275 года.

Рис. 8.1. Раймунд Луллий
(1232 – ок. 1316).
97

В 1274 году францисканец Луллий пережил видение на горе Ранда на
Майорке. Представив две главные фигуры будущего «Искусства Луллия»,
откровение убедило Луллия в принципе художественной и систематической
интеграции идей. Неудивительно, что флорентийский гений Возрождения
Пико делла Мирандола (1463–1494) считал луллизм «кабалистическим методом»,51 ведь Искусство Луллия анализирует и синтезирует вселенную на
основе принципов, присущих численным последовательностям. Они ясно
видны с помощью диаграмм взаимодействующих колёс. Знание можно усовершенствовать, следуя почти механической логике диаграмм Луллия, основываясь на концепции ограниченного числа важнейших идей, лежащих
в основе знания. Логически сочетаясь с другими, эти идеи могут объяснить
знание. Луллий нашёл своего рода «объединяющую систему поля» для божественного самовыражения и мышления.
На известной художественной аллегории, изображающей идеи Луллия,
мы видим четырёх человек. Каждый сидит под деревом: язычник, еврей, сарацин и христианин, причём язычник видит, что трое остальных занимаются Искусством Луллия. Хотя и разных вер, трое воспринимают общее для
них единство, и это единство характерно для «источника жизни или мистической веры».52 Иными словами, до того, как Божья истина была разделена
соперничающими или враждующими религиями после Потопа, её сущность
составляла то, что было верного и универсального в иудаизме, исламе и христианстве, даже хотя каждая из этих религий претендовала на авторитетное откровение единого Бога. Луллий настаивал, что только христианство
полностью раскрыло это единство, но для миролюбивого убеждения в этом
евреев и мусульман было важно установить изначальные принципы знания:
то основание, с которым все согласятся. Обращаясь к традиционной науке в
поисках главных точек согласия, Луллий заметил, что мудрецы каждой веры
соглашались с теорией элементов. Четыре элемента составляли гармонию:
земля, воздух, огонь и вода. В Tractatus de astronomia (1297) Луллий защищал
звёздную медицину, сформулированную из сопоставления элементарных
качеств семи планет и двенадцати зодиакальных знаков.
Установив научную основу или общее знание, Луллий обратился к общим
теологическим принципам, управлявшим вселенной элементов. В качестве
основы для согласия Луллий сфокуcировался на божественных именах или
атрибутах. Он указал на девять «достоинств» Бога: Bonitas (благость);
51
52

Yates, The Occult Philosophy in the Elizabethan Age, 18.
Yates, The Occult Philosophy in the Elizabethan Age, 18.

98

Magnitudo (величие); Eternitas (вечность); Potestas (власть); Sapientia (мудрость); Voluntas (воля); Virtus (сила); Veritas (истина); Gloria (слава) —
девять, происходящих из того, что Луллий называл «безымянный А». Хотя
мы можем найти безымянный А в Откровении св. Иоанна Богослова (1:8:
«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец»), Луллий, похоже, позаимствовал
свои достоинства из каббалистического текста, Сефер Бахир.
Опубликованная в Провансе около 1174 года с некоторыми компонентами, уходящими к Вавилонии X века и, возможно, гораздо дальше, книга
Бахир использовала десять чисел (сефирот) Сефер Йецира и превратила их
в девять атрибутов, знакомых по сегодняшней Каббале, от Кетер (Короны),
Эльон (Высший Бог) и вниз от Бина и Хокма до Гебура, Хесед, Тиферет,
Ход, Йесод, Нецах и Малкут.
Безымянный А, похоже, соответствует Эн Соф каббалистов или Ничто/Вечности,53 тогда как Gloria соответствует Ход (величие, великолепие,
слава), Bonitas — Хесед (милосердная доброта), Sapientia — Хокма (Мудрость), Virtus — Нецах (сила), Veritas — Бина (понимание или разум).
Луллий далее сочетал своё единство научных элементов и божественных
атрибутов с платоническим подходом к трём главным геометрическим фигурам. Треугольник представлял божественную троицу, круг — небеса (не
имея ни начала, ни конца), а квадрат (будучи четырёхчастным) — элементы,
так что это схема согласовывалась с христианским платонизмом современного текста De divisione naturae христианского философа Дунса Скота Эригены (1266–1308), с которым Луллий встречался в 1297 году.

53 И гностическому Bythos II века, или непознаваемой «глубине», из которой
изошли гностические божественные эманации как Плерома, или «Полнота».

99

Рис. 8.2. Древо Науки Луллия
из его работы,
изданной в 1505 г.

Несмотря на то, что система Луллия прежде всего опиралась на откровение, а не дедукцию, мы видим в ней шаг вперёд к научному методу, судя
по его всё более сложным диаграммным применениями формул, опирающихся на современные выводы, и в то же время учитывающих считавшиеся
неоспоримыми принципы элементарного знания.
Похожие идеи можно вывести из замечательных работ коллеги Луллия,
оксфордского учёного гения францисканца Роджера Бэкона (ок. 1219/20 –
ок. 1292). Бэкон пытался реформировать программу своего университета,
чтобы согласовать, насколько возможно, находки науки, или «натурфилософии», и теологии, с акцентом на сбор фактов до выведения истин. Для Луллия и Бэкона знание было чем-то таким, что следовало раскрыть и интегрировать с другим знанием. Оценивая Secretum secretorum et notulis, ошибочно
приписываемую Аристотелю, Бэкон сообщал, что некоторые отождествляли Еноха с «великим Гермогеном (Гермесом Трисмегистом), которого греки много хвалят и прославляют». Бэкон полагал, что Енох обладал
100

«всей тайной и небесной наукой» и, как Гермоген, пользовался доступом
к знанию, далеко превосходящему его время, так что священный долг учёных мужей пролить на него свет: это был научный призыв к действию ради
религиозного видения.
Хотя Луллий посвятил свою жизнь миссии по обращению мусульман, он
полагал, что только молитвой, не силой, мусульмане придут к логичному, по
его мнению, выводу, что Христос-Слово был Богом. Он умер вскоре после
того, как был побит камнями разъярённой мусульманской толпой в Тунисе,
в то время как в католической Испании самым трагичным образом (и без
всякой пользы) расцвело насилие по отношению к божьим евреям и божьим
мусульманам.

Флорентийский перегонный куб:
возрождение герметической философии
То, что мы теперь называем христианской религией, существовало и среди древних и с самого начала человеческого
рода, пока Сам Христос не пришёл во плоти; с этого времени уже существующая истинная религия стала называться
христианской.
св. Августин,
Пересмотры 1.13.3; 427 г. н. э.
Поразительные обстоятельства сошлись в конце XV столетия, чтобы
превратить Флоренцию в движитель, распространяющий идею о допотопном знании, лежащем в основе всех последующих частных систем знания.
Что способствовало такому рывку?
Прежде всего, были деньги, а с деньгами пришла власть. В этот поразительный период, связанный со взглядом в прошлое, с «Ренессансом» или
Возрождением, Флоренцией правили банкир и государственный муж Козимо ди Медичи (1389–1464) и его сын Лоренцо ди Медичи (1449–1492),
получивший прозвище «Великолепный». Зародыш возрождения скрывался
во внимании, оказанном правителями Медичи блестящим, смелым мыслите101

лям и художникам. Все слышали о Микеланджело и Боттичелли, но именно
Платоновская Академия Козимо вливала высокооктановое топливо в интеллектуальную и духовную сферу, запустив движение, последствия которого
доходят до нашего времени. Они надеялись увидеть возрождение положительной, зримой культуры античной Греции и Рима в сочетании с духовной
сутью Египта, Иудеи и Персии, так чтобы в этом возрождении изначальное
знание Адама раскрылось вновь для восстановления падшего мира.

Рис. 8.3. Козимо ди Медичи
(1389–1464).

Рис. 8.4. Лоренцо ди Медичи
(1449–1492).

Толчок произошёл, когда Козимо убедил Папу перенести свой собор
1438–1439 гг. из Феррары во Флоренцию. Совет Феррары намеревался установить лучшие отношения и, насколько возможно, теологическое единство
между греческой православной церковью Византийской империи с центром
102

в Константинополе, которому в то время угрожало уничтожение со стороны турок-мусульман, и Римской католической церковью, желавшей установить своего понтифика главой вселенской церкви — такую идею сербские
и русские православные иерархи сразу отвергали. В ходе этих досадных событий Козимо встретил блестящего греческого учёного Георгия Гемиста
Плифона (ок. 1335.1360 – ок. 1452/1454), который познакомил Козимо и
заинтересованных флорентийских интеллектуалов с работами Платона и
его последователей из поздней античности, совершенно неведомых на Западе со времён падения Римской империи, после которого в христианской
учёности доминировал гораздо более приземлённый Аристотель.

Рис. 8.5. Георгий Плифон с фрески
Беноццо Гоццоли,
Шествие волхвов (1355–1452).

Платоновская философия интеллигибельного, духовного мира творящих, изначальных идей считалась ближе по духу к христианскому откровению о небесах и творящем Слове, тогда как неоплатоники вроде Порфирия,
Плотина и Ямвлиха придали философии Платона значительно более эзотерический, теургический характер, якобы раскрыв тайны, заимствованные из
древних источников и переданные в символах, загадках и мистериях. В этом
мировоззрении источником вдохновения были не Афины и не Иерусалим,
а Египет. А кто дал Египту его письменность, его философию? Имя Гермеса
Трисмегиста царило надо самыми древними тайнами. Платон и Пифагор,
как считалось, позаимствовали своё вдохновение у Египта.
103

Но сначала... Платон.
Плифон полагал, что унаследованная греками философия Платона была
ключом к раскрытию сокровенной сути христианства, его духовной энергии, просветления и умственного расширения. Всё это нравилось Козимо.
Появились идеи о новой эре, в которой Человек сможет восстановить своё
древнее утраченное достоинство или божественные свойства: скрытые
силы ожидали перерождения. Чтобы почтить откровение, Козимо основал
«Платоновскую Академию» на своей вилле Кареджи с видом на окраины
Флоренции. Блестящие люди собрались во Фьезоле, чтобы с почтением изучать «божественного Платона». Козимо спонсировал учёного, врача и священника Марсилио Фичино (1433–1499), чтобы он перевёл привезённые
оригинальные греческие версии полного собрания работ Платона: огромная, но чрезвычайно достойная задача. Латинские переводы Фичино в значительной степени будут питать религиозную мысль Запада. Но это было
ещё не всё!

Рис. 8.6. Марсилио Фичино
с фрески Доменико Гарландайо,
Явление ангела Захарии (1490),
Санта-Мария-Новелла,
Флоренция, Италия.

В 1453 году Европа испытала потрясение, когда турецкая армия и флот
захватили Константинополь, последний бастион христианской Византийской империи. Монастыри, приютившие драгоценные греческие манускрипты, оказались в опасности. Манускрипты отправились на Запад, где их
ждал готовый рынок.
104

В 1460 году монах Леонардо да Пистойя вернулся из Греции с особым
свёртком для своего клиента, престарелого Козимо. Козимо положил глаз
на полные версии работ Гермеса Трисмегиста: четырнадцать книг на рукописном греческом, утраченных для католического христианства на тысячу
лет. Гермес обладал знаниями ещё до Платона; в самом деле, Платон полагал, что глубочайшая философия происходила из Египта. Там была подлинная «древняя теология».
Хотя цитаты, приписываемые Гермесу, были знакомы средневековым
учёным, и существовал один полный текст в латинской версии — Асклепий — тем не менее, это был потрясающий момент, ведь эти ранние тексты
лишь разожгли аппетит. Как коллекционер par excellence, Козимо понимал
это; откровение Гермеса предшествовало Моисею-законодателю, ведь разве Моисей не воспитывался в Египте? Хотя церковники не особенно принимали такую точку зрения, идея о допотопном Гермесе была принята всерьёз.
Отождествление с Енохом практически передвинуло Гермеса ко времени
первого человека, самого Адама! Более того, христианский отец церкви
Лактанций в седьмой книге своих Divine Institutiones, написанных около
400 г. н.э., объявил Гермеса древним свидетелем христианской истины, что
сделало его одобренным христианством пророком, даже хотя и очевидно
языческим. Но тогда разве святой Августин не писал, что нечто называемое
христианством всегда существовало ещё до того, как появилось под таким
названием после воплощения Бога в человеке Иисусе?
У Козимо были ключи к древнейшей теологии…
Разве это не была чистейшая мысль: родниковая вода души, светоносный водопад животворящего озарения, блистающий в тайных коридорах
флорентийского святилища Медичи? Что это было за провидение? Козимо
попросил Фичино, своего гостя на вилле Кареджи, оставить важнейшую
работу над Платоном и переключиться на перевод Гермеса, чтобы Козимо
впитал божественную мудрость, пока не оставил землю, так как чувствовал,
что этот час всё ближе.
Фичино создал первый сохранившийся латинский перевод четырнадцати
трактатов в 1464 году. Собрание стало известно как «Пимандр», поскольку
первый трактат был посвящён откровению Гермесу от фигуры, названной
(по-гречески) Poimandrēs.54
54 Это имя, похоже, представляет собой составное слово из «проводник» или «пастух» (poimēn) и «человек» (andros), то есть оно означало «пастырь (или проводник)
человеческий» или «человека». Конечно, в христианской культуре оно резонирует с

105

В 1471 году уникальный перевод Фичино появился в печати (Тревизо, 18
декабря 1471 года). Сочтённая его ревностными поклонниками как крайне весомая, эта публикация скоро оказалась ужасающе плохой версией, работой фламандского гуманиста Герарта ван дер Лее и возможного поставщика манускрипта итальянца Франческо Роланделло. То, что катастрофа,
похоже, произошла в процессе переноса рукописи на литеры, в тот период
привлекло мало внимания, и это говорит о том, что люди не особенно заботились чтением того, за что заплатили деньги. Сразу вспоминается Краткая
история времени Стивена Хоукинга, которая распродавалась, как горячие
пирожки, потому что люди думали, что должны её иметь, но не обязательно
читать.55 С таким довольно трудным началом Гермес, тем не менее, вошёл в
титулом, который Иисус дал самому себе в Ин. 10:11: «Я есмь пастырь добрый». Исследователь Питер Кингсли, однако, обратил внимание на неграмматический характер
составного слова Poimandrēs. «Поймандрос», полагает Кингсли, было бы грамотнее. По
его словам, Poimandrēs следует считать греческой транслитерацией египетской фразы:
P-eime nte-rē, означающей «знание Ра» или «понимание Ра», что близко соответствует
греческому самоназванию этой фигуры как nous tēs authentias или «разум высшей власти»
[Kingsley, “Poimandres,” 48]. Поскольку Тот был сыном бога солнца Ра, а иногда его называли «сердцем» Ра (или местом ума), эта этимология поддерживает растущую в герметических исследованиях тенденцию (после Jean-Pierre Mahé, Hermès en Haute-Égypte,
vols. I–II, 1978) приписывать составление герметических трактатов подлинной традиции
верхнеегипетской мысли, хотя и опосредованной через синкретическое греко-египетское
мышление ради греко-говорящих искателей истины. Однако, точно ничего сказать невозможно, поскольку мы очень мало знаем о точном происхождении герметических философских трактатов, разве что теперь кажется вероятным (после обнаружения нескольких
герметических трактатов в коптской библиотеке гностических кодексов из Наг-Хаммади), что они были составлены изначально не на греческом, а на коптском. Впрочем, стоит
отметить, что в единственном упоминании этой фигуры египетский алхимик Зосима из
Панополя использует имя Poimenandra (возможно, означающее «пастырь» или «проводник» человеческий), вероятно, обыгрывая греческое имя, но точно считая его достойным уважения своей корреспондентки госпожи Феозвы, рекомендуя ей «торопиться
вернуться» к своему «духовному роду», представленному этой фигурой. [Kingsley,
“Poimandres,” 44]. Если Зосима видел за этим словом коптскую фразу Кингсли, нам бы,
возможно, следовало ожидать что-то вроде уважения к Ра. Конечно, возможно, что имя,
переданное в наших версиях как Poimandrēs (латинизрованное как «Пимандер») было в
поздней античности известно в иной версии, поскольку переводчики и копиисты сочли
это имя трудным или путанным. У нас нет ранней греческой или коптской версии трактата, чтобы провести сравнение. Мы можем лишь утверждать, что имя было дано «разуму
высшей власти».
55 Реальное положение дел с первой печатной версией «Пимандра», от которой
произошли многочисленные версии XVI столетия по всей Европе, было обнаружено ла-

106

мир мысли XVI и XVII столетий, став полезным источником, именем и литературным вдохновением для ищущих древнюю философию, стоящую за
всеми философиями, изначальный источник важнейшего знания.
Детальный анализ судьбы Герметического корпуса в XV и XVI вв., проведённый Кампанелли, показывает, что даже с улучшенными переводами (в
смысле вразумительности) никакой подлинной передачи греческого текста
в печати не существовало ещё почти столетие с тех пор, как Козимо получил
свою первую копию, и в моде была не столько «герметическая традиция»,
сколько герметический дискурс. Более того, появившиеся издания не были
коммерчески успешными, так что, возможно, стоит поостеречься использоваться слова вроде революционный в отношении влияния обнаруженного
Гермеса. Однако, ясно, что интерес к работе был связан не столько с тем, что
эти трактаты говорили, даже когда текст был ясен, сколько с тем, что они собой представляли: своего рода подтверждение лелеемой мечты о прошлом,
более чистом и вдохновляющем, а также более таинственном, чем настоящее; в самом деле, Фичино создал не столько философию, сколько вымысел.
К концу XVI века эта идея о знании, идущем из самой далёкой древности,
снова будет связана с образом столпов Сифа или Еноха.

тинистом Маурицио Кампанелли после встречи со сторонниками Фичино в доме профессора Себастьяно Джентиле в 2002 году, о чём рассказывается в “Premessa” (Предисловии) и “Introduzione” Кампанелли в его реконструированном переводе Фичино Mercurii
Trismegisti Pimander sive De Potestate et Sapientia Dei («О Силе и Мудрости Бога» — обратите внимание на использование атрибутов Луллия!), nino aragno, Torino, 2011, который в своей неповреждённой форме был едва ли буквальным и наполненным попытками
смягчить язык, пользуясь более изящными формулировками, прошедшими через неоплатоническое восприятие Фичино. Хотя различные издания, последовавшие за публикацией
в Тревизо в 1471 г., исправили некоторые ошибки или использовали альтернативную, верную рукопись Фичино (эти версии пользовались куда меньшим успехом, согласно Кампанелли), греческий оригинал появился только в издании Адриена Турнебе в Париже в
1554 г.

107

Девять
Восстановление гармонии:
от солнца к бесконечности
В 1484 году Фичино и сын Козимо, Лоренцо ди Медичи, познакомились
с блестящим “Conte di Concordia” Джованни пико делла Мирандола (1463–
1494), молодым длинноволосым гением с поразительными мнемоническими талантами, который с детства старался узнать всё. Не удовлетворившись
обычным образованием, Пико вдохновился идеей о том, что в неясных
традициях религии, философии и истории скрыты фрагменты великого
откровения. Древнее знание было испорчено человеческой склонностью
погружаться во тьму ума в силу неспособности к духовным устремлениям.
Пико был амбициозен. Его титул «граф Конкордии», происходит от слова Concordia, означающего гармонию, буквально «с единым сердцем». Это
единство кратко описывает душу Пико. Он страстно желал примирить и
гармонизировать все философии и религиозные традиции мира.
Чтобы достигнуть этой гармонии, Пико считал необходимым проникнуть под поверхность всякого унаследованного утверждения, учения или
верования. Он хотел добраться до ядра идеи, её символического сердца.
Скрытая идея выражалась посредством символа, и в этом символе заключалась динамическая универсальность идеи, её духовная сущность. Божественность была рассеяна по вселенной. Зримая вселенная была символом
высшего порядка бытия. Возвышенное сознание может обрести видение
связанных узоров, матрицы чудесных соответствий, соединяющих все уровни реальности: своего рода прото-квантовая вселенная.
Пико практиковал глубокое созерцание,56 стараясь пройти сквозь видимость, или, скорее, подняться выше, с сердцем, полным любви и стремления
к высшему, и такое вдохновение допустили бы ангелы, если бы Человек обратился от низшей природы к поиску божественного. Пико был абсолютно
убеждён в реальности, стоящей за этим вдохновением. Обучение было куль56 Оставаясь священником, Фичино переводил греческое слово «гнозис» как
contemplatio dei: созерцание Бога, или «божественное созерцание». Суть идеи ближе к
смыслу слова йога, то есть «единство».

108

тивацией. Если вы культивировали верные семена в своей душе, они дадут
плод сознания, открыв доступ ко всем уровням бытия. Знание было огромным деревом со множеством ветвей, но росток, в сущности, был единым, от
Бога, будучи выражением невыразимой любви и безграничного творчества.
Человек-Маг теоретически обладал безграничным знанием, открытым для
вопрошающего.
Идею о Едином, пронизывающем все внешние проявления и различия,
Пико получил не только от внимательного мистического прочтения Библии
и Раймунда Луллия, но и особенно у неоплатоников, которых глубоко изучал. Сам будучи своего рода нео-неоплатоником с таким синкретическим
складом ума, характерным для поздней античности, Пико также опирался
на мудрость Гермеса и не меньше почерпнул из Каббалы, которой учился у
евреев вроде Флавия Митридата, бежавшего от растущих преследований в
Испании, чтобы найти прибежище во Флоренции.57
Пико начал свою знаменитую «Речь о достоинстве человека» 1486 г. с
цитаты из герметического Аклепия,58 Magnum miraculum homo est: «Человек — это великое чудо». Что ж, Пико сам был таким чудом, если мы ограничим наши представления о чуде неожиданной возможностью, а не невозможным ожиданием. Но Пико точно видел луллианский и каббалистический
потенциал в слове достоинство.
Луллий использовал слово достоинство в качестве божественного атрибута. Пико полагал, что Человек был in potentia достоинством Бога, отражением Бога в мире, но, более того, Человек мог подняться по древу жизни,
если желал, причём желал святейшим образом, через сакральную любовь и
желание. Эта опасная идея Пико предполагает, что человек потенциально,
если не действительно, со-творец с Богом, и эта роль в 3 Еноха оставлена
Еноху-как-Метатрону, совершенно преображённому, обожённому человеку, который «ходил перед Богом». Высшее стремление заключалось в том,
чтобы желать, действительно желать Бога и ничего кроме, и это, конечно,
предполагает полное отождествление с Богом. Когда стремящийся достигнет цели, мир будет в его воле, ведь он будет действовать в духе своей со57 В 1492 г. Фердинанд и Изабелла Испанские изгнали всех евреев, которые не желали обращаться в христианство. К концу следующего столетия даже мусульмане, которые
обратились (мориски), были изгнаны, заморены голодом или убиты. Многие евреи отправились в более толерантные части Италии.
58 Работа, которую Фичино не включал в свой «Пимандр» для Козимо, так как у
него не было греческой версии для перевода.

109

кровенной природы, потому что, как гласит герметическая аксиома, mundus
imago dei, «мир — это образ Бога», и человек создан по образу Бога. Здесь
скрывается парадокс микрокосма/макрокосма, который будет очаровывать
врача-первопроходца Парацельса (1493/4–1541). Преображённый человек преодолевает Падение. Неудивительно, что Пико также глубоко верил в
“Magia”, священную магию, искусство магов (истинную науку), основанную
на божественном знании природного мира и превращённую в великое восходящее, обратное движение апокатастасиса, восстановления.
Магия для Пико состояла в том, чтобы сочетать низшие силы с высшими
силами и добродетелями («как крестьянин подвязывает лозы к вязам» —
так выражается Пико в своей Oratio), тем самым, словами Изумрудной
скрижали, «создав чудо единой вещи». Разум мог войти в материю, а очищенный ум мог сделать материю пригодной для служения, превосходящего
её низший статус: это святая алхимия. Человек мог вдохнуть жизнь в низшие элементы и сделать их колесницами небес, как Бог вдохнул душу в Человека. Как мы знаем, алмаз — это всего лишь углерод, обработанный естественными силами. Если бы только мы могли создать «алмазный оттиск»!
Потенциально всё возможное находится во власти возродившегося, одухотворённого Человека, свободного странствовать в духе и тем самым править
материей.
И во что же перерождается Человек? Четвёртый трактат «Пимандра»
раскрывает, по мнению Пико, что быть перерождённым значит быть «крещённым» в том, что Гермес называет kratēr, или «чаша» nous, в божественном уме, высшем разуме, восприимчивом к духовной мысли, оставляющем
землю и шум вездесущих простаков, которые насмехаются над истинным
строителем; это присоединение к космическому ковчегу, построенному в
разные эпохи и в разных формах после потопа, вечно смывающего грязь
времени. Это духовная истина, выживающая после потопа и пожара, даже
после катастроф, приходящих от воздуха и земли.
Чудо человека, учил Гермес, в том, что, хоть он и смертной природы, он
также причастен божественной природе, из которой изошёл, но такие силы
остаются нереализованными. пока человек не оставит похотения земных вещей и не обратится к высшему. Знание посвящённых (гнозис) было только
для тех, кто знал, как относиться к чуду человеческого существа. Для тех же,
кто знал, открывалась исключительная свобода, воля переноситься вверх
и вниз по великой цепи бытия, понимать и видеть низшее и возноситься к
величайшему, идти куда угодно, так что достигнутое внутри отражалось во
110

всём, достигнутом снаружи. Даже звёзды не так уж далеки для чудо-человека. Уже с помощью поразительного, безграничного воображения, великого
божественного дара творческого мышления и воли, человек может прикоснуться к жизни в глубинах океана и на высоте птичьего полёта, от круговращения планет до недр солнца. Его разум можем объять всё. Меньше чем за
секунду разум может перескакивать во времени или сдвигать горы. Ничто в
природе не сможет противостоять небесному человеку, когда он полностью
осознает своё достоинство. Как Пико заявил в своей Oratio, «И мы, ласково позванные и так радушно приглашенные, с окрыленными, как у Меркурия, ногами, устремимся...» — амбициозное заявление и бессознательное
пророчество о ракетной программе NASA «Меркурий» в начале 1960-х
годов, хотя Пико говорит, что мы, как земные Меркурии с крылатыми ногами, устремимся в «объятия благословенной матери», под которой почти
наверняка подразумевает Госпожу Мудрость, божественную Софию, которая призывает душу из земной грязи вверх к свету. Примите эту Госпожу
Мудрость, и ничто не помешает всепроникающему видению Человека, если
он того пожелает. И Воля — это ключ к Пико, ведь он знает от Луллия и из
множества других источников, что Воля — один из главных атрибутов или
достоинство Всевышнего. «Да свершится воля твоя». Если мы совершаем
волю Божью, если мы делаем это намеренно, мы вершим нашу истинную
волю, а потому и тем самым человек превращается из объекта в субъект. Он
может проявлять волю, способен обрести то, чего желает. Судьба в его руках. Он может, если хочет, погрузиться ниже любых зверей; он может вознестись к ангельским высотам (Енох ждёт) и, возможно, даже дальше, достигнув того, что кажется невеждам чудесами. Он познает себя таким, как есть:
реализованным потенциалом, божественной энергией.
Пико, так сказать, расщепил атом скрытой или тайной природы Человека. Человек будет подобен Богу, потому что хочет присоединиться к Богу,
а быть Богом значить быть всем во всём, и Человек создан по его образу,
потому может исполнить свою судьбу, если только хочет. Предтеча этой потенциальной свободы от ложного эго — Христос, и поэтому Пико смело
заявляет, что Иисус использовал истинную магию для своих чудес — такая
точка зрения заведёт этого восхищённого молодого человека в опасные отношения с церковными властями.
С учётом изложения того, что Пико понимал под «герметической философией», иногда удивляет, как мне кажется, что герметическую философию
нередко очерняют как всего лишь сплетение элементов из стоицизма и сред111

него платонизма с поверхностными заимствованиями египетских традиций.
Хотя в герметических трактатах действительно есть некоторые вариации и,
предположительно, противоречия в отношении точного статуса природы
и того, как лучше её рассматривать, и хотя в них мало систематической, логической философии, знакомой нынешним студентам, в них, тем не менее,
есть (несмотря на очевидно разнородное авторство корпуса) различимая
действенная магическая философия, хотя порой она кажется оптимистичной, а порой пессимистичной. Тем не менее, равновесие целого может отражать дуальность человеческого опыта и риски, связанные со стремлением
к чему-либо без усердного предварительного понимания и очищения души.
Но, возможно, меня следует обвинить в злоупотреблении характерной для
Пико склонности к гармонии! Во всяком случае, герметические трактаты
содержат духовное знание, направленное на согласование обширности и
глубины мира и активное восхождение к его источнику силы в мысли и, следовательно, на деле. Философия предоставляет мысль, наука — дело, религия — Волю.
Как наглядно продемонстрировал Эдгар Уинд в работе Языческие мистерии Возрождения (Edgar Wind, Pagan Mysteries in the Renaissance, 1958), культура «Возрождения» наслаждалась сложностью, эзотеризмом, согласием
классической и христианской философии и символизма, аллюзией, загадкой, двусмысленностью и парадоксом, и в то же время в глубине мышления
Возрождения можно различить идею, которую католическая исследовательница Дезире Хирст выражает так: «в глубинах древности можно обнаружить всеобъемлющую истину, восстановленную христианской верой, но
существовавшую всегда».59 Этот поиск следовал из духовного импульса,
развернувшегося в поздней античности.
Пико искал эту скрытую истину, полученную так называемыми «брахманами» и «гимнософистами» (индийскими мистиками), персидским магом
Зороастром (Плифон написал книгу о Зороастре60), египетским мудрецом
Гермесом, учениками Пифагора, сивиллами, друидами, Иисусом, каббалистами. Все эти источники содержали части ядра изначальной философии
59 Hirst, Hidden Riches, 15.
60 Оракулы Зороастра были впервые опубликованы с комментариями Гемиста Плифона под названием Magika logiatōn apo tou Zōroastrou Magōn («Магические оракулы Зороастра-Мага»), Tiletanus, Paris, 1538. Интересно, что, по мнению Дезире Хирст, линия
посвящённых у Фичино (Зороастр-Гермес-Орфей-Пифагор-Филолай) позаимствована у
Плифона.

112

или изначального знания; оно было скрыто в их таинствах, и гуманисты-мистики считали это подходящей областью исследований. Древняя истина
также скрывалась в классической мифологии и мифах многих народов.
Учёные и художники европейского Возрождения обращались к классической образности в поисках первичных духовных принципов. Согласно
госпоже Хирст: «Прежде всего, за похвальным любопытством к прежним
религиям и восточным верованиями можно различить серьёзную попытку
найти элемент истины, общий для всех вер, даже настоящий синкретизм».61
Например, Пико отвергал гениальное толкование трёх граций у Фичино как
обозначающих Красоту, Любовь и Радость, в пользу собственной троицы
Красоты, Ума и Воли, в которой Красота исходит из небесного мира, тогда
как Ум и Воля обращаются к ней, после чего в предельном экстазе три становятся единым.
Мы упоминали Oratio de Dignitatis Homini Пико (описанную исследователем Возрождения Эрнесто Гарином как «манифест Возрождения») —
чудесный текст, задуманный как вступление к большому диспуту о «900 тезисах», опубликованных в Риме, на который он созвал учёных. Она должна
была, как говорит госпожа Хирст в своём незаслуженно пренебрегаемом
тексте Скрытые богатства (Hidden Riches, 1964), «выработать общее учение из глубин мистических учений христианства, иудаизма и ислама».62 Это
был очевидный вызов de facto христианской власти, основанной на идее о
том, что нет спасения вне церкви, а другие религии либо безразличны, либо
враждебны христианству, которое считается единственным истинным, самодостаточным откровением Бога человечеству.
Один из знаменитых выводов Пико заключался в том, что лучше всего
демонстрирует божественность Христа Каббала: такое заявление можно
было исказить как предположение, что учение о мессианстве Иисуса требует иудейской поддержки.63 Тут Пико вошёл в столкновение между «религи61 Hirst, Hidden Riches, 19.
62 Hirst, Hidden Riches, 28.
63 Пико считается первопроходцем «христианской Кабалы» — заметьте написание Кабала, чтобы отличить её от иудейской Каббалы. Немецкий учёный и католический
лингвист Иоганн Рейхлин (1455–1522) опубликует самое поразительное, по мнению
многих, «ясное доказательство» божественности Иисуса, предоставленное Каббалой, в
тот самый год, когда умрёт Пико. Работа De verbo mirifico («О возвышенном Слове») появилась в 1494 г. с главным аргументом о том, что еврейское имя Иисуса, Иешуа (поздняя
форма “Yehoshua”) может быть получена простым добавлением еврейской буквы «шин»
в середину Тетраграмматона, четырёхбуквенного имени Бога (йод, хе, вау, хе). Шин, вы-

113

ей», как местом присутствия Бога, и «сокровенной душой» или мистическим, иногда гностическим, переживанием: это различие мы рассмотрели в
главе 4.
Обеспокоенный потенциально революционной природой многих
Conclusiones Пико, Папа потребовал их рассмотрения специальной комиссией. Шесть тезисов были осуждены как еретические, семь граничил с
ересью. Пико было запрещено с ними выступать, и когда Иннокентий VIII
прочитал поспешную Апологию Пико, или защиту и сомнительное согласие
подчиниться, он осудил все 900 тезисов. Пико бежал во Францию, но французские власти получили указание Папы задержать его. Недолго пробыв в
заключении, он вернулся во Фьезоле как гость дома Лоренцо летом 1488
года. Иннокентий VIII умер в 1492 году. Его преемник Папа Александр VI,
запомнившийся скандальным распутством, оправдал Пико за его работу
1493 года, тогда как публично наказанный граф Мирандолы и Конкордии
посвятил себя глубоким занятиям в доминиканском монастыре Сан-Марко
во Флоренции. Там он обрёл вдохновение в лице настоятеля, Савонаролы
(сожжённого на костре за ересь в 1498 году). Пико удалился от материальных привязанностей, а семейными имениями управлял брат. Пико умер 17
ноября 1494 года (предположительно, от яда) как раз тогда, когда Флоренция пала перед армией Карла VIII, и эта катастрофа завершила славный период относительной свободы ума, установленный банкиром Козимо и его
сыном Лоренцо, покровителями новых магов и глубоких потрясений в европейской душе.

глядяшая как три языка пламени (‫)ש‬, как считается, представляет Святого Духа. В Сефер
Йецира буква шин представляет царя над огнём. Она также считается обозначением сердца и буквой, обозначающей «шабат», седьмой день мира и покоя после творения. Когда ш
дозволено спуститься в Имя, непроизносимое Имя Бога становится произносимым, то есть
слово, так сказать, делается плотью или доступным для чувств и «обитает» или становится слышимым, проявленным в мире. Бог отождествляется с человеком, своим «Сыном»,
и Сын с Отцом, посредством святого духа. Тогда Имя представляет воплощение Бога в
Иисусе, чудесное исполнение пророчества, хранившегося втайне в Боге до времени. Этот
аргумент действительно заставил некоторых евреев-каббалистов признать еврейское имя
«Иисуса» как имя мессии.

114

Франческо Джорджи:
мировая гармония
Францисканский монах Франческо Джорджи (или «Цорци») родился в
Венеции в 1466 году и, в отличие от «Феникса ума» Пико, прожил до глубокой старости и умер в 1540 году. В 1525 году его книга De Harmonia Mundi
(«О гармонии мира») была опубликована с должным посвящением Папе
Клименту VII. Это исчерпывающая проработка чистой теории знания: божественной гармонии. Когда Бог создал вселенную, его природа пронизала
всё в ней совершенством высшего существа, знак которого — это гармония.

Рис. 9.1. Франческо Джорджи,
De Harmonia Mundi,
опубликована в 1525 г.

Различия, даже противоположности, существовали на всех уровнях, но
все, в конечном счёте, разрешались в гармонии. Бог отделил свет от тьмы,
сушу от моря. Он дал два светила, солнце и луну, смену дня и ночи, и все небесные светила уважали положение друг друга. Очевидно, с самого начала
существовала гармония: гармонии небес и земли, гармония промеж Человеком и Богом.
Так что же пошло не так?
Человек всё больше упускал из вида божественную гармонию, его зрение
погрузилось ниже уровня, дарованного ему в невинности, когда он гармонично жил в «саду» со зверями земными и птицами небесными, когда все
115

вещи подчинялись его могучему слову. Лекарством от утраты было восстановление утраченного: гармония. Должна быть гармония в музыке, гармония в обстановке, гармония в речи и одежде, гармония католического или
вселенского учения, гармония в политических и общественных отношениях, гармония внутри и вне тела: подчинение земного человека гармониям и
музыке гармоничных сфер свыше.
Не стоит и говорить, что учёные нашли отзвуки видения Франческо
Джорджи в 5 акте, 1 сцене Веницианского купца Шекспира (родная земля
Джорджи), когда Джессике предписано посидеть и подумать:
Как сладко дремлет лунный свет на горке!
Дай сядем здесь, – пусть музыки звучанье
Нам слух ласкает; тишине и ночи
Подходит звук гармонии сладчайший.
Сядь, Джессика. Взгляни, как небосвод
Весь выложен кружками золотыми;
И самый малый, если посмотреть,
Поет в своем движенье, точно ангел,
И вторит юнооким херувимам.
Гармония подобная живет
В бессмертных душах; но пока она
Земною, грязной оболочкой праха
Прикрыта грубо, мы ее не слышим.64
Разве не слышен у Шекспира целый хор Гермеса и неоплатонизма? Это
«любовь к телу» мешает услышать сладкую гармонию и увидеть, как все части работают вместе с Единым по ту сторону искажённого видения земных
обитателей.
Джорджи тщательно создал христианскую кабалу из Платона, Зороастра, Гермеса Трисмегиста, Оригена и неоплатоников вроде Прокла, связывая эту счастливую гармоничную компанию с раскрытием утраченной гармонии вселенной, которую стоило только увидеть, чтобы она вновь стала
реальной. Человек должен оглядываться назад, чтобы смотреть вперёд.
С одной стороны, тезис венецианского брата проистекает из пифагорейского открытия, что высота нот зависит от длины струны, что интервалы
в гамме подчинялись числовым дробям 2:1 для октавы, 3:2 для пятой и 4:3
64

[Зд. в пер. Т. Шепкиной-Куперник — прим. перев.]

116

для четвёртой части: все слышимые аналоги трансцендентной гармонии. С
другой, Джорджи заимствует, где может, из каббалистических источников,
подходящих к его теме, например, фигуру, транслитерированную как «Метатрон», которую христианские кабалисты того периода отождествили с
архангелом Михаилом.
Играющий значительную роль в 3 Еноха и вдохновлённых ею работах
как возвышенный апофеоз Еноха, Метатрон по представлению Джорджи
служит душой мессии, космической идеей, связанной с пропорциями и судом вселенной. Здесь также важен средневековый образ Бога как «Великого
Архитектора» вселенной (её внутреннего ума), и этот образ пронизывает
традицию организованных масонских братств. Метатрон служит для гармонического созидания и поддержания вселенной и неотделим от него, как
своего рода «Старший Каменщик Царя» на зримом творческом уровне,
но, более того, как реальная метафизическая сила, отождествляемая с anima
mundi или «душой мира», «вторым Богом» (как Гермес называет космос в
Асклепий, X): то, что оживляет и поддерживает существование, и эту идею
христианские кабалисты видели в ортодоксальном лике Святого Духа и дыхании, вошедшем в Адама и поднявшем его как живую душу из красной земли.
Глубина познаний Джорджи в еврейском и арамейском особенно очевидна в его работе In Scripturam Sacram, et Philosophus, tria millia Problemata
(Venice, 1536), тексте из вопросов и ответов в средневековом схоластическом стиле, в комментариях к Ветхому и Новому заветам показывающем
преданность Джорджи двум традициям закона — письменного и устного, — которые его поколение должно было вывести и гармонизировать как
универсальное знание. Однако, папство было не так впечатлено, унюхав в
воздухе неуправляемые перемены. Книга Джорджи о Священном Писании
была помещена в список запрещённых работ и запрещена католикам «до
исправления».
Нет сомнений, что относительно малое число людей, затронутых этим
движением по интеграции разнообразных традиций древнего знания, пришло к широкому пониманию смысла христианства и толкованию слова Христос и, далее, расширило границы возможного для науки. Это движение,
несомненно, внесло свой вклад в складывающуюся подлинно либеральную
культуру, и под либеральной я подразумеваю слово в его подлинном смысле, то есть щедрую культуру, уверенную в своей свободе и расположенную
к щедрости, просвещению и сдержанности, преданную честности, выслу117

шиванию точки зрения других с намерением чему-то научиться у них, а не
просто противостоять всему, что кажется враждебным уже знакомому. Это
культура, допускающая обмен, изменение, рост и, прежде всего, культура,
ищущая согласия, основанного на общем интересе, благе для всех. Идея
prisca sapientia призывала и призывает людей искать общности и братства в
идеале древнего, универсального знания, не испорченного жестокой дифференциацией и ранами времени. Это культурная награда, которую требуется понять и воплотить, чтобы она стала бесценной для индивидуумов
повсюду, как того требует человеческое благополучие.
В этой главе мы лишь пронеслись по поверхности обширного и разнообразного континента, населённого и возделываемого людьми XV и XVI
столетий, очарованных «объединяющим видением» и вдохновлённых изначальным допотопным опытным знанием. В другом месте я писал о воздействии герметической философии (или философий) на западную культуру в
целом, будь то вдохновение действенной науки или преданность алхимии,
и сегодня доступно много научных книг, исследующих эти захватывающие
события в мельчайших деталях и содержащих значительно больше, чем я
могу повторить здесь, чтобы мы не потеряли из вида главную тему.
Однако, прежде чем мы изучим один сохранившийся пример организационного идеала, устремлённого и к подлинно либеральной культуре,
о которой я говорю, и к идеалу harmonia небесного и мирского знания по
Джорджио, основанного на допотопном оригинале, нужно обратить внимание на две фигуры, для которых prisca sapientia была не просто путём к
личному мистицизму, но вдохновила сдвиг от средневековой науки к современной.

Коперник
Николай Коперник (1473–1543), прусский немец в королевстве Польша,
изучал каноническое право в Болонье в Италии (1496–1501), как и Пико.
Он переехал сюда после студенческой работы в Кракове, но снова, подобно Пико, Коперник почувствовал тягу к чему-то за пределами юриспруденции. Посещая гуманитарные занятия, он скоро обрёл редкое мастерство в
традиционной астрономии. Вернувшись в польскую Вармию в 1503 году,
118

Коперник, продолжая вести астрономические наблюдения, к 1514 году пришёл к гелиоцентрической теории. Вопреки почти 1300 годам птолемеевской
философии, вопреки теологии и здравому смыслу (разве мы не видим, что
солнце движется по небу?), Коперник был удовлетворён, что некие давно
забытые теории ученика Пифагора, Филолая, и Аристарха Самосского (ок.
310 – ок. 230 гг. до н.э.) принципиально согласовывались с его точными наблюдениями.

Рис. 9.2. Николай Коперник
(1473–1543).

Хотя теория Коперника казалась спорной, астроном решил продолжать
спокойно совершенствовать своё исследование. Зная, какой шум она поднимет, он придержал публикацию законченной работы вплоть до последнего года жизни. Хотя его работа De revolutionibus arbium coelestium («Об
вращении небесных сфер») 1543 года упоминала некую авторитетную
астрономическую традицию знания, приписываемую Еноху и Гермесу, сама
книга, хотя её много читали и обсуждали (и обсуждали, как флорентийский
доминиканец Толозани в 1546 году), всё равно была в некотором роде бомбой замедленного действия. Она не «взорвалась» вполне до тех пор, пока
церковь не решила подрезать крылья Галилея семьдесят лет спустя, когда
«коперниканство» считалось скорее ересью, чем астрономической теорией. В 1616 году курия объявила работу Коперника запретной для католиков
«до исправления».
Кажется, что церковь (или «религия», противостоящая внутреннему
опыту) снова дошла до своих пределов в отношении античных источников
и в процессе вырвала у себя из под ног самые древние традиции. Ведь на
той самой странице, где Коперник представил новую вселенную как череду
119

вращений вокруг Solis (солнца), состоящую из Меркурия, Венеры, Земли
(движущейся по орбите вместе с луной, вращающейся вокруг неё), Марса,
Юпитера, Сатурна и, наконец, на границе, сферы неподвижных звёзд, находящихся дальше радиуса солнца от самых отдалённых планет, мы встречаем
слова: Trismegists visibilem Deum (сокращение от «как сказал Трисмегист,
солнце — это видимый Бог»). Коперник притязал на текстовую поддержку
Гермеса Трисмегиста, который, похоже, знал то, что Коперник восстановил
из забвения. Добавление этой цитаты воплощало очень важную идею. Это
был не просто образчик схоластической, литературной риторики для того,
чтобы смягчить теорию перед классически начитанными и патристически
настроенными папскими инквизиторами.
По мнению Коперника, Гермес имел в виду то, что солнце — это самый
подходящий символ для Бога не только как сияющий источник света и жизни, но и, применительно к астрономии, потому что, раз солнце подобно Богу,
значит, солнце не движется. А ведь церковь давно приняла отождествление
Бога христианства с «недвижимым движителем» Аристотеля у Фомы Аквинского. Итак, если солнце (видимый Бог) не движется, значит, земля просто обязана! Это был даже не вопрос математики и человеческого наблюдения, подверженного ошибке. Ключ к теории уже был скрыт в древнем
наследии (божественным провидением, само собой). И с чего бы христианской Церкви автоматически предпочитать язычника Птолемея вдохновенному Гермесу, пророку христианства?
Трактаты Трисмегиста считались либо согласующимися с допотопной
мудростью древнейших патриархов (особенно Еноха), либо составленными
примерно в то время, когда Моисей получил Божий закон, так что Коперник
говорит, насколько может, искусно, «если хотите, можете поспорить с Трисмегистом», но в таком случае будьте любезны ответить на вопрос: разве
отец Церкви Лактанций не объявил Трисмегиста пророком христианства,
примером того, что святой Августин возвысил как «нечто ныне известное
как христианство» до церкви и точно до Птолемея и Аристотеля? Во времена Адама религия и натурфилософия (то, что мы теперь называем «наукой») были едины, абсолютно истинны и всегда в согласии, как радиус, проведённый из центра сферы в любом направлении. И как могло быть иначе,
ведь всем известно, что вселенная была создана Словом.

120

Рис. 9.3. Коперник,
De revoltionibus orbium celestium.
Цитата из Гермеса Трисмегиста.

Возможно, сам того не осознавая, Коперник положил к престолу Ватикана глубоко неприятный вопрос, который будет иметь огромное значение
для будущих отношений между церковью и наукой и оставит знание в совершенно невозможном положении, вынудив его примирять разрыв между
материальным и духовным знанием с одной искалеченной конечностью, сомневающейся в существовании другой. Работа Коперника подняла самую
неудобную дилемму: в интересах ли церкви разрывать ткань знания? Как
мы знаем по случившемуся с Галилеем, церковь видела вопрос совершенно
наоборот. Должны ли математика и человеческое наблюдение разорвать одеяния веры? И это важные, животрепещущие вопросы и для нас сегодня, так
что я пишу эту книгу как раз для того, чтобы на них ответить.
Во дни Коперника Большими Вопросами были не те, что мы предпочитаем проецировать на прежние времена. Мы постоянно искажаем своё
чувство реальности былого, рассматривая прошлые события как всего лишь
шаги в развитии вещей, ставших очевидными или важными для нас. Пото121

му наши историки науки любят видеть в Копернике «героя современной
экспериментальной науки», будто его идеи начали «революцию» и тому
подобное. Всё это может быть вполне верно, если поспешно судить о том,
что считается значимым теперь, в любом случае верно для нас и, несомненно, не без причины. Однако, не через такие очки смотрел на свет Коперник
и окружавший его интеллектуальный мир.
Несколько лет назад меня попросили написать обзор на захватывающую
работу профессора Роберта Уэстмана.65 Коперниканская проблема: предсказание, скептицизм и небесное устройство (2011) прослеживает, как именно
(и как медленно) коперниканская гелиоцентрическая наука входила в европейский интеллектуальный поток. Уэстман обнаружил, что триумфальный
взгляд на «коперниканскую революцию», возвещающую пришествие современной науки, представляет собой романтический вымысел в истории
науки.
Как это ни иронично, но обнаружилось, что Коперник, вероятно, сфокусировался на планетарном устройстве ради более точной астрологии. Ко
времени, когда Исаак Ньютон доказал гелиоцентричность, спустя полтора
столетия, впрочем, астрология всё больше отставала от забот натурфилософов (слово учёный [scientist] не использовалось до 1830-х годов). Доверие,
заслуженное древней супругой астрономии — теоретической и математической астрономией — столкнуло её с «нормализацией» космоса. В процессе космос потерял смысл, и вероятно, что первоначальные намерения
Коперника были опровергнуты тем самым, что было впервые названо ошибочно «коперниканством» в 1855 году.
Удивительно, что случайным героем повествования Уэстмана оказался не
Коперник, а Пико делла Мирандола. Поскольку Oratio Пико поставило Человека в центр творения, он не мог бы позволить каким-то там звёздам расстроить
безграничные возможности свободной воли Человека. Возражения Пико против астрологии были выдвинуты в его крайне влиятельной работе Disputationes
(1496), над которой он работал до самой смерти в 1494 году. Пико критиковал
астрологию за её зачастую варварское обращение с математической и наблюдательной дисциплиной. Как выражается Уэстман в главе 3 своей работы: «Никакой веры в числа, никакой веры в предсказание следствий».
65 Мой обзор был опубликован как “Superstition and Magic in Early Modern
Europe: A Reader / The Copernican Question: Prognostication, Scepticism and Celestial Order,” в
International Journal for the Study of the Christian Church 15, no. 2 (2015): 155–58, ed. Geoffrey
Rowell.

122

Рис. 9.4. Пико делла Мирандола
(1463–1494).

Насмешка Пико над тем, что он считал притязаниями предсказателей на
прорицание, также способствовала скептицизму по отношению к «теоретической» астрономии, то есть к нейтральной наблюдательной и математической стороне астрономии, которая и была коньком Коперника. Но заметьте совпадение дат: публикация посмертных Disputationes Пико совпала
с прибытием Коперника в Болонью для помощи Доменико Марии Новара
(1454–1504), ведущему предсказателю и математику.
Вторая часть книги Уэстмана показывает, что, поскольку Коперник был
ограничен современными интеллектуальными категориями, следует воздержаться от мыслей о «современной науке», идущей по временам тёмного невежества в обличье революционного гения. Коперник был человеком
своего времени; диспуты доходили до пределов познаний крайне образованных людей. Те, кто признавали значимость Коперника для предсказаний,
поддерживали его. Они хотели «современной науки», так сказать, — только науки астрологии. Ученик Коперника Ретик показал, как наука Коперника связывала «эксцентричность» Земли с судьбой земных царств, и такое
предсказательное использование поддержал ведущий лютеранский теолог
Филипп Меланхтон (1497–1560). Меланхтон возражал против гелиоцентричности, исходя из «здравого смысла» и опираясь на Библию. Для него,
как и многих других, скачок к гелиоцентричности был слишком резким,
слишком опасным, слишком головокружительным.
Спустя тридцать лет после публикации De Revolutionibus (1543) ещё не
123

было никакой «коперниканской революции», но нарастало противостояние астрологии, и во многом оно исходило из Рима. Уэстман изучил новое
поколение «коперниканцев» вроде немца Михаэля Мёстлина (1550–1631)
и англичанина Томаса Диггеса (1546–1596); оба предпочитали планетарные модели астрологии. Заслуженно подчёркивают значение Тюбенгена.
Тюбингенский математик и астроном Мёстлин обучал не только Иоганна
Кеплера (1571–1630), одного из немногих убеждённых гелиоцентристов в
начале XVII столетия, но также Иоганна Валентина Андреа (1568–1654),
создателя «розенкрейцерской» Fama Fraternitatis, внезапного ответвления
от астрономических споров, последовавших за неожиданными новинками в
1572 и 1604 гг. Мёстлин также повлиял на Галилея.

Рис. 9.5.
Fama Fraternitatis, 1614.

124

Рис. 9.6.
Иоганн Валентин Андреа
(1568-1654).

Заключение Кеплера в его De Stella Nova (1606) можно сравнить со вступлением к Fama Fraternitatis Андреа: «Я полагаю», — писал Кеплер, —
«что мир, наконец, жив и даже кипит жизнью, и стимулы для этих замечательных [планетарных] соединений действовали не впустую». Документ,
утвердивший то, что потом станет известно, как розенкрейцерство (Fama,
ок. 1610 г.) объявлял знаки времён и намерение скрытого братства пожинать плоды и распределять блага:
Ибо Европа беременна и родит крепкое дитя, которое нуждается
в даре великого крёстного отца.
... Тем не менее, мы знаем, что грядёт великое преобразование
вещей божественных и человеческих, согласно нашему желанию
и ожиданию других; ведь пристало, чтобы перед восходом солнца
появилась утренняя заря или какой-то просвет, или божественный
свет в небесах.
Новая эра раскрылась в том, что Новара называл «звёздной наукой»;
она включала в себя предсказание.
Три года спустя явился тот, кто перевернёт всё с ног на голову. Кеплер
позаимствовал один из телескопов Галилея у курфюрста Кёльна и наблюдал спутники Юпитера. Космос стал «нормальным», когда на него взглянули новыми глазами через новые линзы. Хотя ещё оставалась возможность
125

«реформированной астрологической теории» (Кеплер продолжал делать
скромные предсказания), астрология всё больше шла своим путём, тогда как
астрономия — своим.
Коперник заставил людей задавать вопросы, а не просто удовлетворяться
авторитетом, и так изменяются убеждения. И мне кажется замечательным,
что в то самое время, когда католическая церковь отвернулась от откровений астрономов, мы встречаем ученика Мёстлина, математика Андреа,
обращающегося к фигуре Еноха, напоминающей о допотопном опытном
знании до всякого разделения, чей столп ещё «стоит» как пример того, что
знание было знанием, а теология и натурфилософия (наука) не противостоят друг другу, будучи некогда едиными в начале путешествия Человека:
Наша Философия не представляет собой ничего нового,66 но, в
то же время, Адам получил её после своего грехопадения, а позже
её применяли Моисей и Соломон. Также в ней не следует сомневаться или противоречить ей другими мнениями или смыслами;
но она, видя истину, мирна, коротка и всегда подобна себе во всех
вещах, и особенно согласуется с Иисусом во всех частях и членах.
И как он есть истинный Образ Отца, так и она его Образ; потому
не следует говорить: «Это верно, согласно философии, но ложно,
согласно теологии», ведь всё, что Платон, Аристотель, Пифагор и
другие считали истинным и что имело решающее значение для Еноха, Авраама, Моисея и Соломона и, прежде всего, согласуется с этой
чудесной книгой, Библией, сходится воедино, образуя сферу или
шар, в котором все части равноудалены от центра; и об этом многое
можно ясно сказать на христианском собрании.67
Увы! Интересы организованной, внешней «религии» были сочтены в
66 «Наша Философия» — то есть братства R.C., основанного, согласно документу,
«братом C.R.», который оставил фанатизм западной монастырской жизни в XIV столетии и отправился в «Дамкар» (неверно прочитанный «Дамар») в Аравии, где местные
учёные чистосердечно поделились с ним своим знанием, каковое брат C.R. привёз обратно в Европу. Обнаружив, что оно нежеланно, брат C.R. раскрыл его перед обществом
осторожных людей, регулярно собиравшихся в «Доме Святого Духа», и хотя оно было на
виду, тем не менее, незримо передавалось по миру. Повествование Андреа — это впечатляюще продолжительная полемическая и сатирическая аллегория. См. мою книгу Незримая история розенкрейцеров (The Invisible History of the Rosicrucians, Inner Traditions, 2009)
за детальным описанием происхождения и развития розенкрейцерства.
67 McIntosh and McIntosh, Fama Fraternitatis 1614–2014, 46.

126

эту эпоху «реформации» более важными, чем переживания индивидуумов,
какими бы искренними и истинными они ни были. В результате это раскололо корпус знания и церкви ещё больше. И побочными продуктами этого
раскола были преследования и войны.
Конечно, в теории всего этого можно было избежать. Работа Андреа
была посвящена тому, что он считал жизненно важным: второй реформации Европы, реформации сердца, реформации знания, поддерживаемого
либеральной культурой любви, братства и духовного идеализма, терпимости, обмена знаниями и искренним диспутом, скромностью и заботой о
бедных и нуждающихся.

Джордано Бруно (1548–1600)
Жившему в далёком Тюбингене в Вюртемберге, что в южной Германии,
Иоганну Валентину Андреа было лишь тринадцать лет, когда доминиканец
Джордано Бруно был осуждён как «нераскаявшийся еретик» и сожжён на
костре на римской площади Кампо-деи-Фиори. Возможно, в том возрасте
Андреа не обратил на это непосредственное внимание, но мы знаем, что это
событие бросило свою тень на ожидания среди друзей Андреа, когда они
росли в большом университетском городе. На кону было будущее свободы в Италии и угрожаемой Венецианской республике, в частности, а также
последствия для знания и истины по всей Европе, разорванной между протестантским и католическим лагерями с постоянными помехами учёным с
обеих сторон, тогда как только англиканская церковь держалась срединного
пути между религиозными крайностями.

127

Рис. 9.7.
Статуя Джордано Бруно
(1548–1600)
на площади Кампо-деи-Фиори
в Риме.

Возможно, Бруно можно сравнить с Коперником только в одном: он был
другим гением, ограбленным ради интересов истории науки в XIX столетии
как один из «мучеников» науки. Такое сбивающее с толку упрощение появилось, потому что в процессе написания множества книг о том, что мы можем теперь назвать «расширением сознания» посредством применения магических систем запоминания и герметической философии, Бруно страстно
выступил на стороне коперниканской гелиоцентричности, защищая своё
пророческое убеждение, что вселенная состоит из бесконечного числа миров. Только бесконечная вселенная, полагал он, согласуется с вечным Богом,
для которого космос был живым отражением (mundus imago dei).
На самом деле, хотя эти убеждения, как философские теории, были сомнительны для римских инквизиторов, в руки которых он, в конечном счёте,
попал, самые тяжёлые обвинения говорили о том, что он часто посещал дома
128

видных людей в протестантских странах (в частности, Англии и протестантских государств Германии) и основал еретическую секту «джорданистов»,
чтобы подорвать (то есть реформировать) Римский престол. Вслед за Пико,
Бруно откровенно высказывался о церковном правлении и придерживался
сомнительных или осуждённых теологических точек зрения, таких как вера
в то, что Иисус творил чудеса магией, и эти чудеса могут повторить те, что
обладают знанием магического искусства.
Хотя Бруно, конечно, писал вдохновляющие книги о космологии, живя
в резиденции французского посла в протестантском Лондоне в 1584 году
(О бесконечности, вселенной и мирах, Пир на пепле и О причине, начале и едином), главным грехом Бруно, по мнению инквизиторов, было своего рода
теологическое каперство, свободомыслящий реформизм, приведший к нарушению клятв Ордена и сделавший его полезным для врагов Рима, а также
использование беззаконной магии для защиты учений, задуманных для подрыва существующего строя Римского престола. Иными словами, Бруно был
фундаментально религиозным мучеником, подозреваемым в политико-религиозной подрывной деятельности, а не, строго говоря, мучеником «науки»,
погибшим за истину своих исследований. Было много искренних и блестящих натурфилософов, признававших авторитет римской курии в вопросах
веры и учения. Бруно пускался в споры о таких вопросах, доверяя собственному кипучему вдохновению, возражая против власти Рима судить о непорочном рождении, пресуществлении вина в кровь, божественности Иисуса
и природе отношений Бога с творением, среди прочих вещей, что были довольно чувствительными для инквизиторов. Более того, Бруно практически
отождествлял Бога с космосом, а это практически равноценно пантеизму.
Фрэнсис Йейтс в своей важной книге Джордано Бруно и герметическая
традиция (Giordano Bruno and the Hermetic Tradition, 1964) не только познакомила мир с невиданной силой в истории идей, называемой «герметической традицией», но и бросила вызов историкам науки, утверждая, что
Бруно смотрел на мир, в сущности, религиозно, и это было видение, сформированное оккультными, неоплатоническими идеями, сильно смешанными с тем, что он считал божественным откровением, явленным в работах
Гермеса Трисмегиста и других представителей древней традиции, которых
рекомендовал Фичино и ещё более явно — Пико. Бруно подхватил павшее
знамя Пико и добавил целый новый набор собственных ярких знамён.
И в этом контексте находится интерес Бруно к нашей истории: применив идею prisca theologia в исключительной степени, Бруно связал рефор129

мацию всей католической церкви и, более того, реформацию всего мира, с
открытием того, что он считал изначальной наукой и религией, то есть первичного знания Человека в его чистейших истоках как обитателя и потенциального хозяина бесконечной вселенной.
Для Бруно гелиоцентричность была целым божественным откровением.
Её принцип был универсален: огонь, свет, центральность, источник и Единое, рассеянное во множественности по всей живой и вечной вселенной.
Солнце было «монадой», единой точкой, из которой может простираться
творение в двух или трёх измерениях. Если Человек желал, он мог осознанно жить в Уме Бога, ведь космос был проявленным, пронизанным духовной
жизнью умом Бога. Это значило, что совершённое Пико переосмысление
мага и искусства магов стояло в центре реформированной религии, «католичность» или универсальность которой (по мнению Бруно), наконец, воссоединялась с древним египетским принципом (где религия и наука были
едины). Вселенная была живым храмом бесконечного божества, «центр которого повсюду, окружность же нигде», если воспользоваться высказыванием, популярным среди исследователей, тяготеющих к герметизму. Бруно
защищал космическое сознание с таким же безграничным энтузиазмом или,
как он сам выражался, «героическим фурором» — духовно воспламенённым состоянием безудержного желания, сродни экстатической молитве, —
и вместе с другим духовными реформаторами своего времени пришёл к вере
в то, что близка эпоха, когда церковь осознает — её будущее лежит в постижении свежего откровения и возвращении к источнику всякого бытия.
Метод достижения этой гармоничной развязки лежит в том, что Фрэнсис
Йейтс называла «герметическим египтянством». Прочитав пеаны, восхваляющие духовную силу солнца, в книгах Гермеса, Бруно принял их близко к
сердцу. Новым крестом на католическом алтаре должен быть символ анкха,
прародителя креста, как полагал Бруно; священники будут магами, вооружёнными знанием о храмах Египта. Как жрецы, описанные в герметическом
Асклепии, они вновь откроют средства наполнения своих статуй божественной жизнью, духом, посредством магической эвокации и инвокации — это
самый спорный элемент в герметических сочинениях, который консервативные исследователи приравнивали к идолопоклоннической магии. Что
такое божественная музыка, спрашивал Бруно, если не магическое заклинание? Храм должен быть центром власти божественного духа, стремящегося
к гармоничному оживлению всего мира, расширению божественного света,
согласующегося с духовным развёртыванием тайн человеческого ума, пока
130

жизнь не станет великим танцем света, жизни и любви. Солнце символизировало единство божества и творения.
Да, Бруно был, без сомнения, утопистом, потому что считал, что падение
Человека было падением с чего-то напоминающего идеальный topos, то есть
утратой знания об истинной Eutopia (благое место). Он считал, что знание
теперь возвращалось в сознание, и коперниковское упражнение по расположению планет (теоретическая астрономия) явилось знаком духовной
перемены, тогда как философия Фичино и prisca sapientia были вестниками
восстановленной истинной мудрости Древних. И Бруно, похоже, действительно полагал, что может, если обстоятельства провидением Божьим сложатся как надо, раскрыть своё видение Папе, так что церковь увидит — это
путь по преодолению пустых «доктринальных» расхождений, разделяющих Тело Христово в церкви, магнит любви, который будет притягивать
приверженцев враждебных исповеданий и восстановит чистую божественность воплощённого бога в просвещённом новом мире, обещанном Иисусом как эра Святого Духа; и целиком духовная вселенная будет единой, внутри и вне души преображённого человечества.
Они не могли оставить такого человек в живых, ведь так?
Они и не оставили.
Интеллектуальные лидеры католической церкви, пожалуй, начинали гадать, что же более опасно для религии: новые теории «натурфилософии»
или тяга к Гермесу и prisca theologia, растущая во Флоренции и ширящаяся по всей Европе? Проблема с герметическим влиянием в том, что из-за
терпимости к идее магии оно постепенно глубоко проникало в духовные
вопросы, на исконную территорию церкви; тогда как всегда можно было
заставить «теоретических» астрономов и математиков (во всяком случае,
католиков среди них) признать, что их теории — это просто теории, мало
затрагивающие жизни верующих и не предлагающие духовного наставления, не несущие в себе абсолютного авторитета, с сомнительной степенью
точности. В некоторых отношениях это представало выбором между Платоном и Аристотелем, и твёрдая логика схоластического, приземлённого
Аристотеля взяла верх под духовным влиянием таких людей, как обученный
иезуитами Марен Мерсенн (1588–1648) и священник, философ и астроном
Пьер Гассенди (1592–1655); эти люди не боялись изучать открытия Галилея, споря о технических вопросах с относительно открытым умом и, в то
же время, защищая католические учения.
131

Так уж получилось, что самое могучее оружие против герметизма создал
воспитанный среди кальвинистов Исаак де Казобон (1559–1614), известный как один из самых блестящих умов Европы, человек, искавший срединный путь между протестантизмом и католицизмом. В год его смерти (1614)
появился его филологический анализ герметического «Пимандра». Он заключил, что трактат не был не только допотопным, но и даже не времён Моисея, а на лингвистических и философских основаниях мог считаться трудом людей, живших в поздней античности. Как только этот нависший топор
удалось разглядеть вполне (а это случилось не сразу), уже было невозможно
оправдать такую реформацию, что наполняла чрезмерно оптимистичным
пылом Джордано Бруно.

Рис. 9.8.
Исаак Казобон
(1559-1614).

Тогда кажется странным, что в тот самый год, когда появилась работа Казобона, Fama Андреа была впервые опубликована без его согласия в Касселе в Германии, а с ней выдержка из работы итальянского сатирика Траяно
Боккалини Вести с Парнаса (Венеция, 1612) под названием «О преобразовании всего мира». Возможно, тот факт, что она сопровождала Fama, обещавшую грядущее откровение тайного братства, держащего в руках ключи ко всем тайнам Природы и в то же время желавшего поделиться ими с
честными учёными Европы, должен был подсказать читателям, что к содержанию последней следует относиться тоже как к литературной игре, а не
историческому откровению. Мы знаем, что такой вывод вряд ли был сделан,
и Fama оказалась для многих сочувствующих учёных по всей Европе огром132

ным откровением, подталкивающим присоединиться к воображаемому или
концептуальному сообществу мудрецов.
С другой стороны, «Преобразование всего мира» Боккалини рассказывало о сатирическом споре, названном Аполлоном на горе Парнас лучшим
методом исправления недостатков мира и защиты его правительства и общества. Это была сатира на совет Трента, который собирался поддержать
учение католической церкви против предполагаемой угрозы протестантизма посредством реформ. В сатире Боккалини народ собирается у подножия
Парнаса, боясь услышать о решениях, принятых «свыше», о том, каких
следует ожидать реформ. Однако, в конце, поскольку ни один из участников не может принять убеждения других, ожидающая толпа успокаивается
от окончательной вести о понижении цены на овощи, и — да, эти поразительные новости вызывают всеобщее ликование! Такова печальная природа
человека и разочарование политиков! Холодный реализм, жёсткий цинизм
вошли в душу Европы в XVII столетии, можно сказать, став подлинными
вестниками «современного мира» с его научной революцией.
Всё новое начинается странно. В январе 1824 года английский эссеист
Томас де Куинси (1785–1859) утверждал в London Magazine, что «принятое масонство» начало складываться после прибытия в Лондон после 1614
года послания от братства Розы-Креста (розенкрейцеров), как рассказано
в Fama («Слава Братства»), и ключевой фигурой в реформировании лондонской гильдии каменщиков (архитекторов и ремесленников) в тайное
общество был доктор Роберт Фладд (1574–1637), учёный врач, сторонник
Парацельса, защищавший розенкрейцеров в печати.
Фладд развернул «бумажную войну» против Марена Мерсенна из-за
prisca theologia, которую некогда защищали во Флоренции Фичино и Пико,
и впоследствии, отрицая авторитетность многих почитаемых Фладдом работ, Мерсенн сделал особое исключение для фладдовской интерпретации
традиции, например, отождествления Фладдом Христа с «Метатроном» и
anima mundi («душой мира»).
И эта небольшая кода может дать нам время перед рассмотрением вопроса о том, почему же в первом печатном документе, исходящем от лондонских «принятых масонов» (Constitutions, 1723), фигура Еноха занимает такое видное место наряду с его столпами, тогда как те же самые Конституции
утверждают, что именно каменщики передавали в веках допотопные искусства, доверенные Адаму, Сифу и его потомкам. Масоны хранили мудрость
утраченных столпов Еноха!
133

Рис. 9.9.
Доктор Роберт Фладд
(1574–1637).

Рис. 9.10.
Конституции масонов,
1723.

134

Десять
Утраченные
столпы масонства
В сердце масонства лежит поиск чего-то утраченного. Если мы хотим обнаружить нечто былое и понять, из-за чего же оно пропало, думаю, поиск
столпов Еноха станет интересным началом. Однако, проследить роль Еноха
в формировании масонской мифологии непросто, ведь до печати в Лондоне
Конституций «принятых масонов» в 1723 году «масонство», существовавшее на британских островах, действовало прежде всего на основе тайной устной традиции, и записей сохранилось немного.
Читателям, незнакомым с масонской историей, будет полезно сначала понять, что до относительно недавних пор слово масон [freemason] означало
каменщика, работавшего со «строительным камнем» [freestone]. Для строительства использовался камень, который легко поддаётся резьбе, например,
песчаник. Термин “freestone mason” впервые появился в записях XIII века.
Со временем это слово сократилось до “freemason”. Оно не обязательно указывало на участие в ложе или на обитание среди каменщиков на стройке.
Мы не знаем точно, когда ложи ремесленников появились отдельно от рабочих мест. Собрания, «хартии» или «конгрегации» каменщиков известны с XIV столетия, а письменные записи о собраниях среди шотландских
каменщиков сохранились с конца XVI века, хотя шотландские члены ложи
называли себя “masons”, а не “freemasons”.
Похоже, что в XVII и XVIII столетиях слово free в “freemason” иногда
указывало на гражданский статус, то есть на то, что человек получил разрешение в конкретном муниципалитете вести дело, будучи признан как
независимый, уже не связанный ученическими отношениями с мастером,
добровольно подчиняющийся и поддерживающий муниципальные установления. Такое слияние может предполагаться появлением в XVII столетии
выражения “Free-Mason” (через дефис) или “Free-mason”, особенно в связи
с собраниями, на которых к ложе присоединялись джентльмены, не практиковавшие строительное ремесло.
К концу XVII столетия существовали английские ложи с членами, которые были джентльменами и не были каменщиками, но, как предписывала
135

лондонская Компания каменщиков с 1663 года, в них обязательно должен
быть хотя бы один представитель ремесла.
В 1773 году шотландский масон Джеймс Брюс вернулся в Европу из Африки с «утраченной» эфиопской Книгой Еноха — как оказалось, слишком
поздно, чтобы повлиять на восстановление значения Еноха для масонства,
которое тогда происходило в Америке, где Енох фигурировал в «Обряде
царской тайны» 25 градуса. Продвигаемый масонами Этьеном Морином
и Генри Эндрю Френкеном, когда-то между учреждением Френкеном «Невыразимой ложи совершенства» в Олбани, штат Нью-Йорк, в 1767 году, и
смертью Морина в 1771 году, «Обряд Морина» оказался семенем, из которого впоследствии вырос Древний и принятый (шотландский) обряд, и его
13 степень известна в Великобритании как «Царственный свод Еноха», а
в Соединённых Штатах как «Царственный свод Соломона» или «Мастер
девятого свода». Енох появляется в описании степени как строитель-визионер. Элементы описания заимствуют из масонского обряда «Царственного
свода», библейских описаний Храма Соломона, сифианского и каинитского
Еноха из книги Бытия, сифианских столпов Иосифа и из описания раскопок
на иерусалимской Храмовой горе в правление Юлиана Отступника (Samuel
Lee, Orbis Miraculum, 1659).

Рис. 10.1.
Преподобный Джеймс Андерсон.

«Восстановление» значения Еноха для масонства можно проследить
до идеи, заложенной в Конституциях 1723 и 1738 годов. Там мы узнаём,
что «старые каменщики» почитали столпы Еноха. Однако, значение Еноха
сильно поблекло в масонской жизни, и некоторые братья считали это недостатком. Тогда довольно любопытно, что единственное письменное свидетельство масонского интереса к Еноху до обряда 25 степени появляется
136

после учреждения Великой ложи Англии в Лондоне между 1716 и 1718 гг.
Масонские Конституции преподобного Джеймса Андерсона (1723) содержали в сносках описание столпов Еноха наряду с традицией, впервые записанной в Palaea Historica (конец IX – начало X столетия), о том, что Енох
записал всю известную науку на мраморе и кирпиче, чтобы она сохранилась
после потопа. Роль Еноха не поддерживается письменными свидетельствами
до Великой ложи, и это скорее говорит о том, что каменщики позднего средневековья приписывали частичное восстановление цивилизации не Еноху,
а Гермесу, открывшему столп, созданный Иавалом до Потопа, и это знание,
по их мнению, сохранилось через Пифагора, Евклида и череду лож.
Так откуда Андерсон взял свои идеи о Енохе и масонстве?

Свидетельства о допотопных столпах
из позднего средневековья
Английские источники до Великой ложи по своему характеру катехизические, регулятивные, а в том, что касается «истории», сконцентрированы
на ремесле и несколько запутаны. Передаваемые устно «Старые хартии»,
вероятно, зародились как билли о правах, составленные, когда собрания каменщиков страдали от редкого вмешательства государства. Тогда как шотландские свидетельства о протоколах лож, правилах членства и истории
ремесла обильны с конца XVI столетия, столпы Еноха как таковые неизвестны в шотландских легендах о ремесле, и лишь Иавал упоминается как допотопный создатель столпов (см. David Stevenson, The Origins of Freemasonry,
19–20).
Хранящийся в Британском музее Манускрипт Кука (Additional MS 23,
198), названный в честь Мэтью Кука, редактора первой печатной версии
1861 года, датируется примерно 1450 годом, что делает его вторым по древности масонским манускриптом после поэмы “Regius” (ок. 1390–1430), в
которой “noe” (Ной) — это единственное в поэме упоминание допотопных
патриархов.68
68
pt. 2.

Speth, “Commentary” в Quatuor Coronatorum Antigrapha: Masonic Reprints, vol. 2,

137

Рис. 10.2.
Первая страница
поэмы “Regius”.

Манускрипт Кука сообщает, что построение «Енока» старшим
каменщиком Каина Иавалом (“Jobell”) стало первой практикой «науки геометрии и каменной кладки». О важности геометрии и ремесла каменщика манускрипт цитирует таких авторитетов, как Геродот, Беда, De Imagine
Mundi Гонория Отенского, Апокалипсис Псевдо-Мефодия (приписываемый
епископу и мученику Мефодию), Etymologiae Исидора Севильского и
Polychronicon Ранульфа Хигдена. Неясно, к какой версии Polychronicon
обращается Манускрипт Кука, ведь в XV столетии было известно три
перевода: один перевод капеллана лорда Беркли Джона Тревиза от 1387
года, второй перевод анонимного автора (ок. 1432–1450 гг.) и другая версия перевода Тревиза с восьмой книгой, напечатанная Уильямом Какстоном
в 1480 году.
Манускрипт Кука утверждает, что Иавал разделял с братом Иувалом и
братом по отцу Тувалкаином знание о том, что Бог намеревается наказать
грех огнём и водой, и братья упросили Иавала создать два каменных столпа,
один из мрамора (для защиты от огня), другой из “lacerus” (который «не
138

утонет в воде»).69 На столпах, как «некоторые говорят», были написаны
«семь наук» (вольные науки), наряду с ремесленными знаниями остальных
братьев, включая музыку. Оба столпа сохранились после Ноева потопа,
и «как говорит Polychronicon», один был найден спустя «много лет»
Пифагором (“putogoras”), а другой — «Гермесом-философом» (Гермесом
Трисмегистом), который изложил науку, найденную на столпе. Тогда как
«Кам» (Хам) начал строительство «Вавилонской башни», его сын Нимрод
(“nembrothe”) описан как «самый могучий муж на земле», «сильный муж,
как исполин, и он был великим царём». Благожелательное упоминание существа вроде исполина напоминает о знакомых «исполинах», родившихся
от развращённых дочерей человеческих в Быт. 6, хотя в остальном Старые
Хартии эту историю отбрасывают.
Джеймс Андерсон обращался к Манускрипту Кука, но, черпая из него
для раздела «Хартии» своих Конституций, опускал большинство рассказов о патриархах, несмотря на практически идентичные повествования об
Иавале, создающем столпы, и об обнаружении Гермесом одного из них, сохранившиеся во всех копиях Хартий до 1723 года, содержащих патриархальную историю — хотя все они добавляют к манускрипту Кука деталь о том,
что Гермес (его имя записано по-разному) был сыном Хуша, который был
сыном Сима, внуком Ноя (хотя книга Бытия считает Хуша сыном Хама), с
тремя вариантами, как указано в следующем списке: манускрипт Доуленда
(Dowland MS, считается, что расшифровка представляет собой рукопись ок.
1500 г.), манускрипт Лэнсдоуна (Lansdowne MS, ок. 1560 г.), манускрипт
Великой ложи №1 (Grand Lodge No. 1 MS, 1583 г.), Йоркский манускрипт
№1 (York MS, No. 1, ок. 1600 г. г.), Манускрипт Великой ложи (Grand Lodge
MS, ок. 1632 г.), Манускрипт Слоана №3848 (Sloane MS, No. 3848, 1646 г.),
Манускрипт Харли №1942 (Harleian MS, No. 1942, ок. 1660 г.; отец Хуша
здесь назван “Lucium”, сын Сима), Манускрипт Ложи надежды (Lodge of
Hope MS, ок. 1680 г.; уникален тем, что следует книге Бытия, называя Хуша
сыном Хама); Манускрипт древности (Antiquity MS, 1686 г.), Манускрипт
Элнуик (Alnwick MS, 1701 г.) и Манускрипт Пепуорт (Papworth MS, ок.
1714 г.; здесь Хуш — это сын Ноя).70
69 В отличие от кирпичного и каменного столпов Иосифа, из которых последний
сохранится, если вода растворит кирпич (Иудейские древности, кн. 1, гл. 2). “Lacerus”,
должно быть, латинское lateres, или обожжённый кирпич или плитка.
70 Тексты воспроизведены по William James Hughan, The Old Charges of British For
Review Only Freemasons.

139

То, что Гермес представлен сыном Хуша, делает проблематичным предположение о том, что каменщики позднего средневековья и начала Нового
времени обычно отождествляли Гермеса с Енохом, как утверждал арабский
географ ибн Баттута (ок. 1304 – ок. 1377 гг.), наряду с персом Абу Машаром
(ум. 886 г.), харранской сабейской традицией и размышлениями Роджера
Бэкона в XIII столетии о Secretum secretorum Псевдо-Аристотеля.71 Родство
Гермеса с Хушем, возможно, сохраняет знание о цивилизации Верхнего
Нила. Проклятие Ноя на сына Хама, Ханаана, удаляется заменой семитского Хуша (и Гермеса), который, тем самым, получает благословение Ноя
(Быт. 9:26). Ранняя масонская традиция обходит библейские проклятия
на потомков Каина и Хама, предпочитая масонскую предубеждённость во
всеобщем наделении потомков Адама даром искусств, предпочитающих науку и искусство вероучению, что заметно по хвале в адрес осуждённого Библией строительства «бунтовщика» Нимрода с его поклонением резным
изображениям.
Прежде чем рассмотреть, почему Андерсон отошёл от рукописной
традиции, заявляя о «столпах Еноха», и почему он избегал упоминания
«отца мудрецов» Гермеса Трисмегиста, нужно установить, цитировал
ли манускрипт Кука авторитетов, которые могли бы оказать влияние на
масонские представления о Енохе.
Хотя Манускрипт Кука склонен цитировать Polychronicon Ранульфа
Хигдена, Иавал там не превозносится над Енохом, как патриарх науки.
Опираясь на Исидора Севильского и Иосифа, Polychronicon сообщает
нам, что «Енох открыл буквы и написал некоторые книги, так говорит
святой Иуда в своём послании» и что этот сын «Иарета» почитал «Бога
всемогущего на всех путях своих и был перенесён и взят в рай». Происходя
от Сифа седьмым по счёту от Адама, он был «лучшим», в отличие от Ламеха,
седьмого от Каина, который был «худшим». Сыновья Сифа, занимаясь
геометрией и астрономией, были добры к седьмому поколению, но затем
«сыны Божьи» (потомки Сифа) взяли дочерей из рода Каина и родили исполинов.72 («Дети Божьи, идущие к дочерям человеческим, то есть сыновья
71	Ариэль Хессайон собирает упоминания Еноха в средневековье и начале Нового
времени в работе “Og King of Bashan, Enoch and the Books of Enoch: Extracanonical Texts
and Interpretations of Genesis 6:1-4”, ch. 1 в Scripture and Scholarship in Early Modern England,
ed. Ariel Hessayon and Nicholas Keene, 21, 22, 24, 28, 36, 39, 40. Об Абу Машаре и харранских сабеях см. Green, The City of the Moon God, 137.
72 Higden, Polychronicon Ranulphi Higden, Monachi Cestrensis, ed. Churchill Babington,

140

Сифа, идущие к дочерям Каина».) Затем мы узнаём, что «люди в то время»
обладали знанием Адама о наказании Божьем и создали два огромных столпа, содержащих всё, что они узнали своими трудами, один мраморный против воды и один «обожжёной плитки» (“brend [baked] tyle”) против огня.
Согласно Манускрипту Харли 2261 (анонимный перевод XV века), столпы всё ещё находились в Сирии, как указывали латинские переводы Иосифа. Согласно переводу Джона Тревиза, знание было записано в книгах и
нанесено на столпы, и один из камня (“stoon”) сохранился в Сирии. Похожая история появляется в Polychronicon в главе 9, где внук «Немпрота» Нин
(имя, очевидно, происходит от названия Ниневии), сын Бела,73 одолев Хама
и царя Бактрии Зороаста [sic!], сжигает книги о семи вольных искусствах,
которые Зороаст спрятал на семи столпах из меди и семи плитах (предположительно, по одной плите на искусство) в надежде избежать божьих потопов и пожаров.74
Гермес появляется в Polychronicon только как «господин Меркурий» в
главе 14, сын Майи, дочери Атласа (на латыни стояло Atlantis, или остров
Атласа), «сведущий во многих искусствах» (у Тревиза стоит «умелый во
многих ремёслах»), и в этом описании он назван богом после своей смерти
(у Тревиза стоит «так сказать, бог»).75 Polychronicon ничего не знает о Гермесе, обнаруживающем столп, и не добавляет замечание Исидора Севильского в Etymologiae, книга 5, глава 1 («Происхождение законов») о том, что
«Меркурий (то есть Гермес) Трисмегист первый дал законы египтянам».76
Интересно сравнить эти описания Гермеса у Исидора (560–636) и Ранульфа Хигдена (ок. 1280–1364) с теми, что использовал Фичино в своих
“Argumentum” для Лоренцо ди Медичи, которыми открывается его перевод
«Пимандра». Описание Фичино опирается на De natura deorum Цицероbk. 2, chap. 5, 231, содержит латинский текст и два рукописных перевода Polychronicon:
Джона Тревиза (ок. 1342–1402) и анонимного переводчика XV столетия (Harleian MS
2261).
73 У Андерсона стоит “Belus”, понимаемое как «Повелитель», и таким именем
Нимрода называли его «друзья».
74 «Семь столпов» могут происходит из Притч. 9:1: «Премудрость построила
себе дом, вытесала семь столбов его». Сами семь столпов могут указывать на планеты,
возможно, связанные с семью «днями» (или, возможно, изначально ангелами) творения
в книге Бытия.
75 Higden, Polychronicon Ranulphi Higden, Monachi Cestrensis, 337.
76 Barney, Lewis, Beach, and Berghof, The Etymologies of Isidore of Seville. Book V, chapter
one; Cambridge, 2006.

141

на, в котором упоминается пять Меркуриев, пятый из которых (согласно
Метаморфозам Овидия) по приказу Юпитера убил Аргуса Панопта (мифологического великана с сотней глаз, любимца богини Геры) перед бегством
в Египет, где «дал египтянам их законы и буквы», взяв имя Тота. Святой Августин осуждал оккультную природу сочинений Гермеса (цитируя Асклепий,
23, 24, 37), говоря о спорном отрывке о «создании идолов», где дух входит
в статуи (De Civitate Dei, книга 8, xxiii-xxvi). Тем не менее, Августин считал
Гермеса старше греков (De Civitate Dei, книга 18, xxxix) по некоторым важным причинам: «А что касается философии, которая якобы учит чему-то
такому, от чего люди делаются блаженными, то этого рода занятия процветали в тех странах во времена Меркурия, прозванного Трисмегистом, т. е.
хотя гораздо раньше греческих мудрецов или философов, однако позже Авраама, Исаака, Иакова и Иосифа, даже позже Моисея. Ибо оказывается, что
в то время, когда родился Моисей, жил только известный великий астролог
Атлас, брат Прометея, дед по матери Меркурия старшего, внуком которого
был вышеупомянутый Меркурий Трисмегист».
Августин подтверждал, что Гермес знал о вере в единого Бога и его Сына,
существовавшей до Платона. Фичино в Argumentum слегка искажает описание Августина, чтобы выдать Гермеса в наилучшем теологическом свете и,
без сомнения, польстить своему покровителю Козимо де Медичи. Фичино
писал в 1463 году:
Он [Гермес] называется первым автором теологии: ему наследовал Орфей, второй среди древних теологов: Аглаофему, посвящённому в древнее учение об Орфее, наследовал в теологии Пифагор, последователем которого был Филолай, учитель нашего
божественного Платона. Потому есть единая древняя теология
[prisca theologia] ... происходящая от Меркурия и достигающая
пика в божественном Платоне.
Учитывая различные традиции, неудивительно, что самые ранние версии
масонских хартий добавляют кое-что от себя, а их интересовала совсем не
духовная философия.
Мы можем заключить, что манускрипт Кука выказывает скудное уважение к процитированным авторитетам. Из этого можно вывести два факта.
Во-первых, если «старые каменщики» когда-то (как будет утверждать Андерсон в своих Конституциях 1738 года) энергично почитали столпы Еноха, такое почтение происходит не из одних Старых Хартий, если вообще
142

из них. Во-вторых, Старые Хартии уделяют больше внимания допотопным
столпам Иосифа, чем библейским столпам Храма Соломона (Яхин и Боаз),
которые будут доминировать в масонском символизме столпов после того,
как лондонская Великая Ложа распространилась по всей Англии.
Почему Андерсон отверг повествование о столпах из Старых Хартий?
Во-первых, он мог обратиться к Polychronicon и заподозрить, что в Старых
Хартиях злоупотребляют её авторитетом. Во-вторых, желая продемонстрировать собственный академический авторитет, Андерсон, опираясь на свои
знания о рассказе Иосифа, мог обратить внимание на противоречие между
сифианскими столпами у Иосифа и каинистской родословной из Старых
Хартий. Теолог в Андерсоне почитал Иосифа как авторитета.
В-третьих, хотя Старые Хартии приписывали Гермесу открытие одного их столпов, и тем самым придавали авторитетность своему описанию
в XV и XVI столетиях, такая авторитетность теперь угасала. Французский
учёный-гугенот Исаак Казобон в своей работе De rebus sacris et ecclesiasticis
exercitationes (1614) заново датировал Coprus Hermeticum, опираясь на филологические выводы, III–IV столетием нашей эры, тем самым подорвав
статус prisca theologia Гермеса Трисмегиста. Стремясь осовременить масонскую историю на рациональных основаниях, Андерсон, вероятно, уважал
суть критики Казобона. Если Андерсон знал о средневековом отождествлении Гермеса с Енохом, тогда он мог полагать, что возвышение Еноха над Иавалом придавало Еноху достаточное признание. Подозрение к историям масонов дальше поддерживал оксфордский профессор химии доктор Роберт
Плот в работе Естественная история Стаффордшира (Natural History of
Staffordshire, 1686), включавшей в себя историческую схему масонов (“Freemasons”) из рукописного списка Хартий, изучение которых привело Плота
к выводу, что нет ничего более исторически «ложного и бессвязного».77
77 Отрывки, больше всего обратившие на себя внимание Плота, без сомнения,
включали в себя (а) историю о некоем “Nymus Grecus”, присутствующем при строительстве Храма Соломона, чтобы потом донести знания о каменной кладке Карлу Мартеллу
(правил франкским государством в 718–741 гг. н. э.) и (б) приписывание каменного дела
в Англии святому Албану и «св. Амфибалу» с установлениями, которые впоследствии
подтвердил англо-саксонский царь Ательстан (правил в 924–939 гг. н. э.) и «сын Эдвин»
(у Ательстана был брат, а не сын, по имени Эдвин). Главная причина «бессвязности»
была удовлетворительно разрешена доктором Стэнли Эстоном в AQC (Transactions of
the Lodge Quatuor Coronati 2076, главной исследовательской Ложи Объединённой Великой Ложи Англии) 99, 102–103, и в AQC, vol. 103 (1990) и Джеффри Маркхэмом (AQC
98, 66ff). См. Cryer, York Mysteries Revealed, 15, 28ff. Упоминания “Nymus Grecus” следуют

143

Потому иронично, что самая лестная письменная связь имени Еноха с
масонством появляется в Конституциях Андерсона (1723, 1738); иронично, поскольку склонный к полемике, прямой Андерсон, выпускник протестантского колледжа Маришаль в Абердине, играл главную роль в радикально новой фазе развития ремесла, запущенной лондонской Великой ложей
после 1716 года. Судя по Конституциям, Великая ложа критически относилась к прежнему ремеслу каменщиков и была склонна к новшествам, в не
меньшей мере действуя совершенно независимо от дела масонов, продвигая
новый общественный идеал, основанный на том, что считала просвещёнными принципами, подходящими для новой эры Ганноверов и Ньютона, в
которой политически доминировали виги.
Масонское просвещение считалось в идеале зародившимся в сердце Адама, созданного «Великим Архитектором» вселенной, чьи знания о вольных
искусствах последовательно передавались в ложах практических геометров,
хотя и часто прерываясь катастрофами, вроде готских вторжений и крушения Римской империи и её «августовского стиля», ныне восстановившегося, по утверждению Андерсона, после готической «неуместности»
(Конституции 1723 г., 38–39) и явленного в просвещённой науке, вдохновлённой классицизмом.
Принизив славу средневековых каменщиков, Андерсон представил «Великую ложу» как следующее «возрождение» подлинного масонства после
«Короля-Каменщика» Якова I, хотя корнями уходящего в допотопный рай.
Вторая страница Конституций 1723 года возвышает каинова сына Еноха
как наследника изначального знания Адама о геометрии (синонимичной
«масонству»), а его имя «Енох» дано первому в мире городу, что толкуется как «Священный» или «Преданный». Этот Енох почти полностью смешан в своём значении с сифианским тёзкой:
И мы не можем полагать, что СИФ был менее осведомлён, будучи
неверному переводу “Carmen XXVI” Алкуина (или «Альбина», род. ок. 732 – 804 гг.),
со-архитектора новой монастырской церкви в Йорке, сознательного сторонника семи
вольных искусств (через поддержку библиотеки Йоркского монастыря), а также человека, ответственного за установление вольных искусств в Аахене, как доверенного слуги и
учителя императора Карла, давая ему советы об аахенском соборе по образцу мудрого
Соломона. Многочисленные версии Старых Хартий, очевидно, путают Карла Великого
с Соломоном и Карлом Мартеллом (его дедушкой), и “Carolus Secundus”, тогда как имя
Алкуина «Альбин», вероятно, намеренно или случайно, спутано с именем Албана, что и
привело к бессвязным историческим повествованиям, которые так раздражали доктора
Плота.

144

Князем другой Половины Человечества, а также главным Распространителем Астрономии, равно заботившийся обучением своих
Потомков Геометрии и Каменному Делу, обладая могучим Преимуществом Адама, жившего среди них.78
Сноска на странице 3 далее распространяется о добродетелях потомков
Сифа:
Ибо благодаря некоторым Остаткам Древности мы находим одного из низ, праведного ЕНОХА (который не умер, но был живым
перенесён на небеса), пророчествующего об окончательном Пожаре в День Суда (как говорит нам святой Иуда), а также о Всеобщем
Потопе для Наказания Мира, Над которым он воздвиг два больших
Столпа (хотя некоторые приписывают их Сифу), один из Камня,
другой из Кирпича, и на них высечены Вольные Науки и т.д. И Каменный Столп оставался в Сирии до Дней императора Веспасиана.
Прямая связь двух библейских Енохов в одном масонском уроке заметна
по словам в «Песни Мастера», добавленной к Конституциям 1723 года:
КАИН Город красивый и крепкий
Первым построил и назвал его Священным
По Имени ЕНОХА, своего старшего Сына,
Которому весь его Род подражал:
Но праведный ЕНОХ от плоти Сифа
Два Столпа воздвиг могучим Умением:
И всей его Семье предписано
Завершить истинную Колоннаду.79
История Андерсона о «столпах» частью заимствует, конечно, из рассказа Иосифа о сифианских столпах. Во второй, пересмотренной книге Конституций (1738, 4) Андерсон, возможно, пытается примирить расхождения интересным допущением:
АДАМ успешно Направил в Ремесле СИФА, ЕНОСА, КАИНАНА, МАЛЕЛЕИЛА и ИАРЕДА, чей Сын, Праведный ЕНОХ, не
умер, но был перенесён живым, Душой и Телом, на небеса, в возрас78
79

Reverend James Anderson, The Constitutions of the Free-Masons, 2.
Anderson, Constitutions, 75. v. 2.

145

те 365 Лет. A.M. [«В год масонства»] 987. Он был умелым и принёс Науку и Искусство и, будучи Пророком, предсказал Разрушение
Земли за Грехи, сначала Водой, а потом Огнём; потому ЕНОХ воздвиг Два больших СТОЛПА,* один из Камня и другой из Кирпича,
на которых вырезал Кратко Искусства и Науки, особенно Геометрию и Каменное Дело.
Звёздочка у Андерсона указывает на важную сноску:
* Некоторые называют их Столпами СИФА, но старые каменщики всегда называли их Столпами ЕНОХА и твёрдо верили в эту
Традицию: даже Иосиф (Lib i, cap. II) подтверждает, что Каменный
Столп ещё остаётся в Сирии в его Время.
Помня о том, что замечание Андерсона о «старых каменщиках» может
отражать трения между новым режимом «Великой ложи» и прежними
ложами, следует спросить, почему Андерсон вообще допускает создание
Енохом столпов, уже отвергая замечание «Старых Хартий» о роли Иавала,
сына Ады и Ламеха, противоречащее созданию столпов потомками Сифа,
согласно Иосифу, а не Каина. Остаётся открытым вопрос, кого имели в виду
«старые каменщики», когда, согласно Андерсону, «всегда» упоминали
«Столпы Еноха»: сына Каина или потомка Сифа (или смешение обоих).
Конечно, Андерсон отождествляет создающего столпы Еноха с пророком
мирового суда (Иуд. 14), вознесённым на небеса ещё при жизни (Быт. 5:24).
Возможно, Андерсон опирался не на английские «масонские» традиции о Енохе, а на шотландскую устную традицию. Аспекты шотландской и
английской масонских традиций временами различались. Согласно Дэвиду
Стивенсону, отец Андерсона, Джеймс, был ведущим членом Ложи Абердина, служа мастером в 1690-х годах и «мастером ключей» [“keymaster”] в
1719 году, а его сын тоже мог получить там посвящение, так что у Андерсона
могли сложиться представления о «старых каменщиках» и «столпах Еноха» преимущественно из Шотландии.80 Однако, роль Гермеса, создавшего
столпы и передавшего знания, очевидна в Старых Хартиях, и поскольку Гермес давно отождествлялся с Енохом, этот факт мог подпитывать традицию
о столпах Еноха.
Что до соперничающего с этим описания «столпов Сифа» у Андерсона,
он мог цитировать His Maiesties Poeticall Exercises at vacant houres «Короля-Ка80

Stevenson, “James Anderson: Man and Mason,” 94.

146

менщика» Якова VI Шотландского (1591): переводы из двух эпических
поэм Гийома дю Бартаса: Semaines («Седмицы»), посвящённой творению
мира и последующей библейской истории. Джошуа Сильвестр предпринял
английский перевод, и Du Bartas his deuine weekes and workes translated and
dedicated to the Kings most excellent Maiestie by Iosuah Sylvester была напечатана
в Лондоне Хамфри Лоунсом в 1613 году, скоро став бестселлером.

Рис. 10.3. Дю Бартас, издание 1641 г.
147

Глава под названием «Столпы» из «Второй Недели» описывает «Столпы Сифа». Обнаружив их, Хевер, внук Сима, наставляет сына Фалека, как
их использовать. На столпе из яшмы и мрамора изображены фигуры «четырёх Прекрасных Дам» (quadrivium вольных наук: арифметика, астрономия,
музыка и геометрия). «Старый Сиф» описан как «учёный Адама», учивший детей природе звёзд и их движения, и благодаря «Кабалистической
Традиции» его потомки знали, что Бог дважды уничтожит мир, «Потопом
и Пламенем» (стр. 360). Те, кто называли Сифа своим «предком» [“Grandsire”], таким образом, воздвигли величавые столпы с «сотней учёных Тайн
на них». Это обозначение может легко включать в себя Еноха, самого видного из потомков Сифа.
На мраморном столпе Хевер и Фалек с удивлением видят «чистый Светильник, светящий бессмертным светом».81
Этот свет освещает аллегорические принципы Астрономии, Музыки,
Арифметики и Геометрии:
Нет ничего здесь, кроме Правил, Квадратов, Компасов,
Весов, Мер, Отвесов, Фигур, Гирь.
Вот, где Рабочий с твёрдой рукой
Умело ровную Линию провёл,
Воинственные Треугольники, годные для строений Четырёхугольники,
И сотни видов Форм Многоугольников.
…
Замкнутый Круг; от каждой точки
Центр стоит на равном расстоянии.
Узри здесь Твёрдые Тела, Кубы, Цилиндры, Конусы,
Пирамиды, Призмы, Додекаэдры:
И вот Сфера, которая (Подобие Миров) заключает
В самой себе; не имея ни середины, ни конца:
Совершенство искусств, хвала его ближним, чудо.82
Хевер затем пророчествует Фалеку о том, как в будущем эти искусства,
записанные «учёными Старейшинами» преобразят и приведут к порядку,
81 Сравните с вечно горящим светильником, найденным в гробнице Брата C.R.C. в
Fama Fraternitatis (в печатной форме 1614 г. в Касселе. Германия, и в рукописи уже в 1610
г.).
82 Du Bartas his diuine [divine] Weekes and Workes, 362–63.

148

гармонии, симметрии и красоте весь мир, вместе с небесами, их «Звёздные Своды величественного Храма», изображённые на сфере. Евлогия дю
Бартаса вольным искусствам читается как посвящение тому «масонству»,
что представлял себе Андерсон: ремесло и наука, соединившиеся в апофеозе божественного творчества, возможно, даже предлагая обстановку для
«ложи» с её столпами и сферами и рабочими инструментами, связывающими божественный дух с творением, опираясь на герметическое «что наверху, то и внизу»:
Да, даже наши Короны, Стрелы, Копья и Весы
Лишь Копии Небесных Оригиналов;
И священные замыслы, служащие всем Векам,
Всемогущий начертал на просторных сводах Небес.83
Французские современники дю Бартаса, такие как Гийом Постель (1510–
1581), были знакомы с «кабалистическими» связями Еноха. Постель в De
Etruriae regionis (Флоренция, 1551) настаивал, что пророчества Книги Еноха были каноничными в Эфиопии, и, собрав цитируемые фрагменты текста,
Постель утверждал в De Originibus (Базель, 1553), что эфиопский священник доверил ему смысл утраченной книги. Исследования Еноха у Постеля
вдохновили математика Джона Ди (1527–1608). В начале 1580-х годов Ди
молился, чтобы Бог показал ему то, что показал Еноху на небесах. Молитва появляется в сборнике бесед Ди с ангелами под названием Истинное и
подлинное описание того, что происходило в течение многих лет между
доктором Джоном Ди и некими духами (A True & Faithful Relation of What
Passed for Many Years between Dr. John Dee and Some Spirits; London, 231), выпущенном в 1659 году под редакцией Мерика Казобона: «Я часто читал в
твоих [Божьих] книгах и записях, как Енох наслаждался твоей благосклонностью и общением; с Моисеем ты был знаком; а также с Авраамом, Исааком и Иаковом, Иисусом, Гидеоном, Ездрой, Даниилом, Товитом и многими другими, кому являлись ангелы по твоему приказанию, чтобы Наставить
их». Это также упоминается в знаменитом Математическом предисловии
Ди к переводу Элементов Евклида Генри Биллигсли, опубликованному в
1570 году. Поскольку человек был создан по образу и подобию Бога, он может потенциально общаться с духами и ангелами. Когда Ди через посредство провидца Эдварда Келли получил инструкции по общению с ангелами,
83

Du Bartas his diuine [divine] Weekes and Workes, 295.

149

этот язык был назван (не самим Ди) «енохианским» в силу предположения
о знакомстве Еноха с языком небес.
Ко времени Андерсона было проведено столько научной работы над
утраченными и фрагментарными пророчествами Еноха, что в литературных кругах стало принято вольно приписывать создание столпов то Еноху,
то Сифу. Потому доктор Томас Браун в своём бестселлере 1642 года Religio
Medici («Религия врачей»), рассудительно рассматривая туманные древние сочинения, которые доктор мог бы пожелать сохранить, отмечает: «Я
не опустил бы копию столпов Еноха, если бы они появлялись у авторов современнее Иосифа и не отдавали так сильно небылицей». То есть история
казалась легендарной и исторически ненадёжной. Сноска добавляет: «Ибо
эта история гласит, что Енох или его отец Сиф, будучи осведомлены Адамом
о грядущем пожаре, решают сохранить науки на двух столпах».84
Итак, хотя Андерсон первым принял термин «столпы Еноха», он с осторожностью не приписывал ему исключительного значения или смысла. Тот
факт, что они что-то значили для «старых каменщиков», не подтолкнул его
к выяснению, почему. Вполне может быть, что Енох представлял собой проблемную фигуру для новой Великой ложи, поскольку легенда о допотопных
столпах могла помешать попыткам подчеркнуть значение столпов Яхин и
Боаз в Храме Соломона: они, в конечном счёте, станут важнейшим предметом обстановки масонских лож по всему миру. Стоит отметить в этом
отношении, что, согласно масонскому историку Невиллу Баркер Крайеру,
«Великая ложа всей Англии», основанная в Йорке, существовала «с 1725
(или ранее) до 1744 гг. и с 1761 по 1792 гг.».85 После 1720 года лондонская
Великая ложа начала предлагать хартии новым ложам в областях, которыми
интересовалась йоркская Великая ложа всей Англии. Этот ход вызвал споры. Крайер полагает, что одним из спорных вопросов могла быть претензия
йоркских масонов на «допотопное масонство». Чего-то не хватало в новой
концепции «Вольного и Принятого Масонства»? Не могло ли это быть
знание, сохранённое Ноем, утраченное в утонувшем мире развращённого
человечества?
84 Sir Thomas Browne’s Works, vol. 2, Including His Life and Correspondence: Religio
Medici – Pseudodoxia Epidemica Part One, ed. Simon Wilkin (London: William Pickering,
1835), 35. Сэр Томас Браун (1605–1682) также знал в Норвиче Артура, сына Джона Ди.
Браун переписывался с принятым масоном (1646) и сторонником Ди Элиасом Эшмолом
(1617–1692).
85 Cryer, York Mysteries Revealed, 219.

150

Допотопное масонство
Конституции Андерсона 1723 года содержат притязания на допотопное
Ремесло: «НОЙ и его три Сына, ИАФЕТ, СИМ и ХАМ, все настоящие каменщики, перенесли с собой после Потопа Традиции и Искусства Допотопных людей и подробно сообщили их своим множащимся Потомкам»
(Конституции, 3). Хотя новое издание Андерсона 1738 года упоминает, что
«старые каменщики» твёрдо верили в столпы Еноха, он также утверждает,
что послепотопные хранители Искусств и Наук выделялись среди людей.
Когда Ной с сыновьями «путешествовал с востока [от горы Арарат, где пристал ковчег] на запад, они нашли Равнину в земле ШИНАР и обитали там,
как НОАХИДЫ [NOACHIDAE86], или сыновья Ноя».
Эти «Ноахиды» появляются и в дополнениях к «Первой Хартии» (напечатанной во втором издании в 1738 году), согласно которым «Масон обязан подчиняться Нравственному Закону как истинный Ноахид», и далее в
той же Хартии: «Ибо они все согласны в 3 великих Статьях Ноя, достаточных для сохранения основы Ложи».87
Эти дополнения могут отражать усилия со стороны Лондона по сглаживанию расхождений с Йорком или другими упорствующими таким образом, чтобы не уступать ни в чём существенном. Однако, Конституции
1738 года также исключают двух Енохов из Песни мастера. Несколько лицемерное, пожалуй, объяснение Андерсона по вырезанию двух первых строк
заключалось в том, что они были сочтены «слишком длинными». Однако,
в результате это привело к возвышению центрального значения Соломона
и «мастера-каменщика» «Хирама Абифа», отныне главной мифической
фигуры «3 градуса» ремесла (известна после 1725 года). Однако, не в интересах Великой ложи было отпугивать людей, склонных связывать «Вольное и принятое масонство» с предполагаемым союзом науки и религии в
допотопной древности, ведь такое предположение притягивало к ремеслу
учёных людей. Таким был антиквар Уильям Стакли (1687–1765), присоединившийся к ложе в Лондоне в 1721 году (до Конституций). В самом деле,
как раз в исследовании Уильям Стакли: наука, религия и археология в Англии
XVIII столетия (William Stuckeley: Science, Religion and Archaeology in Eigh86 Примечание под звёздочкой гласит: «* Первое название Масонов, согласно некоторым старым Традициям» (Конституции 1738, 4).
87 Cryer, York Mysteries Revealed, 352.

151

teenth-Century England; 2002) Дэвид Бойд Хейкок обнаружил редкую рукопись Стакли в институте Wellcome: Palaeographia Sacra, or Discourses on
Monuments of Antiquity that relate to sacred History Number 11 A Dissertation on
the Mystery of the Ancients in an explication of that famous piece of antiquity, the
tables of Isis (1735). В ней Стакли оказывается сторонником теории о prisca
theologia: нерушимого откровения до Моисея, каковое сам Моисей, а потом
Христос, пытался восстановить. Во всём это определённо есть что-то енохианское. Согласно Хейкоку: «Функция этой теории в том, чтобы постоянно вычищать дебри невежества, вызванные постоянной склонностью человечества к испорченности, придерживаясь видения вещей в их истинной и
первозданной форме».88
Стакли искал оригинальную, патриархальную религию, которая, по
мысли Ньютона и его последователя доктора Дезагюлье, связывалась с математикой. Так, Стакли полагал, что друиды воздвигли Стоунхендж как ответвление масонства: это патриархальная наука, привезённая с Востока. В
описании своей жизни, опубликованном в 1753 году, Стакли объяснял, как,
следуя своему любопытству, он пришёл к посвящению в «Мистерии Масонства, полагая, что это следы мистерий древних», дававшие своим последователям более «возвышенное» представление о религии.89
Через несколько лет самый видный сторонник масонской независимости
Йорка, якобит Фрэнсис Дрейк обратился к йоркской Великой ложе всех
англичан [Totius Angliae] в купеческом зале города на день святого Иоанна
27 декабря 1726 г. Два лондонских печатника напечатают это обращение в
Лондоне в 1734 году.90 Дрейк призывал братьев должным образом овладевать Искусствами и Науками, приличествующими Ремеслу, что в Лондоне
проводилось благодаря лекциям на собраниях. Дружески поздравив Андерсона с его новой историей, Дрейк настаивал, что масон должен ценить знание и понимание Ноя, Нимрода, Моисея, Вавилона, Иосии и Зеровавеля, а
также Соломона:
ПОКА наш Автор [Андерсон]; и я убеждён, что вы не сочли меня
утомительным из-за того, что я привожу столько Работ этого Ве88 Haycock, “William Stukeley: In Search of Ancient Mysteries” в Freemasonry Today,
issue 6, (1999), 22; см. также Churton, Freemasonry: The Reality, 328–30.
89 Churton, Freemasonry, 327. Больше о Стакли см. на стр. xxx. По мере развития
событий лондонская Великая ложа потеряла своего видного члена. Стакли организовал
собственную ложу в Грантеме, Линкольншир.
90 Cryer, York Mysteries Revealed, 243–48.

152

ликого Человека, а не своих собственных. По сказанному им легко
вывести великую Древность Искусства Строительства или масонства. Ведь даже если не обращаться за доказательствами к Столпам
Сифа или Вавилонской Башне, один храм Бела или Стены Вавилона,
которым обоим учёный доктор Предо дал подробные Описания,
построенные 4000 лет назад, больше чем за 1000 лет до Строительства Храма Соломона, служат достаточными Свидетельствами или,
по крайней мере, дают достаточные Причины предполагать, что три
Части из четырёх частей всей Земли могут быть разделены на E-PF-C & M-M [Ученик; Подмастерье и Мастер].91
«Извещение», найденное в архивах Великой ложи, без источника и с той
же датой, что речь Дрейка (1726 г.) появилось (предположительно, в Лондоне), чтобы сообщить о почти наверняка фиктивном собрании «Допотопного Масонства» в Корабельной таверне на Бишопсгейт-стрит на праздник Иоанна-Крестителя. Сатирический удар по идее масонов, созданных на
«допотопный манер», по крайней мере, свидетельствует о распространённости идеи, предположительно, сочтённой претенциозным новшеством:
«несколько лекций по Древнему Масонству, особенно о значении буквы
G и о том, как и каким образом Допотопные Каменщики образовали свои
Ложи, с демонстрацией новшеств, недавно введённых Доктором [Джоном
Теофилом Дезагюлье, членом Королевского общества (1683–1744); великий мастер с 1719 г.] и некоторыми другими Современниками. ... Будет
также Лекция ... показывающая, что два Столпа Портика были отлиты не
в Долине Иосафата, а в другом месте; и что ни Почётные, ни Аполлонические, ни Вольные и Принятые каменщики не знают ничего об этом; со всей
историей сына Вдовы [Хирам Абиф?], убитого Ударом Кувалды».92
Хотя такие споры могут помочь объяснить последующее развитие темы
Ноя в масонской степени Рыцаря Царственного Свода в конце XVIII – XIX
столетиях,93 они мало говорят нам о том, что Енох значил в происхождении
чисто символического масонства или того, что ему предшествовало, разве
что, предположительно, связывал Потоп с сифианским знанием о столпах,
созданных, чтобы пережить его. Хотя проблема допотопного масонства
впечатляет, не сохранилось свидетельств, решительно связывающих его с
91
92
93

Knoop, Jones, and Hamer, Early Masonic Pamphlets, 346.
Knoop, Jones, and Hamer, Early Masonic Pamphlets, 346.
Knoop, Jones, and Hamer, Early Masonic Pamphlets, 329–31.

153

почитанием «старыми каменщиками» столпов Еноха.
Тем не менее, разочарованное братство со временем начало подозревать,
что чего-то не хватает в новой концепции «Вольного и Принятого Масонства». Свидетельства, поддерживающие существование «другой», привилегированной формы символического масонства указывают, по крайней
мере, на гипотетическое енохианское содержание: содержание, основанное
на отождествлении архангела Метатрона с Енохом в 3 Еноха. Следование за
этой нитью приведёт нас к порогу утраченного масонства.

154

Одиннадцать
Эзотерическое масонство
и тайна «Принятия»
Вскоре после того, как Андерсон получил одобрение первому черновику
своих Конституций 1723 года, переводчик и член Королевского общества
Роберт Сембер (“Philalethes Junior”, 1682–1745) посетил празднество
в честь получения степени мастера тори-якобитом герцогом Уортоном,
хотя это смущало правящую Великой ложей клику анти-якобитских вигов.
Потрясённый случившимся на празднестве, Сембер задавался вопросом,
как уничтожение целой горы запечённой оленины может способствовать
построению «духовного дома»: явно указывая на аналогию апостола Павла
о новом духовном храме, превосходящем старый (2 Кор. 5:1) и аналогию,
использованную доктором Робертом Фладдом в его второй публичной
защите Братства Розы и Креста (1617).94
Эзотерическая концепция масонства по Семберу раскрывается
во вводном письме к его переводу Long Livers де Лонжевилля Аркуэ
(включающем в себя рецепт «Универсального Лекарства» алхимика
Арнольда из Виллановы, 1722). Послание Сембера адресовано к Великому
мастеру, мастерам, хранителям и братьям-масонам Британии и Ирландии как
к «избранному Поколению, царственному священству», что предполагает
родословную Сифа (Сиф появляется на странице xxxv и сравнивается с
«ЛОЖНЫМ БРАТОМ» Каином на странице xviii), и, особенно, к тем, кто
прошёл через «завесу», «великий Свет» которой освещает «небесный
куб» небесного Иерусалима (страница v) как источника гармонии. По
Семберу, «нетронутая Традиция» масонства придаёт смысл словам о
«живых камнях, сложенным в Духовный Дом», «изгнанных Детях», «Огне
Вселенной», «Сынах Науки ... просвещённых высочайшими Мистериями и
глубочайшими Тайнами МАСОНСТВА» (страница li). Эти тайны прямо
названы алхимическими. Зёрна вечного покоя следует сеять в этой жизни,
так чтобы Человек мог вознестись, сначала созерцая тварь, затем восходя
к её творцу (страница vi). Просвещены немногие; Сембер обращается к
94 См. Churton, Freemasonry, 237; см. также Churton, The Invisible History of the
Rosicrucians, 255.

155

«высшему немногочисленному классу».

Рис. 11.1. Long Livers
Сембера.

Рис. 11.2.
Символическое масонство,
согласно Роберту Семберу;
Long Livers.

156

В предисловии к переизданию Long Livers95 в 1891 г. историк Р.Ф. Гуд заметил, что письмо Сембера предполагало возможные связи между масонством и розенкрейцерством в 1720-е годы и позже; Гуд предположил, что
некие масоны высокого ранга присоединились к другому «Герметическому
обществу» — терминология Сембера не согласовывалась с ложами каменщиков. Вероятно, Гуд придерживался распространённой, но ошибочной
концепции о ремесле XVII века. Идею о так называемом спекулятивном
или символическом масонстве, возникшем в результате розенкрейцерского
импульса, продвигал в 1824 году Томас де Куинси, ко времени которого на
континенте расцвело и угасло нео-розенкрейцерство в масонском стиле.96
Почва для связи енохианских тем с магией и герметической философией и алхимической практикой была заложена столетием ранее появления
«розенкрейцерских манифестов». Согласно профессора Габриэлю Боккачини: «Идея о том, что магия и алхимия могли послужить коротким путём,
продолжала очаровывать европейские интеллектуальные круги». В своём
Introductio In Divinam Chemiae artem (Basel: Perna, 1572) Петрус Бонус повторил замечания Роджера Бэкона о том, что Енох был великим Гермогеном
[Гермесом].97 Статус Еноха как патриарха розенкрейцерской идеологии очевиден и по самой Fama Fraternitatis, заключение которой сильно напоминает
о теме сферы в «Столпах» дю Бартаса (1584), напечатанной на английском
языке в 1613 году — за год до появления печатной Fama в Германии:
Наша Философия не нова, она та же, которую Адам получил после своего грехопадения и применяли Моисей и Соломон. ... Потому
не следует говорить: «Это истинно, согласно философии, но ложно,
согласно теологии», ведь всё, что Платон, Аристотель, Пифагор и
другие признавали за истину и что было решено для Еноха, Авраама, Моисея и Соломона и прежде всего согласуется с чудесной книгой Библией, сходится воедино, образуя сферу или шар, в котором
все части равноудалены от центра.98
95 Churton, Freemasonry, 237–38.
96 London Magazine ( January 1824) опубликовал отзыв де Куинси на мнение немецкого историка И.Г. Буле о том, что эта трансформация произошла между 1630 и 1640 гг. усилиями доктора Роберта Фладда (1574–1637), яркого защитника Братства Розы и Креста.
97 Boccaccini, “In Search of the ‘Lost’ Enoch: The Reception History of Enochic
Traditions, from the Fifteenth to the Nineteenth Century,” 23. «Гермоген» — это один из вариантов имени Гермес, включая “Hermenes”, появляющийся в рукописях Старых Хартий.
98 McIntosh and McIntosh, Fama Fraternitatis 1614–2014, 46.

157

Британия в 1650-х годах увидела появление множества энергичных авторов, знакомых с Фладдом и фигурой Еноха как совершенного человека,
использующих идеологию розенкрейцерства в «теомагическом» ключе.
Уже в следующем столетии Сембер сам был преданным читателем одного из
этих авторов, Томаса Вогана («Евгений Филалет», 1621–1666), который
напечатал в 1652 году первый английский перевод Fama.
Однако, только один из британских герметических кружков был решительно масонским: Элиас Эшмол (1617–1692), «сделан масоном» в Уоррингтоне в 1646 году. В круг Эшмола в 1650-е годы входили доктор Роберт
Чайлд (ок. 1612–1654); врач Натаниэль Хеншоу; брат Хеншоу Томас, юрист;
алхимик Томас Воган (друг Томаса Хеншоу); и доктор Левин Фладд (племянник Роберта Фладда и наследник библиотеки дяди). Пытаясь образовать одновременно
идеальную христианскую общину по указаниям вероятного
автора Fama И.В. Андреа и химический клуб, эти люди оживили интерес к герметизму в
XVI столетии, подпитываемый
устойчивым слухом о тайном
братстве Розы и Креста.99
Рис. 11.3.
Элиас Эшмол
(1617–1692),
портрет работы
Корнеля де Неве.
99 Отцом доктора Левина (Livinius) Фладда был Томас Фладд, Братом Томаса был
доктор Роберт Фладд (1574–1637). Левин Фладд изучал медицину в Лейдене в 1634 году,
получив в Падуе в 1639 году степень доктора медицины; он умер в 1678 году. Роберт Чайлд
изучал медицину в Лейдене в 1635 году, получив степень доктора медицины в 1638 году;
после был членом Королевского колледжа врачей в Лондоне (Athen & Oxonienses an Exact
History of All the Writers and Bishops, vol. I, 819 (Fasti Oxonienses), 1619; см. также Daniela
Prögler, English Students at Leiden University, 1575–1650: Advancing Your Abilities and Bettering
Your Understanding of the World and State Affairs (Routledge, 2013), 194). Доктор Чайлд познакомил Эшмола с Левином Фладдом в доме Фладда в Мейдстоуне в 1651 году.

158

Пока Левин Фладд и Роберт Чайлд изучали медицину в Падуе в 1638 году,
сын королевского каменщика Николаса Стоуна отправился в Рим изучать
скульптуру и архитектуру итальянских мастеров, посылая домой бюсты и
книги по архитектуре через английскую фабрику в Ливорно. В тот же год
записи казначея в лондонской Компании «вольных каменщиков» показывают, что Николас Стоун-старший присутствовал на особом событии, о котором сохранилась только записка:
Плата, издержанная бухгалтером, составила больше, чем я получил от тех, кто участвовал в Принятии, из которой 10 шиллингов
должны заплатить мистер Николас Стоун, мистер Эдмунд Кинсман,
мистер Джон Смит, мистер Уильям Миллис, мистер Джон Коллес.100
Мы можем с уверенностью сказать лишь, что это «Принятие» проводилось под эгидой Лондонской компании вольных каменщиков (переименованной в 1677 году из Лондонской компании каменщиков), так как все
«взятые на Принятие» были членами этой компании. Хотя Великая ложа
Англии долгое время полагала (и её последователи тоже в целом полагают),
что слово принятый отличало «оперативных» масонов (ремесленников)
от «спекулятивных» (оправдывающих существование Великой ложи), это
различие сбивает с толку, если применять его к лондонскому масонству XVII
столетия. Например, Андерсон, похоже, понимал термин принятый как эквивалент термина допущенный, используемый для не-каменщиков (вроде
него самого), присоединившихся к ложам каменщиков Шотландии.
Создатель одной из величайших художественных работ столетия (изображение Джона Донна в соборе святого Павла), Николас Стоун был мастером компании четырьмя годами ранее, и в 1635 году ему наследовал Эдвард Кинсман. Джон Коллес (или Коллис) станет мастером в 1648 году. Что
бы ни подразумевало собой «взятие на Принятие», речь идёт не о получении практических познаний в архитектуре! Важное свидетельство о Стоуне было намеренно уничтожено. В 1720 году, согласно Андерсону, «в неко100 Renter Wardens Accounts, London Company of Masons Records, Guildhall Library,
London; см. Churton, The Magus of Freemasonry, 189–93. Об том, что «Принятие», вероятно, представляло собой символическую форму масонства, см. Scanlan, “Nicholas Stone
and the Mystery of the Acception”. Также ср. с Scanlan, “The Mystery of the Acception, 1630–
1723: A Fatal Flaw.” О том, что «Принятие» было лишь собранием с малозначительным
духовным или символическим содержанием см. Berman, “The Architects of Eighteenth
Century English Freemasonry, 1720–1740,” 40–45.

159

торых частных Ложах несколько очень ценных Рукописей (ибо они ещё не
были преданы печати) о Братстве, его Ложах, Установлениях, Хартиях, Тайнах и Обычаях (особенно написанная мистером Николасом Стоуном, Хранителем Иниго Джонса), были слишком поспешно сожжены некоторыми
щепетильными Братьями, чтобы эти бумаги не попали в Руки чужаков».101
«Руки чужаков» могли быть ответом на призыв нового «Великого мастера» Джорджа Пейна от 24 июня 1718 года, когда, согласно Андерсону,
Пейн «пожелал, чтобы всякий Брат принёс в Великую ложу любые старые
Сочинения и Записи о масонах и масонстве, чтобы показать Обычаи древних Времён: И в этот год несколько старых Копий Готических Конституций были собраны и сопоставлены [включая Манускрипт Кука]».102 Можно
только гадать, были ли «щепетильные Братья» «старыми каменщиками»
Андерсона, верившими в столпы Еноха.
Кажется вероятным, что некоторые вольные каменщики времён до Великой ложи подозревали намерения нового режима. Андерсон мог иметь
некоторое представление о содержании сожжённой рукописи Стоуна. Он
упоминает о нём в комментарии к этому утверждению об Иниго Джонсе
(1572–1652):
Лучшие Ремесленники из всех Частей прибегали к Великому мастеру [анахроничный титул] ДЖОНСУ, который всегда выдавал
хорошее Жалование и давал разумное время для Наставлений в Ложах, утверждённых по прекрасным Уставам и уподобленных Школам или Академиям Конструкторов в Италии. Он также проводил
Ежеквартальное Сообщение.* [Примечание:] Так сказал брат Николас Стоун, его Хранитель, в рукописи, сожжённой в 1720 г.103
Согласно масонским историкам Кнупу и Джонсу, допуск к Принятию
отличался от других допущений на церемонии в Компании.104 Часто опускаемая деталь Андерсона об Иниго Джонсе и амбициях Николаса Стоуна подражать академиям итальянских конструкторов сама по себе требует
дальнейшего исследования, особенно если мы вспомним, что Франческо
Джорджи в De Harmonia Mundi считал архитектурные пропорции Витрувия имеющими важное теологическое и духовное, а также научное значе101
102
103
104

Anderson, Constitutions (1738), 111.
Anderson, Constitutions (1738), 110.
Anderson, Constitutions (1738), 99.
Knoop and Jones, The Genesis of Freemasonry, 146–47.

160

ние. Николас Стоун отправил сына в Италию изучать витрувианскую архитектуру и скульптуру. «Гармония» постоянно считалась абсолютной
особенностью масонской ложи начала XVIII столетия, связывая архитектурные пропорции с дружескими отношениями среди членов и с природой небес воедино посредством того, что известный ранний исследователь
масонства Уильям Престон (1742–1818) называл «особой системой нравственности, облечённой в аллегорию и иллюстрированную символами».
Ситуация предполагает, что старшие архитекторы, ценившие высокую
образованность, знали, что их практическая работа на земле отражалась
или опиралась на более высокие измерения, чем коммерция. Был ли Енох
покровителем такого устремления, столпы которого свидетельствовали о
связи искусств и наук с небесами, и с утраченным знанием, сохранённым
немногими? Существует убедительное свидетельство эзотерической связи
между церемонией Принятия и получением anima mundi (душа мира), понимаемой как Метатрон, или преображённый Енох (в 3 Еноха).
То, что работающие масоны занимались алхимией, ясно по публикации
Элиасом Эшмолом Ordinal of Alchemy (1477) Томаса Нортона в Theatrum
Chemicum Britannicum (1652), где Нортон пишет: «Но мы можем изумляться, что пряхи, Вольные Каменщики [формулировка Эшмола], ткачи, сапожники и нуждающиеся священники присоединяются к общему поиску Камня Философов, и даже маляры и стекольщики не могут от него удержаться».
Церемониальное предназначение «Принятия», предположительно, заметно в украшениях оригинальной рукописи Ordinall Нортона от 1477 года.105
На ней изображена сцена, напоминающая о Crater Hermetis (1505) итальянского гуманиста Лодовико Лаццарелли (Джованни Меркурио да Корреджио), свершившемся духовном возрождении Лаццарелли. То есть Енох
наделяет божественной мудростью своего последователя, возвышая его до
высшего уровня существования.106
105 THE ORDINALL of Alchymy, written in verse by Thomas Norton of Bristol in 1477;
containing the first five chapters. On vellum, of the fifteenth centure. Small Quarto. British
Library, MS 10302.
106 Wouter J. Hanegraaff, “Sympathy or the Devil: Renaissance Magic and the Ambivalence
of Idols,” Esoterica 2 (2000): 1–44, где интерпретируется отрывок из Асклепия о создании
идолов в свете Crater Hermetis Лаццарелли: то есть высший адепт, как египетский скульптор, придающий божественность статуе, творит души; anima mundi одухотворяет свои
проекции. Обожение людей имеет свой небесный прообраз в преображении Еноха в Метатрона в 3 Еноха, отождествляющегося с anima mundi.

161

Украшение Ordinall of Alchymy Нортона изображает мастера на стуле. В
левой руке он держит синюю книгу возле сложенных в молитвенном жесте
рук ученика, а в правой руке красную книгу, близко к лицу ученика (который, возможно, собирается её поцеловать). Ученик стоит на коленях на зелёной плитке перед престолом мастера. Обрамлённый готическим, цветовым сводом, покрытый зелёной плиткой пол простирается сзади к синему
ночному небу с золотым звёздами. Выше ангелы держат свитки со следующими посланиями на латыни. Наверху слева из Пс. 44: «Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие, посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем
радости более соучастников Твоих». Наверху справа из Пс. 26:14: «Надейся на Господа, мужайся, и да укрепляется сердце твое, и надейся на Господа». Также на латыни, ученик клянётся: «Я буду хранить тайны Алхимии».
Заметьте, в особенности, как мастер предписывает ученику: Accipe donum
Dei sub ligillo sacrato; то есть: «Прими дар Божий под священной печатью».
“Accipe donum dei”, вероятно, должно быть соответствующим указанием кому-то отправляющемуся на «Принятие».

162

Рис. 11.4. Томас Нортон,
Ordinall of Alchymy (1477).
163

Рис. 11.5. Упоминание «вольных каменщиков»
у Томаса Нортона в Ordinal of Alchemy,
опубликованной Элиасом Эшмолом
в Theatrum Chemicum Britannicum (1652).

164

Рис. 11.6. Гравюра Роберта Вогана,
сопровождающая публикацию Ordinal of Alchemy Томаса Нортона
в Theatrum Chemicum Britannicum (1652) Элиаса Эшмола.
165

Для печатной версии Theatrum Chemicum Britannicum Эшмол попросил
Роберта Вогана (1597–1663) нарисовать гравюры. На изысканной гравюре
Вогана мастер кладёт одну книгу (возможно, Библию) перед тем, кто клянётся хранить полученную тайну “donum dei”. Вместо готического свода мы
видим две отдельных колонны, по-разному украшенных и возведённых, с
любопытными надписями из фигур и символа, напоминающего дверь, тогда как свод, поддерживаемый львами, смыкается капителями. Левый столп
находится в нелогичной перспективе и может быть пустым. Возможно, во
тьме есть внутренняя полка (столп справа на свету). Столпы выглядят несколько смещёнными относительно шахматного пола, уходящего к завесе,
над которой парит голубь Святого Духа, испускающий лучи света, сопровождаемые ангелами. Можно предположить, что Эшмол, изменяя оригинальный дизайн манускрипта, возможно, рисовал по личному опыту, тоже храня тайну. Подлинный смысл принятия тогда, прежде, не в том, что человек
принят, а в том, что посвящённый что-то принял: это значимое различие и
двусторонний процесс. Приняв, кандидат оказывается принятым (см. Рим.
5:2 и 12:5). Входящий в Святая Святых, проходящий через завесу, должен
быть принятым для Господа. Вспомним мнение Сембера о том, что настоящий масон — это тот, кто прошёл через завесу. Енох «ходил с Богом», был
принятом Богом, ибо принял бога, источник мудрости, и потому мог приблизиться к источнику (вечной жизни), не ограниченному миром.
Точные слова, которыми обменивались учитель и ученик на гравюре,
вновь появились в 1698 году в работе о Камне Философов, THE GOLDEN
AGE: Or, the REIGN of SATURN REVIEW’D,107 содержащей хвалу алхимическим работам Евгения Филалета (друга Эшмола Томаса Вогана), особенно в
отношении anima mundi, души мира, или «дыхания Бога», которое, по словам Вогана в его Lumen de Lumine, следует — заметьте — получить:
Она [оживляющая душа, поддерживающая или одухотворяющая
всё творение] — это Влияние Всемогущего Бога, и оно исходит из
Terra Viventium, а именно, второго лика [сравните с Метатроном или
«малым Яхве» в 3 Еноха], которого кабалисты считают Сверхъестественным Востоком.108 Ибо, как Естественный Свет Солнца
сначала проявляется нам на Востоке, так и Сверхъестественный
107 An Essay. Written by HORTOLANUS Junr. Preserved and Published by R.G. M[ichael].
Sendivog[ius]. London, Printed by J. Mayos, for Rich. Harrison, 1698.
108 Следует отметить, что в самых ранних масонских катехизисах престол мастера на
востоке, так как мастер отправляет людей на работу с восходящим солнцем.

166

Свет сначала проявился во втором лике, ибо он суть Principium
Altertationis, Начало путей Божьих, или первое Проявление Света
Отца в Сверхъестественном Поколении. Из этой Terra Viventium,
или Земли Живых, исходит всякая Жизнь или дух, согласно следующей позиции Мекубалим [каббалистов]: Omnis anima bona est anima
nova, veniens ab Oriente.
Всякая благая душа — это новая душа, приходящая с Востока: то
есть Хокмы, или второй Сефирот, которая есть Сын Божий. …
Этот третий Свет, откуда спускаются души, есть Бина, последняя из трёх сефирот [sic], и она означает Святой Дух. Поскольку вы
можете знать, в каком смысле этот Спуск проистекает из Благословенного духа, я несколько расширю своё Рассуждение, поскольку
кабалисты крайне туманны в этом отношении.
Spirare (говорят евреи) Spiritus Sancti proprium est, Дыхание присуще Святому Духу. Мы читаем, что Бог вдохнул в Адама Дыхание
Жизни, и он стал душою живою.
Вы должны понимать, что третий Лик последний из трёх не потому что в них есть некое Неравенство, а по порядку Действия, ведь
он первым применяется к Творению и потому действует последним.
Смысл этого таков: Святой Дух не мог вдохнуть душу в Адама, но он
должен либо получить её, либо иметь в себе. Истина в том, что он получает её, и полученное вдыхает в Природу. Потому этот святейший
дух кабалисты изображают как Fluvius egrediens e Paradiso, поскольку
он дышит, как течёт Река. Его называют также Mater Filiorum, потому что этим Дыханием он, так сказать, родил эти души, Идеально
сокрытые во втором Лике.
То, что Святой Дух получает все эти вещи из второго Лика, подтверждается самим Христом. Когда же приидет Он, Дух истины, то
наставит вас на всякую истину: ибо не от Себя говорить будет, но
будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам. Он прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам. Все, что
имеет Отец, есть Мое; потому Я сказал, что от Моего возьмет. Здесь
мы ясно видим некий последовательный порядок или Метод в действии благословенной Троицы, ибо Христос говорит нам, что получает от Отца, а Святой Дух получает от Него.
Опять-таки, то, что все вещи замыслены Идеально (или, как мы
обычно говорим), созданы вторым Ликом, подтверждается словами
167

Господа. Мир был создан им (гласит Писание) и мир его не познал.
Он пришёл к своим, и свои его не приняли.
Этого достаточно для Любящих Истину, а что до того, что кабалисты говорят о четвёртом и пятом Днях, это не подходит к моему
настоящему замыслу, и потому я должен это опустить. Ясно, что эта
Terra viventium, или Вечная Огненная Земля расцветает и прорастает, полна огненными духовными Цветами, которые мы называем
душами, как эта естественная Земля обладает естественными Плодами.109
Воган прямо отождествляет «Восток» со второй сефирой, «Хокма»
(Мудрость), которую называет «Сыном Божьим». Третью сефиру, Бина
(Понимание), Воган отождествляет со Святым Духом, который Адам должен вдохнуть, чтобы стать «душою живою». Масон Эшмол знал о сохранившемся масонском катехизисе XVII века, в котором свет Востока («драгоценность») сначала касается престола мастера на востоке ложи, прежде
чем тот отправит братьев на «работу». Воган подчёркивает, что Святой Дух
не мог просто «вдохнуть» душу в Адама; Адам должен был активно «принять её».110 Подчёркивается формирующее творческое начало: способность
созидать обожествляющим искусством требует принятия.
Хортоланус-младший в Золотом веке [The Golden Age] в 1698 году даёт
описание того, что Воган знал об anima mundi: «Anima (говорит он) — это
действующая Сила, семя или отблеск Света, простая и без всякой примеси, нисходящая от первого Отца Светов» (стр. 13). Для нашего поиска ещё
большее значение имеет предшествующее описание anima mundi у Роберта
Фладда, появившееся в 1638 году, когда Николас Стоун был взят на Принятие, через год после смерти Фладда в 1637 году.
Philosophia Moysaica (1638) Фладда отождествляет anima mundi с «Меттатроном», в которого Святейший в 10 главе 3 Еноха (ок. V в. н.э.) превращает Еноха и создаёт ему престол, подобный собственному, чтобы Метатрон как «малый Яхве» сидел у дверей седьмого чертога небес, и Вестник
возвещает, что Метатрон с этих пор является представителем Бога и правителем над всеми князьями царств и детей небес (всё, что поддерживает творение), за исключением восьми высших князей, названных JHVH по имени
их царя. Фладд пишет:
109 Philalethes, “The Prester of Zoroaster,” 81–84.
110 Eugenius Philalethes, “The Prester of Zoroaster,” в LUMEN DE LUMINE, 81–84.

168

Более тайные Теологи и наиболее сведущие в истинной Каббале
говорят, что, как Разум доминирует в человеческой Душе, так и Меттатрон в небесном мире, где он правит от Солнца и Души Мессии
в Ангельском мире и Адонаи в Архетипическом. И в той степени,
в какой действующий ум Разума — это свет души, так же свет того
же Меттатрона или Мировой Души — это Шадай, и свет души Мессии — это Эльхай, что означает живого Бога, и свет Адонаи — это
Энсоф, означающий бесконечность Божества. Душа мира, таким
образом, это Меттатрон, чей свет — это душа Мессии или добродетели Тетраграмматона, в котором свет живого Бога, а нём, в свою
очередь, свет Энсоф, дальше которого продвижения нет.111
Меттатрон, пишет Фладд, «это ничто иное, как универсальный Дух Мудрости, который Бог отправил из собственного рта, как высший дар и знак
доброты к каждому миру и его членам: чтобы избавить их от безобразия
и несуществования, к действенному и формальному бытию. ... И потому в
глазах мудрых это было верно названо Митаттрон или Donum Dei catholicum,
что сводит вселенское Ничто к вселенскому Нечто».112
Что замечательно в нашем контексте, Роберт Фладд переводит «Митаттрон» как donum dei, или дар Божий, нечто получаемое, или принятое: дар
или внутренняя жизнь творения. “Donum Dei” — это, конечно, то же самое
выражение, что должен принять посвящённый на гравюре Нортона (и на её
версии у Эшмола-Вогана): Accipe donum Dei sub sigillo sacrato.
Мы не знаем, пользовался ли доктор Роберт Фладд знакомством с масонским Принятием или даже, как полагали Бюле и де Куинси, помогал в
разработке преображённого уровня масонства. После врачебной практики
на Фенчёрч-стрит Фладд жил на Коулман-стрит, неподалёку от Лондонской
компании вольных каменщиков на Мейсонс-авеню, где проходили Принятия. На самом деле, Мейсонс-авеню соединяет Коулман-стрит с Бейсингхолл-стрит. Дальнейшее соблазнительное, хотя и не окончательное свидетельство связывает имя Фладда с Принятыми масонами и Принятием.113

111 Fludd, Philosophia Moysaica, 304.
112 Fludd, Philosophia Moysaica, 151–152.
113	Я очень благодарен масонскому историку Мэтью Сканлану за то, что он любезно
поделился со мной свои исследованием о том, что изложено в следующем абзаце о Фладде
и «Принятых масонах».

169

Рис. 11.7. Philosophia Moysaica (1638)
Роберта Фладда

В начале 1890-х годов мастер Лондонской компании каменщиков Эдвард
Кондер изучал старые записи Компании. Его находки появились в 1894 году
в работе The Records of the Whole Craft & Fellowship of Masons (факсимильное
издание 1988 г.), а также в 1896 году как Transactions of the Quatuor Coronati
Lodge of Research (AQC IX, 28-50). Кондер изучил реестр Компании от 24
июня 1663 года по Квартальной книге Компании каменщиков (Guildhall
MS 5313, Folio 1). Реестр говорит о достоинстве, с которым в то время
170

вели записи о Принятии. В 1663 году Компания хранила «имя Принятых
каменщиков в должной рамке [возможно, позолочённой или серебряной] с
замком и ключом». Тот же реестр перечисляет следующее: «Предмет. Одна
книга Конституций, которую дал мистер Флад [Flood, вариант написания
“Fludd”]. Предмет. Одна книга Конституций. Предмет. Одна Библия»
(AQC IX, 38). Второй реестр от 1676 года перечислял следующее: «Один.
Книга Конституций Принятых каменщиков. Одна книга Древних Конституций. Одна большая Библия. Довольно большой Стол Принятых Каменщиков. Одно Блюдо для Денег и Один Мраморный Молот». Мы не можем
быть уверены, что «мистер Флад» (очевидно, кто-то знакомый Компании)
был знаменитым доктором Робертом Фладдом. «Мистер Флад» мог быть
племянником Фладда, доктором Левином Фладдом, другом Принятого масона Элиаса Эшмола (1617–1692). Левин Фладд унаследовал библиотеку
дяди. Возможно, это был ни тот, ни другой, но связь имени поражает и, с
учётом всего, я бы сказал, что она значима.
Согласно комментарию Урсулы Шулаковска о пятитомной работе Фладда «История микрокосма и макрокосма» (Utriusque Cosmi Historia, опубликованной в 1617–1621 гг. Теодором де Бри из Оппенгейма) в эссе «Роберт
Фладд и его образы божества» [“Robert Fludd and His Images of the Divine”]:
В своих медицинских заклинаниях Фладд использовал еврейскую
форму имени Иисуса, которая, по его словам, обладала огромной
магической силой. Он отождествлял Иисуса Христа с каббалистическим ангелом Метаттроном, небесной формой еврейского Мессии (UCH, 21621:2-5). Он был душой мира, пронизывающей мир
как “anima mundi” или Антропос (UCH, 2 1621, tract 2, sec. 1:8-9).
Фладд утверждает, что «Хокма» (Мудрость на каббалистическом
Древе Жизни) — это то же самое, что “Verbum” («Слово» христианского Евангелия от Иоанна, отождествляемое с Иисусом Христом). Христианское «Слово» — это то же самое, что первая буква
еврейского алфавита, «Алеф». Этот христианский Мессия — самое
мощное лекарство от всех человеческих болезней. Verbum, или Метаттрон-Христос-Мессия — это форма самого Бога, обретающаяся
в солнце.114
Поскольку 3 Еноха изображает Метатрона как преображённого Еноха,
114 Urszula Szulakowska, “Robert Fludd and His Images of the Divine,” The Public Domain
Review (website), September 13, 2011, (publicdomainreview.org).

171

похоже, что Фладд мог, сам того не зная, отождествить Мессию Иисуса с
Енохом! Такое отождествление уже проводил в 1484 году духовный наставник гуманиста эпохи Возрождения Лодовико Лаццарелли, Джованни Меркурио да Корреджио, которого Лаццарелли называл «Енох».115 Такие идеи
точно интересовали учёных масонов, и некоторые их аспекты, без сомнения, проникли в масонские степени.
Фладд глубоко интересовался гармониями и духовной основой архитектуры, а также практической пользой архитектуры, а такие увлечения в то
время предоставляли лёгкий доступ к Принятию в Компанию вольных каменщиков, особенно когда во главе Компании стояли ищущие умы вроде
Николаса Стоуна. Фладд связывал архитектуру с музыкой, и это ключевая
идея культурного возрождения Британии в конце XVI – начале XVII столетий. Согласно Фладду, работавшему над кабалистическими и пифагорейскими принципами, близкими Франческо Джорджи, вселенная — это
гармония звуков. Чтобы разобраться в её физической структуре, требуется
понимание музыки (одного из семи вольных искусств). Фладд изображает
вселенную как архитектурный Храм Музыки в Utriusque Cosmi Historia. Он
гармонизировал это знание со своими представлениями о практической
анатомии и медицине. Эмблематические изображения в книгах Фладда
представляют алхимию как ключ к творению, а солнце — как божественную преображающую силу. Космическое творение из тёмной стадии хаоса,
Светом обретшее формирующую силу — это семичастная алхимическая
операция (как предполагает книга Бытия).
Что любопытно, работа Фладда над космическими гармониями привела
его к несогласию с астрономом Кеплером, у которого были сходные интересы, но с менее идеализированной точки зрения. Кеплер назвал свою работу эту тему (возможно, вслед за Джорджи) Harmonices Mundi («Гармонии мира», 1619). Хотя несогласия между ними оказались гораздо больше,
чем нам кажется сейчас, Кеплер, тем не менее, смог сформулировать третий
закон небесного движения, рассматривая пропорциональную согласованность музыкальных интервалов и планетарного движения, найдя, что различия между максимальной и минимальной угловыми скоростями планеты
приближаются к гармонической пропорции. Например, если измерять от
солнца, наибольшая угловая скорость земли между афелием и перигелием
115 См. мою книгу The Golden Builders (2004), ch. “The Hermetic Philosophy” о Лаццарелли и «Меркурио да Корреджио» (род. в 1451 г.).

172

варьируется в полутоне с соотношением 16:15, от ми до фа. Кеплер обнаружил (или, вероятно, вновь обнаружил) математику, стоящую за унаследованным интуитивным знанием, знакомым средневековым астрономам как
«гармония сфер». Солнечная система была хором, а человеку следовало
отразить и повторить его.
Например, предписание 3 градуса, используемое ныне в Объединённой
Великой ложе Англии, сообщает масону, что знакомство с «тайными мистериями природы и науки» (доступными посредством семи вольных искусств, рекомендуемых к изучению масону на втором градусе подмастерья)
привело его лишь «ко престолу» Бога (интеллектуальное постижение необходимой Первопричины). Это совершенно разумно, если мы рассмотрим
труды людей вроде Фладда и Кеплера и, конечно, Исаака Ньютона несколько позже. Однако, прохождение сквозь завесу требовало экзистенциального
столкновения с духовным измерением вселенной, опосредованным, говоря
в греческих терминах, преобразующим nous или logos (на иврите: нешама).
Чтобы преодолеть «Царя Ужасов» (страх смерти), требуется высшее просветление, и оно приходит из-за границ беспомощного разума (на иврите:
руах). Обычный разум приводит лишь ко престолу. Ведь хотя разум постигает подчиняющуюся законам вселенную и может логически проследить её
существование до первопринципа, такое рассуждение не может превратить
масона в высшее существо. Хотя и замечая возможные следы мистицизма
меркабы о божественном престоле, мы также видим, как масона любопытным образом извещают о том, что «свет мастера-каменщика — это зримая тьма», и тут мы можем предположить тёмное облако божественного
присутствия, окружавшее Святая Святых перед глазами священника, когда при перемещении Ковчега выдвинули шесты (3 Цар. 8:10-13). «Зримая
тьма» — это также способность посвящённого видеть, что принимаемое
некогда на «свет» было тьмой, скрывающей свет. Потому donum dei — это
дар зрения и отделения от слепых.

173

Рис. 11.8. Элементы Евклида
с Математическим предисловием Джона Ди.

Как отмечал Г. Кванвиг: «В еврейской традиции Енох преимущественно
изображается как изначальный мудрец, раскрывающий величайшие божественные тайны».116 То, что более явная роль Еноха (не только как создателя столпов) могла быть размыта или исключена при перестройке символического масонства Великой ложей, может объяснить возвращение Еноха
как значимой фигуры в «Древнем и принятом обряде» после 1760-х годов.
Прежде чем мы изучим это развитие событий, нужно кратко рассмотреть
роль Еноха в математике Джона Ди в его знаменитом предисловии к переводу Элементов Евклида Генри Биллинигсли, опубликованному в 1570 году
и предназначенному для вольных каменщиков и всех ремесленников, которые нуждались в вычислении или «спекуляции» — этот термин тогда применялся для обозначения практического процесса «отражения» природы
посредством инструментов вроде наугольника и компаса (от латинского
speculum, или зеркало).
116 Kvanvig, Roots of Apocalyptic, 27.

174

Джон Ди и первичная математика
Рекомендуя Евклида ремесленникам, а также учёным и джентльменам,
Джон Ди (1527–1608) не только настаивал, что архитектура была вольным искусством («среди математических искусств»), которое никогда не
следует считать вторичным «занятием» (похоже, разделяя утверждение
Старых Хартий о том, что Евклид учил сыновей властителей Геометрии и
Каменной Кладке), но Ди также настаивал на существовании двух аспектов
математики (включавшей в себя архитектуру): первом, земном, связанном
с измерениями; и втором, небесном, связанном с платоновским миром чистых идей и божественной мысли — и это завершение искусств. Такая точка зрения находит своё место в попытке понять такое мышление, что могло
сформировать «Принятие». Вспоминается желание Николаса Стоуна и
Иниго Джонса влить в английское масонство философскую практику итальянского Возрождения, а также настойчивость Эшмола в его Theatrum, что
Ди заслуживал признания за свою ключевую роль в возвышении математики на высший уровень классической учёности, получив за это, как выражается Эшмол, «одобрение всех учёных и умелых исследователей» (Theatrum
Chemicum Britannicum).

Рис. 11.9. Джон Ди
(1527–1608).

175

Очевидно, Ди сегодня помнят прежде всего за сомнительные беседы с ангелами и получение того, что он называл «ангельским языком», названным
впоследствии сторонниками работы Ди «енохианским». Хотя положение
и важность Ди для нашей истории лучше понять в терминах его алхимической геометрии и математических идей, он занимался и другой общей с масонством темой, а именно, совершенствованием универсального человека,
прототипом совершенства которого был Енох.
Андерсон в 1723 году объявил, что масоны придерживались «той религии, с которой могут согласиться все люди», созвучной Ложе Гармонии, и
эта идея, вероятно, происходит из веры в то, что до Вавилонского столпотворения было единство народов и языка, с патриархами, наделёнными чистейшей наукой, религией и искусством: это наследие Еноха. Прежде чем
прибегнуть к тому, что Ди считал прямым контактом с ангелами, он работал над «алфавитом природы», который показал бы, что «безотносительно
человека, один и тот же благой Бог — это не только Бог евреев, но и всех
народов, наций и языков».117 Прежде чем обратиться к идее о том, что изначальный язык может напоминать буквы, воспроизведённые в Voarchadumia
Пантеуса, и составить с Эдвардом Келли «ангельский язык» Liber Loagaeth,
иногда называемой «Книгой Еноха», Ди занимался интересной работой по
нахождению изначального языка посредством чистой геометрии, взяв математику за указание чистейших идей-сообщений, язык творения. Рассматривая греческий, латынь и иврит, Ди замечает в Monas Hieroglyphica (1564):
«Формы всех этих букв составлены из точек, прямых линий и окружностей,
расположенных с чудесным и мудрейшим умением».118 Суть этой идеи появляется в самом начале Конституций Андерсона, когда он рассматривает
геометрию, записанную в сердце Адама Богом от начала: это подпись Бога,
его вдохновенное слово (или логос, или anima mundi), так сказать, оживляющее дремлющее, земное творение. Динамический символ космического
единства у Ди, его «Монада», которая, согласно представлениям того времени, синтезирует геометрию, алхимию, астрономию и язык, создаётся из
точки, линий и круга.
Как замечал Николас Клюли, символ Монады Ди, по сути своей, герметический, и Ди, защищая Бэкона (Speculum unitatis, 1557, ныне утраченная),
придерживался мнения последнего о том, что Енох и Гермес, в сущности,
117 Dee, Monas Hieroglyphica, 87, 132–33.
118 Dee, Monas Hieroglyphica, 126–127.

176

были одним и тем же человеком.119 Следуя комментарию Прокла к Евклиду,
Ди рассматривает линию, произведённую из Монады как диаду, безграничное, или мир порождения. Это небесный круг. Эти представления скорее
формируют аналогию со знаменитыми масонскими наугольником и циркулем, где наугольник используется для земных измерений, а циркуль исходит
от монады, или точки, через диаду к небесному или круговому движению.

Рис. 11.10. Джон Ди, Monas Hieroglyphica.

Прокл связывал круг с «триадическим богом» Меркурием или Гермесом
Трисмегистом, изобретателем письменности и всяких искусств и наук. Ди
называет свою Монаду «Печатью Гермеса»; она содержит символ Мерку119 Clulee, John Dee’s Natural Philosophy, 91.

177

рия, ведь Меркурий (которого можно сравнить со всепроникающей и поддерживающей anima mundi) — это «преобразователь всей Астрономии» и
«астрологический вестник».120
Если, как полагал Андерсон, «старые каменщики» твёрдо верили в столпы Еноха, тогда некоторые, по крайней мере, могли почитать символ Монады, показывающий все вещи, идущие от Единого, и в то же время вмещающий и разделяющий земное и небесное измерения, зримые в архитектуре с
её прямыми линиями и гармонизирующими кривыми. Мы знаем точно, что
Эшмол почитал, ведь его девизом было “Ex Uno Omnia” [Из Единого Всё],
а литературным псевдонимом — “Mercuriophilus Anglicus” [Английский
поклонник Меркурия], и многочисленные комментаторы продолжали просвещать масонство рассуждениями о пифагорейских и неоплатонических
мистериях геометрии и символов как путях к одухотворённому сознанию, и
многие предполагали связи между материей и божественным умом. Енох в
каббалистической традиции — это Человек, восстановленный полностью,
и масонство может служить ему аллегорией.
«Математическое предисловие» Ди к переводу Элементов Евклида работы Биллингсли (1570) открыто для толкования как детальное подтверждение масонской веры в то, что геометрия — это ключ к искусствам и наукам, делающий число сутью ремесла. Однако, хотя число открывает все
тайны проявленного мира, Ди считал, что созерцательная математика, в
конечном счёте, превосходила практическую или прикладную математику,
так как вела к осознанию вечности и источника объединяющего начала, позволяя проследить проявленное обратно к чистой идее. Ди призывал людей
видеть высшую ценность математики в творческом постижении божественных сил. Такие представления, пожалуй, приветствовались в масонском
«Принятии» до того, как Великая ложа Лондона заполучила контроль над
ложами после 1716 года.
Поскольку авторитетная оценка достоинства математики и геометрии
в Математическом предисловии и Иероглифической монаде идеально подходила для самооправдания масонов, мы должны подозревать, что единственная причина, по которой Ди не упоминался Андерсоном как авторитет в
1723 году и впоследствии, связана с реакцией на скандальную публикацию
дневников Ди в 1659 году Мериком Казобоном. Эта публикация навеки
связала имя Ди с колдовством и злыми искусствами, с ролью простофили,
120 Dee, Monas Hieroglyphica, 122–23.

178

обманутого дьяволом. «Вольный каменщик» Эшмол (1617–1692) был одним из немногих, кто старался защищать Ди и сохранять его работы. Однако, похоже, что Андерсон или источник, на который он опирался, прочитал Математическое предисловие, ведь есть заметная параллель между
ассоциациями, появляющимися и в Математическом предисловии Ди, и в
Конституциях Андерсона 1723 года.
Обращаясь к десяти книгам Витрувия об архитектуре, Ди пишет: «Витрувий, римлянин: написавший десять книг императору Августу (во дни
которого родился наш Небесный Верховный Мастер)», тогда как Андерсон
пишет: «...в Рим, который тем самым стал центром Учёности, а также Имперской Власти, пока они не достигли Зенита Славы при АВГУСТЕ ЦЕЗАРЕ (в Правление которого родился МЕССИЯ Божий, великий Архитектор
Церкви), успокоившем Землю, возвестив всеобщий Мир, и воодушевлявшем тех умелых Художников, что родились в Римской Свободе, и учёных
Исследователей и Учеников; но особенно великого ВИТРУВИЯ, Отца всех
истинных Архитекторов до сего Дня».121
Очевидно, заимствуя у Ди выражение «Верховный Мастер»
[“Archemaster”], Андерсон, возможно, обходит теологически рискованное
высказывание о «небесном Верховном Мастере» с помощью перефразированного «Архитектора Церкви», но за счёт утраты драгоценного для
Ди продвинутого искусства Archemastrie — так Ди называл высший навык
в прикладных искусствах и науках, с практической математикой как высшей
точкой математического устремления: это полное использование слившихся воедино материального и духовного дарований на службе восстановленному Человеку.
Для Ди высший уровень архитектуры указывает на нечто выше него самого. Совершенная архитектура, утверждает Ди, по самой своей природе «Нематериальна». Архитектором, стоящим на такой ступени величия,
согласно Ди, был поклонник Витрувия, Леон Баттиста Альберти (1404–
1472), который, соединив в своём уме вольные искусства, был наделён невероятным творческим даром, став тем самым подлинно «Возрождённым»
или перерождённым человеком. Двух легендарных высказываний, приписываемых Альберти, достаточно, чтобы оправдать панегирик Ди: «Человек
способен на всё, если желает этого»; и «Когда я исследую и обнаруживаю
силы небес и планет в нас самих, тогда я подлинно живу среди богов». Ди
121 Anderson, Constitutions, 24–25.

179

обращался к искусствам Возрождения и всё более растущему числу вольных
искусств ради будущего, а не из ретроспективного почтения к патриархам
за счёт грядущего. Ди был футуристом. Но, игнорируя настоящего Ди, масонство Андерсона, пожалуй, подавило нечто в себе, в отличие от Еноха, который, напротив, пошёл до конца.

180

Двенадцать
Возвращение Еноха
Конституции Андерсона и последующая замена тайн 3 градуса «Мастера» (ок. 1730 г.) не удовлетворили всех вольных каменщиков. Разочарование в масонстве английской Великой ложи, в конечном счёте, привело к
масонскому возрождению Еноха: это был трудный процесс, поскольку масонство стало настолько тесно связано с Храмом Соломона и его столпами,
что всякое откровение «утраченного слова» масонства (которое, согласно
масонскому мифу, отказался выдать Хирам Абиф) обязательно должно было
быть связано с ныне утвердившимся иерусалимским окружением, а не с каким-то допотопным периодом.
Первое письменное появление чего-то вроде степени «Царственного
Свода», раскрывающего утраченное слово, замечено в Ирландии в 1743
году. Восемь лет спустя ирландцы в Лондоне образовали соперничающую
Великую ложу: ложу «Древних» [Antients]. Лоуренс Дермотт стал её вторым великим секретарём в феврале 1752 года, в тот самый год, когда в протоколах ложи появляются первые свидетельства о Царственном Своде. Дермотт назвал почитаемый Древними Царственный Свод «корнем и сутью
масонства» (Ахиман Резон, 1765). В 1757 году над версией Царственного
Свода работали во Фредериксберге, в штате Виргиния.
Английская версия истории Царственного Свода переносится во времена Зоровавеля после обнародования в 538 г. до н.э. указа Кира, позволяющего евреям восстановить храм в Иерусалиме. (Современная американская версия перенесена во времена царя-реформатора Иудеи, Иосии, ок.
648–609 гг. до н. э.) Согласно главной истории, рабочие, расчищавшие завалы для фундамента нового храма, заметили дыру. С помощью кирки, лопаты и лома (сравните три части еврейской буквы ‫ש‬: в христианской кабале
символ духовного огня), рабочие спустились в тайный чертог под некогда
Святая Святых храма Соломона. Они обнаружили белый мраморный столп
в форме двойного куба, на котором была золотая тарелка с вырезанными на
ней треугольником и кругом, а в них записано утраченное слово.
Похоже, что первоначальное утраченное слово было тетраграмматоном
(четыре еврейских буквы, составляющих имя Бога — йод, хе, вау, хе) с ев181

рейской буквой шин, расположенной в центре, как краеугольный камень,
что вместе составляет слово «Йехешуа» (Иисус), согласно De verbo mirifico
(1494) христианского кабалиста Рейхлина. Добавление шин не только даёт
еврейскую форму имени «Иисус», но и делает невыразимое слово JHVH
слышимым или проявленным. Современные версии Царственного Свода
содержат де-христианизированный ритуал с заменёнными словами. Ныне
в Англии «Иегова» заменяется на «Ябулон», тем самым заглушая мощный
символизм в пользу пресного универсализма.122
Миф о скрытом чертоге похож на смешение истории об обнаружении
могилы Брата C. R. в Fama Fraternitatis (где «вся слава Божья» явлена на
медной тарелке в гробнице) и рассказа, впервые записанного Филосторгием
(род. ок. 364 г. н. э.) в работе Фотия, патриарха Константинопольского в 853 г.,123 и пересказанного в Orbis Miraculum or, The Temple of Solomon,
Pourtrayed by Scripture-Light Сэмюэля Ли. Изображения первосвященника
Садока в эфоде и царя Соломона на фронтисписе книги Ли похожи на
образы для аналогичных ролей в ритуале Царственного свода.
Член Уодхэм-колледжа в Оксфорде, Сэмюэль Ли (ок. 1625–1691)
изучал физику и алхимию, был другом Хранителя Уодхэм-колледжа и
основателя Королевского общества Джона Уилкинса (1614–1672), автора Математической магии (1648), которая опиралась на Математическое
предисловие Джона Ди.124 Книга Ли выдаёт математические и архитектурные
познания, родственные познаниям Уилкинса.
Сэмюэль Ли рассказывает, как император Юлиан Отступник приказал
перестроить Иерусалимский храм, чтобы опровергнуть пророчество Иисуса о его окончательном разрушении, но пророчество устояло:
Когда закладывали фундамент, как я сказал, среди прочих был
камень, прикреплённый к основанию фундамента, и он сдвинулся
с места, раскрыв проём пещеры, вырезанной в скале. Дна пещеры
было не видно из-за большой глубины; Надсмотрщики за строительством, желая узнать больше, привязали длинную верёвку к одному
из Рабочих, и спустили его. Спустившись на дно, он нашёл там воду,
доходившую до середины лодыжек, и обыскав все углы этой пустой
пещеры, он выяснил, что пещера четырёхугольная, насколько мож122 См. Churton, Freemasonry, 451–64.
123 Sozomen, The Ecclesiastical History of Sozomen.
124 См. Poole, Wadham College Books in the Age of John Wilkins (1614–1672), 12–13.

182

Рис. 12.1. Orbis Miraculum Сэмюэля Ли.

но было судить. Затем, вернувшись ко входу, он нашёл там книгу,
обёрнутую в тонкое и чистое полотно. Взяв её в руки, он дёрнул за
верёвку, дав понять, что нужно его поднимать. Когда его вытянули,
он показал книгу, которая поразила их, особенно поскольку была
такой свежей и нетронутой в тёмной и мрачной дыре. Когда Книгу
развернули, изумились не только евреи, но и греки, прочитав лишь
первые великие Буквы (В начале было Слово, и Слово было у Бога,
и Слово было Бог). Попросту говоря, это Писание явно содержало
целое Евангелие.125
Однако, похоже, что для некоторых масонов даже Царственный Свод с
его восстановленным утраченным словом был недостаточным откровением
тайной славы древнего масонства. Кроме того, столпы Еноха ещё следовало
реабилитировать для масонства. На 13 степени «Обряда Морина», называемой в Англии «Царственным Сводом Еноха», умело занялись этой задачей, искусно смешав допотопный миф с соломоновым.
125 Lee, Orbis Miraculum, 370.

183

Креольский торговец Эстьен Морин (1717–1771), взяв, что мог, из
работы жившего в Лионе Жан-Баптиста Виллермоза (1730–1824), около 1761 года, начавшего собирать элементы системы из 25 степеней, в
1763 году отправился в Порт-о-Пренс от имени экосезских масонов из Совета Великой и Суверенной ложи святого Иоанна Иерусалимского, чтобы
продвигать масонство в обеих Америках. Около 1766 года Морин завершил
Конституцию (задним числом датированную 1762 г.), основной документ
того, что, в конечном счёте, станет Древним и Принятым (Шотландским)
Обрядом.126

Рис. 12.2.
Жан-Баптист Виллермоз
(1730–1824).

13 степень предлагает другой взгляд на Царственный Свод, обращаясь
к проблеме того, как, во-первых, связать утраченное слово Царственного
Свода с Енохом, а во-вторых, как связать Еноха с Иерусалимским храмом.
Решение первой проблемы находится в Быт. 4:26: «У Сифа также родился
сын, и он нарек ему имя: Енос; тогда начали призывать имя Господа». Имя
тогда было доверено потомкам Сифа, так что это был маленький шажок, позволявший настаивать, что Енох спас истинное Имя от Потопа в (новой)
истории о столпах. Ко второй проблеме обратились с помощью новшеств,
вдохновлённых Царственным сводом и другими источниками.
126 Jackson, Rose Croix, 25–26.

184

Легенда степени сообщает посвящённым, как, ища откровения, Енох испытал видение, унёсшее его на гору, где он увидел Имя Бога, нанесённое на
треугольную золотую пластину. Явившись Еноху в этом видении, Бог запретил ему произносить священное имя. Затем Енох был унесён перпендикулярно вниз, под землю, через девять уровней, каждый со своим сводом. На
девятом своде Енох увидел табличку, снова окружённую пылающим светом.
Исполнившись божьего духа, Енох построил подземный храм в Ханаане с
увиденными им девятью сводами. Он сделал треугольную табличку, каждая
сторона в локоть длиной, украсил драгоценными камнями, оправленными
золотом, и написал на ней Имя. Он поставил её на треугольный пьедестал
из белого и чёрного мрамора, размещённый в глубочайшем своде. Завершив
храм, он сделал каменную дверь, врезал в неё железное кольцо и разместил
над входом в первый свод, чтобы спасти храм от грядущего потопа.
Затем Енох создал два столпа, один из меди, чтобы выдержать воду, другой
из мрамора, чтобы выдержать огонь, вырезав на мраморном столпе иероглифы, указывающие на бесценное сокровище, сокрытое в подземных сводах, тогда как на медном столпе были написаны основы вольных искусств,
особенно каменного строительства. В легенде степени за этим следует масонское описание Ламеха, Ноя и Ковчега.
Переходя к желанию Соломона построить храм, потенциальные «Рыцари» узнавали, что при раскопках фундамента были найдены древние развалины со множеством сокровищ, которые должным образом перевезли к
Соломону. Боясь их языческого происхождения, Соломон перенёс проект
на гору Мориа, где под Святая Святых был сконструирован чертог, свод которого опирается на большой столп, называемый Столпом Красоты, поддерживающим Ковчег Завета. Соломон позже послал трёх ремесленников,
чтобы обыскать руины в поисках сокровищ. Они обнаружили каменную
дверь с железным кольцом. Не остановившись перед ней, они спустили на
верёвке одного из ремесленников, и тот обнаружил девятый свод, ведущий
к обнаружению драгоценного сокровища, доставленного к Соломону, а
тот сделал их Рыцарями Царственного Свода. Табличка была перенесена
к Столпу Красоты, тогда как название чертога изменилось с «тайного» на
«священный».
Так столпы Еноха вернулись в масонство, «как созревшая Золушка: плохо сложенная и сильно потрёпанная».127
127 Подходящее сравнение из сценария Дэвида Шервина к фильму Линдси Андерсона Если (If, 1968), где высокопарный британский школьный директор описывает в таких
выражениях «образование».

185

Должен сказать, что натянутость легенды 13 степени хорошо демонстрирует, как что-то было утрачено, когда мы сравниваем довольно традиционный религиозный морализм степени с духовной и алхимической глубиной,
к которой обращались Фладд, Воган, Ди и Эшмол.

«Из Египта я призвал своего сына»
Джеймс Брюс и Книга Еноха
К тому времени, как Чарлстон увидел в 1783 году появление «Ложи Совершенства», шотландский исследователь и масон Джеймс Брюс, лэрд Киннерда (1730–1794), вернулся в Великобританию спустя десятилетие путешествий по Египту и Эфиопии в поисках истоков Нила.
Посвящённый в масонство в знаменитой шотландской ложе Кэнонгейт Килуиннинг №2 1 августа 1753 года, Брюс увенчал свою полную приключений карьеру бестселлером Путешествия в поисках истоков Нила в
1768–1773 гг. (пять томов) в 1790 г. [Travels to Discover the Source of the Nile
in the Years 1768–73] Брюс, чьё имя будет навеки связано с гностическим
«Кодексом Брюса» (Книги Иеу и безымянная гностическая работа о прохождении души через силы архонтов), был человеком, который привёз четыре больших (in quarto) геэзских версии Книги Еноха Папе, королю Франции, королю Англии, и последнюю — домой в Шотландию. Этот текст не
появлялся целиком за пределами Эфиопии с поздней античности, хотя его
фрагменты у Синкелла и в других источниках были собраны в XVI столетии
и разжигали аппетиты библеистов и других исследователей, занятых
происхождением знания, и они наверняка связали бы утраченную книгу со
столпами Иосифа, полными сифианского знания, описание которого, как
мы знаем, впоследствии было приукрашено и добавлено к герметическим
традициям.

186

Рис. 12.3. Джеймс Брюс
(1730–1794).

Рис. 12.4. Путешествия
в поисках истоков Нила
в 1768–1773 гг., том 1.

187

Учитывая, что, когда библиотекарь Британского музея Карл Готтфрид
Войде узнал о появлении Книги Еноха в Париже, он немедленно отправился
на континент, чтобы её переписать, можно предположить, что учёный
масон Брюс гораздо больше радовался давно утраченному тексту Книги
Еноха, чем можно судить по его остроумным, хотя и сухим, комментариям
в Путешествиях. Можно полагать, что Брюс сделал кое-какие выводы о
гипотезе о Гермесе, сыне Хуша из Старых Хартий, ведь, в конце концов,
потомки Хуша (кушиты) в XVIII столетии считались предками эфиопов,
суданцев, библейских жителей Сабейского царства и даже ливийцев, так
как тогда считалось обычным возводить все мировые расы к сыновьям Ноя
Хаму, Симу и Иафету, что, в конечном счёте, привело к таким неудачным,
воображаемым расовым категориям, как «семитский».
Брюс знал об эфиопской традиции, согласно которой потомки Хуша
отправились на юг по ту сторону Египта, Сабы и равнин Атбары и, боясь
другого потопа (что напоминает о тропических дождях того региона), жили
в пещерах в горах Софала, откуда торговали разными драгоценными минералами.128 Описание Брюса здесь несколько сходно с описанием сифиан у
Иосифа:
Кушиты затем населяли горы, пока северные колонии продвигались от Мероэ до Фив, занятые совершенствованием сельского
хозяйства и построением городов, которыми они начали заменять
свои пещеры; так они стали фермерами, торговцами, ремесленниками всякого рода, и даже астрономами-практиками. ... Письменность,
по крайней мере, некоего рода, а также арифметические символы,
как говорят, были изобретены в средней части страны кушитов.129
Создание письменности традиционно приписывали Тоту-Гермесу в
Египте. Брюс считает «поразительные фрагменты колоссальных статуй
собачьей звезды», ещё встречающиеся в Аккуме, свидетельствами архитектурного умения, а также поклонения Сириусу, говоря, что на языке пещерных людей seir означает «собака», тем самым объясняя, почему провинция
называлась “Sirè”, а служащая ей границей река — “Siris”. Как мы увидим,
эти наблюдения связаны с указанным Иосифом местом расположения, сохранившегося сифианского столпа. Брюс полагал, что кушиты двинулись
из Аккума в Абиссинских горах в Мероэ, чтобы удобнее наблюдать звёзды,
128 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:382–83.
129 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:383.

188

и называл древний Мероэ «первой колыбелью учёности».130 Отсюда они
заложили Фивы, о чём свидетельствуют пещеры выше Фив, по его мнению,
ставшие их первым привычным обиталищем здесь, так как среди них ещё
сохранилась память о Ноевом потопе.
Брюс говорил интересные вещи о Тоте (традиционное приравниваемом
с Гермесом и Енохом) в контексте кушитской астрономии и филологии, которые очаровали бы учёных масонов, хотя, возможно, клятвы хранить тайны мешали Брюсу связать свои представления с масонской традицией, если
он вообще знал о традиции Хуша-Гермеса из Старых Хартий, уже давно вырезанной Андерсоном. Брюс не принимал классическое мнение о том, что
Осирис был некогда царём Египта, а «Тот» (Theuth) — его секретарём, или
же что они могли сообщить знание письменности всем народам Европы в
«очень разные периоды». Фивы, по словам Брюса, были построены эфиопами из города Сире [Sirè], или города Собачьей Звезды. Хотя Диодор Сицилийский полагал, что Осирис появился простым добавлением буквы О
перед «Сирис», Брюс утверждает, вопреки Диодору, что это не сделало бы
Осириса солнцем. Нет, «Осирис» был просто Собачьей Звездой, «Сириусом», а не человеком: названный в честь собаки, поскольку появление звезды на гелиакическом восходе служило предупреждением, как собачий лай,
что близится разлив Нила. Это, по мнению Брюса, были первые иероглифы,
а Исида, Осирис и Тот были связанными с ними выдумками.131
С масонской точки зрения, проделанное Брюсом в некоторой степени
походило на сделанное Андерсоном в его Конституциях шестьюдесятью
годами ранее: согласование древних традиций при помощи современных,
рационально просвещённых методов, достигнутое опытом и тщательной
записью местных легенд и зримых свидетельств с применением здравого
смысла; Брюс разделял безразличие эпохи по отношению к туманному духовному смыслу или невразумительной метафизике. «Я знаю», — пишет
он, — «что многие учёные авторы в этих отношениях расходятся со мной.
В качестве тематики этих иероглифов они ищут тайны и скрытые смыслы,
нравственные и философские трактаты».132 Он отбрасывает идею вечного
знания, «которое, должно быть, являлось каждому человеку, обнаружившему его в своей груди». Это почти парафраза первого абзаца истории в
Конституциях Андерсона 1723 года, где тот говорит, что у Адама геоме130 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:379.
131 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:379.
132 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:414-15.

189

трия, вероятно, была начертана в сердце самим Богом. Если это так, спрашивает Брюс, зачем стараться записать его с такими «усилиями на скрижали из порфира или гранита?»133 Это довольно иронично, ведь Конституции
Андерсона считались своего рода манифестом «Просвещения»! Вероятно, Брюс скептически относился к идее допотопных столпов, содержащих
знание, которое потомки Хуша добывали собственным тяжёлым опытом!
Однако, своего рода символическая связь между Хушем и Гермесом ещё
различима в движении от потопа к кушитам, к Фивам, к «Тоту», хотя со
временем она и была выражена как рациональная, логическая догадка, безо
всякого антропоморфизма, основанная на наблюдениях на земле. Брюс толковал повторение знаков, предполагая их практическое значение, связанное
с Нилом, тем самым разделяя просвещенческую философию своей эпохи,
согласно которой человек учился не на откровении, а принципиально через
чувственную вовлечённость во всё более тяжёлые обстоятельства в соответствующих климатических условиях. Брюс приводит пример того, к чему
он приходит в отношении «Тота», якобы секретаря Осириса.
Слово «Тот» по происхождению эфиопское, и едва ли приходится сомневаться, что оно означает Собачью звезду. Это было название первого месяца египетского года. Смысл названия на языке
провинции Сире — это идол, составленный из разнородных частей;
оно обретает такое значение во многих книгах. Так, обнажённый
человек — это не Тот, но тело обнажённого человека с собачьей
головой, ослиной или змеиной головой — это Тот.134
Различные формы идолов подсказывали Брюсу разные фазы наблюдаемых астрономических явлений, находящих общественное применение. Точно так же он не соглашается со мнением Ямвлиха и других, что Crux Ansata
(или анкх), обычно появляющийся в руке Тота, был символом божественного бытия, проходящего в небесах, или же вечной жизни. Брюс полагает, что
это просто монограмма его имени: ТО (где О над Т). Конечно, сам того не
осознавая, Брюс даёт пищу для размышлений глубокому искателю звёздного символизма, ведь если Тот — это Сириус, а Енох — это Тот, тогда это
может объяснить вознесение Еноха на небеса, его преображение в божественный источник света и явленную связь со знанием о Потопе, особенно если считать, что фраза «сыны Божьи» может указывать на звёзды (или
133 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:415.
134 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:416.

190

Стражей) — и, возможно, можно сделать ещё один шаг, отождествив Сифа,
сына Адама в Бытии, с древнеегипетским богом Сетом, сыном Геба!135
Итак, Брюс, возможно, рационализировал легенду о столпах Еноха, автоматически смешав их в уме с египетскими стелами, которые, по его мнению,
содержали полезные сведения о разливах Нила, задуманные так, чтобы выдержать естественную эрозию. Иными словами, как хороший человек эпохи
разума, он полагает, что рациональный чувственный факт устраняет необходимость в туманном мифе. Например, Брюс упоминает стелу иероглифов
(14x16 дюймов), на которой изображён обнажённый человек, держащий по
змее и скорпиону в каждой руке и стоящий на двух крокодилах. На эту стелу
обратил его внимание щедрый царь Абиссинии в Аккуме в 1771 году. Брюс
называет её «одним из этих частных Тотов, или карманных календарей».
Одна из змей — это хвост льва. Над фигурой голова бородатого мужчины в любопытной полосатой шапке. Брюс принимает его за «Хнума или
Animus Mundi», хотя Апулей, в котором Брюс сомневается, говорит, что
последний был создан непохожим ни на какое другое существо. На обороте
Брюс видит не только crux ansata (анкх) и Тота, но и то, что принимает за
обычные числа, такие как 1119, 45 и 19 и другие арифметические знаки.
Он считает это календарём для общественного пользования, по которому
можно было определять времена года, состояние небес и болезней, распространяющихся под их влиянием. В этот контекст он также вводит Гермеса,
чьи литературные навыки берёт из De mysteriis Ямвлиха. «Гермес», — пишет Брюс, — «как говорят, составил 36535 книг, возможно, такого рода,
или они могли содержать соответствующие астрономические наблюдения,
проделанные в известное время в Мероэ, Офире, Аккуме или Фивах и распространяемые для использования в соседних городах».136 Брюс далее цитирует философа-неоплатоника Порфирия о том, что египетские календари
содержали лишь малую часть «герметических установлений; всё, что касается восхода луны и планет, звёзд и их влияния, а также некоторые советы о
болезнях».
Брюс продолжает далее, строя гипотезы о происхождении языка и полагая, что он вряд ли был изобретён до Потопа (прощайте, столпы Еноха!),
135 Он изображается в виде так называемого сетианского животного, которое автор
в книге Ген Вавилона (The Babylon Gene, 2013; под псевдомнимом «Алекс Чёртон») отождествляет египетским зайцем-песчаником — или как человек с головой египетского зайца-песчаника. Кстати, двухсторонний иероглиф зайца-песчаника означает «быть».
136 Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:419.

191

но, возможно, по необходимости, вскоре после. Он считает иероглифы
первой формой, развитой у кушитов и позже упрощённой до эфиопского
языка, который, по мнению Брюса, несёт в себе некоторые следы иероглифов. Можно, конечно, допустить, что тема о Гермесе, сыне Хуша, была своего рода условным обозначением событий, по мнению Брюса, исторически
произошедших в Эфиопии и Египте, где письменность, архитектура и геометрия, по его словам, сочетались в некой вечной битве со страхом подъёма
уровня воды.

Рис. 12.5. «№1. Таблица иероглифов,
обнаруженная в Аккуме в 1771 г.»
(из Путешествий Брюса (1790),
книга II, глава III).
192

Рис. 12.6. «№2. Таблица иероглифов, обнаруженная в Аккуме в 1771 г.»
(Оборот «№1» из Путешествий Брюса (1790), книга II, глава III).

С учётом всего этого мы не удивлены, что Брюс скорее веселится, чем
изумляется, от содержания Книги Еноха, которую учёная Европа ждала со
времён поздней античности. Брюс не упоминает о Енохе в масонских выражениях. Он мог не знать или не интересоваться использованием Еноха
в Древнем и Принятом обряде, а если бы знал, то вряд ли впечатлился бы
этим. В остальном Енох практически исчез из обычной масонской практики
Великих лож (Брюс был членом Великой ложи Шотландии). В самом деле,
если бы перед ним поставили такой вопрос, он точно настаивал бы, что Енох
не мог написать на табличке имя Бога или что угодно ещё, потому что ника193

ких средств это сделать тогда не существовало, ведь, по мнению Брюса, до
Потопа письменности не было, и, как он смело заявляет, «совершенно ясно,
что ни Бог, ни Моисей не изобретали букв».137
Брюс удовлетворяется идеей о том, что Книга Еноха (хотя в Абиссинском каноне она идёт перед книгой Иова) — это всё равно апокрифический
текст, и святой Иуда, по его словам, использует её как риторический пример
того, что признавали оппоненты Иуды. то есть: «...ваш собственный пророк
говорит вам...»138 На самом деле, прямой смысл послания Иуды опровергает точку зрения Брюса, и «брат Иакова» (скорее всего, брата Иисуса) обращается к Книге Еноха как к авторитетному источнику.
О книге Еноха можно лишь сказать ещё, что это гностическая
книга, обращённая к эпохе Эмимов, Анакимов и Эгрегоров, предполагаемых потомками сыновей Божиих, когда те влюбились в дочерей человеческих и родили сыновей, ставших исполинами. Эти
исполины, похоже, были не так доброжелательны к сыновьям и дочерям человеческим, как их отцы. [Брюс описывает падение в каннибализм, что заставляет жертв исполинов взывать к Богу], и Бог
посылает потоп, уничтожающий как их, так и исполинов.139
Это краткое изложение, по словам Брюса, составляет около четырёх или
пяти первых глав, и представляет собой лишь четверть содержания книги,
«но моё любопытство дальше меня не завело. Катастрофа исполинов и
справедливость этой катастрофы меня полностью удовлетворили». Брюс
затем рассказывает, как доктор Войд отправился из Лондона в Париж с
письмами от министра к лорду Стормонту, послу при дворе, за разрешением изучить рукопись, находящуюся у французского короля, «но, не знаю
почему, он [перевод] нигде не появился. Воображаю, что доктор Войд был
доволен поведением исполинов не больше меня».140
Далёким от воодушевлённости свидетельством Брюса следует завершить
наше исследование влияния Еноха на формирование масонской мифологии,
ведь эта мифология ко времени смерти Брюса в 1794 году, по большей части,
уже сложилась, и «регулярное» масонство конституционно уже не способно было дополнить или воспользоваться знанием о Енохе как таковым.
137
138
139
140

Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:421.
Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:498-99.
Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:499.
Bruce, Travels to Discover the Source of the Nile, 1:500.

194

Хотя с середины до конца XVIII века мы видели величайший расцвет
экспериментов в масонстве, когда в поисках утраченного слова истоптали
множество дорог, тот смысл, который Енох имел для некоторых «старых каменщиков», пожалуй, был потерян, так как «регулярное» масонство обратилось к морализирующему, рационалистическому, ньютоновскому почитанию Храма Соломона, впоследствии и определявшему умственный склад
масонов. Тем не менее, масоны продолжали возводить свою легендарную
родословную к неоднозначной идее о «древней теологии», происходящей
от Адама и передаваемой через посвящение.

195

Тринадцать
Обратимся
к Исааку Ньютону
Давайте отмотаем семьдесят пять лет назад от смерти масона Джеймса
Брюса в 1794 году к периоду, когда была образована лондонская Великая
ложа. В 1719 году Джон Дезагюлье стал третьим великим мастером Великой ложи.141 Служа «Помощником Великого мастера» в 1722–1723 и снова
в 1726 гг., Дезагюлье в союзе с шотландским священником Джеймсом Андерсоном (автором Конституций) и придворными-вигами относительно
новой Ганноверской династии, в частности, с Джоном, герцогом Монтегю
(Великий мастер в 1721 г.) и герцогом Ричмондом, мастером с 1723 г. из
Ложи кубка и винограда в Вестминстере, запустили трансформацию масонства в его современную форму.

Рис. 13.1.
Исаак Ньютон
(1642–1727).

141 Джон Дезагюлье (1683–1744), изначально Жан дез Агюлье, беженец-гугенот из
Франции. Живя в Англии с двух лет, он воспитывался в Крайст-Чёрч в Оксфорде, читал
лекции по экспериментальной психологии в Харт-холле в 1710 году и получил степень
M.A. в 1712 году. В 1714 году он был избран членом Королевского общества, став куратором экспериментов, и за это время изобрёл планетарий для общественного образования,
писал работы по физике, астрономии и математике.

196

Ключевой аспект философии, лежащей в основе нового «Ремесла», ныне
институционально разошедшегося с занятием каменщиков, появился из
личной преданности Дезагюлье сэру Исааку Ньютону, умершему 20 марта
1726 г. в возрасте восьмидесяти четырёх лет. Своё почитание Ньютона Дезагюлье впервые выразил в 1728 году в «аллегорическом стихотворении»
Ньютоновская система мира, лучшая модель правительства, где он изложил
упорядоченную ньютоновскую вселенную как идеальное выражение Бога
(«Всемогущего Архитектора»), и так хотел видеть вселенную сам Ньютон.
Дезагюлье пустился в лирику о том, как «с помощью Ньютона» люди теперь
увидят, что это «влечение» управляет мировой машиной и, следовательно,
совершенным братством. Параллели с приукрашенной идеей о Ложе были
практически очевидны, так как Дезагюлье превозносил «Гармонию» как
принцип не только лишь вселенной, но и правительственной системы, ныне
учреждённой терпимыми ганноверскими властями, достойными уважения,
а не отвержения, как считали тори-якобиты (сторонники изгнанных Стюартов).142
Хотя концепция Дезагюлье и напоминает о неоплатонических представлениях о Гармонии, близких тем, кто следовал пути, очерченному Пико,
Фичино, Джорджи и «древней теологией» Возрождения, она более холодная, математическая, общественная и поэтическая, более «современная»
в рациональном смысле. Дезагюлье полагает, что Ньютон ясно продемонстрировал практическую систему, а не просто предположение, основанное
на древнем авторитете, заменяющем логику. Дезагюлье желал обучить свою
аудиторию поразительному сдвигу, достигнутому Ньютоном — это во многом был сдвиг в сторону благочестивого познания против фанатичных суеверий.

142 Свидетельства предполагают, что большинство «старых каменщиков» в Лондоне были тори с возможными якобитскими симпатиями.

197

Рис. 13.2.
Ньютоновская
система мира
Дезагюлье.

Тем не менее, как мы увидим, Ньютон почувствовал бы себя неудобно,
если бы его Philosophie Naturalis Principia Mathematica («Математические
начала натурфилософии», 1687) и Opticks (Оптика, 1704) были сочтены
по-настоящему «новыми». Ньютон подчёркивал, как его работа лишь математически подтверждала то, что некогда имело центральное значение в
познаниях древней цивилизации. Из уважения к своему учителю Дезагюлье
уважал его взгляды, когда в примечаниях к первым строкам стихотворения
утверждал:
Система Вселенной, какой учили Пифагор, Филолай и другие
Древние [о том, что планеты движутся вокруг центра] — это та же
система, что с тех пор возродил Коперник, допускали все непредубеждённые Современники и, наконец, продемонстрировал сэр
Исаак Ньютон.143
И далее в стихотворении:
143 Desaguliers, The Newtonian System of the World, 2.

198

Что движет Планетами в таком порядке?
Гармония, сказал он [Пифагор], и взаимная Любовь.
Музыка Сфер представляла
Ту древнюю Гармонию Правления:
Когда Цари ещё не стремились завладеть
Чужими Землями, а поддерживали свою...144
Влечение, отмечал Дезагюлье, направляло, но не диктовало планетарное
движение, и «влечение» было основой мудрого правления. Новый король
Георг I правил с любовью своего народа, объявил Дезагюлье, с любовью (антикатолической) свободы в согласии с планетами, которые сами направлялись гармоничной взаимностью, приятной музыкой, а не диссонирующими
звуками тиранического принуждения (речь идёт о папстве и французской
монархии). Похоже, Дезагюлье хочет сказать, что именно благодаря Ньютону дело британской свободы теперь в согласии с космосом и прочно опирается на систему священной любви, выраженную в числе и взвешенной
гармонии.
Наступила эпоха Просвещения и с ней эпоха современной Ложи: источник гармонического строительства или «воспитания» людей.
Однако, просвещение самого Ньютона проистекало не из рационалистических представлений, которые станут типичными для XVIII столетия.
Вопреки раздражению, стыду и нередко слепому или враждебному безразличию историков науки XX столетия, после 1930-х годов всё яснее становилось, что Ньютон не подчинял свою религию математике, но принимал
математику как богоданную союзницу откровения в контексте устроенного
Богом мирового порядка. Для Ньютона математика способствовала познанию Бога и служила Богу. Натурфилософия (наука) была не «объективной», то есть не находилась вне той системы, которую она пыталась понять.
Предметом её интереса была истина, и потому она по определению была
согласна с Богом, который всегда окажется «верно судящим», постигнувшим всякую гармонию, ведь «всё чрез Него начало быть, и без Него ничто
не начало быть, что начало быть» (Ин. 1:3). Математик искал гармоничный божественный разум, выраженный в творении. В действительности,

144 Desaguliers, The Newtonian System of the World, 3-4.

199

сама природа и опыт математического рассуждения свидетельствовали об
этом разуме; это был не вопрос человеческого суждения. Математическое
утверждение, должным образом рассчитанное, было неопровержимым и по
природе своей истинным, то есть божественным. Бытие свидетельствовало
о творении, предпринятом с уважением к числу: было семь дней, равно разделённых согласно первопринципу.
Появившись на свет на Рождество, через несколько месяцев после начала
английской гражданской войны (август 1642 г.) и поколением позже астролога и математика Элиаса Эшмола (который воевал за короля), молодой
Ньютон удачно воспользовался открытиями Кеплера и Галилея, в свою очередь опиравшимися на Коперника, а также классическим и традиционным
научным образованием в Кембридже. У него была подходящая возможность
развить в себе раздражённое беспокойство из-за современного разлада в теологии. Гражданские войны, придававшие облик его миру, подпитывались
взаимно не согласующимися, жестоко соперничающими религиозными
убеждениями, которые подталкивали людей ко взаимной неприязни, порождали смерть, разрушение, несчастье и кажущуюся бесконечной борьбу.
Это явление было прискорбным фактором в молодые годы Ньютона.
Как многие образованные и чувствительные люди, достигающие зрелости в жестокие времена, полные борьбы, Ньютон искал утешения в знании, прочно основанном на прошлом, в суждениях, гораздо более широких
и лучших, чем заразная вульгарность его современников. Связывая своё
восприятие лучшего в этом унаследованном знании с богосотворённым,
естественным миром вокруг него, он не позволял себе слишком увлекаться
рукотворным миром, его страстями, неистовыми увлечениями и антипатиями, миром, который предлагал столько очевидной жестокости, глупости и
невежества об истинном Боге, чьё творение явно было в ладах с собой и, как
планеты, оставалось неизменным вне зависимости от веса павших солдат на
полях или повешенных оппонентов политической власти, омрачавших кругозор грешных людей. Ньютон не мог не видеть невинность сотворённого
мира; мир следовал законам и не оспаривал правила, гармонично подчиняясь и служа разумным выражением этих законов. Вот бы человек поступал
так же! Человеку было дано десять правил и одно правило любви, вмещающее в себя все остальные, но он всё равно блуждал, слепо разрушая себя и
ближних.
Когда Ньютон всматривался, «как» устроены вещи в природе, он смотрел на вещи, какими они ему представали, и на то, что об этих вещах го200

ворили в прошлом. Очень часто он замечал, что взгляды древних подтверждали то, что он сам подозревал и пытался систематически проверить. Со
временем он даже пришёл к твёрдому убеждению, что практически все важные открытия естественного закона были повторным открытием некоего
изначального знания из прошлого, с тех пор искажённого невежеством, умножавшимся среди поколений: этот же процесс он наблюдал в деформации
христианской веры на соперничающие религиозные секты и в деформации
религии в целом. Как мудрецы Возрождения, которых мы обсуждали, он
тоже был «ужален» идеей prisca theologia, только мы можем сказать, что
Ньютон скорее отождествлял сущность древнего духовного знания с познанием космоса (как сифиане Иосифа), полагая, что древняя религия и наука
неразделимы в своих корнях, хотя и разделились с течением времени. Таким образом, время для Ньютона представляло собой процесс деформации
знания, что и внушило ему суть всей его работы: засвидетельствовать это
искажение и возвратить человечество к главным истинам божественного закона в отношении природы, что затем может привести к реформированию
религиозной практики и всеобщему очищению совести.
Например, когда Ньютон обратился к исключительно трудному вопросу
о том, как действует гравитация, он, как это сделал Кеплер в отношении планетарного движения, взял указания Пифагора, сравнив длины музыкальных
струн с расстояниями до планет, убеждённый, что Пифагор посредством
связи «гармонии небес» с музыкальными интервалами полагал, что вес
планет по отношению к солнцу обратен квадрату их расстояний до него.
Как Майкл Уайт отмечал в работе Исаак Ньютон: последний волшебник
(Isaac Newton: The Last Sorcerer, 1987), ранняя версия Вопроса №23 в Оптике
содержит наблюдение Ньютона: «Почему, как считается с древности, материя зависит от божества в своих законах движения, а также в самом своём
существовании?»145 Чтобы понять гравитацию, Ньютон был уверен, что
Бог был не просто deus ex machina (как полагали деисты «Просвещения»),
а духовно вовлечён в поддержание космической структуры. Он позаимствовал намёк на это как из Бытия, так и из прибытия на землю творящего
разума Бога, о чём свидетельствует Новый Завет. Согласно Майклу Уайту,
Ньютон был убеждён в том, что у Христа было духовное тело, ставшее плотью для его земных действий, а по Воскресении оно снова стало духовным.
Эта концепция повлияла на его понимание сохранения гравитации, так что
145 Черновик вопроса №23, MS Add. 3970, folio 618r, Portsmouth Collection,
Cambridge University Library; цит. по White, Isaac Newton, 350.

201

«бестелесный эфир, содействующий явлению гравитации (и, возможно,
других сил) — это, на самом деле, тело или духовная форма Иисуса Христа».146 Эта идея, похоже, в некоторой степени согласуется с отождествлением Метатрона с anima mundi у Роберта Фладда и anima mundi с Христом,
ведь мировая душа незримо поддерживает жизнь во вселенной, и в неё (или
в него), согласно 3 Еноха, в конечном счёте, преображается обретающийся
на небесах Енох. Ньютон, конечно, знал, что в книге Бытия творение предпринимают «Алхим» (или «Элохим»), то есть «Боги», отсюда это важное решение: «сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему»
(Быт. 1:26).
Для Ньютона Христос — это сила, посредством которой Бог сотворил
все вещи (Ин. 1:1-4), и потому духовное тело Христа — это посредник, поддерживающий небесный механизм. Свидетельств этой библейской концепции достаточно в литературе Мудрости (где эту роль играет сама «Госпожа
Мудрость»), а применительно к Иисусу Христу — в Мф. 28:20: «уча их
соблюдать всё, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века.
Аминь» (выделение моё).
Идея о духовном измерении в творении (впрочем, независимом от него),
участвующем в переменах и трансформациях, склоняла натурфилософов
времён Ньютона к изучению алхимии, и Ньютон здесь заметно выделялся
степенью увлечённости и экспериментальной точности в этом занятии. Он
оставил настоящую библиотеку обширных записей о своих алхимических
экспериментах во многом безразличному потомству. В 1675 году посреди
своих долгих занятий Ньютон общался в «Мистером Ф.» (алхимики использовали простые кодовые имена для взаимного обозначения). Мистером
Ф., вероятно, мог быть Иезекииль Фокскрофт (ок. 1633–1675),147 недавно
ушедший в отставку член Кингс-колледжа в Кембридже, известный как переводчик Химической свадьбы Христиана Розенкрейца Иоганна Валентина
Андреа, написанной в 1606 году и иногда ошибочно называемой «третьим
розенкрейцерским манифестом», поскольку она была нелегально напечатана в Страсбурге в 1616 году, спустя год после повторной публикации Fama с
Confessio Fraternitatis. Перевод Фокскрофта был напечатан посмертно в 1690
году. Мать Фокскрофта, Элизабет (сестра Бенджамина Уиткота, 1609–1683,
146 White, Isaac Newton, 350-51.
147 Дата смерти указана в реестре выпускников Кембриджа, тогда как первая дата
взята из реестра школы Итон, что может заставить сомневаться в том, был ли этот «Мистер Ф.» Фокскрофтом.

202

лидера кембриджских платоников) дружила с кембриджским платоником
Генри Мором и теософкой и сторонницей алхимии Анной Финч, виконтессой Конвей из Рэгли-Холла в Уорвикшире. Элизабет Фокскрофт сама была
алхимиком и сторонницей «тевтонского теософа» Якоба Бёме (1575–
1624), сапожника-мистика (или гностика) из Гёрлица в саксонской Верхней Лужице. Бёме рассматривал вселенную (а также Человека и роль Христа во вселенной) как проявление безграничного духовно-алхимического
процесса, сконцентрированного в человеческом сердце, воспринимающем
божественное знание. Ньютон тоже восхищался Бёме. В общении Ньютона с «Мистером Ф.» упоминается алхимический документ под названием
«Манна», который «У. С.» [W. S.] отправил мистеру Ф., а мистер Ф. — уже
Ньютону. Ньютон записал в рукописи:
Ведь алхимия не занимается металлами, как думает невежественная чернь, и это заблуждение навредило благородной науке; но она
имеет и материальные наклонности, по природе которых Бог создал
служанок, чтобы зачинать и рождать свои творения. ... Эта философия и созерцательная, и активная, и она встречается не только в самой природе, но и в священных писаниях, например, в книге Бытия,
Иова, Псалмов, Исайи и других. Ради знания этой философии Бог
сделал Соломона величайшим в мире философом.148
Как и другие адепты, Ньютон носил свой алхимический псевдоним,
анаграмму своего латинского имени, так что Isaacus Neuutonus стал алхимиком Ieoua (Иегова) Sanctus Unus («Бог, Святой, Единый» или Единый
Святой Бог), что напоминает об алхимическом, неоплатоническом девизе
Элиаса Эшмола: Ex Uno Omnia, «Из Единого — Всё», а также Изумрудную
Скрижаль Гермеса Трисмегиста, которую Ньютон считал вдохновляющей
и в которой космический алхимический процесс «действует чудом Единой
Вещи». Нашим современным эквивалентом или аналогом этой Единой
Вещи может считаться единая теория поля в физике, которая так мучительно ускользала от престарелого Эйнштейна.
Ньютон вслед за сторонником розенкрейцеров Михаэлем Майером
(1568–1622) видел в древних мифах порой выражение алхимического знания. Он делал обильные выписки из Symbola Aureae Mensae duodecim nationum
(Франкфурт, 1617) Майера и из других его работ по алхимии и мифологии.
Внимание Ньютона привлёк миф, встречающийся в Метаморфозах Овидия
148 Keynes MS 33, fol. 5v, Kings College Library; цит. по White, Isaac Newton, 139–40.

203

и в Одиссее Гомера. Миф рассказывал, как Аполлон издалека показал Вулкану, как его жена Венера возлежит с Марсом. Кузнец богов, Вулкан смастерил
сеть, прочную, как железо, и поймал ею любовников en flagrant, подвесив
под потолком для развлечения олимпийцев. Поскольку Венера в алхимии
означает «медь», Марс — «железо», а Вулкан — «огонь», их сочетание
показалось Ньютону экспериментом, который он и предпринял. С тех пор
эксперимент повторяют, подогревая медь и железо на медленном огне, что
приводит к появлению пурпурного сплава с полосатой поверхностью, напоминающей сеть. Ньютон видел в таком знании prisca sapientia, которое называл «астрономической теологией», важнейшее достижение допотопных
жителей земли. Работы Бёме и других подталкивали Ньютона к пониманию
алхимии как части божественного процесса изначального творения. Поиск
философского камня тогда был, по меньшей мере, аналогией для возвращения к элементарной формуле или формулам того, что ускоряло появление
первичных элементов.
Ньютон считал, что такое знание не должно быть доступным всем, его
следует скрывать среди тех, кто продемонстрировал, что достоин этого, и
он всегда искал в окружающих такое качество или любое заметное отступление от него. 26 апреля 1676 года, например, он писал Генри Ольденбургу,
редактору Новостей Королевского общества, чтобы похвалить Роберта Бойля за сдержанность при обсуждении вопросов, связанных с «философской
ртутью»: «Необычный эксперимент мистера Бойля с расплавлением Золота и ртути...», — писал Ньютон, — «вполне может быть путём к чему-то
более благородному, о чём не следует сообщать ввиду огромной опасности
для мира, если есть хоть какая-то истина в герметических сочинениях».149
Эти «герметические» истины были выражены во введении и переводе
Fasciculus Chemicus or Chymical Collections, Expressing the Ingress, Progress, and
Egress, of the Secret Hermetick Science out of the choicest and most famous authors
(Лондон, 1650) Элиаса Эшмола, где он совершенно ясно показывает, что
адепт-алхимик должен отделиться от остального человечества, чтобы вести
совершенно добродетельную, целомудренную жизнь, посвящённую духовности, стать сосудом духовного вдохновения. К такой-то жизни всегда
и устремлялся Ньютон, оставаясь, по имеющимся сведениям, вечным девственником.
149 Ньютон — Генри Ольденбургу, датировано 26 апреля 1676 г., MS Add.
9597/2/18/53–54, Cambridge University Library. Опубликовано в феврале 2013 г. Newton
Project (Newton Catalogue ID: NATP00268).

204

Рис. 13.3. Элиас Эшмол,
Fasciculus Chemicus,
или Химические собрания.

205

Четырнадцать
«История разрушения
человеческой души»
Согласно Джону Чемберсу, название этой главы послужило бы подходящим заглавием для порядка пяти миллионов слов в двух чемоданах записок
Ньютона, выставленных на аукцион в 1936 году. Их содержание теперь раскрывается проектом newtonproject.ox.ac.uk. «Повсюду», — пишет Чемберс, — «Ньютон описывает нисхождение души человека от совершенства
через постоянное падение и нетерпеливое обновление, пока в нашем будущем (Ньютон предполагает, что diluvium ignis, или вселенский пожар, состоится в 2060 году) всё не закончится апокалипсисом, за которым последует
появление радикально преображённого мира».150
Стивен Снобелен, директор Newton Project из Канады, настаивает, что
теологические сочинения Ньютона были столь же важны для Ньютона, как
и натурфилософия, и их вместе следует рассматривать как составляющие
общей заботы Ньютона: «восстановления изначального чистого знания
Бога и мира».151
Единство физических наук и духовной судьбы человека явно заметно по
тому, как Ньютон подходит к своей теории древних храмов. По Ньютону,
древние шли на эти подвиги инженерии не просто для того, чтобы показать
свою культуру. Их монументальные структуры, полагал он, представляли
вселенную на земле. Как хорошо известно, Ньютон был глубоко погружён
в символизм и геометрию Храма царя Соломона, полагая, что Соломон был
глубочайшей фигурой древности, достойной своей связи с Госпожой Мудростью.

150 Chambers, The Metaphysical World of Isaac Newton, 3.
151 Chambers, The Metaphysical World of Isaac Newton, 3, цит. Stephen Snobelen, “Isaac
Newton (1642–1727): Natural Philosopher, Biblical Scholar and Civil Servant,” в Encyclopedia
of the Enlightenment, ed. Alan Charles Kors (Oxford: Oxford University Press, 2003), 3:172–
77.

206

Храм Мудрости
По Ньютону, Соломон понимал, что геометрия может выражать Бога и
вселенную, чему служит свидетельством сакральная архитектура всех эпох,
будучи, кстати, ценным обретением мастеров-каменщиков, создавших величайшие тому примеры. В самом деле, похоже, что лондонская Великая
ложа под руководством Дезагюлье (после 1719 года) особенно подчёркивала этот аспект практической и символической геометрии, возвышая Храм
царя Соломона, чей символизм (аллегорически связанный с геометрией и
нравственностью) теперь пронизывает три градуса регулярного масонства.
Для Ньютона Храм Соломона был ключом к мудрости древних, а в его пропорциях было закодировано пророчество для будущего.
Поражённый совпадением коперниканской гелиоцентрической теории
со взглядами ученика Пифагора, Филолая, о том, что в центре космоса находится великий огонь, Ньютон полагал, что «священное пламя», важное
для многих сохранившихся храмовых мест, доказывало, что древние так отражали знание небес на земле, то есть они уже знали о том, что Церковь
запрещала утверждать Галилею. Ньютон называл такие храмы греческим
словом “prytaneum”, которым называли вечный огонь в центре городов (от
prytaneis, или место управления, где собирались власти). Ньютон считал, что
мудрецы древних знали: небеса — это истинный и подлинный храм Божий,
так что отражали его главную животворящую силу с помощью prytaneum,
который обставляли, отсылая к небесным телам. Пределы строения тогда
считались сакральными в силу того, что они представляли дух, воплощённый в здании и пространстве. Потому знание вселенной и знание Бога были
едины. Согласно Майклу Уайту, «Ньютон считал себя новым Соломоном и
полагал, что его богоданным долгом было раскрыть секреты Природы, будь
они научными, алхимическими или теологическими».152 Более того, теперь
похоже, что Ньютон придерживался тех же свидетельств, что подпитывают
вторую часть этой книги, ведь, как выражается Майкл Уайт, «он был убеждён, что древние некогда обладали ключом ко всякому знанию, и оно было
рассеяно по древним философиям».153

152 White, Isaac Newton, 167.
153 White, Isaac Newton, 122.

207

Древние уже знали
Итак, изысканность формы в Principia Ньютона уже предполагает некий
апофеоз геометрии, и эта работа в особенности вдохновляла своего рода
деизм в XVIII столетии — Бог привёл, по сути, совершенную машину в
порядок и оставил её работать. Другой возможностью интерпретации был
пантеизм, или отождествление Бога со вселенной, при котором ум Бога так
выражается в натурфилософии творения, что ум и творение, отождествляясь, в сущности оказываются неразделимы. Похоже, так смотрел на вещи
Бруно, но даже в математическом оазисе Principia Ньютон настаивал на таинственной трансцендентности путей Божиих, и в “General Scholium”, заканчивающей работу, он писал, что «высший Бог суть весь сила воспринимать, понимать и действовать, но совсем не в человеческой манере, не в
телесной, а в манере, нам совершенно неизвестной ... которую не следует
почитать в изображениях любой телесной вещи».
Бог может решить преобразить творение огнём, но это не обязательно
что-то предполагаемое самой структурой вселенной, хотя это может быть,
так сказать, изначально запрограммированной возможностью, или «вероятностью». Лишь суверенная, совершенно непостижимая воля Бога решает судьбу всего, а не только логика математики. Тогда естественно, что
Ньютона интересовала фигура Ноя, ведь Ною была доверена тайна первого
великого потопа, задуманного Богом, чтобы покарать развращение. Более
того, Ной, конечно, сохранил допотопные знания сифиан, наследие Адама, которое, по словам Иосифа, было записано на столпах, впоследствии
приписанных Еноху. В своей неопубликованной работе Theologie Gentilis
Origines Philosophicae («Философские истоки языческой теологии», глава 2)
Ньютон отождествляет Ноя с Сатурном, царём первого Золотого Века, «и,
пожалуй, самого счастливого».154
Потому, поскольку золотой век — это первая из всех эпох, Сатурн, правивший в то время, должен быть Ноем, а его сын Юпитер в следующую эпоху будет сыном Ноя Хамом, так что сыновей
Юпитера (Геркулес, Осирис, Тифон и Вулкан) следует искать среди
сыновей Хама. Я сейчас говорю о египетских богах. Ведь халдеи, ассирийцы и греки почитали различных людей под именами одних и
154 Newton, Theologiæ Gentilis Origines Philosophicæ, 13r.

208

тех же богов, приспособляя их к своим народам. Ведь они говорили, что Иегова, которого греки называли Ιαω, латиняне – Iaon, или
Юпитер, было именем верховного Бога и т.д. ... Пока все люди жили
под властью Ноя в Вавилонии, золотой век сохранялся. С разделением земли и правлением Хама и Египте начинается серебряный век.
Когда сыновья Хама впоследствии отправились в разные земли, дарованные им отцом, и основали отдельные царства, тогда начался
век бронзы. На четвёртой стадии Бел, внук Хама, насилием и кровопролитием основал царство ассирийских пастухов.155
Ньютон приводил историю о потопе, рассказанную историком халдеев Абиденом (ок. 200 г. до н. э.), предположительно, позаимствованную из
древних текстов, в которых царь Ксисутр играет роль Ноя, будучи предупреждён о потопе Сатурном, богом, по мнению Ньютона, происходящим
от Ноя. Завершив свою миссию, Ксисутр возносится на небеса, как дедушка
Ноя Енох.156 Ньютон полагал, что боги язычников были природными явлениями, и самыми главными были планеты, но имена их появились от почитаемых людей, оставивших что-то потомкам, и только избранные сосуды Божии избежали этого фундаментального заблуждения идолопоклонничества.
Так что древние знали: Земля вращалась вокруг солнца, и эту астрономическую теологию Ньютон в своём трактате «О Церкви» связывал со нравственной идеей о том, что люди любят Господа Бога всем сердцем, душой и
умом, и ближних как самих себя, совсем как планеты, мирно странствующие
вокруг согревающего их огня, который поддерживает их в порядке притяжением. Ной, принеся жертву всесожжения после избавления от Потопа
(послужившую прообразом пританея, prytaneum), получил семь законов поведения, указанных в Быт. 9, обязательных для человечества, потомков Ноя.
Одна только религия пританея могла сбить людей с пути; «руководство»
из семи законов Ноя было дано, чтобы уточнить желаемую Богом чистоту.
В своей “Irenicum” Ньютон замечает: «Все народы изначально придерживались религии, данной в законах сыновьям Ноя, главный из которых в том,
чтобы иметь одного Бога и не отступать от его почитания и не поминать
его имя всуе; воздерживаться от убийства, воровства, распутства и всякого
вреда; не питаться плотью и не пить кровь живых животных и быть милосердными даже к жестоким зверям; установить справедливые суды во всех
155 Newton, Theologiæ Gentilis Origines Philosophicæ, chapter 3, 53v.
156 Chambers, The Metaphysical World of Isaac Newton, 197.

209

городах и обществах, следящие за исполнением этих законов».157
Чистая религия, согласно Ньютону, пала вскоре после того, как Хуш
отправился в Египет, когда из-за путаницы символов религии с её сущностью возник политеизм: «Ибо признано, что идолопоклонничество началось с почитания небесных тел и элементов».158 Огонь пританея тоже начали почитать, как в персидском зороастризме. В Theologiae Gentiles Origines
Philosophicae159 Ньютона древние народы почитали те же двенадцать богов,
основанных на Ное, его детях и внуках, дав им другие имена согласно со
своей историей, так что Ньютон сравнивал двенадцать греческих богов с
богами римлян и египтян: «...все они близки. ... Они все жили в одно время, называемое временем богов». То есть после золотого века Ноя: в эпоху
упадка. Тем не менее, древняя истина дошла во фрагментах, которые сохранили примесь истинной философии, хотя и искажённой:
Египтяне перечисляли Планеты и Элементы, обозначенные
именами Богов, в таком порядке: Сатурн, Юпитер, Марс, Венера,
Меркурий, Солнце, Луна, Огонь, Воздух, Вода, Земля (Terra). Земля
(Tellus), представленная или произведённая, или предзнаменованная в четырёх Элементах – это Пятая сущность, завершающая число двенадцать. Вся Философия включена в эти двенадцать, с учётом
того, что звёзды указывают на Астрономию, а четыре Элемента – на
остальную Физиологию.160
В логике Ньютона есть редукционистский аспект, которому, к добру или
худу, много подражали потомки. Так, например, Уильям Уистон (человек,
переведший на английский язык Иосифа и неверно понявший историю о
«столпе Сизостриса»), также написал под влиянием Ньютона «Новую теорию земли» (New Theory of the Earth, 1696), где «объяснил» Потоп как
следствие гравитационного притяжения от пролетавшей мимо коменты,
157 Newton, “Eirenicum, or Ecclesiastical Polyty Tending to Peace,” цит. по Chambers,
The Metaphysical World of Isaac Newton, 205. Этот упор на религии законов Ноя, вероятно, объясняет, почему преп. Джеймс Андерсон в Конституциях 1723 года для Вольных
и Принятых каменщиков утверждает, что каменщики в давние времена назывались «ноахидами», придерживающимися первоначал религии, которая, как считал Ньютон, была
неизменно разумной и вечной по природе.
158 Из черновика второй главы трактата «О происхождении религии и её упадке».
159 См. прим. 5 и 6.
160 Различные части черновиков Theologie Gentilis Origines Philosophicae, цит. по
Chambers, The Metaphysical World of Isaac Newton, 217.

210

тогда как история творения в книге Бытия может быть объяснена как происходящая с точки зрения этоф самой пролетающей кометы. Предсказуемо,
что конец света тоже, скорее всего, произойдёт от столкновения с кометой
или из-за схода Земли с орбиты вследствие такого столкновения. Малое знание может быть опасным; насколько же опасно изобилие знания? В 1701
году Ньютон поспособствовал Уистону в получении лукасовской профессуры по математике в Кембридже, но когда еретическое арианство Уистона
привело к исключению с этого поста, Ньютон, крайне осторожный в религиозных спорах, дистанцировался, особенно поскольку придерживался
сходных взглядов на Троицу, но хранил их втайне, чтобы не потерять своё
академическое положение. В 1716 году Ньютон препятствовал Уистону получить членство в Королевском обществе, верный своей вечной склонности
не благоволить к людям слишком долго.
Ньютон, конечно, был осторожен с философскими новшествами, не подкреплёнными трезвой математикой, убеждённый, что его собственные открытия подтверждали только то, что, согласно записям, было утрачено или
испорчено во времени. Самому себе он казался реставратором, а не первооткрывателем. Ведуший якобит лорд Фрэнсис Эттербери, настоятель Вестминстера, повторил эту точку зрения в лекции, прочитанной вскоре после
смерти Ньютона, а именно, что древние были «людьми гениальными и высочайшего ума, доведшими свои открытия во всех областях гораздо дальше, чем мы можем подозревать, судя по тому, что осталось от их сочинений.
Утрачено гораздо больше древних сочинений, чем сохранилось, и, возможно, наши новые открытия менее ценны, чем то, что мы потеряли».161
Можно считать, что Ньютон доходил до крайностей, скромно оценивая
свою работу, но он был убеждён, что древние знали об атомной структуре
вселенной, ведь даже его закон всемирного притяжения давно был предвосхищён в концепции Пифагора о музыке сфер, включавшей в себя, насколько
он понимал, принцип притяжения, сила которого убывает обратно пропорционально квадрату увеличивающегося расстояния.162
Ньютон полагал, что древние выражали чистую науку в великих тайнах,
161	Цит. по Noorbergen, Secrets of the Lost Races, 130–31.
162 Посредством эксперимента Пифагор обнаружил обратное квадратичное соотношение в вибрации струны, выраженное в унисоне двух струн, когда натяжения обоюдно равны квадратам длин. Ньютон полагал, что Пифагор распространял это соотношение
на вес планет и их расстояние до солнца. Двигаясь в этом направлении, Ньютон численно
рассчитал гравитацию из соотношения расстояния от объекта до источника гравитации,

211

и эти тайны служили способом передачи знания достойным, скрывая его от
невежд, но было достаточно одного слабого звена в цепи, или противоречия, или развращения, или катастрофы, чтобы свести связную тайну до непостижимого мифа. Кроме того, чувство тайны, связанное с натурфилософией, могло быть естественным образом связано с чувством благоговения,
испытываемым теми, кому довелось узреть действие божественного ума,
который, в конечном счёте, и представляет собой эту самую тайну и божественную прерогативу. Это совсем не современная точка зрения, и ясно, что,
если бы Ньютон вернулся на землю в эту эпоху, он бы потребовал привлечь
к суду многих учёных за нечестивость и ересь, а также за извращённое отклонение от его прямо выраженных намерений. Какое было бы интересное
зрелище, если бы Исаак Ньютон вернулся и направил на некоторых наших
самодовольных «гениев» свой перст со словами: «J’accuse!»
Конечно, даже в его время люди вроде натурфилософа Христиана Гюйгенса (1629–1695) полагали, что Ньютон, на самом деле, далеко превзошёл
древних в математических рассуждениях и логически безупречных выводах;
он изобрёл исчисление и сформулировал законы гравитации, движения и
света. Он не выдумывал мифы или смутные «силы». Однако, заявления о
непосредственной изобретательности Ньютона могут быть доказаны только на том, что сохранилось от древних, и это включает в себя предположение
о том, что сохранившееся соответствовало некогда известному и понятому.
С чисто доказательной стороны науки такое заявление верно. Однако, Ньютон рассматривал сохранившиеся свидетельства иначе. Ньютон доверял
интуиции или, скорее, следует сказать, воображению, позволявшему воспринимать то, что, по его мнению, существовало до того, как безжалостное
время лишило нас наследия прошлого, оставив лишь обломки и пепел, которых, впрочем, было достаточно для Ньютона, чтобы оправдать уверенность
в невиданном допотопном мире, знания которого далеко превосходили его
собственные.
С другой стороны, возможно, окажись Ньютон свидетелем некоторых
нынешних достижений в прикладной науке и технологии, можно было бы
заподозрить, что он проецировал в прошлое то, что, на самом деле, только
должно было свершиться, и, вопреки его собственным убеждениям, его винапример, от планеты до солнца, или от Луны до Земли. Ньютон полагал, что это было
истинное знание, передаваемое эзотерически, но утраченное в своей сути и универсальности вследствие непонимания последующих поколений, отупевших от нравственной деградации, или, как бы мы сказали, сужения сознания в последующих поколениях.

212

дение было скорее приспособлено к грядущему, а не былому. Однако, всё
это замыкается в круг, ведь Ньютон вполне мог бы предположить, что всё
грядущее, на самом деле, было известно до него, возможно, даже на более
высоком уровне, в некоем неиспорченном прошлом, и в такое прошлое он
определённо верил. И я подозреваю, что в этом была бы главная проблема
его аргумента: то есть нравственное и духовное состояние людей отражается в их доступе к глубочайшему знанию. Увидь он наши времена, сомнительно, чтобы он сделал вывод, будто человечество действительно настолько
продвинулось из состояния упадка, невежества и нравственной развращённости, чтобы наслаждаться плодами знания, которое для него было божественным по происхождению. Он бы счёл привязанность нашей культуры к
технологиям ведения войны и обороны явным указанием на знание, пошедшее неверным путём, сродни развращению «титанов», развязавших войну
с богами в древнегреческих мифах, которые он встречал у Диодора Сицилийского и Аполлодора, указанием на падение в эпоху свинца, кровожадного мастерства, доведённого до предела.
Стоит также добавить, что, выставляя свои открытия как, в сущности,
«повторные открытия», он, на самом деле, так их легитимизировал, как
младший Гермес, нашедший сифианский столп знаний, упоминаемый в
Старых Хартиях масонства; это никак не вредило репутации Трисмегиста!
Позиция Ньютона возносила его до уровня исторического архетипа, наделённого властью дарить или отнимать свою благосклонность по желанию,
и он, в сущности, так и делал, ведь вся его профессиональная жизнь усеяна
следами разочарованных, задетых и озлоблённых коллег-натурфилософов, а
также страстных последователей. С другой стороны, хотя такой подход мог
успокоить подозрения в цинизме, вполне может быть, Ньютон совершенно
искренне верил, что люди выродились из прежнего состояния расширенного сознания, и лучшее, что мы можем сделать – это «подбирать обломки». Это предполагают знаменитые слова Ньютона о том, что его открытия
были лишь собиранием гальки на морском берегу, в то время как перед ним
был бескрайний и неисследованный океан, скрывающий прежде невиданные камешки: «океан истины» или бескрайний берег, ждущий, когда его
изучат. Это могла быть не просто вежливая скромность, но и указание на то,
сколько, по его мнению, было утрачено для человеческого кругозора. Следует помнить, что для Ньютона знание, в конечном счёте, происходило от
Бога, а Бог вечен. Конечность человека (следствие греха, по мнению Ньютона) сильно ограничивает его действия и обычное сознание.
213

Ньютон и «даймон»
Если говорить о доступе к высшему сознанию, то Джон Чемберс обратил
внимание на острый интерес Ньютона к мифам о легендарном втором царе
Рима Нуме Помпилии (753–673 гг. до н. э.), у которого, согласно легенде,
было два главных «даймона» в качестве внутренних наставников, среди
прочих. Чемберс полагает, что даймон («гений» или ангел-хранитель) –
эту концепцию Платон связывал с Сократом, – у Ньютона отождествлялся с prisca sapientia (вечной наукой), так что даймон якобы существовал вне
обычного ограниченного сознания и, может быть, даже за пределами материальной вселенной вообще.163
Одним из даймонов Нумы была лесная богиня Эгерия, на которой Нума,
по легенде, женился. Ему также служила муза Тацита, связавшая его ум с другими гениями, что привело к созданию «священных книг», которые, по настоянию Нумы, следовало хранить в памяти и передавать хранителям. Tacita
означает «молчаливая», и тут можно вспомнить пифагорейское предписание безмолвия. Интерес Ньютона к Нуме особенно связан с тем, что Нума
привёл в Рим дев-служительниц Весты, а храм Весты, по мнению Ньютона,
был идеальным примером допотопного пританея, ведь Плутарх (ок. 46–120
гг. н.э.) видел простоту храма и отсутствие в нём изображений Бога, ибо
считалось идолопоклонничеством уподоблять «высшее» тварной вещи.
«Высшее» может соответствовать состоянию сознания, или духовному
гнозису. Ньютон унаследовал мнение, что первопринцип бытия был бесстрастным, чистым, незримым, постижимым абстрактным разумом. Похоже, Ньютон сам испытывал такие личные экзальтации ума; в самом деле, без
подобных переживаний объяснить его жизнь было бы трудно. Когда такой
ум оценивают мелкие умы, можно быть уверенным, что мы потеряем что-то
жизненно важное.
Ньютон полагал, что унаследовал идеи Пифагора, Филолая и Аристарха
Самосского (людей, по его мнению, получивших знание из prisca sapientia)
о «притяжении» центра, образом которого было солнце, дышащее силой
незримого Бога, переданной Сыну. Идею о солнце как «зримом боге»,
приписываемую Гермесу Трисмегисту, Ньютон определённо вычитал у Коперника и, конечно, в герметической литературе, впитанной в процессе ал163 Chambers, The Metaphysical World of Isaac Newton, 342–45, цит. Dobbs, Janus Faces
of Genius, 187.

214

химических поисков. Это ключ к пониманию того, как современная наука
серьёзно отклонилась от убеждений Ньютона.
Математика гравитации не была его «объяснением» вселенной; это был
просто способ разумного постижения её механики, её законов. Фактическое поддержание гравитации возвращало Ньютона к важнейшей метафизике творения, и он полагал, что эти убеждения подкрепляются свидетельствами из Писания и древности, а математика также подталкивала к вере в
них, ведь красота и чистота математики не могла появиться случайно или
сама по себе, нет, она скорее отражала разумную природу незримого и, в
конечном счёте, необъяснимого Бога. Ньютон полагал, что сама вселенная
свидетельствовала, как человек должен относиться к Богу и ближнему, и
если чистого наблюдения и созерцания было недостаточно, тогда был личностный пример Иисуса, выдвинутого в качестве посредника в евангелиях
и пророчествах, вдохновлённых высочайшим сознанием, хотя и переданных
таким способом, что был доступен для обычных умов.
Математическое описание вселенной, по мнению Ньютона, не было его
собственным изобретением. Это Пифагор заметил, что числа создавали
единство, стоящее за разнородными явлениями природы. Филолай видел,
как вселенная без числа теряет форму, становясь безграничной фантасмагорией, смутной и неразличимой. Сама геометрия не могла быть изобретением человека, ведь она была присуща творению, гармонию которого можно
было продемонстрировать, и предшествовала ему в уме творца. Человек может видеть лишь её аспект, доступный для его чувственного аппарата в данное время. Ньютон чувствовал, что пользовался только тем, что уже было
доступно. Новизна была прерогативой источника всего нового.164
Ньютон больше всего ценил тех, кто, по его мнению, соприкасался с этим
источником. Потому он уважал Моисея, знакомого с мистериями Египта.
Он полагал, что Моисей оставил описание творения в нумерованной после164 Мы можем заметить веру Ньютона в гармонию в Конституциях Андерсона о
Вольных и Принятых каменщиках, где написано: «Пусть Гармония правит Ложей», то
есть она заключается в распределении членов гармоничных сочетаний, вроде планет, с использованием геометрических инструментов, наугольника и компаса, для сопоставления
всех движений в Ложе, от сердца к небесам (в этом суть того, что можно назвать «Ньютоновской ложей», хотя уже существующие распорядки Ложи, ещё до Андерсона, Дезагюлье и «Великой ложи» уже могли быть символически готовы к усвоению ньютоновского
толкования). Масонский катехизис конца XVII века даёт такой ответ на вопрос «Насколько высока твоя ложа?»: «Без футов, ярдов или дюймов, она простирается до небес». (См.
Churton, Freemasonry: The Reality (2009); Sloane MS. 3329 (Британская библиотека).

215

довательности, подходящей для обычных умов. Настоящее, или внутреннее
знание сохранялось для тех, кто был сочтён достойным, ведь Моисей понял
по обстоятельствам, связанным с Великим Потопом, что произошло, когда
инфантильные или злонамеренные умы получили доступ к знанию, выходящему за пределы их способностей. От этого они стали не мудрее, а опаснее.
Демократия, по оценке Ньютона, ни в коем случае не была принципом бесконечного расширения.
Среди изобилия свежего ньютоновского материала, ныне доступного
ищущей публике благодаря “The Newton Project” (можно только гадать, одобрил бы он это?) есть записки Ньютона к работе «кембриджского платоника» и члена Королевского общества преп. Ральфа Кедворта (1617–1688).
По этим запискам мы можем увидеть, как, по мнению Ньютона, древняя
мудрость о вселенной передавалась через инициатические, недоступные
публике традиции. В этом случае его интересует то, что он считает звеном
в цепи традиции между Пифагором и орфическими мистериями, греческим
«мистериальным культом», восходящим к магической лире Орфея и обещающим знание о происхождении богов и единство с «богом»:
Пифагорейские принципы происходят из орфических традиций.
Ибо те вещи, которые Орфей передавал мистически, Пифагор выучил, когда был посвящён Аглаофемом [prisca theologus, согласно
Фичино] в орфические мистерии. Сам Пифагор подтверждает это
в своей книге под названием «Священное слово» (возможно, написанной не самими Пифагором, но одним из его исследователей) на
стр. 296 Прокла о Тимее.
Пифагор, как нам сообщают Порфирий и Ямвлих, научился чему-то у всех: у египтян, у персидских магов, у халдеев и у Орфея или
его последователей. И соответственно Сириан (MS. Coll. Caj. Cant.,
стр. 14) полагает, что орфические и пифагорейские принципы – это
одно и то же.
Следовать орфическим генеалогиям – это по-пифагорейски. Ведь
из орфической традиции до Пифагора греки получали знание Богов
(Proclus in Timaeum, p. 289, Cudw., p. 299).165
Из различных черновиков его Theologiae Gentilis Origines («Философские
истоки языческой теологии»), теперь хранящихся в Национальной библиотеке Израиля, очевидно, что, по мнению Ньютона, в допотопные времена
165 Newton, “Out of Cudworth.”

216

не только обладали знаниями о вселенной, но и передавали элементы этого
знания эзотерически. Ньютон пишет в главе I:166
Древние разработали две философии, сакральную и обычную.
Философы учили своих учеников сакральной философии подобиями и загадками; ораторы передавали обычную философию открыто
на письме и в доступном стиле. Сакральная философия особенно
процветала в Египте и была основана на знании звёзд. Это очевидно по ежегодной процессии жрецов, учреждённой в честь этой Философии. Климент Александрийский описывал прохождение такой
процессии, которую видел своими глазами, так:
«Египтяне практикуют собственную философию; это ясно показывает их священная процессия.
Сначала идёт певец, несущий один из символов музыки. Говорят,
что он должен изучить две книги Меркурия, одна из которых содержит Гимны Богов, а другая – правила Царской жизни.
После певца идёт Составитель Гороскопов, держащий в руке
хронометр и пальму, Символы Астрологии. У него должны от зубов
отскакивать астрологические книги Меркурия. Таких книг четыре,
одна из них о порядке Звёзд, кажущихся Неподвижными, другая о
соединениях и светимости Солнца и Луны, а остальные две о восхождении звёзд.
Затем следует писец священных слов, с пером на голове, в руках
держащий книгу и линейку [или корзину], в которой есть и чернила
для письма, и тростник, которым они пишут. (Ему подобает знать
десять книг.) Он должен знать так называемые иероглифы, 2 Космографию и 3 Географию, 4 порядок Солнца и Луны и 5 Пяти Планет, 6 Хорографию Египта и 7 Описание Нила, а также 8 устройство
проведения священных обрядов и освящённых мест».167
Вы можете понять, что Ньютон был очень впечатлён описанием египетской религиозной процессии у Климента Александрийского (III в. н. э.),
упорядоченной по распределению знания небес. Для него всё это указыва166 Под названием: «О том, что языческая теология была философской, и прежде
всего искала астрономическое и физическое понимание мировой системы; и о том, что
двенадцать богов главных народов – это семь планет вместе с четырьмя элементами и Землёй-квинтэссенцией».
167 Различные части черновиков Theologie Gentilis Origines, ch. 1.

217

ло на утраченный золотой век.
И как же нам теперь относиться к ньютоновской оценке «множества»,
неспособного справляться с глубоким знанием, подверженным упадку?
Ну что ж, я пишу заключительную часть этой главы в 10:49 утра в субботу
20 июля 2019 года. Сегодня пятьдесят лет с тех пор, как модуль Орёл программы Аполлон-11 успешно сел на Луну. Как и миллионы других людей, я
вспоминаю, как был поражён благоговением, наблюдая за этим беспрецедентным, поразительным достижением, которое транслировали по телевидению по всему миру. Начиная лунную программу, президент Кеннеди считал жизненно важным, чтобы предпринятое начинание «стало общим для
всех свободных людей». Многие из нас в то июльское утро пятьдесят лет
назад чувствовали, что мир шагнул вверх по эволюционной лестнице, что
человеческое сознание теперь может лишь подниматься ко всём большим
высотам, и те, кто опустились на Море Спокойствия, вернутся домой с частицей этого спокойствия.
И вот мы здесь ... пятьдесят лет спустя. Поскольку западный мир старается помешать Ирану разработать ядерное оружие, «Стражи Исламской
Революции» похитили груз нефтяного танкера, идущего под британским
флагом в Хормузском проливе, угрожая глобальным конфликтом, который,
мы надеемся, всё-таки удастся предотвратить. Можно ли позволить таким
людям злоупотреблять знанием атома? Можно такое позволить хоть комунибудь? Но эта птица уже упорхнула... и Орёл опустился.
Астронавты Нил Армстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз оставили
послание на поверхности луны: «Мы пришли с миром от имени всего человечества».
Оно всё ещё там.

218

Пятнадцать
Антикварное дело
Стьюкли и Блейк
Жизнь – это чистое пламя, и нас питает незримое солнце
внутри.
Сэр Томас Браун,Religio Medici, 1642

Сын линкольнширского юриста, Уильям Стьюкли родился в 1687 году,
за пять лет до того, как Элиас Эшмол, старейшина британского антикварного дела, умер в Лондоне. В некоторых отношениях Стьюкли продолжил
ту работу, которую старший масон Эшмол и его тесть-антиквар сэр Уильям
Дагдейл начали в XVII столетии, когда зародилось антикварное дело как занятие для серьёзных джентльменов. А за антикварным делом появилась и археология. Вероятно, именно Эшмол первым начал использовать найденные
горшки как метод датировки древних мест. Большой коллекционер, Эшмол
пожертвовал свои коллекции Оксфордскому университету, организовав
первый публичный музей в стране, до сих пор известный как «музей Эшмола», ныне находящийся на Бомонт-стрит и
каждый год привлекающий огромное число
посетителей.168

Рис. 15.1.
ильям Стьюкли
(1687–1765).

168 Читатели, желающие узнать побольше об Элиасе Эшмоле, могут обратиться к
моей биографии: The Magus of Freemasonry: The Mysterious Life of Elias Ashmole, Scientist,
Alchemist, and Founder of the Royal Society (2006).

219

Теперь должно быть ясно, что подталкивало людей начать копать, наблюдать и коллекционировать. Интерес к древности представлял собой глубокую нужду восстановить утраченное и вернуть на свет Божий ради совершенствования людей. Потому мы видим ясную аналогию с восстановлением
столпов Еноха. Антикварное дело должным образом началось после закрытия британских монастырей в 1530-х годах, во время долгой протестантской
реакции против Римской церкви. Главным движителем в области восстановления знания был Джон Ди. В этом «потопе», как метко и остро описал
Эшмол жестокое уничтожение монастырей, столько сокровищ исчезло навеки (включая примерно 98% монастырских библиотек), что джентльмены,
отличающиеся известной чувствительностью, начали раздумывать не только
над тем, как спасти оставшееся, но и размышляли, что лежит под поверхностью изменяющегося мира, где записи древних семей исчезали, потому что
старые клерикальные и аристократические ордена терпели поражение в религиозном и политическом конфликте, вдобавок к обычным опустошениям,
вызванным временем и переменами. Антиквары искали «столпы Еноха» из
другой эпохи, полные утраченной мудрости. Потому антикварное дело шло
рука об руку с «археологией», изучением истоков (от греческого hē archē =
начало). Сколько бесценных тайн скрывалось под почвой и камнем? Поиск
ответа на этот вопрос глубоко подпитывали prisca theologia и prisca sapientia,
дошедшие от континентального Возрождения, получившего по ту сторону
канала характерное британское развитие.
Британским антикварным делом занимались джентльмены, священники,
юристы и врачи. Мы можем вспомнить, как врач сэр Томас Браун (1605–
1682) – друг Эшмола и сына Джона Ди, Артура (тоже врача и алхимика) –
писал в «Религии врачей», что хотел бы найти столпы Еноха, если бы не
сомневался, что они вообще существовали. И тут мы видим важную мысль:
что в прошлом было истиной, а что ложью?
Люди испытывали редкую, но сильную нужду отделить факт от легенды и
мифа. Рос искренний интерес к истинному знанию о прошлом, к подлинной
идентичности, хотя циники, как всегда, высмеивали такие интересы. Разработка тщательных историографических методов была отличительной особенностью времени, и у Эшмола (подготовленного юриста и математика)
заметен старательный, аналитический подход, чему служит свидетельством
его антикварный шедевр – История благороднейшего Ордена Подвязки (The
History of the Most Noble Order of the Garter, 1672), считавшийся настоящим
чудом по глубине учёности и фактической проработки: этими качествами
220

он отличается и поныне.
Уильям Стьюкли пошёл по стопам Эшмола и друзей Эшмола – Роберта Плота, Джона Обри и Уильяма Дагдейла, а также их блестящего предшественника сэра Уильяма Кемдена (1551–1623), автора революционной
работы в области антикварного дела и хронографии, Britannia (1586), исследования Британии во всей её топографической целости. Неудивительно
узнать, что рукоположенный священник Стьюкли также получил подготовку врача: стараясь улучшить здоровье нации, он устранял скотомы заточенным пером.
Воспоминания о сэре Исааке Ньютоне (Memoirs of Sir Isaac Newton) Стьюкли появились в 1752 году. В них содержалось исследование ранней жизни
Ньютона, а также рассказы самого Стьюкли о том, кто покровительствовал
членству Стьюкли в Королевском обществе в марте 1718 года. Членство –
это одно, но Ньютон был обеспокоен, когда в ноябре 1721 года сэр Ганс
Слоан и другие видные представители Общества предложили Стьюкли занять место сэра Эдмунда Галлея в качестве секретаря.169 Считая это дерзким,
Ньютон холодно относился к Стьюкли ещё два или три года. Однако, к рождеству 1725 года Ньютон смягчился и удостоил Стьюкли долгой беседой:
Мы немного поговорили о Соломоновом храме [вспоминал
Стьюкли]; этот вопрос я изучал тщательно и сделал очень много его
рисунков, которые передавал своему лорду Томасу, графу Пембруку, господину Мартину Фолксу и ещё некоторым друзьям. Оказалось, сэр Исаак тоже делал несколько рисунков и обдумывал это: он
в самом деле изучал всё. Мы не пускались в конкретные детали, но
согласились с тем, что архитектура [храма] не похожа ни на какую
другую по известным описаниям. Ни у каких авторов нет должного представления о древней и изначальной архитектуре. Сэр Исаак
верно судил, что он древнее всех других великих храмов, упомянутых в истории; это была оригинальная модель, которой они все следовали. Он добавил, что Сезострис во времена Ровоама взял рабочих из Иерусалима, строивших египетские храмы в подражание ему;
по одному в каждом номе [административная единица в Египте], и
оттуда греки позаимствовали свою архитектуру; у них было немало
своих религиозных обрядов, своя скульптура и другие искусства.
Сэр Исаак думал, что греки со своей обычной изобретательно169 Галлей известен точным расчётом движения кометы Галлея.

221

стью усовершенствовали архитектуру с величайшей утончённостью; так они поступили и со скульптурой и другими искусствами.
Я подтвердил его чувства, добавив, что мог продемонстрировать
(насколько мне казалось), что архитектура Соломонова храма была
той, что мы теперь называем дорической. Тогда, сказал он, греки развили её до ионической и коринфской, а латины до композитной.170
В Воспоминаниях Стьюкли мы видим, как он с широко раскрытыми глазами посещает престарелого гения, чтобы обсудить бесконечность или конечность вселенной, причём Стьюкли предполагает, а Ньютон заинтересован в
его идеях и относится к ним с теплотой. В самом деле, из описания Стьюкли
мы не получаем впечатления, что в наши дни он известен в основном тем,
что пробудил широкий исторический интерес к исследованию Стоунхенджа и Эйвбери в Уилтшире Джоном Обри, опубликовав систематическую
теорию происхождения этих доисторических памятников.

Рис. 15.2. Стоунхендж Уильяма Стьюкли.

Стьюкли полагал, что Стоунхендж построили кельтские друиды. По его
мнению, они были связаны с финикийской колонией, получив монотеистическую религию от Авраама. Потому друиды унаследовали часть древней
мудрости, ставшей основой человеческой цивилизации, что, конечно, для
170 Stukeley, Memoirs of Sir Isaac Newton’s Life, 12r–13r.

222

будущих теоретиков сделало Британию богоизбранным местом, сама топография которого открыта для мистификаций. К 1730 году Стьюкли был готов видеть в стоячих камнях Эйвбери пифагорейский числовой символизм,
кодирующий веру в Троицу. Легенда о том, что Иосиф Аримафейский привёз Иисуса в Британию спустя долгое время после патриархального периода, сделала главную идею только сильнее, так что она стала новой, крайне
влиятельной фазой национальной мифологии и оккультной идеологии. Для
Стьюкли Британия отражала часть Божьего замысла, а британская история
была прообразом для всего мира.
Всё это не упустили те, кто возрождали друидизм в XVIII столетии, и,
конечно, многое в духовном возрождении стимулировал интерес Уильяма
Блейка к книгам Стьюкли о (предполагаемой) древней религии Британии, и
этот интерес сохранился у младших последователей Блейка и дальше, через
всю викторианскую эпоху до британских сторонников теософии вплоть до
возрождения магии и «Кельтской церкви» и интенсивной реакции против
материализма в 1960-е годы, расцветавшей на энтузиазме к духовно возрождённой Британии как образца для всей планеты.
Художник-визионер Уильям Блейк (1757–1827) принимал точку зрения
Стьюкли о том, что друиды построили Стоунхендж, а также идею о том,
что изначальная, чистая религия и наука находились на Британских островах, а окончательный апофеоз произойдёт, когда дух «Альбион», наконец,
прислушается к своей «сестре, Иерусалиму». «Иерусалим» представляет
духовную свободу и восстановление целостного Человека к прежней славе,
к единству со вселенной и бесконечной духовной жизни: иными словами,
это апокатастасис.
Блейк был хорошо знаком с идеей изначальной религии и науки, впоследствии со временем пришедших в упадок, но связывал этот упадок в
Британии с самими друидами, прочитав у римского автора Тацита о друидическом человеческом жертвоприношении (а также библейский рассказ
о том, как Авраам едва не принёс в жертву собственного сына), и эта практика была неприемлемой даже для римлян, у которых неизменная жестокость была частой государственной политикой. Блейк считал человеческое
жертвоприношение признаком духовного упадка, повторяющегося и в его
время, когда единство церкви и государства толкало людей в армию и флот
против Наполеона Бонапарта. Для Блейка этот призыв к войне и империи
был очередной фазой «человеческого жертвоприношения», санкционированного религией – в своём пророчестве Иерусалим он упоминал «храмы
223

друидов» и «змеиные храмы» под властью короля Георга, вопреки тому,
что он считал подлинными интересами человеческой свободы (Блейк также
был сторонником американской независимости).

Рис. 15.3. Британский друид,
изображённый в исследовании
Стоунхенджа Уильяма Стьюкли.

224

Рис. 15.4.
Автопортрет
Уильяма Блейка.

Вдохновлённый легендой об Иосифе Аримафейском, попавшем в Гластонбери с ребёнком-Христом, Блейк считал Иисуса возвращением потомка невинных патриархов, соединивших всякое знание перед его падением
и последующим крушением в Потопе, который Блейк считал не столько
праведным наказанием, сколько «потопом времени и пространства», или
насыщения человеческого ума узами материализма. Блейк считал, что патриархальный допотопный период был связан с Британией, землёй чистоты и зеркалом небес, пока друиды не отошли от божественного разумения,
внедряя деспотическое, носящее ножи жречество, нарушив изначальные
обещания. Для Блейка «Падение» значило утрату божественного сознания, духовной вечности «божественного воображения», целостной человеческой идентичности. Прежде космический человек вмещал «миры вечности», счастливую невинность, испорченную заточением высшего ума в
оковы рациональных, логических ограничений, веря только в наглядное,
размышляя над пустой материей, постепенно лишаясь чистого видения
Бога внутри и бесконечности в Природе «снаружи». То, что европейское
Просвещение считало «Разумом», Блейк полагал предвестием и поддельным спасителем материализма. У Разума было своё место, но он никогда не
должен был оставаться один, отделившись от высшего духа. «И в небе, и в
земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости», мог бы процитировать он писателя-рационалиста.
225

Хотя попытка понять миф о древнем упадке изначальной науки и религии
направляла Блейка и во взрослой жизни, похоже, то же самое можно сказать
о его предшественнике Стьюкли, хотя последний и не связывал древний
упадок с доминированием разума. Для Стьюкли, как и для Ньютона, разум
был одной из способностей, которая портится от заблуждений, но эту порчу мог устранить только сам разум, оснащённый наглядным знанием; разум,
просвещённый божественным видением, мог толковать вещи в перспективе. На самом деле, Блейк был не так далёк от Ньютона, как думал, но, конечно, Ньютон ко времени Блейка стал представлять в европейском мышлении
движение, враждебное духовному видению Блейка, хотя эта концепция, на
самом деле, представляла собой довольно избирательное толкование истинных мыслей Ньютона, как мы показали.
Стьюкли связан с Блейком довольно любопытным образом. Например,
в книге Стьюкли Стоунхендж на гравюре с изображением автора работы
ван дер Гухта появляется прозвище Стьюкли вокруг овального медальона:
“Chyndonnax”, якобы гальский друид. Это имя также появляется на скале
или камне перед гравюрой британского друида в той же работе. Эта гравюра вдохновила одну из ранних гравюр самого Блейка, выполненную,
когда он был учеником Джеймса Бесайера, гравёра Общества антикваров,
ряды которого почтил своим присутствием Стьюкли незадолго до смерти
в 1765 году (примерно в то время, когда Блейк поступил в подмастерья).
На созданной Блейком гравюре Иосиф Аримафейский (для него образец
истинного, скромного древнего христианина) изображён с теми же руками,
формой и положением тела, как и «друид» ван дер Гухта. Тот факт, что форма левой руки напоминает квадрат, может символически указывать на притязания Принятых вольных каменщиков того времени, а именно, на то, что
друидские «архитекторы» были их древним братством. Стьюкли был посвящён в лондонскую ложу в таверне «Салютейшен» на Тависток-стрит 6
января 1721 года, меньше чем через два года после того, как Дезагюлье стал
великим мастером «Великой ложи», тогда как друг Стьюкли, Джон, второй
герцог Монтегю, стал великим мастером через шесть месяцев после посвящения Стьюкли, 24 июня 1721 года. Стьюкли стал мастером новой ложи в
таверне «Фонтейн» на Стрэнд (близко к тому месту, где Блейк проведёт последние годы жизни, на Фонтейн-корт), но когда лондонская Великая ложа
попыталась стимулировать приток новых посвящённых, Стьюкли ушёл в
отставку, чтобы сформировать собственную ложу в родном городе Грантем
в Линкольншире. Когда Андерсон в Конституциях 1723 года утверждал,
226

что «кельтские строения» свидетельствовали о распространении Ремесла
с Востока, за этим чувствуется мысль Стьюкли, тогда как сами Конституции
были посвящены второму герцогу Монтегю.

Рис. 15.5. Иосиф Аримафейский среди скал Альбиона (Blake Collection).
227

Примечательная мысль Блейка заключалась в том, что Иосиф Аримафейский был строителем готических соборов, и Блейк в характерной для себя
манере отрицал всякое превосходство греческой архитектуры, которого
придерживался Стьюкли в беседе с Ньютоном о храме Соломона. «Готическая форма – это живая форма», – заявил Блейк, вопреки опубликованному убеждению Андерсона, что готический стиль, в лучшем случае, уступал римскому и греческому, представляя собой «мусор» непросвещённого
прошлого.

Стьюкли, масонство и prisca sapientia
В рассказе Стьюкли о своей жизни, записанном в 1753 году (за четыре
года до рождения Блейка) он упоминает, как подозревал, что масонство, как
бы оно ни изменилось со временем, всё равно представляло собой «остатки
мистерий древних».

Рис. 15.6. Paleographia Sacra,
эссе Стьюкли 1735 года
с примечаниями
преподобного Томаса Хьюса.

228

Когда я работал редактором журнала Freemasonry Today в конце 90-х
годов, мне посчастливилось услышать от исследователей Стьюкли Дэвида
Бойда Хейкока историю, которую он обнаружил в процессе изучения эссе
Стьюкли 1735 года под названием Paleographia Sacra, где Стьюкли решил
установить «устройство первой, древней и патриархальной религии, которая существовала до рождения Моисея и Христа». Когда я пишу это сейчас,
мне приятно знать, что Стьюкли сформулировал тему моей книги уже 285
лет назад!
Стьюкли знал о мнении Ньютона, что утраченное знание древних передавалось в «мистериях». Стьюкли пытался понять происхождение мистерий, остатком которых было масонство, придя к такому выводу:
Происхождение мистерий (как мы указывали ранее) представляет собой ничто иное, как упадок истинной религии, когда они начали отклоняться от патриархальной религии в идолопоклонничество
и суеверие, и это произошло уже во время восстановления человечества после Ноева потопа.
Согласно Хейкоку, мистерии сохранялись в древнем мире, «и это была
его тайная религия (фрагмент изначальной патриархальной религии), которой, по мнению Стьюкли, владели друиды и которую он пытался обнаружить в тайнах масонства».171 Таким образом, масонство существовало,
потому что утрата знания следовала из прошлого упадка древней, чистой и
патриархальной религии.
Согласно преп. Стьюкли, сначала патриархи пользовались «прекраснейшим даром небес», но «присущее ему очарование было ужасно искажено,
омрачено и извращено в суеверие и идолопоклонничество». Учения Моисея и Иисуса были нацелены на восстановление изначальной религии. Здесь
он заходит гораздо дальше, чем святой Августин со своей верой в то, что,
хотя религия, ныне известная как христианство, была известна древним,
её обещание могло исполниться только в личности Христа. Стьюкли довёл
положения prisca sapientia до логического заключения. То, что было в отдалённом, туманном прошлом, гораздо лучше того, что есть сейчас. Можно
добавить, что столпы Еноха послужили бы уместной визуальной эмблемой
этого древнего знания, если бы история о столпах у Иосифа появилась в
Писании, но важнейшая идея здесь присутствует, и Стьюкли, без сомнения,
171 Churton, Freemasonry: the Reality, 328–29; цит. по Haycock, “Stukeley and the
Mysteries,” Freemasonry Today, issue 5, 1999, 25.

229

знал о столпах и думал о них, опираясь как на свои масонские познания, так
и на знание истории и Писания.172 Блейк в своих взглядах в целом сходился
со Стьюкли, хотя Блейк заново мифологизировал идею о допотопном упадке, сделав её прямо применимой к политическим и общественным реалиям
в современном ему «Альбионе». Блейк сделал это, драматизируя конфликт
того, что мы можем назвать «патриархетипами», сродни гностическим эонам, духовно борющимся за обладание душой Альбиона: последствия отражались в действительном положении дел «на земле», то есть в области,
доступной чувствам.173
Блейк понимал, что доступ к первичному, допотопному знанию (он называл его «раем») возможен через поэзию, живопись и музыку, которые для
Блейка представляли собой главные искусства божественного воображения
и его версию, скажем так, семи вольных искусств, ведь у Блейка было отвращение к математике и геометрии, к «закону чисел». Это эстетическое и
темпераментное отвращение отдалило его от Стьюкли, Дезагюлье и, конечно, Ньютона, которого Блейк изобразил на знаменитом рисунке как человеческий компас, безразлично пребывающий в океане водного (материального) времени и пространства, одержимый абстрактными формулировками, с
рационально ограниченным умом, холодно сфокусированным на абстракциях, а не духовной реальности. Для Блейка абстрактный разум подавлял
поэзию, живопись и музыку. Будучи студентом Королевской академии искусств, Блейк лично столкнулся с рациональной, академической критикой
«Искусства» со стороны всезнайки общепринятого вкуса, пользующегося
королевской благосклонностью и академически самонадеянного сэра Джошуа Рейнольдса. Блейк никогда не забывал личного пренебрежения, которое Рейнольдс походя выказывал по отношению к его художественной интуиции, так как слово Рейнольдса было художественным законом.
Блейк полагал, что изначальное искусство было первоначальной наукой,
то есть божественным знанием – и не деизмом рационалистов, а живым духом пророков древности, отвергнутым миром. Ньютон считал изначальную
науку изначальной религией, но тогда, как писал Блейк: «Христианство –
172 Стьюкли посещал экспериментальный курс философии Роджера Котса и Уильяма Уистона в Кембридже, начатый после того, как Уистон, вслед за Ньютоном, получил
лукасовскую профессуру по математике в 1702 г. Уистоновский перевод Иосифа на английский язык появился в 1737 г.
173 Детали личной мифологии Блейка об упадке и возвращении см. в моей биографии Jerusalem! The Real Life of William Blake (2015).

230

это искусство». И для Блейка Иисус и был самим божественным Воображением, ведь воображение – это мост или путь к вечным, внутренним областям, к безграничному. Воображение искупает абстрактность и смертность
мира, которые оказываются настоящими врагами подлинного христианина,
воплощённого в «Иосифе Аримафейском», невинном последователе приказаний чистого вдохновения.
Для Стьюкли работа антиквара была более чёткой. Он должен был выводить на свет то, чем пренебрегло невежество. Блейк сказал бы то же самое о
поэте, художнике и композиторе. Но, в отличие от Стьюкли, насколько мы
знаем, Блейк ощущал уклад своего времени, понимая, что растущее подавление и омрачение ума, как он предсказывал, породит ситуацию, в которой «учёный» XIX века не будет терпеть наделённых воображением людей, осмеливающихся сказать что-то, существенное для знания. Визионера
следовало отвергать как истерика или даже ещё хуже, тогда как фабрики
индустриализованного несчастья и умственного рабства нужно было терпеть как необходимость. К концу жизни Блейка было обычным считать такого человека порой обитателем Бедлама,174 или, как это называется сейчас,
«требующим психиатрического ухода», существом жалким и презренным.
Мы не можем позволить себе презирать его.

174 Знаменитая Вифлеемская лечебница для умалишённых в Лондоне.

231

Шестнадцать
Блейк и изначальная религия
У всех изначально был единый язык и единая религия: это
была религия Иисуса, Вечного Евангелия. Древность проповедует Евангелие Иисуса.
Уильям Блейк, Опись (1809)

Чтобы понять у Блейка концепцию того, что он считал изначальной истиной. присущей всем религиям, нужно усвоить некоторые идеи, которые он
считал аксиоматичными.
В декабре 1788 года заинтересованные персоны были оповещены лондонскими последователями шведского учёного-визионера Эммануила Сведенборга (1688–1772), что в Истчипе (Лондон) в апреле 1789 года пройдёт собрание для организации «Церкви Нового Иерусалима», основанной
на учениях Сведенборга. Последователи считали, что эта новая церковь
заменит те, что были основаны до «Новой Эры», начавшейся на небесах
(датируется Сведенборгом 1757 годом, год рождения Блейка). Тридцатиоднолетний Блейк с женой Кэтрин посетили собрание в 1789 году,175 но,
тем не менее, остались англиканами. Однако, одна древняя герметическая
идея, тщательно проработанная Сведенборгом, стала частью умственного
устройства Блейка: идея о «соответствиях», фундаментальная идея западного эзотеризма, согласно французскому исследователю Антуану Февру
(род. в 1934 году).
Мы можем вспомнить герметический афоризм, столь любимый Джоном Ди: mundus imago dei – мир есть образ Бога. Как звёзды испускают лучи
световой энергии, пронизывающие внутреннюю алхимию природы, так и
земные события проявляют духовные причины. Так, согласно теории соответствий, земные события можно истолковать как знаки высшей духовной
деятельности. Для эйдетического воображения Блейка такое осознание
включало в себя привычное движение в мире символических смыслов, не175 Примерно за три месяца до штурма Бастилии, с которого началась Французская
революция.

232

прерывно оживляемых духовными соответствиями и визуальными образами, сформированными божественным аналогиями. К счастью, Блейк очень
хорошо знал, как различать между двумя главными планами видениям, между тем, что он называл «растительным оком» и духовным оком внутреннего
видения, когда все внутренние способности сливаются в гармонии. Так он
сохранял здравый рассудок, несмотря на свою глубокую чувствительность.
Поскольку концепция двух миров была фундаментальной, Блейк по-своему усвоил послание о главном герметическом грехе, то есть о том, что
любовь к телу вызывает падение человека (вспомним миф о Нарциссе в
Поймандре). Блейк толковал это предупреждение не в ортодоксальном аскетическом, или «энкратистском», ключе, то есть не считал, что удовольствия
плоти греховны или что чувственное удовольствие – это плохо. Это значило,
что не нужно путать физический образ с духовной сущностью. Не следует
путать «тело» как носитель с тем, что «тела» содержат. «Настоящий человек» – это духовное тело, а не его природное отражение.
Для Блейка Человек– это духовное существо в духовной и живой вселенной, восприятие которого сузилось, или пало, до уровня пяти чувств. Они
заточают его в себе. Блейк следует неоплатоническому учению о том, что
«тело – это часть души, воспринимаемая пятью чувствами», и эта позиция
резко расходится с интеллектуализмом «Просвещения» его современников, которое обычно полагало чувства главным или даже единственным
источником знания о реальности. Блейк рассматривал чувства как способности души, а их данные, воспринятые умом, как «тело», или материальный
мир, или объекты. Если воспринимающий разум подчиняется чувственным
данным, он «падает» в мир, характеризуемый этими данными. Таково, согласно Блейку, ужасное положение настоящих непросвещённых: они не
могут видеть духовный «лес» за деревьями чувственных данных. На самом
деле, покориться чувствам значит упустить лучшее, самое ценное благо, что
есть в чувственном мире. Вместо восприятия подлинной радости и вечности в любви, например, «однажды рождённые» испытывают разочарование, когда чувственная стимуляция ослабевает, порождая неудовлетворённое чувство голода. Проблема секса во времена Блейка (и, без сомнения, в
наши времена) восходит к точке зрения, согласно которой половые органы
порочны, и их лучше избегать: это врата в ад.
Так что, надеюсь, мы подходим ближе к постижению идеи Блейка об изначальной «религии», от которой отпал Человек. Блейк не отклонялся от
герметического представления о том, что изначальный Человек был андро233

гинным, или что Бог (то есть божество) был «обоеполым», но вместе с Якобом Бёме считал, что разделение полов было результатом Падения, и по этой
причине духовное воссоединение полов символизировало восхождение,
возвращение к состоянию блаженства – и для изначальной религии Блейка
характерно именно это: блаженство, духовная свобода, и верны только те
«верования», что ведут в этом направлении. Изначальная религия – это
прямое знание жизни небес, вечности, когда пределы чувств бесконечно
расширяются вовнутрь и наружу, так что мы можем видеть «небо в цветке»
и «вечность в часе», как Блейк выражается в дразнящих нас строках – мы на
пороге осознания того, к чему ведёт Блейк.
В этических понятиях влюблённость тела – это отождествление с узким,
телесным «я», или ложным эго, ограниченным чувством и материей. Истинное бытие, как даймон или ангел-хранитель, выходит за пределы этого
мира, и ангел может обратиться к нам в голосе совести, или в сновидениях,
вдохновенном искусстве, или через обстоятельства, отражающие небесную
волю: «Да будет воля Твоя, на земле, как на небе» – так выражено это в словах «Отче наш», хотя ортодоксальный христианин, по словам Блейка, не
смог это понять и усвоить, тем самым превратив то, что он называет «Вечным Евангелием», в вечную пытку.
«Естественный человек» материалистической науки и судебной биологии представляет собой лишь образ реального. Это фундаментальная духовная критика идола: принятие образа за реальность. Это крайне уместно и по
отношению к нашей визуальной культуре, стоящей на коленях, поражённой
благоговением (или застрявшей в благоговении) перед так называемыми
культовыми образами. Мы можем быть уверены, что Блейка бы возмутила
тупая и повторяющаяся подражательность цифровой революции.
Для Бейка падение выражается как почитание Природы и в почитании
природы. Таковы были его отношения с друидами Стьюкли, которые видели, что природа пожирает саму себя, и потому ввели человеческое жертвоприношение, чтобы умилостивить ненадёжность и очевидную непредсказуемость природных процессов, приписывая эту капризность своему богу,
вечно голодному или, как перефразировал бы Блейк гностиков, ложному
богу, «Старому Ничьему Отцу» [Old Nobodaddy], который был ревнив,
потому что не мог понять, что есть духовный источник превыше него самого.
Согласно Блейку, телесное видение ведёт к телесной войне. Настоящие
святые, к которым он относил своего небрежно одетого Иосифа Арима234

фейского, не носят оружие. Они заняты «умственной борьбой», о которой
мы слышим или поём в знаменитом гимне «Иерусалим», где используются
слова Блейка из его поэмы Мильтон (ок. 1804 г.) Эта идея скрыта в чудесном гимне Джона Баньяна, защищающем то, что нужно, чтобы «быть Паломником», столь близкое настоящему Блейку. Как мы с горечью узнаём из
обгоревших страниц истории, телесная борьба меняет лишь облики; фундаментальные и исходные духовные конфликты остаются неразрешёнными.176
Если игнорировать дары духа, вы станете рабом истории, раздавленным
временем, пассивным игроком, считающим себя активным, веря в карточный домик, построенный на песке – эта метафора довольно точно описывает наше нынешнее положение дел, рассмотренное через растительное око,
наделённое способностью к ретроспективной оценке событий.
Так каков же субъект Единой, изначальной религии? Кто такой «настоящий Человек»?
Блейк называет «Настоящего» Человека – важнейшее существо – «Поэтическим Гением», то есть порождающим источником poiēn (греч.: «создавать/творить»; отсюда происходит слово «поэзия»). Мы вполне можем
назвать источник креативности «Богом». Без творческого источника ничто не может быть разрешено или «стать». Modus Бога выражен в слове, в
разрешении: Fiat! – да будет! сотворённое – это существование.

Все религии едины
В 1788 году Блейк создал серию медных гравюр два на два с половиной дюйма под названием Все религии едины / Естественной религии не
существует. Под «Естественной Религией» он понимал точку зрения некоторых философов и священников того времени, согласно которой религию можно вывести без откровения, из одного чувственного опыта; бытие
176 В качестве иллюстрации этого принципа я могу порекомендовать фильм Туман
войны [The Fog of War], блестящее изображение профессиональной жизни министра обороны Роберта Макнамара (1916–2009), служившего при президентах Джоне Ф. Кеннеди
и Линдоне Б. Джонсоне, который с ясностью и силой размышляет на чередой жизненно
важных уроков, которые он получил в ходе своей деятельности во время войны во Вьетнаме, пока не вынужден был оставить пост в 1967 г.

235

в мире, по их мнению, с необходимостью требует веры в Бога, создавшего
мир, и уважения к ближним в интересах выживания. Что любопытно, когда
представители сциентизма сегодня выступают против теизма, они склонны спорить с этой концепцией естественной религии, утверждая, напротив, что природа не нуждается и даже не предполагает необходимость в
Боге или абсолютной нравственности. Когда Андерсон писал в масонских
Конституциях 1723 года, что масоны придерживаются «той религии, с
которой могут согласиться все люди» (запрещая, в то же время, религиозные споры в ложе), считалось, что Андерсон находится под влиянием идеи
о естественной религии: совершенно бездоказательно, я считаю; двусмысленность здесь, вероятно, намеренная, предназначенная для инклюзивной
гармоничности.

Рис. 16.1.
Все религии едины,
гравюра Уильяма Блейка.

Во всяком случае, Блейк не допускал всю эту бездуховную естественную
религию. В одной только Природе нельзя было найти сущность религии,
если под природой подразумевать свидетельства чувственного опыта. Творение приходит не из видимости; природу почитать не следует.
Блейк нападает на сторонников естественной религии, пользуясь их собственными философскими постулатами. На секунду Блейк признаёт принцип, позаимствованный у Фрэнсиса Бэкона (1561–1626): знание выводится
из эксперимента. Итак, Блейк рассуждает о «способности воспринимать».
Что такое в человеке способно воспринимать опыт? Согласно Блейку, это
236

Поэтический Гений, истинный человек. Внешняя форма выводится из него
(человек создан по образу Божиему). Человек выводит свою форму из Бога,
как в платоновской философии, где все внешние формы выводятся из «гения», или передающего принципа (от греческого genes = становление). Становление появляется из бытия, имя Бога приведено в Исходе как «Я есть то,
что Я есть».
Пусть так.
Согласно Блейку, древние называли Поэтического Гения «Ангелом и Духом и Демоном». Творчество – это сущностное отличие или проявление гения («что наверху, то и внизу») или, можно сказать, пребывания в контакте
с гением. Гений – это друг Человека, и этот друг может являться во множестве форм, в зависимости от ума, в котором отмечается это пришествие. Но
вне зависимости от формы, всегда будет присутствовать важнейший объединяющий опыт, общий для разных благонамеренных культур.
Блейк оказал значительное влияние на мышление Алистера Кроули, чья
система Телемы (или религия, если хотите) требует сначала «знания и собеседования со Святым Ангелом-Хранителем» как важнейшего шага в достижении космического сознания, высвобождении того, что можно назвать
«Герметическим Человеком», который освобождается от власти сфер к духовному миру. Ангел не умирает.177 Мы можем видеть «Ангела» как свет,
неподвластный разуму, ставший целью Каббалы и подлинного масонства,
а также, как показывает Блейк, всякой зрелой религии. Зачем нам нужен
свет? – «Чтобы лучше видеть тебя, моя дорогая», как выражается Джон
Леннон.
Ложный образ стоит на нашем пути, заслоняя свет. Почему философии
конфликтуют? Все философии стремятся к истине, утверждает Блейк, но
они происходят из разных способностей к истине. Он имеет в виду, что не
нужно следовать никакой «школе мышления»! Возьмите то, что считаете
истинным, из любого источника, если это пойдёт на пользу.
Четвёртый Принцип Блейка бросает его вызов Разуму. Никто ещё не открыл Неизвестное, путешествуя по Известному. Обретённое знание имеет
свои пределы. Без видения, способного заглянуть дальше, без воображения
мы застрянем в данных, как Нил Армстронг за минуты до посадки на лунную поверхность, когда его бортовой компьютер был перегружен данными – он погрузился в себя, переключился на ручное управление, чтобы найти
177 Это осознание пришло ко мне лично в детстве летом 1965 года, незадолго до пятого дня рождения. Эта книга не сплошь теория!

237

прежде неизвестное место для посадки, и успешно провёл её. В свете ограничений известного Блейк утверждает существование Поэтического Гения,
внутреннего огня.
Таким образом, согласно Блейку, разные религии разных народов появляются из разного восприятия Поэтического Гения, повсюду известного
как «дух пророчества». Блейк доверяет библейским пророкам, а не философам; точно так же он доверяет готическому, а не греческому; сердцу, а не
числам; воображению, а не разуму. Прикоснувшиеся к Поэтическому Гению
говорят божественным словом, живым логосом. Они знают. Подлинная наука – это духовная истина. В этом контексте Поэтический Гений соответствует стоическому логосу, интеллигибельному принципу, поддерживающему все вещи, сродни Метатрону (или небесному Еноху) Роберта Фладда
и христианских кабалистов. Как говорит Евангелие от Иоанна о Логосе/
Слове, «всё чрез него начало быть». Если бы Блейк писал Ин. 1:1, оно бы
гласило: В начале был Поэтический Гений. Бытие становится становлением.
Потому «Иисус-Воображение» Блейка – это слышимое бытие, жизнь небесного творения.
Отметьте, что Блейк, в отличие от многих современных религиоведов, не
размывает различия и не говорит: «Все религии одинаковы». Это источник
пророчества Един. Ex Uno Omnia, как настаивает Эшмол. Писание опосредовано ограничениями воплощённых людей, и оно получено в соответствии
с такими ограничениями, хотя мы найдём принципиальное единство, если
будет его искать. Автор книги Бытия не использовал телескоп, чтобы представить сотворение небес и земли – и уж точно не пролетающий астероид,
как предполагал Уистон! Способность постигать сущность опирается на
доступ индивидуума к тому же Поэтическому Гению, из которого исходит
принцип Писания. Не стоит спорить из-за частностей. Когда дух един, конфликт прекращается.
Вне зависимости от ограниченных исторических или научных знаний
авторов Писания, духовный смысл абсолютен и неистощим; он, так сказать,
приходит заново ко всем, кто его переживает, иногда сокрушая их. Если
ум неустойчив, доступ к Поэтическому Гению может быть связан с
периодом безумия, или смешения планов. Постепенное развитие контакта с
Поэтическим Гением необходимо для духовного понимания и для науки или
истинного познания мира. («Ищите и обрящете», как предписывал Иисус.)
Мы вольны искать, и нам есть что найти. Согласно Блейку, «Истинный
Человек – это источник, так как он – это Поэтический Гений».
238

Как уже должно быть ясно, Блейк отождествляет божественность Иисуса
с Поэтическим Гением. Заключив, что через постижение Поэтического Гения
мы можем постигнуть и единство всех религий, Блейк переходит дальше,
чтобы показать, что «не существует естественной религии», то есть такой,
которая согласуется с природой и разумом. Как после Блейка осознает
Сэмюэль Тейлор Кольридж, естественная религия сама прокладывает путь
к её отвержению разумом.
Принцип естественной религии заключался в том, что ничто не может
быть её истиной, если это загадочно или невозможно продемонстрировать.
Здесь я вижу то, что можно назвать злоупотреблением Ньютоном. Ньютон
продемонстрировал принцип движения небесных тел, тем самым подтвердив
«естественную религию» – и уж конечно, есть что-то от естественной
религии во внимании Ньютона к пританею как основе древней религии,
то есть в наблюдении природы, определяющем культ. Под загадочным
сторонник естественной религии подразумевает «выходящее за пределы
человеческого разума». Блейк уже показал, что разум – это раб известного,
и хорошая порция тайны открывает пещеру для строгого рационалиста!
Блейк высмеивает философию, связанную с «отцом либерализма» Джоном
Локком (1632–1704). «Естественно», – говорит Блейк, повторяя Локка,
Человек – «это лишь естественный орган, доступный чувствам». Au
contraire, восклицает Блейк, разум сужает всё и вся. Чувства очень мало говорят нам о цветке, по сравнению с тем, что может раскрыть поэт: «небеса в
цветке»; или замечание Иисуса о лилиях полевых: «Соломон во всей славе
своей не одевался так, как всякая из них» (Мф. 6:29). Блейк настаивает, что
предмет желания приходит от Поэтического Гения, превосходящего Разум
и недоступного чувственному восприятию: «Желание Человека бесконечно, обладание бесконечно и сам он бесконечен».
Разрушив постулаты своих оппонентов, Блейк излагает своё «Заявление».
«Видящий бесконечное во всех вещах видит Бога. Видящий Рацио видит
только себя. Потому Бог становится подобным нам, чтобы мы были, как
он». Каждый человек обладает потенциалом Христа, но мы должны желать,
чтобы выйти за пределы известного. NASA никогда не достигло бы Луны,
если бы опиралось только на то, что уже было известно к 1962 году, когда
очень многие люди с малыми или даже значительными познаниями в области
науки и технологии сказали бы, что такое чудо невозможно, по крайней
мере, до конца десятилетия. Нужно было желание, и его нужно было поддерживать. Когда желание угасло, угасла и программа.
239

«Принесите мне стрелы желания!»
Таким образом, развитие Разума – это сформированное состояние,
которое может, на самом деле, превратиться в выродившееся и разделяющее:
в нечто противоположное общему либеральному мнению, что Разум –
это совершенствование «при помощи» мозга. Скорее, Блейк считает
верховенство Разума в свою эпоху низложением «Древнего Человека»,
который, как полагали каббалисты, «содержал в себе все вещи», то есть Человек был микрокосмом, который был трагически поглощён своим образом.
Он утратил божественный разум и возвёл на его место меньшее божество.

Рис. 16.2. Ньютон,
изображённый Уильямом Блейком (1795).

Мы можем сравнить блейковскую концепцию Поэтического Гения с
«Именами» или «достоинствами», которые, по мнению Раймунда Луллия,
выражали божественное бытие, сравнимые с духовным аспектом сефирот
каббалистов вплоть до Малкут, где восприятием правит растительное око. И
что же собой представляют эти достоинства в целом, как не то достоинство,
которое Пико делла Мирандола называл Человеком? Так что мы находим
240

у Блейка то же самое, что постоянно встречаем у тех, кто обращались к
древнему оригиналу как к образцу: мы видим Человека, возвращённого
в магические измерения через восстановление духовного знания из
нерушимого источника. Он не мог бы мечтать об этом Человеке, если бы в
какой-то момент не познал его; ведь ничто не возникает из ничего.

241

Семнадцать
От Просвещения
к теософии:
устойчивость допотопного единства
науки и религии
Уильям Блейк был не совсем одинок в своём убеждении, что верховенство Разума оставит человека в одиночестве, «вне себя». Во Франции Луи-Клод де Сен-Мартен (1743–1803) горел схожим видением необходимости вернуться к изначальному состоянию подлинного знания. Опираясь на
работы видного масона-мистика Мартинеса де Паскуалли (1709?–1774),
автора гностического «Трактата о реинтеграции» и основателя организации Избранных Коэнов Вселенной (к которой Сен-Мартен присоединился
в 1768 г.), Сен-Мартен призывал к «восстановлению» или реинтеграции
расколотого божественного образа Человека: то есть к возвращению к подлинному бытию.
Прежде всего, Сен-Мартен следовал теургическим, церемониальным
путём Паскуали, чтобы восстановить изначальные способности, которыми пользовался Адам до Падения. Ум должен был познакомиться с ангельскими областями. В своей важнейшей работе О заблуждениях и истине, или
воззвание человеческого рода ко всеобщему началу знания (1775) Сен-Мартен
критиковал обычный разум на том основании, что он неправомерно захватил высшую функцию. Подлинное просвещение – это сверхъестественный
дар, а не продукт мысленных вычислений. Низшая функция не способна постигнуть высшую. Религия – это средство передачи мудрости тем, кто готов
её принять. Истинная Причина способна на непредставимые вещи, выходящие за рамки умственных вычислений, и она не может быть философским
принципом, приспособленным к измерениям рационального мозга, которые вечно оказываются непоследовательными.

242

Рис. 17.1.
Луи-Клод де Сен-Мартен
(1743–1803).

Как и Блейк, Сен-Мартен настаивал, что Падение можно преодолеть.
Рассеянные фрагменты истинного образа ещё существуют; они могут отражать свет, когда соединяются в процессе реинтеграции человека. Реинтеграция становится возможной, благодаря жертвенному акту Réparateur,
благодаря Христу-Слову, служащему примером восстановленного образа
невинности допотопного Человека. Réparateur исправляет разрыв, восстанавливая «человеко-Бога». Отметьте, что Восстановление также включает
в себя естественный, физический мир, который, благодаря реинтеграции,
также обретает райское состояние, когда «волк будет жить вместе с ягненком» (Ис. 11:6-9).
В 1790 году Сен-Мартен оставил всякие теургические и масонские обряды. Из работ Якоба Бёме он узнал, как божественная София позволяет возродиться для истинной жизни. Теперь Сен-Мартен считал духов, видимых
благодаря обрядам Паскуали, относительно нечистыми; Госпожа Мудрость
обладала подлинным благом. Сен-Мартен обратился к христианскому мистицизму, познакомившись с мадам Гюйон, Джейн Лид (автор Енохианское
пребывание с Богом, 1694), Каспаром Швенкфельдом и Валентином Вигелем,
среди прочих видных представителей западной духовной традиции. Расширяя разнообразие, «иллюминатские» воззрения Сен-Мартена добрались
до России, где христианские мыслители боролись с логическими следствиями французского Просвещения. Для Сен-Мартена история, рассмотренная
должным образом, отражала процесс Возвращения. Всякий «прогресс»,
заслуживающий своего имени, был отражением Реинтеграции посредством
243

божественной Мудрости – этот процесс он считал единственным оправданием ужасных событий Французской революции. Со временем люди научатся новому языку, даже изначальному языку Адама, которым тот называл
животных: фундаментальное средство чистого общения, одно из обещанных благ после преодоления Падения.
Сен-Мартен, как и мадам Гюйон (также любимая Блейком), хвалила «мужей желания», жаждавших высшего, не удовлетворявшихся ничем меньшим.
Чем больше люди желания реинтегрировались в Полноту Бога (Плерому),
тем больше божественных знаков они могли расшифровать, и тем больше
было их знание изначального языка творения. Полное постижение Софии
представляло собой полную интеграцию в творческую жизнь Слова. В этом
был идеал, выходивший за рамки земных, жестоких обещаний социальных
революционеров!

Традиция
Примерно в то время, когда Сен-Мартен оставил этот мир, самопровозглашённый нео-пифагореец Антуан Фабр д’Оливе (1767–1825) проходил
через религиозный кризис, разрешившийся в 1805 году его обращением к
теософской мудрости в результате обнаружения Пифагорейского Единства,
стоящего за всеми явлениями как источник и конец Всего. Это единство, поиск которого, по мнению д’Оливе, представлял собой важнейшую часть его
жизни, прямо сравнимо с Реинтеграцией Паскуалли и Сен-Мартена. Фабр
д’Оливе знал, что не первым достиг такого гнозиса. Чтобы объяснить, как
это могло быть, он изобрёл (или вывел из
уже существующих, убедительных идей) концепцию, которая спустя много лет после его
смерти станет важнейшей идеей западного
мистицизма.
Рис. 17.2.
Антуан Фабр д’Оливе
(1767–1825).
244

Переживание д’Оливе привело его к постижению того, что он называл
«Традицией» – это слово едва ли можно считать новым, поскольку это возможный перевод исламского слова сунна или еврейской Каббалы, например.
Традиция, полагал д’Оливе, должна на некотором уровне присутствовать во
всех людях, потому что она пришла к нашему виду с давних времён и независимо от него. Он заключил, что это было примитивное, древнее откровение, дар провидения или божественного предсказания. Под примитивным
здесь предполагается не то, что мы обычно имеем в виду – возможно, «элементарное» в том смысле, что все важнейшие элементы истины стали известны, и точно не были лишены чего-то важного. Возможно, лучше сказать
созидательное. Д’Оливе утверждал существование изначальной цивилизации, некогда подчинившей себе жизнь, целиком живя по Традиции, нетронутой, чистой, оригинальной в своей сути и по природе своей схожей с гармоничным райским садом мечты.
Размышляя о том, где эта цивилизация располагалась во времени, д’Оливе
считал, что она существовала до 4500 г. до н.э., то есть до открытой археологами и исследователями египетской цивилизации. Для д’Оливе было очевидно, что она должна была существовать, ведь это объясняло, почему всё самое
важное повторялось во многих формах, и если бы не обман священнических
и политических властей, это общее наследие было бы должным образом
признано. Традиция была передана через египтян Моисею, от Пифагора – к
Орфею и Иисусу: божьи люди погружались в мудрость Традиции. По представлениям д’Оливе, они знали. как связать Волю с Провидением, и потому
знали путь назад к Единству. («Я и Отец – одно», Ин. 10:30)
Связавшись с последователями покойного Сен-Мартена, д’Оливе продолжал составлять свои иллюминатские работы во втором и третьем десятилетиях XIX века, пока Блейк вёл простую жизнь на Фонтейн-корт в
Лондоне, почти в забвении, но «с умственным изобилием и здоровьем».
Д’Оливе полагал, что обнаружил достаточно из «изначального языка», чтобы расшифровать аспекты еврейской Библии и религиозной истории. Он
также придерживался того, что называл «волевой способностью», ощущая вследствие знакомства с последними теориями месмеризма, что многие болезни связаны с недостатком воли, и «волевая» способность может
восстанавливать здоровье. Он вылечил глухого мальчика, погрузив его в
«магнетизированный» сон, когда могла пробудиться волевая способность,
и тут д’Оливе применил собственную волю посредством симпатического
магнетизма, и это привело к «чуду» возвращения слуха. Д’Оливе полагал,
245

что историю тоже нужно магнетизировать, то есть поверхностное изучение
не раскрывает её подлинный смысл. Смысл нужно выделять симпатическим
обращением к её духовной сущности.178
Духовные достижения д’Оливе привели его к спору с философией Иммануила Канта в связи с убеждённостью последнего в том, что духовные истины не оправдываются одним только разумом, и эта концепция вдохновила
многих думать, что религиозные убеждения были не совсем рациональны.
Кант лишь хотел сказать, что философия не пригодна для того, чтобы судить
об истинности откровений. Что бы ни имел в виду Кант, он, в сущности,
отделил веру от разума, и это д’Оливе считал катастрофой, потому что это
оттолкнёт религию от науки, сделав последнюю доминирующей силой.
Д’Оливе предполагал, что, если бы Кант находился в контакте с Традицией, то признал бы древнюю концепцию тройственной природы Человека: тела, души и духа. Кант, по мнению д’Оливе, путал рациональность с
разумом. Рациональность относится к душе, тогда как разум, или ум (соответствующий греческому nous), будучи связан с божественной познаваемостью вселенной, принадлежит к духу. Эта интеллектуальная духовная
способность позволяет человеку получать знание из источника бытия. Это
вершина, или венец, треугольника, жизненно важная для полного понимания. Этим знанием обладала Традиция, его она пыталась передавать в веках, что заметно во многих разветвляющихся традициях, и его нужно было
восстановить, чтобы Человек снова стал един с собой, перестав быть, как
считал Блейк, разделённым существом с конфликтующими способностями,
без всякого центра, с ноющей неполноценностью существа, наполненного
ложными идеалами «единства» вроде всеобъемлющего социализма или
простого насыщения телесных похотей. Как предначертал Блейк (и за ним
последовал Карл Юнг), психика четырёхчастна и может быть выражена в
терминах четырёх способностей в гармонии: разума, интуиции, чувства и
ощущения. Пребывая в динамической гармонии, осознанность обладает неуловимым духовным характером, и человек понимает, когда достигает этого.
В мышлении Фабра д’Оливе есть много других крайне интересных вещей, на
которых нам не позволяет остановиться место.179
178 Интересная концепция д’Оливе, в конечном счёте. вдохновит меня на написание
работы Духовный смысл шестидесятых (The Spiritual Meaning of the Sixties, 2018), которая,
надеюсь, вернула некоторым людям веру в лучшее той эпохи.
179 Идеи французских иллюминатов этого и более позднего периода более тщательно исследуются в моих книгах Незримая история розенкрейцеров (The Invisible History of the
Rosicrusians, 2009) и Оккультный Париж (Occult Paris, 2016).

246

Сент-Ив д’Альвейдр
Мы очень мало или вообще ничего не знали бы о Фабре д’Оливе, если
бы не усилия другого француза, игравшего важнейшую роль в том, что доктор Кристофер Макинтош называл «французским оккультным возрождением», зародившимся в конце 1880-х годов вплоть до первого десятилетия
XX века. Это был Жозеф Александр Сент-Ив д’Альвейдр (1842–1909), известный как «Сент-Ив» или «Маркиз» среди друзей и последователей.

Рис. 17.3.
Жозеф Александр
Сент-Ив д’Альвейдр
(1842–1909).

Сент-Ив познакомился с престарелой дамой, Виргинией Форе, знавшей
Фабра д’Оливе, когда изучал спиритуализм в доме Виктора Гюго (1802–
1855), тогда пребывавшего в изгнании на острове Джерси. На самом деле,
Сент-Ива обвиняли в плагиате идей д’Оливе, определённо нашедших своё
место в учении Сент-Ива о синархии, которое должно было преобразить
политическую, общественную и духовную жизнь Запада.
Тогда как анархия (тогда угрожавшая внутреннему и внешнему устройству Европы) означает «безвластие», синархия – это нечто прямо противоположное, возвращение к порядку, ведущему к единству. Как и у д’Оливе,
верхушка этого идеального порядка будет теократической, люди желания
будут назначаться Богом, избранные, так сказать, одним желанием, посвятив себя обеспечению передачи Традиции через правительства и общество.
За этой общественной программой, которую Сент-Ив защищал во множестве «Миссий», опубликованных в 1880-х годах, стояла система взгля247

дов, построенная на идее д’Оливе об изначальной цивилизации, уходящей к
7000 гг. до Христа. Эта система появилась, когда мадам Блаватская перенесла
своё Теософское общество в Париж, основав его в Нью-Йорке в 1875 году,
хотя впоследствии оно переехало в Адьяр, Мадрас, в Индии. Идеи Блаватской и Сент-Ива в некоторых важнейших моментах переплетаются. Конечно, они оба верили в древнее единое понимание важнейшего знания, сохранявшегося в нетронутом состоянии в допотопные времена, впоследствии
расколовшегося на различные традиции, и они верили, что только через
понимание и реконструирование этого знания человечество сможет преодолеть гибельный раскол, разверзшийся между наукой и религией. Иными
словами, должным образом понятая духовность была заодно с подлинной
наукой, или познанием вселенной, и сама была такой наукой, причём то, что
большинство людей считает «наукой», понимается как практическая или
техническая сторона более глубокого или высокого опыта. У самой Блаватской не было времени для организованной религии или для христианства.
Она связала судьбу с идеализированной окончательной Истиной, многое из
которой нашла в поздних ведических традициях Индии, в йоге и в собственном толковании буддизма. Читая Блаватскую, можно представлять себе
столпы Еноха, покрытые дравидическими или санскритскими письменами
и помещённые где-нибудь на Шри-Ланке или в Гималаях.
Хотя западные эзотерики, в основном, обращались к древнему Египту,
Вавилонии и Сирии-Палестине, новые школы, вдохновлённые теософией
Блаватской и Олькотта, смотрели дальше на восток, в Индию и на Гималаи,
многие даже прямо принимали индийские традиции и легенды, указывая,
что Веды намного древнее, чем еврейская Библия.180 Веда означает «знание
или мудрость».
Поскольку Сент-Ив, опираясь на сочетание чтения, спиритизма и воображения «дополнил» идеи д’Оливе о природе предполагаемой изначальной
цивилизации, ведущие теософы признали его сочинения (отразив их в собственной системе убеждений), так что ключевые идеи быстро интегриро180 Веды в целом считаются устной традицией, записанной только в поздний ведический период (конец VI в. до н.э. – I в. до н.э.), причём Самхиты правдоподобно датируются 1700–1100 гг. до н.э., и это довольно широкое допущение. Древнейшим полным
текстам всего пять сотен лет из-за особенностей климата, мешавших сохранению древних
документов. Учитывая, что истории Бытия и Исхода, вероятно, восходят к традициям,
передававшимся с конца II тысячелетия до н.э., а сочинения пророков датируются VIII–
II вв. до н.э., похоже, что в вопросах древности выбирать между санскритским и еврейским писанием довольно сложно.

248

вались в наследие Теософского общества вплоть до того, что стало трудно
понять, что было индуистской или буддистской легендой, а что придумал
Сент-Ив.
Сент-Ив полагал, что некогда был всеобщий законодатель по имени Рам,
и его имя повторялось в имени Авраама, или «Аб Рама». Потому евреи, христиане и мусульмане признавали Авраама духовным отцом своих традиций,
и так эти три религии соединялись с религией индусов, то есть через Рама.
Таков был корень религии и основа фундаментального единства (и цель синархии). Рам утверждал божественное Единство. Здесь Сент-Ив вдохновлялся некоторыми древними индийскими легендами об утраченном мире с
идеальным правлением, называемом Шамбалой, откуда придёт Золотой Век.
Согласно Сент-Иву, Рам всё ещё оказывает духовное влияние на человечество из подземного города под названием Агартха через своего наследника.
«царя мира».181 Из этого города приходит надежда миру. Если современное
индустриализованное общество настроится на «вселенскую тринитарную
синархию», начнётся возвращение к Единому. Все эксцентричные детали
его Миссии Индии в Европе (которую обвиняли в сильном плагиате), впервые напечатанной в 1886 году, увидели свет только в 1910 году.

Тайная Доктрина
Через два года после того, как Сент-Ив изложил в печати свои представления о древней Индии, Европа «горела» теософией, ведь пока убийства
Джека Потрошителя потрясали лондонский Ист-Энд летом 1888 года, появилась Тайная Доктрина Елены Петровны Блаватской. Эти два тома излагали представления Блаватской о древней цивилизации, от которой произошли мировые расы. Среди многочисленных непризнанных источников её
181 См. Occult Paris, 106–9. Исследователь Джослин Годвин полагает, что «Агартха»,
вероятно, происходит от «Харджи Шарипфа», учителя санскрита, обучавшего Сент-Ива
и его жену. Когда начались их уроки, Шарипф отрекомендовался как «профессор Х.Ш.
Багвандас из Великой Школы Агартхи». Были и другие источники по легендарному городу жрецов-царей в книгах французских путешественников по Индии, вроде Le Fils de
Dieu (1873) Луи Жаколио, где упоминается Асгартха, Город Солнца, ставший источником
«Ведамарги». Читатель узнаёт, что в Асгартхе Брахматрас правил больше чем за 3000 лет
до «арийского» завоевания, около 8000 г. до н.э.

249

обвиняли в заимствовании из Histoire philosophique du genre humain (1824)
Фабра д’Оливе, где тот раскрыл свои представления о доисторических расах
в «оккультном» контексте.182
Интересно, что теософы конца XIX – начала XX веков хорошо были знакомы с современными научными теориями (очевидно, понимая, что лучше
всего приспособиться, поглощая их или ссылаясь на них), особенно с геологией, которая требовала отодвигать дату предполагаемых, хотя исторически неподтверждённых цивилизаций гораздо дальше во времени, чем допускали исторические модели, распространённые в XVIII столетии или ранее.

Рис. 17.4. Елена Петровна Блаватская
(1831–1891).

Согласно Блаватской, «коренные расы» появились на континентах,
ныне исчезнувших во времени (это впечатляющим образом предвосхищало
теорию континентального дрейфа 1912 года, которая в 50-е годы привела
к изучению тектоники плит), одним из которых была Атлантида, якобы занимавшая немалую часть Атлантики, прежде чем распасться на семь частей.
Другие земли появились как раз вовремя, чтобы выжившие жители затонувшей Атлантиды перебрались на недавно образовавшиеся Америки, Африку, Европу и части Азии. Идеи Блаватской несколько усовершенствовали
182 Webb, The Occult Underground, 270.

250

её последователи, включая Рудольфа Штайнера в своей книге Атлантида и
Лемурия 1904 года. Согласно Блаватской, пока появились пять из семи коренных рас, причём шестая готова появиться в XXVIII столетии нашей эры.
Блаватская, похоже, использует гностическую идею изначального «духовного Человека», когда утверждает, что первая коренная раса (полюсная)
была эфирной (или эфемерной) и андрогинной, и размножалась она без
пола, как амёбы. Можно заметить здесь некоторую научность (на этот раз
микробиологию), но мы скоро возвращаемся к восточным легендам, ведь
первой появившейся горой была «гора Меру», священный, сакральный
центр вселенной, согласно индуистам, джайнистам и буддистам, по мнению
некоторых, обозначающий центрально-азиатский Памир.183
За полюсной расой последовала гиперборейская, золотисто-жёлтая
раса с континента «Плакша», теперь находящегося на Дальнем Востоке
России, в северной Канаде, Гренландии, Исландии, Скандинавии, в Сибири. Научная деталь: у Земли ещё не появился наклон оси, так что там было
жарко. Лемурская, или третья коренная раса, населяла Лемурию, ныне занятую Индийским океаном, Австралазией и южной частью Тихого океана. К
её потоплению привело вулканическое извержение. Вероятно, с этой деталью связано потрясение общественности от мощного извержения вулкана
Кракатау в Индонезии в 1883 году. Следует отметить, что датирование формирования Земли «геологами» конца XIX века примерно двумя сотнями
миллионов лет позволяло теософии перенести появление лемурийцев на
тридцать четыре с половиной миллиона лет в прошлое, что делало их современниками динозавров. Потомками лемурийцев считались дравиды и
австралийские аборигены.
Согласно учению Блаватской, атланты появились около четырёх с половиной миллионов лет назад от седьмой лемурийской подрасы, жившей на
территории нынешней южной Ганы, позже ставшей домом империи Ашанти. Изначально бронзовокожие, атланты приобрели оттенки кожи, ныне
связываемые с индейцами, малайцами и монголоидной расой.
183 Похоже, что Г. Гурджиев (1877/78–1949) вдохновлялся историей Блаватской,
когда отправлял своих «Искателей Истины» изучать Памир в поисках «Сармунского
братства» в книге Встречи с замечательными людьми, начатой в 1927 г. Гурджиев также
намекнул на мысли о великой до-египетской цивилизации, когда в той же работе упоминал «до-песчаный Египет», и к этой мысли прицепились впоследствии исследователи,
убеждённые, что древнейшие слои Сфинкса в Гизе показывают признаки подверженности затяжным дождям в течение длительного времени. См. мою биографию Гурджиева
Деконструкция Гурджиева (Deconstructing Gurdjieff; 2017).

251

Учитывая установленные материалы источников по Атлантиде, аллегорически идеализированные прародителем экспериментального метода
Фрэнсисом Бэконом (Новая Атлантида, 1627), не удивительно, сколько
места уделяется великой цивилизации Атлантиды, зародившейся от девяти
сот тысяч до миллиона лет назад. Цивилизации америндов имели атлантическое происхождение, имея в качестве общих черт поклонение солнцу, а также социалистическую общественную организацию. Тольтеки, завладевшие
Атлантидой, поддались чёрной магии около 850 000 гг. до н. э. (напоминает
падение допотопных людей в книге Бытия), испорченные драконом, отождествляемым с противником Будды Девадаттой, так что люди нравственно
опускались, не способные оценить что-то выходящее за рамки непосредственных чувственных восприятий и личного имущества (мы знаем, на кого
намекает Блаватская, не так ли?) Сопротивление, опирающееся на белую
магию, сгруппировалось вокруг воплощения личного духовного наставника Блаватской «Мории». Будучи императором Атлантиды в 220 000 г. до
н.э., Мория противостоял чёрным магам, призвавшим армии химер: человеко-зверей пугающей наружности. Белые маги получили ментальные сообщения отступить перед грядущей катастрофой. Послания пришли от
«Великого Белого Братства» нео-розенкрейцерства, Учителей Древней
Мудрости в версии Блаватской. Разрушенная землетрясениями, Атлантида
погрузилась в океан в 9564 г. до н. э., а белые маги вовремя спаслись на кораблях.
Отзвуки Ноева потопа очевидны, но Блаватская познакомится и с параллельным индуистским мифом о сыне Вивасвана, Шраддхадева «Ману», или
Архетипическом Человеке, отце нашего нынешнего человечества, седьмом
из четырнадцати ману нынешнего эона («кальпы»). Согласно мифу, Шраддхадева был царём дравидского царства до Великого Потопа (Пралайя).
Предупреждённый о его наступлении аватарой Вишну, Матсья, Шраддхадева спас человеческий род, построив лодку, которая вместила его семью,
Веды и «семь мудрецов» (саптариши, упоминаемые в Ведах). Здесь мы снова встречаем идею об особом знании (Веды), спасаемом в цивилизации до
катаклизма, чтобы с его помощью построить новую. Потому Веды служат
аналогией сифианских столпов Иосифа. Шраддхадева не случайно получил
эпитет Сатьяврата («верный обетам»), что напоминает почитание Ноя в
псевдоэпиграфическом еврейском наследии.184
184 В Бхагавад-Пуране отец Шраддхадевы, Вивасван – это один из двенадцати «Адитья», бог солнца. Интересно отметить совпадение с гностическим Антропосом, или из-

252

Нынешнее человечество, согласно Блаватской, принадлежит к шестой
коренной расе, «арийской» расе. Она имеет атлантическое происхождение
и появилась примерно 100 000 лет назад. И тут мы снова встречаем нашего
индийского героя потопа Шраддхадеву, ведь его другое имя – Вайвасвата
Ману, Учитель Древней Мудрости, прародитель «луноцветных» (белых)
арийцев.185
Избранный круг арийцев вступил в Сахару, но тогда это был скорее
до-песчаный Египет Гурджиева, зеленеющая земля, пригодная для строительства «Города Солнца». Другие арийцы пересекали землю по нынешней пустыне Гоби. Теперь мы вступаем на территорию Сент-Ива с теософским верованием в то, что арийцы построили Шамбалу, дом божественного
«Правителя Мира», Санат Кумара, эволюционного наставника расы.
Блаватская не считала, что все в этом эоне арийцы. Были люди, ущербные духовно, и некоторые скорее похожие на животных, чем на развитых
людей, среди которых она выделяла тасманцев. Полулюди, как она считала,
вступали в перекрёстные браки с представителями лемуро-атлантических
рас, и это объясняет существование более диких и «варварских» народов.
Такие идеи не стала бы осуждать наука или философия конца XIX столетия,
так как все очень хотели знать, откуда в мире настолько разнородные расовые особенности и культурные достижения (или их отсутствие). Однако,
как мы знаем, такие спекуляции легко могли довести до опасных крайностей
последователи псевдонауки, движимые страхом, ненавистью и этическим
безразличием. После того, как клика Гитлера потопила довоенный европейский континент, мы, конечно, уже не любим слышать слово раса, предпочитая говорить о «культуре», так как она предполагает, что каждому есть
что предложить, и, я подозреваю, Блаватская и её последователи приняли бы
такой подход в принципе, лишь бы человек не был духовно испорчен.
Не все арийцы белые, ведь арийские подрасы включают в себя индусов
(арийцы, согласно теории Блаватской, пришли из Гоби в Индию примерно в 60 000 г. до н. э.), арабов, пришедших в Аравию примерно в 40 000 г.
до н.э., персов, конечно, появившихся в Персии десять тысяч лет спустя, и
четвёртую подрасу, кельтов. Они мигрировали на запад от «Города Моста»
(построенного ниже Шамбалы) около 20 000 г. до н. э., и тевтонская раса
тоже направилась на запад в то же время (славяне считались ответвлением
тевтонской подрасы). Шестая подраса должна возникнуть примерно в наше
начальным Человеком, который тоже был сыном божества.
185 Leadbeater and Besant, Man: Whence, How and Whither, 249–54.

253

время на западе Соединённых Штатов, особенно в Калифорнии, «австрало-американская подраса», происходящая из британцев, канадцев, австралийцев и новозеландцев. У них будут психические способности и развитый
интеллект, сочетание лучших качеств пятой расы с эмоциональными способностями четвёртой.
О происхождении шестой коренной расы в Нижней Калифорнии в
XXVIII столетии можно прочитать в работе наследников Блаватской Ч. Лидбитера и Анни Безант, Человек: откуда, как и куда? (Man: Whence, How and
Whither?; 1913).186 Она может послужить основой интересного научно-фантастического фильма. Достаточно сказать, что шестая раса, как можно предсказать по общему наброску взглядов Блаватской, значительно сильнее реализует духовный потенциал человечества.
В основе всей этой динамики лежит классическое возвращение к чистой
духовности: апокатастасис.
Блаватская, без сомнения, считала духовное развитие более значимым,
чем расовое происхождение. Главной целью её Теософского общества было
«сформировать ядро Вселенского Братства Человечества, без различия
расы, вероисповедания, пола, касты или цвета кожи». Зная, что все люди
имеют общее происхождение, она также знала, как это было и в библейской
истории о Вавилонской башне, что всё не так просто. Как можно объяснить
существующие и давно существовавшие конфликты, разнообразнейшие
различия, влечения и антипатии среди индивидуумов и групп? Блаватская
полагала, что, хотя религии содержали подлинное знание, нашему виду часто вредили те, кто считали себя стражами религии, слишком скорые на то,
чтобы выделять различия, а не общие черты. Знаменитый слоган теософов
гласит: «Нет религии выше истины», но это всё равно оставляет «истину»
на усмотрение говорящего. В этом отношении Блаватская вдохновила своего рода научный подход к истории и религиозным убеждениям, но также
она понимала, что многое важное для неё нельзя продемонстрировать в лабораторных условиях (по крайней мере, пока нельзя), и она была не чужда
изощрённого обмана, чтобы привлечь внимание, зная, что «чудеса» всегда
притягивают людей. Крупная и хитрая личность, Блаватская совсем не была
академической учёной.
Теософия, без сомнения, примечательна тем, что следовала взглядам
Пико, Ньютона, Блейка и других, а именно: некая изначальная истина, некогда признаваемая открыто, теперь рассеяна среди эзотерических учений,
186 Leadbeater and Besant, Man: Whence, How and Whither, 353–495.

254

из которых обильно черпала и сама Блаватская, опираясь на свидетельства
прямого духовного опыта в эзотерических традиций, а не на религиозную
догму, непроверенную и со всех сторон ограждённую строгими запретами,
чтобы жрец не оказался уязвим, а божество не оказалось пугалом.
Блаватская понимала эксперимент в его изначальном смысле, то есть
как необходимость пережить вещи, чтобы понять, работают ли они. Идея,
проверенная экспериментом, истинна. Слово знание на санскрите имеет
тот же корень, что и глагол «видеть», и это отражено в латинском слове
video. Когда нам что-то становится понятно, мы иногда говорим: «Теперь
я это вижу!» В вопросах духовного опыта мы сами единственный инструмент, и мы не машины, как бы технократы ни мечтали превратить нас в машины. Однако, во времена Блаватской западная культура была на грани поразительных научных открытий, позволивших людям понять, что старому
материализму твёрдых атомов, устойчивых веществ, вечно предсказуемых,
если знать «закон», пришёл конец. Например, открытие радиоактивных лучей Рентгеном или открытие радиоактивности Кюри, теперь считающиеся
само собой разумеющимися, тогда глубоко всех потрясли, и теософы среди
первых увидели последствия для духовности и науки будущего.

Рис. 17.5.
Жерар Анкосс «Папюс»
(1865-1916).

Это осознание особенно заметно у Жерара Анкосса (1865–1916), видного парижского врача, называвшего себя «Папюс» в честь демона, охра255

няющего здоровье в «Нюктемероне Аполлония Тианского». В октябре
1888 года Папюс стал одним из основателей журнала L’Initiation, литературного вестника его с Люсьеном Мошелем оккультного и мистического
магазинчика Librairie du merveilleux на 29, рю де Тревизе, Париж: это был
источник «оккультного» знания, служивший лекционным залом для самых
разных орденов, происходящих от Groupe Indépendant d’Érudes ésoteriques,
включая Гностическую церковь и Мартинистский орден, названный так в
честь Луи-Клода де Сен-Мартена. Подзаголовок к L’Initiation называл журнал «Независимым философским обозрением высших исследований», перечисляя среди них гипнотизм, теософию, масонство и оккультные науки.187

Рис. 17.6.
L’Initiation,
декабрь 1888 г.

В следующих выпусках появится смелое заявление в заголовке программы журнала: Les Doctrines materialistes ont vécu («Материалистическим
Учениям пришёл конец»). Эти материалистические учения, продолжает
программа, «желали уничтожить вечные принципы, представляющие собой сущность Общества, Политики и Религии, но привели только к пустым
и бесплодным отрицаниям». Это мощный, во многом забытый воинский
187 См. мою книгу Оккультный Париж (2016) за исчерпывающим описанием Папюса и его начинаний в контексте всего французского оккультного возрождения.

256

клич Папюса. Его абсолютная вера в это послание (предположительно,
преждевременная или пророческая) заставляла его публиковать в журнале
любой разумно написанный материал, предоставлявший теоретические или
практические средства борьбы с материалистическими учениями.

Рис. 17.7.
Полковник Олькотт
и Елена Блаватская.

Рис. 17.8. Тайная доктрина.

257

Участвуя в парижской теософской ложе, Папюс был знаком с эзотерическими материалами, которые теософы изучали в своём так называемом научном поиске духовной истины в тёмных местах. Теософы интересовались
западной магией, неоплатонизмом, герметизмом и гностицизмом. Однако,
Папюс, как и многие другие европейские теософы, скоро откажется от всеобъемлющего интереса Блаватской и её сотрудников А. Синнета, полковника Олькотта и Ч. Лидбитера к индуизму и буддизму, а также от проявлений отдельного, умозрительного учения Блаватской, заметного по Тайной
доктрине и другим работам. Тем не менее, последняя работа представляла собой своего рода трубный зов к действию, и хотя сам Папюс потерял
интерес к одной только теософии, он всё равно был не чужд теософскому
рынку, добавляя к нему всё, что, как ему казалось, содержало те пресловутые
рассеянные элементы духовной истины, которые указывали путь к новой,
духовно сознательной цивилизации, и он разделял энергичное ожидание её
неизбежного наступления с другими, жаждавшими огромных общественных улучшений в цивилизованном и пока ещё не цивилизованном мире.
С самого начала осенью 1888 года в L’Initiation появлялись серьёзные
статьи о масонстве, розенкрейцерстве, Каббале, древних гностиках, необычных открытиях в науке и психологии, магнетизме, месмеризме, неоплатонизме, герметизме, алхимии Парацельса, Сен-Мартене, Фабре д’Оливе.
спиритизме, даосизме, теософии, синархии, хиромантии, египтологии, мифологии, буддизме, магических соответствиях, психических силах, эзотерической музыке и искусстве, суфийском, китайском и индийском эзотеризме,
литературе и поэзии. Всё это было там – настоящая библиотека «чудес», и
журнал успешно просуществовал двадцать четыре года, продвигая всемирное движение, которое угасло (временно) только посреди резни Первой
Мировой войны, в которой Папюс и сам погрузился в латание ран и истощение, служа медиком на кровавом Западном фронте в 1916 году. Мартинисты Парижа помнят его и сегодня и хранят кресло ложи, на котором некогда
восседал этот славный человек.
Как оказалось, учениям материализма не совсем пришёл конец, но некоторые послания требуют преодоления известного сопротивления. Практически никто не мог бы предсказать, как две мировые войны всё изменят.
«Реальность», – как некогда сказал Джон Леннон, – «многое оставляет воображению».

258

Проблемы теософского влияния
Похоже, что большинство людей XX и XXI столетия, которые либо изучали, либо защищали мнение, что некогда существовала изначальная допотопная цивилизация, где наука и религия были едины, в большей или меньшей
степени подпали под теософское очарование. Здесь не место обращаться к
причинам этого явления, но мы можем рассмотреть некоторые ловушки такой позиции.
Когда Стьюкли и Ньютон обратились к тому, что знали древние, и сколько же известного нам ещё только предстоит открыть, они, в сущности, фабриковали науку. Они были на вершине знания своего времени, работая над
основой некоторых предубеждений, характерных для высокой учёности
того времени. Уважаемой наукой считались взгляды Ньютона на Пифагора
и Филолая, несмотря на изумление в некоторых кругах. Хотя многие учёные к концу XVII века оставили всякие надежды на Гермеса Трисмегиста,
которые так распаляли Козимо де Медичи, Джордано Бруно и Марсилио
Фичино, всё равно оставался серьёзный интерес к тому, что антикварное
дело и его сестра археология могут рассказать нам о древнем мире и всё ещё
широко признанных рассказах Библии. Однако, рос рациональный, критический подход, жаждавший прежде всего осязаемых фактов, а традиции и
мнения – потом. Блейк, может, и восстал против философии, полагавшей,
что реальность была продуктом чувственных восприятий, но он во многом
шёл против духа своего времени, как и Сен-Мартен и Фабр д’Оливе, и поэтому философию этих людей, какой бы она ни была интересной, не изучают в
наших школах или в большинстве ведущих университетских курсов. Считается, что реакция на самоуверенность Просвещения может быть отброшена без страха упустить что-то важное.
Такой была материалистическая самоуверенность науки XIX столетия,
поддерживаемая осязаемым влиянием могучих конструкций индустриального «прогресса», так что с появлением «свидетельства камней» (порвавшего в клочья хронологию творения книги Бытия) и альтернативной теории
человеческого развития (дарвинизм) церкви вынуждены были уклоняться
от той агрессивной настойчивости, которая так легко давалась католической церкви во дни Галилея.
К несчастью, большинство философов, выступавших против материализма, были в целом не признаны церквями. Они обычно приходили из эзоте259

рических традиций, которые церкви не любили из-за исторической борьбы
с независимостью мистиков.188 Их защита обычно была догматической, иногда фундаменталистской, но слабой для многих учёных умов, которым не
оставалось другого выбора, кроме как верить своим чувствам.
Проблема с теософией заключается в том, что она появилась именно из
конфликта в мировоззрении. Мадам Блаватская встретила своего будущего
сотрудника полковника Олькотта в связи со спором, разразившимся в Америке из-за полтергейста в сельском доме – своего рода тестовый сценарий,
который в те времена подтверждал или опровергал веру в Бога, духов, души,
посмертие, провидение и всё такое. Проблема была в том, что наука не была
готова серьёзно относиться к спиритическим явлениям; как таковые эти явления нарушали известные законы природы и посягали на чувствительную,
спорную область религиозных воззрений. Олькотт и Блаватская, с другой
стороны, не отступали перед человеческой теорией, основанной на измеримых явлениях, и Теософское общество было основано в 1875 году для
изучения психических явлений как данных, требующих исследования для
расширения горизонтов существующей науки через придание духовным
исследованиям статуса, не уступающего «материальным» исследованиям.
И основа их программы заключалась в том, что духовные идеи имеют общий корень для всего человечества, и это свидетельство сильно перевешивало относительно малое число профессиональных «учёных», которые, с
точки зрения теософов, вторглись в область, заключавшую в себе знание.
Иными словами, с «научной» точки зрения (то есть с точки зрения тех, кто
верит в науку, как в систему верований), теософия сознательно шла против
науки своего времени, защищая откровенно духовное толкование человеческого существования и используя безосновательную теорию, полученную
без строгой последовательной логики верифицируемых свидетельств.

188 Были исключения среди образованных людей церкви, предвидящих перемены.
Например, Уильям Ральф Инге (1860–1954), настоятель собора святого Павла, стал первопроходцем в англиканском интересе к мистицизму в Британии и Америке и прислушивался к тому, что говорили склонные к мистицизму миряне, с поразительной проницательностью объясняя современность во многих отлично написанных книгах.

260

Восемнадцать
Цель – религия, метод – наука:
Алистер Кроули и Телема
После всех идей Блаватской о коренных расах, подрасах, исчезнувших
континентах и громадных циклах деволюции и эволюции приятно обратиться к мысли, пожалуй, самого значительного «оккультиста» XX века.
Алистер Кроули (1875–1947) восхищался Блаватской, внимательно читал
её работы и книги её главных последователей, считая основание Теософского общества ключевым событием в подготовке «нового эона». Для Кроули Блаватская была вестником. Тем не менее, он прямо дал понять всем
интересующимся, что теория коренных рас была, по его мнению, ненаучной «чушью», выдуманной, чтобы развлечь своего создателя легковерием
легковерных, и теософия как система была «бредософией» [Toshosophy].

Рис. 18.1.
Рисунок Алистера Кроули
работы Августа Джона
(Equinox, март 1912).

261

Странно, что многие, не интересующиеся вопросом, всё ещё считают,
что Кроули, имеющий репутацию «спутавшегося с чёрной магией», якобы
готов был поверить во всё что угодно. Это совершенно не так. Кроули получил прекрасное классическое и научное образование в хороших школах у
хороших наставников и, будучи студентом Тринити-колледжа в Кембридже
особенно интересовался химией (он проводил много времени в научных лабораториях среди дружелюбных химиков, как теоретиков, так и практиков).
Он на равных общался с ведущими учёными и авторами книг о науке, а также вёл свои исследования мистицизма, йоги и оккультных явлений в строго
научном духе, даже хотя имел дело с такими областями разума, для которых
едва ли существовали научные рекомендации.

Рис. 18.2.
Equinox,
март 1909 г.

262

Рис. 18.3a. Алистер Кроули выполняет позы асана-йоги
в Equinox, март 1912 г.

263

Рис. 18.3б. Алистер Кроули выполняет позы асана-йоги,
Equinox, март 1912 г.

264

Рис. 18.4. (Слева) Алистер Кроули в Equinox, март 1910 г.;
(справа) Алистер Кроули в Equinox, сентябрь 1913 г.

Когда Кроули основал в 1909 году журнал Equinox, его девизом стали
слова: «Цель – Религия, Метод – Наука». Люди, следовавшие его наставлениям по магической и мистической подготовке, должны были подвергать
свои мысли строжайшему скептицизму, отвергая надуманные спекуляции и
подавляя эгоистическую склонность считать лично трогательное переживание или мысль неким великим откровением для человечества, а себя самих –
иерофантами. К сожалению (и довольно предсказуемо), люди, «зашедшие
слишком далеко», не уделяли должного внимания многочисленным предупреждениям Кроули. Игра с огнём всегда была опасной. Кроули не играл;
он работал – а потом уже играл.
Вопрос, к которому мы должны обратиться, заключается в следующем:
принимал ли Кроули идею изначальной цивилизации, знания которой дошли до нас в эзотерических учениях в виде «Традиции»?
Прежде всего, Кроули не стал бы строить догадки по вопросу, который,
научно выражаясь, пока был не разрешён. Он работал со знанием, доступным ему в то время, и если высказывал мнение, то настаивал, что это всего лишь мнение, а не жизненно важный предмет веры. В целом, он высоко
ценил науку своего времени, полагавшую, что самой ранней цивилизацией,
заслуживающей такого названия, были шумеры в долине Тигра и Евфрата,
265

давшие нам письменность и первое свидетельство широко организованной
религии и юридически основанного правительства.
В январе 1917 года, когда Кроули вёл литературный журнал International
на Бродвее в Нью-Йорке, ему написал ассирийский иммигрант Сэмюэль
Айваз Джейкобс (1891?–1971) о том, что нашёл гематрию магического
имени Кроули “Thērion” (по-гречески «Великий Дикий Зверь»), и она равна 666. Джейкобс, наборщик из Паттерсона, также показал ему, как еврейское написание имени «Святого Ангела Хранителя» Кроули, Айвасса, равно 93, ключевому числу телемитского символизма, которое было греческой
гематрией слов Thelema (Воля) и Agape (Любовь), сочетающихся в девизе:
«Любовь есть закон, любовь в согласии с волей».
Это было только начало, ведь похоже, что именно Джейкобс сообщил
Кроули, что два египетских божества знаменитой Книги Закона189 Кроули,
знакомые ему и по египетской орфографии считавшиеся Нюит и Хадитом,190 были тождественны божественным отцу и матери древних шумеров,
Ану и Адад.191 Более того, Айвасс было тайным именем «бога йезидов».192
По мнению Кроули, это предполагало, что послание Книги Закона, известное как Телема, имело подлинные корни в человеческой эволюции, ведь в
то время некоторые считали, что курды-йезиды северного Ирака и Малой
Азии неким образом унаследовали верования древнего Шумера, который
сам Кроули описывал как «древнейший дом нашего рода».
Сегодня йезиды считают свою религию древнейшей в мире, полагая,
что все религии как-то произошли от неё, и всё хорошее в других религиях
189 Эта работа была продиктована Кроули «Айвассом» в Каире в апреле 1904 г.
190 Сегодня «Хадита» вернее называть Гором Бехдетским: «Бехдет, великий бог,
Повелитель неба». Гор Бехдетский был формой солнечного бога Гора, почитаемого в Бехдете, районе древнего Эдфу, изображаемым в виде крылатого солнечного диска.
191 Джейкобс был не совсем прав на этот счёт. Ану (аккадский) или «Ан» был верховным богом неба шумеров, отцом многих богов, почитался в поздней месопотамской
религии как царь и мужчина. Ану была супругой; однако, она не «Адад», но появляется
в ранних шумерских текстах как Ураш, позже известная как Ки и, на аккадском, Анту, чьё
имя является женской формой имени Ану. «Адад» тоже мужского пола, это бог дождя и
грома.
192 Эта фраза может вводить в заблуждение. В йезидизме верховное божество создало семь ангелов, из который главным был Мелек-Таус, управлявший жизнью на земле, через которого передаётся вся традиция о Боге, откуда бы она ни шла. Ангела йезидов зовут
Мелек Таус, где мелек означает «ангел», а таус – «павлин» (это был его символ). Слог
«Аус» [awus] аналогичен “Aiwass” или “Aiwaz” или “Oiuz”, как Джейкобс писал это имя
при работе с гематрией.

266

опосредовано через духовное влияние Мелек (или Малак) Тауса. Следует
помнить, что йезидизм – это прежде всего устная традиция, которой учат
«пиры», хотя есть сочинения, к которым можно обратиться, включая немало впечатляющих гимнов, ещё исполняемых по религиозным поводам, выражающих веру общины в Мелек Тауса.193 Кроули гадал, не вёл ли его духовный опыт к главному источнику духовного вдохновения цивилизованного
человечества.
Эта проблема древних истоков много значила для Кроули, потому что он
был подозрителен к новшествам в оккультных вопросах. Идея, полагал он,
всегда должна иметь за собой какой-то исторический авторитет, чтобы считаться чем-то большим, чем просто мыслительное переживание или догадка
индивидуума. Например, Кроули настаивал на использовании слова Magick
для своей религиозной системы, потому что оно отсылало к прошлому, к
знанию магов, астрологов и мудрецов древней Персии (для мысли Пико
делла Мирандолы характерно схожее уважение к магическому идеалу).
Кроули считал магов учёными своего времени, хотя и с иными исходными
посылками, нежели современные учёные, озабоченными знанием, единым
знанием, понимаемым как объединение духовного и тварного планов бытия с целью воздействия или понимания явлений. Для Кроули Магика –
это наука, открытый поиск истины методом, опирающимся на дисциплину и свидетельства; он был недоволен самой концепцией «оккультизма».
Кроули находил похожий интерес у древних египтян. Например, объясняя
смысл Нюит и Хадита, Кроули считал этих «богов» силами, законами или
фундаментальными началами природы, древними выражениями абстрактных реалий, а именно, Нюит представляла собой Пространство, а Хадит –
Движение, занимающее пространство, и сочетание этих факторов создавало
динамику всей вселенной, наряду с аналогиями из метафизики сексуальности и физического дуализма в целом.
Папка K.1 из Йоркского собрания (“Cephaloedium Working, Abbey of
Thelema, Villa Santa Barbara, Cefalu, Sicily, 1920/21, Warburg Intitute”) содержит заметки Кроули для Нового Комментария к Книге Закона. Часть заметок посвящена личности автора работы.
LXXVIII [78]. Число Айвасса, Разума, сообщившего эту Книгу. Опираясь только на слух, я записал его AYVAS [‫[ סאויא‬иврит]
193 См. мою работу “Crowley and the Yezidis” в Aleister Crowley and Western Esotericism:
An Anthology of Critical Studies, ed. Henrik Bogdan (Oxford: Oxford University Press, 2016).

267

самех = 60; алеф = 1; вау = 6; йод = 10; алеф = 1], LXXVIII, указывающее на Мецла, Влияние из Кетер, дающее то же число. Но в An. XIV
[1918] ко мне таинственным образом обратился Брат [Самюэль
Айваз Джейкобс], не ведающий обо всей этой Работе, давший мне
написание OYVZ [‫ ]זויע‬зайн = 7; вау = 6; йод = 10; айн = 70, что даёт
XCIII, 93, число Телемы и Агапэ, содержащее в себе саму Книгу как
символ. Так автор тайно отождествился со своим посланием.
Но это не всё. Айваз – это не просто формула (как я полагал),
подобно многим ангельским именам, это действительно древнейшее
имя Бога йезидов, и потому восходит к высокой Древности. Потому
наша работа исторически аутентична, ведь это восстановление шумерской традиции. (Шумер в нижней Месопотамии, древнейший
дом нашего рода) [предположительно, Кроули имеет в виду то, что
тогда было известно, как «индо-арийская», цивилизация].
Через несколько абзацев Кроули начинает комментарий к первым стихам
Книги Закона, главных божеств которой (Нюит и Хадита) далее связывает с
«шумерской традицией», каковая считалась источником религии йезидов.
1. Хад! Проявление Нюит. [Liber AL vel Legis, I, 1]
Теогония нашего Закона чисто
научная. Нюит – это Материя, Хадит – это Движение в их полноценном
физическом смысле. Они Дао и Дэ китайской философии или ... Существительное и Глагол грамматики.
Наша главная Истина – по ту сторону всяких философий – в том, что две
бесконечности не могут существовать
порознь. ... Я должен отметить, что ранее упомянутый Брат [Сэмюэль Айваз
Джейкобс] отождествляет их с АНУ
и АДАД, верховными Матерью и Отцом шумеров. В связи с Айвазом это,
конечно, в самом деле поражает.
Рис. 18.5. Йог,
Equinox, сентябрь 1910 г.
268

Рис. 18.6.
Сэмюэль Айваз Джейкобс
(1891?–1971).

Рис. 18.7. Страница из Книги Закона.

269

Наука и допотопная мифология
Хотя научное сообщество отошло от враждебного материалистического
догматизма XIX столетия, особенно при появлении рентгеновских лучей,
радиоактивности, относительности, квантовой физики и других наблюдений явлений, прямо не предвосхищённых Ньютоном, всё равно и сегодня
люди, пишущие порой оригинальные популярные книги, интерпретирующие древнюю археологию, например, Роберт Боваль (род. в 1948 г.) и Грэм
Хэнкок (род. в 1950 г.), оказываются отвергнуты как создатели псевдонауки,
поскольку они используют неакадемическую методологию и действуют по
наитию, то есть избирательны в свидетельствах, соответствующих концепции, среди прочих нарушений строгой академической дисциплины. Однако,
легко заметить, что на взгляды таких авторов на отдалённое, прошлое мира,
сильно повлияли теософские идеи. Гипотеза Фрэнсис Йейтс о герметизме
и могучем (действующем) Маге как важнейшем историческом толчке для
деятельной современной науки утешает сторонников далёкой древности,
реальной или воображаемой. В самом деле, их идеи и энтузиазм могли бы
заслужить одобрение Уильяма Блейка за решимость следовать за духовным
видением жизни (перемещённым в прошлое, так сказать, готовое для воскрешения), указывающую на «душевную» связь с Поэтическим Гением, а
не со слепым богом Разума, называемым «Уризен», холодно ёжащимся от
многих цветистых мифических «пророчеств» Блейка.
Многое в толкованиях популярной археологии, засвидетельствованных
в вышеупомянутом сайте “Ancient Origins” и многочисленных документальных фильмах на телевидении, имеющих слабую академическую ценность,

Рис. 18.8.
Уризен, слепо бог разума и
закона
Уильяма Блейка.

270

стало следствием взрывного появления альтернативных теорий зарождения
жизни, связанных с 1960-ми годами, нашедшими миллионы сторонников,
многие из которых с радостью готовы уколоть напыщенность и общественное доминирование науки. Наука в наши дни кажется менее дружелюбной;
её покупают и манипулируют правительства, гранты, выделяемые учёным,
полезны либо для создания личной выгоды, либо для националистического
доминирования. Тогда как для Люмьеров или Мельеса кино и кинокамера
обещали свободу и жизнь, сегодня камера означает, что за вами подглядывают коварные, чуждые, недружелюбные глаза, хотя мы с радостью фотографируем себя не менее хитроумными устройствами.
Относительно недавно появилась интересная идея о том, что древним
цивилизациям есть чему нас научить, но не обязательно науке, а тому, как
использовать базовые формы знания эффективно, с минимальной технологией. Мы более склонны считать способные на это общества прошлого
«цивилизованными», чем люди до шестидесятых, точно знавшие, где дикари и как держаться от них подальше.
Похоже, в наши дни мы более агностичны по отношению к идее о столпах Еноха, способных зашифровать знание боговдохновенной цивилизации
ради будущих времён, когда все нечестивцы будут истреблены, и чистые
снова наследуют землю. Мы очевидно не можем принять миф как он есть изза библейских предубеждений о временных масштабах, но всё ещё заинтригованы самой идеей, и до тех пор мифология о великой цивилизации-источнике или культуре сохранится. Кроме того, со множеством совершённых
открытий мы в некоторой степени находимся в положении покупателя в
супермаркете, способные выбирать, какой именно слой древних обломков
более ценен. Например, я читаю сегодня, что израильские археологи нашли
следы «мегасооружения 9000-летней давности» возле города Моца, недалеко от Иерусалима. Очевидно, согласно сайту “Ancient Origins”, находка
времён каменного века «открывает новый взгляд на происхождение городских поселений и цивилизации в Леванте». Что ж, это скромное ожидание,
согласующееся с археологической дисциплиной, но будут другие, кто, без
сомнения, воспользуются исходной историей, чтобы состряпать из неё
сенсационное толкование. Отброшенная древность может найти много отголосков в нашу голодную, нервную эпоху, и в ней могут обнаружиться не
только пепел и прах времён.
Тем не менее, есть фундаментальный аспект веры в допотопное знание,
который нелегко отбросить, хотя многие с радостью бы так и сделали. Нас
271

учили, снова и снова, что «восхождение» Человека – это поступательный,
в целом направленный вверх процесс, по крайней мере, с биологической
точки зрения. Считается, что ранние формы человеческих существ адаптировались и изменялись в существа, ныне известные как «Человек». Эта
картина, даже в философии и религии, оказывается глубоко эволюционной
по сути, породившей самые разные политические и общественные последствия. Джордж Бернард Шоу, знакомый со многими теософами, защищал
неизбежную нравственную и духовную эволюцию, и он, очевидно, считал
себя в первых рядах этого образного марша к совершенству – и это всё ещё
довольно распространённое убеждение в западной культуре. Однако, школа
столпов Еноха, если позволите на мгновение выдумать такой кружок, говорит нечто совершенно иное. Человек выродился, и выродился из состояния,
неким образом остающимся скрытым, или, во всяком случае, частично доступным внутри нас.
Эта идея скрытого состояния имеет самые разные применения, подходящие для новой науки человечества. Например, хотя похоже, что важнейшие
идеи эзотерической религии появляются на поверхности истории в поздней
античности (суфизм стал смешением позднеантичного эзотеризма с исламом в X веке), можно предположить, что, вопреки Ньютону, мудрость далёких патриархов не передавалась, не рассеялась в невразумительных, эзотерических формах, которые редко понимают, но, тем не менее, содержащих
зёрна чистой научной истины. Если обратиться к идее скрытого состояния,
то можно использовать гипотезу изначального трансцендентного сознания,
которое оказывается испорчено (стало всё более недоступным), но «переходит» из эпохи в эпоху в переживаниях так называемых «гениев» или глубоко вдохновенных людей, потрудившихся искать его или просто внезапно
получивших вдохновение. Естественно считать такие переживания приходящими «свыше», но язык, связанный с такими переживаниями, обычно
предполагает «изнутри».
Эзотерический означает «внутренний», означает вхождение во что-то,
приобретение «скрытого знания»... сокрытого: означает инициацию. И
это внутреннее, словами Блейка, представляет собой безграничные «миры
вечности». Процесс доступа можно изучать должным образом, ведь, как
показывает моё первое исследование «гностиков», открытое признание
духовного знания повторяется с течением времени, особенно когда люди
получают возвышенный опыт свободы перед угрозой неминуемой катастрофы. Такие условия, похоже, пробуждают бессознательный материал,
272

который, если пользоваться юнгианскими выражениями, может констеллироваться в доминирующем мировоззрении с возможностью «нового» (то
есть древнего) озарения, повторяющегося в изменяющемся контексте.
Эта идея предполагает возможность «эволюции» через признание
вырождения, так что эти утраченные столпы Еноха, перестав быть чем-то
романтическим и ностальгическим, ещё могут привести нас к великим высотам, если наша гордость сможет утешиться идеей, как сказано в книге Екклезиаста: «нет ничего нового под солнцем». Оказавшись под солнцем, мы
можем обнаружить, что это так и есть.
Изучив историческое воздействие идеи о допотопной цивилизации, хранившей высшее знание, мы должны теперь изучить сопутствующую теорию
«чем древнее, тем лучше». Вне зависимости от того, было ли сохранено
«изначальное знание» в эзотерических учениях мира, целым или обрывками, и можно ли такое знание вновь восстановить в форме, посредством
которой можно узнать, что же было утрачено или искажено со временем.

273

Часть третья
Возвращённый
рай?

274

Девятнадцать
Возвращение к Единому
Читатели помнят мнение антиквара Уильяма Стьюкли о том, что до Потопа существовала чистая религия, и, поскольку она пришла прямо от Бога,
то была научно истинной. Однако, вследствие упадка чистой религии в отдалённые времена, её суть дошла до нас только во фрагментах, посредством
того, что Стьюкли называл «мистериями». Под мистериями он подразумевал то, что ныне можно назвать эзотерическими братствами, передающими символическую мудрость в инициатических, мистических и символических формах с целью освещения личным опытом того, что было прежде
скрыто или ускользало от сознания. Стьюкли считал, что реальные истоки
масонства, вероятно, опирались на подобное распространение, впрочем,
без сомнения, фрагментарное, но в его эпоху обещавшее фундаментальное
единство научного и религиозного сознания. Оно предназначалось для свободных людей с целью восстановления падшего человечества через науку и
развитие индивидуального ума в среде закрытого братства.
Как мы видели, эта формулировка Стьюкли была лишь одной из многих
со времён поздней античности, согласно которым существовала давно утраченная допотопная чистая цивилизация, в которой религия и наука были некогда едины, где люди нашли свой высший, настоящий дом в уме Бога или,
пользуясь мистической фразой Иисуса, «Царствие Небесное», доступное
для ищущего внутри.
Я неоднократно скромно предлагал родственную формулировку, когда
сталкивался с пресловутой посылкой «сравнительного религиоведения» в
западной либеральной культуре. Позаимствованная, по сути, из теософии и
достаточно распространённая в годы, когда я получал образование, эта посылка сводится к следующему: «Все религии, в сущности, одинаковы и говорят более или менее одно и то же». Так, Иисус, Будда, Мухаммед, Кришна
и Моисей, в сущности, были в одной команде («Команде Бога», так сказать), но их утверждения были искажены и извращены невежественными
последователями и пекущимся о собственных интересах священством.
Хоть это и, без сомнения, значительный шаг вперёд от высокомерного
«мой Бог больше твоего», характерного для фундаментализма всех окра275

сок, такая упрощённая форма таит свои опасности, в некоторой степени будучи основана на принятии желаемого за действительное. По моему опыту,
люди, утверждающие, что «все религии, в сущности, одинаковы», оказываются людьми, которые никогда не изучали мировые религии достаточно глубоко (и меньше всего собственную), просто предполагая знание того, что
уже сочли «в сущности, тем же самым». То, что говорит религия, обычно
сводится к следующим положениям: есть Бог, неким образом ответственный за существование мира, и мы должны быть добры друг к другу и делать
всё возможное для себя, своей семьи и страны. не причиняя страданий другим и не игнорируя страдания других. Дальнейшие положения включают
веру в то, что «мы все равны» (или должны быть равны, что бы это «равенство» не предполагало), и общественная жизнь имеет нравственный и
религиозный приоритет с некой посмертной наградой за хорошо прожитую
жизнь. Положения такого рода быстро опровергаются изучением сложных
религиозных традиций различных групп, и нужно сказать, были несколько
поколеблены новым появление нетерпимого джихадизма и болезненной
деятельностью фундаменталистов во всех так называемых мировых
религиях, причиняющей несчастье другим «во имя Бога». Я хорошо
помню смелое заявление Стивена Рансимена в его истории Альбигойского
крестового похожа, Средневековые манихеи (The Medieval Manichee; 1947):
«Терпимость – это общественная добродетель, а не религиозная».
Хотя терпимость может быть внедрена в религии и считаться
добродетелью либерально образованным клиром, главные тексты
организованных религий и утвердившиеся практики предполагают,
что терпимость, в целом, предназначена для считающихся праведными,
тогда как предполагаемые грешники должны бояться, хотя «моление
о прощении» (если такое поведение признаёт и укрепляет авторитет
судящего) может ослабить жестокость приговора. Иисус, может, и говорил о
том, что прежде чем обращать внимание на соринку в глазу ближнего, стоит
вытащить бревно из собственного, но религии занимались составлением
предписаний против соринок в глазах ближних ещё с тех пор, как религия
впервые была кодифицирована законом в древней Месопотамии.
Альтернатива кажется анархией, и роль религии в том, чтобы придавать
авторитет силе, обеспечивающей её выживание. Всякая сила, пытающаяся
устранить авторитет религии из-за своей особой политики (например,
коммунизм), просто создаёт новый «религиозный» авторитет пополам с
футуристичным, утопичным мифом, разыгрываемым с помощью механи276

ческой псевдометафизики социальной идентичности под государственным
контролем.
Моя корректива к позиции «все религии, в сущности, одинаковы»
заключается в следующем: хотя мы редко можем ожидать от религиозных
лидеров, чтобы они соглашались на большее, чем «уважение существования
другого» – на том основании, что различия между ними считаются
аксиоматичными и не обсуждаются, когда на кону власть, доктринальная
целостность, традиция и влияние – возможности согласия обретают
совершенно иные измерения, когда мы изучим эзотерические, духовные традиции, иногда допущенные к существованию под прикрытием
более значительной религиозной идентичности, следящей за учением для
экзотерических масс.
Итак, рассмотрев вопрос шире, мы видим, что в каждой крупной
религии есть свои эзотерические направления (вне зависимости от того,
приветствуются они или нет):
Иудаизм:
Язычество:
Христианство:
Ислам:
Индуизм:
Буддизм махаяны:

Каббала
Герметическая «философия» и «магия»
Гнозис и «мистицизм»
Суфизм
Джняна-йога Веданты, тантризм
Дзен

Итак, хотя слово эзотерика в целом, как считается, обозначает туманные,
нерациональные верования или знания, принадлежащие немногим и
понятные только «элите» – толкование этого слова усеяно социальными
предубеждениями – подлинный смысл слова эзотерика довольно точен и не
связан ни с числом сторонников, ни с негативными оттенками. Греческое
слово esōterikos значит «внутренний», и оно связано с существительным
esōterion, означающим «нижнее бельё». Речь идёт о преодолении обличий или удалении слоя, видимого глазу, чтобы раскрыть то, что находится
внутри. «Царствие Небесное внутри вас есть» – это в высшей степени
эзотерическое утверждение. Родственный греческий глагол terāo значит
«просверливать» (как на станке), и именно с этим связан эзотеризм, то
есть с достижением сути по ту сторону обличий. Путь лежит вовнутрь, и
именно такое обращение вовнутрь мы находим в сердце всех эзотерических
направлений, перечисленных выше.
277

Эзотерический искатель ведом изнутри.
Важнейший метод, общий для вышеперечисленных эзотерических
традиций – это глубокое созерцание или медитация. Такое созерцание
может начаться со взгляда на окружающий мир, когда человек созерцает
причины, вызывающие то, что зримо; такая практика может породить
экзотерическую науку: полёт птиц, движение течений, падение яблока.
Например, для герметиста множественность зримых явлений в космосе
предполагает изобилие и сущностное единство их духовного источника,
а именно (в герметической философии) «Ума», находящего выражение
в иерархии мыслимых уровней, из которых только один доступен пяти
чувствам, каковые чувства «создают» для нас то, что мы называем «миром»,
считающимся прочным и потому реальным в обычном смысле слова. Это
творение связано с идеей Бога или суверенного принципа, подходящего
для такого творения: чем более чувственно это чувственное видение, тем
более чувственным оказывается творец: чем более абстрактно видение,
тем более абстрактен принцип. Эзотерическая реальность по ту сторону
чувственного опыта доступна только глазу Ума. Изучение ума привносит в
сферу науки духовную практику, изучение подлинных причин и первичных
энергий.
Более неуловимая форма созерцания или медитации полностью избегает
мышления и зримого мира. Цель йоги в том, чтобы достичь «единства»,
а оно достижимо только прекращением мышления и всех его категорий,
вроде пространства и времени, а также чувственных отвлечений (отсюда
контроль за телом как необходимое предварительное условие). Пико делла
Мирандола говорит об этом отрицании мира в своей Oratio 1486 года,
когда описывает созерцателя, «счастливого, но не тварными вещами»,
восходящего к тому, что Пико называет «уединённой тьмой Бога», который
для созерцателя оказывается чистым Ничто, где созерцатель становится
блаженно единым со своим духом, и благодаря такому опыту Человек
обретает своё должное, чудесное «достоинство», скрытое в материальном
измерении бытия. Мы находим этот направленный внутрь, но в то же время
восходящий путь медитации во всех вышеперечисленных эзотерических
традициях, вне зависимости от различий в использованном языке или
конкретной религиозной системе, знакомой созерцателю. Цель по сути
и по опыту оказывается одной, даже хотя по возвращении в чувственный
мир ум индивидуума может решить или окажется вынужденным выразить
невыразимое блаженство на мифологическом языке, уместном для его
278

«религии». Знание, полученное из такого опыта, ограничено разумом,
временно вышедшим за свои пределы. «Мария» одного – это «Лалита»
другого. Кришна одного человека – это Христос другого. В самом
деле, трансцендентное видение может оказаться слишком великим для
человека: спасение одного может оказаться срывом другого. Тем не менее,
хотя способы осмысления таких вещей могут различаться, сущность
духовного опыта окажется взаимно узнаваемой, неизменной во времени.
Эзотерические документы дают достаточно свидетельств этого факта.
Лично я считаю, что возможно представить будущее, в религиозной или
духовной жизни которого будет признано истинным всё в перечисленных
выше эзотерических традициях, так как каждая из них пытается открыть
индивидууму путь к тому, что Томас Манн (1875–1955) с удивлением
находил рассеянным по зороастрийской Авесте, манихейству, эллинизму,
суфизму и гностицизму, то есть: «очень древняя традиция человеческой
мысли, основанная на истинном понимании человеком самого себя» –
путь к окончательной цели, изложенной в призыве Дельфийского оракула
«Познать себя». Согласно гностической Книге Фомы Атлета (найденной
в Египте в 1945 г.): «Тот, кто себя не познал, не познал ничего. Но тот, кто
познал себя самого, уже получил знание [гнозис] о глубине всего». Это
знание будет представлять собой окончательную цель религии, наставниками которой будут люди, достигшие цели или, по крайней мере, способные
указать путь с уважением к индивидууму. Путь можно будет повторить и
продемонстрировать, то есть он будет научным, хотя и, понятное дело, вне
категорий, ныне считающихся основными принципами науки.

Сущностное единство эзотерических систем
Имеющееся место позволяет мне лишь указать краткий курс к тому, что я
считаю важнейшими мыслями, общими для джняна-йоги Веданты, христианских гностических систем, герметических философий, еврейской Каббалы, исламского суфизма и дзен-буддизма.
Джняна-йога Веданты того или иного рода существовала в Индии с поздней античности, заимствуя свою философию из школ Адвайты, защищавших известное тождество между индивидуальным атманом (или душой)
279

и высшим творческим началом, Брахманом. Важнейший принцип джняна
(«знание») йоги заключается в том, что обычное «я» (плотский ум) ослеплено угасанием божественного влияния Брахмана, неспособное мыслить о себе как о единственном «я» и подлинной реальности. Человек,
соответственно, страдает от разлуки с Брахманом, а его восприятие мира
искажается иллюзиями. Угасание сознания отражается в человеческом теле
ограничениями, присущими последовательности нисходящих чакр, то есть
колёс или центров, излучающих живую сущность человеческого устройства
и получающих искажённые чувственные восприятия, из которых создаётся ложная самость и иллюзорный мир. Нисходящий, высший атман может
просветить или очистить недостатки, аналогично нисходящей Софии в гностической традиции.
Мы не знаем в деталях, что практиковали в Индии в поздней античности, хотя в более поздних формулировках, например, в Ом: Философия
ведантической раджа-йоги (Om: A Vedantic Raj Yoga Philosophy) Сабхапати
Свами (опубликована в Лахоре в 1880 г.) заметны поразительные параллели
с гностическими системами Сирии и Александрии II в., включая терминологию и концепцию «эманаций» нисходящего бытия.194
Немало можно узнать, рассматривая причудливую александрийскую
гностическую вселенную эманаций, от Битос (глубина Отца) до случайного
творения ложного эго вселенной (или князя мира), который является ложным богом или невежественным демиургом, но не в смысле образца отпадения мира от плеромы, как обычно бывает, а, скорее, как духовную «карту»
194 См. мою работу Aleister Crowley in India (2019), 295–306. например, в системе
Сабхапати Дух осматривает двенадцать нисходящих «способностей» (чакр), легко сравнимых с гностическими эманациями. Поразительны также параллели со знаменитым
древом Сефирот еврейской Каббалы, от соответствия первой сефиры, Кетер (короны) с
отверстием Брахмы на макушке головы, затем ниже, в уравновешенных парах, с Тиферет
(сердце), вниз к Малкут (царство) или проявленной Природе, соответствующей свадхистхане и муладхаре системы чакр. За пределами короны Каббалы находится непознаваемое, безграничное Айн Соф, соответствующее Брахману, непроявленному принципу.
Таков, мы можем сказать, человеческий микрокосм. Гностического демиурга можно приравнять к ложному богу, или эго. В системе Сабхапати эго – это Дживатма, думающее,
что существует, только будучи отдельно от Гуру Парматмы (духа Брахмана). Если перефразировать Иисуса, возлюбивший это чувство самости спасён. Это также, на мой взгляд,
объясняет гностическое различие между психиком и пневматиком, один из них – Дживатма, другой, пользуясь выражениями Сабхапати, Парматма, не разделённый или раздвоенный, но Адвайта (буквальное «не два»): единый с Богом. Отметьте также: «Плотские
помышления суть вражда против Бога» (Рим. 8:7).

280

человека от головы до гениталий и назад. Если уж на то пошло, легко можно
понять, что подразумевалось под древней теорией микрокосма/макрокосма (то есть устройство человека отражает вселенную), или каббалистической легендой о том, что изначальный человек («Адам Кадмон») некогда
содержал в себе вселенную, и, следовательно, можно найти другой способ
понимания давно знакомого изречения о том, что царство небесное внутри
нас. Всё это, по мнению Блейка, культура оторвала от себя, когда признала
за своего хозяина разум, выведенный из одних только чувственных восприятий. Опять-таки, как утверждал св. Павел: «Плотские помышления суть
вражда против Бога». Сравните с герметической ошибкой, запустившей
Падение Человека: любовь к телу. Важно то, что внутри чаши, той чаши,
очищение которой является духовным долгом стремящегося к знанию. Точно так же не белый халат делает учёным, а чистый разум.
Хотя и нужно помнить о предупреждении Шолема против «сплавления» еврейской Каббалы в единообразный гнозис. трудно отрицать, что
духовная встреча с Богом-творцом еврейских патриархов и пророков в Каббале опирается на динамику, общую с другими гетеродоксиями поздней
античности, и этого достаточно, чтобы подкрепить идею о том, что Каббала
включает в себя универсальное самопознание, не сильно отличающееся от
самопознания не-еврейских соседей.
В каббалистической динамике мы можем кратко отметить внутреннее
медитативное восхождение по сефирот к области «обителей» Бога и Престолу божественного присутствия. Мы замечаем, что Каббала размещает
духовный Свет выше относительности творения, а также выделяет три части души: нефеш, руах и нешама, из которых первая связана с телом (сравните с hyle гностиков); вторая связана с жизнь в чувственном, проявленном,
органическом мире, то есть с эмоциями и мышлением (сравните с psyche
гностиков); и третья, высшая способность, даёт доступ к духовному миру,
стоящему «за» творением и выше него (гностическая pneuma). В Каббале
последняя способность нешамы требует для своего развития и осознания
волю индивидуума. Эти различия можно с пользой сравнить с уровнями
ума, соответствующими атману и Брахману в джняна-йоге, а также с суфийской идеей о соперничестве между Рух (дух) и ан-нафс (душа) за обладание
аль-калб, главной духовной способностью суфия, сердцем. Суфий надеется,
что дух превзойдёт душу, а сердце преобразится в золото духа, унаследовав
истинную судьбу как скинию божественного таинства в Человеке.
Здесь мы в разных религиозных контекстах повторили ключевую идею
281

узурпации, даже «подражания» низшей способности высшей, сродни ревности демиурга радикальных гностиков по отношению к духовному Отцу,
и ужасной отдалённости заточённой земной души (psyche) от свободы вольной пневмы.
Не стоит и повторять, что христианский гнозис содержит в себе все вышеперечисленные динамики, пересказанные в многочисленных вариантах
мифа более или менее радикального содержания, но всегда с идеей о том,
что ключ к Человеку – это самопознание в связи с бытием, превосходящим
осязаемую, зримую вселенную.
В герметических трактатах мы находим важнейшую идею о Падении божественного существа в относительное и ограниченное состояние, где оно
страдает от невоздержанной нелогичности, преследуемое ложным образом
себя, отражённым в природе, от которого его нужно спасти либо посредством особой сущности свыше (Ум), говорящей в нём, либо через крещение
в новую жизнь ума (греч.: nous), и эта способность даёт видение вселенной
по ту сторону трёх измерений, даёт увидеть нерушимое тело, обладающее
бесконечными способностями вселенского Ума, способное в духе видеть
всё, быть везде и делать что угодно. Переживание nous сродни пробуждению к бесконечно более чудесному существованию, выше мира, так что проявленный космос оказывается лишь ограничением!
Суфизм появился в исламе не раньше VIII века, но, несмотря на приверженность суфизма внешнему закону (шариа), он нацелен на внутреннее
состояние бака (чистота по ту сторону мира чувств и форм), характеризуемого хакика (внутренняя истина), внешним или экзотерическим выражением которой оказывается закон. Внутреннее восхождение – это, в сущности, медитативная практика суфийского гностика, стремящегося познать
Бога избавлением (аль фана) от эго или ложной самости, практикуя любовь
(махабба), цель которой – гнозис (марифа). Опять мы сталкиваемся с тем,
что характерным ограничением обычных людей оказывается неспособность
отбросить дневные заботы и давление чувственного опыта, заточающие дух
и не дающие индивидууму увидеть подлинное единство с Богом. Падшее
человечество пребывает в состоянии забывчивости и сна (вроде опьянения
Гермеса). Суфийская терапия «пробуждения» включает в себя исполнение
дхикр: внимательного воспоминания, совершаемого во время знаменитого
кружения дервишей в танце, но воспоминание может начаться и с простого повторения имени «Аллах» с внутренним фокусированием на едином и
единственном Боге. Пророк Мухаммед считается суфиями «совершенным
282

человеком», образцом возможностей усвоения божественной воли.
Как и суфизм, дзен-буддизм оказывается относительным новичком, появившись в Китае как чань («дзен» – это японское произношение), смешав
аспекты буддизма махаяны и даосизма примерно в VII столетии нашей эры.
Чань происходит от практики, знакомой джняна-йогам, то есть дхьяны, означающей, в общем, «медитацию» для устранения различия между субъектом
и объектом, включающую в себя сознательное разрушение чувства реальности проявленного мира. Медитирующий дзен-буддист хочет медитировать
в сердце вещей без опоры на мысли, идеи или догматы. Он желает воспринимать истинную природу вещей, стремясь по ту сторону учений, к очищенному сознанию. Метафизика буддизма, конечно, противоречит убеждениям
философов индийской Адвайты, поскольку она, например, утверждает, отсутствие непрерывного существования (или вечной души), но дзен-созерцатель может говорить вещи, шокирующие ортодоксальных буддистов, не
умеющих жить в чистой реальности, в здесь и сейчас. Для практика дзен всё
в мире. и особенно творческие акты, может привести к чистому сознанию,
и потому в такое состояние ума, из которого можно упорядочивать или переупорядочивать всё вокруг себя гармоничным образом. Освобождение от
ограничений непросвещённого ума – это важнейшая цель, и самые разные
методы помогают достичь этого со временем, включая практики раджа-йоги, знакомые индийским йогам и ортодоксальным буддистам.
Многие знакомы с японским дзенским термином сатори, означающим
осознание, что подлинное пробуждение пришло к Будде не через последовательное рассуждение, а в миг чистого озарения. Потому сатори может
быть эквивалентом гнозиса как переживания глубокого пробуждения. Другое слово – это кенсё (созерцание истинной природы), главный шаг к достижению состояния Будды (просветления), хотя некоторые авторы понижают
последнее понятие до лишь проблеска, тогда как сатори считают более длительным осознанием истины.
В целом, мы можем видеть, что союз глубоко просвещённого индийского
джняна-йога, христианского гностика, языческого герметиста, еврейского
каббалиста, исламского суфия и дзен-буддиста почти наверняка создаст поразительно возвышенную, внутреннее последовательную «церковь», хотя
можно только гадать, смогут ли они сказать друг другу что-то оригинальное? Подозреваю, лёд в общении можно сломить словами: «Какого чёрта
это заняло у нас столько времени?»
283

Религия будущего
Человечество в кризисе: следует совершить экзистенциальный выбор.
Вы можете согласиться со мной, что нужна некая «религия» в ядре цивилизации, система всестороннее постижимая и доступная. Такая система требует организации. Мир трясётся от жажды духовной революции и нового
религиозного строя, укоренённого в древности и не противоречащего науке.
Пока существующие организации недостаточны, разрыв между религией и
знанием (наукой) абсурден, он требует веры в большее, чем изначально требовалось. Конечно, нельзя добиться переустройства духовной практики,
основанной на познавательном аспекте религии, в изоляции. Гностическое
достижение недоступно каждому непосредственно; в конце концов, в религии этого мира есть не только духовное знание, как напоминает нам апостол
Павел (1 Кор. 8:1). Действительно, жизнь простого верующего может довести до требуемого «пространства» восприятия, но методы поклонения
годятся не для всех, хотя они оказались и остаются популярными.
Мы говорили о двух допотопных столпах Иосифа как предосторожности против потопа и пожара. Мы можем спросить, что поддерживают эти
столпы? Предположим, в качестве образа или модели, что они поддерживают трёхчастное человечество: тело, душу и дух; триединые аспекты религии.
Во-первых, «тело», то есть жизнь в этом мире. Здесь религия действует
как закон и этика: что хорошо для нас в этом мире, что ведёт нас к здоровью и гармонии с Природой, включая сексуальную природу? Во-вторых,
«душа»: здесь вся радость, эмоции, любовь и удовольствие от жизни верующего. Можно вспомнить о празднествах и паломничествах, любви к духовным героям и героиням, святым и пророкам, мифам и драматическим
историями, поэзии и песне, таинствах причастия, покаяния и обновления,
рождения, брака и смерти. Эти два аспекта тела и души должны всегда безмолвно указывать на третий. На вершине треугольника стоит универсальное ядро сознательного духовного опыта освобождённого индивидуума,
независимого от целого.
Потому мы можем представить, как каждая существующая религиозная
традиция имеет «Путь (или Училище) гностиков» (или какое-то другое
уместное слово), ежегодно собирающееся с училищами или путями других
традиций, делясь исследованиями и открытиями в себе и других, оказывая
окультуривающее и одухотворяющее воздействие на мир, соединяясь во
284

внутреннем восхождении к потусторонним мирам.
Аналогичную систему можно распространить на образование с тремя
стадиями развития, которые мы находим (во многом неизученные) в традиционном масонстве. Первая, «ученик», обучает детей основам, требуемым
для вступления в мир двойственностей, учит зависимости от ближнего и
уважению к истине. Вторая: «подмастерье», на которой учат семи вольным
искусствам и наукам, постепенно восходя по лестнице разума, согласно способностям. Наконец, третья стадия: «мастер», доводит до пределов чисто
интеллектуального знания, приглашая к знакомству с предельной, разумной
и духовной причиной, что требует отбросить прежнее «я» для восхождения к божественности истинной мудрости и целостности жизни.
И давайте не будем забывать, что эти три аспекта бытия не значат ничего,
если, будучи объединены, не производят любовь – проживаемую любовь –
ведь любовь есть плод, придающий смысл всему остальному, что нам известно или ещё не известно. И я не ограничиваю смысл любви тем, что обычно
называют сегодня «состраданием», предполагающем, по крайней мере, для
меня, известное снисходительное отношение к кому-то достойному жалости. Я имею в виду жгучую, позитивную любовь во всей её славе, невыразимую и тесно связанную с жизнью на земле и в потусторонних мирах.

285

ДВАДЦАТЬ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
УТРАЧЕННОГО СТОЛПА
Теперь мы можем спросить: «Действительно ли эзотерическое знание
пришло от допотопной цивилизации?»
Вспомните нашу антропологическую модель для «краткой истории религии». Мы проследили развитие от «первобытных» условий, постижения
оживлённой природы, к более организованной социальной и сельскохозяйственной жизни и впоследствии к построению городов и храмовой религии.
Эта модель в некоторой степени отражается в первых шести главах книги
Бытия, где Человек движется от бессознательности (без различия между собой и творением) в Эдемском саду (рай) к самосознанию («узнали они, что
наги») и к ужасу смерти, когда «дикий» Каин противостоит Авелю, обладающему знанием сельского хозяйства и жертвоприношения. Сын Каина
Енох создаёт городскую жизнь, тогда как божественное знание передаётся
от Адама потомкам Сифа, и «сознание Бога» лучше всего раскрывается в
сифианском Енохе, которого Бог «взял». Согласно Иосифу, сифианское
знание мира в период упадка было записано на столпах, чтобы пережить катаклизмы.
В соответствии с этой моделью, мы проследили размещение религиозного сознания сначала в природе, затем в религии и впоследствии, примерно
с VI столетия до н. э и далее, в индивидуальной душе, что ведёт к эзотерическим философиям и практикам, когда предмет религиозной жизни выносится совершенно за пределы творения. Затем мы отметили в поздней Римской
империи авторитарную религию, управлявшую всеми движениями души,
после чего западная эзотерическая духовность часто подвергалась гонениям.
По этой модели кажется маловероятным, чтобы эзотерическое понимание существовало в какой-то отдалённой допотопной или доисторической
цивилизации, ведь письменные свидетельства указывают на эзотерические
системы, появляющиеся в поздней античности, опирающиеся на движения,
заметные ещё с конца VI–V вв. до н. э. в Индии, Китае, Персии, Израиле,
Египте и Греции.
286

Однако, можно утверждать, что эзотерические толкования человеческой
природы и судьбы в поздней античности могут представлять собой нечто
вроде изумлённого обнаружения духовного восприятия, утраченного в некие отдалённые времена. Эту утрату мифология связывает с отпадением
Человека от единства с Богом, или нерушимого Бого-сознания, в такое состояние, в котором его единственная надежда лежит в искуплении высшей
сущностью через временные вторжения, связанные с откровениями. Это
«Падение» включало в себя дальнейшее погружение в духовный упадок,
который за тысячелетия отдалил людей от познания важнейших вещей и
от всякого знания, так что руины или легенды могут вызывать изумление
и ностальгию. За таким падением последовало возрождение надежды, лишь
ещё более беспокоившее чувствительных наблюдателей, ведь шаблон неизбежной будущей катастрофы был уже хорошо установлен (что мы видим
по Тимею Платона). Интеллектуальная меланхолия и размышления о тщетности существования подпитывали поиск знания о преодолении фундаментальных ограничений ещё с VI–V вв. до н. э. по всему сохранившемуся
в истории миру. Всякая духовная «эволюция» тогда представляет собой
борьбу против вырождения. Нас предупредили.
Возможно, мы лучше поймём эту идею о допотопном знании, если обратимся к символическому прочтению печального положения человека у Уильяма Блейка. Блейк говорит о «Поэзии, Живописи и Музыке» как «трёх
силах в Человеке для общения с Раем, который не был смыт Потопом», где
Потоп означает падение в материальное чувственное существование – потоп времени и пространства. Время и пространство почти оторвали всё
человечество от безграничности воображения, от двери к бесконечному и
вечному существованию. Силы воображения, пробуждённые живописью,
поэзией и музыкой, смогли вернуть человечество к истинному бытию, к
тому, что Блейк называет Поэтическим Гением, герметическим Умом (nous),
создающим и воспринимающим одновременно: высшая способность человеческой системы.
«Общение с раем» восходит к словам Евангелия о том, что Царство
Небесное внутри вас. Падение можно обратить через жертвоприношение
«ветхого я» и воскрешение в вечных мирах, знание о которых было прежде
отброшено ограниченностью чувственных данных.
Итак, если такое мышление, как часто говорил великий психолог Карл
Юнг о гнозисе, представляет собой подлинное познание человеком самого себя, тогда оно едва ли появилось лишь в поздней античности! Ведь чело287

веческая природа в этот период не изменилась, хотя идеи, конечно, могли;
скорее, в поздней античности и в последующие периоды мы можем видеть
пробуждение древнего знания, которым некогда пользовались наши дальние
предки. Тогда потоп может символизировать разрыв – или даже много разрывов – отделивших нас от источника, от сознания, с которым, по мнению
людей во все века, мы утратили связь, и наше самоощущение и масштабы
познаний крайне ограничены, пока мы остаёмся в изгнании от этого знания
Самости по ту сторону эго.
Если это так, то, хотя мы можем верить в период «эволюции», ведущий к
появлению нашего вида (впрочем, этот сценарий довольно трудно представить в реальности), мы можем быть склонны рассматривать последующую
историю нашего вида как вырождение сознания (с редкими проблесками
пробуждения), но также как некое неизменное и поступательное восхождение. Восхождение может оказаться вариантом, выбранным лишь немногими, чьи усилия, на самом деле, спасли многих от самих себя – и мы ещё
можем пасть. Столпы Еноха служат для того, чтобы напомнить нам о том,
что стоит на кону. Мы стоим на пороге катастрофы.
Теперь, в двадцать первом столетии, мы снова можем обратиться к легенде о столпах Еноха как важнейшем символе обретения древнего наследия,
того наследия, что позволяет понять, как кажущиеся противоположными
миры духа и материи оказываются лишь восприятиями единой системы, частью которой мы остаёмся, пусть лишь потенциально. Но пока потенциал
реален, как напоминают нам мифы, он может быть возведён до степени факта, хотя и во многом скрытого, говорящего о нашем вечном бытии и о том,
что в некоем не таком отдалённом будущем человеческая наука ещё может
вернуть свою целостность, а религия – свой истинный вкус.

288

Библиография
Anderson, James. The Constitutions Of The Free-Masons, Containing The History, Laws, Charges, Regulations, &C. Of That Most Ancient And Right Worshipful
Fraternity. London: John Senex and John Hooke, 1723. [Пересмотренное издание в 1738; если не указано иначе, цитаты взяты из оригинала 1723 г.]
Barney, Stephen A., W. J. Lewis, J. A. Beach, and Oliver Berghof. The Etymologies of Isidore of Seville. With the collaboration of Muriel Hall. Cambridge, UK:
University of Cambridge Press, 2006.
Bede. On Genesis by Bede (the Venerable). Translated with introduction and
notes by Calvin B. Kendall. Liverpool: Liverpool University Press, 2008.
Berman, Richard Andrew. “The Architects of Eighteenth-Century English
Freemasonry, 1720–1740.” Ph.D. thesis, History, University of Exeter, December 15, 2010, 40–45.
Boccaccini, Gabriele. “In Search of the ‘Lost’ Enoch: The Reception History
of Enochic Traditions, from the Fifteenth to the Nineteenth Century.”
Browne, Thomas. Sir Thomas Browne’s Works, Including His Life and Correspondence. Vol. 2, Religio Medici-Pseudodoxia Epidemica, Part One, edited by Simon Wilkin. London: William Pickering, 1835.
Bruce, James. Travels to Discover the Source of the Nile in the Years 1768–73. 5
Vols. Edinburgh: J. Ruthven, for G. C. J. and J. Robinson, 1790.
Campanelli, Maurizio, ed. “Premessa” and “Introduzione.” Mercurii Trismegisti Pimander sive De Potestate et Sapientia Dei. Translated by Marsilio Ficino. Torino, Italy: Nino Aragno, 2011.
Chambers, John. The Metaphysical World of Isaac Newton: Alchemy, Prophecy,
and the Search for Lost Knowledge. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2018.
Churton, Tobias. Freemasonry: The Reality. London: Lewis Masonic, 2007.
. Gnostic Philosophy. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2005.
. The Golden Builders. York Beach, Maine: Weiser, 2004.
289

. The Invisible History of the Rosicrucians. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2009.
. Jerusalem! The Real Life of William Blake. London: Watkins, 2015.
. The Magus of Freemasonry: The Mysterious Life of Elias Ashmole. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2006.
. The Missing Family of Jesus. London: Watkins, 2010.
2012.

. The Mysteries of John the Baptist. Rochester, Vt.: Inner Traditions,
. Occult Paris. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2016.

Clulee, Nicholas. John Dee’s Natural Philosophy: Between Science and Religion.
London: Routledge, 1988.
Copenhaver, Brian. B., trans. Hermetica. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997.
Cryer, Neville Barker. The Ark and the Rainbow. Addlestone, UK: Lewis Masonic, 1996.
. York Mysteries Revealed. Addlestone, UK: Lewis Masonic, 2006.
Dee, John. Monas Hieroglyphica. Antwerp: Silvius, 1564.
Desaguliers, John Theophilus. The Newtonian System of the World: An Allegorical Poem. Westminster: A. Campbell for J. Roberts, 1728.
Dobbs, Betty Jo Teeter. Janus Faces of Genius. Cambridge, UK: Cambridge
University Press, 2002.
Du Bartas, Salluste. Du Bartas His Diuine Weekes and Workes. Translated and
dedicated to the King’s Most Excellent Maiestie by Josuah Syluester. London: Humphray Lownes, 1613.
Fludd, Robert. Philosophia Moysaica. Gouda: Petrus Rammazenius, 1638.
Green, Tamarah M. The City of the Moon God: Religious Traditions of Harran.
Leiden, Netherlands: E. J. Brill, 2015.
Herodotus. The History of Herodotus. 4 vols. Translated by George Rawlinson.
290

London: John Murray, 1859.
Hessayon, Ariel, and Nicholas Keene, eds. Scripture and Scholarship in Early
Modern England. London: Routledge, 2006.
Higden, Ranulf. Polychronicon Ranulphi Higden, Monachi Cestrensis. Edited by
Churchill Babington. London: Her Majesty’s Stationery Office, 1869.
Hirst, Désirée. Hidden Riches: Traditional Symbolism from the Renaissance to
Blake. London: Eyre & Spottiswoode, 1964.
Hortolanus Junr. Tending to Set Forth a True and Natural Way, to Prepare and
Fix Common Mercury into Silver and Gold. Intermix’ d With a Discourse Vindicating
and Explaining, that famous Universal Medicine of the Ancients, vulgarly called, the
Philosophers Stone, Built upon four Natural Principles. An Essay. Written by Hortolanus Junr. Preserved and Published by R.G. M[ichael]. Sendivog[ius]. de Sulph.
[Novum Lumen Chymicum, II, Treatise on Sulphur]. Cùm satis soripsisse putemus,
donec aliquis alius veniat, qui totam Receptam, sicut ex lacte conficere caseum, conscribat. London: J. Mayos, for Rich. Harrison, 1698.
Hughan, William James. The Old Charges of British Freemasons. Preface by A.
F. A. Woodford. London: Simpkin, Marshall, 1872.
Irenaeus. Against Heresies. В The Anti-Nicene Fathers. Vol. 1, edited by Alexander Roberts and James Donaldson. Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans Publishing, 1981.
Jackson, A. C. F. Rose Croix: A History of the Ancient and Accepted Rite for England and Wales. Addlestone, UK: Lewis Masonic, 1980.
James VI. His Maiesties Poeticall Exercises at Vacant Houres. Edinburgh: Printed by Robert Walde-graue, printer to the Kings Maiestie. 1591.
Josephus. Antiquities of the Jews. Translated by William Whiston. Edinburgh:
William P. Nimmo, 1865.
. Flavii Iosephi opera, editio maior. 7 vols, edited by Benedikt Niese.
Berlin: Weidmann, 1885–1895.
. Flavii Josephi Opera. Basel: Johann Froben, 1524.
Kingsley, Peter. “Poimandres: The Etymology of the Name and the Origins
291

of the Hermetica.” В From Poimandres to Jacob Böhme: Gnosis, Hermetism and
the Christian Tradition, edited by Roelof van den Broek and Cis van Heertum.
Amsterdam: In de Pelikaan, 2000.
Knoop, Douglas, and G. P. Jones. The Genesis of Freemasonry: An Account
of the Rise and Development of Freemasonry in its Operative, Accepted, and Early
Speculative Phases. London: Correspondence Circle, 1978.
Knoop, Douglas, G. P. Jones, and Douglas Hamer. Early Masonic Pamphlets.
Manchester, UK: University of Manchester, 1945.
Kvanvig, H. S. Roots of Apocalyptic: The Mesopotamian Background of the
Enoch Figure and of the Son of Man. Neukirchen-Vluyn, Germany: Neukirchener
Verlag, 1988.
Leadbeater, C. W., and Annie Besant. Man: Whence, How and Whither. Wheaton, Ill.: Theosophical Press, 1913.
Lee, Samuel. Orbis Miraculum or, the Temple of Solomon, Pourtrayed by Scripture-Light. London: John Streater, for Giles Calvert, 1659.
Mahé, Jean-Pierre. Hermès en Haute-Égypte. 2 vols. Québec: Presses Université Laval, 1978.
Manetho. Manetho, with an English translation by W. G. Waddell. Cambridge,
Mass.: Harvard University Press, 1964.
Martelli, Matteo. “The Alchemical Art of Dyeing: The Fourfold Division of
Alchemy and the Enochian Tradition.” В Laboratories of Art: Alchemy and Art
Technology from Antiquity to the 18th Century, edited by Sven Dupré. London:
Springer, 2014.
McIntosh, Christopher, and Donate McIntosh, trans. Fama Fraternitatis
1614–2014. N.p.: Vanadis Texts, 2014.
Newton, Isaac. Miscellaneous Draft Portions of Theologiæ Gentilis Origines.
Translated by Michael Silverthorne. Yahuda MS 16.2. National Library of Israel.
Published online at www.newtonproject.ox.ac.uk December 2013.
. “Out of Cudworth.” f N563Z. William Andrews Clark Memorial
Library. Published online at www.newtonproject.ox.ac.uk August 2013.
292

Noorbergen, Rene. Secrets of the Lost Races. Brushton, N.Y.: TECH Services,
1977.
Norton, Thomas. The Ordinall of Alchymy. 1477. MS 10302. British Library.
Orlov, Andrei A. “Overshadowed by Enoch’s Greatness: ‘Two Tablets’ Traditions from the Book of Giants to Palaea Historica.” Journal for the Study of Judaism 32 (2001): 137–58.
Philalethes, Eugenius [Thomas Vaughan]. “The Prester of Zoroaster.” В Lumen De Lumine: Or A new Magicall Light discovered, and Communicated to the
World, 81–84. London: H. Blunden, 1651.
Pingree, David. The Thousands of Abu Ma‘shar. London: Warburg Institute,
1968.
Plato. Timaeus. Translated by Benjamin Jowett. London: Macmillan, 1959.
Pletho, Gemistus. Magika logiatōn apo tou Zōroastrou Magōn [The Magical Oracles of Zoroaster the Magus]. Paris: Tiletanus, 1538.
Poole, William. Wadham College Books in the Age of John Wilkins (1614–1672).
Oxford, UK: New College, 2014.
Robinson, James M, ed. The Nag Hammadi Library in English. Leiden, Netherlands: E. J. Brill, 1977.
Scanlan, Matthew. “The Mystery of the Acception, 1630–1723: A Fatal Flaw.”
Heredom 11 (2003): 55–112.
. “Nicholas Stone and the Mystery of the Acception.” Freemasonry
Today 12 (2002).
Scholem, Gershom G. Major Trends in Jewish Mysticism. New York: Schocken
Books, 1961.
Scott, Walter, trans. Hermetica. Boston: Shambhala Press, 1985.
Sozomen. The Ecclesiastical History of Sozomen, comprising a History of the
Church from A.D. 304 to A.D. 440. Translated from the Greek: with a memoir of
the Author. Also the Ecclesiastical History of Philostorgius, as epitomised by Photeu Patriarch of Constantinople. Translated by Edward Walford. London: Henry
George Bohn, 1855.
293

Speth, George William. “Commentary.” В Quatuor Coronatorum Antigrapha,
Masonic Reprints. Vol. 2. Margate: Lodge Quatuor Coronatorum, 1890.
Stevenson, David. “James Anderson: Man and Mason.” Heredom 10 (2002):
93–138.
. The Origins of Freemasonry: Scotland’s Century 1590-1710. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1988.
Stukeley, William. Memoirs of Sir Isaac Newton’s Life. 1752. MS/142. Royal
Society Library, London. Published online at www.newtonproject.ox.ac.uk September 2004.
Vassiliev, A. Anecdota Graeco-Byzantina. Moscow: Universitatis Caesareae,
1893.
Webb, James. The Occult Underground. La Salle, Ill.: Open Court, 1974.
White, Michael. Isaac Newton: The Last Sorcerer. London: 4th Estate, 1987.
Wind, Edgar. Pagan Mysteries in the Renaissance. Oxford, UK: Oxford University Press, 1958.
Wisse, Frederik, trans. “Introduction to the Three Steles of Seth.” В The Nag
Hammadi Library in English, edited by James M. Robinson. Leiden, Netherlands: E. J. Brill, 1977.
Yates, Frances A. Giordano Bruno and the Hermetic Tradition. London: Routledge & Kegan Paul, 1964.
. The Occult Philosophy in the Elizabethan Age. London: Routledge and
Kegan Paul, 1979.

294