ДЕКАБРИСТЫ

ПОЭЗИЯ

ДрАМАТурГИЯ

ПрОЗА
ПубАИЦИСТИКА

ЛИТЕрАТурНАЯ КрИТИКА

Составил Вл. Орлов

Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Л1 о с к в а ‘Ленинград

‘95*
«Исторические заслуги, — указывал В. И. Ленин,—
судятся не по тому, чего не дали исторические деятели
сравнительно с современными требованиями, а по тому,
что они дали нового сравнительно с своими предшествен-
никами». *

С втой точки зрения и надлежит оценить роль,

:ты в исторической жизни

которую сыгра;
нашей родины.

В знаменитой статье «Памяти Герцена» (1912)
В. И. Ленин, устанавливая периодизацию русского
освободительного движения, со всей отчетливостью
определил место декабристов в истории революционной
борьбы:

«... мы видим ясно три поколения, три класса,
действовавшие в русской революции. Сначала — дво-
ряне и помещики, декабристы и Герцен. У во к круг

Ее подхват

и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг
борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы
будущей бури» — звал их Герцен. Но вто не была еще
сама буря.

Буря, это — движение самих масс. Пролетариат,
единственный до конца революционный класс, поднялся
во главе их и впервые поднял к открытой революцион-
ной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури
был в 1905 году. Следующий начинает равтп на наших
глазах». **

*	В. И. Л е н и н. Сочинения, изд. 4-е, т. 2,
стр. 166.

•	* В. И. Лен [Гн. Сочинения, изд. 4-е, т. 18,
стр. 14—15.

В. И. Ленин подчеркнул, что декабристы были
в России первыми, кто сознательно и организованно,
с оружием в руках, выступил против твердыни само-
державно-крепостнического государства: «В 1825 году
Россия впервые видела революционное движение
против царизма, и это движение было представлено
почти исключительно дворянами». • В другом месте
В. И. Ленин указал, что к декабристам исторически
восходит русская республиканская традиция. ••

Революционный характер восстания декабристов
отмечает в своих трудах И. В. Сталин, рассматривая
это восстание как звено в цепи важнейших событий,
составляющих историю русского освободительного дви-
жения. В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом
товарищ Сталин говорил: «... сколько было восстаний
и возмущений на протяжении этих 300 лет: восстание
Степана Разина, восстание Емельяна Пугачёва, вос-
революция 1905 года, революция
Октябрьская революция». ***
дворянскими революционерами,
и подчеркнул как сильные,
так и слабые стороны в деятельности этих ранних
борцов против крепостничества и абсолютизма. Они
были революционерами — потому что стремились на-
сильственно разрушить феодально-крепостнический
строй, — ив этом была их сила. Они были дворян-
скими революционерами, — ив этом была их слабость,
определившая классовую ограниченность их идеологии,
политической программы и революционной тактики.

Пережитки старого феодального мировоззрения и
классовые предрассудки, тяготевшие над декабристами
(даже над наиболее радикальными из них), с особенной

* В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 23,
стр. 234.

** В. И. Л е н и и. Сочинения, изд. 4-е, т. 6,
стр. ЮЗ.	»->

*** И- В. Ста л ив. Сочинения, т. 13, стр. 110.
ясностью сказались в их боязни опереться на широкие
народные массы. Это обстоятельство сыграло решаю-
щую роль в неудачном исходе декабрьского восстания
1825 года. В. И. Ленин, характеризуя период дворян-
ской революционности, писал: «Крепостная Россия
забита и неподвижна. Протестует ничтожное меньшин-
ство дворян, бессильных без поддержки народа». •
Именно потому, что декабристы не опирались в своей
борьбе на народные массы, они оказались бессильными
перед пушками Николая I.

Слова В. И. Ленина о том, что дворянские револю-
ционеры были «страшно далеки» от народа, не следует
понимать в том смысле, что декабристы оставались
безучастными к народным нуждам и интересам. Нет,
будучи истинными патриотами и свободолюбцами, они
много думали о тяжелой судьбе народа, горячо сочувст-
вовали ему, увлеченно мечтали об его освобождении и
ради этого пошли на революционным подвиг. Декабрист
В. К. Кюхельбекер говорил в одном из своих показаний
Следственной комиссии: «...взирая на блистательные ка-
чества, которыми бог одарил народ русский, народ пер-
вый в свете по славе и могуществу своему, по своему
звучному, богатому, мощному языку, коему в Европе
нет подобного (и это для писателя не последнее), нако-

нец по радушию, мягкосердию, остроумию н непамято-
злобию, ему пред всеми свойственному, я душою скор-
бел, что все это подавляется, все это вянет и, быть мо-
жет, опадет, не принесши никакого плода в нравствен-
ном мире!..»

Но стремление декабристов освободить народ всту-
пало в противоречие с их боязнью самостоятельного
народного движения. Такое движение представлялось
им слепой и неорганизованной стихией, «бурным мя-
тежом», угрожающим существованию всего дворян-
ского класса, не исключая и самих дворянских ре-
волюционеров. В этой боязни народного «бунта»

под руководством Пугачева и об «ужасных происше-

ствиях», ознаменовавших якобинскую диктатуру в го-
ды французской буржуазной революции.

Поэтому в своей борьбе с самодержавно-крепостни-



эисты искали пути и сред-
их к победе без помощи

крепостного п
ствовали в ш
отражали его

Декабрист

и тирании самодержавия, они дей-
;сах народа и, в конечном счете,
шя и надежды.

народных масс. Такова была тактика декабристов. Они
стремились достичь своей цели путем военного перево-

рота, осуществляемого (силами войсковых частей, по-
слушных своим командирам) во имя народа, но без его

разложения кре-
’орическую эпоху
в Европе, в ходе

• В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 19,
стр. 294—295.

ным и разрушенным и на смену ему пришел новый,
капиталистический строй. «Российская буржуазия в
ПРЕДИСЛОВИЕ

-собственном смысле слова никогда не была револю-
ционна.. л — как указывал В. И. Ленин.* Поэтому
в первый период освободительного движения задачу
ликвидации отжившего феодального строя, препятство-

павшего историческому развитию России, взяли на

ил — декабристы. В своих

себя двор)
программ)





лозунги буржуазной революции, исходя из самых пер-
воочередных задач, стоявших перед прогрессивными
силами русского общества.

Решения этих задач— ликвидации крепостного
права и абсолютизма — властно требовали предельно
обострившиеся противоречия между ростом произво-
дительных сил в России и потенциальными возможно-
стями русского народа, с одной стороны, и отсталым,
косвым феодально-крепостническим строем — с другой.
Крепостное право и абсолютизм сковывали нормальное
политическое, экономическое и культурное развитие
громадной страны.

Политический радикализм декабристов вырастал
иа их патриотических размышлений о будущем родины.
Все онп страстно и беззаветно любили Россию и желали
ей силы и славы. «Принести в жертву все, даже самую
жизнь, ради любви к Отечеству — было сердечным по-
буждением нашим», — вспоминал М. И. Муравьев-Апо-
стол. К. Ф. Рылеев в показаниях на следствии особо
подчеркивал, что членом тайного общества мог стать
только тот человек, который «пламенно любил Россию
и для блага ее готов был иа всякое самоотвержение».

Выясняя воздействие исторической действительно-

сти на формир<

и идеологии дека-

бристов, следует указать на те моменты, которые име-
ли в этом смысле чрезвычайно важное значение. Во-
первых — это величественная эпопея всенародной осво-
бодительной Отечественной войны 1812 года, завер-
шившаяся триумфальной победой не только русского
оружия, но и русского «народного духа» (по выраже-
нию декабристов). Далее — это происходившая в стране
классовая борьба, сильное брожение народных масс,
непрекращавшиеся волнения крепостных крестьян,
восстания на Дону (1818—1820), в военных поселениях
(1819), в Семеновском полку (1820). Опыт буржуаз-
ных революций в Америке и во Франции, а также по-
учительные уроки освободительного движения в странах

в период подъема, в свою очередь были учтены дворян-
скими революционерами. Декабристский поэт следую-
щими словами охарактеризовал это бурное время:

Везде брожение умов,

Везде иль жалобы, иль стоны,
Оружнй гром, иль звук оков,
Иль упадающие троны...

* В. И. Ленин.' Сочинения,
стр. 120.

г- Об этом же говорил П. И. Пестель: «... имеет ка-
ждый век свою отличительную черту. Нынешний озна-
меновывается революционными мыслями... Дух пре-
образования заставляет, так сказать, везде умы кло-
котать». Другой виднейший деятель декабристского
движения, Н. И. Тургенев, в чрезвычайно отчетливой
форме выразил настроения русских свободолюбцев,
чутко прислушивавшихся к тому, что подсказывал
им «дух времени»: «Ныне, когда ум народов, вследст-
вие сильных происшествий, оставил бесплодные поля
мрачной мечтательности и обратился к важной дей-
ствительности; ныне, когда дух времени в несколько
лет пролетел несколько столетий, ныне нравствен-
ные потребности наших соотечественников получили
иное свойство... Последняя война (т. е. кампания
1812—1815гг. — В. О.) имела в сем отношении реши-
тельное влияние на Россию... Мы, по крайней мере
многие из нас, увидели цель жизни народов, цель
существования государств; и никакая человеческая
сила не может уже обратить нас вспять».

Декабристы не случайно так единодушно и настой-
чиво указывали на «решительное влияние», которое
Отечественная война 1812 года оказала на русскую
жизнь вообще и на формирование их идеологии в част-
ности. «Мы были дети 1812 года», — сказал М. И. Му-
равьев-Апостол, считавший Отечественную войну и ее

политические последствия «ис



ных мнений». А. А. Бестужев также видел в Отечествен-

ной войне «начало свободомысл
щнн рассматривал ее как «пол
ной жизни русской». Из мате}
видно, сколь важное место в

иарод-



венно-политических концепциях декабристов занимал
1812 год.

Декабристы, в большинстве принимавшие участие

крестьянина, одетого в солдатский мундир. В 1812 году,
в обстановке грандиозного всенародного национально-
патриотического подъема, русский крестьянин, заби-
тый и униженный помещиками и чиновниками, показал
всему миру высокие примеры героизма, самоотвержен-
ности и душевного величия. Будущие декабристы
воочию увидели замечательные качества русского на-
рода — его свободолюбие, талантливость, волю к по-
беде, и прониклись верой в его безграничные творче-
ские возможности. Так в сознании передовых русских
людей начала XIX века складывалось и оформля-
лось представление о русском национальном харак-

Отечественная война сыграла громадную роль
в укреплении и росте в русском народе чувства нацио-
нального самосознания. Иа это обстоятельство с боль-
шой проницательностью указал декабрист А. А. Бесту-
жев: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ
русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробу-
дилось во всех сердцах чувство независимости, сперва
политической, а впоследствии и народной». Белин-
ский говорил, что 1812 год обусловил «внутреннее
преуспеяние гражданственности» в России, «пробудил
ее спящие силы и открыл в ней новые, дотоле неизвест-
ные источники сил... возбудил народное сознание и
народную гордость». Белинский, вынужденный в под-
цензурной печати прибегать к эзопову языку, под
«преуспеянием гражданственности», конечно, имел в
виду пробуждение политической активности масс. Сол-
даты и ратники, в жестоких битвах отстоявшие честь
и независимость родины, после добытой ими великой
победы ждали освобождения от крепостной зависимости
или хотя бы частичного облегчения своей участи.

Между тем исход Отечественной войны с необык-
новенной отчетливостью выявил вопиющее противоречие
между стремлениями и возможностями народа-победи-
теля и его рабским, бесправным прозябанием под тира-
нической властью царя и помещика. Первое время
многим из дворян-свободолюбцев еще казалось, что
жертвы, понесенные народом, будут вознаграждены
царизмом. Оптимистические надежды на «быстрейшие
перемены» выразил, вапример, Н. И. Тургенев, запи-
савший в 1814 году в своем дневнике: «После того, что
русский народ сделал... освобождение крестьян мне
кажется весьма легким, и я бы поручился за успех
даже скорого переворота». Именно эти либеральные
иллюзии в течение долгого времени питали разного
рода реформистские проекты (рождавшиеся даже и в
декабристской среде), предусматривавшие дарование
свобод «сверху», «по манию царя».

Однако действительность с каждым годом наносила

то рода иллюзиям.

Закрепощенный трудовой народ жестоко обманулся
в своих надеждах и ожиданиях. Подъем национального
самосознания и пробуждение политической активности
народных масс не могли не встревожить крепостников.
Русский царизм вкупе с силами международной реак-
ции сразу же по окончании войны с Наполеоном пере-
шел к политике укрепления пошатнувшихся основ
абсолютизма и удушения свободы.

В мрачной обстановке феодальной реакции, воз-
главлявшейся «Священным союзом» трех монархов
(русский царь, австрийский император и прусский
король), будущие декабристы быстро убедились в том,
что тяжкие испытания и жертвы русского народа оста-
нутся без какого бы то ни было воздаяния. «Еще война
длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые
разнесли ропот в классе народа, — писал впоследствии
А. А. Бестужев. — „Мы проливали кровь, — говорили
они, — а пас опять заставляют потеть на барщине. Мы
избавили родину от тирана, а нас опять тиранят гос-
пода*». Бестужеву вторилП. Г. Каховский: «В 1812 году
нужны были неимоверные усилия; народ радостно все

нес в жертву для спасения Отечества. Война кончена-
благополучно... но народ, давший возможность к сла-
ве, получил ли какую льготу? Нет!..» Яркой иллюстра-
цией к этим горьким размышлениям декабристов должна
была явиться задуманная А. С. Грибоедовым народно-
героическая драма об Отечественной войне 1812 года.
Сюжетной основой драмы служила бы трагическая

судьба

беспримерных по-

двигов вынужденного вернуться «под палку господина».

Так декабристы, эти «лучшие люди из дворян» (по
характеристике В. И. Ленина), * изживая либеральные
иллюзии, пришли к мысли о необходимости насиль-
ственного свержения деспотизма. Вскоре после воз-
вращения гвардии и армии из заграничного похода
дворянские революционеры (в большинстве гвардей-
ские офицеры) развернули подпольную политическую
деятельность в конспиративных кружках и тайных
обществах.

Историческое значение декабризма заключается
прежде всего, разумеется, в том, что он был револю-
ционным общественно-политическим движением. Но
он был также и широким идейным и общекультур-
ным течением, оставившим глубокий след в умствен-
ной жизни русского общества, в истории русской
культуры. Декабристы выработали, обосновали и от-
стаивали свои взгляды на все, что волновало их душу
и тревожило их воображение. Декабризм создал свое
мировоззрение, свое понимание культуры и ее за-
дач, свою мораль, свою эстетику. Он создал и свою

литературу.

Среди участников декабристского движения было
много лиц, профессионально занимавшихся литера-
турой, и в их числе — несколько крупных писате-
лей: Рылеев, Кюхельбекер, А. Одоевский, А. Бестужев,
Катенин, Ф. Глинка, В. Раевский, Н. Бестужев. Еще
существеннее тот факт, что влияние декабристских
идей захватило очень широкий круг прогрессив-
ных литературных деятелей 1810—1820-х годов и
что с декабризмом были кровно связаны Пушкин и
Грибоедов. Именно в этот период Пушкиным и Грибое-
довым, с одной стороны, поэтами, прозаиками, кри-
тиками и публицистами, связанными с тайными об-
ществами дворянских революционеров, с другой, со-

здавалась новая русская литература, которая честно

и самоотверженно стала служить делу освобождения

народа.

Декабрие

— включая в это поня-

тие не только писателей, состоявших членами тайных
обществ, но и тех, кто находился в сфере их влияния, —

• В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 19.
стр. 295.
представляла собою весьма серьезную культурную
силу. Она числила в своих рядах не только талантливых
поэтов, драматургов и прозаиков, но и влиятельных кри-
тиков, публицистов, историков, экономистов (А. Бе-
стужев, Кюхельбекер, Катенин, О. Сомов, Н. И. Тур-
генев, М. Ф. Орлов, Н. М. Муравьев, А. О. Корнилович,
Батеньков, Штейвгель). Она располагала своими писа-
тельскими объединениями и органами печати.

Литературно-театральным филиалом Союза Благо-
денствия служил кружок «Зеленая лампа», известный
по участию в нем Пушкина. Писатели-декабристы
в значительной мере подчинили своему влиянию наи-
более'крупное литературное объединение своего вре-
мени — Вольное общество любителей российской сло-

весвости. Литературным орп

Северного общества

был альманах Рылеева и А. Бестужева «Полярная зве-
зда». В известной мере таким органом можно считать
и «Соревнователь просвещения и благотворения» —
журнал, издававшийся Обществом любителей россий-
ской словесности. Печать декабризма лежала на аль-
манахе «Мнемозина», издававшемся Кюхельбекером

сообща с В. Ф. Одоевским, и на историческом ।



«Русская старина», издававшемся А. О. Корнилови-
чем. Писатели декабристского направления распро-
страняли свое влияние и на другие повременные изда-
ния («Невский зритель», «Сын отечества»).

При всем различии индивидуальных взглядов и
мнений писателей-декабристов по частным вопросам
литературы, можно говорить об единстве идейно-худо-
жественных принципов, лежавших в основе их литера-
турной деятельности. У них была своя литературная
программа, которая целиком отвечала задачам полити-
ческой деятельности тайных обществ и призвана была
поставить литературу на службу насущным интересам
освободительной борьбы.

С точки зрения соответствия или несоответствия
этой программе декабристы судили (и по большей
части осуждали) современную им русскую художе-
ственную литературу. Н. И. Тургенев, рассуждая
(в 1819 г.) о задачах «гражданского просвещения»,
сетовал: «Наша словесность ограничивается доныне
почти одною поэзиею. Сочинения в прозе не касаются
до предметов политики. Сия отличительная черта
русской литературы делает ее неудовлетворительною
для нашего времени. И у нас хотят теперь иной пищи
моральной, более питательной, более соответственной
требованиям и обстоятельствам века. Поэзия и вообще
изящная литература не может наполнить души на-
шей, открытой для впечатлений важных, решитель-

Однако подобного рода высказывания вовсе не
означали, что декабристы не придавали важного зна-
чения художественной литературе. Напротив, осуждая
безидейность в современной литературе, деятели
тайных обществ в своих программных документах и

в своей практической революционной работе уделяли
художественной литературе самое пристальное внима-
ние, в полной мере учитывая богатые ее возможности
в деле «гражданского просвещения» и пропаганды
революционных идей. Именно эта тенденция лежала
в основе литературной политики, последовательно и
планомерно проводившейся декабристами: они стреми-
лись к тому, чтобы осуществлять руководство литера-

тур1

чтобы придать ему нужное, в их

понимании, направление.

В уставе Союза Благоденствия имеется специаль-
ный раздел «Слово», в котором речь идет об агитацион-
но-пропагандистской функции слова — то есть оратор-
ской речи и литературы. Посредством слова членам
Союза вменялось в обязанность «превозносить доброде-
тель, унижать порок и показывать презрение к слабо-
сти», внушать «стремление к общему благу» и т. д. Уста-
вом также предусматривались издание «повременных
сочинений, сообразно степени просвещения каждого со-
словия», равно как и коллективные занятия по «сочине-
нию и перевод}- хороших нравственных книг», «разбор
выходящих книг», организация литературных «воль-
ных обществ» и т. п. Наконец, устав предъявлял вполне
определенные не только политические, но и эстетиче-
ские требования к приватным литературйым занятиям
лиц, принадлежавших к тайному обществу: «Члены,
занимающиеся словесностью, должны на произведения
свои налагать печать изящного, не теряя из виду, что
истинно изящное есть все то, что возбуждает в нас
высокие и к добру увлекающие чувства». Особенно
подчеркивалась в уставе обязанность литераторов
«обращать особое внимание на обогащение и очищение
языка».

В уставе Союза Благоденствия со всей отчетли-
востью были сформулированы самые основы декабри-
стской эстетики, согласно которой литература рассма-
тривалась как мощное средство гражданского, патрио-
тического и морального воспитания в духе передовых
идей века. Устав предписывал «убеждать, что сила и
прелесть стихотворений не состоит ни в созвучии слов,
ни в высокопарности мыслей, ни в непонятности изло-
жения, но в живости писаний, в приличии выражений,
а более всего в непритворном изложении чувств высо-
ких и к добру увлекающих; что описание предмета
или изложение чувства, не возбуждающего, но ослаб-
ляющего высокие помышления, как бы оно прелестно
ни было, всегда недостойно дара поэзии». Главная и
общая цель писателя, как понимали ее авторы устава,
заключается в том, чтобы стараться «изыскать средства
изящным искусствам дать надлежащее направление,
состоящее не в изнеживании чувств, но в укреплении,
благородствованпи и возвышении нравственного суще-
ства нашего».

Это была новая, революционная эстетика, во всем
противоположная художественным теориям, на кото-
ских поэтов-радищевцев, писавших в начале XIX века

к ним примыкает и ранний Гнедич). Между Радище-
вым и его учениками, с одной стороны, и поэтами
декабристского лагеря, с другой, устанавливается пря-

мая историческая преемственность — в идеях, темах и
принципах творчества. •

Писатели-декабристы, опираясь на достижения рус-
ских просветителей XVIII века н Пушкина, разверну-
ли борьбу за’ национальную независимость, самобыт-
ность и народность русской литературы. В этой борьбе
принимали участие все прогрессивные литературные
силы, и она составляла основное содержание литера-
турного процесса в России в 1810—1820-е годы.

Идея национального культурного самоопределения,
как необходимого условия успешного развития рус-
ской культуры, с большой силой проявилась в атмо-

ной войны и последовавших за нею событий. К числу
ранних и наиболее интересных документов, посвящен-
ных обоснованию этой идеи в свете исторического опыта
1812 года, принадлежат статьи Федора Глинки «Рассуж-
дение о необходимости иметь историю Отечественной
войны 1812 года» и «Письмо к генералу И. Н. о переводе
воинских выражений на русский язык» (обе— 1816 г.).
Непосредственным предметом статей Глинки являлся
вопрос о создании «исторического повествования» об
Отечественной войне, но рассуждения его имели го-

просы с пробуждением народного национального само-

литера-

раздо более широ:
турных проблем.

Задачу соз;

Ф. Глинка тесне

национальной литературы

бпазом связывал с великой

Капниста .«На рабство», сатира Фонвизина, Новикова,
Крылова и того же Капниста, лирика Державина (ода
«Властителям и судьям»).

	
Далее: выступление кающим его духом резкоп	,«,.0	— -г	  Глинки замечательно прони-
	
отечественному; также —	патриотической заботой о чи-

ней письменности.

Глинка был не единственным, кто ставил эти во-
просы. Еще раньше, в 1814 году, близкий к декабрист-
ским кругам Н. И. Гнедич в речи о причинах, замедляю-





вею нелепую приверженность к чужеземному и худые
его следствия».

Мысли и соображения, высказанные в 1816 году
Ф. Глинкой, в дальнейшем были развиты, уточнены и
дополнительно обоснованы во многих литературно-
теоретических декларациях и критических статьях
виднейших деятелей декабристского литературного
движения. Всеми силами старались они обеспечить
свободное развитие русской литературы в духе тех
жизненных начал, которые лежали в основе многовеко-

вой исторической

русской

ода.

Особенно энергично и настойчиво действовал
в этой направлении В. К. Кюхельбекер (кстати сказать,
тесно связанный с Ф. Глинкой еще с лицейских лет).

В статье 1817 года «Взгляд на нынешнее состояние
русской словесности» он прослеживал традицию борьбы
за национальное самоопределение русской литературы
и раскрыл идейно-политический смысл этой борьбы,

направления). В статье 1820 года «Взгляд на текущую
словесность» Кюхельбекер в поря
же идей самобытности и народное
ческую деятельность Катенина. С

несовершенной в

период,

наиболее талантливыми и глуб

мотивы.

в последнее десятилетие» (1824). Рылеев обосновал свою
точку зрения по этим проблемам в декларативной статье
«Несколько мыслей о поэзии». Касался этого круга
вопросов н А. Бестужев в своих критических обзорах.

Постановка писателями декабристского лагеря про-



- I '	'

_____эсти н к раз-

работке материала нравов, обычаев и поэтических пре-

даний русского народа. Существо же проблемы народ-
ности, как правдивого изображения исторического
бытия народа и верного отражения его мыслей, чувств
и настроений, могло быть раскрыто лишь средствами
реалистического искусства, что и было осуществлено
Пушкиным и Грибоедовым.

рру как средство граждан-

ского и моральв
хе освободитель

и к древним русским «народоправствам» — к вече-
вому строю Новгорода и Пскова, к земским соборам

Внимание их

бристы искали впе-
I силы и нацпональ-
борьбы за свободу,
заноборцев и народ-

ных вождей, мятежи и восстания в «века минувшей
славы»,

Когда гремело наше вече
И сокрушало издалече
Царей кичливых рамена...

(В. Раевский)
Поэтому, например, столь почетное место в твор-
честве поэтов декабристского круга заняли тема сопро-
тивления русского народа татарскому игу, тема нов-
городской вольности, тема борьбы украинского
народа против гнета чужеземных насильников и за-
хватчиков.

в модернизацию, но зачастую и в идеализацию истории
и исторических деятелей. Так, например, был идеали-
зирован Рылеевым корыстный и известный своими
неблаговидными поступками вельможа Волынский.
Общей и характерной для всех декабристов была идеа-

вращаясь по

напиональных культур. Отсюда —
тельно всем писателям-декабристам

Декабристам было еще
конкретное, диференциро-
об исторических эпохах и типах

енная реши-
1ия к модер-
в интересах

Поэтому все исторические герои в произведениях дека-
бристов (исключая очень немногие произведения, напи-

1825 года) служат

рупорами этих идей, высказывают мысли и обнаружи-
вают чувства, объективно, исторически им вовсе не
свойственные.

Таков князь Мстислав Храбрый в стихотворении
Катенина. Произведение это служит выразительным
примером декабристского осмысления темы, взятой из
национального прошлого, предвосхищая в этом отно-
шении исторические баллады («думы») Рылеева. Тема
борьбы русского народа против татарского ига приобре-
тает здесь современное звучание, воспринимаясь в об-
щем контексте героической и вольнолюбивой граждан-
ской лирикп декабризма:

Он русским даст терпенья силу,
Они дождутся красных дней...

Таков князь Андрей Переяславский в поэме А. Бе-
стужева. Таков Богдан Хмельницкий в повести Ф. Глин-
ки. Таковы же герои всех «дум» и поэм Рылеева, кото-
рым присвоены черты смелых обличителей зла и не-

справедливости,

гелей «общественного

блага». Когда Рылеев изображал Димитрия Донского
борцом за попранные права народа, он вкладывал в его
уста декабристские лозунги:

Летим — и возвратим пароду
Залог блаженства чуждых стр
Святую праотцев свободу

лизация «респ
и его борьбы

го» строя древнего Новгорода
им самодержавием. Всячески

восхваляя и превознося новгородскую «вольность»,
декабристы не учитывали влияния реакционных обще-
ственных сил на политику Новгорода; это сказалось

А. Одоевского.

Чутко прислушиваясь к «борьбе народов и парей»
не только в прошлом, но и в настоящем, поэты-декаб-

на вспышки освободительной борьбы русского народа

Неслыханно смелая сатира Рылеева на всесильного
Аракчеева («К временщику»), появившаяся сразу
после восстания Семеновского полка, в атмосфере
крайнего общественного возбуждения, повлекла за со-
бой целый поток политической поэзии, обличавшей
самовластие и славившей дело свободы. В стихах
Рылеева, Кюхельбекера, В. Раевского, Ф. Глинки и
многих других поэтов часто встречаются сочувственные
отклики на самоотверженную борьбу греков за неза-
висимость.

Открыто револкщиош

1ли агита-

ционные песни, написанные Рылеевым и Бестужевым
в «простонародном духе», с их призывами взяться за
ножи и пойти «на царя, на вельмож». В сочинении л
распространении этих песен (а о том, что они ходили
по рукам, особенно среди солдат и матросов, есть
точные данные) особенно ясно сказалось отношение
декабристов к поэзии как к средству политической

Предатель Грибовский (пробравшийся в Коренную
думу Союза Благоденствия, а в дальнейшем ставший
организатором секретной военной полиции) в своем
доносе на декабристов указывал, что члены тайных

и по смыслу их маленькими сот
мыми невинными: сказками, I
краткими наставлениями и пр..

— «приготовленными в духе

дить в читателе пли сл
Смысл этого приема €

чувства.

дисловии к сборнику «дум» и в отзыве о них А. Бесту-
жева, указавшего, что Рылеев избрал своей целью «воз-
буждать доблести сограждан подвигами предков».

При этом писатели-декабристы впадали не только

Никиты Муравьева и С. И. Муравьева-Апостола —
«краткие наставления» в революционных истинах.

народным массам. Рылеев на следствии подтвердил,
что декабристы остановились на форме «катехизиса»
именно потому, что «такими сочинениями удобнее все-
го действовать на умы народа».
Не подлежит сомнению, что до нас дошла лишь
часть (и, невидимому, не ббльшая) подобного рода
произведений агитационной литературы декабризма.
Недаром М. Ф. Орлов в 1821 году, на московском
съезде членов Союза Благоденствия, поднял вопрос

в русской поэзии 1820-х

в них простыми

вам» и «верным краскам» агитационные песни (осо-
бенно «Ах, тошно мне...» и «подблюдные») резко выде-
ляются на общем фоне декабристской поэзии своим реа-
листическим обликом: жизненностью и конкретностью
тем, взятых из самой действительности (налоги и по-
боры, неправосудие, лихоимство, бюрократизм, винные
откупа и т. д.), точностью деталей, сочностью и харак-
терностью языка, в котором слышатся отзвуки живой

народной речи. Агитацис



о том, что перед поэтами-декабристами, когда они хоте-
ли писать в «простонародном духе», открывались твор-
ческие перспективы и за пределами романтической
поэзии.

Но песни в этом смысле были исключением. В целом
творчество декабристских поэтов было типическим
явлением русского романтизма в его прогрессивном,
революционном варианте.

Это была высокая поэзия, — если воспользоваться
термином, которым охотно оперировали сами декабри-

сты. Кр|

го» был, пожалуй, основным и

решающим и в морали и в эстетике декабризма, причем
в самое понятие «высокость» вкладывался граждан-
ский, политический смысл. В уставе Союза Благоден-
ствия «высокость души» рассматривалась как отли-
чительное и неотъемлемое качество истинного гра-
жданина. И Рылеев, как бы откликаясь на это
требование декабристской программы, писал в (тоне
клятвы:

Моя душа до гроба сохранит)

Высоких дум кипящую отвагу...

В поэзии критерий «высокого» распространялся
и на содержание и на стиль. Поэт должен был избирать
высокие, важные предметы и темы — социальные,
политические, моральные, исторические: общественное
благо, борьба свободы с самовластием, любовь к оте-
честву, патриотический подвиг, честь и долг гражда-
нина и т. п. Эти высокие предметы и темы, естественно,
невозможно было излагать на языке салонной «легкой

поэзии», ку;

ся дворянскими поэтами

школы Карамзина, равно как и на языке интимно-эле-
гической поэзии школы Жуковского. Отсюда — ориен-
тация декабристских поэтов на «высокие» стихотвор-
ные жанры и на «высокий» поэтический стиль, которые
наиболее отвечали бы «высокости» содержания. Твор-
ческое внимание поэтов-декабристов было направлено
в первую очередь на разработку таких жанров, как ода
ораторского стиля, историческая поэма, трагедия
«гражданского состава».

В центре этой «высокой» поэзии гражданских стра-
стей, гражданского негодования и гражданского по-
двига стоял объединяющий и скрепляющий все ее
темы образ поэта-гражданина — столь же высокий по
своему внутреннему содержанию:

О, так! нет выше ничего
Предназначения поэта...

Святой, высокий сан певца
Он делом оправдать обязан...

Образ этот был полемически заострен против за-
крепленного в дворянской поэзии образа поэта-элегика
либо эпикурейца. Он оформлялся (особенно четко в ли-
рике Рылеева и Кюхельбекера) как образ политического
борца, трибуна, агитатора, «певца народных благ»,
непримиримого врага деспотизма:

Ему неведом низкий страх;

На смерть с презрением взирает,
И доблесть в молодых сердцах
Стихом правдивым зажигает...

Идеал поэта-декабриста — своим смелым словом
заставить задрожать тиранов (см. «Поэты» Кюхельбе-

В поэзии декабристов открывается еще одна важ-
ная грань образа поэта: поэт-пророк. Образ этот встре-
чается у Грибоедова («Давид»); особенно широкое и
принципиальное применение получил он в лирике
Кюхельбекера («Восстань, певец, пророк свободы!..»,
«Их зрела и святая Русь — пророков истин возвы-
шенных!..» ит. д.); откликнулся он и в «Пророке»
Пушкина.

В этой связи следует правильно понять и оценить
пристрастие декабристских поэтов к темам и образам,
заимствованным из Библии. Их интересовала, конечно,
не Библия сама по себе, но революционное переосмысле-
ние библейских тем и образов, и прежде всего — образа
пророка, обличителя грехов и преступлений и провоз-
вестника правды:

Иди к народу, мой пророк!
Вещай, труби слова Его вы!
Срывай с лукавых душ покровы
И громко обличай порок!
Библейская тема, как и историческая, приобретала
в творчестве декабристских поэтов современное зву-

За дело правды мы и чести

И за Отчизну держим бой!..

Недаром по-своему чутко реагировавший на прояв-
ления вольномыслия Ф. Булгарин утверждал, что «Биб-
лия п Евангелие есть республиканский кодекс р устах
искусного толкователя». В основе обращения декабри-

сильно сказалось переосмысление библейских тем и
образов в стихотворных переложениях псалмов Да-
вида , которые занимают такое большое место в твор-
честве Ф. Глинки. В его переложениях усилены и

подчеркнуты звучащие в псалмах ноты гневного него-
дования и яростного воодушевления.

Исходя из своего представления о существе поэ-
зии и о ее задачах, поэты-декабристы стремились выра-
ботать свой поэтический стиль. Отличительными чер-
тами этого стиля, преемственно связанного с художе-
ственными исканиями Радищева и некоторых поэтов,
шедших по его пути, являются: высокое «витийство»,
гражданская патетика, напряженные — торжественные
или обличительные — интонации, смысловая сгущен-
ность стихотворного языка. Поэты-декабристы хотели

говорить

языком прокла-

декабристской поэзии как «Гражданин» и «Исповедь
Наливайки» Рылеева, пли блестящий очерк Н. Бе-
стужева «Воспоминание о Рылееве», где с большой
художественной силой запечатлен героический и тра-
гический образ революционера, сознательно обрекшего
себя на гибель во имя торжества свободы.

Николай Бестужев писал о Рылееве: «Единствен-
ная мысль, постоянная его идея была пробудить
в душах своих соотечественников чувства любви к оте-
честву, зажечь желание свободы. Такое намерение уже
само по себе носит отпечаток поэзии, где бы оно ни было

приведено в исполнение, но становится совершенно
поэтическим, когда, окруженные шпионами деспотизма,
посреди рабских похвал, посреди боязливой лести и
трусливого подобострастия, посреди целой империи,
стенящей под пгом тяжкого самоуправства, мы вдруг

жит она человеку, который сам посвятил свою жпзпь
борьбе за свободу.

Писатели-декабристы оказали глубокое и плодо-
творное влияние на всю передовую русскую литературу
1820-х годов. Патриотические и революционные устре-
мления писателей-декабристов, внесенное пмп новое,
прогрессивное понимание самого литературного дела
и связи его с идейно-политической борьбой-все это
открывало перед русской литературой пути дальней-

шего развития — к народности и реализму.

Но проложить эти пути и решить новые громад-
ные задачи, поставленные перед русской литературой
самой жизнью, смогли в эпоху 1820-х годов только

значение символов и лозунговых формул и вызывав-

либо имена исторических деятелей, олицетворявшие
идеи человеческого благородства, доблести и геро-
изма, неподкупности и чистоты убеждений: Брут,

ших явлениях литература декабризма была литерату-
рой гражданского подвига. Лучшие из писателей-
декабристов достигли на этом пути значительных
успехов. Примерами могут служить такие шедевры .

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения,
т. VIII, М. — Л., 1931, стр. 324.

проев
делы
длина

тлюзни) и вышли далеко за пре-
го искусства — к реализму, по-
и историзму.

Развитие декабристской литературы было насиль-
ственно прервано. Она была разгромлена вместе с поли-
тическим движением декабристов. Рылеев был казнен.

-декабристы посажены

остальные крупне!

в крепостные казематы либо сосланы в нерчинские
рудники. Те, кто случайно уцелел от царевой расправы,
пугливо схоронились по своим углам. Герцен писал,
что в наступившей после поражения декабристов обста-
новке тишины и придавленности «одна лишь звонкая
и широкая песнь Пушкина звучала в долинах рабства
нею и история

получила интересное разрешение тема широкого народ-
ного движения.

и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлую,
наполняла мужественными звуками настоящее и посы-
лала свой голос отдаленному будущему».

тах и мемуа-

1бристы

декабристских литераторов. Кюхельбекер, Раевский,
Бестужевы, Одоевский — все они продолжали в кре-
постях и в Сибири активную творческую деятель-

Декабристская поэзия каторги и ссылки — неотъ-

ы второй

емлемая и важная часть рус

половины 1820-х и 1830-х годов. Без стихов, поэм и

и составляет
того, как народы успевают

ностп. Прискорбный, но полезный прим

сформировавшийся как поэт в годы каторги, в заме-
чательном ответе на послание Пушкина превосходно

пени написал это декабрист.

>й и тем самым
которые из них
заново решали вопрос о народе и приходили к понима-

яию того, что народ

в истори-

ческом процессе. Новое, более глубокое понимание
народности обнаруживается, например, в трагедии
Кюхельбекера «Прокофий Ляпунов» (1834), в которой

разоблачение лживости лозунгов буржуазной демо-
кратии.

Так, если в ранний период своей деятельности де-
кабристы с увлечением отзывались об американской
революции и учитывали ее опыт в своих политических
проектах, то в дальнейшем они говорили о своем
жестоком разочаровании в ее результатах.

Таковы, например, слова Лунина, п сейчас сохра-

В стихотворении Кюхельбекера «Тень Рылеева»
казненный поэт, явившись в сновидении узнику —
«поклоннику пламенной свободы», возглашает:

Грядущее твоим очам
Разоблачу я в утешенье —
Поверь, не жертвовал ты снам:
Надеждам будет исполненье!



И «восторженным взорам» узника предстает кар»
» будущего:

И видит: на Руси святой
Свобода, счастье и покой.
Вера в грядущее торжество свободы окрыляла дека-
бристов в годы их борьбы и ободряла в годы гонений,
воздвигнутых на них деспотизмом.

Декабристов было мало, они были далеки от
народа, и тем самым они были обречены на пораже-
ние. «Но их дело не пропало», — сказал о декабристах
Ленин. Они оказали мощное влияние на современное
ям идейное движение в России; в течение 1830-х годов

и остатки» (по выражению Николая I) декабризма
(процессы Сунгурова, братьев Критских, Ситникова
и др.). «Несмотря на роковую косу, разом подрезавшую
их, — писал о декабристах Герцен, — их влияние,
как Волгу в море, можно далеко проследить в печаль-
ной николаевской России».

На идеях и заветах декабризма воспиталось следу-
ющее поколение деятелей передовой русской культуры
и русского революционного движения. Герцен поло-
жил много труда, чтобы посредством вольной печати
донести до русского читателя литературное наследие
декабристов. Назвав свое издание «Полярной звездой»

и поместив на обложке его профили пяти казненных
вождей декабризма, Герцен сделал это для того,
чтобы (говоря его же словами) «показать непрерыв-
ность предания, преемственность труда, внутреннюю
связь и кровное родство», которые связывали его с пер-
вым поколением дворянских революционеров.

Литературная деятельность писателей-декабристов
составляет драгоценную страницу в истории великой
русской литературы — самой передовой, самой идей-
ной, самой гуманной и демократической литературы
мира. Творческий опыт декабристских поэтов учиты-
вали величайшие гении русской поэзии — Пушкин,
Лермонтов и Некрасов. Строку из стихотворения поэта-
декабриста: «Из искры возгорится пламя» Ленин вы-
брал эпиграфом для большевистской газеты «Искра».

Характеризуя декабристов, Ленин привел слова,
которые сказал о них Герцен: «фаланга героев». В слав-
ной и величественной истории русского революционного
движения этим героям — первым борцам против кре-
постничества и самодержавия — по праву принадлежит
почетное место. Память о них дорога советскому народу.

Вл. Орлов
поэзия

дрлмлтургия

ПО ЭТЫ-Д1Е КАБРИСТЫ

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ

К ВРЕМЕНЩИКУ

Надменный временщйк, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;

Из уст твоих хула — достойных хвал венец!
Смеюсь над сделанным тобой уничиженьем!
Могу ль унизиться твоим пренебреженьем:
Коль сам с презрением я на тебя гляжу
И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?
Чтб сей кимвальный звук твоей мгновенной
славы?

Чтб власть ужасная и сан твой величавый?
Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой,

Чем с низкими страстьми и подлою душой
Себя, для строгого своих сограждан взора,
На суд их выставлять, как будто для позора!
Когда во мне, когда нет доблестей прямых,
Что пользы в сане мне и в почестях моих?
Не сан, не род — одни достоинства почтенны;
Сеян! и самые цари без них — презренны;

И в Цицероне мной не консул — сам он чтим
За то, что им спасен от Катилины Рим...

О, муж, достойный йуж! почто не можешь, снова
Родившись, сограждан спасти от рока злого?
Тиран, вострепещи! родиться может он —
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей

Катон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!

Под лицемерием ты мыслишь, может быть,
От взора общего причины зла укрыть...

Не зная о своем ужасном положеньи,
Ты заблуждаешься в несчастном ослепленьи,
Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,
Но свойства злобные души не утаишь:
Твои дела тебя изобличат народу;

Познает он — что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты...

Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!

Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!

1820

В ответ на стихи, в которых он советовал мне
навсегда остаться на Украине

Чтоб я младые годы
Ленивым сном убил!
Чтоб я не поспешил
Под знамена свободы!
Нет, нет! тому вовек
Со мною не случиться;
Тот жалкий человек,
Кто славой не пленится!
Кумир младой души —
Она меня, трубою
Будя в немой глуши,
Вслед кличет за собою
На берега Невы!

Итак, простите вы:
Краса благой природы —
Цветущие сады,
И пышные плоды,
И Дона тихи воды,
И мир души моей,
И кров уединенный,
И тишина полей

Страны благословенной, —
Где горя, и сует,.
И обольщений чуждый,
Прожить бы мог поэт
Без прихотливой нужды;

Где б дни его текли
Под сенью безмятежной,
В объятьях дружбы нежной
И родственной любви! —

Всё это оставляя,
Пылающий поэт
Направит свой полет,
Советам не внимая,
За чародейкой вслед!
В тревожном шуме света,
Средь горя и забот,
В мои младые лета,
Быть может, для поэта
Она венок совьет.
Он мне в уединенье,
Когда я буду сед,
Послужит в утешенье
Средь дружеских бесед.
1821

А. П. ЕРМОЛОВУ

Наперсник Марса и Паллады,
Надежда сограждан, России верный сын,
Ермолов! поспеши спасать сынов Эллады,
Ты, гений северных дружин!

Узрев тебя, любимец славы,
По манию твоей руки,
С врагами лютыми, как вихрь, на бой
кровавый

Помчатся грозные полки —
И цепи сбросивши невольничьего страха,
Как феникс молодой,
Воскреснет Греция из праха

И с древней доблестью ударит за тобой!..
Уже в отечестве потомков Фемистокла
Повсюду подняты свободы знаменА,
Геройской кровью уж земля намокла

И трупами врагов удобрена!
Проснулися вздремавшие перуны,
Отвсюду храбрые текут!

Теки ж, теки и ты, о витязь юный,
Тебя герои там, тебя победы ждут...
1821
Д?/л«
(1821—1823)

Его высокопревосходительству

Николаю Семеновичу Мордвинову
с глубочайшим уважением посвящает сочинитель

«Напоминать юношеству о подвигах предков, зна-
комить его со светлейшими эпохами народной истории,
сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлени-
ями памяти — вот верный способ для привития народу
сильной привязанности к родине: ничто уже тогда сих
первых впечатлений, сих ранних понятий не в состоя-
нии изгладить. Они крепнут с летами и творят храб-
рых для бою ратников, мужей доблестный для со-
вета».

Так говорит Немцевич * о священной цели своих
Исторических песен (8р1е»'у ЫзЩНсхпе); эту самую
цель имел и я, сочиняя Думы. Желание славить подвиги
добродетельных или славных предков для русских не
ново; не новы самый вид и название Думы.

Дума, старинное наследие от южных братьев на-
ших, наше русское, родное изобретение. Поляки заня-
ли ее от нас. Еще до сих пор украинцы поют Думы
о героях своих: Дорошенке, Нечае, Сагайдашном,

Палее, и самому Мазепе приписывается сочинение
одной из них. Сарницкий ** свидетельствует, что на
Руси пелись элегии в память двух храбрых братьев
Струсов, павших в 1506 году в битве с валахами. Эле-
гии сии, говорит он, у русских Думами называются.
Соглашая заунывный голос и телодвижения со словами,
народ русский иногда сопровождает пение оных пе-
чальными звуками свирели.

В числе предлагаемых Дум читатели найдут две
пиесы, которые не должны бы войти в сие собрание:
это «Рогнеда» и «Олег Вещий». Первая по составу своему
более повесть, нежели Дума; вторая есть историческая
песня (8р1еда Ыа1ог1схпу). Она слаба и неудачно испол-
нена; но я решился поместить ее в числе Дум, чтобы
показать состав исторических песен Немцевича, одного
из лучших поэтов Польши.

Примечания, припечатанные при Думах, кроме
некоторых, сделаны П. М. Строевым.

ОЛЕГ ВЕЩИЙ

Рюрик, основатель Российского государства, уми-
рая (в 879 г.), оставил малолетнего сына Игоря под
опекою своего родственника Олега. Опекун мало-по-
малу сделался самовластным владетелем. Время его
правления примечательно походом к Константинополю
в 907 году. Летописцы сказывают, что Олег, приплыв
к стенам византийской столицы, велел вытащить ладьи
на берег, поставил их на колеса и, развернув паруса,
подступил к городу. Изумленные греки заплатили ему
дань. Олег умер в 912 году. Его прозвали Вещим
(мудрым).

Наскучив мирной тишиною,
Собрал полки Олег

И с ними полетел грозою
На цареградский брег.

Покрылся быстрый Днепр ладьями,
В брегах крутых взревел

И под отважными рулями,
Напенясь, закипел.

Дружина храбрая героев

На славные дела,
Сгорая пылкой жаждой боев,
С веселием текла.

В пути ей не были преграды
Кремнистых гор скалы,
Днепра подводные громады,
Ни ярых вод валы.

Седый Олег, шумящей птицей,
В Евксин через Лиман —

И пред Леоновой столицей
Раскинул грозный стан!

*	8р1е»у Ыз1ог1С2Пе №егасе»1сга. См. предисловие.

*	* Аппа1ез Ве^ш Ро1., I. П, к. 1198. Слово в слово:
«Аппо 1506 био 1га1гез 81гизп (ЕеИх 1 Зегзу, гак 8»айсгу
№е-81еск1. НегЬ. IV, 218) а<1о1есеп(ез ЬеШсоз! а Уа1асЫз
оссикиегипС. Ре цшЬив еИаш пипс е1е$1ае, циаа Ритаз

гизз! чосап!, сапип1иг, чосе 1и§иЬп е! (гез(.и сапепЫшп ее
1П икгатцие раг!ет тоипИшп, 18 цпоб сапИиг ехрептеп-
1ез, цшп еЬ НЪпз 1п!аНз гизЫса (игка раззйп тобиИз 1а-
теп1акШкиз, Ьаес сабеш 1т11ап8о ехрптИ».
Мгновенно вбйсками покрылась
Окрестная страна,

И кровь повсюду заструилась;

Везде кипит война!

Горят деревни, селы пышут,
Прах вьется средь долин.

В сердцах убийством хладным дышут
Варяг и славянин.

Потомки Брута и Камилла
Сокрылися в стенах;

Уже их нега развратила,
Нет мужества в сердцах.

Их император самовластный

В чертогах трепетал
И в астрологии, несчастный!

Спасения искал.

Меж тем, замыслив приступ смелый,
Ладьи свои Олег,

Развив на каждой парус белый,
Вдруг выдвинул на брег.

«Идем, друзья!» — рек князь России
Геройским племенам —

И шел по суше к Византии,
Как в море по волнам.

Боязни, трепету покорный,

Спасти желая трон,
Послов и дань — за мир позорный —

К Олегу шлет Леон.

Объятый праведным презреньем,
Берет князь русский дань;

Дарит Леона примиреньем —

И прекращает брань.

Но в трепет гордой Византии

И в память всем векам
Прибил свой щит с гербом России
К царьградским воротам.

Успехом подвигов довольный

И славой в тех краях,
Олег помчался в град престольный
На быстрых парусах.

Народ, узрев с крутого брега
Возврат своих полков,
Прославил подвиги Олега
И восхвалил богов.

Весь Киев в пышном пированье
Восторг свой изъявлял

И князю Вещего прозванье
Единогласно дал. '

ОЛЬГА ПРИ МОГИЛЕ ИГОРЯ

Игорь,
Рюрика, пр
двигом бы;
народное с;

основателя Российского государства,
правление в 912 году. Первым его по-
иирение возмутившихся древлян. Сие
:ское племя обитало в лесах нынешней

Волынской губернии. Игорь наложил дань, которую
древляне платили до 945 года. В сие время ему захоте-
лось умножить сбор, древляне возмутились снова,
и корыстолюбивый Игорь погиб: они привязали его к
двум деревьям, нагнули их и таким образом разорвали
надвое. По нем остался малолетный сын Святослав.
Супруга его, Ольга, правила государством около де-
сяти лет; скончалась в 969 году. Церковь причислила
ее к лику святых жен.

Осенний ветер бушевал,

Крутя дерев листами,
И сосны древние качал

Над мрачными холмами.

С поляны встал седой туман

И всё сокрыл от взгляда;

Лишь Игорев синел курган,
Как грозная громада.

Слетала быстро ночь с небес;

Луна меж туч всплывала
И изредка в дремучий лес

Иль в дол лучом сверкала.

Настала полночь... Вдруг вдали

Как шелест по поляне...

То Ольга с Святославом шли

И стали при кургане.

И долго мудрая в тиши

Стояла пред могилой,
С волненьем горестной души

И с думою унылой.

О прошлом, плавая в мечтах,

Она, томясь, вздыхала;

Но огнь блеснул в ее очах,
И мудрая вещала:

«Мой сын! здесь пал родитель твой,
Вот храброго могила!

Но слез не лей: я местью злой
Древлянам заплатила.
Ты видишь: дикою травой
Окрестность вся заглохла,
И кровь, пролитая рекой,
Тут, мнится, не обсохла!..

Так, сын мой! Игорь отомщен;
Моя спокойна совесть;

Но сам виновен в смерти он —
Внемли об оной повесть:

Уже надменный грек, смирен
Кровопролитной бранью,
Покой от северных племен
Купил позорной данью.

И Игорь, бросив меч и щит
К подножию кумира,
Молил Перуна, да хранит
Ненарушимость мира.

Из града в град везде текла
Его деяний слава,

И счастьем мирным процвела
Обширная держава.

Вдруг князя гордая душа
Покой пренебрегает

И, к золоту алчбой дыша,
Тревоги замышляет.

Дружины собралися в стан,
В доспехах ярой брани,
И полетели в край древлян
Сбирать покорства дани.

Древляне дань сполна внесли;

Но Игорь недовольный
Стал вновь налоги брать с земли
С дружиной своевольной.

«О, князь! — народ ему вещал: —
Чего еще желаешь?..

От нас последнее ты взял —
И нас же угнетаешь!»

Дружина хищников легла
Без славы и без чести,
И твой отец, виновник зла,
Пал жертвой лютой мести!

Вот, Святослав, к чему ведет
Несправедливость власти:
И князь несчастлив, и народ,
Где на престоле страсти.

Но вдвое князь во всех местах
Внимает вопль с укором,
По смерти ждет его в веках
Потомство с приговором:

Отец будь подданным своим
И боле князь, чем воин;

Будь друг своих, гроза чужим
И жить в веках достоин!»
Так князю-отроку рекла

И, поклонясь кургану,
Мать с сыном тихо потекла

Ко дремлющему стану.

СВЯТОСЛАВ

Святослав, сын русского князя Игоря Рюриковича,
принял правление около 955 года. В истории славны
походы его в Болгарию дунайскую и битвы с греками.
Перед одною из сих последних Святослав воспламенил
мужество своих воинов следующей речью: «Бегство

не спасет нас; волею и неволею должны мы сразиться.
Не посрамим отечества, но ляжем на месте битвы:

мертвым не стыдно! Станем крепко. Иду пред вами,

и когда положу голову, делайте, что хотите!» Возвра-

щаясь в отечество, Святослав (в 972 г.) зимовал у Дне-
провских порогов; на него напали печенеги, и герой
погиб. Враги сделали чашу из его черепа.

Но князь не внял моленьям сим, —
И угнетенных племя

Решилося сразиться с ним

И сбросить ига бремя.

«Погибель хищнику, друзья!

Пускай падет он мертвый!

Его сразит стрела моя,
Иль все мы будем жертвой!» —

Древлянский князь твердил

в лесах...

Отважные восстали

И, с дикой яростью в сердцах,
На Игоря напали.

И одинока, и бледна,
В туманных облаках ныряя,
Текла двурогая луна
Над брегом быстрого-Дуная:
Ее перловые лучи
Стан усыпленный озаряли;
Сверкали копья и мечи,
И ратников ряды дремали.

С отвагой в сердце п в очах
Младой гусар, вдали от стана,
Закутан буркой, на часах
Стоял на высоте кургана.
Пред ним на острову реки
Шатры турецкие белели;
Как лес, вздымались бунчуки
И с ветром в воздухе шумели.

В давно минувших временах
Крылатой думою летая,
О прошлых он мечтал боях,
Гремевших на брегах Дуная.
«На сих степях, — так воин пел, —
С Цимискием в борьбе кровавой,
Не раз под тучей грозных стрел
Наш Святослав увенчан славой.

По манию его руки
Бесстрашный росс, пылая местью,
На грозные врагов полки
Летал — и возвращался с честью.
Он на равнинах дальних сих,
Для славы на беды готовый,
Дивил и чуждых и своих
Своею жизнию суровой.

Ему свод неба был шатром

И в летний зной, и в зимний холод, —
Земля под войлоком одром,
А пищею конина в голод.

«Друзья, нас бегство не спасет! —•
Гремел герой на бранном поле,—
Позор на мертвых не падет;

Нам биться волей иль неволей...

Сразимся ж, храбрые, смелей;
Не посрамим отчизны милой —
И груды вражеских костей
Набросим над своей могилой!»
И горсть славян на тьмы врагов
Текла — вождя послышав голос —
И у врага хладела кровь
И дыбом становился волос!..

С утра до вечера кипел

На ближнем поле бой кровавый;
Двенадцать раз герой хотел
Венчать победу звучной славой.
Валились грудами тела,
И грек не раз бежал из боя;
Но рать врагов превозмогла
Над чудной доблестью героя!

Закинув нА спину щиты,
Славяне шли, как львы с ловитвы,
Грозя с нагорной высоты
Кровопролитьем новой битвы.

Столь дивной изумлен борьбой,
Владыка гордой Византии
Свидание и мир с собой
Здесь предложил главе России?

И к славе северных племен
И цареградского престола
Желанный мир был заключен
Невдалеке от Доростола.

О князь, давно истлел твой прах;

Но жив еще твой дух геройский!
Питая к славе жар в сердцах,
Он окрыляет наши войски!

Он там, где пыл войны кипит,
Орлом ширяясь перед строем,
Чудесной силою творит
Вождя и ратника героем!

Но что?.. Уж вспыхнула заря!..

Взгремела пушка вестовая —
И войска белого царя
Покрыли берега Дуная.

Трубы призывный слышен звук!

Меня зовут на пир кровавый...

Туда, мой конь, где саблей стук,
Где можно пасть, венчавшись славой!.л
Гусар умчался... гром взревел!

Свистя, сшибалися картечи,
И смело строй на строй летел,
Ища с врагами ярой сечи...

Вдруг крови хлынула река!..

Отважный Вейсман пал, но с честью;
И рой наездников полка
На мусульман ударил местью.

Враги смешались, дали тыл —
И поле трупами покрыли,
И русский знамя водрузил,
Где греков праотцы громили.

БОЯН

Сочинитель известного Слова о полку Игореве
называет Бояна Соловьем старого времени. Неизвестно,
когда жил сей славянский бард. Н. М. Карамзин, я Пан-
теоне российских] авторов, говорит о нем так: «Может
быть, жил Боян во времена героя Олега;может быть, пел
он славный поход сего аргонавта к Царю-граду, или не-
счастную смерть храброго Святослава, который с гор-
стию своих погиб среди бесчисленных печенегов, или
блестящую красоту Гостомысловой правнуки Ольги, ее
невинность в сельском уединении, ее славу на троне».
Не менее правдоподобно, что Боян был певцом подвигов
Великого Владимира и знаменитых его сподвижников:
Добрыми, Яна Усмовича, Рогдая. Можно предполагать,
что при блистательном дворе Северного К арломана
находились и песнопевцы: их привлекали великолепные
пиршества, богатырские потехи и приветливость до-
брого князя; а славные победы над греками, ляхами,
печенегами, ятвягами и болгарами могли воспламенить
дух пиитизма в сих диких сынах Севера. И грубые
иорманы услаждали слух свой песнями скальдов.

На брег Днепра, разбив болгар,
Владимир-Солнце возвратился,
И в светлой гриднице, в кругу князей, бояр,
На шумном пиршестве с друзьями веселился.

Мед, в стариках воспламенивши кровь,
Протекшую напомнил младость,
Победы славные, волшебницу-любовь
И лет утраченных былую радость.

Беспечнее веселый круг шумел,
Звучнее гусли раздавались.

Один задумчиво Боян сидел;

В нем думы думами сменялись...

«Какое зрелище мой видит взор! —

Мечтал певец унылый: —
Бояр, князей и витязей собор,

И государь, народу милый!

Дивятся их бесчислию побед
Иноплеменные державы,
И служит, трепеща, завистливый сосед
Для них невольным отголоском славы.

Их именами все места
Исполнены на Севере угрюмом,

И каждый день из уст в уста
Перелетают с шумом...

И я, дивяся их делам,

Пел витязей — и сонмы умолкали,
И персты вещие, по золотым струнам

Летая, славу рокотали!

Но, может быть, времян губительных полет

Всесокрушающею силой

Деянья славные погубит в бездне лет,
И будет Русь пространною могилой!..

И песни звучные Бояна-соловья
На пиршествах не станут раздаваться,
2 Дешгёристы

Забудут витязей, которых славил я,
И память их хвалой не будет оживляться.

Ах, так — предчувствую: Бояна вещий глас
Веков в пучине необъятной,

Как эхо дальное в безмолвной ночи час
Меж гор, умолкнет невозвратно...

По чувствам пламенным не оценит

Певца потомок юный;

В мрак неизвестности все песни рок умчит,
И звучные порвутся струны!

Но отлети скорей,

Моей души угрюмое мечтанье,
Не погашай последней искры в ней
Надежды — жить хоть именем в преданье».

МСТИСЛАВ УДАЛЫЙ

(Ф. В. Булгарину)

Мстислав, сын Владимира Великого, был удельный
князь Тмутараканский. Столица сего княжества, Тму-
таракань (древняя Таматарха), находилась на острове
Тамани, который образуют рукава реки Кубани, при
впадении ее в Азовское море. В соседство жили косоги,
племя горских черкесов. В 1022 году Мстислав объявил
им войну. Князь косожский, Редедя, крепкотелый ве-
ликан, по обычаю богатырских времен, предложил ему
решить распрю единоборством, Мстислав согласился.
Произошел бой: Тмутараканский князь поверг врага
и умертвил его. Косоги признали себя данниками Мсти-
слава. Он умер около 1036 года. Летописи называют
его Удалым.

Как тучи с гор текли косоги;
Навстречу им Мстислав летел.
Стенал поморья брег пологий,
И в поле гул глухой гремел.
Уж звук трубы на поле брани
Сзывал храбрейших из полков;

Уж храбрый князь Тмутаракани
Кипел ударить на врагов. •

Вдруг, кожею покрыт медведя,
От вражьих отделясь дружин,
Явился с палицей Редедя,
Племен косожских властелин.
Он к войску шел, как в океане
Валится в бурю черный вал,
И стал, как сбсна, на кургане,
И громогласно провещал:
«Почто кровавых битв упорством
Губить и войско и народ?

Решим войну единоборством:
Пускай за всех один падет!
Иди, Мстислав, сразись со мною:
И кто в сей битве победит,
Тому владеть врага страною,
Или отдать ее на щит!»

«Готов!» — князь русский восклицает —
И грозный стал перед бойцом,
С коня — и на курган взлетает,
Удалый, ясным соколбм.

Сошлись, схватились, в бой вступили...
Могущ и князь и великан!

Друг друга стиснули, сдавили;
Трещат... колеблется курган!..

Стоят — и миг счастливый ловят;
Как вихрь крутятся... прах летит...
Погибель, падая, готовят,
И каждый яростью кипит...
Хранят молчание два строя,
Но души воинов в очах:
Смотря по переменам боя,
В них блещет радость или страх.

МИХАИЛ ТВЕРСКОЙ
(Ф. В. Булгарину)

Несчастный Михаил, сын Тверского князя Яро-
слава Ярославича, по смерти Андрея Александровича
(1304 г.) должен был вступить на великокняжеский
престол; но племянник его Георгий Данилович, князь
Московский, начал оспоривать у него сие право. Рое-



под владычеством моголов; оба

князя отправились в Орду, и хан (Тохта) утвердил Ми-
хаила. Более десяти лет протекло мирно; но злоба
не угасала в сердце Георгия; он не пропускал случая
вредить Михаилу. Между тем Тохта умер (1312 г.);
ему наследовал сын его Узбек. Несогласия князей возоб-
новились, и Георгия призвали в Орду (1315 г.). Целые
три года он раболепствовал перед Узбеком, дарами
и происками снискал себе милостивое расположение



тся на сестре его Кончаке

(1318 г.). Хан наименовал Георгия старейшим из князей
русских и дал ему войско. Михаил выступил к нему
навстречу, сразился и одержал победу: татарский пол-
ководец Кавгадый и супруга Георгия впали в плен;
последняя умерла скоропостижно в Твери. Раздражен-
ный Узбек призвал Михаила в Орду, жестоко истязал
его и наконец велел лишить жизни. Церковь причла
сего князя-страдальца к лику св. мучеников.

То русский хочет славить бога,
Простерши длани к небесам;
То вдруг слышна мольба косога:
«О! помоги, всевышний, нам!»
И вот князья, напрягши силы,
Друг друга ломят, льется пот...
На них, как верви, вздулись жилы:
Колеблется и .сей и тот...

Глаза, налившись кровью, блещут,
Колена крепкие дрожат,
И мышцы сильные трепещут,
И искры сыплются от лат...

Но вот — Мстислав изнемогает —
Он падает!., конец борьбе...
«Святая дева! — восклицает: —
Я храм сооружу тебе!..»

И сила дивная мгновенно
Влилася в князя,., он восстал,
Рванулся бурей разъяренной,
И новый Голиаф упал!

Упал — и стал курган горою...
Мстислав широкий меч извлек
И, придавив врага пятою,
Главу огромную отсек.

За Узбеком вслед влекомый
Кавгадыем, Михаил

В край чужой и незнакомый
С сыном-юношей вступил.

Мчался Терек быстрым бегом
Меж нависших берегов;

Зрелись гор хребты под снегом
Из-за сизых облаков.

Стан Узбеков за рекою,
На степи, в глуши пестрел;

Всюду воины толпою;

Всюду гул глухой шумел.

Ветхим рубищем покрытый,
С мрачной грустию в груди,
Князь-страдалец знаменитый
Сел в цепях на площади.

Несчастливца обступили
Любопытные толпой:

«Это князь был! — говорили
И качали головой. —

Он обширными странами,
Как Узбек наш, обладал;

Он с отважными полками
Кавгадыя поражал!..»
В речи вслушавшись чужие,
Загрустил сильнее князь;

Вспомнил славу — и впервые
Слезы брызнули из глаз.

«До какого униженья, —
Он мечтал, потупя взор, —

Довели нас заблужденья
И погибельный раздор!

Те, которых трепетали

Хитрый грек и храбрый лях,
Ныне вдруг рабами стали

И пред ханом пали в прах!

Я любил страну родную

И пылал разрушить в ней

Наших бед вину прямую:
Распри злобные князей.

О Георгий! ты виною,
Ты один тому виной,
Если кровь сограждан мною
Пролита в стране родной!

Ты на дядю поднял длани;

Ты в душе был столь жесток,
Что на Русь всю лютость бранп

И татар толпы навлек!

Смерть свою давно предвижу;

Для побега други есть, —
Но побегом не унижу
Незапятнанную честь!

Так, прав чести не нарушу;

Пусть мой враг, гонитель мой,
Насыщает в злобе душу

Лютым мщеньем надо мной!

Пусть вымаливает казни!

Тверд и прав в душе своей,
Смерть я встречу без боязни,

Как в боях слетался с ней.

Не хочу своим спасеньем

На родимый край привлечь
Кавгадыя с лютым мщеньем

И Узбека грозный меч!»

Подкрепленный сею думой,
Приподнялся Михаил
И, спокойный, но угрюмый,
Тихо в свой шатер вступил.

Кавгадыем обольщенный,

Между тем младый Узбек,
В сердце трепетный, смятенный,
Смерть невинному изрек...

Уж Георгий с палачами

И коварный друг царя
Шли поспешными шагами

К жертве, злобою горя...

Пред иконою святою

Михаил псалом читал:

Вдруг с той вестью роковою

Отрок княжеский вбежал.

Вслед за ним убийцы с криком

Ворвались в густых толпах:

Блещет гнев во взоре диком,

Злоба алчная в чертах...

Ворвалися — и напали...

Как гроза в глухой ночи,
Над упавшим засверкали

Ятаганы и мечи...

Кровь из язв лилась струею...

И пробил его конец:

Сердце хладною рукою

Вырвал дикий Романец.

Князь скончался жертвой мщенья.

С той поры он всюду чтим:

Михаила за мученья

Церковь празднует святым.

ДИМИТРИЙ ДОНСКОЙ

Подвиги великого князя Димитрия Иоанновича
Донского известны всякому русскому. Он был сын вели-
кого князя Московского Иоанна Иоанновича, родился
в 1350 году, великокняжеский престол занял 1362 года.
Владычествовавшая над Россиею Золотая или Сарай-
ская Орда в его время раздиралась междоусобиями.
Один из князей татарских, Мамай, властвовал там, под
именем Мамант-Салтана, слабого и ничтожного хана. Не-

мурзу Бегича

Мамай отправил (в 1378 г.)
>м татарского войска; опол-

зилось мужественно и одержало победу. Раздраженный
Мамай, совокупив еще бблыпие силы иноплеменников,
двинулся с ними к пределам России. Димитрий воору-
жился; противники сошлись на Куликовом поле (при
речке Непрядве, впадающей в Дон); бой был жестокий
и борьба ужасная (8 сентября 1380 г.). На пространстве
двадцати верст кровь русских мешалась с татарскою.
Наконец Мамай предался бегству, и Димитрий востор-
жествовал. Сия знаменитая победа доставила ему вели-
кую славу и уважение современников. Потомство наиме-
новало его Донским. Димитрий умер в 1389 году.
«Доколь нам, други, пред тираном
Склонять покорную главу
И заодно с презренным ханом
Позорить сильную Москву?

Не нам, не нам страшиться битвы
С толпами грозными врагов:
За нас и Сергия молитвы,
И прах замученных отцов!

Летим — и возвратим народу

Залог блаженства чуждых стран:
Святую праотцев свободу
И древние права граждан.

Туда! за Дон!., настало время!
Надежда наша — бог и меч!
Сразим моголов и, как бремя,
Ярмо Мамая сбросим с плеч!»

Так Дмитрий, рать обозревая,
Красуясь на коне, гремел
И, в помощь бога призывая,
Перуном грозным полетел...
«К врагам! за Дон! — вскричали
войски:—
За вольность, правду и закон!»
И, повторяя клик геройский,
За князем ринулися в Дон.

Несутся полные отваги,
Волн упреждают быстрый бег;
Летят, как соколы, — и стяги
Противный осенили брег.
Мгновенно солнце озарило
Равнину и брега реки
И взору вдалеке открыло
Татар несметные полки.

Луга, равнины, долы, горы
Толпами пестрыми кипят;
Всех сил объять не могут взоры...
Повсюду бердыши блестят.

Идут, как мрачные дубравы, —
И вторят степи гул глухой,'
Идут... там хан, здесь чада славы, —
И закипел кровавый бой!..

«Бог нам прибежище и сила! —
Рек Дмитрий на челе полков. -
Умрем, когда судьба судила!» —
И первый грянул на врагов.

Кровь хлынула — и тучи пыли,
Поднявшись вихрем к небесам,
Светило дня от глаз сокрыли,
И мрак простерся по полям.

Повсюду хлещет кровь ручьями;

Зеленый побагровел дол:
Там русский поражен врагами,
Здесь пал растоптанный могол.
Тут слышен копий треск и звуки,
Там сокрушился меч о меч.
Летят отсеченные руки,
И головы катятся с плеч.

А там, под тению кургана,
Презревший славу, сан и свет,
Лежит, низвергнув великана,
Отважный инок Пересвет.
Там белозерский князь и чада,
Достойные его любви,
И бкрест их татар громада,
В своей потопшая крови.

Уж многие из храбрых пали,
Великодушный сонм редел;

Уже враги одолевали,
Татарин дикий свирепел.

К концу клонился бой кровавый,
И черный стяг был пасть готов:
Как вдруг орлом из-за дубравы
Волынский грянул на врагов.

Враги смешались — от кургана
Промчалось: «Силен русский бог!» 
И побежала рать тирана,
И сокрушен гордыни рог!

Помчался хан в глухие степи,
За ним шумящим враном страх;
Расторгнул русский рабства цепи
И стал на вражеских костях!..

Но кто там, бледен, близ дубравы,
Обрызган кровию лежит?

Что зрю?.. Первоначальник славы, '
Димитрий ранен... страшный вид!..
Ужель изречено судьбою
Ему быть жертвой битвы сей?
Но вот к стенящему герою
Притек сонм воев и князей.

Вот, преклонив трофеи брани,
Гласят: «Ты победил! восстань!» —
И князь, воздевши к небу длани:
«Велик нас ополчивший в брань!
Велик! — речет, — к нему молитвы!
Он Сергия услышал глас;

Ему вся слава грозной битвы;
Он, он один прославил нас!»
СМЕРТЬ ЕРМАКА (П. А. Муханову)	Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой, На диком бреге Иртыша
Под словом Сибирь разумеется ныпе неизмеримое пространство от хребта Уральского до берегов Восточ- ного океана. Некогда Сибирским царством называлось небольшое татарское владение, коего столица, Искер, находилась на реке Иртыше, впадающей в Обь. В поло- вине XVI века сие царство зависело от России. В 1569 го- ду царь Кучум был принят под руку Иоанна Грозного и обязался платить дань. Между тем сибирские татары и подвластные им остяки и вогуличи вторгались иногда в Пермские области. Это заставило российское прави- тельство обратить внимание на обеспечение сих украйн укрепленными местами и умножением в них народона- селения. Богатые в то время купцы Строгоновы полу- чили во владение обширные пустыни на пределах Пер- мии: им дано было право заселить их и обработать. Сзывая вольницу, сии деятельные помещики обратились к козакам, кои, не признавая над собою никакой верхов- ной власти, грабили на Волге промышленников и купе- ческие караваны. Летом 1579 года 540 сих удальцов пришли на берега Камы; предводителей у них было пятеро, главный назывался Ермак Тимофеев. Строго- новы присоединили к ним еще 300 человек разных всель- ников, снабдили их порохом, свинцом и другими при- пасами и отправили за Уральские горы (в 1581 г.). В течение следующего года козаки разбили татар во многих сражениях, взяли Искер, пленили Кучумова племянника, царевича Маметкула, и окало трех лет господствовали в Сибири. Между тем число их мало-по- малу уменьшалось: много погибло от оплошности. Сверженный Кучум бежал в Киргизские степи и замыш- лял способы истребить козаков. В одну темную ночь (5 августа 1584 г.), при сильном дожде, он учинил неожиданное нападение: козаки защищались мужест- венно, но не могли стоять долго; они должны были усту- пить силе и внезапности удара. Не имея средств к спа- сению, кроме бегства, Ермак бросился в Иртыш, в наме- рении переплыть на другую сторону, и погиб в волнах.  Летописцы представляют сего козака-героя креп- котелым, осанистым и широкоплечим; он был роста среднего, имел плоское лицо, быстрые глаза, черную бороду, темные кудрявые волосы. Несколько лет после сего Сибирь была оставлена россиянами; потом при- шли царские войска и снова завладели ею. В течение XVII века беспрерывные завоевания разных удаль- цов-предводителей отнесли пределы Российского госу- царства к берегам Восточного океана.	Сидел Ермак, объятый думой.  Товарищи его трудов, Побед и громозвучной славы, Среди раскинутых шатров Беспечно спали близ дубравы. «О, спите, спите, — мнил герой, — Друзья, под бурею ревущей; С рассветом глас раздастся мой, На славу иль на смерть зовущий!  Вам нужен отдых; сладкий сон И в бурю храбрых успокоит; В мечтах напомнит славу он И силы ратников удвоит. Кто жизни не щадил своей В разбоях, злато добывая, Тот думать будет ли о ней, За Русь святую погибая?  Своей и вражьей кровью смыв Все преступленья буйной жизни И за победы заслужив Благословения отчизны — Нам смерть не может быть страшна; • Свое мы дело совершили: Сибирь царю покорена, И мы — не праздно в мире жили!» •  Но роковой его удел  Уже сидел с героем рядом И с сожалением глядел На жертву любопытным взглядом. Ревела буря — дождь шумел; Во мраке молнии летали; Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали.  Иртыш кипел в крутых брегах, Вздымалися седые волны, И рассыпались с ревом в прах, Бия о брег, козачьи челны. С вождем покой в объятьях сна Дружина храбрая вкушала; С Кучумом буря лишь одна На их погибель не дремала!
Ревела буря, дождь шумел;  Во мраке молнии летали; Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали...	Страшась вступить с героем в бой, Кучум к шатрам, как тать презренный, Прокрался тайною тропой, Татар толпами окруженный.
Мечи сверкнули в их руках, —
И окровавилась долина,
И пала грозная в боях,
Не обнажив мечей, дружина...

Ермак воспрянул ото сна
И, гибель зря, стремится в волны,
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней —
Ермак все силы напрягает,
И мощною рукой своей
Валы седые рассекает...

Плывет... уж близко челнока, —
Но сила року уступила,
И, закипев страшней, река
Героя с шумом поглотила.
Лишивши сил богатыря
Бороться с ярою волною,
Тяжелый пандырь — дар царя —
Стал гибели его виною.

Ревела буря... вдруг луной
Иртыш кипящий осребрился,
И труп, извергнутый волной,
В броне медяной озарился.
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии еще сверкали,
И гром вдали еще гремел,
, И ветры в дебрях бушевали.

БОРИС ГОДУНОВ

Борис Федорович Годунов является в истории
с 1570 года; тогда он был царским оруженосцем. Воз-
вышаясь постепенно, Годунов сделался боярином и ко-

Сын Иоанна Грозного, царь Федор, сочетался браком
с его сестрою Ириною Федоровною. Тогда Годунов при-
шел в неограниченную силу: он имел столь великое
влияние на управление государством, что иностранные
державы признавали его соправителем сего кроткого,
слабодушного монарха. По кончине Федора Иоанновича
(1598 г.) духовенство, государственные чины и поверен-
ные народа избрали Годунова царем. Правление его
продолжалось около осьми лет. В сие время Годунов
старался загладить неприятное впечатление, какое
оставили в народе прежние честолюбивые и хитрые его
виды; между прочим ему приписывали отдаление от
двора родственников царской фамилии (Нагих, кн.
Сицких и Романовых) и умерщвление малолетнего царе-

вича Димитрия, брата царя Федора, в 1591 году погиб-
шего в Угличе. Годунов расточал награды царедворцам,
благотворил народу и всеми мерами старался приобрести
общественную любовь и доверенность. Между тем
явился ложный Димитрий, к нему пристало множество

приверженцев, и государству угрожала опасность.
В сие время (1605 г.) Годунов умер внезапно; полагают,
что он отравился. Историки не согласны в суждениях
о Годунове: одни ставят его на ряду государей великих,
хвалят добрые дела и забывают о честолюбивых его
происках; другие — многочисленнейшие — называют

его преступным, тираном.

Москва-река дремотною волной
Катилась тихо меж брегами;

В нее, гордясь, гляделся Кремль стеной
И златоверхими главами.

Умолк по улицам' и вдоль брегов
Кипящего народа гул шумящий.

Всё в тихом сне: один лишь Годунов
На ложе бодрствует стенящий.

Пред образом спасителя, в углу,
Лампада тусклая трепещет,
И бледный луч, блуждая по челу,
В очах -страдальца страшно блещет.

Тут зрелся скиптр, корона там видна,
Здесь золото и серебро сияло!

Увы! лишь добродетели и сна
Великому недоставало!

Он тщетно звал его в ночной тиши;

До сна ль, когда шептала совесть

Из глубины встревоженной души
Ему цареубийства повесть?

Пред ним прошедшее, как смутный сон,
Тревожной оживлялось думой, —
И, трепету невольно предан, он
Страдал в душе своей угрюмой.

Ему представился тот страшный час,
Когда, достичь пылая трона,
Он заглушил священный в сердце глас,
Глас совести, и веры, и закона.

*О заблуждение! — он возопил: —
Я мнил, что глас сей сокровенный
Навек сном непробудным усыпил

В душе, злодейством омраченной!

Я мнил: взойду на трон — и реки благ
Пролью с высот его к народу;

Лишь одному злодейству буду враг:
Всем дам законную свободу.
Начнут торговлею везде цвести

И грады пышные и села;

Полезному открою все пути,
И возвеличу блеск престола.

Я мнил: народ меня благословит,
Зря благоденствие отчизны,
И общая любовь мне будет щит
От тайной сердца укоризны.

Добро творю, — но ропота души
Оно остановить не может:

Глас совести в чертогах и в глуши
Везде равно меня тревожит.

Везде, как неотступный страж за мной,
Как злой, неумолимый гений,
Влачится вслед — и шепчет мне порой
Невнятно повесть преступлений!..

Ах! удались! дай сердцу отдохнуть
От нестерпимого страданья!

Не раздирай страдальческую грудь:
Полна уж чаша наказанья!

Взываю я — но тщетны все мольбы!

Не отгоню ужасной думы:

Повсюду зрю грозящий перст судьбы
И слышу сердца глас угрюмый.

Терзай же, тайный глас, коль суждено,
Терзай! Но я восторжествую,
И смою черное с души пятно
И кровь царевича святую!

Пусть злобный рок преследует меня:
Не утомлюся от страданья,
И буду царствовать до гроба я

Для одного благодеянья.

Святою мудростью и правотой
Свое правление прославлю,
И прах несчастного почтить слезой
Потомка позднего заставлю.

О, так! хоть станут проклинать во мне
Убийцу отрока святого,

Но не забудут же в родной стране
И дел полезных Годунова». —
Страдая внутренне, так думал он;

И вдруг, на глас святой надежды,
К царю слетел давно желанный сон
И осенил страдальца вежды.

И с той поры державный Годунов,
Перенося гоненье рока,

Творил добро, был подданным покров
И враг лишь одного порока.

Скончался он — и тихо приняла

Земля несчастного в объятья,
И загремели за его дела

Благословенья и — проклятья!..

ДИМИТРИЙ САМОЗВАНЕЦ

но известен стран-

ный Лжедимитрий — Григорий Отрепьев. Повествуют,

что он происходил из сословия детей боярских, не-
сколько лет находился в Чудове монастыре иеродьяко-

ном и был келейником у патриарха Иова. За беспоря-
дочное поведение Отрепьев заслуживал наказание; он
желал избежать сего и предался бегству. Долго ски-
таясь внутри России и переходя из монастыря в мона-
стырь, наконец выехал в Польшу. Там он замыслил
выдать себя царевичем Димитрием, сыном Иоанна

как говорили, по проискам властолюбивого Годунова.
Он начал разглашать выдуманные им обстоятельства

верных и с помощью сендомирского воеводы Юрия
Мнишка вторгся в отечество вооруженною рукою.
Странное стечение обстоятельств благоприятствовало
Отрепьеву: Годунов умер внезапно, и на престоле рос-
сийском воссел самозванец (1605 г.). Но торжество
Отрепьева было недолговременно: явная преданность

католицизму и терпимость иезуитов сделали его нена-

и дурное

ский (в 1606 г.) произвел заговор, возникло народное
возмущение,— и Лжедимитрия не стало. Явление сего
самозванца, быстрые его успехи и странное стечение
обстоятельств того времени составляют важную загадку
в нашей истории.

Чьи так дико блещут очи?
Дыбом черный волос встал?
Он страшится мрака ночи;
Зрю — сверкнул в руке кинжал!..
Вот идет... стоит... трепещет...
Быстро бросился назад;

И, как злой преступник, мешет
Вдоль чертога робкий взгляд!

Не убийца ль сокровенный,
За Москву и за народ,
Над стезею потаенной
Самозванца стережет?..
Вот к окну оборотился;

Вдруг луны сребристый луч
На чело к нему скатился
Из-за мрачных, грозных туч.

Что я зрю? То хищник власти,
Лжедимитрий там стоит;

На лице пылают страсти;

Трепеща он говорит:

«Там в чертогах кто-то бродит -
Шорох — заскрипела дверь!..

И вот призрак чей-то входит...
Это ты — Бориса дщерь!..

О, молю! избавь от взгляда...
Укоризною горя,
Он вселяет муки ада
В грудь преступного царя!..
Но исчезла у порога;

Это кто ж мелькнул и стал.
Притаясь в углу чертога?..

Это Шуйский!.. Я пропал!..»

Так страдал злодей коварный
В час спокойствия в Кремле;
Проступал бесперестанно
Пот холодный на челе.
«Не укроюсь я от мщенья! —
Он невнятно прошептал: —
Для тирана нет спасенья;
Друг ему — один кинжал!

На престоле, иль на ложе,
Иль в толпе на площадй,
Рано, поздно ли, но всё же
Быть ему в моей груди!
Прекращу свой век постылый;
Мне наскучило страдать
Во дворце, как средь могилы,
И убийцу нажидать».

Завтра ж, завтра всё разрушу.
Завтра хлынет кровь рекой —
И встревоженную душу
Вновь порадует покой!

Вместо праотцев закона
Я введу закон римлйн;

Грозной местью гряну с трона
В подозрительных граждан.
И твоя падет на плахе,
Буйный Шуйский, голова!
И, дымясь в крови и прахе,
Затрепещешь ты, Москва!»

Смолк. Преступные надежды
Удалили страх, — и он
Лег на пышный одр, — и вежды
Оковал тревожный сон.

Вдруг среди безмолвья грянул
Бой набата близ дворца,
И тиран с одра воспрянул
С смертной’бледностью лица...

Побежал и зрит у входа:
Изо всех кремлевских врат
Волны шумные народа,
Ко дворцу стремясь, кипят.
Вот приближились, напали;
Храбрый Шуйский впереди, —
И сарматы побежали
С хладным ужасом в груди.

«Всё погибло! нет спасенья,
Смерть прибежище одно!» —
Рек тиран... еще мгновенье —
И бросается в окно!

Пал на камни, и при стуках
Сабель, копий и мечей
Жизнь окончил в страшных муках
Нераскаянный злодей.

Сталь нанес — она сверкнула —
И преступный задрожал,
Смерть тирана ужаснула:
Выпал поднятый кинжал.

«Не настало еще время, —
Простонал он, — но придет,
И несносной жизни бремя
Тяжкой ношею спадет».

Но как будто вдруг очнувшись:
«Что свершить решился я? —
Он воскликнул, ужаснувшись. —
Нет! не погублю себя.

ИВАН СУСАНИН

В исходе 1612 года юный Михаил Федорович Рома-
нов, последняя отрасль Рюриковой династии, скры-
вался в Костромской области. В то время Москву зани-
мали поляки: сии пришельцы хотели утвердить на рос-
сийском престоле царевича Владислава, сыпа короля
их Сигизмунда III. Один отряд проникнул в Костром-
ские пределы и искал захватить Михаила. Вблизи от
его убежища враги схватили Ивана Сусанина, жителя
села Домнина, и требовали, чтобы он тайно провел их
к жилищу будущего венценосца России. Как верный
сын отечества, Сусанин захотел лучше погибнуть, не-
жели предательством спасти жизнь. Он повел поляков
в противоположную сторону и известил Михаила об
опасности: бывшие с ним успели увезти его. Раздражен-
ные поляки убили Сусанина. По восшествии па престол
Михаила Федоровича (в 1613 г.) потомству Сусанина
дана была жалованная грамота на участок земли при
селе Домнине; ее подтверждали и последующие
государи.

«Куда ты ведешь нас?., не видно ни зги! —
Сусанину с сердцем вскричали враги:—
Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;

Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.
Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути;

Но тем Михаила тебе не спасти!

Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,
Но смерти от ляхов ваш царь не минует!..
Веди ж нас, — так будет тебе за труды;

Иль бойся: не долго у нас до беды!

Заставил всю ночь нас пробиться с мятелью...
Но что там чернеет в долине за елью?» —

«Деревня! —сарматам в ответ мужичок: —
Вот гумна, заборы, а вот и мосток.

За мною! в ворота! — избушечка эта

Во всякое время для гостя нагрета.

Войдите, —не бойтесь!» — «Ну, то-то,
москаль!..

Какая же, братцы, чертовская даль!

Такой я проклятой не видывал ночи,
Слепились от снегу соколии очи...

Жупан мой — хоть выжми, нет нитки сухой!» —
Вошед, проворчал так сармат молодой. —
«Вина нам, хозяин! мы смокли, иззябли!

Скорей!., не заставь нас приняться за сабли!»

Вот скатерть простая на стол постлана;
Поставлено пиво и кружка вина,
И русская каша и щи пред гостями,
И хлеб перед каждым большими ломтями.
В окончины ветер, бушуя, стучит;

Уныло и с треском лучина горит.

Давно уж за полночь!.. Сном крепким объяты,
Лежат беззаботно по лавкам сарматы.

Все в дымной избушке вкушают покой;

Один, настороже, Сусанин седой
Вполголоса молит в углу у иконы
Царю молодому святой обороны!..

3 Декабристы

Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.
Сусанин поднялся и в двери тайком...
«Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!
Куда ты уходишь ненастной порою?
За полночь... а ветер еще не затих;

Наводишь тоску лишь на сердце родных!» —

«Приводит сам бог тебя к этому дому,
Мой сын, поспешай же к царю молодому;
Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей;
Что гордые ляхи, по злобе своей,
Его потаенно убить замышляют
И новой бедою Москве угрожают!

Скажи, что Сусанйн спасает царя,
Любовью к отчизне и вере горя.
Скажи, что спасенье в одном лишь побеге
И что уж убийцы со мной на ночлеге». —
«Но что ты затеял? подумай, родной!

Убьют тебя ляхи... Что будет со мной?

И с юной сестрою и с матерью хилой?» —
«Творец защитит вас святой своей силой.
Не даст он погибнуть, родимые, вам:
Покров и помощник он всем сиротам.
Прощай же, о сын мой, нам дорого время;
И помни: я гибну за русское племя!»

Рыдая, на лошадь Сусанин младой
Вскочил и помчался свистящей стрелой.
Луна, между тем, совершила полкруга;
Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга.
На небе восточном зарделась заря:
Проснулись сарматы — злодеи царя.

«Сусанин! — вскричали: — что молишься богу?
Теперь уж не время —пора нам в дорогу!»
Оставив деревню шумящей толпой,
В лес темный вступают окольной тропой.

Сусанин ведет их... Вот утро настало,
И солнце сквозь ветви в лесу засияло:

То скроется быстро, то ярко блеснет,
То тускло засветит, то вновь пропадет.
Стоят не шелохнись и дуб и береза;

Лишь снег под ногами скрипит от мороза.
Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,
И дятел дуплистую иву долбит.

Друг з& другом йдут в молчанья сарматы;

Всё дале и дале седой их вожатый.

Уж солнце высоко сияет с небес:
Всё глуше и диче становится лес!
И вдруг пропадает тропинка пред ними;
38	ПОЭЗИЯ И Д|	’АМАТУРГИЯ
Склонившись угрюмо до самой земли, Дебристую стену из сучьев сплели. Вотще настороже тревожное ухо:	не упускали случая оскорблять их Сии притеснения заставили Хмельницкого просить российского государя о принятии его с войском в подданство (1654 г.).
Всё в том захолустье и мертво и глухо... «Куда ты завел нас?» — лях старый вскричал. «Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. —	Он умер в Чигирине 15 августа 1657 года. За освобождение отчизны его прозвали Богданом, то есть богом дарованным избавителем.
Убейте! замучьте! —моя здесь могила! Но знайте и рвитесь: я спас Михаила!	Средь мрачной и сырой темницы,
Предателя, мнили, во мне вы нашли:  Их нет и не будет на русской земли!  В ней каждый отчизну с младенчества любит  И душу изменой свою не погубит». —	Куда украдкой проникал.  Скользя по сводам, луч денницы  И ужас места озарял, —  В цепях, и грозный и угрюмый, Лежал Хмельницкий на земле;
«Злодей! — закричали враги, закипев: — Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев! Кто русский по сердцу, тот бодро и смело И радостно гибнет за правое дело!  Ни казни, ни смерти и я не боюсь:	В нем мрачные кипели думы И выражались на челе.  Темницы мертвое молчанье Ни стон, ни вздох не нарушал;
Не дрогнув, умру за царя и за Русь!» —	Надежду мести и страданье Герой в груди своей питал.
«Умри же! —сарматы герою вскричали, — И сабли над старцем, свистя, засверкали! — Погибни, предатель! Конец твой настал!» И твердый Сусанин весь в язвах упал!  Снег чистый чистейшая кровь обагрила:	«Так,так, — он думал, —час настанет — Освобожденный от оков, Забытый узник бурей грянет  На притеснителей-врагов!
Она для России спасла Михаила!	Отмстит холодное презренье  К священнейшим правам людей; Отмстит убийства и хищенье, Бесчестье жен и дочерей!
В О Г Д Л Н ХМЕЛЬНИЦКИЙ	Позорные разрушит цепи И, рабства еокруша кумир. Вновь водворит в родные степи
Зиновий (Богдан) Хмельницкий, сын Чигиринского сотника, воспитывался в Киеве и кончил учение у иезуи- тов, в польском городе Ярославце. В истории он стано- вится известен с 1620 года. В сражении при Цецоре турки взяли его в плен и держали в неволе два года. По возвращении своем Хмельницкий служил в войске польском; потом несколько лет жил в селении Суббо- тове, в покое. Чигиринский подстароста Чаплипкий, захватив селение, похитил у него подругу и высек плетьми малолетнего его сына. Хмельницкий поехал в Варшаву, жаловался; но не нашел управы. Тогда он поклялся отомстить всем полякам. В 1647 году в Мало- в нем деятельное участие, поощрял недовольных и умножал толпы их. Дошло до явной войны. Хмель- ницкий выбран был гетманом. Он вошел в связи с крым- цами, призвал их на помощь и слишком четыре года противостоял полякам. Примечательны сражения: на Желтой Воде, под Корсуном и при Берестечке. В 1651 году прекратились раздоры. Поляки заключили с малороссиянами и запорожским войском мирный договор под Белою Церковию; но, несмотря на сие.	С святой свободой тихий мир.  Покроет ржа врагов кольчуги, И прах их ветер разнесет, Застонут нежные супруги, И мать детей не обоймет.  А ты, пришлец иноплеменный, Тиран родной страны моей, Мучитель мой ожесточенный, Чаплицкий! трепещи, злодей!  За кровь пролитую, за слезы И жен, и старцев, и сирот, За всё — и за сии железы Тебя мое отмщенье ждет!.. Но где о вольности мечтаю? Увы! в темнице дни влача, Свой век, быть может, окончаю От рук презренных палача!  И долго, может быть, стеная Нод тяжким бременем оков, Хмельницкого страна родная
Пребудет жертвою врагов!»
Чела страдальца вид суровый
Мрачнее стал от думы сей,
И на заржавые оковы
Упали слезы из очей.

На Воды Желтые, друзья!»
И вот сошлися два народа,
И с яростью вступила в бой
С тиранством бодрая свобода,
Кипя отвагою младой.

Вдруг слышит: загремели створы,
Со скрипом дверь отворена, —
И входит, потупляя взоры,
Младая, робкая жена.

«Кто ты? — Хмельницкий изумленный
Представшей незнакомке рек. —
Оковы ль снять?., о час блаженный!
О, если б этот час притек!

Или с жестокою душою,
С презреньем хладным на очах.
Ты не пришла ли надо мною
Ругаться, зря меня в цепях?» —
«О нет, — приветно произносит, —
В душе любви питая жар,
Жена Чаплицкого приносит
Тебе с рукой свободу в дар». —

«Жена Чаплицкого!» — «Мученье
И вместе мужество твое
Вдохнули в душу мне почтенье
И сердце тронули мое:
Я полюбила — и пылала
Из сих оков тебя извлечь;

Я связь с тираном разорвала;

Будь мой!» — «Я твой!» — «Прими
свой меч!» —

«Мой меч! — Хмельницкий восклицает.—
Жив бог... и ты погиб, злодей!

Заря свободы засияет

От блеска мстительных мечей!»
Сребрила дол царица нощи,
В брега волною Днепр плескал,
Опенив удила, у рощи
Нетерпеливый конь стоял.

Герой вскочил, веселья полный,
Летит — и зрит поля отцов,
И вкруг его, как моря волны,
Рои толпятся Козаков.

«Друзья! —он к храбрым восклицает: —
За мной, чью грудь волнует месть,
Кто рабству смерть предпочитает,
Кому всего дороже честь!

Сам бог поборник угнетенным!
Вожди — решительность и я!
Навстречу ко врагам презренным,

Сармат, и храбрый и надменный,
Вотще упорствовать хотел;

Вотще, разбитый, побежденный,’
Бежал мечей и метких стрел.
Преследуя, как ангел мщенья,
Герой везде врагов сражал,
И трупы их без погребенья
Волкам в добычу разметал!..

И воцарилася свобода

С тех пор в украинских степях,
И стала с счастием народа
Цвесть радость в селах и градах.
И чтя послом небес желанным,
В замену всех наград и хвал,
Вождя-героя — богом данным
Народа общий глас назвал.

АРТЕМОМ МАТВЕЕВ

Артемов Сергеевич Матвеев родился в 1625 году.
В правление царя Алексея Михайловича он отличился
доблестями на поприще военном и политическом:

сражался с поляками, шведами и татарами, заключил
договор о сдаче Смоленска (1656 г.), убедил запорожцев
к подданству России и уничтожил невыгодный для нее
Андрусовский мир (1667 г.). Начальствуя над Посоль-
ским приказом, Матвеев умел вселить в других евро-
пейских дворах должное уважение к России. В его доме
воспитывалась Наталия Кирилловна Нарышкина, вто-
рая супруга царя Алексея Михайловича, от .которой
родился Петр Великий. Впоследствии государь возвел
Матвеева в ближние бояре и оказывал ему особенную

576 г.)

(тельное по-

прище Матвеева: враги оклеветали его и удалили от
двора. Матвеев получил назначение в Верхотурье вое-

водою; на дороге настиг его гонец и отвез в отдаленный
Пустозерский острог. Целые семь лет Матвеев пробыл
в заточении. Наконец ему велено было ехать в город
Лух (Костромской губернии). В дороге Матвеев узнал

о кончине царя Феодора Алексеевича и получил пригла-

шение ко двору воцарившихся соправителей. В столице
ожидало его новое бедствие: на четвертый день приезда
(15 мая 1682 г.) взбунтовались стрельцы, и Матвеев пал

жертвою преданности к государям. Любя добродетель.
он уважал просвещение и науки; сочипил Российскую историю; имел вкус к изящным искусствам: живописи, музыке и драматическим представлениям. При нем впервые стали известны у нас театральные зрелища.	Своей покорствуя судьбе, Быть твердым всюду я умею; Жалею я не о себе, Я боле о царе жалею.
Муж знаменитый, друг добра, Боярин Артемон Матвеев Был сослан в ссылку от двора Но клеветам своих злодеев. Семь лет томился он в глуши; Семь лет позор и стыд изгнанья Сносил с величием души, Без слез, без скорби и роптанья.	На страшной трона высоте Необходима прозорливость. О государь! вняв клевете. Ты оказал несправедливость. Меня ты в ссылку осудил За то ль, что я служил полвека? Но я давно тебя простил, О царь! простил, как человека.
«Когда защитник нам закон И совесть сердца не тревожит, Тогда ни ссылка, — думал он, — Ни казнь позорить нас не может. Быв другом доброго царя, Народа русского любимец, Всегда в душе спокоен я И в злополучии счастливец.	Близ трона, притаясь, всегда Гнездятся лесть и вероломство. Сколь много для царей труда! Деяний их судьей — потомство. Увы! его склонить нельзя Ни златом блещущим, ни страхом. Нелицемерный сей судья Творит свой приговор над прахом».
Для блага сограждан моих Усилия мои не тщетны, Коль всюду слышу я за них Глас благодарности приветный. Все козни злых клеветников Потомству время обнаружит, И ненависть моих врагов К бесславию для них послужит.	Так изгнанный мечтал в глуши. Неся позорной ссылки бремя, — И правоту его души  Пред светом оправдало время: Друг истины и друг добра, Горя к отечеству любовью, Пал мертв за юного Петра, Запечатлев невинность кровью.
Пускай перед царем меня Чернит и клевета и злоба. Пред ними не унижусь я: Мне честь сопутницей до гроба. Щитом против коварства стрел, Среди моей позорной ссылки, (Воспоминанье добрых дел 1Л дух, к добру, как прежде, пылкий.  Того не потемнится честь, Кому, почтив дела благие,	ПЕТР ВЕЛИКИЙ В ОСТРОГОЖСКЕ  Петр Великий, по взятии Азова (в августе 1696 го- да), прибыл в Острогожск. Тогла приехал в сей юрод и Мазепа, охранявший у Коломака, вместе с Шереме- тевым, пределы России от татар. Он поднес царю бога- тую турецкую саблю, оправленную золотом и осыпан-
Народ не пощадил принесть В дар камни предков гробовые.  Опалой царской не лишен Я гордости той благородной, Которой только одарен Муж справедливый и свободный.	с такими же украшениями. В то время Мазепа был еще невинен. Как бы то ни было, но уклончивый, хитрый гетман умел вкрасться в милость Петра. Монарх по- чтил его посещением, обласкал, изъявил особенное бла- говоление и с честью отпустил в Украину,

Пустоозерска дикий вид,
Угрюмая его природа
Не в силах твердости лишить
Благотворителя народа.

В пышном гетманском уборе,
Кто сей муж, суров лицом,
С ярким пламенем во взоре,
Ниц упал перед Петром?
С бунчуком и булавою
Вкруг монарха сердюки,
Судьи, сотники толпою
И толпами козаки.

«Виден промысла святого
Над тобою дивный щит! —
Покорителю Азова

Старец бодрый говорит, —
Оглася победой славной
Моря Черного брега,
Ты смирил, монарх державный.
Непокорного врага.

Страшный в брани, мудрый в мире,
Превзошел ты всех владык.
Ты не блещущей порфирой,
Ты душой своей велик.

Чту я славою и честью
Быть врагом твоим врагам,
И губительною местью
Пролететь по их полкам.

Уснежился черный волос,
И булат дрожит в руке:
Но зажжет еще мой голос
Пыл отваги в козаке.

В пылком сердце жажда славы
Не остыла в зиму дней:
Празднество мне — бой кровавый;
Мне .музыка — стук мечей!»

Кончил и к стопам Петровым
Щит и саблю положил ;

Но, казалось, вождь суровый
Что-то в сердце затаил...

В пышном гетманском уборе,
Кто сей муж, суров лицом,
С ярким пламенем во взоре,
Ниц упал перед Петром?

Сей пришлец в стране пустынной
Был Мазепа, вождь седой;

Может быть, еще невинный,
Может быть, еще герой.

Где ж свидание с Мазепой
Дивный свету царь имел?
Где герою вождь свирепый
Клясться в искренности смел? —

Там, где волны Острогощи
В Сбсну тихую влились;
Где дубов сенистых рощи
Над потоком разрослись;

Где с отвагой молодецкой
Русский крымцев поражал;
Где напрасно Брюховецкий
Добрых граждан возмущал;

Где, плененный славы звуком,
Поседевший в битвах дед
Завещал кипящим внукам
Жажду воли и побед;

Там, где с щедростью обычной
За ничтожный, легкий труд
Плод оратаю сторичный
Нивы тучные дают;

Где в лугах необозримых,

При журчании волны,
Кобылиц неукротимых
Гордо бродят табуны;
Где, в стране благословенной.
Потонул в глуши садов
Городок уединенный
Острогожских Козаков.

ВОЛЫНСКИЙ

Волынский начал поприше службы при Петре
Великом. Получив чин генерал-майора, он оставил воен-

пую службу и

•ом: ездил в Персию

в качестве министра, был вторым послом на Немиров-
ском конгрессе и в 1737 году пожалован в статс-секре-
тари. Манштейн изображает его человеком обширного
ума, но крайне искательным, гордым и сварливым.
Неосторожность погубила Волынского. Однажды, при-
метя холодность императрицы Анны к герцогу Бирону,
он решился подать ей меморию, в которой обвинял во
многом герцога и некоторых сильных при дворе особ:
ему хотелось отдалить их. Узнав о сем, жестокий Би-
рон излил месть на Волынского: его отдали под суд
и приговорили к смертной казни (в 1739 г.).

«Не тот отчизны верный сын,
Не тот в стране самодержавья
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья!
Пусть будет муж совета он
И мученик позорной казни,
Стоять за правду и закон,
Как Долгорукий, без боязни.

Пусть будет он, дыша войной,
Врагам, в часы кровавой брани,
Неотразимою грозой,
Как покорители Казани.
Пусть удивляет... Но когда

Он всё творит то из тщеславья:
Беда несчастному, беда!

Он сын не славы, а бесславья.

Глас общий цену даст делам;
Изобличатся вероломства —
И на проклятие векам
Предастся раб сей от потомства.
Не тот отчизны верный сын,
Не тот в стране самодержавья
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья!

Но тот, кто с сильными в борьбе
За край родной иль за свободу,
Забывши вовсе о себе,
Готов всем жертвовать народу.
Против тиранов лютых тверд,
Он будет и в цепях свободен,
В час казни правотою горд
И вечно в чувствах благороден.

Повсюду честный человек,
Повсюду верный сын отчизны,
Он проживет и кончит век,
Как друг добра, без укоризны.
Ковать ли станет на граждан
Пришлец иноплеменный цепи:
Он на него — как хищный вран,
Как вихрь губительный из степи!

И хоть падет — но будет жив
В сердцах и памяти народной
И он и пламенный порыв
Души прекрасной и свободной.
Славна кончина за народ!
Певцы, герою в воздаянье,
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье.

Вражда к тиранству закипит
Неукротимая в потомках, —
И Русь священная узрит
Власть чужеземную в обломках». —
Так, сидя в крепости, в цепях,
Волынский думал справедливо;

Душою чист и прав в делах.
Свой жребий нес он горделиво.

Стран северных отважный сын,
Презрев и казнью и Бирдном,
Дерзнул на пришлеца один
Всю правду высказать пред троном.

Открыл царице корень зла,
Любимца гордого пороки,
Его ужасные дела,
Коварный ум и нрав жестокий.

Свершил, исполнил долг святой,
Открыл вину народных бедствий,
И ждал с бестрепетной душой
Деянью правому последствий.
Недолго, вольности лишен.
Герой влачил свои оковы;
Однажды вдруг запоров звон —
И входит страж к нему суровый.

Проник — и, осенясь крестом,
Сказал он: «За тебя, свобода!»
И к месту казни с торжеством
Шел бодро верный друг народа.
Притек... увидел палача —
И голову склонил без страха;
Сверкнуло лезвие меча, —
И кровью освятилась плаха! —

Сыны отечества! в слезах
Ко храму древнему Самсона!
Там за оградой, при вратах
Почиет прах врага Бирона!
Отец семейства! приведи
К могиле мученика — сына;
Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина!

Любовью к родине дыша.
Да всё для ней он переносит
И, благородная душа,
Пусть личность всякую отбросит.
Пусть будет чести образцом.
За страждущих — железной грудью,
И вечно заклятым врагом
Постыдному неправосудью.

ДЕРЖАВИН

(Н. И. Гнедичу)

Державин родился 1743 гола в К азани. Он был вос-

питан сперва в доме

а после в казан-

ской гимназии, в 1760 году записан был в инженерную
школу, а в следующем году за успехи в математике
и за описание болгарских развалин переведен в гвар-
дию в чипе поручика, отличился в корпусе, посланном
для усмирения Пугачева. В 1777 году поступил в статс-
кую службу, а в 1802 году пожалован был в министры
юстиции. Скончался июля 6 дня 1816 года в поместье
своем на берегу Волхова.

«К бессмертным памятникам Екатеринина века
принадлежат песнопения Державина. Громкие победы
на море и сухом пути, покорение двух царств, унижение
гордости Оттоманской Порты, столь страшной для ев-
ропейских государей. преобразования империи, законы,
гражданская свобода, великолепные торжества просве-
щения, топкий вкус — всё это было сокровищем для
гения Державина. Он был Гораций своей государыни...
Державин — великий живописец... Державин хвалит,
укоряет и учит... Он возвышает дух нации и каждую
минуту дает чувствовать благородство своего духа...» —
говорит г. Мерзляков.

С дерев валится желтый лист,
Не слышно птиц в лесу угрюмом,
В полях осенних ветров свист,
И плещут волны в берег с шумом.
Над Хутынским монастырем
Приметно солнце догорало
И на главах златым лучом.
Из туч прокравшись, трепетало.

Какой-то думой омрачен,
Младой певец бродил в ограде;
Но вдруг остановился он,
И заблистал огонь во взгляде;
«Что вижу я?., на сих брегах, —
Он рек, — для Севера священный
Державина ль почиет прах
В обители уединенной?»

И засияли, как росой,
Слезами юноши ресницы,
И он с удвоенной тоской
Сел у подножия гробницы;
И долго молча он сидел,
И мрачною тревожим думой,
Певец задумчивый глядел
На грустный памятник угрюмо.

Но вдруг восторженный вещал:
«Что я напрасно здесь тоскую?
Паш дивный бард не умирал;
Он пел и славил Русь святую!
Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил,
И в огненных своих стихах
Святую добродетель славил.

Он долг певца постиг вполне,
Он свить горел венок нетленный,
И был в родной своей стране
Органом истины священной.

Везде певец народных благ,
Везде гонимых оборона,
И зла непримиримый враг,
Он так твердил любимцам трона:

«Вельможу должны составлять
Ум здравый, сердце просвещенно!
Собой пример он должен дать,
Что звание его священно;

Что он орудье власти есть,
Всех царственных подпора зданий;
Должна быть польза, слава, честь
Вся мысль его, цель слов, деяний». *

О, так! нет выше ничего
Предназначения поэта:
Святая правда — долг его;
Предмет — полезным быть для света.
Служитель избранный творца,
Не должен быть ничем он связан;
Святой, высокий сан певца
Он делом оправдать обязан.

Ему неведом низкий страх;
На смерть с презрением взирает,
И доблесть в молодых сердцах
Стихом правдивым зажигает.
Над ним кто будет властелин? —
Он добродетель свято ценит
И ей нигде, как верный сын,
И в думах тайных не изменит.

Таков наш бард Державин был;

Всю жизнь он вел борьбу с пороком;
Судьям ли правду говорил,
Он так гремел с святым пророком:
«Ваш долг на сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять
И свято сохранять законы.

Ваш долг несчастным дать покров,
Всегда спасать от бед невинных,
Исторгнуть бедных из оков,
От сильных защищать бессильных». **
Певцу ли ожидать стыда
В суде грядущих поколений?

Не осквернит он никогда
Порочной мыслию творений.

•См. «Вельможа», соч. Державина.

** См.«Властителям и судиям», его же.
Повсюду правды верный жрец,
Томяся жаждой чистой славы,
Не станет портить он сердец
И развращать народа нравы.
Поклонник пламенный добра,
Ничем себя не опорочит
И освященного пера —

В несчастья буйном не омочит.

Творцу ли гимн святой звучит
Его восторженная лира, —
Словами он, как гром, гремит,
И вторят гимн народы мира.
О, как удел певца высок!

Кто в мире с ним судьбою равен?
Откажет ли и самый рок
Тебе в бессмертии, Державин?

Ты прав, певец: ты будешь жить;

Ты памятник воздвигнул вечный:
Его не могут сокрушить

Ни гром, ни вихорь быстротечный».*
Певец умолк — и тихо встал;

В нем сердце билось — ив волненьи,
Вздохнув, он, отходя, вещал

В каком-то дивном исступленьи:

«О, пусть не буду в гимнах я,
Как наш Державин, дивен, громок;
Лишь только б молвил про меня
Мой образованный потомок:
Парил он мыслию в веках,
Седую вызывая древность,
И воспалял в младых сердцах
К общественному благу ревность!»

ВАДИМ

Над кипящею пучиною
Подпершись сидит Вадим,
И на Новгород с кручиною
Смотрит нем и недвижим.

Гром гремит! Змеей огнистою
Сумрак молния сечет.

• См. «Памятник», подражание Державина Гора-
циевой оде: «Ехе$1 топитеШит аеге регешциа».

Волхов пеной серебристою
В брег песчаный с ревом бьет.

Вот уж небо в звезды рядится,
Как в узорчатый венец,
И луна сквозь тучи крадется,
Будто в саване мертвец.

Как утес средь моря каменный,
Как полночи вечный лед,
Хладен, крепок витязь пламенный
В грозных битвах за народ.

«До какого нас бесславия
Довели вражды граждан!
Насылает Скандинавия
Властелинов для славян!..

Грозен князь самовластительный!

Но наступит мрак ночной;

И настанет час решительный.
Час для граждан роковой...»

1823

ГРАЖДАНСКОЕ МУЖЕСТВО

Кто этот дивный великан,
Одеян светлою бронею,
Чело покойно, стройный стан,
И весь сияет красотою?
Кто сей украшенный венком,
С мечом, весами и щитом,
Презрев врагов и горделивость,
Стоит гранитною скалой
И давит сильною пятой
Коварную несправедливость?

Не ты ль, о мужество граждан,
Неколебимых, благородных,
Не ты ли, гений древних стран,
Не ты ли, сила душ свободных,
О доблесть, дар благих небес,
Героев мать, вина чудес,
Не ты ль прославила Катонов,
От Катилины Рим спасла
И в наши дни всегда была
Опорой твердою законов?

Одушевленные тобой,
Презрев врагов, презрев обиды,
От бед спасали край родной,
Сияя славой, Аристиды;

В изгнании, в чужих краях
Не погасали в их сердцах
Любовь к общественному благу,
Любовь к согражданам своим:
Они благотворили им
И там, на стыд Ареопагу.

Ты, ты, которая везде

Была народных благ порукой;
Которой славны на суде
И Панин наш и Долгорукой:
Один, как твердый страж добра,
Дерзал оспоривать Петра;

Другой, презревши гнев судьбины
И вопль и клевету врагов.
Совет опровергал льстецов
И был столпом Екатерины.

Велик, кто честь в боях снискал
И, страхом став для чуждых воев,
К своим знаменам приковал
Победу, спутницу героев!

Отчизны щит, гроза врагов,
Он достояние веков;

Певцов возвышенные звуки
Прославят подвиги вождя.
И, юношам об них твердя,
В восторге затрепещут внуки.

Как полная луна порой,
Покрыта облаками ночи,
Пробьет внезапно мрак густой
II путникам заблещет в очи:
Так будет вождь сквозь мрак времен
Сиять для будущих племен;

Но подвиг воина гигантский
И стыд сраженных им врагов
В суде ума, в суде веков —
Ничто пред доблестью гражданской.

Где славных не было вождей,
К вреду законов и свободы?
От древних лет до наших дней
Гордились ими все народы;
Под их убийственным мечом
Везде лилася кровь ручьем.
Увы, Аттил, Наполеонов
Зрел каждый век своей чредой:
Они являлися толпой...

Но много ль было Цицеронов?..

Лишь Рим, вселенной властелин,
Сей край свободы и законов,
Возмог произвести один

И Брутов двух, и двух Катонов.
Но нам ли унывать душой,
Когда еще в стране родной,
Один из дивных исполинов
Екатерины славных дней,
Средь сонма избранных мужей
В совете бодрствует Мордвинов?

О, так, сограждане, не нам

В наш век роптать на провиденье;
Благодаренье небесам
За их святое снисхожденье!

От них, для блага русских стран,
Муж добродетельный нам дан;

Уже полвека он Россию
Гражданским мужеством дивит;
Вотще коварство вкруг шипит —
Он наступил ему на выю.

Вотще неправый глас страстей
И с злобой зависть, козни строя,
В безумной дерзости своей
Чернят деяния героя.

Он тверд, покоен, невредим.
С презрением внимая им.
Души возвышенной свободу
Хранит в советах и суде,
И гордым мужеством везде
Подпорой власти и народу.

Так в грозной красоте стоит
Седой Эльбрус в тумане мглистом
Вкруг буря, град и гром гремит,
И ветр в ущельях воет с свистом,
Внизу несутся облака.
Шумят ручьи, ревет река;

Но тщетны дерзкие порывы:
Эльбрус, кавказских гор краса.
Невозмутим, под небеса
Возносит верх свой горделивый.

1823

НА СМЕРТЬ БЕЙРОНА

О чем средь ужасов войны
Тоска и траур погребальный?
Куда бегут на зов печальный
Священной Греции сыны?
Давно от слез и крови взмокла
Эллада средь святой борьбы;
Какою ж вновь бедой судьбы
Грозят отчизне Фемистокла?
Чему на шатком троне рад
Тиран роскошного Востока,
За что благодарить пророка
Спешат в Стамбуле стар и млад?
Зрю: в Миссолонге гроб средь храма
Пред алтарем святым стоит,
Весь катафалк огнем блестит
В прозрачном дыме фимиама.

Рыдая, вкруг его кипит

Толпа шумящего народа;

Как будто в гробе том свобода
Воскресшей Греции лежит;

Как будто цепи вековые
Готовы вновь тягчить ее,
Как будто йдут на нее
Султан и грозная Россия...

Царица гордая морей!

Гордись не силою гигантской,
Но прочной славою гражданской
И доблестью своих детей.

Парящий ум, светило века,
Твой сын, твой друг и твой поэт,
Увянул Бейрон в цвете лет
В святой борьбе за вольность грека.

Из океана своего

Текут лета с чудесной силой:
Нет ничего уже, что было,
Что есть, не будет ничего.
Грядой возлягут на твердыни
Почить усталые века,
Их беспощадная рука
Преобразит поля в пустыни.

Исчезнут порты в тьме времен,
Падут и запустеют грады,
Погибнут страшные армады,
Возникнет новый Карфаген...
Но сердца подвиг благородный
Пребудет для души младой
К могиле Бейрона святой
Всегда звездою путеводной.

Британец дряхлый поздних лет
Придет, могильный холм укажет
И гордым внукам гордо скажет:
Здесь спит возвышенный поэт!
Он жил для Англии и мира,
Был, к удивленью века, он
Умом Сократ, душой Катон
И победителем Шекспира.

Он веб под солнцем разгадал;
К гоненьям рока равнодушен,
Он гению лишь был послушен,
Властей других не признавал.
С коварным смехом обнажила
Судьба пред ним людей сердца,
Но пылкая душа певца
Презрительных не разлюбила.

Когда он кончил юный век
В стране, от родины далекой, —
Убитый грустию жестокой,
О нем сказал Европе грек:
Друзья свободы и Эллады
Везде в слезах в укор судьбы;
Одни тираны и рабы
Его внезапной смерти рады.

1824

Ты посетить, мой друг, желала
Уединенный угол мой,
Когда душа изнемогала
В борьбе с болезнью роковой.

Твой милый взор, твой взор волшебный
Хотел страдальца оживить,
Хотела ты покой целебный

В взволнованную душу влить.

Твое отрадное участье,

Твое вниманье, милый друг,
Мне снова возвращают счастье
И исцеляют мой недуг.

Я не хочу любви твоей,
Я не могу ее присвоить;

Я отвечать не в силах ей,
.Моя душа твоей не стоит.

Полна душа твоя всегда

Одних прекрасных ощущений,
Ты бурных чувств моих чужда,
Чужда моих суровых мнений.

Прощаешь ты врагам своим,

Я не знаком с сим чувством нежным
И оскорбителям моим
Плачу отмщеньем неизбежном.
Лишь временно кажусь я слаб,
Движеньями души владею;
Не христианин и не раб,
Прощать обид я не умею.

Мне не любовь твоя нужна,
Занятья ждут меня иные,
Отрадна мне одна война.
Одни тревоги боевые.

Любовь никак нейдет на ум:
Увы! моя отчизна страждет,
Душа в волненьи тяжких дум
Теперь одной свободы жаждет.
1824

СТАНСЫ

(К А. В [естуже/ву)

Не сбылись, мой друг, пророчества
Пылкой юности моей:

Горький жребий одиночества
Мне сужден в кругу людей.

Слишком рано мрак таинственный
Опыт грозный разогнал.
Слишком рано, друг единственный,
Я сердца людей узнал.

Страшно дней не ведать радостных,
Быть чужим среди своих.
Но ужасней истин тягостных
Быть сосудом с дней младых.

С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
11 могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.

Всюду встречи безотрадные!

Ищешь, суетный, людей,
А встречаешь трупы хладные
Иль бессмысленных детей...

1824

ВЕРЕ НИКОЛАЕВНЕ
СТОЛЫПИНОЙ

Не отравляй души тоскою,
Не убивай себя: ты мать;
Священный долг перед тобою —
Прекрасных чад образовать.

Пусть их сограждане увидят
Готовых пасть за край родной,
Пускай они возненавидят
Неправду пламенной душой:
Пусть в сонме юных исполинов
На ужас гордых их узрим,
И смело скажем: знайте, им
Отец Столыпин, дед Мордвинов.

1825

БЕСТУЖЕВУ

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил;

Но от того, Бестужев, еще нос

Я недругам в угоду не повесил.

Моя душа до гроба сохранит

Высоких дум кипящую отвагу;

Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу!

В чью грудь порой теснится целый свет,
Кого с земли восторг души уносит,
На зло врагам тот завсегда поэт.
Тот славы требует, не просит.

Так и ко мне, храня со мной союз,
С улыбкою и с ласковым приветом.
Слетит порой толпа вертлявых муз,
И я вдруг делаюсь поэтом.

1825

Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан,
И подражать тебе, изнеженное племя

Переродившихся славян?

Нет, неспособен я в объятьях сладострастья,
В постыдной праздности влачить свой век
младой

И изнывать кипящею душой
Под тяжким игом самовластья.
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы.
Постигнуть не хотят предназначенье века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.

Пусть с хладною душой бросают хладный взор
На бедствия своей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Рнеги.

1825

ВОЙПЛРОВСК ИЙ

Иоанна Казимира и там образовался среди отборного
польского юношества. Несчастные обстоятельства, до
сих пор еще не объясненные, заставили его бежать
из Польши. История представляет нам его в первый
раз в 1674 году главным советником Дорошенки, кото-

рый, под покровите?

Польши, правил землями.

лежавшими по правой стороне Днепра. Московский
двор решился присоединить в то время сии страны
к своей державе. Мазепа, попавшись в плен при самом
начале войны с Дорошенком, советами против бывшего
своего начальника много способствовал успеху сего
предприятия и остался в службе у Самойловича, гет-
мана Малороссийской Украины. Самойлович, заметив
в нем хитрый ум и пронырство, увлеченный его красно-
речием, употреблял его в переговорах с царем Феодором

. . .мезвип ШЭ881ОГ воюге
СЪе Нсогйагв! <1е1 1етро ГеПсе
Ие11а т!вег1а. ..

А. А. БЕСТУЖЕВУ

Как странник грустный, одинокой,
В степях Аравии пустой,
Из края в край с тоской глубокой
Бродил я в мире сиротой.

Уж к людям холод ненавистный
Приметно в душу проникал,
И я в безумии дерзал

Не верить дружбе бескорыстной.

Незапно ты явился мне:

Повязка с глаз моих упала;

Я разуверился вполне,
И вновь в небесной вышине
Звезда надежды засияла.
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;

Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства;
Зато найдешь живые, чувства:
Я не Поэт, а Гражданин.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗЕПЫ

Мазепа принадлежит к числу замечательнейших
лиц в российской истории XVIII столетия. Место ро-
ждения и первые годы его жизни покрыты мраком неиз-
вестности. Достоверно только, что он провел молодость
свою при варшавском дворе, находился пажом у короля

• Нет большего горя, как вспоминать о счастливом
времени в несчастья. Данте. — Ред.

скве Мазепа вошел

; первыми боярами царского
зхода любимца Софии князя
цына в Крым в 1687 году.

крымцами не уставала: поход

приписал неуспех сей войны благодетелю своему Са-
мойловичу, отправил о сем донос к царям Иоанну и
Петру и в награду за сей поступок был, по проискам

государя, обвинил Голицына в лихоимстве и остался
гетманом.

Утвержденный в сем достоинстве, Мазепа всячески
старался снискать благоволение российского монарха.
Он участвовал в азовском походе; во время путешествия
Петра по чужим краям счастливо воевал с крымцами,
и один из первых советовал разорвать мир с шведами.
В словах и поступках он казался самым ревностным

корство воле Петра, предупреждал его желания, и
в 1701 году, когда буджацкие и белгородские татары
просили его о принятии их в покровительство, согласно
с древними обычаями Козаков: прежние козацкие обык-
новения миновались, отвечал он депутатам, гетманы
ничего не делают без повеления государя. В письмах
к царю Мазепа говорил про себя, что он один и что все
окружающие его недоброжелательствуют России; про-
сил, чтоб доставили ему случай показать свою верность,
позволив участвовать в войне против шведов, и в 1704 го-
ду, после похода в Галицию, жаловался, что король
Август держал его в бездействии, не дал ему способов
к оказанию важных услуг русскому царю. — Петр,
плененный его умом, познаниями и довольный его служ-
бою, благоволил к гетману особенным образом. Он имел
к нему неограниченную доверенность, осыпал его мило- стями, сообщал ему самые важные тайны, слушал его советов. Случалось ли, что недовольные, жалуясь на	пребывания при польском дворе? Любовная ли связь с одною из родственниц Станислава Лещинского, ко- торая принудила его перейти на сторону сего короля? Или, как некоторые полагают, любовь к отечеству, внушившая ему неуместное опасение, что Малороссия,
в конце 1705 года Мазепа писал к Головкину: никогда	прав своих? Но в современных актах ее не вижу в по-
государя. В начале 1706 года был он уже изменник.	
	
к Мазепе поверенных своих с пышными обещаниями и	и письмах своих к козакам клялся самыми священными именами, что действует для их блага; но в тайном до- говоре с Станиславом отдавал Польше Малороссию и Смоленск с тем, чтоб его признали владетельным князем полоцким и витебским. Низкое, мелочное честолюбие
ний отсылал всегда сии предложения Петру. Замыслив измену, повелитель Малороссии почувствовал необхо- димость притворства. Ненавидя россиян в душе, он	

вдруг начал обходиться с ними самым приветливым
образом: в письмах своих к государю уверял он более,
чем когда-нибудь, в своей преданности, а между тем
потаенными средствами раздувал между козаками не-
удовольствие против России. Под предлогом, что ко-
заки ропщут на тягости, понесенные ими в прошлогод-
них походах и в крепостных работах, он распустил
войско, вывел из крепостей гарнизоны и стал укреплять
Батурин; сам Мазепа притворился больным, слег в по-
стель, окружил себя докторами, не вставал с одра по
нескольку дней сряду, не мог ни ходить, ни стоять,
и в то время, как все полагали его близким к гробу,
он приводил в действие свои намерения: переписывался
с Карлом XII и Лещинским, вел по ночам переговоры
с присланным от Станислава иезуитом Зеленским о том,
на каких основаниях сдать Малороссию полякам, и
отправлял тайных агентов к запорожцам с разглаше-
ниями, что Петр намерен истребить Сечу и чтобони гото-
вились к сопротивлению. Гетман еще более начал при-
творяться по вступлении Карла в Россию. В 1708 году
болезнь его усилилась. Тайные пересылки с шведским
королем и письма к Петру сделались чаще. Карла умо-
лял он о скорейшем прибытии в Малороссию и избавле-
нии его от ига русских, и в то же время писал к графу
Гавриле Ивановичу Головкину, что никакие прелести
не могут отторгнуть его от высокодержавной руки царя
русского и поколебать недвижимой его верности.
Между тем шведы были разбиты при Добром и Лесном,
и Карл обратился в Украину. Петр повелел гетману
следовать к Киеву и с той стороны напасть на неприя-
тельский обоз; но Мазепа ве двигался из Борзны;
притворные страдания его час от часу усиливались:
22 октября 1708 г. писал он еще к графу Головкину,
что он не может ворочаться без пособия своих слуг,
более 10 дней не употребляет пищи, лишен сна и, гото-
вясь умереть, уже соборовался маслом, а 29-го, явившись
в Горках с 5000 Козаков, положил к стопам Карла XII
булаву и бунчук, в знак подданства и верности.

Что побудило Мазепу к измене? Ненависть ли его
к русским, полученная им еще в детстве, во время его

привело его к измене. Благо Козаков служило ему сред-
ством к умножению числа своих соумышленников и
предлогом для скрытия своего вероломства, и мог ли
он, воспитанный в чужбине, уже два раза опятнавший
себя предательством, двигаться благородным чувством
любви к родине?

Генеральный судья Василий Кочубей был давно
уже в несогласии с Мазепою. Ненависть его к гетману
усилилась с 1704 года, после того как сей последний,
во зло употребляя власть свою, обольстил дочь Кочу-
бея и, смеясь над жалобами родителей, продолжал с нею
виновную связь. Кочубей поклялся отомстить Мазепе;
узнав о преступных его замыслах, может быть движи-
мый усердием к царю, решился открыть их Петру.
Согласившись с полтавским полковником Искрою, они
отправили донос свой в Москву, а вскоре потом и сами
туда явились; но двадцатилетняя верность Мазепы и
шестьдесят четыре года жизни отдаляли от него всякое
подозрение. Петр, приписывая поступок Кочубея и
Искры личной ненависти на гетмана, велел отослать их
в Малороссию, где сии несчастные, показав под пыт-
кою, что их показания ложны, были казнены 14 июля
1708 года в Борщаговке, в 8 милях от Белой Церкви.

А. К/орнилович/

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВОЙНАРОВСКОГО

Андрей Войнаровский был сын родной сестры Ма-
зепы, но об его отце и детстве нет никаких верных све-
дений. Знаем только, что бездетный гетман, провидя
в племяннике своем дарования, объявил его своим
наследником и послал учиться в Германию наукам и
языкам иностранным. Объехав Европу, он возвратился
домой, обогатив разум познанием людей и вещей.
В 1705 году Войнаровский послан был на службу цар-
скую. Мазепа поручил его тогда особому покрови-
тельству графа Головкина; а в 1707 году мы уже
вид, будто разгневался на племянника, и чтобы удалить

еля, полковника Протасова,

упросил его исходатайствовать лично у Меньшикова
прощение Войнаровскому за то, что тот уехал не про-
стясь. Протасов дался в обман и оставил гетмана, каза-

части козапкого войска к Карлу XII последовали за
сим немедленно, и от сих пор судьба Войнаровского

и венценосного рыцаря, который не раз посылал его

восстановить их противу России. Станислав Лещинский
нарек Войнаровскогокоронным воеводою Царства Поль-
ского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск

Днепра. Однакож Войнаровский потерял блестящую
и верную надежду быть гетманом всей Малороссии,
ибо намерение дяди и желание его друзей призывали
его в преемники сего достоинства, отклонил от себя без-
земельное гетманство, на которое осудили его одни
беглецы, и даже откупился от оного, придав Орлику
3000 червонных к имени гетмана и заплатив кошевому
200 червонцев за склонение Козаков на сей выбор.
Наследовав после дяди знатное количество денег и
драгоценных каменьев, Войнаровский приехал из Тур-
ции и стал очень роскошно жить в Вене, в Бреславле
и в Гамбурге. Его образованность и богатство ввели

его в самый

германских, и его

ловкость, любезность доставили ему знакомство (ка-
жется, весьма двусмысленное) с славною графинею
Кенигсмарк, любовницею противника его, короля Ав-
густа, матерью графа Морица де Сакс. — Между тем
как счастие ласкало так Войнаровского забавами и да-

в 1716 году в Гамбург, где и был схвачен на улице маги-

хера. Однакож, вследствие протестации венского двора,
по правам неутралитета, отправление его из Гамбурга
длилось долго, и лишь собственная решимость Война-
ровского отдаться милости Петра I предала его во

власть русских. Он представился государю в день име-

нин императрицы, и ее заступление спасло его от
казни. Войнаровский был сослан со всем семейством в

Якутск, где и кончил жизнь свою, но когда и как —
неизвестно. Миллер, в бытность свою в Сибири в 1736 и

1737 годах, видел его в Якутске, но уже
и почти забывшего иностранные языки
обхождение.

одичавшего
и светское

Такова была жизнь Войнаровского. и прав его
виден в делах. Он был отважен, ибо Мазепа но вверил
бы ему многочисленного отряда людей независимых.

у коих одни личные достоинства могли скреплять власть;
красноречив, что доказывают поручения от Карла XII
и Мазепы; решителен и неуклончив, как это видно из
размблвки его с Меньшиковым; наконец ловок и обхо-
дителен, ибо тщеславие не нарекло бы его в Вене гра-
фом, • если бы любезный дикарь сей не имел тонкости
светской; одним словом, Войнаровский принадлежал
к числу тех немногих людей, которых Великий Петр
почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войиа-
ровский, одаренный сильным характером, которому
случай дал развернуться в такую славную эпоху,
принадлежит к числу любопытнейших лиц прошлого

века — лиц, равно присвоенных истории и поэзии,
ибо превратность судьбы его предупредила все вымыслы
'романтика.

А. Бестужев]

ЧАСТЬ НЕРВ 4Я

В стране мятелей и снегов.
На берегу широкой Лены,
Чернеет длинный ряд домов
И юрт1** бревенчатые стены.
Кругом сосновый частокол
Поднялся из снегов глубоких,
И с гордостью на дикий дол
Глядят верхи церквей высоких;
Вдали шумит дремучий бор,
Белеют снежные равнины.
И тянутся кремнистых гор
Разнообразные вершины...

Всегда сурова и дика
Сих стран угрюмая природа;
Ревет сердитая река.
Бушует часто непогода,
И часто мрачны облака...

*	В Вене называли его графом.

*	* Цифры в тексте отсылают к примечаниям, ппи-
ложенным Рылеевым к первой части поэмы (см. ниже,
стр. 41 — 44). — Р'д,
Никто страны сей безотрадной,
Обширной узников тюрьмы,
Не посетит, боясь зимы
И продолжительной и хладной.
Однообразно дни ведет
Якутска житель одичалый;

Лишь раз иль дважды в круглый год
С толпой преступников усталой
Дружина воинов придет;

Иль за якутскими мехами.

Из ближних и далеких стран,
Приходит с русскими купцами
В забытый город караван.

На миг в то время оживится
Якутск унылый и глухой;

' Всё зашумит, засуетится,
Народы разные толпой:
Якут и юкагир пустынный.
Неся богатый свой ясак.2
Лесной тунгуз, и с пикой длинной
Сибирский строевой козак.

Тогда зима на миг единый
От мест угрюмых отлетит;
Безмолвный лес заговорит,
И чрез зеленые долины
Ио камням Лена зашумит.
Так посещает’ в подземелье
Почти убитого тоской
Страдальца-узника порой
Души минутное веселье.
Так в душу мрачную влетит
Подчас спокойствие ошибкой
И принужденною улыбкой
Чело злодея прояснит...

Но кто украдкою из дому
В тумане раннею порой
Идет по берегу крутому
С винтовкой длинной за спиной,
В полукафтаньи, в шапке черной
И перетянут кушаком,
Как стран Днепра козак проворный
В своем наряде боевом?

Взор беспокойный и угрюмый,
В чертах суровость и тоска,
И на челе его слегка
Тревожные рисует думы
Судьбы враждующей рука.
Вот к западу простер он руки:
В глазах вдруг пламень засверкал,
И с видом нестерпимой муки,
В волненьи сильном он сказал:

«О край родной! Поля родные!
Мне вас уж боле не видать;

Вас, гробы праотпев святые.
Изгнаннику не обнимать.

Горит напрасно пламень пылкий,
Я не могу полезным быть:
Средь дельной и позорной ссылки
Мне суждено в тоске изныть.

О край родной! Поля родные!
Мне вас уж боле не видать;
Вас, гробы праотпев святые,
Изгнаннику не обнимать».

Сказал; пошел по косогору;

Едва приметною тропой
Поворотил к сырому бору
И вот исчез в глуши лесной.
Кто ссыльный сей, никто не знает;
Давно в страну изгнанья он,
Молва народная вещает,
В кибитке крытой привезен.
Улыбки не видать приветной
На незнакомце никогда,
И поседели уж приметно
Его и ус и борода.

Он не варнак;3 смотри: не видно
Печати роковой па нем,
Для человечества постыдной,
В чело вклейменной палачом.
Но вид его суровей вдвое,
Чем дикий вид чела с клеймом;
Покоен он: но так в покое
Байкал* пред бурей мрачным днем.
Как в час глухой и мрачной ночи,
Когда за тучей месяц спит,
Могильный огонек горит, —
Так незнакомца блещут очи.
Всегда дичится и молчит,
Один, как отчужденный, бродит,
Ни с кем знакомства не заводит,
На всех сурово он глядит...

В стране той хладной и дубравной

В то время жил наш Миллер5 славный;
В укромном домике, в тиши,
Работал для веков в глуши,
С судьбой боролся своенравной
И жажду утолял души.
Из родины своей далекой
В сей край пустынный завлечен
К познаньям страстию высокой,
Здесь наблюдал природу он.

В часы суровой непогоды
Любил рассказы стариков
Про Ермака и Козаков,
Про их отважные походы По царству хлада и снегов; Как часто, вышедши из дому, Бродил по целым он часам По океану снеговому Или по дебрям и горам.  Следил, как солнце, яркий пламень Разлив по тверди голубой, На миг за Кангалацкий камень Уходит летнею порой.	«Она осталась за тобой, За час отсюда, в ближнем доле; Кругом всё дичь и лес густой, И вряд ли до ночй глухой Успеешь выбраться ты в поле; Уже вечерняя пора...  Но мы вблизи заимки8 скудной: Пойдем — там в юрте до утра Ты отдохнешь с охоты трудной».
Всё для пришельца было ново: Природы дикой красота. Климат жестокий и суровый И диких нравов простота.	Они пошли. Всё глуше лес. Всё реже виден свод небес... Погасло днёвное светило;  Настала ночь... Вот месяц всплыл, И одинокий и унылый,
Однажды он в мороз трескучий, Оленя гнав с сибирским псом, Вбежал на лыжах в лес дремучий — И мрак, и тишина кругом!  Повсюду сосны вековые Иль кедры в инее седом: Сплелися ветви их густые Непроницаемым шатром. Не видно из лесу дороги... Чрез хворост, кочки и снега Олень несется быстроногий, Закинув на спину рога, Вдали меж соснами мелькает, Летит... Вдруг выстрел!.. Быстрый бег Олень внезапно прерывает...  Вот зашатался — и на снег Окровавленный упадает. Смущенный Миллер робкий взор Туда, где пал олень, бросает Сквозь чащу, ветви, дичь и бор, И зрит: к оленю подбегает С винтовкой длинною в руке, Окутанный дахою8 черной И в длинношерстном чебаке,7 Охотник ловкий и проворный...	Дремучий лес осеребрил И юрту путникам открыл. Пришли — и ссыльный, торопливо Вошед в угрюмый свой приют, Вдруг застучал кремнем в огниво, И искры сыпались на трут, Мрак освещая молчаливый, И каждый в сталь удар кремня В углу обители пустынной То дуло озарял ружья, То ратовище пальмы* длинной, То саблю, то конец копья. Глаз с незнакомца не спуская. Близ двери Миллер перед ним, В душе невольный страх скрывая. Стоит и нем и недвижим...  Вот, вздув огонь, пришлец суровый Проворно жирник10 засветил. Скамью придвинул, стол сосновый Простою скатертью накрыл И с лаской гостя посадил. И вот за трапезою сытной, В хозяина вперяя взор, Заводит странник любопытный С ним о Сибири разговор.
То ссыльный был. Угрюмый взгляд, Вооруженье и наряд  И незнакомца вид унылый, — Всё душу странника страшило. Но трепеща в глуши лесной Блуждать один, путей не зная. Преодолел он ужас свой И быстрой полетел стрелой, Бег к незнакомцу направляя. '•Кто б ни был ты, — он так сказал, — Будь мне вожатым, ради бога; Гнав зверя, я с тропы сбежал	В какое ж Миллер удивленье Был незнакомцем приведен; И кто бы не был поражен: Стран европейских просвещенье В лесах сибирских встретил он! Покинув родину, с тоскою Два года Миллер, как чужой, Бродил бездомным сиротою В стране забытой и глухой. Но тут, в пустыне отдаленной, Он неожиданно, в глуши, Впервые мог тоску души Отвесть беседой просвещенной.
Ив глушь нечаянно попал;  Скажи, где на Якутск дорога?» —	При строгой важности лица, Слова, высоких мыслей полны,
Из уст седого пришлеца

В избытке чувств текли, как волны.

В беседе долгой и живой
Глаза у обойх сверкали;
Они друг друга понимали
И, как друзья, в глуши лесной
Взаимно души открывали.
Усталый странник позабыл
И поздний час и сон отрадный,
И слушать незнакомца жадный,
Казалось, весь вниманье был.

«Ты знать желаешь, добрый странник,
Кто я, и как сюда попал? —
Так незнакомец продолжал: —
Того до сей поры изгнанник
Здесь никому не поверял.

Иных здесь чувств и мнений люди:
Они не поняли б меня,
И повесть мрачная моя
Не взволновала бы их груди.
Тебе же тайну вверю я
И чувства сердца обнаружу;

Ты в родине, как должно мужу,
Наукой просветил себя.

Ты всё поймешь, ты всё оценишь
И несчастливцу не изменишь...

Дивись же, странник молодой,
Как гонит смертных рок свирепый:
В одежде дикой и простой,
Узнай — сидит перед тобой
И друг и родственник Мазепы!
Я Войнаровский. Обо мне
И о судьбе моей жестокой
Ты, может быть, в родной стране
Слыхал не раз с тоской глубокой...
Ты видишь: дик я и угрюм,
Брожу, как остов, очи впали,
И на челе бразды печали,
Как отпечаток тяжких дум,
Страдальцу вид суровый дали.
Между лесов и грозных скал.
Как вечный узник безотраден,
Я одряхлел, я одичал,
И, как клим&т сибирский, стал
В своей душе жесток и хладен.
Ничто меня не веселит,
Любовь и дружество мне чужды,
Печаль свинцом в душе лежит,
Ни до чего нет сердцу нужды.

Бегу, как недруг, от людей;
Я не могу снести их вида:
Их жалость о судьбе моей —
Мне нестерпимая обида.

Кто брошен в дальние снега
За дело чести и отчизны.
Тому сноснее укоризны,
Чем сожаление врага.

К чему напрасное моленье!
И ты печально не гляди,
Не изъявляй мне сожаленье,
И так жестоко не буди
В моей измученной груди
Тоски, уснувшей на мгновенье.
Признаться ль, странник: я б желал,
Чтоб люди узника чуждались,
Чтоб взгляд мой душу их смущал.
Чтобы меня средь этих скал,
Как привидения, пугались.
Ах! может быть, тогда покой
Сдружился бы с моей душой...
Но знал и я когда-то радость,
И от души людей любил,
И полной чашею испил
Любви и тихой дружбы сладость.
Среди родной моей земли,
На лоне счастья и свободы,
Мои младенческие годы
Ручьем игривым протекли;

Как легкий сон, как привиденье,
За ними радость на мгновенье,
А вместе с нею суеты,
Война, любовь, печаль, волненье
И пылкой юности мечты.

Враг хищных крымцев, враг поляков
Я часто за Палеей11 вслед,
С ватагой12 храбрых гайдамаков,13
Искал иль смерти, иль побед.
Бывало, кони быстроноги
В степях и диких и глухих,
Где нет жилья, где нет дороги,
Мчат вихрем всадников лихих.
Дыша любовью к дикой воле,
Бодры и веселы без сна,
Мы воздухом питались в поле
И малой горстью толокна.14
В неотразимые наезды
Нам путь указывали звезды,
Иль шумный ветер, иль курган;
И мы, как туча громовая.
Внезапно и от разных стран.
Пустыню воплем оглашая,
На вражий наезжали стан,
Дружины грозные громили,
Селения и грады в прах,
И в земли чуждые вносили
Опустошение и страх.
Враги везде от нас бежали
И, трепеща постыдных уз.
Постыдной данью покупали
У нас сомнительный союз.

Однажды, увлечен отвагой,
Я, с малочисленной ватагой
Неустрашимых удальцов,
Ударил на толпы врагов.
Бой длился дб ночи. Поляки
Уже смешалися в рядах,
И строясь дале, на холмах,
Нам уступали поле драки.
Вдруг слышим крымцев дикий глас...
Поля и стонут и трясутся...

Глядим — со всех сторон на нас
Толпы враждебные несутся...
В одно мгновенье тучи стрел
В дружину нашу засвистали;

Вотще я устоять хотел;

Враги всё боле нас стесняли,
И, наконец, покинув бой,
Мы степью дикой и пустой
Рассыпались и побежали...

Погоню слыша за собой,
И раненый и изнуренный,
Я на коне летел стрелой,
Страшася в плен попасть презренный.

Уж Крыма хищные сыны
За мною гнаться перестали;
За рубежом родной страны
Уж хутора и вдали мелькали.
Уж в куренях *• я зрел огонь,
Уже я думал — вот примчался!
Как вдруг мой изнуренный конь
Остановился, зашатался,
И близ границ страны родной
На землю грянулся со мной...

Один, вблизи степной могилы, 17
С конем издохнувшим своим,
Под сводом неба голубым
Лежал я мрачный и унылый.
Катился градом пот с чела,
Из раны кровь ручьем текла...
Напрасно помощь призывая,
Я слабый голос подавал;

В степи пустынной исчезая,
Едва родясь, он умирал.

Всё было тихо... Лишь могила
Уныло с ветром говорила.

И одинока и бледна,

Плыла двурогая луна
И озаряла сумрак ночи.
Я без движения лежал;
Уж я, казалось, замирал;
Уже, заглядывая в очи,
Над мною хищный вран летал...
Вдруг слышу шорох за курганом
И зрю: покрытая серпяном,
Козачка юная стоит,
Склоняясь робко надо мною,
И на меня с немой тоскою
И нежной жалостью глядит.

О незабвенное мгновенье!
Воспоминанье о тебе,
На зло враждующей судьбе,
И здесь страдальцу упоенье!
Я не забыл его с тех пор;
Я помню сладость первой встречи
Я помню ласковые речи
И полный состраданья взор.
Я помню радость девы нежной,
Когда страдалец безнадежный
Был под хранительную сень
Снесен к отцу ее в курень.
С какой заботою ходила
Она за страждущим больным;
С каким участием живым
Мои желания ловила.

Я все утехи находил
В моей козачке черноокой;
В ее словах я негу пил
И облегчал недуг жестокой.
В часы бессонницы моей
Она, приникнув к изголовью,
Сидела с тихою любовью
И не сводя с меня очей.

В час моего успокоенья
Она ходила собирать
Степные травы и коренья.
Чтоб ими друга врачевать.
Как часто нежно и приветно
На мне прекрасный взор бродил,
И я козачку неприметно '
Душою пылкой полюбил.

В своей невинности сначала
Она меня не понимала;

Я тосковал, кипела кровь!
Но скоро пылкая любовь
И в милой деве запылала...
Настала счастия пора!
Подругой юной исцеленный,
С душой, любовью упоенной,
Я обновленный встал с одра.
Не долго мы любовь таили,
Мы скоро жар сердец своих
Ее родителям открыли
И на союз сердец просили
Благословения у них.

Три года молнией промчались
Под кровом хижины простой;
С моей подругой молодой
Ни разу мы не разлучались.
Среди пустынь, среди степей,
В кругу резвящихся детей,
На мирном лоне сладострастья,
С козачкой милою моей
Вполне узнал я цену счастья.
Угрюмый гетман нас любил,
Как дед, дарил малюток милых,
И, наконец, из мест унылых
В Батурин нас переманил.

Всё шло обычной чередой.
Я счастлив был; но вдруг покой
И счастие мое сокрылось;
Нагрянул Карл на Русь войной:
Всё на Украйне ополчилось,
С весельем все летят на бой;
Лишь только мраком и тоской
Чело Мазепы обложилось.

Из-под бровей нависших стал
Сверкать какой-то пламень дикий;
Угрюмый с нами, он молчал
И равнодушнее внимал
Полков приветственные клики.

Вину таинственной тоски
Вотще я разгадать старался;
Мазепа ото всех скрывался,
Молчал — и собирал полки.
Однажды позднею порою
Он в свой дворец меня призвал;
Вхожу — и слышу: «Я желал
Давно беседовать с тобою;

Давно хотел открыться я
И важную поверить тайну;
Но наперед заверь меня,
Что ты, при случае, себя
Не пожалеешь за Украйну». —•

«Готов все жертвы я принесть, —
Воскликнул я, — стране родимой;
Отдам детей с женой любимой;
Себе одну оставлю честь».
Глаза Мазепы засверкали,
Как пред рассветом ночи мгла,
С его угрюмого чела
Сбежало облако печали.

Сжав руку мне, он продолжал:
«Я зрю в тебе Украйны сына;
Давно прямого гражданина
Я в Войнаровском угадал.
Я не люблю сердец холодных:
Они враги родной стране,
Враги священной старине:
Ничто им бремя бед народных.
Им чувств высоких не дано,
В них нет огня душевной силы,
От колыбели до могилы
Им пресмыкаться суждено.
Ты не таков; я это вижу;
Но чувств твоих я не унижу,
Сказав, что родину мою
Я более, чем ты, люблю.
Как должно юному герою,
Любя страну своих отцов,
Женой, детями и собою
Ты ей пожертвовать готов...
Но я, но я, пылая местью,
Ее спасая от оков,
Я жертвовать готов ей честью.
Но к тайне приступить пора:
Я чту Великого Петра;

Но — покоряйся судьбине,
Узнай: я враг ему отныне!..
Шаг этот дерзок, знаю я;
От случая всему решенье,
Успех не верен, — и меня
Иль слава ждет, иль поношенье!
Но я решился: пусть судьба
Грозит стране родной злосчастьем;
Уж близок час, близка борьба,
Борьба свободы с самовластьем!»

Началом бед моих была
Сия беседа роковая!
С тех пор пора утех прошла,
С тех пор, о родина святая.
Лишь ты всю душу заняла!
Мазепе предался я слепо,
И, друг отчизны, друг добра,
Я поклялся враждой свирепой
Против Великого Петра.
Ах, может, был я в заблужденьи,
Кипящей ревностью горя;

Но я в слепом ожесточеньи
Тираном почитал царя...
Быть может, увлеченный страстью,
Не мог я цену дать ему,
И относил то к самовластью,
Что свет отнес к его уму.
Судьбе враждующей послушен,
Переношу я жребий свой,
Но, ах! вдали страны родной
Могу ль всегда быть равнодушен?
Рожденный с пылкою душой,
Полезным быть родному краю,
С надеждой славиться войной,
Я бесполезно изнываю
В стране пустынной и чужой.
Как тень, везде тоска за мною,
Уж гаснет огнь моих очей,
И таю я, как лед весною
От распаляющих лучей.
Душе честолюбивой бремя
Вести с бездействием борьбу;
Но как ужасно знать до время
Свою ужасную судьбу!

Судьбу — всю жизнь влача в кручине,
Тая тоску в душе своей,
Зреть гроб в безбрежной сей пустыне,
Далеко от родных степей...

Почто, почто в битве кровавой,
Летая гордо на коне,
Не встретил смерти под Полтавой?
Почто с бесславием иль славой
Я не погиб в родной стране?

Увы! умру в сем царстве ночи!
Мне так сулил жестокий рок;
Умру я — и чужой песок
Изгнанника засыплет очи!'>

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Уж было ясно и светло,
Мороз стрелял в глуши дубравы,
По небу серому текло
Светило дня, как шар кровавый.
Но в юрту день не проникал;
Скользя сквозь ветви древ густые,
Едва на окна ледяные
Луч одинокий ударял.

Знакомцы новые сидели
Уже давно пред очагом;
Дрова сосновые дотлели,
Лишь угли красные блестели
Порою синим огоньком.

Недвижно добрый странник внемлет
Страдальца горестный рассказ,
И часто гнев его объемлет
Иль слезы падают из глаз...

«Видал ли ты, когда весной,
Освобождейная от плена,
В брегах крутых несется Лена?
Когда, гоня волну волной
И разрушая все преграды,

Ломает льдистые громады,
Иль, поднимая дикий вой,
Клубится и бугры вздымает,
Утесы с ревом отторгает
И их уносит за собой.
Шумя, в неведомые степи?
Так мы, свои разрушив цепи,
На глас отчизны и вождей,
Ниспровергая все препоны,
Помчались защищать законы
Среди отеческих степей.

Летая за гремящей славой,
Я жизни юной не щадил,
Я степи кровью обагрил
И свой булат в войне кровавой
О кости русских притупил.

Мазепа с северным героем
Давал в У крайне бой за боем.
Дымились кровию поля,
Тела разбросанные гнили,
Их псы и волки теребили;
Казалась трупом вся земля!
Но все усилья тщетны были:
Их ум Петров преодолел;

Час битвы роковой приспел, —
И мы отчизну погубили!
Полтавский гром загрохотал...
Но в грозной битве Карл свирепый
Против Петра не устоял!

Разбит, впервые он бежал;
Вослед ему — и мы с Мазепой.

Почти без отдыха пять дней
Бежали мы среди степей,
Бояся вражеской погони;

Уже измученные кони
Служить отказывались нам.
Дрожа от стужи по ночам,
Изнемогая в день от зноя,
Едва сидели мы верхом...
Однажды в полночь под леском
Мы для минутного покоя
Остановились за Днепром.
Вокруг синела степь глухая,
Луну затмили облака,
И, тишину перерывая,
Шумела быстрая река.

На войлоке простом и грубом.
Главою на седло склонен,
Усталый Карл дремал под дубом,
Толпами ратных окружен.
Мазепа пред костром сосновым,
Вдали, на почерневшем пне,
Сидел в глубокой тишине
И с видом мрачным и суровым,
Как другу, открывался мне:

«О, как неверны наши блага!
О, как подвластны мы судьбе!
Вотще в душах кипит отвага:
Уже настал конец борьбе.
Одно мгновенье всё решило,
Одно мгновенье погубило
Навек страны моей родной
Надежду, счастье и покой...
Но мне ли духом унижаться?
Не буду рока я рабом;

И мне ли с роком не сражаться,
Когда сражался я с Петром?
Так, Войнаровский, испытаю,
Покуда длится жизнь моя,
Все способы, все средства я,
Чтобы помочь родному краю.
Спокоен я в душе своей;

И Петр и я — мы оба правы;
Как он, и я живу для славы,
Для пользы родины моей».

Замолкнул он; глаза сверкали;
Дивился я его уму;

Дрова, треща, уж догорали.
Мазепа лег; но вдруг к нему
Двух пленных козаки примчали.
Облокотяся, вождь седой,
Волнуем тайно мрачной думой,
Спросил, взглянув на них угрюмо:
«Что нового в стране родной?» —

«Я из Батурина недавно, —
Один из пленных отвечал; —
Народ Петра благословлял
И, радуясь победе славной,
На стогнах шумно пировал.
Тебя ж, Мазепа, как Иуду,
Клянут украинцы повсюду;
Дворец твой, взятый на копье,
Был предан нам на расхищенье,
И имя славное твое

Теперь — и брань и поношенье!»

В ответ, склонив на грудь главу,
Мазепа горько улыбнулся;
Прилег, безмолвный, на траву
И в плащ широкий завернулся.
Мы все с участием живым,
За гетмана пылая местью,
Стояли молча перед ним,
Поражены ужасной вестью.

Он приковал к себе сердца:
Мы в нем главу народа чтили,
Мы обожали в нем отца,
Мы в нем отечество любили.
Не знаю я, хотел ли он
Спасти от бед народ Украйны,
Иль в ней себе воздвигнуть трон, —
Мне гетман не открыл сей тайны.
Ко нраву хитрого вождя
Успел я в десять лет привыкнуть;
Но никогда не в силах я
Был замыслов его проникнуть.
Он скрытен был от юных дней,
И, странник, повторю: не знаю,
Что в глубине души своей
Готовил он родному краю.

Но знаю то, что, затая
Любовь, родство и глас природы,
Его сразил бы первый я,
Когда б он стал врагом свободы.

С рассветом дня мы снова в путь
Помчались по степи унылой.
Как тяжко волновалась грудь,
Как сердце юное заныло,
Когда рубеж страны родной
Узрели мы перед собой!

В волненьи чувств, тоской томимый,
Я как ребенок зарыдал
И взявши горсть земли родимой,
К кресту с молитвой привязал.
«Быть может, — думал я, рыдая, —
Украйны мне уж не видать!
Хоть ты, земля родного края,
Меня в чужбине утешая,
От грусти будешь врачевать,
Отчизну мне напоминая...»
Увы! предчувствие сбылось:
Судьбы веленьем самовластной
С тех пор' на родине прекрасной
Мне побывать не довелось...

В стране глухой, в стране безводной,
Где только изредка ковыль
По степи стелется бесплодной,
Мы мчались, поднимая пыль.
Коней мы вовсе изнурили,
Страдал увенчанный беглец, *
И с горстью шведов наконец
В Бендеры к туркам мы вступили.
Тут в страшный нёдуг гетман впал:
Он непрестанно трепетал

• Карл XII.
И, взгляд кругом бросая быстрый, Меня и Орлика он звал И, задыхаясь, уверял, Что Кочубея видит с Искрой.	Но с сим в страдальце замер глас Он вновь упал, главой поникнул, В меня недвижный взор вперил, И вздох последний испустил...  Без слез, без чувств, как мрамор хладный
«Вот, вот они!.. При них палач! — Он говорил, дрожа от страху: — Вот их взвели уже на плаху, Кругом стенания и плач...	Перед умершим я стоял, Я ум и память потерял, Убитый грустью безотрадной...
Готов уж исполнитель муки: Вот засучил он рукава, Вот взял уже секиру в руки... Вот покатилась голова...  И вот другая!.. Все трепещут!  Смотри, как страшно очи блещут!..»	День грустных похорон настал: Сам Карл, и мрачный и унылый, Вождя Украйны до могилы С дружиной шведов провожал. Казак и швед равно рыдали; Я шел, как тень, в кругу друзей. О странник! Все предузнавали,
То в ужасе порой с одра	Что мы с Мазепой погребали
Бросался он в мои объятья: «Я вижу грозного Петра! Я слышу страшные проклятья! Смотри: блестит свечами храм, С кадильниц вьется фимиам... Митрополит, грозящий взором, Так возглашает с громким хором: «Мазепа проклят в род и род:'	Надежду родины своей.  Увы! последний долг герою Чрез силу я отдать успел.  В тот самый день внезапно мною Недуг жестокий овладел.  Я был уж на краю могилы: Но жизнь во мне зажглась опять, Мои возобновились силы,
Он погубить хотел народ!»	И снова начал я страдать.
То, трепеща и цепенея, * Он часто зрел в глухую ночь Жену страдальца Кочубея И обольщенную их дочь. В страданьях сих изнемогая, Молитву громко он читал, То горько плакал и рыдал, То, дикий взгляд на всех бросая, Он, как безумный, хохотал. То, в память приходя порою, Он очи, полные тоскою, На нас уныло устремлял.	Бендеры мне противны стали, Я их покинул и летел От земляков в чужой предел, Рассеять мрак своей печали. Но, ах, напрасно! Рок за мной С неотразимою бедой, Как дух враждующий, стремился: Я схвачен был толпой врагов — И в вечной ссылке очутился Среди пустынных сих лесов...  Уж много лет прошло в изгнанье.
В девятый день приметно стало Мазепе пбд вечер трудней; Изнеможенный и усталый, Дышал он реже и слабей; Томим болезнию своей, Хотел*он скрыть, казалось, муку... К нему я бросился, взял руку; Увы! она уже была И холодна и тяжела!  Глаза остановись смотрели, Пот проступал, он отходил... Но вдруг, собрав остаток сил, Он приподнялся на постели	В глухой и дикой стороне Спасение и упованье Была святая вера мне.  Я привыкал к несчастной доле; Лишь об У крайне и родных, Украдкой от врагов моих, Грустил я часто поневоле. Что сталось с родиной моей? Кого в Петре — врага иль друга Она нашла в беде своей? Где слезы льет моя подруга? Увижу ль я своих друзей? Так я души покой минутный
И, бросив пылкий взгляд на нас: «О Петр! О родина!» — воскликнул.	В своем изгнаньи возмущал И от тоски и думы смутной,
Покинув город бесприютный,
В леса и дебри убегал.

В моей тоске, в моем несчастье,
Мне был отраден шум лесов,
Отрадно было мне ненастье —
И бури вой, и плеск валов.
Во время бури заглушала
Борьба стихий борьбу души;
Она мне силы возвращала,
И на мгновение, в глуши,
Душа страдать переставала.

Раз у якутской юрты я
Стоял под сбсной одинокой;
Буран шумел вокруг меня
И свирепел мороз жестокой:
Передо мной скалы и лес
Грядой тянулися безбрежной;
Вдали, как море, с степью снежной
Сливался темный свод небес.
От юрты вдаль тальник кудрявый
Под снегом стлался, между гор
В боку был виден черный бор
И берег Лены величавой.

Вдруг вижу: женщина идет,
Дахой убогою прикрыта,
И связку дров едва несет,
Работой и тоской убита.

Я к ней, и что же?.. Узнаю
В несчастной сей, в мороз и вьюгу,
Козачку юную мою,
Мою прекрасную подругу!..

Узнав об участи моей,
Она из родины своей
Пошла искать меня в изгнанье.
О странник! Тяжко было ей
Не разделять со мной страданье.
Встречала много на пути
Она страдальцев знаменитых,
Но не могла меня найти:
Увы! я здесь в числе забытых.
Закон велит молчать, кто я,
Начальник сам того не знает.
Об том и спрашивать меня
Никто в Якутске не дерзает.

И добрая моя жена,
Судьбой гонимая жестокой,
Была блуждать осуждена,
Тая тоску в душе высокой.

Ах, говорить ли, странник мой.
Тебе об радости печальной
При встрече с доброю женой

В стране глухой, в стране сей дальной?
Я ожил с нею; но детей
Я не нашел уже при ней.

Отца и матери страданья
Им не судил узнать творец;
Они, не зрев страны изгнанья,
Вкусили радостный конец.

С моей подругой возвратилось
Душе спокойствие опять;

Мне будто легче становилось;
Я начал реже тосковать.

Но, ах! не долго счастье длилось;
Оно, как сон, исчезло вдруг.
Давно закравшийся недуг
В младую грудь подруги милой
С весной приметно стал сближать
Ее с безвременной могилой.
Тут мне сулил творец узнать
Всю доброту души прекрасной
Моей страдалицы несчастной.
Болезнию изнурена,
С какой заботою она
Свои страданья скрыть старалась;

Она шутила, улыбалась,
О прежних говорила днях,
О падшем дяде, о детйх.
К ней жизнь, казалось, возвращалась
С порывом пылких чувств ея;
Но часто, тайно от меня,
Она слезами обливалась.

Ей жизнь и силы возвратить
Я небеса молил напрасно;
Судьбы ничем не отвратить.
Настал для сердца час ужасный!
«Мой друг! — сказала мне она. —
Я умираю, будь покоен;

Нам здесь печаль была дана;

Но, друг, есть лучшая страна:
Ты по душе ее достоин.
О! так, мы свидимся опять!
Там ждет награда за страданья,
Там нет ни казней, ни изгнанья.
Там нас не будут разлучать».
Она умолкла. Вдруг приметно
Стал угасать огонь очей.

И, наконец, вздохнув сильней,
Она, с улыбкою приветной.
Увяла в цвете юных лет,
Безвременно, в Сибири хладной,
Как на иссохшем стебле цвет
В теплице душной, безотрадной.

Могильный, грустный холм ея
Близ юрты сей насыпал я.
С закатом солнца я, порою,
На нем в безмолвии сижу
И чудотворною мечтою
Лета протекшие бужу.

Всё воскресает предо мною:
Друзья, Мазепа и война,
И с чистою своей душою
Невозвратимая жена.

О, странник! Память о подруге
Страдальцу бодрость в душу льет;
Он равнодушней смерти ждет
И плачет сладостно о друге.

Как часто вспоминаю я
Над хладною ее могилой
И свойства добрые ея,
И пылкий ум, и образ милый!
С какою страстию она,
Высоких помыслов полна,
Свое отечество любила.
С какою живостью об нем,
В своем изгнаньи роковом,
Она со мною говорила!
Неутолимая печаль
Ее, тягча, снедала тайно:
Ее тоски не зрел москаль;
Она ни разу и случайно
Врага страны своей родной
Порадовать не захотела
Ни тихим вздохом, ни слезой.
Она могла, она умела
Гражданкой и супругой быть,
И жар к добру души прекрасной,
В укор судьбине самовластной,
В самом страданьи сохранить.

*

С утратой сей, от бед усталый,
С душой для счастия увялой,
Я веру в счастье потерял;

Я много горя испытал,
Но, тяжкой жизнью недовольный,
Как трус презренный, не искал
Спасенья в смерти самовольной.
Не раз встречал я смерть в боях:
Она кругом меня ходила
И груды трупов громоздила
В родных украинских степях.
Но никогда, ей в очи глядя,
Не содрогнулся я душой;
Не забывал, стремяся в бой,
Что мне Мазепа друг и дядя.
Чтить Брута с детства я привык:

Защитник Рима благородный,
Душою истинно свободный,
Делами истинно велик.
Но он достоин укоризны;
Сограждан сам он погубил:
Он торжество врагов отчизны1
Самоубийством утвердил. —
Ты видишь сам, как я страдаю,
Как жизнь в изгнаньи тяжела;
Мне б смерть отрадою была:
Но жизнь и смерть я презираю...
Мне надо жить; еще во мне
Горит любовь к родной стране, —
Еще, быть может, друг народа
Спасет несчастных земляков,
И, достояние отцов,
Воскреснет прежняя свобода!..»

Тут Войнаровский замолчал;
В лице исчезнул мрак печали,
Глаза слезами засверкали,
И он молиться тихо стал.
Гость просвещенный угадал,
Об чем страдалец сей молился;
Он сам невольно прослезился
И несчастливцу руку дал,
В душе с тоской и грустью сильной
В знак дружбы верной, домогильной.

Дни уходили с быстротой,
Зима обратно налетела
И хладною рукой одела
Природу в саван снеговой.
В пустыне странник просвещенный
Страдальца часто навещал,
Тоску и грусть с ним разделял
И об Украйне незабвенной,
Как сын Украйны, он мечтал.

Однажды он в уединенье
С отрадной вестью о прощенье
К страдальцу-другу поспешал.
Мороз трещал. Глухой тропою
Олень пернатою стрелою
Его на быстрой нарте мчал.
Уже он ловит жадным взором
Сквозь ветви древ, в глуши лесной,
Кров одинокий и простой
С полуразрушенным забором.

«С каким восторгом сладким я
Скажу: окончены страданья!
Мой друг, покинь страну изгнанья!
Лети в родимые края!

Там ждут тебя, в стране прекрасной,
Благословенье земляков,
И круг друзей с душою ясной,
И мирный дом твоих отцов!»
Так добрый Миллер предавался
Дорогой сладостным мечтам.
Но вот он к низким воротам
Пустынной хижины примчался
Никто встречать его нейдет.
Он входит в двери. Луч приветный
Сквозь занесенный снегом лед
Украдкой свет угрюмый льет:
Всё пусто в юрте безответной;
Лишь мрак и холод в ней живет.
«Всё в запустеньи! — мыслит
странник. —

Куда ж сокрылся ты, изгнанник?»
И думой мрачной отягчен,
Тревожим тайною тоскою,
Идет на холм могильный он —
И что же видит пред собою?
Под наклонившимся крестом,
С опущенным на грудь челом,
Как грустный памятник могилы,
Изгнанник мрачный и унылый
Сидит на хблме гробовом
В оцепененья роковом:

В глазах недвижных хлад кончины,
Как мрамор, лбснится чело,
И от соседственной долины
Уж мертвеца до половины
Пушистым снегом занесло.
1823—1825

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
«ВОЙНАРОВСКОГО»

1.	Юрта — жилище диких сибирских обывателей.

бывают бревенчатые, берестяные, иногда войлочные и
кожаные.

2.	Ясак — подать мехами, собираемая с сибирских
народов.

3.	Варнак — преступник, публично наказанный и
заклейменный.

4.	Байкал — Святое море или озеро, справедливее
Ангарский провал, лежит в Иркутской губернии между
51е и 58° северной широты и между 121е и 127° восточ-
ной долготы, считая от острова Ферро. Непостоянные
ветры, беспрерывные жестокие бури и непроницаемые
туманы, особенно в ноябре и декабре месяце бывающие
на сем озере, были причиною многих бедствий. Часто
во время хорошей погоды ветр неожиданно и мгновенно

переменяется, начинается буря, и до того спокойные
воды Байкала подымаются горами, чернеют, пенятся,
ревут, и веб представляет ужасное и вместе величе-
ственное зрелище.

5.	В стране той хладной и дубравной'

В то время жил наш Миллер славный.

Миллер. — Российский историограф Гергард Фри-
дрих Миллер родился 7 октября 1705 года в Вестфалии.
Первое воспитание получил он под надзором отца своего,
который был ректором Герфордской гимназии. Тогда
еще открывалась в юноше склонность к истории. Он
любил по вечерам в семейственном кругу рассказывать
братьям и сестрам слышанное того утра о греках и
римлянах, с жадностью читал жизни великих мужей
древности, и когда Петр I проезжал в 1717 году чрез
Герфорд, двенадцатилетний Миллер ушел тайным об-
разом босой из отцовского дома, чтобы иметь случай
посмотреть на Великого. На 17-м году возраста Миллер
отправился в Лейпцигский университет, где довершил
свое воспитание под руководством Готшеда, в свое
время ученейшего мужа в Германии.

Между тем Петр, окончив войну с Швециею, за-
нялся исключительно водворением просвещения в своем
отечестве. Зная, что прежде заведения училищ нужно
было образовать учителей, он учредил Академию; и,
чтоб достигнуть своей цели, дал ей направление, соот-
ветственное своим видам. Всеевропейские заведения сего
рода состоят из ученых людей, которые сочинениями
своими обязаны способствовать успеху наук в искусств.
С.-Петербургская Академия, сверх сей обязанности,
имела другую: образование молодых россиян, которые
в свою очередь должны были сообщать приобретенные
познания своим соотечественникам. Она была светилом,
которого благотворные лучи должны были распростра-
няться во все концы России. Президенту ее Блюментрос-
ту поручено было вызвать для сего из Германии ученых,
и по его-то приглашению Миллер прибыл в Россию.

Петра I не стало, но намерения его исполнялись;
Академия открыла свои заседания 16 декабря 1725 года,
и Миллер начал свое поприще в России преподава-
нием латинского языка, географии и истории в верхнем
классе академической гимназии. Познания его, рачи-
тельность в исполнении возложенной на него обязан-

ности и точное исполнение порученной ему секретар-
ской должности, во время которой он издал три части
Комментариев, заслужили ему всеобщее уважение. В по-
ловине 1730 года Миллер производен был в профессоры
истории и назначен действительным членом Академии.

Скорое ого возвышение поселило зависть в людях,
которые хотя уступали ему в познаниях, по полагали,
что имеют равные с ним права на почести. Чтоб уда-
литься от неприятностей, Миллер, под предлогом до-
машних обстоятельств, поехал в чужие края и во время
сего путешествия имел случай оказать услугу Академии,
приобретши для нее нового члена, ученого ориенталиста
Кера, который положил основание нынешнему Азият-
скому минц-кабинету при Петербургской Академии

Новое важное поручение ожидало Миллера по
возвращении его в Россию. В это время Петербургская
Академия наук предприняла достойный ее труд. Сна-
ряжена была экспедиция для приведения в известность
земель, составляющих северную часть Азии. Профес-
сор Делиль-де-ла-Крокер отправлен был для астроно-
мических наблюдений; Гмелин должен был заняться

описанием всего, что касалось до естественных наук,
а Миллеру поручено было обратить внимание на гео-
графию, древности и историю пародов, населяющих
Сибирь. Путешествие сие, начатое в феврале 1733 года,
продолжалось 10 лет. Не будем следовать за ученым
исследователем во время его пути, наблюдать с ним
вместе обычаи черемисов и вотяков и простые нравы
тслеутов, тунгузов и якутов. Довольно, если скажем,
что он вел подробный журнал всего пути, сам загото-
влял карты оному, с точным означением местности
каждой страны, составлял исторические и географиче-
ские описания городов, через которые проезжал, раз-
бирал архивы оных и тщательно выписывал всё, что
находил в них для русской истории, срисовывал везде

древности, какие ему попадались, и кроме того привез
кучу замечаний о нравах, языке и вере народов, кото-
рых посещал. Сие множество трудов и суровый климат
Сибири расстроили его здоровье. Он не мог ехать да-
лее Якутска и больной возвратился в Петербург в
1743 году. Здесь к физическим болезням присоединились
нравственные. В отсутствие Миллера сделан был пре-
зидентом Академии Шумахер, человек познаний огра-
ниченных, не прощавший Миллеру его достоинств.

Посредственность ненавидит ис

Шу-

махер, с завистью смотревший на возвышение Миллера,
еще более вознегодовал на него, когда сей возвратился
из Сибири, предшествуемый славою, что кончил столь
важное для наук поручение. Миллер за десятилетние

труды свои получил вместо награды одни неприятности.
Он не оспоривал у других прав ползать перед сильными.

не искал посторонними путями и непозволепными сред-
ствами того, чего имел право требовать, не унижал

гих неприятелей. Тауберт, Теплов и даже великий наш
Ломоносов, ни в чем не терпевший соперников, были
врагами Миллера. На полезные труды его не обращали
внимания и даже, поверит ли этому потомство, диссер-
тацию о начале русского народа, которую он напечатал
на латинском и русском языках и готовился читать
в публичном собрании Академии 5 сентября 1743 г..

любовию к общей пользе, был неусыпен в трудах своих.
Казалось, что деятельность его возрастала с препят-
ствиями, какие он встречал на каждом шагу. За рабо-
тою ученый муж находил утешение от несправедливости
людей, которых отзывы не доходили до его кабинета.
По званию российского историографа в 1747г. занимался



и разными исследованиями

по части российской истории и географии, составлял
родословные таблицы российских великих князей,
исправлял должность конференц-секретаря при Ака-
демии и был самым деятельным сотрудником в издании
«Ежемесячных сочинений» с 1757 по 1764 год.

Со вступлением императрицы Екатерины занялась
в России новая заря на горизонте наук. Заслуги Милле-
ра были наконец уважены. По просьбе Ив. Ив. Бецкого,
назначен он был в 1763 году директором Московского
воспитательного дома, а в 1766, по представлению
графе Никиты Ивановича Панина и князя Александра
Михайловича Голицына, определен в начальники Мо-
сковского архива иностранных дел. Никто лучше
Миллера не мог исполнять обязанностей, сопряженных
с сим местом. Он радовался, как дитя, когда получил
оное, и по целым суткам проводил в сем хранилище оте-
чественных хартий, занимаясь приготовлением мате-
риалов для российской истории и объяснением встре-
чающихся в оной темных мест. Государыня, быв еще
великою княжною, знала Миллера и во время пребы-
вания его в Москве часто призывала его к себе для со-
ветов. Миллер был избран Академиею в 1767 году депу-
татом в Комиссию законов, находившуюся в Москве,
и здесь предлагал различные планы для водворения
наук и распространения просвещения в России. Когда

от императрицы позволение остаться в Москве и кроме

рыни, разбором архивов Разрядного и Сибирского
приказа. Он работал с утра до ночи и жалел только.

силы для исполнения ожиданий монархини и сооте-
:гвенников. В 1775 году Академия поручила ему на-
сать ее историю от самого ее основания. В том году
аздновали 50-летнее ее существование. Миллер,

основании, был свидетелем и участником в том, что
в ней происходило во все время ее заседаний, и потому
лучше всякого другого мог исполнить сие назначение.

Окончив сию работу, он

«у извле-

чениями из архивских бумаг и приготовлениями мате-
риалов для русской истории. Необъятный труд сей
занимал последние годы его жизни. Иногда для попра-
вления своего здоровья отвлекал он себя поездками
в города, лежащие поблизости Москвы; но и тут, чтоб
употребить время с пользою, составлял историческое
и географическое описание оных. Миллер скончался
в 1783 году, имея 79 лет от роду.
Заслуги Миллера по нашей истории более или ме-
нее известны всякому образованному россиянину. Из-
лишне было бы исчислять его сочинения. Здесь приба-
вим только, что нравственные его качества не уступали
его познаниям. Миллер знал, что человек, готовящийся
к исправлению других, должен сам собою подавать
пример, что в писателе добродетельная жизнь есть
лучшее предисловие к его сочинениям. Избрав Россию
своим отечеством, он любил ее, как родной ее сын,

всегда предпочитал ее пользу частным выгодам, никогда
не жаловался на оказанные ему несправедливости и
везде, где мог, старался быть ей полезным. Никогда
не унижал он достоинства своего лестью, искательством;
никогда не старался выставлять себя: скромность,
отличительная черта истинного таланта, и даже неко-
торая застенчивость составляли главные черты его
характера. Многие особы, занимавшие после важней-
шие места при дворе Екатерины, обязаны ему своим
воспитанием. Он охотно помогал советами молодым

людям из россиян или иностранным писателям, желав-
шим иметь сведения по части российской истории. В

домашнем быту он служил образцом семейственного сча-
стия, был лучшим супругом, лучшим отцом семейства.

Он имел многих врагов, которые, завидуя его славе,

старались очернить его в глазах современников, но спра-
ведливость восторжествовала; обвинения их, внушен-
ные корыстолюбием, были опровергнуты, и Миллер в

конце жизни своей имел утешение видеть, что истинное
достоинство найдет всегда защитников и почитателей.

6.	Даха — шуба вверх шерстью, из шкуры дикой

7.	Чебак — большая теплая шапка с ушами.

8.	Заимка — вне города место, занятое под част-
ный дом или крестьянский двор, с огородом и с другими

1я дача или мало-

принадлежностями;
российский хутор.

9.	Пальма — так называются в Сибири длинные,
широкие н толстые ножи, укрепленные наиболее в бере-
зовых, для крепости прокопченных ратовищах, обши-
тых снаружи кожею. С ними якуты, юкагиры и другие
северные народы ходят на лосей, медведей, волков и

10.	Жирник — ночник с каким-нибудь маслом или
жиром, засвечаемый на ночь.

11.	Хвостовский (Хвостов—местечко в Киевской
губернии, Васильковского уезда) полковник Симеон
Палей, отважный предводитель заднепровских наезд-
ников, родился в Борзне и стал славен подвигами около
1690 года. Под рукою гетмана своего Самуся, он как
владетельный князь брал дань с земель по Днестр и
Случ, запирал Россию и Польшу от татар, нередко
вторгался в орды Буджацкую и Белгородскую и захва-
тил однажды в плеп самого салтана. Получал от первых
награды, брал от других добычи и выкупы. Очаков
не раз видал его истребительный пламень вокруг стен

своих. Восстав на поляков за их неправды, он попал
в плен, но вырвался из крепкой тюрьмы Магдебургской
и сторицею заплатил им за свою неволю, разбив поля-
ков под Хвостовым, под Бердичовом и покорившись
России. В 1694 году, с Мокиевским набежав на турок
под Очаковом, не вкладывая сабли в ножны, с черни-
говским полковником Лизогубом вторгся в орду Буд-
жацкую. Добыча и победа увенчали оба предприятия.
Удалые промыслы его над поляками перемежались
только тогда, когда он громил татар. Он брал ишалил
польские города и, опустошив край Волыни, овладел
Трояновкою. Между тем коварный Мазепа, завистливый
к славе, жадный к богатству, недоверчивый к силе
Самуся и Палея, своих соперников, старался очернить
их в глазах Петра Великого. С наветами представил
и доказательства: жалобы Августа, письма Потоцкого
и Яблоновского, которые писали что «Палей вьет себе
разбойничьи гнезды в крепостях Ржочи-Посполитой
и кормится хлебом, которого не сеял». Мазепа тайно
действовал против Самуся и Палея, а они явно воевали
Польшу. Первый занял Богуслав, Корсунь, Бердичев;
второй взял Немиров и Белую Церковь; перерезали

там шляхтичей и жидов, и



подняли на поляков, обещая им права и вечную свободу.
Мазепа жаловался на ослушанье, Август просил удовле-
творения. Петр повелевал оставить в покое своего союз-
ника; ио ожесточенные полководцы делали свое, ничему
не внимая. Наконец решился Мазепа известь Палея,
как бы то ни было. Окруженный всем своим войском,
выступившим тогда на помощь Августу против шведов,
сильный собственною властью и милостию царскою,
он не смел, однакож, захватить Палея силою; позвал
к себе в гости в Бердичев и за дружескою чашею зако-
вал доверчивого героя в цепи, как это видно из следую-
щих стихов одной песни:

Ой пье Палий, ой пье Семен, да головоньку
клонит,

А Мазепин чура * Палию Семену кайданы
готовит.

Вслед за сим он отослал его в Батурин, извещая
Головкина, что Палей оказался явным изменником госу-
дарю и передался Карлу XII, в надежде через посред-
ство Любомирских получить гетманство в Малороссии.
В следующем году он был отправлен в Москву, а оттоле,
по указу государеву, сослан в Енисейск, где целые пять
лет томился вдалеке от родины и родных, снедаем то-
скою бездействия и неволи. Измена Мазепы открыла
глаза Петру, и он посреди забот военных вспомнил об
оклеветанном Палее и возвратил ему имущество, чин
и свободу. Но как земная власть могла возвратить ему
здоровье! Однакож последние дни Палеевой жизни были
отрадны для сердца старого воина. Он приехал к войску
в день Полтавской битвы, сел на коня и, поддерживав-

Чура — слуга.
украинцев ви-

не иодцадим-

слово, имеет сле-

ее требования, как
Сын сего неустран
бе старшин Белоце]
12. Ватага —

не шюлве исполнял
юбуэдашюй свободы,
по неотступной прось-

в дело, и хотя сабля

дующие значения: толпа, шайка, стадо, стая; ватага

разбитак —

разбойников (Когляревский).

13. Гайдамак — иногда удалец, иногда разбойник;

слово сие,
языка и в

его корня, взято с татарского
смысле значит бродяга или бег-

14. Толокно — мука из пересушенного овса. Из-

вестно, что в дальних своих походах, как ныне в чу-
макованьи, то есть поездках за рыбою и солью, малорос-
сияне запасались всегда небольшим количеством то-
локна или гречневых круп для кашицы, которую назы-
вают они кулиш. Умеренность есть одна из похвальных
добродетелей сих простодушных сынов природы. Идучи
обозом, они останавливаются в поле, разводят огонь и
всем кошем, то есть артелью, садятся за кашицу, кото-
рую варит для них так называемый кашевар. Кто едет
в осеннюю ночь по степным полям Полтавской, Екате-
ринославской, Херсонской и Таврической губерний,
тому часто случается видеть несколько таких огней,

мелькающих как звездочки в разных расстояниях на
гладкой необозримой равнине.

15.	Хутор—небольшая деревушка, часто один
дом, стоящий среди поля или в лесу, в стороне от жилых
мест. Обыкновенно почти таковые хутора строятся при

яругах, лесистых оврагах или под прикрытием чапыж-
ника (дробнолеска).

16.	Курень — хижина или землянка, в каковых и
поныне еще живут многие черноморские козаки. Не-
сколько таковых куреней состоит под ведением курен-
ного, или старшины, назначаемого от' начальства.

17.	Курганы — высокие земляные насыпи, види-
мые и ныне во многих местах Малороссии и Украины.
Курганы сии служили иногда общими могилами на ме-
стах столь частых сшибок, бывавших у малороссиян

с всегдашними их

и во время оттор-

курганов много можно видеть по древним граница»!
Малороссии и Украины с ордою Крымскою, особливо
в губерниях Слободско-Украинской и Полтавской.

(«> КИЕВ

Едва возникнувший из праха,
С полуразвенчанным челом,
Добычей дерзостного ляха
Дряхлеет Киев над Днепром.

Как всё изменчиво, непрочно!
Когда-то роскошью восточной
В стране богатой он сиял;
Смотрелся в Днепр с брегов высоких
И красотой из стран далеких
Пришельцев чуждых привлекал.
На шумных торжищах звенели
Царьградским золотом купцы,
В садах по улицам блестели
Великолепные дворцы.

Среди хазар и печенегов
Дружиной витязей храним,
Он посмевался, невредим,
Грозе их буйственных набегов.
Народам диво и краса:
Воздвигнуты рукою дерзкой,
Легко взносились в небеса
Главы обители Печерской,
Как души иноков святых
В своих молитвах неземных.
Но уж давно, давно не видно
Богатств и славы прежних дней, —
Всё Русь утратила постыдно
Междоусобием князей:
Дворцы, сребро, врата златые,
Толпы граждан, толпй детей —
Всё стало жертвою Батыя;

Но Гедимин нанес удар:
Прошло владычество татар!
На миг раздался глас свободы,
На миг воскреснули народы...
Но Киев на степи глухой,
Дивить уж боле неспособный,
Под властью ляха роковой,
Стоит, как памятник надгробный
Над угнетенною страной!

<3>

Но Наливайко всех сильней
Томится думою и страждет;
Его душа чего-то жаждет,
Он что-то на сердце таит;
Родных, друзей, семьи бежит,
Один в степи пустынной бродит
Нередко он по целым дням:
Ему отрадно, сладко там,
Он грусть душевную отводит
В беседе там с самим собой,
И из глуши в Чигирин свой
Назад спокойнее приходит.

(8> ВЕСПА

Блестит весна; ее дыханьем,
Как бы волшебным врачеваньем,
Край утесненный оживлен;

Всё отрясает зимний сон;
Пестреет степь, цветет долина,
Оделся лес, стада бегут.
Тяжелый плуг поселянина
Волы послушные влекут;
Кружится жаворонок звонкий,
Лазурней тихий небосклон,
И воздух чистый, воздух тонкий
Благоуханьем напоен.

Все веселятся* все ликуют.
Весне цветущей каждый рад;
Поляк, еврей и униат
Беспечно, буйственно пируют.
Все радостью оживлены;
Одни украинцы тоскуют
И им не в праздник пир весны.
Что за веселье без свободы,
Что за весна — весна рабов;
Им чужды все красы природы,
В душах их вечный мрак гробов.
Печали облако не сходит
С их истомленного лица;

На души их, на их сердца
Всё новую тоску наводит.
Лазурь небес, цветы полей
Для угнетенных не отрадны,
Рабы и сумрачны и хладны.
Питая грусть в душе своей,
Глядят уныло на детей,
Все радости для них противны,
И песни дев их заунывны,
Как заунывен звук цепей.

(4>

Забыв вражду великодушно,
Движенью тайному послушный,
Быть может, я еще могу
Дать руку личному врагу;
Но вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья —
Не в силах я; один лишь раб
Так может быть и подл и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков?..

Нет, нет! Мой жребий: ненавидеть
Равно тиранов и рабов.

<в> СМЕРТЬ
ЧИГИРИНСКОГО СТАРОСТЫ

С пищалью меткой и копьем,
С булатом острым и нагайкой,
На аргамаке вороном
По степи мчится Наливайко.
Как вихорь бурный конь летит.
По ветру хвост и грива вьется,
Густая пыль из-под копыт.
Как облако, вослед несется...
Летит... привстал на стременах,
В туман далекий взоры топит,
Узрел — и с яростью в очах
Коня и нудит и торопит...

Как точка, перед ним вдали
Чернеет что-то в дымном поле;
Вот отделилась от земли,
Вот с каждым мигом боле, боло,
И, наконец, на вышине,
Средь мглы седой, в степи пустынной
Вдруг показался на коне
Красивый всадник с пикой длинной.

Козак коня быстрей погнал;

В его очах веселье злое...

И вот — почти уж доскакал...
Копье направил роковое,
Настиг, ударил — всадник пал,
За стремя зацепись ногою,
И конь испуганный помчал
Младого ляха под собою.

Летит, как ястреб, витязь вслед;
Коня измученного колет
Или в ребро, или в хребет
И в дальний бег его неволит.
Напрасно ногу бедный лях
Освободить из стремя рвется —
Летит, глотая черный прах,
И след кровавый остается...

<в>

«Ты друг давно мне, Лобода,
Давно твои я чувства знаю,
Твою любовь к родному краю
Я уважал, я чтил всегда;
Ты ненавидишь, как злодеев,
И дерзких ляхов и евреев;
Но ты отец, но ты супруг,
А уж давно пора, мой друг,
Быть не мужьями, а мужами.
Всех оковал какой-то страх,
Все пресмыкаются рабами
И дерзостно-надменный лях
Ругается над козаками». —

«Ты прав, мой друг, люблю родных;
Мне тяжко видеть их в неволе.
Всем жертвовать готов для них,
Но родину люблю я боле.

Нет, не одна к жене любовь
Мой ум быть осторожней учит,
Нередко дума сердце мучит:
Не тщетно ли прольется кровь?
Что, если снова неудача?

Вот я чего, мой друг, боюсь:
Тогда, тогда святая Русь
Навек страною будет плача».

<т>

Протяжный звон колоколов
В Печерской лавре раздавался;
С рассветом из своих домов
Народ к заутрени стекался.
Один, поодаль от других,
Шел Наливайко. Благовонье
К жилищу мертвецов святых
И непритворное смиренье
В очах яснели голубых.

Как чтитель ревностный закона,
К вратам ограды подойдя,
Крестом он осенил себя
И сделал три земных поклона.
Вот в церкви он. Идет служенье,
С кадильниц вьется фимиам.
Сребром и златом блещет храм,
И кротко-сладостное пенье
Возносит души к небесам.

В углу, от всех уединенно,
Колени преклоня смиренно,
Он стал. В богатых жемчугах
Пред ним Марии лик сияет;
Об угнетенных земляках
Он к ней молитвы воссылает;
Лицо горит, и, как алмаз,
Как драгоценный перл, из глаз
Слеза порою упадает.

Так для него прошло семь дней;
Часов молитв не пропуская,
Постился он. И вот Страстная.

<8> ИСПОВЕДЬ НАЛИВАЙКИ

«Не говори, отец святой,
Что это грех! Слова напрасны:
Пусть грех жестокий, грех ужасный.

Чтоб Малороссии родной,
Чтоб только русскому народу
Вновь возвратить его свободу —
Грехи татар, грехи жидов,
Отступничество униатов,
Все преступления сарматов
Я на душу принять готов.
Итак, уж не старайся боле
Меня страшить. Не убеждай!
Мне ад — Украйну зреть в неволе,
Ее свободной видеть — рай!..

Еще от самой колыбели

К свободе страсть зажглась во мне;
Мне мать и сестры песни пели
О незабвенной старине.

Тогда, объятый низким страхом,
Никто не рабствовал пред ляхом;
Никто дней жалких не влачил
Под игом тяжким и бесславным:
Козак-в союзе с ляхом был,
Как вольный с вольным, равный
с равным.
Но всё исчезло, как призрак.
Уже давно узнал козак
В своих союзниках тиранов.
Жид, униат, литвин, поляк, —
Как стаи кровожадных вранов,
Терзают беспощадно нас.
Давно закон в Варшаве дремлет,
Вотще народный слышен глас:
Ему никто, никто не внемлет.
К полякам ненависть с тех пор
Во мне кипит и кровь бунтует.
Угрюм, суров и дик мой взор,
Душа без вольности тоскует.
Одна мечта и ночь и день
Меня преследует, как тень;

Она мне не дает покоя
Ни в тишине степей родных,
Ни в таборе, ни в вихре боя,
Ни в час мольбы в церквах святых.
«Пора! — мне шепчет голос тайный: —
Пора губить врагов Украйны!»

Известно мне: погибель ждет
Того, кто перф!й восстает
На утеснителей народа, —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю...
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!»

Из глаз умчатся, то порой,
Дразня друг друга, едут тихо,
То вскачь опять, опять стрелой —
И вдоль полков несутся лихо.

Вослед за войском йдут вьюки.
Свирелей, труб, суремок звуки,
И гарк летящих удальцов,
И шум, и пенье Козаков —
Всё Наливайку веселило.
Всё добрым предвещаньем было.

«Смотри, —он Лободе сказал, —
Как изменилось всё. Давно ли
Козак в печали увядал,
Стонал и под ярмом неволи
В себе все чувства подавлял?
Возьмут свое права природы;
Бессмертна к родине любовь,
Раздастся глас святой свободы,
И раб проснется к жизни вновь».

<1О) МОЛИТВА НАЛИВАЙКИ

Ты зришь, о боже всемогущий!
Злодействам ляхов нет числа;
Как дуб на теме гор растущий,
Тиранов дерзость возросла.
Я не виновен, боже правый,
Когда здесь хлынет кровь рекой;
Войну воздвиг я не для славы,
Я поднял меч за край родной;
Ты лицемеров ненавидишь,
Ты грозно обличаешь их;
Ты с высоты небес святых
На дне морском песчинку видишь:
Ты проницаешь, мой творец,
В изгибы тайные сердец.

<0>

Веет, веет, повевает

Тихий ветр с днепровских вод,
Войско храбрых выступает
С шумной радостью в поход.

Полк за полком безбрежной степью
Иль тянутся лесистой цепью,
Или несутся на рысях.

По сторонам на скакунах
Гарцуют удальцы лихие;
То быстро, как орлы степные,

<Н>

Глухая ночь. Молчит река,
Луна сокрылась в облака.
И Чигирин и оба стана
Обвиты саваном тумана.

Вокруг костров шумят и пьют
Толпами буйные поляки;

Их души яростные ждут,
Как праздника, кровавой драки.
Одни врагов своих клянут,
Другие спорят, те поют.
Тот, богохульствуя, хохочет,
Тот хвалится лихим конем,
Тот саблю дедовскую точит
И дерзостно над козаком
Победу землякам пророчит.
В кунтуше пышном на ковре
Жолкевский спит в своем шатре.

<1Я> СОН ЖОЛКЕВСКОГО

Над ним летает чудный сон:
В Варшаве площадь видит он;
На ней костер стоит, чернея;
В средине столб; палач, бледнея,
Кого-то в саване влечет;

Вослед ему народ толпами
Из улиц медленно идет,
И головы свои несет,
Окровавленными руками
Подняв их страшно над плечами.

Вот неизвестный с палачом
К костру подходит без боязни;
Взошли... безмолвие кругом...
Вот хладный исполнитель казни
Его к столбу уж привязал,
Зажег костер, костер вспылал,
И над высокими домами
Понесся черный дым клубами.
Вдруг в небесах раздался глас:
Свершилось веб... на вас, на вас
Страдальца кровь и вопль проклятий.
Погиб, но он погиб за братий.

Народ ужасно застонал,
Кругом костра толпиться стал
И, головы бросая в пламень,
Назад в стенании бежал
И упадал на хладный камень.
Всё тихо... Только кровь шумит...
Во сне Жолкевский страшно стонет,
Трепещет, молится... вдруг зрит,
Что он в волнах кровавых тонет.
Душа невольно обмерла;

Сон отлетел; в шатре лишь мгла,
Но он, но он еще не знает,
Чтб в крупных каплях упадает —
Иль кровь, иль пот с его чела...

<15>

Меж тем, потопленный в туманах,
Козацкий табор на курганах
Спокойно дремлет вдоль реки;

Как звезды в небесах пустынных,
Кой-где чуть светят огоньки;

Вкруг них у коновязей длинных
Лежат рядами козаки.

Напрасно Тясмин быстры воды.
Шумя, в очеретах струит, -
Напрасно, вестник непогоды,
Ветр буйный по степи шумит:
Спят сладко ратники свободы,
Их сна ничто не возмутит...

1824—1825

ПАРТИЗАНЫ

<»>

В лесу дремучем, на поляне
Отряд наездников сидит,
Окрестность вся в седом тумане;
Кругом осенний ветр шумит,
На тусклый месяц набегают
Порой густые облака;

Надулась черная река,
И молнии вдали сверкают.

Плащи навешаны шатром

На пиках, вглубь земли вонзенных;
Биваки в сумраке ночном,
Вокруг костров воспламененных!
Средь них толпами фальцы:
Ахтырцы, бугцы и донцы.

Пируют всадники лихие,
Свершив отчаянный набег;

Заботы трудны боевые,
Но весел шумный их ночлег:
Живой беседой сокращают
Они друг другу час ночной;
Дела вождей страны родной
Воспоминаньем оживляют,
И лес угрюмый и густой
Веселым пеньем пробуждают.

<Я>

Песня партизанская

Вкушает враг беспечный сон;

Но мы не спим, мы надзираем —
И вдруг на стан со всех сторон,
Как снег внезапный, налетаем.
В одно мгновенье враг разбит.
Врасплох застигнут удальцами,
И вслед за ними страх летит
С неутомимыми донцами.

Свершив набег, мы в лес густой
С добычей вражеской уходим
И там, за чашей круговой,
Минуты отдыха проводим.

С зарей бросаем свой ночлег,

С зарей опять с врагами встреча,
На них нечаянный набег

Иль неожиданная сеча.

Так сонмы ратников простых
Досуг беспечный прово ждали...

1826

Стихотворения, приписываемые К. Ф. Рылееву

ПОСЛАНИЕ

К А. А. БЕСТУЖЕВУ

По чувствам братья мы с тобой,
Мы в искупленье верим оба,
И будем мы питать до гроба
Вражду к бичам страны родной.
Когда ж ударит грозный час
И встанут спящие народы —
Святое воинство свободы
В своих рядах увидит нас.
Любовью к истине святой
В тебе, я знаю, сердце бьется,

И, верно, отзыв в нем найдется
На неподкупный голос мой.
1824—1826

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за Отчизну.

1826

Агитационные песни, написанные К. Ф. Рылеевым
совместно с А. А. Бестужевым

Царь наш, немец прусский,
Носит мундир узкий.

Ай, да царь, ай, да царь,
Православный государь!

Царствует он где же?

Целый день в манеже.

Ай, да царь, ай, да царь,
Православный государь!

Прижимает локти,
Забирает в когти.

Ай, да царь, ай, да парь,
Православный государь!

Судьи все жандармы,
Школы все казармы.

Ай, да царь, ай, да царь,
Православный государь!

Князь Волконский баба —
Начальником штаба.

Ай, да царь, ай, да царь,
Православный государь!

1823

Ах, где те острова,
Где растет трынь-трава,
Братцы!
Где читают РисеПе,
И летят под постель
Святцы.

Где Бестужев-драгун

Не дает карачун
Смыслу.

Где наш князь-чудодей
Не бросает людей

В Вислу.

Где с зари до зари

Не играют цари
В фанты.

Где Булгарин Фаддей

Не боится когтей
Танты.

Где Магницкий молчит,
А Мордвинов кричит
Вольно.

Где не думает Греч,
Что его будут сечь
Больно.

Где Сперанский попов

Обдает, как клопов,
Варом.

Где Измайлов-чудак

Ходит в каждый кабак
Даром.

1824

Ты скажи, говори,
Как в России цари
Правят.

Ты скажи поскорей,
Как в России царей
Давят.

Как капралы Петра
Провожали с двора

Тихо.

А жена пред дворцом
Разъезжала верхом
Лихо.

Как курносый злодей
Воцарился по ней —

Горе!

Но господь, русский бог

Бедным людям помог
Вскоре.

1824

Ах, тошно мне

И в родной стороне;

Всё в неволе,
В тяжкой доле,'
Видно, век вековать?

Долго ль русский народ
Будет рухлядью господ,
И людями,
Как скотами.
Долго ль будут торговать?

Кто же нас кабалил,
Кто им барство присудил,
И над нами.
Бедняками,
Будто с плетью посадил?

По две шкуры с нас дерут:
Мы посеем, они жнут;

И свобода
У народа
Силой бар задушена.

А что силой отнято,
Силой выручим мы то.

И в приволье,
На раздолье,
Стариною заживем.

А теперь господа
Грабят нас без стыда,
И обманом
Их карманом
Стала наша мошна.

Баре с земским судом

И с приходским попом

Нас морочат
И волочат
По дорогам да судам.

А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде:
Без синюхи
Судьи глухи,
Без вины ты виноват.

Чтоб в палату дойти,
Прежде сторожу плати

За бумагу,
За отвагу,
Ты за всё, про всё давай!

Там же каждая душа
Покривится из гроша.

Заседатель,
Председатель
Заодно с секретарем.

Нас поборами царь
Иссушил, как сухарь;

То дороги,
То налоги
Разорили нас вконец.

А под царским орлом
Ядом потчуют с вином

И народу

Лишь за воду

Велят вчетверо платить.

Уж как худо на Руси,
Что и боже упаси!

Всех затеев
Аракчеев
И всему тому виной.

Он царя подстрекнет,
Царь указ подмахнет,
Ему шутка,
А нам жутко,
Тошно так, что ой, ой, ой.

А до бога высоко,
До царя далеко,
Да мы сами
Ведь с усами.
Так мотай себе на ус.

Уж как шел кузнец
Да из кузницы.

Слава!

Нес кузнец
Три ножа.

Слава!

Первый нож

На бояр, на вельмож.

Слава!

Второй нож

На попов, на святош.

Слава!

А молитву сотворя —

Третий нож на царя
Слава!

1824

Близ Фонтанки-реки
Собирались полки.

Слава!

Что ни свет, ни заря
Для потехи царя.

Слава!

Разве нет у вас штыков
На князьков-дураков?

Слава!

Разве нет у вас свинца
На тирана-подлеца?

Слава!

1824

1824
ВЛАДИМИР РАЕВСКИИ

ПЕСНЬ ВОИНОВ

ПЕРЕД СРАЖЕНИЕМ

Заутра грозный час отмщенья,
Заутра, други, станем в строй.
Не страшно битвы приближенье
Тому, кто дышит лишь войной!..
Сыны полуночи суровой,
Мы знаем смело смерть встречать,
Нам бури, вихрь и хлад знакомы.
Пускай с полсветом хищный тать
Нахлынул, злобой ополченный,
В пределы наши лавр стяжать;
Их сонмы буйные несчетны,
Но нам не нужно их считать.
Пусть старец-вождь прострет рукою
И скажет: «Там упорный враг/»
Развеем громы пред собою,
И исполин стоглавый — в прах!..

Сей новый Ксеркс стопою силы,
Как огнь всежгучий, к нам притбк
Узреть Батыевы могилы,
Сарматов плен и шведов рок,
Узреть поля опустошенны,
Прах мирных сел и городов,
И небо, заревом возженно,
И вкруг — изрытый ряд гробов,
А пред собой — перуны мести
И твердокаменную грудь

С хоругвью: «Смерть на поле чести,
Или свершим опасный труд».

Ужель страшиться нам могилы?
И лучше ль смерти плен отцов,
Ярмо и стыд отчизны милой
И власть надменных пришлецов?

Нет, нет, судьба нам меч вручила,
Чтобы покой отцов хранить.

Мила за родину могила,
Без родины поносно жить!

Пусть дети неги и порока
С увялой, рабскою душой
Трепещут гибельного рока,
Неразлучимого с войной,
И спят на ложе пресыщенья,
Когда их братья кровь лиют.
Постыдной доле их — презренье!
Во тьме дни слабых протекут!
А нам отчизны взор — награда
И милых пб сердцу привет.
Низвергнем сонмы супостата,
И с славой нам восплещет свет!..

Краса певцов, наш бард любимый —
Жуковский в струны возгремит,
И глас его непобедимых
Венком бессмертья отличит.
И юный росс, приникши слухом
К его цевнице золотой.
Геройским воспылает духом
И, как с гнезда орел младой,
Взлетит имать добычи бранной
Вослед испытанным вождям...
О други! близок час желанный
И близок грозный час врагам.
Певцы передадут потомству
Наш подвиг, славу, торжество.

Устроим гибель вероломству,
Дух мести — наше божество!

Но, други, луч блеснул денницы,
Туман редеет по полям,
И вестник утра, гром, сторицей
Зовет дружины к знаменам.
И старец-вождь перед полками,
И с ним вождей бесстрашных сонм
Грядут!., с победными громами,
И взором ищут стан врагов...

К мечам!.. Там ждет нас подвиг славы,
Пред нами смерть, и огнь, и гром,
За нами горы тел кровавых,
И враг с растерзанным челом
В плену ждет низкого спасенья!..
Труба, сопутник наш, гремит!..
Друзья!., в пылу огней сраженья
Обет наш: пасть иль победить!

1812—1813

МОЕ ПРОСТИ ДРУЗЬЯМ

К[исловскому] и П/риклонскому]

Друзья! налейте кубки:
Ударим край о край
И в скорбный час разлуки
Запьем свое «прощай!..»
Не глас иноплеменных,
Не пушек близкий гром,
Не клик врагов надменных
С увенчанным челом,
Но нежный глас природы,
Восторги и любовь
Под верный дружбы кров
В объятия свободы
От вас меня зовут.

О други, между вами
И мой тернистый путь
Усеян был цветами.
Довольно ясных дней
Близ вас я видел, други!
Клянусь во дни разлуки
Вас часто вспоминать,
В мечтах одушевлять
Час дружеской беседы,
Где острых слов победы
Вы знали замечать
И в шутках повторять!..
Где царства и народы
В кругу прямой свободы,
За чашей пуншевбй,
При дыме трубок, сидя,
Пристрастья ненавидя,
Судили пред собой!
Где тайной скорби силу
И близкую могилу
Я с вами забывал,
И радостью счастливой
В час думы молчаливой
Мой дух воспламенял!
Где злобу и пороки
Бесчувственных людей,

Тщету заслуг, честей,
И скрытые дороги
Искателей, льстецов,
И страстное сужденье,
И к истине презренье
Смешных лжемудрецов,
Где суд невежд пристрастный
Дает невеждам путь
Ко славе безопасный,
Где знания безгласны,
Где ум, талант гнетут, —
Мы видели — учились...
И к почестям стремились
Неробкою стезей!..

Исчезни, пламень мой,
Когда я вас забуду,
Свободные друзья!
Вот вам рука моя,
Что свято помнить буду
Союз сердец святой.
Скорее луч денницы
В предвестии гробницы
Угаснет надо мной!

Друзья, налейте кубки!
Ударим край о край
И в скорбный час разлуки
Запьем свое «прощай!»
Прик[лонский], нам с тобою
Еще сквозь мрачных туч
Блестит надежды луч:
Быть может, Марс трубою
Из мертвого покою
Нас в поле воззовет
Приманчивыя славы,
И след войны кровавой
Нас к цели доведет,
Быть может; сокровенье
Кто может предузнать
В пылу огней сраженья,
Как к рати двигает рать
Погибельной стезею...
Нфм суждено с тобою
В добычу смерти злой
Предвременну могилу
Узреть в земле чужой!..
Но нет, и мысль унылу
Забвенью предадим,
За чашей круговою
Веселою мечтою

Свой дух воспламеним!..
Оставя жизни бурной
Неласковый прием
И блеск честей мишурный,
Ты истинным путем,
Кис[ловский], друг свободы,
Под сень самой природы
Нетрепетно идешь;

Где время золотое
В беспечности, покое
Ты мирно проведешь...
Ни громы в отдаленьи,
Ни ядер звонкий шум
В минуты сладких дум,
В часы отдохновенья
Тебя не воззовут!..
Под кровлею родною
Там счастие с тобою!..
Там дружества приют!
И дни твои беспечно,
Но быстро, скоротечно
В довольстве пробегут.
Доколе юность с нами
И огненная кровь
С свободными сердцами,
Друзья! дотоль любовь,
И дружбы глас священный,
И кубок позлащенный
С пенящимся вином.
Честь, истина с добром —
Нам будут утешеньем
И долгом в жизни сей!..
Прямое наслажденье —
Не блеск пустых честей,
Не славы шаткой сила,
Не милости царей,
Не злато богачей, —
Их ранняя могила
Во мраке погребет...

Нет, к счастию ведет
Путь чести благородный,
Где ум души свободной.
Где совести покой
Упрекам неподвластен,
С рассудком и душой
И с честию согласен!
Но, други, час бежит...
День ясный вечереет, •
И в кубках дно яснеет.
Всё, кроме нас, молчит!
И троица стоит
Коней удалых, резвых,
И солнца свет багряный
За дальнею горой
Сменился темнотой!

Итак, нальемте кубки,
Ударим край о край
И в скорбный час разлуки
Запьем свое «прощай!»

1316 (1)

ПОСЛАНИЕ Г. С. БАТЕНЬКОВУ

Когда над родиной моей
Из тучи молния сверкала,
Когда Москва в цепях страдала
Среди убийства и огней,
Когда губительной рукою
Война носила смерть и страх
И разливала кровь рекою
На милых отческих полях, —
Тогда в душе моей свободной
Я узы в первый раз узнал
И, видя скорби глас народный,
От соучастья трепетал...

Как быстро гибнет блеск зарницы,
Так из разрушенной столицы
Тиран стремительной стопой
Вспять хлынул с хищною ордой!
И вслед ему бог бранный мщенья,
Во мзду насильств и преступленья,
Перуны грозные бросал
И путь гробами застилал...
Орудие сей грозной мести,
Я взор печальный отвратил
От поприща кровавой чести
И острый меч в ножны вложил...
Но ты, мой друг! при шуме славы, —
Среди триумфов и побед,
Среди громов борьбы кровавой
Стремясь за разрушеньем вслед.
Свидетель россов смелых силы,
Смиренья их и правоты, —
Поведай мне, что мыслил ты,
Зря цепь изрытую могилы?
Скажи, ужель увеселял
Тебя трофей, в крови омытый, ,
Ужель венок, корыстью свитый,
Рассудка силу заглушал?..
И мрачная завеса пала!
Атропа гибельным резцом
Едва нить жизни не прервала
Твою под роковым мечом.

Простясь с неласковой судьбою,
С печальным опытом, с мечтою,
Ты удалился на покой
Туда, где Лена, Обь волной
В гранитные брега плескают
И по седым во мгле лесам
К Гиперборейским берегам,
Во льдах волнуясь, протекают, —
Где всё в немых пустынях спит,
Где чуть приметен блеск природы,
Но где живут сыны свободы,
Где луч учения горит!..

Твои там отческие лары.
Там мир и радости с тобой,
Туда кровавою рукой
Войну, убийства и пожары
Не понесет никто с собой!..
В беседе там красноречивой
С тобой великий Архимед,
Декарт и Кант трудолюбивый
И Гершель с циркулем планет!
И всё в гармонии с душою,
И чужд клевет и злобы слух...
Почто ж зовешь меня, мой друг,
Делить все радости с тобою!
Могу ль покоем обладать?
Пловец над пропастью бездонной
В отчизне милой, но безродный,
Не ведая куда пристать,
Я в море суеты блуждаю,
Стремлюсь вперед, ищу пути
В надежде пристань обрести
И — снова в море уплываю.
1818—1819

ПЛАЧ НЕГРА

Задумчив, устремя к луне унылы очи,
Несчастный сын степей под пальмою родной
Стоял недвижимо в часы глубокой ночи.
И пращ его и лук с губительной стрелой
Разбросаны. И конь, товарищ бурной битвы,
По шелковой траве медлительно бродил.

И пес, — сей верный страж, сей быстрый сын
ловитвы, —

Лежал и лай ночной с боязнью притаил.
И мрак и тишина полуночной природы
Питали мысль его отчаянной мечтой.

И он, — сей белых бич, сей гордый сын
свободы, —

Ланиты оросил горячею слезой!

«Нет радости в мире, нет Зоры со мною!
Я видел ветрила вдали кораблей,
Несущих добычу драгую стрелою
Далеко от милых отчизны полей!
Ах, мог ли провидеть отмщение рока?
Сегодня — зарею, колено склоня
Пред ярким сияньем светила востока,
Я чувствовал благость небесна огня!
От братий веселых чрез дебри и горы
Помчался я к милым родным шалашам!
Ласкаясь мечтою в объятиях Зоры
И в ласках младенца — дать отдых трудам!»
1815—1821

ЭЛЕГИЯ 1

Раздался звон глухой... Я слышу скорбный
глас.
Песнь погребальную вдали протяжным хором
И гроб, преследуем печальных лиц собором...
То юноша предвременно угас!

Смерть кровожадная невинного сразила,
Со светлой радостью первоначальных дней,
С друзьями, с милыми и с миром разлучила
Для слез оставленных и милых и друзей.
Где ж истинный закон природы, путь прямой,
По коему всему назначено теченье?

Устав непостижим природы всеблагой;
Устройства в мире нет, повсюду измененье.
Здесь юноша погас, там старец век-другой,
Полмертв и полужив и смертию забытый,
Живет, и в жизни нем для радости испитой!
Здесь добродетельный, гонимый злой судьбой,
Пристанища себе от бури и ненастья,
Носимый по волнам, ждет в бездне роковой!
Злодей на пиршествах, на ложе сладострастья,
С убитой совестью фиал утехи пьет
И с новою зарей веселий новых ждет!..
Как луч во мраке ранния денницы,
Дни юные мои средь горестей текут.
Покой и счастие в преддверии гробницы
Меня к ничтожности таинственной ведут.
Но с смертию мой дух ужель не возродится?
Ужель душа моя исчезнет вся со мной?
Ужели снедь червей под крышей гробовой —
Мысль, разум навсегда, как тело, истребится?
Я жив, — величие природы, естество
Сквозь мрак незнания — завесу сокровенну —
Являет чудный мир, и в мире — божество.
И я свой слабый взор бросаю на вселенну —
Порядок общий зрю: течение светил,
Одногодичное природы измененье,
Ко гробу общее от жизни назначенье,
Которые... * как сильный утвердил.

Почто же человек путем скорбей, страданья,
Гоненья, нищеты к погибели идет?
Почто безв]№менно смерть лютая сечет
Жизнь юноши среди любви очарованья?
Почто разврат, корысть, тиранство ставят трон
На гибели добра, невинности, покою?
Почто несчастных жертв струится

кровь рекою,
И сирых и вдовиц не умолкает стон?
Убийца покровен правительства рукою,
И суеверие, омывшися в крови,
Безвинного на казнь кровавою стезею
Влечет, читая гимн смиренью и любви!..

• Пропуск в рукописи. — Ряд.
Землетрясение, убийства и пожары, Болезни, нищету и язвы лютой кары Кто в мире произвесть устроенном возмог? Ужель творец добра, ужели сильный бог?.. Как в разнозвучии ручей быстротекущий Ревет в утесах гор, шумит в тени древес, Рвет узы и, за собой оставя мрачный лес, Стремится по полям, поит луга цветущи И, в море падая, теряется в волнах, — Так смертный, мыслями земной оставя прах, Превыше суеты и слабосильных мнений Возносится горё и гаснет в тьме сомнений! О, юноша! Твой век, как утренний восход, При отблеске лучей за тучею сокрылся, Твой челн над бездною кипящей не носился, И путь окончен твой при бреге тихих вод! Мир светлый, красотой весенней облеченный, Увы! в последний раз в твоих очах сиял, Природы прелестью, улыбкой оживленный, Ты сладкою мечтой в надежде исчезал!  Но рок неумолим, и суетность земная Потухла для тебя с последнею звездой. Так бурю грозную пловец предупреждая Счастлив, когда найдет и пристань и покой! Сын вечности, воззри — в сей бездне злоключений, Порока, зависти и ядовитых мнений Кто не завидует о участи твоей?  Мудрец начало зрит в причине разрушенья,	И в воды пал с высот огнекрылатый змий...  И вид гармонии чудесной пременился  В нестройство зримое враждующих стихий.  С порывом в берега гранитные плескает Свирепый океан волнистою волной! Бездонной пропастью воздушна хлябь зияет, День смежен с вечностью, а свет его —  со тьмой...  Таков движений ход, таков закон природы... О, смертный! ты ль дерзнул роптать на промысл твой?  Могущество ума, дух сильный, дар свободы Не высят ли тебя превыше тьмы земной?.. Скажи же, ты ль дерзнул проникнуть сокровенье?  И Прометеев огнь предерзностно возжечь? Измерить разумом миров круговращенье, И силу дивную и огнь громов пресечь? По влаге гибельной открыть пути несчетны? В пространство целого атбм едва приметный, Взор к солнцу устреми, к эфиру воспарить? И искру божества возжечь уразуменьем До сил единого, до зодчего миров?  О, сколь твой дух велик минутным появленьем; Твой век есть миг, но миг приметней  в тьме веков; Твой глас струнами лир народам передастся И творческой рукой их мрак преобразит,
Один злодей дрожит о участи своей: Бессмертие души есть казнь для преступленья!.. Что ж наши замыслы в юдоли треволнений, Коль Лейбниц и Ньютон под гробовой доской?! Нет, нет! их тлен в земле, но светлою душой И в будущих веках живет всесильный гений! О, смертный, не ропщи. Таинственный удел Является уму картиною природы.  Мерцает бледный луч, волной взмутились  Лист падает с дерев, последний цвет слетел; День ночью сменится, за веком век пройдет, Неизмеримое число переменяя, .  И время, сильною рукою разрушая, В природе тьмы существ произведет. 1815—1821	Светильник возгорит... гармония раздастся... И в будущих веках звук стройный отразит!..  Но кто сей человек, не духом возвышенный, Но властью грозною народа облечен?  Зачем в его руках сей пламенник возженный, Зачем он стражею тройною окружен?..  Отец своих сынов не может устрашиться... Иль жертв рыдающих тирану страшен вид? Призрёк отмщения в душе его гнездится, Тогда как рабства цепь народ простой теснит. О, раболепствуйте, то участь униженных! Природы смутен взор, она и вам есть мать; Чего вы ищете средь братьев убиенных?  Почто дерзаете в безумии роптать На провидение, на зло и трон порока?.. Жизнь ваша — слепота; а смерть — забвенья миг;
ЭЛЕГИЯ 2	И к цели слабых душ ничтожеству дорога...
Шумит осенний ветр, долины опустели.	Свирепствуй, грозный день!.. Да страшною грозою
Уныние и мрак встречает смутный взор: Луга зеленые, дубравы пожелтели;  Склонясь под бурями, скрипит столетний бор. С ущельных гор гигант полночный ополчился,	Промчится не в возврат невинных скорбь и стон, Да адские дела померкнут адской тьмою... И в бездну упадет железной злобы трон!
Да яростью стихий минутное нестройство Устройство вечное и радость возродит!.. Врата отверзнутся свободы и спокойства — И добродетели луч ясный возблестит!..  1815—1821	Как конь Калигулы в сенате заседал. Как в Мексике, в Пер^, в Бразилии, Канаде За веру предают людей огню, мечу, — На человечество в несноснейшей досаде  Я слезы лью!..  Но после отдыха, когда в моей прихожей Не кредиторов строй докучливый стоит,
СМЕЮСЬ И ПЛАЧУ	Но вестник радостный от девушки пригожей, Которая «люблю! люблю!» мне говорит;
(ПоОражачие Вольтеру)	Когда печальный свет в мечтах позабываю
Смотря на глупости, коварство, хитрость, лесть. Смотря, как смертные с холодною душою Друг друга режут, жгут, и кровь течет рекою  За громозвучну честь;  Смотря, как визири, пошевеля усами, Простого спагиса, но подлого душой, Вдруг делают пашой,  Дают — луну, бунчук и править областями; Как знатный вертопрах, бездушный пустослов, Ивана й геЬонгв * с Семеном гнет на двойку Иль бедных поселян, отнявши у отцов. Меняет на скворца, на пуделя иль сойку, И правом знатности везде уважен он!.. Как лицемер, ханжа, презря святой закон, В разврате поседев, гарем по праву страсти Творит из слабых жертв его презренной власти, Когда невинных стон волнует грудь мою, —  Я слезы лью!  Но если на меня фортуна улыбнется, И если, как сатрап персидский на коврах, Я нежуся в Армидиных садах, Тогда как вкруг меня толпою радость вьется, И милая ко мне с улыбкою идет  И страстный поцелуй в объятиях дает  В награду прежних мук, в залог Любови нежной, И я вкушаю рай на груди белоснежной!.. Или в кругу друзей на вакховых пирах, Когда суждение людей, заботы, горе Мы топим в пуншевое море, Румянец розовый пылает на щеках, И взоры радостью блистают, И беспристрастные друзья  Сужденью смелому, шумя, рукоплескают, — Тогда смеюсь и я!  Взирая, как Сократ, Овидий и Сенека, Лукреций, Тасс, Колумб, Камоэнс, Галилей Погибли жертвою предрассуждений века,	И в патриаршески века переношусь, Пасу стада в венце, их скиптром подгоняю, Астреи вижу век, но вдруг опять проснусь... И чудо новое: Хво[стова] сочиненья, Я вижу, Глазунов за деньги продает, А к довершению чудес чудотворенья  Они раскуплены, наш бард купцов не ждет!.. Иль Сумарокова, Фонвизина, Крылова Когда внимаю я — и вижу вкруг себя Премудрость под седлом, Скотинина...,* —  Тогда смеюсь и я!  1815—1821  (ОТРЫВОК ИЗ ПОСЛАНИЯ)  И наши знатные — Отечества столпы —  О марсовых делах с восторгом рассуждают... С утра до вечера за картами зевают, И жены их, смеясь, в боскетах нежны лбы Иноплеменными рогами украшают...  Напрасно умный наш певец,  Любовью чистою к отчизне возбужденный, И нравам и умам чумы иноплеменной  С войною — хочет дать конец!..  Мартышка — весь свой век не устает  кривляться  Для подражания; бесхвостый, без ушей — Престанет ли осел кряхтеть и спотыкаться? Из всех гражданских зол — всего опасней, злей Для духа нации есть чуждым подражанье, Но спорить не хочу, смешно в осьмнадцать лет В уборе дедовском явиться в шумный свет И с важностью начать другое подражанье... Но, друг мой! Переждем — эпоха началась,  И наше сбудется желанье...  Орел с одним орлом стремится в состязанье,
Интриг и зависти, иль жертвою страстей; Смотря, как в нищете таланты погибают, Безумцы ум гнетут, знать право воспрещают, Как гордый Александр Херила другом звал,  * Навыворот, в обратном порядке (термин кар- точной игры). — Ред.  3 Декаормсгы	Гражданства искра в нас зажглась.  И просвещение спасительной рукою  Бальзам свой разольет в болезненных умах, И с новою зарею  Исчезнет, может быть, еще неверий страх.  • Стих иедописан в рукописи. — Ред.
Мой друг! Могу ли я опровергать сужденье,
Которое ты мне так ясно доказал?

И если б я не знал,

Что значит силлогизм, довбд иль уравненье,
Всё то же бы сказал

И то же б сделал заключенье —

(И можно ли, тем более в наш век —
................средь русских сограждан, *
Когда сей страшный бич, властитель и тиран).

1815—1821

ПЕСНЬ НЕВОЛЬНИКА

Пенаты добрые, отчизны берег милый,
Поля родимые, где в юности счастливой
Мой век с беспечностью покойно, мирно тёк,—
Простите навсегда! Окованный цепями,

Я скорбь делю с слезами —

И сир и одинок!

Страдалец немощный, отец чадолюбивый!

Кто даст тебе приют покойный и счастливый?
Увы! изведать скорбь тебе назначил рок

У гроба хладного вечернею зарею:

Твой сын уж не с тобою,
Он сир и одинок!

Давно ль в обители спокойной, безмятежной,
С детьми-малютками и матерью их нежной
Я радости вкушал?.. Но злобный дух прорёк
Разлуку горькую с супругой, сирот&ми —

И я томлюсь цепями,
И сир и одинок!

Товарищи-друзья! и с вами разлученный,
Не буду более под тенью лип смиренных
Я счастью гимны петь; миг радостей протёк!
На чуждой стороне, игралище судьбины,
Я жду бедам кончины,
И сир и одинок!

1815—1821

ГЛАС ПРАВДЫ

Сатурн губительной рукою
Изгладит зданья городов,
Дела героев, мудрецов
Туманною покроет тьмою,
Иссушит глубину морей,

• Стих неполон в рукописи. — Ред.

Воздвигнет горы средь степей,
И любопытный взор потомков
Не тщетно ль будет вопрошать,
Где царств подножие искать
Среди рассеянных обломков?..

Где ж $зрит он твой бренный прах,
Сын персти слабый и надменный?
Куда с толпою, дерзновенный,
Неся с собою смерть и страх,
По трупам братьев убиенных,
Среди полей опустошенных,
Среди рассеянных гробов,
При реве гибельных громов
Ты вслед стремишься за мечтой, —
И пал!.. Где ж лавр побед и славы?
Я зрю вокруг следы кровавы
И глас проклятий за тобой!..

Полмертвый слабый сибарит,
Мечтой тщеславия вспоенный
И жизнью рано пресыщенный,
Средь общих бедствий в неге спит.
Проснись, сын счастья развращенный!
Взгляни на жребий уреченный:
Тебя предвременно зовет
Ко гробу смерти глас унылый,
Никто над мрачною могилой
Слезы сердечной не прольет.

Вельможа, друг царя надежней,
Личиной истины самой
Покрыл порок корысти злой,
Питая дух вражды мятежный.
Каких ты ждешь себе наград?
Тебе награда — страшный ад,
Народ, цепями отягченный,
Ждет с воплем гибели твоей.

Голодных добыча червей,
Брось взор ко гробу устрашенный...

Тиран, как гордый дуб, упал,
Перуном в ярости сраженный,
И свет, колеблясь, изумленный
С невольной радостью взирал,
Как шаткие менялись троны,
Как тяжкий рассечен ярём
Отмщенья праведным мечом,
Как вкруг свободу и законы
Давал монарх — граждан отец,
И цепи рабства рвал не силой, —
Тебя ждет слава за могилой,
Любовь детей — тебе венец!

1815—1821
К ДРУЗЬЯМ

Итак, я здесь... за стражей я...
Дойдут ли звуки из темницы
Моей расстроенной цевницы
Туда, где вы, мои друзья?
Еще в полусвободной доле
Дар Гебы пьете вы, а я
Утратил жизни цвет в неволе,
И меркнет здесь заря моя!

В союзе с верой и надеждой,
С мечтой поэзии живой
Еще в беседе вечевой
Шумит там голос ваш мятежный.
Еще на розовых устах

В объятьях дев, как май, прекрасных,
И на прелестнейших грудях
Волшебниц милых, сладострастных
Вы рвете свежие цветы
Цветущей девства красоты.
Еще средь пышного обеда,
Где Вакх чрез край вам вина льет,
Сей дар приветный Ганимеда
Вам негой сладкой чувства жжет.
Еще расцвет душистой розы
И свод лазоревых небес
Для ваших взоров не исчез.
Вам чужды темные угрозы,
Как лед, холодного суда,
И не коснулась клевета
До ваших дел и жизни тайной,
И не дерзнул еще порок
Угрюмый сделать вам упрек
И потревожить дух печальный.
Еще небесный воздух там
Струится легкими волнами
И не гнетет дыханье вам,
Как в гробе, смрадными парами.
Не будит вас в ночи глухой
Угрюмый оклик часового

И резкий звук ружья стального
При смене стражи за стеной.
И торжествующее мщенье,
Склонясь бессовестным челом,
Еще убийственным пером
Не пишет вам определенья
Злодейской смерти под ножом
Иль мрачных сводов заключенья...
О, пусть благое провиденье
От вас отклонит этот гром!
Он грянул грозно надо мною,
Но я от сих ужасных стрел
Еще, друзья, не побледнел
И пред свирепою судьбою

Не преклонил рамен с главою!
Наемной лжи перед судом
Грозил мне смертным приговором
«По воле царской» трибунал.
«По воле царской?» — я сказал,
И дал ответ понятным взором.
И этот черный трибунал
Искал не правды обнаженной,
Он двух свидетелей искал
И их нашел в толпе презренной.
Напрасно голос громовой
Мне верной чести боевой
В мою защиту отзывался.
Сей голос смелый пред судом
Был назван тайным мятежом
И в подозрении остался.

Но я сослался на закон,
Как на гранит народных зданий.
«В устах царя, — сказали, — он
В его самодержавной длани,
И слово буйное «закон»
В устах определенной жертвы
Есть дерзновенный звук и мертвый...»
Итак, исчез прелестный сон!..
Со страхом я, открывши вежды,
Еще искал моей надежды —
Ее уж не было со мной,
И я во мрак упал душой...

Пловец, твой кончен путь подбрежный,
Мужайся, жди бедбм конца
В одежде скромной мудреца,
А в сердце — с твердостью железной.
Мужайся! Близок грозный час,
Он загремит в дверях цепями,
И, может быть, в последний раз
Еще окину я глазами
Луга, и горы, и леса
Над светлой Тйрасы струею,
И Феба золотой стезею
Полет по чистым небесам
Над сердцу памятной страною,
Где я надеждою дышал
И к тайной мысли устремлял
Взор светлый с пламенной душою.
Исчезнет всё, как в вечность день;
Из милой родины изгнанный,
Средь черни дикой, зверонравной
Я буду жизнь влачить, как тень,
Вдали от ветреного света
В жилье тунгуса иль бурета,
Где вечно царствует зима,
И где природа как тюрьма;

Где прежде жертвы зверской власти.
Как я, свои влачили дни;
Где я погибну, как они,
Под игом скбрбей и напастей.
Быть может — о, молю душой
И сил и мужества от неба! —
Быть может, черный суд Эреба
Мне жизнь лютее смерти злой
Готовит там, где слышны звуки
Подземных стонов и цепей
И вопли потаенной муки;
Где тайно зоркий страж дверей
Свои от взоров кроет жертвы.
Полунагие, полумертвы,
Без чувств, без памяти, без слов,
Под едкой ржавчиной оков,
Сии живущие скелеты
В гнилой соломе тлеют там,
И безразличны их очам
Темницы мертвые предметы.
Но пусть счастливейший певец,
Питомец муз и Аполлона,
Страстей и буйной думы жрец,
Сей берег страшный Флегетона,
Сей новый Т&ртар воспоет:
Сковала грудь мою, как лед.
Уже темничная зараза.
Холодный узник отдает
Тебе сей лавр, певец Кавказа;
Коснись струнам, и Аполлон,
Оставя берег Альбиона,
Тебя, о юный Амфион,
Украсит лаврами Бейрбна.
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь.
Где племя чуждое с улыбкой
Терзает нас кровавой пыткой,
Где слово, мысль, невольный взор
Влекут, как ясный заговор,
Как преступление, на плаху,
И где народ, подвластный страху,
Не смеет шопотом роптать.
Пора, друзья! Пора воззвать
Из мрака век полночной славы,
Царя-народа дух и нравы
И те священны времена,
Когда гремело наше вече
И сокрушало издалече
Царей кичливых рамена.

Когда ж дойдет до вас, о други,
Сей голос потаенной муки,
Сей звук встревоженной мечты?
Против врагов и клеветы
Я не прошу у вас защиты:
Враги, презрением убиты,
Иссохнут сами, как трава.
Но вот последние слова:
Скажите от меня Орлову,

Что я судьбу мою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил
И в дни убийственные жизни
Немрачен был, как день весной,
И даже мыслью и душой
Отвергнул право укоризны.
Простите... Там для вас, друзья,
Горит денница на востоке,
И отразилася заря
В шумящем кровию потоке.
Под тень священную знамен,
На поле славы боевое
Зовет вас долг — добро святое.
Спешите! Там волькальный звон
Поколебал подземны своды
И пробудил народный сон
И гидру дремлющей свободы.

1822

ПЕВЕЦ В ТЕМНИЦЕ

О, мира черного жилец!

Сочти все прошлые минуты;

Быть может, близок твой конец
И перелом судьбины лютой!

Ты знал ли радость? — светлый мир
Души награду непорочной?

Что составляло твой кумир —
Добро, иль гул хвалы непрочной?

Читал ли девы молодой

Любовь во взорах сквозь ресницы?
В усталом сне ее с тобой
Встречал ли яркий луч денницы?

Ты знал ли дружества привет?
Всегда с наружностью холодной
Давал ли друг тебе совет
Стремиться к цели благородной?

Дарил ли щедрою рукой

Ты бедных золотом и пищей?

Почтил ли век под сединой
И посещал ли бед жилища?

Одним исполненный добром
И слыша стон простонародный,
Сей ропот робкий под ярмом,
Алкал ли мести благородной?
Сочти часы, вступи в сей свет,
Поверь протекший путь над бездной,
Измерь ее — и дай ответ
Потомству с твердостью железной.

Мой век, как тусклый метеор,
Сверкнул в полуночи незримый,
И первый вопль как приговор
Мне был судьбы непримиримой.

Я неги не любил душой,

Не знал любви, как страсти нежной,
Не знал друзей, и разум мой
Встревожен мыслию мятежной.

Забавы детства презирал,
И я летел к известной цели,
Мечты мечтами истреблял,
Не зная мира и веселий.

Под тучей черной, грозовой,
Под бурным вихрем истребленья.
Средь черни грубой, боевой,
Средь буйных капищ развращенья

Пожал я жизни первый плод,
И там с каким-то черным чувством
Привык смотреть на смертный род,
Обезображенный искусством.

Как истукан, немой народ

Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль и взор казнит на плахе,

И вера, щит царей стальной,
Узда для черни суеверной,
Перед помазанной главой
Смиряет разум дерзновенный.

К моей отчизне устремил
Я, общим злом пресытясь, взоры,
С предчувством мрачным вопросил
Сибирь, подземные затворы;

И книгу Клии открывал,
Дыша к земле родной любовью;

Но хладный пот меня объял —
Листы залиты были кровью!

Я бросил свой смущенный взор
С печалью на кровавы строки,
Там был подписан приговор
Судьбою гибельной, жестокой:

«Во прах и Новгород и Псков,
Конец их гордости народной.

Они дышали шесть веков
Во славе жизнию свободной».

Погибли Новгород и Псков!

Во прахе пышные жилища!
И трупы добрых их сынов
Зверей голодных стали пища.

Но там бессмертных имена
Златыми буквами сияли;
Богоподобная жена,
Борецкая, Вадим — вы пали!

С тех пор исчез, как тень, народ,
И глас его не раздавался
Пред вестью бранных непогод.
На площади он не сбирался

Сменять вельмож, смирять князей.
Слагать неправые налоги,
Внимать послам, встречать гостей,
Стыдить, наказывать пороки,

Войну и мир определять.

Он пал на край своей могилы,
Но рано ль, поздно ли, опять
Восстанет он с ударом силы!

1822

НА СМЕРТЬ МОЕГО
СКВОРЦА

Еще удар душе моей,
Еще звено к звену цепей!
И ты, товарищ тайной скуки,
Тревог души, страданий, муки,
И ты, о добрый мой скворец,
Меня покинул наконец!

Скажи же мне, земной пришлец,
Ужели смрад моей темницы
Стеснил твой дух, твои зеницы?
Но тихо всё... безмолвен он,
Мой юный друг, мой пелисон,
И был свидетель Обеон
Моей встревоженной разлуки!
Так, верю я, о жрец науки,
Тебе, о мудрый Пифагор!
Не может быть сей ясный взор,
Сей разногласный разговор,
Ко мне прилет его послушный
Уделом твари быть бездушной:
Он создан с нежною душой,
Он, верно, мучился тоской...
Как часто резвый голос свой
Он изменял на звук печальный,
Как бы внимая скорби тайной.
О вы, жестокие сердца!
Сотрите стыд души с лица,
Учитесь чувствам от скворца!
Он был не узник — ив темнице.
Летая вольных птиц в станице,
Ко мне обратно прилетал;
Мою он горесть уважал,
Для друга вольность забывал!
И все за то его любили,
И все за то скворца хвалили,
Что он средь скорби и недуг
И в узах был мне верный друг;
Что он ни мщения, ни мук
Для друга в узах не боялся
И другу смело улыбался.
Когда ж, как ржавчиною сталь,
Терзала грудь мою печаль:
Кому ж? — скворцу лишь было жаль!
И мнилось — пел мой друг сердечный:
«Печаль и жизнь не бесконечны».
И я словам его внимал,
И друга нежного ласкал,
И вдруг свободнее дышал.

Когда ж вражда со клеветою
В суде шипели предо мною,
И тщетно я взывал права,
Он пел ужасные слова:
«Враги иссохнут, как трава»,
И были то последки звуки,
II умер мой скворец от скуки!
О вы, жестокие сердца,
Сотрите стыд души с лица,
Учитесь чувствам от скворца!
1824

ДУМА

Шуми, шуми, Икаугун,
Твой шум глухой, однообразный
Слился в одно с толпою дум,
С мечтой печальной и бессвязной!

Далеко мой стремится взор
Чрез эти снежные вершины,
Гряду гранитных стен и гор
На отдаленные равнины.

Кто их увидит, кто найдет?

Один орел под облаками...

Для нас здесь неба ясный свод
Закрыт утесами, лесами.

Зачем же ты, пришлец, сменял
Свои прелестные долины
На дикий лес, громады скал,
На эти мрачные теснины?

Зачем оставил дом, детей,
Привет их, ласковые взоры
И непритворный смех друзей?
Зачем принес твой ропот в горы?

Не сам ли ты себе сказал,
Любуясь дикою природой:
«Средь этих гор, гранитных скал.
Дышу я силой и свободой!»

Ты здесь нашел привет родной
И жизни хилой обновленье;

Ты сам воздвиг сей крест святой
В завет любви и примиренья!

Здесь всё в согласии с душой
Твоею мрачной, своевольной,
Здесь нет людей, ты сам с собой!
Чего ж желаешь, недовольный?

В вершинах гор гремит перун.
Прибрежных скал колебля своды...
Внизу шумит Икаугун,
Ревут его в утесах воды...

Зачем они кипят струей,
Куда, белея пеной снежной,
Как бурей взломанной стезей
Несут свой шум, разбег мятежный?

Спроси природу — где устав
Для сил надменных и свободы?
Они не знают наших прав, —
Здесь горы, каменные своды

И зимний лед их волю жмут;

С вершин гранитного Саяна

Они летят, они бегут

К брегам привольным океана 1

Кто ж остановит вечный бег?

О, сколько власти, воли, силы
Себе присвоил человек,
Пришлец земли, жилец могилы.

Прости, ключ жизни, ключ святой,
С обетом мира и надежды
Пришлец прощается с тобой!

Сын рока, волей неизбежной
Он призван рано в мир страстей...

Прошли темничной жизни годы,
И эти каменные своды,
Во тьме две тысячи ночей
Легли свинцом в груди моей.

Текут вперед изгнанья годы,
Всё те же солнце и луна,
Такая ж осень и весна,
Всё тот же гул от непогоды.

И та же книга прошлых лет,
В ней только прибыли страницы,
В умах всё тот же мрак и свет,
Но в драме жизни — жизни нет,
Предмет один, другие лица...

Прости ж, ключ жизни, ключ святой,
Твои я пил целебны воды
И снова жизнью и весной
Дышал, как юный сын природы!

Вдали от света, от людей

Здесь всё, как в родине моей,
Светлело южною зарею;

Забилось сердце веселей,—
И в темной памяти моей
Минуты счастья прежних дней
Блеснули яркою чертою...

II всё вокруг меня цвело,
И думы гордые молчали,
И сон страстей изображали
Уста и бледное чело.

1840

<Д ОЧЕРИ>

Мой милый друг, твой час пробйл,
Твоя заря взошла для света;

Вдали — безвестной жизни мета
И трудный путь для слабых сил.
Теперь в твои святые годы
Явленья чудные природы:
Блеск солнца в радужных лучах,
Светило ночи со звездами
В неизмеримых небесах,
Раскаты грома за гора-ми,
Реки взволнованный поток,
Луга, покрытые цветами,

Огнем пылающий восток —
Зовут твой взор, твое вниманье,
Тревожат чувства и мечты;
Ты дышишь миром красоты,
И мир — твое очарованье!..

Твой век младенческий, как день,
Прошел, погас невозвратимо;

В незрелой памяти, как тень,
Исчезнет жизни след счастливый.

Тебя вскормила в пеленах
Не грудь наемницы холодной —
На нежных матери руках,
Под властью кроткой и природной.
Ты улыбался взросла.
Ты доли рабской не видала,
И сил души не подавляла
В тебе печальная нужда.
Отец, забывши суд людей,
Ночные думы, крест тяжелый.
Играл, как юноша веселый,
С тобой в кругу своих детей.
И луч безоблачной денницы
Сиял так свётло для тебя!

Ты знала только близ себя
Одни приветливые лица,
Не как изгнанника дитя,
Но как дитя отца-счастливца!

И ты узнаешь новый свет,
И ты, мой друг, людей увидишь;
Ты встретишь ласки и привет
И голос странный их услышишь.
Там вечный шумный маскарад,
В нем театральные наряды,
Во всем размер, во всем обряды,
На всё судейский строгий взгляд.
Ты не сочтешь смешной игрою,
Торговлей лжи, набором слов,
Поддельной, грубой мишурою
И бредом страждущих голов...
Нет, для тебя блестит, алеет
И дышит мир еще весной,
Твой лик невинный не бледнеет,
И не сверкает взор враждой.

А я в твои младые годы
Людей и света не видал...
Я много лет не знал свободы,
Одних товарищей я знал,
В моем учебном заключеньи,
Где время шло, как день один»
Без жизни, красок и картин
В желаньях, скуке и ученьи.
Там в книгах я людей и свет
Узнал. Но с волею мятежной,
Как видит бой вдали атлет,
В себе самом самонадежный,
Пустил чрез океан безбрежный
Челнок мой к цели роковой.
О, друг мой, с бурей и грозой
И с разъяренными волнами
Отец боролся долго твой...
Он видел берег в отдаленьи,
Там свет зари ему блистал;
Он взором пристани искал
И смело верил в провиденье:
Но гром ударил в тишине...
Как будто бы в ужасном сне
На бреге диком и бесплодном,
Почти безлюдном и холодном
Борьбой измученный пловец
Себя увидел, как пришлец
Другого мира.

В свете новом,
Своекорыстном и суровом
С полудня жизни обречен
Нести в молчаньи рабском он
Свой крест без слез, без укоризны,
И не видать своих друзей,
Своих родных, своей отчизны,
И все надежды юной жизни
Изгнать из памяти своей...

О, помню я моих судей,
Их смех торжественный, их лица,
Мрачнее стен моей темницы,
И их предательский вопрос:
«Ты людям — славы зов мятежный,
Твой ранний блеск, твои надежды
И жизнь цветущую принес,
Что ж люди?»

С набожной мечтою
И с чистой верой — не искал
Я власти, силы над толпою;
Не удивленья, не похвал
От черни я бессильной ждал;
Я не был увлечен мечтою,
Что скажут люди — я не знал!

О добродетель! где ж непрочный
Твой гордый храм, твои жрецы, —
Твои поклонники — слепцы
С обетом жизни непорочной?
Где мой кумир и где моя
Обетованная земля?

Где труд тяжелый и бесплодный?
Он для людей давно пропал,
Его никто не записал,
И человек к груди холодной

Тебя, как друга, не прижал!..
Когда гром грянул над тобою, —
Где были братья и друзья?
Раздался ль внятно за тебя
Их голос смелый под грозою?
Нет, их раскрашенные лица
И в счастьи гордое чело
При слове казни и темницы
Могильной тенью повело...

Скажи — чем люди заплатили
Утрату сил, души урон,
И твой в болезнях тяжкий стон
Какою лаской облегчили? 
Какою жертвой окупили
Они твой труд и подвиг твой?
Не ты ль, как мученик святой,
Молил изгнанья, как свободы?
В замену многих тяжких лет
Молил увидеть солнца свет
И не темниц, а неба своды?
И что ж от пламенных страстей
Надежд, возвышенных желаний,
Мольбы и набожных мечтаний
В душе измученной твоей
Осталось?

Вера в провиденье,
Познанье верное людей,
Жизнь без желаний, без страстей,
В болезнях сила и терпенье,
Всё та же воля, как закон,
Давно-прошедшего забвенье
И над могилой сладкий сон!

Вот, друг мой, книга пред тобою
Протекшего. Ты видишь в ней
Мою борьбу с людьми, с судьбою
И жизнь труда, терпенья и страстей.
Не видел я награды за терпенье,
И цели я желанной не достиг,
.Не встретил я за труд мой одобренья,
Никто не знал, не видел слез моих.
С улыбкой я несу на сердце камень,
Никто, мой друг, его не приподнял,
Но странника везде одушевлял
Высоких дум, страстей заветный пламень.
Печальный сон, но ясно вижу я,
Когда, людей еще облитый кровью,
Я сладко спал под буркой у огня, —
Тогда я не горел к высокому любовью,
Высоких тайн постигнуть не алкал,
Не жал руки гонимому украдкой,
И шопотом надежды сладкой
Жильцу темницы не вливал...

Но для слепца свет свыше просиял...
И всё, что мне казалося загадкой,
Упрек людей болезненный сказал...
И бог простил мне прежние ошибки,
Не для себя я в этом мире жил,
И людям жизнь я щедро раздарил...
Не злата их — я ждал одной улыбки.
И что ж они? как парий, встретил я
Везде одни бледнеющие лица,
И брат и друг не смел узнать меня;
Но мне блистал прекрасный луч денницы,
Как для других людей;

Я вопрошал у совести моей
Мою вину... она молчала,
И светлая заря в душе моей сияла!..

Бог видел всё... Он труд мой освятил...
Он мне детей, как дар святой, заветный,
Как мысль, как цель, как мира ветвь,
вручил!

Итак, мой друг, я волей безотчетной
И мысль и цель тебе передаю,
Тот знает их, кто знает жизнь мою.
Я эту жизнь провел не в ликованьи,
Ты видела, на розах ли я спал;
Шесть лет темничною заразою дышал
И двадцать лет в болезнях и в изгнаньи,
В трудах для вас, без меры, выше сил...
Не падаю, иду вперед с надеждой,
Что жизнию тревожной и мятежной
Я вашу жизнь и счастье оплатил...

Иди ж вперед, иди к призванью смело,
Люби людей, дай руку им в пути.
Они слепцы, но, друг мой, наше дело
Жалеть о них и ношу их нести.

Нет, не карай судом и приговором
Ошибки их. Ты знаешь, кто виной,
Кто их сковал железною рукой
И заклеймил и рабством и позором.

Не верь любви ласкательным словам,
Ни дружества коварным увереньям,
Ни зависти бесчестным похвалам,
Ни гордости униженной — смиренью.

Не доверяй усердию рабов:

Предательство — потребность рабской

доли...

Не преклоняй главы для сильной воли,
Не расточай в толпе бесплодных слов...
Иди вперед... прощай другим пороки,
Пусть жизнь твоя примером будет им,
И делом ты и подвигом святым
Заставишь чтить и понимать уроки.
Ты мир пройдешь поросшею стезей.
Но не бледней пред тайной клеветою,
Не облачай пред наглою толпою
Борьбу души невольною слезой.

Будь выше ты бессмысленного мненья...
И люди, верь, прочтут с благоговеньем
В глазах твоих спасительный упрек...

Я знаю сам, трудна твоя дорога,
Но радостно по ней итти вперед,
Тебя не звук хвалы кимвальной ждет,
Но милость праведного бога!..

Когда я в мир заветный отойду,
Когда меня не будет больше с вами.
Не брошу вас, я к вам еще приду,
И внятными, знакомыми словами
К ответу вас я строго призову.

От вас мои иль вечные страданья,
Иль вечное блаженство — всё от вас.
Исполните надежды и призванье,
И труд земной пройдет, как день, как час,
Для нераздельного небесного свиданья.

1846

9 Де»
ФЕДОР ГЛИНКА



ВОЕННАЯ ПЕСНЬ,
НАПИСАННАЯ ВО ВРЕМЯ ПРИБЛИЖЕНИЯ
НЕПРИЯТЕЛЯ К СМОЛЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ

Раздался звук трубы военной,
Гремит сквозь бури бранный гром:
Народ, развратом воспоенный,
Грозит нам рабством и ярмом!

Текут толпы, корыстью гладны,
Ревут, как звери плотоядны,
Алкая пить в России кровь,
Идут. Сердца их — жесткий камень,
В руках вращают меч и пламень
На гибель весей и градов!

В крови омоченны знамена
Багреют в трепетных полях, '
Враги нам вьют вериги плена,
Насилье грозно в их полках.

Идут — влекомы жаждой дани,
О страх! срывают дерзки длани
Со храмов божьих лепоту!

Идут, и след их — пепл и степи!
На старцев возлагают цепи,
Влекут на муки красоту!

Теперь ли нам дремать в покое,
России верные сыны?

Пойдем, сомкнемся в ратном строе,
Пойдем, и в ужасах войны
Друзьям, отечеству, народу
Отыщем славу и свободу,
Иль все падем в родных полях!
Что лучше: жизнь, где узы плена.
Иль смерть, где росские знамена?
В героях быть или в рабах?

Исчезли мира дни счастливы,
Пылает зарево войны;

Простите, веси, паствы, нивы!
К оружью, дети тишины!

Теперь, сейчас же мы, о други,
Скуем в мечи серпы и плуги:
На бой теперь — иль никогда!
Замедлим час — и будет поздно!
Уж близко, близко время грозно:
Для всех равно близка беда!

И всех, мне мнится, клятву внемлю:
Забав и радостей не знать,
Доколе враг святую землю
Престанет кровью обагрять!

Там друг зовет на битву друга,
Жена, рыдая, шлет супруга
И матерь в бой своих сынов!
Жених не мыслит о невесте,
И громче труб на поле чести
Зовет к отечеству любовь!

1812

ИЗ «ОПЫТОВ ДВУХ ТРАГИЧЕСКИХ
ЯВЛЕНИЙ В СТИХАХ
ВЕЗ РИФМЫ»* *•

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ЯВЛЕНИЯ:

Один из верных сынов покоренного тираном отечества
увещевает сограждан своих в тишине ночи к подъятию
оружия против насильственной власти.

Друзья! уклоняясь от злобы врагов,
К свиданью полночный назначил я час.

* Читано в собрании СПб. Вольного общества лю-
бителей словесности, наук и художеств, 11 ч[исла]
сего октября.

*• Вместо имен действующих лиц поставлены
здесь нумера, ибо отрывок сей (два явления) не при-
надлежит ни к какому целому, а написан только для
опыта, чтоб узнать, могут ли стихи такой меры заме-
нить александрийские и монотонию рифмы, которая
едва ли свойственна языку страстей.
Теперь всё спокойно, всё предано сну;
Тиранство, на лоне утех, на цветах —
И рабство, во прахе под тяжким ярмом,
Спят крепко!.. Не спит лишь к отчизне любовь!
Она не смыкает слезящих очей:

Скитаясь по дебрям, при бледной луне,
Рыданьем тревожит полуночный час
И будит свободу от смертного сна.

Свобода! Отчизна! Священны слова!

Иль будете вечно вы звуком пустым?

Нет! Мы воскресим вас! Не слезы и стон,
(Ничтожные средства душ робких и жен),
Но меч и отвага к свободе ведут!

Умрем иль ворбтим златые права,
Что кровию предки купили для нас!

Чем жизнь в униженьи, стократ лучше смерть!..
Отечества гибель нам льзя ль пережить?..

Ответ ваш, о други! читаю в очах:

Горящий в них пламень, багряность ланит
И дланей стремленье к звенящим мечам,
Всё, всё мне являет тех самых мужей,
С которыми в битвах я славу делил...

Мы те же, но край наш не тот уже стал!..
Под пеплом, в оковах, под тяжким ярмом,
Отечество наше кто может узнать?

2

Так в лютых напастях все зрим мы наш край!
Родных и знакомых я стран не узнал,
Когда на свиданье к местам сим спешил.

О, родины милой священны поля,
Где первый раз в жизни я счастье познал,
Что сделалось с вами? — Всё умерло тут!..
Где спела надежда на нивах златых,
И радости песни гремели в лугах,
Там страшен вид мрачных, ужасных пустынь,
Пустынь, где унынье от воя зверей
Сугубит звук томный влачимых оков!

5

На трупах, на пепле пожженных им стран,
На выях согбенных под гнетом рабов
Тиран наш воздвиг свой железный престол;
Но слышен уж ропот, тирана клянут...

ОТРЫВКИ ИЗ «ФАРС АЛИИ»*

Речь Катона на пределах пустынь Ливийских

Друзья! всё свершилось, наш жребий решен:
Отныне забудем забавы, покой
И всё, чем ласкает беспечная жизнь,
Влекущая к рабству свободы сынов.
Простимся с отчизной... чтб родины край,
Где стонут народы, цепями звуча?

Пусть кесарь, лаская слепые толпы,
В цветах сокрывает оковы... Пусть он
Влечет малодушных в подданство к себе...
Нам, други! не страшен позорный сей плен:
Упругие выи свободных римлйн
Ничто не приклонит под тяжкий ярём!
Мы быстрым полетом пустынных орлов
(Расторгнув те сети, где вязнут рабы),
К свободе, к блаженству, друзья, полетим...
Там, там, за пределом песчаных морей
Надежды и верный союзник нас ждут...
Не скрою, о други! что труден наш путь:
Забудем надолго веселость долин
И пышные виды цветущих полей,
И воды, и свежесть, прохладу, и всё,
И всё, что покоит и нежит в пути...
Безмолвные степи, глад, жажда и зной,
И змеи клубами в горячих песках,
И пламенны вихри, что, с свистом крутясь,
То горы вздымают, то роют бразды
И движут как море безбрежную зыбь...
Вот что предлежит нам! — Но, други! Катон
В сопутство с собою зовет только тех,
Кто крепостью духа превыше судьбы,
В ком силы душевны с бедами растут!
Таких призываю и вновь повторю,
Что вступим в пределы печальных пустынь,
Где жизни веселой и признаков нет.
Где путникам скорбным малейшая тень —
Дар редкий от неба; где шопот ручья,
Чуть слышимый шопот в глубоких песках,
Сулит наслажденье всех высшее благ!

Не скрою, — зачем мне от вас сокрывать! —
Что будем такие края проходить,
Где след человеков от многих веков

Клянут лишь и только! а руки и меч,
А предков примеры кто отнял у них?..

1817

• В 44 книжке «Сына отечества» 1817 [года] пред-
ложил я первые опыты трагических явлений, писанных
стихами без рифм. Вот и еще слабый перевод одного
из сильнейших мест в «Фарсалии». Мне желательно
только знать, может ли предлагаемый здесь размер
быть не единственным, но одним из размеров, способ-

ных для трагедии.
Не зрелся на зыбком пространстве пустынь. Нам новые должно пути проложить, И мы их проложим! — Я всё вам сказал, И всякий свободен (пустынь убоясь) На ласковый голос, на кесаря зов, Обратно в путь жизни к позору бежать, Чтоб, духом слабея, дремать на цветах; Иль, мужество предков в душе помянув И честь почитая превыше всего, С Катоном в путь смерти к бессмертью итти...	III  Катон и воинство приходят к храму Юпитера Аммона. Друвья Катоновы убеждают его вопросить бога о буду- щей судьбе Рима и собственной участи.  Катон! мы достигли священных тех мест, Куда все народы восточных краев С мольбой и дарами приходят. — Катон! Муж правды, о, верный хранитель святых Законов! друг чести! решися, спроси, Спроси у Аммона, что рок нам сулит?  Чтб станется с Римом? Чтб Кесарь? Чтб нам Готовит незримо всемощность судеб?  Окончатся ль брани, притупится ль меч
II	И свет возблестит ли по грозной ночй?
Воины изъявляют желание последовать повсюду за великодушным вождем своим, и Катон, приняв тор- жественное уверение храбрых, дает взаимный обет делить с ними все труды и опасности предстоящего пути.	Иль долго раздоры, и меч, и огонь Терзать еще будут отечества грудь? Настанет ли время, что сила падет, Не будет коварства сетей, ни оков, И люди, как братья, в союзе святом,
О, други! о, храбрых сподвижников сонм|	Покорны закону и правде одной, Блаженства поищут в покое? — О вождь!
Клянусь, обещаю —примите обет:  Что первым без страха в путь страшный пойду.  Пусть зной раскаляет и землю и твердь, Пусть пламенным током полдневны лучи Мне прямо на темя лиются... Пусть змей Под смелой стопою, крутясь, зашипит... Пусть бури колеблют основы миров, Пусть дрогнет вселенна — не дрогнет Катон! И если кто узрит, что в знойном пути При общем лишеньи прохладных ключей, Хоть каплю приближу к засохшим устам, Тогда всем вам вольно на жажду роптать; Когда уклонюсь я один, хоть на миг, Пустынного древа в отрадную тень, Тогда вы, в Катоне вождя не познав, Презренного бросьте сгорать на песках... Но верьте, что первый в тяжелой броне Пойдет он отважно пред вами. — Он долг Свой знает! — Глад, жажда, шипение змей И знойные степи — всё мило душе, Душе, упоенной надеждой святой  По долгом страданья до цели достичь... О, верьте, терпенье в жестоких бедах Всегда торжествует; и в сем торжестве Находит блаженство собою само, В себе наслаждаясь... Великой душе Приятно сразиться с тьмой бед, и судьбу Презрев, и в порывах себя испытав, Почувствовать в бурях самую себя И собственной силой себя утешать!..  Итак, мы решились: нам кесарь не царь! Бежим, но со славой! не смерти боясь, К свободе, как к другу, от рабства бежим!	Ты свято уставы небес соблюдал, Любил добродетель... Спроси ж у богов, Чем смертный на милость их может склонить? И в чем добродетель прямая? — Тиран, Смеясь, попирает уставы небес, Отъемля у римлян наследье веков — Свободу!—А ты, наш друг правды, Катон! Оставя отчизну, забыв всё, что льстит Душе, — предпочел ты кипящую степь Чертогам — где нега лелеет рабов, И Риму — где славят бесчестье цепей!.. Кто ж небу милее? Кому торжество? — О боги! откройте великой душе Великие тайны чудесных судеб!  Катон! всё готово: пылает олтарь И жертва венчанна цветами... спроси. Спроси у Аммона, чтб рок нам сулит! — Достигнем ли Юбы, найдем ли с тобой Свободу, свободу — желаний всех цель? Иль мир покоренный умолкнет? — И Рим (Не помня примеров и славы веков), Из дланей ослабших роняя свой гром, Их в узы неволи предаст? — И тиран (Правб и законы повергши во прах) На общем позоре воздвигнет свой трон?..  IV  Катон — мудрец и полководец, — вдохновенный боже- ством, всегда обитавшим во глубине души его, про- изнес в ответ на сии увещания почти следующие незабвенные слова:  Почто мне к Аммону велите, друзья, С мольбой и дарами прибегнуть? — Ужель
ФЕДОР	ГЛИНКА	69
Не знаем мы сами закона небес? — Закон сей начертан глубоко в сердцах: Он с ними родится и с ними живет! Пусть чернь ослепленна из дальних краев, С поникшей главою, с унылой душой, Идет оболыДаться ответом жрецов!.. Мне чуждого бога почто вопрошать? «Будь честен и правду люби всей душой, Страшись преступленья, но бед не страшись! С правдивой душою будь тверд, как гранит. Под громом, при гневе кипящих людей!» — Вот что начертали мне боги в душе...	Воскреснет их предков отвага и честь...  Итак, мы оставим Аммона. Катон  И злобного рока и злобы врагов  Робеть устыдится... Чтб кесарь? — чтб рок? — Мне совесть отрада, убежище — гроб...  1818  СЕТОВАНИЕ  РУССКОЙ ДЕВЫ
Почто ж, унижаясь, Аммона спрошу: «Скажи мне, бог дивный! доколе судьба Катона и римлян гнать будет? Скажи, Утишится ль неба разящий нас гнев, Погибнет ли кесарь, и гибнущий Рим Познает ли счастье свободы? Скажи, Дни жизни Катона продлятся ль? И рок Престанет ли бури на нас воздвигать?..» О сем — вы хотите — чтоб я вопросил... Нет! я не унижусь... Чтб значит здесь Рок? Угроза младенцам и робким душ&м... Чтб значат сей жизни летящие дни? — Мгновенье!.. Не стбит себя унижать, Чтоб миг сей украсить... Всё мйнет, как сон... Пусть сильный, правленья бразды ухватя, Вращает по воле судьбами людей...  Пусть, в пурпур облекшись, могущий порок Смеется над рабским смиреньем. Пусть лесть Счастливым злодеям бессмертье сулит... Мне смерть — утешенье; могила — та цель, К которой стремлюся... О други! за ней, За ней не увижу страданья и слез Людей, ослепленных волненьем страстей, Граждан, променявших свободу и честь На льстивы обеты тирана... За ней Суд ждет нас нелестный... И кесарь в венце Восстанет, увидев, что Тартар готов Пожрать честолюбца... Там славой земной	Ветер тихий, ветер тихий, Тиховейный сын весны, Ты зачем так долго медлишь В милой родине моей?  Напитайся, ветер тихий, Ароматом здешних мест И лети, лети в чужбину, Под шатры в военный стан.  Быстротечный, быстротечный. Сладководный шумный Днепр!  Говорят, свои ты волны К морю синему несешь...  Чтб до моря? — Не напбишь Ты бездонной глубины;  Потеки, река родная, К другу сердца в чуждый край.  Там на знойном битвы поле  Жаждет воин молодой: Окропи уста и раны Сладкой родины водой!..  Месяц светлый, месяц светлый! Чтб на бедную глядишь? — Не осушит луч холодный
Не купишь покоя порочной душе:  Не славным, но честным желаю я быть!.. Поверьте, о други! что правды святой  В сих вихрях песчаных* бог мира не скрыл! — Юпитер повсюду: в лазури небес  И в мраке безмолвных подземных пещер.  Его мановеньем и солнце течет, И лист не посмеет от древа упасть Без воли Зевеса... а голос его? — Глас бога мы слышим во гласе души, Души непорочной и страстной к добру... Погибнет ли кесарь, спасется ли Рим? — Рим верно спасется, когда у римлйн  * В ливийских песках.	. Слез горючих на очах...  Ах, спеши туда, где милый, И златым своим лучом Заблистай ему светлее, Поиграй с его мечом!..  Но увы! напрасно дева О любезном слезы льет: Он давно за Рейном шумным Беспробудным сном почил!  Воин храбрый, воин храбрый, Не видать тебе луны, Ни красы родного солнца, Ни полей родной страны!..
О тебе дойдет лишь слава
В милый сердцу Русский край,
Что на битвах ты, как русский.
Храбр и страшен был врагам.

Много пало, много пало

Там, в зареинских полях;

Но блажен, кто умер славно:
Он бессмертен будет век!..

К СН1ГИРЮ

Красногрудый друг мой милый!
Отчего ты всё грустишь,
Ноешь в песенке унылой
Иль насупившись сидишь?
В бедной хижине смиренной
Ты не пленник заключенный,
Ты хозяин, как и я!

Тесной клетки ты не знаешь,
Где задумал, там порхаешь,
Всем мила здесь песнь твоя.

Не тебе ль плачу я дани
Всем, что любишь есть и пить?
И зато у нас нет брани,
Если вздумаешь шалить,
И, вспорхнув от сна с зарею,
Раннею кружась порою,
Сядешь прямо на меня:
В волосах моих играешь,
Резво носиком щелкаешь,
Сладкий сон от глаз гоня.

Чуть осёрдиться сбираюсь,
Ты вспорхнул — и был таков!
Вдруг запел — я улыбаюсь,
Ты прощен! — здесь нет силков:
Здесь жероль цветет душиста,
И вода в фарфоре чиста,
Здесь на солнце, пред окном,
Ты купаешься привольно
И, натешившись довольно,
Брызжешь светлым вкруг дождем.

Отчего ж так часто, милый,
Грудью бьешься ты в стекло?
Вместо песен — крик унылый?
Отчего? — Здесь так тепло!..
В гости просишься к свободе!
Полно! взглянь: во всей природе
Скука — жизни искры нет!

Стужа, вьюги, бури снежны...

Здесь с тобой все дружны, нежны...
Здесь покой, тепло и свет!

Ах! а тамо ястреб лютый
Бедных птичек так и ждет;
Из засад, злодей, минутой
Налетит и заклюет!

Ты погиб! — <<Мне всё известно,—
Говоришь ты; — но где тесно,
Там свободы нет святой!

Птичкам страж — их мать природа:
Все кричат мне, что свобода
Лучше клетки золотой!»

Прав ты, прав, о сын природы!
Вольным всюду жизнь сладка:
Где не светит луч свободы,
Хлеб постыл там, соль горька!
Что сказал ты, сам я то же
Гордому скажу вельможе:
Не пленяюсь я мечтой,
Быть свободным в бедной1 хате
Лучше, чем в большой палате
Жить, как в клетке золотой!

К СОЛОВЬЮ В КЛЕТКЕ

Меркнет день, лазурь темнеет,
Погасает блеск небес,
В шумном море всё немеет,
Дремлет тихо синий лес;
Встал и месяц за горою...
Ах, бывало, сей порою,
Милый сын весенних дней,
Под черемхою душистой,
Где ручей журчит сребристый,
Здесь певал ты, соловей!

Сколько раз меня, бывало,
Сколько раз друзей моих
Сладкогласье восхищало
Песней радостных твоих?
Замолкали все пернаты
Вмиг, коль ярки перекаты,
Треск, урчанье по зарям,
Песни звонкие, игривы
Свисты, стоны, переливы.
Растекались по кустам!..

Ах, давно ль прелестна Хлоя
Восхищалася тобой?

В час прохлады, в час покоя,
Перестав на миг рабой
Быть законов скучных света,
Без затей легко одета,
Без толпы рабынь, рабов
Шла гостить одна — к природе,
И внимать, как на свободе
Громко славишь ты любовь.

Ты гремел — почто же, милый,
Вдруг замолк? и скучен стал?
Дикий свой приют унылый
Ты на клетку променял?
Клетка пышная богата,
Будто храм или палата,
Раззолочена она!

Тут хрусталь с водою чистой.
Корм, песок с травой душистой,
Свет чуть брезжит из окна.

Чем же друг мой недоволен?
Отчего тебе грустить?..

Ах! — кричишь ты, — я неволен,
И могу ль веселым быть?
Я в родном кусту на ветке
Ночь насквозь певал; но в клетке
С горя чуть могу дышать...

Всяк поет в счастливой доле:
Счастье в воле, — гроб в неволе:
Нет, не петь мне — умирать!

Так, священная природа!
Твой закон и сердца глас
Нам вещают, что свобода
Есть вторая жизнь для нас!
Скромный жребий в мирной доле
Предпочтя златой неволе,
Подружусь я с простотой.

Пусть сердца, пусть души низки,
К пресмыканью, к рабству близки,
Обольщаются мечтой...

Пусть тираны строят ковы
И златят цепей свинец,
И приемлют их оковы
Раб безгласный, низкий льстец.
Поруганье пья, как воду,
Дар небес — свою свободу —
Предают за дым они!
И, лобзая тяжки длани,
Платят век покорства дани
И влачат без жизни дни!

Пусть земные полубоги,
В недрах славы и честей
Громоздя себе чертоги,

Будут в них рабы страстей!
Для чего мне дом огромный?
Дайте мне шалаш укромный
Из соломы и ветвей:

Дайте дружбу и свободу,
Стану петь, хвалить природу,
Как на воле соловей!

ПРИЗЫВАНИЕ СНА

Заря вечерняя алеет.
Глядясь в серебряный поток;
Зефир с полян душистых веет,
И тихо плещет ручеек.

Молчат поля, замолкли селы,
И милый голос филомелы
Далеко льется в тишине...
В полях туманы улеглися;
Дрожащи звезды в вышине
За легкой дымкою зажглися...
Но мне прелестный вид небес,
Земли роскошные картины,
Ни сей цветущий свежий лес,
Ни миловидные долины
Не могут счастья принести.
Не для меня красы природы,
И вам, мои младые годы,
Вам в тайной грусти отцвести!..
Приди ж хоть ты на глас призывный,
В своих мечтах и горях дивный,
О друг несчастных, кроткий сон!
Приди — и ласковой рукою
Склони несчастного к покою,
И утоли сердечный стон!

Меня зовут в страну мечтаний...
Не твой ли то приветный глас?
Сокрой от утомленных глаз
Картины бедствий и страданий...
Туда! к сияющим звездам,
Из сей обители порока,
Из-под руки железной рока,
Туда, к надзвездным высотам!..
Ах! покажи мне край прелестный,
Где истина в красе чудесной,
В своих незыблемых правах:
Где просвещенью нет препоны,
Где силу премогли законы
И где свобода не в цепях!..

Приди!.. Но ты не внял призванье,
Горит досадный утра свет,
И новый день меня зовет
Опять на новое страданье!..
ШАРАДА

Слог первый мой везде есть признак
превосходства,
Вторая часть нужна для пищи, для дородства,
Нередко и для книг, а чаще для бумаг,
Для лакомых она — источник лучших благ.
Что ж целое мое? — Всегда жилище власти,
И благо, где на нем, смирив кичливы страсти,
Спокойно восседит незыблемый закон:
Тогда ни звук оков, ни угнетенных стон
Не возмущают дух в странах, ему подвластных;
Полны счастливых сел и городов прекрасных,
Любуются они красой своих полей,
И солнце, кажется, сияет им светлей...

Но горе, где, поправ священные законы,
Забыв свой долг, презрев граждан права
и стоны.
Воссядет равный им с страстьми, а не закон:
Там в миг преобратит строптивой властью он
В ничто — обилья блеск; луга и нивы —
в степи,

И детям от отцов наследье — грусть
и цепи,

И землю окропят потоки горьких слез,
И взыдет стон людей до выспренних небес.* •*
1819

И чары ведьм и колдунов
И русских витязей забавы...
Склонясь под дубы величавы,
Лишь ты запел, младой певец,
И добрый дух седой дубравы,
Старинных дел, старинной славы
Певцу младому вьет венец!
И всё былое обновилось:
Воскресла в песни старина,
И песнь волшебного полна!..
И боязливая луна
За облак дымный хоронилась
И молча в песнь твою влюбилась...
Всё было слух и тишина:
В пустыне эхо замолчало;
Вниманье волны оковало,
И, мнилось, слышат берега!
И в них русалка молодая
Забыла витязя Рогдая,
Родные воды, — ив луга
Бежит ласкать певца младого...
Судьбы и времени седого
Не бойся, молодой певец!
Следы исчезнут поколений,
Но жив талант, бессмертен гений!.
1819

К ПУШКИНУ ♦*

О Пушкин, Пушкин! кто тебя
Учил пленять в стихах чудесных?
Какой из жителей небесных
Тебя младенцем полюбил,
Лелея, баял в колыбели?

Лишь ты завидел белый свет,
К тебе эроты прилетели
И с лаской грации подсели...
И музы, слышал я, совет
Нарочно всей семьей держали
И, кончив долгий спор, сказали:
«Расти, резвись, — и будь поэт!»
И вырос ты, резвился вволю,
И взрос с тобою дар богов:
И вот, блажа беспечну долю,
Поешь ты радость и любовь,
Поешь утей, наслажденья,
И топот коней, гром сраженья,

• Отгадка: престол. — Ред.

•* Стихи сии написаны за год пред сим, по прочте-
нии двух первых песней «Руслана и Людмилы». (При-
мечание Ф. Глинки, 1820 г. — Ред.)

СУДЬБА НАПОЛЕОНА

Он шел — и царства трепетали,
Сливался с стоном звук оков,
И села в пепл, града пылали,
И в громе битв кипела кровь;
Земля пред сильным умолкала...
Он, дерзкий, — скиптрами играл;
Он, грозный, — троны расшибал:
Чего ж душа его алкала?

Народы стали за права;

Цари соединили силы;

Всхолмились свежие могилы,
И вихрем шумная молва:
«Он пленник!'» Осветились храмы!
Везде восторг и фимиамы,
Народы длани к небесам,
И мир дивится чудесам!

Гремящих полчищ повелитель,
Перун и гибель на боях,
Один — утесов диких житель,
Как дух пустынный на холмах...
Летят в пределы отдаленны
Надеждой флоты окриленны,
Все мимо — и никто за ним;

Как страшно самому с самим!

В душе, как в море, мрак и волны...

Как кораблей бегущих тень,
Исчезли дни величья полны, —

И вечереет жизни день...

«Чья новая взнеслась могила?»
Ответ: «Тут спит Наполеон!
И буря подвигов как сон...
И с ним мечты, и гром, и сила
В затворе тесном улеглись!» —
«Быстрей, корабль, в Европу мчись!»
Пловец друзьям: «Смелей чрез волны,
Летим с великой вестью мы!»
Но там, в Европе, все умы
Иных забот и видов полны....

И все узнали: умер он,
И более о нем ни слова;
И стал он всем — как страшный сон,
Который не приснится снова:
О нем не воздохнет любовь,
Его забыли лесть и злоба...

Но Греция встает из гроба
И рвется с силой из оков!
Чья кровь мутит Эгейски воды?
Туда внимание, народы:
Там, в бурях, новый зиждут мир!
Там корабли ахейцев смелых,
Как строи лебедей веселых,
Летят на гибель, как на пир!
Там к небу клятвы и молитвы;
И свирепеет, слыша битвы,
В Стамбуле гордый оттоман.

Растут, с бедой, бесстрашных силы;
И крест венчает Термопилы!

И на Олимпе — ратный стан!..

Молва и Слава зазвучала
Но — не о нем... в могиле он,
И позабыт Наполеон! —
Чего ж душа его алкала?
1821

ГРЕЧЕСКИЕ ДЕВИЦЫ

К ЮНОШАМ

(Н а Лктал91ич)

Счастливцы юноши, он ваш, сей пышный мир!
Всё вам — венки и ласки славы!

И молодая жизнь для вас на шумный пир
Сзывает игры и забавы...

Святой огонь горит у вас в очах,

10 Дека'рмсты

Как, вдохновенные, на градских площадях
Вкруг вас кипящему народу

Вы хвалите в своих возвышенных речах

И славу пышную и милую свободу...

А наш удел: в безвестности, в тиши
Томиться пылкою мечтою

И, погасив в слезах огонь младой души,
Без жизни жить с сердечной пустотою!

1821

Верна была Усладу лира

В его тиши;

Он променял все блески мира

На мир души!

Он не позорил чистой лиры

И, лести враг,

Пред вами, грозные кумиры,
Не падал в прах!

Но, растерзав земные узы,
К звездам летел;

И, пылкий друг свободной музы,

Он сладко пел

Великолепную природу

И дивный свет,

Души высокую свободу, —

И был поэт!

И добродетель в песнях громких

Прославил он:

«Узнают ли о них потомки?

Всё в мире сон! —

Так говорил не раз унылый: —
Здесь всё на час!»

И не допевши песни, милый

Поэт угас!

Но весь не умер он, и лира

Еще стройна;

И только в области эфира

Взойдет луна,

И струн дотронется лучами,
Дрожат они —

И вспыхнет жизнь на них — и сами
Поют одни!

Как прежде, — всё поют природу,
Добро поют;

И удивленному народу

Урок дают!

И лиру розами венчали,

Дивяся ей,

И благовонней розы стали,
Цветя на ней!
И вот, кругом градбв обломки,
Их блеск погас!

Но слышат всё еще потомки
Той лиры глас!

1821

РОДИНА

Есть на земле безвестный уголок,
Уединенный, неприметный:

Знакомый луг, знакомый лес, поток,
И в них дух добрый и приветный.

Он издавна живет в том уголке,
Летает птичкой по дубравам,
Шумит в бору, купается в реке
И улыбается забавам.

Сберется ль в луг красавиц хоровод,
Он между ними невидимкой,
И пбд вечер он в сумраке поет

Любовь с пастушеской волынкой.

Я не видал его в стране родной,
Но с ним почувствовал разлуку,
Когда, в очах с прощальною слезой,
Я посох странника взял в руку.

Он вкруг меня в унынии шептал:
«Куда? не я ль тебя взлелеял?»
Он за рубеж меня отчизны провожал
И грустью на меня повеял.

Казалось мне, покинут детства друг,
Который вместе рос со мною.

Недаром же с тобой разлуку, добрый дух,
Зовут по Родине тоскою!

ПЛАЧ ПЛЕНЕННЫХ
ИУДЕЕВ

Когда, влекомы в плен, мы стали
От стен сионских далеки,
Мы слез ручьи не раз мешали
С волнами чуждыя реки.

В печали, молча, мы грустили
Всё по тебе, святый Сион!

Надежды редко нам светили,
И те надежды были — сон!

Замолкли вещие органы,
Затих веселый наш тимпан.

Напрасно нам гласят тираны:
«Воспойте песнь Сионских стран!»

Сиона песни — глас свободы!

Те песни слава нам дала!

В них тайны мы поем природы
И бога дивного дела!

Немей, орган наш голосистый,
Как занемел наш в рабстве дух!

Не опозорим песни чистой:
Не ей ласкать злодеев слух!

Увы! неволи дни суровы

Органам жизни не дают:
Рабы, влачащие оковы,
Высоких песней не поют!

ПРИЗВАНИЕ ИСАИЯ

Иди к народу, мой пророк!

Вещай, труби слова Еговы!

Срывай с лукавых душ покровы
И громко обличай порок!

Иди к народу, мой пророк!

Вещай: «Не я ль тебя лелеял
И на руках моих носил?

Тебе в пустынях жизнью веял,
Тебя в безводии поил;

А ты, народ неблагодарный,
Ты ласки все забыл отца!
Как змеи — души в вас коварны,
Как камни — черствые сердца!
Что сделали с моим законом?
Где лет минувших чудеса?

Мой слух пронзен невинных стоном,
Их вопли движут небеса...

А ваши сильные и князи,
Пируя сладкие пиры,
Вошли с грабителями в связи
И губят правду за дары.
Где правота, где суд народу?
Где вы, творящие добро?

В вино мешаете вы воду,
Поддел и ложь — в свое сребро!
Вы слепы, иудейски грады!

Я поднял реки из брегов

И насылал к вам трус и глады

И двигал бури вместо слов.

А вы, как камни, не смягчались,
И бог ваш, стиснув гром, терпел;
Но лета благости скончались!»
О страх! Егова загремел!

Напал на сердце ужас хладный!
Я зрю мятеж и страх в умах:
Промчался с криком коршун жадный,
Послышав гибель на полях.

Увы, Израиль! Весь ты клятва!
Ты спал под песнями льстецов;
Но се, грехов созрела жатва,
И бог пошлет своих жнецов!..
«На что мне созидаешь храмы?
Мне аромат твоих кадил
И многоценны фимиамы —
Как смрад раскопанных могил!
Ты знаешь сам, чтб мне приятно:
Одну люблю я правоту.

Зачем же судишь ты превратно?
За что ты губишь сироту?

Омой корыстную десницу;
Лукавство вырви из души;
Будь нищим друг, спасай вдовицу!
Тогда, без жертв своих, спеши,
Как добрый сын, ко мне пред очи:
Я все грехи твои стерплю;

Будь черен ты, как сумрак ночи,
Тебя, как день, я убелю!»

ГОРЕ II БЛАГОДАТЬ

Господь как будто почивал,
А на земле грехи кипели;

Оковы и мечи звенели,
И сильный слабого терзал.
Не стало дел, ни прав священных,
Молчал обиженный закон;

И востекал от притесненных
Глухой, протяжный, тяжкий стон.
Как дым, прошло сиянье славы,
Сокрылась кроткая любовь;

И человеков род лукавый
Был вид повапленных гробов!
Простились люди с тишиною,
Везде мятеж и грустный мрак,
И глад с кровавою войною
На трупах пировал свой брак;
Стихии грозно свирепели,
И мир чего-то ожидал...

Господь как будто почивал,
А на земле грехи кипели!

II

Какая всходит там заря?
Кто раскалил небесны своды?
Почто бледнеете, народы?

Куда бежите вы, моря?

Златое солнце покраснело
И не дает своих лучей,
И для земли осиротелой
Не стало утра, ни ночей;
И грады падают, как класы,
Когда их дождь и бури бьют;
И раздались незримых гласы:
«Господь, господь идет на суд!»

III

Но он пришел, неизреченный!
И только грешных поразил!
Он светом молний по вселенной
Все тайны злобы обнажил.

Не устояли грех и сила
От блеска божиих очес:
Их съела вечная могила!
И новый век настал чудес!
Неправда — тяжкая обида
Была и людям и творцу:
Бог йзбрал кроткого Давида,
И дал он юному борцу
Свой дух, свое благословенье,
И повелел престать беде;
И скрылось смутное волненье;
Хвалилась милость на суде;
Не смел коварствовать лукавый,
И не страдал от сильных правый.
Закон, как крепкая стена,
Облег израильские грады;

Цвели спокойно вертограды,
Лобзались мир и тишина.
Господь как будто почивал;
Но на земле дела светлели:
Звучал тимпан и девы пели,
И всякий бога величал!

ПОБЕДА

Я младший был в своем дому,
И меньше всех меня считали;
И радость детства и печали
Вверял я богу одному.

Мои все братья величавы
Росли для подвигов, для славы,
Был ими весел наш отец;

А я, в своей безвестной доле,
Один, с моей цевницей в поле,
Смиренно пас моих овец!
Дитя, беспечный сын природы,
О мне узнают ли народы?

Иль жребий мой — пустынный цвет!
Но вдруг блеснул в пустыне свет,
И мне явился ангел бога:
«Тебе широкая дорога
Чрез поле жизни и в века!»
И бога дивного рука.
Из сонма братий величавых,
От смирных стад меня взяла
И прямо в битву, в бой кровавый,
И мне в бою стеной была!

И я, помазан от елея,
Кипящим мужеством горел:
И в очи страшного злодея
Бесстрашно юноша глядел.
Он пал, как столп. Цвети, отчизна!
Ирраиль мой, с твоих сынов
Снята позора укоризна:
Не знай ни плена, ни оков!

БЛАЖЕНСТВО ПРАВЕДНОГО

О, сколь блажен правдивый муж,
Который грешным в след не ходит,
И лишь в союзе чистых душ
Отраду для души находит!
Его и страсти кличут в свет
И нечестивцы в свой совет.
Но он вперил на правду очи
И глух к зазывам лести он:
При свете дня и в тайне ночи
Хранит он вышнего закон,
И ходит в нем неколебимым;
Везде он чист, душою прям,
И в очи смерти и бед&м
Глядит с покоем нерушимым,
Хотя в ладье, бичом судьбы,
Гоним в шум бурных океанов...
Когда лукавые рабы
Блажат бездушных истуканов,
Он видит бога над собой
И смело борется с судьбой!
Зажглась гроза, синеют тучи,
Летит, как исполин могучий,
Как грозный князь воздушных стран,
Неудержимый ураган

И стелет жатвы и дубравы...
Но он в полях стоит один,
Сей дуб корнистый, величавый:
Таков небесный гражданин!

И процветет он в долгой жизни,

Как древо при истоках вод:
Он будет памятен отчизне,
Благословит его народ...

Не так, не так для нечестивых:
Ветшая в кратких, смутных днях,
Они развеются, как прах.

Господь не стерпит горделивых:
Он двигнет неба высоты
И землю раскалит до ада.
Но вам, страдальцы правоты!
Он вам и пастырь и ограда!

СТАРЕЦ

Окончив тяжкую работу
Заботной, грустной жизни сей,
Он празднует свою субботу
В спокойной совести своей!

Он знает счастия обеты,

И мрак изгибистых дорог,
И чтб сулят кипящи леты
В мятежной области тревог.

Он отжил для подлунной жизни,
И часто в дивных, сладких снах
Он видит прежний край отчизны
В каких-то дальных сторонах.

Окончив тяжкую работу
Заботной, грустной жизни сей,
Он празднует свою субботу
В спокойной совести своей!

ЛОВИТЕЛИ

Лесная ночь была темна!
Теней и ужасов полна!..
Не смела выглянуть луна!
Как гроб, молчала глубина!
У них в руках была страна:
Она во власть им отдана...
И вот с арканом и ножом,
В краю, мне, страннику, чужом,
Ползя изгибистым ужом,
Мне путь широкий залегли,
Меня, как птицу, стерегли...
Сердца их злобою тряслись.
Глаза отвагою зажглись;

Уж сети цепкие плелись...
В пустыне движутся скалы:
Куют, при кликах, кандалы;
И ставят с яствами столы.
Чтоб пировать промеж собой
Мою погибель, мой убой...
Я шаг вперед... остановился,
Припал с тоской к земле сырой,
Как нищий, богу помолился —
И страх с души моей скатился
Огромной черною горой...
Нашла моя молитва бога,
Сошла к молящему любовь —
И агнцу бедному прорезалась дорога
Сквозь стражу гладную волков!..

1825

ТРОЙКА

Вот мчится тройка удалая
Вдоль по дороге столбовой,
И колокольчик, дар Валдая,
Гудит уныло под дугой.

Ямщик лихой — он встал с полночи,
Ему взгрустнулося в тиши —
И он запел про ясны очи,
Про очи дёвицы-души:

<<Ах, очи, очи голубые!

Вы сокрушили молодца;

Зачем, о люди, люди злые,
Вы их разрознили сердца?

Теперь я бедный сиротина!..»
И вдруг махнул по всем по трем —
И тройкой тешился детина,
И заливался соловьем.

ИЗ ПСАЛМА 43-го

Забыл ты нас, забыл нас, боже!

Враги пируют праздник свой:
Вчера ругались, ныне тоже
Над нашей бедной головой!..

Ты продал, боже! за бесценок
Негодных нас, твоих рабов,
И малолеток и ребенок
Ведут нас, как в ярме волов...

Не за тебя ли, боже! боже!

Играют нашею судьбой,
И стерегут нас строже, строже,
Как обреченных на убой!..

Отец! ты отвращаешь взоры
От плачущих твоих людей,
А враг дождит на нас укоры
И бьет нас прутом, как детей!

Восстань же, боже! что ты дремлешь!

Мы именем твоим святым

Тебя зовем... Но ты не внемлешь:

Ты предал нас врагам твоим!..

Но и под гнетом горькой доли
Мы верными тебе стоим
И, вопль тая душевной боли,
Друг другу смело говорим:

Не воссылай чужому богу

Молитв из трепетной грудй;

Рассей все страхи, всю тревогу,
И к богу своему иди!..

После 1825 г.

ИЛИЯ—БОГУ

Мы ждем и не дождемся сроков
Сей бедственной с нечестьем при:
Твоих зарезали пророков,
Твои разбили алтари!!..
Проснись, бог сил! заговори!
Нет места для твоей святыни,
И я теперь, жилец пустыни,
Я плачу пред тобой один!..
А ты им терпишь, властелин
Земли, морей и облаков!
Ты терпишь от своих рабовШ
После 1825 г.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Нет, други! сердце расщепилось,
И опустела голова...

Оно так бойко билось, билось,
И — стало... чувства и слова
Оцепенели... Я, бескрылый.
Стою, хладею и молчу:
Летать по высям нет уж силы,
А ползать не хочу!!!

После 1825 г.
ОТВЕТ ПРОРОКОВ

Растут и высятся пороки,
Везде страстей победный клич.
Куда ж девались вы, пророки!
Где ваш огнепалящий бич?!..

Мы говорим, но нам не внемлют,
Лелеяся в своих мечтах:

Над пропастью бездонной дремлют,
Иль буйно пляшут на гробах!!..

После 1825 е.

Я ВИДЕЛ ИХ

Я видел их... Они стояли
По высотам окрестных гор;
Я видел их... они сияли,
И молнии метал их взор!..
Я видел их (слепец несмелый),
Из темной кельи, под горой,
Я видел — стяг развился белый
И двинулся лазурный строй.
И мне, казалось, прогремело:
«Препояшись надеждой смело
В земных потемках, человек!
Уж скоро обновится век-.

Уже земли регии лось дело.
И в высшем читано суде:
Беда пойдет вослед беде...
Но бури бедствий тех суровы
Сорвут с вас старые оковы:
Зерно добудет молотьба,
И стихнет древних сил борьба:
И тем, которые готовы,
Готова новая судьба!..»

После 1825 в.

ЧТО-ТО ДЕЛАЕТСЯ В МИРЕ

Что-то делается в мире:
Где-то, кто-то победил.
Может быть, вверху, в эфире,
Предреченный час пробил,
И борьба настала сил;

И сошлись две сильных рати,

И под знамем благодати
Та светлелася, как день,
И легла далеко тень
От другой, от рати черной;
И сразились меж собой...
И велик был чудный бой,
И решился беспримерный...

Что-то слышно под землею,
Что-то чудно на земле,
Свет откуда-то струею
Ищет места в нашей мгле.
И теснится... и находит,
И, сгоняя мрак, горит,
И порядок новый сходит,
И ветшает старый быт;
И скрипят везде закрепы
И пороков и грехов,
И покинули вертепы
Стаи филинов и сов
От лучей иглистых света.
Вот их черных крыльев шум!..
И летит на зов поэта

Рой прекрасных, светлых дум...

Отчего ж таким беспечным
Наш старик развратный, мир,
Всё любуясь скоротечным,
Всё ведет свой прежний пир?
Всё, самим собой довольный,
Не глядит кругом себя,
И, безумец, быт застольный,
Быт разгульный полюбя,
Свой скелет окутал златом,
Обнялся, как друг, с развратом,
Пьет настой своих грехов
И беснуется в раздолье;

А не слышит, что в подполье
Рати роются кротов
Полунощною порою,
И под видимой корою
(А кора уж так тонка!)
Невидймо вскрылись бездны...
И огромная рука
Острым грифелем железным
Где-то пишет вдоль стены:
«Уж века изочтены!..»

После 1825 е.

УЗНИК

Не слышно шуму городского,
На невских башнях тишина,
И на штыке у часового
Горит двурогая луна.
ФЕДОР	ГЛИНКА	79
Но бедный юноша, ровесник Младым, цветущим деревам, В глухой тюрьме заводит песню, Передает тоску волнам:	Полиция ловит, Хожалый становит То сеть, то капкан: Пропал ты, Иван!..
«Прости, мой дом, мой кров любезный, Прости навек, моя семья;  Здесь, за решеткою железной, Уже не свой вам больше я!	А было же время, Не прыгала в темя, Ни в пятки душа, Хоть жил без гроша.
Прости, отец, прости, невеста, Сломись, венчальное кольцо;  Отныне здесь мое уж место, Не быть мне мужем и отцом!	И песни певались... И как любовались Соседки гурьбой Моей холостьбой.
Сосватал я себе неволю, Мой жребий — слезы и тоска; И мне сносить такую долю Взяла сама моя рука.	Крест киевский чудный И складень нагрудный, Цельба от тоски, Мне были легки!
Но есть надежда в избавленья Своим бед&м найти конец;  Но есть святое провиденье И на Руси — ты, наш отец.	Но в доле суровой, Что камень жерновый, Что груз на коне, Стал крест мой на мне!
О, русский царь! в твоей короне Есть драгоценнейший алмаз;  Он значит: милость есть на троне...  О, русский царь, помилуй нас!»	Броди в подгороднях, Но в храмах господних Являться не смей: Там много людей!
И ночь прошла; с рассветом ясным За ней день новый воссиял;  А бедный узник в каземате Всё ту же песню повторял. 1829	Мир божий — мне клетка, 	» Всё кажется — вот За мной уж народ...  Собаки залают,  Боюся: «Поймают, В сибирку запрут И в ссылку сошлют!»...
ПЕСНЯ БРОДЯГИ	От страха, от страха
От страха, от страха Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем!	Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем!  1826—1830
И маюсь да маюсь, Как сонный, скитаюсь, И кое-где днем Всё жмусь за углом.	ПЗ ПОЭМЫ «КАРЕЛИЯ»  «В страну сию пришел я летом, Тогда был небывалый жар,
А дом мне — ловушка: Под сонным подушка Вертйтся, горит. «Идут!» — говорит.	И было дымом всё одето:  В лесах свирепствовал пожар,  • Стих отсутствует в первопечатном тексте.—РеЭ.
В Кариоландии1 * горело!..
От блеска не было ночей,
И солнце грустно без лучей»
Как раскаленный уголь, тлело!
Огонь пылал, ходил стеной,
По вётвям бегал, развивался,
Как длинный стяг перед войной;
И страшный вид передавался
Озер пустынных зеркалам...
От знойной смерти убегали
И зверь и вод жильцы, и нам
Тогда казалось, уж настали
Кончина мира, гибель дней,
Давно на Патмосе в виденьи
Предсказанные. Всё в томленьи
Снедалось жадностью огней.
Порывом вихрей разнесенных;
И глыбы камней раскаленных
Трещали. — Этот блеск, сей жар
И вид дымящегося мира
Мне вспомянули песнь Омира:
В его стихах лесной пожар.
Но осень нам дала и тучи
И ток гасительных дождей;
И нивой пепел стал зыбучий,
И жатвой радовал людей!..

Дика Карелия, дика!

Надутый парус челнока
Меня промчал по сим озерам;
Я проходил по сим хребтам,
Зеленым дебрям и пещерам:
Везде пустыня: здесь и там
От Соломейского пролива
К семье Сюйсарских островов,
До речки с жемчугом игривой,**
До дальних северных лесов,
Нигде ни городов, ни башен
Пловец унылый не видал.
Лишь изредка отрывки пашен
Висят на тощих ребрах скал;
И мертво всё... пока шелойник 3
В Онегу с свистом, сквозь леса
И нагло к челнам, как разбойник,
И рвет на соймах 3 паруса
Под скрипом набережных сосен.
Но живописна ваша осень,
Страны Карелии пустой:

С своей палитры, дивной кистью,
Неизъяснимой пестротой

• Цифры отсылают к примечаниям Ф. Глинки, по-
мешенным после текста поэмы (см. стр. 81—82). — Ред.

••В речке Повенчанке находят жемчуг, иногда
довольно окатистый и крупный.

Она златит, малюет листья:
Янтарь и яхонт и рубин
Горят на сих древесных купах,
И кудри алые рябин
Висят на мраморных уступах. *
И вот, меж каменных громад,
Порой я слышу шорох стад,
Бродящих лесовой тропою,
И под рогатой головою
Привески звонкие брянчат... ‘

Край этот мне казался дик:
Малы, рассеяны в нем селы;
Но сладок у лесной Карелы
Ее бесписьменный язык; '
Казалось, я переселился
В края Авзонии опять:
И мне хотелось повторять
Их речь: в ней слух мой веселился
Игрою звонкой буквы Л.

Еще одним я был обманут:
Вдали, для глаз, повсюду ель
Да сбсна, и под ней протянут
Нагих и серых камней ряд.
Тут, думал я, одни морозы,
Гнездо зимы. Иду... Вдруг... розы!
Всё розы весело глядят!

И Север позабыл я снова.
Как девы милые в семье
Обсядут старика седого,
Так розы в этой стороне,
Собравшись рощей молодою,
Живут с громадою седою. ’

Сии места я осмотрел

И поражен был. Тут сбывалось
Великое!.. Но кто б умел,
Кто б мог сказать, когда то сталось?..
Везде приметы и следы
И вид премены чрезвычайной
От ниспадения воды —

С каких высот? осталось тайной...
Но Север некогда питал,
За твердью некоей плотины,
Запасы вод; доколь настал
Преображенья час! — И длинный,
Кипучий, грозный, мощный вал
Сразился с древними горами;
Наземный череп растерзал,
И стали щели — озерами.

Их общий всем, продольный вид
Внушал мне это заключенье.

Но ток, сорвавшись, всё кипит,
Забыв былое заточенье.
Бежит и сыплет валуны 8
И стал. Из страшного набега
Явилась — зеркало страны —
Новорожденная Онега! 8

Здесь поздно настает весна;
Глубоких долов, меж горами,
Карела дикая полна:

Там долго снег лежит буграми
И долго лед над озерами
Упрямо жмется к берегам.

Уж часто видят, по лугам
Цветок синеется подснежный
И мох цветистый оживет
Над трещиной скалы прибрежной;
А серый, безобразный лед
(Когда глядим на даль с высот)
Большими пятнами темнеет,
И от озер студеным веет...

И жизнь молчит, и по горам
Бедна карельская береза;

И в самом мае, по утрам.
Блистает серебро мороза...
Мертвеет долго всё... Но вдруг
Проснулось здесь и там движенье;
Дохнул какой-то теплый дух,
И вмиг свершилось возрожденье:
Помчались лебедей полки
К приютам ведомым влекомых;
Снуют по соснам пауки;

И тучи, тучи насекомых
В веселом воздухе жужжат.
Взлетает жавронок высоко,
И от черемух аромат
Лиется долго и далеко...
И в тайне диких сих лесов
Живут малиновки семьями:
В тиши бестенных вечеров
Луга и бор и дичь бугров
Полны кругом их голосами.
Поют... поют... поют оне
И только с утром замолкают:
Знать, в песне высказать желают,
Что в теплой видели стране,
Где часто провождали зимы;
Или предчувствием томимы,
Что скоро, из лесов густых,
Дохнет, как смерть, неотвратимый,
От Беломорских стран пустых,
Губитель роскоши и цвета.
Он, вмиг, как нёдуг, всё сожмет,
И часто в самой неге лета
Природа смолкнет и замрет!

По Суне плыли наши челны.
Под нами стлались небеса

И опрокинулися в волны
Уединенные леса.
Спокойно всё на влаге светлой,
Была окрестность в тишине,
И ясно на глубоком дне
Песок виднелся разноцветный.
И, за грядою серых скал,
Прибрежных нив желтело злато,
И с сенокосов ароматом
Я в летней роскоши дышал.

Но что шумит?.. В пустыне шопот
Растет, растет, звучит, и вдруг —
Как будто конной рати топот
Дивит и ужасает слух!

Гул, стук! — Знать, где-то строят
грады;

Свист, визг! — Знать, целый лес пилят!
Кружатся, блещут звезд громады,
И вихри влажные летят
Холодной стекловидной пыли:
Кивач! Кивач!.. Ответствуй, ты ли?..—
И выслал бурю он в ответ!..
Кипя над четырьмя скалами,
Он, с незапамятных нам лет,
Могучий исполин, валами
Катит жемчуг и серебро;

Когда ж в хрустальное ребро
Пронзится горними лучами,
Чудесной радуги цветы
Его опутают, как ленты;

Его зубристые хребты
Блестят — пустыни монументы.
Таков Кивач, таков он днем!
Но под зарею летней ночи
Вдвойне любуются им очи:
Как будто хочет небо в нем
На тысячи небес дробиться,
Чтоб после снова целым слиться
Внизу, на зеркале реки...

Тут буду я! Тут, жизнь, теки!..
О, счастье жизни сей волнистой!
Где ты? — В чертоге ль богача,
В обетах роскоши нечистой,
Или в Карелии лесистой
Под вечным шумом Кивача?..»

ПРИМЕЧАНИЯ

1.	Карелия именовалась иногда и Кариоландиею.

2.	Шелойником называется у онежан ветр, дующий
с Ю1'о-аапада. Есть пословица: «Ветер шелойник—на
Онеге разбойник!» Ибо ветр сей.причиняет много вреда
судам.
3.	Сойма —1 особого рода крытая лодка, употреб-
ляемая на Онеге, часто бурной.

4.	Карельский мрамор известен. Он добывается
в Тивдии, где давно устроены правильные ломки и на-
ходится контора для управления сим делом, в зависи -
мости от конторы гоф-интендантской.

5.	Все здешние стада, потому что пастбищные места

находятся в лес

чинами, кои привешиваются на шею коровам и лоша-
дям. Это делается для того, чтоб скот не затерялся
в глухих местах.

6.	У карельцев нет ни песен, ни повествований;
ио язык очень благозвучен.

7.	Здесь говорится о диких карельских розах,
кои, как и вообще шиповник, не имеют ни запаха,
ни махровости садовых.

8	и 9. Все почти здешние озера (северной части
Олонецкой губернии) продольны от северо-запада к
юго-востоку. У многих берега такого вида, что вхо-
дящие углы одного соответствуют исходящим дру-
гого, и обратно. По всему видно, что тут совершался
великий процесс гидростатический. Вода падала с высо-
кого места и силою массы и стремления пробивала горы,
раздирала череп земли и, испестрив всю страну протяж-
ными озерами, слилась в одну огромную водяную пло-
скость в 10 000 кв. верст. Это-то и есть озеро Онега!—
Если бы какой-нибудь опытный геогност принял на
себя труд пройти сии пустыни до берегов Белого морн,
с уклонением и к пределам Финляндии, то, может
быть, отыскались бы те высоты, с коих могло произойти
некогда великое падение вод. Должно полагать, что
воды сделали набег свой со стороны Финляндии, ибо:
а) окрестности Онеги усеяны валунами, то есть отдель-
ными камнями — обломками древних гор, — и валуны
сии, огромнейшего размера, суть большею частию гра-
нитной породы, чем доказывают первоначальное проис-
хождение свое из Финляндии: потому что в Олонецкой
губернии гранита вовсе не имеется. Ь) Множество
небольших озер (всегда продольных от северо-запада),
составляющих как бы отбрызги великого стремления
вод, образовавших Онегу, доказывают, что вода стре-
милась точно с той стороны, отколе сии озера про-
дольны; ибо к юго-востоку, например к Каргополю,
преимуществует уже суходол, и если есть озера, то
имеющие берега более правильные. И наконец: с) у
северо-западных берегов Онега имеет ббльшую глу-
бину, нежели у противулежащих; чтб и подтверждает
предположение, что первый и сильнейший удар древ-
них вод направлен был на сии берега и произвел у оных
глубочайшие вымоины, а к противулежащим насунул
землю. При великом перевороте, о коем здесь только
слегка намекаем, происходило и разделение земель
по свойству, или, лучше сказать, по тяжести оных.
Вода, вторгнувшись в долину, занимаемую озером Оне-
гою, кик полагать надо, кругообратным движением

своим между высот, подобившимся кипению в котле,
буравила себе чашу, котловину или лог, доколе, при
наставшем равновесии, успокоилась, отдав избыток
русла р. Свири. Вымытые песчаные глыбы оказались
набросанными по местам (довольно правильною пластов-
кою) близ города Петрозаводска. Глины, конечно про-
никнутые металлическими окисями, ибо все разноцвет-
ные, снесены к Вытегре (в Андоме, в Петровой горе
и проч.), а к Олонцу выброшены черные земли, между
коими отличается красильная земля, так называемая
олонецкая грязь. — Впрочем, в Повенецкой Карелии
знают место, с которого воды разделяются так. что
одни текут в Белое море, другие в Онегу. Этот раздель-
ный пункт северных карельских вод находится у де-
ревни Массельги. Нет вовсе повода думать, чтобы воды
Онеги и лежащих за оною к северу озер были по-
томками моря: ибо на дне оных не является никакого
спутника морской пучины.

1829

МОСКВА

Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады, и деревни,
И палаты, и дворцы!

Опоясан лентой пашен,
Весь пестреешь ты в садах...

Сколько храмов, сколько башен
На семи твоих холмах!

Исполинскою рукою
Ты, как хартия, развит,
И над малою рекою
Стал велик и знаменит.

На твоих церквах старинных
Вырастают дерева;

Глаз не схватит улиц длинных...
Это матушка Москва!

Кто, силач, возьмет в охапку
Холм Кремля-богатыря?

Кто собьет златую шапку

У Ивана-звонаря?

Кто царь-колокол подымет?

Кто царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет
У святых в Кремле ворот?
Ты не гнула крепкой выи
В бедовбй своей судьбе, —
Разве пасынки России
Не поклонятся тебе!

Ты, как мученик, горела,
Белокаменная!

И река в тебе кипела
Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала
Полоненною,

И из пепла ты восстала
Неизменною!

Процветай же славой вечной,
Город храмов и палат,
Град срединный, град сердечный,
Коренной России град!

1841

В ЗАЩИТУ ПОЭТА

Несправедливо мыслят, нет!
И порицают лиры сына
За то, что будто Гражданина
Условий не снесет Поэт...

Пусть не по нем и мир наш внешний,
Пусть, по мечтам, он и нездешний,
А где-то всей душой гостит;

Зато, — вскипевши, в час досужный, —
Он стих к стиху придвинет дружный,
И брызнет рифмою жемчужной,
И высоко заговорит!..

И говор рифмы музыкальной

Из края в край промчится дальный,
Могучих рек по берегам,
От хижин мирных к городам,
В дома вельмож... И под палаткой,
В походном часто шалаше,
Летучий стих, мелькнув украдкой,
С своею музыкою сладкой
Печатью ляжет на душе...

И в дни борьбы, и сеч, и шума
Отрадно-радужная дума
Завьется у младых бойцов
По свежим лаврам их венцов.
И легче станет с жизнью битва
И труд страдальца под крестом,
Когда холодная молитва
Зажжется пламенным стихом!

Не говори: «Поэт спокойным

И праздным гостем здесь живет!»
Он буквам мертвым и нестройным
И жизнь, и мысль, и строй дает...
1840-е годы (1)

СТИХИ О БЫВШЕМ
СЕМЕНОВСКОМ ПОЛКУ

Была прекрасная пора:
Россия в лаврах, под венками,
Неся с победными полками
В душе — покой, в устах — «ура!»,
Пришла домой и отдохнула.
Минута чудная мелькнула
Тогда для города Петра.

Окончив полевые драки,
Носили офицеры фраки,
И всякий был и бодр и свеж.
Пристрастье к форме пригасало,
О палке и вестей не стало,
Дремал парад, пустел манеж...

Но перед вами отличался
Семеновский прекрасный полк.
И кто ж тогда не восхищался,
Хваля и ум его, и толк,
И человечные манеры?

И молодые офицеры,
Давая обществу примеры,
Являлись скромно в блеске зал.
Их не манил летучий бал
Бессмысленным кружебным шумом:
У них чело яснелось думой,
Из-за которой ум сиял...
Влюбившись от души в науки
И бросив шпагу спать в ножнах,
Они в их дружеских семьйх
Перо и книгу брали в руки,
Сбираясь, по служебном дне,
На поле мысли, в тишине...

Тогда гремел, звучней, чем пушки.
Своим стихом лицейский Пушкин,
И много было... — Всё прошло!.
Прошло, и уж невозвратимо —
Всё бурей мутною снесло,
Промчало, прокатило мимо...
И сколько, сколько утекло
Волною пасмурной, печальной
(И здесь, и по России дальной)
В реках воды, а в людях слез:
И сколько пережито гроз!..
Но пусть о них твердят потомки;
И мы, прошедшего обломки,
В уборе париков седых,
Среди кипучих молодых,
Вспомянем мы хоть про Новинки,
Где весело гостили Глинки,
Где благородный Муравьев
За нить страдальческих годов
Забыл пустынную неволю
И тихо сердцем отдыхал;

Где у семьи благословенной,
Для дружбы и родства бесценный,
Умом и доблестью сиял
И к новой жизни расцветал
Якушкин наш в объятьях сына,
Когда прошла тоски година
И луч надежды обещал
Достойным им — иную долю...

1860-е годы
ПАВЕЛ КАТЕНИН

идиллпя

Блажен меж смертными, кто любит друга; вдвое

Блаженнее, когда взаимно он любим:

Тезей, в аду пленен, был счастлив, в Пиритов

Отраду находя, деля неволю с ним;

Орест у варваров, меч над главою видя,
На жребий не роптал, Пилада зря с собой;

И без Патрокла жизнь Ахилл возненавидя,
Отмстив за смерть его, утешился душой.

1809	.

 АТА ША

Ах! жила-была Наташа,
Свет Наташа красота.
Чтб так рано, радость наша.
Ты исчезла, как мечта?
Где уста, как мед душистый,
Бела грудь, как снег пушистый,
Рдяны щеки, маков цвет?
Всё не впрок: Наташи нет.

У нее один сердечный
Милый друг был на земли;
Скоро с ним в любви беспечной
Дни счастливые текли.

Длися, длися, дорогое
Время краткое, златое!

Счастье жизни человек
Вкусит раз лишь в целый век.

Вдруг поднялся враг войною
Русь заграбить и зажечь;
Всюду льется кровь рекою,
Всюду блещет огнь и меч.
Нивы стоптанны пропали,
Грады, веси запылали,
И Наташа со дружком
Часто грустны вечерком.

Помрачился вид веселый,
В сердце вкралась к ним печаль;
Не промолвятся день целый,
И, кажись, дру! друга жаль.
Наконец, сквозь слез, унылый
Взведши взгляд, собравшись с силой
Исповедала тоску
Красна девица дружку.

«Не мое девичье дело,
Милый друг, тебя учить:
Не прогневайся, что смело.
Может, стану говорить;

Но прости мне укоризну:
Не сражаться за отчизну,
Одному отстать от всех —
Русским нам и стыд и грех». —

«Ах! Наташа, ретивое
Уж давно кипит во мне;
Всё тебя жалел, но вдвое
Рад, что мысли в нас одне.
Ты согласна, слава богу!
Эй, ребята, в путь-дорогу
Дайте мне ружье, коня:
В бой их станет для меня.

Не рыдай, моя Наташа.

Как же быть? не ты одна;
Хоть горька разлуки чаша.
Выпивай ее до дна;
И о чем такое горе?
Бог помилует, и вскоре,
Голос сердца коль не лжив.
Ворочусь здоров и жив». —

«Дал бы бог! но если боле
Нам не видеться в живых,
Если там, на ратном поле,
Сопостат рукою злых
Ты умрешь!..» — «Всё в божьей воле,
Не гневи ж его дотоле;
Верь, хоть мертвый, хоть живой,
Не расстанусь я с тобой». —

«На, мой друг, вот крест с мощами;
Положи его на грудь,
И как в бой пойдешь с врагами,
Помолиться не забудь;

Я...» — в ней замер дух и слово.
Но к отъезду всё готово,
Конь стоит среди двора,
Ехать милому пора.

На коня взлетел стрелою,
Полетел в войнский стан,	’

Рано ль, поздно ль, там он... к бою
Всем приказ на завтра дан.

Ждет гостей незваных встреча,
Многих смертная ждет сеча:
Не сносить им головы,
Не видать святой Москвы.

Имянинница Наташа!

В день твой, в день Бородина,
За здоровье друга чаша
Налита тобой вина,
И о нем пируют гости;

А его в тот час уж кости
На ближайшем там селе
Преданы сырой земле.

И дошло известье злое,
И не ропщет сирота:
Свято небо ей благое,
Воля божия свята.
Не пила три дни, не ела,
Как больная, исхудела;
Нет покоя ей, ни сна,
И, как мертвая, бледна.

На колени пала с стоном
Пред иконою святой;

С зёмным молится поклоном:
«Со святыми упокой».
Чуть живую подхватили,
Тут же к стенке посадили,
И усталым, слабым сном
Свет вздремала под окном.

Спит и видит: сердцу милый
Стал пред ней как бы живой,
С новой бодростью и силой,
С новой, чудной красотой;

Будит: «Встань, проснись, Наташа!
Ждет давно нас свадьба наша;

Под венец скорей пойдем,
Вместе век свой заживем.

Нашу прйзрел бог разлуку,
Веру райский ждет покой;
Жениху дай, радость, руку,
Помолись, и в путь за мной».
Тут Наташа помолилась,
Тут во сне перекрестилась,
Как сидела, как спала,
К жизни с милым умерла.

1814

ПЕВЕЦ

В стольном Киеве великом
Князь Владимир пировал;
Окружен блестящим ликом,
В светлой гридне заседал.
Всех бояр своих премудрых,
Всех красавиц лепокудрых,
Сильных всех богатырей
Звал он к трапезе своей.

За дубовый стол сахарных
Сорок яств принесены;

Меду сладкого янтарных
Сорок чаш опразднены:
Всех живит веселье ново;
Изронил златое слово
Князь гостям: «Пошлем гонца;
Грустен пир, где нет певца».

Молвил князь; гонец поспешный
Скоро в путь, скорей — назад,
И певец на пир утешный —
Вдохновенный с ним Услад.
Вещий перст живые струны
Всколебал; гремят перуны:
Зверем рыщет он в леса,
Вьется птицей в небеса.

Бодры юноши внимали,
Быстрый взор в певца вперя;
Девы красные вздыхали,
Робким оком долу зря.

Князь, чудясь искусству дивну,
Повелел златую гривну
С цепью бисерной принесть:
Песней сладких в мзду и честь.
«Не дари меня ты златом.
Цепью редкой не дари.
Пусть в наряде сем богатом
В брань текут богатыри;
Им бояр укрась почтенных,
Власти бременем стягченных:
Воин — меч, а судия —
Щит державы твоея.

Я пою, как птица в поле,
Оживленная весной;

Я пою, чего мне боле?

Песнь от сердца — дар драгой.
Если ж хочешь, князь, награду
По желанью дать Усладу, —
Пусть почтит меня княжна
Кубком светлого вина».

Налит кубок: «Будьте здравы,
Гости честные, всегда;

Обо мне во дни забавы
Вспомяните иногда.

Дом ваш полон всем, и сами
Вы любимы небесами:
Благодарны ж будьте им,
Сколько гость ваш вам самим».

1814

УБИЙЦА

В селе Зажитном двор широкий,
Тесовая изба,

Светлица и терем высокий,
Беленая труба.

Ни в чем не скуден дом богатый:
Ни в хлебе, ни в вине.

Ни в мягкой рухляди камчатой,
Ни в золотой казне.

Хозяин, староста округа,
Родился сиротой,
Без рода, племени и друга,
С одною нищетой.

И с нею век бы жил детина;

Но сжалился мужик:

Взял в дом, и как родного сына
Взрастил его старик.

Большая чрез село дорога;

Он постоялый двор

Держал, и с помощию бога
Нажив его был скор.

Но как от злых людей спастися?
Убогим быть — беда;

Богатым — пуще берегися
И горшего вреда.

Купцы приехали к ночлегу
Однажды ввечеру,

И рано в путь впрягли телегу
Назавтра поутру.

Не долго спорили о плате,
И со двора долой;

А сам хозяин на полате

Удавлен той порой.

Тревога в доме; с понятыми
Настигли, и нашли:

Они с пожитками своими

Хозяйские свезли.

Нет слова молвить в оправданье,
И уголовный суд

В Сибирь сослал их в наказанье,
В работу медных руд.

А старика меж тем с моленьем
Предав навек земле,
Приемыш получил с именьем
Чин старосты в селе.

Но чтб чины, чтб деньги, слава,
Когда болит душа?

Тогда ни почесть, ни забава,
Ни жизнь не хороша.

Так из последней бьется силы
Почти он десять лет;

Ни дети, ни жена не милы;

Постыл весь белый свет.

Один в лесу день целый бродит,
От встречного бежит,

Глаз напролет всю ночь не сводит,
И всё в окно глядит.

Особенно, когда день жаркий
Потухнет в ясну ночь
И светит в небе месяц яркий, —
Он ни на миг не прочь.

Все спят; но он один садится
К косящету окну,
То засмеется, то смутится,
И смотрит на луну.
Жена приметила повадки,
И страшен муж ей стал,
И не поймет она загадки,-
И просит, чтоб сказал.

«Хозяин! чтб не спишь ты ночи?

Иль ночь тебе долга?

И что на месяц пялишь очи,
Как будто на врага?» —

«Молчи, жена: не бабье дело
Все мужни тайны знать;

Скажи тебе — считай уж смело,
Не стерпишь не сболтать». -

«Ах! нет, вот бог тебе свидетель,
Не молвлю ни словца;

Лишь всё скажи, мой благодетель,
С начала до конца». —

«Будь так; скажу во что б ни стало.
Ты помнишь старика;

Хоть на купцов сомненье пало,
Я с рук сбыл дурака». —

«Как, ты!» — «Да так: то было летом,
Вот помню, как теперь,
Незадолго перед рассветом;

Стояла настежь дверь.

Вошел я в йзбу, на полате
Спал старый крепким сном;

Надел уж пётлю, да некстати
Тронул его узлом.

Проснулся чорт, и видит: худо!
Нет в доме ни души.

«Убить меня тебе не чудо,
Пожалуй задуши.

Но помни слово: не обидит
Без казни ввек злодей;

Есть там свидетель, он увидит,
Когда здесь нет людей».

Сказал, и указал в окошко.
Со всех я дернул сил,
Сам испугавшися немножко,
Что, кем он мне грозил, —

Взглянул, а месяц тут проклятый
И смотрит на меня,
И не устанет; а десятый

Уж год с того ведь дня.

Да полно, чтб! гляди, плешивый!

Не побоюсь тебя;

Ты, видно, сроду молчаливый:
Так знай же про себя».

Тут староста на месяц снова
С усмешкою взглянул;

Потом, не говоря ни слова,
Улегся и заснул.

Не спит жена; ей страх и совесть
Покоя не дают.

Судьйм доносит страшну повесть,
И за убийцей шлют.

В речах он сбился от боязни.
Его попутал бог,

И, не стерпевши тяжкой казни,
Под нею он издох.

Казнь божья вслед злодею рыщет;
Обманет пусть людей.

Но виноватого бог сыщет —
Вот песни склад моей.

1815

Отечество наше страдает
Под игом твоим, о злодей!
Коль нас деспотизм угнетает.
То свергнем мы трон и царей.

Свобода! Свобода!

Ты царствуй над нами!

Ах! лучше смерть, чем жить рабами, —
Вот клятва каждого из нас....

1816—1820

ОТРЫВОК ИЗ КОРНЕЛЕВА

«ЦИННЫ»

ДЕЙСТВИЕ I, ЯВЛЕНИЕ 3
Ц И Н Н А
( Эмилии )

Почто сама ты зреть восторга не могла,
С каким их сонм идет на славные дела?
Их императора и кесаря названье
Одно уж привело и в стыд и в содроганье.
Взор засверкал огнем, и гневное чело
Вдруг ужас помертвил и мщение зажгло.
«Друзья! — сказал я им: — настал нам день
блаженный

Наш замысл довершить великий и священный;
К спасенью Рима бог нас силою облек,
И счастью всех претит единый человек,
Коль может слыть таким сей муж бесчеловечный,
Омытый кровию, и враг свободы вечный.
Кто боле Августа вреда нам причинил?

Кому сей хитрый муж сто раз не изменил?
Был друг Антонию, потом стал враг ему же,
И вечно сохранил и злость и дерзость ту же».
Дни детства нашего напомнил им тогда:
Отцов под бременем печали и стыда,
И вспоминаньем сим крепя их в неприязни,
Удвоил в их сердцах усердье к правой казни;
Сраженья слезные изображаю им,
Утробу где свою сам рвал руками Рим,
Орел сбивал орла, и всей земли народы
Вооружалися для гибели свободы,
Где храбрость воинов, вождей искусных честь
Название раба старались приобресть
И, предавая стыд свой в память незабвенну,
Свою взлагали цепь на целую вселенну;
Из славы суетной избрать владыку ей
С весельем каждый был изменник и злодей;
Где римлян римляне, друзья друзей сражали,
И за тирана все друг друга убивали.

Но всех несчастий сих, в войне терзавших мир,
Сильней безбожный их, неумолимый мир,
Мир, гибель вольности, народов и Сената,
И словом всё сказать, союз триумвирата.
Но тут уже в речах я сильных оскудел,
Вещая повести неизреченных дел:
Как друг пред другом всяк убийством

возносился,
Как кровью чад своих весь Рим тогда залился;
Один — на стогне пал пред взорами граждан;
Другой — пред олтарем богов своих заклан;
Преступник награжден богатства их ценою;
На брачном ложе муж пронзен своей женою;
Сын, кровью каплющий убитого отца,
С главой его в руках, в мзду требовал венца!..
Примеры все сии, ужасны и обильны.
Союз их начертать и малы и бессильны.
Что имена твердить мужей великих сих,
Чьей смертью я подвйг сообщников моих,
Земных полубогов напомни им изгнанных,
И в храмах даже их на жертву злым закланных?
Но как явлю тебе от сих рожденный слов
Нетерпеливый гнев отечества сынов,
И ропот шумный их, и скорбь, и трепетанья,
И клятвы на врага, и к мщению взыванья?
Не тратя времени и видя в их сердцах
Решимость, суетный отвергнувшую страх,

12 Декабристы

Я к ним: «Друзья! сие убийство и хищенье,
Имуществ наших всех с свободою лишенье,
Грабительство градбв, сожжение полей,
Междоусобия и лучших смерть мужей —
Вот избранные им те степени кровавы,
По коим он достиг престола и державы.

Но можем пременить жестокость мы судьбин:
Из трех тиранов нам остался он один,
И, справедлив хоть раз в алчбе своей несытой,
Сгубил двоих, ему могущих быть защитой:
Да сгибнет сам, тогда кто мститель и кто царь?
Воздвигнем вольности низверженный олтарь,
И Рима истыми прославимся сынами,
Ярем его сломив отважными руками.

Искать ли случая? но завтра он готов:
Он в Капитолии чтит жертвами богов,
И сам падет, от нас на жертву принесенный
Пред вечным судией спасению вселенной.
Кто охранит его? там наши все друзья;

Сосуд и фимиам ему вручаю я.

Да будет знаком вам, когда я сей рукою
Не фимиам — кинжал глазам его открою;
Удар, которым, льщусь, низвержется злодей.
Докажет, что мой дед великий был Помпей.
Тогда и вы отцов, о други, вспомяните,
И славу их имен на деле заслужите».

Едва я кончил речь, и клятву верным быть
Спешат сообщники в усердьи подтвердить,
Но каждый требует, полн доблестного жара,
Принадлежащу мне честь первого удара.
Рассудок наконец велит им уступить.

Максим с отрядом дверь назначен защитить;
Другой отряд при мне; лишь знак подам,—
свобода,
И мертв падет на прах враг римского народа.
1817—1818

МСТИСЛАВ
МСТИСЛАВИЧ

Не белые лебеди,
Стрелами охотников
Рассыпанны в стороны.
Стремглав по поднёбесью
Испуганны мечутся.

Не пб морю синему,
При громе и молниях,
Ладьи белокрылые
На камни подводные
Волнами наносятся.

Среди поля чистого
Бежит православная
Рать русская храбрая
От силы несчетный
Татар победителей.

Как ток реки,
Как холмов цепь,
Врагов полки
Покрыли степь.
От тучи стрел
Затмился свет;
Сквозь груды тел
Прохода нет.
Их пр&щи — дождь,
Мечи — огонь.

Здесь мертвый вождь,
Тут бранный конь,
Там воев ряд,
А там доспех:
Не может взгляд
Окинуть всех.
На тьмы татар
Бойцы легли,
И крови пар
Встает с земли.

В той равнине холм высокий,
На холме ракитов куст.
Отдыхает одинокий
Витязь там; стрелами пуст,
Тул отброшен бесполезный;
Конь лежит, в груди стрела:
Решето стал щит железный,
Меч — зубчатая пила.

Вздохи тяжелые грудь воздымают;

Пот с кровью смешанный каплет
с главы;

Жаждой и прахом уста засыхают;
На ноги сил нет подняться с травы.
Издали внемлет он ратному шуму:
Стелют, молотят снопы там из глав.
Горькую витязь наш думает думу,
Галицкий храбрый Мстиславич Мстислав.

Ах! рвется надвое

В нем сердце храброе:
Не со крестом ли в бой
Хоть одному итти
На силы темные
Татар наездников?

Не понаведаться ль,
Здоров ли верный меч?
Уж не устал ли он
Главы поганых сечь?

Не уморился ли
Так долго кровью течь?
Коли в нем проку нет,
Так не на что беречь:
Свались на прах за ним
И голова со плеч!

Нет срама мертвому,
Кто смог костями лечь.

И три раза, вспыхнув желанием славы,
С земли он, опершись на руки кровавы,
Вставал.

И трижды истекши рудою обильной,
Тяжелые латы подвигнуть бессильный,
Упал.

Смертный омрак,
Сну подобный,
Силу князя
Оковал.

Бездыханный,
Неподвижный,
Беззащитный
Он лежит.

Чтб, о боже!
Боже правый,
Милосердый,
Будет с ним?

Неужели
Ты попустишь
Нечестивым
Умертвить?

Меч ли темный
Христианску
Душу с телом
Разлучит?

Не омыту
Покаяньем,
Не причастну
Тайн святых?

Или звери
Плотоядны
Кровь полижут
Честных ран?

Труп ли княжий,
Богатырский,
Стадо галиц
Расклюет?
Кто из пепла
Жизнь угасшу
Новой искрой
В нем заживет?

В поле звонком стук конских копыт.
Скачет всадник, весь пылью покрыт;
Он с преломленным в пахе копьем
Быстро мчится ретивым конем:
Молодец, веселясь на бою,
Позабыл, знать, и рану свою.
Кто сей юноша славы и сил?

Зять княжой, рати свет, Даниил.

Пусть бы встретился с ним лютый зверь,
Пусть привиделся б рогатый бес,
Не дрогнул бы князь, таков он смел;
Но чуть-чуть не застонал навзрыд,
Как увидел, что родимый тесть
На сыру землю лег замертво.

Как быть? Спасу в душе помолясь,
Подхватил его на руки князь,
Поперек перекинул седла
И помчался к реке, как стрела.
Что ты, князь! ведь не поле река:
Ты удал, да вода глубока.
С небеси помоги тому бог,
Кто сам ближнему в нужде помог!

И вышло так: усердной часть дружины
У берега с ладьею ждет князей;

Они в живых, и убыло кручины.

Но Даниил прикрикнул на детей:
«Вы, отроки! сюда бегите спешно,
Вам вечный стыд, мне горе неутешно,
Коль наш отец от тяжких ран умрет;
Моя — ничто: и после заживет».
Мстиславу все бегут помочь толпою,
Оружье сняв, омыли кровь водою
И, белый плат на язвы расщипав,
Внесли в ладью; тут вспомнился Мстислав.

Но лучше бы очей не раскрывал вовеки,
Чем битвы зреть конец: и крови русских реки,
И трупов их бугры, и малое число
Спасенных от меча на вящее лишь зло —
На бегство, глад, болезнь, ужасные мученья,
Всегдашний горький плод несчастного
сраженья;

И победителей необозримый стан,

Чрез всю широку степь бесправильно расстлан,
Где всюду тут и там огнь за свеча лея дымный,
Как звезды нй небе в бесснежный

вечер зимный.

При зрелище таком князь храбрый восстенал,
И слабым голосом скорбь сердца провещал:

«О горе вечное Мстиславу!

На мне вина такого дня,
И внуки поздние по праву
В нем будут укорять меня.

Весь опыт браней долголетных

Одним я разом погубил;

Напал на рать врагов несчетных
И тем разбитье заслужил.

Не остановятся отныне

Успехом гордые враги,
Доколь Россию всю пустыне
Не уподобят их шаги.

Их орд на нас польется море,
А сила русская мала.

О горе, вечное мне горе,
Что я виновник первый зла!

Но чем бы ни решались битвы,
Моя надежда всё крепка:
Услышит наши бог молитвы,
И нас спасет его рука.

Он русским даст терпенья силу,
Они дождутся красных дней;

У нас в земле найдут могилу
Враги, гордившиесь над ней».

Так Мстислав Мстиславич храбрый Галицкий
молвил.
На руки склонши главу, Даниил его слушал
безмолвно.

Отроки ж, веслами быстрые волны дружно
взметая,
К берегу мчали ладью; сошли и князья и

дружина,
Пали наземь лицом, и в слезах благодарных
молили
Бога и спаса Христа и пречистую деву Марию.
1819

СОНЕТ

Италия! Италия! зачем

Тебя судьба ущедрила красою?

Сей вредный дар неразлучим с тобою,
И корень он твоим несчастьям всем.
Будь менее прекрасна ты собою,
Иль более сильна владеть мечом,
Чтоб не пылал к тебе любви огнем,
Чтоб не губил пришлец тебя войною.

Не зрел бы я с Альпийских гор тогда
Сходящих войск, и хищного соседа

В кровавом По пиющие стада;

Врагов твоих я не нашел бы следа,
И налагать не смели бы всегда
Нам равных уз разбитье и победа.

1825

ГЕНИЙ И ПОЭТ

Гений

Как! Твой Гений пред тобою
Лира звуками полна,
Оживясь ее душою,
Вспела вещая струна;

И с поникшими очами,
Изваянье на меди,
Ты сомкнутыми устами
Запер чувствия в груди!
Пробудись от усыпленья
И, призыв услыша мой,
Сердца чистого внушенья
Чистым голосом воспой.

Поэт

Гений светлый, добрый Гений,
Как отраден твой приход!
Сердце жаждет вдохновений,
Как росы засохший плод;

От нечаянный встречи
Радость душу обняла,
От благой приветной речи
Грустных дум яснеет мгла;
Сами в песнь сливаясь, звуки
Рвутся к пламенным устам
И, невольно движась, руки
Прикасаются к струнам.
Но, небесный смелый Гений,
Дать ли мне свободу им?
Я колеблюсь тьмой сомнений,
Я боязнью одержим,
Я не смею быть поэтом,
Путы сбросив, полететь,
И с тобою пред рассветом
Окрыленной птицей петь.

Гений

О несчастный, малодушный,
Не стыдишься ли сих слов?
Ты ли, робости послушный,
Не дерзаешь снять оков?
Кем ты прйзрен с колыбели?
Кто твой дух образовал?
Не со мною ль, не при мне ли
Ты возрос и возмужал?
Отрок резвый, пылкий, смелый,
Любовался я тобой:
Не по лётам разум зрелый
Слит был с нежною душой;
Ты, склоняя слух прилежный,
Хбдя в добрые пути,
Обещал, как цвет надежный,
Плод обильный принести.

В годы юности опасной
Ты, Паллады под щитом,
Цепи неги сладострастной
Сверг спасительным трудом;
С кубком Киркия роскошным
Тщетно молвила: испей.
Горе спутникам оплошным,
Здрав остался Одиссей,-
Но как, выскочив на волю,
Бья копытами огонь,
По неведомому полю
С ржаньем мчится бодрый конь, —
Так на глас трубы военной,
Опоясав вскоре меч,
Ты отчизне долг священный
Заплатил средь лютых сеч.
Часто на чужбине дальней
Окрылялася душа:
Забывая мир печальный
И восторгами дыша,
Взятых древнею могилой
Жен великих и мужей
Ты будил моленья силой,
Песнью ревностной твоей;

Их сподобился моленья,
Слышал речи, с ними жил,
И с слезами умиленья
Всё на лире повторил.

И теперь ты, мне внимая,
Тайной грустию томим;
Искра вспыхнула святая,
Коей огнь неугасим.

Нет, сгубить доныне годы
Не смогли врожденных сил:
Добродетели, свободы,
Славы ты не разлюбил;

Будь же вновь, чем был ты прежде
Падшим духом воспрянй;
Доброй в юноше надежде,
Зрелый муж, не измени.

Поэт

Гений светлый, добрый Гений,
Не призвать минувших дней.
Память их — не утешений
Мне источник, но скорбей.
Как обманчивые грезы,
Все надежды пронеслись,
Всё исчезло, всё, и слезы
Горьким током полились.
Чтб мне жалобой нескромной
Оглашать мои беды,
Слабость дружбы вероломной
И гонение вражды!

Нет, людей забавить хладных
Тщетным стоном не хочу;
Лучше бедствий безотрадных
Бремя в сердце заключу.
Так, уста сомкну до гроба,
Самый пепл залью огня:
Пусть врагов утихнет злоба,
Чтя за мертвого меня.

Гений

О несчастный, малодушный,
Чем стесняется твой ум!
Вознесись в предел воздушный,
Где земной не слышен шум;
Взор, присущим утомленный,
Слух, усталый от сует,
Обрати на обновленный,
Возрождающийся свет.
Зри, как целые народы,
Пробужденные от сна,
Вдруг отчизны и свободы
Водружают знамена;
Как на Юге ярко блещет
Луч, отрадный для очей;
Как ему и Север плещет,
Долгих царствие ночей.
Зри: любимая тобою
С лет младенческих земля,
Где всё дышит красотою,
Где бессмертны все поля,
Где все боги обитали,
Где не молкло пенье муз,
Где испили все печали,
Понесли всю тягость уз,
Где небесный бич — Пандора
Волю чадам всем дала, —
Греция в костре раздора, '
Юный Феникс, ожила.

Пять веков она лежала,
Как бесчувственный кумир
Тех богов, кому сначала
Поклонялся целый мир:
Имена их вечно громки,
Красоте измены нет;
Но состав их на обломки
Сокрушается от лет.
Вдруг влилася в хладный камень
Быстрой крови теплота,
Пробежал по жилам пламень,
Дхнули жизнию уста,
Прочь отсеченные длани
Укрепилися у плеч
И, жадающие брани,
Ухватили щит и меч;

Чад афинских дщерь Хронида
Ополчила на войну,
И палящая эгида
Кровью залила луну.
Плеск восторженного мира
Раздалсй во все места:
Что ж твоя безмолвна лира
И.недвижимы уста?

Поэт

Гений светлый, добрый Гений,
Твой неправеден укор.

Петь победных песнопений
Я не мог: свой приговор
Грозно десять лет таила
Неиспытная судьба,
В трепет сердце приводила
Столь неравная борьба.
Ах! во дни их битв опасных
К ним всей мыслию летя,
Я стыдился слов напрасных,
Порывался, как дитя
Из неволи скучной, тесной,
Из-под пестуновых глаз
Рвется к радуге прелестной,
В небе зримой в первый раз.
Я завидовал кончине
Тех филэллин, чьи дела
Наградила на чужбине
Чад родных ее хвала;

Я молчал от чувства силы,
Как бы в скорби мог молчать
Сын смущенный, близ могилы
Видя страждущую мать.
Но теперь, как в здравьи новом
В ней развился жизни цвет,
Я ль скажу ей слабым словом
Поздний, суетный привет?
Уж давно на лирах звучных
Платят ей хваленья дань:
С первых дней благополучных
Вознесли святую брань,
Греков плен, и смерть, и раны,
И победы, и венцы —
Альбиона и Секваны
Вдохновенные певцы.
Поле тучно и богато
Хлебом, злаком и плодом;
Но теперь оно пожато:
Что ж итти в него с серпом?
Нет, урок я лучше трудный
Изберу и выжну сам,
Чем, сбиратель класов скудный,
По чужим пойду браздам.

Смелость хвальную ответа
Я достойно награжу:
Подвиг новый для поэта,
Подвиг славный укажу.
Зри: не буйная свобода,
Дщерь безумья и страстей,
Обольщение народа
И орудие вождей;
Не приманчивое слово,
Призрак юности слепой,
Изменяющий сурово
Угнетенному судьбой;
Не сорвавшаяся с плена
Львица, гладная людьми;
Не поющая сирена
В поле, устланном костьми;
Нет, но чуждое упрека
Чувство должностей и прав,
Гражданина-человека
В сердце врезанный устав;
Благотворная богиня
Вашингтоновой земли,
Где дотоль была пустыня,
С нею ж грады процвели.
Зри: она, победой новой
Множа прежних битв число,
Свежей ветвию лавровой
Красит светлое чело.
Зри: как в улии древесном
Пчел прилежных частый рой,
Воска в здании чудесном
Мед скопляющий златой,
Если пахарь-похититель
Труд и благо их смутит,
Вмиг в движенья вся обитель:
С шумным гневом в бой летит;
Не жалея жизни, жало,

В плоть вонзаясь, точит кровь:
Дух велик, хоть силы мало;
Враг бежал, и стихли вновь.
Так, едва взошла денница,
Мирных селище граждан,
Многолюдная столица
Превратилась в ратный стан.
Стар и млад, богач и бедный —
Все с оружьем, все бойцы:
Тут снаряд везется медный;
Там сражаются стрельцы;
Здесь идут с заречья к бою:
Захлебнулся ими мост;
Здесь преградною стеною
Сложен каменный помост;
Кровли, свесы, окна, двери —
Мечут, сыплют, бьют, палят;
Там, в толпе, супруги, дщери
Снедью и питьем крепят;
Их заботливые руки
Треплют ветошь в чистый пух,
Их старанье малит муки,
Их присутство множит дух.
Кто ж не дрогнет укоризны
Силе уступить, как раб,
Кто, природный сын отчизны,
Будет празден, робок, слаб,
Коль земель питомцы дальных,
Гости мирные граждйн,
Не щадя трудов похвальных,
Носят страждущих от ран!
Коль пожатых честной битвой
Сами пастыри церквей
С слезной предают молитвой
Богу, судне царей!

Три дня бились, но победа
Лишь залог скрепила благ,
Злобы вмиг не стало следа:
Побежденный уж не враг.
Мир зовет их в те жилища,
Кои брань не заперла;
Там их ждет целенье, пища
И навек забвенье зла. —
Но глаза твои слезами
Блещут... пой! вот лира: пой!
Огнь посыплют струны сами,
И польется песнь рекой.

Нет: трепещущие длани
Опустилися к земле,
Глас спирается в гортани,
Очи плавают во мгле. •
Как внезапно пробужденный
От ужаснейшего сна,
Дух не вспомнится смущенный,
В жилах кровь застужена;
Ряд чудовищных видений
Вкруг рождает темнота;
Больно сердцу от биений,
И бессильны дхнуть уста.

Гений

О несчастный, малодушный,
Не надежный на себя,
Сей ли мне прием радушный,
Сей ли отпуск от тебя?
Но чего тебе страшиться?
Отвечай: каких утех
Можешь ты еще лишиться,
Ты, давно лишенный всех?
Света ль роскошь и забавы
Вяжут цепию цветов?
Оглянись: одни дубравы
Там чернеют из снегов.
Здравия ль страшна утрата?
Ты уже простился с ним;
Может быть, жалеешь злата.
Нуждой бедности тесним?
Иль в дому твоем играет
Резвая детей семья?

Иль супруга утешает?
Или верные друзья?
Ты один, и всею властью
Столь гнетет тебя судьба,
Что прибавить сил несчастью
Впредь вся власть ее слаба.
Но обидным опасеньем
Чтб так рано ноет дух?
Чей невинным песнопеньем
Прогневиться может слух?
Ариона лирой стройной
Моря снежились валы:
Смей явить свою достойной
Душ высоких похвалы.

Но решись, ярем сомнений
Сбрось, злосчастный человек!
Не принудь, чтоб я, твой Гений,
От тебя отстал навек.

И, потупив очи долу,
Долго бедственный поэт.
Чувств предавшись произволу,
Медлил молвить их ответ.
Наконец, как вдохновенный,
Руки к Гению воздел;

Но уж поздно: окрыленный
Гость небесный улетел.

1830

СОНЕТ

Кто принял в грудь свою язвительные стрелы
Неблагодарности, измены, клеветы,
Но не утратил сам врожденной чистоты,
И образы богов сквозь пламя вынес целы;

Кто тёрновым путем идя в труде, как пчелы,
Сбирает воск и мед, где встретятся цветы,
Тому лишь шаг, и он достигнул высоты,
Где добродетели положены пределы.

Как лебедь восстает белее из воды,
Как чище золото выходит из горнила,
Так честная душа из опыта беды:

Гоненьем и борьбой в ней только крепнет
сила,

Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск

звезды,
И чем прискорбней жизнь, тем радостней

могила.

1836
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

Стихотворения

РАЗЛУКА

Длань своенравной Судьбы простерта над
всею вселенной!

Ей, непреклонной, ничто слезы
печальной любви;
Милого хладной рукой отторгнув от милого
Друга,

Рок безмятежен, без чувств, неомрачаем
вовек.
Ропот до слуха его не доходит! — Будем же
тверды:

Боги покорны ему, выше Судьбы человек;
Мы никому, друзья, не подвластны душою;
в минувшем,
В будущем можем мы жить, в сладостной,
светлой мечте.

1817

К***

Так! легко мутит мгновенье
Мрачный ток моей крови.
Но за быстрое забвенье
Не лишай меня любви!

Редок для меня день ясный!

Тучами со всех сторон
От зари моей ненастной
Был покрыт мой небосклон.

Глупость злых и глупых злоба
Мне и жалки и смешны:
Но с тобою, друг, до гроба
Вместе мы пройти должны!

Неразрывны наши узы!

В роковой священный час —
Скорбь и Радость, Дружба, Музы
Души сочетали в нас!

1817—1818

К ПУШКИНУ

Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу
Природа —

Щедрая Матерь—дала: верного друга —
мечту,
Пламенный ум и не сердце холодной толпы!

Он всесилен

В мире своем; он творец! чтб ему
низких рабов,
Мелких, ничтожных судей, один на другого
похожих, —

Чтб ему их приговор? СчАстлив,
о милый певец,
Даже бессильною Завистью Злобы —

высокий любимец,

Избранник мощных судеб! Огненной
мыслию он

В светлое небо летит, всевидящим взором
читает

И на челе и в очах тихую тайну души. —
Сам Кронид для него разгадал загадку
♦	созданья, —

Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон
рассказал.
Пушкин! питомцу богов Хариты рекли:

«наслаждайся !>> —

Светлою, чистой струей дни его в мире
текут.
Так, — от дыханья толпы всё небесное
вянет, но Гений
Девствен могущей душой, в чистом
мечтанья дитя! —

Сердцем выше земли, быть в радостях ей
непричастным,
Он себе самому клятву священную дал!

1818

К САМОМУ СЕБЕ

С отрадой милой заблужденья,
С последним призраком простись!

И ждать живого вдохновенья

От мертвой грусти берегись!

Веселый гром рукоплесканий,
Хвала возвышенным певцам!

Несется голос восклицаний,
Порыв невольной, чистой дани

Их пламенеющим стихам!
Они — любовь сердец свободных,
И имя их в устах народных

Достигнет к поздним племенам!

А ты... забвенью обреченный...

В небесных, сладостных очах,
В очах Элизы несравненной
Ты не встречал слезы священной,
Твоим восторгом похищенной! —

Брось лиру слабую во прах!

Не думай в выспренных мечтах:
«И я — счастливец дерзновенный —
И я, потомству драгоценный,

В далеких буду жить веках!»

Ужасно жертвой посмеянья

Стоять пред хладною толпой,
Пред сим безжалостным судьей!

В печалях вянут дарованья;

В безмолвной глубине души
Сокрой угрюмые страданья;

Огонь бесплодного желанья

В увядшем сердце потуши!

И, скован мрачною тоскою.
Лететь за счастьем перестань!

Отяготела над тобою

Судьбы убийственная длань!

Ее вовек холодны взоры!

Ее неизменим закон!

Не прогневят ее укоры,
Но также и не тронет стон!

Возвышен грозно над страною,

Где бьется сердце, где с душою
Душа родная говорит,

За неподъятой пеленою
В туманах трон ее стоит!

И кто же к жребию глухому
Моленья станет воссылать? —
Терпенье — мужества печать! —
Не забывай: к всему святому

И ты когда-то пламенел!

Ах, некогда и ты горел

Ко славе чистою любовью!

И миром, и трудом, и кровью,
И всем ей жертвовать хотел:
Но был иной тебе удел! —

Вотще, спускаясь к изголовью,
Приникши к ложу твоему,
Она тебя в виденьях смелых,
В мечтах и грозных и веселых
Вела ко храму своему!

1818

ЖИЗНЬ

Юноша с свежей душой выступает
на поприще жизни,
Полный пылающих дум, дерзостный

в гордых мечтах;

С миром бороться готов и сразить
и судьбу и печали!
Но, безмолвные, ждут скука и время его;

Сушат сердце, хладят его ум и вяжут
паренье.

Гаснет любовь! и одна дружба от самой

До полуночи сопутница избранных неба
любимцев.
Чистых, высоких умов, пламенно
любящих душ.

1820

К ЕВГЕНИЮ

СопГишеНа поп 1гец1С еиш, аеП еггехИ.*

С наморщенным челом, потухшими глазами
Глядит на светлый мир стоический
глупец, —

Чтб для него весна с любовью и мечтами
И чтб бессмертия венец?

• Поношение не сокрушило его, а вознесло. (Кор-
нелий Непот. Биография Фемистокла, гл. I, $3.) — Ред.
«Всё в жизни суета, и наш удел терпенье!» —
Впросонках говорит жиреющий Зенон —
И дураку толпа приносит удивленье,
Для черни прорицатель он!

А я пою тебя, страдалец возвышенный,
Постигнутый Судьбы железною рукой,
Добыча злых глупцов и зависти презренной.
Но вечно пламенный душой!

И если я когда был полон вдохновенья —
И не вотще душа моя

Ловила Пиэрид живые песнопенья,
Бессмертна будет песнь сия!

Узнают племена, как ты друзей и радость,
Любовь и славу пел, —

А злоба между тем твою губила младость,
И Музы от тебя не отвращали стрел;

Я сам, незапно Зевсом пораженный,
И очернен дыханьем клеветы,
Тогда лишь понял, изумленный,
Как был велик в несчастья ты!

И лавр, Каменой мне обещанный когда-то,
Но юной полнотой твоих душевных сил
И сладостью стихов пылающих отъятый,
Тебе я радостный вручил.

то

ПОЭТЫ

И им не разорвать венка.
Который ваяло дарованье!



О Дельвиг, Дельвиг! чтб награда
И дел высоких и стихов?

Таланту чтб и где отрада
Среди злодеев и глупцов?
Стадами смертных зависть правит;
Посредственность при ней стоит
И тяжкою пятою давит
Младых избранников Харит.
Зачем читал я их скрижали?

Я отдыха своей печали
Нигде, нигде не находил!
Сычи орлов повсюду гнали;
Любимцев таинственных сил
Безумные всегда искали
Лишить парения и крыл.
Вы, жертвы их остервененья,

Сыны огня и вдохновенья,
Мильтон и Озеров и Тасс!
Земная жизнь была для вас
Полна и скорбей и отравы;
Вы в дальний храм безвестной славы
Тернистою дорогой шли;

Вы с жадностию в гроб легли.
Но ныне смолкло вероломство:
Пред вами падает во прах
Благоговейное потомство;

В священных, огненных стихах
Народы слышат прорицанья
Сокрытых для толпы судеб,
Открытых взору дарованья!
Что пользы? — Свой насущный хлеб
Слезами грусти вы кропили;
Вы мучились, пока не жили.

На небесах и для небес.
До бытия миров и века,
Всемощный, чистый бог Зевес
Создал счастливца-человека.
Он землю сотворил потом
В странах, куда низринул гром
Свирепых, буйных великанов.
Детей Хабса, злых Титанов.
Он бросил горы им па грудь.
Да не возмогут вновь тряхнуть
Олимпа твердыми столпами,
И их алмазными цепями
К ядру земному приковал:
Но, благостный, он им послал
В замену счастья, в утешенье
Мгновенный призрак — наслажденье;
И человек его узрел,
И в призрак суетный влюбился;
Бессмертный вдруг отяжелел,
Забыл свой сладостный удел,
И смертным нй землю спустился:
И ныне рвется он, бежит,
И наслажденья вечно жаждет,
И в наслажденьи вечно страждет,
И в пресыщении грустит!

Но скорбию его смягченный,
Сам Кронион, отец вселенны,
Низводит на него свой взор,
Зовет духбв высокий хор,
Зовет сынов своих небесных,
Поющих звук нектарных чаш
В пеанах мощных и прелестных,
Поющих мир, и жребий наш,
И рок, и гнев Эринний строгий,
И вечный наш покой — о боги! —
Все обступают светлый , трон
Веселой, пламенной толпою, —
И небо полно тишиною,
И им вещает Кронион:

«Да внемлет в страхе всё творенье:
Реку — судеб определенье,
Непременяемый закон!

В страстях и радостях минутных
Для неба умер человек,
И будет дух его вовек
Раб персти, раб желаний мутных,
И только есть ему одно
От жадной гибели спасенье,
И вам во власть оно дано:
Так захотело провиденье!
Когда избранники из вас,
С бессмертным счастьем разлучась,
Оставят жребий свой высокий,
Слетят на смертных шар далекий,
И, в тело смертных облачась,
Напомнят братьям об отчизне,
Им путь укажут к полной жизни:
Тогда, с прекрасным примирен,
Род смертных будет искуплен!»

И всколебался сонм священный,
И начали они слетать
И об отчизне сокровенной
Народам и векам вещать.
Парят Поэты над землею
И сыплют на нее цветы
И водят Граций за собою:
Кругом их носятся мечты
Эфирной, легкою толпою.

Они веселий не бегут;

Но, верны чистым вдохновеньям.
Ничтожным, быстрым наслажденьям
Они возвышенность дают.

Дари святого песнопенья!

В объятьях даже заблужденья
Не забывали строгих дев:
Они страшились отверженья;
Им был ужасен Граций гнев!
Под сенью сладостной прохлады,
За чашей пел Анакреон;

Он пел тебя, о Купидон,
Твои победы и награды!
И древним пламенем Эллады —
Без прелести, без красоты —
Уже не смел явиться ты.

Он пел вино — и что же? Греки
Не могут уж, как скифы, пить;
Не могут в бешенстве пролить
Вина с реками крови реки!
Да внемлют же Поэтам веки!.

Ты вечно будешь их учить —
Творец грядущих дарований.
Вселенная картин и знаний,
Всевидец душ, пророк сердец —
Гомер, — божественный певец! —
В не связанной ничем свободе
Ты, всемогущий чародей,
Ты пишешь страсти и людей,
И возвращаешь нас Природе
Из светских, тягостных цепей.
Вас вижу, чада Мельпомены,
Ты вождь их, сумрачный Эсхил,
О, жрец ужасных оных сил,
Которые казнят измены,
Карают гнусную любовь
И мстят за пролитую' кровь.
В руке суровой Ювенала
Злодеям грозный бич свистит
И краску гонит с их ланит,
И власть тиранов задрожала.
Я слышу завыванье бурь:
И се в одежде из тумана
Несется призрак Оссиана! —
Покрыта мрачная лазурь
Над ним немыми облаками.
Он страшен дикими мечтами;
Он песней в душу льет печаль;
Он душу погружает в даль
Пространств унылых, замогильных!
Но раздается резкий звук:
Он славит копий бранный стук
И шлет отраду в сердце сильных.
А вы — благословляю вас,
Святые барды Туискона!
И пусть без рабского закона
По воле ваша песнь лилась;

Вы говорили о высоком;

Вы обнимали быстрым оком
И жизнь земли и жизнь небес;
Вы отирали токи слез
С ланит гонимого пороком!
Тебе, души моей Поэт,
Тебе коленопреклоненье,
О Шиллер, скорбных утешенье,
Во мгле ненастья тихий свет!
В своей обители небесной
Услышь мой благодарный глас!
Ты был мне всё, — о бард чудесный,
В мучительный, тяжелый час,
Когда я говорил, унылый:
•«Летите, дни! вы мне не милы!»

Их зрела и святая Русь —
Певцов и смелых и священных,
Пророков истин возвышенных!
О край отчизны, — я горжусь!
Отец великих, Ломоносов,
Огонь средь холода и льдин,
Полночных стран роскошный сын!
Но ты — единственный философ,
Державин, дивный исполин, —
Ты прбйдешь мглу веков несметных,
В народах будешь жить несчетных —
И твой питомец, славянин,
Петром, Суворовым, тобою
Великий в храме бытия,
С своей бессмертною судьбою,
С делами громкими ея —
Тебя похитит у забвенья!

О Дельвиг! Дельвиг! что гоненья?
Бессмертие равно удел
И смелых, вдохновенных дел
И сладостного песнопенья!
Так! не умрет и наш союз,
Свободный, радостный и гордый,
И в счастья и в несчастьи твердый,
Союз любимцев вечных Муз!
О вы, мой Дельвиг, мой Евгений!
С рассвета ваших тихих дней
Вас полюбил небесный Гений!

И ты, — наш юный Корифей, —
Певец любви, певец Руслана!
Чтб для тебя шипенье змей,
Чтб крик и Филина и Врана? —
Лети и вырвись из тумана,
Из тьмы завистливых времен.
О други! песнь простого чувства
Дойдет до будущих племен —
Весь век наш будет посвящен
Труду и радостям искусства;

И что ж? пусть прёзрит нас толпа:
Она безумна и слепа!

1820

О, гроб и колыбель чудес,
О, град бессмертья, Муз и брани!
Отец народов, вечный Рим! —
К тебе я простираю длани,
Желаньем пламенным томим.
Я вижу в радужном сиянье
И Галлию и Альбион!

Кругом меня очарованье,
Горит и блещет небосклон.

Пируй и веселись, мой Гений!
Какая жатва вдохновений!

Какая пища для души!

В ее божественной тиши —
Златая дивная природа...
Тяжелая гроза страстей,
Вооруженная свобода,
Борьба народов и царей!

Не в капище ли Мельпомены
Я, ожиданий полн, вступил?
Не в храм ли тайных, грозных Сил,
Взирающих на жизнь вселенны?—
Для них всё ясно: все измены,
Все сокровенности сердец,
Всех дел и помыслов конец!

Святйе, страшные картины!

Но, верьте! и в странах чужбины,
И там вам верен буду я,
О вы, души моей друзья! —
И пусть поэтом я не буду,
Когда на миг тебя забуду.
Тебя, смиренная семья, —
Где юноши-певцы сходились,
Где их ласкали, как родных,
Где мы в мечтаньях золотых
Душой и жизнию делились!

1820

ПРОЩАНИЕ

Прости, отчизна дорогая!
Простите, добрые друзья!

Уже сижу в коляске я,
Надеждой время упреждая.

Уже волшебница Мечта
Рисует мне обитель Славы,
Тевтонов древние дубравы
И их живые города!

А там встают седые горы,
Влекут и ослепляют взоры
И, хмурясь, всходят до небес!

НИЦЦА

Был и я в стране чудесной,
Там, куда мечты летят.
Где средь синевы небесной
Ненасытный бродит взгляд,
Где лишь мул на верх утеса
Путь находит меж стремнин,
Где весь в листьях в мраке леса
Рдеет сочный апельсин.

Край, любовь самой природы,
Родина роскошных Муз,
Область браней и свободы,
Рабских и сердечных уз!
Был я на холмах священных.
Средь божественных гробов,
В тесных рощах, растворённых
Сладким запахом цветов!

Дивною твоей луною
Был я по морю ведом;
Тьма сверкала подо мною,
Зыбь горела за веслом!
Над истоком Полиона
Я задумчивый стоял;

Мне казалось, там Миньона
Тужит между диких скал!

К песне тихой и печальной
Преклонял я жадный слух:
Из страны, казалось, дальней
Прилетел бесплотный дух!
Он оставил ночь могилы
Раз еще взглянуть на свет;
Только край родной и милый
Даст ему забвенье бед!

На горах среди туманов
Я встречал толпу теней,
Полк бессмертных великанов:
Ратных, бардов и судей.

Вечный Рим, кладбище славы,
Я к тебе летел душой!

Но встает раздор кровавый,
Брань несется в рай земной!

Гром завоет; зарев блески
Ослепят унылый взор;

Ненавистные тудески
Ниспадут с ужасных гор;
Смерть из тысяч ружей грянет,
В тысячи штыках сверкнет;
Не родясь, весна увянет,
Вольность, не родясь, умрет!

Васильковою лазурью
Здесь пленяют небеса;
Под рушительною бурью
Здесь не могут пасть леса;
Здесь душа в лугах шелкбвых,
Жизнь и в кёмнях и в вод&х!
Что ж закон судеб суровых
Шлет сюда и месть и страх?

Всё жестоким укоризна,
Что здесь сердцу говорит!
Иль не здесь любви отчизна?

Иль не это сад Харит?
Здесь я видел обещанье
Светлых, беззаботных дней:
Но и здесь не спит страданье,
Муз пугает звук цепей!

1821

К ДРУЗЬЯМ, НА РЕЙНЕ

Мир над спящею пучиной,
Мир над долом и горой, —
Рейн гладкою равниной
Разостлался предо мной!

Легкий челн меня лелеет, —
Твердь небесная ясна;

С светлых вод прохлада веет, —
В душу льется тишина!

Здесь, над вечными струйми,
В сей давно желанный час,
Други! я в мечтаньях с вами,
Братия! я вижу вас!

Вам сей кубок, отягченный
Влагой чистой и златой;

Пью за наш союз священный,
Пью за русский край родной!

Но волна бежит и плещет

В безответную ладью;

Что же грудь моя трепещет,
Что же душу тьмит мою?

Встали в небе великаны —

Отражает их река:
Солнце то прорвет туманы,
То уйдет за облака!

Слышу птицу предвещаний,
Дик ее унылый стон —
Светлую толпу мечтаний
И надежду гонит он!

О, скажи, жилец дубравы,
Томный, жалобный пророк;
Иль меня на поле славы
Ждет неотразимый рок?

Или радостных объятий
К милым мне не простирать
И к груди дрожащих братий
При свиданьи не прижать?
Да паду же за свободу,
За любовь души моей,
Жертва славному народу.
Гордость плачущих друзей!

1821

ГРЕЧЕСКАЯ ПЕСНЬ

Века, шагают к славной цели —

Я вижу их, — они идут! —

Уставы власти устарели:

Проснулись, смотрят и встают
Доселе спавшие народы.

О радость! грянул час, веселый час свободы!

Друзья! нас ждут сыны Эллады!
Кто даст нам крылья? полетим!
Сокройтесь, горы, реки, грады, —
Они нас ждут — скорее к ним!

Услышь, судьба, мои молитвы —
Пошли и мне, пошли минуту первой битвы!

И пусть я, первою стрелою

Сражен, всю кровь свою пролью, —
Счастлйв, кто с жизнью молодою
Простился в пламенном бою,
Кто убежал от уз и скуки
И славу мог купить за миг короткой муки.

Ничто, ничто не утопает
В реке катящихся веков —
Душа героев вылетает
Из позабытых их гробов
И наполняет бардов струны
И на тиранов шлет народные перуны.

1821

К АХАТЕСУ

Ахатес, Ахатес! ты слышишь ли глас,
Зовущий на битву, на подвиги нас? —
Мой пламенный юноша, вспрянь!

О друг, — полетим на священную брань!

Кипит в наших жилах веселая кровь,

К бессмертью, к свободе пылает любовь,
Мы смелы, мы молоды: нам

Лететь к Марафонским, святым знаменам!

Нет! нет! — не останусь в убийственном
сне,
В бесчестной, глухой, гробовой тишине;

Так! ждет меня сладостный бой —

И если паду я, паду, как герой.

И в вольность и в славу, как я,
ты влюблен,
Навеки со мною душой сопряжен!

Мы вместе помчимся туда,
Туда, где восходит свободы звезда!

Огонь запылал в возвышённых сердцах;

Эллада бросает оковы во прах!

Ахатес! нас предки зовут —

О, скоро ль начнем мы божественный труд!

Мы презрим и негу, и роскошь, и лень.

Настанет для нас тот торжественный день,
Когда за отчизну наш меч

Впервые возблещет средь радостных сеч!

Тогда, как раздастся громов перекат,
Свинец зашипит, загорится булат,
В тот сумрачный, пламенный пир:

«Что любим свободу», поверит нам мир!

1821

А. П. ЕРМОЛОВУ

О, сколь презрителен певец,
Ласкатель гнусный самовластья!
Ермолов, нет другого счастья
Для гордых, пламенных сердец,
Как жить в столетьях отдаленных
И славой ослепить потомков изумленных.

Но кто же славу раздает,
Как не любимцы Аполлона?

В поэтов верует народ.

Мгновенный обладатель трона,
Царь не поставлен выше их.
В потомстве Нёрона клеймит бесстрашный

Но будет свят союз прекрасный

Прямых героев и певцов:

Поет Гомер, к Ахиллу страстный;

Из глубины седых веков

Вселенну песнь его пленила —
И не умрет душа великого Ахилла.
Так пел, в Суворова влюблен,
Бард дивный, исполин Державин, —
Не только бранью Сципион,
Он дружбой песнопевца славен!
Единый лавр на их главах —
Героя и певца равно бессмертен прах!

Да смолкнет же передо мною
Толпа завистливых глупцов,
Когда я своему герою —
Врагу трепещущих льстецов —
Свою настрою смело лиру
И расскажу о нем внимающему миру!

Он гордо прёзрел клевету,
Он возвратил меня отчизне:
Ему я все мгновенья жизни
В восторге сладком посвящу.
Погибнет с шумом вероломство —
И чист предстану я пред грозное потомство.
1821

ГРИБОЕДОВУ

Увы, мой друг, как трудно совершенство!
И мне его достигнуть ли когда? —
Я рано назвал призраком блаженство:

Ужель и дар мой и восторг — мечта ?

А если нет, избегну ли забвенья?
Не схватит ли меня до достиженья,
Когда уже мне видится венок,
В средине самой моего теченья —
Неумолимый рок?

Жилец возвышенного мира,
Я вечно буду чужд земных цепей:
Но, ах! меня спасет ли лира?
Избегну ли расставленных сетей?
Как мне внизу приметить гнусных змей?
Быть может, их моя нога попрала, —
И уж острят убийственные жала!

Но ты, ты возлетишь над песнями толпы!
Певец, тебе даны рукой судьбы
Душа живая, пламень чувства,
Веселье тихое и светлая любовь,
Святые таинства высокого искусства
И резво-скачущая кровь!

О! если я сойду к брегам туманной Леты
Как неизвестная, немая тень, —

Пусть образ мой, душой твоей согретый,

Еще раз узрит день! —
Я излечу на зов твой из могилы,
Развью раскованные крилы,
К златому солнцу воспарю —
И жадно погружусь в бессмертную зарю!..
1821

ПРОРОЧЕСТВО

Глагол господень был ко мне
За цепью гор на Курском бреге:
«Ты дни влачишь в ленивом сне,
В мертвящей душу, вялой неге!
На то ль тебе я пламень дал
И силу воздвигать народы?
Восстань, певец, пророк свободы!
Вспрянь! возвести, чтб я вещал!

Никто — но я воззвал Элладу;
Железный разломил ярем;

Душа ее не дастся аду:
Она очистится мечом!
Как искушенная в горниле,
Она воскреснет предо мной;
Ее подымет смертный бой;
Она возблещет в новой силе!»

Беснуясь, варвары текут;

Огня и крови льются реки;

На страшный и священный труд
Помчались радостные греки!

Младенец обнажает меч,
С мужами жены ополчились,
И мужи в львов преобразились
Среди пожаров, казней, сеч!

Костьми усеялося море,
Судов могущий сонм исчез!
Главу вздымая до небес,
Грядет на Византию горе!
Приспели грозные часы:
Подернет грады запустенье;
Не примет трупов погребенье,
И брань за них поднимут псы!

Напрасны будут все крамолы;
Святая сила победит;

Бог зыблет и громит престолы,
Он правых, он свободных Щит!
Меня не он ли наполняет —
И проясняет тусклый взор ?
Се предо мной мгновенно тает
Утесов ряд, твердынь и гор!
Блестит кровавая денница,
В полях волнуется туман:
Лежит в осаде Триполицца
И, бодр, не дремлет верный стан!
Священный пастырь к богу брани
Воздел трепещущие длани;

В живых молитвах и слезах
Кругом вся рать простерлась в прах!

С высот неверный им смеется,
Подъемлет варвар их на смех:
Но кара в облаках несется!
Отяжелел Османа грех!
Воспрянул старец вдохновенный,
Булат в деснице, в шуйце крест;
Он возлетел на вражьи стены:
Огонь и дым и гром окрест!

Кровь отомстилась убиенных
Детей и дев, сирот и вдов:
Нет в страшном граде пощаженных:
Всех, всех глотает смертный ров|
И се вам знаменье спасенья,
Народы! близок, близок час:
Сам Саваоф стоит за вас;

Восходит солнце обновленья!

Но ты, коварный Альбион,
Бессмертным избранный когда-то,
Своим ты богом нйзвал злато:
Всемощный сокрушит твой трон!
За злобных тайный ты воитель!
Но будет послан ангел-мститель:
Судьбы ты страшной не минешь;
Ты день рожденья проклянешь!

Тебя замучают владыки

И чад твоих подавит страх;
Во все рассыплешься язь1ки,
Как вихрем восхищенный прах;
Народов чуждых песней будешь
И притчею своих врагов
И имя славное забудешь
Среди бичей, среди оков!

А я и в ссылке и в темнице
Глагол господень возвещу!
О боже! я в твоей деснице,
Я слов твоих не умолчу!
Как буря по полю несется,
Так в мире мой раздастся глас
И в слухе сильных отзовется!
Тобой сочтен мой каждый влас!

1822

К ПУШКИНУ

Мой образ, друг минувших лет,
Да оживет перед тобою!
Тебя приветствую, поэт!
Одной постигнуты судьбою,
Мы оба бросили тот свет,
Где мы равно терзались оба,
Где клевета, любовь и злоба
Размучили обоих нас!
И недалек, быть может, час,
Когда при черном входе гроба
Иссякнет нашей жизни ключ;
Когда погаснет свет денницы,
Крылатый, бледный блеск зарницы
В осеннем небе хладный луч!
Но се — в душе моей унылой
Твой чудный пленник повторил
Всю жизнь мою волшебной силой
И скорбь немую пробудил!

Увы! как он, я был изгнанник,
Изринут из страны родной
И рано, безотрадный странник,
Вкушать был должен хлеб чужой;
Куда, преследован врагами,
Куда, обманут от друзей,
Я не носил главы своей,
И где веселыми очами
Я зрел светило ясных дней?
Вотще в пучинах тихоструйных
Я в ночь, безмолвен и уныл,
С убийцей-гондольером плыл;
Вотще на поединках бурных
Я вызывал слепой свинец:
Он мимо горестных сердец
Разит сердца одних счастливых!
Кавказский конь топтал меня,
И жив в скал&х тех молчаливых
Я встал из-под копыт коня!
Воскрес на новые страданья,
Стал снова верить в упованье,
И снова дикая любовь
Огнем свирепым сладострастья
Зажгла в увядших жилах кровь
И чашу мне дала несчастья!
На рейнских пышных берегах,
В Лютеции, в столице мира,
В Гесперских радостных садах,
На смежных небесам горах,
О коих сладостная лира
Поет в златых твоих стихах,
Близ древних рубежей Пер сиды,
Средь томных северных степей
Я был добычей Немезиды,
Я был игралищем страстей!
Но не ропщу на провиденье:
Пусть кроюсь ранней сединой,
Я молод пламенной душой;
Во мне не гаснет вдохновенье,
И по нему, товарищ мой,
Когда средь бурь мятежной жизни
В святой мы встретимся отчизне,
Пусть буду узнан я тобой.

1822

УЧАСТЬ ПОЭТОВ

О, сонм глупцов бездушных и счастливых!
Вам нестерпим кровавый блеск венца,
Который на чело певца

Кладет рука Камен, столь поздно
справедливых!

Так радуйся ж, презренная толпа,
Читай былых и наших дней скрижали:

Пророков гонит черная Судьба;

Их стерегут свирепые печали;

Они влачат по мукам дни свои,
И в их сердца впиваются змии.
Ах, сколько вижу я неконченных созданий,
Манивших душу прелестью: надежд,
Залогов горестных за пламень дарований,
Миров, разрушенных злодействами невежд!

Того в пути безумие схватило
(Счастливец! от тебя оно сокрыло
Картину их постыдных дел;

Так! я готов сказать: завиден твой удел!),
Томит другого дикое изгнанье;

Мрут с голоду Камбенс и Костров;

1П[ихматова] бесчестит осмеянье,
Клеймит безумный лепет остряков:
Но будет жить в веках певец Петров!
Потомство вспомнит их бессмертную обиду
И призовет на прах их Немезиду!

1823

К ВЯЗЕМСКОМУ

Когда, воспрянув ото сна,
Воздвиглась, обновись, Эллада
И вспыхла чудная война,
Рабов последняя отрада;

Когда их цепи пали в прах
И обуял крылатый страх
Толпы свирепых оттоманов,
Толпу союзных им тиранов,

Гнетущих вековым жезлом
Немые Запада народы,
Казнящих ссылкой и свинцом
Сынов возвышенной свободы:
С Секванских слышал я брегов
Ваш клик, воскресшие герои,
Ваш радостный я слышал зов,
О вы, торжественные бои!
Хватая в нетерпенья меч,
Я думал: там, средь дивных сеч,
Найду бессмертную кончину!
Но мне унылую судьбину
Послал неумолимый рок.
Мой темный жизненный поток
Безвестный потечет в истленье.
Увы! меня пожрет забвенье!
А разве сохранит певца
Отважный голос упованья,
Мой стих, гремевший из изгнанья,
Разивший гордые сердца.
Развейся же, святое знамя,
Играй в воздушных высотах:
Не тщетное дано мне пламя;
Я волен даже и в цепях!
Чистейший жар в груди лелея,
Я ударяю по струнам;

Меня надзвездный манит храм —
Воссяду ли, счастливец, там
Близ Пушкина и близ Тиртея?

1823

ПРОКЛЯТИЕ

Проклйт, кто оскорбит поэта
Богам любезную главу;

На грозный суд его зову:
Он будет посмеяньем света!

На крыльях гневного стиха
Помчится стыд его в потомство:
Там казнь за грех и вероломство.
Там не искупит он греха.

Напрасно в муках покаянья
Он с воплем упадет во прах;

Пусть призовет и скорбь и страх,
Пусть на певца пошлет страданья;

Равно бесстрашен и жесток,
Свой слух затворит заклинанью,
Предаст злодея поруганью
Святый, неистовый пророк.
Пройдет близ сумрачного гроба
Пришелец, и махнет рукой,
И молвит, покивав главой:
«Здесь смрадно истлевает злоба!»

А в жизни — раб или тиран,
Поэта гнусный оскорбитель, —
Нет, изверг, — не тебе был дан
Восторг, — бессмертья похититель!

Все дни твои тяжелый сон,
Ты глух и Муз ты ненавидишь,
Ты знаешь роковой закон,
Ты сам грядущий срам предвидишь.

Но бодро радостный певец

Чело священное подъемлет,
Берет страдальческий венец, —
И место меж богов приемлет!

1824

ЖРЕБИЙ ПОЭТА

Как путник, ветрами носимый
По диким, тягостным волнам,
По бездне вод необозримой, —
Стремит к невидимым звездам
Сквозь мрак ревущий полуночи
Спасенья жаждущие очи;

Как в страхе к дальным берегам
В слезах распростирает руки
(Там все его исчезнут муки,
Усталого ждет пристань там), —

Так я средь сердца грез мятежных,
Размучен бурною душой,
Добыча бедствий неизбежных,
Звал тщетно сладостный покой!

Нигде мне не было пощады:

Из края в край, из весей в грады
Я был преследовав судьбой;

Нет, не могли святые струны
Гром оковать, связать перуны;
Ревели бури надо мной.

О! страшно быть сосудом бренным,
Пророком радостных богов!
Снедаемый огнем священным,
Внушителем златых стихов,
Тот предан в жертву грозной власти,
В ком песней жар питает страсти;
Его и самая любовь

Порабощает мрачным силам;

В нем шумно, яростно по жилам
Течет неистовая кровь.

В замену пред лицом Кронида
Всесилен вещих песней глас:
Им в темном аде Немезида,
Им в светлом небе Локсиас,
Им на земле века внимают, —
И на главе певца считают
И сохраняют каждый влас.
Он входит в горние пределы,
Берет из длани Зевса стрелы, —
И нечестивых страх потряс.

Гремят его хвалы и клятвы
До запада позднейших дней:
Он сеет их для. верной жатвы.
Злодей, содрогнись и бледней,
Беги за волны Ахерона!

Вот лук, даянье Аполлона:
Он губит извергов и змей...
Уж роги тетива стянула;
Исчезни же! утроба тула
Полна мучительных смертей!
1824

Уже с давнего времени предисловия не читаются,
разве при книгах антиквариев, — сочинители были
от того в величайшем затруднении, ибо часто им встре-

чалось писать о

и! не всем читателям

и, следственно, требующих пояснения. Для отвращения
такой беды предисловия обратились в выноски внизу
страницы; но сии выноски, полезные, даже необходи-
мые в сочинении ученом, — вовсе неудобны в произве-
дениях стихотворных, ибо совершенно развлекают вни-
мание и, некоторым образом, уничтожают ту быстроту
и живость чувства, которые составляют одно из необ-
ходимых условий всякого стихотворения.

По сей причине мы в настоящем случае вынуж-
даемся объявить тем из наших читателей, которым поэт
Байрон известен только по слуху, что видения, возве-
щающие певцу Руслана и Людмилы о смерти Бай-
рона, суть олицетворенные произведения последнего,
каковы: Дант (см. «Пророчество Данта»), Гяур, Ман-
фред, Тасс (см. «Сетования Тасса»), Мазепа.

Главу свою находит дож.
Бессмертную и в гробном прахе; —

также требуют пояснения: предмет Байроновой траге-
дии «Дож* почерпнут из истории Венеции средних
веков. Фалиери, лож сей республики, 80-летний ста-
рец, оказав важнейшие услуги своему отечеству, оби-
жен молодым патрицием в лице своей прекрасной су-
пруги; требует от сената наказания наглого юноши;
не получает его, вступает в заговор, составленный
некоторыми людьми низкого звания против вельмож
и Верховного- совета; сей заговор открыт, а дож
приговорен к смерти и обезглавлен.

Вспылал далекий минарет;

Пиан, над прахом возвышенный,
Трикрат провозгласил вселенной:
«Бог только бог— иного нет!..»

В арабском тексте: нет бога кроме бога, а Ма-
гомед пророк ого — обыкновенный зов па вечернюю
молитву мусульман.

Змеятся быстрые зарницы.
Бегут — и вдруг завесу тьмы
Срывают с мраморной чалмы,
С объятой розами гробницы;
И соловей, любовник роз,
Вспорхнул, слетел с надгробных лоз.

На мусульманских гробницах обыкновенно нахо-
дятся каменные чалмы, а кладбища всегда обсажены
цветами.

Соловей назван здесь любовником роз в подража-
ние восточным поэтам.

Сверх того, долгом считаем объявить, что сие стихо-
творение написано прежде, нежели получено сюда
стихотворение на тот же предмет Казимира Делавиня.

За небосклон скатило шар
Златое, дневное светило
И твердь и море воспалило;
По рощам разлился пожар;
Зажженное зыбей зерцало,
Алмаз огромный, трепетало.

Вспылал далекий минарет;

Иман, над прахом возвышенный,
Трикрат провозгласил вселенной:
«Бог только бог — иного нет!..»
Услышали; в мгновенье ока
Все пали ниц сыны пророка.

Но душен воздух; стадо туч
Парит над знойною землею;
Погас прощальный солнца луч;
Заснувший холм оделся мглою;
Простерлась всюду тишина;

Взошла багровая луна.

Взошла и посребрила скалы,
Звезда открылась за звездой;

Сеть собрал рыболов усталый,
Оратай поспешил домой;

С высот эфирных в дол и рощи
Толпой слетают духи нощи!

И кто же в сей священный час
Один не мыслит о покое?

Один, в безмолвие ночное,
В прозрачный сумрак погружась,
Над морем и под звездным хором
Блуждает вдохновенным взором?

Певец, любимец россиян,
В стране Назонова изгнанья,
Немым восторгом обуян,
С очами, полными мечтанья,
Сидит на крутизне один;

У ног его шумит Евксин —

Шумит и белыми рядами
За валом приближает вал;
Встал хладный ветер между скал.
Пронесся стон их над водами;

Скользя поверх свинцовых волн,
Качаясь, реет утлый челн.

Змеятся быстрые зарницы,
Бегут — и вдруг завесу тьмы
Срывают с мраморной чалмы,
С объятой розами гробницы;

И соловей, любовник роз,
Вспорхнул, слетел с надгробных лоз.

На крае неба город дальный
Чернеет в тусклой белизне:
Не звон ли звукнул погребальный,
Нежданный в общей тишине?

Земля содрбглась; в блесках молний,
Дрожа, шатнулись колокольни!

Гром грянул; пышут небеса;

В селенья стая псов завыла;
Расширив блещущие крыла,
Взревела дикая гроза:
Волк гладный бросил логовище,
Сошлись чакалы на кладбище!

Тогда (но страх объял меня!
Бледнею, трепещу, рыдаю;
Подавлен скорбию, стеня,
Испуган, лиру покидаю!) —
Я вижу: сладостный певец
Во прах повергнул свой венец.

Он зрит: от дальних стран
полдневных,
Где возвышался Фебов храм,
Весь в пламени, средь вихрей
гневных,
По мрачным, тяжким облакам
Шагает призрак исполина;

Под ним сверкает вод равнина!

Он слышит: с горней высоты
Глагол раздался чародея!
Волшебный зов, над миром вея,
Созданья пламенной мечты
В лицо и тело облекает;

От Стикса мертвых вызывает!

Земля их кости выдает;

На зов того, кто их прославил,
Их сонм могильный прах оставил,
Взвился, слетелся в хоровод;

Со тьмой слились их одеянья;
О страх! их слышу завыванья!

Всех, всех воскресших вижу вас,
Героев, им воспетых, тени!

Зловещий Дант, страдалец Тасс
Исходят из подземной сени;

Гяур воздвигся, встал Манфред;
Их озаряет грозный свет.

Стрясая с веждей смертный сон,
Встал из бездонного вертепа
Неистовый ездок Мазепа;

Смущенный вопрошает он:
«Или нас гонит рать Петрова?
Коня! за мной!—помчимся снова!»

Главу свою находит дож,
Бессмертную и в гробном прахе;
Он жив, погибнувший на плахе,
Отец народа, страх вельмож:
И вновь за честь злосчастный мститель
Идет в бесчестную обитель.

Туда, где темные рабы,
Пылая жаждой кровопийства.
Готовят гибель и убийства
И цепи рвут с слепой толпы —
И вновь с бесстрашьем неизменным
Он предстоит судьйм надменным.

О, искра вечного отца!

Огонь святого песнопенья!

Глас вдохновенного певца!
Не мрут в веках твои творенья!
Ничтожен, тленен человек;

Но мысль живет из века в век!

Я зрю блестящее виденье;

Горё парящий великан
Раздвигнул пред собой туман!
Сколь дерзостно его теченье!
Он строг, величествен и дикЬ
Как полный месяц, бледный лик.

Шумя широкими крылами,
Летит — и скрылся дивный дух.
Так водопад между скалами
Ревет, пугает взор и слух;

Ярясь, стремится в край надзвездный:
Вдруг исчезает в мраке бездны.

Или единая от звезд,
Отторгшись, мчится, льет сиянье
Чрез поле неизмерных мест,
Чрез сумрачных небес молчанье —
И око, зря ее полет,
За ней боязненно течет!

Упала дивная комета!

Потухнул среди туч перун!

Еще трепещет голос струн:
Но нет могущего поэта!

Он пал — и средь кровавых сеч
Свободный грек роняет меч!

Руками закрывает очи

•Эллада, матерь светлых чад!
Вражда и Зависть, дети Ночи,
Ругаться славному спешат...

Прочь, чернь презренная! —прочь,
злоба!

Беги! —не смей касаться гроба

Того, чьи песни и дела

Почтит дальнейшее потомство!

Беги! умолкни, вероломство!
Его бессмертью обрекла, —
Душой блестящей пораженна, —
Не ты, Британия, — вселенна!

Бард, живописец смелых душ,
Гремящий, радостный, нетленный,
Вовек пари, великий муж,
Там, над Элладой обновленной!
Тиртей, союзник и покров
Свободой дышущих полков!

Ты взвесил ужас и страданья,
Ты погружался в глубь сердец
И средь волнений и терзанья
Рукой отважной взял венец,
Завидный, светлый, но кровавый,
Венец страдальчества и славы!
И се!., из лона облаков
Твои божественные братья,
Певцы, наставники веков,
Тебя зовут в свои объятья!
Утешься, горестная тень!
Тебе сияет вечный день!

Да мимоидет укоризна!

О, заглуши упреки, стон!
Изгнавшая его отчизна,
Рыдай, несчастный Альбион!
Он пал — непримирен, в чужбине!
Плачь, сетуй по великом сыне!

Увы! ударит час судьбы!

Веков потоком поглощенный,
Исчезнет твой народ надменный,
Или пришельцевы стопы

Лобзать, окован рабством, будет;
Но Байрона не позабудет

Тебя гнетущий властелин;

Он на тебя перстом укажет;

Друзьям, главой поникнув, скажет:
«Ужель родиться исполин

Мог в сей земле, судьбой забвенной?»
И смолкнет, в думу погруженный!

1824

(НА СМЕРТЬ ЧЕРНОВА)

Клянемся честью и Черновым:
Вражда и брань временщикам,
Царей трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым!

Нет! не отечества сыны —
Питомцы пришлецов презренных!
Мы чужды их семей надменных:
Они от нас отчуждены.

Там говорят не русским словом,
Святую ненавидят Русь;

Я ненавижу их, клянусь,
Клянусь и честью и Черновым!

На наших дев, на наших жен
Дерзнет ли вновь любимец счастья
Взор бросить, полный сладострастья, —
Падет, перуном поражен.

И прах твой будет в посмеянье!

И гроб твой будет в стыд и срам!
Клянемся дщерям и сестрам —
Смерть, гибель, кровь за поруганье!

А ты, брат наших ты сердец.
Герой, столь рано охладелый,
Взносись в небесные пределы:
Завиден, славен твой конец!

Ликуй, ты избран русским богом
Всем нам в священный образец!
Тебе дан праведный венец!

Ты будешь чести нам залогом!

1825

ТЕНЬ РЫЛЕЕВА

В ужасных тех стенах, где Иоанн,
В младенчестве лишенный багряницы,
Во мраке заточенья был заклан
Булатом ослепленного убийцы, —
Во тьме, на узничном одре, лежал
Певец, поклонник пламенной свободы.
Отторжен, отлучен от всей природы,
Он в вольных думах счастия искал.
Но не придут обратно дни былые:
Прошла пора надежд и снов,
И вы, мечты, вы, призраки златые, —
Не позлатить железных вам оков!
Тогда (то не был сон) во мрак темницы
Небесное видение сошло —
Раздался звук торжественной цевницы —
Испуганный певец подъял чело:

На облаках несомый,
Явился образ, узнику знакомый.

«Несу товарищу привет
Из той страны, где нет тиранов,
Где печен мир, где вечный свет,
Где нет ни бури, ни туманов.
Блажен и славен мой удел:
Свободу русскому народу
Могучим гласом я воспел,
Воспел и умер за свободу!
Счастливец, я запечатлел
Любовь к земле родимой кровью...
И ты, я знаю, пламенел
К отчизне чистою любовью.
Грядущее твоим очам
Разоблачу я в утешенье —
Поверь, не жертвовал ты снам:
Надеждам будет исполненье!»
110	ПОЭЗИЯ В ДРАМ;	1ТУРГИЯ
Он рек — и бестелесною рукой Раздвинул стены, растворил затворы, — Воздвиг певец восторженные взоры —  И видит: на Руси святой Свобода,* счастье и покой.	49 ОКТЯБРЯ 1888 ГОДА  Какой волшебною одеждой Блистал пред нами мир земной! С каким огнем, с какой надеждой,
1827	С какою детской слепотой Мы с жизнию вступали в бой. Но вскоре изменила сила, И вскоре наш огонь погас;
ВЕТЕР	Покинула надежда нас, И жизнь отважных победила!
Слышу стон твой, ветер бурный! Твой унылый, дикий вой: Тьмой ненастной свод лазурный, Черным саваном покрой!	Моих друзей далекий круг! Под воплями осенних вьюг. Но благостным хранимый небом, При песнях, вдохновенных Фебом, От бурь и горя вдалеке,
Пусть леса, холмы и долы Огласит твой шумный зык! Внятны мне твои глаголы, Мне понятен твой язык.	В уютном, мирном уголке Ты празднуешь ли день священный, День, сердцу братьев незабвенный? Моих друзей далекий круг! Воспомнит ли в сей день священный, В день, сердцу братьев незабвенный,
Из темницы безотрадной Преклоняю жадный слух:	Меня хотя единый друг? Или судьба меня лишила
За тобою, ветер хладный. Рвется мой стесненный дух!	Не только счастья — и любви? И не взяла меня могила, И кончилися дни мои?
Ветер! ветер! за тобою  В необъятной вышине Над печальной мглой земною Вдаль бы понестися мне!	1828  НА 1829 ГОД
Был бы воздух — одеянье. Собеседник — божий гром, Песни — бурей завыванье, Небо — мой пространный дом.	Или небесным упованьем Навек, певец, покинут ты?  Или, гонимые страданьем, Сокрылись все твои мечты? Несутся вдаль ревущие метели,
Облетел бы круг вселенной, Только там бы отдохнул, Где семьи мне незабвенной Речи вторит тихий гул;	Трещит мороз, ручьи окаменели;  Но прожурчат — развяжет их весна, Но воскресит умерший мир она.  Так и мои утихнут бури;
Среди летней светлой ночи, У часовни той простой, Им бы там мелькнул я в очи, Где почиет их родной!	Дождусь и я благих светил;  Под блеском радостной лазури  И я прославлю бога сил!  Хвала! он мой покров, он мой хранитель.  Как любит чад заботливый родитель, Так, благостный, нас, смертных, любит он,
К милым я простер бы руки, Улыбнулся бы, исчез, Но знакомой лиры звуки Потрясли бы близкий лес.  1827—1828	Умолкни же, мой малодушный стон.  Священного восторга пламень Когда-то и во мне горел.  Я ль буду холоден, как камень, При зрелище высоких дел?
От духа ли убийственной печали

В увядшем сердце все, все силы пали?

В душе следа ли их мне не обресть?

Отчизны ли не дорога мне честь?

На землю прямо пала от небес:

Он выше всех; так скал крутых .вершина
Златая превышает темный лес.

1829

Бог русскую возвысил землю,
И в подвигах ее сынов
Участья я ли не приемлю?

Сбылось желание веков:

Воздвигся Север, варвары бледнеют:
А я, мои ли струны онемеют?

Там нет меня, нет средь бессмертных битв,
Но пламень дан мне песней и молитв.

1828

ГЕРОЙ И ПЕВЕЦ

1-Й СОНЕТ

Герой, кому венец дарован бранный,
Муж, совершивший смелые дела,
Живет в столетьях, славой осиянный:
Пусть поразит могущего стрела, —

За гроб восхитит лавр, однажды данный!

Расступится завистливая мгла:

Он разорвет времен покров туманный
Сиянием бессмертного чела.

Но без хвалы и битвы и победа
Как шумная река бы протекли
И в мире не оставили бы слёда,

Да чтят витию племена земли!

Спасает подвиги его беседа:

Бойцы бы без него, как сон, прошли.

2-Й СОНЕТ

Подобится златому оку мира

Спаситель братьев, радостный боец:
Но пастырю полночных стад эфира —
Луне подобен сладостный певеп.

А тот, кому даны и меч и лира,
Кто на главу взложил двойной венец,
В войне—перун, в объятиях же мира —
Души обворожитель, врач сердец,

Тому подобья нет: его судьбина.
Священных, дивных полная чудес.
Гора сокровищ и богатств пучина,

ПЛАЧ ДАВИДА

НАД САУЛОМ И ИОНАФАНОМ

Столп возвысь над падшими сынами,
О Израиль! свят бессмертный прах.
Как же так увяли под мечами
Мужи силы на твоих холмах?

Не беседуй в Гефе о сраженных;

Пусть не внемлет плачу Аскалон:
Да не дмится дщерь иноплеменных,
Да не будет в радость ей твой стон!

Вы, холмы Гельвуи, пусть отныне
Не кропит вас дождь, ниже роса!
Уподобьтесь вы сухой пустыне;

Пусть вас позабудут небеса!

Обратитесь в поле слез и глада:
Пусть вовеки не созреет клас,
Пусть вовеки кисти винограда
В блеске солнца не горят на вас!

Ах! на ваших высотах могильных
(Не елеем, кровию облит)

Щит Саула, мощь и слава сильных,
Сыном Хама вдребезги разбит.

Меч царя был страшен чадам брани.
Пил врагов отчизны кровь и тук, —
Собирал их души, вместо дани,
Лук Ионафана, грозный лук.

Царь Саул, Ионафан! прекрасны,
Благолепны были в жизни вы;

Восставали мощны и согласны:
Вместе положили ж и главы.

Были крепки вы, сыны Рахили
Паче ярых чад полудня — львов;

Гордо вверх над тучами парили,
Легче вольных, радостных орлов.

Плачьте, плачьте, дщери Авраамли,
По Сауле, воеводе сил!

По Сауле сетовать не вам ли?

Вас он украшал, он вас хранил;
Разверзал вам щедрую десницу, Облачал вас в злато и виссон; Одевал в виссон и червленицу:	Где, где же те, кого любил я в свете?  Кому мое преддверье посвящу?  Ужели все забыли о поэте?
Воздвигайте по Сауле стон!	Ужели я один по них грущу?  Их жизнь роскошствует в прекрасном
Столп возвысь над падшими сынами, О Израиль! свят бессмертный прах. Как же так увяли под мечами Мужи силы на твоих холмах?	цвете,  А я... но сетовать я не хочу:  Отрадно мне воспомнить дружбу нашу; Мой труд любезным именем украшу.
Все! и ты, Ионафан! Ужели Не избег и ты смертельных ран? Стрелы Хама мимо не летели: Пал и ты, мой брат Ионафан!	В науках мой наставник и пример, Ты услаждал моей судьбины чашу, — Ты ныне где, мой верный Исандёр? Еще ли ты средь камней Гурджистана, В отчизне гор, потоков и пещер?
Слез душа моя, о брат мой, жаждет; По тебе скорбит душа моя, По тебе болезнует и страждет: Одинок отныне в мире я.	В Москве ли ты, в столице Иоанна? Во граде ли Петра, в стране тумана, Где неба свод бессолнечен и сер, Где вяну я?..  Увы! вотще страданья
Любит друга дева молодая. Драгоценна юноше жена; Но к тебе любовь моя святая Паче их любви была сильна.	В моих я персях силюсь одолеть: Проснулись все на зов воспоминанья, Дрожит мой голос, я не в силах петь! О славе ли, безумец, я мечтаю?  В глухих стенах, в темнице умираю!..
Столп возвысь над падшими сынами, О Израиль! свят бессмертный прах; Как же так увяли под мечами Мужи силы на твоих холмах?  1829	II  Суров и горек черствый хлеб изгнанья; Наводит скорбь чужой страны река, Душа рыдает от ее журчанья,
ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ «ДАВИД»  1	И брег уныл, и влага не сладка:  В изгнаннике безмолвном и печальном Туземцу непостижная тоска;  Он там оставил сердце, в крае дальном, Там для него веб живо, всё цветет;  А здесь... не всё ли в крове погребальном,
Итак, мое построено преддверье;  Но совершу ли здание когда?  Быть может, подвиг мой — высокомерье. Огонь и дар мой, может быть, — мечта! Паду — и посмеется мне безверье. Посвищут мне надменные уста... Кто, кто тогда подаст мне утешенье? И сам себе прощу ли дерзновенье?	Не всё ли вянет здесь, не всё ли мрет? Суров и горек черствый хлеб изгнанья; Изгнанник иго тяжкое несет.  III  О, власть святая вдохновенных песен, Неодолимая! сколь ты сильна!
Но и тогда благословенно будь, Души моей невинное прельщенье!  Я пел — и мир в мою вливался грудь...  Меня тягчили, как свинец, печали:  За миг не мог под ними я вздохнуть — Вдруг окрылялися, вдруг отлетали —• И что же? — светлым мне мой зрелся путь!	Наш скорбный, бедный мир как мал и тесен! Но ты, отваги радостной полна, Дохнешь, расширишь вдруг его пределы И новый мир пробудишь ото сна;  Летишь и сеешь громовые стрелы И растопляешь твердые сердца. Сердца людей бесчувственны, дебелы;
Но глас могущий вещего певца
В них жизнь вольет — и, будто воск,
растают

Пред дивным пламенем его лица.

1829

БЕССМЕРТИЕ

{Вступление в п о » « у «Л«ае(»ер»>

Видал ли ты, как ветер пред собою
По небу гонит стадо легких туч?
Одна несется быстро за другою,
На миг прервет златого солнца луч —
Покроет поле мимолетной тенью,
За тенью тень найдет на горы вдруг,
Вдруг нет ее, всё вновь светло вокруг,
И солнце вновь, послушное веленью
Создателя, над облачной грядой
Парит, на землю жар свой благодатный
Льет с высоты лазури необъятной
И, блеща, продолжает подвиг свой.
За племенем так точно мчится племя,
И жизнь за жизнью, и за веком век:
Не тень ли та же гордый человек?
Людей с лица земли стирает время,
Вот как ладонь бы стерла со стекла
Пар от дыханья; годы их дела
Уносят, как струя тот след уносит,
Который рйбит воду, если бросит
Дитя, резвясь, с размаху всей руки
Скользящий, гладкий камень в ток реки.

Взгляни: стоит хозяйка молодая —
И вот, любимцев с кровель созывая,
Им сыплет щедрой горстью корм она;
На зов ее, на дождь златой пшена
Подъемлются, друг друга упреждая,
Спешат — и вмиг к владычице своей
Зеленых, белых, сизых голубей
Слетается воркующая стая...

Подобно им, мечты слетают в ум,
Подобно им, толпятся в нем картины,
Когда склоню пугливый слух на шум
Огромных крыльев ангела кончины.

В душе моей всплывает образ тех,
Которых я любил, к которым ныне
Уж не дойдет ни скорбь моя, ни смех:
Они сокрылись — я один в пустыне.
И вдруг мою печаль сменяет страх:
Вступает в мозг костей студеный трепет;
Дрожащих уст невнятный, слабый лепет
Едва промолвить может: «Тот же прах,
15 Декабристы

Такой же гость, ничтожный и мгновенный,
За трапезой земного бытия,
Такой же червь, как все окрест, и я.
Часы несутся; вскоре во вселенной
Не обретут и слёда моего;

И я исчезну в лоне ничего,
Из коего, для бед и на истленье,
Я вызван роком на одно мгновенье».
Увы! единой вере власть дана
В виду глухого, гробового сна
Спокоить, укрепить, утешить душу:
Блажен, чей вождь в селенье звезд она!
«Нет! своего подобья не разрушу, —
Так страху наших трепетных сердец
Ее устами говорит творец, —
Потухнут солнца; сонмы рати звездной,
Как листья с древа, так падут с небес,
И бег прервется мировых колес;

Земля поглотится, как капля, бездной,
И, будто риза, обветшает твердь.

Но мысль — мой образ: или ей, нетленной,
Млеть и дрожать? — Ей чтб такое смерть?
Над пеплом догорающей вселенной,
Над прахом всех распавшихся миров
Она полет направит дерзновенный

В мой дом, в страну родимых ей духов!»

Бессмертья светлого наследник, я ли
Пребуду сердцем прилеплен к земле:
К ее обманам, призракам и мгле,
К утехам лживым, к суетной печали
И к той ничтожной, суетной мечте,
Напитанной убийственной отравой,
Которую в безумной слепоте
Мы называем счастием и славой?

Смежу ли очи я, когда прозрел?
Надежд моих, желаний всех предел
Ужель и ныне только то, что может
Мне дать юдоль страданья и сует?
Или души плененной не тревожит
Тоска по том, чего под солнцем нет?
1832

ВОПРОСЫ

Ужель и неба лучшие дары

В подлунном мире только сновиденье?

Ужель по тверди только до поры
Свершают звезды давнее теченье?

Должно ли ведать гнев враждебных лет,
Душа души, святое вдохновенье,

Должно ли опадать в одно мгновенье,
Как в осень сорванный со стебля цвет?
Увы мне! с часу н4 час реже, реже
Живительным огнем согрет мой дух!
И тот же мир, и впечатленья те же,
Но прежних песней не уловит слух,
Но я не тот; уж нет живого чувства,
Которым средь свободных, смелых дум
Бывал отважный окрыляем ум:
Я робкий раб холодного искусства —
Седеет волос в осень скорбных лет;
Ни жару, ни цветов весенних нет...

1832

КЛЕН

Скажи, кудрявый сын лесов священных,
Исполненный могучей красоты.

Средь кймней, соков жизненных лишенных,
Какой судьбою вырос ты?

Ты развился перед моей тюрьмою...

Сколь многое напоминаешь мне!

Здесь не с кем мне... поговорю с тобою
О милой сердцу стороне;

О времени, когда, подобно птице,
Жилице вольной средь твоих ветвей,
Я песнь свободную певал деннице

И блеску западных лучей.

Тогда с брегов смиренной Авиноры,
В лесах моей Эстонии родной,
Впервые жадно вдаль простер я взоры,
Мятежной мучимый тоской.

Твои всходящие до неба братья
Видали, как завешанную тьмой
Страну я звал, манил в свои объятья, —
И покачали головой.

А ныне ты свидетель совершенья
Того, что прорицали братья мне,
О ты, последний в мраке заточенья,
Мой друг в далекой стороне!

1832

МОРЕ СНА

Мне ведомо море, седой океан:

Над ним беспредельный простерся туман.

Над ним лучезарный не катится щит;

Но звездочка бледная тихо горит.

Пускай океана неведом конец,
Его не боится отважный пловец;

В него меня манят незанятый блеск,
Таинственный шопот и сладостный плеск.

В него погружаюсь один, молчалив,
Когда настает полуночный прилив,
И чуть до грудй прикоснется волна,
В больную вливается грудь тишина.

И вдруг я на береге — будто знаком!

Гляжу и вхожу в очарованный дом:
Из окон мне милые лица глядят,
И речи приветные слух веселят.

Не милых ли сердцу я вижу друзей,
Когда-то товарищей жизни моей?

Все, все они здесь! удержать не могли
Ни рок их, ни люди, ни недра земли!

Попрежнему льется живой разговор;

Попрежнему светится дружеский взор...
При вещем сиянии райской звезды
Забыта разлука, забыты беды.

Но ах! пред зарей наступает отлив —

И слышится мне неотрадный призыв...
Развеялось всё — и мерцание дня

В пустыне глухой осветило меня.

1832

ЭПИЛОГ поэмы
«ЮРИЙ И КСЕНИЯ»

Ослабли струны: арфа, умолкая,
Едва трепещет под моей рукой...
Царица песней, вечно-молодая,
Волшебница! я расстаюсь с тобой:
Ты на отлете в вертограды рая,
Ты в путь обратный мёнишь за собой
Народ свой легкий, звучные мечтанья;
Тебя не удержать мне —до свиданья!

Лишь миг помедли: ведь сама же ты
В груди моей былое пробудила!
Не пала ли завеса слепоты?

Не веют ли отцветшей жизни крыла?
Текут лучи из бездны темноты;

Зажглись, горят погасшие светила,
Скликает, будит жителей гробов,
Могущая, твой чудотворный зов!
В бессильном, бренном сердце я вмещу ли
Блаженства столь мне нового прилив?
Под бурей упоенья не паду ли?

Он, чьею славою я был счастлив,
Чьи вежды (так скорбел я) в смерть уснули,
Предстал мне, предо мною он, он жив,
Мой Исандёр, души моей избранный,
Моей любви любовью вечной данный!

Царица песней! рвется длань к струнам,
Вздыхают перси, мысль огнем объята...
Теперь-то вторить мне твоим устам!
Бряцанье, шопот, звон и гром раската,
Рекою лейтесь! — брат внимает нам,
Нас наградит за песнь вниманье брата!
Вновь дни те блещут, как ничьих похвал,
Как лишь его улыбки я желал!

Бывало, пред начатым начертаньем
Стою, тобой исполнен, упоен;

Весь дух мой поглотился созиданьем,
Я весь в картине, весь в нее вперен, —
И вдруг надеждой, страхом и желаньем
К нему стремлюсь, к нему я унесен
И вопрошаю: «В душу друга, дева!
Прольются ль токи нашего напева?»

И вот же вновь судьею дум моих
Взор мне бесценный, светлый и правдивый:
О радость! каждый колос, каждый стих
Вновь стану несть к нему, нетерпеливый;
Он склонит слух, участья полн и тих,
И шумна ж будет жатва с нашей нивы!
Воскрес, воскрес мой мир! со мною вновь
Поэзия и юность и любовь!

Тони же, тяжких сновидений бремя!
Так, встал я: утро! предо мной народ
Знакомый мне, полуденное племя;
За мной Кавказ и рев нагорных вод;
Казбека только девственное темя,
Разрезав льдом небес лазурных свод,
Там светится на крае тверди ясной...
Опять я гость твой, Гурджистан
прекрасный!

Сверкаешь, Кур, и ропщешь между скал;
Мне вожделенно струй твоих стенанье:
Дробяся, поднимает каждый вал
Со дна души моей воспоминанье...

Что ж нё сердце как будто камень пал,
И стало слышно жил мне трепетанье,
И пот студеный ёблил мне чело?

«Узнал ли ты? — вдруг что-то мне рекло; —

Утес узнал ли дерзостный и мрачный,
И там на нем, под блещущим шатром,
Под синевой безбрежной и прозрачной,
Уединенный, древний божий дом,
Молитв и жизни чистой и безбрачной
Безмолвную обитель?» — Всё кругом
Бесплодно, голо; но христовы чада
Там поборают мир и силы ада.

Давида имя носит тот приют,
Драгое вере и душе поэта,
Того, чьи вещие псалмы текут,
Потоки дивные огня и света;
И дни родятся, и лета умрут,
А вечной жизнью песнь его согрета.
Страдал, как мы, любил и плакал он,
И свят его над падшим другом стон!

Ты, нареченная по нем обитель,
Привет мой! —Я бывал в твоих стенах;
Вот и опять твой верный посетитель,
Но... свежий гроб! чей здесь почиет прах?
Могилы этой кто недавний житель? —
Увы мне! меркнет свет в моих очах.
Исполнилась моих страданий мера:
Здесь прах, здесь труп кровавый Исандера!
1833

РОДСТВО со стихиями

Есть что-то знакомое, близкое мне

В пучине воздушной, в небесном огне;
Звезды полуночной таинственный свет
От духа родного несет мне привет.

Огромную слышу ли жалобу бурь,
Когда умирают и день и лазурь.
Когда завывает и ломится лес, —
Я так бы и ринулся в волны небес.

Донёльзя постылы мне тина и прах;

Мне там в золотых погулять бы полях:
Туда призывают и ветер и гром,
Перун прилетает оттуда послом.

Туман бы распутать мне в длинную нить,
Да плащ бы широкий из сизого свить,
Предаться бы вихрю несытой душой,
Средь туч бы летать под безмолвной луной!

Всё дале и дале, и путь бы простер
Я в бездну, туда — за сафирный шатер!
О, как бы нырял в океане светил!
О, как бы себя по вселенной разлил!
1834
НОЧЬ

Ночь, приди, меня покрой
Тишиною и забвеньем,
Обольсти меня виденьем,
Отдых дай мне, дай покой!

Пусть ко мне слетит во сне
Утешитель мой ничтожный,
Призрак быстрый, призрак ложный,
Легкий призрак милых мне!

Незабвенных, дорогих

Наслажуся разговором:
Повстречаюся с их взором,
Уловлю улыбку их!

Предо мной моя семья —
Позабыты все печали,
Узы будто не бывали,
Будто не в темнице я!

1830-е годы

19 ОКТЯБРЯ 1836 ГОДА

Шумит поток времен. Их темный вал
Вновь выплеснул на берег жизни нашей
Священный день, который полной чашей
В кругу друзей и я торжествовал...
Давно... Европы страх — седой Урал,
И Енисей, и степи, и Байкал
Теперь меж нами. На крылах печали
Любовью к вам несусь из темной дали.

Поминки нашей юности, — и я
Их праздновать хочу. Воспоминанья!
В лучах дрожащих тихого мерцанья
Воскресните! Предстаньте мне, друзья!
Пусть созерцает вас душа моя.
Всех вас, Лицея нашего семья!

Я с вами был когда-то счастлив, молод, —
Вы с сердца свеете туман и холод.

Чьи резче всех рисуются черты
Пред взорами моими? Как перуны
Сибирских гроз, его златые струны
Рокочут... Пушкин, Пушкин! это ты!
Твой образ — свет мне в море темноты;
Твои живые, вещие мечты
Меня не забывали в ту годину,
Как пил и ты, уединен, кручину.

Тогда и ты, кек некогда Назон,
К родному граду простирал объятья;
И над Невой затрепетали братья,
Услышав гармонический твой стон.
С седого Пейпуса, волшебный, он
Раздался, прилетел и прёрвал сон,
Дремоту наших мелких попечений, —
И погрузил нас в волны вдохновений.

О брат мой! много с той поры прошло,
Твой день прояснел, мой покрылся тьмою;
Я стал знаком с торкватовой судьбою.
И что ж? опять передо мной светло:
Как сон тяжелый, горе протекло;

Мое светило из-за туч чело

Вновь подняло — гляжу в лицо природы:
Мне отданы долины, горы, воды.

О друг! хотя мой волос поседел,
Но сердце бьется молодо и смело.
Во мне душа переживает тело,
Еще мне божий мир не надоел.
Чтб ждет меня? Обманы наш удел,
Но в эту грудь вонзилось много стрел;
Терпел я много, обливался кровью:
Чтб, если в осень дней столкнусь с любовью?
1836

ИСФРАИЛУ

Скажи: совсем ли мне ты изменил,
Доселе неизменный мой хранитель?
Для узника в волшебную обитель
Темницу превращал ты, Исфраил;
Я был один, покинут всеми в мире,
Всего страшился, даже и надежд;
Бывало же, коснешься томных вежд,
С них снимешь мрак, дашь жизнь и
пламень лире —
И снова я свободен и могуч;

Растаяли затворы, спали цепи,
И, как орел под солнцем из-за туч
Обозревает горы, реки, степи,
Так вижу мир раскрытый над собой
И, радостен, сквозь ужас хладной ночи
Бросаю полные восторга очи
На свиток, писанный судьбы рукой.
И что же? — ныне бледные заботы,
И грязный труд, и вопль глухой
нужды,
И визг детей, и шум, и стук работы
Перекричали песнь златой мечты;
Смели, как прах, с души моей виденья,
Отъяли время и досуг творить, —
И вялых дней безжизненная нить
Прядется мне из мук и утомленья.
1837

19 ОКТЯБРЯ

Блажен, кто пал, как юноша Ахилл,
Прекрасный, мощный, смелый, величавый,
В средине поприща побед и славы,
Исполненный несокрушимых сил!

Блажен! Лицо его, всегда младое,
Сиянием бессмертия горя,
Блестит, как солнце вечно золотое,
Как первая эдемская заря.

А я один средь чуждых мне людей
Стою в ночи, беспомощный и хилый,
Над страшной всех надежд моих могилой,
Над мрачным гробом всех моих друзей.
В тот гроб бездонный, молнией сраженный,
Последний пал родимый мне поэт...
И вот опять Лицея день священный;
Но уж и Пушкина меж вами нет.

Не принесет он новых песней вам,
И с них не затрепещут перси ваши,
Не выпьет с вами он заздравной чаши:
Он воспарил к заоблачным друзьям —
Он ныне с нашим Дельвигом пирует,
Он ныне с Грибоедовым моим:
По них, по них душа моя тоскует;
Я жадно руки простираю к ним.

Пора и мне! — Давно судьба грозит
Мне казнью нестерпимого удара:
Она того меня лишает дара,
С которым дух мой неразрывно слит.
Так! перенес я годы заточенья,
Изгнание, и срам, и сиротство;

Но под щитом святого вдохновенья
И здесь во мне пылало божество!

Теперь пора! — Не пламень, не перун
Меня убил; нет, вязну средь болота:
Горою давят нужды и забота,
И я отвык от позабытых струн.

Мне ангел песней рай в темнице душной
Когда-то созидал из снов златых;

Но без него не труп ли я бездушный
Средь трупов столь же хладных и немых?
1838

Они моих страданий не поймут,
Для них смешон унылый голос боли,
Которая, как червь, таится тут —
В груди моей. — Есть силы, нет мне воли!
Хоть миг покоя дайте! — нет и нет!
Вот вспыхнуло: я вспрянул, я поэт!
Божественный объемлет душу пламень,
Толпятся образы, чудесный свет
В глазах моих — и всё напрасно: нет!
Пропало всё! — Добро бы с неба камень
Мне череп раздвоил или перун
Меня сожег: последний трепет струн
Разорванных вздохнул бы в дивных звуках
И умер бы, как грома дальний гул;
Но я увяз в ничтожных, мелких муках,
Но я в заботах грязных утонул!

Нет! Не страшусь убийственных объятий
Огромного несчастья. — Рок! души!

Ты выжмешь жизнь, не выдавишь души, —
Но погибать от кумушек, от сватей,
От лепета соседей и друзей! —
Не говорите мне: «Ты Промефей!»
Тот был к скале заоблачной прикован —
Его терзал не глупый воробей,
А мощный коршун. — Был я очарован
Когда-то обольстительной мечтой;
Я думал: кончится борьба с судьбой,
И с нею все земные испытанья;
Не будет сломан, устоит борец,
Умрет, но не лишится воздаянья
И вырвет напоследок свой венец
Из рук суровых... Бедный я слепец!
Судьба берет меня из стен моей темницы,
Толкает в мир (ведь я о нем жалел) —
А мой-то мир исчез, как блеск зарницы,
И быть нулем отныне мой удел!

1839

ТРИ ТЕНИ

На диком берегу Онона я сидел:
Я, чьей еще младенческой печали
Ижора и Нева, задумчивы, внимали,
Я (странный же удел!),
Кому рукоплескал когда-то град надменный,
Соблазн и образец, гостиница вселенной,
И кто в Массилии судьбу народов пел,
А вслед за тем, волнуем вещим духом,
Родоначальником неизреченных дум,
Средь грозных, мертвых скал, склонялся
жадным слухом
На рев и грохот вод, на ветра свист и шум,
На голос чад твоих, Кавказ-небогромитель, —
И напоследок был темницы душной житель:
Свинцовых десять лет, как в гробе, протекло;
Однообразный бой часов без измененья
До срока инеем посыпал мне чело

В глухих твердынях заточенья!

Всё обмануло, кроме вдохновенья:
Так! и судьбы неумолимый гнев
Не отнял у меня любви бессмертных дев;
Слетали к узнику священные виденья! —

Что ж? — в мире положен всему предел.
За старым новое отведал я страданье;

Уж ныне не тюрьма мой жребий, а изгнанье.
На диком берегу Онона я сидел,
И вот раздумывал причудливую долю
Свою и тех, с которыми ходил

Во дни моей весны по жизненному полю,
Питомцев близких меж собой светил.

Их дух от скорби опочил,
Но тени их, моих клевретов,
Жертв сердца своего, страдальцев и поэтов,
Я вызывал из дальних их могил.

Угрюмый сын степей, хранительниц Китая,
Роптал утесами стесняемый Онон,
Волнами тусклыми у ног моих сверкая,
И, мнилось, повторял их передсмертный

И, словно факел их унылых похорон,
Горела нА небе луна немая.

Был беспредельный сон на долах, на горах:
Тут нё спал только я с своей живой тоскою...
Вдруг — будто арфы вздох пронесся над
рекою;

Таинственный меня обвеял страх.

И что ж? то был ли бред больного вображенья,
Или трепещутся и там еще сердца,
И в самом деле друг, расторгнув узы тленья,
Явиться может нам, податель утешенья?..
Почудилися мне родные три лица!

Их стоп не видел я: скользили привиденья
{Над каждым призраком дрожало по звезде),
Воды не возмущая, по воде,
И следом каждого была струя мерцанья, —
Я вспрянул, бблитый потоком содроганья,
И в ужасе студеном, как со сна,
Вскричал и произнес любезных имена:
«Ты, брат мой Александр? Ты, Дельвиг?

Пушкин, — ты ли?»
Взглянул: их нет; они уж вдаль уплыли!
Вотще я руки простирал к друзьям!
Как прежде, всё померкло и заснуло,
И только что-то мне шепнуло:
«Мужайся, взоры к небесам! —
Горька твоя земная чаша,

Но верь, товарищ: есть свиданье там,
А здесь поэзия и дружба наша
Вильгельма память передаст векам!»

1840

ПРИ ИСХОДЕ 1841 ГОДА

Что скажу я при исходе года?

Слава богу, что и он прошел!
Был он для изгнанника тяжел,
Мрачный, как сибирская природа.

Повторять ли в сотый раз: «Всё тленно?
Всё под солнцем дым и суета?»
Не поверят! — Тешит их мечта!

Для людей ли то, что совершенно?

Ноша жизни однозвучной, вялой,
Цепь пустых забот, и мук, и снов,
Глупый стук расстроенных часов —
Гадки вы душе моей усталой.

1841

СОВЕТ

Когда же злая чернь не клеветала,
Когда же в грязь не силилась втянуть
Избранников, которым горний путь
Рука господня в небе начертала?

Ты говоришь: «Я одарен душой»;
Зачем же ты мешаешься с толпой?

Толпе бессмысленной мое презренье,
Но сына Лаия почтил Фезей;

Так пред страдальцем ты благоговей, —
Иль сам свое подпишешь осужденье.
Певцу в твоем участья нужды нет;

Но сожалеет о тебе поэт.

Глубоких ран, кровавых язв сердечных
Мне много жадный наносил кинжал,
Который не в руке врагов сверкал,
Увы! — в руке друзей бесчеловечных
Что ж? знать, во мне.избыток

дивных сил,
Ты видишь: я те язвы пережил.

Теперь я стар, слабею; но и эту
Переживу: ведь мне насущный хлеб —
Терзанья; ведь наперснику судеб
Не даром достается путь ко свету;
Страдать, терпеть готов я до конца:
С чела святого не сорвут венца.

Умру, — и смолкнет хохот вероломства;
Меня покроет чудотворный щит,
Все стрелы клеветы он отразит...

Смеются? — пусть! проклятие потомства
Не минет их — осмеян был же Тасс;

Быть может, тот, кто здесь стоит средь вас, —

Не мене Тасса. — Будь же осторожен,
К врагам моим себя не приобщай,
Бесчестного бессмертья не желай:
Я слаб, я дряхл, и темен, и ничтожен,
Но только здесь, — моим злодеям там
За их вражду награда — вечный срам.
1842

АРГУНЬ

Еще одну я к тем рекам причислил,
Которых берег я, скиталец, посетил, —
И там, с утратою своих сердечных сил,
Терзался и молчал, но чувствовал и мыслил,
Разлуку вечную предвидел, но любил.
Да! Вот и эти дни, как призрак, пролетели!

До гроба ли ты будешь молодым,
Мучитель-сердце? — Ты скажи: ужели
Всегда блуждать, стремясь к недостижимой
цели,
Твоим желаниям несытым и слепым?

Любить и мыслить... Почему ж не может
Не мыслить, не любить душа моя?

Какой ее злой дух без устали тревожит
И хочет, и велит, чтоб вечно тратил я?

Увы! с последним другом расставанье!
По крайней мере без пятна!

Хоть это сбережет воспоминанье
И чувств и дум моих скупая глубина.
Шуми же, о Аргунь, мое благословенье!
Ты лучше для меня, чем пасмурный Онон:

И там мне было разлученье;

Но перед тем меня прельщал безумный сон
И чуть не умертвило пробужденье!

1842

ЧЕТЫРЕХСТИШИЕ

Чем вязнуть в тинистой, зловонной лу»
Так лучше в море! Нет, убийцы хуже
Подлец, который, с трусостью губя.
Сосет и точит сердце у тебя.

1843

МАРИИ НИКОЛАЕВНЕ
ВОЛКОНСКОЙ

Людская речь — пустой и лицемерный звук,
И душу высказать не может ложь искусства:

Безмолвный взор, пожатье рук —
Вот переводчики избытка дум и чувства.

Но я минутный гость в дому моих друзей,
А в глубине души моей

Одно живет прекрасное желанье:
Оставить я хочу друзьям воспоминанье,
Залог, что тот же я,

Что вас достоин я, друзья..

Клянуся ангелом, который

Святая, путеводная звезда

Всей вашей жизни: на восток, сюда,
К ней стану обращать трепещущие взоры

Среди житейских и сердечных бурь, —

И прояснится вдруг моя лазурь,

И дивное сойдет мне в перси утешенье,
И силу мне подаст и гордое терпенье.
1845

Еще прибавился мне год

К годам унылого страданья;
Гляжу на их тяжелый ход,
Не ропща, но без упованья, —

Что будет, знаю наперед:

Нет в жизни для меня обмана.
Блестящ и весел был восход,
А запад весь во мгле тумана.
1845

Работы сельские приходят уж к концу,
Везде роскошные, златые скирды хлеба;

Уж стал туманен свод померкнувшего неба
И пал туман и на чело певцу...

Да! недалек тот день, который был когда-то
Им, нашим Пушкиным, так задушевно пет!

Но Пушкин уж давно подземной тьмой одет
И сколько и еще друзей пожато,

Склонявших жадный слух при звоне
полных чаш

К напеву дивному стихов медоточивых!

Но ныне мирный сон товарищей счастливых
В нас зависть пробуждает. — Им шабаш!
Шабаш им от скорбей и хлбпот жизни
пыльной,
Их не поднимет день к страданьям и трудам,
Нет горю доступа к остывшим их сердцам,
Не заползет измена в мрак могильный,

Их ран не растравит; их ноющей грудй
С улыбкой на устах не растерзает злоба.
Не тронет их вражда: спаслися в пристань
гроба,
Нам только говорят: «Иди! иди!

Надолго нанят ты; еще тебе не время!
Ступай, не уставай, не думай отдохнуть!» —
Да силы уж не те, да всё тяжеле путь,
Да плечи всё больнее ломит бремя!

1845

До смерти мне грозила смерти тьма
И думал я: подобно Оссиану
Блуждать во мгле у края гроба стану;
Ему подобно, с дикого холма
Я устремлю свои слепые очи
В глухую бездну нерассветной ночи —
И не увижу ни густых лесов,
Ни волн полей, ни бархата лугов,
Ни чистого, лазоревого свода,
Ни солнцева чудесного, восхода;
Зато очами духа узрю я
Вас, вещие таинственные тени,
Вас, рано улетевшие друзья,
И слух склоню я к гулу дивных пений,
И голос каждого я различу,
И каждого узнаю по лицу.

Вот первый: он насмешливый, угрюмый,
С язвительной улыбкой на устах,
С челом высоким под завесой думы,
Со скорбию во взоре и чертах!

В его груди, восторгами томимой,
Не тот же ли огонь неодолимый
Пылал, который некогда горел
В сердцах метателей господних стрел, —
Объятых духом вышнего пророков?
И что ж? неумолимый враг пороков
Растерзан чернью в варварском краю...
А этот край он воспевал когда-то,
Восток роскошный, нам, сынам заката,
И с ним отчизну примирил свою! —
И вот другой: волшебно-сладкогласный
Сердец властитель, мощный чародей,
Он вдунул, будто новый Промефей,

Живую душу в наш язык прекрасный...
Увы! погиб довременно певец:
Его злодейский не щадил свинец!
За этою четою исполинской
Спускаются из лона темноты
Еще две тени: бедный Дельвиг, ты,
И ты, его товарищ, Баратынский!
Отечеству драгие имена,
Поэзии и дружеству святые!
Их музы были две сестры родные,
В них трепеталася душа — одна!

1845

УЧАСТЬ РУССКИХ ПОЭТОВ

Горька судьба поэтов всех племен;
Тяжеле всех судьба казнит Россию:
Для славы и Рылеев был рожден;
Но юноша в свободу был влюблен...
Стянула пётля дерзостную выю.

Не он один; другие вслед ему,
Прекрасной обольщенные мечтою,
Пожалися годиной роковою...

Бог дал огонь их сердцу, свет уму,
Да! чувства в них восторженны и пылки:
Что ж? их бросают в черную тюрьму,
Морят морозом безнадежной ссылки...

Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных;
Или рука любезников презренных
Шлет пулю их священному челу;

Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернь того на части разорвет,
Чей блещущий перунами полет
Сияньем облил бы страну родную.

1845

УСТАЛОСТЬ

Мне нужно забвенье, нужна тишина:
Я в волны нырну непробудного сна;
Вы, порванной арфы мятежные звуки,
Умолкните, думы, и чувства, и муки.

Да! чаша житейская желчи полна;

Но выпил же я эту чашу до дна, —
И вот опьянелой, больной головою
Клонюсь и клонюсь к гробовому покою.
Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму,
Узнал слепоты нерассветную тьму
И совести грозной узнал укоризны,
И жаль мне невольницы — милой
отчизн:

1845

НА СМЕРТЬ ЯКУБОВИЧА

Все, все валятся сверстники мои,
Как с дерева валйтся лист осенний,
Уносятся, как по реке струи,
Текут в бездонный водоем творений,
Отколе не бегут уже ручьи
Обратно в мир житейских треволнений!..
За полог все скользят мои друзья:
Пред ним один останусь скоро я.

Лицейские, ермоловцы, поэты,
Товарищи! Вас подлинно ли нет?
А были же когда-то вы согреты
Такой живою жизнью! Вам ли пет
Привет последний, и мои приветы
Уж вас не тронут? — Бледный,
тусклый свет
На новый гроб упал: в своей пустыне
Над Якубовичем рыдаю ныне.

Я не любил его... Враждебный взор
Вчастую друг на друга мы бросали:
Но не умрет он средь Кавказских гор;
Там все утесы — дел его окрижали;
Им степь полна, им полон черный бор;
Черкесы и теперь не перестали
Средь родины заоблачной своей
Пугать Якубом плачущих детей.

Он был из первых в стае той орлиной,
Которой ведь и я принадлежал...
Тут нас, исторгнутых одной судьбиной,
Умчал в тюрьму и ссылку тот же вал...
Вот он остался, сверстник мне единый,
Вот он мне в гроб дорогу указал:
Так мудрено ль, что я в своей пустыне
Над Якубовичем рыдаю ныне?

Ты отстрадался, труженик, герой,

Ты вышел, наконец, на тихий берег.
Где нет упреков, где тебе покой!

И про тебя не смолкнет бурный Терек,
И станет говорить Бешту седой...

Ты отстрадался, вышел ты на берег:
А реет всё еще средь черных волн
Мой бедный, утлый, разнащенный челн!
1846

КЛЕВЕТНИКУ

Полковник некогда' преториан России,
Ты ныне атаман опасных черных жаб,
Мужчин по имени, на деле старых баб;
Они твои послы, разносчики, витии.
Ты какодемон их, незримый ты паук.
Но ткань вся от тебя, и от тебя все сети;
Их выдумки — твои и крестники и дети,
Им шепчешь каждый склад, внушаешь
каждый звук.

Вот русский ФАльстаф: он военным был и
славным
...............................своенравным.

Посадишь, и потом ты вышлешь простяка
Нелепость возглашать преклонно, свысока;
Жестокость! всё равно: вело бы только

к цели...

Нет у тебя друзей: лжецы и пустомели —
Твои орудия: ты выгоняешь их.
Как бешеных собак, на всех врагов твоих!
Но есть, поверь мне, есть на свете Немезида,
И ею всякая приемлется обида
И в книгу вносится, и молча книгу ту
Читает день и ночь таинственная дева;
И выбирает жертв, и их казнит без гнева,
Но и без жалости. За ложь и клевету
Заплатят некогда такою ж клеветою,
И в сердце и твое убийственной стрелою
Вонзится злая ложь... Берет меня печаль;
Клянуся господом, в душе тебя мне жаль:
Наказан будешь ты сообщников рукою,
И рано ль, поздно ли, они когда-нибудь
Вельют смертельный яд тебе в больную грудь.
1846

16 Декабристы
Драматические произведения

ПРОЛОГ ТРАГЕДИИ 0 ХОРАМИ
«АРГИВЯНЕ»

действующие лица:

Т и и о ф а н, полководец коринфский.

Т и м о л е о н, старший брат его.
С а т и р о с, начальник конницы.
Протоген, жрец Нептуна.
Поликра т| пРитавы города Коринфа.
Ксантипп} сотники коринфских воинов.
Диомед, сотник карийских наемников.*

Народ коринфский. Несколько граждан.
Воины истмийские, карийские и со-
ставляющие СТРАЖУ АКРО КОРИНФСКУЮ.
Глашатаи. Хор, состоящий из пленных
аргивян.

ПРОЛОГ
явление 1
Площадь коринфская
Хор пленных аргивян
 1-й КОРИФЕЙ
О Аргос! Аргос! смерть скосила
Прекрасный цвет твоих детей;

Их ге оплакал гимн рыдающих друзей;
Их трупов не взяла могила!

2-й КОРИФЕЙ

Белеют груды их костей
По нивам горестной чужбины;
Я слышу, воет сонм любезных мне теней
В унылом царстве Прозерпины!

1-й ПОЛУХОР
Мы ж не пали в поле битвы!
В дым развеял гнев судьбы
Наши жертвы и молитвы;
Мы презренные рабы!

1-й КОРИФЕЙ
Страшен будет час свиданья,
Нестерпим родимых взор;
Нам и матерей лобзанья —
К смерти строгий приговор!

2-й полухор
Никогда не возвратимся!
Нет, не ^зрим уж лугов,

Где мы, юноши, взрастали,
Гордость радостных отцов!

2-й КОРИФЕЙ

Я зрел: отверзся Айдес молчаливый,
Залаял Кёрбер у подземных врат,
И пбзвал нас Харон рукой нетерпеливой!

Но мощный супостат
Из длани вышиб мой булат!

1-й ПОЛУХОР

Ныне здесь, в веселом свете,
Как чужие, мы стоим;

Нас влечет к безмолвной Лете;

Хладно мы на жизнь глядим!

2-й

Жертвы глухой неизбежной богини,
Мы без участья на бури глядим;
Мы приближенье предвидим Эринний;

Смертные выданы им!

Целый хор

Мы, как тени, здесь стоим;

Без участья мы глядим,

Жертвы глухой неизбежной богини,
На приближенье незапных Эринний!

ЯВЛЕНИЕ II

Народ сбирается
Два гражданина
1-й ГРАЖДАНИН

Теперь, когда беседую с тобою,
Уже, — не сомневайся, — решена
Моя судьба, твоя, — судьба Коринфа!
Ликаст, с едва блеснувшею зарею
Вдруг двигвулись аргивяне к Кенхрее. *

Второй

Когда меня сменили с третьей стражи,
С Акрокоринфа видел в поле я
Клубящуюся пыль; казалось, слышал
Далекий вопль, далекий стук и грохот!

Третий (подходит
к ним)

Соседи! Тимофан, наш полководец,
К нам брата с важной вестию прислал:

Наемники обыкновенно были в Греции из кариян.

Кенхрея— восточная пристань коринфская.
Глашатаи сзывают весь народ.

Взгляните, вмиг вся площадь запестрелась;
Мы скоро здесь услышим глас героя:
Но нам и лица пленных говорят;

Читаю в взорах их победу нашу!

Второй

И вестник уж идет. Валйт за ним
Нетерпеливая толпа. Пританы
С возвышенным и радостным челом
Ведут его к высокому амвону!

По л их рат

Сберите, старцы, граждан в племена!

Рез

Глашатаи! молчанье повелите:
Тимолеон, сын Тимо дема, роду
Алетова, от племени Геракла,
Из войска полководцем в град наш прислан;
Предстал пред пашу думу и взыскал
(Мы ж разрешить ему благоволили):
«На вече пред народом говорить!»

Глашатаи

Умолкните, умолкните! — Внемлите!

ЯВЛЕНИЕ Ш

Хор, Тимолеон, Сатирос, Протоген,
пританы и народ

Тимолеон (с ораторского
амвона)

О вы, любимцы бранной Афродиты,
Коринфяне! да даст она и впредь
Вам вольность, силу, счастье, торжество;
А ныне Тимофан, служитель ваш,
Вам возглашает радость и победу!

Народ

Хвала богам, вождю хвала и слава!

Тимолеон

Я вестник вам разбитья аргивйн;
Их полчища рассеяны; их вождь
В водах контопорийских утонул. *
Пять тысяч юношей аргивских пало;
Пять тысяч, рабство смерти предпочтя,
Нам отдали щиты в полях кенхрейских.
А ныне: да войну прокатит к ним,
Да в их земле засветит бранный пламень,

* К онто пора — река между Арголидою и Корин-
фиею.

Преследует бегущих Тимофан.

Низверженные в прах нас ждут Микены,
Ждет мстителей разрушенный Тиринф. *
Пределы прешагнув, повсюду мы
Союзников себе в домах их встретим.
Коварная война погубит Аргос:
Коринфу нес он пени, срам и смерть;
Но суд Кронидов — праведным защита;
Се нас ведет в их город Афродита!

Народ

Вождю хвала! Кумир, кумир герою!

Тимолеон

Народ, пританы! торжество и славу
И смелые надежды вам поведал:
Теперь даруйте благосклонный слух
Совету, мне внушенному богами!

1-й ГРАЖДАНИН

Умолкните! Тимолеон вещает!

Второй

Или не веб уж высказал вития?

Третий

Друзья, умолкните! внемлите, братья!
Драгая ветвь любезного нам рода,
К тебе сердца и слух свой преклоняем!

Тимолеон

Сограждане! не выше ль меры вы
Почтить хотите подвиг Тимофана?
Я брат его, в своей душе его
С рассвета жизни я привык лелеять;
И радости исполнилась мне грудь,
Когда вокруг меня в восторге шумном:
«Кумир ему, кумир!» — вы восклицали.
Но тот предатель, в ком родство и дружба
Отчизны голос может заглушить!

Меня сей голос нудит вас спросить:
Не каждый ли из ваших ратников
Делил с вождем опасность и труды?
И не с избытком ли тот награжден,
Кто первый был в спасителях Коринфа?
В Афинах Мильтияд просил венка,
Врагов пресилив в битве Марафонской,
И был ему ответ: «Пусть Мильтияд
Рать персов в бегство обратит один,
И будет вознесен один пред всеми!»
Сих мудрых слов забвенью не предайте,
О граждане! добычи часть раздайте
Вдовйм и детям падших за Коринф,

Микены и । ирпнф были разрушены аргивянами.
Из части же на площади алтарь
Воздвигните Венере-Немезиде,
Богине меры в мщеньи и в любви!

Твои слова, о Тимодемов сын!
Достойны брата и тебя; но мне, —
Меня издавна злая клевета
Считает рода вашего врагом, —
Мне подобает пред лицом народа
Иное говорить. Хвала богам!
Что я не враг ваш, ныне докажу.
Мы славный подвиг славно наградим,
Коринфяне! и долг наш то велит,
И честь, и собственная гордость:
Реку, и вы мои слова блюдите!
Не только войском, не кенхрейокой битвой
Мы в сей войне жестокой спасены:
Единый он нам сохранил свободу
На торжище сбираться и судить;
И что поныне называть возк^кем
Могущего вождя своим слугото,
Ему единому одолжены!

Обязаны единственно ему! —
Не раз послы врагов пред Тимофана,
Объяты тьмой полуночной, являлись;
Не раз, когда средь дремлющих шатров
В его лишь ставке теплился огонь,
Его царем коринфским называли.
Отвергнул он коварный их совет;
Но с мудрою заботою сокрыл
Приход их ото всех, да подозренье
Не прёрвет в граде общей тишины;
Зане донос на сильного мгновенно
В народе будит зоркую боязнь:
А он не обладал еще тогда
Душой непостоянной, новой рати!
Владеет ею ныне Тимофан.

Наемники его боготворят.

«Для нас он расточил, — гласят они, —
Стяжание своих отцов; для нас
Рука его всегда была отверзта!

Пусть нашей платы нам не шлет Коринф;
Мы Тимофана должники; ему
Мы продали свои мечи и души!»
II наши юноши не мене любят
Младого, смелого вождя, врага
Смешных, старинных, нестерпимых правил,
Гонящих из шатров толпу гетер,
Отъемлющих у воинов пиры
И разводящих их вино водою!

При стражевых кострах, в ночных беседах,
В походах я внимал их разговорам.
Коринф! твои сыны тебя забыли:
Не вашей ратью, собственной своей

Владеет ныне мудрый Тимофан!
Я не виню его, но удивляюсь
Чудесной странных случаев игре!

1-й ГРАЖДАНИН
Ты не винишь предателя, Сатирос?

Второй

Сердца наемников он подкупил!

Третий

Он прёзрел строгие законы предков!
Четвертый

Он наших отчуждил от нас детей!
Пятый

Ярмом тиранства угрожает граду!

Шестой

Но пусть теперь еще и чист в душе,
Он стал опасен, — он уже злодей!

Сатирос

Когда же так, коринфяне! не вслух,
Не громко ныне это говорите!

Мы, верьте мне, мы все в его руке:
Он ратным царь, их идол, их отчизна!
Итак, явите преданность ему;

С восторгом в сретенье ему бегите;

Да вступит он на ваших раменах

В покорный город, в радостный Коринф!..
Или его немедленно казните!

Но поздно, может быть; так, может быть,
Уже и смерть его не в вашей воле!

Голоса в народе
Смерть, смерть мятежнику! тирану смерть!

Протоген

Нет! смерть клеветнику! он вечно был
Противником, злодеем Тимофану!

Голоса в народе
Не слушайте его! он тесть тирану!

Один из ГРАЖДАН
Так! тесть ему, но верный друг народу,
Слуга богов, благочестивый старец!
А сей всегда теснил убогих граждан!

Протоген

Склоните слух свой, дети Посейдона!
Народ

Тебе даруем слово, Протоген!

Протоген

Сограждане! Сатирос клеветник:
Его устами зависть говорит!

Самих я вас в свидетели зову:
Не Тимофан ли вырвал у него
На Истме, пред собором всей Эллады,
Венок, бойцов завидную награду?
Не Тимофана ли вы предпочли
При выборе вождя в сей славной брани?
Сопернику Сатирос не простит!

Мне боле смерти мерзостен тиран,
И будь он сын мой, умерщвлю его!
Но тот захочет ли тираном быть,
Кто с детства был ваш счастливый любимец?
Кто здесь оставил вам жену и кровных?
Кто брата к вам прислал, того, чей меч
Не раз спасал его средь грозных сеч?
Сатирос жаждет казни Тимофана,
Да сам потом захватит власть тирана!

Сатирос

Напрасно оживляешь, Протоген,
Забытую картину наших распрей:
Они могли нас, юношей, делить;
Но мужу, но отечества слуге
Не боле подобает помнить их,
Как слезы и забавы детских лет.
О жрец Нептуна, я не клеветник!
Им посланный сюда с Тимолеоном
(Поверь, он наших взоров убоялся),
Оставил позже я кенхрейский стан
И видеть мог, затерянный в толпе,
Как буйные наемники сбирались,
Как золото он сыпал ратникам,
Как триста наших юношей клялись
Искоренить святую власть пританов!
Он знает ли их клятву — вы решите!

Протоген

Ты рек ужасное; но ты клевещешь!
Друзья, не Тимофан ли вечно был
Безмолвнейшим рабом законов ваших? —
Других на эту площадь из домов
С зари их выгоняет голод славы:
Но юный Тимофан бежал честей;

Враг шумных распрей, прений всенародных,
Он Музам посвятить всю жизнь хотел,
И только власть пританов, власть отца
Извлечь могла его сюда на вече!

Здесь стал он угнетенных щит и кров:
Как часто на себя он вызывал

За вас гнев, ненависть и мщенье сильных!
Когда ж в витиях воссиял советом,
Он тот же, тихий юноша, ходил;

На играх, на пирах, в феатре, в храмах,
Повсюду старцам место уступал;
За славу раннюю молил пощады
В народе взор потупленный его;
Для всех он был примером, но всегда
Внимал и был покорен общим мненьям!
Кто ж от невинности шагнул когда
Без промежутка к адским преступленьям?
И кто ж, коринфяне, узнает здесь,
Укажет ли кто в жизни Тимофана
Высоковыйность, дерзость, буйство, спесь —
Сих спутников грядущего тирана?

Сатирос

Высоковыйность, спесь... чем лучше их
Сокрыть умел, тем боле он опасен!
При вечновозмущаемом лице
Я не люблю столь образцовой жизни:
Премудрость в пылком юноше порок!

Протоген

Вы слышите: в запутанных речах
Он сам признал невинность Тимофана!
Уже, назвать не в силах преступленья,
Он в добродетелях его стремится
На пагубу ему почерпнуть яд!
Последнюю, Сатирос, отражу
Бессильную, но хитрую стрелу!

Чтоб оправдать (сколь беспримерный случай!)
Народ, я должен друга порицать!

Нет, братья, не владел он никогда
Сопутницей холодного злодея —
Премудростью, о коей сей вещает!
И Тимофан был молод, и его
Не раз обворожали заблужденья:
Не вы ль его на пеню осудили,
Когда, обхвачен вдруг толпой микенян,
Он с ними бился, как боец простой?
Уже грозила нам вождя утрата,
Уж гибнул опрометчивый герой:
Едва его спасла отважность брата.
Еще мои не ослабели силы,
Провидцем и жрецом я в войске был;
Я видел сам, как конь, копьем сраженный,
Его повергнул посреди врагов:
Всех нас смутил аргивян крик победный!
Но вихрем вдруг Тимолеон помчался,
Вломился, падшего прикрыл щитом,
Удары телом собственным приемлет
И торжество их в бегство превратил!
Отозванный в Коринф, я пред народом
Тогда же Тимофана обвинил
И, гневный, в нем не пощадил родного.
Нет! слабостей его не утаю;

Но заговорщика и в них, Сатирос,
Крамольника и в них не узнаю!
И чтб ж, признайся, все его вины?
Или добычею делиться с войском
Меж греками воспрещено вождю? *
С какой поры пугаться мы должны
Пустых речей, бесед дружины праздной?
Ты смеешь на свидетельство свое
Здесь казни требовать того героя,
Кто всех нас искупил в равнине боя!
Я под защиту всех даю его!

Страшись! здесь всё восстало на тебя!
Ужель тебя ступени не смутили,
Когда ты, злобы полн, по ним всходил?
При нем кто слышал бы твои советы?
Он сколько с них несчастных заступил!
Как часто он отсель тебя громил,
Как часто расторгал твои- наветы!

Один из ГРАЖДАН

Наследья давнего моих отцов
Едва здесь не лишил меня Сатирос,
Но Тимофан его расстроил козни!

Протоген

Тебя, Ликаст, он выкупил из рабства!
Он уплатил твои долги, Тимандр!

А ты, Клеон, в его торгах участник:
Я сонмом окружен спасенных им!
Друзья, его хотят у вас отнять —
Защитника всех вас в войне и в мире!
Как он всегда любил вас! кровь свою —
Детей для вас забыл он в завещании!
Я помню — уж труба звала в поход,
Мне оное вручая при прощаньи:
«Коринфу рудников моих доход!

Когда паду, — вещает, — за народ,
Народ усыновит моих сирот!»

Он тут в последний раз пожал мне руку
И весел полетел на смерть и муку:
Муж храбрый победил; прошла борьба,
От ста смертей его спасла судьба;

Он уцелел средь ужасов сраженья:
И вы, вы не расторгнете сетей,
Расставленных рукой ожесточенья?
Отца лишите горестных детей,
От вас единых ждущих охраненья?
Давно уже вельможи вас теснят;
Для виду только вас еще сзывают
И здесь едва ль не правят без ответа.

* Дело действительно в древней Греции позво-
ленное.

За вас еще боролся Тимофан;

Но выдайте его их хитрой злобе:
Кто, кто дерзнет еще за вас восстать?
Коринф, внемли жрецу твоих богов:
Отвека проклят род неблагодарных;
Их запустеет скорбный град, и меч
Детей их посечет; травою стогны.
Мхом обрастут домов их алтари!

О, страшно в наши дни Кронид карает
Повинных в благодетельной крови!

В Тринакрии,* в сокровном вам народе,
Великого Диона задушил
Чудовищный Калипп изменой граждан
И казней преисполнил целый край;
Бич зверских пришлецов терзает их!
Аполлократ и Гипарин, Низей
И воспрестоленный вновь Дионисий
Разбой и язвы, голод и секиры —
Ад принесли отверженной стране!
Тут сладостный весь остров одичал;
Повсюду веси стали пустыри;
Нумидец, лютый всадник, для коней
Богатый корм на площадях находит;

У самых стен, в немых предместьях ловчий
Встречает смелых вепрей и оленей;

Глухую область стаи алчных псов
С конца в конец проходят с томным воем;
Костьми засеялась и смолкла степь;

Тучнеют волк и вран от смрадных трупов;
Боязней одинокий странник бродит,
И душегубец на пути стоит! —
Так строгий Рок за праведника мстит!
Сей изверг

(указывая на Сатарова)
гнев небес на вас низводит:
Вас с Сиракузами сравнить хотел!
Позор ему, и смерть его удел!

Народ

Сатирос лжец! он оскорбил Коринф!
Каменьями забросим нечестивца!

Тимолеон

Что ты вещаешь, Посейдонов жрец?
Какое буйство, други, вас объяло?
Ужель от рабства мы спасли Коринф,
Да сам Коринф себя повергнет в рабство? —
Свобода гибнет в бешенстве страстей! —
Пусть здесь на суд предстанет Тимофан:
Молю богов, да явится безвинным!

Но ныне кровь Сатироса священна

* Си. Плутарховы жизнеописания Диона и Тимо-
леона.
И каждый влас его главы сочтен:
Над ним каратель Зевс и сень згиды; ’
Не призывайте грозной Немезиды!

Голоса за сценою

Измена! бунтI мятежники в твердыне!

Тимолеон

Увы! какое новое волненье?

Се ужас глубь души моей проник!
Что возвещает сей внезапный крик?

ЯВЛЕНИЕ IV

В'Оииы а к р о ко р и н ф с к о й ст
1-й воин

О граждане! предатель Тимофан
В Акрокоринфе!

2-й воин

В городе!

3-й воин
Он здесь!

1-й воин

Из дома в дом его клевреты рыщут!

2-й воин

Он вдруг на нас напал; вдруг одолел!

3-й воин

За нами он, за нами ужас мчится!

Протоген

О небеса, я защищал тирана:
Земля, разверзнись — поглоти меня!

Сатирос

Сбылись мои слова; но я клянусь,
Ввек не мечтал, что сбудутся так скоро!
Еще его здесь нет!.. Коринфяне,
Схватите вольности последний миг!
Пусть скосит казнь сообщников злодея.

1-й воин

Не нас, себя губи, когда желаешь:
Изменники за нами вслед бегут!

Второй

Карияне вратами завладели!

Третий

Демарх и Лидий домы расхищают!

Четвертый

Сам Тимофан с толпой клятвопреступных,
Достойных казни наших сограждан
Уж в Пританее: он летит сюда!

Один из ГВАЖДАН

Скорее, други! наши жены, дети
Одни: спасем их от полков наемных!

Голоса за сценою

Хвала царю Коринфа, Тимофану!

Второй гражданин

О страх! его царем провозглашают!

Третий

Да будет проклят нечестивый изверг!

Четвертый

Тирана вижу: он грядет! взгляните,
Он грозным лесом копий окружен;

Уйдем; укроемся под сень пенатов!

Пятый

Злодей сюда идет! почто ему
Из персей сердца вырвать не могу!

Г раждане большею частью в беспорядке уходят;
площадь мало-помалу пустеет.

ЯВЛЕНИЕ V

Тимофан, окруженный молодыми коринфскими
воинами и карийскими наемниками

Коринфские юноши

Да здравствует великий Тимофан,
Народ и вольность! сгибните, пританы!

Один из граждан

Пританов низвергает Тимофан:

Пританы податьми нас бременили!

Карияне

Царю Коринфа многи, многи лета!
А нам — сокровища его врагов!

Диомед

Приветствуйте владыку стран истмийских!..
Или дрожите, наглые мещане!

Ксантипп

Презренный варвар, дерзостный пришлец,
Ты наших братьев смеешь поносить?
Тимофан

Безумным криком не пугайте граждан! —
Соотчичи, друзья! нуда течете?

Меня ли, вашего слугу, се седи,
Не узнаете вы? —Услышьте, братья!
Я ваших утеснителей смирил:
Да здравствуют Коринф, народ и вольность!

Гражданин^ из-за амвона)

Умолкни, льстец! ты враг наш, тать,
мятежник!

Твои клевреты грабят нас, предатель!
Исчезни ты и род твой окаянный!

(Убегает)

Тимофан

Все, полны трепета, отсель бегут!
Все ужасаются меня, как зверя!
Рассей же шумный сонм их, Диомед!

Диомед уходит.

Любезный Аристон! ты кровный мне,
Ты дорожишь и мною и Коринфом;
Грабеж иноплеменных прекрати!

Аристон уходит.

Но брат мой где? Где тесть мой знаменитый?
Увы! или неистовая чернь?..

(Видя их)

Ужели вижу вас? вы спасены! —
Хвала богам! мне ваша жизнь дороже
И самого венца, который мне
Сегодня бросила рука Фортуны!

Прото ген

Нас видишь, лицемер! и здесь, над гробом
Зарезанной тобой свободы, ты
Нас думаешь коварством уловить,
Нас ослепить лукавыми словами!

О! слишком, слишком долго Прото ген
Игралищем твоим, насмешкой был!
Прости, Сатирос! здесь я на тебя
И за него в жестоком ослеплепьи
Народный гнев и ярость возбуждал:
Но здесь же я омою преступленье
В крови чудовища, — тиран, умри!

(Бросается на него с кинжалом)

Тимофан (устраняясь)

Из глаз моих безумца удалите!

Под крепкой стражею его держите,
Пока его судьбы я не решу! —
А ты, Сатирос, солнце при закате

Да узрит твой исход из наших стен!
Спокоен будь; твоей презренной кровью
Своей руки,не,оскверню! иди!

Аристон возвращается.

Что, Аристон, бежишь ты бездыханен?

Аристон

Сам укроти их буйство, полководец:
Наемники моим словам не внемлют!
Они гласят: «Ответствуй Тимофану:
Ему венец мы даровали; ныне
Свою награду ищем и получим!»

Тимофан

Злодеи! но могу ль их безоружить?
Предам казну пританской думы им:
Она их жажду утолит, надеюсь.

Аристон

Священную казну пришельцам алчным?

Тимофан

Ни слова! или отроку тебе

В своих делах обязан я отчетом?

Ксантипп

Не расхищай святыни, полководец!

Мы силой усмирим толпу кариян:

Мы не дадим родных своих в обиду!

Тимофан

И ты, Ксантипп! советую: брегися!
Уже давно упорный дух твой знаю.

Коринфские юноши

Нам он грозит, а хищников страшится!

• Тимофан

Кто ропщет здесь? В Акрокоринф идите!
Вас ненавидит чернь; раздор погубит:
Не с вами ль власть желаю разделить?

Бблыпая часть молодых коринфян уходит.

Ужасный день, день распрей и смятений!
Но се иду и в граде мир устрою!

Ты пасмурен и тих, Тимолеон!

Стоишь, в меня вперяешь взор горящий!

(Отводит его)

При алтаре семейных наших лар
Готов внимать я всем твоим упрекам,
Но здесь... яви ты светлое чело!
Тебя я нашей дружбой заклинаю!
Тимолвон

Почто еще на солнце я взираю?
И ты и я, из-под мечей в бою
Почто мы вынесли главу свою?

Уходят оба.

 ВЛ В II И С VI

Аристов и Ксантипп, в глубине театра
хор

Аристон

Он слишком рано снял с себя личину!

Ксантипп

Ты был его любимцем, Аристон:
Меня он выше лет своих честил;

Он нас обманывал; тебя, меня
Властитель новый отвергает ныне!

Аристон

О друг! мы в страшном были заблужденья;

Исчезла нас прельщавшая мечта:
Пойдем, — свое загладим преступленье!
Раскаяться не поздно никогда!

1-Й КОРИФЕЙ

Зрел я тирана; душа моя сжалась,
Замер глагол на поблекших устах;

Хладной глава моя мглою объялась:

Сердце сковал во мне страх!

2-й КОРИФЕЙ

Но изверг не избегнет фурий:

Они везде за ним текут!

Над ним в тиши парят, летят над ним средь

Из собственной грудй везде его зовут!

Целый хор

Не в радость взойдет ему страшный посев.
Не в радость созреет ужасная жатва,
Не минет преступника вечная клятва,
Поглотит злодея разверстый Зрев!

3 а м е [ч а н и е]. Богами-покровителями Коринфа
были Нептун и Венера (Афродита. — Ред.). Послед-
ней поклонялись здесь в том образе, в котором обык-
новенно изображают Минерву, и потому-то Тимолеон
называет ее бранною, воинственною.

1822—1824

ЯВЛЕНИЕ VII

Хор выступает

Целый хор
Сын подъялся на отчизну;
Встал и будит Евменид:
Побежденный Аргос зрит
Падшим детям тризну!

1-й ПОЛУХОР

Как ветер осенью туманной
Вдруг обращает свой полет,
По влажной области пространной
Бежит, ярится и ревет;

Вдруг до небес подъемлет волны;
Вдруг в пропасть алчную влечет
Незапно схваченные челны:
Так вечно движется народ!

2-й полухор

Но тиран уныл и мрачен;

Дикий взор его горит;

В нем нет сердца; другу, брату —
Всем он гибелью грозит!

Всех отчужденный в угрюмой боязни,
Он вымышляет и страхи и казни;
Бездну он видит и к бездне спешит!

17 Декабристы

ИЖОРСКИЙ
(Отры«ом>

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ I

Царскосельская дорога, солнце заходит; Ижорский
скачет на перекладных

Ижорский

На водку, брат, рублевик! погоняй!

Таскаться, право, надоело.

Ямщик

Таскаться? наше ли с тобою, барин, дело?

Взгляни-ко, примечай:

Скатилось солнышко, а не уступит ночи,
Как раз тебе заблещет Питер в очи!

Соколики, эй! дернем, эй!

Эй, варвары, смелее!

Не выдай, сивка, пожалей!

Боишься? ну, дружнее!

Чтоб волк тебя! дворянчик ты, не конь!

Вон, видишь, барин? от колес огонь!

По всем по трем — эх, коренной не тронь!

Издалека ли едешь, ваша милость?
Ижорский

Издалека.

Ямщик запевает песню. Ижорский про себя:

На родину спешу,
Родимым воздухом дышу,
Так, радость чувствую, но вместе
и унылость.
Поверю ли, чтоб здесь, в земле родной,
Столкнулось счастие со мной?
Игралище страстей, людей и рока,
Я счастия в странах роскошного Востока
Искал, в Аравии, в Иране золотом, '

Под небом Индии чудесной,
В блестящих городах, под подвижным
шатром;
Но не встречал нигде, скитаясь
в поднебесной.
Ничем моя не исполнялась грудь;

Напрасен был мой долгий путь.

Задумывается; между тем являются духи, не видимые
Ижорскому.

Один ДУХ

Закатилося солнце,
Глядь — стало темно:
Человек засыпает;

Наш час настает.

Другие

Взвейтеся, взвейтеся, легкие други!
В звездном мерцаньи туда и сюда
В небе давайте отважные круги,
Выглянул филин и сыч, наши слуги, —
Синие светят по тундрам огни.

Мчитеся: нетопыри нам кони!

Ижорский

Ямщик, что так жужжит над нами?

Ямщик

Кружатся комары роями:

День жаркий был, знать, будет новый
зной.

Но город видишь ли перед собой?

Ижорский (про себя)

Вздымается Петрополь из тумана,
Весь мрачен, — только вот, бойницы

•	острие —

Горит средь темноты, похоже на копье
Чудовищного великана.

Духи
Один

На сизой стрекозе верхом
Летит Кикимсфа забавный;
Он витязь, он наездник славный:
Цвет колокольчика — шелом,
Броня ему — кольчуга рака,
А плащ —листок багровый мака;
Поит он пьяницу вином,
Толкает пбд бок забияку,
С женою мужа вводит в драку;
Катясь, кружася кубарем,
Сшибает с ног девиц спесивых;
Рогами красит лоб ревнивых:
Его блаженство — шум и гром.

Хор

Скорее, скорее! навстречу ему!
Поклонимся, братцы, вождю своему!
Часть летит навстречу Кикиморе; другая остается.

1-й ДУХ

Уж луга и нивы пусты,
Пахарь в хижине храпит...
Братцы, что за важный вид!
На большом листе капусты
Вон Шишимора летит:
На ковре на самолете
Хитрый казнодей сидит;
Полночь близко; он к работе,
К черным радостям спешит.

2-й дух

Пауков добычу крадет
И высасывает мух;
Он со всякой ведьмой ладит,
Он наушник злых старух.
В сад ли лазить кто решится
К милой в ночь через забор?
Вдруг Шишимора примчится,
Свистнет, весь поднимет двор.
Всех напустит на детину,
Дворнику подаст дубину,
Псов разбудит: стук и вой!
И с разодранной шинелью
И с разбитой головой
Путь к опасному веселью,
Обтирая кровь и пот,
Страстный витязь проклянет!

Хор

Товарищи, други! уйдем, утечем;
Страшитесь: найдете доносчика в нем.

(Разлетаются)
Ижорский

Семь верст еще: как скучно!
Быть, кажется, грозе: чернеет небо; душно.
Спой песню, брат: авось развеселюсь.

Ямщик

Петь рад бы: надоест, боюсь...

(Поет)

Как из-за моря, из-за синего
Добрый молодец возвращается
В свою сторону, милу родину,
Много мблодцу вображается,
Про себя он сам усмехается:
«Отцу, матери поклонюся я,
С красной дёвицей поцелуюся,
Золотым венцом обвенчаюся
С моей суженой, с моей ряженой,
С моей верною полюбовницей».

Как из-зё моря, из-за синего
Воротился свет добрый мблодец:
Его батюшка во сырой земле;
Родна матушка на чистом столе;
Красна дёвица обвенчалася,
Друга верного не дождалася...

Ижорский (прерывает
его)

«А товарищи, а разгульные
С добрым молодцем повстречалися,
Бесталанному посмеялися».

Не так ли, брат ямщик?

Ямщик

Так точно, ваше благородье:

Признаться, так поют у нас в простонародье.

Ижорский

Я? я не жду отца: давно уж мой старик
Покоится за Охтой на кладбйще.

А мать, родя меня,
Терзаясь и стеня,
От сей земли ушла в бессменное жилище.
Я матери своей, приятель, не знавал,
На родине любовью не сгорал;

С невестой мы не расставались...
Не отгадаю я,
Чему веселые друзья,
Со мной бы встретясь, посмеялись.

Ямщик (начинает
другую песню вполголоса)

Как молодчика взманила
Баба молодая.

Удалого потопила

Глубина речная.

(Бьет по лошадям)

Вот я тебя, красотку!
С горки на горку, — барин даст на водку.

(Бьет по лошадям)
Кикимора
Шурмуйте, дети темноты!
Взлетайте выше туч, луною посребренных,
Пляшите ниже ландышей смиренных:
Вскружилась голова от вашей суеты;

Нет, так я не скучал еще ни разу!
Какую бы мне сотворить проказу?
Кого бы нарядить в шуты?

Да! вот несется кто-то;

Меня берет охота
Телегу опрокинуть в ров.

(Вьется над телегой и пугает лошадей
хлопушкой )

Шишимора

Кикимора, не трогай ездоков.

Кикимора

Ты унимать других всегда готов,
Да не трудись! коней бешу хлопушкой.
Играю собственной, а не твоей игрушкой.

Шишимора

Не тронь! он

(указывая на Ижорского)
мне принадлежит:
Туранский див Арслан мне шлет его
в подарок.

Кикимора

Ах, братец! мерин коренной пыхтит.
Послушай: день был жарок;

Дай их помыть, дай в лужу окунуть.

Шишимора

Не смей на них нижё дохнуть;

Прочь! подниму тревогу;

Ведь Буку позову: он, — знаешь ли?

тебя...

(Про себя)
Конечно, можно бы... но нет! боюсь себя...

Пусть кончит мой мудрец дорогу:

Как разыграюсь, руку или ногу

Ему сломлю; а он мне нужен цел.

К тому же этот мне пострел,
Кикимора, — нет мочи! — надоел.

(Громко)

Прочь, рассержуся не на шутку!

Кикимора

Мы похохочем лишнюю минутку:
Сердись!

Шишимора

Смеешься надо мною, плут!

Кикимора

А! ты ругаться смеешь, шут?

Ну, не во гнев: приму тебя, брат, в руки;

За чуб, за чуб!

Шишимора (защищаясь)

Кикимора, не будь же глуп!

Кикимора, и не боишься Буки?

Ай, право, Бука близко! ай!

Ай, Бука! ай, ай! Бука, помогай!

(Улетают оба)

Ижорский между тем подъехал
к заставе.

Я м ш и к

Эй, барин! спишь? Застава! прилетели!

Тьфу, пропасть! ввек мои лошадки
не робели,

А нынче что-то да не так;

Метались в сторону, храпели;

Да, благо, я не из зевак;

Не то — мы в яме бы сидели.

Сём, колокольчик отвяжу! слезай,
Проснись-ко, подорожную подай;
Мы в Питере, судАрь!

Ижорский (подает
часовому подорожную)

Я здесь, родимый край!

Здесь сын твой: из степей, из обиталищ
дальных

В родные стены возвращен;

Для радостных ли дней или для дней
печальных?

Ответствуй, пышный град!

Но в безответный сон

Немой, безжизненный Петрополь погружен:
Ни гласа, ни привета!

Вся область спит, туманами одета...

Туманы! мгла! — Увы! где полуденный рай?

Ты далеко за мной, Иран, отчизна света!

Унтер-офицер (подходит
к телеге)

Где остановитесь?

Ижорский

У Дёмута.

Унтер-офицер

Ступай!

Шлагбаум поднимают. Ижорский въезжает в го-
род; прилетает Кикимора.

Кикимора

Еще бы их застать! да, чай,
Они уж въехали в заставу...

Ну, всё равно! уж я потешился на славу,
Как я его таскал!

Уж как поколотил исправно!

Как он кувыркался забавно!

Да как я хохотал!

Что ж мы теперь начнем? Из слуховых
окошек,
Дай, вызову влюбленных кошек;

Котом мяучить стану по стене,

Быть праздным не люблю: возьмет тоска
и скука!..

( Испугавшись)

Чу! поле вздрогнуло от топота и стука!

(Смотрит вдаль)

При выглянувшей из-за туч луне,
Мне чудится, на соловом коне
Там грозно мчится — неужели Бука?
Он! он! —Шишимора, не в добрый же
ты час

Сказать решился правду в первый раз!
Что, ежели тебя нашли в канаве?
Воображаю, как расплакался пролаз,
Как начал доносить, наушничать на нас!
Быть, кажется, допросу, быть расправе.

Духи невидимые.

О д н и (издали
с одной стороны)

Содроглися кости в заросших гробах:
К нам Бука несется в густых облаках;
Дохнет ли перуном — завяла трава;
Просвищет ли бурей — валятся древа.
Другие (с другой
стороны ближе)

Кикимора!

Ау, зовут!

Спеши, лети: зовут на суд.

Кикимора!

Явися, оправдай себя:
Ау! ау! Кикимора, зовут тебя!

Кикимора (передраз-
нивая их)

Ау! ау! зовут!

Не устают:

Кричат, аукают, — ну, словно девки,
Как в чаще разбредутся по грибы!

Но делать нечего; не миновать судьбы:
Пришлось разделаться за шутки, за издевки!

Духи (приближаясь)
Ау! Кикимора!

Кикимора

Ау! лечу, лечу!
Но я тебе, приятель, отплачу!

(Улетают)

Ночь; пустынное место; перекресток; по одну сторону
лес, по другую кладбище; вдали волнуется море; луна
перебегает тучи.

С о в а (сидя на пне
над курганом)

Крик призывный, крик совы:
Духи, собрались ли вы

В час волшебный пред рассветом
На холме, в туман одетом?

1.	Мертвецы

Мы услышали твой зов:
Поднялись мы из гробов,
Там, из-под дубов и липок,
Рой беспятых, рой Антипок.

2.	Блуждающие огни

Рой надводных плясунов,
Мы услышали твой зов
Там, над радугой болота,
Средь зеленых влажных мхов:
Что? какая там работа?

3.	Русалки

Мы при месячных лучах
Раскачались на древах.
Хохотливые русалки:
Вдруг услышали твой зов,
Голос твой смешной и жалкий, —
И примчались из лесов.

4.	Лешие

Ель, сосна не выше леших,
Нам в траве равна трава;
Чтб прикажешь нам, сова?
Мы заводим в тину пеших,
Мы обходим ездоков:
Мы услышали твой зов.

5.	Домовые

На грудйх, как лебедь, белых,
Чистых, будто первый снег,
Ювых вдов и дев созрелых
Мы избрали свой ночлег;

Там мы на грудйх сидели,
Зов услышали — слетели!

6.	Сильфы

Сильфы мы: мы от высот,
Где без скорби, без забот
И резвились и кружились,
На лучах луны спустились.

7.	Гномы

Блеск несносный, свет дневной
Ненавидят наши очи;

Мы жильцы подземной ночи:
Вверх мы вызваны совой.

8.	О н д и н ы

Дом наш в глубине пучины:
Но на берег вышли мы
Из речной прохладной тьмы,
Сладкогласные Ондины.

9.	Саламандры

Мы ж купаемся в огне;

Любим мы и треск и пламень;
С дымом вьемся к вышине,
Растопляем медь и камень:
Совушка, сова из сов,
Мы услышали твой зов!

Все

Совушка, сова из сов,
Мы услышали твой зов!
Сова

Сюда вас звать велел великий Бука:
Судить он хочет двух ослушников-духбв;
Над ними приговор да будет вам наука!
Не знаю, превратит ли их в волов,
Их человеку предоставит
И грудь земли орать заставит,
Или же обернет в почтовых лошадей,
Или в кряхтящих стихотворцев,
Или в дрожащих царедворцев,
Или в игралище детей,
Жуков, привязанных ногою к нитке;
А только знаю, их осудит к страшной пытке.
Пора унять вас: вы охотники шалить.
Но благо: с вашей братьею шутить, —

Я вам порука, —
Не любит Бука.

Бука, огромная обезьяна, поднимается нз-под земли,
в больших креслах, обитых алым бархатом; на нем
алый же плащ, на голове большой парик века Людо-
вика XIV, в правой руке пук .розог.

Бука (к Кикиморе
и Шиишморе, которых держит перед ним
связанных другая обезьяна)

Кикимора! Шишимора! раздор,
Который сеете между духами,
Нам надоел; от жалоб, криков, ссор
Покоя нет нам; что нам делать с вами?
А сверх того, не я ли вам велел
Отнюдь, никак не ведаться с чужбиной?
И что же? ты, Кикимора, пострел,
Ты англичан, ты немцев облетел,
Ты воротился с целою корзиной
Противных мне, неслыханных затей!
И что же? Русскую литературу,
Мою шутиху, смирненькую дуру,
Ты, ты заставил умничать, злодей!
Я дядьку дал ей, чинного француза;
Я няньку дал ей, — называлась Муза,
Да, Муза! —Им подчас давал щелчок
Кикимора; старушка, старичок
Сердились, но не ждали, не гадали
От детища ни горя, ни печали:
Оно их слушалось, под их гудок
Плясало по введенному порядку;

Вдруг няньку в шею, старику толчок,
Ногами топнуло и ну! вприсядку.
А ты, Шишимора! — ты не шалун,
Ты хуже шалуна: наушник, лгун;
Обнесть других тебе и пир и праздник;
Но сам каков ты? говори, проказник;
Скажи, как смел ты, Буки не спросясь,

Сноситься тайно с дивами Турана?
Не ты ль подарок принял от Арслана?
Или не я властитель твой и князь?
К тому ж, кому раскидываешь сети?
Холодному, слепому гордецу,
Безумному, как Евины все дети,
Бегущему на гибель, как к венцу,
Без всякой помощи духов и ада:
Ловить таких — какая тут отрада?
Теперь внемлите мне, духбв собор;
Произнесу над ними приговор:
За все помянутые мною шашни
Я мог бы их томить в подвалах башни;
Зашить я мог бы в зайчий их тулуп,
Пугать и гнать помешескими псами;
Лет нА сто запереть в пустынный дуб...
Не так ли? мог бы? рассудите сами!
Но потому ли, что наш век так глуп
И уж с виновных не сдирают кожи.
Или, что с прежним Букою не схожий,
Хотя, как прежде, хмурю бровь и лоб,
Я сам под старость тайный филантроп,
Или, что без того не быть бы сказке, —
Я положил в премудрости своей.
Дабы подобных не было затей.
По предварительной, примерной таске,
Их порознь нА год в кабалу отдать
Ижорскому. — Надеюсь, им наскучит;
Нас слушаться, надеюсь, их научит!
Не слишком ли я благ? прошу сказать.

Все духи

Преступники достойны всякой муки:
Поем и славим милосердье Буки!

Бука

Но месяц в облаках потух:
Белеет край небес туманных,
Редеет тьма полей пространных,
Светает... чу! запел петух!

Бука снова погружается в землю; духи исчезают.

Сова

Легче дыма, легче снов
Разлетелся сонм духбв;
Нет виденья, нет призрака;
Шум и шопот их затих:
Миновало царство мрака;
Солнце близко, рассвело;
Спрятаться и мне в дупло!

( Прячется)
1821
АЛЕКСАНДР

БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)

Л □"‘СДГэ ~|^*<й_Ж*'Ся^йСГ^-Г~Т[Г«

ПОДРАЖАНИЕ
ПЕРВОЙ САТИРЕ БУАЛО

Бегу от вас, бегу, Петропольские стены,
Сокроюсь в мрак лесов, в пещеры отдаленны,
Куда бы не достиг коварства дикий взор
Или судей, писцов и сыщиков собор.

Куда бы ни хвастун, ни лжец не приближался,
Где б слух ни ябедой, ни лестью н& терзался.
Бегу! Я вольности обрел златую нить.

Пусть здесь живет Дамон, — он здесь умеет

За деньги счастия не редким став примером,
Он из-за стойки в час возникнул кавалером.
Пусть Клит живет, его коммерчески дела
Французов более нам причинили зла.

Иль Граблев, коего бесчинства всем знакомы
Ивана Каина могли б умножить томы,
Иль доблестный одной дебелостью Нарцис
Пускай меняет здесь сиятельных Лаис.

Пусть к пагубе людей с друзьями записными
Понт счастье пригвоздил за картами своими.
Пусть Грей, любя одни российские рубли,
Катоном рядится отеческой земли;

Везде, хваля себя,твердит: «Чтоб жить безбедно,
Нам щит — невежество, нам просвещенье
вредно».

Таким людйм житье в продажной стороне.
Но мне здесь жить? к чему? И что здесь делать

Могу ль обманывать? могу ли притворяться?
Нет! К возвышению постыдно пресмыкаться.
Свободен мыслями, хоть скованный судьбой,
Не променяюсь я за выгоды душой.
Не захочу, на крест иль чин имея виды,
Смывать забвением вельможные обиды
Иль продавать на зло и вкусу и ушам
Тому, кто больше даст, стиховный фимиам!
Служить любовникам не ведаю искусства
И знатных услаждать изношенные чувства;

Я отдаю товар, каков он есть, лицом:
Осла ослом зову, Бибриса — подлецом.
За то гоним, забыт, в несчастной самой доле,
Богат лишь бедностью, скитался в Петропбле.
Скажи, к чему, теперь я слышу, говорят,
Слинявшей мудрости цинический наряд?
Сей добродетели Обуховской больницы
Давно, весьма давно не носят средь столицы.
«Высокомерие — законно богачам,
А гибкость, рабство, лесть приличны беднякам.
Сим только способом бессребренны поэты
Исправить могут зло их мачехи-планеты».
Так! в наш железный век фортуна-чародей
Творит директоров из глупых писарей.
Злорада, например, на смех, на диво свету
С запяток в пышную перенесла карету
И, золотым шитьем сменивши галуны,
Ввела и в честь и в знать умильностью жены.
Теперь он, пагубным гордясь законов знаньем,
Упитан граб ленным соседей достояньем,
С сверкающих колес стихиею своей
Из милости грязнит достойнейших людей.
Меж тем как Персий наш пешком повсюду
рыщет
И обонянием чужих обедов ищет,
С бесценным даром сим для авторов знаком,
По дыму трубному спешит из дому в дом.
Конечно, Росский Тит, в наградах справедливый,
Вплетая в лавр побед дельфийские оливы,
Гордыню разгромив, с Европой бедных муз
Рукою благости освободил от уз.

Астреи могут ждать теперь наук пенаты,
Наш Август царствует, — но где же Меценаты?
Опорой слабого кто здесь захочет быть?
Притом возможно ли дорогу проложить
Сквозь тысячи писцов, искателей голодных,
Сих жалких авторов восторгов всенародных,
На коих без заслуг струится дождь щедрот:
Шмели у пчел всегда их расхищают сот.
Престанем же наград лелеять ожиданье, —
Без покровителей напрасно дарованье.
Ужель не видим мы Боянов наших дней,
Влачащих жизнь свою без денег, без друзей,
Весной без обуви, а в зиму без шинели.
Бледней, чем схимники в конце страстной
недели,
И получающих в награду всех трудов
Насмешки, купленны ценой своих стихов,
На коих, потеряв здоровье и именье,
Лишь в смерти обретать от бедности спасенье.
Иль, за долги в тюрьме простершись на досках,
Без хлеба в жизни сей бессмертья ждать
в веках.

На авторов давно прошла у знатных мода,
И лучший здесь поэт, честь русского народа,
Вовеки будет чтим с шутами наравне.
Ступай в подьячие, там счастье, — шепчут мне.
Неужель должен я, наскучив Аполлоном,
Как прежде рифмами, — теперь играть законом
И локтями сметать чернильные столы?
Как? чтобы я, сменив корысть на похвалы,
В хаосе крючкотворств бессмысленных блуждая
И звоном золота невинность заглушая,
Для сильных стал весы Фемиды уклонять,
По правде белое — по форме черным звать?
И в справках вековых, в сношениях напрасных
Бесстыдно волочить просителей несчастных?
Скорей, чем эта мысль мне в голову придет,
В июне месяце Неву покроет лед;
Скорей луна светить в подлунную устанет,
Графов писать стихи, злословить Клит
престанет,
И Трусова скорей узнают храбрецом,
Чем я решусь сидеть в палатах за столом.
Почто же медлить здесь? Оставим град
развратный,
Не добродетелью — лишь зданиями знатный,
Где дерзостный порок деяний всех вождем
С заслугой к счастию идут одним путем,
Коварство кроется в куреньях тонкой лести,
Где должно почести купить ценою чести,
Где под личиною закона изувер,
В почтеньи истину скрывая тьмой химер,
Где гнусные ханжи и набожны прелесты
Ниноны дух таят под покрывалом Весты,
Где роскоши одной является успех,
Наука ж, знание в презрении у всех
И где к их пагубе взнесли чело строптиво
Искусства: красть умно, а угнетать учтиво,
Где беззаконно всё, и мне велят молчать,
Но можно ли с душой холодной ободрять
Столичных жителей испорченные нравы?
И кто в улику им, путь указуя правый,
Не изольет свой гнев в бесхитростных стихах?
Нет] Чтоб сатирою вливать порочным
страх,

Не нужно кротких муз ждать вдохновенья
с неба, —

Гнев справедливости, конечно, стоит Феба.
Потише, вопиют, вотще и остроты

И град блестящих слов пред ними сыплешь ты.
Взойди на кафедру, шуми с профессорами

И стены усыпляй моральными речами.

Там, — худо ль, хорошо ль, — всё можно
говорить.

Так, мня грехи свои насмешками прикрыть,
Смеются многие над правдою и мною
И, с ложным мужеством под ранней сединою,
Чтоб в бога веровать, ждут лихорадки в дом,
Но бледны, трепетны, внимая дальний гром,
Скучают небесам безверными мольбами.

И в ясны дни, смеясь над бедными людйми,
Терпите, — думают, — лишь было б нам легко:
Далеко от царя, до бога высоко!

Но я, уверен быв, что для самой фортуны
Хоть дремлют, но не спят каратели перуны,
От развращения спешу себя спасти.

Роскошный Вавилон! В последнее прости.

1819	•

К СОЧИНИТЕЛЮ ПОЭМЫ
«РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

Скажи мне, отважный питомец Камен,

Покроется ль сильный бессмертною славой,
Когда не искусит он крепких рамен

За ближних и братий на сече кровавой?
Когда, препираясь с могущим врагом

О жизни и чести, он твердой рукою

Из вражеской выи широким мечом

Не вырвет победы с надменной душою,
Но мужества пылкость во тьме утаит,

И в сенях пустынных крылатые стрелы,
За робкою ланью гонясь, расточит?

Ему ли дубраве положит пределы?
Смотри, как рыдает бесстрашный Эней,
В час бури жестокой объятый волнами.
Не слезы жен слабых из гордых очей

По медным доспехам катятся струями
И кровь с них смывают ахейских дружин.

Он плачет о поздней, о праздной кончине!
Почто от пергамских героев один

Не пал он за Трою на бранной равнине!
Вот слезы великих! Быть может, певец,
И ты, исторгаясь из смертного круга
И взором недвижным признавши конец,

Не раз проливал их на ложе недуга?
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (мАРЛИНСКИЙ)

И видел, как юноши с гордым челом,

Не трогаясь тайным и тяжким томленьем,
Молчали и, стоя пред смертным одром,

На славные слезы смотрели с презреньем.
Все знают, что людям из жизни земной

Ничто не потребно за пыльной могилой,
Но избранных сердце, отвергнув покой.
Бессмертие зиждет над жизнию хилой.

А сколько потребно для смерти трудов?

И сколько деяний для истинной славы?

Почто же восторги священных часов

Ты тратишь для песней любви и забавы?

И вслед за толпою туманным путем
Сбежавши в бесплодную область видений,
Ты хочешь, чтоб в мраке холодным перстом
Бесценное время отсчитывал гений. —
Дни юности дважды, певец, не придут!

Утраченным чувствам не будет возврата!

И жадный Кронйон протекших минут
Не выдаст за цену всесильного злата!

Оставь притупленным и праздным душам
Отгнать беззаботно их срочное время!

Оставь сладострастье коварным женйм!

Сбрось чувственной неги позорное бремя!

Пусть бьются другие в волшебных сетях
Ревнивых прелестниц, — пусть ищут
другие
Награды с отравой в их хитрых очах!

Храни для героев восторги прямые!

Согрей их лучами возвышенных дел
И стройной красою изящного мира,
И доблести строгой дай лиру в удел,
И доблестью строгой прославится лира I
О, если б мой юный и слабый язык,
Коснеющий рано на ложе страданья,
В твое вдохновенное сердце проник!

О, если б, как в прахе взятые стяжанья,
Нам было возможно наш дух завещать!

К тебе бы прибегнул я с теплой мольбою
О сиром герое. Тебе передать

Желал бы я душу с привычной мечтою:
Быть и?ожет, грядущих времен исполин,
Пленяся высокою песней твоею,
Как древле Филиппа бестрепетный сын

Пришел поклониться б к второму Пелею.
1822

(ЭПИГРАММА НА

В. А. ЖУКОВСКОГО)

Из савана оделся он в ливрею,

На ленту променял лавровый свой венец,
Не подражая больше Грею,

18 Декабристы

С указкой втерся во дворец, -
И что же вышло наконец?
Пред знатными сгибая шею,
Он руку жмет камер-лакею.

Бедный певец!

1824—1826

АНДРЕЙ,
КНЯЗЬ ПЕРЕЯСЛАВСКИЙ

Действие происходит вблизи Надувайского Перея-
славля или в самом городе и занимает пять дней вре-
мени. Происшествия каждого дня составляют главу.

Как взор любви или обеты славы,
Пленительна святая старина,
Прапрадедов деянья величавы
И тихий быт, и грозная война!
Призыв ее чарующий внимая,
Душа гудит, как арфа золотая!
Минувшее встекает предо мной,
Объятым наяву мечтой дремотной:
Богатыри медлительной стопой
Мимо идут в осанке беззаботной.
Я знаю вас, питомцы древних лет!
На вас горит бытописаний след.

Не раз меня мечта моя носила

В край Галича, на роскошный Дунай...
Святслава честь и царство Даниила —
О, северным мечом добытый край! —
В полях твоих мне чудилися деды,
Их бранный гул и шумные победы.
Но впили кровь и славу их — поля,
Их доблести развеяла чужбина;

И, русского хвалой не веселя,
Родных певцов безмолвствует дружина!
Но луч упал, раздался рокот струн, —
Как пб небу далекому перун!..

ПУТЬ

Пылая зноем, полдень сонный
Лежал над Русию Червонной.
Прильнула тень к подножью скал
Уединенного Карпата;

На речке лебедь задремал,
Несом волной живого злата,
И под огнем полдневных стрел
Путь византийский опустел.
Склоняясь влево над потоком,
С нагория к Дунаю, он
Идет в величьи одиноком
От дальних Киева сторон.

Но что за путник над курганом,
Склонясь на боевой топор,
Плечо под буркою с колчаном,
На тихий путь наводит взор?
Кто сей другой...

К земле приникнув головою?
Быть может, обойх ловцов
Поутру выманила травля
Из ближних стен Переяславля.
Но с ними нет ни соколов,
Ни ловчих псов; их дики взгляды,
На них не русские наряды:
В полукафтаньях до колен,
В зеленых туфлях, в шапках черных,
И сабли кочевых племен,
Ножи на поясах наборных...
То цвет разбоя и войны,
То грозных половцев сыны.

Первый

Что, видно ль?

Второй

половец

половец

Никого не видно...
Спокойна по дороге пыль,
И не шелбхнется ковыль,
Всё спит.

Первый

Досадно и обидно;
Мы даром более трех дней
Отлучены своих степей
И милых таборов. Не я ли
Тебе предсказывал, Топаз,
Что в этой незнакомой дали
Добыча трудная для нас;
В охрану путников чужбины,
Славян и Греции гостей,
Дает воителей дружины
Князь Перейславский Андрей.
Не лучше ль, знамена любые
Избрав, с толпою красных жен
Катить палатки боевые
За Днепр или за тихий Дон?

Второй

Где ж видел ты орлов дубравы
К добыче стаями полет?

Да и на Русь открыт нам след
Не для добычи, а для славы:
Затем, что к золоту ключи
У ней — двуострые мечи.

Нам дорог стал в глуши бесследной
С детьми Олега бой победный!

Из них отважнейший Всевлад,
Засев на киевском престоле,
С князьями, с нами драться рад
И в городах и в чистом поле.
А Поволожья стороны,
В обиду половцам, едва ли
Князь Володимира сыны
Дадут? Мы это испытали
В несчастья Глебовской войны.
Здесь то ли дело! Край обильный,
Народ ленив, народ богат,
И по дороге вечно пыльной
Гостей и денег перекат.

Поверь, Кончай, пора наступит:
Мы отобьем, что слабый купит.

III

К О Н Ч А К

Надежды — в небе журавли,
Я их сменяю на синицу;

Мне гор жемчужных не сули,
А только в руки дай златницу.

Топаз

Терпенье в грабеже, в бою,
Нужней отваги молодецкой;
Я первый раз не узнаю
В тебе привычки половецкой!
Ужели, в гриднице княжой
Полгода выслужа из неги,
Ты скучил волей кочевой,
Ты разлюбил свои набеги?
И степь раздольную сменил
На душность города могил?

Кончай

Топаз! Сомнение напрасно!
На древней русской стороне
Всего довольно, всё прекрасно,
Да не по сердцу что-то мне.
На их пиры, на их моленья,
Дивясь причудам, я глядел,
И разгадать я не умел
У них к разбойникам презренья.
АЛЕКСАНДР В1СТУЖЕВ	(марлинский)	139
Топаз	Топаз
Позора этого вина — Ленивых душ пустые толки. Зачем же коней режут волки? Зачем же беркут бьет овна? Зачем всему владыко — сила, И только воля ей закон?  Пускай нам платит Днепр и Дон, Когда нас брань усыновила!	Чу! звон копыт! вставай, Кончак! Нам будет выгодное дело, Готовь разрывчатый сайдак. Ты видишь: русский едет смело!  Кончак  Как жар, под золотом броня, Как мак, расцвел шелом хвостатый; Один убор его коня
К 0 н Ч А к  У них один грабеж — война.	Нам будет славною заплатой.  Топаз  Не позабудь и крепость плеч,
Топаз	Не позабудь булатный меч!
Глупцы! Как будто знамена Их совесть с правдой освежают! Не те ль опасности и кровь, Не та ли ж к выгоде любовь — Разбой и битвы украшают? Когда же выпадет и нам Вернуться к родовым шатрам С добычей золота богатой, — Сберегся любопытный стан Вкруг нашей кровли полосатой, Сам на поклон приедет хан... И загремят веселья чаши Хвалу счастливым удальцам, И гордо станут девы наши Добро показывать гостям:	Кончак  Клянусь мечом, домой поскачет Не празден удалой бегун!  Или жена меня оплачет  И волк разгонит мой табун!  Топаз  Метнем-ка жеребий: не мне ли И первый бой и главный пай? Смотри: златницы полетели, Падут... упали... выбирай: Лицом копье или решетка?  Кончак
Ковры, блестящие монисты, Насечку дивную броней, Сафьян, и черных соболей, И узорочья серебристы!.. Кто спросит, где они взяты? Орканами иль на щиты?..	Постой... решетка.  Топаз  Угадал, Перед тобой твоя находка!  Кончак  Дождался я, чего желал.
IV	Топаз
Воображением носимый, Предвидит половец возврат, Приветливость семьи родимой И лепетанье половчат.  Жены любезной клик он внемлет, Ее дарит, ее объемлет;  Малютка, сын его, кругом На сабле прядает верхом, В нем тает сердце ретивое, Течет поток неслышных слез... Очнулся он... Дремал утес, И всё окрестное в покое.	Знай, если путник на долине Не отдохнет в полдневный жар, Мы из-за камня в той стремнине Внезапный совершим удар.  Пора!..  Исчезли. Высь кургана, Пустая днем, озарена, Незыблемы верхи бурьяна, По холмам сон и тишина, — И мнилось, древняя могила Сынов разбоя поглотила.
И вот, где Лебедем-рекой
Охвачен круто лес дубовый,
Съезжает витязь молодой
И бросил повода шелковы,
Пленен пустынною красой.
Хребта Карпатского вершины
Пронзали синеву небес,
И оперял дремучий лес
Его зубчатые стремнины.
Обложен степенями гор,
Расцвел узорчатый ковер,
Развитый по низу долины;
И вдаль, прелестен, одинок,
Змеился Лебедя поток;
В него плакучие березы
Роняли утренние слезы,
И под наклон младых ракит,
Под сенолиственные ивы
Поток задумчивый катит
Невидимо струи ленивы,
То померкая, то порой
Лучом изменчивым сверкая,
Он, точно лента голубая,
Подернут битью золотой,
И яр песок по оба края
Лежит перловой бахромой.

VI

И грустно видит сей воитель:
С холма отшельников обитель
В струях глядится; но она
Разрушена, попалена,
И опустела от набегов
Неукротимых печенегов.

. Вот с утомленного коня
Спрянул, кольчугою звеня;
Копье и меч и щит тяжелый
Слагает на луку седла.

Кругом бредучею стопою
Развалины обходит он;
Их дикий плющ со всех сторон
Облек узорной пеленою,
И сводов гордое чело
Травой и мохом поросло.
Везде видна печать пожара,
Везде река его текла,
Здесь токи меди и стекла,
Там своды треснули от жара,
Глав нет; к отверстым небесам,
Как благовонное кадило,

Шиповник льет свой фимиам.
И веет ветер легкокрылый
По онемевшим алтарям, —
И там, где благовест моленья
Будил далекие селенья,
Всё тихо, благодатный гул
Навек в развалинах уснул.

VII

Вступает витязь на кладбйще,
Усопших братий пепелище;

Объят неведомой тоской,
Он сел на камень гробовой,
Повел задумчивые взгляды
Вдоль полурухнувшей ограды,
И так, опершися на меч,
С самим собой заводит речь:
«О время, ангел истребленья
Деяний, зданий старины!
Хоронишь ты в степи забвенья
Великих мира и войны;

И лишь случайно, лишь украдкой
Одно из тысячи имен,
Обломок на пути времен,
Покрытый басенной догадкой,
Векует мётою племен.

Как звон трубы, стихает слава,
Как башня, падает держава,
И я...» Домолвить он не мог,
Волнует грудь зловещий вздох,
Упали долу взоры ясны;
И видит он, в траве, в пыли,
Забытый череп на земли,
И обновленья сын прекрасный,
Небес летающий цветок,
Над ним порхает мотылек!..

VIII

Как путнику, по ночи хладной,
Сквозь полог дожденосных туч
Блистает первый солнца луч,
Даря надеждою отрадной, —
Так, убежденьем озарен,
В душе своей мечтает он:
«На свете нет уничтоженья;
Везде истления звено
Рукой святого провиденья
С перерожденьем сцеплено!
В цвету, конечно, тлен таится,
Но в тленных зернах спеет плод,
И небо рбсу им лиёт;
АЛЕКСАНДР ВЕСТ1	РЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	141
И жизнь и смерть потоком вод На лоно вечности - катится.  Упали стены — грозный след Людей и времени побед; Промчалось гибельное пламя По сводам тихого жилья... Но веет обновленья знамя Над ними веткой былия, И, корнем плйту разрывая, Взбегает ясень молодая...	К о н Ч А к  Он крепко спит!  Топаз  И не проснется! Однако ты, храня доспех, Руби по шее обнаженной: Ценней и соболиный мех, Нигде стрелами не пронзенный. Не промахнись, товарищ мой, На похвальбу родному краю;
IX	А я поспешною рукой Коня боярского поймаю!
Так, рано ль, поздно ли, с коня Сорвет кончина и меня;  В сосновые оденет латы, В могильный уберет шелом И подземельные палаты Задвинет каменным щитом, И слава имени Романа, Как с дальних гор венец тумана, Растает, высохнет росой!..  Но, как на башне дуб зеленый, Как цвет над мертвой головой, Я расцвету, и славы бренной Покинуть прах не захочу; Подобно чистому лучу, Купаясь в наслажденьях новых, На ясных крыльях мотыльковых Прочь улетит душа моя В семинебесные края!» Встал витязь, хладною струею Лицо горящее омыл;  Потом заботливой рукою Коня из шлема напоил; Уздечку снял, и конь на воле Муравку щиплет в чистом поле. И вот, склонясь перед мечом, Творит обычные молитвы; И сладостно вкусил потом Добычу утренней ловитвы; И на роскошную траву В тени черемхи благовонной Отягощенную главу Склонил воитель утомленный, И на нее слетают сны Под шум ключей, под стук желны.	Вскипело сердце Кончака: Он, блеском золота плененный, Подобно волку, в два прыжка Достигнул жертвы усыпленной.  XI  И между тем в зловещем сне Роман несется на коне В одежде легкой зверолова: Один в заповедных лугах Он травит буйвола княжого; Уходит зверь в его глазах, И, по следам напрасно лая, Отстала выжлица лихая... Но всё быстрей, вперед, вперед, Охотник смелый наддает, И в лес под Киевом дремучий Усталый вол его ведет Сквозь мрак елёй, сквозь терн колючий... И мыслит он: «Ты мой теперь!» Уж поразить буй-тура хочет... Вдруг стал освирепелый зверь, Ревет, о камень роги точит, С ноздрей огнистый пар летит, И пыль столбом из-под копыт, И эхо пб лесу грохочет...  Сразились — смерть невдалеке; Споткнулся конь — булат в руке, В груди стенанье замирает — И злобно падшего врага Подъемлет буйвол на рога И к небу яростно кидает!..  Летит, летит...
X	XII
Проснись! Убийца над тобой Неслышной медяницей вьется, . Сверкает сталью роковой!..	И новый сон Его на крылья принимает: Свои дружины видит он.
Под занавесой ночи темной Каких-то гор синеет высь; О стяг отечества огромный Стоит он грустно опершись; И, с тихой песни» прощальной, Копьем добытое добро, Младые воины печально Колчаном делят серебро.  И близ него, перед шатрами, Любитель браней и забав, Ликует с смелыми вождями Князь Новагорода Мстислав:	Вверху Роман, Кончак внизу. Стрела на ветре изменила Неотразимый свой полет И в грудь собрату угодила; Топаз пустился на уход. Меж тем избавленный ошибкой, Над умирающим склонен. Внимает с мрачною улыбкой Разбойника тяжелый стон.  И в сердце жалость проникает, Он хочет павшему помочь... Напрасно! Взор его смыкает
Друзья Романа, как чужие, Сидят, не изменив лица, И меду чаши круговые Обносят мимо пришлеца. Но вот, с насмешливой улыбкой, Мстислав, бледнея, восстает И витязю рукою зыбкой Заздравный кубок подает.  «Пей! — молвит он, — за дружбу нашу. За неизменную любовь!  За брата Всеволода вновь!» Роман взглянул в златую чашу: В ней кровь кипит, а не вино. Вдруг гром ударил сквозь тумана В чернозлатое знамено, И с треском рухнуло оно На изумленного Романа!  По холмам грянул грозный клик, Как воет бор, как плещет море, Дружины вбпят: «Горе! горе!»	Нерассветающая ночь... Долину витязь покидает.  XIV  XV  Всходила туча роковая Над тихой Галича страной И закипел поток Дуная Под Переяславской стеной. Как бранный щит, в крови омытый. Запало в тень светило дня, И одичалые граниты Вдали сверкают без огня.  Олень, испуган крыльев шумом,
МП	Прянул с перуновой скалы, И на челе ее угрюмом
Роман испуганный возник, Опасность видит и с размаха Навстречу кинулся без страха. Схватились — прочь летит топор; Плечо в плечо, нога с ногою, Как два потока вешних гор, Они сливаются борьбою.	Слетелись горные орлы; Бушует бор, ущелье воет И вихорь цепь Карпата роет, И гром катится вдалеке. Но вот ярящимся Дунаем, То видим, то опять скрываем, Ловец плывет на челноке. Белеет парус одинокий,
Меж тем, покинув бегуна,, Спешит Топаз на бой неравный; Уже стрела наведена, Грозя погибелью бесславной... Прочь, витязь! иль тройную сталь Она сломает, как хрусталь! Внимай! рога у лука взвыли, Ударом тетива звучит, Стрела пернатая свистит... Кому-то пасть судьбы судили?.. Падет, падут, как град в грозу:	Как лебединое крыло, И грустен путник ясноокий; У ног колчан, в руке весло. Но, с беззаботною улыбкой, Летучей пеной орошен, Бестрепетно во влаге зыбкой Порывом бури мчится он, И внемлет прйберег окольный Напевы песни произвольной:  • Главка опущева в первопечатной тексте. — Ред.
XVI

Песня

Покатись, попутный вал,
Заиграй, мое ветрило:
Я на ловле опоздал,
Не увижу Лады милой.

Стонет сизая волна

На раздолии широком:
Видно, милая грустна
В пышном тереме высоком!

Воздух, бурею дыша,
Носит капли дождевые:
Знать, поплакала душа,
Знать, журят ее родные!

Только выйди на лужок
Мыться утренней росою;

Упаду, как голубок,
Перед дёвицей-красою!

Улетит любви гроза
С неба радостных свиданий,
И с ланит сойдет слеза
От пленительных лобзаний!

Счастья выглянет цветок...
Вал, играй, лети, челнок!

XVII

Безумный! Черпает ладья,
Пловец! Руби свое ветрило:
Пусть колыбель тебе — ладья,
Но бездна может быть могилой.
Скорей!.. Уж поздно — заплескал
Над челном белогривый вал...
Прости, веселие столицы,
Любовь родных, друзей мечты
И Лады светлые зеницы!
Еще простите!.. Гибнешь ты!
В тумане город... брег далеко.

Летит ездок во весь опор.
Достигнув берега Дуная,
Презрев утесистую круть,
Коня уздою понуждая,
Он скачет в глубину прянуть.
Вотще! уперся конь ретивый,
Храпит, крутится на дыбы,
Но дерзок витязь — несчастливой
Не миновать ему судьбы;

Ездок все силы напрягает,
Стремит — и, снова поскакав,
С утеса падает стремглав
И шумно в брызгах исчезает.

XVIII

Где-где, потоком унесен,
Возник он, брёнею сверкая,
И вдаль плывет на тихий стон,
Со шлема влагу отрясая;

Перун окрестность озарил,
Он там, он юношу схватил —
И вспять! Под ношею двойною
Погрузнув, добрый конь хрипит,
Валы ревут над головою,
Вода в ушах его журчит;

Над ним летают смертны тени, —
Не ведал витязь удалой,
Тебя стремй в пылу сражений
Неотразимою стрелой,
Не мнил, чтоб влажная могила
Твой быстрый бег укоротила.
Спасайся, витязь! Нет коня,
Грузна кольчатая броня.
Покинь ловца на божью волю,
Тебе с ним к брегу не доплыть!..
Но нет! Ты хочешь разделить,
А не оплакать злую долю.
Обняв утопшего, пловец
Гребет в усилии усталом;
И, тяготея, как свинец,
По нем катится вал за валом;

Уж цепенеющая грудь
Едва взрывает пенный путь;
Напрасно дланью бесполезной
Раздвинуть хочет он волну,
Он, поглощаем алчной бездной,
Готов погрузнуть в глубину;
Но берег близко... В лоне тучи
Проторгся молнии поток,
И мутный вал, как змей шипучий,
Изверг обоих на песок;

Там, полумертвы, утомленны,
Лежат спаситель и спасенный.

XIX

Но вот по берегу спешит
Боярин, где-то запоздалый,
Его заботлив грозный вид,
Белеет пеной конь усталый,
И, шапку приподняв рукой,
С ним рядом скачет стремяннбй.
В лицо им, градом поражая,
Вихрь бпашни сдувает с плеч,
Но всадники, не замечая,
Между собою держат речь:

Б о я р и п

Благодарю за добры вести,
Наш заговор идет на лад:
Что Любомир свершит из мести,
Оллай за деньги сделать рад.
Но что поет, медлитель вечный,
На это Ян, племянник мой?

Стремянной

Он шлет к тебе поклон сердечный
И тайный подвиг роковой
Желал бы разделить с тобой...

Боярин

Да не желает? Всё возможно
Тому, кто дерзостен не ложно.

Стремянной

Что будто ратники его
Далеко разбрелись по краю;
Что он на князя своего
И сам бы прямо по Дунаю
К тебе душою прилетел...

Боярин

Слова без дел — что лук без стрел!
Не души, а мечи нам нужны.
Ничтожный трус! Но почему
Ты не открыл союз окружный
В словах заманчивых ему?

Наш круг велик, друзья надежны,
К нам шайки половцев идут,
И польские паны вельможны
Охотно руку подают.

И ждет блестящая награда
Бояр — сторонников Всевлада;
Он сам с полками киевлян
Обляжет город, как туман;

Андрей падет, получит снова
Сан тысяцкого Любомир;

И власть друзьям моим готова,
И шумный пир на целый мир.

Стремянной

Я говорил ему всё это;

Но сердце, замкнутое льдом,
Надеждою не разогрето.

Советует, любя твой дом...

Боярин

Не дом мой, клеть свою он любит
Но я советов не люблю;

Пусть только Всеволод затрубит,
Племянничка повеселю;

Кто не подаст мне длани братней,
Не уцелеет в голубятне!

Я — враг приятелям таким!

Стремянной

Всего сильней его пугает,
Что князь гражданами любим.

Боярин

Трус и во сне беду встречает!
Зачем таким людйм дано
Копье, а не веретено?

Ужель не ведает причины
Моих надежд племянник мой?
Скучают смелые дружины
Миролюбивостью княжой.
Им нет бывалого раздолья
От поселян и от наполья;

В беде их не любовь страшна;
Любовь народа не сильна:
Народ на воздух речи тратит,
Но вечно стерпит, всё заплатит,
Надеждой перемены сыт.
Но Ян пугливее синицы,
Когда военной славы щит
Сменял на блюдо чечевицы!
Нет проку смелому в родне,
И коловратная судьбина,
Как будто насмехаясь, мне
Такого ж даровала сына:
Он любит жить по старине,
О девах петь, звучать струною,
А не наездной тетивою;

Ему чужая месть моя, —
Он князя любит, князем дышит,
Ему он вторит, им он слышит!
От сына утаился я.
Он на коне узнать успеет,
Когда гроза вполне созреет;
Она ж близка, ее зову
К себе в мечтах и наяву.
Внимай! Чуть месяц златорогий
Потонет в небе голубом,
Непроторенною дорогой,
Где стременем, где колесом,
Ты оскачи друзей кругом,


Скажи им вестовое слово:
«Мечом помериться пора:
В Переяславле всё готово
На праздник Павла и Петра!»
Тогда с рассеянной дружиной
Пускай они со всех сторон
На пир стекутся имянинный
Младому князю на поклон.
И в сердце радостного града,
В кругу пирующих гостей
Сверкнет булат — гроза вождей,
С нежданным кликом: «За Всевлада!»
И кровь, и пламя, и набат
Паденье князя возвестят!

XXI

Утихло. Мутные потоки
Шумят, промоины браздя;
Благоухая, лес далекий
Слезится каплями дождя.
Лилеи в красоте обновки
И скромные не тронь меня
Подъемлют свежие головки.
Вдруг путник осадил коня...
«То не мечта ль воображенья,
Или очей моих обман?

Передо мной, как привиденья,
Две тени сквозь ночной туман
Текут неверною стопою...

Один в броне; к его плечу
Другой поникнул головою!
Я с ними сведаться хочу
Иль по кресту, иль по мечу!»
Домчалися тропой знакомой.
Им в очи Любомир глядит...
И кто же витязем ведомый?
То сын его, то — Световид!
Но прежде пышные ланиты
Завесой бледности покрыты;
И с золотых его кудрей
Вода сбегает, как ручей!

XXII

Как сына милого утешно,
Как нежно в радости своей
Лобзает Любомир поспешный,
И вдруг, чувствительность сокрыв,
Чело в суровость облекает;

Любви отеческой порыв
На кроткий выговор меняет;

Но льются плавною рекой

19 Декабристы

Спасителю благодаренья.
Склонился воин молодой
На искренние предложенья,
И весело они втроем
Спешат в гостеприимный дом..
Сверкают им сквозь сумрак парный
Церквей злаченые кресты,
И озаряет луч янтарный
Переяславля высоты,
И вот стена его за ними.
Внимая лаю чутких псов,
Они проулками пустыми
Текут посереди садов.

Уже вблизи на дом красивый
Лучина яркий свет лиёт,
И у решетчатых ворот
Мать нежная нетерпеливо
Избавленного сына ждет —
И вот на грудь свою прияла
Надежду, свет ее очей,
И, восхищенная, взрыдала.
Забыв приветствовать гостей.
И над покорною главою
Отрадной, сладостной рекою
Струи чистейших слез текли...
О, радости невинной слезы!
Вы — перлы на земной пыли.
Венок росы на почках розы,
Поминка неба на земли —
С тех пор, как ангельская сила
Звездой падучей с высоты
На землю юную сходила
По зову тленной красоты!

XXIII

Они ступенями резными
Идут на красное крыльцо;
Приветом брякнуло кольцо,
И набожно перед святыми
Творят поклоны пришлецы.
Блестя каменьями цветными,
По образам горят венцы
Среброчеканного оклада;
И бледным теплится лучом
Неугасимая лампада,
Как месяц на небе ночном.
Вкруг стен широкие беседы
Хрущатой обвиты камкой,
И по коврам висят грядой
Доспехи ловли и победы,
Уборы дикой красоты:
Мечи, багряные щиты,
И самострелы, и колчаны;
Там блещет боевой топор,
Там шестоперы и чеканы,
Там витязя дивит узор
По шлему золотой насечки,
То многоценные уздечки,
То сбруи с жемчугом набор.

XXIV

Меж тем для гостя дорогого,
Храня обычай, старины,
Уж баня пышная готова;

Ковры стезей разостланы...
И распахнулась дверь тесова.
Уже, приветливо журча,
В дыму, алмазами сверкая,
В чан кипарисный два ключа
Падут, и жар и хлад сливая.
На каменку шипучий мед
Волной обильною течет,
И дышит с камней млечной тучей
Пар, благовонный и летучий,
Венцом объемля огонек.

И вот, увлаженный парами,
На негу томную полок
Манит душистыми травами;
Березы ветви сладкий зной,
Как опахалом, навевают,
Все члены, льстимые рукой,
В благоуханной пене тают.
Он сходит вниз, огнем горя;
Из чаши бронзовой отрадно
Течет на грудь богатыря
Река воды струею хладной,
И путник свеж выходит вон,
Как месяц, морем возрожден.

XXV

Опять он в горнице красивой;
Ему лилейною рукой
Сенная девушка стыдливо
Подносит гребень золотой.
За ней идет хозяйка дома
В жемчужной кике, в ферезях,
В лице ее видна истома,
Но доброта в ее очах,
Любовь ко сыну, к мужу страх.
Смиренно кланяясь, подходит
К Роману с чарою вина,
Откушать просит и заводит
Слова приветные она:
«Поведай, волей иль неволей,
Иль молодецкою охотой,

Иль буйным ветром занесен
В Переяславль с каких сторон?
Кто ангел твой? кто твой родитель?
Да знаем гостя величать,
Да возмогу тебя, воитель,
В своих молитвах поминать!»
Роман ответствует ретиво:
«Прости, боярыня, меня,
Что отложу ответ правдивый
О том до будущего дня.

Сказать, кто я — теперь не смею,
Лгать не могу и не умею!»

XXVI

Склонив к супруге мрачный взор,
Боярин входит в разговор*
«Храни, о витязь, имя тайно:
Какое дело ведать мне,
С намереньем или случайно
Ты стал на нашей стороне;

Мой гость — мой брат; ему обида —
Обида мне; но ты один,
Младой хранитель Световида,
Здесь полномочный властелин.
Под тенью крова Любомира,
Как под щитом своих дружин,
Ты невредим от злобы мира,
Хотя бы, гневом распалясь,
Тебя преследовал сам князь.
Дай руку мне, приятель новый;
Вот хлеб и соль, чем бог послал».
Богато убран стол дубовый,
И брызжет дедовский бокал.

Уж беззаветными речами
Сердца отверсты; мед кипит,
И неразлучными друзьями
Встают Роман и Световид.
И гостю на медвежьей коже
Походное готовят ложе.
Но между тем певец младой
За гусли звонкие садится,
И звук под легкою рукой
За перекатами струится
Звучней, звучней, и с ними в лад
Стихи небрежные звучат.

XXVII

«Успокойся, путник юный,
Ты разбит и утомлен;
На .тебя златые струны
Назвенят глубокий сон.
И, приникнув К ИЗГОЛОВЬЮ,
Сновидений красота,
Обоймет тебя с любовью
Тихокрылая мечта.

Чаровница за собою
Уманит и уведет:
Ступишь легкою стопою
На ковер на самолет.

И заветною долиной
Вдаль за тридевять земель
С быстротою соколиной
Упорхнет-душа отсель.

Вкусит витязь черноокой
На брегу родимых струй
От красавицы жестокой
Полуденный поцелуй!

Иль, внося победу в сечу,
Выторгнет твоя рука
Знамя, гибели предтечу,
Из железного полка!»

Звон гуслей тихо замирает,
Как будто летний ветерок,
Плененный розою, вздыхает;
Как будто ропотный поток
Брега жемчужные лобзает.
Задернут полог кружевной
Гостеприимною рукой.
Как льется мгла росою ночи
На жаждущий от зноя мак,
Дремота канула на очи
Усталого пришельца. Так
Он, светлой совестью хранимый,
Вкушает сон невозмутимый.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бывало, чуть ранней зарею востока
Зарумянится вод переливный хрусталь
И сокрытый в лозах над струями потока
Соловей огласит поднебесную даль,
С соколбм на руке молодые бояра
Иль со сворой борзых, при златом стременё,
В ловитве носилися, полные жара,
По дол&м, по гор&м, на могучем коне.
В палаты княжие сквозь занавес алый
Чуть яркое солнце казало лицо,
Восстав ото сна, князь удельный, бывало,
С дружиною гридней ступал на крыльцо;

Там, правду творя виноватым, невинным,
Он в совете бояр и начало-вождей
Судил и рядил по законам старинным,
Допуская народ до пресветлых очей.

ОХОТА

Блажен стократ, на чьи зеницы
Дыханье милой сводит сон;
Блажен, кто в сумраке денницы
Приветом друга пробужден!

Световид

Восстань, Роман, от ложа неги,
На утро свежее взгляни!

Твои стрельцы, твои конй
Пришли на новые ночлеги,
И жаждут зреть тебя они.
Сияет солнце: манят в поле
Волнистых озимей бразды;
Давно уж песню милой воле
Поют веселые дрозды;
Давно малиновка и чечет
Росой медвяной напились;
Летунья-ласточка щебечет,
Вкруг башен рея вверх и вниз;
Взлетает жавронок игривый
За облака под небосвод
И, новым блеском дня счастливый,
Ловцам заутреню поет.

Но милый странник мой готов ли
Делить со мной потеху ловли?

п

Роман

Нет, нет, пленительный ловец
Любовных, дружеских сердец!

Не в темный лес, а к князь Андрею
Веди посланником меня.

В речах судьбу князей храня,
В сей день я мир рукой моею
Скрепить иль разорвать имею.

И вот на пламенном коне,
Блистая в злате, как в огне,
Он едет в шитой однорядке.
За ним стрелков охранный строй,
Развитый лентою цветной,
Летит в торжественном порядке.
Романа за город ведут,
На поле мести, в божий суд.
Но случай, палица и сила
Сраженье совести решила.
И возвращается Андрей
В толпе, над радостным Дунаем,
Один, любовью охраняем,
Без лат и копей и мечей.

Не в блеске праздничного хода,
Не в шуме дворской суеты,
Но, как отца в семье народа
У врат суда и правоты,
Посол встречает князь Андрея.
И где, скажите, видел взор
Земных царей дворец иль двор
Сего достойней и пышнее?
Пред князем нй землю ступив,
Трикраты голову склонив,
Так говорил боярин смелый:

III

(Роман)

Князь! Всеволод, Олега сын,
Великий князь и властелин
И обладатель Руси целой
Тебе, как брат, любовно шлет
В моем поклоне свой привет!
Он хочет знать, зачем с Дуная
Лишь ты один до сей поры,
Обычай предков презирая,
К нему забыл послать дары?
Но, заключа добро в булате,
Мой князь не думает о злате,
Лишь гневен он, что ты один
К нему не выставил дружин.

Князь Андрей

Боярин! Если б на престоле
Признал я князя твоего,
Я б и тогда княжил по воле,
А не по прихоти его.
Но я ли робко и постыдно,
Забыв родных удел обидный,
Его признаю над собой,
Когда без повода, без права,
За Ярополком Вячеслава
С престола свергнул он долой?
Но я ли стану, лицемеря,
Душой играя, целовать
Союза крест, в союз не веря?
Того ль мне братом называть,
Кто Ярополка потаенно
Закинул в плен иноплеменный?

IV

Роман

Нет, нет, Всевладовой души
Презренные обманы чужды!
Бессильный крадется в тиши,
Могучим нет в коварстве нужды.
Твой брат, молвою ослеплен,
Полякам сам отдался в плен.

Князь Андрей

Я верю, я желаю верить.
Что в этом он не виноват;
Но позабыть или измерить
Я не могу, хотя бы рад,
Позор моей обиды кровной...
Мои ли братья в наши дни.
Иль он зажег вражды огни?

Роман

Соперники невинны ровно,
Хоть розно счастливы они:
Всевлад воздвиг свои знамена,
Как сын старейшего колена,
Он общим гласом киевлян
Главою русичей избран.
И не всегда ль решает снова
Права князей судьбина сеч,
И не везде ль венца княжого
И предок и наследник — меч?

Князь Андрей

Пускай же будут в деле этом
Твои слова моим ответом:
Когда булат ему — судья,
Когда ему хищенье — слава,
То я могу и должен я
Стоять за честь родного права.

Роман

Давно ль поставили князья
Превыше долга связи рода?
Для них ли русский воевода
Отринет славную войну
За наших праотцев страну?

Князь Андрей

Посол! Души своей цену
Заплатим мы за кровь народа!
Для ней не только славу, месть
Забыл я хищнику нанесть.
И знай, что за стенами града
На бой готов, но мир любя,
Я не восстану на Всевлада,
Ни за него, ни для себя;
Пленен забавою жестокой,
Не поведу я в край далекой
Красу дунайских ратных сил
Искать безвременных могил;
Не заслужу и укоризны,
Когда в пылу замыслит он
Завоевание отчизны,
Чужою силой облечен.

Роман

Питая мужество, напрасно
Он дышит мыслию прекрасной
Заверить русской стороне
Покой оружием извне!

Взгляни, в кичении досуга,
Теперь удельные князья
Воюют братние края,
Куют крамолы друг на друга,
Врагов скликая вновь и вновь,
Как черных воронов на кровь!
Дни поселян миролюбивых
В войнах князей сокращены;
Пылают кровы сел красивых;
По жатвам бродят табуны;
Довольство гибнет, вянут силы,
Растут не грады, а могилы,
И близки — в шуме вечных ссор —
Отчизны гибель и позор!

Чтоб удалить сии напасти,
Князей смирить и умирить,
Он хочет Русь соединить
Под крыльями верховной власти.

VI

Князь Андрей

Видал ли ты, как черный дым
За чистым пламенем крутится?
Так властолюбие таится
Под сим намереньем святым.
Конечно, если б муж великий,
Заслугой — родины отец,
Возник над Русью полудикой...
Тогда мой княжеский венец
Я первый бы, как сын покорный,
К его стопам сложил бесспорно.
Но чем, скажи, твой новый князь,
Успехом дерзости гордясь,
Привлек народное вниманье?..
Или за слезы и за кровь

И прав священнейших попранье
Даются вера и любовь?..

Но, расточая лести соты,
Меня ль он уловить хотел
В давно знакомые тенеты
Блестящих слов и черных дел!

Роман

Не послан я с тобой судиться;

Не мне решать, тебе решиться:
В последнее тебя зову
Признать Всевлада за главу.

Князь Андрей

В последний раз я отвечаю:
Не признаю и не признйю!

Переяславцам не война,
А дружба Киева страшна!

Роман

......Всё так, но что же будет,
Когда мой князь к тебе прибудет
Конями выпоить Дунай...

Князь Андрей

За правду бог! Не угрожай!..

Наутро в мой дворец прибрежный
Я созову бояр в совет —
Скрепить, вручить тебе ответ...

Решились; более ни слова.

VII

И вот ведут коня лихого
Ясельничие под уздцы.
Вдыхая ветр, он бурей пышет,
Он под собой земли не слышит!
«Стой, птичка, стой!» Недвижим конь;
Узду грызет, ушми играет,
Как будто всаднику внимает,
В глазах—покорности огонь,
И князь, трепля по стройной вые,
Берет поводья золотые,
Садится медленно в седло.

Конюший оправляет стремя,
Младой сокольник в то же время
С поклоном сокола дает,
И поезд двинулся вперед.
Красуясь гордыми конями,
Дворяне мерною стопой
Съезжают в улицу рядами,
Гремя по звонкой мостовой.
При ветерке попоны веют,
Одежды радугой пестреют.
Мелькает гридней шумный рой.
Спешат довольные граждане,
В толпе прелестных дев и жен,
У князя доброго заране
Почетный выманить поклон;
И старцы, духом молодые,
С слезами радостных очей
Подъемлют на руки детей
Полюбоваться на Андрея!
Казалось, окна говорят,
Одушевленные народом,,
И, голубым колебля сводом,
Благословения летят,
И вторит кликам клик ответный,
Стеной зубчатой отразясь:

<<Да вечно здравствует наш князь!»
И в обе стороны приветно
Андрей с улыбкою чела
Склоняется к луке седла,
И, опеняя удила,
Ретивый конь, взвевая гривой,
Меняет ход нетерпеливый.

И всех перевышал Андрей
Красою, крепостию тела;
К нему и жен любовь летела,
И упование мужей.

Так манит взор в венце зеленом
Веселие точащий грозд;

Так величаво небосклоном
Восходит месяц в хоре звезд.

VIII

Внимая сердцем глас народный,
С улыбкой скромной добрый князь
И с откровенностью свободной
К Роману молвил обратясь:
«Хвала народа — мне услада;

И мне ль, Роман, страшиться зол?
Ему опора — мой престол,
А мне любовь его — ограда!

Она всех дел моих печать;

Она умеет услаждать
Мои заботы и досуги».

Роман

Прости мне смелость; шумный стан
Меня взлелеял к правде пылкой;

И у меня князьям привет
Низать, как жемчуг, дара нет.
Нередко этот шум и клики
Являют странника уму
Дань облачению владыки,
А не порыв любви к нему!

IX

Андрей

Так — не одно с молвою тихой
Молва науличных речей.

И лести искуситель-змей,
Даря безвременною славой
За доблести, которых нет,
Не только дел, желаний цвет
Сражает сонною отравой;
Льстецы, как трутней жадный рой,
Из самолюбия, из страха,
Из горсти золотого праха
Пред князем ползают душой,
Его порочнейшие ковы
Хвалить и совершать готовы.
Их лесть я оценил. Мой двор
По воле и неволе знает,
Что низость князя унижает,
Что без заслуг хвала — укор,
И, веришь ли, порой досуга,
Забыв придворных суету,
Я вырываюсь за черту
Их очарованного круга;

И чувств народных простоту
То вызываю, то внимаю.

Так, в деле правды, верю я,
Враги — нам лучшие друзья!

Знак подан; быстрая охота,
Полет готовя соколйм,
Рассыпана по берегам
Вблизи дремучего болота;
И взоры всех и мысли там,
И всё молчит. Вот пес следничий,
Гонитель злой пернатой дичи,
В поток бросается стремглав;
По тростникам перебираясь,
То перескоками, то вплавь,
Идет, на ловчих озираясь.
Но, лов послыша издали,
Угрюмых тундр жилец пустынный,
Взлетела цапля от земли,
Назад простерши ноги длинны.
Свисток! —ис путою златой
Спадают шапочки долой.
Поражены лучом денницы,
Расширив ясные зрачки
И отрясаясь, хищны птицы
Не вдруг кидаются с руки.
И первый сокол князь Андрея,
Добычь узрев издалека,
Стрелой взвился под облака,
Свистящими крылами рея,
Всё вверх и вверх, и, наконец,
Ударил в цаплю, как свинец.
Но скорость силы бесполезной
Встречает клёв ее железный,
И с облаков на тихий дол,
Пронзенный, падает сокбл.
От Любомира всходит мститель
В воздушную громов обитель,
Смелей, быстрее мысли он;
Несется, плавает кругами,
Стоит... упал... взмахнул крылами,
Бьет снизу вверх — и бой решен!
Роняет цапля кровь и стон
И тихо пред толпою праздной
Падет чертой винтообразной.
Боярин гордый соколу
Похвальные внимает клики,
И восхищенья пламень дикий
Играет по его челу,
И князю о паденьи скором
Он предвещает грозным взором,
Как будто птиц гадальный бой —
Венец победы роковой.

XI

Не мне представить цепью длинной

В живой картине пышных слов

Удачи ловли соколиной

И удальство младых ловцов,
И в дебри дальней и пустынной
Под ясенями древних лет

Княжой охотничий обед!

Как ум гостей, вино сверкало
И, словно радость, утекало,
И вечерел незримо день;

Хладея, солнце развивало
В долинах рбскопшую тень.
В обратный путь охота снова
На травлю псовую готова.
Роман и юный Световид
С какой-то негою невольной,
Сдержав коней страны подольной,
Прелестный созерцали вид:
Всё тихой радостью дышало,
Улыбкой небо расцветало,
И всюду тишина была;

Лишь запоздалая пчела
Свое жужжанье над цветами
Сливала с дальними звонками;
Березы, свившись в хоровод,
Поляну купами обстали
И горлицы, под ропот вод,
В тени дубравной ворковали,
Напоминая сердцу вновь
Покой, и дружбу, и любовь.

XII

Роман

Питомец звучных песнопений!
Не по мечу, по сердцу брат!
Я не дивлюсь, что томный взгляд
Очей твоих являет тени
Блестящих мыслей и видений!
Кого не вспламенит обзор
Твоих величественных гор!

Световид

Так, милый друг, от колыбели
Нагорный звук пленял меня
Пастушьей утренней свирели!
Мне повести и песни пели
О былинах минувших дней,
О подвигах богатырей.
И я любил во тьме гаданья
Старинных доблестей черты.
Невероятные преданья,
Неисполнимые мечты!
И сладостны и светлы были
Мои в дыхании весны
Очаровательные сны!
Они в тот край меня носили,
Где спеет яблок золотой,
Где вьются райские жар-птицы,
И дом русалки молодой,
В волнах растопленной денницы,
Слиян из граней хрусталя;

Цветут рубинами поля,
Овны блуждают златорунны
И неземные дышат струны, —
Всё это видя и внемля,
В восторге песней бредил я!

XIII

Я возрастал; мои мечтанья
Росли невидимо со мной.
Мои любимые гулянья
Бывали там, где мрак лесной,
Где гребень гор возник порогом
Пред небожителей чертогом,
Куда носилася душа,
Священным воздухом дыша!
Одолеваем сладкой ленью,
В груди задумчивость тая,
Вод сладкозвучному паденью
Любил прислушиваться я;
Любил сливать напев отзывный
С стенаньем бури заунывной,
С веселой дробью соловья.
Тогда-то к смелым песнопеньям
В груди моей затлелся жар,
Тогда-то развился мой дар:
Мысль окрилять воображеньем,
Давать живой язык страстям,
Сливая в думы голос тайный,
Знакомый пламенным сердцам,
Который тихо и случайно
Из лона жизни, из могил
Певцу понятно говорил.
Восторгом сердце трепетало,
Как ветром сорванный листок,
И думы пламенной поток
Ладами, стройно изливало!

И эхо резвое внимало
Мою восторженную грусть,
И, повторяя наизусть,
Скалам от скал передавало.
Но песни юности моей,
Моей задумчивой свирели,
Незнаемы умам людей,
Как стаи вольных лебедей,
Звуча, в поднебесье летели,
Или досель кипят оне
В моей сердечной глубине!

XIV

Роман

Итак, пословицы известной
Молва правдива, что певец,
Хотя правдивый и прелестный,
Но, тем не мене, верно, лжец —
И Световида ли напевы
Внушая, не внимали девы!

Да, скромный друг, казалось мне,
Заметил я в одном окне
Красой и статью царь-девицу;
Зачем краснеть!.. Заметил я,
При первом взоре на тебя,
В ее глазах любви зарницу,
И вдруг в твоих слиялся он,
Какой-то негой упоен!

И лишь порою, для отводу,
Скользил небрежно по народу.
И то не скрылось от меня,
Когда, румянцем пламенея,
Ты в гордый скок пустил коня,
Забыв друзей и князь Андрея,
Но ей в поклон едва-едва
Твоя склонилась голова,
Чтоб глаз не свесть ни на мгновенье
С ее стыдливой красоты!..

Иль друга обмануло зренье,
Иль обольстить желаешь ты!..

XV

Любовник опытный беспечно
Внимает с холодом очей
Намек о склонности своей.
Хоть рад внимать о милой вечно
И вечно говорить о ней;
Но страсти в пламенные лета
Не знают скромности завета:
Притом в очах была видна,
Столь привлекательно ясна,
Романа искренность младая,
Не прежней дружбы цепь святая,
А новой чистая вина, —
И Световид, любовью тая,
Пред гостем сердце пролиял,
Как переполненный фиал.
Он описал прелестной Лады
Очаровательные взгляды
И поступь — к венчику цветка
Прикосновенье ветерка,
И стройный стан, как юный колос,
И сердцу небом звучный голос,
Чело — души прекрасной тень,
И душу, светлую, как день;
Он описал любви томленья,
Тоску разлук и негу встреч,
И взоров пламенную речь —
Взаимной страсти откровенья.

XVI

Но — ах! — земные наслажденья

Рок не дает, а продает:
Отец невесты Беловод,
По воле князя — гласу мира —
Сменил во власти Любомира,
И рай утратил Световид
Для мести суетных обид.

«Но пусть, —сказал он, — гнева сила
Десницы наши разлучила,
Без обручального кольца
Неразлучаемы сердца!

И я любовью Лады нежной
Благополучен безнадежный,
Хотя б судьбой мне суждено
Воспоминание одно!

Каким огнем душа пылала,
Когда, склонясь к груди моей,
«Люблю тебя!» — она шептала,
И свет бежал моих очей!

Когда медлительно и страстно
С коральных девственных устен
Я пил дыхание прекрасной,
Немым восторгом упоен!

О, мой Роман! я был блажен!..

В былом и небо уж не властно!!»

XVII

Роман

Так! воля самая небес
Не усладит минувших слез,
И злой кручины покрывала
Не свеять негою с лица!
Денница лет меня застала
На гробе милого отца!
И не любовью, но печалью,
Облечена военной сталью,
Впервые билась грудь моя;
Она от юности предела
Отчизны ранами болела,
И рано свет изведал я.
Меж тем за правду, за отвагу
В бою, в походе ратных сил

Декабриста

Я с первых лет княжому стягу,
Княжому сердцу близок был,
И, наконец, под шумом лова
В полях Чернигова родного
Мне душу Всеволод открыл;
Он мне сказал: «Я Русь святую
Люблю, как ты, как ты, ревную!
Мечтой минули времена
Владимира и Святослава,
Когда возникла наша слава,
Неразделимостью грозна.

Но власть князей великих ныне —
Глас вопиющего в пустыне!

И древний меч, противным страх,
Дрожит в бездоблестных руках.
Вождей совета и победы
Не вижу, не предвижу я:
Окрест — могучие соседы,
Внутри — ничтожные князья!
Но мне ль заране править тризну
За пол-умершую отчизну,
Когда, презрев молву и страх,
На благо силой пламенею,
Когда сподвижников имею
В моих бестрепетных друзьях?
Так, мы пойдем! Борьба настанет —
И Всеволод отважно грянет
Копьем в златые ворота
И, как рассеянные стрелы,
Соединит князей уделы
Под сенью твердого щита!
Пускай мгновенною грозою,
Пугая Русь, я пролечу,
Но, как гроза, ее омою,
И миру мир произращу!»

XVIII

Я внял, навстречу светлой цели
Мои надежды полетели.

Я знал, что в недре этих дум
Возможность верная таится,
И смелый дух на вей решится,
И всё решит способный ум.
Тогда на слово и на дело
Я дал обет Всевладу смело,
И острый меч и юный век
На службу родины обрек.

О милый друг! мне тяжко было
Сказать навечное прости!
Всему, что сладостно и мило,
Что упованью рай сулило...
Ах! дважды сердцу не цвести!
Любови молненная сила,
Воспламенив, его разбила!!
Я мог ли милой посвятить
Отчизне отданную руку,
Иль на печаль и на разлуку
Чужую младость осудить?
О! как мучительно с укором
Приветы нежные внимать
И беззаботно-хладным взором
Слезу любви оледенять,
Когда кипит душа младая,
Пожар страстей утаевая!!!
Терзаем завистию злой,
Я ночи млел на жарком ложе,
И утро восходило тоже
С неразделенною тоской.

XIX

Но, наконец, страдалец вольный,
Я сам себя преодолел
И на призыв трубы напольной
С отважным князем полетел,
И павший Киев — наш удел!

В те дни, влеком побед приливом
И пеной славы орошен,
Я мнил, о родине мой сон
Сбывался в подвиге счастливом.
«Всё можно в деле справедливом !>>
Был победителя закон.

Но признаюсь, о том сомненье
Лишь только здесь Андрея глас
Во мне посеял в первый раз:
Ужель в огромности спасенье?
Беду ль — бедами иалечать?
Права ль — неправдой водворять?
И для чего мне князь великий
Вчерне Андрея описал,
Когда ему несутся клики
Благодарений и похвал?..

Ужель?.. Но нет! молвой боярства,
Не местью князь мой увлечен!
От юных лет не ведал он
Властолюбивого коварства!

XX

Сввтовид

Ты сомневаешься, и вот
Неправой службы горький плод!
Конечно, ратникам знамена
Не по избранию даны,
Но это всё — не оборона

От тайной с совестью войны!
И я, душой благоговея,
Творца миров благодарю,
Что он возвел мою зарю
Под кроткой властию Андрея!
И за него я кровь пролью,
Утешной верою спокойный:
Я правде был слуга достойный,
Я пал за родину мою!
Но где ж охота удалая?..
Внемли, Роман! На первый гон
Раздался доезжачих звон,
И, с дальним лаем лай сливая,
На след напала гончих стая
И в ход согласный залилась.
Наверно, там закинул князь!
По волку гонят; я внимаю:
И береги и улюлю!

Ловцам отрадный шум охоты
Катится в глубь кремнистых гор;
Гудя на радостные ноты,
Скалы заводят звучный спор,
И затихают постепенно
Отзывы ловли отдаленной,
Едва-едва по островам,
Немея, шепчет звук усталый,
И вот по холмам и дол&м
Молчанье вечера настало!

XXI

Следя звериную войну,
Спешат ловцы на вышину,
Склоненную крутым отвесом
Над темным тополевым лесом.
И вдруг долины в глубину
Влечет невольно их вниманье
То крик, то жалкое стенанье...
Они глядят, и в их очах
Из дебри, поднятый облавой,
Язвим рогатиной кровавой,
Медведь ловца низринул в прах.
И нет ему от них спасенья:
Стремниной путь им загражден
И вдаль отводит горный склон,
Слова напрасного моленья
В лесной теряются глуши.
Нигде ни звука, ни души.

Но бог везде! В полет мгновенья,
Как с облаков, упал ездок,
На зверя устремляя скок.

Восстал дубрав властитель черный
И, в крови лют, в бою упорный,
Коня когтями ранит в бок;
Спрянул боец; врага встречает,
Одеждой руку пеленает,
И вдруг бестрепетную длань
Вонзает в алчную гортань.
Его объемлет зверь свирепый,
Сдвигает мощных лап заклепы;
Но крепкий мех, но ребер медь
Проник булат — и пал медведь!

XXII

Друзья, нежданностью явленья
Устрашены, изумлены,
Развеяв хлад оцепененья,
Потоком скачут с крутизны.
По склону гор лесистым краем
Несутся легким горностаем
И, словно лебедя сыны,
Переплывают быстрины.
И вот узрели пред собою
Неустрашимого бойца:
Он влекся пеш кремней тропою
В крови и бледности лица,
Храня разбитого ловца
В седле заботливой рукою;
И в нем предстал очам друзей
Великодушный князь Андрей!
«Прости, о князь, мое сомненье, —
Воскликнул тронутый Роман, —
Я мнил, что мирное влеченье —
Презренной робости внушенье;
Упал с очей моих туман:
Теперь, погибель презирая,
Никем не видимый, один,
Чего же Мономаха сын
Не совершит, врагов сражая,
Перед лицом своих дружин,
И почему, о вождь избранный,
Ты убегаешь славы бранной?»

XXIII

Князь Андрей
Что слава? Ломкая скудель,
Румянец тленья листопада!
Она — добыча, не награда
И душ и дел, пробивших цель!
Падут владельцы величавы,
И в позолоченных гробах
Сиянье северное славы
Не согревает хладный прах,
Не придает душе покою:
Века тяжелою пятою

Сотрут златые письмена;
Изроет плуг границ обломки,
И нерадивые потомки
Забудут славных имена!
Скажи мне: кто такие были
Вожди бестрепетных славян.
Когда они с полночных стран
Пределы римские громили?
Не то ль мы зрим! Вблизи, вдали,
Окрест великие народы,
Шумя победами, текли
И, как весной нагорны воды,
Исчезли вдруг с лица земли!
Где имя их? где Силы рьяны?
Где слава жажды боевой?
Лишь развевает вихрь степной
Их безответные курганы!

И не про всех поют баяны,
Звезды возвышенной сыны,
И тонут в бездне быстрины
Их мимолетные творенья!

XXIV

Но пусть живые песнопенья
Иль темный летописей глас
Заронят в пепеле забвенья
Хоть искру памяти об нас...
Заплатит ли цену исканий,
Цену кровей в устах преданий
Один припев, один рассказ?
И, может быть, летописатель,
Таясь в глуши монастырей,
Теперь на подвиги князей,
Пристрастный оных наблюдатель,
Наводит лесть, слагает брань,
Друзей народа обесславит,
Злодеев доблестью оправит
И ложную накличет дань
На их главы, от поздних братий,
Рукоплесканий и проклятий.
Достойно ль жаждать славы сей,
Подруги смелого порока,
Невольницы хотений рока,
Случайной прихоти людей!!
Не ей — общественному благу
Я посвятил мою отвагу,
И лейтесь, веки, вслед векам
За улетающим мгновеньем!

И, смерть, по жизненным путям
Запороши мой след забвеньем!
Но если я, в годину тьмы,
Хоть сердце шаткое исправил,
Хотя немногие умы
Любить прекрасное заставил;
Когда лучом душевных сил
Законы правды озарил,
Когда благие увещанья
Иль безупречный подвиг мой
Взойдут незнаемой виной
Великодушного деянья...

XXV

Я не исчез в бездонной мгле,
Но сединой веков юнея.
Раскинусь благом по земле,
Воспламеняя и светлея!

И, прокатись ключом с горы,
Под сенью славы безымянной,
Столь отдаленной и желанной,
Достигну радостной поры,
Когда, познав закон природы,
Заветный плод, во мгле времян
Людьми посеянных семян,
Пожнут счастливые народы!
Когда на землю снидут вновь
Покой и братская любовь
И свяжет радуга завета

В один народ весь смертный род,
И вера все пределы света
Волной живительной сольет,
Как море благости и света!

В надежде сей, Роман, познай
Мою сладчайшую отраду,
Мою молву, мою награду,
Мое бессмертие и рай!

XXVI

Умолк. Чело его сияло,
На небо светлый взор летел,
Как будто он сквозь покрывало
Лицо грядущего узрел.

И, внемля речи вдохновенной,
Мечтатель, сердцем восхищенный,
Дань убеждения принес
Невольных, но отрадных слез.

XXVII

Меж тем, покинув поезд шумный,
И нелюдим, и одинок,
Доволен тьмой, как сам порок,
Съезжает Любомир злоумный;
И вот спешит к нему ездок,

Питомец гибельной науки,
Дружинный сотник Богуслай.
Они встречаются, — внимай
По ветру зыблемые звуки.

Богуслай

Ты в черный день пустился вдаль;
Стремянный твой — добыча зверя.
Мне удалого, право, жаль:
Надежных слуг важна потеря;
Он переломан. Говорят,
Ему не жить.

Любомир

Я очень рад.
Когда окрепли зданья сводны,
Подпоры только в пламень годны.
Я рад, что случая полет
Завеял грязный этот след.

Ты был? ты видел?

Богуслай

Все готовы.
За наше дело восстает
Олай, Стемид, Гаральд суровый.

Любомир

Я знал, что к золоту липка
Варягов медная рука.

Людйм без рода и отчизны
Какие страшны укоризны?
Какая низость не легка?

По нас — милей властьми награда,
По них — приданое Всевлада.

XXVIII

Богуслай

Так, Любомир, в его после
Твоих собратий ищут взоры
И заверенья и опоры.

Любомир

И нет стыда на их челе?
Теперь оглядываться поздно.
Надежда смелых — не в полке,
Она в решительности грозной,
В своей душе, в своей руке.
Но храбрецы отваги мерной
Досель не зрят, что сей Роман —
Защитник пламенный и верный
Младого князя киевлян.
Богуслай

Но друг ли нам?

Любомир

О маловерный!
Он должен быть, он будет им!
Какой мудрец из выгод мира
Не сотворит себе кумира?

Богуслай

Он на корысть не уловим.

Любомир

У всех в уме одно и то же:
Крепясь, продать себя дороже.
Пускай богат и молод он,
Пускай не думает о власти,
Но разве тихой славы звон
Плохой будильник юной страсти?
Когда ж и сей напрасен ков,
Волшебный клич: «За край отцов!»
Доводит этих бескорыстных
До злодеяний ненавистных.

Но он готов: и злато чаш

Хранит дыханье прежней влаги;
Поклонник счастливой отваги,
Любимец власти будет наш.

XXIX

Богуслай

Но для чего ж Роман доселе
Не извещен о грозном деле?
Нам дорог час и дорог он.

Любомир

А мне успех всего дороже!
Не первенство ли за поклон
Ему отдать! Избави боже!
Я знаю гордость пришлеца:
Он слово подвигом оценит
И в думе Всеволода сменит
Мой труд — улыбкою льстеца!
Нет, друг мой, нет! Роман единый
Последний и в последний час
Услышит заговора глас,
И будет он с своей дружиной
Его красой, а не пружиной.
И впереди, — так юный конь
Пугается кремня ударом,
Но, обезумленный пожаром,
Отважно прядает в огонь.
Меж тем приятелям-боярам

Ты возвестишь: «Посол Роман
За них со властию княжою»,
Пред вечнозыбкою толпою
Благотворителен обман.
Скажи: «Успех венчает дело,
Он там, где начинают смело».
Нам жить, иль ползать — только день;
И нет спасенья в лоне страха;

За нами — гибельная плаха,
Пред нами — счастия ступень!
Спеши!

XXX

В тумане возрастая,
Домой он медленно потек.
Пред ним густела тьма ночная,
Как за кончиной грозный век!
И пал боязни хладный иней
На сердце, полное гордыней.
Невольной памяти упрек
Вослед ему рассеял тени
Им презираемых видений:
Звучит могилою земля,
И кличет филин, словно совесть,
И шепчет лист о казни повесть,
И тяжек стон коростеля.
Так, озираясь и бледнея,
Во мгле, как в саване, он был
Подобен трупу чародея,
Когда сей выходец могил
Едва почует луч холодный
(В очах молвы простонародной
Велением подземных сил),
Покинув тихое кладбище,
Стремится в мир за адской пищей,
И в бледной синеве лица
Недвижные мерцают очи,
Как светляки во мраке ночи,
И кровь — уста у мертвеца:
Блуждает он, объятый мглою,
Грозя окрестностям бедою...

ОТРЫВОК ИЗ V ПЕСНИ ПОЭМЫ
«АНДРЕЙ, КНЯЗЬ ПЕРЕЯСЛАВСКИЙ»

В святой одежде пилигрима
Течет Андрей. На ложе сна,
Полусокрыта, полузрима,
Лежит окольная страна.
И потопляет крылья стана
Волна прозрачного тумана,
И сквозь нее в стекле реки
Едва играют огоньки,
Едва белеют в беспорядке
Военачальников палатки,
Подобно крылиям ладей,
Подобно стае лебедей.

Вдали княжое знамя дремлет
И кисти древка в вышине
Струей незыблемой объемлет,
И всё окрест в глубоком сне.
Но не затихнула покоем
Страстями вспененная кровь:
У тех чело пылает боем,
На тех улыбка и любовь.
И снова ратников заносит
Крыло мечтаний в пламя сеч,
И снова длань хватает меч,
И снова сердце славы просит.
Он шел. Кругом синела степь;
Вдали уснувший стан военный,
И дым огней, и стражей цепь,
И стражей оклик повременный,
И бой копыт, и звон оков
Неукротимых жеребцов.

Бойницы близки: князь на воле,
Но, медля в думе роковой,
Он ноет тяжкою тоской,
Пред ним вечерней битвы поле!!
Едва луной озарены,
Сверкают шлемы и кольчуги;
Тела во прахе и в крови...

Теперь узнай и назови:
Кто недруги твои, кто други?
Мечи в их раны вонзены,
Впились в кровавые ножны.
И темный раб и вождь избранный
Пробиты сталью троегранной,
К сырой земле пригвождены.
Коня могучего стремленье
В полете смерть перегнала,
И боя гордое храпенье
С ноздрей широких сорвала...
Он пал. Недвижны удила
Белеют пеной белоснежной,
Как после бури пень прибрежный,
Как вихрем сбитый виноград.
Во прахе юноши лежат:
Умчался жизни дух крылатый,
В очах последняя слеза,
Потускли ржавчиною латы,
По лицам хладная роса;

Но дышит гневом их краса,

И затекли печатью крови
Укором сдвинутые брови.

ДУМА СВЯТОСЛАВА

С тех пор война, завоеванье,
И пламень сел, и битвы кровь —
Мое первейшее желанье,
Моя последняя любовь!

И верю я, что славы сына
Не гаснет сердце и в пыли,
И душу хладная кончина
Не вдруг отвеет от земли;
Но змеем, пб ветру носимым,
На нить страстей прикреплена —
Над милым ей, крылом незримым
Она летать обречена.

Как величаво, как отрадно,
Привычки славные храня,
Мой смелый дух, раздолья жадный,
Как взор ума, как луч огня,
Помчится по полю видений,
Неумолкающих сражений,
С громами, с вихрями слиян!

Я полюблю в часы ночные
Будить тревогой спящий стан,
Вздувать знамена боевые,
Стремить пернатую стрелу,
Вдыхать трубе победы звоны,
Клик боя вторить, падших стоны
И славным витязям хвалу!
То, скуча, в мирный парус веять,
Иль в облаках орла лелеять,
Иль раздувать степной туман.
Низгряну в кровли крупным градом,
Сорвусь с утеса водопадом,
Огнистой радугой венчан...

Иль над помория страною
В столбе ужасного смеряй •
Взовьюсь на Стрйбога *• войною,
Крылом свистя и грохоча,
Сквозь туч пия валы седые,
Вторгая кедры вековые.

1827—1828

Смерч, водяная труба: тифон.
Русский бог ветров.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ	Юпитера, в заржавой старинной кольчуге,тольковнедо-
ОТ СОЧИНИТЕЛЯ ПОВЕСТИ «АНДРЕЙ, КНЯЗЬ ПЕРЕЯСЛАВСКИЙ»	шитом кафтане и с носом-недорослем, который злая судьба грозилась уже ему приставить без моего содей- ствия. Господа стихотворцы знают, как пишутся нынеш-
Нашего полку прибыло, прибыло, Ой, дид-ладо, Прибыло:  Старинная песня	ние поэмы, и потому не для чего мне распространяться, как я бросал мысли за недочетом рифм или рифмы за неявкою мыслей; из десяти начатых картин едва ли
В лето от сотворения мира по греческим хроно- графам 7335-е, я, нижеподписавшийся, лежал на кро- вати своей, перелистывая черепословную систему до- ктора Галля, развитую Спурцгеймом, и очень досадуя на природу, что она не выставила нумеров на мозговых моих органах, для легчайшего прииска. Щупая и пере- щупывая, однакож, все выпуклости на кивоте моего гения, весьма был я изумлен, когда указательный мой перст встретил на нем шишку воображения и потом пирамиду сравнения — двух несомненных спутников поэзии. Чорт меня возьми!— вскричал я тогда (грешный человек, это мое любимое восклицание), — мудрено ль, что у меня издавна чесались руки на стихотворство, когда сама природа предназначила меня быть поэтом! И как до сих пор но последовал я своему призванию?.. Не говорил ли мне немец, сапожник и эстетик вместе, что в ногах моих есть что-то поэтическое! Не пожало- вала ли меня в русского Парни полдюжина приятелей, с которыми осушил я две дюжины шампанского! Не на- звали ли меня две премилые дамы поэтом за то, что в альбомах я поставил их, кажется, двумя градусами выше всех языческих богинь! А собственное сознание, мм. гг., разве копейка? Я с младенчества чувствовал, что во мне шевелится эксентрическое сердце, и если под розгами не плакал гекзаметрами, подобно славному латинскому поэту, зато ранее мог отличить ямб от хорея, чем винительный падеж от предложного. При- том же два доктора, съевшие на черепах зубы, должны знать свое дело, и мадам природа, верно, не так неуч- тива, чтобы избрать мою голову для забавного исклю- чения. Решено и подписано: я поэт; поэт на зло судьбе!  Нечего и сомневаться, что по духу времени и вкусу я был романтик до конца ногтей. Нечего и сказывать, что я хотел первую попытку свою вылить в историче- скую форму. Недоставало мне только героя, а герои в наш героический век от стечения их на базар славы стали так редки, что сам Байрон перечел сотни две имен, не зацепясь ни за одно. Надобно было просевать пепел русской старины, а, на беду, я жил тогда в чужой земле, без русских книг, даже без русских знакомцев. Перерывая в сумке памяти (которой крепостию не могу похвалиться), попал я на Андрея, князя Переяслав- ского, проименованного Добрым: его-то избрал я козлом грехоносцем; на него-то навьючил все грехи своего поэтического Израиля, все ошибки воспоминания. Раз, два — и повесть, носящая на себе это имя, вылезла из головы моей до половины, как Минерва из головы	две доходили до половины, и я было хотел, по вольности словесного цеха, сшивать окончания белыми стихами, как белыми нитками. Одиночество удивительно как надувает самолюбие: сам пишешь, сам себя похвали- ваешь. Сперва смиренно говоришь: «Кажется, это не дурно!» Потом кажется превращается в точно, и точно в несомненно. Некому оспорить, покритиковать, испра- вить. Скоро, однакоже, простыл творческий жар мой: я устал прыгать по-стрекозиному от предмета к пред- мету, не имея терпения склеивать их гладка Два месяца потом мое разбросанное сочинение казалось мне пре- красным, еще через два хорошим, там изрядным, и через полгода я нашел его только-только что сносным. Лица в нем были замысловаты не по своему веку, речи пышны не по людям; одним словом: я обул в русские лапти немецкую философию. Это сознание, соединенное с божественною ленью, по которой я сам могу метить в пачубоги, было виной, что князь мой остался о двух головах, хотя я предполагал его сделать, как Змея- Горынича, шестиглавым. Не то чтоб я отрицал в этой повести все достоинства: в ней есть свежие картины, удачные сравнения, звонкие стихи, нигде не заимство- ванные мысли; смею сказать, что если б я продолжал ее, остальные главы, возвышаясь занимательностью, могли бы искупить недостатки предыдущих; но все- таки я убедился, что в вей не было бы этой купности, этого целого, знаменующего физиогномию гениальных произведений, и бросил поприще, на котором не льстился опередить многих. Для себя, собственно, я не навсегда отказался от прелестной болтуньи поэзии, которая да- рила меня стать сладостными часами забвения стра-  а не дальними путешествиями с нею. Итак, мм. гг., несмотря на свою поэтическую звезду, на свои при- звательные шишки на черепе, под № 16 и 30-м (зри френологию), даже несмотря на уверенность, что я с большою легкостью могу писать так же вздорно, как другие, я отказался от бумажного венка поэта. Очень бы рад был, если бы моя исповедь послужила уроком для многих молодых стихотворцев.  Впоследствии, пересекая Россию, чтобы отпра- виться в одну из дальних ее провинций, я отдал одной  черновую тетрадь, в которой заключались две главы «Андрея Переяславского» и некоторые отрывки следую- щих, как обломок вавилонского столпа, на котором хотел я спастись от потопа забвения, как летучий след моей пролетной метромании.
Вот в одно прекрасное утро, в 1828 году, приносят ко мне «Московские ведомости», и что же? Между про- дажными пустопорозжими местами, посаженными дор- мезами и прачками, которые умеют шить и гладить и проч, и проч., отпускаемыми в услужение, начиты- ваю, что мой бескорыстный «Андрей Переяславский» напечатан и поступил в продажу! Если справедливо выражение, что люди падают с облаков от изумленья, так это был я. Вообразите себе лунатика, пробудив-  Никогда но приходила мне мысль, даже в самом пылу только едва набросанную главу ее. «Дон-Жуан» не указ для тех, кто не рожден с гением Байрона, и, по посло- вице: «Первый кус—разбойник», я знал, что завтрак портит вкусные обеды. Какова же была моя досада, увидев себя так напечатанным! Я хотел писать отри- цание, ссориться с издателем, бесновался, как шаман, по до почтового дня уходился, притих и размыслил, что публика, наверно, пропустит без внимания пьесу, ее так же хорошо в книжном анбаре, как и в чемодане моем. Дело вышло, однакож, не совсем по-моему. Г-да журналисты вытянули ее на миг из Леты своими вопро- сительными удочками: один сказал, что повесть эта  слишком небрежны, но никто не заметил важного про- маха моей памяти, что я, бог весть за какую вину, сослал Андрея, князя наднепровского Переяславля, под Карпатские горы, на Дунай. Не желая накликать на себя большей грозы, я притаился, и. благодаря все уми-  тика на нее и рецензия на критику— всё кануло в воду.  Вдруг, ровно через три года, явилась 2-я глава моего «Андрея», в 41-м № журнала «Галатея», — яви- лась, и, признаться сказать, еще неумытое старшей сестрицы своей. Вельми изукрашена была первая про- пусками, описками, ле дописками, ошибками самород- ными и привитыми корректором; но вторая далеко оставила ее за собой: она, по словам Вальтер Скотта, представилась в «самом удивительном беспорядке». Я думаю, крепко ахали разиогласные отрывки и па- раграфы, когда мощная рука переплетчика свела их на очную ставку! Во многих местах недоставало целых стра- ниц, в других не вписано поправленных пли вычерк- нутых стихов, полустиший, тирад; да, кроме того, рука моя так походит на гусарскую цифровку, что нс мудрено было переиначить смысл ошибками, и надо признаться, что их куча, и презабавных для всех, кроме автора. •	Публика, не ведающая ни отношений, ни намере- ний сочинителя, была в полном праве ожидать, что он, после трехлетнего молчания, вероятно, посвященного отделке, попотчует ее чем-нибудь совершеннейшим  действие живее, поэзия блистательнее, — и увидела вместо того какой-то сон Жан-Поля, с намеками, свя- занными бусами точек, многозначащих и ничего не стоя- щих!.. Она не может не осуждать автора за такую не- брежность; но, со своей стороны, невинный в этом автор, то есть я, не делавший никого своим душеприказчиком, объяснив происхождение «Андрея Переяславского», считаю долгом объявить почтенным читателям, которые были завлечены на чтение оного любопытством и поки- нули его от нетерпения, что повесть сия напечатана не только без моего ведома, но против моей воли. В отношении же к неизвестному даже мне издателю 1-й главы, и приславшему к г-ну Раичу 2-ю, я сожа- лею, если это нескромность, и негодую, если спеку-  Александр Марлинский Дагестан 1331  СААТЫРЬ  ЛК»ТСКЛЯ БАЛЛАДА  Не ветер вздыхает в ущелье горы, Не камень слезится росою, — То плачет якут до полночной поры, Склонясь над женой молодою.  Уж пятую зорю томится она, Любви и веселья подруга, Без капли воды, без целебного сна, На жаркой постели недуга:  С румянцем ланит луч надежды погас. Как ворон, над нею погибели час.  Умолкните, чар и моления вой И бубнов плачевные звуки! 1 * С одра Саатырь поднялась головой. Простерла поблеклые руки;  И так, как под снегом роптанье ручья, Как звон колокольчика дальный,1 Струится по воздуху голос ея. Внемлите вы речи прощальной;  Священ для живых передсмертный завет: У гробных дверей лицемерия нет!
* Например, возьмем последний параграф, когда Любомиру во всем слышатся ужасы, то вместо: «и тяжек стон коростеля» — напечатано: «и тяжек сон коростеля». Желаю знать, какой смысл находил тут	но никто еще не проник в тайны грез птичьих; да если б и было так, я все еще не понимаю, почему эти грезы  * Цифры отсылают к примечаниям автора. — Ред.
«О други! уйдет ли журавль от орла?
От пуль — быстроногие козы?

Коль смертная тень мне на сердце легла,
Прильют ли дыхания слезы?

О муж мой, не плачь, нам судьба

изрекла

И в браке разлучную долю,
По воле твоей я доселе жила,
Исполни теперь мою волю:
Покой и завет нерушимо храня,
На горном холме схорони ты меня!

Не вешай мой гроб на лесной вышине 8
ДухАм, непогодам забавой;

В родимой земле рой могилу ты мне
И кровлей замкни величавой.

Вот слово еще, роковое оно:
Едва я дышать перестану.
Сей перстень возьми и ступи в стремено,
Отдай его князь Буйдукану.

Разгадки ж к тому не желай, не следи —
Тайна эта в моей погребется груди!..»

И смерть осенила больную крылом,
Сомкнулись тяжелые вежды;

Казалось, она забывается сном

В объятиях сладкой надежды;

С дыханием уст замирали слова,
И жизнь улетела со звуком;

Отринув стрелу, так звенит тетива,
Могучим расторгнута луком.

Родных поразил изумляющий страх...
На сердце тоска, и слеза на очах.

Убрали. Поднизки подобием струй

Текут на богатые шубы.1

Но грусти печать — от родных поцелуй

Не сходит на бледные губы;8

Лишь смело к одру подходил Буйдукан

Один, и стопою незыбкой:

Он обнял ее, не смущен и румян,
И вышел с надменной улыбкой.

И чудилось им — Саатыри чело,

Как северным блеском, на миг рассвело!..

Наутро, где Лена меж башнями гор

Течет под завесой туманов

И ветер, будя истлевающий бор,
Качает гробами шаманов, 6

При клике родных Саатырь принесли

В красивой колоде кедровой, ’

И тихо разверстое лоно земли
Сомкнулось над жертвою новой.

И девы и жены, и старый и млад

В улус потекли, озираясь назад.

Вскипели котлы, задымилася кровь
Коней — украшения стада,
И брызжет кумыс от широких краев,
Он счастья и горя услада;

И шумно кругом, упоенья кумир,
Аях пробегает бездонный.8

Уж вянет заря. Поминательный пир
Затих. У чувала* склоненный

Круг сонных гостей возлежит недвижим,
Лишь в юрте, синея, волнуется дым.

Осыпаны кудри цветных тальников
Росинками ночи осенней,
И вышита зелень холмов и лугов
Узором изменчивых тёней;

Вот месяц над теменем сумрачных скал
Вспрянул кабаргой златорогой
И луч одинокий по Лене упал
Виденьям блестящей дорогой:

По мхам, по тропАм заповедных полян
Мелькают они сквозь прозрачный туман.

Что крикнул испуганный вран на скале,
Блюститель безмолвия ночи?

Что искрами сыплют и меркнут во мгле
Огнистые филина очи?

Не адский ли пб лесу рыщет ездок
Заглохшей шаманскою тропкой?

Как бубен звуча, отражаемый скок
Гудит по окрестности робкой...

Вот кто-то примчался — он бледен лицом,
Как идол, стоит на холме гробовом.

И прянул на землю; удар топора
Раздвинул затвор над могилой,
И молвит он мертвой: «Подруга, пора!
Жених дожидается милой!

Воскресни для новых веселия дней,
Для жизни и счастия. Кони
Умчат нас далеко, и ветер степей
Завеет следы от погони.

Притворной кончиною вольная вновь,
Со мной ты найдешь и покой и любовь».

«Ты ль это, о милый? О князь Буйдукан,
Как вечно казалось мне время!

Как душно и страшно мне было! Обман
На сердце налег, будто бремя!..

Роса мне катилась слезами родных,
На ветре — их стон безотрадный!

И черви на место перстней золотых

Вились — и так смело, так жадно!..
Вся кровь моя стынет... А близок ли путь?
О милый, согрей мне в объятиях грудь!»
И вот поцелуев таинственный звук
Под кровом могильной святыни,
И сладкие речи... Но вдруг и вокруг
Слетелися духи пустыни,

И трупы шаманов свились в хоровод
Ударили в бубны и в чаши...10
Внимая, трепещут любовники. Вот
Им вопят: «Вы наши, вы наши!

Не выдаст могила схороненный клад;
Преступников духи карают, казнят!>>

И падают звезды, и прыщет огонь...
Испуганный адскою.ловлей,
Храпит и кидается бешеный конь
На кровлю — и рухнула кровля!

Вдали огласился раздавленных стон...

Погибли. Но тень Саатыри

Доныне пугает изменчивых жен
По тундрам Восточной Сибири.

И ловчий, когда разливается тьма,
В боязни бежит рокового холма...

ПРИМЕЧАНИЯ

Содержание этой баллады взято из якутской сказки.
Саатыръ — значит «игривая».

1.	Якуты до сих пор не кинули обычая при болез-
нях призывать шаманов, которые гаданья, леченья и
мольбы свои сопровождают воплями и звуками бубна
(дюгюрь).

2.	Якутские узды нередко увешиваются позвон-

3.	В старину они вешали гробы свои на деревьях
или ставили их на подрубленных пнях.

4.	Серебряные украшения женские, сделанные до-
вольно искусно из цепочек и пластинок, весьма широ-

5.	Якуты боятся прикосновения к мертвым.

6.	Шаманы более прочих пользовались правом воз-
душного погребения. Еще и теперь в диких местах
можно видеть гробы их.

7.	Колода, пустая в середине и расколотая попо-
лам, — якутский гроб.

8.	Аях— огромный деревянный кубок; в него
входит ведра полтора, но я видел удальцов, которые
осушали его сразу. Прожорство якутов на праздниках
(исых) невероятно: в моих глазах один из них вылил
30 фунтов растопленного масла.

9.	Чувал — камин, очаг, он стоит посредине юрты,
-спинкою ко входу. Якуты не знают иных печей.

10.	Суеверия всех народов сходны. Якуты верят, что
колдуны их покидают ночью гробы свои, пляшут, бьют

1828

вредить живым и тому подобно».

ФИНЛЯНДИЯ

(Посвящено А. А. 3[акре веко]му)

Я видел вас, граниты вековые,
Финляндии угрюмое чело,
Где юное творение впервые
Нетленною развалиной взошло.
Стряхнув с рамен Балтические воды,
Возникли вы, как остовы природы!

Там рыщет волк, от глада свирепея,
На черепе там коршун точит клёв,
Печальный мох мерцает следом змея,
Трепещет ель пролетом облаков;
Туманы там — утесов неизменней
И дышат век прохладою осенней.

Не смущены долины жизни шумом;
Истлением седеет дальний бор;

Уснула тень в величии угрюмом
На зеркале незыблемых озер;
И с крутизны в пустынные заливы,
Как радуги, бегут ключи игривы.

Там силой вод пробитые громады
Задвинули порогом пенный ад,
И в бездну их крутятся водопады,
Гремучие, как воющий набат;

Им вторит гул — жилец пещеры дальней,
Как тяжкий млат по адской наковальне.

Я видел вас! Бушующее-море
Вздымалося в губительный потоп
И, мощное в неодолимом споре,
Дробилося о крепость ваших стоп;
Вам жаркие и влажные перуны
Нарезали чуть видимые руны.

Я понял их: на западе сияло
Светило дня, златя ступени скал,
И океан, как вечности зерцало,
Его огнем живительным пылал,
И древних гор заветные скрижали
Мне дивные пророчества роптали!
1829

ТОСТ

Вам, семейство милых братий,
Вам, созвездие друзей,
Жар приветственных объятий
И цветы моих речей!
Вы со мной — и лед сомненья
Растопил отрадный луч,
И невольно песнопенья
Из души пробился ключ!

В благовонном дыме трубок,
Как звезда, несется кубок,
Влажной искрою горя —
Жемчуга и янтаря;

В нем, играя и светлея,
Дышит пламень Прометея,
Как бессмертия заря!
Раздавайся ж, клик заздравный,
Благоденствие, живи
На Руси перводержавной,
В лоне правды и любви!

И слезами винограда
Из чистейшего сребра
Да прольется ей услада
Просвещенья и добра!
Гряньте в чашу звонкой чашей.
Небу взор и другу длань,
Вознесем беседы нашей
Умилительную дань!

Да не будет чужестранцем
Между нами бог ланит,
И улыбкой и румянцем
Нас здоровье озарит;

И предмет всемирной ловли,
Счастье резвое, тайком,
Да слетит на наши кровли
Сизокрылым голубком,
Чтоб мы грозные печали
Незаметно промечтали,
Возбуждаемы порой
На веселье и покой!

Да из нас пылает каждый,
Упитав наукой ум,
Вдохновительною жаждой
Правых дел и светлых дум;
Вечно страху неприступен,
Вечно златом неподкупен,
Безответно горделив
На прельстительный призыв!
Да украсят наши сабли.
Эту молнию побед,
Крови пламенные капли
И боев зубчатый след!
Но, подобно чаше пирной
В свежих розанах венца,
Будут искренностью мирной
Наши повиты сердца!

И в сердцах — восторга искры,
Умиления слеза,

И на доблесть — чувства быстры,
И порочному — гроза! .

Пусть любви могущий гений
Даст нам звездные цветы
И перуны вдохновений
В поцелуе красоты!

Пусть он будет, вестник рая,
Нашей молодости брат,
В пламень жизни подливая
Свой бесценный аромат,
Чтобы с нектаром забвенья
В тихий час отдохновенья
Позабыть у милых ног
Меч, и кубок, и венок.

1829

ОСЕНЬ

Пал туман на море синее,
Листопада первенец,
И горит в алмазах инея
Гор безлиственный венец.

Тяжко ходят волны хладные,
Буйно ветр шумит крылом,
Только вьются чайки жадные
На помории пустом.

Только блещет за туманами,
Как созвездие морей,
Над сыпучими полянами
Стая поздних лебедей.

Только с хищностью упорною
Их медлительный отлет

Над твердынею подзорною
Дикий беркут стережет.

Всё безжизненно, безрадостно
В померкающей дали,
Но страдальцу как-то сладостно
Увядание земли.

Как осеннее дыхание
Красоту с ее чела,
Так с души моей сияние
Длань судьбины сорвала.

В полдень сумраки вечерние —
Взору томному покой,
Общей грустью тупит терние
Память родины святой!

Вей же песней усыпительной,
Перелетная мятель,
Хлад забвения мирительный,
Сердца тлеющего цель!

Между мною и любимого
Безнадежное: прости!

Не призвать невозвратимого,
Дважды сердцу не цвести.

Хоть порой улыбка нежная
Озарит мои черты:

Это радуга наснежная
На могильные цветы!

ШЕБУТУЙ

Стенай, шуми, поток пустынный,
Неизмеримый Шебутуй,
Сверкай от высоты стремнинной
И кудри пенные волнуй!

Туманы, тучи и мятели
На лоне тающих громад,
В гранитной зыбля колыбели,
Тебя перунами поят.

Но, пробужденный, ты, затворы
Льдяных пелен преодолев,
Играя, скачешь с гор на горы,
Как на ловитве юный лев.

Как летопад из вечной урны,
Как неба звездомлечный путь,
Ты низвергаешь волны бурны
На халцедоновую грудь.

И над тобой, краса природы,
Блестя, как райской птицы хвост,
Склоняет радужные своды
Полувоздушных перлов мост.

Орел на громовой дороге
Купает в радуге крыле,
И серна, преклоняя роги,
Глядится в зеркальной скале.

А ты, клубя волною шибкой,
Потока юности быстрей,
То блещешь солнечной улыбкой,
То меркнешь грустию теней.

Катись под роковою силон,
Неукротимый Шебутуй!

Твое роптанье — голос милой;

Твой ливень — братний поцелуй!

Когда громам твоим внимаю

И в кудри льется брызгав пыль, —
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль.

Тебе подобно, гордый, шумный,
От высоты родимых скал,
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал.

Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!

О жребий! если в этой жизни
Не знать мне радости венца —
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.

1829

СОН

Зачем зарницею без гула
Исчезла ты, любви пора,
И птичкой юность упорхнула
В невозвратимое «вчера»?

Давно ль на юношу, давно ли,
Обетом счастия горя,
Цветами радости и воли
Дождила светлая заря?

Давно ль с родимого порога
Сманила' жизнь на пышный пир
И, как безгранная дорога,
Передо мной открылся мир?
И случай, преклоняя темя,
Держал мне золотое стремя,
И, гордо бросив повода,
Я поскакал туда, туда!..

Летим — сорвал бразды шелкбвы
Неукротимый конь судьбы,
И брызжут пламенем подковы,
Гремя о плиты и гробы.

Я обезумел, воздух свищет —
Всё вдаль и вдаль, надежда прочь.
И вот на нас упала ночь,
И под скалою бездна прыщет,
Над головой расшибся гром,
И конь и всадник, прянув с края,
Кусты и глыбы отрывая,
В пучину ринулись кольцом.
Замлело сердце! Вихрь кончины
Мне обуял и взор и ум.

Раздавлен на брегу пучины,
Едва я слышу рев и шум.
Вот набегают грозно, жадно
За валом вал наперерыв;

Уж мой отчаянный призыв
Стихает, залит пеной хладной...
И вдруг с утеса на утес,
Как зверь, поток меня понес.

Очнулся я от страшной грезы,
Но всё душа тоски полна,
И мнилось, гнут меня железы
К веслу убогого челна.
Вдаль отуманенным потоком,
Меж сокрушающихся льдин,
Заботно озираясь оком.
Плыву я грустен и один.
На чуждом небе тьма ночная;
Как сон, бежит далекий брег,
И, шуму жизни чуть внимая,
Стремлю туда невольный бег,
Где вечен лед и вечны тучи,
И вечносеемая мгла,
Где жизнь, зачахнув, умерла
Среди пустынь и тундр зыбучих,
Где небо, степь и лоно вод
В безрадостный слияны свод,
Где в пустоте блуждают взоры
И даже нет стопе опоры!

Плыву. На тихом сердце хлад,
Дремотой лени тяжки вежды,
И звезды искрами надежды
В угрюмом небе не горят.
Забвенья ток меня лелеет,
Мечта уснула над веслом,
И время в тихий парус веет
Своим мирительным крылом.
Всё мертво у меня кругом...
И близко бездна океана
Белеет саваном тумана.

1829

Напрасно, радугой блестя,
Ты, радостью природы!

Завоет вихрь, взметая прах, —
И ты из лона звездна
Дождем растаешь на степях
Бесславно, бесполезно!..

Блести, лети на ветерке,
Подобно нашей доле, —•
И я погибну вдалеке
От родины и воли!

1829

ОЖИВЛЕНИЕ

Чуть крылатая весна
Радостью повеет,
Оживает старина,
Сердце молодеет;
Присмирелые мечты
Рвут долой оковы,
Словно юные цветы
Рядятся в обновы,
И любви златые сны,
Осеняя вежды,
Вновь и вновь озарены
Радугой надежды.

1829

ПРИПИСКА «'БОГАТОМУ

НАДГРОБИЮ В БЕДНОСТИ
УМЕРШЕГО ПОЭТА

Не спас от нищеты полет орлиных крил,
Ни песней дар, ни сердца пламень!

Жестокие! У вас он хлеба лишь просил,
Вы дали — камень.

1831

ИЗ ПОВЕСТИ
«АММ АЛАТ-БЕК»

К ОБЛАКУ

Куда столь быстро и легко,
И гордо, и прелестно,
Ты пролетаешь, облачкб,
Скиталец поднебесный?

Земли бездомное дитя,
Игралище погоды,

СТАРИННАЯ ПЕСНЯ КАБАРДИНЦЕВ

На Казбек слетелись тучи,
Словно горные орлы...

Им навстречу, на скалы,
Узденей отряд летучий,
Выше, выше, круче, круче,
Скачет, русскими разбит:
След их кровию кипит.
На хвостах полки погони;
Занесен и штык и меч;
Смертью сеется картечь...
Нет спасенья в силе, в броне...
«Бёгу, бёгу, кони, кони!»
Пали вы, — а далека
Крепость горного леска! *

Сердце наших — русским мёта...
На колена пал мулла —
И молитва, как стрела,
До пророка Магомета,
В море света, в небо света.
Полетела, понеслась:
«Иль-Алла, — не выдай нас!»

Нет спасенья ниоткуда!
Вдруг, по манию небес,
Зашумел далекий лес:
Веет, плещет, катит грудой,
Ниже, ближе, чудо, чудо!..
Мусульмане спасены
Средь лесистой крутизны!

СМЕРТНЫЕ ПЕСНИ КАБАРДИНЦЕВ

Слава нам, смерть врагу,
Алла-га, Алла-гу!

П о л у х о р

Плачьте, красавицы, в горном ауле,
Правьте поминки по нас:

Вслед за последнею меткою пулей
Мы покидаем Кавказ.

Здесь не цевница к ночному покою, —
Нас убаюкает гром;

Очи не милая черной косою —
Ворон закроет крылом!

Дети, забудьте отцовский обычай:
Он не потешит вас русской добычей!

Второй ПОЛУХОР

Девы, не плачьте: ваши сестрицы,
Гурии, светлой толпой,
К смелым склоняя солнцы-зеницы,
В рай увлекут за собой!

Братья, вы нас поминайте за чашей;
Вольная смерть нам бесславия краше!

* Редко случались примеры, чтобы мы стрелками
своими могли выжить горцев из лесу, и потому лес
считают они лучшею крепостью. Вся песня переведена
почти слово в слово.

Первый полухор

Шумен, но краток вешний ключ!
Светел, но где он — зарницы луч?

Мать моя, звезда души,
Спать ложись, огонь туши!

Не томи напрасно ока,
У порога не сиди;

Издалёка, издалёка

Сына ужинать не жди.

Не ищи его, родная,
По скалём и по долём;
Спит он... ложе — пыль степная,
Меч и сердце пополам!

Второй полухор

Не плачь, о мать, твоей любовью
Мне билось сердце высоко,
И в нем кипело львиной кровью
Родимой груди молоко;

И никогда нагорной воле

Удалый сын не изменял:

Он в грозной битве, в чуждом поле,
Постигнут Азраилом, пал.

Но кровь моя, на радость краю,
Нетленным цветом будет двесть,
Я детям славу завещаю,
А братьям — гибельную месть!

Хор

О братья! творите молитву;

С кинжалами ринемся в битву!

Ломай их о русскую грудь...

По трупам бесстрашного путь!
Слава нам, смерть врагу,
Алла-га, Алла-гу!

1831

Я зё морем синим, за синею далью
Сердце свое схоронил.

Я тоской о былом, ледовитой печалью.
Словно двойной нерушимою сталью,
Грудь от людей заградил.

И крепок мой сон. Не разбит, не расколот
Щит мой. Но в мраке ночей

Мнится порой, расступился мой холод,
И снова я ожил, и снова я молод
Взглядом прелестных очей.

1834
АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИИ



БАЛ

К[нягю] П. А. Вяземскому

Открылся бал; кружась, летели
Четы младые за четой,
Одежды роскошью блестели,
А лица — свежей красотой.

Усталый, из толпы я скрылся,
И, жаркую склоня главу,
К окну в раздумьи прислонился
И загляделся на Неву:
Она покоилась, дремала
В своих гранитных берегах,
И в тихих сребреных водах
Луна, купаясь, трепетала.

Стоял я долго... Зал гремел;

Вдруг без размера полетел
За звуком звук! Я оглянулся,
Вперил глаза — весь содрогнулся,
Мороз по телу пробежал.

Свет меркнул... — Весь огромный зал
Был полон остовов... Четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись желтыми костями,
Кружася, пб полу стуча,
Они зал быстро облетали.

Лиц прелесть, станов красота —
С костей их все покровы спали;
Одно осталось: их уста,
Как прежде, всё еще смеялись;
Но одинаков был у всех
Широких уст безгласный смех.
Глаза мои в толпе терялись,
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались...
Плясало сборище костей.

1826 (?)

СОН ПОЭТА

Таится звук в безмолвной лире,
Как искра в темных облаках,
И песнь, незнаемую в мире,
Я вылью в огненных словах.
В темнице есть певец народный;
Но не поет для суеты:
Срывает он душой свободной
Небес бессмертные цветы;
Но, похвалой необолыценный,
Не ищет раннего венца...

Почтите сон его священный,
Как пред борьбою сон борца.

1826

УТРО

Рассвело, щебечут птицы
Под окном моей темницы;
Как на воле любо им;
Пред тюрьмой поют, порхают,
Ясный воздух рассекают
Резвым крылышком своим.
Птицы! как вам петь не стыдно?
Вы смеетесь надо мной.
Ах! теперь мне всё завидно,
Даже то завидно мне,
Что и снег на сей стене,
Застилая камень мшистый,
Не совсем его покрыл.

Кто ж меня всего зарыл?
Выйду ли на воздух чистый?—
Я, как дышат им, забыл.

1826
(ОТВЕТ НА ПОСЛАНИЕ

А. С. ПУШКИНА «В СИБИРЬ»)

ТРИЗНА

Ф. Ф. Ваковскому]

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки.
Но лишь оковы обрели.

Но будь покоен, бард: цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.

Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя, —
И православный наш народ
Сберегся под святое знамя.

Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей, —
И радостно вздохнут народы.

1827

Утихнул бой Гафурский. По волнйм
Летят изгнанники отчизны,
Они, пристав к Исландии брегам,
Убитых в честь готовят тризны.
Златится мед, играет меч с мечом...
Обряд исполнили священный
И мрачные воссели пред холмом
И внемлют арфе вдохновенной:

Скальд

Утешьтесь о павших! Они в облаках
Пьют юных валкирий живые лобзанья.
Их чела цветут на небесных пирах,
Над прахом костей расцветают преданья.
Утешьтесь! За павших ваш меч отомстит.
И где б ни потухнул наш пламенник
жизни,
Пусть доблестный дух до могилы кипит,
Как чаша заздравная в память отчизны.

1828

УМИРАЮЩИЙ ХУДОЖНИК

(На смерть Д. В. Веневитинова)

Все впечатленья в звук и цвет
И слово стройное теснились;

И музы юношей гордились
И говорили: «Он поэт!..»
Но нет; едва лучи денницы
Моей коснулися зеницы,
И свет во взорах потемнел:
Плод жизни свеян недоспелый!
Нет! Снов небесных кистью смелой
Одушевить я не успел;

Глас песни, мною недопетой,
Не дозвучит в земных струнах,
И я, в нетление одетый,
Ее дослышу в небесах.

Но на земле, где в чистый пламень
Огня души я не излил,
Я умер весь... И грубый камень,
Обычный кров немых могил,
На череп мой остывший ляжет
И соплеменнику не скажет,
Что рано выпала из рук
Едва настроенная лира,
И не успел я в стройный звук
Излить красу и стройность мира.

1827

ЗОСИМА

У Борецкой, у посадницы,
Гости сходятся на пир.
Вот бояре новгородские
Сели за дубовый стол,
Стол, накрытый браной скатертью.
Носят брашна; зашипя,
Поседело пиво черное;

Следом золотистый мед
Вон из кубков шумно просится.
Разгулялся пир, как пир:
Очи светлые заискрились.
По краям ли звонких чаш
Ходит пена искрометная? —
На устах душа кипит
И теснится в слово красное.
Кто моложе — слова ждет,
А заводят речь — старейшие
Про святый Софии дом:
«Кто на бога, кто на Новгород? —
Речь бежала вдоль стола. —
Пусть идет на вольный Новгород
Вся могучая Москва:
Наших сил она отведает!
Вече  воями шумит

И горит заморским золотом.

Крепки наши рамена,

А глава у нас — посадница,
Новгородская жена.

Много лет вдове Борецкого!

Слава Марфе! Много лет

С нами жить тебе да здравствовать!»

Марфа, кланяясь гостям,
Целый пир обходит взором.
Все встают и отдают

Ей поклон с радушной важностью.

За столом сидел чернец.

Он, привстав, рукою медленной,
Цепенеющим перстом

На пирующих указывал,
Избирал их и бледнел.
Перстьми грозный остановится, —
Побледнеет светлый гость.

Все уста горят вопросами,
Очи в инока впились:

Но в ответ чернец задумался
И склонил свое чело.

II

По народной новгородской площади
Шел белец с монахом,

А на башне, заливаясь, колокол
Созывал на вече.

«Отчего, — спросил белец у инока, —

На пиру Борецкой

На бояр рукою ты указывал
И бледнел от страха?

Что, Зосима, видел ты за трапезой

У отца святого?»

Запылали очи, прорицанием

Излетело слово:

III

«Скоро их замолкнут ликованья,
Сменят пир иные пированья,
Пированья в их гробах.

Трупы видел я безглавые,
Топора следы кровавые
Мне виднелись на челах...

Колокол на вече призывающий!
Я услышу гул твой умирающий.

Не воскреснет он в веках. .
Поднялась Москва престольная,
И тебя, столица вольная,
Заметет развалин прах».
1827—1829

НЕВЕДОМАЯ СТРАННИЦА

Уже толпа последняя изгнанников
Выходит из родного Новагорода,
Выходит на Московский путь.

В толпе идет неведомая женщина,
Горюет, очи ясные заплаканы,
А слово каждое — любовь.

С небесных уст святое утешение,
Как сок целебный, сходит в душу
путников,
В них оживает свет очей.

Вокруг жены толпа теснится, слушает;
Услышит слово, — сердце расширяется
И усыпляется печаль.

Уже темнеет небо, путь туманится,
Идут... Но в воздух чудная целебница
С пути подъемлется, как пар.

Чело звездами светлыми увенчано,
Чем выше, всё летучий стан воздушнее
И светозарнее чело.

В тумане с нею над главами странников
Не ангелы, но, как они, небесные,
Мерцая, медленно плывут.

Плывет она, и с неба слово тихое
Спадает, замирает в слухе путников,
Не прикасаясь до земли.

«Забыта Русью божия посланница.
Мой дом был предан дыму и мечу,
И я, как вы, — земли родной

изгнанница,
Уже в свой город не слечу.

Вас цепи ждут, бичи, темницы тесные;
В страданиях пройдет за годом год.
Но пусть мои три дочери небесные

Утешат бедный мой народ.
Нет, — веруйте в земное воскресение:
В потомках ваше племя оживет,
И чад моих святое поколение

Покроет Русь и процветет».

1827—1829

ДЕВА

1610 г.

Явилась мне божественная дева;

Зеленый лавр вился в ее власах;

Слова любви, и жалости, и гнева
У ней дрожали на устах:

«Я вам чужда; меня вы позабыли,
Отвыкли вы от красоты моей,
Но вы в груди навек ли потушили
Святое пламя древних дней?

О русские! Я вам была родная;
Дышала я в отечестве славян,
И за меня стояла Русь святая,
И юный пел меня Баян.

Прошли века; Россия задремала;

Но тягостный был прерываем сон:
И часто я с восторгом низлетала
На вещий колокола звон.

Моголов бич нагрянул: искаженный,
Стенал во прах поверженный народ,
И цепь свою, к неволе приученный,
Передавал из рода в род.

Моголец пал; но рабские уставы
Народ почел святою стариной.

У ног князей, своей не помня славы,
Забыл он даже образ мой.

Где ж русские? где предков дух и сила?
Развеяна и самая молва,
Пожрала их нещадная могила,
И стерлись надписи слова.

Без чувств любви, без красоты, без жизни
Сыны славян, полмира мертвецов,
Моей понять не могут укоризны
От оглушающих оков.

Безумный взор возводят, и молитву
Постыдную возносят к небесам.

Пора, пора начать святую битву;

К мечам! За родину к мечам!

Да смолкнет бич, лиющий кровь родную!
Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня!
Но где ж мечи за родину святую,
‘За Русь, за славу, за меня?

Сверкает меч, и гибнут, как герои,
Но не за Русь, а за поляков честь,
Когда ж, когда мои нагрянут строи,.
Исполнят вековую месть?

Что медлишь ты? Из Западного мира,
Где я дышу, где царствую одна,
И где давно кровавая порфира
С богов неправды сорвана,

Где рабства нет, но братья, но граждане
Боготворят божественность мою
И тысячи, как волны в океане,
Слились в единую семью, —

Из стран моих, и вольных и счастливых,
К тебе на твой я прилетела зов
Узреть чело тиранов горделивых
И внять стенаниям рабов.

Но я твое исполнила призванье,

Но сердцем и одним я дорожу,
И на души высокое желанье
Благословенье низвожу».

1827—1829

ОСАДА СМОЛЕНСКА

(Соборный храм божией матери. Перед иконами за-
теплены свечи. Иереи стоят пред царскими две-
рями и молятся топотом. Посадник, несколько
купцов, старцы, жены толпятся посреди
храма)

Старец

Я стражем был на Западной бойнице:
Бойцов разводит ночь; пищалей гром
Затих; но вновь заутра, на деннице,
Втеснится враг в предательский пролом:
Мы до зари не довершим завала...

Наш сын, наш брат Смоленску изменил!
Я видел: на расселину забрала
Предатель сам пищали наводил.

Хор иереев и народа

Страшися, изменник! Небесный каратель
Недремлющим взором коварных блюдет!
Пусть гибнет без гроба отчизны предатель!
Да гибнет! и память его не прейдет!..

Жена именитого гражданина

Взойдет заря: опять в кровавой битве
Падут и братья и мужья...

Господь и Спас! внемли моей молитве:

Да нас прикроет длань твоя!

Призри на нас: мы все осиротели!

В дыму, блуждая вкруг домов,
Детей своих находим колыбели

Под гробом братьев и отцов.

Клирос

Будь нашим покровом, пречистая дева!
Заступницей нашей пред сынощ твоим!
Да стрелы потухнут господнего гнева,
И даст он спасение людям своим!

Посадник

Господь единый — нам спасенье:

У нас земной опоры нет!

Предав царя на заточенье,

Бояре сеют злой развет.

Развенчан царь — чернец невольный;

Без Думы — Русская земля,

И лях, разрушив град престольный,
Смеется нам со стен Кремля!

Хор народа

Василий развенчан, но царь нам — Россия!
1827—1829

Тебя ли не помнить? Пока я дышу,
Тебя и погибшей вовек не забуду.
Дороже ты в скорби и сумраке бурь.
Чем мир остальной при сиянии солнца.
Будь вольной, великой, и славой греми,

Будь цветом земли и жемчужиной моря,
И я просветлею, чело вознесу.

Но сердце тебя не сильнее полюбит:

В цепях и крови ты дороже сынам,

В сердцах их от скорби любовь возрастает,
И с каждою каплею крови твоей

Пьют чада любовь из живительных персей.

1827—1829

СТАРИЦА-ПРОРОЧИЦА

Барону Дельвигу

На мосту стояла старица,
На мосту чрез синий Волхов;
Подошел в доспехах молодец,
Молвил слово ей с поклоном:
«Загадай ты мне на счастие,
Ворочусь ли через Волхов?
За Шелонью враны каркают,
Плачет в тереме невеста». —
«Гой еси ты, красный молодец!
Есть одна теперь невеста,
Есть одна — святая Сбфия:
Обручись ты с ней душою,
Уберися честно ранами
И омойся алой кровью.

Обручися ты с невестою:
За Шелонью ляжь костями.
Если ж ты мечом не выроешь
Сердцу вольному могилы,
Не на вече, не на родину, —
А придешь ты на неволю!»

Трубы звучат за Шелонью-рекой:
Грозно взвевают московские стяги!
С радостным кликом Софии святой
Стала дружина, — и полный отваги
Ринулся с берега всадников строй;
С шумом расхлынулись волны, вскипели;
Двинулась пена седая грядой!

Строи смешались, мечи загремели;
Искрятся молнии с звонких щитов,
С треском в куски разлетаются брони;
Кровь потекла... Разъяренные кони
Грудью сшибают и топчут врагов.
Стелятся трупы на берег Шелони.’

Кровью дымилося поле; стихал

В стонах прерывных и... замер глас битвы.
Теплой твоей, о София, молитвы
Спас не услышал... и Новгород пал.
На мосту стояла старица, На мосту чрез синий Волхов:	Что год, что день, то связи рвутся, И мне, мне даже не дано
Не пройдет ли красный мблодец Чрез широкий синий Волхов? Проезжало много всадников, Много пеших проходило,	В темнице призраки лелеять, Забыться миг веселым сном И грусть сердечную развеять Мечтанья радужным крылом.
Было много изувеченных И покрытых черной кровью...	1829
Что ж? прошел ли добрый молодец?.. Не прошел он через Волхов.  1829	ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА  Е. А. Баратынскому
ЭЛЕГИЯ	Промелькнул за годом год, И за цепью дней минувших
На смерть А. С. Грибоедова	Улетел надежд блеснувших
Где он? Где друг? Кого спросить?  Где дух?.. Где прах?.. В краю далеком!  О, дайте горьких слез потоком Его могилу оросить, Согреть ее моим дыханьем!  Я с ненасытимым страданьем Вопьюсь очами в прах его; Исполнюсь весь моей утратой, И горсть земли, с могилы взятой, Прижму, как друга моего!  Как друга... Он смешался с нею, И вся она родная мне.  Я там один с тоской моею,  В ненарушимой тишине, Предамся всей порывной силе Моей любви — любви святой, И прирасту к его могиле, Могилы памятник живой.	Лучезарный хоровод.  Лишь одна из дев воздушных Запоздала. Сладкий взор, Легкий шопот уст радушных, Твой небесный разговор Внятны мне. Тебе охотно Я вверяюсь всей душой... Тихо плавай надо мной, Плавай, друг мой неотлетный! Все исчезли. Ты одна Наяву, во время сна Навеваешь утешенье.  Ты в залог осталась мне, Заверяя, что оне Не случайное виденье, Что приснятся и другим И зажгут лучом своим Дум высоких вдохновенье!  1829
Но под иными небесами  Он и погиб и погребен;  А я — в темнице! Из-за стен	ЭЛЕГИЯ  В. И. Ланской
Напрасно рвуся я мечтами: Они меня не унесут, И капли слез с горячей вежды К нему на дерн не упадут. Я в узах был; но тень надежды Взглянуть на взор его очей, Взглянуть, сжать руку, звук речей Услышать на одно мгновенье — Живила грудь, как вдохновенье, Восторгом полнила меня! Не изменилось заточенье;  Но от надежд, как от огня, Остались только дым и тленье; Они — мне огнь: уже давно Всё жгут, к чему ни прикоснутся.	Что вы печальны, дети снов, Бесцветной жизни привиденья? Как хороводы облаков С небес, по воле дуновенья, Летят и тают в вышине, Следов нигде не оставляя, — Равно в подоблачной стране Неслися вы!.. Едва мелькая, Едва касаяся земли, Вы, мира мрачные печали, Все бури сердца миновали И безымянно протекли;  Вы и пылинки за собою В теченье дней не увлекли
И, безотчетною стопою
Пути взметая легкий прах,
Следов не врезали в граните
И не оставили в сердцах.
Зачем же вы назад глядите
На путь пройденный? Нет для вас
Ни горьких дум, ни утешений;
Минула жизнь без потрясений,
Огонь без пламени погас.

Кто был рожден для вдохновений
И мир в себе очаровал,
Но с юных лет пил желчь мучений
И в гробе заживо лежал;

Кто ядом облит был холодным
И с разрушительной тоской
Еще пылал огнем бесплодным
И порывался в мир душой,
Но порывался из могилы, —
Тот жил! Он духом был борец!
Он, искусив все жизни силы,
Стяжал страдальческий венец;
Он может бросить взор обратный
И на минувший темный путь
С улыбкой горькою взглянуть.

Кто жаждал жизни всеобъятной,
Но чей стеснительный обзор
Был ограничен цепью гор,
Темницей вкруг его темницы;
Кто жаждал снов, как ждут друзей,
И проклинал восход денницы,
Когда от розовых лучей
Виденья легкие ночей
Толпой воздушной улетали,
И он темницу озирал
И к ним объятья простирал,
К сим утешителям печали;
Кто с миром связь еще хранил,
Но не на радость, а мученье,
Чтобы из света в заточенье
Любимый голос доходил,
Как по умершим стон прощальный,
Чтобы утратам слух внимал
И отзыв песни погребальной
В тюрьму свободно проникал;
Кто прелесть всю воспоминаний
Святыню чувства, мир мечтаний.
Порывы всех душевных сил,
Всю жизнь в любимом взоре слил
И, небесам во всем покорный.
Просил в молитвах одного:
От друга вести животворной,
И кто узнал, что нет его, —
Тот мог спросить у провиденья:

Зачем земли он путник был
И ангел смерти и забвенья,
Крылом сметая поколенья,
Его коснуться позабыл?

Зачем мучительною тайной
Непостижимый жизни путь
Волнует трепетную грудь?
Как званый гость, или случайный,
Пришел он в этот чудный мир,
Где скудно сердца наслажденье
И скорби с радостью смешенье
Томит, как похоронный пир;
Где нас объемлет разрушенье,
Где колыбель — могилы дань,
Развалин цепь —поля и горы;
Где вдохновительные взоры
И уст пленительная ткань
Из гроба в гроб переходили,
Из тлена в жизнь, из жизни в тлен,
И в постепенности времен
Образовалися из пыли
Погибших тысячи племен;

Как тени, исчезают лица
В тебе, обширная гробница!

Но вечен род! Едва слетят
Потомков новых поколенья,
Иные звенья заменят
Из цепи выпавшие звенья;
Младенцы снова расцветут,
Вновь закипит младое племя,
И до могилы жизни бремя
Как дар, без цели, донесут
И сбросят путники земные...
Без цели!.. Кто мне даст ответ?
Но в нас порывы есть святые,
И чувства жар, и мыслей свет,
Высоких мыслей достоянье!..

В лазурь небес восходит зданье:
Оно незримо, каждый день,
Трудами возрастает века,
Но со ступени на ступень
Века возводят человека.

1829

УЗНИЦА ВОСТОКА

П. А. Му[хано!ву

Как много сильных впечатлений
Еще душе недостает!

В тюрьме минула жизнь мгновений,
И медлен и тяжел полет
Души моей, не обновленной
Явлений новых красотой
И дней темничных чередой
Без снов любимых усыпленной.
Прошли мгновенья бытия —
И на земле настала вечность.
Однообразна жизнь моя,
Как океана бесконечность.
Но он кипит — свои главы
Подъемлет он на вызов бури,
То отражает свод лазури
Бездонным сводом синевы;

Пылает в заревах, кровавый
Он брани пожирает след,
Шумя в ответ на громы славы
И клики радостных побед.
Но мысль моя, едва живая,
Течет, в себе не отражая
Великих мира перемен:
Всё прежний мир она объемлет,
И за оградой душных стен
Востока узница не внемлет
Восторгам западных племен.

1829

М. И. ВОЛКОНСКОЙ

Был край, слезам и скорби
посвященный.
Восточный край, где розовых зарей
Луч радостный, на небе том
рожденный,
Не услаждал страдальческих очей;
Где душен был и воздух вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный,
Мучительно на волю вызывал.

Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены.
И вестники благие провиденья
Яви лися, как дочери земли,
И узникам, с улыбкой утешенья,
Любовь и мир душевный принесли.

И каждый день садились у ограды,
И сквозь нее небесные уста
По капле им точили мед отрады...
С тех пор лились в темнице дни, лета;

В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного,
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули
Не сбросили покрова своего.

1829

СТИХИ
НА ПЕРЕХОД НАШ
ИЗ ЧИТЫ
В ПЕТРОВСКИЙ
ЗАВОД

Что за кочевья чернеются

Средь пылающих огней, —
Идут под затворы мблодцы

За святую Русь.

За святую Русь неволя и казни —
Радость и слава.

Весело ляжем живые

За святую Русь.

Дикие кони стреножены,
Дремлет дикий их пастух;

В юртах засыпая, узники
Видят во сне Русь.

За святую Русь неволя и казни —
Радость и слава.

Весело ляжем живые

За святую Русь.

Шепчут деревья над юртами,
Стража окликает страж, —
Вещий голос сонным слышится

С родины святой.

За святую Русь неволя и казни —

Радость и слава.

Весело ляжем живые
За святую Русь.

Зыблется светом объятая

Сосен цепь над рядом юрт.
Звезды светлы, как видения,
Под навесом юрт.

За святую Русь неволя и казни —

Радость и слава.

Весело ляжем живые

За святую Русь.

Спите, рабыни угрюмые.

Вы забыли, как поют.

Пробудитесь! Песни вольные

Оглашают вас.
Славим нашу Русь, в неволе поем
Вольность святую.

Весело ляжем живые

В могилу за святую Русь.

1830

СЛАВЯНСКИЕ ДЕВЫ

Нежны и быстры ваши напевы!
Что ж не поете, ляшские девы,
В лад ударяя легкой стопой?
Сербские девы! песни простые
Любите петь, но чувства живые
В диком напеве блещут красой.

Кто же напевы чехинь услышит,
Звучные песни сладостных дев, —
Дышит любовью, славою дышит,
Помня всю жизнь и песнь и напев.
Девы! согласно чтб не поете
Песни святой минувших времен?
В голос единый чтб не сольете
Всех голосов славянских племен?

Боже! когда же сольются потоки
В реку одну, как источник один?
Да потечет сей поток-исполин,
Ясный как небо, как море широкий,
И, увлажая полмира собой,
Землю украсит могучей красой!

Старшая дочь в семействе славяна
Всех превзошла величием стана, —
Славой гремит, но грустно живет;
В тереме дни проводит как ночи,
Бледно чело, заплаканы очи,
И заунывно песни поет.

Что же не выйдешь в чистое поле,
Не разгуляешь грусти своей?
Свётло душе на солнышке-воле,
Сердцу тепло от ясных лучей!

В поле спеши с меньшими сестрами
И хоровод весь веди за собой;
Дружно сплетая руки с руками,
Радостно песнь свободы запой!

Боже! когда же сольются потоки
В реку одну, как источник один?
Да потечет сей поток-исполин,
Ясный как день, как море широкий,
И, увлажая полмира собой,
Землю украсит могучей красой!
1828—1831

ПРИ ИЗВЕСТИИ

О ПОЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Недвйжимы, как мертвые в гробах,
Невольно мы в болезненных сердцах
Хороним чувств привычные порывы;
Но их объял еще не вечный сон.
Еще струна издаст бывалый звон,
Она дрожит... еще мы живы!

Едва дошел с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков,
И вздрогнули в сердцах живые струны, —
Все чувства вдруг в созвучие слились...
Нет, струны в них еще не порвались!
Еще, друзья, мы сердцем юны!

И в ком оно от чувств не задрожит?

Вы слышите: на Висле брань кипит! —

Там с Русью лях воюет за свободу

И в шуме битв поет за упокой

Несчастных жертв, проливших луч святой •
В спасенье русскому народу.

Мы братья их... Святые имена
Еще горят в душе; она полна
Их образов, и мыслей, и страданий.
В их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
Всю цепь возвышенных мечтаний.

Нет I В нас еще не гаснут их мечты.
У нас в сердца их врезаны черты,
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет огнь во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами; как венец.
Вкруг выи вьется синий пламень.

Сей огнь пожжет чело их палачей,
Когда пред суд властителя царей
И палачи и жертвы станут рядом...
Да судит бог... А нас, мои друзья,
Пускай утешит мирная кутья
Своим таинственным обрядом.

1831

ДАЛЕКИЙ ПУТЬ

По дороге столбовой
Колокольчик заливается.
Что, не парень удалой
Белым снегом опушается?
Нет, то ласточкой летит
По дороге красна дёвица,
Мчатся кони... От копыт
Вьется легкая метелица.

Кроясь в пухе соболей,
Вся душою вдаль уносится;

Из задумчивых очей

Капля слез за каплей просится:

Грустно ей... Родная мать
Тужит тугою сердечною;

Больно душу оторвать
От души разлукой вечною.

Сердцу горе суждено!

Сердце надвое не делится, —
Разрывается оно...

Дальний путь пред нею стелется.
Но зачем в степную даль
Свет-душа стремится взорами?

Ждет и там ее печаль
За железными затворами.

«С другом любо и в тюрьме! —

В думе молвит красна дёвица, —
Свет он мне в могильной тьме...

Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму.

Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу я — и к нему
Притаюсь, людьми забытая».
1831—1832

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

К. А. Роаену

Спи, мой младенец,
Милый мой Атий,
Сладко усни!

Пусть к изголовью

Ангел-хранитель
Тихо слетит.

Вот он, незримый,
Люльку качает;
Крылышком мирный
Сон навевает.

Атий, мой Атий
Веянье крыльев
Слышит сквозь сон;

Сладко он дышит,
Сладкой улыбкой
Вскрылись уста.

Ангел-хр аните ль
Люльку качает,
Крылышком тихо
Сон навевает.

Когда же ты, младенец, возъюнеешь,
Окрепнешь телом и душой,
И вступишь в мир, и мыслию созреешь,
Блеснешь взмужавшей красотой, —
Тогда к тебе сойдет другой хранитель,
Твой соименный в небесах!

Сей сын земли был вечный небожитель:
Он сводит небо в чудных снах!

С любовью на тебя свой ясный взор

он склонит,
И на тебя дохнет, и в душу огнь заронит!
И очи с трепетом увидят, как в венец
Вкруг выи синий пламень вьется,
И вспомнишь ты земной его конец,
И грудь твоя невольно содрогнется!

Но он, даруя цель земному бытию,
По верному пути стопы твои направит, —
Благословит на жизнь, а не на смерть свою,
И только жизнь в завет тебе оставит.

1832

ЛИПА

Из детских всех воспоминаний
Одно во мне свежее всех;

Я в нем ищу в часы страданий
Душе младенческих утех:

Я помню липу; нераздельно
Я с нею жил; и листьев шум
Мне веял песней колыбельной,
Всей негой первых детских дум.

Как ветви сладостно шептали!

Как отвечал им лепет мой!

Мы будто вместе песнь слагали
С любовью, с радостью одной.

Давно я с липой разлучился;

Она как прежде зелена,
А яг как стар! как изменился!
Не молодит меня весна!

Увижу ль липу я родную?

Там мог бы сердце я согреть
И песнь младенчески простую
С тобой, мой добрый друг, запеть.
Ты стар, но листья молодеют.

А люди, люди! чтб мне в них?

Чем старей — больше всё черствеют
И чувств стыдятся молодых.

1832

Ты знаешь их, кого я так любил,
С кем черную годину я делил?

Ты знаешь их? — Как я, ты жал им руку
И передал мне дружний разговор,
Душе моей знакомый с давних пор.

И я опять внимал родному звуку,
Казалось, был на родине моей,
Опять в кругу соузников-друзей.

Так путники идут на богомолье
Сквозь огненно-песчаный океан,
И пальмы тень, студеных вод приволье
Манят их в даль... Лишь сладостный
обман

Чарует их; но их бодреют силы,
II далее проходит караван,
Забыв про зной пылающей могилы.

1836

Куда несетесь вы, крылатые станицы?

В страну ль, где на горах шумит
лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?

И мы — на юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьет,
И нас, и нас далекий путь влечет!

Но солнце там души не отогреет
И свежий мирт чела не обовьет...
Пора отдать себя и смерти и забвенью!
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть
красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?
И что не мерзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно подарят последним новосельем,
Но кровью жаркою обрызганный чакал
Гостей бездомных прах разбросит

по ущельям.
1837—1838

БРАК ГРУЗИИ

С РУССКИМ ЦАРСТВОМ

Дева черноглазая! Дева чернобровая!
Грузия — дочь и зари и огня!

Страсть и нега томная, прелесть вечно новая
Дышит в тебе, сожигая меня!

Не томит тебя кручина
Прежних пасмурных годов!
Много было женихов —
Ты избрала исполина.

Вот он идет... По могучим плечам
Пышно бегут светлорусые волны;
Взор подобен небесным звездам —
Весь он и жизни и крепости полный!

Гордо идет, без щита и меча...

Только с левого плеча,
Зыблясь, падает порфира;
Светл он, как снег, грудь, что степь, широка,
А железная рука
Твердо правит осью мира!

Вышла невеста навстречу; любовь
Зноем полудня зажгла ее кровь,
И, откинув покрывало
От стыдливого чела,
Вдаль всё глядела, всем звукам внимала,
Там, под Казбеком, в ущелье Дарьяла,
Жениха она ждала!

В сладостном Ббсфоре с ним повстречалась
И перстнями поменялась;

В пене Терека к нему
Бросилась бурно в объятья, припала
Нежно на грудь жениху своему,
Приняла душу, и вся просияла,
Прошлых веков не тревожась печалью,
Вечно к России любовью горя,
Слитая с нею, как с бранною сталью,
Пурпур-заря!

1838

К ***

Как носятся тучи за ветром осенним,
Я мыслью ношусь за тобою;

А встречусь — забьется в груди ретивое.
Как лист запоздалый на ветке.

Хотел бы, как пебо в глубь синего моря.
Смотреть и смотреть тебе в очи,
Приветливой речп, как песни родимой,
В изгнанья хотел бы послушать!
Но света в пространстве падучей звездою
Мелькнешь, ненаглядная, мимо, —

И снова не видно, и снова тоскую,
Усталой душой сиротея...

1838—1839

Приложение.

МОЛИТВА

РУССКОГО КРЕСТЬЯНИНА

<ПВРБВОД>

Бог людей свободных, боже сильный! Я
долго в своих молитвах взывал к царю, твоему
представителю на земле... Царь не услышал
моей мольбы... ведь так шумно вокруг его
престола!

Если правду говорят священники, что и
раб — творение твое, то не осуждай его, не вы-
слушав, как то делают бояре и прислужники
боярские.

Я орошал землю пбтом своим, по ничто,
производимое*землей, пе принадлежит рабу.
А между тем наши господа считают нас по ду-
шам; они должны были бы считать только наши
руки.

Моя суженая была красива, — они от-
правили ее в Москву к нашему молодому ба-
рину. Тогда я сказал себе: есть бог для птицы,
есть бог для растений, но нет бога для раба!

Прости меня, о боже, в милосердии твоем!
Я хотел молиться тебе, и вот — я возроптал
на тебя!

До 1820 года
НИКОЛАИ ТУРГЕНЕВ



Приди, о Истина, и поселись меж нами,
Приди, искорени вгнездившийся порок,
Соделай, чтоб враги нам сделались друзьями
И чтоб невинного не гнал уж боле рок.
Соделай, чтобы ложь, вражда и суеверство
Попрйны были в прах, истреблены навек
И чтоб начало зол, несродно смертным зверство,
Чтоб Фанатизм погиб — и счастлив человек!

1807

Когда, набравши дров, камин свой затопляю
И синий огонек мехами раздуваю, —
Тогда с унынием сажусь против него,
Забывши целый свет и друга своего,
Беседую один с моим воображеньем.

И, видя ход вещей и времени стремленье,
Несчастье всех людей, ничтожность жизни их,
Которая кратка, как самый скорый миг, —
Теряюсь в мыслях весь, себя сам забываю;

Но вдруг смущенный взор в камин я обращаю
И вижу — угольки потухли уже там.

Вот участь всех людей, награда суетам:
Жар в угле пропадет — и уголь потухает;
Так, после славы всей, и смертный умирает!
1807

Закон Природы — есть святейший,
Который все должны хранить,
А разум истинный, чистейший
Щитом Закона должен быть.

1807

КАМИН

Во время скучное печали и несчастья,
Когда всё пасмурно и на дворе ненастье;
Когда мой чижичек повесив нос сидит,
И всё вокруг меня, всё сентябрем глядит;

(РОДИНЕ)

Мы кровию своей купить
Твое готовы благодейство;
Погибель за тебя — блаженство,
И смерть — бессмертие для нас.

Когда вздохнем в последний раз,
Сей вздох тебе же посвятится.

1811

* Многоточия в подлиннике. — Ред.
НИКОЛАИ

БОБРИЩЕВ - ПУШКИН

довольство И СПОКОЙСТВИЕ

Довольство и покой! чувствительных отрада!
Чтб сладостней твоей любезной тишины?

Обитель скромная смиренному — награда!

В весельи, в радости текут там мирны дни.
В ней всё, чем может быть счастлив уединенный,
Нет злата у него, огромных нет палат;

Но щедрою рукой Природы награжденный,
Дарами он ее и в хижине богат.

Весной живится всё — ручьи здесь протекают;
Какие всюду взор прельщают красоты!

Там тучные стада с нагорной высоты
Веселые бегут, беспечные играют;
За ними пастыри с подругами идут,
И главы звонкие свирелей их несутся.
Тут в роще соловьи Природе гимн поют,
И в глубине лесов их трели отдаются.

Там шумный водопад, с свирепой быстротой
Свергаясь, яростный, с утесистой вершины,
Ревет—и, падая, окрестные долины,
Рассыпавшись, кропит жемчужною росой. —
А с летом новые веселья прилетают;

Тут поспевает хлеб; он зрит тогда в полях,
Как волны нив златых несутся — исчезают,
И новы их ряды являются в глазах.

Иль в знойные часы, полуденной порою,
Под свод развесистых древес уединясь,
Вкушает там покой под тению густою,
Ни грозных бурь страстей, ни бедствий
не страшась.

Когда же мрачная зима уже настанет,
Пустые нивы снег пушистый завалит,
Замолкнет в роще хор, хлад с бурями нагрянет
И воды быстрые в оковы заключит:
Тогда он в хижине убогой, но покойной,
От страшных непогод убежище найдет,
И в радости, с семьей своей всегда довольной,
Средь дружбы и любви дни мирно проведет.

Блажен, кто, мирное любя уединенье,
Проводит жизнь свою вдали от суеты,
Смиряет пагубных страстей своих волненье,
Кому не вечно льстят обманчивы мечты;

Отрадно жизнь течет, как ток в лугу покойный.
Он, с чистой совестью самим собой довольный,
Не ищет почестей и знатности пустой,
Но бедствие делит с несчастным, с сиротой.
И солнце утром он с веселием встречает.

Ему лучи его вновь радости дарят;

Вечерняя заря ему изображает

Счастливых дней его счастливейший закат.

1816

СЧАСТИЕ

УЕДИНЕННОЙ ЖИЗНИ

Под тению древес густою,
Где мирный радостям приют,
С любезной сердца простотою
Спокойно дни мои текут.

О пышности я не мечтаю;

Доволен всем, самим собой:
Своим блаженством почитаю
Не шум веселья, но покой.

Владею нивой небольшою;

Мой садик вкусный плод дает;

И небо свётло надо мною;

Земля у ног моих цветет.

Когда ж и грозное ненастье
На мой нагрянет тихий дом,
Оно пройдет — и снова счастье
Явится с солнечным лучом.

Но в свете суеты толпами.
Добыча смертные там бед:
Здесь, не прельщался мечтами,
Беспечный счастливо живет.

Смотри! и сей поток стремился,
Свирепый, быстро вдалеке;

В мою долину прикатился —
И тихо вьется на песке.

1816

УТРО В ДЕРЕВНЕ

Редеет мрак ночной: воспрянули долины;
В безмолвной красоте обширные равнины
Рассвет осеребрил, природы юный друг,
И тихо пролилось веселие вокруг.

В яснеющих полях вот жаворонок милый,
Румяныя зари предвестник торопливый,
С бразды вспорхнул, взвился, запел —
и громкий хор
Пернатых пробудил угрюмый спящий бор.
На ветвях соловей, беспечно сладкогласный,
Внимает для него сей песни безопасной:
Певец любви, он сам вечернею порой
Прелестней разольет по роще голос свой.
Светил блестящий царь, миров благотворитель,
Часами окружен, вселенны горний житель,
Коней изворотил багряною рукой
От светлого Овна в путь лета золотой.

Восток воспламенел — ив утреннем дыханье
Восходит жертвою с полей благоуханье.
Еще огонь лучей нависших облаков —
Еще не растворил багровый длинный кров,
Но показал чело — и цепь их протяженну
Проникнул, возблистал и озарил вселенну.
Трепещет света луч, румянит скаты гор:
Там скачущи стада очаровали взор.
Не нарушая сна тех замков отдаленных,
Где роскошь нежится в громадах позлащенных,
Он светит хижине — молящие глаза
Уже оратай там вперил на небеса;

Здесь в своды зелени прокравшись,

отраженный
Играет на кустах в сени уединенной;

Здесь осветил в скале гремящий водопад —
И брызгами валы, как яхонты, горят.
Туман рассыпался над рдяною горою,
И твердью небеса вдали слились с землею.
В блистательной красе прозрачная река
Медлительно течет, чуть плещет в берега;
Сверкает из-за гор — и, новыми красами
Гордясь, любуется окрестными лугами.
Дрожащие лучи бесчисленных огней,
Как злато, движутся по зеркалу зыбей —

Великолепная, приближась полосою,'
Катйтся — и легла серебряной дугою
До мест, где ближний бор, удвоившись в струях,
Нахмуренным челом склонился на водах
И вдруг остановил сей вид уединенный,
Вид сельской красоты природы обновленной,
Где радость царствует, как в светлых небесах.
Я чувствовал ее, я видел, как в полях
Из общей тишины разлился шум всеместный,
Я видел этот брак высокий и прелестный,
Где сочетались вдруг и благо и краса..
Его — творца миров — гласите, небеса.

1817

БЕССМЕРТИЕ

Предмет великих душ, надежда их и сила,
Бессмертие! внуши из праха голос мой!
Где тайная судьба твой трон соорудила?
Куда меня влечешь, и — властию какой?
Не ведая тебя, отсутственным пленяюсь;
Конец желаний всех, — ты всюду

. предо мной.
В семейном ли кругу с друзьями утешаюсь, 
Оставя ли труды, вкушаю я покой, —
Повсюду новая мечта мечту сменяет,
Безвестность некая везде мой дух смущает,
И в скуке следую незримым я стопам!
Вотще шум радостных роскошных упоений:
Желанья тайного не усыпить пирам!

Пусть рой веселых наслаждений —
И Смех, и Игры, и Любовь —
Летят под мой богатый кров;
Пусть яства ставятся драгие
Мне изобилия рукой,
И ходят чаши круговые,
Всё дышит радостью одной;
Но удовольствия промчатся,
Очарование пройдет,
Желанья снова возродятся, —
И рой веселия вспорхнет.

И я, не знав о чем, томлюсь и унываю,
И снова радостей ищу;

И снова обретя, страдаю,
О- недоведомом грущу.
Стремлюсь за славою героев —
Она томленье утолит;

Лечу на поле грозных боев,
Лечу — и бранный гул гремит;

Перуны раздалися;

В огне пернатый шлем и щит;
И рати понеслися!
И конь под всадником вспылал;
Стеклась толпа с толпою,
Мой меч во длани засверкал, —
И слава надо мною1

Но что ж? глас в сердце вопиет:
Остановись, сын праха!

Отрады полной не дает
Война ценою страха!..

Здесь честолюбие с венчанною главой;

В деснице скипетр повелитель;

Беру его, гордясь, могущею рукой —
И я вселенный властитель...

Но где же счастие, слепой фортуны сын?
Власть —семя наших зол, хотя и неприметно;
И света целого гремящий властелин,
В порфире —тот же бедный смертный!..

Ни там, где лавр цветет, ни в шумных
торжествах

Блаженства прочного нигде не достигаю;
Ищу спокойствия — а скорби обретаю. •
Так несвершаемых желаний на крилах'
Влекомая красой надежд без исполненья,
К блаженству вечному душа моя парит;

И здесь ничто не утолит
Томящей жажды сей таинственна стремленья!..

Бог, смертного душой высокой одарив,
Сей искрой божества, сей искрою чудесной,
На миг ли жизнь мне дал с печалью
бесконечной? —

Нет, персть прейдет во тлен, но дух вовеки жив!
Нет, не исчезну я, как былие от зноя;

Господь, создав меня, «бессмертен будь» изрек;
Так — вечность наша цель, цель горнего покоя,
К которой каждый час стремится человек!

Туда летит мое желанье,
Туда, в сей дивный мир, где радость —
вечный цвет,
Где сердцу слабому страданий больше нет,
Где сирому — покров, убогим — достоянье,
Где доброму — венец, пороку — наказанье!
Так!—смертный плотию, бессмертен

духом ты!
Жизнь наша луч один сладчайшего рассвета.
Отринь же тщетные сует мирских мечты!
Сын мрака! сделайся достойным вечна света,

Достойным той руки, которая тебя
Из праха извела, исполнив духа силой,
Которая тебе поведала себя

И в жизни счастливой и в жизни сей унылой
В могуществе, красе, величья чудных дел!
С верховным счастием она беды связала.
Страданий поприщу назначила предел,
И в разуме твоем твой путь предначертала!
Отвергни суетность, владыкой будь страстей!
Пред тайной вечностью чтб замыслы людей —
Сие мгновенное кичение во прахе!

И чтб вселенная пред тем, кто зрит с небес,
О ком вещает сонм бесчисленных чудес,
О ком сей звездный круг поведает

во страхе?
Остановитеся, мечтания рабы!

Куда стремитесь вы в несчастном заблужденья,

Ума и чувствий в упоенья,
Враги своей высокий судьбы? —
Один, презрев грозу пучины разъяренной,
Плывет через моря за золотым песком;
Другой, в шуму торжеств, богатством
ослепленный,
Забыл и божество в тщеславии своем;

Иной искать честей летит на бой кровавый,
А тот колеблет трон и рушит мир граждан!..
Безумцы гордые! чтб громы вашей славы? —
Без добродетели никто не оправдан!

Слепцы! веселие, как молнья, исчезает;
Блеснет минутное, увянет цвет красы;
За всеми грозна смерть невидимо летает,
И всё здесь дббыча губительной косы.

Престола сильный обладатель.
Долины мирный гражданин,
Судья, неправоты каратель,
И воин, грозный брани сын,
Богач с надменною душою,
Убогий с нищенской клюкою —
Все смерти дань в себе несут.
Величье, нищета, гремящее названье.
Бессилие и власть, невежество и знанье
За гробовой доской один конец найдут.
И вечный судия, таинственный свидетель
Всех помыслов людей, не зрит на блеск пустой:
И в храм бессмертия под кров приемлет свой
Тебя единую, святая Добродетель!

1817
ПАВЕЛ

БОБРИЩЕВ - ПУШКИН

волк И ДВЕ лисицы

ЛИСИЦА-СЕКРЕТАРЬ

Две хитрые лисы у мужика

Вдвоем стянули петуха;

Но что ж? тут нечему дивиться,
Ведь надо чем-нибудь лисицам поживиться;

Да вот беда,

Как дело-то дошло до дележа;

А уж когда делйт, не только у лисиц,

И у людей бывают споры,

И брань, и ненависть, и драка, и раздоры.
Ну так и каждая из этих двух лисиц,
Кусочек пожирней, побольше взять хотела,
И, словом, каждая про свой желудок пела.

Повздорили они о петухе,
Но проку кумушки не сделали себе;

А дело чтоб привесть к концу, пошли к судье.
Волк был тогда судьей,

Который наблюдал прибыток больше свой.
И только что пришли, перед судьею стали,
Он тотчас закричал, чтоб петуха подали.

Лишь взял и тотчас съел;

А кумушкам в ответ итти назад велел.

1817

СЛЕПОЙ И ЗЕРКАЛО

Услышавши слепой,
Что можно в зеркале увидеть образ свой,
Обрадовался он тому,
И зеркало купить тотчас послал слугу.

Вот зеркало купили;

Слепой наш смотрится в него;

Но всё попрежнему не видит ничего.

— Так, видно, сущий вздор об нем мне
говорили, —
Вскричал брюзгливец наш слепой.

И рассердись, вдруг толк его ногой.
Подобные слепцы в делах людских бывают.

1817

Лев приказание однажды дал лисице.
Законы толковать великой мастерице,
Скорее написать о том,
Чтоб длиннохвостые из царства вышли вон.

Лисица принялася,
И ну писать!

И титул, и число исправно написала;

А там и стала.

Верть так и сяк хвостом, не знает, чтб начать
В законах-то она хоть толк довольно знала
Да с ней случилася беда:

Когда бы не было у ней самой хвоста,
Тогда б другое дело.

Однакож хитростью она кой-как успела —
И снова за письмо, на цыпочках присела, —
И тут уж ну валять...

В минуту кончила, кой-что переменила;

Не хвост в наказ, рога вклеила
И подвела такой закон,
Чтобы рогатых выгнать вон.
Лев на лисицу полагался.
Уж дело предо львом,

А секретарь в чести — так дело и с концом:
Махнул, и подписался.

Лисица в стороне; а бедные козлы,
Быки, бараны и волы

Принуждены от леса отказаться
И от скотов скорее убираться.

1817

БРАГА

Крестьянин молодей,
По древнему обыкновенью дедов,
Весеннею порой
Собрался угостить своих соседов
На праздник храмовой,
И для того сварил, недели за две, браги
Две полные корчаги
И, в бочку влив, закупорил гвоздем,
С той мыслью, чтоб она путем

Ко праздничному дню осела.

Ан вышло не по нем, как на беду, всё дело,
И словно как над ним лукавый подшутил:
Во-первых, солоду в нее переложил,

А во-вторых, вина и та, что слишком много
Он в бочку чересчур налил

И что закупорил он слишком строго,
Не сделавши нигде отверстий в ней.
Но как бы ни было, не знаю, сколько дней
Пробывши взаперти, так брага забродила,
Что удали такой и пиву б впору было;

А как насперся дух и набралася сила,
Стесненная со всех сторон,
Гвоздь верхний вышибла она из бочки вон
И, клубом пеняся, в отверстье побежала!..

Увидев то, крестьянин мой:

«Постой же, — говорит, —я справлюся с тобой,
На гвоздь один надежды видно мало!»
Сказав, попрежнему закупорил гвоздем,
А сверх того еще для подкрепленья
Он бочку обтянул железным обручем.

«Теперь не вырвешься, прошу прощенья!»
Сказал он, отходя от бочки прочь.

Но дело не по нем сбылося снова.

Он и не ждал себе несчастия такого:
Перестоявши ночь,

Сильнее прежнего зашевелилась брага,
Вспузырилась, сперлась и, весь собравши дух,
Отколь взялась отвага,

Вон вышибла не гвоздь, а целый круг
И потекла по погребу ручьями!..

Крестьянин ахнул мой, всплеснул руками,
Когда пришел поутру навестить,

Увидев в погребе такое разрушенье;

А некого бранить...

На праздники без угощенья

Остался он по милости своей.

А если бы крестьянин был умней

И сколько надобно дал браге бы свободы, —
И сам бы с брагой был для праздничных
он дней,
И бочки разрывать не довелось бы ей.

Свое всегда возьмет закон природы.

1829

ШАХМАТЫ

Однажды шахматы по воле игроков
По шахматной доске,болтая вздор,слонялись,
И между прочих пустяков
Друг перед дружкой величались:

Хвастался, что он,
Вблизи царя и ферзи стоя,
Не знает ни на час себе покоя,
Трудясь для общего добра, —
И что одним
Лишь им
Вся держится игра.
Ладья кричит всем без умолку,
Что, окроме ее, ни в ком нет толку,
А конь — старинный хват —
Кричит, как будто на подряд,
Что он ни в чем, нигде препятствия не знает,
Что, говоря нередко «мат»,
По головам и ферзей и слонов шагает.

И, словом, все — и пешки, и конй,
Слоны, и ферзи, и ладьи
Без всякой совести свои	-

Друг перед дружкою заслуги выставляли
И верно б так кричали
И спорили до сей поры,
А, может быть, без дела стоя
На шахматной доске, крик подняли б

и втрое, —
Но, к счастию, с концом игры
Хозяин кончил их и хвастовство пустое,
А вместе с ними дал и добрый нам урок:
Он положил их всех в один мешок.

1830-е есды

КЛЯЧА, ДРОВА И ДРОВНИ

Крестьянин зимнею порою
Ранехонько перед зарею
Саженных дров огромный воз
В столичный город для продажи
На тощей кляче вез.

А кляча, чуть дыша, и более от клажи,
Так уморилася, хоть стать.
Чтоб кляче отдых дать,
Мужик пустил ее итти по воле,
А сам, отстав шагов десятков пять,
Не боле,
Шел полегонечку за возом вслед.
Приметя, что кнута позади больше нет, —
Клячонка в разговор пустилася с дровнями:
— Возможно ль, —говорит, —меня несчастней
быть?

Вам хорошо лежать. Попробовали б сами,
Вас, лежней эдаких, мне каково тащить!
Вишь растаращились как по снегу покойно,
И шагу не хотят без лошади ступить.
Да как же!., барыни!., им, видишь,
непристойно
Самим ходить.

Я проучила б вас, когда в моей бы воле!..
— Что ты? Рехнулась, что ли? —

Тут дровни заскрипели ей, —

Нашла завидовать! Мы с должностью твоей
Свою охотно б поменяли.

Вишь телепней каких почти сажень наклали;

Ты тащишь только их, а нас они так давят.
Вот их так подлинно завидная судьба,
И горя нет... лежат себе, как господа,
И нас с тобою в грош не ставят...

Умели б эдак мы и сами лечь!..

— Безумные, — тут им бранчиво пробренчали
Дрова, прослыша их завистливую речь, —
Вы, видно, горя не видали.

Вы знаете ль, зачем везут нас?., жечь!

24 Декабристы
НИКОЛАИ БЕСТУЖЕВ

МАРТЫШКА И БРИТВА

С умом изо всего извлечь нам пользу можно,
Когда обходимся с вещами осторожно;

А без ума — всегда

С опасными вещьми беда.

Мартышка бритву утащила,

И, глядя на людей, намылилась она
И мыло бритвою скоблила;

Но вот беда: она тому не учена;

Что лапу занесет, то сдернет лбскут кожи,
Что бритвой повернет, то брызнет кровь
из рожи,
То уха хвачено, то губы клок висит.

— Пусть так, — Мартышка говорит: —
Да пусть же видит всяк, что бриться я хотела,
И что на свет большой не в щелочку глядела.

Недолго меж людей

К Мартышке сей

Приискивать примера:

Иной таращится и бриться и писать.
Чтоб после о себе сказать:

«Ведь я уж бреюся, — уж я читал Вольтера».
1819

К УЛЕТЕВШЕМУ ГЕНИЮ

Ты улетел, мой гений благодатный,
Умчав мою надежду за собой,
Мечты, что были столько мне приятны,
Уже не посетят воздушною толпой
Питомца их небесных вдохновений;
Увы! ты рано улетел, мой гений,
Умчав мою надежду за собой.

Как было сладостно мне предаваться,
Поэзия, внушениям твоим,
В незримой области твоей теряться
Воображением, вождем моим,
На сем пути земного пилигримства
Мне было сладостно гостеприимство,
Поэзия, пред алтарем твоим!

Но путь еще протек до половины,
А вы так неожиданно ушли.
Мечты! по манию лихой судьбины,
С собой мое блаженство унесли;
С кем мне теперь делить остаток жизни
В туманной области земной отчизны?
А вы так неожиданно ушли.

Теперь одна существенность земная
Явилась мне в презренной наготе,
И ум, хабе повсюду обретая,
К бесплодной прилепился суете,
Неся ей в дар усилья благородны;
Уж он простыл, жар к вымыслам
природный,
Существенность явилась в наготе.

Один лишь мрак в душе моей остался.
Где прежде луч поэзии светил,
Забот тяжелый груз в удел достался
Тому, кто некогда мечтой парил
В эфирных областях воображенья,
Где нет душе от бедствий облегченья,
Где прежде луч поэзии светил.

Почто ж ты так безвременно умчался,
Мой гений-гость, сопутник лучших дней,
Почто же ты со мною не остался
И до конца мгновенной жизни сей?

Тогда б я, странник в мире одинокой,
Не дал торжествовать судьбе жестокой;
Но ты уж улетел, гость лучших дней.

1825
СЕРГЕИ

МУРАВ ЬЕВ-АПО СТОЛ

Не раззега! знг сеНе 1егге,
Тоиригв гёуеиг е1 8о1На1ге,
8апз дие регаоппе ш’ай соппи.
Се п’ез1 ди’аи Ьои1 Не та сагпёге,
8ие раг ип дгап<1 (гак Не 1штёге
п уегга се ди’оп а регНи.

1823

(ПЕРЕВОД)

Задумчив, одинокий,
Я по земле пройду, не знаемый никем.

Лишь пред концом моим,
Внезапно озаренный,
Познает мир, кого лишился он.
ДМИТРИИ ЗАВАЛИШИН

Я в первый раз взял в руки лиру;
Славянско племя, пробудись,
Воспрянь от сна и ободрись,
Яви себя великим миру.

Теки, как бурны текут реки,
Когда вон выдут из брегов;

Освободясь само навеки,
Освобождай и всех рабов.

Свободны предки наши были,
Свободными во гроб сошли,
Но вольности не уступили;
Рабы лишь к нам царей ввели.

Ах, скоро ль кончится терпенье
И долго ль будем в рабстве жить;
Свободы нашей похищенье,
Ах, долго ль будем мы сносить?!..
1824—1826

Я песни страшные слагаю,
Моих песнёй не петь рабам;
Дворяне — вас так называю
И гибель возвещаю вам.

Как смеете вы тем гордиться,
Рабов имеете что вы;

Тем боле дблжно вам стыдиться:
Рабов имея — в рабстве вы.
И вам ли думать о свободе,
Коль угнетаете других!

Коль ненавидят вас в народе
Рабы ж — от рук падете их.
Итак, старайтеся желанье
Свободы буйной укротить,
Старайтесь грозное восстанье
Дотоль народа отвратить,
Доколе участь улучшенну
Доставите своим рабам,
Дабы в сию борьбу священну
Быть можно безопасным вам.

1824—1825
ГАВРИИЛ БАТЕНЬКОВ



ОДИЧАЛЫЙ

Я прежде говорил: «прости!»
В надежде радостных свиданий,
Мечты вилися на пути,
И с ними ряд воздушных зданий.
Там друг приветливый манил,
Туда звала семья родная,
Из полной чаши радость пил,
Надежды светлые питая.

Теперь «прости» всему навек!
Зачем живу без наслаждений?

Ужель еще я человек?

Нет!., да!.. — для чувства лишь мучений!
Во мне ли оттиск божества?

Я ль создан мира господином?
Создатель — благ. Ужель их два?
Могу ль его назваться сыном?..

Шмели покоятся в дупле,
Червяк в пыли по воле гнется —
И им не тесно на земле:

Им солнце светит, воздух льется,
Им — всё! А мне едва во сне
Живая кажется природа...

Ищу в бесчувственной стене
Отзыв подобного мне рода.

II

Вон там туман густой вдали,
И буря тучами играет;

Вода одна, и нет земли;

Жизнь томно факел погашает.

Вон там на воздухе висит,

Как страшный остов, камень голый,
И —дик и пуст — шумит, трещит
Вокруг трущобой лес сосновый.

Там серый свет,
Пространства нет —
И время медленно ступает...
Борьбы стихий везде там след...
Пустыня в сйротстве рыдает...

И там уму

В тюрьме тюрьму
Еще придумалось устроить...

Легко ему

Во мраке — тьму,
В теснине — тесноту удвоить I
Там пушек ряд,
Там их снаряд;

При каждом входе часовые.
Кругом крутят,
Кругом шумят

Морские волны лишь седые.

Куда пойти?

Кому прийти
Сюда, без ведома смотрящих?

И как найти
К родным пути,
Где даже нет и проходящих?

Всё это там, друзья, для вас —
И редко вам па мысль приходит...
Всё это здесь, друзья, для нас:
Здесь взор потухший лишь находит
Пространство в нескольких шагах,
С железом ржавым на дверях,
Соломы сгнившей пук обшитый,
И на увлаженных степах
Следы страданий позабытых.

Живой в гробу,
Кляну судьбу
И день несчастного рожденья!

Страстей борьбу
И жизнь рабу
Зачем вдохнули из презренья?
ш

Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
И дышат ли зефиры в поле?
По-старому ль цветет весна?
Ужель и люди веселятся?
Ужель не их — их не страшит?
Друг другу смеет поверяться,
И думает, и говорит?..

Не верю. Всё переменилось:
Земля вращается, стеня,
И солнце красное сокрылось...
Но, может быть, лишь для меня!

IV

Вон там, весной,
Земли пустой
Кусок вода струей отмыла.
Там глушь: полынь и мох густой —
И будет там моя могила!

.Ни чьей слезой
Прах бедный мой
В гробу гнилом не оросится,
И на покой
Чужой рукой
Ресниц чета соединится.

Не урна скажет, где лежит
Души бессмертной бренна рама;
Не пышный памятник стоит,
Не холм цветистый — влажна яма.
Кто любит, не придет туда;
Родной и друг искать не будет
Ко мне заросшего следа;
Его могильщик позабудет.

Здесь имя — в гробовую тьму...
Добра о нем уже не скажут —
И с удовольствием к нему
Враги одно лишь зло привяжут.
Погибли чувства и дела,
Всё доброе мое забыто,
И не осмелится хвала
Мне приписать его открыто.

Довольно раз
К цепям у нас
Себе позволить отвращенье,
Сказать... поднять чело на час —
И расклокочется гоненье...

Кукушка стонет, змей шипит,
Сова качается на ели,
И кожей нетопырь шумит —

Вот песнь кругом сырой постели.
Песок несется, ил трясется,
Выходит пар из мокроты,
И ржавый мох в болото ткется —
Вот мне приветные цветы!
Придет холодный финн порой —
И, в сердце страх один имея,
Смутится самой тишиной,
И скажет: «Здесь приют злодея —
Уйдем скорей, уж скоро ночь!
Он чудится и в гробе смутой...»
С колбм в руках, в боязни лютой,
Крестясь, пойдет оттоле прочь.

О люди, знаете ль вы сами,
Кто вас любил, кто презирал,
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
Пора придет: нелживый свет
Блеснет — всем будет обличенье...
Нет! не напрасно дан завет,
Дано святое наставленье.
Что бог — любовь; и вам любить
Единый к благу путь указан...
И тот, кто вас учил так жить,
Сам был гоним, сам был наказан...
Но чем тб сердце будет здесь.
Которое любить умело,
И с юных лет уже презрело
Своекорыстие и спесь?

Чтб будет око прозорливо,
Которое земли покров
Так обнимало горделиво
И беги мерило миров?

Чтб будет череп головной,
Разнообразных дум обитель?..
Земля смешается с землей,
Ист лит всё время-истребитель!
Но скоро ли? Как для меня
Желателен конец дыханья! '
Тлен благотворного огня
Сулит покой, конец страданья!
Но, други, в этот самый час,
Как кончу я мой путь печальный,
Быть может, трепет погребальный
Раздастся в сердце и у вас, —
Иль меж душйми нет сношений,
Иль чувства чувство не поймет?
Ненужный вам для наслаждений,
Равно — живет иль не живет?

Ужель себя
Одних любя,
Во мне лишь средство веселиться
Искали вы, и не скорбя
ГАВРИИЛ ВАТЕНЬКОВ

Могли навек со мной проститься?
И крови глас
Ужели вас

Ко мне порой не призывает?
И дружбы жар в прости погас —
И стону хохот отвечает?..

Пусть так. Забытый и гонимый,
Я сохраню в груди своей
Любви запас неистощимый,
Для жизни новой, после сей!
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья:
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья!
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада:
Покой — в забвеньи гробовом.
Во уповании — награда.

Здесь всё, как сон, пройдет. Пождем —
Призывный голос навевает —
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится — и тает...

1827

<О Т Р Ы В К И>

Вот камень твердый и холодный,
И признака в нем жизни нет!
Вот грубиян язык народный —
Иным посмешища предмет.
Резец Венеру в камне сыщет;
Певец, как соловей, засвищет...
Холодный, грубый — где они?
Се! огненный язык слетает,
Его всяк в меру понимает;
Им боги говорят одни.

1849

II

Каким огромным великаном
Я зрю тебя, Россия-мать!
Полмира облегла ты станом,
И не перестает сиять
В твоих уделах дня светило,
И море синее повило
Фатой волнистою тебя.
Ты опоясалась хребтами,
И снегов вечных сединами
Покрыла, древняя, себя.

Венец из северных сияний
Почиет на челе твоем;
Как очи, полные познаний,
Так сопки блещут их огнем.
Как жил для боя напряженье —
Великих рек в тебе теченье;
В громах лишь слышен голос твой.
Кристаллов соли напиталась,
Металлов квасом напаялась —
Полкругом видима луной.

Под гребнем зубчатым норвежским
Висит финляндская коса...

«Я русский: гордо бьется грудь
При имени России»,

1850

III

Сибирь, на рамо опираясь,
Приосеняет благодать.

Порфирой полной простираясь,
Кладет величия печать.

Ее воскраия — граниты.
Ее нарамник — мех открытый.
1850
НИКОЛАИ ЧИЖОВ



КУЧА

Ночь ненастна, темна!
В черных тучах луна!
Шумно бьются валы
О крутые скалы.
Торопися, мой коны
Близок в юртах огонь!

Кто полночной порой
Бродит там, над рекой,
В непогоду один?..

Круто темя стремнин,
Скользок путь по горам;
Что же ищет он там?

Он глядит с берегов
На плесканье валов;
Ворон вьется над ним...
Он стоит недвижим...
Торопися, мой конь!
Близок в юртах огонь!

Здесь пустая страна,
И дика, и страшна,
Здесь собранье духбв;
С вечно-снежных гольцов
Их слетается рой
В час полночи глухой.

Они бродят в хребтах,
По лесам, на лугах,
По речным берегам,
По заглохшим жильям;
Но им более мил
Прах забытых могил.

Но во мгле на брегу
Распознать я могу,
Будто в солнечный день,

Нучи скорбную тепь.
Хищный вран на горах
Расклевал его прах.

Я бывал с ним знаком,
Посещал он мой дом;
Он пивал мой кумыс,
Мы друзьями звались;
Но веселой порой
Он бывал нам чужой.

Равнодушен и тих
Он смотрел на исых.
Пляски стройные дев,
Их веселый напев,
Их роскошный убор
Не влекли его взор.

Вечно дик и суров,
Полюбил он лесов
Беспробудную тень;

Там, бродя ночь и день
Средь безжизненных скал
Он вольнее дышал.

Говорили, что он
Ведал тайный закон
Призыванья духбв.
Что будил мертвецов.
Что гроба вопрошал,
Что шаманство он знал.

Но правдив ли рассказ?
Не видал я ни раз,
Чтоб в дюгюръ он бивал,
Чтоб власы распускал,
Чтоб безумствовал он,
Чародейством смущен.

Нуча был не таков!
Презирал он духбв!
Он бесстрашно бродил
Вкруг шаманских могил,
Где властительный прах
Схоронен на древах.

Раз, осенней порой,
Дружен с жизнью простой,
Шел он вслед тунгусам
По пустынным хребтам.
Путь змеей им лежал
Меж разлогов и скал.

Вот стоит на пути,
Гда им дблжно пройти,
Вековая сосна;

Почиталась она
Ото всех тунгусбв
Пребываньем духов.

Все с оленей сошли
И дары принесли
Властелинам стремнин;
Только Нуча один.
Покачав головой,
Не дал жертвы лесной.

Путь их дале лежал.

Тихо день погасал;
Поднял месяц рога.
Вот вверху кабарга
На висящих скалах
Притаилась в кустах.

Нуча страха не знал,
Был легок и удал.

Он, как горный орел,
К кабарге полетел:
Прочь она — он за ней,
Всё быстрей и быстрей.

Вот пропали из глаз!
Знать, пробил его час...
Только с горных стремнин
Пес к ночлегу один
Без стрелка прибежал —
Он назад не бывал.

Как хозяин исчез,
Не сказал про то пес.
Только выл он порой
Над стремниной крутой,
Где на каменном дне
Бьет поток в глубине.

С того времени тень,
Когда скроется день,
Бродит в мраке ночей
До рассветных лучей.
Страшно мщенье духбв!
Жребий казни суров!

ПРИМЕЧАНИЯ

Нуча. Этим именем называют якуты русских.
Содержание сказок своих они заимствуют по большей
части из частной жизни. Хорошие рассказчики говорят
и поют попеременно.

Исых или ысых. Так называется празднество якутов,
бывающее летом, в то время, когда поспевает кумыс.Со-
бравшись на лугу, они раскладывают огонь, делают воз-
лияние духам, поют и пляшут. Иногда тут же бывают
конские скачки, беганье, борьба и проч.

Дюгюръ. Бубен, в который бьют шаманы, призы-
вая духов.

Где властительный прах

Схоронен на древах.

Якуты имели обычай хоронить покойников на де-
ревьях. Гроб ставили или между ветвями, или. срубая
дерева, утверждали его как бы на столбах. Сим правом
долее всех пользовались шаманы. Еще и теперь можно
видеть остатки подобных могил, в стороне от дорог и
жилых мест.

Вот стоит на пути, и проч.

Якуты оказывают ко многим местам некоторый род
суеверного благоговения. Наиболее оно относится к уста-

ревшим деревьям, почита

: духов.

На них вешают вязи конских волосов, звериные шкуры
и другие вещи, чтобы сим снискать благосклонность
духов, могущих вредить им на пути или в промысле.
1827—1829

СИВИРСКИЕ ЦВЕТЫ

В глуши лесов уединенной
Устрою домик я и сад,—
И будет мой приют смиренный
Милей мне каменных палат!

Не стану из краев далеких
Сбирать растенья в садик мой,
С полей отчизны, с гор высоких
Сберу цветы страны родной. '
С долин Даурии гористой
Возьму роскошный анемон,*
Статис блестящий и душистый
И снежной белизны пион.

Сберу фиялки полевые,
Эмблему скромной красоты,
И колокольчики простые,
И гордой лилии цветы.

Переселятся в садик мой
Спирей и астра голубая,
Дарцис с завистливой красой.

Возьму душистых роз махровых
С Саянских каменистых гор
И сараны цветов багровых —
Камчатки сумрачный убор.

Пускай приют мой небогатый,
В замену счастия даров,
Рукою Флора тароватой
Украсит роскошью цветов!

ИЯ

ЖУРАВЛИ

Чуть-чуть видны на высоте воздушной,
Заслыша осени приход,

Несетесь с криком вы станицей дружной
Назад в полуденный отлет —

Туда, где светлого Амура воды
Ласкают зелень берегов,
Не ведая осенней непогоды.
Ни хлада зимнего оков.

Свободны вы, как ветр непостоянный,
Как лоно зыбкое морей,

Как мысль, летящая к стране желанной,—
Вы чужды- участи моей.

Земного раб, окованный страстями,
Подъяв слезящие глаза,

Напрасно я хочу вспорхнуть крылами
И унестись под небеса.

1Ш

* Все цветы, здесь упоминаемые, взяты из сибир-
ской флоры. Си. географию Милые-Бюна.

ВОЗДУШНАЯ ДЕВА

Зачем, зачем от дольных мест,
Коварный житель светлых звезд,
Меня увлек ты в край иной?
Ты мне предстал в красе земной,
Твой взгляд зажег в моей крови
Палящий, бурный огнь любви.
Могучий дух! Такую страсть
Могла вдохнуть твоя лишь власть.

Была ль любима я, как знать?
Но он хотел с собою взять
Меня в страну воздушных сил —
Ему наш мир печален был.
И быстро в высь умчались мы
В полночный час под кровом тьмы.
Отец и мать и край родной —
Всё, всё забыто было мной.

Уж был далек земли предел,
Мой дух молчал и в высь глядел...
Но вскоре темной ночи мгла
Вкруг нас багрбветь начала.

Блеснула молния... в огне
На крыльях туч по вышине
Несется буря, гром гремит...
А дух со мной всё в высь летит!

Мне ужас чувства оковал,
По жилам хлад змеей бежал,
Когда могучий дух стрелой
Сквозь область туч летел со мной.
И чудно: был ли это сон?
Чем выше возносился он,
Тем легче, тоней, реже был,
И вскоре след его простыл.

С тех пор, забыта и одна,
На волю ветров отдана,
В мятежном споре непогод
Несусь назад, несусь вперед.
Обширен мой воздушный дом,
А я одна скитаюсь в нем,
Одна везде, одна всегда,
Чужда небес, земли чужда.

Сюда, в мой облачный предел,
Порой заносится орел
И, на крылах повиснув, ждет.
Пока добычу взор найдет...
О, если б хищного орла
Слезами тронуть я могла,
Давно бы гость воздушный мой
Меня унес к земле с собой!
Надежда, ты мелькаешь мне
И здесь, в пустынной вышине!
Когда верхи гольцов вдали,
Чело подъемля от земли,
Пронзают тучи, — как горит
Во мне душа, — как мысль летит
К земле, к земле!.. Но ветр пахнёт —
И тучи вдаль от гор несет.

Иль в тихий утра час весной,
Поднявшись сребряной грядой.
Толпятся в тверди облака...
И мнится страннице, близка
Страна сияющих светил,
Где друг коварный позабыл.
Среди веселья и пиров,
Мою тоску, мою любовь.

Порой несутся облака
Над родиной, — издалека
Я узнаю и темный бор,
И мрачные вершины гор,
И юрты на брегу ручья,
Где обо мне грустит семья.
Я слышу лай домашних псов
И стук секир в тиши дубров.

Однажды с облаков моих
Мне виден шумный был исых,*
И пляски дев, и бег коней.
Борьба и пир вокруг огней.
Созвала там подруг весна —
А я одна, всегда одна.

Беспечные, они поют,
Меня же ветры вдаль несут.

* Весенний правдннк якутов.

Но в час, когда темнеет день
И с гор в долину ляжет тень,
И ветр затихнет, — голос мой
Им слышен в тишине ночной,
Как ропот отдаленных вод,
Как вздох пустыни, как полет
Полночной птицы, иль духов
Стенанье в глубине лесов.
1826—1839

РУССКАЯ ПЕСНЯ

У подгорья студены ключи шумят,
Льются, бьются и на миг не замолчат.

Такова у красной девицы печаль.

Друга милого покинуть сердцу жаль.

Злые люди отравили счастья дни,
О любви моей доведались они.

Разлучили с милым другом, развели,
Но забыть его заставить не могли.

В лютом горе утешенье мне одно —
Сесть, задумавшись, под красное окно.

Может, милый друг по улице пройдет,
Грусть от сердца на минуту отведет.

Может, милый на окошко поглядит,
Красну дёвицу поклоном подарит.

Может, скажет, оглядевшися вокруг:
«Я попрежнему люблю тебя, мой друг!»
1826—1839
НИКОЛАИ ЛОРЕР



НАПОЛЕОН

У моря, на скале угрюмой,
Главу на грудь уныло преклони,
Державный пленник, с тяжкой думой,
Один сидел. Светило дня
На западе из черных туч сияло
И пурпурной порфирой покрывало
Бездонную пучину синих вод.

«Торжествен твой и запад и восход;

Ты не померкнешь в туче черной;
Ты не погаснешь в моря глубине;

Твой лик нетленный, животворный
Царит, как бог, в небесной вышине!
Не твой удел на жребий выпал мне:
Как ты, моя звезда приветливо сияла,
В пучине звезд соперницы не знала
И, грозная, носилась над землей,
Пророча смерть и разрушенье —
Но всё похитило единое мгновенье...

О, Ватёрло! теперь судьбы моей
Едва приметен луч над современной бездной:
Без славы и без битв душой осиротев,
Под сворой дружных псов я усмирен, как лев,
И лицемерным сном дремлю в тюрьме
железной.

Кричат: «Он побежден!» Так что ж?

Я — Апнибал!

История, твои заветные скрижали
Несчастием его не упрекали;

Ты врезала на них: «Он римлян
побеждал!»

Моя соперница — Россия,
Но победитель мой — судьба...
Я шел не по следам Батыя,
И не бессмысленна была моя борьба:
Я движим был не погремушкой славы...
Я видел пепл Москвы, но я не Герострат...
Все царства я б сложил в итог одной

державы...

Я прав перед людьми, пред богом — виноват:
Я не постиг его предназначенья,
Но, ослеплен успехом чудных дел,

Хотел переступить в пылу самозабвенья,
Божественным перстом начертанный

предел;

Хотел десницею железной

Внезапно завладеть веков грядущей бездной —
И те века до срока призвал я,
Чтоб предрассудков цепь заржавленную

скинуть,
И к цели высшей бытия

Ленивую громаду передвинуть».
ФЕДОР ВАДКОВСКИИ

ЖЕЛАНИЯ

Помнишь ли ты нас, Русь святая, наша мать,
Иль тебе, родимая, не велят и вспоминать?
Русский бог тебе добрых деток было дал,
А твой бестия-царь их в Сибирь всех разослал!
Вот за что хотели мы нашу кровь пролить;
Чтобы кровию той волюшку тебе купить,
Чтобы на Руси цепь народа разорвать,
Чтоб солдатушкам в службе век не вековать;
Чтоб везде и всем одинаковый был суд
И чтобы никто больше не слыхал про кнут,
Чтоб судили вслух, а не Тайно, не тишком,
И чтоб каждому воздавалось поделом;

Чтобы всякий мог смело мыслить и писать.
Правду-матушку на весь мир провозглашать;
Чтобы твой народ сам собою управлял,
Чтобы чрез избранных он законы поставлял,
Чтобы всяк берег те законы пуще глаз,
Помня про себя: глас народа — божий глас!
Чтобы на Руси всюду школы основать,
С тем, чтобы мужичков не могли бы надувать;
Чтобы не было ни вельможей, ни дворян,
Дармоедов тех, что живут на счет крестьян.
Вот чего тебе мы хотели добывать,
Вот за что твой царь нас велел заковать!
Вспомни же ты нас: деток ты не забывай...
Хоть за их любовь иногда их вспоминай!

После 1828 года
ВАСИЛИИ ДАВЫДОВ

(НА НИКОЛАЯ 1>

Он добродетель страх любил
И строил ей везде казармы;

И где б ее ни находил.
Тотчас производил в жандармы.

. 2

При нем случилось возмущенье,
Но он явился на коне,
Провозглашая всепрощенье.

И слово он свое сдержал...

Как сохранилось нам в предавай,
Лет сорок сряду всё прощал,
Пока все умерли в изгнаньи.
НИКОЛАИ ЗАИКИН

М. И. МУРАВЬЕВУ-АПОСТОЛУ

Когда-нибудь, раскрыв в стране своей родной
Альбом, где чувств моих найдешь оттенок
слабый,
Ты вспомнишь край полночный, одичалый.
Где мы в изгнании боролися с судьбой.

И если мрак пустынь и скал Сибири дикой
Хоть легким облаком чело твое затмит,
Пусть Аполлонов луч сменит его улыбкой
И роковой фиал твой счастьем озарит.

1829
МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ

М. И. МУРАВЬЕВУ-АПОСТОЛУ

Еще ко гробу шаг — и, может быть, порой,
Под кровом лар родных, увидя сии строки,
Ты с мыслью обо мне воспомнишь край далекий,
Где, брошен жизни сей бушующей волной,
Ты взора не сводил с звезды своей вожатой
И средь пустынь нагих, презревши бури стон,
Любви и истины искал святой закон
И в мир гармонии парил мечтой крылатой.

1829

ПЕСНЯ

(На голос: «Уж как пал туман на синё море...»)

Что ни ветр шумит во сыром бору,
Муравьев идет на кровавый пир...
С ним Черниговцы идут грудью стать,
Сложить голову за Россию-мать.
И не бурей пал долу крепкий дуб,
А изменник-червь подточил его.
Закатилася воля-солнышко,
Смертна ночь легла в поле бранное.
Как на поле том бранный конь стоит,
На земле пред ним витязь млад лежит.
Конь! мой конь! скачи в святой Киев-град:
Там товарищи, там мой милый брат...
Отнеси ты к ним мой последний вздох,
И скажи: «Цепей я нести не мог,
Пережить нельзя мысли горестной,
Что не мог купить кровью вольности!»
1830
АНОНИМ

ПЕСНЯ

26 Декабристы

(На голос: «Не шей ты мне, матушка, красный
сарафан...»)

Ивану Ивановичу Пущину на память

Мать ты наша, матушка православная!
Мать паша родимая, ты святая Русь!
За что, наша матушка, ты прогневалась?
Али мы не кровные все дети твои?
Али в ретивом у нас не любовь к тебе?
Али мы неправдою служили тебе?
Как была невзгодушка, помнишь, страшная!
Когда чудь немецкая хлынула на Кремль,'
И златые маковки пылали в огне,
И тебе осталася одна грудь сынов!

Кого ты вскормила уж из нас, деточек,
Те ведь не задумались — за тебя горой...
Посмотри-ка на поле Бородинское:
Нашей крови капельки, верно, там найдешь!
Были и под Полоцком, под Тарутиным,
Гнали злого ворога за Березину.

Отстояли матушку—ну! других спасать!
И славу родимые пронесли за Рейн;
Протрубили громкую с Бельвиля в Париж,
Оглушили навеки всех врагов твоих!

Домой воротилися, думали найти
Тебя, нашу родимую, в славе и честй,
Сво бодну и счастливу, как быть надлежит.
Что же очутилося? — тебе ж хуже всех!..
Чужого-то выжили, — свой ворог насел!
Вздумал тебя, милую, запросто душить.
Закипело в детушках молодецкое,
Загадали роднушку еще раз спасти!
Смигнулись, стакнулися и стали заодно:
Одно было в помысле, в чувствах и делах.
Не было в дому твоем правды ни на грош;
Одни из нас, оставя меч, засели в приказ.
Что могли, то делали, чтобы злу помочь,
Разбудить других сынов от рабского сна.
Не стало вдруг барина, барчук наступил;
Вышли мы «впервые» с самим говорить.
Мы ли виноваты в том, что выдали нас?
Одни нас не поняли, — другие молчок!
С барскими картечами не смогли,—как быть! —
Первую-то песенку ведь, зардевшись, спеть.
На площадь Петровскую, на Сенат взгляни:
Ужли не дымятся там наших кровь-мозги?
Стены затирали хоть чистой известью;

С площади смывали кровь в ночь из пбливней;
Но она не смоется с твоей памяти;

Топором не вырубишь с скрижалей долой.
Взгляни-ка: на крепости виселицы нет;
Но пять теней грозных носятся над пей!
А там что, за Киевом? — кровь Черниговцев,
Ипполита юного —не греческого:
Любил тебя, матушка, не как пасынок;
Не морское чудище сразило его,
Погубила юношу дума светлая:
«Крепостною мать мою видеть не могу!»
Осмотри-ка «Домик» свой на всем Севере:
Куда наших косточек не закинули? —
Томились в железах мы, страдали в тюрьмах,
Гибли в Грузии, в Суздале, на ленских брегах;
Мели в Чите улицы, засыпали рвы;

Рвались бы служить тебе, а мелем муку
Жерновами тяжкими вот уж десять лет!
На то наши головы обрекла судьба!..
Но чем твои доченьки провинилися,
Что ты позабыла их и не видишь слез?
Посмотри-ка, родная, одной уже нет:
Схоронили милую в дальней стороне!
Нет, нет, наша матушка, не забыла ты;
Только делать нечего тебе, вишь, самой.
Ждешь, наша родимая, поры да чреды,
Кормишь себе деточек новых побойчей.
Есть уж чем утешиться, не долго терпеть,
Подрастают мблодцы, уж не нам чета!

Пусть их будто учатся — равно трех любить:
Двух старушек-хромушек да деву-красу,
Красавицу дёвицу — что кровь с молоком! —
Какая в Новгороде коли-то была.

Не то совсем смекают деточки твои;
Любовь у них тлеется к девице одной.
Дай-ка разгореться ей — старухам не смочь.
Тогда будет жутко ворогам твоим;

Воспокаются, да поздно, во грехах своих! —
Заживешь ты, матушка, тогда барыней.
Тогда-то, родимая, вспомни о нас,
Сгреби наши косточки и поплачь на них!

1836
(ПУШКИН и ГРИБОЕДОВ

АЛЕКСАНДР ПУШКИН

лицинию

Лициний, зришь ли ты: на быстрой колеснице,
Венчанный лаврами, в блестящей багрянице,
Спесиво развалясь, Ветулий молодой
В толпу народную летит по мостовой?

Смотри, как все пред ним смиренно спину

клонят;

Смотри, как ликторы народ несчастный гонят!
Льстецов, сенаторов, прелестниц длинный ряд
Умильно вслед за ним стремят усердный взгляд;
Ждут, ловят с трепетом улыбки,

глаз движенья,
Как будто дивного богов благословенья;

И дети малые и старцы в сединах,
Все ниц пред идолом безмолвно пали в прах:
Для них и след колес, в грязи напечатленный.
Есть некий памятник почетный и священный.

О Ромулов народ, скажи, давно ль ты пал?
Кто вас поработил и властью оковал?

Квириты гордые под иго преклонились.
Кому ж, о небеса, кому поработились?
(Скажу ль?) Ветулию! Отчизны стыд моей.
Развратный юноша воссел в совет мужей;
Любимец деспота сенатом слабым правит.
На Рим простер ярем, отечество бесславит;
Ветулий римлян царь!.. О стыд, о времена!
Или вселенная на гибель предана?

Но кто под портиком, с поникшею главою,
В изорванном плаще, с дорожною клюкою,
Сквозь шумную толпу нахмуренный идет?
«Куда ты, наш мудрец, друг истины, Дамет?»—
«Куда: не знаю сам; давно молчу и вижу;
Навек оставлю Рим: я рабство ненавижу».

Лициний, добрый друг! не лучше ли и нам.
Смиренно поклонясь Фортуне и мечтам,
Седого циника примером научиться?

С развратным городом не лучше ль нам

проститься,
Где всё продажное: законы, правота,
И консул и трибун, и честь и красота?
Пускай Глицерин, красавица младая.
Равно всем общая, как чаша круговая.
Неопытность других в наемну ловит сеть!
Нам стыдно слабости с морщинами иметь;
Тщеславной юности оставим блеск веселий:
Пускай бесстыдный Клит, слуга вельмож.

Корнелий
Торгуют подлостью и с дерзостным челом
От знатных к богачам ползут из дома в дом!
Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода;'
Во мне не дремлет дух великого народа.
Лициний, поспешим далеко от забот.
Безумных мудрецов, обманчивых красот!
Завистливой судьбы в душе презрев удары,
В деревню пренесем отеческие лары!

В прохладе древних рощ, на берегу морском.
Найти не трудно нам укромный, светлый дом.
Где, больше не страшась народного волненья,
Под старость отдохнем в глуши уединенья,
И там, расположась в уютном уголке.
При дубе пламенном, возженном в камельке,
Воспомнив старину за дедовским фиалом.
Свой дух  воспламеню жестоким Ювеналом,
В сатире праведной порок изображу
И нравы сих веков потомству обнажу.

О Рим, о гордый край разврата, злодеянья!
Придет ужасный день, день мщенья, наказанья.
Предвижу грозного величия конец:
Падет, падет во прах вселенный венец.
Народы юные, сыны свирепой брани,
С мечами на тебя подымут мощны длани,
И горы и моря оставят за собой
И хлынут на тебя кипящею рекой.

Исчезнет Рим; его покроет мрак глубокой;
И путник, устремив на груды кймней око.
Воскликнет, в мрачное раздумье углублен:
«Свободой Рим возрос, а рабством погублен».

1816

ВОЛЬНОСТЬ

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!
Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы гордая певица?
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок.

Открой мне благородный след
Того возвышенного галла,
Кому сама средь славных бед
Ты гимны смелые внушала.
Питомцы ветреной Судьбы,
Тираны мира! трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

Увы! куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы;

Везде неправедная Власть
В сгущенной мгле предрассуждений
Воссела — Рабства грозный Гений
И Славы роковая страсть.

Лишь там над царскою главой
Народов не легло страданье.
Где крепко с Вольностью святой
Законов мощных сочетанье;
Где всем простерт их твердый щит,
Где сжатый верными руками
Граждйн над равными главами
Их меч без выбора скользит

И преступленье свысока
Сражает праведным размахом;
Где не подкупна их рука
Ни алчной скупостью, ни страхом.
Владыки! вам венец и трон
Дает Закон — а не Природа;

Стоите выше вы Народа,
Но вечный выше вас Закон.

И горе, горе племенам.
Где дремлет он неосторожно,
Где иль Народу, иль царям
Законом властвовать возможно!
Тебя в свидетели зову,
О мученик ошибок славных,
За предков в шуме бурь недавных
Сложивший царскую главу.

Восходит к смерти Людовйк
В виду безмолвного потомства,
Главой развенчанной приник
К кровавой плахе Вероломства.
Молчит Закон — Народ молчит.
Падет преступная секира...
И сё — злодейская порфира
На галлах скованных лежит.
Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты богу на земле.

Когда на мрачную Неву
Звезда полуночи сверкает,
И беззаботную главу
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец —

И слышит Клии страшный глас
За сими страшными стенами,
Калигулы последний час
Он видит живо пред очами,
Он видит — в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны.
На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой.
Опущен молча мост подъемный,
Врата отверсты в тьме ночной
Рукой предательства наемной...
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.

И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды.
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.

1817

К Н. Я. П.1ЮСКОНОЙ

На лире скромной, благородной
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.

Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей.
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.

Небесного земной свидетель,
Воспламененною душой
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.

Любовь и тайная Свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.

1818

СКАЗКИ

Моё!

Ура! в Россию скачет
Кочующий деспот.
Спаситель горько плачет,
За ним и весь народ.

Мария в хлопотах Спасителя стращает:
«Не плачь, дитя, не плачь, суд&рь:
Вот бука, бука — русский царь!»

Царь входит и вещает:

«Узнай, народ российский,
Что знает целый мир:
И прусский и австрийский
Я сшил себе мундир.

О, радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;
Меня газетчик прославлял;

Я пил, и ел, и обещал —
И делом не замучен.

Послушайте в прибавку,
Что сделаю потом:
Лаврову дам отставку,
А Соца — в желтый дом:

Закон постановлю на место вам Горгбли,
И людям все права людей,
По царской милости моей,
Отдам из доброй воли».

От радости в постеле
Расплакался дитя:
«Неужто в самом деле?
Неужто не шутя?»
А мать ему: «Бай-бай! закрой свои ты глазки;
Уснуть уж время, наконец,
Ну, слушай же, как царь-отец
Рассказывает сказки».

1818

К ЧААДАЕВУ

Любви, надежды, тихой славы
Не долго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

1818

Я. я.

(В. В. Энгельгардту)

Я ускользнул от Эскулапа
Худой, обритый—но живой;
Его мучительная лапа
Не тяготеет надо мной.
Здоровье, легкий друг Приапа,
И сон, и сладостный покой,
Как прежде, посетили снова
Мой угол тесный и простой.
Утешь и ты полубольного!
Он жаждет видеться с тобой,
С тобой, счастливый беззаконник,
Ленивый Пинда гражданин,
Свободы, Вакха верный сын,
Венеры набожный поклонник
И наслаждений властелин!

От хладных прелестей Невы,
От вредной сплетницы молвы,
От скуки, столь разнообразной,
Меня зовут холмы, луга,
Тенисты клены огорода,
Пустынной речки берега
И деревенская свобода.
Дай руку мне. Приеду я
В начале мрачном сентября:
С тобою пить мы будем снова,
Открытым сердцем говоря
Насчет глупца, вельможи злого,
Насчет холопа записного,
Насчет небесного царя,
А иногда насчет земного.

1819

ДЕРЕВНЯ

Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья.
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.

Я твой — я променял порочный двор цирпей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубров, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья.

Я твой — люблю сей темный сад
С его прохладой и цветами,
Сей луг, уставленный душистыми скирдами.
Где светлые ручьи в кустарниках шумят.
Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озер лазурные равнины,
Где парус рыбаря белеет иногда,
За ними ряд холмов и нивы полосаты,
Вдали рассыпанные хаты,
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крылаты;

Везде следы довольства и труда...

Я здесь, от суетных оков освобожденный,
Учуся в истине блаженство находить,
Свободною душой закон боготворить,
Роптанью не внимать толпы непросвещенной,
Участьем отвечать застенчивой мольбе

И не завидовать судьбе
Злодея иль глупца — в величии неправом.

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!

В уединенья величавом
Слышнее ваш отрадный глас.
Он гонит лени сон угрюмый,
К трудам рождает жар во мне,
И ваши творческие думы
В душевной зреют глубине.

Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества губительный позор.

Не видя слез, не внемля стона.
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея.
Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.
Опора милая стареющих отцов,
Младые сыновья, товарищи трудов.
Из хижины родной идут собой умножить
Дворовые толпы измученных рабов.
О, если б голос мой умел сердца тревожить!
Почто в груди моей горит бесплодный жар
И не дан мне судьбой витийства грозный дар?
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?

1819

НА КАРАМЗИНА

В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья

И прелести кнута.

1819

НА СТУРДЗУ

Холоп венчанного солдата,
Благодари свою судьбу:
Ты стоишь лавров Герострата
И смерти немца Коцебу.

НА АРАКЧЕЕВА

В столице он — капрал, в Чугуеве — Нербн:
Кинжала Заидова везде достоин он.

1819

НА АРАКЧЕЕВА

Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель,
А царю он — друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести.
Кто ж он? Преданный без лести,
......грошевой солдат.

1817—1820

НА ФОТИЯ

Полу-фанатик, полу-плут;
Ему орудием духовным
Проклятье, меч, и крест, и кнут.

 Пошли нам, господи, греховным
Поменьше пастырей таких —
Полу-благих, полу-святых.

1820

К ПОРТРЕТУ ЧААДАЕВА

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,
А здесь он — офицер гусарской.

1817—1820

Мне бой знаком — люблю я звук мечей;
От первых лет поклонник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей.

Во цвете лет свободы верный воин,
Перед собой кто смерти не видал,
Тот полного веселья не вкушал
И милых жен лобзанья не достоин.

1819

1820
К ГНЕДИЧУ

В стране, где Юлией венчанный
И хитрым Августом изгнанный
Овидий мрачны дни влачил;

Где элегическую лиру
Глухому своему кумиру
Он малодушно посвятил;
Далече северной столицы
Забыл я вечный ваш туман,
И вольный глас моей цевницы
Тревожит сонных молдаван.
Всё тот же я, как был и прежде:
С поклоном не хожу к невежде,
С Орловым спорю, мало пью,
Октавию — в слепой надежде —
Молебнов лести не пою,
И дружбе легкие посланья
Пишу без строгого старанья.
Ты, коему судьба дала
И смелый ум и дух высокой,
И важным песням обрекла,
Отраде жизни одинокой;

О ты, который воскресил
Ахилла призрак величавый,
Гомера музу нам явил
И смелую певицу славы
От звонких уз освободил, —
Твой глас достиг уединенья,
Где я сокрылся от гоненья
Ханжи и гордого глупца,
И вновь он оживил певца,
Как сладкий голос вдохновенья.
Избранник Феба! твой привет.
Твои хвалы мне драгоценны;
Для муз и дружбы жив поэт.
Его враги ему презренны —
Он музу битвой площадной
Не унижает пред народом;
И поучительной лозой
Зоила хлещет — мимоходом.

1821

КИНЖАЛ

Лемносский бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды,
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона,
Свершитель ты проклятий и надежд,
Ты кроешься под сенью трона.
Под блеском праздничных одежд.

Как адский луч, как молния богов,
Немое лезвие злодею в очи блещет,
И озираясь он трепещет
Среди своих пиров.

Везде его найдет удар нежданный твой:
На суше, на морях, во храме, под шатрами,
За потаенными замками,
На ложе сна, в семье родной.

Шумит под Кесарем заветный Рубикон,
Державный Рим упал, главой поник закон;
Но Брут восстал вольнолюбивый:
Ты Кесаря сразил — и мертв объемлет он
Помпея мрамор горделивый.

Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:
Презренный, мрачный и кровавый,
Над трупом вольности безглавой
Палач уродливый возник.

Апостол гибели, усталому Аиду
Перстом он жертвы назначал,
Но вышний суд ему послал
Тебя и деву Эвмениду.

О юный праведник, избранник роковой,
О Занд, твой век угас на плахе;
Но добродетели святой
Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,
Грозя бедой преступной силе —
И на торжественной могиле
Горит без надписи кинжал.

1821

В. Л. ДАВЫДОВУ

Меж тем как генерал Орлов —
Обритый рекрут Гименея —
Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;

Меж тем как ты, проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной,
И за бутылками аи

Сидят Раевские’ мои —

Когда везде весна младая
С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах Дуная
Бунтует наш безрукий князь...
Тебя, Раевских и Орлова,
И память Каменки любя,
Хочу сказать тебе два слова
Про Кишинев и про себя.

На этих днях, среди собора,
Митрополит, седой обжора,
Перед обедом невзначай
Велел жить долго всей России
И с сыном птички и Марии
Пошел христосоваться в рай...
Я стал умен, я лицемерю —
Пощусь, молюсь и твердо верю,
Что бог простит мои грехи,
Как государь мои стихи.
Говеет Инзов, и намедни
Я променял парнасски бредни
И лиру, грешный дар судьбы,
На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.

Однако ж гордый мой рассудок
Меня порядочно бранит,
А мой ненабожный желудок
«Помилуй, братец, — говорит, —
Еще когда бы кровь Христова
Была хоть, например, лафит...
Иль кло-д-вужо, тогда б ни слова,
А то — подумай, как смешно! —
С водой молдавское вино».

Но я молюсь — и воздыхаю...
Крещусь, не внемлю сатане...
А всё невольно вспоминаю,
Давыдов, о твоем вине...

Вот эвхаристия другая,,
Когда и ты, и милый брат,
Перед камином надевая
Демократический халат,
Спасенья чашу наполняли
Бесценной, мерзлою струей,
И за здоровье тех и той
До дна, до капли выпивали!.
Но те в Неаполе шалят,
А та едва ли там воскреснет...
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет.
Ужель надежды луч исчез?

Но нет! — мы счастьем насладимся,
Кровавой чаши причастимся —•
И я скажу: Христос воскрес.

1821

ЧААДАЕВУ

В стране, где я забыл тревоги прежних лет,
Где прах Овидиев пустынный мой сосед,
Где слава для меня предмет заботы малой,

27 Декабристы

Тебя недостает душе моей усталой.
Врагу стеснительных условий и оков,
Нетрудно было мне отвыкнуть от пиров,
Где праздный ум блестит, тогда как сердпо
дремлет,
И правду пылкую приличий хлад объемлет.
Оставя шумный круг безумцев молодых,
В изгнании моем я не жалел об них;

Вздохнув, оставил я другие заблужденья.
Врагов моих предал проклятию забвенья,
И, сети разорвав, где бился я в плену,
Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд, и жажду размышлений.
Владею днем моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум;
Ищу вознаградить в объятиях свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И в просвещении стать с веком наравне.
Богини мира, вновь явились музы мне
И независимым досугам улыбнулись,
Цевницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звук меня обрадовал — и вновь
Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу верную, и милые предметы,
Пленявшие меня в младенческие леты,
В те дни, когда, еще незнаемый никем.
Не зная ни забот, ни цели, ни систем,
Я пеньем оглашал приют забав и лени
И царскосельские хранительные сени.

Но дружбы нет со мной. Печальный вижу я
Лазурь чужих небес, полдневные края;

Ни музы, ни труды, ни радости досуга—
Ничто не заменит единственного друга.
Ты был целителем моих душевных сил;
О неизменный друг, тебе я посвятил
И краткий век, уже испытанный судьбою,
И чувства — может быть, спасенные тобою!
Ты сердце знал мое во цвете юных дней;
Ты видел, как потом в волнении страстей
Я тайно изнывал, страдалец утомленный;
В минуту гибели над бездной потаенной
Ты поддержал меня недремлющей рукой;
Ты другу заменил надежду и покой;

Во глубину души вникая строгим взором,
Ты оживлял ее советом иль укором;

Твой жар воспламенял к высокому любовь;
Терпенье смелое во мне рождалось вновь;
Уж голос клеветы не мог меня обидеть,
Умел я презирать, умея ненавидеть.

Что нужды было мне в торжественном суде
Холопа знатного, невежды при звезде,
Или философа, который в прежни лета
Развратом изумил четыре части света.
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнул от вина и стал картежный вор?
Оратор Лужников, никем не замечаем,
Мне мало досаждал своим безвредным лаем.
Мне ль было сетовать о толках шалунов,
О лепетаньи дам, зоилов и глупцов
И сплетней разбирать игривую затею,
Когда гордиться мог я дружбою твоею?
Благодарю богов: прешел я мрачный путь;
Печали ранние мою теснили грудь;

К печалям я привык, расчелся я с судьбою
И жизнь перенесу стоической душою.

Одно желание: останься ты со мной!
Небес я не томил молитвою другой.
О, скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки?
Когда соединим слова любви и руки?

Когда услышу я сердечный твой привет?
Как обниму тебя! Увижу кабинет,
Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель
И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель.
Приду, приду я вновь, мой милый домосед,
С тобою вспоминать беседы прежних лет,
Младые вечера, пророческие споры,
Знакомых мертвецов живые разговоры;
Поспорим, перечтем, посудим, побраним,
Вольнолюбивые надежды оживим,
И счастлив буду я; но только, ради бога,
Гони ты Шепинга от нашего порога.

1821

ГЕНЕРАЛУ ПУЩИНУ

В дыму, в крови, сквозь тучи стрел
Теперь твоя дорога;

Но ты предвидишь свой удел,
Грядущий наш Квирога!

И скоро, скоро смолкнет брань
Средь рабского народа,

Ты молоток возьмешь во длань

И воззовешь: свобода!

Хвалю тебя, о верный брат!

О каменщик почтенный!

О Кишинев, о темный град!
Ликуй, им просвещенный!

1821

НАПОЛЕОН

Чудесный жребий совершился;

Угас великий человек.

В неволе мрачной закатился
Наполеона грозный век.

Исчез властитель осужденный,
Могучий баловень побед,
И для изгнанника вселенной
Уже потомство настает.

О ты, чьей памятью кровавой
Мир долго, долго будет поли,
Приосенен твоею славой,
Почий среди пустынных волн...
Великолепная могила!

Над урной, где твой прах лежит,
Народов ненависть почила,
И луч бессмертия горит.

Давно ль орлы твои летали
Над обесславленной землей?
Давно ли царства упадали
При громах силы роковой;
Послушны воле своенравной.
Бедой шумели знамена,
И налагал ярем державный
Ты на земные племена?

Когда надеждой озаренный
От рабства пробудился мир,
И галл десницей разъяренной
Низвергнул ветхий свой кумир;
Когда на площади мятежной
Во прахе царский труп лежал,
И день великий, неизбежный —
Свободы яркий день вставал, —

Тогда в волненьи бурь народных
Предвидя чудный свой удел,
В его надеждах благородных
Ты человечество презрел.

В свое погибельное счастье
Ты дерзкой веровал душой,
Тебя пленяло самовластье
Разочарованной красой.

И обновленного народа
Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил;
Среди рабов до упоенья
Ты жажду власти утолил,
Помчал к боям их ополченья,

И Франция, добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой блистательный позор.
Ты вел мечи на пир обильный;	И знойный остров заточенья

Всё пало с шумом пред тобой:	Полнощный парус посетит,

Европа гибла — сон могильный	И путник слово примиренья

Носился над ее главой.	На оном камне начертит,

И се, в величии постыдном
Ступил на грудь ее колосс.
Тильзит!., (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс) —
Тильзит надменного героя
Последней славою венчал.
Но скучный мир, но хлад покоя
Счастливца душу волновал.

Надменный! кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?

Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?
Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал...

Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!

Настали времена другие:
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор!

Оцепенелыми руками
Схватив железный свой венец,
Он бездну видит пред очами,
Он гибнет, гибнет наконец.
Бежат Европы ополченья!
Окровавленные снега
Провозгласили их паденье,
И тает с ними след врага.

Где, устремив на волны очи,
Изгнанник помнил звук мечей,
И льдистый ужас полуночи,
И небо Франции своей;
Где иногда, в своей пустыне
Забыв войну, потомство, трон,
Один, один о милом сыне
В уныньи горьком думал он.

Да будет омрачен позором
Тот малодушный, кто в сей день
Безумным возмутит укором
Его развенчанную тень!
Хвала! Он русскому народу
Высокий жребий указал,
И миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.

1821

Гречанка верная! не плачь, — он пал героем.
Свинец врага в его вонзился грудь.

Не плачь — не ты ль сама ему пред
первым боем
Назначила кровавый чести путь?

Тогда, тяжелую предчувствуя разлуку.
Супруг тебе простер торжественную руку,
Младенца своего в слезах благословил.
Но знамя черное свободой восшумело.
Как Аристогитон, он миртом меч обвил,
Он в сечу ринулся — и падши совершил
Великое, святое дело.

1821

И всё, как буря, закипело;
Европа свой расторгла плен;
Вослед тирану полетело,
Как гром, проклятие племен.
И длань народной Немезиды
Подъяту видит великан:
И до последней все обиды
Отплачены тебе, тиран!

Искуплены его стяжанья
И зло воинственных чудес
Тоскою душного изгнанья
Под сенью чуждою небес.

В. Ф. РАЕВСКОМУ

Не тем горжусь я, мой певец,
Что привлекать умел стихами
Вниманье пламенных сердец,
Играя смехом и слезами,

Не тем горжусь, что иногда
Мои коварные напевы
Смиряли в мыслях юной девы
Волненье страха и стыда,
Но тем, что у столба сатиры
Разврат и злобу я казнил,
И что грозящий голос лиры
Неправду в ужас приводил,

Что непреклонным вдохновеньем,
И бурной юностью моей,
И страстью воли, и гоненьем
Я стал известен меж людей.

Иная, высшая награда
Была мне роком суждена —
Самолюбивых дум отрада!
Мечтанья суетного сна!..

В. Ф. РАЕВСКОМУ

Ты прав, мой друг, — напрасно я презрел
Дары природы благосклонной.

Я знал досуг, беспечных муз удел,
И наслажденья лени сонной,

Разоблачив пленительный кумир,
Я вижу призрак безобразный.

Но что ж теперь тревожит хладный мир
Души бесчувственной и праздной?

Ужели он казался прежде мне
Столь величавым и прекрасным,
Ужели в сей позорной глубине
Я наслаждался сердцем ясным!

Что ж видел в нем безумец молодой,
Чего искал, к чему стремился,
Кого ж, кого возвышенной душой
Боготворить не постыдился!

Я говорил пред хладною толпой
Языком истины свободной,
Но для толпы ничтожной и глухой
Смешон глас сердца благородный.

Везде ярем, секира иль венец,

Везде злодей иль малодушный,

Тиран....................льстец.

Иль предрассудков раб послушный.

1822

Красы лаис, заветные пиры,
И клики радости безумной,
И мирных муз минутные дары,
И лепетанье славы шумной.

Я дружбу знал — и жизни молодой
Ей отдал ветреные годы,

И верил ей за чашей круговой
В часы веселий и свободы.

Я знал любовь — не мрачною тоской,
Не безнадежным заблужденьем,
Я знал любовь прелестною мечтой,
Очарованьем, упоеньем.

Младых бесед оставя блеск и шум,
Я знал и труд и вдохновенье,

И сладостно мне было жарких дум
Уединенное волненье.

Но всё прошло! — остыла в сердце кровь,
В их наготе я ныне вижу

И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь,
И мрачный опыт ненавижу.

Свою печать утратил резвый нрав,
Душа час 6т часу немеет;

В ней чувств уж нет. Так легкий лист дубрав
В ключах кавказских каменеет.

Я. Н. ТОЛСТОМУ

Горишь ли ты, лампада наша,
Подруга бдений и пиров?
Кипишь ли ты, златая чаша,
В руках веселых остряков?
Всё те же ль вы, друзья веселья,
Друзья Киприды и стихов?
Часы любви, часы похмелья
Попрежнему ль летят на зов
Свободы, лени и безделья?

В изгнанья скучном, каждый час
Горя завистливым желаньем,
Я к вам лечу воспоминаньем,
Воображаю, вижу вас:
Вот он, приют гостеприимный,
Приют любви и вольных муз,
Где с ними клятвою взаимной
Скрепили вечный мы союз,
Где дружбы знали мы блаженство,
Где в колпаке за круглый стол
Садилось милое равенство,
Где своенравный произвол
Менял бутылки, разговоры,
Рассказы, песни шалуна;

И разгорались наши споры
От искр и шуток и вина.
Вновь слышу, верные поэты,
Ваш очарованный язык...

Налейте мне вина кометы,
Желай мне здравия, калмык!

1822

ПОСЛАНИЕ ЦЕНЗОРУ

Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью
ложной,
Цензуру поносить хулой неосторожной;
Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У нас писатели, я знаю, каковы;

Их мыслей не теснит цензурная расправа,
И чистая душа перед тобою права.

Во-первых, искренно я признаюсь тебе,
Нередко о твоей жалею я судьбе:
Людской бессмыслицы присяжный толкователь,
Хвостова, Буниной единственный читатель,
Ты вечно разбирать обязан за грехи
Те прозу глупую, то глупые стихи.
Российских авторов нелегкое встревожит:
Кто Английский роман с французского
преложит,
Тот оду сочинит, потея да кряхтя,
Другой трагедию напишет нам шутя —
До них нам дела нет; а ты читай, бесися,
Зевай, сто раз засни — а после подпишися.

Так, цензор мученик; порой захочет он
Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюффон,
Державин, Карамзин манят его желанье,
А должен посвятить бесплодное вниманье
На бредни новые какого-то враля,
Которому досуг петь рощи да поля,
Да, связь утратя в них, ищи ее сначала,
Или вымарывай из тощего журнала
Насмешки грубые и площадную брань,
Учтивых остряков затейливую дань.

Но цензор гражданин, и сан его священный:
Он должен ум иметь прямой и просвещенный;
Он сердцем почитать привык алтарь и трон;
Но мнений не теснит и разум терпит он.
Блюститель тишины, приличия и нравов,
Не преступает сам начертанных уставов,
Закону преданный, отечество любя,
Принять ответственность умеет на себя;
Полезной истине пути не заграждает,

Жизой поэзии резвиться не мешает.

Он друг писателю, пред знатью не труслив,
Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами?
Где должно б умствовать, ты хлопаешь
глазами;

Не понимая нас, мараешь и дерешь;

Ты черным белое по прихоти зовешь:
Сатиру пасквилем, поэзию развратом,
Глас правды мятежом, Куницына Маратом.
Решил, а там поди, хоть на тебя проси.
Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?
И если говорить задумают о деле,
То, славу русскую и здравый ум любя,
Сам государь велит печатать без тебя.
Остались нам стихи: поэмы, триолеты,
Баллады, басенки, элегии, куплеты,
Досугов и любви невинные мечты,
Воображения минутные цветы.

О варвар! кто из нас, владельцев
русской лиры,
Не проклинал твоей губительной секиры?
Докучным евнухом ты бродишь между муз;
Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус.
Ни слог певца Пиров, столь чистый,
благородный —
Ничто не трогает Души твоей холодной
На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд,
Подозревая всё, во всем ты видишь яд.
Оставь, пожалуй, труд, нимало не похвальный:
Парнас не монастырь и не гарем печальный,
И, право, никогда искусный коновал
Излишней пылкости Пегаса не лишал.

Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —
Осмеивать закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему,
Тот не знаком тебе, мы знаем почему, —
И рукопись его, не погибая в Лете,
Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков шутливых од к тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? их и так иные прочитали.

Но ты свое несешь, и в наш премудрый век
Едва ли Шаликов не вредный человек.

Зачем себя и нас терзаешь без причины?
Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины?
Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем
Свой долг, свои права, пойдешь иным путем.
В глазах монархини сатирик превосходный
Невежество казнил в комедии народной,
Хоть в узкой голове придворного глупца
Кутейкин и Христос два равные лица.
Державин, бич вельмож, при звуке
грозной лиры

Их горделивые разоблачал кумиры;
Хемницер истину с улыбкой говорил,
Наперсник Душеньки двусмысленно шутил,
Киприду иногда являл без покрывала —
И никому из них цензура не мешала.

Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни
С тобой не так легко б разделались они?

Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало:
Дней Александровых прекрасное начало.
Проведай, что в те дни произвела печать.
На поприще ума нельзя нам отступать.
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел отечество назвать,
И в рабстве ползали и люди и печать?
Нет, нет1 оно прошло, губительное время,
Когда невежества несла Россия бремя.
Где славный Карамзин снискал себе венец,
Там цензором уже не может быть глупец...
Исправься ж: будь умней и примирися с нами.

«Всё правда, — скажешь ты, — не стану
спорить с вами:

Но можно ль цензору по совести судить?
Я должен то того, то этого щадить.
Конечно, вам смешно — а я нередко плачу,
Читаю да крещусь, мараю наудачу —
На всё есть мода, вкус; бывало, например,
У нас в большой чести Бентам, Руссо, Вольтер,
А нынче и Милот попался в наши сети.

Я бедный человек; к тому я« жена и дети...»

Жена и дети, друг, поверь, большое зло:
От них всё скверное у нас произошло.

Но делать нечего; так если невозможно
Тебе скорей домой убраться осторожно,
И службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.

1822

Ф. Н. ГЛИНКЕ

Пускай судьба определила
Гоненья грозные мне вновь,
Пускай мне дружба изменила,
Как изменяла мне любовь,
В моем изгнаньи позабуду
Несправедливость их обид:
Они ничтожны — если буду
Тобой оправдан, Аристид.

1822

УЗНИК

Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой.
Мой грустный товарищ, махая крылом.
Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно.
Зовет меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер... да я!..»
1822

ПТИЧКА

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

1823

Когда средь оргий жизни шумной
Меня постигнул остракизм.
Увидел я толпы безумной
Презренный, робкий эгоизм.
Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин,
Но голос твой мне был отрадой,
Великодушный гражданин!

Кто, волны, вас остановил,
Кто оковал ваш бег могучий,
Кто в пруд безмолвный и дремучий
Поток мятежный обратил?

Чей жезл волшебный поразил
Во мне надежду, скорбь и радость
И душу бурную и младость
Дремотой лени усыпил?
Взыграйте, ветры, взройте воды,
Разрушьте гибельный оплот, —
Где ты, гроза — симвбл свободы?
Промчись поверх невольных вод.
1823

Недвижный страж дремал на царственном
пороге,

Владыка севера один в своем чертоге
Безмолвно бодрствовал, и жребии земли
В увенчанной главе стесненные лежали,
Чредою выпадали

И миру тихую неволю в дар несли, —

И делу своему владыка сам дивился.

Се благо, думал он, и взор его носился
От Тибровых валов до Вислы и Невы,
От сарскосельских лип до башен Гибралтара:
Всё молча ждет удара,

Всё пало — под ярем склонились все главы.

(«Свершилось! — молвил он. — Давно ль
народы мира

Паденье славили великого кумира,

То был сей чудный муж, посланник
провиденья.
Свершитель роковой безвестного веленья.
Сей всадник, перед кем склонилися цари,
Мятежной Вольности наследник и убийца,
Сей хладный кровопийца,

Сей царь, исчезнувший, как сон,
как тень зари.

Ни тучной праздности ленивые морщины,
Ни поступь тяжкая, ни ранние седины,
Ни пламя бледное нахмуренных очей
Не обличали в нем изгнанного героя,
Мучением покоя

В морях казненного по манию царей.

Нет, чудный взор его, живой, неуловимый,
То вдаль затерянный, то вдруг неотразимый,
Как боевой перун, как молния сверкал;

Во цвете здравия и мужества и мощи,
Владыке полунощи

Владыка запада, грозящий, предстоял.

Таков он был, когда в равнинах Австерлица
Дружины севера гнала его десница,

И русский в первый раз пред гибелью бежал.
Таков он был, когда с победным договбром
Ис миром и с позором

Пред юным он царем в Тильзите предстоял...
1824

Давно ли ветхая Европа свирепела?
Надеждой новою Германия кипела,
Шаталась Австрия, Неаполь восставал,
За Пиренеями давно ль судьбой народа

Уж правила свобода,

И самовластие лишь север укрывал?

Давно ль — и где же вы, зиждители свободы?
Ну что ж? витийствуйте, ищите прав природы,
Волнуйте, мудрецы, безумную толпу —
Вот Кесарь — где же Брут? О грозные витии,
Целуйте жезл России

И вас поправшую железную стопул.

Он рек, и некий дух повеял невидимо,
Повеял и затих, и вновь повеял мимо,
Владыку севера мгновенный хлад объял,
На царственный порог вперил, смутясь,
он очи —

Раздался бой полночи —

И се внезапный гость в чертог царя предстал.

Зачем ты послан был и кто тебя послал?

Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?

Зачем потух, зачем блистал,
Земли чудесный посетитель?

Вещали книжники, тревожились цари,
Толпа пред ними волновалась,
Разоблаченные пустели алтари,
Свободы буря подымалась.

И вдруг нагрянула... Упали в прах и в кровь,
Разбились ветхие скрижали,
Явился Муж судеб, рабы затихли вновь,
Мечи да цепи зазвучали.

И горд и наг пришел Разврат,
И перед ним сердца застыли,
За власть Отечество забыли,
За злато продал брата брат.
Рекли безумцы: нет Свободы,
И им поверили народы.
И безразлично, в их речах,
Добро и зло — всё стало тенью,
Всё было предано презренью,
Как ветру предан дольный прах.
1824

И нашей юности разгульной
Пробудим шумные пиры,
Вниманье дружное преклоним
Ко звону рюмок и стихов,
И скуку зимних вечеров
Вином и песнями прогоним.

1824

К ЯЗЫКОВУ

Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе.
Давно б на дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой
И к благосклонному порогу
Понес тяжелый посох мой,
И возвратился б оживленный
Картиной беззаботных дней,
Беседой вольно-вдохновенной
И звучной лирою твоей.

Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;

Уснув, не знаю, где проснусь.
Всегда гоним, теперь в изгнанье
Влачу закованные дни.

Услышь, поэт, мое призванье,
Моих надежд не обмани.

В деревне, где Петра питомец,
Царей, цариц любимый раб
И их забытый однодомец,
Скрывался прадед мой арап,
Где, позабыв Елисаветы
И двор и пышные обеты,
Под сенью липовых аллей
Он думал в охлаждении леты
О дальней Африке своей,
Я жду тебя. Тебя со мною
Обнимет в сельском шалаше
Мой брат по крови, по душе,
Шалун, замеченный тобою;
И муз возвышенный пророк,
Наш Дельвиг всё для нас оставит,
И наша троица прославит
Изгнанья темный уголок.

Надзор обманем караульный.
Восхвалим вольности дары

К МОРЮ

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час.
Твой грустный шум, твой шум
призывный

Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный
Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас,
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы!

Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый.
Скользит отважно средь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,
Тебя восторгами поздравить
И по хребтам твоим направить
Мой поэтический побег!

Ты ждал, ты звал... я был окован;
Вотще рвалась душа моя:
Могучей страстью очарован,
У берегов остался я...

О чем жалеть? Куда бы ныне
Я путь беспечный устремил?

Один предмет в твоей пустыне
Мою бы душу поразил.
Одна скала, гробница славы...
Там погружались в хладный сон
Воспоминанья величавы:
Там угасал Наполеон.

Там он почил среди мучений.
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений.
Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,
Оставя миру свой венец. .

Шуми, взволнуйся непогодой:
Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.

Мир опустел... Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?

Судьба людей повсюду та же:
Где благо, там уже на страже
Иль просвещенье, иль тиран.

Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы,
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.

1821

НА ВОРОНЦОВА

Сказали раз царю, что наконец
Мятежный вождь, Риэго, был удавлен.
«Я очень рад, — сказал усердный льстец:—
От одного мерзавца мир избавлен».
Все смолкнули, все потупили взор,
Всех рассмешил проворный приговор.
Риэго был пред Фердинандом грешен,
Согласен я. Но он за то повешен.
Пристойно ли, скажите, сгоряча
Ругаться нам над жертвой палача?

Сам государь такого доброхотства

Не захотел улыбкой наградить:

Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.

1825

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ

Посвящено Н. Н. Раевском}

А1П31, 1г1в1е е1 сарШ, та 1уга
ЮиСеГои а'ауеШаН...'

Меж тем, как изумленный мир
На урну Байрона взирает,
И хору европейских лир
Близ Данте тень его внимает,

Зовет меня другая тень,
Давно без песен, без рыданий
С кровавой плахи в дни страданий
Сошедшая в могильну сень.

Певцу любви, дубрав и мира
Несу надгробные цветы.
Звучит незнаемая лира,
Пою. Мне внемлет он и ты.

Подъялась вновь усталая секира
И жертву новую зовет.

Певец готов; задумчивая лира
В последний раз ему поет. 1 ••

Заутра казнь, привычный пир народу;
Но лира юного певца

О чем поет? Поет она свободу:
Не изменилась до конца!

«Приветствую тебя, мое светило!
Я славил твой небесный лик,
Когда он искрою возник.
Когда ты в буре восходило.
Я славил твой священный гром,
Когда он разметал позорную твердыню
И власти древнюю гордыню
Развеял пеплом и стыдом;

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
Я слышал братский их обет,
Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ.

* Так, когда я был в печали и в заключении, моя
лира все же пробуждалась... — Ред.

** Цифры отсылают к примечаниям автора. — Ред.
Я зрел, как их могущи волны
Всё ниспровергли, увлекли,
И пламенный трибун предрек, восторга
полный,
Перерождение земли.

Уже сиял твой мудрый гений,
Уже в бессмертный Пантеон
Святых изгнанников входили славны тени,

От пелены предрассуждений
Разоблачался ветхий трон;
Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил
равенство,
И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!

Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, — не виновна ты

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа,
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд

Завешен пеленой кровавой:

Но ты придешь опять со мщением и славой, —
И вновь твои враги падут;

Народ, вкусивший раз твой нёктар
освященный,
Всё ищет вновь упиться им;

Как будто Вакхом разъяренный,
Он бродит, жаждою томим;

Так — он найдет тебя. Под сению равёнства
В объятиях твоих он сладко отдохнет;

Так буря мрачная минет! —

Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства:
Я плахе обречен. Последние часы
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
Палач мою главу подымет за власы

Над равнодушною толпою.
Простите, о друзья! Мой бесприютный прах
Не будет почивать в саду, где провождали
Мы дни беспечные в науках и в пирах,
И место наших урн заране назначали.

Но, други, если обо мне

Священно вам воспоминанье,
Исполните мое последнее желанье:
Оплачьте, милые, мой жребий в тишине;
Страшитесь возбудить слезами подозренье;
В наш век, вы знаете, и слезы преступленье:
О брате сожалеть не смеет ныне брат.
Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
Разнообразные, заветные преданья
Всей младости моей. Надежды и мечты,

И слезы, и любовь, друзья, сии листы
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни, 8
Молю, найдите их; невинной музы дани
Сберите. Строгий свет, надменная молва
Не будут ведать их. Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений;
Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдет, толпою суеверной
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
И, долго слушая, скажите: это он;
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
Взойду невидимо и сяду между вами,
И сам заслушаюсь, и вашими слезами
Упьюсь... и, может быть, утешен буду я
Любовью; может быть, и Узница моя,3
Уныла и бледна, стихам любви внимая...

Но, песни нежные мгновенно прерывая,
Младой певец поник задумчивой главой.
Пора весны его с любовию, тоской
Промчалась перед ним. Красавиц томны очи,
И песни, и пиры, и пламенные ночи,
Всё вместе ожило; и сердце понеслось
Далече... и стихов журчанье излилось:

«Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость:
Беспечною рукой меня венчала радость,
И муза чистая делила мой досуг.

На шумных вечерах друзей любимый друг,
Я сладко оглашал и смехом и стихами
Сень, охраненную домашними богами.
Когда ж, вакхической тревогой утомясь
И новым пламенем незапно воспалясь,
Я утром наконец являлся к милой деве
И находил ее в смятении и гневе;
Когда, с угрозами, и слезы на глазах,
Мой проклиная век, утраченный в пирах,
Она меня гнала, бранила и прощала, —
Как сладко жизнь моя лилась и утекала!
Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
Я кинулся туда, где ужас роковой,
Где страсти дикие, где буйные невежды,
И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,
Вы завлекли меня! Что делать было мне,
Мне, верному любви, стихам и тишине,
На низком поприще с презренными бойцами!
Мне ль было управлять строптивыми конями
И круто напрягать бессильные бразды?
И что ж оставлю я? Забытые следы
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,
Ты, слово, звук пустой...

О, нет!
Умолкни, ропот малодушный!
Гордись и радуйся, поэт;

Ты не поник главой послушной
Перед позором наших лет;
Ты прёзрел мощного злодея;
Твой светоч, грозно пламенея,
Жестоким блеском озарил
Совет правителей бесславных; 4
Твой бич настигнул их, казнил
Сих палачей самодержавных;
Твой стих свистал по их главам;
Ты звал на них, ты славил Немезиду;

Ты пел Маратовым жрецам
Кинжал и деву-эвмениду!
Когда святой старик от плахи отрывал
Венчанную главу рукой оцепенелой:
Ты смело им обоим руку дал,
И перед вами трепетал
Ареопаг остервенелый.

Гордись, гордись, певец; а ты,
свирепый зверь,
Моей главой играй теперь:

Она в твоих когтях. Но слушай,
знай, безбожный:
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!

Пей нашу кровь, живи, губя:

Ты всё пигмей, пигмей ничтожный.

И час придет... и он уж недалек:
Падешь, тиран! Негодованье
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
Разбудит утомленный рок.

Теперь иду... пора... но ты ступай за мною;
Я жду тебя».

Так пел восторженный поэт.
И всё покоилось. Лампады тихий свет
Бледнел пред утренней зарею,
И утро веяло в темницу. И поэт

К решетке поднял важны взоры...
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они!

Надежды нет!
Звучат ключи, замки, запоры.

Зовут... Постой, постой; день только,
день один:
И казней нет, и всем свобода,
И жив великий гражданин
Среди великого народа. »

Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
Но дружба смертный путь поэта очарует. •
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует... 7
Плачь, муза, плачь!..

ПРИМЕЧАНИЯ

Сотте ап йегЩег гауоп, сотте ив йегпхег херЬуге

Атте 1е во!г й'ип Ьеаи риг,

Аи ртей Йе ГёсЬаГаий ]’езза1е епсог та 1уге.

(V. Тез Лет1ез оегз Л'Апйгё Скёпгег.)1

’ У Авеля, у Фанни.

АЬе1, йоих сопййеп! йе тез деипез туз!ёгез (Е1.1):

один из друзей А. Ш.

Рапп:, Гипе йез таКгеззез й’Ап. СЬ. Уоуех 1ез
ойез ди! 1т воп1 айгеззёез. 2

3 И Узница моя.

V. Ьа ]еипе СарНте (М-Пе йе Со^у). •

4 Уоуех зев 1атЬез.

СЬётег атаН тёгИё 1а Ьа1пе йез ГасЦеих. II атаН

сё1ёЬгё СЬаг1о11е Согйау, ПёЬч Со11о1 <ГНегЬо1з, аНадиё
КоЬевр1егге. — Оп ваИ дне 1е го: агаН йетапйё ГАззет-
Ыёе, раг ипв 1е11ге р1е!пе йе са!те е1 йе й1ртНё, 1е йгоП
й’арре)ег аи реир!е йи одетеЩ ди! 1е сопйатпаИ.
Се11е 1е11ге з1$пёе йапз 1а пиИ йи 17 аи 18 ]апу!ег ев1
й'Апйгё СЬётег.

(И. Ле 1а Тоиске.) 4

4 Он был казпен 8 термидора, т. е. накануне низ-
вержения Робеспьера.

4 На роковой телеге везли на казнь с Ан. Шенье
и поэта Руше, его друга. Из раг1ёгеп1 йе роёз!е й 1еига
йегтегз тотеп1з: роиг еих аргёз ГатШё с’ё1аН 1а
р1из Ье11е сЬозе Йе 1а 1егге. Нас1пе Ги1 ГоЬ}е1 йе 1еиг
еп1ге11еп1 е1 йе 1еиг йегтёге айпйгаИоп. Из Уои1игеп1

гёсИег зез Уегз. Из сЬо1з1геп11а ргепйёге зсёпе й'Апйго-

тадие.

(Н. Ле 1а Тоиске.) 5

’ На месте казни он ударил себя в голову и сказал:
роиг1ап1 ГаУа1з дие1дие сЬозе 14. •

1825

*	Как последний луч, как последнее веяние ветра •
Оживляет вечер прекрасного дня.
Так у подножия эшафота я еще пробую

свою лиру.

(См. Последние стихи Андрея Шенье.)
’ Авель, милый наперсник моих юных тайн (Эле-

Фанни, одна из любовниц Андрея Шенье. См. об-
ращенные к ней оды.

•	См. Юная пленница (М-ль де Куаньи).

*	См. его ямбы. Шенье заслужил ненависть край-
них. Он прославлял Шарлотту Кордэ, обличал Колло
д’Эрбуа, нападал на Робеспьера. — Известно, что ко-
роль обратился к Национальному Собранию с просьбой
предоставить ему право апеллировать к народу на свой
смертный приговор. Полное достоинства письмо, содер-
жавшее эту просьбу, подписанное в ночь с 17 на 18 ян-
варя, писано Андреем Шенье. (А. де Ла-Туш.)

‘ Они говорили о стихах в последние свои минуты:

для них

сокровищем на земле. Расин был предметом их разговора
и их последнего восхищения. Они решили деклами-
ровать его стихи. Они выбрали первую сцену «Андро-
махи». (А. де Ла-Туш.)

•	Все-таки у меня там кое-что было.
ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ

Что смолкнул веселия глас?
Раздайтесь, вакхальны припевы!
Да здравствуют нежные девы
И юные жены, любившие нас!

Полнее стакан наливайте!

На звонкое дно

В густое вино

Заветные кольца бросайте!

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!

1826

19 ОКТЯБРЯ

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;

Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют...
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашел привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-зА моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина,
Отечество нам Царское Село.

Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой...
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет.
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его Лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе — фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Всё тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен
строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришел, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;

С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты:
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты...
Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнем волшебного рассказа ’
Сердечные преданья оживи;

Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне... пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О, сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует Лицей!

Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте...
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье,
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей.

Пируйте же, пока еще мы тут!

Увы, наш круг час 6т часу редеет;

Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея.
Мы близимся к началу своему...

Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость, и лишний и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой...

Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведет,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.

1825

Заступники кнута и плети,
О, знаменитые князья,
За всё жена моя и дети
Вам благодарны, как и я.
За вас молить я бога буду
И никогда не позабуду,
Когда...........позовут

Меня на полную расправу,
За ваше здравие и славу
Я дам царю мой первый кнут.
1825

К ВЯЗЕМСКОМУ

Так море, древний душегубец,
Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой
Нептуна грозного трезубец.
Не славь его. В наш гнусный век
Седой Нептун земли союзник.
На всех стихиях человек —
Тиран, предатель или узник.

1826

И. И. ПУЩИНУ

Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный.
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!
1826

ПРОРОК

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,—
И шестикрылый серафим
На перепутай мне явился;

Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,—
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

1826

(ОТРЫВОК)

Восстань, восстань, пророк России,
В позорны ризы облекись,
Иди, и с вервием на вне
К убийце гнусному явись.

1826

О, муза пламенной сатиры!
Приди на мой призывный клич!
Не нужно мне гремящей лиры,
Вручи мне Ювеналов бич!
Не подражателям холодным,
Не переводчикам голодным,
Не безответным рифмачам
Готовлю язвы эпиграмм!
Мир вам, несчастные поэты,
Мир вам, журнальные клевреты,
Мир вам, смиренные глупцы!
А вы, ребята подлецы, —
Вперед! Всю вашу сволочь буду
Я мучить казнию стыда!
Но если же кого забуду,
Прошу напомнить, господа!

О, сколько лиц бесстыдно-бледных,
О, сколько лбов широко-медных
Готовы от меня принять
Неизгладимую печать!
1820—1826

НА АЛЕКСАНДРА I

Воспитанный под барабаном,
Наш царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал,
Зато был фрунтовой профессор!
Но фрунт герою надоел —
Теперь коллежский он асессор
По Части иностранных дел!

1820—1826

В СИБИРЬ

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и Веселье,
Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

1827

АРИОН

Нас было много на челне;
Иные парус напрягали,
Другие дружно упирали
В глубь мощны весла. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанья правил грузный челн;
А я — беспечной веры полн —
Пловцам я пел... Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный...
Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

1827

ЭПИТАФИЯ МЛАДЕНЦУ

(Кн. Н. С. Волконскому)

В сиянии и в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца.

1828

К БЮСТУ ЗАВОЕВАТЕЛЯ

Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.

1829

Восстань, о Греция, восстань.
Недаром напрягала силы,
Недаром потрясала брань
Олимп, и Пинд, и Фермопилы.
Под сенью ветхой их вершин
Свобода юная возникла
На грббах ..... . Перикла,
Йа........мраморных Афин.

Страна героев и богов
Расторгла рабские вериги
При пеньи пламенных стихов
Тиртея, Байрона и Риги.

1829

19 ОКТЯБРЯ 1827

Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли!

1827 .	,

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ*

Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.

Эта

та Пушкиным; ив нее

известны только незначительные отрывки. — Ред.
II

Его мы очень смирным знали,
Когда не наши повара
Орла двуглавого щипали
У Бонапартова шатра.

VIII

Сей муж судьбы, сей странник бранный,
Пред кем унизились цари,
Сей всадник, папою венчанный,
Исчезнувший как тень зари,

Измучен казнию покоя,

III

Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?

Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?

IV

Но бог помог — стал ропот ниже,
И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.

И чем жирнее, тем тяжеле:
О, русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле

VI

Авось, о шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил.

Моря достались Альбиону

VII

Авось, аренды забывая,
Ханжа запрется в монастырь,
Авось, по манью Николая,
Семействам ваевратит Сибирь

Азось дороги нам исправят

IX

Тряслися грозно Пиренеи,
Волкан Неаполя пылал,
Безрукий князь друзьям Морен
Из Кишинева уж мигал.

Кинжал... тень...

«Я всех уйму с моим народом!» —
Наш царь в покое говорил,

А про тебя и в ус не дует,
Ты, Александровский холоп.

XI

Потешный полк Петра Титана,
Дружина старых усачей,
Предавших некогда тирана
Свирепой шайке палачей.

XII

Россия присмирела снова,
И пуще царь пошел кутить,
Но искра пламени иного
Уже издавна, может быть,

XIII

У них свои бывали сходки,
Они за чашею вина,
Они за рюмкой русской водки
XIV

Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.

XV

• Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнукал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.

XVI

Так было над Невою льдистой,
Но там, где ранее весна
Блестит над Каменкой тенистой
И над холмами Тульчина,
Где Витгенштейновы дружины
Днепром подмытые равнины
И степи Буга облегли,
Дела иные уж пошли.

Там Пестель . . . для тиранов

И рать.........набирал

Холоднокровный генерал,
И Муравьев, его склоняя,
И полон дерзости и сил,
Минуты вспышки торопил.

И не входила глубоко
В сердца мятежная наука.
Всё это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалуйов.
Казалось.................

Узлы к узлам.............

И постепенно сетью тайной
Россия...................

Наш царь дремал..........

1830

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тупгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал.
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал. ♦*

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.

1836

XVII

Сначала эти заговбры
Между лафитом и клико
Лишь были дружеские споры

* Я воздвиг памятник. —Ред.

** Четвертая строфа первоначально читалась:

И долго буду тем любезен я народу.
Что звуки новые для несен я обрел,
Что вслед Радищеву восславил я свободу
АЛЕКСАНДР ГРИБОЕДОВ

ГОРЕ ОТ УМА
(ОТРЫВКИ)

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ 2

Фамусов, Слуга, Чацкий
Фамусов

А! Александр Андреич, просим,
Садитесь-ка.

Чацкий

Вы заняты?

Фамусов (Слуге)
Поди.

Слуга уходит.

Да, разные дела на память в книгу вносим,
Забудется того гляди.

Чацкий

Вы что-то не веселы стали;

Скажите, отчего? Приезд не в пору мой?

Уж Софье Павловне какой

Не приключилось ли печали?

У вас в лице, в движеньях суета.

Фамусов

Ах! батюшка, нашел загадку,

Не весел я!.. В мои лета

Не можно же пускаться мне в присядку!
Чацкий

Никто не приглашает вас;

Я только, что спросил два слова

Об Софье Павловне, быть может нездорова?

Фамусов

Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз
Твердит одно и то же!

То Софьи Павловны на свете нет пригоже,
То Софья Павловна больна.

Скажи, тебе понравилась она?

Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?

Чацкий

А вам на что?

Фамусов

Меня не худо бы спроситься,
Ведь я ей несколько сродни;

По крайней мере искони
Отцом не даром называли.

Чацкий

Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?

Фамусов

Сказал бы я во-первых: не блажи,
Именьем, брат, не управляй оплошно,
А, главное, поди-тка послужи.

Чацкий

Служить бы рад, прислуживаться тошно.

Фамусов

Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?

Учились бы, на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя,
Максим Петрович: он не то на серебре,
На золоте едал; сто человек к услугам;

Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;

Век при дворе, да при каком дворе!

Тогда не то, что ныне,
При государыне служил Екатерине.

А в те поры все важны! в сорок пуд...
Раскланяйся — тупеем не кивнут.

Вельможа в случае — тем паче:
Не как другой, и пил и ел иначе.

А дядя! что твой князь? что граф?
Сурьезный взгляд, надменный нрав.
Когда же надо подслужиться,
И он сгибался в перегиб:

На куртаге ему случилось обступаться;

Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;

Старик заохал, голос хрипкой:
Был высочайшею пожалован улыбкой;
Изволили смеяться; как же он?
Привстал, оправился, хотел отдать поклон,
Упал вдругбрядь — уж нарочно,
А хохот пуще, он и в третий так же точно.
А? как по вашему? по нашему — смышлен.

Упал он больно, встал здорово.
Зато бывало в вист кто чаще приглашен?
Кто слышит при дворе приветливое слово?
Максим Петрович. Кто пред всеми знал почет?

Максим Петрович! Шутка!
В чины выводит кто и пенсии дает?
Максим Петрович! Да! Вы, нынешние, — нутка!

Чацкий

И точно, начал свет глупеть,
Сказать вы можете вздохнувши;
Как посравнить, да посмотреть
Век нынешний и век минувший:
Свежо предание, а верится с трудом;
Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
Как не в войне, а в мире брали лбом,
Стучали об пол не жалея!

Кому нужда: тем спесь, лежи они в пыли,
А тем, кто выше, лесть как кружево плели.

Прямо!* был век покорности и страха,
Всё под личиною усердия к царю.
Я не об дядюшке об вашем говорю;

• Его не возмутим мы праха:
Но между тем кого охота заберет

Хоть в раболепстве самом пылком
Теперь, чтобы смешить народ,
Отважно жертвовать затылком?
А сверстничек, а старичок
Иной, глядя на тот скачок,
И разрушаясь в ветхой коже,
Чай приговаривал: — Ах! если бы мне тоже?
Хоть есть охотники поподличать везде,
Да нынче смех страшит, и держит стыд в узде;
Недаром жалуют их скупо государи.

Фамусов

Ах! боже мой! он карбонари!

Чацкий

Нет, нынче свет уж не таков.

Фамусов

Опасный человек!

Чацкий

Вольнее всякий дышит,
И не торопится вписаться в полк шутов.

Фамусов

Что говорит! и говорит, как пишет!

Чацкий

У покровителей зевать на потолок,
Явиться помолчать, пошаркать, пообедать,
Подставить стул, поднять платок.

Фамусов

Он вольность хочет проповедать!

Чацкий

Кто путешествует, в деревне кто живет...

Фамусов

Да он властей не признает!

Чацкий

Кто служит делу, а не лицам...

Фамусов

Строжайше б запретил я этим господам
На выстрел подъезжать к столицам.

Чацкий

Я наконец вам отдых дам...

Фамусов

Терпенья, мочи нет, досадно.

Чацкий

Ваш век бранил я беспощадно,
Предоставляю вам во власть:
Откиньте часть,

Хоть нашим временам в придачу;
Уж так и быть, я не поплачу.

Фамусов

И знать вас не хочу, разврата не терплю.

Чацкий

Я досказал. «
Фамусов
Добро, заткнул я уши.

Чацкий

На что ж? я их не оскорблю.

Фамусов (скороговоркой)
Вот рыскают по свету, бьют баклуши,
Воротятся, от них порядка жди.

Чацкий

Я перестал...

Фамусов

Пожалуй, пощади.

Чацкий
Длить споры не мое желанье.

Фамусов
Хоть душу отпусти на покаянье!

Я В .1 в и и в з

Слуга (входит)
Полковник Скалозуб.

Фамусов (ничего
не видит и не слышит)

Тебя уж упекут
Под суд, как пить дадут.

Чацкий

Пожаловал к вам кто-то на дом.

Фамусов

Не слушаю, под суд!

Чацкий

К вам человек с докладом.

Фамусов

Не слушаю, под суд! под суд!

Чацкий

Да обернитесь, вас зовут.

Фамусов (оборачивается)
А.1 бунт? ну так и жду содома.

Слуга

Полковник Скалозуб. Прикажете принять?

Фамусов (встает)

Ослы! сто раз вам повторять?
Принять его, позвать, просить, сказать, что

Что очень рад. Пошел же, торопись.

Слуга уходит.

Пожало-ста, суд&рь, при нем остерегись:
Известный человек, солидный,
И знаков тьму отличья нахватал;

Не по летам и чин завидный,
Не нынче завтра генерал.
Пожало-ста при нем веди себя скромненько...
Эх! Александр Андреич, дурно, брат!

Ко мне он жалует частенько,
Я всякому, ты знаешь, рад;

В Москве прибавят вечно втрое:
Вот будто женится на Сонюшке. Пустое!
Он может быть и рад бы был душой,
Да надобности сам не вижу я большой
Дочь выдавать ни завтра, ни сегодня;
Ведь Софья молода. А, впрочем, власть господня.
Пожало-ста при нем не спорь ты вкривь и вкось,
И завиральные идеи эти брось.
Однако нет его! какую бы причину...
А! знать ко мне пошел в другую половину.

(Поспешно уходит)

ЯВЛЕНИЕ Л

Чацкий

Как суетится! что за прыть!

А Софья? — Нет ли впрямь тут жениха какого?

С которых пор меня дичатся как чужого!
Как здесь бы ей не быть!!.

Кто этот Скалозуб? отец им сильно бредит,
А может быть не только что отец...

Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.

ЯВЛЕНИЕ 8

Чацкий, Фамусов, Скалозуб

Фамусов

Сергей Сергеич, к нам сюда-с.

Прошу покорно, здесь теплее;

Прозябли вы, согреем вас;

Отдушничек отвёрнем поскорее.

Скалозуб (густым басом)
Зачем же лазить например

Самим!.. Мне совестно, как честный офицер.
Фамусов

Неужто для друзей не делать мне пи шагу,
Сергей Сергеич дорогой!

Кладите шляпу, сденьте шпагу;

Вот вам софа, раскиньтесь на покой.

Скалозуб

Куда прикажете, лишь только бы усесться.

Садятся все трое, Чацкий поодаль.

Фамусов

Ах! батюшка, сказать, чтоб не забыть:

Позвольте нам своими счесться,
Хоть дальними — наследства не делить;

Не знали вы, а я подавно, —
Спасибо научил двоюродный ваш брат, —
Как вам доводится Настасья Николавна?

Скалозуб

Не знаю-с, виноват;

Мы с нею вместе не служили.

Фамусов

Сергей Сергеич, это вы ли!

Нет! Я перед родней, где встретится, ползком;
Сыщу ее на дне морском.

При мне служащие чужие очень редки;

Всё больше сестрины, свояченицы детки;
Один Молчалин мне не свой,
И то затем, что деловой.

Как станешь представлять к крестишку ли,
к местечку.
Ну как не порадеть родному человечку!..
Однако братец ваш мне друг и говорил,
Что вами выгод тьму по службе получил.

Скалозуб

В тринадцатом году мы отличались с братом
В тридцатом егерском, а после в сорок пятом.

Фамусов

Да, счастье у кого есть эдакий сынок!
Имеет, кажется, в петличке орденок?

Скалозуб

За третье августа; засели мы в траншею:
Ему дан с бантом, мне на шею.

Фамусов

Любезный человек, и посмотреть — так хват,
Прекрасный человек двоюродный ваш брат.

Скалозуб

Но крепко набрался каких-то новых правил.
Чин следовал ему: он службу вдруг оставил,
В деревне книги стал читать.

Фамусов

Вот молодость!.. — читать!.. — а после
хвать!..

Вы повели себя исправно,
Давно полковники, а служите недавно.

Скалозуб

Довольно счастлив я в товарищах моих,
Вакансии как раз открыты;
То старших выключат иных,
Другие, смотришь, перебиты.

Фамусов

Да, чем кого господь поищет, вознесет!

Скалозуб

Бывает, моего счастливее везет.

У нас в пятнадцатой дивизии, не дале,
Об нашем хоть сказать бригадном
генерале.

Фамусов

Помилуйте, а вам чего недостает?

Скалозуб

Не жалуюсь, не обходили,
Однако за полком два года поводили.

Фамусов

В погонь ли за полком?
Зато, конечно, в чем другом
За вами далеко тянуться.

Скалозуб

Нет-с, старее меня по корпусу найдутся,
Я с восемьсот девятого служу;

Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы;

Об них как истинный философ я сужу;

Мне только бы досталось в генералы.

Фамусов

И славно судите, дай бог здоровье вам
И генеральский чин; а там
Зачем откладывать бы дальше
Речь завести об генеральше?

Скалозуб

Жениться? Я ничуть не прочь.
Фамусов

Что ж? у кого сестра, племянница есть, дочь;
В Москве ведь нет невестам перевода;

Чего? плодятся год от года;

А, батюшка, признайтесь, что едва
Где сыщется столица, как Москва.

Скалозуб

Дистанции огромного размера.

Фамусов

Вкус, батюшка, отменная манера;

На всё свои законы есть:
Вот например у нас уж исстари ведется,
Что по отцу и сыну честь;

Будь плохенький, да если наберется
Душ тысячки две родовых, —
Тот и жених.

Другой хоть прытче будь, надутый всяким
чванством,
Пускай себе разумником слыви,

А в сёмью не включат. На нас не подиви.
Ведь только здесь еще и дорожат дворянством.
Да это ли одно? возьмите вы хлеб-соль:

Кто хочет к нам пожаловать, — изволь;
Дверь отперта для званных и незванных,
Особенно из иностранных;

Хоть честный человек, хоть нет,
Для нас равнёхонько, про всех готов обед.
Возьмите вы от головы до пяток,
На всех московских есть особый отпечаток.
Извольте посмотреть на нашу молодежь,
На юношей — сынков и внучат,
Журим мы их, а, если разберешь, —
В пятнадцать лет учителей научат!

А наши старички?? — Как их возьмет задор,
Засудят об делах, что слово — приговор, —
Ведь столбовые всё, в ус никого не дуют;
И об правительстве иной раз так толкуют,
Что если б кто подслушал их... беда!

Не то, чтоб новизны вводили, — никогда,
Спаси нас боже! Нет. А придерутся
К тому, к сему, а чаще ни к чему,
Поспорят, пошумят, и... разойдутся.

Прямые канцлеры в отставке — по уму!

Я вам скажу, знать время не приспело,
Но что без них не обойдется дело.

А дамы? —сунься кто, попробуй, овладей;
Судьй всему, везде, над ними нет судей;
За картами когда восстанут общим бунтом,
Дай бог терпение, — ведь сам я был женат.

Скомандовать велите перед фрунтом!
Присутствовать пошлите их в Сенат!
Ирина Власьевна! Лукерья Алексевна!

Татьяна Юрьевна! Пульхерия Андревна!

А дочек кто видал, — всяк голову повесь...
Его величество король был прусский здесь,
Дивился не путем московским он девицам,
Их благонравью, а не лицам;

И точно, можно ли воспитаннее быть!

Умеют же себя принарядить
Тафтицей, бархатцем и дымкой,
Словечка в простоте не скажут, всё с ужимкой;

Французские романсы вам поют
И верхние выводят нотки,
К военным людям так и льнут,
А потому, что патриотки.
Решительно скажу: едва
Другая сыщется столица как Москва.

Скалозуб

По моему сужденью
Пожар способствовал ей много к украшенью.

Фамусов

Не поминайте нам, уж мало ли крехтят!
С тех пор дороги, тротуары,
Дома и всё на новый лад.

Чацкий

Дома новы, но предрассудки стары.
Порадуйтесь, не истребят

Ни годы их, ни моды, ни пожары.

Фамусов (Чацкому)

Эй, завяжи на память узелок;
Просил я помолчать, не велика услуга.

( Скалозубу)

Позвольте, батюшка. Вот-с — Чацкого, мне
друга,
Андрея Ильича покойного сынок:

Не служит, то есть в том он пользы не находит,
Но захоти, —так был бы деловой.

Жаль, очень жаль, он малый с головой;
И славно пишет, переводит.

Нельзя не пожалеть, что с эдаким умом...

Чацкий

Нельзя ли пожалеть об ком-нибудь другом?
И похвалы мне ваши досаждают.

Фамусов

Не я один, все также осуждают.

Чацкий

А судьи кто? — За древностию лет
К свободной жизни их вражда непримирима,
Сужденья черпают из забытых газет
Времен Очаковских и покоренья Крыма;
Всегда готовые к журьбе,
Поют всё песнь одну и ту же,
Не замечая об себе:

Что старее, то хуже.
Где, укажите нам, отечества отцы,
Которых мы должны принять за образцы?

Не эти ли, грабительством богаты?
Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
Великолепные сооруди палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве,
И где не воскресят клиенты-иностранцы
Прошедшего житья подлейшие черты.
Да и кому в Москве не зажимали рты
Обеды, ужины и танцы?

Не тот ли, вы к кому меня еще с пелён,
Для замыслов каких-то непонятных,
Дитёй возили на поклон?

Тот Нестор негодяев знатных.
Толпою окруженный слуг;

Усердствуя, они в часы вина и драки
И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг
На них он выменил борзые три собаки!!!
Или вон тот еще, который для затей
На крепостной балет согнал на многих фурах
От матерей, отцов отторженных детей?!
Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах,
Заставил всю Москву дивиться их красе!

Но должников не согласил к отсрочке:
Амуры и Зефиры все
Распроданы по одиночке!!!
Вот те, которые дожйли до седин!
Вот уважать кого должны мы на безлюдьи!
Вот наши строгие ценители и судьи!

Теперь пускай из нас один,
Из молодых людей, найдется — враг исканий,
Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
В науки он вперйт ум, алчущий познаний;
Или в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким

и прекрасным, —
Они тотчас: разбой! пожар!

И прослывет у них мечтателем! опасным!! —
Мундир! один мундир! он в прежнем их быту
Когда-то укрывал, расшитый и красивый,
Их слабодушие, рассудка нищету;

И нам за ними в путь счастливый!
И в женах, дочерях — к мундиру та же страсть!
Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?!
Теперь уж в это мне ребячество не впасть;

Но кто б тогда за всеми не повлекся?
Когда из гвардии, иные от двора

Сюда на время приезжали, —
Кричали женщины: ура!
И в воздух чепчики бросали!

Фамусов (про себя)

Уж втянет он меня в беду.

(Громко)

Сергей Сергеич, я пойду,
И буду ждать вас в кабинете.

(Уходит)

ДЕЙСТВИЕ III

София, потом Г. X

София (про себя)

Ах! этот человек всегда
Причиной мне ужасного расстройства!
Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!

Г. К. (подходит)

Вы в размышленья.

София

Об Чацком.

Г. ГЧ.

Как его нашли по возвращенья?

София

Он не в своем уме.

Г. ГЧ.

Ужли с ума сошел!

София ( помолчавши )

Не то, чтобы совсем...

Г. К.

Однако есть приметы?

София (смотрит на него
пристально)

Мне кажется.

Г. 14.

Как можно, в эти леты!

София

Как быть!

(В сторону)
Готов он верить!

А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить,
Угодно ль на себе примерить?

(Уходит)

ЯВ ЛЕН ИВ 18

Г. И., потом Г. О.

г. и.

С ума сошел!.. Ей кажется!., вот на!
Не даром? Стало быть... с чего б взяла она!
Ты слышал?

Г. О

Что?

Г. л.

Об Чацком?

Г. О.

Что такое?

Г. И.

С ума сошел!

Г. О.

Пустое.

Г. Ы.

Не я сказал, другие говорят.

Г. О.

А ты расславить это рад?

Г. И.

Пойду, осведомлюсь; чай кто-нибудь да знает.

(Уходит)

ЯВЛЕНИЕ 1в

Г. О., потом Загорецкий

Г. О.

Верь болтуну!

Услышит вздор, и тотчас повторяет!

Ты знаешь ли об Чацком?

Загорецкий

Ну?

г. В.

С ума сошел!

Загорецкий

А знаю, помню, слышал,
Как мне не знать? примерный случай
вышел;
Его в безумные упрятал дядя-плут...

Схватили, в желтый дом, и нй. цепь посадили.

Г. В.

Помилуй, он сейчас здесь в комнате был, тут.

Загорецкий

Так с цепи стало быть спустили.

Г. В.

Ну, милый друг, с тобой не надобно газет,
Пойду-ка я, расправлю крылья,

У всех повыспрошу; однако чур! секрет.

ЯВЛЕНИЕ 17

Загорецкий, потом Графиня внучка

Загорецкий

Который Чацкий тут? — Известная фамилья.
С каким-то Чацким я когда-то был знаком. —
Вы слышали об нем?

Графиня внучка

Об ком? —

Загорецкий

Об Чацком, он сейчас здесь в комнате был.

Графиня внучка

Знаю.
Я говорила с ним.

Загорецкий

Так я вас поздравляю:
Он сумасшедший...

Графиня внучка

Что?

Загорецкий

Да, он сошел с ума.

Графиня внучка

Представьте, я заметила сама;

И хоть пари держать, со мной в одно вы слово.
Я В Л ЕН Я В 18

Те же и Графиня бабушка

Графиня внучка

АЬ! егапсТтатап,* вот чудеса! вот ново!

Вы не слыхали здешних бед? —
Послушайте. Вот прелести! вот мило!..

Графиня бабушка

Мой труг, мне уши заложило 1
Скаши погромче...

Графиня внучка

Время нет!

II уонз <Кга 1оиЬе ГЫвЬойо... **
Пойду спрошу...

(Уходит)

ЯВЛЕНИЕ 19
Загорецкий, Графиня бабушка
Графиня бабушка

Что? что? уж нет ли здесь
пошара?

Злго рецк ий

Нет, Чацкий произвел всю эту кутерьму.
Графиня бабушка

Как, Чацкого? кто свёл в тюрьму?
Загорецкий

В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны.
Графиня бабушка

Что? к фармазонам в клоб? Пошел он
в пусурманы?

Загорецкий

Ее не вразумишь.

(Уходит)

Графиня бабушка
Антон Антоныч! Ах!
И он пегаит, все в страхе, впопыхах.

• Ах, бабушка. — Ред.

'* Он расскажет вам всю историю. — Ред.

30 Декабристы

ЯВЛЕНИЕ 20

Графиня бабушка и князь
Тугоуховский

Графиня бабушка

Князь, князь; ох, этот князь, по палам, сам
чуть тышит!

Князь, слышали?

Князь

А! хм?

Графиня бабушка

Он ничего не слышит!

Хоть, мошет, видели, здесь полицмейстер пыл?

Князь

3, хм?

Графиня бабушка

В тюрьму-та, князь, кто Чацкого

схватил?

Князь

И, хм?

Графиня бабушка

Тесак ему да ранец,
В солшаты! Шутка ли! переменил закон!

Князь

У, хм?

Графиня бабушка

Да!., в пусурманах он!

Ах! окаянный волтерьянец!

Что? а? глух, мой отец; достаньте свой рожок.

Ох! глухота большой порок.

ЯВЛЕНИИ 21

потом Фамусов и многие другие

ХлЁЦТОВА

С ума сошел! прошу покорно!

Да невзначай! да как проворно!

Ты, Софья, слышала?

Платон Михайлович

Кто первый разгласил?
Наталья Дмитриевна

Ах, друг мой, все!

Платон Михайлович

Ну, все,так верить поневоле,
А мне сомнительно.

Фамусов (входя)

О чем? о Чацком, что ли?

Чего сомнительно? Я первый, я открыл!

Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет!

Попробуй о властях, и нивесть что
наскажет!

Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
Хоть пред монаршиим лицом,
Так назовет он подлецом!..

Хлестова

Туда же из смешливых;

Сказала что-то .я — он начал хохотать.

Молчалин

Мне отсоветовал в Москве служить в Архивах.

Графиня внучка

Меня модисткою изволил величать!

Наталья Дмитриевна

А мужу моему совет дал жить в деревне.

Загорецкий

Безумный по всему.

Графиня внучка

Я видела из глаз.

Фамусов

По матери пошел, по Анне Алексевне;

Покойница с ума сходила восемь раз.

Хлестова

На свете дивные бывают приключенья!

В его лета с ума спрыгнул!

Чай, пил не по летам.

Княгиня

О! верно...-

Графиня внучка

Без сомненья.

Хлестова

Шампанское стаканами тянул.

Наталья Дмитриевна
Бутылками-с, и пребольшими.

Загорецкий (с жаром)
Нет-с, бочками сороковыми.

Фамусов

Ну вот! великая беда,
Что выпьет лишнее мужчина!

Ученье — вот чума, ученость — вот причина,
Что нынче, пуще, чем когда,

Безумных развелось людей, и дел, и мнений.

ХлЁСТОВА

И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних
От пансионов, школ, лицеев, как бишь их;
Да от ланкартачных взаимных обучений.

Княгиня

Нет, в Петербурге институт
Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут:
Там упражняются в расколах и в безверьи
Профессоры!! — у них учился наш родня,
И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерья.
От женщин бегает, и даже от меня!
Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник,
Князь Федор, мой племянник.

Скалозуб

Я вас обрадую: всеобщая молва,
Что есть проэкт насчет лицеев, школ, гимназий;
Там будут лишь учить по нашему: раз, два;
А книги сохранят так: для больших оказий.

Фамусов

Сергей Сергеич, нет! Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы, да сжечь.

Загорецкий (с кротостию)
Нет-с, книги книгам рознь. А если б, между
нами,
Был ценсором назначен я,
На басни бы налег; ох! басни —смерть моя!
Насмешки вечные над львами! над орлами!
Кто что ни говори:

Хотя животные, а всё-таки цари.

Хлестова

Отцы мои, уж кто в уме расстроен,
Так всё равно, от книг ли, от питья ль,
А Чацкого мне жаль.

По-христиански так; он жалости достоин;
Был острый человек, имел душ сотни три.
Фамусов

Четыре.

Хлестова

Три, сударь.

Фамусов
Четыреста.

Хлестова
Нет! триста.

Фамусов

В моем календаре...

Хлестова

Всё врут календари.

Фамусов

Как раз четыреста, ох! спорить голосиста!

Хлестова

Нет! триста, —уж чужих имений мне не знать!

Фамусов
Четыреста, прошу понять.
Хлестова
Нет! триста, триста, триста.

Те же все и Чацкий

Наталья Дмитриевна
Вот он.

Графиня внучка
Шш!

Все
Шш!

(Пятятся от него в противную сторону)

Хлестова

Ну, как с безумных глаз
Затеет драться он, потребует к разделке!

Фамусов

О господи! помилуй грешных нас!
(Опасливо)

Любезнейший! Ты не в своей тарелке.

С дороги нужен сон. Дай пульс. Ты нездоров.

Чацкий

Да, мочи нет: миллион терзаний
Грудй от дружеских тисков,
Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
А пуще голове от всяких пустяков.

(Подходит к Софье)

Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.

Нет! недоволен я Москвой.

Хлестова

Москва, вишь, виновата.

Фамусов

Подальше от него.

(Делает знак Софии)

Гм, Софья! — Не глядит!

София (Чацкому)

Скажите, что вас так гневит?

Чацкий

В той комнате незначущая встреча:
Французик из Бордо, надсаживая грудь,
Собрал вокруг себя род веча,
И сказывал, как снаряжался в путь
В Россию, к варварам, со страхом и слезами;
Приехал — и нашел, что ласкам нет конца;
Ни звука русского, ни русского лица
Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;
Своя провинция. — Посмотришь, вечерком
Он чувствует себя здесь маленьким царьком;
Такой же толк у дам, такие же наряды...

Он рад, но мы не рады.

Умолк. И тут со всех сторон
Тоска, и оханье, и стон.

Ах! Франция! Нет в мире лучше края! —
Решили две княжны, сестрицы, повторяя
Урок, который им из детства натвержен.

Куда деваться от княжён!

Я одаль воссылал желанья
Смиренные, однако вслух,
Чтоб истребил господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепогб подражанья;
Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой,
Кто мог бы словом и примером

Нас удержать, как крепкою возжой,
От жалкой тошноты по стороне чужой.

Пускай меня отъявят старовером,
Но хуже для меня наш Север во сто крат
С тех пор, как отдал всё в обмен

на новый лад—
И нравы, и язык, и старину святую,
И величавую одежду на другую

По шутовскому образцу:
Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,
Рассудку вопреки, наперекор стихиям;
Движенья связаны, и не краса лицу;
Смешные, бритые, седые подбородки!
Как платья, волосы, так и умы коротки!..
Ах! если рождены мы всё перенимать,
Хоть у китайцев бы нам несколько занять
Премудрого у них незнанья иноземцев.
Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
Чтоб умный, бодрый наш народ,
Хотя по языку нас не считал за немцев.
«Как европейское поставить в параллель

С национальным? — странно что-то!
Ну как перевести мадам и мадмуазель?
Ужли сударыня!!» —забормотал мне кто-то...

Вообразите, тут у всех
На мой же счет поднялся смех.
«Сударыня! Ха! ха! ха! ха! прекрасно!
Сударыня! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!»
Я, рассердись и жизнь кляня,
Готовил им ответ громовый;

Но все оставили меня.

Вот случай вам со мною, он не новый;
Москва и Петербург—во всей России то,
. Что человек из города Бордо,
Лишь рот открыл, имеет счастье
Во всех княжён вселять участье;
И в Петербурге и в Москве,
Кто недруг выписных лиц, вычур, слов
кудрявых,
В чьей, по несчастью, голове
Пять, шесть найдется мыслей здравых,
И он осмелится их гласно объявлять, —

Глядь...

Огладывается, все в вальсе кружатся с величайшим
усеримем. Старики разбрелись к карточным столам.
1820 — 1824

ПРОСТИ, ОТЕЧЕСТВО!

Не наслажденье жизни цель,
Не утешенье наша жизнь.
О! не обманывайся, сердце.
О! призраки, не увлекайте!..
Нас цепь угрюмых должностёй
Опутывает неразрывно.

Когда же в уголок проник
Свет счастья на единый миг.
Как неожиданно! как дивно!

Мы молоды и верим в рай, —
И гонимся и вслед и вдаль
За слабо брежжущим виденьем.
Постой! и нет его! угасло! —
Обмануты, утомлены.

И что ж с тех пор? — Мы мудры
стали,
Ногой отмерили пять стоп,
Соорудили темный гроб,
И в нем живых себя заклали.

Премудрость! вот урок ее:
Чужих законов несть ярмо.
Свободу схоронить в могилу,
И веру в собственную силу,
В отвагу, дружбу, честь, любовь!!!
Займемся былью стародавней,
Как люди весело шли в бой,
Когда пленяло их собой,
Что так обманчиво и славно!

1818—1825

ДАВИД

Не славен в братиях измлада,
Юнейший у отца я был,
Пастух родительского стада;
И се! внезапно богу сил
Оргён мои создали руки,
Псалтырь устроили персты.
О! кто до горней высоты
Ко господу воскрилит звуки!
Услышал сам господь творец!
Шлет ангела: и светлозрачный
С высот летит на долы злачны;
Взял от родительских овец;
Елеем благости небесной
Меня помазал. — Что ж сии
Велики братии мои?

Кичливы крепостью телесной!
Но в них дух божий, бога сил,
Господень дух не препочил!
Иноплеменнику не с ними,
Далече страх я отженя,
Во сретенье исшел: меня
Он проклял идолми своими;
Но я мечом над ним взыграл,
Сразил его и обезглавил
И стыд отечества отъял,
Сынов Израеля прославил!

1821—1823
ДЕЛЕЖ ДОБЫЧИ

Окопайтесь рвами, рвами,
Отразите смерть и плен
Блеском ружей, твержей стен!
Как ни крепки вы стенами,
Мы над вами, мы над вами,
Будто быстрые орлы,
Над челом крутой скалы.

Мрак за нас ночей безлунных,
Шум потока, выси гор,
Дождь и мгла, и вихрей спор.
На угон коней табунных,
На овец золоторунных,
Где витают вепрь и волк,
Наш залег отважный полк.

Живы в нас отцов обряды,
Кровь их буйная жива.
Та же в небе синева,
Те же льдяные громады,
Те же с ревом водопады,
Та же дикость, красота
По ущельям разлита!

Наши — камни, наши — кручи!
Русь! зачем воюешь ты
Вековые высоты?

Досягнешь ли? — Вон над тучей —
Двувершинный и могучий *
Режется из облаков
Над главой твоих полков.

Пар из бездны отдаленной
Вьется по его плечам;
Вот невидим он очам!..
Той же тканию свиенной
Так же скрыты мы мгновенно,
Вмиг явились, мигом нет,
Выстрел, два, и сгинул след.

Двиньтесь узкою тропою!
Не в краю вы сел и нив.
Здесь стремнина, там обрыв,
Тут утес: берите с бою.

Камень, сорванный стопою,
В глубь летит, разбитый в прах:
Риньтесь с ним, откиньте страх!

Ждем. — Готовы к новой сече...
Но и слух о них исчез!..
Загорайся, древний лес!

• Эльбрус.

Лейся, зарево, далече!

Мы обсядем в дружном вече,
И по ряду, дележом,
Делим взятое ножом.

Доли лучшие отложим
Нашим панцырным князьям,
И джигитам, узденям
Юных пленниц приумножим,
И кадйям, людям божьим,
Красных отроков дадим
(Верой стан наш невредим).

Узникам удел обычный, —
Над рабами высока
Их стяжателей рука.

Узы — жребий им приличный;
В их земле и свет темничный!
И ужасен ли обмен?

Дома — цепи! в чуже — плен!

Делим женам ожерелье.
Вот обломки хрусталя!

Пьем бузу! Стони, земля!
Кликом огласись, ущелье!
Падшим мир, живым веселье.
Раз еще увидел взор
Вольный край родимых гор!

1825

— По духу времени и вкусу
Он ненавидел, слово «раб»...

— За то попался в главный штаб

И был притянут к Иисусу!..

— Ему не свято ничего...

— Он враг царю!.. — Он друг

сестрицын!..
— Скажите правду, князь Голицын,
Уж не повесят ли его?..

1826

ОСВОБОЖДЕННЫЙ

Луг шелкбвый, мирный лес!
Сквозь колеблемые своды
Ясная лазурь небес!

Тихо плещущие воды!
Мне ль возвращены назад
Все очарованья ваши?

Снова ль черпаю из чаши
Нескудеющих отрад?

Будто сладостно-душистой
В воздух пролилась струя;
Снова упиваюсь я
Вольностью и негой чистой.
Но где друг?., но я один!..
Но давно ль, как привиденье,
Предстоял очам моим
Вестник зла? Я мчался с ним
В дальний край на заточенье.
Окрест дикие места,
Снег пушился под ногами;
Горем скованы уста,
Руки тяжкими цепями.

1826

как будто во всех делах после их смерти были
участниками, но вместе с тем исчезла у них
память о том, что было с ними за пределами
сей жизни, и где были и откудова ныне вновь
призваны к бытию. Пророчествуют о године
искупления для России, если не для современ-
ников, то сии, повествуя сынам, возбудят в них
огнь неугасимый, рвение к славе и свободе
отечества. Хор бесплотных провожает их и
живописным строем представляет их отшествие
из храма; своды расступаются, герои подни-
маются выспрь и исчезают.

А. ОДОЕВСКОМУ

Терем царей в Кремле

Наполеон с сподвижниками. Картина взя-
тия Москвы. Щаполеон] один. Высокие воспо-
минания. Открывает окно, лунная ночь. Виде-
ние — или нет, как случится. Размышление
о юном, первообразном сем народе, об особен-
ностях его одежды, зданий, веры, нравов. Сам
себе преданный, — что бы он мог произвести?

Я дружбу пел... Когда струнам касался,
Твой гений над главой моей парил,
В стихах моих, в душе тебя любил
И призывал, и о тебе терзался!..

О, мой творец! Едва расцветший век
Ужели ты безжалостно пресек?
Допустишь ли, чтобы его могила
Живого от любви моей сокрыла?..

1826—1828

1812 ГОД

I. (ПЛАН ДРАМЫ)

ОТДЕЛЕНИЕ 1

Красная площадь

История начала войны, взятие Смоленска,
народные черты, приезд государя, обоз раненых,
рассказ о битве Бородинской. М* с первого
стиха до последнего на сцене. Очертание его
характера.

Собор Архангельский

Трубный глас архангела; на его призыв
возникают тени давно усопших исполинов —
Святослава, Владимира Мономаха, Иоанна,
Петра и проч., из разных стихий сложенные
и с познанием всего, от начала века до днесь,

отделение а

Галлерея в доме Познякова

Входит офицер В. из приближенных к На-
полеону (см. сц(ена] 3-я, 1-го отделения]),
исполненный жизни, славы и блестящих на-
дежд. Один поседелый воин с горьким пред-
чувствием опытности остерегает насчет буду-
щих бедствий. Ему не верят. Хохот. Из театра
несутся звуки пляски и отголоски веселых пе-
сен. Между тем зарево обнимает повременно ок-
на галлереи; более и более устрашающий ветер.
Об опустошениях огня.

Улицы, пылающие дома. Ночь. Сцены звер-
ского распутства, святотатства и всех поро-
ков. — В* и М* в разных случаях.

Селопод Москвой

Сельская картина. Является М*. Всеобщее
ополчение без дворян. (Трусость служителей
правительства — выставлена или нет, как слу-
чится.)

отделение з

Зимние сцены преследования неприятеля и
ужасных смертей. Истязание В* и поседелого
воина. Сей юноша показывает пример, и оба
умирают героями. Подвиги М*. Множество
других сцен.
ЭПИЛОГ

В и л ь в а

Отличия, искательства; вся поэзия великих
подвигов исчезает. М* в пренебрежении у вое-
начальников. Отпускается во-свояси с отече-
скими наставлениями к покорности и послуша-

Село или развалины Москвы

Прежние мерзости. М* возвращается под
палку господина, который хочет ему сбрить
бороду. Отчаяние, ......♦ самоубийство.

П. (СЦЕНА ИЗ ДРАМЫ)

Петр Андреевич]

Дитя мое любезное, Наташа!

Оставь шитье, узоры кружевные:
Не выряжать тебе красы своей
На светлых праздниках. Не выезжать
С боярами, князьями. Было время:
Ласкают и манят тебя с собой
И мчат в богато-убранной карете.
А ныне знать, вельможи — где они?..
Тот князь, твой восприемник от купели?
Его жена? Родня? Исчезли все!

Их пышные хоромы опустели.
Когда слыла веселою Москва,
Они роились в ней. Палаты их
Блистали разноцветными огнями...
Теперь, когда у стен ее враги,
Бессчастные рассыпалися дети.
Напрасно ждет защитников; сыны,
Как ласточки, вспорхнули с теплых
гнезд,
И предали их бурям в расхищенье.
Ты из житья роскошного обратно
В убогий дом отцовский отдана,
А мне куда с тобой?.. Куда укрыться?
И если б мог бежать отселе я,
Нет! нет!.. Не оторвался б от тебя,
О матерь наша, мать России всей,
Кормилица моя, моих детей!

В тебе я мирно пбжил, видел счастье,
В тебе и гроб найду. Мой друг, Наташа,
Гроза над нами носится, — потерпим,
И с верою вдадимся той судьбе.
Которую господь нам уготовил.

Грустна, грустна!.. О ком же плачешь ты?
О прежних ли подругах и забавах?

Наташа

Ах, батюшка! Я плачу не о том!
Теперь не та пора...

( Рыдает)

Петр Андреевич]

И те ли времена? 0 брате что ли?
Наш Алексей... Даруй ему господь
Со славой устоять на ратном поле.
Мне всё твердит: он будет жив.

Наташа

Нет, батюшка, я плачу не еб нем.

(Рыдает пуще прежнего)

Петр Андреевич]

Когда же ты о родине.печальна,
Рыдай, мое дитя, — и для тебя
Отрадного я слова не имею.

Бывало, на душе кручинно, — посох
в руки,
С тобою сердцу легче, всё забыто...

Утешенный я приходил домой.'
Бывало, посетишь и ты меня, отца.
Обнимешь, всё осмотришь... угол мой
На пблгода весельем просветится...
А ныне вместе мы, и нам не легче!
Москва! Москва! О, до чего я дожил!..

(Растворяет окно)
1824—1828

ГРУЗИНСКАЯ НОЧЬ

К.

Но сам я разве рад твоей печали?
Вини себя и старость лет своих.
Давно с тебя и платы не бирали...

Т.

Ругаться старостью — то в лютых ваших
нравах.

Стара я, да, —но не от лет одних!
Состарилась не в играх, не в забавах,
Твой дом блюла, тебя, детей твоих.

Как ринулся в мятеж ты против русской силы,
Укрыла я тебя живого от могилы, >
Моим же рубищем от тысячи смертей.

Когда ж был многие годины в заточеньи,
Бесславью преданный в отеческом краю,
И ветер здесь свистал в хоромах опустелых,
Вынашивала я, кормила дочь твою.

Так знай же повесть ты волос сих поседелых,
Колен моих согбенных и морщин,
Которые в щеках моих изрыты

Трудами о тебе. Виною ты один.

Вот в подвигах каких младые дни убиты.
А ты? Ты, совести и богу вопреки,
Полсердца вырвал из утробы!
Что мне твой гнев? Гроза твоей руки?

Пылай, гори огнем несправедливой злобы...

И кбчет, если взять его птенца,
Кричит, крылами бьет с свирепостью борца,
Он похитителя зовет на бой неравный;
А мне перед тобой не можно умолчать, —
О сыне я скорблю: я человек, я мать...
Где гром твой, власть твоя, о боже
вседер жавный!

К.

Творец, пошли мне вновь изгнанье, нищету,
И на главу мою все ужасы природы:
Скорее в том ущельи пропаду,
Где бурный Ксан крутит седые воды,
Терпеть разбойником гоненья, голод, страх,
От стужи, непогод не быв укрытым,
Чем этой фурии присутствие сносить,
И злость души, и яд ее упрёков.

Т.

Ничем тебя не можно умилить!

Ни памятью добра, ни силой слезных токов!
Подумай, — сам отец, и сына ты лишен.
Когда, застреленный, к тебе он был внесен
И ты в последний раз прощался с трупом
милым,
Без памяти приник к очам застылым
И оживить хотел потухший взор,

Весь воздух потрясал детей и жен вой дикий,
И вторили раскаты этих гор

С утра до вечера пронзительные крики, —
Ты сам хотел зарыться в землю с ним.

Но взятый смертию вовек невозвратим!

Когда же б искупить ты мог его из плена,
Какой тогда казны бы пожалел?
На чей бы гнев суровый не посмел?
Ты чьи тогда не обнял бы колена?

К.

И нет еще к тебе вражды!..
Я помню о людйх, о боге,
И сына твоего не дал бы без нужды,
Но честь моя была в залоге:
Его ценой я выкупил коня,

Который подо мной в боях меня прославил.
Из жарких битв он выносил меня...

Тот подл, кто бы его в чужих руках оставил.

Т.

Ни конь твой боевой всей крепостию жил,
Ни кто из слуг твоих любимых
Так верой-правдою тебе не послужил,
Как я в трудах неисчислимых.
Мой отрок, если б возмужал,
За славу твоего он княжеского дома
Сто раз бы притупил и саблю и кинжал,
Не убоялся бы он язв и пушек грома.
Как матерью его ты был не раз спасен,
Так на плечах своих тебя бы вынес он.

К.

Прочь от меня! Поди ты прочь, старуха!
Не раздражай меня, не вызывай на гнев.

И не терзай мне жалобами слуха...
Безвременен кому твой вопль, и стон, и рев.

Уж сын твой — раб другого господина,
И нет его, он мой оставил дом,
Он продан мной, и я был волен в том,—
Он был мой крепостной...

Т. (падает на колени)

Он сын мой! Дай мне
сына!
И я твоя раба, — зачем же мать
От детища ты разлучил родного?
Дай раз еще к груди его прижать!..

Ах, ради бога имени святого,
Чтоб не видать кровавых слез моих,
Соедини ты снова нас двоих.

К.

Не повторяй мне горькие упреки!

В поля и в горы — вот пути широки,
Там мчится шумная река,
Садись над пропастью, беседуй свысока
О сыне с мраками ночными,
И степь буди стенаньями своими,
Но в дом не возвращайся мой...

Уймись, или исчезни с глаз долой.

Т.

Достойное заслугам воздаянье!

Так будь же проклят ты и весь твой
род,
И дочь твоя, и всё твое стяжанье!
Как ловчие — ни быстриною вод,
Ни крутизною скал не удержимы,
Но скачут по ветрам носимы,
Покуда зверь от их ударов не падет,
Истекший кровию и пеной, —
Пускай истерзана так будет жизнь твоя.
Пускай преследуют тебя ножом, изменой
И слуги, и родные, и друзья!

Неблагодарности в награду,
Конца не знай мученья своего,
Тогда продай ты душу аду,
Как продал сына моего.
Отступник, сам себя карая,
В безумьи плоть свою гложи,
И ночью майся, днем дрожи,
На церковь божию взирая.
Твой прах земле не предадут!
Лишь путники произнесут
Ругательства над трупом хладным,
И будь добычею чекалам плотоядным...
А там, — перед судом всевышнего творца, —
Ты обречен уже на муки без конца!

Т.

О, люди! Кто назвал людьми исчадий зла,
Которых от кровей утробных
Судьба на то произвела,

Чтоб были гибелью, бичом себе подобных!
Но силы свыше есть! Прочь совесть и боязнь!..

Ночные чуда! Али! Али!
Явите мне свою приязнь,
Как вы всегда являли
Предавшим веру и закон,
Душой преступным и бессильным,
Светите мне огнем могильным.
Несите ветер, свист и стон,
Дружины Али! Знак условный —

Вот пять волос

От вас унес

Ваш хитрый, смелый враг, мой брат

единокровный,
Когда в...............* он блуждал

На мшистых высотах уединенных скал.

Я крестным знаменьем от вас оборонялась,
Я матерью тогда счастливой называлась,
А ныне кинутой быть горько сиротой!
Равны страдания в сей жизни или в той?

Слетайтеся, слетайтесь,
Отколе в темну ночь исходят привиденья,
Из снежных гор,
Из диких нор,
Из груды тли и разрушенья,
Из сонных тинистых зыбей,
Из тех пустыней многогробных,
Где служат пиршествам червей

31 Декабристы

Останки праведных и злобных.
Но нет их! Непокорны мне!
На мой привет не отзовутся!

Лишь тучи на небе несутся
И воет ветр... Ах, вот оне!

(Прислоняется к утесу и не глядит на них)
Али (плавают в тумане
у подошвы гор)

В парах вечерних, пред восходом
Печальной девственной луны,
Мы выступаем хороводом
Из недозримой глубины.

Т.

Робеет дух, язык прикован мой!
Земля, не расступайся подо мной...

Али

Таятся в мрачной глубине
Непримиримых оскорбленья
И созревают в тишине
До дня решительного мщенья;
Но тот, чей замысел не скрыт,
Как темная гробов обитель,
Вражды вовек не утолит,
Нетерпеливый мститель.

Р.

Настанет день и час пробьет.

Али

Неизъяснимое свершится:
Тогда мать сына обретет
И ближний ближнего лишится.

( Молчание).

Куда мы, Али? В эту ночь
Бежит от глаз успокоенье.

Одна из них

Спешу родильнице помочь,
Чтоб задушить греха рожденье.

Другие

А мы в за-горские края,
Где пир пируют кровопийцы.

Последняя

Там замок есть... Там сяду я
На смертный одр отцеубийцы.
1826—1828
Приложение II

ИЗ гражданской поэзии
ЭПОХИ ДЕКАБРИЗМА

НИКОЛАЙ ГНЕДИЧ

ОБЩЕЖИТИЕ

1Мтв111е-1о1, шоНе!, ве»1епз иШе аи шопйе.
8ога Се Г1пй1Нёгепсе ой 1апви1ззеп1 Ив (опте.

ТЛошав. •

Неужли в этот мир родится человек,
С зверями дикими в лесах чтобы скитаться?
Или в бездействии, во сне провесть свой век,
Не знать подобных — и ничем не наслаждаться;
Как будто в пустоте ужасной — в мире жить,
И прежде смерти мертвым быть?

Посмотрим вкруг себя, — мы взглянем на

вселенну,
Какая связь в вещах! На что ни кину взор,
И оку изумленну

Громада вся — один чудесный кажет хор!

* Проснись, смертный, стань полезным миру.
Оставь равнодушие, в коем прозябает твоя жизнь.
Томй. — Ред.

И то, что там — вверху, и там — под нижним
крутом,
И что во всех морях,
В лесах и на горах,

Всё в цепь одну плетет, всё вяжет друга
с другом

Тот разум, что сей шар и небо утвердил,
Атбма с существом премудро съединил.

О ты, над тварями, над всем здесь
вознесенный

Понятьем, разумом, бессмертною душой,
Проснися, человек, — проснися, ослепленный,
И цепи общия не разрывай собой!

Ты мнишь, что вброшен в мир без цели
неизвестной,
Чтоб ты в нем только жил,

И зрителей число умножил поднебесной;
Взгляни на этот мир!

Противному совсем и звери научают,
И звери в нем живут не для себя самих;
Трудятся и они, — птенцов они питают,
Птенцы же, подрастя, трудятся и для них.
«Зачем, — ты говоришь, — мне для других
трудиться?

Какая нужда до людей?

Трудися только всяк для пользы лишь своей,
А приобрев трудом, не худо насладиться».
Ты наслаждаешься, — а тысяча сирот
Страдают там от глада;

Вдовицы, старики подле твоих ворот
Стоят и падают, замерзнувши от хлада.
Ты спишь, — злодей уж цепь, цветами всю
увив,
На граждан наложил, отечество терзает;
Сыны отечества, цепей не возлюбив,
Расторгнуть их хотят, — вопль слух мой
поражает;

Какой ужасный стон!
Не слышишь ты его — прерви, прерви свой

Несчастный, пробудися,
Взгляни на сограждан, там легших за тебя,
Взгляни на их вдовиц, детей — и ужаснися,
Взглянувши на себя!

Их вдовы стонут там, их дети мрут от глада,
Страшись и трепещи, чтоб тени их, стеня,
Подобно фуриям, явившимся из ада,
В погибели своей тебя, тебя виня,
Не стали б день и ночь рыдать перед тобою...

Отечество, как ты еще младенец был,
Подобно матери, обвило пеленою,
Чтоб в недрах ты его златые дни вкусил,
А ты за это всё и малую заботу
Считаешь глупостью — лишь у окна сидишь
И тешишь своея души ты тем охоту,
Что на людей глядишь.

Сидишь, — неужели сидеть в сей мир
родился?

Всё, всё гласит тебе, чтоб для других
трудился.

«Трудиться? — говорят: — мне жертвовать
собою
Завистникам, льстецам,
Живущим подлостью одною.
Мне жертвовать сердцам,
Что, злобою кипя, тех самых умерщвляют,
Которые и их питают?

Хочу трудиться я, а змеи уж шипят,
Тружусь — труды мои к добру людей
клонятся,
Но люди за добро одно лишь зло творят.
Так лучше буду я в лесах с зверьми
скитаться».

Итак, людей пороки,
О мудрый человек,
От общества тебя женут в леса глубоки?
От злых и с добрыми ты связь совсем пресек?
Но радостей отца, но удовольствий друга
Не хочешь чувствовать и с добрыми делить?
Лапландца хладного в лачуге ждет супруга,
Желает бедный финн любить, любиму быть;
Взгляни, как камчадал, убёленный летами,
Лелеет внука и сжимает у персёй,
Любуется, как внук шалит его косёми, —
Взгляни, и сердце ты холодно разогрей!
Скажи мне, что б былб с невинными овцами,
Когда бы пастухи, лишь волк глаза явил,
Оставили овец и скрылись за кустами?
Ах! всех овец тогда тот волк бы задавил.
И ты, когда закон ногами попирают,
Болванам золотым кур Ат все фимиам,
Достойных же венцов — всех пылью засыпают;
Ты должен ли тогда скитаться по лесам?
Ах, нет! Но о добре всеобщем лишь радея.
Всем другом истинным себя ты окажи,
Гнетущу руку ты останови злодея,
И что гнетомый прав — ты свету покажи,
Неблагодарных обяжи!

Добро твори для всех глупцов, льстецов,
коварных,
А злость их каменных сердец

И плата низкая их душ неблагодарных —
Ярчее золотят лишь для тебя венец.
И, ах! какой еще желать тебе награды?

Невинный и убог

Узрели чрез тебя блестящий луч отрады,
А это — видит бог.

Священный долг нам есть — для блага всех
трудиться:
Как без подпор нельзя и винограду виться,
Так мы без помощи других не проживем;
Тот силу от подпор — мы от людей берем.
Всем вместе должно жить, всем вместе нам
трудиться,
Гнушаться злом — добро любить;

И радость из одной всем чаши пить:
Вот цель, с какою всяк из нас в сей мир
родится.

1804

ПЕРУАНЕЦ К ИСПАНЦУ

Рушитель милой мне отчизны и свободы,
О ты, что, посмеясь святым правам природы»
Злодейств неслыханных земле пример явил,
Всего священного навек меня лишил!
Доколе, в варварствах не зная истощенья,
Ты будешь вымышлять мне новые мученья?
Властитель и тиран моих плачевных дней!
Кто право дал тебе над жизни» моей?
Закон? какой закон? Одной рукой природы
Ты сотворен, и я, и всей земли народы.

Но ты сильней меня; а я — за то ль, что слаб,
За то ль, что черен я, — и должен быть
твой раб?

Погибни же сей мир, в котором беспрестанно
Невинность попрана, злодейство увенчанно;
Где слабость есть порок, а сила — все права!
Где поседевшая в злодействах голова
Бессильного гнетет, невинность поражает!
И кровь их на себе порфирой прикрывает!

Итак, закон тебе нас мучить право дал?
Почто же у меня он все права отнял?
Почто же сей закон, тираново желанье,
Ему дает и власть, и меч на злодеянье,
Меня ж неволит он себя переродить,
И что я человек — велит мне то забыть?
Иль мыслишь ты, злодей, состав мой изнуряя,
Главу мою к земле мученьями склоняя,
Что будут чувствия во мне умерщвлены?
Ах, нет, —тираны лишь одни их лишены!..
Хоть жив на снедь зверей тобою я проструся,
Что равен я тебе... Я равен? Нет, стыжуся,
Когда с тобой, злодей, хочу себя сравнить,
И ужасаюся тебе подобным быть!

Я дикий человек и простотой несчастный;
Ты просвещен умом, а сердцем тигр ужасный.
Моря и земли рок тебе во власть вручил;
А мне он уголок в пустынях уделил,
Где, в простоте души, пороков я не зная,
Любил жену, детей, и больше не желая,
В свободе и любви я счастье находил.
Ужели сим в тебе я зависть возбудил?

И ты, толпой рабов и громом окруженный,
Не прямо, как герой, — как хищник в ночь
презренный,
На безоруженных, на спящих нас напал.
Не славы победить, ты злата лишь алкал;
Но, страсть грабителя личиной покрывая,
Лил кровь, нам своего ты бога прославляя;
Лил кровь, и как в зубах твоих свирепых псов
Труп Инки трепетал, — на грудах черепов
Лик бога твоего с мечом ты водружаешь,
И лик сей кровию невинных окропляешь.

Но что? И кровью ты свирепств не утолил;
Ты ад на свете сем для нас соорудил,
И, адскими меня трудами изнуряя,
Желаешь, чтобы я страдал, не умирая.
Коль хочет бог сего, немилосерд твой бог!

Свиреп он, как и ты, когда желать возмог
Окровавленною, насильственной рукою
Отечества, детей, свободы и покою,
Всего на свете сем за то меня лишить,
Что бога моего я не могу забыть.
Который, нас создав, и греет, и питает, *
И мой унылый дух на месть одушевляет!..

Так, варвар, ты всего лишить меня возмог;
Но права мстить тебе ни ты, ни сам твой бог,
Хоть громом вы себя небесным окружите,
Пока я движуся — меня вы не лишите.
Так, в правом мщении тебя я превзойду;
До самой подлости, коль нужно, низойду;

Яд в помощь призову, и хитрость, и коварство,
Пройду всё мрачное смертей ужасных царство,
И жесточайшую из оных изберу,
Да ею грудь твою злодейску раздеру!

Но, может быть, при мне тот грозный час
свершится,
Как братий всех моих страданье отомстится.
Так некогда придет тот вожделенный час,
Как в сердце каждого раздастся мести глас;
Когда рабы твои, тобою угнетенны,
Узря представшие минуты вожделенны,
На всё отважатся, решатся предпринять
С твоею жизиию неволю их скончать.

И не толпы рабов, насильством ополченных.
Или наемников, корыстью возбужденных,
Но сонмы грозные увидишь ты мужей,
Вспылавших мщением за бремя их цепей.
Видал ли тигра ты, горящего от гладу
И сокрушившего железную заграду?
Меня увидишь ты! Сей самою рукой,
Которой рабства цепь влачу в неволе злой,
Я знамя вольности развею пред друзьями;
Сражусь с твоими я крылатыми громами,
По грудам мертвых тел к тебе я притеку
И из души твоей свободу извлеку!

Тогда твой каждый раб, наш каждый гневный
воин,
Попрет тебя пятой — ты гроба недостоин!
Твой труп в дремучий лес, во глубину пещер,
Рыкая, будет влечь плотоядущий зверь;

Иль, на песке простерт, пред солнцем он

истлеет,
И прах, твой гнусный прах, ветр пб полю

развеет.

Но что я здесь вещал во слепоте моей?..
Я слышу стон жены и плач моих детей:

* Перуанцы боготворили Солнце.
О братии мои, и ваш я стон внимаю!
Гремят железа их, влачась от вый и рук;
Главы преклонены под игом рабских мук.
Что вижу?., очи их, как огнь во тьме,
сверкают;

Они в безмолвии друг на друга взирают...
А! се язык их душ, предвестник тех часов.
Когда должна потечь тиранов наших кровь!

1805

ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ

Ри,и)

Воспряньте, Греции народы!

День славы наступил.

Докажем мы, что грек свободы
И чести не забыл.

Расторгнем рабство вековое,
Оковы с вый сорвем;

Отмстим отечество святое,
Покрытое стыдом!

К оружию, о греки, к бою!
Пойдем, за правых бог!

И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!

О, тени славные уснувших
Героев, мудрецов!

О, геллины веков минувших,
Восстаньте из гробов!

При звуке наших труб — летите
Вождями ваших чад;

Вам к славе путь знаком — ведите
На семихолмный град!

К оружию, о греки, к бою!
Пойдем, за правых бог!

И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!

О Спарта, Спарта, мать героев!
Что рабским сном ты спишь?

Афин союзница, услышь

Клич мстительных их строев!

В ряды! и в песнях призовем
Героя Леонида,

Пред кем могучая Персида
Упала в прах челом.

К оружию, о греки, к бою!

Пойдем, за правых бог!

И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!

Воспомним, братья, Фермопилы
И за свободу бой!

С трехстами храбрых — персов силы
Один сдержал герой;

И в битве, где пример любови
К отчизне — вечный дал,
Как лев он гордый — в волны крови
Им жертв раздранных пал!

К оружию, о греки, к бою!1
Пойдем, за правых бог!

И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!

ПРОСТОНАРОДНЫЕ ПЕСНИ
НЫНЕШНИХ ГРЕКОВ

ЛЕСЯМ ЯЛЕФТМЯЕСКИЕ

БУКОВАЛЛ И ИВАН СТАФА

Буковалл — один из славнейших капитанов клефт-
ских, был из Акарнании, сражался с турками в горах
Аграфских и прославился своею победою над Вели,
дедом известного Али-паши. — Керассово и Кену рис —
деревни, между которыми сражается Буковалл. Первые
три стиха сей песни сделались общими в поэзии клефти-
ческой: тем образцом приступов для однородных песен,
о которых говорено во введении. — Пукевиль также
напечатал сию песню в своем «Путешествии в Грецию»
(т. 3, стр. 16), но со списка, как видно, дурного, иска-
женную, лишенную всякого смысла, и удивляется,
отчего она так славна в Греции, любима шипетарами
и производит, как говорит сам, магическое действие
над албанцами-христианами. — Песня «Иван Стафа» за-
нимательна, сколько по родству героя с Буковаллом,
столько и по содержанию: другой о морских клефтах
в собрании не находится.

Буковалл

Что за шум, что за гром раздается кругом?
Не быков ли то бьют, не зверей ли травят?
Нет, то бьют не быков, не зверей то травят:
То сражается с турками клефт Буковалл,
И сражается он против тысячи их;
От Керассово дым до Кенурио лег.
Белокурая дева кричит из окна;
«Перестань, Буковалл, воевать и стрелять;
Пусть уляжется пыль, пусть подымется дым,
Сосчитаем, узнаем, сколькйх у нас нет».
Сосчиталися турки, их нет пятисот;
Сосчиталися клефты, троих не дочлись.
Отлучились с побоища два храбреца:
За водою один, за едою другой;

А третий, храбрейший, стоит под ружьем.

Стаф&

Черный корабль у Кассандры брегов
разъезжал;

Черные парусы, флаг голубой развевал:
Встречу корвета под флагом багровым летит:
«Сдайся! Спусти паруса!» — налетая, кричит.
«Я не сдаюсь, не спускаю моих парусов!

К вам не жена, не невеста пришла на поклон:
Зять Буковалла пред вами, Иван я Стафа.
Бросить канаты, товарищи, нос наперед!
Бейте неверных! пролейте турецкую кровь!»
Турки навстречу, и сшибся с корветой
корабль.

Первый СтафА устремляется, с саблей в руках.
Кровь через палубу хлещет, багрбвеет зыбь;
«Алла!» — неверные взвыли и храбрым сдались.

з

ПОСЛЕДНЕЕ ПРОЩАНИЕ КЛЕФТА

Надобно предполагать, что два клефта, врагами,
или каким-либо случаем, принуждены были удалиться
от родины; а область другая — для грека чужбина,
земля печальная, которой он никогда не именует, не
прибавляя эпитета ёрчуда: пустынная, эпитета, выра-
жающего вместе и сожаление обо всем сладостном, что
должно в ней терять, и предчувствие всего ужасного,
чего должно ожидать в ней. Оба, пробираясь, надобно
думать, на родину, приходят к возвышению: внизу
бежит река, которую переплыть должно. И вдруг один
из них, каким случаем — поэт оставил в неизвестности,
поражен смертию внезапно.— «Конец песни,—замечает
издатель французский,— отличается невинностию (паь
те1ё), немного странною, но он совершенно во вкусе
народа греческого». — Кому из русских конец сей не
напомнит последних стихов лучшей между старин-
ными нашими песнями:

Уж как пал туман на синё море

Ты скажи моей молодой вдове,
Что женился я на другой жене.
Что за ней я ваял поле чистое;
Нас сосватала сабля острая.
Положила спать калена стрела.

Бросайся, пускайся, на берег противный
плыви,

Могучие руки раскинь ты на волны, как весла,
Грудь сделай кормилом, а гибкое тело челном.
И если дарует господь и пречистая дева
И выплыть, и видеть и стан наш и сборное

место,
Где, помнишь, недавно томбрийскую козу
пекли;
И если товарищи спросят тебя про меня,
Не сказывай, друг, что погиб я, что умер я,
бедный!
Одно им скажи, что женился я в грустной
чужбине;
Что стала несчастному черна земля мне женой,
И тещею — камень, а братьями — остры кремни!

ГРОБ КЛЕФТА

Одна из славнейших в своем роде песен. Ее поют
во всей Греции, с изменениями, которые доказывают
народность ее. Она замечательна и потому, что изобра-
жает старого клефта, — редкий пример в их истории, —
умирающего дома посреди семейства и своей дружины,
смертию естественною. Поразительна невинность во-
ображения и сила духа, дышащие в последних словах
старого клефта, который несет в гроб жажду еще вое-
вать с турками и надежду еще дышать воздухом весен-
ним. — Эти черты гения дики, но возвышенны: источ-
ник их — чувство бессмертия.

Садилося солнце, а Дим свой завет говорил:
«Подите вы, дети, на ужин пора за водой;
А ты, мой племянник, садися, Лабракис,
ко мне,
Тебе моя сбруя, оденься и будь капитан;
А вы, мои храбрые, саблю мою, сироту,
Возьмите и мне на постель нарубите
зеленых ветвей.

Другие подите, сыщите священника мне.

В грехах я покаюсь, я много их нА душу брал:
Арматолом тридцать, а клефтом я двадцать
был лет;

Но смерть наступает, я мирно хочу умереть.
Постройте мне гроб, но чтоб был он широк
и высок,
Чтоб, стоя мне прямо, сражаться и в турок
стрелять.

На правую сторону сделайте в гробе окно,
Чтоб ласточка мне прилетала весну возвещать,
Чтоб красный мне май воспевали
певцы-соловьи».
8

УМИРАЮЩИЙ НОТ

Иот— сокращенное имя Панагиота. Первые четыре

стиха сей песни оборота



мою сравнения очень близки к свойствам песен рус-
ских. Она полна чувства, вдохновения и весьма
оригипальна. Последние три стиха, по мнению Фо-
риеля, должны быть началом той песни старинной,
какую умирающий клефт поет, или хочет петь, как
напоминающую для него все, что он наиболее любил

Проснулся я рано, поднялся я раньше
рассвета,

Водой умывался, водою от сна освежался,
II слышу: и сосны и дубы шумят по дубраве,
А клефты в пещере над их предводителем
плачут.

«Проснися, Иот! от тяжелого сна подымися:
Враги соследили, враги в нас готовятся
грянуть!» —

«Но что мне сказать вам, несчастные,
храбрые други?

Горька во мне пуля и рана моя неисцельпа;
С одра подымите, на камень меня посадите,
И дайте вина мне; хочу, умирая, напиться!
Хочу я пропеть заунывную старую песню:
Зачем я теперь не стою на горе на высокой?
Зачем я теперь не сижу под дубравою темной,
Где овцы и агнцы по пажитям тучные бродят?»

в

КАЛЬЯКУД

Кальяк^д был протопаликар (адъютант) Андрика.
Избегая преследований, жертвою которых начальник
его погиб в землях, находившихся под покровитель-

ством венециян, он бросился в горы Этолии, где муже-
ственно воевал с турками и албанцами. Песня сия
трогательна, оригинальна и живописна: печаль жены
Кальякудовой, сравнения, ее обращение к кораблям —
очень в духе русском. В 3-м стихе употреблено выра-
жение оригинальное: жена Кальякуда названа т>р>
Аойхшжет: это род прозвания жены по имени мужа;
оно употребляется и у нас между народом: жену Нико-

ниха, Иваниха; но имя Луки, как и некоторые другие.

Лукк

и может означить только отчество:

розвание. Последние стихи песни —

лсгко начертанная, но живая картина горной жизни
клефтов.

Зачем я пе птица! взлетел бы, взвился бы
высоко!

Взглянул бы на Франков, на остров Итаку
печальный;

Послушал бы я, как младая жена Кальякуда
Тоскует, горюет, и черными плачет слезами.
Как утица перья, она свои кудри терзает;
Как крылья у ворона, платья всё черные
носит;

Сидит под окошком и смотрит на синее море,
И все корабли и морские суда вопрошает:
«Суда, корабли, золочены ладьи, бригантины!
В печальный ли Вальтос, из Вальтоса ль,
быстрые, мчитесь, —

Подайте мне весть о супруге моем
Кальякуде!» —

«Вчера Кальякуда мы видели близ

Гавролйми:

Сидел капитан перед ярким огнем
и с дружиной;

Пеклись для него на рожнйх молодые бараны,
А рожны те ворочали пять
полоненных им беса».

1824
НИКОЛАИ ХМЕЛЬНИЦКИИ

скифы
К АЛЕКСАНДРУ ВЕЛИКОМУ

(Вольный перевод
и в VII книги Квинта Курчин)

Великий Александр, победами надменный,
Сей царь — гроза людей, сей бич и страх
вселенной,
Включая гибель царств в число бессмертных
дел,
Готовил в торжестве и скифам сей удел.

Но жители сих стран, с геройскими сердцами,
Свободными родясь, гнушались быть рабами;
Равны — и не мечтав о суетных честях,
Вели счастливы дни в отеческих лесах.
Один из скифов сих, покорствуя народу,
С геройством на челе, в душе храня свободу,
Бестрепетно предстал пред грозного царя.

Усердным рвением к Отечеству горя,
«О, вождь— вещает скиф властителю
надменну, —
Скажи, почто притек в страну непросвещенну?
Почто нас угнетать велишь своим рабам?
Не сделав зла тебе — за что отмщаешь нам?
Скажи, видал ли ты, чтоб скифы ополченны,
С толпой бездушных жертв к убийствам

устремленны.
Забыв, сколь свято всем спокойствие граждан,
Вторгалися с мечом в пределы чуждых стран?
Коль мы храним свой долг, почто ты
нарушаешь?
Знай, скифов покорить напрасно ты мечтаешь;
Свободными родясь, мы с младости своей
Привыкли презирать и рабство и царей!

Ты мнишь, что извергов пришел смирить
войною, —
Но ты, которого рушительной рукою
И царства и цари низвергнуты во прах,
Которому везде предъидет смерть и страх,
Кто ты — коль не злодей, убийством
знаменитый?

Внимая воплям жертв и кровью их омытый,
Рушитель тишины и счастия людей,
Всем жертвуя алчбе и лютости своей,
Убийством окружен и жребий зря ужасный
Лидии, Персии и Сирии несчастной,
Средь неги роскоши, сокровищ и побед,
Ужель алкаешь ты свершенья новых бед?
О, царь! Среди лесов, где скифы обитают,
Где дышат вольностью и рабство презирают,
Где чтут один закон — природы и богов,
Где в сердце каждого — к Отечеству любовь, —
Верь, игу чуждому никто не покорится!
Но бедствие войны доколь тобой продлится?
Доколе будешь ты разить и угнетать?
Кто право дал тебе кровь смертных

проливать?

Коль в образе твоем — грозящем всем

бед 4 ми —
Зрю — свыше смертного — властителя над нами,
Коль бог ты, — благостью равняйся сам

богам.

Но если смертный ты, во всем подобный нам,
С каких ты прав велишь народам —

покоряться,
Природу унижать и духом пресмыкаться?
Знай, смертный, как и мы, в величестве своем:
Ты славен лишь мечтой, но равен нам во всем!»
1812
ПЕТР ВЯЗЕМСКИМ

«Что пользы, — говорит расчетливый
Свииьин, —

Мне кланяться развалинам бесплодным
Пальмиры, Трои иль Афин?

Пусть дорожит Парнаса гражданин

Воспоминаньем благородным:

Я не поэт, а дворянин,

И лучше в Грузине пойду путем доходным:
Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин».

1818

На степени вельмож Сперанский был мне
чужд.

В изгнаньи, под ярмом презрения и нужд, —
В нем жертву уважал обманчивого счастья...
Стал ненавистен мне угодник самовластья.

1819

К КОРАБЛЮ

Куда летишь? К каким пристанешь берегам,
Корабль, несущий по волнам
Судьбы великого народа?

Что ждет тебя? Покой, иль бурей непогода?
Погибнешь, иль прейдешь со славою

к векам,
Потомок древних сосн, Петра рукою мощной
Во прах низверженных в степях, где Вельт
полнощный,
Дивясь, зрел новый град, возникший средь
чудес?
Да будет над тобой покров благих небес!

32 Декабристы

Мы видели тебя игрой сердитой влаги;
Грозой разбитый мачт конец твой предвещал;
Под блеском молний ты носился между скал,
Но силою пловцов, чад славы и отваги,
На якорь опершись, ты твердо устоял.
Недаром ты преплыл погибельные мели,
И тучи над тобой рассек приветный свет;

Обдержанный под бурей бед
Незримым кормщиком, ты призван
к славной цели;
Шести морей державный властелин,
Ты стой в лицо врагам, как браней исполин!
Давно посол небес, твой страж, орел двуглавый,
На гордом флаге свил гнездо побед и славы.
Пускай почиет днесь он в грозной тишине,
Приосенив тебя своим крылом обширным!
Довольно гром метал ты в пламенной войне
От утренних морей к вечерней стороне.
Днесь путь тебе иной: теки к победам мирным!
Вселенною да твой благословится бег!
Открой нам новый мир за новым

небосклоном!

Пловцов ты приведи на тот счастливый брег,
Где царствует в согласии с законом
Свобода смелая — народов божество,
Где рабства нет вериг, оков немеют звуки,
Где благоденствуют торговля, мир, науки,
И счастие граждан — владыки торжество!

1819

СПБИРЯБОВУ

Рожденный мирты рвать и спящий на соломе,
В отечестве поэт, кондитор в барском доме!
Другой вельможам льстит; а я пишу к тебе.
Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе,
Опутавшей тебя веригами насилья, —
Отважно развернуть воображенью крылья?
И званьем раб, душой — к свободе вознестись?
«Ты мыслить вздумал?'ты? дружок!

перекрестись, —
Кричит тебе сын тьмы, сиятельства наследник,—
Не за перо берись: поди, надень передник;
Нам леденцы вкусней Державинских стихов.
О век! Злосчастный век разврата и грехов!
Всё гибнет, и всему погибель — просвещенье:
С трудом давно ль скрепил он в суд
определенье,
Приявший от небес дворянства благодать?
А ныне: уж и чернь пускается в печать!
Нет! нет! дворянских глаз бесчестить я

не буду,
Другой тебя читай: я чести не забуду.
Нам памятен еще примерный тот позор,
Как прйзрен был двором беглец из Холмогор.
Пожалуй и тебе, в сей век столь ненавистный,
В вельможах сыщется заступник бескорыстный,
И мимо нас, дворян, как дерзкий тот рыбйрь,
Ты попадешь и в честь и в адрес-календарь».
Так бредит наяву питомец предрассудка
За лакомым столом, где тяжестью желудка
Отяжелела в нем пустая голова.

Тебя, Сибиряков! не тронут те слова.
Стыдя спесь общества, ты оправдал природу;
В неволе ты душой уразумел свободу,
И цепью смелою начертанный твой стих
Векам изобличит гонителей твоих.

Свобода не в дворцах, неволя не в темницах;
Достоинство в душе: пустые званья в лицах.
Пред взором мудреца свет — пестрый маскерад,
Где жребием слепым дан каждому наряд.
Ходули подхватя, иной глядит вельможей,
А с маскою на бал он выполз из прихожей.
Сорви одежду — пыль под мишурой честей,
И первый из вельмож — последний из людей.
Природа не знаток в науке родословной,
И раздает дары рукой скупой, но ровной.
Жалею я, когда судьбы ошибкой злой
Простолюдйн рожден с возвышенной душой —
И свойств изящных блеск в безвестности

тускнеет;
Но злобою мой ум кипит и цепенеет,
Когда, на казнь земле и небесам в укор,
Судьба к честям разврат возводит на позор.
Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ — свободен.
Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству
сроден.
Свобода в нас самих: небес святый залог,
Как собственность души, ее нам вверил бог!
И не ее погнет ярмо земныя власти;

Одни тираны ей — насильственные страсти.
Пусть дерзостный орел увяз в плену силка,
Невольник'на земле, он смотрит в облака;
Но червь презрительный, отверженец природы,

Случайно взброшенный порывом непогоды
В соседство к небесам, на верх кавказских гор,
Ползет и в гнусный прах вперяет робкий взор.
И ты, Сибиряков, умерь прискорбья пени,
Хотя ты в обществе на низшие ступени
Засажен невзначай рождением простым, —
Гордись собой! а спесь ты предоставь другим.
Пусть барин чванится дворянским
превосходством:
Но ты довольствуйся душевным благородством.
Взгляни на многих бар, на гордый их разврат,
И темный жребий свой благослови стократ.
Быть может, в их среде светильник дарованья
Потухнул бы в тебе под гнетом воспитанья.
Утратя бодрость чувств, заимствовал бы ты,
Быть может, праздность их и блажь слепой
тщеты,
Ты стал бы, как они, в бесчувствии глубоком
На участь братиев взирать холодным оком
И думать, что творец на то и создал знать,
Чтоб кровью ближнего ей нагло торговать;
Что черни дал одни он спины, барству—души,
Как дал рога быку, а зайцу только уши;
Что жизнь он в дар послал для бар и богача,
Другим взвалил ее, как ношу на плеча;
И что всё так — в благом придумано совете,
Чтоб был немногим рай, а многим ад на свете.
Счастлйв, кто сам собой взошел на высоту:
Рожденный на верхах всё видит на лету;
Надменность или даль его туманят зренье,
За правду часто он приемлет заблужденье,
Обманываясь сам, страстями ослеплен,
Доверчивость других обманывает он.

Но ты страшись его завидовать породе,
Ты раб свободный, он —

раб жалкий на свободе.
1819

НЕГОДОВАНИЕ

К чему мне вымыслы? к чему мечтанья мне
И нёктар сладких упоений?

Я раннее «прости» сказал младой весне,
Весне надежд и заблуждений!

Не осушив его, фиал волшебств разбил;

При первых встречах жизнь в обманах
обличил

И призраки принес в дань истине угрюмой;

Очарованья цвет в руках моих поблёк,

И я сорвал с чела, наморщенного думой,
Бездушных радостей венок.

Но льстивых лжебогов разоблачив кумиры,
Я правде посвятил свой пламенный восторг;
Не раз из непреклонной лиры
Он голос мужества исторг.
Мой Аполлон —негодованье!
При пламени его с свободных уст моих
Падет бесчестное молчанье
И загорится смелый стих.

Негодование! Огонь животворящий!

Зародыш лучшего, что я в себе храню,
Встревоженный тобой, от сна встаю
И, благородною отвагою кипящий,
В волненьи бодром познаю
Могущество души и цену бытию.
Всех помыслов моих виновник и свидетель,
Ты от немой меня бесчувственности спас;
В молчаньи всех страстей меня твой
будит глас:
Ты мне и жизнь и добродетель!
Поклонник истины в лета,
Когда мечты еще приятны,
Взывали к ней мольбой и сердце и уста,
Но ветер разносил мой глас, толпе невнятный.
Под знаменем ее владычествует ложь;

Насильством прихоти потоптаны уставы;
С поруганным челом бесчеловечной славы
Бесстыдство председит в собрании вельмож.
Отцов народов зрел господствующих страхом,
Советницей владык — губительную лесть;
Печальную главу посыпав скорбным прахом,
Я зрел: изгнанницей поруганную честь,
Доступным торжищем — святыню правосудья,
Служенье истине — коварства торжеством,
Законы, правоты священные орудья, —
Щитом могучему и слабому ярмом.

Зрел промышляющих спасительным глаголом,
Ханжей, торгующих учением святым,
В забвеньи бога душ — одним земным
престолам
Кадящих трепетно, одним богам земным.

Хранители казны народной
На правый суд сберитесь вы;
Ответствуйте: где дань отчаянной вдовы?

Где подать сироты голодной?
Корыстною рукой заграбил их разврат.
Презрев укор людей, забыв небес угрозы,
Испили жадно вы средь пиршеских прохлад
Кровавый пот труда и нищенские слезы;
На хищный ваш алтарь в усердии слепом
Народ имущество и жизнь свою приносит;
Став ваших прихотей угодливым рабом,
Отечество от чад вам в жертву жертвы

просит.
Но что вам? голосом алкающих страстей
Мать вопиющую вы дерзко заглушили;
От стрел раскаянья златым щитом честей
Ожесточенную вы совесть оградили.

Дни ваши без докук и ночи без тревог.
Твердыней, правде недоступной,
Мгновенно к облакам вознесся ваш чертог,
И непорочность, зря дней ваших блеск
преступный,
Смущаясь говорит: «Где ж он? где ж казни

Где ж судия необольстимый?

Что ж медлит он земле суд истины изречь?
Когда ж в руке его заблещет ярый меч
И поразит порок удар неотразимый?»
Здесь, у подножья алтаря,
Там, у престола в вышнем сане,
Я вижу подданных царя,
Но где ж отечества граждане?
Для вас отечество — дворец!

Слепые властолюбья слуги!

Уступки совести — заслуги!
Взор власти — всех заслуг венец!
Нет! нет! не при твоем, отечество!

зерцале
На жизнь и смерть они произнесли обет:

Нет слез в них для твоих печалей,
Нет песней для твоих побед!

Им слава предков без преданий,
Им нем заветный гроб отцов!
И колыбель твоих сынов
Им не святыня упований!
Ищу я искренних жрецов
Свободы, сильных душ кумира:
Обширная темница мира
Являет мне одних рабов.
О ты, которая из детства
Зажгла во мне священный жар,
При коей сносны жизни бедства,
Без коей счастье тщетный дар,
Свобода! пылким вдохновеньем,
Я первый русским песнопеньем
Тебя приветствовать дерзал;

И звучным строем песней новых
Будил молчанье скал суровых
И слух ничтожных устрашал.

В век лучший вознесись от мрачной

сей юдоли,
Свидетель нерожденных лет.

Одну свободу пел на языке неволи,
В оковах был и твой поэт!
Познают песнь мою потомки!
Ты свят мне был, язык богов!
И мира гордые обломки
Переживут венки льстецов!

Но где же чистое горит твое светило?
Здесь плавает оно в кровавых облаках,
Там бедственным его туманом обложило,
И светится едва в мерцающих лучах.
Там нож преступный изуверства
Алтарь твой девственный багрит,
Порок с улыбкой дикой зверства
Тебя злодействами честит.
Здесь власть в дремоте закоснелой,
Даров небесных лютый бич,
Грозит цепьми и мысли смелой,
Тебя дерзающей постичь.
Здесь стадо робкое ничтожных
Витии поучений ложных
Пугают именем твоим;

И твой сообщник — просвещенье —
С тобой, в их наглом ослепленье,
Одной секирою разим.

Там хищного господства страсти
Последнею уловкой власти
Союз твой гласно признают;
Но под щитом твоим священным
Во тьме народам обольщенным
Неволи хитрой цепь куют.
Свобода! о младая дева!
Посланница благих богов!
Ты победишь упорство гнева
Твоих неистовых врагов.
Ты разорвешь рукой могущей
Насильства бедственный устав
И на досках судьбы грядущей
Снесешь нам книгу вечных прав:
Союз между граждан и троном,
Вдохнешь в царей ко благу страсть,
Невинность примиришь с законом,
С любовью подданного — власть.
Ты снимешь роковую клятву
С чела, поникшего к земле,
И пахарю освётишь жатву,
Темнеющую в рабской мгле.

Твой глас, будитель изобилья,
Нагие степи утучнит.
Промышленность распустит крылья
И жизнь в пустыне водворит;
Невежество, всех бед виновник,
Исчезнет от твоих лучей,
Как ночи сумрачной любовник
При блеске утренних огней.

Он загорится, день, день торжества и казни,
День радостных надежд, день горестной боязни;
Раздастся песнь побед вам, истины жрецы,
Вам, други чести и свободы!

Вам плач надгробный! вам, отступники
природы!

Вам, притеснители! вам, низкие льстецы!
Но мне ли медлить? грязную их братью
Карающим стихом я ныне поражу;
На их главу клеймо презренья положу
И обреку проклятью.

Пусть правды мстительной перун
На терпеливом небе дремлет,
Но мужественный строй моих свободных струн

Их совесть ужасом о бьем лет.

Пот хладный страха и стыда
Пробьет на их челе угрюмом,
И честь их распадется с шумом
При гласе правого суда.

Страж пепла их, моя недремлющая злоба,
Их поглотивший мрак забвенья разорвет
И, гневною рукой из недр исхитив гроба,
Ко славе бедственной их память прикует.

1820

ИЗ «ПОЗДРАВЛЕНИЯ
В. Л. ПУШКИНУ
НА НОВЫЙ ГОД»

Пусть нашим ценсорам дозволят
Дозволить мысли ход в печать;
Пусть бара варварства не холят
И не невежничает знать.

Будь в этот год, другим не равный,
Все наши умники умны,
Менандры невские забавны,
А Еврипиды не смешны,
Исправники в судах исправны,
Полковники не палачи,
Министры не самодержавны,
А стражи света не сычи.

Пусть щук побольше народится.
Чтоб не дремали караси;

Пусть белых негров прекратится
Продажа на святой Руси.

Но как ни будь я в слове прыток,
Всего нельзя спустить с пера:
Будь в этот год нам в зле убыток
И прибыль в бюджете добра.

1820

РУССКИЙ БОГ

Нужно ль вам истолкованье,
Что такое Русский Бог?

Вот его вам начертанье,
Сколько я заметить мог.

Бог ухабов, бог мятелей,
Бог мучительных дорог,
Бог ночлегов без постелей.
Вот он, вот он русский бог.
Бог голодных, бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он русский бог.

Бог грудей и ... отвислых,
Бог лаптей и пухлых ног,
Горьких рож и сливок кислых,
Вот он, вот он русский бог.

Бог капусты, бог рассолов,
Душ, представленных в залог,
Бригадирш обоих полов,
Вот он, вот он русский бог.

Бог всех с Анною на шеях,
Бог дворовых без сапог,

Бар в санях при двух лакеях,
Вот он, вот он русский бог.

К глупым полон благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати.
Вот он, вот он русский бог.

Бог всего, что из границы,
Не к лицу, не под итог,
Бог по ужине горчицы,
Вот он, вот он русский бог.

Бог бродяжных иноземцев,
К нам зашедших за порог,
Бог в особенности немцев,
Вот он, вот он русский бог.
1828
ОРЕСТ СОМОВ

ИСТО РИЯ

Не помню где, в какое время,
Татар неугомонно племя

С оружием и пламенем в руках

Набег на область учинило

И всюду смерть, пожар и страх
Перед собой распространило.

Их лютый Кузлу-Хан

Столицей овладел и, свой покинув стан,
Перебрался в нее. Там всё пленяло чувства

Сего питомца диких стран:

Признался верный мусульман,
Что услаждают жизнь приятные искусства;

Но более всего

Обворожала вкус его

Стоявшая близ царского чертога
Златая статуя работы мастерской

И с надписью такой:

«Царю, в котором чтили бога,

Царю, который был владык земных красой:
В нем мудрость с благостью святой

соединялась,
И славе дел его вселенна удивлялась!»
Прочтя сии слова, суровый хан сказал:

«Вот памятник бесценный!»

И с уважением смотря на 'лик священный,
Историю сего царя он знать желал.

И что же в оной прочитал?

«Сей царь, — нельстивая история вещает, —
Вселенной в казнь был грозным небом дан;
Был бич отечества и подданных тиран;
Вопль утесненных им еще не умолкает!»

Остолбенел татарский хан,
Окончив чтенье!

«К чему ж, — вскричал он в удивленьи, —
Когда история нам правду говорит,

Ложь статуе бесстыдно льстит?» —
«Я разрешу твое недоуменье! —

Татарину один придворный отвечал: —

Сей памятник царю при жизни был.
воздвигнут;

А истину об нем историк написал,
Когда он смертью был постигнут».

1819

ПЕСНЬ

СКАНДИНАВСКОГО ВОИНА

Ударьте вдруг, бесстрашные в боях!
Один удар щиты рассыплет в прах!

Беда, чей меч во брани притупится!
Беда тому, кто, робкий средь побед,
Хотя на миг оставит чести след:
Травой сей след мгновенно заглушится!

Ударьте вдруг, бесстрашные в боях!
Один удар щиты рассыплет в прах!

На битве смерть — раба: она покорна

Руке того, кто в пыл ее ведет:

Ее коса лишь робкого пожнет;

Но храброго страшна ей мощь упорна.

Ударьте вдруг, бесстрашные в боях!
Один удар щиты рассыплет в прах!

Бесстрашный пал — и гроб его почтится
И песнь о нем в потомстве прогремит!

Но робкий пал — и прах его забыт,
И селянин, свистя, по нем промчится.

Ударьте вдруг, бесстрашные в боях!
Один удар щиты рассыплет в прах!

1821
ГРЕЦ II Я

Р1ес1ипХиг ЛсЫу1.

НогаК •

Куда меня влечет воображенье?
Я чувствую в душе восторг и умиленье!
Не на твоих ли я, о Йлис, берегах?

Не твой ли попираю прах,
Страна, любимая когда-то небесами
И населенная полу-богами?

Когда-то... но теперь, безмолвна и хладна,
Невольным ужасом мне грудь теснит она!
Где ряд героев тех, которых мощны длани,
Гроза врагов на поле брани,

Святой свободе храм воздвигли в сих местах?
О тени славные, услышьте глас мой слезный!
Взгляните: ныне грек, потомок ваш, в цепях!
В поносном рабстве век влачит он бесполезный!

И мать искусств, сия страна,
На жертву варварам, невеждам отдана!

Взгляните, как она стенает,
Согбенная под тяжестью оков:
Взгляните, как она слезами омывает

Гробницы доблестных сынов!

И в сем обширном запустенье,
От рабства впадшие в презренье...
Возможно ль?., греки духом спят!
Периклов робкие потомки
Холодными очами зрят
Красноречивые отчизны их обломки!

Для них ничто великих предков ряд,
Ни славные в веках святилища познаний:
В них скорби нет о том, и нет воспоминаний;
Мечи их ржйвеют — лишь цепи их звучат!
Увы, вся Греция — лишь памятник надгробный!

* Греки терпят ущерб. — Гораций. — Ред.

СОМОВ	255

Она живет в одних развалинах своих;

И странник, вкруг себя бросая взор
прискорбный,
Повсюду зрит следы ее тиранов злых.

Он видит мхом седым обросшие могилы,
Героев памятник — здесь были Фермопилы!
И грек склонил хребет, на прахе сих мужей
Стеня под тяжкими ударами бичей!

Проснитесь, грозные питомцы Славы!

Проснись, полу-богов бесстрашный сонм!
Да воспылает брань кругом

И вновь за родину текут ручьи кровавы!

Явись — и снова грек в знакомый след пойдет!
Сдружась с победою и честью,

В свирепых варваров свирепой грянет местью
И за моря их проженёт!

Увы, всё глухо здесь на голос мой призывный,
И сонм полу-богов уже навеки мертв!

Плутон в сей мир своих не возвращает жертв!
И здесь разносится лишь рабства стон
унывный!

И в час, когда язык благоговейный мой
Героев имена велики повторяет, —
Здесь храмы древности безбожно разрушает
Невежда дерзкою рукой!..

Услышано мое моленье!

Грек за свободу стал: в тиранов сеет страх!
И тени предков в восхищенье

Зрят дух великий свой, оживший в их сынах!
Разите — и во гневе яром
Удары сыпьте за ударом!
Мужайтесь — мести грозный час!
Омойте кровью стыд свой прежний,
Мечом купите мир надежный!..
Вы за свободу... Бог за вас!..

1821—1822
СЕЛИВЕСТР ПУТЯТА

ДВА ДНЯ МОЕГО ОТЧАЯНИЯ
(отрывка)

Сквозь тьму отчаянья пробьюся
И чувства мщенью посвящу;

Превыше злобы вознесуся,
В жестокость сердце обращу.,
Пребуду враг к себе подобным,
Надену варварства венец,
Пускай я буду век подлец...
Но больше средств нет быть спокойным.
Я прежде зрел с прискорбным оком
На тень коварства злых людей;

И мне служило то уроком,
Урок уж вытвердил я сей,
Теперь остался долг последний...

Когда нощная тьма покроет
Завесой мрачной вид вселенной,
Ко сну главу свою преклонит
Тиран, владыка, муж надменный, —
Тогда отчаянья певец

Сидит и, павши в размышленья.
Он мнит: быть добрым — нет терпенья,
Бороться с мыслей, наконец.

То зло его обуревает,
То свойство доброе влекёт,
С чем быть согласну — он не знает,
И лишь в порыве чувств вздохнет.

О, чувство горести ужасно!
Твой щит — отчаянье одно,
Когда тиранам суждено
Карать невластных самовластно...

Тебя в пример я поставляю,
Уполномоченный злодей!

Твои дела изображаю:
Ты враг отчизны, льстец царей,
Ты бич столь славного народа,
Ты самый ядовитый змей,
Не человек, а чародей.

Тобой гнушается природа:
Она известна, что коварный
Сего ты времени подлец,
Самолюбивый и тщеславный,
Рушитель благ ты общих, льстец!
Ты ад в самом себе вмещаешь,
Твоя душа, как ты, черна,
Одним невежеством полна,
Кое ты пользой называешь.
Взгляни на пользу твоих дел:
Чьи разорил селенья ты,
Лишил того, что кто имел,
И сделал жертвой нищеты?
Привел народ в подобострастье,
Открыл жестокости следы.

Какие же с того плоды?

Лишь только всем одни несчастья...

1821—1822
ВАСИЛИИ ГРИГОРЬЕВ

ПАДЕНИЕ ВАВИЛОНА

Погиб тиран! Возденем к небу длани!
Давно ли мы, с поникшею главой,
Несли ему уничиженья дани,
Омытые кровавою слезой?

Давно ли меч, в крови не насытимый,
В руке убийц властительных сверкал?
Виновник бед и язв неисцелимых,
Давно ли он народы пожирал?

Всевышний внял сынов своих моленью:
И нет его — меч гордый преломлен!..
Конец бедам, конец уничтоженью,
И иго в прах с страдальческих рамен!..
Столетний кедр, воспитанник Ливана,
Воздвигнулся ветвистою главой;

Возвеселясь погибелью тирана,
«Он пал, — гласит, — он пал, властитель
мой!

Ликуй, Ливан! Под острием железа,
Свободный днесь, уж не падет твой сын,
И, опершись на рамена утеса,
Возвысится, как мощный исполин!»
Смерть варвара смутила мрачны сени:
Узрев его, содрогся хладный ад;
Воспрянули из мрака сильных тени,
И, на него вперивши робкий взгляд,
Они рекли: и ты, царь Вавилона,
Познал и ты ничтожества удел?

Давно ли он с блистательного трона
Величием, гордынею гремел?

Днесь труп его, источенный червями,
Лежит во мгле, осклабив тусклый взор;
Заутра вихрь с поблекшими листами
Снесет его — надменности в укор...
Денницы сын, блестящее светило,
Чья длань тебя низринула о небес?
Чье мщение в единый миг сразило
Могущего, как вековый утес?
Не ты ли рек: «Сравняюся с богами,

Превыше звезд поставлю свой престол,
К стопам моим падут цари рабами...»
Ты рек — и пал, главой склонясь на дол!
Угаснет день — и путник утомленный
Войдет сюда — и труп увидит твой:
Вот смертный тот, — он скажет,
изумленный, —
Кто управлял вселенный судьбой,
Кто услаждал свой слух цепями рабства,
Под чьей стопой являлась степь кругом,
Пред кем в плену дымились царства,
Стенал народ под варварским жезлом!
Чудовище, природой отчужденный,
Проклятие с забвеньем — твой удел!
Твой труп, один, лежит непогребенный,
Лишь хищный вран крылом его одел!
Где замыслы гордыни величавы?..
Как сорванный ветрами лист сухой,
Исчез и след твоей гремевшей славы...
Дрожи, тиран, не дремлет мститель твой!
1822

К С-У,

ОТЪЕЗЖАЮЩЕМУ
НА РОДИНУ

Прости, любезный! Добрый путь!

Лети на родину святую

В семье родимой отдохнуть,
Изведать жизнь прямую!

Младенчества беспечный миг
Там сердцу внятно отзовется,
И свежесть прежних чувств твоих
С душою юноши сольется;

Природа встретит там тебя

С давно знакомою улыбкой:
Ты очаруешься, промолвишь вне себя,
Что заведен туда ошибкой...
Коснешься в радости немой

Бедами скованной цевницы, —
Она откликнется на глас призывный твой
И грянет гимн заутренней деннице!..

Там всё тебя одушевит:

И дикий дым родного крова,
Умолкших сел вечерний вид,
' И свежесть утра золотого...

А здесь, мой друг, приличий светских хлад;

Здесь тухнет пламень вдохновенья, —
И если иногда и прояснится взгляд

Восторгом песнопенья,
То — уцелевший злак под черепом зимы;
То—огонек в глуши полупотухший;
То — слабый луч чрез скважину тюрьмы,
На узника украдкою скользнувший...

1822

Петербург

Ни тяжкий стон последний молитвы,
Ни вопли дев с полей родных.
К тебе певец идет с довольною душой!
Он любит с башни зреть, задумчивости полный,
Как ты красуешься сребристою струей,
Колебля рыбарей разбросанные челны.

И перед ним цветущее село

Склоняется над тихими водами,
Любуяся в их светлое стекло.

Здесь берег обнялся с зелеными лугами,
Там он стеной песчаною повис,

И ели древние над ним шатром сплелись.

Мне не забыть тех томных впечатлений,
Питавших мысль мою при волховских струях.
Картинные брега! я помню вас в мечтах,
Как помнят призраки веселых сновидений!..

1823

БЕРЕГА ВОЛХОВА

День упадал во глубь лесов;
В долине вечер воцарялся,
II меж высоких берегов
Спокойно Волхов разливался.
Над ним нависнувши стеной,
Твердыни праздные дремали,
Вблизи синел курган крутой,
И тени на водАх лежали.

Воспоминанья древних дней

На сих местах в моей душе теснились:
Так — здесь толпй богатырей

С пришельцами за кров родимый бились;
Правдивым мщением кипела русских грудь,
Свободу жизни ограждая;

И часто Волхова багрбвел светлый путь,
Враждебных трупы увлекая.

Теперь всё - смолкнуло: лишь в бурю вран
кричит,
Гнездяся в башне позабытой,

На ржавых верейх дверь дряхлая скрыпит,
И свищет ветр в стене разбитой.

Иль время иногда рушительной рукой
С вершины камни обрывает, —
И Волхов с шумом поглощает
Их быстротечною водой. —
Так старец, ослабев от бед,
Теряет ветхие седины,
И алчной вечности пучины
Уносят их минутный след...

О Волхов! берегов твоих
Не возмущает днесь ни голос грозной битвы,

ЗАМЕРЗШИЙ ВИНОГРАД

Что сохнешь ты и листья опустил,
Мой виноград, унизанный кистями?
Знать, и тебя на гибель застудил
Холодный ветр, промчавшийся полями.

Друзья твои глядят с немой тоской
На твой приют: уж стены запустели,
Где ты вился зеленою лозой,
Где в пурпуре твои плоды созрели.

Жизнь пылкая угаснула в стеблях,
Свернулся лист безвременно иссохший:
Взойдет заря — и пропадет твой прах,
Как след людской среди пустынь ’

Ах, как и ты, умрет младой певец!
В цепях тоски его душа хладеет,
И недалек безрадостный конец:

Как в зной роса, в нем жизнь уже скудеет.
1823

ЧУВСТВА

ПЛЕНЕННОГО ПЕВЦА

Тоскуя сидел я на бреге потока.

Позор вавилонян рассвет озарял:
Сатрап, попирая Царицу Востока,
Веками сплетенный венец обрывал!
ВАСИЛИЙ ГРИГОРЬЕВ



И в рубищах девы бежали толпою,
В слезах озираясь на отческий кров.
Где жили они безмятежной душою,
Где юности светлой вкусили любовь.

Средь пышных развалин бродил я мечтами,
Смотря на извивы свободной струи.

И песней хотели. — Мне славить струнами
Победы сатрапа и узы священной земли?
Нет! лучше иссохни под цепью десная,
И пылкое сердце в неволе истлей,
Чем арфу порочить, душе изменяя,
И песнию слух твой лелеять, злодей!

Повесил я арфу на ветви оливы.

О САлем, * да будет свободен в ней звук!
Когда твоей славы замолкли отзывы,
Я спас ее с жизнью от вражеских рук.
И в рабстве Евфрат небеса отражает,
И гордо по нивам плененным бежит.
Так сердце певца гнев судьбы презирает,
И песнию робкой врага не дарит!

1823

Доспехи ордынцев горели как жар;

Как листья дубравы под холод осенний,
С рассветом ложились без жизни ряды;
Тускнели доспехи под кровью сражений,
И долу клонилося знамя Орды.

Почто ж не любуешься с выси кургана
Воинственным полем, надменный Мамай?
Не зиждешь, как прежде, победного стана?
Бежишь, как безумный, в отеческий край?
Сын варварства! в нем ли найдется утрата?
Тебя оглушат там проклятия вдов;

Сестра там заплачет за лучшего брата,
Отец за надежду, последних сынов...

Не знал ты, что чувство свободы сильнее.
Чем алчность корысти, душ купленных жар;
Не знал ты, что сердцу звук цепи слышнее,
Чем звонкого злата о злато удар.

Днесь поздно клянешь ты улусов кумиры,
На русское небо боишься взглянуть. —
Беги! не сорвать тебе с князя порфиры:
Цепь рабства не давит уж русскую грудь!
1824—1823

НАШЕСТВИЕ МАМАЯ

(ПЕСНЬ БАЯНА)

Не туча над Русью всходила востоком,
Не буря готовила гибель земли,
Не воды с Кавказа срывались потоком —
Под знамя Мамая ордынцы текли.
Стеклися и хлынули в Русское царство!
Но дремлет ли в праздном бессильи орел,
Когда расстилает сетями коварство,
Готовя великому тесный удел?

Воскресло, воскресло ты, чувство свободы
В сердцах, изнуренных татарским ярмом!
Так глыбой не держатся горные воды,
И тощею тучею мещется гром. —
Я зрел: на распутьях дружины теснились;
Из мирного плуга ковался булат;

И плакали жены, и старцы молились,
И мщением искрился юношей взгляд.

Как листья дубравы под вешним дыханьем,
За Доном взвевались знамена татар;
Осыпаны вёчера ярким сияньем.

* Страна Иерусалимская.

ГРЕЧАНКА

Зачем в руке твоей кинжал,
Дочь вдохновенного Востока,
Младые перси панцырь сжал,
И кудри девы черноокой
Шелом безжалостно измял?

Тебе ли свой воздушный стан
Обременять таким нарядом?

Тебе удел природой дан:

Влечь юношей волшебным взглядом,
Их жизни прояснять туман.

Скажи: не родственная ль месть
Тебе кинжал вложила в длани?
Или твоя страдает честь?

Или ты мыслишь в бурях брани
Любви измену перенесть?

«Не изменяла мне любовь:
Ах, тяжелей судьбы удары!
Чем я жила, не прйдет вновь:
Там под обломками Ипсары
Дымится греческая кровь.
Не спрашивай: где мой отец,
Где в муках родшая изныла,
Где сердца верный первенец?
Там, там надежд моих могила:
Ипсара... тёрновый венец!

Но не упал в бедёх мой дух:
Я слышу стон моей отчизны;

Он в полночь мой тревожит слух
Сквозь краткий сон печальной жизни,
Как при последнем часе друг.

Хлад северный не леденит

Утес срывающие воды;

Так цепи звук не заглушит

Неспящий в сердце глас свободы:
Месть варварам мой твердый щит!

Прости!..» — Зачем слеза в очах?
Тяжка кровавая обида?

Не унывай: на небесах
Не гаснет солнце Леонида,
И не остыл Эллады прах.

Пусть нежатся среди пиров
Похвал изысканных кумиры;

Лесть ляжет с ними в мрак гробов
Но ты — ты достоянье лиры,
Живой посредницы веков!

1824—1826
НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ

ПОСВЯЩЕНИЕ А. М. ЯЗЫКОВУ

Тебе, который с юных дней
Меня хранил от бури света,
Тебе усердный дар беспечного поэта —

Певца забавы и друзей.
Тобою жизни обученный,
Питомец сладкой тишины,
Я пел на лире вдохновенной
Мои пророческие сны,—
И дружба кроткая с улыбкою внимала
Струнам, настроенным свободною мечтой;
Умом разборчивым их звуки поверяла
И просвещала гений мой!
Она мне мир очарованья
В живых восторгах создала,
К свободе вечный огнь в душе моей зажгла.
Облагородила желанья,
Учила презирать нелепый суд невежд

И лести суд несправедливый;
Смиряла пылкий жар надежд
И сердца ранние порывы.
И я душой не изменил
Ее спасительным стараньям:
Мой гений чести верен был
II цену знал благодеяньям!

Быть может, некогда твой счастливый поэт,
Беседуя мечтой с протекшими веками,
Расскажет стройными стихами
Златые были давних лет;

И, вольный друг воспоминаний,
Он станет петь дела отцов:
Неутомимые их брани
И гибель греческих полков.
Святые битвы за свободу
И первый родины удар

• Сделаю так, чтобы ты обо мне помнил. — Ред.

Ее громившему народу,
И казнь ужасную татар.
И оживит он — в песнях славы —
Славян пленительные нравы:
Их доблесть на полях войны,
Их добродушные забавы
И гений русской старины,
Торжественный и величавый!!

А ныне — песни юных лет,
Богини скромной и веселой,
Тебе дарит рукой несмелой
Тобой воспитанный поэт!

Пускай сии листы, в часы уединенья,
Представят памяти твоей
Живую радость прошлых дней.
Неверной жизни обольщенья
И страсти ветреных друзей;

Здесь всё, чем занят был счастливый дар
поэта.
Когда он тишину боготворил душой,
Не рабствовал молве обманчивого света
И пел для дружбы молодой!

1822

МОЯ РОДИНА

«Где твоя родина, певец молодой?

Там ли, где льется лазурная Рона;

Там ли, где пели певцы Альбиона;

Там ли, где бился Арминий-герой?»
— Не там, где сражался герой

Туискона

За честь и свободу отчизны драгой;
Не там, где носился глас барда

живой;

Не там, где струится лазурная Рона.
«Где твоя родина, певец молодой?»
— Где берег уставлен рядами
курганов;

Где бились славяне при песнях
баянов;

Где Волга, как море, волнами

шумит...

Там память героев, там край
вдохновений,

Там всё, что мне мило, чем сердце

Туда горделивый певец полетит,
Й струны пробудят минувшего гений!

«Кого же прославит певец молодой?»

— Певца восхищают могучие деды:
Он любит славянских героев победы,
Их нравы простые, их жар боевой;
Он любит долины, где бились народы,
Пылая к отчизне любовью святой;
Где падали силы Орды Золотой;
Где пелися песни войны и свободы.

«Кого же прославит певец молодой?»
— От звука родного, с их бранною
славой,
Как звезды, блистая красой

величавой,
Восстанут герои из мрака теней:
Вы, страшные грекам, и ты, наш
Арминий,
Младой, но ужасный средь вражьих
мечей,
И ты, сокрушитель татарских цепей,
И ты, победивший врагов и пустыни!

«Но кто ж молодого певца наградит?»
— Пылает он жаждой награды
высокой,
Он борется смело с судьбою
жестокой,
И, гордый, всесильной судьбы не

винит...

Так бурей гонимый, средь мрака
ночного,
Пловец по ревущим пучинам летит,
На грозное небо спокойно глядит
И взорами ищет светила родного!

«По кто ж молодого певца наградит?»
— Потомок героев, как предки
свободный,
Певец не унизит души благородной
От почестей света и пышных даров.

Он славит отчизну — ив гордости
смелой

Не занят молвою, не терпит оков:
Он ждет себе славы — за далью
веков,
И взоры сверкают надеждой веселой!
1822

В. М. КННЖЕВИЧУ

Они прошли и не придут,
Лета неверных наслаждений,
Когда, презрев высокий труд,
Искал я счастия во мраке заблуждений.

Младый поклонник суеты,

На лире, дружбой ободренной,
Чуть знаемый молвой и славою забвенный,
Я пел беспечность и мечты;

Но гордость пламенного нрава
На новый путь меня звала,
Чего-то лучшего душа моя ждала:

Хвалы друзей — еще не слава I

Я здесь, я променял на сей безвестный
кров
Безумной младости забавы,

Веселый света шум — на тишину трудов,
И жажду нег — на жажду славы.
Моих желаний не займут
Толпы невежд рукоплесканья,
Оракулы веков душе передадут
И жар отважных дум, и смелость упованья.

Когда на своде голубом
Выходит месяц величавый,
И вечер пасмурным крылом
Оденет дерптские дубравы,
Один, под кровом тишины,
Я здесь беседую с минувшими веками;
Героев призраки из мрака старины
Встают передо мной шумящими рядами,
И я приветствую родных богатырей,
И слышу силу их ударов;

Пред взорами — холмы разорванных цепей
И море бурное пожаров!

Какой роскошный пир восторгам и мечтам!
Как быстро грудь моя трепещет,
В очах огонь поэта блещет,
И рвется длань моя к струнАм!

Очистив юный ум в горниле просвещенья,
Я стану петь дела воинственных славян,
И яркие лучи святого вдохновенья
Прорежут древности туман.

Ты, радуясь душой, услышишь песнь
свободы

В живой гармонии стихов,
Как с горной высоты внимает сын природы
Победоносный крик орлов.

1823

ПЕСНЬ БАРДА

ВО ВРЕМЯ ВЛАДЫЧЕСТВА

ТАТАР В РОССИИ

Столетья протекут — и русский меч не грянет
Тиранства гордого о меч.

Неутомимые страданья
Погубят память об отцах,
И гений рабского молчанья
Воссядет, вечный, на гробах.
Теперь вотше младый баян
На голос предков запевает:
Жестоких бедствий ураган
Рабов полмертвых оглашает;
И он, дрожащею рукой
Подняв холодные железы,
Молчит, смотря на них сквозь слезы,
С неисцелимою тоской!

1823

Где вы, краса минувших лет,
Баянов струны золотые,
Певицы вольности, и славы, и побед,
Народу русскому родные?

Бывало: ратники лежат вокруг огней
По брегу светлого Дуная,
Когда тревога боевая
Молчит до утренних лучей.
Вдали — туманом покровенный
Стан греков, и над ним грозна,
Как шит в бою окровавленный,
Восходит полная луна.

И тихий сон во вражьем стане;
Но там, где вы, сыны снегов,
Там вдохновенный на кургане
Поет деянья праотцбв —
И пёрсты вещие летают
По звонким пламенным струнам,
И взоры воинов сверкают,
И рвутся длани их к мечам!

Наутро солнце лишь восстало —
Проснулся дерзостный булат:
Валйтся греки — ряд на ряд,
И их полков как не бывало!

И вы сокрылися, века полночной славы,
Побед и вольности века!

Так сокрывается лик солнца величавый
За громовые облака.

Но завтра солнце вновь восстанет...

А мы... нам долго цепи влечь:

БАЯН К РУССКОМУ ВОИНУ
ПРИ ДИМИТРИИ ДОНСКОМ, ПРЕЖДЕ
ЗНАМЕНИТОГО СРАЖЕНИЯ ПРИ НЕПРЯДВЕ

(Посвящено А. А. Воейковой)

Лобанов

О бранный витязь! ты печален,
Один, с поникшею главой,
Ты бродишь, мрачный и немой.
Среди могил, среди развалин;
Ты видишь в родине своей
Следы пожаров и мечей.

И неужель трава забвенья
Успеет вырасть на гробах,
Пока не вспыхнет в сих полях
Война решительного мщенья?
Или замолкла навсегда
Твоя за родину вражда?

Твои отцы славяне были,
Железом страшные врагам;
Чужие руки их рукам
Не цепи — злато приносили.
И не свобода ль им дала
Их знаменитые дела?

Когда с толпой отважных братий
Ты грозно кинешься на бой, —
Кто сильный сдержит пред тобой
Врагов тьмочисленные рати?
Кто сгонит бледность с их лица
При виде гневного бойца?

Рука свободного сильнее
Руки, измученной ярмом:
Так с неба падающий гром
Подземных грохотов звучнее;
Так песнь победная громчей
Глухого скрежета цепей!

Не гордый дух завоеваний
Зовет булат твой из ножон:
За честь, за веру грянет он
В твоей опомнившейся длани —
И перед челами татар
Не промахнется твой удар!

На бой, на бой! — И жар баянов
С народной славой оживет,
И арфа смелых пропоет:
«Где нет рабов — там нет тиранов.
Ужасен наш мучитель был,
Но русский меч его убил!»
1823

Хоть громом бог в наш стол ударь
Мы пировать не перестанем.
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от покалов не привстанем.

Друзья! покалы к небесам —
Обет правителю природы:
«Печаль и радость — пополам,
Сердца — на жертвенник свободы!»
Друзья! покалы к небесам —
Обет правителю природы.

Да будут наши божества —
Вино, свобода и веселье!
Им наши мысли и слова!
Им и занятье и безделье!
Да будут наши божества —
Вино, свобода и веселье!

ПЕСНИ

Мы любим шумные пиры,
Вино и радости мы любим,
И пылкой вольности дары
Заботой светскою не губим.
Мы любим шумные пиры,
Вино и радости мы любим.

Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!

Мы пьем, пируем и поем
Беспечно, радостно и смело.
Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!

Здесь нет ни скиптра, ни оков,
Мы все равны, мы все свободны,
Наш ум — не раб чужих умов,
И чувства наши благородны.

Здесь нет ни скиптра, ни оков,
Мы все равны, мы все свободны.

Приди сюда хоть русский царь,
Мы от покалов не привстанем.

Счастлйв, кому судьбою дан
Неиссякаемый стакан:
Он бога ни о чем не просит,
Не поклоняется молве
И думы тягостной не носит
В своей нетрезвой голове.

С утра до вечера ему

Не скучно — даже одному:
Не занятый газетной скукой,
Сидя с вином, не знает он,
Как царь, политик близорукой,
Или осмеян, иль смешон.

Пускай святой триумвират
Европу судит невпопад,
Пускай в Испании воюют
За гордой вольности права, —
Виновных дел не критикуют
Его невинные слова.

Вином и весел и счастлйв,
Он — для одних восторгов жив.
И меж его и царской долей
Не много разницы найдем:
Царь почивает на престоле,
А он — забывшись — под столом.

1823
Н. Д. КИСЕЛЕВУ

В стране, где я забыл мирские наслажденья,
Где улыбается мне дева песнопенья,
Где немец поселил свой просвещенный вкус,
Где поп и государь не оковали муз;

Где вовсе не видать позора чести русской,
Где доктор и студент обедают закуской,
Желудок приучив за книгами говеть;

Где часто, не любя всегда благоговеть
Перед законами железа и державы,
Младый воспитанник науки и забавы,
Бродя в ночной тиши, торжественно поет
И вольность и покой, которыми живет, —
Ты первый подал мне приятельскую руку,
Внимал моих стихов студенческому звуку,
Делил со мной мечты надежды золотой
И в просвещении мне был пример живой.
Ты удивил меня: ты и богат и знатен,
А вовсе не дурак, не подл и не развратен!
Порода — первый чин в отечестве твоем —
Тебе позволила б остаться и глупцом:
Она дала тебе вельможеское право
По-царски век прожить, не занимаясь славой,
На лоне роскоши для одного себя;

Или, занятия державных полюбя,
Стеснивши юный стан ливреею тирана,
Ходить и действовать по звуку барабана,
И мыслить, как велит, рассудка не спросись,
Иль невеликий царь или великий князь,
Которым у людей отеческого края
По сердцу лишь ружье да голова пустая.

Ты мог бы, с двадцать лет помучивши солдат,
Блистать и мишурой воинственных наград,
И, даже азбуки не зная просвещенья,
Потом принять бразды верховного правленья,
Которых на Руси, как почтовых коней,
Скорее тем дают, кто чаще бьет людей.
Но ты, не веруя неправедному праву,
Очами не раба взираешь на державу,
Ты мыслишь, что одни б достоинства должны
Давать не только скиптр, но самые чины,
Что некогда наук животворящий гений —
Отец народных благ и царских огорчений —
Поставит, разумом обезоружив трон,
Под наши небеса свой истинный закон...
Мы вместе, милый мой, о родине судили,
Царя и царское правительство бранили, —
И дни веселые мелькали предо мной.

Но вот — тебя судьба зовет на путь иной,
И скоро будут мне, в тиши уединенья,
Отрадою одни былые наслажденья.

Дай руку! Да тебе на поприще сует
Не встретится удар обыкновенных бед!
А я — останусь здесь, и в тишине свободной

Научится летать мой гений благородный,
Научится богов высоким языком
Презрительно шутить над знатью и царем:
Не уважающий дурачеств и в короне,
Он, верно, их найдет близ трона и на троне!
Пускай пугливого тиранства приговбр
Готовит мне в удел изгнания позор
За смелые стихи, внушенные поэту
Делами низкими и вредными полсвету, —
Я не унижуся нерабскою душой
Перед могущею, но глупою рукой.
Служитель алтарей богини вдохновенья
Умеет презирать неправые гоненья, —
И все усилия ценсуры и попов
Не сильны истребить возвышенных стихов.
Прошли те времена, как верила Россия,
Что головы царей не могут быть пустые,
И будто создала благая дань творца
Народа тысячи — для одного глупца.

У нас свободный ум, у нас другие нравы:
Поэзия не льстит правительству без славы;
Для нас закон царя — не есть закон судьбы,
Прошли те времена — и мы уж не рабы!

1823

МУЗА

Богиня струн пережила

Богов и грома и булата;

Она прекрасных рук в оковы не дала
Векам тиранства и разврата.

Они пришли; повсюду смерть и брань,
В венце раскованная сила;

Ее бессовестная длань

Алтарь изящного разбила;

Но с праха рушенных громад,
Из тишины опустошенья,
Восстал — величествен и млад —
Бессмертный ангел вдохновенья.

1823

ЭЛЕГИЯ

Свободы гордой вдохновенье!

Тебя не слушает народ:
Оно молчит, святое мщенье,
И на царя не восстает.

Пред адской силой самовластья.
Покорны вескому ярму,
Сердца не чувствуют несчастья,
И ум не верует уму.

Я видел рабскую Россию:
Перед святыней алтаря,
Гремя цепьми, склонивши выю,
Она молилась за царя.

1824

К отчизне святая любовь
Смела, и сильна, и победна!

Свободно, высоко взлетает орел,
Свободно волнуется море;

Замедли орлиный полет,
Сдержи своенравное море!

1825

ЭЛЕГИЯ

Еще молчит гроза народа,
Еще окован русский ум,
И угнетенная свобода
Таит порывы смелых дум.
О! долго цепи вековые
С рамен отчизны не спадут,
Столетья грозно протекут, —
И не пробудится Россия!

1824

НОВГОРОДСКАЯ ПЕСНЬ

1170 г.

Свободно, высоко взлетает орел,
Свободно волнуется море;

Замедли орлиный полет,
Сдержи своенравное море!

Не так ли, о други, к отчизне любовь,
Краса благородного сердца,
На битве за вольность и честь
Смела, и сильна, и победна?

Смотрите, как пышен, блистателен день!
Как наши играют знамена!

Не даром красуется день,
Не даром играют знамена!

Виднее сражаться при свете небес;

Отважней душа и десница,
Когда перед бодрым полком
Хоругви заветные плещут.

Гремите же, трубы! На битву, друзья,
Потомки бойцов Ярослава!

Не выдадим чести родной —
Свободы наследного права.

Что вольным соседей завистных вражда
И темные рати Андрея?

ИЗВИНЕНЬЕ

Я не исполнил обещанья:
Не всё и плохо написал;
Но я прекрасного желал,
Но я имею оправданья
Во глубине моей души:
Они довольно хороши.
Я жажду славы и свободы,
А что пророчат мне мечты?
Предвижу царство пустоты
И прозаические годы...

Во имя бога и природы,
Не веря сердцу и уму,
Уже сбегаются народы
К поволочённому ярму;
Награда вам — и корм и ласки,
А служба скромная легка:
Не беспокоить седока
И верно слушаться указки!
Жестоки наши времена,
На троне глупость боевая!
Прощай, поэзия святая,
И здравствуй, рабства тишина!
20 декабря 1825

ВТОРАЯ ПРИСЯГА

Когда, печальная от страха,
Моляся господу-отцу,
Россия шапку Мономаха
Давала князю-удальцу,
И в тишине красноречивой,
Всё, кроме женщин и детей,
Клялось хранить благочестиво
Самодержавие царей, —
Тогда, отчизне подражая,
Моя богиня молодая,
Тоской невольною мила,
Беспечна к собственному благу,
Простосердечную присягу
Своей звезде произнесла.
Во мне проснулась жажда неги,
Я стал задумчив, я мечтал,
И нежным именем элегий
Я прозу сердца называл.
Мне было скучно: бог зевоты
Мне заменил и бога сна,
И бога светлого вина,
И духа гордые полеты,
И то, и то. Я был готов
Восстановить моих богов.

Чтб вдохновенье, чтб свобода —
В часы неволи помнил я;
Но скромность милая моя,
Но заразительная мода
Присягу рабства исполнять,
И лень — сотрудница поэтов —
Меня успели задержать
В границах низменных предметов, —
Ия — неявный либерал —
Моей торжественной присяге
Ни на словах, ни на бумаге
И вообще не изменял.

Когда ж к ушам россиянина
Дошла разительная весть,
Что непонятная судьбина
Не допустила Константина
С седла на царство пересесть;
Когда, не много рассуждая,
Сената русского собор
Царем поставил Николая,
А прежняя присяга — вздор, —
Благоговейно подражаю
Престола верному столбу:
Я радостно мою судьбу
Другой Харите поверяю,
В душе чувствительной об ней
Молюсь всевидящему богу —
И на житейскую дорогу
Смотрю гораздо веселей.

1826

Не вы ль убранство наших дней —
Свободы искры огневые?

Рылеев умер, как злодей!
О, вспомяни о нем, Россия,
Когда восстанешь от цепей
И силы двинешь громовые
На самовластие царей!

1826

ПЕСНЯ

Из страны, страны далекой,
С Волги-матушки широкой,
Ради сладкого труда,
Ради вольности высокой
Собранней мы сюда.

Помним холмы, помним долы,
Наши храмы, наши селы,
И в краю, краю чужом
Мы пируем пир веселый
И за родину мы пьем.

Благодетельною силой

С нами немцев подружило
Откровенное вино;

Шумно, пламенно и мило
Мы гуляем заодно.

Но с надеждою чудесной

Мы стакан, и полновесный,
Нашей Руси — будь она
Первым царством в поднебесной,
И счастлива и славна!

1827

ПЛОВЕЦ

Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;

В роковом его просторе
Много бед погребено.

Смело, братья! Ветром полный
Парус мой направил я:
Полетит на скользки волны
Быстрокрылая ладья!

Облака бегут над морем,
Крепнет ветер, зыбь черней,
Будет буря: мы поспорим
И помужествуем с ней!

Смело, братья! Туча грянет,
Закипит громада вод,
Выше вал сердитый встанет.
Глубже бездна упадет!

Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Но туда выносят волны
Только сильного душой!..
Смело, братья, бурей полный
Прям и крепок парус мой.

1829

ПОДРАЖАНИЕ ПСАЛМУ
«XXXVI

В дни плена, полные печали,
На Вавилонских берегах,
Среди врагов мы восседали
В молчанья горьком и слезах;

Там вопрошали нас тираны,
Почто мы плачем и грустим.
«Возьмите гусли и тимпаны
И пойте ваш Ерусалим».

Нет! свято нам воспоминанье

О славной родине своей;

Мы не дадим на посмеянье
Высоких песен прошлых дней!

Твои, Сион, они прекрасны!

В них ум и звук любимых стран!

Порвитесь, струны сладкогласны.
Разбейся, звонкий мой тимпан!

Окаменей, язык лукавый,
Когда забуду грусть мою
И песнь отечественной славы
Ее губителям спою.

А ты, среди огней и грома
Нам даровавший свой закон,
Напомяни сынам Эдома
День, опозоривший Сион,

Когда они в весельи диком
Убийства, шумные вином,
Нас оглашали грозным криком:
«Веб истребим, всех поженём!»

Блажен, кто смелою десницей
Оковы плена сокрушит,
Кто плач Израиля сторицей
На притеснителях отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень
И смерть ужасную внесет!

И с ярким хохотом о камень
Его младенцев разобьет.

1830
СТЕПАН НЕЧАЕВ

ЗАСТОЛЬНАЯ ПЕСНЬ

ГРЕКОВ

Кто в мире йзбрал путь прекрасный,
Путь трудный чести и добра,
Тому грозит бедой напрасно
Причудливой судьбы игра.

Исполнен тайных утешений.
Щитом терпенья оградись,
Уверен он, что правды гений
Восхйтит лавр в урочный час.

Исчезнут мрачны препинанья,
Замолкнет грустный звук цепей,
И совершатся ожиданья
Отчизны истинных друзей.

Свободы песнь благословенна
Промчится по родным полям,
С землей забытой примиренна,
Астрея возвратится к нам.

Тогда мы братский круг составим
И, разогнав тиранства тень,
Отчизны светлый день прославим,
Как славим ныне дружбы день!

1821
ВЛАДИМИР
РОЗАЛЬОН-СОШАЛЬСКИЙ

Прошел, умчался век невзгоды;
Проснулся грозный глас свободы!
Восстаньте, предки, из гробов
Зреть торжество своих сынов,
Постыдный бег презренного тирана!

Проснись, проснись на глас Баяна,
О Святослав, о сердцем славянин!

Воззри, как Дмитрий-исполин
Сразился здесь за Русь святую;
Как тучу он разгнал густую
Нахлынувших на родину врагов;
Как он вращал заветный меч отцов!..

Давно замолк глас русской славы!
Ты, Мономах, погрёб с собой
Величье, блеск твоей державы, —
И вдруг нахлынули рекой
Сыны степей, пустынь — татары.
Восстал народ, и грянул гром войны!
Летели в брань отечества сыны!..
Неотразимы грозные удары

Пустынных, буйных дикарей!
Повсюду плен; раздался звук цепей;

Всхолмились грудами костей
Обширны русские равнины,

И под ярмом враждующей судьбины
Стенал народ! Как будто бы погас
Навек священный огнь любви отчизны,
И милое отечество не раз
Позорищем кровавой было тризны;

Не раз и русские князья
У ханов в стане погибали —
Погибла там Тверских семья...
Моголы буйно пировали,
Гнетя ярмом родной наш край.
Но вздрогнул грозный бич — Мамай,
Как громкий глас трубы военной
Поля и дебри огласил,
Когда в руках Донского засветил
Меч мщения, свободы страж священной,—
И гром татар умолк, и стихнул звук оков!
Воскресли мы! и росс, победы не забывший,
Стал вновь, как был, грозой врагов!

А ты, о князь-герой! народ свой пробудивший,
Ты вечно будешь жить в сердцах своих сынов.

Потомок поздний, изумленный
Делами праотцов, сюда придет,
И, благодарности восторгом увлеченный,
Он с славным именем твоим произнесет,
На поле указав: вот памятник героя,
Что в мире был отцом, и ужасом средь боя!

1826
ВАСИЛИИ ЗУБОВ

Что значат эти увещанья?
Мой друг, что значит голос
твой?

Он возбудил в груди младой
Немой порыв негодованья.
Ты ль мыслишь, что разлуки
годы
Во мне убили прежний дух,
Что в сердце молодом потух
Сей жар возвышенной свободы?
Нет, друг мой, я всегда питал
Сии прекрасные желанья,
И сей огонь не угасал
Ни в наслажденья, ни
в страданья,
И гордый дух мой презирал
Слепую власть очарованья.
Во мне святые чувства живы,
Те чувства к родине любви,
И часто в пламенной крови
Кипят отважные порывы.

Твой друг гордится чувством сим
В стране тиранства, униженья,
К толпе льстецов, к рабам
слепым
Бросает гордый взгляд презренья.
Я не склонял главы младой
Перед вельможею надменным.
Не полз презрительной стезёй
К рабам, рабами окруженным.
Мой друг, я молод, но видал.
Как льстец, эмблема униженья,
С восторгом рабского забвенья
Любимцев царских след лобзал,
И гордый дух мой замирал
В порывах гневного волненья.

1828—1826

Взойдет ли, наконец, друзья.
Среди небес родного края
Давно желанная заря —
Заря свободы золотая?

Придет ли сей великий день,.
Когда для русского народа
Исчезнет деспотизма тень
И встанет гордая свобода?
И этот светлый день всходил,
И месть грозила самовластью.
Но рано бурный хлад ненастья
Сей ясный факел потушил.
Как сердце радостно забилось
В груди восторженной моей,
Когда среди дружин парей
Их знамя вольности явилось,
Когда средь гибельных мечей
Раздался грозный крик свободы
Близ мертвых невских берегов,
Где долго, долго звук оков
Не был несносен для народа!
Но луч надежды золотой
Исчез, как призрак сновидений,
И снова грозный рабства гений
Над нашей вьется головой;
И, пламенея жаждой мщенья,
Другой тиран гнетет народ.
Но трепещи, страшись, деспбт,
Придет день общего волненья,
Придет к отечеству любовь,
В сердцах изгладит след боязни,
И месть за месть, и кровь за кровь
И все мучительные казни.

И не спасешься ты, тиран,
Рабов-приверженпев толпою:
Они исчезнут пред грозою.
Как обольстительный туман.
1826
АЛЕКСАНДР ШИШКОВ (2-Й)

К МЕТЕ.1.1ИЮ

Нет! лучше соглашусь, судьбой, людьми
забвенный,

В песчаной Ливии влачить мой век презренный,
Иль с бедным рыбарем, спуская утлый челн,
Трапёзу скудную испрашивать у волн,
Чем каждый день встречать злодеев сонм
веселый!

Метеллий! помоги узнать римлян и Рим!
Твой Муций в рубище, оставлен и гоним;
Он прёзрен, осужден; тогда как Флакк дебелый,
При плесках почестей, с красивого коня
Взор покровительства бросает на меня! —
Погибни навсегда воспоминанье дня,
Когда в крови, в пыли, весь язвами покрытый,
Твой Мупий проложил путь чести знаменитый!
Метеллий! помнишь ли день римского стыда,
Когда покрыли Тибр враждебные суда,
Когда патрициев кровавая измена
Приближила к стенам злодейские знамена?
Где был тогда сей Флакк? среди трусливых жен,
Не он ли звал к себе постыдный рабства плен?
И с воплем охватя домашнего пената,
Не он ли обнимал, рыдая, слитки злата?
О, римлян доблестных бесчестье и позор!
Я помню вид его и унижённый взор! —
Еще вдали от стен кипела сеча брани,
А он вздевал к богам трепещущие длани,
И жен, и робких жен усугубляя страх,
Язык коснеющий мертвел в его устах!

Где ж правда? где ж трудов стяжанье и награда?
Отчаянье в полях, коварство в недрах града,
И веси отцвели, как в осень злак полей.
Едва в поту лица, в кругу своих детей,
Полвека протрудясь над непокорной нивой,
Осмотрит свой запас старик трудолюбивый
И, в скирды уложив стараний тяжких плод,

Довольный, оботрет с чела кровавый пот,
Как алчность вечная несытого владельца
Пожрет надежду, труд и счастье
земледельца.

Закона глас молчит! под сень его злодей
Спокойно кроется от дремлющих судей.

О! скоро ль гром небес, сей мститель
справедливый,
Злодейства сильного раздастся над главой,
Исчезнет власть твоя, диктатор горделивый,
И в Риме процветет свобода и покой?

Метеллий! доживу ль минуты толь

счастливой?

Иль кончу скорбный век среди римлян-рабов?
Нет, нет! настанет день. Свободный от оков.
Как аравийский конь, при звуках

близкой брани,
Воспрянет римлянин, мечом в кровавой длани
Омоет свой позор и стыд своих отцов!

И скоро! — Но дотоль, спокойный и безвестный,
Наследья скромного сокроюсь в угол тесный,
И там, вдали сует, вблизи домашних лар,
Свободой и собой твой Муций насладится,
Доколь настанет день, доколь не разразится
Отмщенья грозного решительный удар.

1815—1824

К ЕМИ.1НЮ
(отрывок)

Куда сокрыться мне от тяжкого мученья?

Везде встречаю лесть и вижу преступленья,
И зависть тощую под маской доброты,
И глупость, и позор, и злость, и клеветы!

Емилий, помнишь ли, как часто в шуме света
Я, грустный, тосковал о роскоши полей,
Где вьется ручеек, где свищет соловей,
Где всё приветствует пустынного поэта?
Безумный, я мечтал в таинственной глуши
Найти прямых людей, найти покой души.
И что же там нашел? В полях такие ж люди,
И здесь подвластные велению судьбы,
Они в ничтожестве страстей своих рабы!

Нет, лучше во сто раз злодей с душой коварной,
И бледный клеветник, и друг неблагодарный,
Которых черные, презренные дела
Давно душа моя сочла и поняла,
Чем скучный властелин курнбй своей
деревни,
Который от утра и до зари вечерней
Своим безжизненным, лоснящимся лицом
Морит политикой, приветами, вином;

И даже в самый час желанного прощанья
Гремит уставший слух жестоким до свиданья!
Что сделал я ему? за что такая злость?
Иль, скромной хижины давно желанный

гость,

Покинул навсегда я обольщенья света,
Чтоб быть игрушкою безмозглого корнета?
Какие быть со мной имеет он права?
Чем сердце занято? полна ли голова?

Встречал ли грудью смерть он на полях

Беллоны?

Раскрыл ли мудрые блюстителей законы,
В подпору слабому, в защиту правоты,
Иль слезы горестной, бездомной сироты
Он любит осушать рукой благодеянья?
Или труды его и редкие познанья
Открыли новый свет обширному уму?
Нет — мать-покойница оставила ему
Три сотни мужиков измученных и бедных,
Портреты прадеда и деда в рамках медных,
Тупую голову с ничтожною душой,
И спесь помещичью, а книги ни одной.
Воспитанный в глуши, не зная — чтб науки,
Он часто в праздности сидел поджавши руки,
Или со стаею борзых и гончих псов
Топтал на пажитях посевы мужичков.
Меня приязнию он мучит неотступной,
Хоть пошлый я глупец в его беседе умной.
О, сколько, милый друг, людей

подобных есть,
Которым дикие названья: ум и честь;

У коих спит душа, у коих в каждом слове
Иль подлость новая, иль глупость наготове;
Как часто в их кругу, терпенье потеряв,
Я должен нарушать приличия устав.
Как часто им твержу: помещик
справедливый
Для зайца сельские не разоряет нивы,
У вверенных ему не отнимает сна,
И податьми своих не тяготит владений —
Затем, чтоб проводить часы беспечной лени
35 Декабристы

За чашей пенистой шампанского вина..-
Он святотатственной не осквернит рукою
Невесту скромную, идущую к налою;
Не развратит рабы подвластного раба,
Тем больше, что ее в руках его судьба...
Но тщетен весь мой труд, и там худой успех,
Где правда строгая рождает только смех.
Я слышу шопот их: какой чудак брюзгливый!
И снова от меня с собаками на нивы.

1815—1824

Когда мятежные народы,
Наскуча властью роковой,
С кинжалом злобы и мольбой
Искали бедственной свободы, —
Им царь сказал: «Мои сыны,
Законы будут вам даны,
Я возвращу вам дни златые
Благословенной старины»...
И обновленная Россия
Надела с выпушкой штаны.

До 1825 года

ЩЕРБИНСКОМУ

Дай руку мне, товарищ мой!
Пойдем, пойдем навстречу рока!
Поставим твердою душой
Против завистного порока
Дела, блестящие собой.

И верь мне, зависть оробеет
Пред добродетелью прямой,
Как ночь осенняя бледнеет
Перед румяною зарей.

До 1825 года

РОТЧЕВУ

Велйко, друг, поэта назначенье,
Ему готов в бессмертии венец,
Когда живое вдохновенье
Отчизне посвятит певец,
Когда его златые струны
О славе предков говорят,
Когда от них сердца кипят,
И битвой дышит ратник юный,
И мать на бой благословляет чад.
Души возвышенной порывь^
Сильнее власти роковой.

Высоких дум хранитель молчаливый,
Он не поет пред мертвою толпой,
Но избранным приятна песнь баяна,
Она живит любовь к стране родной,
И с ней выходит из тумана
Заря свободы золотой,
Боготворимой, величавой.

О, пой, мой бард, да с прежней
славой

Нас познакомит голос твой;

Но не лелей сограждан слуха
Роскошной лютнею твоей:
Они и так рабы страстей,
Рабы вельмож, рабы царей,
В них нет славян возвышенного духа
И доблести нетрепетных мужей.

Они ползут к ступеням трона,
Им лесть ничтожная дана.
Рабов воздвигнуть ото сна
Труба Тиртеева нужна,
А не свирель Анакреона.

1826

РОДИНА

Гонимый гневною судьбой,
Давно к страданьям осужденный,
Как я любил в стране чужой
Мечтать о родине священной.
Я вспоминать о вас любил,
Мои младенческие годы, —
И юной страсти первый пыл,
И вьюга русской непогоды!

И я опять в стране отцов,
И обнял я рукою жадной
Домашних пестунов-богов;
Но неприветлив мрамор хладный,
И не приют — родимый кров!
Простите ж, сладкие мечтанья
Души обманутой моей;

Как сын беды, как сын изгнанья,
По зыбкой влажности морей
Ветрилам легких кораблей
Препоручу мои желанья.

До 1828 вода

Ф. Н. Г[.1ИНКЕ]

В Аравии, под зноем лета,
Усталость, жажду и тоску
Влачит поклонник Магомета
По раскаленному песку;
Но далеко святая Мекка,
А тут ни тени, ни воды,
Тут запустения следы
Напечатлелися отвека;

Тут жизни нет — и, утомлен,
У неба смерти просит он!
Но вот оазис! и унылый
Последние сзывает силы
И привстает: «Туда! туда!
Там тень, и травка, и вода,
Там есть и место для могилы!»

Друг! есть оазис и для нас!
Рука таинственной святыни
Нас извлечет, в урочный час,
Из раскалившейся пустыни!
Но как, одним ли мы путем
С тобой до цели добредем?
Возьми ж с собою в путь далекий
Мои пророческие строки:
Тебя послал предвечный бог
Жнецом на ниву просвещенья,
И сам он грудь твою облек
Броней холодного терпенья,
И будет сам вождем твоим
К высокой цели, где с тобою,
Спасенны промыслом святым,
Мы обновленною душою
Его дела благословим!

1826—1832

БАРД НА ПОЛЕ БИТВЫ

Склонялся день: один с своей тоскою,
С мечом зазубренным и лирой боевою,
Среди друзей, добычи метких стрел,
Печальный бард задумчиво сидел.
Его ланит не орошали слезы,
И персей вздох не волновал;

Но взор певца, как взор угрозы,
На трупах бледных отдыхал.

Он пережил сынов своей отчизны,
И суждено певцу веселых дней
Свершить обряд печальной тризны
На трупах тлеющих друзей.
И он поет им песнь прощанья,
И тихий глас его уныл,
Как в полночь ветра завыванья
Среди чернеющих могил.

«Погибли вы, дружины славы,
Питомцы грозные побед!

Исчез ваш подвиг величавый,
Как легкий сокола полет,
Как в воздухе орлиный след.
Я помню вас в пирах веселых,
На поле чести помню вас:
Я гибель злым читал не раз
На чёлах мстительных и смелых;
Но вы погибли, ваш удел
В руках судьбы отяжелел!»

Так пел певец. В его душе лежала
Неодолимая тоска,
И на струнах его рука
Немела и дрожала,
И року буйственный укор
Изображал унылый взор.

Он вам завидовал, вам, падшие
на брани!

Вам, мстители за край своих отцов!
За иго рабское, за дани
Благодеянья пришлецов,
И взор его воспламененный
По хблмам дальным пробежал;
Он струнам арфы вдохновенной
Восторг душевный передал.

«Ко мне из мрачного Аида!
Нам вождь — и мщенье, и обида,
И стон друзей, и слезы жен,
И угнетенных слабый ропот,
И победивших наглый хохот,
И наших дев позорный плен.
Пусть бурной непогодой веет
Ваш дух во вражеских рядах;
Пусть бегство стыд напечатлеет
На их бесславных знаменах!

Тогда, певец побед и чести,

На их разбросанных костях
Прославлю дух правдивой мести;
Родится жизнь в моих струнах,
И голос барда, голос смелый,
Из края в край промчит молва,
И незабвенные слова
Услышат дальние пределы».

Потухнул день, замолк певец,
Встревоженный великой думой;
Казалось, взор его угрюмый
Искал страдальческий венец:
Он вызывал погибших к битве новой;
Но вкруг него сон мертвый повевал,
И тщетно глас его суровый
О славе мертвым напевал.

1826—1832

Так, друг мой, так, бессмертен тот,
Кто богом обречен для славы,
Чей дух, как явор величавый,
Несокрушим от непогод.

Его удел, в разврате века,
Гоненье, ненависть, укор;
Но верь мне, вечно светел взор
С душой бесстрашной человека!
И в униженья он велик:
Сократ в последнюю минуту
Душою твердой не поник,
И выпил весело цикуту.

Ему ль пред смертью трепетать?
Он горд, он жалости не просит;
Великой истины печать
Он на челе высоком носит,
И славы громкие дела
В веках грядущих он читает,
И зависть и ехидну зла
Ногой безвредно попирает.

До 1832 года
ВЛАДИМИР СОКОЛОВСКИЙ

Русский император

В вечность отошел, —
Ему оператор

Брюхо распорол.
Плачет государство,

Плачет весь народ, —
Едет к нам на царство

Константин урод.

Но парю вселенной,

Богу вышних сил,
Царь благословенный

Грамотку вручил.

Грамотку читая,

Сжалился творец:
Дал нам Николая,
Сукин сын, подлец!

1826
ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА

ПОСЛАНИЕ

К СТРАДАЛЬЦАМ

Соотчичи мои, заступники свободы, —
О вы, изгнанники за правду и закон, —
Нет, вас не оскорбят проклятием народы,
Вы не услышите укор земных племен!

Удел ваш — не позор, но — слава, уваженье,
Благословения правдивых сограждан,
Спокойной совести, Европы одобренье,
И благодарный храм от будущих славян!
Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести
И рабства иго снять с России молодой,
Но вы страдаете для родины и чести,
И мы признания вам платим долг святой.
Ах! может быть, меж вас, в степях Сибири диких,
Увяли многие безвременно, в цепях...

И воздух ссылочный, сей яд для душ великих,
Убил цвет бытия в стесненных их сердцах...
Ни эпитафии, ни пышность мавзолеев
Их прах страдальческий, их память не почтут,
Загробная вражда могучих их злодеев
Украсить нам не даст последний их приют.

Но да утешатся священные их тени!!

Их памятник — в сердцах отечества сынов,
В неподкупных хвалах высоких песнопений,
В молитве праведных, в почтеньи всех веков!
Мир гробу их!!.. А вы, сподвижники
несчастных,
Несите с мужеством ярмо судеб крутых;

Быть может, вам не век в плену, в горах
ужасных,
Терпеть ругательства гонителей своих...

Быть может... вам и нам ударит час блаженный
Паденья варварства, деспотства и царей,
И нам торжествовать придется мир священный
Спасенья российн и мщенья за друзей!

Тогда дойдут до вас восторженные клики
России, вспрянувшей от рабственного сна.
Тогда вам явится, окончив бой великий,
Младых сообщников венчанная толпа;

Тогда в честь падших жертв, жертв чистых,
благородных,
Мы тризну братскую достойно совершим,
И слезы сограждан ликующих, свободных
Наградой славною да будут вечно им!..

.Ш7
АНОНИМЫ

Народ мы русский позабавим,
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.

1817—1819

Православный Государь —

Наших бед виновник.

Полно, братцы!.. Он не царь:
Много — что полковник.

1820

Когда б на место фонаря,
Что тускло светит в непогоду,
Повесить русского царя,
Светлее стало бы народу.

(Вариант)

Фонарь

Друзья, не лучше ли на место фонаря,
Который темен, тускл, чуть светит в непогоды,—

Повесить нам царя?

Тогда бы стал светить луч пламенной свободы.

НАДПИСЬ К СЕНАТУ

Какой тут правды ждать
В святилище закона!

Закон прибит к столбу,
И на столбе корона.

1819

ГЕНИЙ ОТЕЧЕСТВА

Какое внемлю торжество,
Какая звуков льется сладость!
К нам с неба мчится божество,
В очах горит святая радость;
На нем славянский крепкий шлем,
Во длани цртвь и меч булатный!
Отечество! Мы познаем:

Притек твой гений благодатный.
Над крепостью Петра полет
Остановив, сей небожитель:
«Восстань, о Петр! восстань! — зовет,—
Из мглы могильной царь-зиждитель!
Над прахом совершен твоим
Сынов России подвиг дивный,
Гордятся именем своим

Старейший сонм, 1 * — о рок завидный!—
Героев, созданных тобой,
Непобедимый, верный строй!

На шаг не отступил он с боя,
Мы в каждом видели героя 2
Пред ликом матери-Москвы.
Ты им заветом дал терпенье,
Твое наследство — горний дух,
Ты заповедал им смиряться,
Пред властью правды умаляться.
Царю и вере покоряться, —

• Цифры отсылают к примечаниям автора. — Ред.
АНОНИМЫ

И каждый был в нем чести друг.
О, чудо! Чтб перед очами
Свершилось с верными сынами?
Раб в сердце, гнусный, злой палач
Босыми ветеран ногами, 3
Израненных в боях с врагами,
Водил шагать, тянуть состав,
Избитый вражьими стрелами,
Какой-то выводя устав 4
Своими дерзкими руками.
Железом поощрял злодей,
Достойный снеди для зверей!
Где сердце росса твердо бьется,
Любовь к отчизне где горит,
Удар злодея раздается
И пищу самую теснит.

Пытает день и ночь, — покою
По службе русскому царю
Нет утомленному герою,
Нет службы бога алтарю.

И ветеран измучил силы
При возвращении царя;
Для горсти только серебра
Он отверзал им всем могилы.
Куда сокрылся наш отец,
Наш царь, любимец всех сердец? —
Вопили прежде все рядами;
По страшным их усам реками
Впервые слезы их лились;
Потом все в думу собрались,
Воскликнув: — С нами нет героя,
Нет Александра, нет покоя!
Мы знаем, он учил нас сам,
Любил нас с детства сам державный!
Мы были всем красой полкам.
Теперь же горе! Своенравный
Злодей, без чести, без заслуг.
Известный лишь собором мук,
И день и ночь всех нас терзает
И честь и бога забывает!

О, если б муки царь узнал
Любимцев-воинов от детства,
С позором бы его изгнал
И нас бы искупил от бедства.
Свершилось: больше не хотим
Злодейства быть ему игрою;
Не буйства мы пример дадим —
Тоски душевной! Пусть судьбою
Открытый зрим себе удел, —
В сердцах правдивый гнев засел.
Но может быть, что сожаленье
За райское всех нас смиренье
В душе царя откроет нрав,
За тяжкое всех мук терпенье
Во зло употребленных прав.

Вознегодует наш заступник,
Позор найдет себе преступник;
Нет, нет! Он воинов своих
Не предал в казнь злодею в руки,
Чтоб тот устроил пытку муки,
Чтоб оскорбил сынов твоих.
Еще ли бунтом называют
Безумцы подвиг наш святой,
Природы чувства забывают.
Что все спасают жребий свой.
Не склонит истинный герой
На плаху шею молчаливо,
Чтоб варвар лютый горделиво
Последний вынул жизни дух, —
Пройдет о нас в потомстве слух.
Так! Мы имели гром во власти,
Имели правду за себя,
Отчизну горячо любя,
Смирили в сердце ярость страсти,
Когда огонь, реками кровь —
В других странах предтеча мести,
У нас в душАх одна любовь
К отечеству и жажда чести.
Мы тихо бодрою стеной
В темницу вышли без конвоев —
Вот признак россиян-героев!
Без злобы месть, покорность всю
Верховной власти дух представил
И добродетель ввек свою >
На память россам всем оставил.
Мы знаем, как заслуги чтить,
Презреньем гнусного разить!
Ценить людей всегда умеем,
За честь и правду не робеем
Принесть и жизнь и кровь свою
Царю нетрепетно в бою.

О, Петр! твой правнук примирится
С любимцами от юных лет,
И тень твоя возвеселится,
Коль подвиг славу им найдет
В укору всем рабам трусливым,
Без правил чести, лишь спесивым,
Коль изречет прощенье царь,
Благословим его алтарь.

Мы видим торжество в том трона,
И россов дух, и блеск закона,
Приверженность к благим царям,
И омерзение к цепям». —
Здесь светлый гений умолкает
И тихо к небу возлегает.

1. Семеновский полк был составлен Петром Вели-
ким еще в юных летах сего монарха, составляя его
потешное первое регулярное войско, имя свое получил
от села Семеновского, что в окрестностях Москвы,
равно как и Преображенский полк называется от села
Преображенского там же.

2.	Сей один полк даже и под Аустерлицем не обра-
тился в бегство, что же сказать о Бородине, Кульме
и проч, и проч.

3.	Известно, что гнусный Шварц (по-русски то же.

что и мерзавец) бил се

и даже посе-

девших в полку и брани, шомполами по голым ногам
и разувал их, как скоро раны или лета воина не позво-
ляли ему вытягивать колено и ступню.

4.	Благодаря милосердию и нежности сердца на-
шего монарха Александра I во всей гвардии и даже
в армии неусыпно стараются искоренить телесные
наказания не только полосами железа, но и палками.
7«20

АРАКЧЕЕВУ

«Без лести преданный!» Врагу преданный
льстец!

Добыча адская и черных книг писец!
Во аде, по делам, ты стбшпь обелиска,
Об этом уже есть у сатаны записка.
Ты — пища вечная превечного огня.
Ты — адских фурий брат, ты — чортова родня;
Тебя сам чорт кроил, ты целым адом шитый,
Куда тебе готов давно и лист открытый.

О, хитрый временщйк! Царь, лестью упоенный,
Не зрит в тебе того, что видит царь вселенной:
Что целая тобой разорена страна,
Что в пышных житницах в запасе нет зерна,
Что жизнию людей ты осушаешь блата,
Что пухнут без соли, тиранят что солдата,
Что хлеба данного на месяц не стает,
Что высохшую грудь младенец не сосет,
Что в тридцати сел&х телицы нету млечной,
Что равнодушно зрит мать сон дитяти вечный!

АКРОСТИХ
НА АРАКЧЕЕВА

Аггелов племя,
Рыцарь бесбв,
Адское семя,
Ключ всех оков!
Чувств не имея,
Ешь ты людей.
Ехидны злее,
Варвар, злодей!
1821—1822

ДРУЗЬЯМ

НА ВЫСТУПЛЕНИЕ ГВАРДИИ

Час битв настал, — гроза гремит,
Друзья, к знаменам поспешите;

С щитом сомкнувши твердый щит,
В десницу грозный меч примите.

Теките снова в путь побед,
Труба вас к славе призывает!

Росс двинулся, — и целый свет
Молчит, трепещет и внимает!

Неведомо куда идут

Полки, испытанные в брани;

Против кого огонь несут
И меч прияли в мощны длани.

Не снова ль пленник средь зыбей
Европе рабством угрожает?

Не снова ль луч свободных дней,
Блеснув спартанцам, угасает?

Коль так, благословляю вас!
Тень Леонида, Мильтиада,
Возрадуйтесь: ударит час,
И в прах падет деспот Царьграда.

Какой тиран дерзнет восстать
Против стремления народа? .

Там можно ль цепи налагать.
Где рабство — смерть, где жизнь —
свобода?!

Друзья, пускай ваш острый меч
Враждебной кровью обагрится,
Тому отрада в землю лечь,
Кто за свободу ополчится!

1821

ПЕСТЕЛЮ

Снесем иль нет главу свою, —
Из полновесного стакана
Твое здоровье, Пестель, пью,
И рвусь и злюся на тирана...

Г...........В	У

С глубоким трепетом волненья
Я зрю тебя идущим в путь!

Тебе неведомо сомненье

И страха тайное смущенье
В твою не проникает грудь.  Иди ж, свободой вдохновленный! Иди принять судьбу свою!  А я, от вас отъединенный, Ваш подвиг славный воспою. Молю тебя: когда в содружном Кругу ты примешь свой обет, Друзьям и северным и южным Мой братский передай привет.  До 1825 года  ПЕСНЯ К. . . - ОЙ  Я свободы дочь, Я со трона прочь Императоров;  Я взбунтую полки,' Развяжу языки У сенаторов.  <НЛ НИКОЛАЯ 1>  Едва царем он стал, То разом начудесил: Сто двадцать человек тотчас в Сибирь послал  Да пятерых повесил.  1826 (?)  И день настал, и истощилось Долготерпение судьбы, И море шумно ополчилось На миг решительной борьбы, И быстро поднялися волны, Сначала мрачны и безмолвны. И царь смотрел, и, окружен Толпой льстецов, смеялся он; И царедворцы говорили: «Не бойся, царь... Мы здесь... Вели, Чтоб берега твоей земли Стихию злую отразили.  Ты знаешь, царь, к борьбе такой Привык гранитный город твой>>.  И гордо царь махнул рукою, И раздался его приказ.  36 Декабристы	Вот ждет, довольный сам собою, Что море спрячется как раз.  Дружины вольные не внемлют, Встают, ревут, дворец объемлют... Он понял, что прошла пора, Когда мгновенный визг ядра Лишь над толпою прокатился И рой мятежных разогнал;  И тут-то царь затрепетал И к царедворцам обратился... Но пуст и мрачен был дворец, И ждет один он свой конец.  И гордо он на крышу всходит Столетних царственных палат И сокрушенный взор возводит На свой великий, пышный град...  После 1825 года  О, правосудный бог!  Сотри гордыни рог, И от пустых тревог Нас сохрани!  Ца рей-мучителей, Фронта любителей. Правды гонителей Искорени!  Воинство бранное. Силой набрйнное, От клятвы данныя Освободи!  Нашей державою Сам полный славою В битвах за волю Руководи!  И, как орел, вольна, Сил молодых полна, Пускай цветет она На радость нам.  Пускай могучею, Вечно гремучею, Гибельной тучею Будет царям.  После 1825 года
ДЕКАБРИСТАМ

Над вашей памятью кровавой
Теперь лежит молвы позор;
На ней поэт, венчанный славой,
Остановить не смеет взор.

Ваш враг могучий торжествует,
Щадит его судьбы закон,
Лишь власти страсть его волнует,
И кажется незыблем трон.

Но вы погибли не напрасно:
Всё, что посеяли, взойдет;

Чего желали вы так страстно,
Всё, всё исполнится, придет!

Иной восстанет грозный мститель,
Иной восстанет мощный род:
Страны своей освободитель,
Проснется дремлющий народ.

В победный день, в день славной
тризны
Свершится роковая месть, —
И снова пред лицом отчизны
Заблещет ярко ваша честь.

1830-е годы


ФЕДОР ГЛИНКА



ПИСЬМА РУССКОГО ОФИЦЕРА
<И..л«,«мм»)

Ж другу моему

Чувствительный путешественник Стерн в
предисловии своем, рассуждая о причинах,
побуждающих людей к путешествиям, раз-
деляет всех путешественников на разные роды.
Он называет их: 1. праздными, 2. любопыт-
ными, 3. лживыми, 4. гордыми, 5. пустыми,
6. мрачными. Читая сие, я не мог причислить
себя ни к одному из сих отделений, ибо путе-
шествовал по обязанности, а 1ве от праздности
или пустого любопытства. Служа в полку
адъютантом, я старался воспользоваться неко-
торыми свободными минутами, которые мог по-
хищать от моей должности, и в сии-то минуты,
часто на голом поле или в черных мазурских
избах, писал я к тебе, любезный друг. Теперь

предлагаю весь веденный мною журнал; одна
часть его в виде писем, другая в рассказах
и замечаниях: разнообразие сие не вредит
порядку. Здесь найдешь ты, во-первых, изобра-
жение всех военных происшествий и многих
геройских деяний россиян, потом описание
о нравах, обычаях народов и о прочих любо-,
пытных вещах, замеченных мною мимоходом.
Что касается до слога, то я не старался, а
может быть, и не мог сделать его витиева-
тым и кудреватым; я желал одного, чтобы
все повествования мои отличались простотою
и истиною. *

• И теперь, при вторичном издании сих писем, я
почти не касался слога. Обязанности по службе и заботы
по жизни отьемлют у меня весь досуг; а притом и самая
разнообразность слога в книгах моих, показывая, как
с летами и опытности» изменяется образ мыслей и вы-
ражений, послужит некоторым поучением для начинаю-
щих писать.
(16 августа 1805)

В 8 часов утра полки Черниговский дра-
гунский, Малороссийский гренадерский, наш
Апшеронский, роты артиллерии и пионеров
свернулись в колонну и под начальством
генерал-лейтенанта Эссена 2-го перешли за
границу.

Солдаты были бодры, но на лицах их изо-
бражалась горесть. Ты знаешь, любезный друг,
привязанность русских к своему Отечеству,
и потому можешь судить, с каким чувством
переступали они за пределы своей империи.
Во всех полках пели песни, но они были про-
тяжны и заунывны; казалось, что в них изли-
валась сердечная грусть героев: это последняя
дань отеческой стране. Скоро воспылают они
духом мужества, и томные прощальные песни
заменятся радостными кликами победы. Истин-
ный герой отличается простотою нравов и
нежностию чувств в мирное время, мужеством
и храбростию на брани и пламенною любовию
к Отечеству. Русские включают в себе все
сии качества. Мы идем на помощь к австрий-
цам. Хранить дружество с соседами, помогать
ближним и защищать утесненных — издавна
было священным обычаем россиян. Великодуш-
ный наш монарх исполняет сие ныне: мы спе-
шим к берегам Рейна, где честолюбивый галл
уже возжег пожары войны. Туда стоны утеснен-
ных народов призывают защитников. Слышно,
что генерал Голенищев-Кутузов будет началь-
ствовать над нашею армиею.

Замок в Подгорцах

Почти по всей Польше, а равно и здесь,
в Галиции, отменно много древних замков;
большая часть из них разрушены временем.
*У нас в России не видно подобных укреплений,
оттого что русские ограждали Отечество свое
любовию к нему и, подобно спартанцам, грудь
свою поставляли твердейшим оплотом противу
врагов. Прежние жители Польши истощали
чрезвычайные усилия и невероятные издержки
для построения огромных замков на непри-
ступных местах; в них укрывались они от
нашествия турок и набегов запорожцев и
прочих живших грабежом народов. После
знатные господа, поселившиеся в замках, сде-
лавшись, так сказать, самовластными вла-
детелями (феодалами), железным скипетром
самопроизвольного правления отягощали под-
чиненных им вассалов, копили сокровища и

в недрах роскоши вели уединенную жизнь, не
принося никакой пользы отечеству...

Замок, в котором я нахожусь теперь,
есть большое длинное строение древней архи-
тектуры... Стены обвешаны живописью древ-
них и новых мастеров.

Между прочими заметил я большую кар-
тину: Прометея, прикованного к Кавказу.
Разъяренный орел с сверкающими глазами
терзает грудь его и с жадностию пожирает
сердце, которое вновь прирастает. Глаза несча-
стного подняты к небу, виновнику его муче-
ний; на бледном лице видна ужасная решимость
к терпению и некоторый род равнодушия
к муке или, лучше сказать, окаменелость,
произведенная в несчастном мученике отсут-
ствием надежды. Смотря на сию прекрасную
картину, нельзя не ужаснуться, вспомнив о
бесчеловечном поступке того, кто первый дерз-
нул изобразить страдания Прометея. Исступ-
ленный Паргазий, упоенный честолюбием, вдруг
воскипел желанием сделаться бессмертным, изо-
бразив на холсте то, что по.воле Зевеса пре-
терпевал дерзновеннейший из смертных, прико-
ванный к острым вершинам грозного Кавказа.
Но как представить всю лютость мучений
несчастного страдальца? Как изобразить лицо
его, долженствовавшее беспрестанно изменяться
от сильных, судорожных движений? Как вме-
стить скорбь, отчаяние и смертное томление
в воспаленных очах? Как сделать, чтобы и
самые твердые сердца каменных скал содро-
гались от воплей сего преступника, прием-
лющего казнь от богов, и чтоб смертные
трепетали при воззрении на сие изображение?

Вот в чем включал Паргазий славу свою;
но мысленная сила его была недостаточна
к воображению того, каким образом человек
может претерпевать неслыханные мучения.
Что ж сделал он? Ужаснейшее злодеяние! По
сожжении Филиппом города Олинфа, старец,
исторженный из недр своего семейства, лишен-
ный всего в мире и проливающий слезы над
дымящимся пеплом хижины, под которым по-
греблись супруга и дети его, сраженные мечом
завоевателей, показался ему быть достойным
к принесению в жертву суетной славе. Кро-
вавая жертва! —^Паргазий купил старца сего,
пригвоздил ко древу, бил, жег, мучил, и, не
внемля ни гласу человечества, ни велению
богов, списал на холсте все мучения несчаст-
ного страдальца, — и от того произошло слав-
ное изображение Прометея, которое художник
поставил в храме Паллады. Так, жестокий
Паргазий! Имя твое не истребится в летописях
ФЕДОР	ГЛИНКА	* 23?
мира; но оно будет существовать единственно для того, чтобы приводить в ужас всех произно- сящих его. Горе тебе, исступленному любителю славы! Никогда слава не бывает уделом злодеев.	эфирные области и зрит уготованную в небесах награду за добродетель — награду, которую ни златом всего Нового Света, ни всеми скип- трами владык земных не может купить смерт- ный, преступивший закон, начертанный в серд-
Ландсгут  Почти на веех театрах бедные актеры пред- ставляют лица графов и князей, а здесь графы и князья, богатые люди и знатной породы, представляют лица бедных мещан и простых лакеев, — и прекрасно! Я нахожу это весьма полезным. Пусть знатные вельможи, окружен- ные пышностью, живущие в роскоши и в целый век не испытавшие горестей и прискорбия, войдут отчасти, хотя посредством представ- ляемых ими лиц, в состояние бедных, и узн&ют, какими трудными способами достают они про- питание дневное для страждущей семьи! Живу- щие в раззолоченных чертогах не могут пости- гать, какими лютыми стрелами злополучие сражает бедных страдальцев в мире...  Чем могут отличаться вельможи знатного рода, возведенные на высочайшую степень величия мирского и с избытком награжденные всеми дарами счастия, — чем, как не кро- тостию и добротою души? Имея все, им нечего желать, и единственный способ вознестись еще выше равных им состоит в том, чтобы удивлять всех отрицанием своим от прелестей и отрав величия. Так, вельможам необходимо дблжно, хотя для ощущения сладости перемены, из золотых чертогов своих преходить на время в хижины и приносить с собою отрады и благо- денствие убогим обитателям их. Знатные и богатые в сем мире сотворены быть ангелами- хранителями бедных и несчастных. Отличи- тельное преимущество богатых состоит в том, что они могут свободно творить добро и делать людей счастливыми. А без того знатнейший вельможа на лоне роскоши и неги, в мраморных палатах, окруженный раболепными льстецами, почувствует тоску и прольет слезы на златое изголовье. За всеми наслаждениями мира сего следует пресыщение; одни только радости душевные, награда благотворения, бывают веч- ны, ибо источник их неиссякаем.  Лучшая награда за благодеяния — в серд- цах у благодетелей. О, как счастлив смертный, обожающий добродетель! Притесненные и зло- получные видят в нем истинного отца, уте- шение сопутствует ему, он льет повсюду благотворения, и скорбь с бедствиями уда- ляются при ближении его от бедных страдаль- цев мира. Уже заранее душа его пролетает	цах наших самим богом.  Воинские записки  2 октября (1805), пополудни  ...Итак, завтрашний день мы должны сра- жаться. Штыки навострены, ружья исправны, и сердца россиян пылают геройским рвением. Неприятель в глазах, все приуготовляется; скоро загремит война!..  12 октября  Какое волнение! Весь город в тревоге, жители в слезах и в отчаянии. Сегодня генерал Макк, отпущенный из плену на честное слово, прибыл в Браунау и объявил главнокоман- дующему, что вся австрийская армия, стояв- шая при Ульме, разбита и забрана в плен, остатки сей несчастной армии, потеряв зна- мена и честь, некоторые даже без ружей и без амуниции, бегут чрез Браунсу и рассеиваются по Австрии. Солдаты наши в недоумении: им велят отступать. Но что делать? Счастли- вый неприятель со ста двадцатью тысячами победоносного войска шагает в Браунау, а нас только двадцать тысяч; Россия и помощь далеко от нас; дблжно отступить; завтрашний день до рассвета оставим Браунау.  28 октября. Город Креме  Мы только что немного приостановились, перейдя за Дунай и сжегши на нем весьма длинный мост; все утомлены от ретирады. О, сколь трудна она! Ксенофонтова вряд ли была тяжелее.  От Браунау до Кремса, около четырехсот верст, шли мы день и ночь и во все время становились лагерем всегда на голом поле, без палаток и всякого прикрытия, кроме самых худых шалашей из соломы или тростнику; а от сильного холоду согревались у огня, который каждый у своего шалаша расклады- вал. Надобно испытать такую нужду, чтобы иметь о ней понятие: итти целые ночи насквозь в грязи по колено, измокнуть от снега или дождя и, дрожа от холоду или в изнеможении от усталости, на одну минуту броситься на
солому, которая тогда покажется несравненно
приятнее бархатных и сафьянных диванов, —
вот каково было наше положение! Сии стихи
Петрова очень приличны трудам, понесенным
нами: воины, — говорит он:

Далекие пути и трудные подъемлют,

Томятся день и ночь, едва когда воздремлют,
Нездравы воды пьют, зноя терпят, бури, мраз,
И дышат воздухом, исполненным зараз!

По причине трудных ночных переходов,
испорченных дорог и самой дурной погоды
много отставало людей от полков, но при пер-
вой возможности ббльшая часть из них воз-
вращалась к своим местам. Крайне любопытно
заметить, что люди сии, не зная языка и не
имея ни вожатых, ни географических карт,
пробирались сквозь горы и леса, окольными
дорогами. Каким же образом прокрадывались
они сквозь места, занятые неприятелем, по
сту и более верст проходя путями неизве-
стными? Многие рассказывают, что направ-
ляли путь свой по солнцу, по ветру и по зве-
здам, а некоторые говорят просто: вК своим
сердце ведет!»

... В первый раз я был свидетелем военного
позорища. Колонна наша отошла уже четыре
версты от реки. Князю Багратиону поручено
было защищать переправу; однакож генерал
Милорадович, будучи охотник до военных зре-
лищ, поехал к реке, взяв и меня с собою.

Издали еще услышали мы глухой стон,
казавшийся выходящим из-под земли, а на
небе увидели багряное зарево. Но как описать
то, что поразило меня, когда мы приближа-
лись к месту сражения? Глубокая темнота
ночи освещалась пожарами: артиллерия наша
действовала ужасно!

Вся земля потрясалась, окрестные горы
трепетали, и встревоженное эхо в глубине
долин повторяло стон природы. Зажигатель-
ные вещества положены были на мосте. Каким-
то нечаянным случаем он загорелся прежде
с нашей стороны. Французы бросились на
противный конец и хотели гасить, но генерал
Кутузов, приехавший также к реке, дает знак—
и вдруг несколько отважных егерей под кар-
течными выстрелами бросаются через огонь,
прогоняют французов и зажигают с их сто-
роны мост. Вот каковы русские!

Загоревшийся мост увеличил пожар. Все
небо побагровело, и бурные волны реки Энса
приняли вид пламенной тверди. Разряжав-
шиеся каркасы и гранаты стремили потоки
огненных искр. Если прибавить к сему ужас-

ный стук барабанов, сильную ружейную
стрельбу двух тысяч кроатов, залегших в
шанцах и действовавших из двуствольных своих
ружей, и крик сражающихся, — то можно иметь
некоторое понятие о ночной сшибке при Энсе.

29 октября, в 5 часов пополудни

Сегодня на здешнем театре «-хотели играть
какую-то героическую драму, но восставшая
тревога слишком напугала актеров. Скоро,
я думаю, мы сами с французами будем играть
трагедию: зрителями будут все жители окре-
стных стран, а действие произойдет на берегах
Дуная, которые, верно, обагрятся кровию. Дай
бог, чтобы правота русских восторжествовала!

31 октября

Вчерашний день был я окружен тысячью
различных смертей, видел беспрестанно лию-
щуюся кровь, слышал свисты пуль — и остался
жив. Сегодня рано поутру ходил на место
сражения: шум умолк, мертвая тишина цар-
ствовала в долине, солнце медлило восходить;
оно, казалось, страшилось воззреть на место,
где гремела брань. И как не ужаснуться?
Целый берег Дуная покрыт трупами! Там
лежат они кучами, в другом месте порознь;
иной держится за раздробленную голову, дру-
гой схватился рукою за грудь, из которой
жизнь его излилась вместе с кровию. Все
чувства возмущаются при воззрении на побиен-
ных. О, сколь ничтожен в сию минуту кажется
род человеков! Тысячи лежат повержены во
прах, подобно непотребным животным, тяго-
тившим собою землю. Иной надеялся кончить
жизнь на пышном ложе, под пурпуровым
покрывалом; но сраженный р'оком, пал на
голую землю и обагрился кровию. Другой,
менее мучимый честолюбием, льстил себя надеж-
дою умереть в мирной хижине, в недрах своего
семейства, в объятиях милой подруги, узреть
вокруг себя любезных чад, возвести последний
взор на небо и, прельстясь сияющею в нем
благостию творца, сомкнуть глаза, — о, сколь
сладостна смерть сия! Но и он пал на поле
брани. Место сражения было не пространно:
конница и артиллерия, несколько раз проез-
жая взад и вперед, раздробили почти все трупы.
Иной лежал без головы, другой разбит на две
половины, некоторые скатившимися с гор ка-
меньями так были стиснуты, что едва на людей
походили. Все покрыты густою черною пылью.
В разных местах разные растерзанные члены
в крови дымились. С глухим ропотом Дунай,
устрашась собственных берегов своих, омытых
кровию, бежал, кажется, быстрее обыкновен-
ного в страны благоденствия. Никогда в доли-
нах своих не видал он столько златых снопов
и гроздиев виноградных, сколько ныне трупов
человеческих и сокрушенного оружия.

Пораженный сим печальным позорищем,
которого вчера в жару ратном не мог заметить,
спешил я чрез изломанное оружие на вершины
гор. По мере отдаления от места ужаса каза-
лось, что новая жизнь вместе с свежим воздухом
вливалась в мою грудь. Унылый ветр свистал
в ущелиях скал; жалостный вопль раненых,
возносясь из ближних хижин, стоявших во
глубине кровавой долины, мешался с ним.
С высоты гор взглянул я еще раз на долину,
где видно было торжество ликующей смерти.
Казалось, что она попирала стопами все вели-
чие мирское: знатные и убогие, сильные и
слабые, сраженные десницею ее, все равно
погребены были во прахе. Одни только имена
и деяния славных героев возносились превыше
гибели, и благодарное потомство готовилось
напечатлеть их в сердцах.

19 ноября, в 12 часов ночи

Сейчас только кончили мы весьма трудный
переход и остановились на возвышенных ме-
стах. Неподалеку от нас в долине виден город
Аустерлиц, а на противуположных горах —
лагери всей французской армии. Глубокая тем-
нота ночи не освещается ни одним из светил
небесных; какая-то ужасная тишина царствует
в окрестностях. Утомленные солдаты наши,
с свойственным только русским спокойствием
духа, крепко спят вокруг угасающих огней;
одни стражи Адремлющим оком проницают
темноту ночную и, подавая друг другу изве-
щательный голос, бодрственно охраняют погру-
женных во сне воинов, собратий своих, от
внезапного нападения лукавого врага. Напро-
тив того, неприятель, упившись виноградным
вином, торжествует: тысячи костров из сухих
виноградных кольев ярко пылают, и багряное
пламя их рассеивается в сгущенных мраках
осенней ночи; у них слышны музыка и песни.

Бедствия войны

Друг мой! Проходя по окрестностям, прежде
процветавшим, а ныне опустошенным огнем
и мечом неприятелей, часто мечтаю я, для чего
все народы земные не могут увидеть ужасней-
ших бедствий погибающих собратий своих, —

бедствий, человеками причиненных? О, сколь
ужасное позорище представилось бы им)
Целые области, претворенные в степь, адские
пожары, пожирающие великолепные города
и смиренные селы; смерть в ужасных образах
болезней и язв, блуждающая по развалинам
обителей избиенных смертных — вот что яви-
лось бы очам жителей мира сего! Ужели бы
сердца их не смягчились? — Но это одна
мечта. Однакож многие чувствуют живо бед-
ствия войны: нежные матери, горестные су-
пруги, не напрасно в час полунощи страшные
сны возмущают покой ваш; не напрасно сердца
ваши занывают — они предчувствуют падение
любезных вам: сердце часто бывает верней-
шим вестником злополучия!

Смотря на огромные обозы с различными
имуществами несчастных, при которых старцы,
жены и сироты печально идут, невольно вспо-
мнишь о случавшихся в глубокой древности
переселениях народов. Но тогда гнев при-
роды, потоп, мор и глад тревожили обита-
телей земных, а ныне рассвирепевшие народы
вооруженною рукою, так сказать, сталкивают
друг друга с лица земли и плавают в крови
собратий своих! Побежденные с горестию убе-
гают из родины своей; победители, вместе
с смертию, пируют в их жилищах.

Приди от стран благословенных, из обите-
лей тишины и вечных радостей, приди от краев
эфирных, где ты предстоишь лучезарному пре-
столу миры творящего, приди — и тихо по
лазоревым зыбям спустися на землю — жилище
суеты и горестей, священный мир! Ты прият-
нее светлой зари, когда она, после бурной
ночи, светлеет на ясном своде небес; ты сла-
достнее благодатного весеннего солнца. Тебя
приветствует седовласый старец в бедной хи-
жине своей, и малые сироты убиенного на
брани сына его перестают плакать, видя 'спо-
койствие на его челе. Тебя приветствуют вель-
можи в великолепных чертогах своих; покой
и веселие возвращаются к ним. Божественный
мир! К тебе воссылают сердечные хваления
все те, которые чтут священную добродетель;
тебя с восторгом встречают благоговеющие пред
тобою народы.

Наконец бог услышал стоны и моления
народов — и война прекратилась. Войска наши
идут в Россию, а французские возвращаются
к своим пределам.
200

На границах Венгрии есть много селений
и местечек, в которых живут словаки. Это
потомки древних славян, и время не могло еще
истребить в них тех изящных качеств, какими
отличались древние славяне. Словаки живут
в тех же правах, как и венгерцы, только они
все греческого исповедания. У них есть школы,
где обучают славянскому языку. Там видел
я славянские грамматики и лексиконы с вен-
герским и немецким переводом. Здесь можно
слышать настоящий славянский язык и любо-
ваться им. Какое сладкозвучие, какая вели-
чественная приятность! А особливо же славяне
сии имеют обычай говорить тихо и плавно,
так что разговоры их можно почесть за сладо-
стные песни. Всякому русскому приятно видеть
остатки славных прародителей своих, видеть в
них простоту нравов, чистосердечие, добродушие
и склонность к странноприимству и угощению.

Приятно на крылах воображения пере-
нестись в глубокую древность и умственными
очами созерцать прежнее величие народов сла-
венских, в отдаленнейших веках видеть сих
смелых орлов, протекающих пустынные страны
древнего мира и избирающих, по закону му-
дрости, страны более выгодные и полезные,
нежели приятные для жизни. Их пламенные
души не страшились ужасных льдов и снегов:
оттого-то крепость сил и вожделенное здравие
были уделом славян. Прилежание и труды
соделали жизнь их счастливою и в недрах
Севера, между тем как жители теплых стран,
на лоне роскошной природы, побежденные
лраздностию, дремали в бездействии.

Славяне воздвигали великие города и сча-
стливые области свои ограждали не столько
крепкими стенами, как любовию к Отечеству:
никто не дерзал на них, они дерзали на всех!
Неспокойные соседи усмирились, коварство
и кичливость трепетали пред праводушием
чад славы. Начнем ли созерцать военные
подвиги славян — сколь достохвальны они!
Там слышишь от трепещущих окрестных наро-
дов сие славное изречение: «Кто противу
бога и Великого Наваг радо?» Там Олег с опол-
чением славян наводит ужас на греков, устра-
шавших некогда вселенную. Ладии его несутся
ветрами по сухому пути, и щит героя славян-
ского сияет на вратах Царяграда. Там Свято-
слав с малою дружиною, с десятью тысячами,
идет противу ста тысяч. И место, и обстоятель-
ства благоприятствуют Иоанну Цимисхию, но
Святослав и мужество славян принуждают

победу увенчать их бессмертными лаврами.
Тысячи примеров доказывают редкую хра-
брость славян на войне. В мирное время они
были тихи, кротки, привязаны к родной стране
и покорны своим государям. Они стреми-
лись к изящному, и для того, когда великий
Владимир озарил их светом христианства, то,
пленясь божественным евангельским учением,
всегда сохраняли его твердо и постоянно,
пламенея усердием к истинному творцу. Ни
строгая власть татар, ни все ухищрения сих
диких чад степей не могли поколебать в них люб-
ви к богу и Отечеству. Таковы были древние сла-
вяне, таковы ныне славные потомки их — россы.

Теперь сижу я в хате у мужика, в Старой
Галиции: печь топится, трубы нет, густой чер-
ный дым наполняет и коптит всю хату; вместе
с нами лежат коровы. Взглянешь на хозяев —
и ужаснешься: они все в лохмотьях и закоптели.
На бледных лицах их изображается горесть;
они живут в убожестве и нищете. Отчего же
они так несчастны? На это можно сказать много
причин; главнейшая состоит в безмерных нало-
гах. Всякий поселянин, имеющий участок зем-
ли, могущий пропитать только его семью,
должен платить государю более шестидесяти
гульденов (тридцать шесть рублей серебром),
и самый бедный, не имущий ничего, кроме
одной избушки, платит около десяти рублей
серебром. Галиция есть вновь приобретенный
край, и для того податей платит несравненно
более всех немецких областей.

Сверх того здешние крестьяне ничем не
торгуют, никуда не ездят. Земля, худо обрабо-
танная, едва в три раза возвращает посеян-*
ное. Молотьба у здешних крестьян, по снятии
хлеба, продолжается даже до нового: всякий
молотит столько, чтоб ему стало на неделю,
а по истечении оной начинает молотить опять
на другую. Помещики весь хлеб перегоняют
на вино, которое продают жиды, и в сем состоит
их лучший доход.

В Галиции крестьяне хотя и отягощены
ужасными податями, но в отраду предостав-
лено им одно право, которое в самой вещи
хотя и бесполезно для них, однакож отменно
им приятно. Право сие состоит в том, что
ФЕДОР	ГЛИНКА	291
крестьянин может судиться с господином, если будет им обижен. Крестьянин идет прежде в циркуль (уезд), объявляет судье свое неудо- вольствие, который тотчас должен послать комиссара к помещику для исследования. Тут, если окажется, что помещик крестьянина на- прасно бил, то он обязан ему заплатить по шестидесяти копеек за всякий удар; если же найдется виновным крестьянин, то комиссар тут же его наказывает. Поляки посредством червонцев умеют всегда ослеплять златолю- бивых присяжных и слагать вину на крестьян.	ся, печальными взорами умоляли о сострада- нии. Сердце содрогается при воззрении на печальную картину несчастия и бедности подоб- ных нам человеков. Одни только богачи не смягчаются; великолепные замки их видны в окрестностях погоревшей деревни, и помощь не исходит из пышных чертогов. Бедность страшится огромных палат и свирепствует на развалинах убогих хижин. Богачи не слы- шат стона убогих, веселые хоры певцов усла- ждают изнеженный слух их, сердце их или вовсе ожесточилось, или, живя в роскоши и не испытав никогда злополучия и нужды, они не могут постигать, сколь люто иго бедности.
Город Львов	Столы их обременены лакомыми яствами. Токай- ское вино пенится в позлащенных сосудах.
Я был в том городе, который немцы назы- вают Лембергом, французы Леополем, а рус- ские Львовом. Львов достоин именоваться столицею Галиции: это прекрасный и богатый город. Мы в нем дневали. Я был в театре и маскераде, был в Академии, где показывали нам библиотеку, содержащую в себе более ста тысяч книг и, между прочими, древней рукописи славянское евангелие; также видели мы там хороший кабинет анатомический. Город Львов построен в 1245 году сыном самодержав- ного князя России Даниила Романовича, Львом Даниловичем. Сей последний женился на Белле, дочери венгерского короля, и новопостроен- ный город назвал своим именем. Львов при- надлежал потом многим российским князьям, у которых отбит был поляками; а в 1654 году знаменитый Хмельницкий осадил и взял сей го- род козацкими войсками. — Так переходят горо- да из рук в руки!.. Не только Львов, но ббльшая часть Галици* принадлежала России. Обшир- на была держава Русская!..	Они пользуются всеми наслаждениями, кроме того, которое всех неоцененнее, которое усла- ждает душу, исполняя ее небесных восторгов, — сие наслаждение есть плод благотворитель- ности. Бедный, поделившийся последним гро- шом с тем, кто беднее его, чувствует сие небес- ное наслаждение; а богач и за миллионы, уто- пленные им в океане роскоши, не получит его.  Рейналь в истории своей о Индии говорит, что в некоторых индейских законах изобра- жено так: «Богач должен быть сравнен с дере- вом, обремененным плодами и возращенным природою среди бесплодной степи; все алчу- щие и утомленные имеют право покоиться под его тению и рвать с него плоды». О, если бы и у нас богачи уподобились сим благотворным деревам, тогда бы страждущая нищета при- текала под сень щедроты их; стоны угнетенных ярмом бедности не раздавались бы по лицу зем- ли, и вечный мир между нищетою и богатством был бы восстановлен. Но это мечта, которую, однакож, богачи могут сделать спасительною существенностию, если только захотят.
Бедность	О стрелках
Верст за пять не доезжая до Грудка (восемь миль от Львова), у самой большой дороги есть большая деревня, которая уже с год тому назад выгорела. Жители там столь бедны, что дневное их пропитание состоит единственно в том, что могут выпросить у проезжающих. Лишь только приближились мы к сему месту, как вдруг увидели тблпы полунагих малых ребят обоего полу. Они с криком и слезами, распростерши руки, бежали вслед и просили хлеба. На бледных лицах их изображалось отчаяние. Несчастные дряхлые старцы, без рук или без ног, не в состоянии будучи двигать-	Нам, россиянам, прослывшим непобедимы- ми, всегда дблжно надеяться побивать францу- зов, ибо то, в чем они искуснее нас, мы перенять можем, а того, что преимущественно свой- ственно россиянам, французы никогда иметь не будут. Французы никогда не будут муже- ственно и твердо стоять противу российских штыков; они тотчас бегут, рассеиваются и умеют только прекрасно действовать врас- сыпную: каждый стрелок прячется за камень, за куст, и из всякого удобного места бьет русского, который стыдится уклониться, идя всегда прямо на врага, — русские привыкли
292
брать все грудью. Под Кремсом высланы были
у нас в стрелки гренадеры высокого росту,
с длинными султанами, — и французы, дробные,
малые, били их из-за камней, как хотели. Рус-
ский гренадер, сильный, рослый, могший итти
с штыком на десятерых неприятелей, падал
мертв от пули, пущенной из-за куста бессиль-
ным французом. Но из сего нельзя заключить,
будто бы русские солдаты неспособны стрелять;
они превзойдут и французов, если их легко
одеть и выучить...

Русские будут непобедимы, если их выучить
стрелять, а научиться могут они всему. И про-
тиву конных стрелков, которыми французы
так много гордятся, Россия имеет кого противо-
поставить. Известно, что гребенские козаки
и прочие племена, воюющие у нас на линии
весьма искусно, гораздо превосходнее фран-
цузов стреляют с лошади на всем скаку. Еще
повторяю, что русские, если захотят, во всем
могут превзойти французов, а французы ни-
когда не сравняются с ними в мужестве, крепо-
сти телесной, в искусстве поражать штыками,
делать ночные нападения и, наконец, в том,
чтобы драться грудью за православную веру,
царя и Отечество.* * Французы сражаются или
за мечтательную свободу, или из рабского
повиновения. Оттого храбрость их непостоян-
на: она как скоро возрождается, так быстро
и проходит; дблжно только уметь пользоваться
их расстройкою и не давать им опамятоваться;
одним словом, явись Суворов — и мнимо-непобе-
димые войска французские побегут неоглядною!

При сем небесполезно заметить и то, что
русские столь же способны к оборонительным,
как и наступательным действиям. С Суворо-
вым они летели на врага, как вихри; с Куту-
зовым стояли, как твердые стены. Часто одна
стойкость россиян расстроивала все глубоко-
мысленные планы вождя галлов; тысячи пыл-
ких французов, летевших на крылиях ярости
и отчаяния, падали мертвы пред стопами
неколебимых российских строев.

Заключение

Вот, любезный друг, все, что я имел тебе ска-
зать. Шесть месяцев скитаясь по свету, видел
я разные народы и разные земли, и в эти шесть
месяцев приобрел более опытности, нежели
сколько мог бы приобрести в шесть лет, сидя

• 1812 гол показал свету, как сражаются русские

под отечественным вебом и на родной земле!..

дома. Познакомившись коротко с нуждою и
пройдя (по большей части пешком) около
шести тысяч верст, возвратился, наконец, опять
с полком в Р*** и теперь занимаюсь мыслями
о прошедшем и спокойно ожидаю будущего.
Все претерпенные труды и тысячи происше-
ствий кажутся сном.

Время поистине можно почесть Летою,
ибо оно погружает нас в забвение всего; при-
том же бесконечно благой творец создал чело-
века таковым, что в минуту спокойствия и
отрады способен он забывать целые годы стра-
даний. Утешаюсь и тем, что в девятнадцать
лет имел уже так много случаев познать свет
и людей.

Прощай!

К другу моему

Спешу удовлетворить желанию твоему, лю-
безный друг! Вот мысли, замечания и рас-
суждения мои во время поездки в разные
места Тверской губернии, в Москву и в Киев...

Ты читал «Письма русского офицера о походе
1805 и 1806 годов». Сии записки препровождаю
тебе под названием «Писем русского офицера
в отставке». Вслед за сим получишь «Письма
русского офицера об Отечественной 1812 и о
заграничной 1813 года войне». Все сие вместе
составит одно целое. Сие второе сочинение
должно быть непременно в общей связи с пер-
вым и последним. Оно непосредственно обра-
щает внимание на то время, которое пред-
шествовало великим бурям и ^олнениям, по-
стигшим Отечество наше.

Во время краткой и обманчивой тишины,
которою наслаждались мы с 1807 по 1812 год,
предпринимал я, по разным обстоятельствам,
поездки в разные места, не оставляя привычки
бросать на бумагу мысли и замечания свои.
Путешествуя в Отечестве нашем, нельзя напол-
нить листов записной книжки описанием кар-
тин, мраморных изваяний и прочих произве-
дений художеств, но можно списывать картины
с нашей природы, которая богата ими, а всего,
как мне кажется, важнее узнавать и описы-
вать нравы своего народа. Путешествие есть
единственное к тому средство. Я старался
рассматривать людей в их различных состоя-
ниях: гостил в палатах и жил в хижинах.
Но там и тут главною целию моею было наблю-
дение нравов, обычаев, коренных добродете-
лей и наносных пороков.
Я видел мнимо-счастливых в высоких домах
и видел истинно благополучных в низких
хижинах. В палатах нередко видел я слезы,
текущие по золоту; видел там страсти и пред-
рассудки, от которых вянет радость и меркнет
жизнь, как ясный весенний день от черных туч.

Читая листы сии, не пеняй на частые ссоры
мои с предрассудками, не пеняй на упреки
против злоупотреблений!

Порок увертлив и гибок, как змей: его
дблжно преследовать до самой глубины его
нор. Однакож все, что здесь написано, хотя,
может быть, несколько и резко, но очень,
очень иносказательно, так что, не обижая
именно никакого лица, может быть, послужит по-
учением для многих. Признаюсь, что я восполь-
зовался советом Фонтенеля. Шатаясь по свету,
заловил много истин в руку к — не вдруг раскрыл
ее. Еще и теперь некоторые персты сжаты.

С сердечным удовольствием видел я, что
благие нравы предков, вытесненные роскошью
и нововведениями из пышных городов, не остают-
ся вовсе бесприютными сиротами на русской
земле. Скромно и уединенно процветают они
в простоте сельской. Не раз повторял я про
себя достопамятное изречение Монтескье: «Еще
не побежден народ, хотя утративший войска, но
сохранивший нравы свои». Россия не утратила
ни того, ни другого. И потому я всегда утешался
душевным уверением, что вопреки всем умство-
ваниям и расчетам наших врагов, еще очень
трудно покорить Отечество наше.

Несмотря на все суждения иноплеменников
о суровости нашего климата, о грубости народа
и прочее и прочее, часто, в полноте душевной,
восклицал я:

Русь блаженная стократно!
Как душе моей приятно.
Что в стране моей родной
С счастьем можно в селах знаться!

Я описал здесь, по сведениям, из верней-
ших источников мною почерпнутым и никому
доселе не известным, жизнь Волоскова, Свеш-
никова, Демьянова, изобретение Маслова и проч,
и проч. Все сии описания, послужа лучшим
опровержением на клеветы иноземцев, убедят
их, что и у нас были, есть и будут самородные
дарования, и что русские точно ко всему спо-
собны.

В заключение сказал я несколько слов
о Киеве, где случилось мне быть в то самое
время, когда пожары свирепствовали в улицах
и опустошали окрестности, когда дивная звезда,

явившаяся в небесах, усугубляла ужас востре-
воженного народа, и тайное предчувствие все-
ляло в души непостижимый страх.

Вот, друг мой, описания, которые, войдя
в общую связь моих писем, может бы-ть, по-
нравятся тебе если не по чему другому, то по
крайней мере по намерению, с которым они
писаны. — Кочующая жизнь моя, заботы и
хлопоты, повсюду ее сопровождающие, погло-
щают весь мой досуг. Оттого-то и не могу ру-
чаться за красоту слога, но за истину смело стою.

... Сколько усилий, сколько забот употреб-
ляют к тому, чтобы разбогатеть! Если б хотя
с половинным против сего усердием отыски-
вали сокровища добродетелей, сколь счастливо
было бы общество!..

В наше время истинные добродетели сдела-
лись кладами; их дблжно находить во мраке
неизвестности, в удалении от шума страстей,
под кровом убогих хижин... Но кто захочет
принять на себя труд искать в такой отда-
ленной глуши, и чего ж? — добродетелей!..
Деньги, деньги, сии звенящие наличные добро-
детели, — вот волшебный талисман, с которым
исходишь весь свет вдоль и поперек, а ум,
добрые качества и дарования похожи на асси-
гнации, имеющие условную, и то часто непо-
стоянную, цену в одном только уголке земли,
тогда как во всех прочих местах вменяются
они ни во что. В древней Спарте можно было
прожить без денег с одними добродетелями,
а теперь, в наипросвещеннейшей нашей Европе,
как думаете, сыщется ли хотя малейший лоску-
ток земли, на котором бы можно было жить, как
говорят, безданно-беспошлинно? — Бог знает!..

Цыгане

Мы подъезжали к селу Р. В стороне, близ
синеющего бора, пылали огни, это значило,
что там гостили цыгане...

По свойственному нам любопытству, мы
не любим загадок, стараемся их скорей разга-
дывать; но цыгане, столь часто нами встре-
чаемые, не должны ли служить нам всегдашнею
загадкою? Смуглость лиц есть печать их како-
го-то первобытного состояния; их неизменная
привычка к кочующей жизни и мене означает
странствующую жизнь первобытных обществ.

Какая же причина расточения сего народа
по лицу земли? Может быть, в их наречии,
а особливо в песнях и молитвах, нашлись бы
выражения, открывающие их прошедшие бед-
ствия. Я говорю — бедствия, ибо ничто, кроме
мора, потопа или меча завоевателей, не может
разлучить народ с отечеством. — Молитвы,
особливо песни народные могут почесться сло-
весными летописями; они бывают отголоском
древних событий. — Может быть, открылось бы,
что разврат в народе или страсти правителей
привлекли гнев грозного мстителя, который
рассыпал племена его по лицу земли.

Любопытный наблюдатель превратностей в
судьбах народов, конечно, сделает вопрос: отче-
го цыгане и евреи, равно живущие в рассеянии,
имеют различную участь? — Евреи и в расто-
чении составляют народ, цыгане не имеют и
тени народного бытия. — Здесь ясно видно
торжество общественных постановлений, зако-
нов и нравственного просвещения над грубым
невежеством. Если бы евреи не имели Моисея,
то, верно, при первом исходе из Египта исчезли
бы в толпе прочих, населявших ту часть земли,
народов. Но премудрый, богом вдохновенный
законодатель так умел скрепить их обычаями,
нравами, обрядами и законами, что в течение
нескольких тысяч лет, и теперь — в гонении
и рассеянии — существуют они еще в виде
народа. Если б внезапное бедствие постигло
Европу, который из ее народов среди всех
волнений и перемен сохранил бы надежнее
и вернее свое народное или нравственное
бытие? — Угадайте.*

Село Л

Вид обширных опустелых садов, огромных,
еще недостроенных и уже в развалины превра-
щающихся палат погружает невольно в уны-
ние и напоминает о суетности предприятий
человеческих.

Как очевидна превратность вещей мирских
в запустелых чертогах вельможи! Вот комната,
назначенная для его спальни. Здесь надеялся
он собрать все произведения роскоши к услаж-
дению чувств своих негою,—и что же? Наместо

бархатного ложа Сибарита теперь видим там
куль соломы, на котором спит ночной сторож
великолепных развалин. Стены вместо пышного
штофа и позолоты покрыты сыростью и паути-
ной. В огромной передней, которая должна
была вмещать в себе блестящую челядь знат-
ного господина, толпы его льстецов и несча-
стных, угнетенных бедностию соседей, — в сей
передней видишь теперь растущую по ущелиям
крапиву, полынь и встречаешь повсюду пор-
хающих нетопырей. Пусть те, которые весь
свой век проводят в затеях, пусть пред нача-
тием огромных своих дворцов проведут хотя
один час сами с собою, в развалинах жилищ
их предков. Там услышат они голос разруше-
ния, который скажет им: «Несчастные! Или
забыли вы о ничтожестве своем? Смотрите:
здесь блистало золото, здесь возвышались ряды
прекрасных столпов, здесь роскошь рассти-
лала ежедневно златые скатерти свои и зазы-
вала сынов счастия на великолепные пиры;
здесь честолюбие с тайною радостию взирало
на лесть и раболепие пресмыкавшихся у ног
его; теперь видите вы здесь одно запустение,
слышите один свист ветров и стон распадаю-
щихся стен!— Лесть крадется с развалин
счастья.* Почто же хотите созидать новые
чертоги, возращать новую жатву для неумо-
лимой косы времени?»

Может быть, и совесть богачей, воспрянув
в сем уединении в минуты безмолвия их стра-
стей, сказала бы им: «Вспомните, что вы члены
общества, в котором все должны пользоваться
равным счастием, и потому за каждое преиму-
щество, присвоенное вам, вы остаетесь в долгу
у ваших ближних! Все, что у вас излишнее,
принадлежит тем, которые терпят недостаток.
Подражайте Природе, заставляющей собран-
ные в одном месте воды разливаться благо-
творными ручьями туда, где луга и поля
томятся жаждою. Итак, расплатитесь прежде
долгами, успокойте стон братий ваших, обре-
мененных от колыбели и до гроба веригами
бедности, — тогда для малых своих особ сози-
дайте великие чертоги!»

• Тот, который тверд и непоколебим в нравах и
вере праотцев. Твердость в нравах и вере отечественной
сохранили русских в трехвековое владычество татар
над Россиею. Херасков справедливо написал, что
«в сии позорные России времена погасли княжески
почти и имена; чужие к нам пришли обычаи и нравы,
и скрылися следы приобретенной славы!..» Если б
в сии времена изменение русских нравов не частным,
но общим было злом, то не только следы славы, но и

степриимство

Гостеприимство есть бесспорно первая добро-
детель, скрепляющая узы общежития...

Ныне ставят в воротах швейцаров в бле-
стящей одежде и с жезлом в руках не для

• Это выражение одного из наших известных сти-
хотворцев.
указания пути, но для отказу посещающим,
для преграждения входа толпе заимодавцев,
беспокоящих требованиями своими вельможу,
и для отдаления бедных вдов и сирот, орошаю-
щих слезами горести лаковый помост в палатах
богача...

Роскошь есть первый враг всех доброде-
телей вообще, — следовательно, и гостеприим-
ства. Сибариты и эпикурейцы умеют только
угощать самих себя. Светские люди только
хвастают гостеприимством, но истинная услуж-
ливость, заботливость, попечение, усердие,
которыми приправляется и кусок самого чер-
ствого хлеба, — все сии тайны гостеприимства
для них неизвестны. Гостеприимство бежит
тех мест, где водворяется корыстолюбие. Итак,
не ищите его в городах и в окрестностях оных...

Раболепная осторожность и хитрая лесть,
недремлющие стражи, приседящие престолам
царским, беспрестанно распространяют пред
очами монарха очаровательный туман, сквозь
который ему кажется, что все народы его
дышат столь же свободно благоденствием, как
воздухом. Но рубище, воздетое на рамена
государя, ест* волшебный талисман, с помо-
щию которого, будучи незнаем, он узнает и
услышит то, о чем вовсе не имел прежде и
догадки.

Женщина, каких мало

Огромные разного рода строения, палаты
и сады важнее всего для путешественника
любопытного, а путешественник чувствитель-
ный на лучшем листке записной своей книжки
запишет большими буквами: в П... жила
достойная женщина. Сии слова сами собою
вытиснятся и в сердце его. Кто же эта редкая
женщина?

Старшая дочь владельца. Еще с младен-
чества отличалась она ангельскою кротостию
своей души и склонностию к благотворению.
Получая от отца ежемесячно по нескольку
карманных денег, то есть денег для мелочных
расходов, состоящих обыкновенно у молодых
девиц в различных прихотях, она все до копей-
ки раздавала нищим. Пред каждым праздником
разменивала она свои ассигнации на мелкие
серебряные монеты, чтоб лучше ими оделять
убогих. Таким образом, осушая слезы сетую-
щей бедности, благородством души своей воз-
носилась превыше всего, что очаровывает жад-
ные взоры людей. Богатство почитала она
тленом. Всякий, кто узнавал редкие качества
се души, читавший и не читавший Гомера,

невольно, по вдохновению сердечному, повторял
с ним: «Счастлив, кого именует отцом столь
редкая дочь; еще счастливее мать, возлелеяв-
шая ее на руках своих; но из всех смертных
наисчастливейший будет тот, кому бог пошлет
ее в’ подруги сердца!» Этот смертный, любимец
провидения, недавно нашелся. У вас спраши-
ваю, мудрецы большого света: за кого должна
выйти прекрасная дочь богатейшего человека,
имеющая одними деньгами более 100 000 при-
даного? — За графа, за князя, за богача,
который бы имел тысячи душ!.. Тише, тише!
Вы ошиблись в расчетах вашей светской алгеб-
ры: она вышла за бедного человека, имеющего
не тысячи рабских душ, но одну благородную,
прекрасную душу. — «Это чудо!» — скажете
вы. Нет, это только обыкновенный подвиг
добродетели, который уважают души благо-
родные, пред которым благоговеют души чув-
ствительные и которого не постигают души
низкие. О вы, дочери роскоши, которых сча-
стие качало в колыбели и лелеяло на руках
своих! Вы можете творить такие же чудеса:
примирите хижины с палатами, не страши-
тесь бедных, но достойных мужей. Ищите
сокровищ, которых ни огнь не пожигает,
ни воды не топят: одно из них называется
добродетелью, другое — умом. Оба сии сокро-
вища нетленны и неизменны: они блестят и
сквозь рубище.

Посреди деревни С... переломилась у нас
под повозкою ось. Между тем как старались
о починке, мы вошли в ближнюю избу. Это
было рано поутру. Облака дыма, вытекая из
растопленной печи, клубились у потолка и,
окуривая стены, стремились сквозь растворен-
ную дверь в сени. Мы застали одну только
пожилых лет хозяйку, которая стряпала в
печи. Слово за словом завели мы разговор о
их житье-бытье. Хозяйка сначала говорила
холодно, но когда дошла речь до их горя,
то ухват выпал у ней из рук, глаза ее засвер-
кали, и она проговорила такую речь, в которой
не было, может быть, и тени тех риторических
красот, которыми блестят речи, сказываемые на
кафедрах, но за всем тем у нас, слушавших ее со
вниманием, волосы становились дыбом и сердце
несколько раз обливалось кровью. Что же было
содержанием сей столь поразительной речи?

Бедная крестьянка описывала горькую свою
долю. Она говорила самым простым и грубым
наречием; однакож вопли ее, вздохи, часто
воздеваемые к небу иссохшие от работы руки
и слезящие глаза придавали словам такую
силу, что и сам господин ее поразился б ими,
если б из палат своих заглянул под эту пору
в курную избу. Непритворная скорбь всегда
красноречива: выражения ее не украшаются
цветами искусства, но зато все ее слова, озна-
менованные истинным чувством, пронзают, как
стрелы, сердца слушателей.

Вот что я мог запомнить из слов сетовав-
шей крестьянки, которая в исступлении гово-
рила скоро и невнятно. «У нас, батюшка, не
как у людей: отдыху нет ни на минуту, и в
воскресный день кряхтим да потеем на работе,
да коли б дельная работа!.. С нивой справ-
ляться не грозно мужику... А то, как кроты,
роемся в земле: то скапываем горы, то насы-
паем пригорки; а кирпичу-та, кирпичу, ка-
меньев, каменьев сколько перетаскали!! Да
всё в гору, и всё на своих плечах! Кони от
натуги подохли... Матушка-весна хоть для
всех красна, только нам не мила: люди встре-
чают ясные денечки да радуются, а мы кула-
ком слезы утираем. От раннего утра до поздней
зари мы всё в садах на работе. Покойный
батюшка нашего барина (то-то нам было за
ним райское житье!) насадил большие сады
яблонь, груш, вишеннику и сливнику, а нынеш-
ний наш приехал из Москвы, да все по-своему
перекрутил да перемутил. Привез с собою
француза садовника, а этот лиходей все наши
яблоньки повыкопал! Свет-то наши садики!
Бывало, при старом господине, — дай бог ему
царство небесное! — и нас по праздникам ябло-
ками чествовали, а теперь понасадили берез-
нику, березнику, да ельнику, ельнику, и вся-
кой колючей дряни; а все нашими грешными
руками! Песок да камни таскаишь, таскаишь
на себе, как не вередишься?.. А иглами шипов-
ника руки и ноги поколишь и поцарапаишь.
Люди идут с пригону, песни поют, а мы сле-
зами кровь да пот с себя смываем!»

Но то, что терпят бедные работницы от
наглости иноплеменных блюдолизов, живущих
в селе ИИ, не можно и написать.

«Барин наш, — продолжала хозяйка, — с
места на место переносит целые деревни, людей
как скот перегоняет, а все это для того, чтоб
на селидбенных местах и на старинных мужиц-
ких огородах засеивать свою пшеницу! Бы-
ло б ему хорошо, а мужик хоть гнилую колоду
гложи!.. Вот у нас сосед Г... — то-то барин,
отец своим крестьянам: за таким можно, не
выроня слезинки, век свековать».

Сверх этих отяготительных работ крестьяне
господина ММ обременены еще страшными
поборами. У них берут все, что только можно
вздумать: масло, яйца, крупы, ветчину, бара-
нов и прочее и прочее. Мы нарочно старались
поговорить с управителем деревни, который,
познакомившись с нами, подтвердил почти
все то, от чего у нас уши и сердца вянули.

«Взгляните на сии огромные каменные строе-
ния, на сии обширные сады: все это, — говорил
он, — руками только двухсот крестьян воз-
двигнуто из ничего не более как в три года;
сверх того и полевые работы удвоены».

После сего посудите, каково житье крестьян
помещика ММ, который, будучи знатного рода
и воспитан в Москве в иностранном пансионе,
прошел и затвердил весь курс модных наук,
в котором нет, однакож, ни одного урока о том,
как быть отцом-помещиком. Крестьяне у госпо-
дина суть то же, что персты на руках; ими
и чрез них приобретает он все, чем может
удовлетворить нуждам и прихотям своим. Кто
захочет изнурять и ранить собственные свои
персты? Кто захочет истощать и грабить соб-
ственных своих крестьян? Сердце хочет ска-
зать: никто! Но опыт, к сожалению, доказывает
иногда противное. Накануне нашего приезда
господин ИМ, собрав всех крестьян, требовал
от них денежного оброку, который они, сверх
пригонов, должны платить. Когда бедные посе-
ляне отговаривались неимением денег, то, угро-
жая им плетьми, розгами и всем, чем буйное
самовластие грозит уничиженному рабству, го-
ворил: «Продайте своих коров, овец и все,
что имеете, для заплаты мне оброку; мне нужда
в деньгах: я еду в Москву!»

Он прав! В Москву нельзя показаться без
денег... Там все сельские доходы, орошенные
пбтом и слезами земных тружеников-поселян,
возлагаются на алтарь богини большого све-
та— роскоши! Страсти и прихоти — ее жрецы;
мода — любимая дочь роскоши.

Всякий путешественник, наблюдатель нра-
вов и обычаев отечественных, приехав во
Ржев, заметит, что жители его склонны к
механике...

Максим Егорович Немилое, живущий теперь
во Ржеве, может служить ясным доказатель-
ством, что там и до сей поры не перевелись
еще остроумные художники-самоучки. Этот че-
ловек доказал на деле, что прилежание, соеди-
ненное с терпением, может всему научить.
Нет художества, в котором бы он не упраж-
нялся и которого бы хотя отчасти не постиг:
он мастер золотых дел, слесарь, столяр, живо-
писец и механик. Будучи чрезвычайно услуж-
лив и трудолюбив, он беспрестанно в хлопотах:
для тамошних господ строит мельницы, зани-
мает плотины и чинит часы, а для госпож де-
лает веера, табакерки и прочие галантерейные
мелочи. И все почти (к чести его бескорыстия)
безденежно или за самую малую плату. Но,
будучи известен по трудолюбию и способ-
ности всему подражать, он не менее просла-
вился и собственною изобретательностию...
Недавно, между прочим, сделал он тележку,
на которой три человека, приводя в действие
скрытую пружину, легко могли ездить без
лошадей. Максим Егорович принадлежит к чи-
слу самых недостаточных художников. Если б
нашелся в наше время покровитель отече-
ственных художников, то самородные способ-
ности сограждан наших, будучи одобрены и
поддержаны, конечно, принесли бы немалую
славу и пользу Отечеству.

Бюффон сказал однажды: «Гений есть в
превосходной степени терпение». Кажется, что
русские ученики терпения довольно оправдали
справедливость сего выражения. Все сии доводы
о наших самоучках должны служить неоспо-
римым доказательством чужеземным умство-
вателям, что и в Гиперборейской стране, и в
России, могут родиться изобретательные умы
и процветать дарования. Не только науки, но
и музы не разбирают климатов. Нужен ли к
сему пример какого-нибудь иностранного авто-
ра? — Вот он: Маллет повествует, что многие
норвежцы, не стерпя ига рабства, в правление
одного из древних своих королей, ушли на
остров Исландию. Там-то, на самом краю
Северного мира, насадили они древо свободы,
которое чрез долгое время зеленело в благо-
устроенной их республике. Все лучшие исто-
рики и поэты Севера родились в Исландии:
свобода и музы водворяли счастие на льдистых
берегах ее. Поэзия рассыпала там цветы свои,
и лиры скальдов воспевали героев, славу и
любовь! Следовательно, и там, где иногда
замерзает ртуть, страсти и воображение ни-
когда не остывают.

Воображение есть лучшая или, по крайней
мере, самая благодетельная для человека из
способностей душевных. Уединенный мечтатель
38 Декабристы

в бедной хижине, засыпанной снегами, под
свистом бури может воображать все приятности
весны, слышать пение соловьев и прохла-
ждаться зефирами, порхающими по цветам и
душистым липам. Бедный узник, жертва пылких
страстей, притесненный, изгнанный из обще-
ства, обремененный веригами и брошенный в-
подземную тюрьму, воображает златое царство
свободы, где никогда не раздается ни звук
цепей, ни стон притесненных, где скован зако-
ном один только деспотизм. Он воображает —
и забывается о своем злополучии. Скажут:
воображение творит призраки и переселяет
в мечтательный мир... Пусть так! Но кто
живет воображением, тот обменивает мно-
жество горестей на множество наслаждений,
вовсе незнакомых жителям видимого и всеми
чувствами их осязаемого мира.

Шамфор сказал прекрасную истину — исти-
ну, понятную только для чувствительных
душ, животворимых воображением: «Лишась
способности мечтать, душа перестает насла-
ждаться жизнью». Воображение Гомера, Вир-
гиния, Тасса, душа «Илиады», «Энеиды» и
«Освобожденного Иерусалима», пережило и еще
переживет падение многих памятников, горо-
дов и царств. Пламенное воображение и неж-
ное сердце — вот две принадлежности пиитов,
без которых они могут быть только холодны-
ми стихослагателями. Но не одним стихотвор-
цам нужно воображение; славный звездочет
де-ла Ланд также говорит: «Важнейший совет,
который можно подать учащимся математике,
состоит в том, чтоб гораздо более изощрять
воображение, нежели память».

Трактир в Завидове

Путешественник, дрожащий от стужи, с
большим удовольствием войдет в прекрасный
светлый и теплый трактир в Завидове. Там
найдете покойные диваны для отдохновения,
можете иметь очень вкусный стол и лучшие
напитки. Войдя в комнаты, мы застали шумное
собрание проезжих. Двери в другую половину
были заперты. Мы расположились на софе.
Час от часу шум собеседников умножался.
Один рассказывал новости, другой говорил
о дороге;, некоторые с стаканами пуншу заво-
дили новые знакомства. Вдруг входит слуга
и просит с учтивым поклоном, чтоб господа
проезжающие потише разговаривали, ибо госпо-
дин его, генерал Б[етанку]р, желает в другой
комнате уснуть с дороги. «Это француз!» —ска-
за ли некоторые, и шум не уменьшался... «Мы
довольно насиделись молчанками в дороге;
здесь всякому вольно говорить и веселиться», —
так говорили другие. — «Нет, милостивые госу-
дари, — сказал, наконец, хозяин трактира,—
этот генерал не француз, а испанец!» — «Испа-
нец!» — воскликнули многие, и шум начал
утихать... «Испанец! — повторяли другие, —
ему надо дать успокоиться!» Все заговорили
шопотом о твердости духа испанцев, о герои-
ческой любви их к отечеству и проч, и проч.*

Москва

Слияние голосов нескольких сот тысяч на-
рода и гул нескольких сот колоколов состав-
ляет смешанный шум, который, окружая собою
Москву, поражает слух подъезжающего к ней
путешественника. В то же время взор его
видит издали как будто слитые вместе верхи
нескольких тысяч домов, башен и церквей, —
видит и вместе с воображением теряется в сей
необозримой громаде.

Пловец на легком челноке, тихо увлекаясь
течением реки, может рассматривать берега и
окрестности, но, приближаясь к устью, где
вдруг открывается неизмеримое пространство
беспредельного океана, где слышен вечный
шум сражающихся волн, — изумляется, цепе-
неет... все видит и ничего не постигает... Точно
так всякий, въехав в Москву, должен отложить
попечение свое описывать ее. Или для поря-
дочного описания сей древней столицы надобно
прожить в ней годы, беспрестанно занимаясь
только ею. — Я пытался сделать несколько
замечаний и простых рассуждений только об
некоторых предметах, и то мимоходом, без
всякой цели и порядка.

Путешественник, богатый благородными
чувствами, но бедный кошельком, приехав в
Москву, может сказать о ней почти то же,
что Стерн сказал о Париже: «Париж пре-
лестный город для того, кто имеет покойную
карету, дюжину проворных слуг и двух или
трех прекрасных поваров. Как свободно, как
весело тогда можно жить! Но бедному горе-
богатырю, без коней и колесниц, с тощими
карманами и одним только пешим слугою,
гораздо сходнее, держась пословицы: дома
сидеть, да ни на кого не глядеть».

• Сей, невидимому, маловажный случай очень ясно,
однакож, показывает дух того времени. Прежде еще
нашествия французов души русские уже были ополчены
противу них.

Вопрос: чтб есть мода? Ответ: мода есть
нечто... трудно объяснить что, и что такое...
Обитель ее — все большие города, ее храмы —
близ Кузнецкого моста, жрицы ее — модные
торговки. Она беспрестанно изменяется во
всем, кроме одного постоянного владычества
над благородными или дворянскими сердцами.

Я сам не знаю, что со мною случилось,
что я видел и слышал. Мне грезились разные
странности, разные чудеса: карлы и великаны,
шуты и богатыри, змеи, раки и чудовища,
колдуны и ведьмы, духи домовые, водяные,
лесовые — словом, вся нечистая сила. Во всем
этом был страшный сумбур и суматоха, и
все, однакож, сопровождалось довольно прият-
ною музыкою и пением. В глазах моих летали,
бегали, смеялись, дрались... Что бы это зна-
чило, господин лекарь? — спросил я у одного
знакомого мне врача. Он взял меня за руку,
внимательно ощупал пульс, нашел, что он
не полон и не част, расспросил о состоянии
моего аппетита, головы, о том, о другом, и
решительно объявил, что. во мне не видно
было ни одного признака горячки.

Боже мой! Я не был в жару и не спал,
а видел что-то чуднбе, очень чуднбе! — Да
откуда вы теперь? — спросил он. — Прямо из
театра, — отвечал я. — А!., понимаю... пони-
маю... милостивый государь, вы видели... Что?
Славное немецкое произведение: «Дунайскую
нимфу» или «Днепровскую русалку».

Взор с Ивана Великого

С лестницы на лестницу мы взбирались
выше и выше и, наконец, очутились на самом
верху Ивана Великого. День был туман-
ный: мы не могли видеть всех прелестных,
живописных окрестностей Москвы. Но обра-
ти взор на низ, увидели себя выше всего
города!

Москва расширялась под нами, как море,
в туманных отдаленностях... Вот ряды домов,
которых великолепие и огромность изумляли
нас, когда мы смотрели на них снизу. Теперь,
когда смотрим с высоты, они кажутся только
домиками, которые уже не могут ни пленять,
ни изумлять. Отчего пестреет эта площадь?
Она покрыта множеством народа... Смотрите,
люди движутся,шевелятся,бродят, как муравьи.
Какое смятение, какая суета — это волнение
воплощенных страстей! Кто стоит на Иване
Великом, тот превыше их. Вот выгода быть
на высоте. Как малы кажутся нам сверху
все эти толпящиеся внизу люди! Точно воско-
вые куклы! Можно ли завидовать кому из
них и желать быть на его месте? Кажется,
нет. Но там внизу есть графы и князья, богачи
и вельможи, —разве знатность, богатство и
блеск их титулов не поражают вас? — Нимало:
я смотрю с Ивана Великого и ничего не вижу
под собою, кроме шумной толпы, составлен-
ной из конных и пеших карликов! Всходите
чаще на Ивана Великого, то есть приучите
дух ваш возноситься превыше предрассудков
и великолепия, и тогда гордость и страсти
всегда оставаться будут у ног ваших... Если
надменный граф, богатый князь, суетный вель-
можа, осыпанный дарами счастия, изумят вас
своею пышностию, если раболепное ласка-
тельство станет превозносить их величие и
знатность до небес, а вы захотите, сделав
поверку, узнать, кто они в самом деле, —
то стоит только вам взойти или воспарить
мысленно на самый верх Ивана Великого.
Скажу яснее: взнеситесь выше той черты,
с которой мы обыкновенно смотрим на людей,
окиньте их оттуда беспристрастным взором,
и тогда увидите сами, что они, в великих пала-
тах своих, очень малые люди, а кажутся толь-
ко оттого великими, что ходят на ходулях
гордости.

Таким образом, вы можете стоять выше
всякой спеси и надменности даже в то время,
когда они мечтают, что вы у ног их. Вступая
в чертоги сильного временщика, скажите тот-
час воображению своему: «На Ивана Вели-
кого!» Тогда, обозрев его не снизу, а с высоты,
вы можете говорить с ним, как Гуливер с
царем Лилипута — вольно и откровенно. Вы
будете тогда превыше раболепства, которое,
пресмыкаясь в тине и прахе, шепчет мало-
душным об уничижении. И сам вельможа
подивится вашему благородному, возвышен-
ному духу; а без того... он изумит вас блеском
своей знатности. Одним косым взором рас-
строит он все ваши соображения, и вы, придя
в робость, -забудете, о чем хотели говорить.
Вместе с прочими почтете вы его за великана
и смешаетесь со стадом бессловесных поклон-
ников. Бодрый орел, осужденный на вечное
ползанье, умер бы с грусти, встречая на ка-
ждом шагу огромных тварей, готовых его раз-
давить. Но премудрость всевышнего одарила
его быстрыми крыльями: он парит к солнцу, —
и слоны, и львы, самовластные правители ле-,
сов, кажутся ему — мухами... Таков окры-

ленный независимостию дух благородного че-
ловека!..

Итак, большая часть великих потому только
велики, что мы смотрим на них снизу; взойдем
на Ивана Великого, посмотрим сверху, и они
покажутся нам в точном своем росте — ли-
липутцами!.. А можно ль раболепствовать,
льстить, завидовать или удивляться лилипут-

Словом: кто станет смотреть на все великое
с Ивана Великого, тот, верно, в жизни своей
доволен будет и малою хижиною и малым
достатком.

Картина Москвы

Представьте себе старинную картину древ-
него русского города, вовсе почти стертую
временем и подновленную отчасти искусною
кистию и свежими красками. Вообразите смесь
древних стен, старых готических башен, церк-
вей, поросших мохом, и новых великолепных
зданий, прекрасных площадей и булеваров. Раз-
валины старинных теремов боярских переме-
шаны с пышными палатами вельмож, подле
которых часто видишь полуистлевшие лачужки.
Вообразите великолепие щедрой древней позо-
лоты и хитрое искусство новых наружных
украшений, вообразите священную мрачность
древних храмов божиих и привлекательный
блеск новых храмов моды и вкуса. Прибавьте
к сему совершенно вновь написанные, и са-
мыми прочными красками, полезнейшие зда-
ния: Воспитательный дом, Университет и рус-
ские народные училища, а в разных местах
рассеянные модные французские пансионы, нари-
сованные, правда, самыми блестящими, но
такими, однакож, красками, которые, подобно
радужной пыли на крыльях бабочки, от малей-
шего прикосновения стираются (такова и
нравственность, в них преподаваемая!!!). Что
касается до людей, то почти всех видимых
на сей картине тела, одежды и, так сказать,
самые души нарисованы совершенно новыми
и новоизобретенными красками.

Где-где мелькают в тумане старинные рус-
ские бородачи в русских кафтанах... Русское
гостеприимство еще довольно блестит без поно-
вления. Роскошь и мода недавно, но непоколе-
бимо утвердившие престолы свои, искусно
представлены новейшими иноземными худож-
никами. Все это, кажется, составит если не
полную картину, то, по крайней мере, верный
абрис нынешней Москвы.
Между русскими и иностранными лавками
та разница, что первые по большей части
навещаются пешеходцами или приехавшими
на дрожках, а последние посещаемы особами,
приезжающими в самых блестящих экипажах.
В первых все товары почитаются негодными,
в последних — превосходными, — хотя часто
многое тихомолком переходит из русских лавок
в иностранные. Но тогда уже каждая русская
ленточка, освятясь прикосновением рук мод-
ной торговки, становится вдвое дороже. В рус-
ских лавках дорого запрашивают, но позво-
ляют торговаться сколько угодно и сбавляют
цену; во французских что запросят, то и давай:
попробуй поторговаться... назовут тебя гру-
бым, непросвещенным, вандалом, сущим рус-
скими! Иностранцы могут брать с нас, что
хотят: это право гостеприимства. — Как же
смеют защитники старины уверять, что у нас
не стало гостеприимства? Спросите у г-на V*,
у г-жи С*, у аббата (^*, получивших по две,
по три и по пяти тысяч рублей от вельмож
за то, чтоб сделать детей их совершенно не-
русскими, — спросите у них и подобных им:
есть ли в России гостеприимство?

На вчерашнем ночлеге, в избе одного зажи-
точного крестьянина, разговорились мы о зло-
дейских поступках французов в Германии.
Молодая двенадцатилетняя девочка вслуши-
валась в разговор наш. «Ну, что б вы сделали,
когда б французы пришли сюда?» — спросил
один из нас. — «И, барин, — отвечала малютка
не запинаясь, — да мы б им, злодеям, дохнуть
не дали, и бабы пошли бы на них с ухватами!»
О, и у нас может быть то, что в Испании! —
подумал я.

Русский крестьянин-философ
Иван Евстратьевич
Свешников

«Воспитание может раскрыть и возвысить
способности обыкновенного человека, необык-
новенные люди сами себя воспитывают». Так
говорит Томас в похвальном слове своем
Декарту. В необыкновенных людях есть какое-
то особенное стремление к изящному. Хотя,
по словам Шиллера, ^достоинство и дарование,

возникшее в бедности, должно пробиваться
сквозь железную стену предрассудков и отли-
чий общественных», однако опыт доказывает,
что рано или поздно преодолевает оно все пре-
поны и пролагает себе путь к известности. Кто
бы мог подумать, увидя сына простого рыбака,
сидящего на диких скалах Белого моря, что
он будет некогда знаменитым сыном России,
великим мужем — славным Ломоносовым! Ни-
кто не предузнавал механика и химика в сыне
ржевского купца Волоскова. Но оба они—пер-
вый под шумом Северного моря, другой в ти-
шине ржевских рощей—сгорали сильною стра-
стию к учению. Еще на заре жизни, ощутя в
себе бесценные дары природы, сквозь все пре-
пятствия стремились они к усовершенствова-
нию оных.

Свешников, едва ли кому известный, достоин
также занимать место в ряду отличнейших му-
жей Отечества нашего. Природа, производящая
необыкновенных людей, кажется, при самом
рождении посеяла и в нем семена великих
дарований. Он, подобно Ломоносову, родился
в крестьянском звании; способности его рас-
цветали на полях родины, где он пас стада
своего отца. Но прежде всякого повествования
о жизни Свешникова необходимо следует опи-
сать случай, сделавший известным и дарования
и особу его.

Иван Иванович Шувалов, вельможа сча-
стливого века премудрой Екатерины, достой-
ный названия российского Мецената, имел
похвальный обычай, скрывая сан свой, прогу-
ливаться по утрам на площадях и рынках
санкт-петербургских, где наиболее народ тол-
пился. Народные площади во всякое время
могут представить много предметов к раз-
мышлению переодетому государственному чело-
веку.

В одно утро, проходя Щукин двор, приметил
он молодого крестьянина, занятого разбором
книг близ одной из тех лавочек, где продаются
на рогожках подержанные книги. Переодетый
вельможа, увлекаясь любопытством, подходит
к лавочке — и вообразите его удивление: вме-
сто какого-нибудь вБовы-королевича» он видит
в руках крестьянина: Ливия, Тацита и Курция
на латинском языке!.. Молодой крестьянин
обходился с тремя латинскими писателями,
как с давнишними своими знакомцами. Нако-
нец, окончив торг с продавцом великих исто-
риков, взял он все книги под мышку и пошел
по Чернышевскому переулку к Фонтанке.
. Любопытный вельможа скорыми шагами
преследует его, догоняет в переулке и заводит
разговор. — «Послушай, друг, не продаешь ли
книг?» — «Нет, сударь, я их купил для се-
бя».—«А какие это книги?.. Позволь мне посмо-
треть!»— «Извольте, коли вам угодно». Вель-
можа притворно: «Это, кажется, по-француз-
ски?» — «Нет, барин, это латинские книги». —
«А разве ты знаешь по-латыни?» — «Да, не-
много смыслю про себя».

Шувалов, крайне изумленный столь уди-
вительною встречею и не доверяя, чтобы кре-
стьянин мог знать хорошо латинский язык,
продолжает у него спрашивать: «О чем же в
сих книгах писано?» — «Вот в этой, — пока-
зывая на Ливия, — римская история; здесь, —
раскрыв Тацита, — заключаются римские лето-
писи; а в сей книге,—указывая на Курция,—
писано об Александре Великом». — «Видно,
книги эти давно тебе знакомы и ты разумеешь
все, что в них писано?» — «Э, барин, если б
не разумел, незачем бы и покупать было: я
читывал их еще в ребячестве, когда пас стадо;
но то были чужие книги, а теперь, слава богу,
приискал эти для себя». — «Да скажи, пожа-
луй, кто ты таков?» — «Я крестьянин эконо-
мических волостей Тверской губернии».

Ответ сей еще более изумляет Шувалова;
он непременно хочет познакомиться короче
с сим чудесным крестьянином и завести его
к себе в дом.

«Послушай, друг! — говорит Иван Ивано-
вич. — Я вижу твою охоту к книгам и могу
тебе прислужиться. Отец мой был школьным
учителем; после него осталось много фран-
цузских, латинских и еще, кажется, каких-то
греческих книг; зайди ко мне в дом — отсюда
недалеко — я тебе многие книги за сходную
цену, а иные, пожалуй, и даром уступлю».

Ученый крестьянин, восхитясь столь легким
способом разжиться книгами, согласился на
предложение. Между тем они пришли к Анич-
кову мосту. Шувалов нарочно заговаривает
своего сопутника и нечувствительно приводит
к своим палатам. Увидя огромный дом, кре-
стьянин все еще не догадывался, полагая,
что провожатый его, может быть, только живет
при знатном господине. Но когда взошли на
лестницу и слуги в золоте с подобострастием
спешили снять с господина своего простой
сертук, под которым открылась лента и за-
блистали звезды, — тогда изумленный крестья-
нин догадался, что имел дело с вельможею!
Но великодушный вельможа сей, нимало не
переменяя обхождения, осыпал ласками нового
своего знакомца и чрез длинный ряд вели-
колепных комнат ввел его в свою библиотеку.

Там-то изумление молодого крестьянина усту-
•пило место любопытству: глаза его, так ска-
зать, разбежались во все стороны...

Иван Иванович дал ему полную свободу
перебирать книги, и в то же время, обращая
разговор на разные предметы, к удивлению
своему узнал, что новый знакомец его, сверх
латинского языка, разумеет хорошо фран-
цузский и даже греческий изрядно, довольно
сведущ в чистой математике и географии, а
более всего в отечественной словесности. Где
же мог приобрести все сии познания простой
русский крестьянин, не будучи учеником фран-
цузских воспитателей? На это опять отвечаю
словами Томаса, что необыкновенные люди
воспитывают или перевоспитывают сами себя.
Прибавим к сему: а учатся везде, где только
могут. Свешников был воспитанником природы,
учеником собственного прилежания. Начала
латинского и греческого языка, как думают, по-
лучил он от какого-то священника, у которого,
вероятно, находился в услужении, а математике
и французскому языку еще прежде учил его
какой-то бедный студент, с которым нарочно
для того свел он дружбу; прочие ж познания
почерпнул из беспрестанного чтения книг.
Многие иностранные классические и бблыпая
часть лучших отечественных авторов пере-
читаны им с глубоким вниманием.

Шувалов, восхищенный ученостию крестья-
нина, предлагает ему выгодное место в Москов-
ском университете, но добросердечный Свеш-
ников без всяких околичностей отказывается
от сего лестного предложения, говоря, что
по смерти отца обязан доставлять пропитание
многочисленному семейству и престарелой
матери.

Иван Иванович, полагая, что время и свет-
ская жизнь переменят его склонности, предло-
жил ему дом свой и полную свободу рыться
в огромной библиотеке, — последнее склонило
крестьянина остаться в чертогах вельможи.

Между тем Шувалов, дорожа находкою
столь редкого человека, из которого надеялся
сделать второго Ломоносова, не мог скрыть
удовольствия своего и в блестящем кругу
придворных. Многие слушали рассказ о кре-
стьянине с недоверчивостию и шутя говорили:
«Иван Иванович и в сору умеет находить алма-
зы!» Более всех изъявила любопытства бывшая
тогда директором Академии наук Катерина
Романовна Дашкова. Знаменитый покровитель
дарований, желая подтвердить слова свои опы-
том, пригласил многих вельмож на другой день
к себе на вечер.
Начался съезд, гости являлись одни за дру-
гими. Наконец приехала и княгиня Дашкова.*
Войдя в комнату, тотчас спросила она с нетер-
пением у хозяина: «Где же твой чудный кре-
стьянин?» Скромный Свешников явился к ее
сиятельству. — «Здравствуй, дружок! — ска-
зала она с живостию, — говорят, что ты знаешь
по-гречески, по-латине и по-французски?» —
«Да, сударыня, про себя всего понемногу
разумею». — «Хорошо, переведи же нам что-
нибудь!» Тут, взяв одну книгу из лежавших
на столе Руссовых творений, назначила ему
место для перевода. Свешников переводил
изустно, нимало ни в чем не затрудняясь.
Точность и правильность перевода уверила
всех, что он очень хорошо знал и свой и фран-
цузский язык. «Ну, дружок, как тебе нра-
вится этот сочинитель? Не правда ли, — гово-
рила княгиня, — что он пишет очень кра-
сиво?» — «Да, — отвечал крестьянин, — Руссо
самый красноречивый писатель: он хоть кого
обворожит! Всем бы хорош был, только часто
сбивается с пути, много затевает несодеянно-
го...» Такое суждение еще более всех удиви-
ло. «А можешь ли доказать нам,—возразила
княгиня, — в чем именно он ошибается?»
Свешников несколько призадумался. Наконец,
застенчивость его исчезла, глаза заблистали
и красноречие полилось... Он по порядку
разбирал разные произведения Руссо и во
многих местах с такою основательностию дока-
зывал несбыточность прелестных мечтаний
женевского философа, что и сам Руссо полюбо-
вался бы сельским противоборником своим!
Тут открылось пространное поле для испытания
крестьянина-философа.

Все знатные особы наперерыв осыпали его
различными вопросами, и Свешников давал
всем скорые и правильные ответы, которыми
и убедил знаменитых собеседников своих, что
они, точно, видят пред собою человека редких
дарований. Княгиня Дашкова тут же предла-
гала ему почетное место в Академии наук, но
добродушный Свешников опять отказался: «Не
о почестях думать тому, ваше сиятельство,
у кого на руках целое семейство; я учусь для
забавы, а трудиться должен для пользы кров-
ных моих!»

В сие же время находился в Петербурге и
знаменитый любитель всех умных, редких и
необыкновенных людей — князь Потемкин.
Известись молвою о Свешникове, князь при-
зывает его к себе, заводит разговор, и дально-
видный вельможа тотчас открывает в нем чело-
века, заслуживающего особенного внимания.

Два раза в неделю сходились у князя ученые
люди: ему крайне приятно было видеть в ком-
нате своей собрание всех умных голов целой
столицы. Покоясь на богатом диване, грызя
ногти и мечтая о покорении областей, он сам
иногда вмешивался в общий разговор для того
только, чтобы обратить его искусным образом
на желаемый предмет. Но по ббльшей части
молчал, слушал — и многому научался. В сии
ученые беседы приглашаем был и Свешников.
В одно время, — когда князь начинал уже
дремать, слушая сердитый спор двух матема-
тиков о кривизне параболы, — вдруг предложен
был в другом углу вопрос: «Какому языку
труднее научиться?» Всякий говорил свое, но
ученому еврейскому раввину хотелось всех
переспорить. Он утверждал, что из древних
и новых нет труднее языка еврейского. Свеш-
ников не выдержал и вступил с ним в жаркий
спор. Он опровергал мнение раввина, доказы-
вая, что язык евреев почти уже истреблен вре-
менем, а в оставшихся книгах едва ли можно
насчитать теперь до четырех тысяч слов. Раввин
упорствовал, представляя трудности еврейской
грамматики, но Свешников остановил его со-
вершенно, объявив всему собранию, что ежели
научат его только читать, то он обещает сам
собою выучиться еврейскому языку в пол-
года. «Отважное предприятие!» воскликну-
ло несколько голосов. «Ура, Свешников!
Исполать тебе! — воскликнул и восхищенный
князь, прислушавшись в спор его с раввином.—
Это впрямь по-русски: ты хочешь взять штур-
мом всю еврейскую мудрость!» Ободренный
вниманием князя, Свешников просил позво-
ления приступить к делу. Раввину приказано
учить его читать, и Свешников — в короткое
время — читал совершенно.

Тут купил он себе еврейскую грамматику
на латинском языке и лучший словарь с латин-
ским же переводом. Решительность его увен-
чалась желанным успехом. В короткое время он
начинал уже разбирать библейские книги.
Одним словом, быстроумный Свешников ровно
через полгода явился к князю с требованием,
чтоб испытать его при всем собрании. Ученому
еврею поручено было сделать сие испытание
в присутствии архимандрита Моисея Гумилев-
ского, имевшего основательное познание в ев-
рейском языке. Раввин, которого самолюбие
было оскорблено, старался предлагать самые
трудные места: он раскрывал Библию, Талмуд,
разные молитвенные книги — и ничем не мог
затруднить Свешникова, который сверх исправ-
ного перевода во всем давал верный отчет. Итак,
по чистосердечному признанию самого еврея и
свидетельству архимандрита, Свешников в пол-
ном смысле сдержал свое слово.

При сем случае светлейший князь в знак
благоволения своего излил на него некоторые
милости. И Потемкин, всегда любивший окру-
жать себя умными людьми, предлагал, в свою
очередь, чины и почести Свешникову, с усло-
вием, чтобы он навсегда при нем остался. Но
Свешников, не будучи честолюбивым мечта-
телем, с прежним постоянством отказался бы и
от сего лестного предложения, если б князь не
убедил его ехать с ним в Таврическую об-
ласть, — над которою сделан был главнокоман-
дующим, — обещая доставить ему все способы
к содержанию его семейства. Вскоре Потемкин
отправился в Тавриду для исполнения великих
предначертаний великой Екатерины. Свешнико-
ва везли в великолепном его обозе. В Херсон при-
ехал он благополучно, но там занемог горячкою
и умер. Может быть, беспрерывные умственные
занятия или перемена климата были причиною
преждевременной смерти сего редкого человека.

К чести Свешникова не дблжно умолчать и
о том, что он умел быть благодарным к первому
взыскавшему его покровителю. Живя в доме
своего мецената, он жертвовал ему тем, что для
него было всего дороже — временем. Приняв
на себя обязанность выучиться еврейскому
языку в полгода, как ни дорожил он каждою
минутою, но не упускал, однакож, дня, чтоб не
посвятить одного или двух часов в угодность
своего благодетеля, которому хотелось рас-
крыть в нем все его способности. Притом, не
переставая заниматься и торговыми делами,
по которым приехал в столицу, вел он переписку
с своим семейством.

Свешников, не хотевший принять никаких
почестей и отличий, три раза отказывавшийся
от лестных предложений трех знаменитых особ,
сохранял всегда в нравах своих совершенную
простоту. Он никак не соглашался занять пред-
лагаемых ему убранных покоев, а местился в
тесной комнатке и спал на простом войлоке.
Камердинер, которого Шувалов за ним посы-
лывал, заставал его всякий раз сидящего на
полу на разостланном крестьянском кафтане,
обкладенного книгами. Не так ли и пастух
Мантуанский — Виргилий в доме Мецената и
в чертогах Августа во всю жизнь свою не из-
менял простоты нравов среди всех зараз роско-
ши и величия? Можно сказать, что простота есть
ближайшая родственница ума и дарований.

Шувалову очень хотелось сделать Свешни-
кова стихотворцем; дано было два месяца на

испытание — и Свешников, по истечении оных,
объявил откровенно, что сколь ни лестны для
всякого венцы парнасские, однако он не чув-
ствует в себе достаточных сил и жару стихо-
творного. Природа наделила его преимущест-
венно способностями к глубокомысленным по-
знаниям, его воображение не имело пиитического
парения. Впрочем, пленяясь славою великого
Ломоносова, Свешников хотел непременно,
исключая поэзии, итти во всем по его стопам.
Он не преминул даже подражать ему и в мозаи-
ческих работах. Но мозаик Ломоносова, как
искусного химика, состоял из разноцветных
составленных им самим камушков, а Свешников

делал свои картины из соломы и цветных
мхов, — и делал их очень удачно. Три неболь-
шие картины сего нового мозаика заслужили
всеобщее одобрение, хотя и были еще только
первыми опытами. Две, представляющие пер-
спективные виды, поставлены были между
лучшими произведениями в доме его покрови-
теля, а первоначальная, изображающая какой-
то сельский вид, досталась Смоленской гимна-
зии директору г. Лю....му, у которого она и

теперь хранится за редкость.

Шувалов с сердечным прискорбием распро-
стился с Свешниковым и, желая передать черты
сего удивительного человека потомству, при-
казал снять с него портрет. Портрет сей при
жизни Ивана Ивановича всегда стоял наряду
с изображениями знаменитейших мужей в све-
те, он и теперь должен находиться у наслед-
ников Шувалова.

Если согласимся с мнением очень умного
аббата Сабатье, уверяющего, что ум есть самый
неоцененный дар для человека, что он есть дар,
пригодный ко всему, всегда и везде — в уеди-
нении, в большом свете, в пустыне и на морях,
что звание умного человека должно быть

предпочтено всем пышным званиям и титлам,
изобретенным честолюбием и гордостию, что
умные люди суть любимейшие дети неба и

полезнейшие граждане земли, — если верить,
говорю я, всему этому, то Свешников, который,
как видно, был очень умен, бесспорно заслу-

живает и в потомстве того же почтения, каким
удостоили его знаменитейшие его современ-
ники. Приятно б было видеть портрет его
выгравированным, чтоб русский отец-вос-
питатель, говоря о самородных дарованиях
Отечества нашего, мог указать сыну свое-
му изображения Ломоносова, Волоскова и
Свешникова.

Иван Евстратьевич Свешников приехал
в С.-Петербург в 1784 году, в весеннее время,
на барках с хлебом из Вышнего Волочка или
Нового Торжка. Он уроженец Тверской губер-
нии, но едва ли кому известен в ней.

Волосков, той же губернии будучи и го-
родским жителем, долго оставался в неизвест-
ности. В заключение заметим, что и Свешни-
ков воспитан был в закоренелом расколе; но
чтением многих священных книг и здравым
рассудком выведен из оного. Он выдержал
много жарких прений с раскольниками в при-
сутствии знатнейших вельмож.

Р. 8. Многими сведениями о Свешникове обя-
зан я двум почтенным особам: в Смоленске —
Льву Федоровичу Л*д*х*вскому, а в Петербур-
ге— Л*в*н*ч*б*к*т*в*, которые, находясь при
Шувалове, имели случай узнать все подробности
о жизни и дарованиях русского ученого-кре-
стьянина.

10 мая 1812. Село Сутоки

Природа в полном цвете!.. Зеленеющие поля
обещают самую богатую жатву. Все наслаж-
дается жизнию. Не знаю, отчего сердце мое отка-
зывается участвовать в общей радости творения.
Оно не смеет развернуться, подобно листьям и
цветам. Непонятное чувство, похожее на то,
которое смущает нас пред сильною летнею
грозою, сжимает его. Предчувствие какого-то
отдаленного несчастия меня пугает... Но, может
быть, это мечты!.. «Недаром, — говорят про-
столюдимы, — прошлого года так долго ходила
в небесах невиданная звезда, недаром горели
города, села, леса и во многих местах земля
выгорала: не к добру это все! Быть великой
войне!» Сии добрые люди имеют свои замечания.
В самом деле, мы живем в чудесном веке: при-
рода и люди испытывают превратности необы-
чайные. Теперь в ведомостях только и пишут
о страшных наводнениях, о трясении земли
в разных странах, о дивных явлениях на небе.
Мы читаем в «Степенных книгах», что перед
великим нашествием татар на Россию солнце и
луна изменяли вид свой, и небо чудесными
знамениями как бы предуведомляло землю
о грядущем горе... Нельзя не согласиться с зна-
менитым Махиавелем, что мыслящие умы пред-
узнают различные приключения в судьбе
царств и народов, по известным обстоятель-
ствам, как мореплаватели — затмение светил
и прочее по своим исчислениям.

Известно, до какой степени маркиз Куева
де Бедмар, описанный Сент-Реалем, силен был

в науке предузнавать].. К чему, в самом деле,
такое притечение войск к границам? К чему
сам государь, оставя все удовольствия столицы,
поспешил туда разделять все труды воинской
жизни? К чему, как не к войне!.. Но война сия
должна быть необыкновенна, ужасна!.. Напо-
леон, разгромив большую часть Европы, стоит,
как туча, и хмурится над Неманом. Он подобен
бурной реке, надменной тысячью поглощенных
источников; грудь русская есть плотина, удер-
живающая стремление, — прорвется — и на-
воднение будет неслыханно! О друг мой, ужели
бедствия нашествий повторятся в дни наши?..
Нет! Русские не выдадут земли своей! Если не-
достанет воинов, то всяк из нас будет одною
рукою водить соху, а другою сражаться за
Отечество!

Кого не мучит теперь любопытство, чтоб
разгадать загадку будущего? Я читаю славную
Гедеонову проповедь на разрушение Лисса-
бона — и живо представляется воображению
моему, как величавый муж сей в священных
сумерках пространного храма, где голос его
в таинственных отзывах повторяется, пред
лицом императрицы Елизаветы, описывая бед-
ствия колеблющейся природы и страшную
гибель Лиссабона, смело укоряет блестящий
сонм вельмож в оставлении праотеческих нра-
вов, в неге и роскоши, которым предаются, и
вдруг устами боговдохновенного пророка гла-
сит им в последнее наставление сии священ-
ные слова» «и егда услышите глас его, не
ожесточите сердец ваших».

Прощай! Я иду в свой садик поливать цветы
и слушать громкого соловья — пока это еще
можно! «Жить невидимкою, значит быть счаст-
ливу!» — говорит славный писатель Декарт.
Еще раз: прощай!..

16 июля 1812. Смоленск

Сейчас приехал я в Смоленск. Какое смяте-
ние распространилось было в народе!.. Полу-
чили известие, что неприятель уже близ Орши.
В самом деле, все корпуса, армию нашу состав-
ляющие, проходя различными путями к одной
цели, соединились в чрезвычайно укрепленном
лагере при Дриссе и нажидали неприятеля.
Полагали, что он непременно пойдет на то
место, чтоб купить себе вход в древние пределы
России ценою сражения с нашими войсками,
ибо как отважиться завоевывать государство, е
не разбив его войск? Но дерзкий Наполеон,
надеясь на неисчислимое воинство свое, ломится
прямо в грудь Отечества нашего. Народ у нас
не привык слышать о приближении неприятеля. Умы и души в страшном волнении. Уже потя- нулись длинные обозы; всякий разведывает, где безопаснее. Никто не хочет достаться в руки неприятелю. Кажется, в России, равно как и в Испании, будет он покорять только землю, а не людей...  П июля. Смоленск  Мой друг, настают времена Минина и По- жарского! Везде гремит оружие, везде дви- жутся люди! Дух народный, после двухсотлет- него сна, пробуждается, чуя грозу военную...  Обстоятельства становятся бурны. Не знаю, буду ли с тобою видеться; но письменное сноше- ние' заменяет половину свидания — так говорит персиянин Бек-али; я верю ему — и буду стараться к тебе писать. Прощай!..	Дай бог нашим вперед! Помоги бог от- толкнуть дерзких от древних рубежей на- ших!.. Однакож, идя вперед, кажется, не забывают о способах, обеспечивающих и от- ступление...  Мосты спеют с удивительною поспешностию. Работают день и ночь. Великие толпы народа, бегущие из разных занятых неприятелем губер- ний, переправляются беспрестанно. Но неужели и войска пойдут чрез них? Ужели и Смоленск сдадут?.. Солдаты будут драться ужасно! Поселяне готовы сделать то же. Только и го- ворят о поголовном наборе, о всеобщем вос- стании. «Повели, государь, все до одного идем! > Дух пробуждается, души готовы. Народ просит воли, чтоб не потерять вольности. Но война народная слишком нова для нас. Ка- жется, еще боятся развязать руки. До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей
18 июля. Село Сутоки	сбираться, вооружаться и действовать — где, как и кому можно. Дозволят — и мы, посе-
Наконец поля наши, покрытые обильней- шею жатвою, должны будут вскоре соделаться полями сражений. Но счастливы они, что послужат местом соединения обеих армий и приобретут, может быть, в потомстве славу пол- тавских: ибо Первая Западная армия, под на- чальством Барклая де Толли, а Вторая—князя Багратиона—после неисчислимых препятствий со стороны неприятеля соединились, наконец, у Смоленска. Г. Платов прибыл сюда же с 15 000 донского войска. Армия наша немногочислен- на, но войска никогда не бывали в таком устрой- стве, и полки никогда не имели таких прекрас- ных людей. Войска получают наилучшее про- довольствие; дворяне жертвуют всем. Со всех сторон везут печеный хлеб, гонят скот и достав- ляют все нужное добрым нашим солдатам, которые горят желанием сразиться у стен смоленских. Некоторые из них изъясняют желание сие самым простым, но, конечно, из глубины сердца исходящим выражением: вМы уже видим седые бороды отцов наших, — гово- рят они, — отдадим ли их на поругание? Время сражаться!»  19 июля. Там оке	ляне, готовы в подкрепу воинам. Знаем места, можем вредить; засядем в лесах, бу- дем держаться — и удерживать; станем сра- жаться — и отражать!..  4 августа, в 2 часа га полдень.  Село Сутоки  В сии минуты, как я пишу к тебе дрожащею рукою, решается судьба Смоленска. Неприя- тель, сосредоточив где-то великие силы, во- рвался вчера в Красное и, между тем как наши смотрели на Рудню, он полетел к Смоленску, чтоб овладеть им внезапно. Дивизия Неверов- ского принесла сегодня французэв на плечах, а храбрый генерал Раевский встретил их с горстию войск и не впустил в город. Сегодня все обыватели высланы, батареи расставлены. Неприятель с двумя стами тысяч наступает на Смоленск, защищаемый 150 000 наших. По- кровская гора еще в наших руках. Теперь сра- жение горит под самыми стенами. Когда полу- чишь сии строки, то знай, что чей-нибудь жре- бий уже решился: или отбит Наполеон, или — дверь в Россию отперта!..
Вчера армии двинулись от Смоленска вниз по течению Днепра, к окрестностям озера Катани. Авангард пошел к Рудне: оттуда ожидают неприятеля, который теперь толпится на пространстве между Двиною и Днепром. Сче наступательное движение войск наших много обрадовало народ. Всякий стал дышать свободнее!..  39 Д^кмбристы	8 августа. Село Цуриково  Я видел ужаснейшую картину — я был свидетелем гибели Смоленска. Погубление Лиссабона не могло быть ужаснее. 4-го числа неприятель устремился к Смоленску и встречен под стенами его гсрстью неустрашимых рос- сиян. 5-го числа, с ранней зори до позднего
вечера, 12 часов, продолжалось сражение пред
стенами, на стенах и за стенами Смоленска.
Русские не уступали ни на шаг места, дрались,
как львы. Французы, или, лучше сказать,
поляки, в бешеном исступлении лезли на стены,
ломились в ворота, бросались на валы и в бес-
численных рядах теснились около города по ту
сторону Днепра. Наконец, утомленный противо-
борством наших, Наполеон приказал жечь
город, которого никак не мог взять грудью.
Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи
бомб, гранат и чиненых ядер полетели на домы,
башни, магазейны, церкви. И домы, церкви и
башни обнялись пламенем, и все, что может
гореть, запылало!.. Опламененные окрестности,
густой разноцветный дым, багровые зори,
треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящая
ружейная пальба, стук барабанов, вопль стар-
цев, стоны жен и детей, целый народ, упадаю-
щий на колени с воздетыми к небу руками, —
вот что представлялось нашим глазам, что пора-
жало слух и что раздирало сердце!.. Толпы жи-
телей бежали из огня, полки русские шли в огонь
одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву.
Длинный ряд подвод тянулся с ранеными...

В глубокие сумерки вынесли из города
икону Смоленский божия матери. Унылый звон
колоколов, сливаясь с треском распадающихся
зданий и громом сражения, сопровождал пе-
чальное шествие сие. Блеск пожаров освещал
оное. Между тем черно-багровое облако дыма
засело над городом, и ночь присоединила
темноту ко мраку и ужас к ужасу. Смятение
людей было столь велико, что многие выбегали
полунагими и матери теряли детей своих.
Козаки вывозили на седлах младенцев из
мест, где свирепствовал ад. Наполеон отдал
приказ, чтоб Смоленск взят был непременно
5-го числа; однакож русские отстояли его
грудью, и 5-го числа город не был взят. Но 6-го
рано — о, превратность судьбы! — то, что
удержали с таким усилием, отдали доброволь-
но!.. Главнокомандующий имел на то причины.
Теперь Смоленск есть огромная груда пепла,
окрестности его — суть окрестности Везувия
после извержения.

Наши поспешно отступают к Дорогобужу,
но сейчас, то есть 8-го числа к вечеру, приоста-
новились недалеко от Бредихи. Третьего дня
дрались, сегодня дерутся и завтра будут
драться! Злодеи берут одним многолюдством.
Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто толь-
ко может,—гласит, наконец, главнокомандую-
щий в последней прокламации своей—Итак —
народная война!..

Жители Смоленска неутешны. Несчастия
их неописанны. О друг мой, сердце твое обли-
лось бы кровию, если б ты увидел злополучие
моей родины. Но судьбы вышнего неиспытанны.
Пусть разрушаются грады, пылают села, истреб-
ляются домы, исчезает спокойствие мирных
дней, — но пусть сия жертва крови и слез, сии
стоны народа, текущие в облака вместе с куре-
нием пожаров, умилостивят, наконец, разгне-
ванные небеса! Пусть постраждут области, но
спасется Отечество! Вот общий голос душ, вот
искренняя молитва всех русских сердец!..

10 августа

Я часто хожу смотреть, когда он проезжает
мимо полков, и смотрю всегда с новым внима-
нием, с новым любопытством на сего необыкно-
венного человека. Пылают ли окрестности,
достаются ль села, города и округи в руки
неприятеля, вопиет ли народ, наполняющий
леса или великими толпами идущий в далекие ?
края России, — его ничто не возмущает, ничто:
не сильно поколебать твердости духа его. Часто»
бываю волнуем невольными сомнениями: куда
идут войска? Для чего уступают области? И чем,
наконец, все это решится? Но лишь только
взглядываю на лицо сего вождя сил российских
и вижу его спокойным, светлым, безмятеж-
ным,' — то в ту же минуту стыжусь сам своих
сомнений. Нет, — думаю я, — человек, не имею-
щий обдуманного плана и верной цели, не мо-
жет иметь такого присутствия, такой твердости
духа! Он, конечно, уже сделал заранее смелое
предначертание свое; и цель, для нас непости-
жимая, для него очень ясна! Он действует, как
провидение, не внемлющее пустых воплей смерт-
ных и тернистыми путями влекущее их к соб-
ственному их благу.

Когда Колумб посредством глубоких сообра-
жений первый предузнал о существовании но-
вого мира и поплыл к нему чрез неизмеримые
пространства вод, то спутники его, видя новые
звезды, незнакомое небо и неизвестные моря,
предались было малодушному отчаянию и гром-
ко возроптали. Но великий духом, не колеблясь
ни грозным волнением стихий, ни бурею стра-
стей человеческих, видел ясно перед собою
отдаленную цель свою и вел к ней вверенный ему
провидением корабль. Так главнокомандующий
армиями генерал Барклай де Толли, проведший
с такою осторожностию войска наши от Немана
и доселе, что не дал отрезать у себя ни малей-
шего отряда, не потеряв почти ни одного ору-
дия и ни одного обоза, — сей благоразумный
вождь, конечно, увенчает предначатия свои
желанным успехом. Потерянное может возвра-
титься, обращенное в пепел — возродиться
в лучшей красоте. Щедроты Александра обно-
вят края, опустошенные Наполеоном...

Всего удивительнее для меня необычайная
твердость ведущего армии наши. Смотря на
него, я воображаю Катона и прекрасное место
из Лукановой поэмы, где автор представляет
сего великого мужа под пламенным небом
Африки, среди раскаленных песков Ливии,
превозмогающего зной, жажду и великую
скорбь душевную. Тут же и прекрасный Гора-
циев стих сам собою приходит1 на ум:

И на развалинах попранный вселенной
Катон, под бурями неколебим, стоит!..

17 августа

С каким прискорбием оставляют они домы,
в которых родились, возросли и были счаст-
ливы! Бедные жители злополучных стран!

В одном прекрасном доме, близ дороги,
написаны на стене женскою рукою сии простые,
но для всякого трогательные слова:

Прости, моя милая родина!

Друг мой! Настают времена, когда и бога-
тые, оставляя великолепные чертоги, равня-
ются с бедными и умножают толпы бегущих...
Война народная час от часу является в новом
блеске. Кажется, что сгорающие села возжи-
гают огнь мщения в жителях. Тысячи поселян,
укрываясь в леса и превратив серп и косу в ору-
жия оборонительные, без искусства, одним
мужеством отражают злодеев. Даже женщины
сражаются!.. Сегодня крестьяне Гжатского
уезда, деревень князя Голицына, вытеснены
будучи из одних засек, переходили в другие
соседственные леса через то селение, где была
главная квартира. Тут перевязывали многих
раненых. Один 14-летний мальчик, имевший
насквозь простреленную ногу, шел пешком и
не жаловался. Перевязку вытерпел он с боль-
шим мужеством. Две молодые крестьянские
девки ранены были в руки. Одна бросилась на
помощь к деду своему, другая убила древесным
суком француза, поранившего ее мать. Многие
имели простреленные шапки, полы и лапти.
Вот почтенные поселяне-воины! Они горько
жаловались, что бывший у них управитель
поляк отобрал у них всякое оружие при при-
ближении французов. Долго ль русские будут
поручать детей своих французам, а крестьян
полякам и прочим пришельцам?..

Того ж числа

... Быть бою кровавому, быть великому
сражению! Всякий раз, когда, идя с солдатами
во время ночных переходов, завожу с ними
разговор или слушаю их разговаривающих, то
во всех поступках их замечаю ревностное и
пламенное желание стать и сражаться! Горя-
щие окрестности, разоряемые церкви, поруган-
ная святыня и стон жителей с неизъяснимою
силою действуют на души их. О, как добры и
благочестивы солдаты русские! Чего нельзя
с ними сделать? Никто не умеет так оценить и
помнить храбрости офицера, как они. Один
усатый гренадер, когда я с ним вчера разгова-
ривал и объявил свое имя, сказал мне: «Да не
родня ли вам Глинка в Либавском полку, что
был под Смоленском в стрелках?» — «Это брат
мой», — отвечал я. «Он прехрабрый, сударь,
человек! — говорил гренадер, — с ним весело
ходить вперед!» Вот нечаянное приветствие — и
самое лестное!

От часу более распространяется слух о ско-
ром прибытии к армии светлейшего князя,
графа Голенищева-Кутузова. Говорят, что
народ встречает его повсюду с неизъяснимым
восторгом. Все жители городов выходят на-
встречу, отпрягают лошадей, везут на себе
карету; древние старцы заставляют внуков
лобызать стопы его, матери выносят грудных
младенцев, падают на колени и подымают их
к небу! Весь народ называет его спасителем.
Государь сказал ему: «Иди спасать Россию!»
Россия, указывая на раны свои, вопиет: «Спаси
меня!» Бессмертие уже готовит место на скри-
жалях своих, чтоб передать имя его в беско-
нечность времен.

Помнишь, как мы восхищались неподражае-
мым местом в Мармонтелевом «Велисарии», где
он представляет сего великого мужа прохо-
дящим чрез те самые области, которые спас от
гибели, и повсюду собирающим бесценные дани
нелестного усердия народа. О, как различна
слава бичей и спасителей народов!

18 августа

Наконец прибыл сей лаврами и сединами
увенчанный вождь! Некоторые из почетных
гжатских купцов привезли его сами на прекрас-
ных своих лошадях в селение Царево-Займшце.
Я сейчас видел светлейшего Голенищева-Куту-
зова, сидящего на простой скамье подле одной
избы; множество генералов окружали его.
Радость войск неописанна. У всех лица сдела-
лись светлее, и военные беседы вокруг огней
радостнее. Дымные поля биваков начинают
оглашаться песнями.

20 августа

Как нетрудно понравиться солдату! Должно
показать только, что заботишься о судьбе его,
что вникаешь в его состояние, что требуешь от
него необходимо нужного и ничего излишнего.
Когда светлейший князь объезжал в первый раз
полки, то солдаты засуетились было, начали
чиститься, тянуться и строиться. «Не надо,
ничего этого не надо! — говорил князь. — Я
приехал только посмотреть, здоровы ли вы,
дети мои! Солдату в походе не о щегольстве
думать: ему надобно отдыхать после трудов и
готовиться к победе». В другой раз, увидев, что
обоз какого-то генерала мешает итти полкам,
он тотчас велел освободить дорогу и громко
говорил; «Солдату в походе каждый шаг дорог:
скорей придет, больше отдыхать будет!» Такие
слова главнокомандующего все войско напол-
нили к нему доверенностию и любовию. «Вот
то-то приехал наш батюшка! — говорили сол-
даты. — Он все наши нужды знает: как не
подраться с ним; в глазах его все до одного рады
головы положить».

Быть великому сражению! Все обстоятель-
ства предвещают сражение, долженствующее
решить судьбу Отечества. Говорят, что в послед-
ний раз, когда светлейший осматривал полки,
орел явился в воздухе и парил над ним. Князь
обнажил сединами украшенную голову; все
войско закричало ура!

22 августа

Никогда, думаю, не молились русские с та-
ким усердием, как сегодня! Поутру полки
расположились около Колоцкого монастыря.
Там еще оставались два или три поседелых
монаха. Целый день церковь была отперта и
полна. Я был у вечерни...

Вид пылающего Отечества, бегущего народа
и неизвестность о собственной судьбе сильно
стеснили сердце. Я вышел и смотрел на захо-
дящее солнце, которое усиливалось сохранить
блеск свой в мутных облаках, гонимых холод-
ным ветром. Ужли, — думал я, — и древняя
слава России угаснет в бурях, как оно!.. Нет!
Восстал дух Русской земли! Он спал богатыр-
ским сном и пробудился в величественном
могуществе своем. Уже повсюду наносит он

удары злодеям. Нигде не сдается: не хочет быть
рабом. Он заседает в лесах, сражается на пепле
сел и просит поля у врага, готовясь стать и
биться с ним целые дни.

Все признаки великого сражения час от часу
более становятся видимы. Неприятель, сово-
купляя силы свои, каждый день с бблыпею
дерзостию надвигает. Силы его несметны!.. Они
ширятся вправо и влево и темнеют, как дрему-
чие леса, или ходят, как тучи, из которых по
временам стреляет гром!..

29 августа. Окрестности Москвы

Застонала земля и пробудила спавших на
ней воинов. Дрогнули поля, но сердца покойны
были. Так началось беспримерное сражение
Бородинское, 26 августа. Туча ядер, с визгом
пролетевших над шалашом нашим, пробудила
меня и товарищей... Мой друг, я видел сие
неимоверно жестокое сражение, и ничего по-
добного в жизнь мою не видал, ни о чем подоб-
ном не слыхал и едва ли читывал.

Я был под Аустерлицем, но то сражение,
в сравнении с сим, — сшибка! Те, которые были
под Прейсиш-Эйлау, делают почти такое же
сравнение. Надобно иметь кисть Микель-Ан-
джело, изобразившую страшный суд, чтоб осме-
литься представить сие ужасное побоище. По-
думай только, что до 400 тысяч лучших воинов
на самом тесном, по многочисленности их,
пространстве, почти, так сказать, толкаясь
головами, дрались с неслыханным отчаянием;
2000 пушек гремели беспрерывно. Тяжко возды-
хали окрестности — и земля, казалось, шата-
лась под бременем сражающихся. Французы
метались с диким остервенением, русские
стояли с неподвижностию твердейших стен.
Одни стремились дорваться до вожделенного
конца всем трудам и дальним походам, за-
гребсти сокровища, им обещанные, и насла-
диться всеми утехами жизни в древней зна-
менитой столице; другие помнили, что засло-
няют собою сию самую столицу, сердце
России и мать городов. Оскорбленная вера,
разоренные области, поруганные алтари и
прахи отцов, обиженные в могилах, громко
вопияли о мщении и мужестве.

Сердца русские внимали священному воплю
сему, и мужество наших войск было неописанно.
Они, казалось, дорожили каждым вершком
земли и бились до смерти за каждый шаг.
Многие батареи до десяти раз переходили из
рук в руки. Сражение горело в глубокой долине
и в разных местах, с огнем и громом, на высоты
всходило. Густой дым заступил место тумана. Седые облака клубились над левам крылом нашим и заслоняли средину, между тем как на правом сияло полное солнце. И самое светило сие мало видало таких браней на земле с тех пор, как освещает ее...  Сражение не умолкало ни на минуту, и целый день продолжался беглый огонь из пушек. Бомбы, ядра и картечи летали здесь так густо, как обыкновенно летают пули; а сколько здесь пролетело пуль!.. Но это сражение неопи- санно: я сделал только абрис оного.	Ты знаешь, что в 1571 году, при царе Иване Васильевиче, вся Москва разорена и предана была пламени набежавшим с ордою татар крымским ханом Дивлет-Гиреем в 24 день мая. «Все улицы наполнены были кровью и трупами, и Москва река мертвых не пронесла!»—так пове- ствует летописец. В1612 году она терпела почти такую же участь, иславноизбавлена Пожарским!  Один знаменитый писатель ♦ говаривал ча- сто, что время Настоящее беременно будущим. А посему-то, видя в настоящем всеобщее воору- жение, воскресший дух народный, твердость войск и мудрость вождей, я предчувствую, что
30 августа  «Так восходило оно в день Аустерлицкого сражения!» — сказал Наполеон пред строем войск, указывая на восходящее солнце. Надмен- ный вождь хотел заранее читать победу в небе- сах? Но предвещания его не сбылись. О, мой друг, какое ужасное сражение было под Боро- диным! Сами французы говорят, что они сделали 60 000 выстрелов из пушек и потеряли 40 гене- ралов. Наша потеря также очень велика. Князь Багратион тяжело ранен. «Оценка людей, — говорит премудрая Екатерина, — не может сравняться ни с какими денежными убытками!»	будущее, рожденное счастливыми обстоятель- ствами настоящего, должно быть некоторым образом повторением прошедшего: оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается. Друг мой, будем молиться и надеяться!  26 сентября. Город Таруса  ... Теперь здесь побережье Оки совершенно пусто: все господа уехали в степи от францу- зов — так, как прежде, заражаясь иноземною дурью, ездили в Москву и в Париж к фран-
Но в войне отечественной и люди — ничто! Кровь льется, как вода: никто не щадит и не жалеет ее! Нет, друг мой, не берега Дуная и Рейна, ни поля Италии, ни пределы Германии давно, а может быть, и никогда еще не видали столь жаркого, столь кровопролитного и столь ужасным громом пушек сопровожденного сра- жения! Одни только русские могли устоять: они сражались под отечественным небом и стояли на родной земле...	Признаюсь тебе, что сколько я ни люблю прежних французских, а особливо драмати- ческих, писателей, однако желал бы, чтоб язык их менее употребителен был у нас. Он такой же вред делает нашему, как ничтожный червь прекрасному величественному древу, которого корни подтачивает.  Крайне прискорбно видеть и в армии язык сей в излишнем употреблении. Часто думаешь, что идешь мимо французских биваков! Я видел
4 сентября. Боровский перевоз	многих нынешнего воспитания молодых людей, которые прекрасно говорят и пишут по-фран-
Москва в слезах, Москва уныла, Как темная в пустыне ночь!	цузски, не умея написать правильно несколь- ких строк на своем природном языке. Я при-
.Так говорил я вместе с одним из превосход- нейших поэтов наших, стоя на высоком Мо- сковском кургане у Боровского перевоза на Москве реке. Я видел сгорающую Москву! Она, казалось, погружена была вся в огненное море. Огромная черно-багровая туча дыма висела над нею. Картина ужасная!..  Войска наши предпринимают какое-то очень искусное движение влево. Потеря Москвы не есть еще потеря Отечества. Так скажет история, и так говорит главнокомандующий; таков есть голос всего войска, готового сражаться до последней капли крови!	метил, что люди сии умны только по-француз- ски. Послушай их говорящих по-русски — и вся ловкость, все обороты, вся замысловатость исчезают! Это очень легко объяснить. Ты зна- ешь, что у французов почти все умники суть фразеры (Ггазеига), которые умны чужим умом. Память их испещряется выражениями разных писателей, и они беспрестанно повторяют то в разговорах, что затвердили в книгах. Мно- жество каламбуров, пословиц и памятных стихов (<1ез уегз 4 ге1етг) придают разговорам их какую-то пестроту и приятность... на первый  * Лейбниц.
только раз! Однажды спросили у Дидерота,
каких он мыслей о том человеке, с которым
недавно проговорил целый час? — «Он умен»,—
отвечал Дидерот. Но те, которые знали его
коротко, начали смеяться и доказали, что он
дурак. «Ну, так я не виноват, — возразил
Дидерот, — что он на один только час запасся
умом!» Стало, у французов можно запасаться
умом? По-русски совсем иначе: надобно сочи-
нять свой разговор, изобретать выражения, —
а для этого нужен не заемный ум. Суворов
знал прекрасно французский язык, а говорил
всегда по-русски. Он был русский полководец!

27 сентября

... Богачи нашего времени! Какой ответ
дадите вы, если глас царя небесного или голос
Отечества спросит у вас: «Где деваете вы свои
имения?» Горе тем, которые, указав на ликпцееся
море роскоши, скажут: «Там утопают они!» Не
думаете ли вы, питомцы неги, пресыщаться
спокойно отрадами жизни, когда прейдут грозы
и вы попрежнему в домах расставите ломкие
сокровища — зеркала и фарфоры свои? Нет!
Тогда громкие стоны бедных, которые роями
притекут к пеплу пожарищ своих, заглушат
все песни вашей радости!..

29 сентября

Наконец, среди опустошенных селений, по
лесистой проселочной дороге, соединяющей
большую Тульскую с Калужскою, прибыли мы
к Тарутину... Здесь-то остановились, наконец,
храбрые тысячи русских, безропотно покоряв-
шиеся верховному произволу царя своего, без-
молвно следовавшие за своими вождями, бес-
престанно сражавшиеся и при всегдашней по-
беде уступавшие села, города и целые области
хищному врагу. Здесь остановились они для
того, чтобы всем до одного умереть, или на-
нести смертельный удар неприятелю.

Около ста тысяч войск, чудесно укреплен-
ное местоположение и большое число пушек
составляют в сем месте последний оплот России.
Но войско наше кипит мужеством, но любовь
к Отечеству овладела сердцами всего народа,
но бог и Кутузов с нами — будем надеяться!

23 октября. Город Вязьма

Среди дымящихся развалин города, бывшего
некогда великолепным, под громом беспрерывно
лопающихся бомб и гранат, повсюду злодеями

разбросанных, в тесной комнате полусожжен-
ного дома, пишу к тебе, друг мой!.. Торжествуй-
те великое празднество освобождения Отече-
ства! Враги бегут и гибнут, их трупами и
трофеями устилают себе путь русские к бес-
смертию.

До сих пор я не имел ни одной свободной
минуты. В течение 12 суток мы или шли, или
сражались. Ночи, проведенные без сна, а дни
в сражениях погружали ум мой в какое-то
затмение, — и счастливейшие происшествия:
освобождение Москвы, отражение неприятеля
от Малого Ярославца, его бегство — мелькали
в глазах моих, как светлые воздушные явления
в темной ночи.

26 (октября), в 2 часа пополудни. Дорогобуж

...В каком печальном виде представлялись
нам завоеватели России!.. На той самой дороге,
по которой шли они так гордо в Москву и
которую сами потом опустошили, они валялись
в великом множестве мертвыми, умирающими,
или в беднейших рубищах, окровавленные и
запачканные в саже и грязи, ползали, как ни-
чтожные насекомые, по грудам конских и чело-
веческих трупов. Голод, стужа и страх помра-
чили их рассудок и наложили немоту на уста:
они ни на что не отвечают, смотрят мутными
глазами на того, кто их спрашивает, и продол-
жают глодать конские кости.

Так караются враги, дерзающие наступать
на землю русскую! Подобная казнь постигла
татар, дерзко набежавших на Россию во дни
малолетства царя Ивана Васильевича. «Вели-
кие снеги и морозы познобили татар, а осталь-
ных козаки добивали» — так говорит «Царст-
венная книга».

Во все сии дни неприятель беспрестанно
забавлял нас потешными огнями: он подрывал
великое множество пороховых своих ящиков.
Бог знает, каких только неистовств не делает
этот неприятель! Он отряжает нарочные толпы
для сожигания деревень, прикалывает наших
пленных и расстреливает крестьян. За то и
крестьяне не спускают им! Большими ватагами
разъезжают они с оружием по лесам и дорогам,
нападают на обозы и сражаются с толпами
мародеров, которых они по-своему называют
мирадерами. По их толкам, это — люди, обди-
рающие мир!

Генерал Вильсон говорит, что война сия
подвинула Россию на целое столетие вперед
на пути опытов и славы народной. Мой друг!
Молнии и зарницы электрическою своею силою
способствуют зрелости жатв; молнии войны
пробуждают дух народов и так же ускоряют
зрелость их. Таков порядок вещей под солнцем!..

В нескольких местах видели мы, что кре-
стьянки и даже малые дети беспощадно секли
розгами ползающих французов: так озлобили
они противу себя русский народ!..

10 ноября. Местечко Баево

Вчера перенесли мы знамена свои за древние
рубежи нашего Отечества. Перейдя речку
Мерейку, мы вступили уже в Могилевскую
губернию...

Итак,ныне уже ясно и никакому сомнению не
подвержено, что одно постоянное продолжение
сей войны увенчивает ее столь блистательными
успехами. Если б заключили мир при Тарутине,
то, как бы ни был он выгоден, но Россия не
имела бы ни лавров, ни трофей, ни драгоценней-
шего для всякого уверения, что Наполеон уже
никогда не возвратится разорять пределы ее.
Теперь можем мы вздохнуть спокойно!.. Меч,
висевший над главами нашими, исчез. Тучи,
ходившие по русскому небу, быстро несутся
назад. Мы видим над собою ясную лазурь
безмятежного свода, отколе всевышний благо-
словляет оружие правых на славном поприще
его побед...

14 ноября. Город Борисов

Ушла лисица, только хвост в западне
остался!..

Никакой человеческий ум не может сделать
соображений лучше тех, какие сделаны были
князем Кутузовым, и принять лучших мер,
какие принял он для поимки Наполеона у реки
Березины в городе Борисове. Одна непости-
жимая судьба могла спасти его — может быть,
для того, чтоб карать им еще человечество!..

Все эти дни погода была самая бурная и
ненастная. Морозы достигали до 20 градусов.
Мы шли проселочными дорогами; артиллерия
наша прорезывала пути по глубоким снегам,
пехота и конница пробирались дремучими
лесами, и при всем этом несколько переходов
сделано по 40 верст в день. Не забудь, что
в зимний день!

Дух великого Суворова, конечно, веселился,
взирая с высот на столь быстрое шествие по-
бедоносных россиян. Сбылся и стих великого
поэта:

Где только ветры могут дуть,
Проступят там полки орланы!

Жаль однакож, что все наши труды бы-
ли напрасны!.. Наполеон уже за Берези-
ною!..

Мы остановились в разоренном и еще
дымящемся от пожара Борисове. Несчастные
наполеонцы ползают по тлеющим развалинам и
не чувствуют, что тело их горит!.. Те, которые
поздоровее, втесняются в избы, живут под
лавками, под печьми и заползают в камины.
Они страшно воют, когда начнут их выгонять.
Недавно вошли мы в одну избу и просили
старую хозяйку протопить печь. «Нельзя то-
пить, — отвечала она, — там сидят французы!»
Мы закричали им по-французски, чтоб они
выходили скорее есть хлеба. Это подействовало.
Тотчас трое, черные, как арапы, выпрыгнули
из печи и явились перед нами.

Каждый предлагал свои услуги. Один про-
сился в повара, другой в лекаря, третий —
в учители! Мы дали им по куску хлеба, и они
поползли под печь.

В самом деле, если вам уж очень надобны
французы, то вместо того, чтобы выписывать
их за дорогие деньги, присылайте сюда по-
больше подвод и забирайте даром. Их можно
ловить легче раков'. Покажи кусок хлеба — и
целую колонну сманишь! Сколько годных
в повара, в музыканты, в лекаря, особливо для
госпож, которые наизусть перескажут им всего
Монто; в друзья дома (аппз Не 1а тамол) и —
в учители!!! За недостатком русских мужчин,
сражающихся за Отечество, они могут блистать
и на балах наших богатых помещиков, которые
знают о разорении России только по слуху!
И как ручаться, что эти же запечные французы,
доползя до России, приходясь и приосанясь, не
вскружат голов прекрасным россиянкам, воспи-
танницам француженок!..

Некогда случилось в древней Скифии, что
рабы отбили у господ своих, бывших на войне,
жен и невест их. Чтоб не сыграли такой же
шутки и прелестные людоеды с героями рус-
скими!..

16 декабря. Вилъна

В начале октября был я несколько сот
верст за Москвою, в Рязани, в Касимове, на
берегах Оки. В ноябре дрались мы уже на
границах Белоруссии, а 16 декабря пишу к тебе
из Вильны. Так мыкается друг твой по свету!
Такими исполинскими шагами шло войско наше
к победам и славе!.. Но сколько неслыханных,
невообразимых трудов перенесло войско 1 Сколь-
ко вытерпел друг твой!..
18 декабря

1 января 1813. Город Гродно

Я два раза навещал одного из любезнейших
поэтов наших, почтенного В. А. Жуковского.
Он здесь, в Вильне, был болен жестокою горяч-
кою; теперь немного обмотается. Отечественная
война переродила людей. Благородный порыв
сердца, любящего Отечество, вместе с другими
увлек и его из круга тихомирных занятий, от
прелестных бесед с, музами в шумные поля
брани. Как грустно видеть страдание того, кто
был таким прелестным певцом во стане русских
и кто дарил нас такими прекрасными балладами 1

Мой друг, сия война ознаменована какою-то
священною важностию, всеобщим стремлением
к одной цели. Поселяне превращали серп и косу
в оружие оборонительное; отцы вырывались из
объятий семейств, писатели — из объятий не-
зависимости и муз, чтоб стать грудью за родной
предел. Последние, подобно трубадурам рыцар-
ских времен или бардам Оссиана, пели и под
шумом военных бурь,

28 декабря

«Выступил, ушел, вырвался, убежал!» — из
Отечества нашего сей новый Каталина. Напо-
леон за Неманом! Уже нет ни одного врага на
земле русской! Александр Первый готов поло-
жить меч свой, но Европа, упадая пред ним на
колена и с воздетыми к небу руками, молит его
быть ее спасителем и, подобно древнему Але-
ксандру, рассечь мечом новый гордиянский узел
тяжелых вериг ее плена. Некогда монарх ска-
зал Кутузову: «Иди спасать Россию!» Теперь,
кажется, слышен в небесах глас самого бога,
вещающий Александру Первому: «Гряди осво-
бождать Европу и спасать народы и царей ее!»

Итак, зачем приходил Наполеон в Россию?
Вот вопрос, для разрешения которого будут
писать целые книги. Удача в мире сем священнее
всех прав! — думал вождь галлов; так думал и
вождь татар! Батый и Наполеон по кровавому
морю хотели приплыть к храму славы. Но
кровь пролита, а храм славы заперт для них.
Их мавзолей — проклятие народов!

Сам Цицерон, если бы он воскрес теперь, не
мог бы, кажется, лучше изобразить насиль-
ственного вторжения врагов в землю Русскую,
твердости государя, народа и ужасного гнева
раздраженного бога, постигшего сии разно-
племенные орды среди торжеств и злодеяний их,
как все сие изображено в манифесте, обнародо-
ванном в Вильне. Он начинается сими словами:
«Бог и весь свет тому свидетель, и проч, и проч,
и проч.»

Наконец, минул сей 1812 год. Каким шумом,
блеском и волнением ознаменовалось шествие
его в мире! Ежели говорить языком стихо-
творцев, придавая всему лицо и существенность,
то я воображаю, что сей год, обремененный
славою и преступлениями, важно вступает во
врата вечности и гордо вопрошает неисчислимые
сонмы прошедших годов: кто более его обагрен
кровию и покрыт лаврами, кто был свидетелем
бблыпих превратностей в судьбах народов,
царств и вселенной? Восстают веки древнего
Рима, пробуждаются времена великих браней,
славных полководцев, веки всеобщего переселе-
ния народов... Напрасно! Древняя история,
кажется, не найдет в себе года, который бы во
всех многоразличных отношениях мог срав-

няться с протекшим.

Начало его наполнено было мрачными пред-
вестиями, томительным ожиданием. Гневные
тучи сгущались на Западе. Вслед за пламенною
кометою многие дивные знамения на небе
являлись. Люди ожидали будущего, как страш-
ного суда. Глубокая, однакож, тишина и тайна
господствовали на земле. Но сия обманчивая
тишина была предвестницею страшной бури.
Взволновались народы, как волны океана, и
все силы, все оружие Европы обратилось на
Россию. Бог предал ее на раны, но защитил от
погибели. Россия отступила до Оки и, с упру-
гостию, свойственною силе и огромности, раз-
двинулась опять до Немана. Области ее сдела-
лись пространным гробом неисчислимым вра-
гам. Русский, спаситель земли своей, пожал
лавры на снегах ее и развернул знамена свои
на чуждых пределах. Изумленная Европа, сле-
зами и трауром покрытая, взирая на небо,
невольно восклицает: «Велик бог земли рус-
ский, велик государь и народ ее!» — «Велик
Кутузов, полководец мудрый!» — говорит исто-

рия и вместо с именем его пишет на златых
скрижалях своих 1812 год.

19 апреля (1813), поутру. Альтенбург

Наконец сбылись мрачные предчувствия,
оправдались печальные догадки: неумолимой
судьбе или непостижимому провидению угодно
было лишить нас великого человека!.. Его уже
нет!.. В Бунцлаве прекратилась жизнь мужа
знаменитого. Давно ли, вызванный из глубокого
уединения общим голосом народа, восстал он
от бездействия и ополчился великим умом своим
на защиту Отечества? Давно ли грады и области
называли его спасителем, матери несли младен-
цев и внуки вели дедов своих, чтоб удостоиться
его лицезрения? Давно ли сам государь назвал
его светлейшим и фельдмаршалом? Еще не
обсохла кровь врагов, пролитая им на полях
Бородинских; еще не истлели трупы, которыми
устлал он великое пространство от Оки до
Немана; еще бдестят трофеи, им собранные,
зеленеют лавры, им пожатые; еще не успела3
обтечь круг земной слава, гремящая о нем...
А ею уже нет!

Что ж значит в мире сем слава? Что значит
величие людей?.. Песнопевцы земли русской,
передайте потомству стоны соотчичей своих
в печальных звуках ваших лир!

3 мая. Город Бауцен

... Смотря теперь на солдат наших, отли-
чающихся не одними минутными порывами
храбрости, но постоянным мужеством, твер-
достию духа и безропотным терпением, нельзя
не признаться, что война образует войско.

В течение священной Отечественной войны
и настоящего похода за границу солдаты наши
совершенно привыкли к трудам и опасностям.
Они бодры, терпя голод и нужду; в самом пылу
сражения, под ядрами и гранатами, наблюдают
совершенную стройность в движениях и, от-
ступая, уверены в победе. Всего важнее то, что
солдаты наши вовсе перестали бояться фран-
цузов. В сражении 3 мая полковник Керн
хотел было сменить цепь стрелков, бывших уже
несколько часов в деле. «Не сменяйте нас! —
кричали солдаты, — мы еще можем стоять до
вечера, пришлите только патронов!» При мно-
гих наших атаках кавалерии пехота спешила
бегом подкреплять ее и довершала истребление
неприятельских колонн штыками. Штык и
сабля теперь в совершенном согласии...

25 июля. Рейхенбах

Исполняю просьбу твою. Вот несколько
образчиков слога и содержания того занятия,
над которым трудился я в поте лица почти во
все время перемирия. Целое покажется в свое
время; теперь взгляни покамест на части.
Я выбрал нарочно такие места, которые, изобра-
жая разные обстоятельства Отечественной вой-
ны, могут быть занимательны и понятны для
всех и каждого в кругу твоем. На слог не

пеняй! Ему ли цвести в военных записках
при знойном дыхании войны!.. Препровождае-
мые тебе выписки могут послужить немалым
объяснением и для всех прежних моих опи-
саний.

Гжатску и далее. Дух народа,
войск и проч.

Отступление армий наших продолжалось
далее и далее. Все пространство между Вязьмою
и Гжатском отдано неприятелю, который час
от часу становился дерзостнее и наступал силь-
нее. Все окрестное дворянство, оставляя по-
местья свои, удалялось бблыпею частию в за-
московные губернии. Великолепные домы
стояли пусты, и самые поселяне, покидая в жер-
тву неприятелю мирные хижины, в которых
родились, и драгоценнейшие наследие пред-
ков — нивы, обогащенные обильною жатвою,—
удалялись с семействами своими от мест их
родины. Многие из сих, прямо русских поселян
соделали себя в полной мере достойными благо-
дарности Отечества. Целые селения, укрываясь
в густоту лесов и превратив серп и косу в ору-
жия оборонительные, без искусства, еди-
ным мужеством отражали наглые нападения
врагов.

Ужас предшествовал неприятелю; опусто-
шение сопровождало его. Каждая ночь осве-
щалась ужасными заревами пожаров: неприя-
тель истреблял все мечом и огнем. С горьким,
неизъяснимым чувством прискорбия солдаты
наши видели землю русскую объятую пламенем,
.видели храмы божии разрушаемые, иконы и
алтари обесчещенные и веру отцов своих
поруганною. С горестию видели они себя при-
нужденными уступить хищному неприятелю
села, города и целые области. Они разделяли
скорбь, повсюду распространявшуюся; они
видели уныние и слезы сограждан своих и
слышали обеты и моления их к богу, управ-
ляющему судьбою браней. Обе армии одушев-
лены, преисполнены были единым желанием —
желанием стать твердою ногою на одном месте
и, выдержав решительный бой, умереть, или
спасти Отечество. Есть случаи, в которых люди
охотно жертвуют своею жизнию! Жертва сия
тем важнее и благороднее, чем более клонится
к пользе и спасению сограждан. Так и во время
отступления армий каждый воин желал лучше
умереть, нежели заслужить укорительное наре-
кание потомства.


С 25 на 26 августа 1812 года ночь, пред-
шествовавшая великому сражению, проведена
была совершенно различно в наших и неприя-
тельских армиях. Солдаты наши, спокойные
в совести, уверенные в помощи бога — защит-
ника правых, одни после жаркого вчерашнего
боя, другие от дневных трудов спокойно отды-
хали при потухающих огнях. Глубокое безмол-
вие ночи по всему протяжению стана русского
ничем не прерывалось, кроме протяжного отзыва
часовых и глухого стука работающих на окопах.

Напротив того: ярко пылали удвоенные
огни в стане неприятелей; музыка, пение,
трубные гласы и крики наполняли отзывами
окрестности. Чрез целую ночь продолжалось
у них движение. Известно, что в сию ночь
Наполеон, император французов, осматривая
все свое войско", объявлял оному, что намерен
дать решительное сражение, и говорил речи,
в которых обещал мир и отдохновение в Москве,
преисполненной забав и роскоши. Армия Напо-
леона, составленная из различных народов,
разных обычаями, наречием, нравами и верою,
завлеченных в дальние пределы чуждых стран
не для защиты отечества, не для возвращения
свободы, но единственно по ослеплению чрез
хитрости честолюбивого вождя, — такая армия
имела нужду в убеждениях. Дблжно было
льстить страстям и потакать распутству. На-
полеон не щадил ни вина, ни улещений. Обеща-
нием победы и неисчетных выгод оной умел
он очаровать многочисленное воинство свое
и поощрить его к отчаянному нападению.

своих

Как жестоко обманулся честолюбивейший
из полководцев в дерзких мечтаниях своих!
Ему казалось, что он все предусмотрел и все
предуготовил к успеху исполинского пред-
приятия своего.

Уже язык французский слышен стал во всех
пределах и во всех состояниях России; уже
вместе с ним водворились повсюду обычаи и
нравы французские, вредною роскошью и раз-
вратом сопровождаемые. Французы взяли пол-
ный верх над умами; для них открылись па-
латы и сердца дворянства.

Французам вверено было драгоценнейшее
сокровище в государстве — воспитание юноше-

ства,я французы, обращая все сие на зло для нас,
извлекали из всего возможнейшую пользу для
себя. Наполеон не прежде решился итти в Рос-
сию, пока не имел там тысячи глаз, вместо него
смотревших; тысячи уст, наполнявших ее мол-
вою о славе, непобедимости и мудрости его; тыся-
чи ушей, подслушивавших за него в палатах,
дворцах, в домашних разговорах, вкругахсемей-
ственных и на площадях народных. Таким-то об-
разом, подрывая коренные свойства народа, за-
ражая нравы, ослепляя умы и соблазняя сердца
лестию и золотом, одерживал он знатные победы
в сей тайной, но всех других опаснейшей войне.

Одно только обстоятельство, сделавшееся
впоследствии чрезвычайно важным, упущено
было им из вида. Легкомыслие скрытых врагов
Отечества нашего с давнего времени взирало
с презрением на состояние земледельцев или
крестьян, составляющих самую большую часть
народа в России. Французы думали, что люди
сии, будто бы удрученные ярмом рабства, при
первой возможности готовы будут восстать
противу всех законных властей и что пламя
бунта столь же легко разольется по России, как
пламя сожигаемых ими селений и городов.

Но сии-то люди, казавшиеся им ничтож-
ными, в скромной простоте своей явили себя
истинными героями сего времени. Вера, вер-
ность и любовь к родине составили много-
численные ополчения и вооружили их непрео-
долимою твердостию. Нет ничего полезнее для
государства и ничего ужаснее для врагов его,
как восстание целого народа.

Французы пренебрегли дух народный,
в бездействии дремавший. Но пробуждение его
было пробуждением уснувшего льва. Одни и
те же причины в то же самое время произ-
водили едина кие действия в России и в Испа-
нии. Наблюдатель превратностей в судьбе
царств и народов с любопытством будет смо-
треть на сию эпоху времени, ибо прежде вое-
вал Наполеон только с государями; теперь
народы вступились за государей. Он воюет
с народами и чувствует уже тяготу сей свя-
щенной войны, в которой миллионы готовы
пролить всю кровь свою для спасения свободы,
алтарей, престолов и древних своих прав...

Итак, укрепленные высоты Тарутина оста-
лись необагренными кровью!.. Да пребудут до
позднейших времен сии твердыни, заслонившие
сердце России, знаменитым памятником ее
спасения и вместе священнейшим мавзолеем для
всех, великий подвиг сей совершавших!.. Да не
коснется их разрушение от руки человеков,
доколе тяжелые стопы лет и столетий, медленно
преходящих в вечность, не изгладят их.

Когда мирный земледелец поздних времен,
возделывая нивы на тихих берегах Нары,
с благоговейным содроганием взирать будет на
сии громады древних лет, — пусть каждый
просвещенный отец семейства с восторгом ука-
зывает их питомцам своим; пусть, раскрыв*
книгу бытописаний, напоминает им о днях
мрака, бурь и треволнений, когда дым, пламень
и кровь покрывали землю Русскую, когда
скорбь, рыдания и смерть были общим, круго-
вым горем. Пусть напоминает им о днях неслы-
ханных битв, повсеместных ополчений и вели-
ких пожертвований. Пусть с сердечным потбм
умилением указывает опять сии же высоты, как
места священные, где занялась первая заря
свободы плененного Отечества, где первый луч
надежды, посланник небес, осветил сердца
вернейших сынов России, где первое ура! воз-
вестило бегство неприятелей и первая улыбка
радости блеснула на лице полков. Пусть,
наконец, представит им, сколь велик бог, спаси-
тель земли нашей, сколь тверд был государь ее,
сколь мужествен народ, сколь мудры полко-
водцы и сколь храбры войска, истребившие
неисчислимых врагов!..

Дорожный дневник

27 июля {1813}

Проезжая Бриг, мы видели тысячи работ-
ников, строящих большое мостовое укрепление.
Великие вагенбурги со съестными запасами
толпились около Одера. Из дальнейших стран
Польши и Малороссии привозят сюда хлеб и
прочее. Козаки-подводчики, большею частию
во французских мундирах, рыщут на конях
своих, принимая вид настоящих солдат. Так тб
справедливо, что военное время всякого воен-
ным делает. Обстоятельства изменяют самые
закоренелые свойства. Завоеватели, пользуй-
тесь сим, но не употребляйте сего во зло.
Напротив того, солдаты наши, отложа громы
во время перемирия, подружась с хозяевами и
хозяйками своими, работают с ними вместе на
нивах.

Где русская сила водит косою — то поле
горит!.. Шаг за Одер — и какая ужасная

перемена!.. Прощайте, высокие подоблачные
горы, прелестные виды на долины, картины по
скатам! Прощайте, величественные буки, строй-
ные тополи, плодоносные рощи! Прощайте,
воды, брызжущие из скал, журчащие в ручьях
среди кустарников или глухо воющие под зем-
лею! Прощайте, искусства горные, прощайте:
бердо, вертено, молот и колеса, производящие
чудеса, крутые стези, водящие по садам при-
роды, яркая зелень, свежий воздух и чистые
нравы — прощайте! Переезжаю в Бриге за
Одер и вижу унылую пустыню. Пространная
болотистая долина, дремлющая в вечной тени
густых дерев, представляется здесь глазам
моим. Население, довольство, искусства и ху-
дожества остались там — за Одером!

Мы ночуем верстах в 10 от Брига; но места
здесь так плоски, что он еще очень ясно виден.
Бросаю последний взгляд на черные леса; на
синеватый Одер, на белеющий Бриг — и иду
в избу. Воздух очень влажен, йогода студена;
закутываюсь в бурку, сажусь у окна, которое
дрожит от ветра, слушаю свист его в камине и
начинаю читать «Освобождение Нидерланд»
сочинения Шиллера.

Вижу землю, только что вышедшую из-под
морей, едва обсохшую от болот, вижу новый
народ; новую природу. Вижу самовластие,
с страшными силами нападающее. Вижу дух
народный — ополченный, и свободу — торже-
ствующую. О свобода, как приятна ты даже и
в книгах!.. Приятно читать о свободе под шу-
мом бурь. Волнение стихий изображает тревол-
нение народов, борьбу независимости с воору-
женным честолюбием...

29 августа}

Мы повстречали Московский козачий полк,
который сформировал на собственное ижди-
вение граф Дмитриев-Мамонов и сам ведет его
к армии. Люди и лошади в сем полку прекрас-
ны! О, если б все русские богачи, вместо того
чтоб расточать наследие предков своих в пользу
роскоши, моды и иноплеменников, подражали
почтенному графу Мамонову, то армия русская
неприметно удвоилась бы и мертвые частные
капиталы сделались полезными общему благу
России, Европы и человечества. Скупые богачи,
замыкающие доходы свои в сундуках, похи-
щают у общества часть его состояния. Некто
сказал: «Богачи должны стоять на коленах
пред бедными». Пусть не становятся они на
колени, а только помогают им и усердствуют
к пользам Отечества!..
13 сентября. (Смоленск)

Я видел разорение моей родины и слышал
тяжкие вздохи ее. Повсюду пепел и разруше-
ние! Город весь сквозной; домы без кровель,
без окон, без дверей. Пустота пугает, ветер
свищет среди обгорелых стен, по ночам кажется,
что Т^азвалины воют. В деревнях ничего не
слыхать, кроме стона и жалоб. А что, спросишь
ты, нашел я у себя? — Одно запустение! Так,
друг мой, нашествие неприятеля лишило меня
всего! Состояние небольшого довольства пре-
вратилось в состояние бедности. Но, может
быть, еще можно поправить? Нет! Нива, убитая
градом, уже не цветет без особого милосердия
неба.

Как для нив благотворные дожди, так для
разоренных нужна помощь. Но от кого ждать
ее? От людей? Ах, чем более узнаем их, тем
менее на них надеемся! «Не надейтесь ни на
князи, ни на сыны человеческие!» — повторяет
печально странник мира, умудренный опытом.
Люди веб те же, что и были. Пожары не просве-
тили умов, и злополучие не успело еще смяг-
чить сердец. Прежние страсти и прихоти вы-
ползают из пепла и старое свое господство
утверждают в новых домах. Роскошь и богат-
ство запевают прежние песни. «Бедность не
порок!» — говорят равнодушно светские лже-
умники, лежа на богатых диванах. Согласен
с ними; однакож можно не стыдиться, но
нельзя не чувствовать суровости ее. Точно так,
как зимою ходить без шубы не стыдно, да хо-
лодно !

Никогда, как теперь, состояние бедных не
заслуживало более всеобщего сожаления. Я по-
стараюсь со временем сообщить тебе записку о
потерях губернии, — и ты, верно, испугаешь-
ся, читая ее, как я пугаюсь, видя их.

Записка

В течение полутора года убыль
в Смоленскойгубернииотвой-
ны, мора и голода разного со-
стоя ния людей мужеска пола: 100 000
человек

Обывательских домов сожже-
но, кроме городских. . .	13 132

Мельниц разрушено.'.....	260

Лошадей погибло............ 122	798

Рогатого скота............. 130	395

Мелкого скота, кроме послед-
него падежа............... 250	332

№. Все сие означено здесь по самому вер-
ному и умеренному исчислению. Сверх того,
два рекрутских набора извлекли из каждых
500 душ по 18-ти лучших молодых людей, да
из воинов Земского ополчения в домы не воз-
вратились 4407 человек.

Заключение

# Восемь частей «Писем русского офицера»,
обещанные издателем оных, скоро отпечатаны
будут и одна за другою на суд просвещенных
читателей предстанут. Как неопытный и еще
безвестный сочинитель писем сих, с невольным
трепетом ожидаю я приговора оным. Утешаюсь
только тем, что не корысть или другие подоб-
ные ей побуждения, но единственно желание
угодить соотечественникам понудило меня пи-
сать о войне под звуком громов ее, изображать
вид сражений почти в самом пылу оных, Делать
повсюду наблюдения и все замечания, мысли и
чувства свои осмелиться излагать на бумагу.

Счастлив, если, не обманутый в надежде и
цели моей, заслужу благосклонное внимание
просвещенных читателей. Оно послужит мне
лестнейшею наградою за слабый, но усердный
мой труд. Счастлив буду, если книга моя при-
несет хотя малое удовольствие вам, почтенные
сыны России, храбрые воины, пожавшие лавры
на родных и чуждых полях!.. Пусть напоминает
она вам, отдыхающим ныне от кровавых трудов,
в объятиях родных и друзей, о прошлых време-
нах грозной войны, когда смерть с огнем и
громом носилась над главами вашими, когда
темные ночи застигали вас в трудных походах,
а зори утренние возвещали кровавые дни битв.
На сырой земле было ваше ложе, под открытым
небом жилище, у полевых огней пристанище!
Усердно работали вы Отечеству и верно слу-
жили и прямили царю! Счастлив буду, если и
граждане мирные, давно или никогда не видав-
шие кровавых позорищ войны, получат доволь-
но живое понятие об оных из описаний моих, и
если хотя слабо и как будто издалека увидят
в них картины великих событий чудесного
превратностями и славою времени нашего. Еще
более почту себя счастливым, когда, находя
в книге сей верное описание нравов и обычаев
народов, усердную, из глубины сердца излив-
шуюся похвалу добродетели и беещадное по-
рицание порока, отец велит читать ее своему
сыну и мать не отымет из рук у дочери. Но
свыше всех мер награжден буду, если удосто-
верюсь, что книга моя не недостойна быть
в руках будущего историка нашего времени и
потомства.

Много погрешностей найдет строгий взор
разборчивости в недозрелых трудах моих, и
я заранее уже взываю к снисходительности
читателей. Да уважат обстоятельства, в кото-
рых я писал: они были слишком затрудни-
тельны для писателя...*

ПИСЬМА К ДРУГУ

Исполняю желание твое, любезный друг!
Вот разные статьи и отрывки мои, напечатан-
ные в разных повременных изданиях. Я со-
брал, однакож, только те, которые имели сча-
стие обратить на себя особенное внимание про-
свещенных читателей; прочие могут покойно
дремать в глубоком мраке забвения! Но преж-
де отсылки статей сих к тебе я их пересмотрю:
убавлю, добавлю и, сколько время и обстоя-
тельства дозволят, обработаю. Я постараюсь
притом рассказать тебе, по какому случаю,
когда и где написана какая статья, и вот что,
как я думаю, наполни промежутки, составит
некоторую связь между разными отрывками.
Вот один из важнейших по содержанию своему:
«О необходимости иметь историю Отечествен-
ной 1812 года войны», — начнем с него.

Частые разговоры о войне Отечественной,
о славе имени и оружия русского, о духе народа,
о мужестве войск были поводом к рассуждениям
о необходимости истории. О подвигах, совер-
шенных за Днепром и Окою, рассуждали мы на
берегах Эльбы и Рейна! Слава России гремела
в устах чуждых народов, звуки похвал их
отзывались в сердцах наших, — но долго ль
существует слава дел, не запечатленных на
скрижалях истории? При общем согласии в не-
обходимости оной, были, однако, разные толки,
как писать ее. После рассуждений с просвещен-
ными товарищами размышлял я и сам особою о
важном предмете сем. Много счастливых мыс-

Ещв раз осмеливаемся напомнить почтенным

читателям, что записки, слуя
сей, составляемы были среди



трудами своими в

были обстоятельства и

полевые

в<* знают, что значит писать	___

отымет чернило или от угару кружится голова!..

лей приходило мне в часы трудных переходов и
при кратковременном отдыхе у полевых огней.
Из многих удержал я в памяти только некото-
рые и, пользуясь быстро мелькавшими мину-
тами досуга, изливал их по временам на бумагу.
Вот каким образом составилось рассуждение,
которое здесь помещаю.

О необходимости

Отечественной войны 1812 года*

Скоро, может быть, умолкнут громы брани,
обсохнут поля от пролитой крови, истлеют
тысячи трупов. Пожженные области начнут
возникать из пепла, и раны страждущего
человечества уврачуются-благодатным целением
мира. Война сия пройдет мимо, как гневная
туча, метавшая молнии на мирные села. Скоро
исчезнет ужас, но вслед за ним пробудится
любопытство. Люди захотят узнать все по-
дробности сей единственной брани народов.
Всякий мыслящий ум пожелает иметь средства
составить полную картину всех необычайных
происшествий, мелькавших с блеском молний
в густом мраке сего великого периода.** Совре-
менники, может быть, и будут довольствоваться
одними только изустными преданиями и про-
стыми записками; но потомки, с громким ропо-
том на беспечность нашу, потребуют истории...
«Дайте нам, — скажут они, — ясное понятие
о том времени, когда грозные тучи ходили
в небесах Европы, когда повсюду гремело ору-
жие и звучали цепи, когда кровь и слезы обли-
вали смятенную землю, когда тряслись пре-
столы и трепетали цари!» Так будут говорить
вообще все народы Европы. Но русские захотят
особенно иметь живое изображение того вре-
мени, когда внезапный гром войны пробудил
дух великого народа, когда сей, предпочитая
всем благам в мире честь и свободу, с благо-
родным равнодушием смотрел на разорение
областей, на пожары городов своих и с бес-
примерным мужеством пожинал лавры на пепле
и снегах своего Отечества. Ужели незабвенные
подвиги государя, вождей и народа в сей свя-
щенной войне умрут для потомства? Нет! Перо

• Начало отрывка сего написано было еще в Силе-

зии до перемирия; окончание же — в Москве, после
всеобщего мира.

кабинетов,

пт ученейшими мужами
требуют от русских исто-
318	п р	ОЗ А
истории должно во всей целости передать их бессмертию.  Одна история торжествует над тленностью и разрушением. Поникает величие держав, меркнет блеск славы, молва звучит и затихает. Роды и поколения людей преходят, как тени, по щ>аткому пути жизни. Что ж остается за ними в мире? — Дела! Кто хранит их для позд- нейших столетий? — История.  О ты, могущая противница времен и слу- чаев, вмещая деяния всех народов и бытия всех веков, история, уготовь лучшие из скрижалей твоих для изображения славы моего Отечества и подвигов народа русского! Смотри, какую пламенную душу показал народ сей, рожденный в хладных пределах Севера.  Опаленная молниями войны, утомленная трудами, покрытая ранами Европа видимо колебалась над бездной гибели и рабства. Изнеженный потомок древних римлян уже не напевал более песен свободы под ясным небом своей Италии. Стоны рабства раздавались в лавровых лесах ее. Угнетенный германец уныло смотрел на расцветание полей, на кра- соту градов своих. Он вспоминал о счастии прежней свободы, как вспоминает сирота о лас- ках нежной матери, уже давно в земле почив- шей. Один испанец тонул в крови и бился еще на дымящихся развалинах городов под страш- ным заревом пожаров, опламенивших отечество его. «Что ж сделает русский?» — думали ино- племенники. А русский, послышав шум от Запада текущей бури, восстал и ополчился Всею крепостию своих сил.  Было на мыслях у врагов наших и то, что русский сдаст им Отечество свое без бою, но не сбылись мечты сии на деле. Сей-то обман обна- ружит пред светом история. Громко посмеется она дерзким расчетам и мечтам врагов наших и достойно похвалит побуждения, двигавшие волею и сердцами россиян. Все побуждения сии благородны и священны. Русский ополчался за снега свои — под ними почивают прахи отцов его. Он защищал свои леса — он привык считать их своею колыбелью, украшением своей ро- дины; под мрачною тению сих лесов покойно и весело прожили предки его. Русский с восхи- щением дышал студеным воздухом зимы и с веселым сердцем встречал лютейшие морозы, ибо морозы сии, ополчаясь вместе с ним за землю его, познобили врагов ее. Русский сра- жался и умирал у преддверия древних хра- мов, — он не выдал на поругание святыни, кото- рую почитает и хранит более самой жизни. Иноземцы с униженною покорностию отпирали	богатые замки и приветствовали в роскошных палатах вооруженных грабителей Европы; рус- ский бился до смерти на пороге дымной хижины своей. Вот чего не предчувствовали иноземцы, чего не ожидали враги наши! Вот разность в деяниях, происходящая от разности во нравах!  0, народ мужественный, народ знаменитый! Сохрани навеки сию чистоту во нравах, сие величие в духе, сию жаркую любовь ко хладной родине своей: будь вечно русским, как-был и будешь в народах первым! Прейдут веки и не умалят славы твоей, и поздние цари возгор- дятся твоею преданностию, похвалятся твоею верностию и, при новом ополчении народов всей земли, обопрутся на твердость твою, как на стену, ничем не оборимую! Но да не утра- тится ни единая черта из великих подвигов твоих! Я трепещу в приятном восторге, во- ображая, сколь прекрасны дела твои и в ка- кое восхищение приведены будут поздние по- томки описанием оных!  Так! Нам необходима история Отечест- венной войны. Чем более о сем думаю, тем более утверждаюсь в мысли моей. Но сочинитель истории сей должен иметь все способности и все способы, приличные великому предприятию изобразить потомству столь беспримерную борьбу свободы с насилием, веры с безверием, добродетели с пороком. Сочинитель истории Отечественной войны не станет углубляться в сокровенность задолго предшествовавших ей обстоятельств. Деяния современные взвеши- ваются потомством. Современник, невольно покоренный собственным и чуждым страстям, колеблясь между страхом и надеждою, не может быть беспристрастным судиею. Одно время поднимет завесу непроницаемости, за которою таились все действия, предприятия и намерения дворов европейских. Происшествия спеют, и только в полной зрелости своей очевидны становятся. Люди поздних столетий яснее нас будут видеть наше время.* Они увидят страсти государей и министров, их мнения, надежды, сношения одного с другим и роковую связь всех вместе с тем, который железною десницею, по дерзкой воле страстей своих, управлял ими и судьбами их народов. Важнейшие из пред- шествовавших войне обстоятельств представит нам сочинитель в отдаленной картине. Так, на- пример, на левом берегу Немана покажет он из-  * Мы теперь, например, лучше и обстоятельнее знаем, отколе пришли татары и кто они таковы. Предки наши просто начинали летописи свои о их нашествии: «И прииде язык некий, от стран неведомых».
дали грозного вождя вооруженных народов,
сего сына счастия, сие страшное орудие непо-
стижимых судеб, гордо опершегося на целый
миллион воспитанных войною. Он покажет, как
сей черный дух, заслонясь темным облаком тай-
ны, исполинские замыслы, на пагубу Отечества
нашего, в дерзком уме своем вращает. По-
дробнейшие описания начнутся со дня вторже-
ния. Не распространяясь о том, какие должен
иметь сочинитель способы, скажем только, кто
он должен быть. Сочинитель истории 1812 года
должен быть воин, самовидец и, всего более,
должен быть он русский. Сии-то три предложе-
ния следует доказать. Постараемся.*

Он должен быть воин, — сказал я, — по-
тому что будет писать историю войны. Это
очень естественно. Притом, как воин, будет он
с тем же бесстрашием, с каким встречал тысячи
смертей в боях, говорить истину потомству.
Лесть, сия жительница псз тащенных чертогов,
страшится гремящих бранию полей. Воин не
имеет времени свыкнуться с нею.

Сочинитель должен быть самовидец. Один
только псторик-самовидец может описать каж-
дое воинское действие столь живыми красками,
так справедливо и так обстоятельно, чтоб
читатель видел ясно, как пред собственными
глазами, стройный ряд предшествовавших об-
стоятельств каждого сражения, видел бы самое
сражение, так сказать, пылающее на бумаге,
со всеми отличительными и только ему одному
свойственными обстоятельствами, и видел бы
потом родившиеся из оного последствия, про-
тягивающиеся в виде неразрывной цепи от
события к событию. Сочинитель постарается
возвести до высшей степени любопытство чита-
теля, приучить его участвовать во всех про-
исшествиях, как в собственных делах, и тесно
сдружить с описанием своим. Но как успеть
в сем? Описывать происшествия точно в таком
порядке, как их видел, соблюдая в ходе всех
дел самую точную постепенность, а в объясне-
нии простоту и истину. Историк должен быть
вернейшим живописцем своего времени. Но
при описании происшествий надлежит быть
и жизнеописанию людей, наиболее участвовав-
ших в оных. Само беспристрастие должно
водить в сем случае пером историка-живописца.

* Может быть, современника и ио найдут между
собою человека, способного написать им общую исто-
рию всей войны; но сочинители частных записок должны,
как мне кажется, иметь те же три качества, или, по
крайней мере, быть очевидцами и русскими, чтоб верно
и усердно сделать свои частные начертания, которые
потом сольются в общий состав истории.

Однако, чем беспристрастнее и вернее таковые
изображения, тем тщательнее сокрывают их
от современников, а блюдут для потомков. Нет
человека без слабостей, а слабости, обнаружен-
ные прежде времени, возбуждают слишком
громкий ропот страстей и вопли предрассудков.
Одному только позднему потомству может
вверить историк тайные наблюдения свой над
современными ему людьми, и потомство приве-
дет уже в истинную меру достоинства и заслуги
тех, которые, окружены будучи блеске м богатств
и честей и шумом льстивой молвы, никогда
не являются в настоящем виде толпе преду-
бежденных. Так, ведайте все гордо стоящие на
высотах общественных отличий! Ведайте, что
прилежный взор невидимого, безвестного вам
наблюдателя отрежет все малейшие поступки
ваши. Он следует за вами в пламенные вихри
браней и сопровождает вас в тишине домашней
жизни вашей. Он постигает тайны совещаний и
проникает во глубину сердец. Ни одно из муд-
рых распоряжений, но зато и ни одна из ошибок
не ускользнет от проницательности его. Ваши
благородные порывы и мелкие страсти у него
на верном счету. Не дремлет взор наблюдателя,
но глубокая тайна скрывает до времени наблю-
дения его. Исполненный чести и благородства
историк (таков он должен' быть), свято уважая
спокойствие общества и каждого лица, не захо-
чет поссорить вас с современниками. Когда ж
смерть отнимет вас у Отечества, когда все со-
временное вам поколение превратится в глыбы
земли, когда уже некому будет ни краснеть, ни
заступаться за вас, когда и сам неусыпный
страж поступков ваших истлеет в скромной
могиле своей, — тогда новые, ни лестью, ни

порицанием не ослепленные люди, развернув
таинственный свиток, заключающий все малей-
шие оттенки добродетелей и пороков ваших,
узнают то, чего не ведали мы, и тогда только
каждому из вас назначится приличное и ни-
когда уже не изменное место в бытописаниях
времен. Но, соблюдая многие страницы истории
своей для потомства, какие ж позволит историк
прочесть современникам? Те, в которых заклю-
чается общее и самое верное изображение всех
важнейших событий, из которых всякий из нас
какое-нибудь в особенности заметил, но кото-
рые один только он вполне и совокупно пред-
ставить может. Для верности сей общей карти-
ны необходимо уменье ловить и беречь по-
дробности, — они-то, как ртуть, скользят в ту
минуту, когда их хватаешь! Догадливый исто-
рик знает, о каких подробностях я намекаю.
Одна свеча, на месте поставленная, освещает
целую комнату; одна черта, счастливо заме-
ченная и удачно помещенная, проясняет целое
происшествие. Накануне сражения сочинитель,
обойдя стан свой, должен сводить читателя и
в стан неприятельский, показать ему располо-
жение войск и расположение духа их. Оба они
должны прилежно вслушиваться, что говорят
простые воины у полевых огней, что шепчут
генералы в шатрах своих и какие речи разда-
ются в темноте ночной или на утренней заре
пред боем из уст главных предводителей войск.
Тогда видно будет, прозорливое ль благора-
зумие или слепое счастие, дерзкая ль само-
надеянность или кроткая вера и надежда
в военных советах председят и решительною
волею вождей управляют.

А более всего должен быть он русским. Так
сказал я выше и смею утверждать, что историк
Отечественной войны должен быть русским по
рождению, поступкам, воспитанию, делам и
душе. Чужеземец со всею доброю волею не мо-
жет так хорошо знать историю русскую, так
упоиться духом великих предков россиян, так
дорого ценить знаменитые деяния протекших
и так живо чувствовать обиды и восхищаться
славою времен настоящих!

Чужеземец невольно будет уклоняться к
тому, с чем знакомился с самых ранних лет:
к истории римлян, греков и своего отечества.
Он невольно не отдаст должной справедливости
победителям Мамая, завоевателям Казани, вое-
водам и боярам русской земли, которые жили и
умерли на бессменной страже своего Отечества.
Говоря о величии России, иноземец, родив-
шийся в каком-либо из тесных царств Европы,
невольно будет прилагать ко всему свой умень-
шенный размер. Невольно не вспомнит он, на
сколь великом пространстве шара земного
опочивает могущественная Россия. Вся угрю-
мость Севера и все прелести Юга заключены
в пределах ее. Обширные моря на ее великом
протяжении кажутся озерами. Ее столицы
суть области, ее области — царства!.. Русский
историк, описав, как должно, войну 1812 года,
преисполнит чуждые народы благоговейным
почтением к великому Отечеству нашему, пока-
зав, как оно, заслонясь сынами своими, удер-
жало место свое на лице земном в те дни ужаса
и разрушений, когда все бури брани и все
оружие Европы стремилось столкнуть его в не-
бытие Тогда исчезнут, конечно, все полубас-
нословные рассказы, впрочем во многих отно-
шениях достойного уважения, Лабома, ниспро-
вергнутся кривые толки Саразеня и сами
собою уничтожатся некоторые несправедливые о

нас понятия Вентурини. Сей последний, писав-
ши, равно как и два первых, о войне 1812 года,
хотя и отдает полную справедливость мужеству
русских, но по какому-то странному предубеж-
дению довольно ясно намекает, что они не имели
должного понятия ни о славе и свободе Отече-
ства, ни о святости прав народных, а сражались
по слепому порыву, как дикие за свои юрты!

Подобным заключениям и толкам инозем-
цев, конечно, не будет конца, доколе русский
не покажет свету величия и славы своего
Отечества в верной и блистательной картине
исторической. «Всякий писатель российской
истории (говорит Великая Екатерина в письме
к его превосходительству Н. С. Мордвинову)

должен иметь одну цель, одно намерение,
один общий подвиг, чтоб представить величие
и славу Россию». Кто ж лучше русского истори-
ка изобразит нам, как Россия, посыпанная пе-
плом истлевших городов, среди разбитых стен
и дымйщихся развалин восстала в чудесной
необоримости своих сил? Кто лучше изобразит
пробуждение народного духа, дремавшего под
покровом двух мирных столетий, и представит,
как русский народ облекался во крепость свою,
пламенея усердием к царю и Отечеству? Каких
пожертвований не сделано было? Курились
города, исчезали села, пустели чертоги, посохи
превращались в копья, серпы и косы — в мечи.
И, наконец, кто лучше русского, испытавшего
столько превратностей в столь короткое время,
признает священный промысл существа все
движущего и всем управляющего во вселенной
своей? Русский историк не опустит ни одной
черты касательно свойств народа и духа времени.
Он не просмотрит ни предвещаний, ни при-
знаков, ни самых догадок о случившихся не-
счастиях. И тогда-то в описании его увидим мы,
как наяву и будто в сию самую минуту, как
постепенно унывает Отечество наше, как слы-
шатся отдаленные стоны громов находящей
тучи, как дивные знамения в небесах являются,
как растекается тайный шопот предчувствия
о будущем великом горе и цепенеют сердца
людей среди мнимого спокойствия.

То же перо, которое опишет начало народных
бедствий, изобразит и счастливейшее заключе-
ние кровавого позорища, когда бог наш всту-
пился за обиды земли своей, за разоренные
храмы, за опозоренные алтари. Тогда увидим
мы ясно в сей новой и необычайной картине
неслыханное бегство тьмочисленных врагов по
оледенелым пустыням, увидим, как гневное
небо дышит на них бурями и всеми видимая
десница всевышнего ужасным мечом своим но-
жинает тысячи буйных глав. Мы увидим, нако-
нец, победоносные воинства наши сквозь чащу
дремучих лесов, сквозь тесноту диких ущелий,
среди истлевших селений и догорающих горо-
дов, по снегам и трупам враждебных тысяч
достигающие берегов Немана. Там-то небесный
меч бога-мстителя преходит в десницу помазан-
ника его, государя скромного и великодушного,
Александра I, да расторгнет им тяжкий плен
окованной Европы.

Таким образом, определили мы, кажется,
главные черты, которыми должны ограничи-
ваться обязанности сочинителя, и расположе-
ние его сочинения. Сего требовал ум. Но теперь
сердце подает голос свой. «Ты русский! —
говорит оно историку. — Ты должен сделать,
чтобы писания твои услаждали и приводили
в восторг все сердца твоих соотчичей». * Как же
успеть в сем? Русское сердце знает о том. Рус-
ский историк! Ты видел великое торжество
любви к Отечеству, видел ты древних старцев,
стонавших под бременем лет и недугов, вдруг
оживотворенных и подъявших меч защиты!
Не видал ли ты нежных матерей, отторгавших
от сердца своего ни опытом еще, ни силами не
врелых единородных сынов своих и посылавших
оных, как обреченные жертвы Отечеству, в пла-
менеющие бури браней, на тяжкую истому и
неслыханные труды? Не сих ли самых юношей
видел ты летевших в кровавую сечу с неустра-
шимостию мужей и увядавших на прекрасной
заре дней своих в гремящих бурях войны?
Кому утешать сетующих отцов, неутешных ма-
терей, рыдающих жен и невест? Тебе, русский
историк! предлежит священный подвиг сей:
ты должен оживотворить для потомства тех,
которые пострадали смертию за Отечество!
Твоя история должна вмещать в себе подвиги
великих и малых, как ясное зерцало вод вели-
чественные древа и скромные кустарники, на
брегах его растущие, равно в себе изображает.
Да будет книга твоя памятною книгою усоп-
ших на полях битв. Возьми в пример летопи-
сателей прежних веков. Не все ли деяния
отечественных героев передавали они, как свя-

• Мне кажется, что всякий, читавший великих
историков, конечно, согласится, что бессмертные писа-
ния их, кроме того, что удовлетворяют вполне любо-
пытству, приводят в восторг и умиление души и сердца.
«Когда Геродот читал свою историю на Олимпииских
играх, тогда все несчетное множество греческих народов

ельных один из лучших писа-
слогу, покойный Мих. Ник.

тыню, позднейшему потомству? Так! Вы не
умерли, мужи, падшие на полях задонских;
не исчезла память ваша, витязи, окропившие
кровию своею пустыни аркские! Великие тени
ваши не сетуют о забвении: вы живете в сердцах
истинных россиян!..

Но скажут: как поместить все мелкие черты,
все частные подвиги в истории, имеющей в виду
столько великих происшествий, касающихся
судьбы царств и народов? Поучитесь сему у Ио-
анна Миллера. Описывая важнейшие события
в истории своего народа, чудесные превратности
в судьбах его и рисуя величественные картины
швейцарской природы, он не забывает упомя-
нуть, кто именно был первый житель какой до-
лины, кто провел первую борозду на скатах
холмов ее и кто развел в ней виноградные лозы.
Самый пламенный юноша не может описывать
с таким страстным жаром прелестей невесты
своей, как Миллер описывал свое отечество.
И вот как должно писать отечественную исто-
рию! Так напишется история единственной
1812 года войны. В сем уверяюсь и с удоволь-
ствием смотрю в будущее.

Уже я вижу, как проясняется сердце скорб-
ной матери, вижу, как за слезами горести све-
тится в очах ее удовольствие. Она раскрывает
книгу и находит имя и подвиг своего сына,
до смерти пострадавшего за Отечество. Какое
услаждение для благородной души! Ей кажется,
что смерть отреклась от прав своих, что раскры-
вается могила храброго, и утешенная тень
друга и любимца ее приветствует ее из блеска
нового бытия. Вот награда сердечных потерь
отцов, супруг и матерей! А награда историка—
благодарные слезы их! Утешьтесь, тени пад-
ших на полях Бородинских, в битвах под сте-
нами Смоленска, на берегах Двины, при Тару-
тине, Малом Ярославце, Вязьме и Красном!
Вы, погребенные в дремучих лесах польских,
и вы, опочившие под чуждыми снегами в пре-
делах дальних стран! Скоро, скоро пробудит
вас глас повествователя, и вы оживете в исто-
рии Отечественной войны. Но будь справедлив,
историк! Справедливость есть лучшее украше-
ние повествований. Будь справедлив, не забудь
еще и о тех страдальцах, которые, принеся все
на олтарь Отечества, бежали от мест своего
рождения, от гробов отцов своих! Ты видел,
как грустно было им расставаться с пределами
родины своей; ты видел, как они, прощаясь
с домами, где восприяли жизнь, лобызали, как
друзей, и самые бездушные вещи, освященные
прикосновением их предков. Ты видел, с каким
бескорыстием, оставя богатые села, все недви-
жимые имущества и древние заведения, взяв
только домашние иконы и грудных младенцев,
с сердцем, исполненным грусти, среди шума
военных бурь и воплей народа, скитались они
из края в край смятенной России. Многие со-
жители собственные жилища, чтобы не дать в
них гнездиться злодеям. И всякий лучше хотел
быть изгнанником, нежели остаться залож-
ником.* Кто исчислит пользы от сей великодуш-
ной решимости дворян? Не забудь их, историк!
И утешь претерпевших великие потери, но пред-
почитающих всем сокровищам в мире спасен-
ную ими честь! Не забудь и тех добродушных
сынов России, которые в скромной простоте
своей, менее всех казавшись опасными врагам,
нанесли им, однакож, незабвенный вред. Сии
мирные сыны природы от тишины родных полей,
от пения птиц домашних лесов внезапно пере-
ступили в шум битв и свист смертей. Оратаи
и пастыри сделались воинами. Оросив слезами
жен и детей, оградя грудь свою крестом, бес-
печно и бодро шли они распивать смертную
чашу с врагами небывалыми на русской земле.
Они бились за веру и царя, и устояли в вере
и верности. Видели они потом страны инозем-
ные, странствовали по цветущим полям Герма-
нии и пировали победы в пределах Франции.
Но среди роскошной природы, в благоухающих
долинах и зеленеющих садах, не утешались они
сиянием чужого солнца и грустно воздыхали
о снежной родине своей. Не забудь их, историк!

Напрасно клевета легкомысленных инопле-
менников силится уверить свет, будто русские
управляются одним страхом или корыстию,
будто слава не есть их единственная цель.
Истина, водившая пером древних летописате-
лей наших, явно опровергает клеветы сии.
Народ русский, потомок славян, привык жить
славою и для славы. Нужны ль примеры? Им
нет числа! Там, в отдаленной древности, слы-
шим воевод царя Иоанна Васильевича, говоря-
щих друг другу задушевную речь: «Не бес-
смертными созданы мы от бога. Рано или
поздно умрем. Но не стократно ли предпочти-
тельнее славная смерть безвестной жизни? Пой-
дем, постраждем смертию за Отечество! Отда-
дим временное бытие за право жить вечно
в памятных книгах».** И во дни наши, в чу-

* Мужественная смерть смоленских дворян Эн-
гельгардта, Шубина и прочих и великодушие государя
к родственникам умерших будет перлою отечественной
истории.

•* Смотри летописец под заглавием: «Царственная
книга от 7042 до 7061 году».

десном походе величайшего из полководцев
чрез горы Альпийские, когда воинство наше
среди всех ужасов природы, под вечным шумом
падающих рек, под гремящим разрушением
снежных громад, среди зияющих бездн, терпя
истому, голод и стужу, сражалось с препят-
ствиями и врагами, слышим мы последние
слова борющегося с смертию юноши к бу-
дущему историку его времени: «Не забудь
меня в реляции!»* Он сказал и чрез две ми-
нуты умер. Сколько подобных сему завеща-
ний сделано усердными россиянами, падшими
в 1812 году!.. Историк, ты их душеприказчик: ис-
полни последнюю волю героев бывших, и тогда
история твоя родит героев времен будущих.

В заключение, кажется, дблжно сказать что-
нибудь и о слоге. Слог в описании событий
1812 года должен быть исполнен важности,
силы и ясности. Более всего дорожить надобно
собственноручными писаниями и изречениями
действовавших лиц в сей войне. Позднему по-
томку приятно будет видеть всех их вместе,
так сказать, в общей беседе и слышать их раз-
говаривающих между собою языком, обстоя-
тельствам и времени их приличным. Слог грека
Фукидида, римлянина Тацита и нового Та-
цита — Иоанна Миллера, без сомнения, послу-
жит образцом. Но отнюдь не дблжно упускать из
вида и древнего славянина Нестора, которого
рукою водила сама истина: дблжно напоить
перо и сердце свое умом и духом драгоценней-
ших остатков древних рукописей наших. Я уве-
рен, что никто из благомыслящих читателей
не подумает, чтоб рассуждение мое об истории
выдавал я за образец слога, каким писать ее
должно. *• Ясно видно, что слог повествова-
тельный весьма отличен от того, каким напи-
сано рассуждение, имеющее более вид речи, как
бы в присутствии некоего собрания слушателей
от избытка сердечных чувств произнесенной.

Одно прилежное чтение великих писателей
научает слогу, одно искусное подражание древ-
ним придает совершенство сочинениям новей-
ших времен. Тацит описывает войны германские,
мы читаем его спустя несколько веков и забы-
ваем о месте и времени. Мы видим мрачные об-
ласти древней Германии и преселяемся на дикие
брега Визургиса и Рейна. Читая о подвигах
римлян, невольно сами становимся римлянами.

ЭТО!..

1сович Фукс описывает случай сей
«Истории Суворова». Достопамятные
ые мною, произнесены 22-летним пору-

одпакож, некто, который подумал
ФЕДОР	ГЛИНКА
С великим трудом вместе с ними идем по длин- ным мостам, продираясь сквозь чащу дрему- чих лесов. Нас застигает бурная ночь, окру- жают неприятели. Брега вод и холмы унизаны множеством пылающих костров, мы слышим шум и бряцанье оружия, дикие крики и песни варваров, — боимся, надеемся и верим гада ниям, снам и предчувствиям. В глазах наших начинается бой. Длинные копья торчат из бо- лот; сила стремит, проворство отражает их — первою обладают варвары, второе принадле- жит римлянам. Болота зыблются, мосты гре- мят, кони и всадники падают с шумом, и треск оружия растекается далеко по необъят- ному пространству пустынных лесов. В пылу самого боя является Арминий, велик, могущ и дико-образен. Мы слышим громкий и сипо- ватый голос его и видим чудесные усилия хра- брости. Но сражение проиграно, варвары рас- сеяны, и непоколебимейший из вождей их, намазав лицо кровью, чтоб не быть узнанным, бежит лечить раны и острить оружие во мраке неприступных вертепов для нового боя. На- против того, благородный Германик, привле- кая победу к знаменам своим, скидает шлем, чтоб воины лучше видели бодрость и мужество на челе его! Прочитав Тита Ливия, кто не подумает, что он сам был очевидцем того не- счастного случая, когда Понтий, полководец Самнитский, завлек и замкнул войско римское в ущелия Кавдийских утесов? А прочитав Фукидида, я точно могу быть уверен и других уверить, что находился лично в морском сра- жении афинян с сиракузцами при брегах Си- цилии. Я могу рассказать все подробности, описать все обстоятельства. Я знаю, что за- тмение луны, устрашив суеверного Никию, заставило его простоять три&сды девять дней* на месте и опоздать отступлением, которое могло спасти флот и войско. Я могу переска- зать от слова до слова все речи Никии и других военачальников; могу описать, как началось и продолжалось сражение, как, когда и какие именно расходились и сцеплялись корабли, и что между тем происходило на берегу: какие чувства изображались на лицах и какие таи- лись в сердцах зрителей, и ко всему оному могу исчислить ошибки вождей и описать послед- ствия оных. Вот что можно узнать из несколь- ких страниц Фукидида и вот как писали и как умели сохранять и малейшие подробности ве- ликие историки!	Русский историк, подражай им! Но чтоб не затмить мыслей и чувств прямо русских выра- жениями чужеземными! Историк наш поста- рается изгнать из писаний своих все. слова и даже обороты речей, заимствованные из чуждых наречий. Он не потерпит, чтобы слог его испе- щрен был полу-русскими или вовсе для рус- ских непонятными словами, как то обыкновенно бывает в слоге ведомостей и военных известий. Но спрашивают: где набрать довольно слов, наименований и выражений, объясняющих все разделения строев, все обороты построения и движения войск и проч, и проч. Отвечаем: разве предки наши, славяне и русские, не вое- вали, разве и прежде не было строев и движе- ний? Нет! — говорит история: были войны кро- вавые, были походы дальние; и прежде умели русские сражаться и побеждать; для новейших построений и оборотов воинских можно и дблжно сочинить новые наименования. ♦ Сте- пенные книги, синопсисы, некоторые книги славянские, разные предания и летописи суть источники, из которых писатель, знающий основательно язык свой, почерпнет речения для составления русского военного словаря. Та- ковая книга была бы подарком для от ‘чествен- ной словесности. Так! Слог истории, о которой мы говорим, должен быть чист, ясен и понятен не для одних ученых, не для одних военных, но для людей всякого состояния, ибо все со- стояния участвовали в славе войны и в сво- боде Отечества.  Война 1812 года неоспоримо назваться мо- жет священною. В ней заключаются примеры всех гражданских и воинских добродетелей. Итак, да будет история сей войны чистейшим приношением небесам, лучшим похвальным словом героям, наставницею полководцев, учи- лищем народов и царей. Да узнает в ней лю- бопытный взор отдаленного потомства, как в ясном зеркале, весь ряд чудесных событий, все величие России...  В конце рассуждения моего об истории упо- мянул я о необходимости изгнать из русского, особенно исторического слога все иностранные слова и выражения. Я сказал, между прочим,  • Знаменитый Суворов, любитель и любимец вели- кого народа русского, поместил в одном из приказов своих 1789 года сии незабвенные слова: «В российской
• Древнее суеверие имело особенное уважение к числам девяти и трем.	службе — российский язык; нужно его всегдашнее употребление для разумения слов. Чужестранный язык — волонтерам!»
что русский военный словарь, объясняющий все
так называемые технические термины (которые
вовсе для незнающих иностранных языков не-
понятны), был бы дорогим подарком для сло-
весности отечественной. Один из наших гене-
ралов, умеющий мыслить и чувствовать по-рус-
ски, предпринял составить со временем столь
необходимый, особливо для военно-историче-
ских писаний, словарь. Известись о намерении
его, я изложил мысли мои о сем предмете в осо-
бом к нему письме. Издатель одного из наших
журналов, назвав меня ревностнейшим рус-
ского языка поборником (за что я его от всего
сердца благодарю), вдруг, по непонятному для
меня побуждению, сделался ревностнейшим
защитником чужестранных речений и, будучи
русским, грудью стал за непонятные для рус-
ских слова...*

Прочтем теперь мое письмо...

язык

К душевному удовольствию всех, истинно
любящих Отечество, известным сделалось, что
ваше превосходительство намереваетесь изгнать
из воинского слога нашего все иностранные слова
и выражения и подарить словесность нашу
важною и полезною книгою — (.Словарем воин-
ских речений».

Конечно, время уже присоединиться и вои-
нам к мирным защитникам отечественного сло-
ва, дабы общими силами освободить язык наш,
столь же сильный и величественный, как и са-
мый народ русский, от нашествия иноплемен-
ных наречий.

Во все времена и у всех почти народов слава
языка следовала за славою оружия, гремя и воз-
растая вместе с нею.

Но где во вселенной не говорят теперь о
России? И где говорят языком ее?.. Имя Оте-
чества нашего сияет славою немерцающею,
а язык его безмолвствует!

Уже нет врагов на русской земле!.. Уже
истлели кости грозных тысяч, устлавших тру-
пами своими поля от Оки и до Немана: мы сво-
бодны, мы русские, а говорим не по-русски!..
Начнем писать — и описания единственных

* Я не хочу назвать его имени, хотя он и не скрыл
оного. Мне кажется, если рассуждать о чьих-либо сочи-
нениях с одним только намерением вывести из того
общую полъву, то весьма можно и дблжно совсем не ка-
саться лица и даже не упоминать имени сочинителя.

в бытиях мира подвигов пестрим, засоряем сло-
вами, вовсе для русских непонятными.

Издание предприемлемого вашим превосхо-
дительством воинского словаря нанесет, ко-
нечно, последний удар уже из всех пределов
российской словесности вытесняемой толпе чу-
жеземных речений.

Я вижу шумную толпу сию, уподобляющую-
ся в пестроте тем безобразным сонмищам,
которых мразное дыхание снежных бурь и гро-
мы оружия российского, разя и стыдя, изго-
няли из царства своего.

Уже знатная часть чужеязычного наброда,
в бесприютном шатании своем, не знает, где
найти покров. В каком постыдном пресмыкании
видим мы теперь сих гордых нашельцев на рус-
ский край!.. То взводят они очи на чертоги, в
которых многие лета пировали господство свое,
то вспоминают о неизъяснимой приятности,
которою украшались в прелестных устах цве-
тущих красотою русских дев, то, собрав послед-
ние силы и призвав на помощь иноплеменное
воспитание, хотят продраться, войти и втис-
нуться опять в священные пределы языка на-
шего. Но бодрый оного страж — громом Отече-
ственной войны пробужденный и славою ее увен-
чанный, дух русский стоит на праге с мечом. Он
всеми средствами действует вдруг: иных ослеп-
ляет блеском здравого рассудка, других пора-
жает Перуном справедливого порицания, и мно-
гие издыхают на остриях колких насмешек его.
Таково теперь положение чужеземных бродяг
в прекрасных областях словесности русской...

Однако многие из множества имеют еще
дерзкие надежды найти себе приют и углубиться
корнем в цветущем вертограде слова нашего.

Надежды их ободряются теми иностранными
речениями, которые, пользуясь военною суетою,
закрались, засели и укрепились в большей поло-
вине писаний о славе и победах россиян.
«Как! — говорят сии темные объяснители бли-
стательных подвигов наших, — могут ли рус-
ские обойтись без нас?.. Умели ль они воевать
по правилам ратного дела?.. Имели ль поня-
тие о порядке строев?.. Разумели ль искус-
ство воинских движений!» История русская,
полная дивных повествований о походах даль-
них, о битвах кровавых, смеется кривым тол-
кованиям сим. Древние летописи, степенные
книги, синопсисы и хронографы, раскрываясь,
показывают нам слова и выражения, кото-
рыми за три и четыре пред сим века описывали
военные дела...

... Счастливы будем мы все, если вместе
с словами успеем изгнать и дух того народа,
который, неся меч и цепи, опламенил и окрова-
вил священную землю Отечества нашего!

Но уже занимается заря свободы словес-
ности и нравственности нашей.

Скоро услышат верные сыны России, что
выступил, ушел, вырвался, убежал, как лютый
Каталина из древних стен Рима, сей заражав-
ший нас пагубой дух!

Сим оканчивается мое письмо.

... Не искусство и ученость, но только усер-
дие к общей пользе хотел я показать: в первых
двух готов уступить всякому, в последнем —
никому! Усердный русский ратник, истребив
во время нашествия столько французов, сколько
силы и способы ему дозволяли, вопиет к сооте-
чественникам: «Искорените и последних! Из-
гоните всех врагов из русской земли: они ра-
зоряют и позорят Отечество наше!..» Так он
взывает, и кто станет упрекать его за усердное
воззвание сие? Точно то же сделал и я. Я сде-
лал, что мог: представил странность и неуме-
стность французских слов в военном русском
слоге, истребил несколько галлицизмов, одним
словом: я начал, а довершить предоставляю
всякому, кто истинно любит Отечество и бога-
тое красотами слово свое.

Г-н издатель исповедует, — как он говорит,—
во всем правила свободной системы. Он хвалит
терпимость. Кто же и не похвалит ее? Кому
не мила свобода?

Но можно ль, в угождение правилам сво-
бодной системы, быть в неволе и в угождение
терпимости терпеть над собою господство?*
Нет! Русские не потерпели ига татарского,
не потерпели нашествия галлов и двадесяти
языков, — они, конечно, не потерпят и влады-
чества чуждых речений в священных пределах
словесности своей!..

Рига

Рассматривание любопытных грамот в Риге
обновило во мйе мысль, которая не раз, особливо
в прогулках по старому Киеву, представлялась

* Стыдно нам, победа французов, быть невольни-
ками их мод и терпеть в словесности нашей господство

верные се
клицает:

|фу Г. Г. Орлову о притесне-
время начинали чувствовать
зостранных пришельцев, вос-
время избавить от притесне-

гский род!» Повторим и опра-

мне со всею заманчивостаю пользы и приятно-
сти. Я хочу сказать о составлении путешествия
по древней первобытной России. Известная книга
«Путешествие Анахарсиса по Греции» невольно
внушает мысль сию. Пусть кто-нибудь предста-
вит нам славяно-русского Анахарсиса, путеше-
ствующего из края в край еще неразделенной
России; пусть нарисует полную картину обря-
дов языческого богослужения и подле нее вы-
ставит другую — картину священную и вели-
чественную водворения веры христианской.
Пусть опишет, как, подобно благовонным кри-
нам райским, возникали юные храмы бога не-
бесного на смрадных развалинах капищ богов
земных. Пусть, перемени слог, представит
почетный пир князя Владимира, Солнышка
Святославича. Пусть введет нас во светлые гри-
дни княжеские, покажет нам вещих баянов,
могучих богатырей, храбрых витязей и подле,
на площади, всю поляницу удалую, черпающую
мед из корчаг и забавляющуюся старинными
потехами русскими.

Пусть покажет потом Россию разделенную
и поведет читателя из одного княжества в дру-
гое, от одного двора к другому. Какое разно-
образие в законах, обычаях и страстях!..

Я воображаю, что, например, в 1185 году,
около мая месяца, приезжает он в Новгород
Северский, и что находит там? Все княжество
в движении; везде бряцает оружие и блещут
доспехи; готовятся к делу великому навести пол-
ки на землю Половецкую за обиду Русской зем-
ли. Уже все готово к бранному пиру; «уже
ржут кони за Сулою; звенит слава в Киеве;
трубят трубы в Новегороде; веют знамена в Пу-
тивле; ждет Игорь милого брата Всеволода» —
и Всеволод Трубчевский, Святослав князь
Рыльский и Владимир Путивльский спешат
соединить войски свои с Игоревым и поискать
счастия за синим Доном.

Пусть наш Анахарсис сопутствует Игорю
в благородном, отважном, но мало обдуманном
предприятии его. Ужасное солнечное затмение,
кровопролитнейший двудневный бой и, нако-
нец, падение знамен Игоревых в земле чуждой,
на поле незнаемом, возбудят в читателе мно-
жество разнообразных чувств, которые со-
льются потом в общее чувство умиления и
жалости о судьбе плененного героя.

Сопутник его может возвратиться в числе
тех 215 человек, которые, пробившись сквозь
чащу копий и мечей половецких, одни из це-
лого войска воротились.

Конечно, в «Русском Анахарсисе» не уви-
дим мы обманутой любовником Сафы, летящей
со скалы Левка декой; но увидим одну из рус- ских княгинь, бросающуюся с высокой коло- кольни в роковую минуту скорби, когда узнает о смерти своего супруга. Мы увидим знамени- тейших жен русских, избавляющих себя чест- ною смертию сп позорного пленения. Мы услышим стоны любви и грусти нежнейшей из супруг. Ефросиния, дочь князя Ярослава Вла- димировича Галичского, нежная, верная супру- га отважного Игоря, горько сетует в разлуке с милым сердцу героем. Покой и радости уда- лились от нее с той роковой минуты, когда с верною дружиною неустрашимых воинов по- летел он искать битвы и славы на широких полях незнаемых Половецких стран. Для нее отсветило солнце счастия, отцвели цветы ве- селия, все дни ее исполнены были печалью, а ночи — страшными видениями. Бури, шумя- щие в дремучих лесах, звери, воющие пред страшным днем битвы, птицы вещие, налетаю- щие черными стадами, младой месяц, помер- кающий в мутных облаках, грозные половцы, идущие от моря, от Дона и со всех сторон, треск копий и мечей харалужных и шлемы, летящие с главами под ноги коней, — представлялись востревоженному воображению печальной су- пруги в тишине прекрасных летних ночей. Не скоро увидишь ты друга твоего! — говорил ей тайный голос предчувствия. Напрасно в сладкие минуты забвения простирает она белые руки, чтоб обнять его... пуста и хладна, как могила, половина двойственного ложа ее, которое раз- делял прежде с нею верный супруг. Он унес с собою полсердца ее!.. Ранним-рано, на утрен- ней заре, в златые для счастливых супругов часы, покидает она орошенное слезами ложе, страшится унылого одиночества своего и спешит на высокую стену града Путивля, где с сильным	Вы бушуйте средь песков и вод.  Корабли носите пб морю, — Но зачем мое веселие, Как ковыль-траву, развеяли?  Быстротечный и преславиый Днепр! Принеси скорей назад ко мне Моего супруга милого.  Я бы рано посылать к нему Перестала слезы пб морю!..»  Так изнывала в тоске печальная Ефроси- ния! Ветры, солнце и Днепр были всегдашними свидетелями грусти злополучной жены: им поверяла она стоны сердца своего. Ей казалось, что и самые бездушные предметы могут пони- мать и делить с нею скорбь растерзанной души ее. Вот как сетовали русские жены того вре- мени в разлуке с супругами, и могут ли быть сетования печальнее и выражения грусти есте- ственнее? Сочинитель песни о полке Игореве передал нам златые выражения сии, растворен- ные слезами любви и нежности.  Захочет ли русский Бартелеми избрать для нового «Анахарсиса» своего времена поздней- шие? — Тысячи блестящих событий и любо- пытнейших предметов представятся перу его. Поля задонские и стены казанские громко беседуют с бессмертием о прежней славе рос- сиян.  Но мне надлежало бы исписать несколько листов, помещая одни только намеки на из- бранные места истории нашей. Великие дея- ния, рассеянные в летописях отечественных, блестят, как богатейшие восточные перлы или бразильские алмазы на дне глубоких морей или в ущелии гор. Стбит только собрать и сбли- зить их, чтоб составить для России ожерелье славы, которому подобное едва ли имели Греция * и Рим.
трепетом сердца прилежно смотрит и слушает: не раздастся ли в поле топот коней, не скачет ли гонец с вестью радостной, не блещут ли в тумане утреннем брони витязей, не ведет ли бог с войны друга милого!..	Древнейшие русские летописи, рассеянные по разным рукам, любопытнейшие грамоты и записи, погребенные в архивах древних горо- дов и монастырей, старинные народные пре- дания, песни и стихотворения русские — вот первые источники для исторического путеше-
Ярославны голос слышится На стене Путивля города: «Полечу я, — говорит она, — По реке Дунаю зёеаицей. Омочу рукав бобровый мой Во струях Каялы быстрый. Раны оботру кровавые Я на теле друга милого!» Ярославнин голос слышится На стене Путивля города: «О ветрила, ветры буйные! Вы к чему так сильно веете?	ствия. Книги степенные, хронографы и синоп- сисы всегда готовы беседовать о древности. Историки византийские и хроники польские не откажут также объяснить некоторые темные места. Исторические труды новейших времен многих почтенных россиян довольно уже из- вестны всем и каждому.  «Сильная надежда есть порука в успехе!»— говорят восточные мудрецы. С такою-то наде- ждою и еще сильнейшим любопытством должен обозреть Россию сочинитель нашего «Анахар-
сиса». Преселенный духом в столетия протек-
шие, он вслушается в таинственные беседы их
и постигнет язык времен. Древние храмы, без-
молвные для людей обыкновенных, надгроб-
ные тризны, памятники (курганы) и запусте-
лые места давно существовавших городов (те-
перь называют их городищами) откроют для
него уста свои. Нет никакого сомнения, что
просвещенный путешественник с наблюдатель-
ным духом, проезжая разные области России,
отыщет вещи, особенного внимания достойные.
Даже вслушиваясь в старинные русские песни
и разбирая разные местные наречия, можно най-
ти много любопытного и для нас теперь еще
нового...

Ничто не ускользнет от глубоко проницаю-
щего взора неусыпной внимательности путеше-
ствующего историка, — и он опишет нам все
словами старых повестей, не по замышлениям
стихотворцев и басносплетателей, но по бы-
линам тех времен. Подвиг трудный, но блиста-
тельный!.. Тогда увидим мы в сей любопытней-
шей книге, как в очарованном зеркале, гра-
жданские законы, воинское искусство, нравы,
обычаи, одежду людей и слог — одежду мыслей
их, — всё в совершенном приличии месту, слу-
чаю и времени. * Тогда, конечно, взыграет дух
юного россиянина при воззрении на великие
доблести и воинскую славу предков. Но каким
небесным умилением обольется сердце его,
когда он увидит дух чистейшего благочестия,
дух нежнейшей кротости, страстной любви к
ближнему и неограниченной привязанности к
Отечеству в предках наших, которых безрас-
судным иноплеменникам угодно называть суе-
верами, невеждами и варварами.

Люди, умевшие сражаться и вести перего-
воры с просвещенными и хитрыми греками,
не могут назваться невеждами. Игорь, не убояв-
шийся ужаснейшего солнечного затмения, не
может почесться суевером. «Когда вы, подстре-
каемые чуждыми советами, уже непременно
хотите итти на нас войною, то мы пойдем про-
тив вас не с оружием, а с пресвятою богороди-
цею и поклоном, ибо вы — наши братья; побей-
те нас всех, если хотите быть беззаконными!» —
так говорили жители Пскова новгородцам, воз-
намерившимся объявить им войну. Это было в
начале XIII века. Но новгородцы ужаснулись
быть беззаконными, и мир утвержден. И люди,
умевшие говорить так просто истину, и люди,

* В сем случае можно взять пример с профессора
Бр......... который все сие тщательно собрал и предста-
вил в своем историческом описании Лиф- и Эстляндии.

умевшие убеждаться ею, могут ли назваться
варварами?

Принц Де Линь в числе первых достоинств
императора Иосифа полагает снисходитель-
ность, с которою он нередко выслушивал бед-
ных, обиженных судьбою и неправосудием его
министров и губернаторов. Но загляните в Не-
стора и других летописцев, и вы увидите, что
большая часть из русских князей любимым
удовольствием своим почитали отирать слезы
вдовиц, заменять отцов сиротам, милостиво
беседовать с нищим и убогим и не забывать и
малейшего из людей!.. Зато как любили люди
сии князей своих!.. Сколько раз повторяют
летописцы, что «звону колокола не слыхать
бывало от слезных воплей и громкого рыдания
неутешного народа, провожавшего государя
своего во гроб».

И такой народ разве мог быть непросве-
щен? Нет! Пусть каждый по-своему толкует о
просвещении ума, но предки наши имели ис-
тинное просвещение в сердцах. Это неоспоримо.

Мы еще не можем утвердительно сказать и
о том, чтобы русские прежних столетий, умев-
шие уже пользоваться всеми выгодами торговли
и сношениями с отдаленными государствами,
не сделали и важных успехов в искусствах и
художествах.* Но войны и разрушения, ходив-
шие по России, истребили и сгладили многие
памятники времен. Отверстия или голосники,
примечаемые в древних стенах Успенского со-
бора в Киеве, и множество больших, особого
вида и рода глиняных сосудов, найденных в пу-
стоте стен при починке оных, ясно доказывают,
что строитель храма сего имел уже понятие
об одном из важнейших таинств зодчества —
увеличивать и вторить голос посредством эл-
липтических сводов. А искусная кисть, изобра-
зившая с редким совершенством множество лиц
в алтаре Софийского собора в Новегороде, не
доказывает ли, что она принадлежала превос-
ходному живописцу того времени? ** Но сколь-
ко можно найти еще и других важнейших дока-
зательств!..

И как приятно б было увидеть историю
славы, добродетелей и ума предков наших
в блестящем ряду таких картин, какие умело
рисовать перо бессмертного Бартелеми!

Вот избыток чувств, излившихся в несвяз-
ных выражениях! Вот мечта, которую могут

* Знаменитый Шлецер полагает, что до нашествия
татар все искусства и художества Греции свободно
переходили в Россию и процветали в ней.

** Собор сей построен Ярославом I в 1036 году.
осуществить почтенные писатели русские, имею-
щие проницательный ум, хорошее знакомство
с древностию, покровительство осыпанных да-
рами счастия любителей отечественной славы,
надежные способы к жизни и досуг!..

Мысли

Пусть всякий порок вдруг станет марать,
как сажа, и получит отвратительный запах:
вы увидите, что в некоторых так называемых
блестящих обществах, несмотря на множество
цветов и благоуханий, нельзя будет пробыть
минуты, не зажав крепко носа и не выпачкав
платья.

Слыша в детстве от няни, что есть-де люди,
которые то выше леса, то ниже травы бывают,
я думал: какой вздор! Но, узнав Фонова в гу-
бернии, где у него деревни, поклонники и дол-
жники, я видел, что он, в самом деле, выше
леса; а встречая его потом в передних у мини-
стров и случайных людей, невольно убедился,
что он, точно, ниже травы, — каких чудес
не бывает на свете!

Некоторые люди, не успев размыслить о важ-
ном назначении человека и гражданина, не
составя правил для своего поведения и не испы-
тав довольно дарований и способностей своих,
ищут известности, порываясь занимать важные
в государстве места. Их можно сравнить с птен-
цами, которые, не испытав сил своих и не уве-
рясь еще, созрели ль их крылья, рвутся вон из
гнезда. Те и другие вспорхнут, полетят, взо-
вьются — и упадут!..

Честный гражданин, лишенный своего оте-
чества, умирает с печали, как рыба без воды.
Чужой край — то же, что чуждая стихия.
Многие растения зеленеют и цветут на знойных
песках или каменистой почве, в родных своих
краях; но перевезены будучи в другие страны,
на черной и рыхлой земле, среди роскошных
цветников — засыхают. Так жизнь под отече-
ственным небом и на родной земле ничем за-
менена быть не может! Воздух и воды кажутся
слаще, солнце и месяц яснее, зелень свежее и
цветы душистее на родине нашей. По словам
некоторых испытателей природы, магнитная
стрелка для того обращена к северу, что имеет
сродство с большими находящимися там магни-

тами. Так и сердце каждого верного сына для
того должно постоянно стремиться к отечеству
своему, что ему там все знакомо, мило и сродно.

Общественное воспитание есть, бесспорно,
лучшее из всех. Оно уравнивает все состояния
и приучает питомцев к единомыслию и брат-
скому союзу, что впоследствии может составить
истинную, неодолимую крепость общества.
Домашнее воспитание нежит тела, расслабляет
души и делает до крайности надменными и
своевольными баловней потворства и неги.
Какой-нибудь княжеский или графский сын,
привыкнув от молодых ногтей слышать беспре-
станно, что все с уклончивостию называют его
сиятельным, поневоле вообразит, что он, в са-
мом деле, земное или, по крайней мере, ком-
натное солнце!.. Его лелеют няни и мамушки,
за ним ухаживают слуги и дядьки, ему побла-
жает весь дом. Станет беситься — ему говорят:
«Ваше сиятельство, не извольте резвиться!»
Станет швырять, рассердись, чем и в кого по-
пало — ему говорят: «Ваше сиятельство, не
извольте драться!» — и если б сиятельный
повеса вздумал пырнуть кого ножом под самое
сердце, то едва ли не с такою же снисходитель-
ностию сказали бы ему: «Ваше сиятельство,
не извольте резать людей!» Напротив, в обще-
ственном воспитании все посторонние' титулы,
все причуды знатности исчезают, а при всяком
остается одно только звание человека. За худые
поступки всем равно грозит исправление, и
одни только добрые качества имеют права на
награду.

Великие характеры, — говорит Ансильон,—
только два раза (во времена древней греческой
истории и в продолжение рыцарских веков)
являлись в полном сиянии своем. Тогда сила
телесная уступала одной только силе духа.
Нравы были чисты, умы здравы, души возвы-
шенны. Сила, бодрость и свежесть отличали
юность народов. В те времена ощущения были
живы, струны сердец натянуты и звуки оных
полны, сильны и чисты. Великие мужи тех
веков любили веру, отечество, свободу, не тер-
пели притеснения и не страшились смерти. Вез-
де соблюдали они справедливость, везде рабо-
тали добродетели и повсюду разили порок.

Растление нравов, роскошь, изнеженный
образ жизни и множество неизвестных дотоле
причин ослабили впоследствии тела, унизили
души и помрачили умы. Благородный дух на-
родов, паривший прежде орлом, стал пресмы-
каться змеею- Себялюбие попрало все добро-
детели, и частные выгоды растерзали общее
благо. Покоренные страстям и предрассудкам
народы постепенно сближаются с стадами бес-
словесных и безмолвно покорствуют пасу-
щему их железною палицею. Струны сердец
человеческих так ослабли, так опустились,
что ничего уже более издавать не могут, кроме
глухого стону и ропоту... Оросит ли сила души,
увядшие подобно иссохшим нивам? Воскреснет
ли опять дух народов, или навсегда останется
Европа мертвою пустынею, покрытою разва-
линами прежнего своего величия?

(Писано прежде 1812 года)

Не избыток сил, а расслабление нерв при-
чиною судорог и всеобщего трепетания в теле
человеческом. Перенося наблюдение сие от
тела одного человека к телу каждого государ-
ства, не считайте за избыток сил видимого по-
всюду беспокойного волнения и судорожных
движений в Европе, но припишите сие лучше
большой истрате оных. Следственно, не пускать
кровь народам, как иные думают, а остудить и
успокоить только ее нужно — для возвращения
им сил и здравия после великих переворотов и
страшных военных тревог.

Многие, входя в вельможи, выходят из
людей.

Кто истинно свободен? — Тот, кто не рабо-
лепствует собственным страстям и чужим при-
хотям.

Сильнейшая из всех страстей есть страсть
к жизни, которую несправедливо называют
только привязанностию. Страсть сия ранее всех
открывается в человеке и всех позже оставляет
его. Дитя, едва вышедшее из колыбели, истлев-
ший заживо от недугов старец и воин, утратив-
ший половину членов своих — хотят еще жить!
Но есть, — хотя, правда, они очень редки, —
и такие души, которые умеют побеждать со-
вершенно страсть сию. Отечество, свобода и
доброе имя дороже для них жизни. Рассказы-
вают, что в одном уголке древнего Севера было
общество людей, в котором юноши до того дово-
димы были воспитанием, что совершенно ни
42 Декабристы

во что ставили жизнь, а высочайшим благом
почитали смерть в битвах за свободу и Оте-
чество.

Государи живут лета, а народы столетия.
Все государственные постановления, однажды
утвержденные, должны уподобляться древам,
которые всякий может поливать и должен бе-
речь, но которых никто не смеет рубить. Тогда,
под верною сению сих насажденных мудрыми
правителями древ, спокойно опочивать будет
благоденствие народов.

Что есть конституция? — Неизменное госу-
дарственное постановление, руководствующее
правительство и сохраняющее права народа.

Если б можно, выходя из дому, запирать
в один шкап ум, а в другой чувствительность
и, пускаясь в свет, запасаться длинным лицом
и гибкою шеею, то куды как легко б было, став
болваном, вертеться с куклами и поклоняться
раззолоченным истуканам!

Слабые всегда бывают добычею сильных,
а сильные нередко становятся жертвами хи-
трых. Сила и хитрость делят между собою вла-
дычество над жребиями людей.

Хотите ль повиноваться существу, не имею-
щему ни страстей, ни пристрастий, ни лица,
ни личности, ни любимцев, ни прихотей, —
повинуйтесь закону.

Даровать самое лучшее законодательство
народу, не исправя прежде нравов его, все рав-
но что налить драгоценный напиток в нечистый
сосуд. Чем же исправляются нравы? — В дет-
стве воспитанием, а в прочих возрастах бла-
горазумным порицанием. Первое не допускает
до пороков, другое преследует, разит и гонит
их из обществ.

Один почтенный, умудренный опытом чело-
век доказал мне прекрасно разницу между
заслугою и выслугою. Первая живет на ратных


полях, приобретается трудом и кровию и вечно
ходит путями чести и правоты. Другая — на
бессменной страже в передних у министров и
знатных господ, старается, изгибаясь пред вся-
ким и пользуясь всем, схватить и поглотить
принадлежащее первой.

Безымянный сельский ручей, падающий на
колесо сукновальни, или ветер, дующий на
крылья мельниц, гораздо более приносят поль-
зы обществу, нежели целая толпа раззолочен-
ных шаркателей и пустоглавых светских верто-
прахов.

Всякий, кто бы он ни был, проходя мимо
дому, под углом которого тлеются угли и может
вспыхнуть пожар, имеет право и даже должен,
обязан закричать: «Берегитесь пожара!» И
всякий, увидя течь в корабле, имеет же право
воскликнуть: «Корабль начал течь там-то!»
Эти простые сравнения можно применить ко
многому. Почему ж не имеет всякий такого же
права, заметя беспорядок в обществе, говорить
прямо и гласно, что видит его, и указывать на
причину оного?..

ЗИНОВИИ БОГДАН
ХМ Е Л ЬНИ ЦКII Й,
ИЛИ
ОСВОБОЖДЕННАЯ МАЛОРОССИЯ

Зинобий Богдан Хмельницкий, Малорос-
сийский обеих сторон Днепра и войск Запорож-
ских гетман. * Ревнитель благочестия, истреби-
тель унии, защитник церквей, избавитель пра-
вославного народа, находящегося во всей мало-
российской и польской У крайне, Подолии,
Волынии, Чермноруссии, Белоруссии, Подго-
рии, Полесии и в прочих странах княжений
русских, Владимирову престолу наследствен-
ных, страждущего за благочестие в гонениях,
мучениях, заточениях, под тяжким игом вла-
дения польского и папежского. Который народ
за избавление свое от уз, темниц, смертей и

* Сия надпись и следующие за оною строки спи-
саны мною с одного старинного портрета Хмельниц-
кого, выгравированного, как из надписи видно, в
честь героя Малороссии от лица сетующего по нем
народа.

поныне приносит ему, Богдану Хмельницкому,
вопль, рыдание и слезы; ,и с жалостию, при
упокоении его на вечное блаженство 1657 года,
вопиет сию надгробную плачевную песнь: «Веч-
ная память». В Чигрине.

Вступление

Около половины XVII столетия Отечество
наше было уже свободно и счастливо. Бурное
время междуцарствия и кратковременное вла-
дычество поляков в Москве исчезло, как пе-
чальный сон. Алексей, сын Михаила, избран-
ного общею волею народа, государь мудрый
и правосудный, управлял Россиею; но Мало-
россия сетовала еще под тяжким игом чуждой
власти. Издревле короли польские, дорожа пре-
красною страною сей и уважая воинственный
дух не терпевших угнетения сынов ее, дарова-
ли им великие преимущества, украшая цветами
железные узы, соединявшие их с народом поль-
ским, чуждым по вере и нравам храброму на-
роду малороссийскому.1 ♦ Но мудрость не есть
наследственное достояние государей. Послед-
ние того времени короли уже не радели более
о средствах кротости и благоволения, которыми
предки их привлекали сердца малороссиян.
Великие гетманы польские для личных выгод
и по жадности к корыстям нарушили права
народа свободного, права, начертанные на мо-
гилах предков его и запечатленные их кровию.
К жестокости и неразумию наместников ко-
ролевских присовокупилось еще гонение на
веру православную от духовенства польского.
Оскорбление алтарей и древних прав должен-
ствовало неминуемо возродить в народе великое
негодование к притеснителям его.

Все сказания того времени, и даже некото-
рых беспристрастных писателей польских, явно
свидетельствуют о несчастном состоянии Мало-
россии. Но лучше всего объясняют оное мужи,
избранные из среды народа малороссийского,
в грамоте, поданной ими на общем сейме в
Варшаве... «Права наши нарушены и вольность
попрана; священные храмы, издавна сооружен-
ные, иные запустели, иные и доныне запеча-
таны, дабы возбранить нам в оные вход. Знаме-
нитые особы наши изгнаны из правительства
за то только, что они русские; не дозволяют
жить в столичном городе и никто не защищает
нас от сих и подобных бесчисленных обид и
укоризн». Так говорили усердные защитники

* Цифры отсылают к примечаниям автора.—Ред.
ФЕДОР	ГЛИНКА	331
Малороссии. Но правители Польши не внимали гласу истины, гласу самого бога в сердечных воплях народа.2 «В вольном государстве мы ни в чем не имеем вольности! — восклицают в той же грамоте притесненные. — Гонение коснулось храмов наших и сокрушило алтари. Младенцы наши умирают без крещения; совершенно воз- росшие живут вне законного брака, и мертвецы наши погребаются без подобающих православ- ной церкви обрядов!..» «Последуйте, — продол- жают они, — последуйте стопам предшествен- ников своих и возвратите просящим со слезами прежнюю вольность нашу!..» Поляки были равнодушны к слезам и стонам, но явился че- ловек, предназначенный судьбами, сей новый Моисей народа малороссийского. Он явился, чтоб извести его из работы, подобной египет- ской. 8 «Слезы приличны только женам, — ска- зал он, — мужи должны действовать!»  Так восклицал человек сей, и это был Зи- новий Богдан Хмельницкий!*4 Глас сего ревно- стного сына Отечества не был гласом вопиющим в пустыне: повторенный во всех краях Мало- россии, он отозвался в сердцах сынов ее. Но неисповедимым судьбам всевышнего угодно было подвергнуть Хмельницкого трудному ис- пытанию при самом вступлении на поприще великих дел. Чаплинский, гордый вельможа и староста польский в Малороссии, проникнув в тайну предприятий будущего героя, схватил и ввергнул его в преисподнюю одной из башен своего замка. Без помощи и надежды благород- ный узник томился, ожидая смерти. Но в тех же самых чертогах, где жил гонитель, наложивший цепи, обитала и красота, долженствовавшая снять оные. Любовь нашла средство разрушить затворы, расторгнуть оковы, и заключенный получил жизнь и свободу. «Жив бог! — вос- кликнул он, схватя и с восторгом лобызая саблю свою. — Жив бог — и матерь Козаков не умерла еще!»*  Свобода Хмельницкого была близкою пред- вестницею свободы Отечества его и тяжких бед для поляков. «О, если бы можно было предви- деть будущее, — восклицает один из польских стихотворцев того времени, — то ужасного Хмельницкого сего надлежало бы повергнуть в глубочайшие бездны земли, навалить над ним горы на горы или низринуть его в пропасти Тартара и окружить пламенным течением много-	брежного Стикса!» Но сии неприязненные вос- клицания врагов не суть ли лучшие доказа- тельства того, сколь страшен был им герой наш?  Быстрыми шагами приближается он к ве- ликой цели своей. Разбив передовой отряд поляков под предводительством сына Великого гетмана Потоцкого на Желтых водах, он идет в Крым, соединяется с ханом и вскоре с войском, до 100000 простиравшимся, вторгается в пре- делы Польши, требуя свободы Малороссии. * Долго продолжался кровавый спор, жестоки были битвы и велики дарования воинские Хмель- ницкого, долженствующие поставить его наряду с лучшими полководцами в свете." Наконец, по заключенному договору при Зборове 17 августа 1649 года, Малороссия освобождена; но, ослаб- ленная великим пролитием крови, не могла уже стоять долго против новых ударов злобы врагов своих: ей надлежало искать надежной подпоры и верного крова.  Корабль, гонимый ветрами по неизвестным морям, готов сокрушиться и погибнуть, искус- ный кормчий хватает кормило и спасает его; но не видя более средств сражаться с бурями, ищет надежной пристани, чтоб укрыть его в оной. Так сделал Хмельницкий, поруча судьбу освобожденной им Малороссии могуществен- ному монарху России.’  С тех пор государи российские считают Мало- россию драгоценнейшею перлою в венце своем. Тихий Дон, плодоносная Украйна и цветущая Малороссия, составляя прелестнейшие края Отечества нашего, высылают усердных сынов и храбрых воинов на службу и защиту оного. **  * Шерер в «Малороссийской истории» и другие летописцы говорят, что прежде еще соединения с тата- рами Хмельницкий получил знатную помощь с Дону. — Донцы и малороссияне часто подавали друг другу руку братства и общими силами сражались за права и воль- ности свои.  •• Всем известно, что малороссийские и украин- ские козаки, хотя и отделены от донских по теперешнему их местному положению, но происходят от одного ко- лена и по близкому сходству образа жизни, обычаев и нравов составляют и поныне один народ. Родоначалие Козаков производят иные от скифов, другие от хазар, тор называет северою, что значит всадники. Военными подвигами своими козаки начали становиться известны еще в начале XIII века. От малороссийских и донских Козаков произошли: черноморские, запорожские, сло- бодские, волжские, моздокские, терские, уральские и

проч., из которых каждые в своем месте службою и вер-

• Подлинное имя Хмельницкого есть, кажется, Зиновий, а Богдан (как говорит изустное предание) только почетный придаток к его имени. Народ почитал его данным от бога...	ностию своею великую пользу России приносят. — Все грамоты, жалованные донским и прочим козакам, дока- зывают признательность государей за великие службы их. Некоторые из старинных грамот начинаются сими словами: «Нашим атаманам молодцам» и проч.
Кто исчислит все подвиги и заслуги жителей
Дона и Малороссии на поприще воинском и
гражданском?.. Сколько знаменитых мужей
породили счастливые страны сии под ясным
небом своим, мужей, которых имена живут в по-
томстве и будут сиять немерцаемым блеском и
в позднейших летописях наших!

Но долго еще, а может быть и до сих пор, сча-
стливые области сии возмущались бы набегами
беспокойных соседей и бурями свирепой войны,
когда бы небо не послало в лице героя Хмель-
ницкого избавителя оным. Чтб бессмертный
Тель для Швейцарии, Густав Ваза для Швеции,
Вильгельм Нассау для Голландии и Пожарский
для отечества нашего, то знаменитый Хмель-
ницкий для освобожденной им Малороссии. Но
у нас нет еще и поныне истории жизни его,
хотя память его дел и живет в сердцах соотчи-
чей. «Они помнят еще славу Хмельницких!» —
говорит о малороссиянах один из почтенных
писателей наших. 8

Желая описать блистательную эпоху жизни
героя, которая была вместе и незабвенною
эпохою освобождения Малороссии, я старался
получить о нем всевозможные сведения во время
пребывания в Киеве, Чернигове и на Украине.
Я сбирал всякого рода предания, входил во все
подробности и вслушивался даже в песни на-
рода, которые нередко объясняют разные места
истории его. Не упуская предмета сего из виду,
я говорил о нем в Литве и Варшаве с людьми,
знающими историю Польши. Но больше всего
принесли мне пользы некоторые предания поль-
ских писателей запрошлого века. Сочинения
о Малороссии г-д Шерера и Лезюра объяснили
также многие темные места. Недавно г-н Плот-
то издал историю Козаков, а на русском языке
нет. еще истории Малороссии!.. С благодарно-
стию должен сказать, что недавно получил я от
любителей своей родины: почтенного В. И. Гри-
горовича и М. К. Грибовского — важные руко-
писи. Таким образом, собраны наконец главные
черты из жизни Хмельницкого и сделан, так

сказать, очерк:

его, которого, од-

накож, по недосугам и прочим обстоятельствам
издать теперь еще не могу. Но пленяясь вели-
кими подвигами и славою героя малороссий-
ского, я написал, между тем, основанное на
исторических преданиях повествование: «Зино-
вий Богдан Хмельницкий, или освобожден-
ная Малороссия». «Вильгельм Тель» Флориа-
нов, «Батавцы, или Освобождение Голландии»
Битобея и прочие в сем роде сочинения всегда,
если не ошибаюсь, приносили большое удо-
вольствие читателям. Я не смею и думать срав-

няться в прелести слога и красоте вымысла
с известным Флорианом и прочими ему подоб-
ными; но при несравненно меньших способно-
стях и способах, восхищенный изяздностию
предмета моего, невольно отважился вступить
на одинакий с ними путь. Помещая здесь начало
повести, ожидаю приговора просвещенных чи-
тателей, которому повинуясь всегда с покор-
ностию, увижу, оставить ли навсегда в забвении
или осмелиться выдать в свет и продолжение

ПРИМЕЧАНИЯ КО ВСТУПЛЕНИЮ

1	«Король польский Казимир IV учредил из мало-
россиян (в исходе XV столетия) воевод, кастелянов,
старост, судей и урядников; а прочих дворян и боляр,
умных, заслуженных волов, всех честию и волъностию
с польскими чиновными людьми поравнял. Те же права
и преимущества Ян Албрехт и Александр подтвердили
и соблюли нерушимо». Так говорит малороссийский
летописец. Все предания соглашаются в том, что ко-
заки всегда были народом, любившим славу и подвиги
военные. Земледелием и рыбною ловлею занимались
они не иначе, как с оружием в руках, и вот почему без
стен и окопов не страшились нападения врагов. «Слава
не умирает!» — было любимое их выражение. Сии люби-
тели славы умели заставить себя уважать. Один из ту-
рецких султанов• ** говорил: «Если все мои соседи на
меня восстают, я сплю, но когда подымутся козаки —
просыпаюсь!»— Пред тем временем, как Хмельницкий
задумал отдаться под покровительство России, султан,
истощив все усилия привлечь его на свою сторону,
написал прегрозную грамоту, в которой, между прочим,
говорит, что он восстанет- с огнем и мечом и во всей
Малороссии не оставит следа жилищ человеческих.
Хмельницкий на большом листе пергамента пишет
в ответ следующее: «Что будет, то будет; что будет,
то будет; что будет, то будет...» и, наполнив одними
сими словами целый лист, необычайное послание сие за-
ключает последним словом: «А будет то, что бог даст!»

2	Летопись говорит, что представители или депу-
таты народа малороссийского, ходатайствовавшие о вос-
становлении древних прав,*** принуждены были воз-
вратиться из Варшавы, горестно восклицая с Петром:
«Наставниче! об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом!»
Известно также, что Владислав, не имевший уже по

• Повторяю еще раз, что повесть сия не есть исто-
рия, во основана только на некоторых исторических
событиях. Строгие исследователи истории сомневаются
даже в существовании самого Вильгельма Теля; рас-
сказ же о яблоке почитают сущею баснею.

** Шерер говорит, что это Амурат.

*•* В летописи права сии названы конституциями.
причине преклонных его лет довольно бодрости, чтоб
обуздывать дерзость сильных в народе вельмож, а
между тем любя и уважая в душе своей малороссиян,
отвечал присланным от них: «Что вы здесь жалуетесь,
разве не стало у вас рук и сабель?» Сей ответ развязал
руки и изострил сабли Козаков на освобождение От-

3	Извести иа работы египетской — подлинное вы-
ражение грамот малороссийских.

с булавою, означающею

Там надписано: «Зино-

сийский» и проч.

* Подлинное ж выра>

польского летописца.

• Для освобождения малороссиян он должен был
выиграть тридцать великих сражений. Быстрота была
душою, а хитрость отличительным свойством искусства
его в войне.

’ Гетман Хмельницкий поручил освобожденный

Михайловичу 6 генварп

165% года, дабы, по словам летописи. Малая Россия,
при целости вольностей своих, в непременной высоко-
монаршей милости всегда благонадежна пребывала.
«И с тех пор, — говорит летопись. — когда славено-рос-
сийские государи мужества своего и государственных
сил страхом обносили вселенную, козаки всегда уча-
ствовали в подвигах славы/..»

• Владимир Васильевич Измайлов в путешествии
в полуденную Россию. В царствование блаженной па-
мяти государя Павла I бугские козаки, желая срав-
ниться в правах с донскими, посылали от себя капитана
Хмельницкого с прошением. Хмельницкие и поныне
существуют в Малороссии; но не могу утвердительно
сказать: потомки ль они знаменитого освободителя
оной или происходят от другого колена.

Книга I

Взошло прекрасное весеннее солнце и осве-
тило грозные стены и прелестные окрестности
Чигирина. * Весело пробуждались гордые ли-
товцы, но с прискорбием взирали на свет днев-
ной сыны Малороссии: первые господствовали,
другие стонали под игом рабства. Старец, более
по горестным опытам бурной жизни, нежели
по числу лет, убеленный преждевременными
сединами и снедаемый тайною грустию, задолго

• Известно, что Чигирин был в свое время укре-
пленным и богатым городом. Он отдавался потом обык-
новенно на булаву гетманам; а в позднейшие времена
главным местопребыванием их был город Батурин.

еще до рассвета оставил омоченное слезами ложе
и встретил солнце на высокой горе против
Чигирина, среди опустелых развалин древнего
замка. То был Филомар Хмельницкий, которого
имя ужасало некогда турок, славилось в степях
крымских, уважалось в самой столице поль-
ской. С обнаженной главою, устремя взоры
к небу, опершись на посох и погруженный
в безмолвное созерцание великолепного неба,
он, казалось, отлучался навеки от бурь мятеж-
ной земли. Утомленная бедствиями душа сли-
валась заранее с ясностию лазури. Но глубокая
задумчивость его мгновенно исчезает при виде
прекрасного стройного юноши.

— Отец мой! Дозволишь ли горячности сы-
новней излиться в сердце твое? Дозволишь ли
вопросить себя, чтб виною размышлений твоих?
Утешаешься ли повсеместным ликованием при-
роды или воссылаешь ты обычную жертву мо-
лений к небесам?

Филомар вместо ответа открыл объятия,
и юноша упал на грудь его. — «Ночь старца
коротка, — говорил Филомар, — сон оставил
меня еще до рассвета, а молитва моя упредила
солнце. Но ты спал крепким сном, мой милый
Зиновий, горячая слеза родительская, окро-
пившая румяную ланиту, не пробудила тебя».

— Так, сон мой был крепок: чрезмерная
усталость причинила его. Ты знаешь, родитель,
что я встретил весну далеко от нашей хижины,
далеко в дремучих лесах. Преследуя диких зве-
рей, переплывал я реки и провождал ночи в пу-
стыне. Ты сам приучил меня к трудам. Вчера,
утомленный дальностию пути, бросился я на
кожу убитого мною медведя и спал так сладко,
так сладко, как ни один из гордых повелителей
наших, верно, никогда не сыпбл на роскошней-
шем ложе своем. Прелестные мечтания усла-
ждали душу мою. О родитель! я и теперь еще
трепещу в восторге от сих мечтаний! Не само ли
небо послало мне столь восхитительный сон,
и не предвещает ли он будущего? Выслушай,
отец мой, что мне снилось, выслушай. Сначала
все бедствия Отечества нашего, как бы в не-
коей пространной картине, живо и совокупно
представились взору моему. Бедные поселяне
уныло влачили плуг под грозою бича литов-
ского. Кровавым пбтом и горькими слезами
орошали они землю, которой плоды расхищали
у них гордые властелины. Девы отторгались сла-
столюбием тиранов от сердец матерей; юноши
насильно влеклись из домов отеческих под кро-
вавые знамена врагов. Цвет полей и злак наших
нив пожираем был конями литовскими, —
и сыны Малороссии, лишенные воли, собственно-
стей и законов, изгибались под тяжким бреме-
нем даней и налогов. Томно отзывался скрытный
стон народа, глухо звучали цепи рабства. Солн-
це, казалось, не хотело светить стране порабо-
щенной. Ночь и безмолвие окружали Отече-
ство наше. Вдруг блеснула молния, прогремел
гром и раздался голос невидимого: «Восстаньте
и бодрствуйте: час свободы настал!..» В тысяче
местах воспрянули рабы, и цепи сокрушились.
Тысячи возникали среди полей, целые полки,
как будто родясь из земли, стекались под хо-
ругвия Отечества. Везде слышны были клики
призывные, везде сверкало оружие. От степей
крымских до лесов Волынии; от Буга до Днепра;
от Дона и Помория до рек Сулы, Ворсклы и
Тясмины двигались ополчения. Поля дрожали
под копытами коней. Является герой, вдохно-
венный небом, подкрепляемый счастием. Он
велит — и тысячи малороссийские повинуются
ему; подъемлет меч — и тысячи литовские бе-
гут. Великий духом разделяет рати на ополче-
ния, указует ополчениям пути, — и вся Мало-
россия двинулась к бою. Долго свирепствовала
брань. Наконец злодеи изгнаны, Отечество
наше очищено, и кровь литовская, реками про-
литая, смыла даже следы притеснителей с лица
Малороссии.* Тут солнце воссияло во всем своем
блеске, мрак исчез; небо раскрылось, и богиня,
прелестная, как весна, цветущая всеми красами
младости, остановилась в воздухе на златом
облаке. Она улыбнулась — и громы браней
потухли: простерла руку — и навела тучную
зелень на томные поля. Тысячи овец зашумели
вокруг источников; нивы оалатились, города
начали возникать и реки покрываться судами...
Все узнали в богине сей — Свободу. «Свобода!
Свобода!» восклицали миллионы — и миллионы
благоденствовали... Но ты плачешь, родитель
мой!.. Ты плачешь? Чтб причиною твоих слез?

«Сладкие напоминания прошедшего и горесть
настоящего. Было время, — говорил Филомар, —
было время, когда и мне снились такие же сны;
когда и я мечтал во сне, мечтал и наяву о сво-

_ * Здесь довольно кстати заметить весьма любопыт-
ный поступок Хмельницкого, о котором упоминают
писатели польские. Когда Малороссия объявлена была,
вследствие договора Збаражского, независимою, Хмель-
ницкий, зная твердо науку действовать на сердца и
умы народа, предписал универсалами, грамотами, чтобы
все малороссияне и украинцы переменили польский
покрой платья, стрижку волос и проч. В течение не-
скольких дней весь народ омывался купаньем в реках
и озерах, а по всем церквам витали очистительные
молитвы, при колокольном звоне. Все сие делано было
для того, чтоб омовением и молитвою изгнать инопле-
менный дух.

боде Отечества нашего. Блистательна была заря
жизни моей: я стоял на высшей степени у пре-
стола Сигизмундова. Государь литовский на-
зывал меня другом, обвивая скипетр свой лав-
рами, пожатыми мною за Дунаем и на брегах
Евксина. Часто предлагал он мне дары: я
всегда отрекался от даров его. Однажды неот-
ступно спрашивал государь сей, в чем я пола-
гаю мое счастие. В свободе Отечества моего —
отвечал я. Ответ сей не полюбился самодержцу
властолюбивому; зависть воспользовалась сим,
клевета наполнила весь двор раболепным то-
потом о каких-то злых умыслах, в которых ста-
рались меня обличить, и не обличив, отдалили
от двора. Корыстолюбивые вельможи, под бла-
говидным предлогом отнятия способов вредить
Польше, отняли все мое имущество. Сей замок
предков наших опустел. Я перешел в тепереш-
нюю хижину. Там, не стерпя ударов рока,
умерла нежная твоя мать, — и там же в недрах
нищеты возрос ты, сын мой! ты, рожденный
в счастливейшие времена и, может быть, опре-
деленный к жизни горестной, а что всего ужас-
нее — ик вечному рабству».

— Нет, родитель мой! не рабу даровал ты
жизнь, не для рабства воспитал меня... Ах! не
сам ли ты возвысил дух мой, внушил мне бла-
городство чувств; открыл всю прелесть свобо-
ды и весь позор рабства? Не ты ли озарил ум
мой светом наук? Не ты ли наградил меня сред-
ствами пользоваться опытами древности, вос-
хищаться бытописаниями греков и римлян?
Удел рабства, родитель мой, есть невежество.
И для чего знать рабу, что были люди, которых
великий дух управлял народами, расторгал по-
зорные цепи, двигал престолами и строил го-
рода среди глухих пустынь? Для чего знать
рабу, кто были Епаминонды, Скандерберги,
Вирияты, Пелазгии, Сертории? Но почто вы-
зывать мне сих великих мужей из столь отда-
ленных веков глубокой древности, когда и в са-
мые недавние времена, в родной и сопредель-
ной нам державе найти подобных можно?
Давно ль рассеялись грозные тучи, гремевшие
в пространных небесах могущественной Рос-
сии? И не сии ли самые литовцы, которых иго
угнетает нас ныне, дерзнули наложить оковы
некогда на древнюю столицу великих царей?
Так, мгновенные успехи довели их до сей дер-
зости; но громы ужасной и справедливейшей
мести ниспали на главы ослепленных гордынею.
Святейший страдалец Гермоген, велеречивый
келарь Палицын, простой родом, но знамени-
тый любовию к Отечеству гражданин Минин
и славные вожди Пожарский, Трубецкой, Ржев-
ский, Ляпунов и множество других, услышав
стон притесненной России, восстали от глубо-
кого уныния, восколебали народ, расторгли
узы плена и даровали жизнь и свободу любез-
ному своему Отечеству. Торжествует Рос-
сия, но стонет Малороссия!.. Доколе продлится
стон ее?.. Ужели позорное рабство сие будет
вечно? Нет, я чувствую, что не умру рабом!..
Звук оружия приятен слуху моему, война за-
нимает все мои мечтания, а слава есть крайнею
целию желаний моих. Отпусти меня, родитель!
Я полечу под знамена одного из соседственных
государей; буду сражаться, как лев, и проли-
тием крови и слез испрошу одной милости,
чтобы освободить хотя малейший уголок пора-
бощенного Отечества. Он, верно, не откажет мне
в этом, и тогда все пусть вокруг меня пресмы-
кается в тине рабства!.. Жизнь независимого
процветет в сладком дыхании Свободы, и кости
мои уснут мирно в земле неподвластной.

«О! если бы всякий малороссиянин мыслил
и чувствовал, как мой Зиновий: Малороссия
давно торжествовала бы уже свободу свою!» —
так воскликнул Филомар, обнимая сына.

— Позволь же, родитель мой, позволь мне,
следуя влечению моего сердца, искать трудов
воинских и славы.

«Кровь предков играет в жилах его, —
говорил Филомар про себя, — та же пылкость,
то же стремление к подвигам». Потом, обратясь
к сыну: «Моления твои, неоднократно повторяе-
мые, должны исполниться. Скоро совершится
тебе 20 лет. В сии лета Филомар Хмельницкий
был уже покрыт ранами и славою... А сын его?..
Так! Нам дблжно будет наконец расстаться!
Но прежде всего надлежит тебе исполнить
священную для нас обоих обязанность».

Тут Филомар напомнил сыну о Вассияне,
его крестном отце, о котором и прежде ему не
раз говаривал. Мудрый Вассиян, близкий по
родству и дружбе Филомару, был наставником
его в юности и другом в зрелых летах. Задолго
перед сим уклонился он в безмолвную пустыню
на лесистом берегу Днепра. Филомар во всех
важнейших случаях жизни советовался с ним
и почел бы за преступление не представить
Зиновия юношею тому, кто любил лелеять его
на руках своих еще ребенком.

Между тем солнце стояло уже высоко; тени
приметно сокращались, зной становился томи-
телен, многочисленные стада овец с шумным
блеянием спешили с полей в рощи; волы про-
тяжно ревели под плугами. Утомленные рабы-
земледельцы искали мгновенной прохлады под
тению дерев... Все возвещало час полудня;

а в роскошных чертогах вельмож литовских
едва только начинался еще день.

Филомар и Зиновий, заменивший собою
посох отцу своему, тихо сошли в тенистую до-
лину, где стояла их хижина. Зиновий помогал
старому служителю приготовлять дичь, прине-
сенную им из лесов; потчевал отца своего
медом диких пчел; постилал ему ложе из ли-
стьев и душистых трав, — и Филомар плакал
от умиления при сих знаках горячности сынов-
ней. Для избежания дневного зноя, положено
отправить Зиновия с наступлением ночи.

Филомар вручил ему тайное рукописание
к Вассияну, указал путь к жилищу пустын-
ника, снабдил советом опытности, благослове-
нием родительским, — и юноша, с тулом зве-
нящим за плечами, играя легким копием, весело
пустился в путь свой под алым блеском вечер-
ней зари.

Он зашел было проститься с другом своим
Осмундом, но Осмунд был на охоте. К рассвету
быстрый юноша любовался уже окрестностями
Днепра, который в весенних разливах топил
высокие берега свои и синелся, как море, в от-
даленности. Три ночи продолжал Зиновий путь
вверх к истоку Днепра, провождая большую
часть дня под тению дубрав. Дичь и лесные
плоды составляли пищу его. Каждая стрела,
пущенная меткою рукою юноши, приносила
с собою добычу. Он не хотел заходить в села,
где ничего не слышно, кроме звука бичей литов-
ских и стону малороссиян. Четвертая утренняя
заря осветила странника в жилище пустынника.

Зиновий застал старца, совершающего утрен-
нее моление. Обнаженными коленами стоял
он на жестком граните. Белая брада струилась
до чресл. Свежий утренний ветерок развевал
кудри сребристых волос.

Юноша с благоговением остановился и ожи-
дал, пока моление кончится. «Кто ты, юный
звероловец? — вопросил Вассиян, окончив мо-
литву свою, — чтб заставило тебя проникнуть
во глубину дикой пустыни?»

— Воля родителя моего и собственное же-
лание осенить себя твоим благословением.
Я Зиновий, сын Хмельницкого из Чигирина.

«Сын друга моего Филомара!» — восклик-
нул старец и дрожащими руками прижал юношу
к сильно бьющемуся сердцу в ветхой груди сво-
ей. После некоторых предварительных расспро-
сов и объяснений они вошли в хижину; одну
стену в оной занимало большое деревянное рас-
пятие. Бледная лампада теплилась перед ним.
Зиновий подал хартию от Филомара, и между тем
как старец занимался чтением, юноша озирал
хижину любопытными взорами и старался про-
никнуть в смысл изображенных на стенах ее
картин. Живопись представляла разные лица
из житий святых. На одной из картин написаны
были страдания мученицы: отрубленная голова
дымилась кровию в руках исступленного отце-
убийцы. Другие изображали христиан, стражду-
щих в глубочайших пещерах. Черный мрак тем-
ниц озарялся ярким сиянием от лица ангелов,
прилетавших окроплять несчастных узников
небесною росою утешения. На прочих видел он
дремучие леса, безмолвные пустыни, где от-
шельники, обремененные веригами, сражались
с пылкими страстями. Распаленное воображе-
ние творило призраки и ужасы пустынные.

Между тем Вассиян, у которого старость
притупила зрение, с трудом прочитывал писа-
ние своего друга и с частым помаванием главы
(в знак сомнения) «не ручаюсь, — говорил про
себя, — трудно... однакож попробуем». И
обратясь к Зиновию: «Внимание твое обращено
на сии картины, — сказал он. — Это плоды
прежних лет моего уединения. Я последовал
примеру сих угодников божиих: каждый из них,
после бурного плавания в океане света, укло-
нялся в мирную пристань уединения и, вечерея
жизнию, тихо знакомился со смертию и вечно-
стию. Но счастливее стократ юноша, постигший
всю цену уединения, всю суетность наслаждений
земных и высокое таинство жизни загробной!..
Тихо займется заря дней его, весело отсветит
солнце жизни... В глубокой тишине едва слы-
шен ему дальний шум мира и ропот суетливых
обитателей его. Любезный юноша! Бури ужа-
сают пловцов, бури заносят их из одной части
света в другую, — от берегов, блистающих вели-
колепными городами,к диким,необитаемым стра-
нам: но бури житейские свирепее морских...»

Зиновий слушал старца и не мог понять,
к чему клонились слова его.

С любезною простотою угощал Вассиян
гостя своего и после умеренной трапезы
предложил успокоиться от трудов. Юноша
уклонился под тень древнего дуба, подле гре-
мучего источника, положил голову на мши-
стые корни, — и сладкий сон одел беспечного
крылом своим.

Как приятен сон юности, в лета счастливой
невинности, доколе чувства безмятежны, душа
покойна и совесть, ясная, как лазурь неба, не
затмится еще тлетворным дыханием страстей!
Во время сна Зиновиева пустынник сидел у по-
рога хижины в глубокой думе о важном пору-
чении своего друга. Еще раз перечитывал он
хартию его: «Я посылаю к тебе сына, — писал

Филомар, — кровь Хмельницких кипит в жи-
лах его и сердце сильно бьется при имени сво-
боды и славы. Учение не могло довольно насы-
тить всех его способностей. Скоро уразумел
он язык Гомера и Тацита;* его деятельность
неотступно требует новой пищи: оружие, лавры
и слава — вот его милые мечты, предметы на-
дежд и желаний. Испытай сего любимца души
моей, друг мой! Проникни взором мудрости
в тайные и.звития его чувств; может быть, есть
еще средство утолить в нем сей глад юного серд-
ца, сию жажду к войне, успокоить волнение
души, готовой принять все страсти и подверг-
нуться всем бедствиям жизни. Пусть сладость
беседы твоей смягчит в нем ретивость юного
духа, умерит чувства и потушит, если можно,
сию пламенную страсть к славе: ибо что такое
слава мира сего? Я пробегаю ряд славных лю-
дей и не нахожу ни одного, который бы не стра-
дал от самонравия государей, от неблагодарно-
сти народов и умер бы спокойно... И я сам не
довольно ли испытал тщету всего величия зем-
ного? О! если бы я тебя послушал, скольких го-
рестей, скольких бедствий избавился бы в жиз-
ни! Признаюсь, я желаю, чтоб сын мой забыл
о свете и, сам забвенный светом, в спокойной
неизвестности, подобно безыменному пустын-
ному ручью, провел век свой мирным гостем
юдоли земной. Жажда к военной славе растра-
вляет только душу, не делая ее счастливою.
Иное дело, если б у нас было Отечество... Но
мы рабы! Истинная слава и бессмертие не могут
быть уделом нашим. Испытай же моего сына!..
Если увидишь, что дух его неукротим и стремле-
ние к подвигам необоримо, то... Видно, всему
роду Хмельницких суждено бороться с бурями
страстей и быть игрою случаев».

Кроткий Вассиян, все еще в задумчивости,
пошел к тому месту, где уснул Зиновий; но
его уже там не было. Чрез несколько часов
юноша возвратился, обремененный ношею на-
стрелянной им дичи.

С восторгом рассказывал он о множестве раз-
личных птиц в сих пустынях, о диких зверях,
которых рев доходил до него из глубины леса.

— Если б был здесь, — говорил он, — друг
мой Осмунд, мой верный товарищ в трудах и
сподвижник в звериной ловле, то мы без страху
проникли бы в самую мрачность ваших лесов и
смело напали на берлоги черных медведей.

«Видно; ты очень любишь охоту?» — сказал
Вассиян.

* Известно, что Хмельницкий знал оба сии языка
и на последнем писал грамоты к королям польским.
ФЕДОР	ГЛИНКА	337
— Как не любить ее! Ведь она точный образ войны!  «И притом такую опасную».  — Чем более опасности, тем больше славы!  Старец пожал плечами и вошел в хижину совершать вечернее моление. Зиновий остался один, оправлял свою дичь, смотрел на заходя- щее солнце и мечтал... Шум дерев, гул и шелест по лесам представляли пылкому воображению его шествие полков. Ему казалось, что дубравы преображались в ополчения, поля покрывались строями, а звук оружия далеко растекался по ветрам. Бурное течение Днепра еще более пи- тало мечтательность сию, представляя образ сра- жений. День протек, солнце, озлатив зеленые венцы гор, остановилось на минуту в виде светло- го алого шара, тихо зыблясь в сизых тенях, среди зубчатых гранитных скал... Наконец оно угасло, и вечер со всеми своими прелестями наступил.  Пустынник кончил молитву, взял юного гостя за руку и медленными стопами пошел с ним на возвышеннейший холм к Днепру. Они сели. Обширный круг окрестностей представился зрению: река шумела по долинам; берега ее потонули; верхи высоких гор зеленели в виде мелких островов; земляные глыбы и бурею исторженные дерева носились по волнам; луна тихо всплывала на горизонт; хладные лучи ее, казалось, приподымали край завесы, кото- рою ночь покрыла землю. Вечерние росы рас- сыпались алмазными искрами и засветились! Все посребрялось в той стороне, тогда как в про- тиволежащей темнели сумерки. Заря догорала в румяном сиянии; пурпур отсвечивал в зер- кале тихого залива. Ничто не нарушало глубо- кой тишины ночи, кроме глухо ревущих вод и таинственного шопота засыпающих лесов.  При сем священном величестве природы пу- стынник и Зиновий долго безмолвствовали в умилении сердечном. Наконец первый прервал молчание. «Ты видишь, — говорил он, — что с отсутствием дня вся природа умолкает и по- коится: так проходит день сует наших! И целая жизнь не есть ли один мятежный день? Иные до самого гроба не знают успокоения, борясь беспрерывно с волнами пучин мирских, а я, благодаря провидению, хотя скользкою сте- зею опытов, достиг надежной и бесшумной при- стани. Живя в обществе среди бесчисленного множества воплощенных страстей, нельзя не покориться им. Но уединение ограждает чело- века от всех посторонних наветов, от всех внеш- них ударов судьбы. Когда война свирепствует в одной из чуждых нам областей, мы сожалеем только о бедных гражданах ее; но кто имеет 43 ДекаСрксты	там свои поместья и домы, горько сетует, стра- шась, что все его имущество погибнет от меча и пламени врагов. Общество людей есть поле веч- ных битв. Кто имеет в нем свою собственность, тот беспрестанно должен трепетать о потере...»  Вассиян говорил с жаром. Юноша слушал с почтением и равнодушием: в продолжение речи старца острил он на отломке гранита копие свое, служившее ему вместо посоха. Пустын- ник приметил холодность слушателя и, продол- жая испытание, завел совсем другой разговор.  «Сколько тебе лет?»  — Отец мой говорит, что уже скоро кончится двадцать.  «И я думаю то же. Ты родился, любезный Зиновий, в блистательную эпоху жизни твоего родителя. Ополчение Козаков вверено было Сигизмундом отцу твоему: он воздвигнул хо- ругвь Отечества, и тысячи малороссиян, ревно- стных любителей славы и браней, стеклись по гласу его. Филомару и мне вручены булавы на- чальства. Сыны Малороссии не могли сра- жаться для свободы, но им дозволено было сра- жаться для славы, — и полки храбрых с весе- лием летели на брань. Война была с турками. Еще польские легионы не успели двинуться, а быстрые козаки уже покрыли берега Днестра лесом копий своих. С великою силою визирь перешел реку и пестрые шатры свои раскинул на необозримых долинах. Турки не двигались далее, и мы стояли. С каждою утренней зарею воздух оглашался диким криком их тысячей, воссылавших моления к пророку. Топот и ржа- ние бесчисленных коней, глухой бой по нахрам и резкие звуки труб наполняли окрестности бранною грозою, но отец твой, чуждый страха и враг бездействия, равнодушно взирал на гор- дость мусульман. Умышленно показывая, будто страшится множества пх и желает окопаться, он повелел мне с частию легких войск обойти беспечного неприятеля с крыла. С вечера и до зари утренней шел я с ополчением своим по самым непроходимым и скользким в конце осенних месяцев путям. При слабом мерцании умирающей луны то взбирались мы на крутизны гор, то сходили в пропасти и с саблями в руках пробирались сквозь чащу дикого леса. Наконец, восходящее солнце указало хребет неприятель- ских ополчений. Ревность к бою превозмогла усталость: никто не думал об отдыхе, мы подали условный знак — и...»  Тут Вассиян остановился, чтоб взглянуть на Зиновия. Юноша пылал; глубокое внимание оковало все чувства его, он с жадностию пожи- рал каждое слово старца — и...
— Далее, отец мой! далее! Я сгораю нетер-
пением слушать тебя.

Старец посмотрел на юношу, улыбнулся и
продолжал:

«...и — пушки, искусно скрытые отцом твоим,
загремели... Мы ударили с тылу, а конница мало-
российская, распахнув знамена, сомкнув ря-
ды и громко воскликнув: За веру и славу!
быстрее вихря помчалась на чело стана турец-
кого... Ужасна была сеча; кровь разлилась
по земле, и кровию обагрились воды. Наконец
неприятель, смятый, опрокинутый смелым на-
летом наших войск, уступил поле. Страх убы-
стрил отступление неверных и превратил,
наконец, в решительное бегство. Мусульмане
запрудили реку телами. Поражение было со-
вершенно: огромный стан, великие обозы, бо-
гатство и трофеи достались в руки Козаков,
и отец твой, под тучами густого дыма, на полях,
облитых кровию и устланных трупами, — при-
нял свежий лавр из рук победы».

— О мой отец, великий отец мой!—восклик-
нул юноша вне себя, обливаясь горячими сле-
зами, — для чего не говорил ты мне никогда
о славе твоей? С каким пламенным восторгом
облобызал бы я победоносные длани героя!
Но продолжай! ради бога продолжай! Беседа
твоя приятнее млека в день жажды и слаще
меда ароматных лип.

«Отец твой написал с поля сражения к Си-
гизмунду: «Государь! Легионы польские были
еще далеко, а неприятель в глазах; храбрые
козаки горели нетерпением сорвать шатры не-
приятельские концами копий своих; мы сра-
зились, матерь божия стала за нас, Магомет
дрогнул, и сила гордых разбита в прах! Плен-
ных пашей и трофеи с благоговением повергаю
к стопам твоим». Сигизмунд, признательный
на сей раз к заслугам Филомара, не умедлил
благодарностию. Меч, осыпанный дорогими ка-
меньями, булава гетманская и бунчук пригото-
влены в дар победителю. Супруга Сигизмундова
собственными руками вышила почетное знамя
для войска козацкого. С сими-то дарами отпра-
вилась к армии твоя мать, бывшая в великих
почестях при дворе. Многие прелестные девы
из соотечественниц наших сопутствовали ей.
Менаду тем Филомар не дремал на лаврах: он
взял валовым приступом крепость турецкую
и разбил остаток войск, оградивших себя око-
пами в поле. Тем окончилась война. В это время
прибыла в стан победителей твоя мать. Она
была беременна и вскоре разрешилась — тобою.
Ужасна была ночь, в которую родился ты!
Осенняя буря возмутила природу, красные

молнии раздирали черную завесу туч, гром
катился за громом, и лезвия копий наших,
подобно рядам зажженных свеч, горели некиим
синим пламенем, нисходившим с небес. Но
с первым лучом зари тишина восстановилась,
и солнце воссияло в полном великолепии своем.
Белобрадые старцы, презирающие в таинство
судеб, заключили, что жизнь твоя будет бурна,

— Будет ли она славна, отец мой? ибо че-
ловек без славы есть напрасное бремя общества,
ничто не отличает его в общем стаде тварей зем-
ных.

«Она озарится наконец славою!»

— О, если бы провидение оправдало сие
предвещание! — так воскликнул Зиновий, и
в сию минуту исступленного восторга можно
было видеть по блеску очей, пыланию ланит
и движению лица, сколь сильно трогало его
повествование сие и чем он некогда может быть.
Старец видел это, но притворно показывался
равнодушным.

«Итак, ты желаешь события сего пророчества,
говорил он, — и бури не страшат тебя, мой
милый Зиновий?»

— Одни малодушные страшатся определе-
ний судьбы. Я видал, что с наступлением бури,
когда влажные облака, гонимые ветром, в вели-
ком беспорядке взбегают на горизонт, все роб-
кие птицы, суетясь и тоскуя, с криком ищут
убежища; но смелый орел, отважно ширяясь
на ветрах, парит под блеском молний и сра-
жается с тучами!..

«Я понимаю, чтб ты хочешь сказать, —
возразил Вассиян, перебив речь его, — но,
сын мой, не лучше ли пройти поприще жизни
сей стезею мира, стезею, усеянною цветами
простых наслаждений? Не приятнее ли жить
покойно, в светлой хижине, услаждаться друж-
бою, питаться млеком стад своих и одевать себя
домашним руном, весело засыпать в благоуха-
нии цветов и еще веселее пробуждаться сладким
гласом утра? Не лучше ли, утолив беспокойство
юного сердца, сочетать его с сердцем милой
девицы — выбрать супругу верную, кроткую,
соединяющую разум с нежностию? Не благо-
разумнее ли укрыть светильник жизни своей от
вихрей случайности, от мятежа людских стра-
стей под тень домашнего благополучия; быть
для того, чтоб наслаждаться бытием своим и,
процветя сединами, остудив привязанность к
жизни, тихо угаснуть в объятиях любимицы
души твоей, в кругу семейства, опершись на
веру и чистую совесть?»

Зиновий молчал.
«Юноша! Думаешь ли ты, что шум оружия
доставляет приятнейший сон, чем журчание
родных ключей?.. Где надеешься быть спокой-
нее: в теплой хижине или в ратном шатре,
нередко раскинутом на снегах и окруженном
всею суровостию зимних бурь и трупами мерт-
вых и умирающих? Отвечай же, как думаешь?»

— Бури и слава, отец мой, да будут уделом
жизни моей! Для славы готов сразиться со всеми
бедствиями в мире. Но да поразит меня небо
всеми громами своими, если честолюбие станет
управлять поступками моими, если возжажду
славы для личных своих польз. Нет, я хочу
приобресть славу, чтоб получить доверенность
народа и, уважая святость оной, употребить
ее к его же благу. Теперь ли то время, о мой
отец! чтобы помышлять о мирной жизни и
тихих радостях семейного счастия? Чтб сказал
бы ты о детях, празднующих брачный пир свой
подле смертного одра умирающей матери! А
разве Малороссия не матерь нам? Разве не на
смертном одре возлежит она? И кто не видит
глубокой могилы, изрываемой ей самовластием
тиранов? Так! Каждый малороссиянин должен
забыть ныне все наслаждения человека, все
радости жизни и помнить только одно Отече-
ство. Да угаснут свещи брачные, да исполнится
край наш слезами, стонами и молением! Пусть
каждый супруг отречется разделять счастие
брачного ложа с младою подругою, жених да
не вводит невесты во храм и матери да покля-
нутся не приближаться к колыбелям первен-
цев своих, доколе не будет свободно Отечество!
Нет наслаждений в оковах, и жизнь, дар неба
для благородных и свободных существ, не
должна быть уделом рабов!

Вассиян глубоко вздохнул и, помолчав не-
сколько: «Трудно одолеть определение неба!» —
сказал он тихо и продолжал рассказ:

«Восхищенный родитель взял на руки но-
ворожденного и вынес пред войско: гром пушек
и восклицания ратников встретили — тебя!..
Среди железного леса копий и мечей, на поле
ратном, в виду дымящихся ниспроверженных
окопов неприятельских и разбитых стен, по-
чтенный пастырь церкви совершил крещение
твое. Вода зачерпнута была из Днестра и налита
в купель шлемами храбрых. Один из воинов,
имевший почти столько же ран, сколько счи-
тал лет жизни своей, и другой я — были вос-
приемниками твоими».

Зиновий с безмолвным почтением облобы-
зал руку старца; Вассиян прижал его к сердцу
и продолжал: «Под звуком труб и веянием
знамен ты был повит; хоругвь Отечества осе-

нила колыбель, повешенную на ратовье копия;
родительница твоя, несмотря на знатность сана,
обещала быть сама твоею кормилицею, отец
же — наставником твоим. «О боже! — воскли-
цал родитель твой, подъемля тебя к небу, —
даруй, да соделается младенец сей наследником
славы предков своих и, если не силен будет
разорвать цепей своего Отечества, пусть обовьет
их свежими лаврами!»

Слова пустынника с неизъяснимою силою
действовали на Зиновия: все струны сердца его
потряслись.

«Так, я вижу ясно, — сказал по некотором
молчании Вассиян, — я вижу, что не рожден
ты для спокойствия!.. Будь здесь или последуй
за мною в хижину: я напишу ответ твоему отцу».

Зиновий остался. Ночь неприметно проле-
тела. Уединенная звезда утра, как тлеющая
искра, краснеясь, сверкала на синем краю неба;
вечерний соловей умолкал, и ранний жаворонок,
незримый в радужных кругах, казалось, ронял
с высоты рассыпчатые звуки песни своей. Све-
жий ветерок прохладил воспаленные чувства
юноши; заря осенила его розовым сиянием и
сладкий сон увел за собою по златым тропам
в цветущие долины мечтаний. Вассиян, возвра-
тясь в хижину, в сумерках догорающей лампа-
ды написал следующий ответ Филомару: «Я
исполнил поручение. Не нужно дальнего ис-
пытания, чтоб увериться, что сын твой не ро-
жден для спокойного уединения. Может быть,
сердце его умягчилось бы и растаяло в обиль-
ном вертограде счастия, на мягком лоне рос-
коши и неги; но воспитание, доставленное ему
тобою, и самая бедность ваша укрепили и воз-
высили дух его до степени геройства. Это юный
лев, видящий добычу в единых подвигах; это
орел, который умрет с тоски, если обрежут
ему крылья. Скорей удержишь стремление Тяс-
мины к Днепру, нежели порыв сына твоего
к славе. Итак, молись за него богу, пригото-
вляйся к разлуке и остри меч отцов твоих».

Три раза встречал Зиновий солнце в пу-
стынном уединении Вассияна, и вечер третьего
дня назначен был для разлуки. Пустынник бла-
гословил крестника своего образом спаса не-
рукотворенного. «Сей образ, — говорил он,
защищал грудь мою во всех кровопролитных
боях от тысячи неприятельских стрел: да
совершит он таковое же чудо и над тобою, сын
мой! Я бы охотно подарил тебя мечом и копием
моим, но, сделавшись орудиями мира, они
уже не будут годиться в бранях: копием я ко-
паю питательные коренья, а мечом пожинаю
целебные травы». После сего взял пустынник
копье и стрелы Зиновиевы, положил их перед
иконами, прочел тихо таинственные молитвы
и омочил освященною водою.

Из объятий пустынника, окропленный его
слезами, осененный отеческим благословением,
юноша спешил к дому родительскому. Свежая
легкая кровь играла в жилах его; юность при-
давала крылья ногам — и он не ведал усталости.

Беспечная юность, прелестная заря бурного
дня жизни, цветущее преддверие тернового ла-
биринта горестей, сколь блаженна ты мирным
спокойствием чувств своих, светлою совестию,
новостию надежд, свежестию мечтаний, а более
всего своею неопытностию! Ты не имеешь еще
печальной способности предузнавать грядущие
бедствия и увядать преждевременно в тоске
предчувствия! Спокойно засыпаешь ты на краю
глубокой бездны и весело играешь в цветах,
не заботясь, что громы готовы ударить над
тобою! Горесть ожидала Зиновия в жилище
отца его. Нежный Филомар страшился быть
вестником печали.

Зиновий имел редкое сокровище в жизни,
священный залог благости небесной — он имел
друга! Осмунд, прекрасный юноша, покорный
сын, благочестивый почитатель веры отцов своих
и страстный любитель свободы, был вернейшим
и единственным другом его. Вместе читали они
греческих поэтов и римских историков, вместе
странствовали по лесам, совокупными силами
поражали диких зверей и нередко, рука об руку,
переплывали Днепр даже во время сильной бури.
Осмунд, будучи несколько старее друга своего,
был степеннее, рассудительнее. Первый, избегая
опасностей, умел им противостоять, другой
любил находить и побеждать их. Осмунд, ни-
когда не плакавший о собственных горестях,
проливал слезы о пленении Отечества. Зиновий
горел желанием пролить кровь свою за него.
Один был осторожен в предприятиях, береж-
лив в домашней жизни, строг к себе и другим;
другой — щедр, великодушен, снисходителен.
Оба одарены способностями ума, просвещены
науками; но первый, может быть от излишней
точности, медлен в соображениях, другой ловил
мысли, так сказать, на полете, быстро проникал
в связь обстоятельств, в настоящее течение дел
и смелостию заключений отгадывал будущие
последствия; словом: Осмунд мог быть славным,
а Зиновий великим человеком. Свычка, подкреп-
ляемая сходством воспитания, образа мыслей
и правил, стеснила узы искренней дружбы
между двумя юношами, и сию-то связь столь
искренней, верной дружбы столь бесчеловечно
расторгли жестокосердые литовцы. Дорожа

слишком выгодным для них приобретением Ма-
лороссии и страшась выпустить из рук страну
сию, хитрые властелины не щадили и самых
уничижительных средств к угнетению духа
народного.

Все способы к обороне были отняты, огне-
стрельные орудия отобраны и порох запрещен.
Даже не велено возить на торги в города тон-
ких дров: боялись, чтоб народ не отбил дреко-
лием прав своих. В столице польской у престола
Владиславова ничем столько не занимались,
как изобретением налогов на Малороссию.
Хотели изнищить народ, полагая, что бедность
и нужда скорее всего приучат людей вольных
к покорности безответной. Сборщики податей,
откупщики и приставы давили народ. Все было
отдано на откуп: сбор податей, горячее вино,
земля, леса, озера, рыбные ловли в реках и
даже колодези — все, кроме воздуха: ибо,
наконец, явились и такие наемники Литвы,
которые не устыдились похищать молодых лю-
дей в Малороссии и увозить их в Польшу. Мно-
гие земледельцы, звероловы и пастыри пропа-
дали без вести.

До сих пор жребию сему подвергались только
беззащитные поселяне; наконец злодеи, разо-
смелясь, простерли хищение свое и на свобод-
ных благородных юношей.

В один день, вскоре после отсутствия Зино-
вия, отец и мать Осмундовы прибежали к Фи-
ломару в слезах. «Мы лишились нашего сына).—
восклицали они, рыдая. — Вчерашний день
напала толпа неведомых и увлекла его с собою
в то время, когда он подавал утешение бедным,
утомленным тяжкими трудами земледельцам.
Боже! кто кроме бесчеловечных литовцев, сих
лютых тигров, мог похитить у нас подпору на-
шей старости, утешение жизни — единородного
нашего сына?» Вскоре верный слух оправдал
их догадки. Филомар плакал вместе с друзьями
и сам трепетал о судьбе своего Зиновия.

Священное дружество! страсть, благословен-
ная небом, надежная подпора на скользком
пути жизни, приятная подруга в радости, слад-
кая утешительница в горестях, сколь удиви-
тельно могущество твое! Один взор твой про-
ясняет сгущенный туман печали; одна улыбка
награждает все потери. Очаровательный голос
твой, голос, проливающий неизъяснимую сла-
дость до самой глубины души, водворяет спо-
койствие в мятежных чувствах. Прикосновение
уст твоих врачует все раны сердца, пронзенного
стрелами безнадежной любви или жалом диких
страстей! Дружба, любимая дочь неба! Всегда
постоянная в чувствах, всегда неизменная
в действиях, ты подобна полной луне, равно
освещающей стези путника во все часы ночи
от вечерней и до утренней зари, между тем как
другие страсти, сверкая лучом молнии или
ложным светом блудящих огней, обольщают
взор несчастного и заводят его в пропасти.

О дружба! рай благородных душ, отрада убо-
гих и несчастных, дружба, незнакомая вельмо-
жам и неизвестная царям! Твое стремление —
забывать себя; твоя цель — созидать счастие

друга. Помощница в трудах домашних, участ-
ница во всех мечтах, во всех предприятиях,
никогда не являешься ты в таком блеске, как
в минуты бедствия друга твоего! Первая весть
о его несчастии заставляет тебя забыть все
свои наслаждения, оставить все надежды и ле-
теть с неизъяснимым мужеством сквозь тысячи
опасностей туда, где гремят перуны судьбы
над главою страдальца; лететь — и собствен-
ною грудию заслонять упадающего друга от
ударов рока, от стрел злополучия! Свида-
ние с другом есть перла в венце радостей; раз-
лука — лютейшее мучение!

И сие-то мучение, может быть еще первый
раз в жизни, должен был испытать Зиновий.
Он испытал его в полной мере. Отчаяние ро-
дителей Осмундовых и слезы Филомара скоро
известили возвратившегося о невозвратной по-
тере его. Кто выразит горесть юноши? Страст-
ная горлица, наполняющая воздух жалобами,
с беспокойством летая по лесам и бия томную

грудь свою о жесткую кору дерев, не с такою
горестию сетует о потере милого, как сетовал
Зиновий о друге своем. Он ломал себе руки,
раздирал одежды свои, вырывал клоки пре-
красных власов и в диком, нерастворенном сле-
зами отчаянии проклинал тиранов Малороссии.

«Змеи, вскормленные слезами, пбтом и кро-
вию нашею, гладные волки, враны хищные!
Доколе будете питаться ранами Отечества на-
шего? Вы, лютые, вы погубили друга моего!..
Но трепещите! Раздраженная дружба ужасна:
я пробегу дикие пустыни, возмущу дремучие
леса; вопли мои созовут плотоядных зверей,
стоны дружбы покорят их мщению; мщение
поведет прямо на сердце Литвы, исторгая стон
за стон, слезы за слезы и проливая кровь за
кровь! Ах, отпусти меня, родитель мой, я буду
ужасным мстителем Отечества и дружбы!»

Внезапное похищение Осмунда, справедли-
вое опасение, чтоб не постигла такая же участь
Зиновия, и решительный ответ Вассияна скло-
нили Филомара отпустить немедленно своего
сына. Родители Осмундовы решились пересе-
литься в долину Филомарову; Вассиян обещал

скоро посетить его и, может быть, навсегда с
ним водвориться. Несколько дальних родствен-
ников и все друзья Хмельницкого собрались
проводить Зиновия в далекий путь. Все вместе
пламенно молились богу в небольшом храме,
сооруженном усердием Филомара. Там же,
близ гроба матери Зиновиевой, три ночи сряду
проводил Филомар в тайной беседе с сыном сво-
им. Луна и тени ночные были единственными сви-
детелями их. Неизвестно, чтб они говорили, но

всякий раз отец и сын возвращались в слезах.

Древний меч, переходивший от отцов к де-
тям в роде Хмельницких, изострен и отдан
Зиновию. «Он покрыт ржою, — говорил Фило-
мар, — ее смывают кровию!» Добрая мать
Осмундова повесила на шею Зиновия крест
и узелок с землею, взятою с гроба матери его.
«Это предохранит тебя, — сказала она, — в
дальних странах от лютейшей сердечной бо-
лезни — тоски по родине!»

Наконец час разлуки настал. Старец Хмель-
ницкий, укрепя все силы души своей, поручая
сына богу — с мужеством героя, без слез и
рыданий, простился с другом души своей.

«Итак, сын мой! — говорил Филомар,—
иди прямо в Крым, там еще не умерла слава
имени нашего: старцы были очевидными сви-
детелями великих подвигов Хмельницких, а
юноши знают о них по преданиям отцов!»

Зиновий внял воле родителя своего и пошел
в Крым.

Книга II

Новость предметов, беспрерывное движение
и твердая решимость достигнуть цели своей
облегчают разлуку с местами родины. Быстро
идет Зиновий по берегу Днепра, как будто пре-
следуя бегущие к морю волны его. Красоты
природы сильно действуют на сердце, еще не
истомленное летами жизни, но полное восторгов
и любви к изящному. Быстротечный Днепр
с легкою, светлою водою часто и почти все-
минутно изменяет поверхность свою пред очами
странника. Малейшая отмена неба изображается
в чистом зеркале вод его. Займется ли утрен-
няя заря, и розовый пожар востока отражается
огнистым румянцем в синеве реки; выступит ли
солнце, и лучи его, подобно золотым стрелам,
вонзаются в голубое лоно вод. Смешение света
и влаги образует светлые радуги над поверхно-
стию реки. Но не всегда глядится в нее небо
веселым лицом: находят черные тучи, и мрач-
ный сумрак ложится на воды.
Благотворная река сия невольно волнуется
нашествием бурь, странствующих в пустынях
воздушных. «Так, — думал юный путник, —
нередко и добродетельнейший человек изме-
няется и страждет от чуждых страстей! Так и
мирное благоденствие целых народов помра-
чается суетностию властителей их!..» При сем
размышлении Зиновий вздохнул из глубины
сердца; он вспомнил об участи своего Отечества.
Талисман, возложенный на грудь юноши ма-
терью друга его, не мог долее предохранить
сердце от грусти, и сия грусть и жаркие слезы,
катившиеся из глаз, — дань нежному роди-
телю, оставленной родине!

Но Зиновий, издавна трудившийся в при-
обретении полной над самим собою власти, ста-
рался и теперь направлять по собственному
произволу течение своих мыслей. Удаляя все не- _
приятное, он занимал ум свой размышлениями
важными. Из преданий историков и рассказов
отца своего составил он себе достаточное поня-
тие о тех странах, к которым направлял путь
свой. Ему известно было, сколь часто Крым —
край прелестнейший на лице земном — ви-
дел изменение владычества над собою. Задолго
еще до великой эпохи рождения христова, греки
водворили в нем многие рои своих соотечествен-
ников. Древние тавры, жители каменистых
скал, долго удерживали свободу и права в гор-
ных гнездах своих. Генуэзцы сбивали греков
и на развалинах простых селений воздвигали
цветущие города. Но ненадолго! Во времена
великого переселения народов стада кочующих
ополчений: скифы, готфы, вандалы, хазары, и,
наконец, турки, одни после других, наводняли
сонмищами своими весь Крым, разбивали шатры
на опроверженных ими городах и, сталкивая
друг друга с лица сего полуострова в шумящие
волны морей, орошали кровию своею поля
и долины. Наконец мечи татарские одолели ору-
жие всех племен. Побежденные рассыпались и
покорились, а потомки грозного Чингиса утвер-
дили незыблемо владычество свое над Тавро-
Скифскою страною.

Углубляясь в сии мечтания о древности и
с живейшим любопытством созерцая в туманной
отдаленности прошедшего картину великих со-
бытий, Зиновий неприметно достигал пределов
Крыма. Одетые сребристым пухом ковыли, об-
ширные степи пред ним расстилаются, степи,
в которых очам странника в течение многих
дней пути не представляется ничего, кроме
земли и неба. Соляные озера, как чистые кри-
сталлы, светятся в сих необозримых пустынях.
Бесчисленные стада овец и верблюдов испещ-

ряют единообразие полей. Гостеприимство, пер-
вая добродетель татарских аулов, с приветли-
вою улыбкою встретила Зиновия у самого Пере-
копа и с нежною заботливостию провождала
путника в области своего владычества. Тени
древесные, хижины поселян и шалаши пусты-
рей, все считалось там временною собственно-
стию странника — гостя, посылаемого самим
небом, по мнению татар.

Но оставим на минуту Зиновия наслаждать-
ся приятностию гостеприимства и посмотрим,
что происходит далее, в середине Ески-Крыма,
Новый султан турецкий вознамерился озна-
меновать вступление свое на престол оттома-
нов порабощением цветущего полуострова, кото-
рый только по единству веры был в некоторой
дотоле зависимости от Порты. Великий флот
приготовлялся перевести из Анатолии многие
толпы янычар, спагов и арабов, долженствовав-
ших наложить цепи рабства на свободный Крым.

Скорые вести уведомили крымцев о покуше-
нии их врагов. Хан крымский, старец, почтен-
ный летами и знаменитый подвигами, высту-
пил в поле с юным сыном своим. Не могли знать
наверное, в каком именно месте пристанут турки
к берегу, и потому дблжно было принимать
меры к обороне в различных местах одинаково.

Все было в тревоге и волнении, ибо всякий
дорожил свободою более жизни. Все просили
о защите себя небо, вождей своих и даже самую
бездушную природу. «Свирепейте, воды тихие!
Проснитесь, ветры горные! Бушуйте, пучины
глубоких вод! Катитесь волны на волны! Сму-
щайте моря, бури неутешимые! Да поглотят
кипящие бездны гордые строи кораблей, несу-
щих нам цепи и рабство!»—так восклицали жи-
тели приморские, потомки древних греков.
«Дикие горы, взнесите хребты свои до небес,
покройтесь лесами дремучими, породите сви-
репых зверей: да не дерзнут преступить вас
злодеи вольности отечества нашего!» — сей был
голос горных тавров. «Воскресните, огни под-
земные! Проснитесь, горы, дышавшие пламенем!
Исторгнитесь из челюстей ада, вихри огненные,
раскалите землю, воспламените моря и, подняв-
шись пылающею стеною от глубоких долин до
высокого неба, спасите, защитите нас от гря-
дущих к нам тиранов!» — так взывали племена
приморских генуэзцев к потухшим громадам
пепла древних вулканов. «Святой пророк! Мы
не стремимся к слепому безначалию, к дерзкой
необузданной вольности: мы желаем только
защищать отечество, права, упроченные нам
столетиями, и целость законов для нас благо-
детельных» — слова сии были в устах всех стар-
цев татарских. «Свобода или смерть» — воскли-
цали пылкие юноши, остря заржавленное ору-
жие на приморских скалах. Моря, пустыни,
долы звучали кликом свободы, и любовь к оте-
честву одела весь полуостров, как горная гор-
лица гнездо свое златыми крылами, смело во-
прошая: «Кто дерзнет обидеть чад моих?»

В таком-то величественном виде должен был
Зиновий узреть древний Крым. Но путь степной
затруднителен: надлежало итти по тропам,
отвердевшим под стопами путников и раскаляе-
мым солнечными лучами. Юноша уже несколько
дней проходил сею степною дорогою. Везде
слышал он о вооружении крымцев только по-
верхностно: никто не мог удовлетворить любо-
пытству его обстоятельно; наконец счастливый
случай представился. После продолжительного
знойного дня наступал прохладный вечер:
края чистого неба со всех сторон представлялись
в соединении с гладию полей, и западающее
солнце казалось уходящим под землю. Одна
половина его уже сокрылась; другая догорала
еще в виде большого огненного полукруга на
самом краю обзора, и последние лучи его длин-
ным протяжением, как будто расстилаясь по
земле, тускло освещали седое пространство
степей. В это время Зиновий увидел недалеко
от дороги сельский домик, тенистую рощу и
старца, созерцающего захождение степного
солнца. Надежда на гостеприимство назначила
ему место сие для ночлега, приветливость
встретила у порога хижины.

Два прекрасных отрока по повелению пре-
старелого родителя нагрели воды, распустили
в ней мыла из душистых целительных трав и
умыли утружденные ноги Зиновия. Несколько
кистей винограда, арбузы алые, как заря,
сочные дыни, различных родов сливы, черешня
и густое млеко, присоединяющее к отменному
вкусу благоухание зелий, питающих стада на
пажитях крымских, — все сие немедленно гостю
представлено.

Мы еще не сказали, что Зиновий разумел
хорошо татарский язык; отец и старый тата-
рин, служивший некогда в доме их, доставили
ему случай выучиться оному. Благоразумный
юноша любит беседу старцев. Зиновий с удо-
вольствием слушал хозяина своего, который
с особенным восхищением описывал приятно-
сти пастушеской жизни. «Жизнь рыболовов
и охотников, — говорил он, — трудна и за-
ботлива: первые осуждают себя на вечное зато-
чение в диких скалах при шумных порогах или
на берегах наших морей; другие, скитаясь
по лесам, проводят век свой в беспрерывной

страже за дикими зверями и в опасной войне
с оными. Правда, что по расчетам корысти все
выгоды на их стороне, ибо те и другие выручают
много серебра за свои добычи; но приятности
постоянной жизни, но безмятежность мир-
ных дней, но совершенное неведение зарази-
тельных наслаждений роскоши и, наконец,
ничем не нарушаемая независимость от‘самого
рассвета и до сумерков жизни принадлежит,
конечно, одним только пастырям. Ибо кто будет
завидовать пастырю, не имеющему ни злата,
ни сокровшцей? Чья рука вооружится на отня-
тие простых даров природы, которые он с тако-
вою же, как и она, щедростию предлагает
каждому? Но если ополчатся злодеи на свободу
нашу, тогда и мирные пастыри становятся страш-
ными воинами, тогда посохи превращаются
в копья, вместо свирелей блестят мечи и ценою
лучших овец покупается оружие у наших гор-
ных соседей». Далее, вопрошаемый Зиновием,
рассказывал старец обстоятельно о вооруже-
нии народа, показал фирман ханский, которым
призывались вольные люди из всех племен на
защиту отечества, и продолжал: «Я отпустил
трех сыновей моих и, если враг усилится, пойду
с сими двумя отроками пролить последние
остатки хладеющей крови и положить тело свое
в одну могилу с тысячами братий. Нет! —
продолжал он с жаром, — не попущу, чтоб
дерзкий победитель вломился в потаенную дверь
моего гарема, чтоб ножи турецкие точили кровь
моих стад и кони их топтали пажити долин
моих; лучше стократно приму смерть!»

Старец умолк, а Зиновий рассуждал, с ка-
ким пламенным рвением защищает народ оте-
чество свое в то время, когда беспрепятственно
пользуется своею природною свободою, под по-
кровительством законов, неизменных в смысле
и могуществе своем, и совершенною безопас-
ностию — оградою прав и выгод общественных.
Но сколь, напротив, слабым и малодушным
делает его лишение наследственного преиму-
щества гражданина и родового права чело-
века!.. Ополчения рабов, влекомые корыстию,
необходимостию или грозою на пролитие крови
в чуждой стороне, могут ли противостать людям
вольным, обороняющим веру, законы и все
частные выгоды, нераздельные с выгодами об-
щества, которого они члены? Бессмертия и по-
хвал достойны те правители народов, думал
Зиновий, которые, признав над собою торжество
владычества законов, не стремятся отделять
собственных выгод от выгод общих, которые-
богаты богатством народа, непобедимы его
мужеством и счастливы счастием оного! Так.
ш

рассуждал юный Хмельницкий: тайное пред-
чувствие говорило ему, что некогда и сам он
может соделаться устроителем судеб народа.

Кратка бывает ночь путника, сгорающего
желанием достигнуть цели своей. Еще не рас-
сеялись утренние сумерки румяным блеском
зари, а Зиновий готовился уже в путь. Блея-
ние ягнят, заключенных в зеленой ограде, и
матерей их, прибежавших с полей с полными
млека сосцами, пробудили юношу. «Куда так
рано?» — сказал старец. «Спешу принести о
тебе весть сыновьям твоим» — отвечал Зиновий.

И тогда только узнал хозяин о намерении
своего гостя: ибо по обычаю тех стран при уго-
щении путника воспрещено любопытствовать
об имени его и цели странствия. Старец обнял
юношу и поручил повторить за себя сынам
своим, что смерть их почтет благословением про-
рока, если они умрут свободными, исполнив
великий долг свой, но умрет сам от горести,
если увидит их рабами и отечество покоренным.

Они расстались. Скоро миновал Зиновий
степную и вошел в каменистую полосу Крыма.
Высокие скалы, покрытые кустарниками, раз-
валины древних городов, цепи холмов и быстрые
речки составляли в глазах его картину, совсем
противоположную наготе степей. Леса синелись
в отдаленности. В сей части полуострова воздух
был прохладнее, долины свежее, большие та-
буны лошадей, не терпевших неволи, паслись
на берегах протоков, наполняя окрестности
ржанием. Нетерпение убыстряло шаги Зиновия,
ему казалось, что турки достигнули берегов,
что храбрые татары уже пожали лавры победы,
и все сие совершилось без него! Он решился
продолжать путь свой и по ночам. Но холодные
ночи крымские не могли остудить пламенного
воображения юноши. Скалы, холмы и леса
превращались в мечтаниях его в ополчения,
а долины — в поля битв.

Мысленно двигал Зиновий великими ра-
тями, указывал им тайные пути, наводил их,
как воды, на страны враждебные; силою речей
своих воспламенял в сердцах угасающее му-
жество и быстро опровергал все оплоты врагов.
Таким образом, в юном Хмельницком непри-
метно созревал герой и великий полководец
того времени. Наконец, в одно утро, с высоты
крутой горы увидел Зиновий море. Оно темнело
в отдаленности. Радостно взыграло сердце юно-
ши. «Там, — думал он, — встречу я врагов сво-
боды, там буду сражаться и... может быть,
обрету лавры и славу!» Зиновий направил путь
свой к древнему Кезлову. Частые встречи с во-
оруженными толпами и всюду рассеянные ша-

тры различных воинственных племен предве-
щали скорое достижение цели.

«Кто ты? Отколь? Куда идешь?» — сими
вопросами встретили Хмельницкого стороже-
вые отряды молодых татар. «Я малороссиянин:
оставил отечество свое, убитое неволею; ищу
страны, не знающей рабства... Молва указала
мне на Крым — и Крым сделался целию моего
странствия!»

Воины ласково приняли юношу и проводили
сквозь тысячи вооруженных к великолепному
намёту ханскому. «Кто ты, юноша?» — вопро-
шал его хан. — «Вольный гражданин порабо-
щенной Малороссии». — «Куда идешь?» — «В
Крым». — «Чем можешь быть полезен Кры-
му?» — «Меткою стрелою, острым мечом и не-
устрашимым сердцем!» — «Разве ты пришел сю-
да...»— «Сражаться за свободу Крыма!»—«По-
чему мила тебе свобода наша?» — «Свобода есть
общее достояние всех человеков!» Хан ободрил
юношу взором, исполненным благосклонности,
старцы похвалили разум ответов его. «Как зовут
тебя?»—вопросил его стройный молодой человек;
это был сын ханский. «Я Хмельницкий!»—отве-
чал Зиновий. «Хмельницкий из Чигирина!» —
воскликнули вдруг несколько старцев. «Хмель-
ницкий!— повторил хан. —Я знал Филома-
ра Хмельницкого, живет ли он еще?» — «Он
жив, и в умирающей от старости груди его
жива еще любовь к свободному и гостеприим-
ному Крыму. Филомар —отец мой!» — «Фило-
мар твой отец?» — воскликнули старцы. «Он
был сопобедником и другом моим. И мы будем
друзьями!» — сказал Аглаим, сын ханский,
ласково подавая Зиновию руку. Вскоре слух
о прибытии молодого Хмельницкого распро-
странился по всем аулам. «Мы знавали мало-
россиянина Хмельницкого, — говорили старые
воины, показывая раны свои. — Вот раны от
него, и вот другие за него; первые получили
мы в дерзновенных набегах на Малороссию —
повсюду им отбитые, а вторыми украсились в те
дни торжеств и славы, когда, достигнув с ним
берегов Дуная, везде побеждали!» Так говорили
о Хмельницком в аулах татарских. Старцы
рассказывали о подвигах его юношам, цепенею-
щим от удивления, и все спешили с любопыт-
ством смотреть на молодого Зиновия. Таково-то
могущество твое, о слава, приобретаемая истин-
ными заслугами предков! Не ты ли лучшее
наследие потомков?

Между тем Зиновий принят в почетное хан-
ское войско и включен в число приближенных
его. Вместе с юным Аглаимом, на быстрых гор-
ских конях, объехали они обширные воинские
станы, раскинутые на великом пространстве
степей. Все, что могло быть вооружено в целом
Крыму, вооружилось. Берега пестрели шатра-
ми. Но Зиновий не мог взирать без прискорбия
на беспорядок, с которым толпы татарские
приготовлялись встретить турок. Зиновий, лю-
бивший страстно еще в летах ранней молодости
читать деяния великих полководцев и приобык-
ший потом, в мечтаниях своих, учреждать стро-
ями войск, внутренне негодовал на неустрой-
ство татар, привыкших только нападать и не
умевших защищаться. Зиновий не слыхал еще
грома сражения, но мог уже равняться с опыт-
нейшими из крымских вождей в науке сра-
жаться: вот польза предварительного учения!..

Престарелый хан, зная, что праздность усып-
ляет мужество, питал деятельность юношей
различными играми. На другой день по прибы-
тии Зиновия назначены ристалища и стрельба
из лука. Под громом железных пушек, при
звуке труб, распахнулись полы шатра ханского.
Белобрадые старцы, судии подвигов, заседали
в нем. Началось ристание. Несколько сот юно-
шей, устроясь в дальнем расстоянии, быстрее
вихря пустились к цели. Конный строй волно-
вался; одни упреждали других, некоторые уже
пожирали взорами лестную награду, но Аглаим
на статном анатольском коне, равнявшийся
прежде с прочими, вдруг в одно мгновение
ока всех опередил и принял из рук восхищенно-
го родителя лавровый венец. После сего про-
должалась несколько времени борьба, на кото-
рой многие юноши из разных племен остались
победителями. Наконец приступили к стреля-
нию из лука. Белый египетский орел привязан
был к золотому кольцу наверху высочайшей
раины. Сокол и ворон находились несколько
ниже. Столб украшался цветами, зеленью и
шелковыми тканями, которые в радужной пе-
строте своей развевались по воздуху. Подан
знак — и сподвижники выступили вперед;
подан другой — натянуты луки; по третьему
засвистали стрелы... Пронзенный ворон пал
с высоты, множество стрел вонзилось в столб.

Выступил Аглаим, натянул позлащенный
лук свой и сбил сокола; никто не мог поразить
орла, который кружился по воздуху, тщетно
стараясь прервать оковы. «Что же ты не испы-
таешь руки своей?» — говорили старцы Зино-
вию. Юноша, ожидавший только приглашения,
скромно поклонился судиям, вынул надежную
стрелу и, напрягши лук тугой: «Орлы любят
свободу, — сказал он. — Счастлив буду, если
подарю ее сему!» Сказал — пускает стрелу,
стрела рассекает шелковые шнуры — и орел

взвивается к небу! Раздались рукоплескания,
тысячи похвал осыпали юношу, и старцы вру-
чили ему награду — серебряный колчан с по-
злащенными стрелами.

Юный Аглаим с живейшим чувством бла-
городного соревнования взирал на юношу.
С первого взгляда он его полюбил, после первых
объяснений начал уважать, а первый подвиг
Зиновия усугубил в нем уважение к нему. —
«Друг мой! — говорил Аглаим. — Ты не ро-
жден быть простым воином: все показывает
в тебе человека, достойного повелевать другими.
Как воин будешь ты полезен только своею храб-
ростию; как начальник принесешь несравненно
.большую пользу своим благоразумием. Отец
мой, — продолжал он, — охотно поручил бы
тебе часть войск своих, но он боится оскор-
бить самолюбие старейших вождей. Есть у нас,
однакож, другой способ сделаться начальником:
древний обычай позволяет вольным татарам на-
ниматься на службу, составлять особые полки
и следовать предводительству того, кто дает им
условную плату. Возьми от меня золото и...»

Тут Зиновий вспомнил о драгоценностях,
которые отец заставил его взять с собою и о ко-
торых он, — думая только о славе, — совсем
почти забыл. С благодарностию отказавшись от
предложения Аглаима, принес он колчан свой,
открыл потаенное отверстие и высыпал из оного
драгоценные камни. Сокровища Зиновиевы оце-
нены дорбго; ему позволили нанимать войска—
и вольные татары из всех племен толпами стек-
лись под знамя, дарованное ему ханом. Зиновий
испросил позволение составить особую берего-
вую стражу. И с сей-то минуты показал он в себе
дух великого полководца. Благоразумие, про-
зорливость и неутомимая деятельность ознаме-
новали все поступки Зиновия. Западающее
солнце оставляло его на коне, и на коне же встре-
чал он зарю утреннюю. По его повелению очи-
щены берега; пушки сокрыты между гор; на
высочайших скалах расставлены стражи, дол-
женствовавшие смотреть неуклонно на море,
передавать взаимно знаки и при первом по-
явлении неприятеля привести все войско в дви-
жение. Столь мудрые распоряжения водворили
во всех полную доверенность к Зиновию.

Вскоре на краю дальнего горизонта начали
показываться корабли турецкие. В сумраке
тихого летнего вечера белели бесчисленные
паруса. Стражи тотчас подали голос с высоты
гор. Загремели трубы в долинах, раздалось
ржание коней, зазвучало оружие — и весь
вооруженный народ в волнении!.. Сильно заби-
лось сердце Зиновия — от радости.


Прибыл хан с юным Аглаимом. Предлагают
различные способы к отражению; Зиновий смо-
трит спокойно; наконец, подъехав к хану, про-
сит рго усердно дозволить ему первому встре-
тить турок и отдает голову свою под меч, если
не победит плывущих за победами. Хан предло-
жил о сем старейшинам, объявил войску — и
раздался общий голос: «Да будет Хмельницкий
вождем нашим!» С благородною скромностию
принял он сан военачальника. Спокойно со-
звал вождей, начертал на песке порядок строям
и роздал некоторые тайные повеления... Вскоре
весь берег опустел: все сокрылось в горы...

Между тем турки приближались, передовые
суда осмотрели берег: пуст и безмолвен был он!..
Заключая по сему, что пристают к острову с сто-
роны слабейшей, неприятели подали знак к вы-
садке, и тысячи их в глубоком молчании покры-
вают берега...

Полная луна сияет на высоком небе. Крым
кажется погруженным в глубокий сон, и гор-
дые чада Порты уже мечтают обладать преле-
стными странами его... Войска овладели бере-
гом, шатры раскинуты; корабли отчалили...
Вдруг раздался гром невидимых орудий: воз-
дух поседел от дыма, луна померкла, раскален-
ные ядра засверкали молниями; тысячи пуль
полетели с свистом и стрелы посыпались гра-
дом из-за гор и ущелий. Турки в смятении,
испуганные кони наполняют воздух ржанием,
шатры пылают, неприятели притиснуты к са-
мому морю и под смертным поражением неви-
димых громов ограждают себя окопами.

Утро осветило утомленных работою под за-
щитою высоких валов. Но подобно быстрому
орлу, взирающему из-под облаков на черных
змей, ползущих в густой траве, — Хмельниц-
кий, заняв высоты окрестных гор, открыл не-
приятелей в самой средине окопов и одождил
их с высоты тысячею стрел. Разъяренные отто-
маны решились на вылазку. С громким криком,
с пеной на устах, сверкая ятаганами, и кинжа-
лами,, яростно бросились они к горам. Хмель-
ницкий противопоставил силе и ярости — хит-
рость. Татары с притворным страхом побежали
быстро, турки преследовали их далеко. Благо-
разумие предводило первых, отчаяние ослеп-
ляло последних. Наконец Хмельницкий оста-
новил своих в обширной долине. Турки огля-
нулись — горы и засады замыкали их, хотели
двинуться вперед — сабли татарские прегра-
дили им путь! Опасность остудила ярость гор-
дых, страх заступил место надменности.

Сеча была великая и победа совершенная,
но Крым еще не освобожден: другая половина

войск осталась в укреплениях. «Малодушные! —
кричали турки с высоты окопов своих. — Вы
бежите как робкие серны от страшных львов и
губите нас сетьми и хитростями!» Татары оби-
делись, пылкий Аглаим хотел требовать едино-
борства с вождем турецким. Хмельницкий оста-
новил друга своего, приказал готовиться к но-
вому приступу и послал сказать туркам, что
татары готовы немедленно доказать им храб-
рость свою в самой середине их окопов. Во всю
ночь валы неприятельские унизаны были смо-
ляными светильниками. Турки ожидали напа-
дения, а Хмельницкий — восходящего солнца,
чтоб одержать победу при свете его. На утрен-
ней заре двинулись к приступу. Тут Хмельниц-
кий забыл уже сан вождя и стал наряду с про-
стыми ратниками. Одну половину храбрейших
юношей отдал он Аглаиму, с другою пошел сам.
Турки встретили наступающих ужасным со-
противлением: бревна летали, каменья сыпа-
лись, растопленная смола и вода кипящая ли-
лись на осаждающих. Действие пушек было
губительно, но ничто не могло остановить татар,
ничто не в силах было противостать Хмель-
ницкому и Аглаиму. Как два сердитые потока,
упитанные весенними снегами, стремятся с двух
противных холмов, ломая деревья, исторгая
камни и сдирая кустарники с кремнистых бу- •
гров... долина трепещет их разрушительного
стремления... —так два юные героя, два друга,
Аглаим и Хмельницкий, несли смерть и ужас
в окопы турецкие. Хмельницкий получил рану
и шел вперед, получил другую и не остановился
в стремлении к победе. Отчаяние не спасло ту-
рок. Солнце, достигнув половины дневного пу-
ти, узрело окопы их, загроможденные трупами.
Верховный визирь с малою только частию ушел
на корабли. Три паши и все пушки достались
в плен. Среди стонов умирающих турок, при
радостных криках татар, под звуком труб,
Хмельницкий обнял Аглаима, и оба провоз-
глашены победителями. Аглаим не был ранен;
раны Хмельницкого не были опасны... Хан
ожидал их в великолепном намёте своем, они
поспешили туда с трофеями! чСеймены, прекло-
ните знамена! Мурзы, калги и нурадин салтаны,
поклонитесь избавителю Крыма!» — так вос-
кликнул хан при вступлении Хмельницкого
и в восхищении обнял его наравне с родным сы-
ном своим.

Знаменитость в народе крымском, общее
уважение и всеобщая любовь стали уделом
Хмельницкого. Аглаим изыскивал все средства,
чтобы доказать ему привязанность свою, и
Хмельницкий, пользуясь доверенностию сына
ФЕДОР	глинка	347
ханского, желал употребить ее в пользу его же отечества.  Замети однажды, что Аглаим с восторгом вспоминал о недавно одержанной победе и не- притворно радовался освобождению Крыма. Зиновий говорил: «Мало еще, очень мало сде- лал государь, который умел только отвратить от народа мимо текущее бедствие, отклони смело или искусно грозу неволи. Чтоб жить в серд- цах, чтоб жить в истории, надлежит устроить прочное, постоянное счастие вверенных ему про- видением людей».—«В чем же состоит сие посто- янное счастие?» — воскликнул с живым любо- пытством Аглаим. «О, мой друг! — продолжал Хмельницкий. — Желая наведаться о судьбе человечества, раскрой бытописания мира. Ты увидишь, что общества людей с давних времен были поприщами, на которых своевольство бес- прерывно препирается с правом. Голос бога, от- зывающийся в священном гласе законов, мирит могущественных соперников, приводя в равно- весие силы каждого». Аглаим слушал внима- тельно; но Хмельницкий видел ясно, что перво- начальные законы обществ и права человека мало еще были ему знакомы. Желая объяснить другу своему важнейшие истины, он беседовал с ним пространно, стараясь быть хладнокров- ным и ясным. «Было, — говорил он между прочим, — было, вероятно, время, — история не запомнит его, — когда люди, вне состояния гражданского, странствовали по земле, еще никому не подвластной, один по одному или небольшими семействами. Полный властелин двух наследственных даров провидения: силы и свободы, человек ничего не имел еще тогда собственного, но зато и сам не был ни чьею собственностию. Бодрый, величавый, но дикий, как конь степей ваших, он готов был всякую минуту терзать свои и чуждые оковы...»* После сего говорил Хмельницкий другу своему о не- преодолимой тайной склонности, влекущей и связующей людей в общества; говорил о перво- начальном населении земли, еще необитаемой; как рассеянные шалаши рыбарей и пастырей со- вокупились в веси, и как мирные веси, обога- щенные торгами и промыслом, становились городами великолепными; как народы отдален- нейших стран знакомились, и шум жизни и дея- тельности растекался по лицу дотоле безмолвной земли. «Но едва человек успел порадоваться	красоте гражданского порядка, как должен был уже проливать слезы об утрате лучшего из наследственных сокровищ — свободы своей. Ибо не может существовать общество без ббль- шего или меньшего пожертвования природной свободы. Уступка свободы родила с одной сто- роны подчиненность, а с другой образовала власть, орудие спасительное, когда оно в руках благодетельных. Если уподобить общество гра- жданское кораблю, то власть для первого есть то же, что кормило для последнего. Ветрила суть страсти, а случаи — ветры, движущие ко- рабли и общества: благо, когда кормило в ру- ках мореходца мудрого, человека добродетель- ного!» 	  Хмельницкий умолк. Аглаим, чувствитель- ный, благородный юноша, вне себя от изумле- ния... Различные чувства волновали душу его. Так некогда сам Хмельницкий поражен был повествованием старца Вассияна. Тому мечта- лись тогда гремящие битвами поля и грозное движение строев; этому воображение предста- вляло в сей час страны цветущие под благосло- венным владычеством закона и народы, стеня- щие в рабстве под тяжким игом своевольства, слепо правящего судьбами миллионов по едино- му внушению шраыий своих. Аглаим живо чув- ствовал различие и с жаждою истины вперял слух свой в беседу друга мудрого.  Тут раскрыл постепенно Зиновий Аглаиму все тайны счастия народного. Он советовал со- брать старейшин из всех племен для составле- ния законов, свойственных духу народа и вре- мени, а посему твердых, ненарушимых. «Но чтб и в законах, — говорил он, — если всякий безнаказанно попирает их ради личных своих выгод? Нет! все постановления государствен- ные должны быть как древа в садах отцов твоих: всякий может поливать их и никто ру- бить не дерзает. Я хвалю, — продолжал Хмель- ницкий, — древний обычай ваш производить суд под открытым небом, пред очами народа, да- же при больших дорогах, чтоб и самый мимо- ходящий мог слышать приговор и судить о бес- пристрастии самих судей... Истина не имеет нужды скрываться. Небо и землю призывает она во свидетели действий своих; но сколь не- многие государства, даже гордящиеся отличным просвещением, могут похвалиться такою откро-
* Предание говорит, будто степные крымские кони с дерзостию зверей плотоядных нападали на обозы, терзали зубами упряжь — все, что обуздывало лошадей домашних, и уводили сих последних с собою в необо- зримость степей, далеко от жилищ человеческих.	венностию и чистотою в действиях правосудия! Одна свобода мыслить и говорить способна об- наружить зло в сокровеннейших улусах его. Свобода, разумеется законная, благоразумная, есть одна из главнейших составных частей
счастия народного. Она столь же необходима для
государства, как свет для целого мироздания
и воздух для земли нашей. Коснется ли мыслей
и чувств — они пробуждаются с невероятною
быстротою, изливаются с удивительною исти-
ною. Осенит ли алмазным щитом своим храмы
молебные —и раздор с адским пламенником его
не посмеет возмущать священного спокойствия
их, и тысячью различных наречий воспоются
хвалы единому богу. Коснется ль, наконец,
благодатное дыхание свободы ремесел и тор-
говли — и тысячи, миллионы рук, медленно
двигавшихся для пользы чуждой, весело при-
мутся за труд, им самим прибыточный. Движе-
ние, деятельность и выгодная мена огласят
шумом веселой жизни безмолвие скучных пу-
стынь, и мирные строи кораблей забелеют на
синеве моря, неся с собою богатства далеких
стран... Вот слабое только изображение бла-
женства народного при полном развитии сво-
боды, спасительной для целого государства, бла-
годетельной для каждого гражданина, закон-
ного участника в общем благе своего отечества».

Таковые и подобные сей беседы просвещали
ум, облагораживали сердце и возвышали дух
Аглаима.

Между тем все татарские войска, обеспечась
одержанною победою, расходились в жилища
свои. Хмельницкий, зная, сколь опасно оста-
влять берега без надежной обороны, предложил
в совете эмиров, или старейшин, что для буду-
щей безопасности Крыма необходимо оградить
берега его крепостями, способными предохра-
нить страну от внезапного нападения и удержать
стремление врагов. Совет сей принят, уважен, и
тому же, кто его подал, поручено устроение сих
крепостей.

Хмельницкий, убежденный эмирами и ха-
ном, с скромною благодарностию принял пору-
чение, осмотрел берега и, руководствуясь всеми
правилами учения, сделал начертание искусное
для твердынь необоримых. Тысячи рук ревно-
стно принялись за сию работу. Хмельницкий
везде был сам, везде советовал, наставлял —
и все принимало советы его за закон. Послед-
ние месяцы лета, осень и зима протекли в успеш-
ных трудах. Уже жители степной и каменистой
полос Крыма смело могли надеяться пасти
в мире стада свои под сению грозных оплотов.
Надлежало только обозреть и, если нужно,
вооружить южную полосу полуострова, име-
нуемую счастливою. Зиновий и Аглаим назна-
чили наступающую весну для сего обозрения, и
вскоре присутствие их там сделалось необходи-
мым. Быстрые гонцы от мирных жителей счаст-

ливого Крыма известили хана о их опасности.
Турки, пылая мщением и не смея нападать
открытою силою, прислали в нескольких легких
судах анатольских разбойников. Сии свирепые
злодеи, подобно хищным волкам, пробегали из
долины в долину и, неся повсюду меч и огонь,
наполняли ужасом области южного Крыма.

Тотчас оба друга подняли знамя брани.
Барючи кликнули вольных людей, и тблпы кон-
ных и пеших потекли вслед за героями. Тепбрь-
то Хмельницкий увидит край, новый красотами,
край благодатный, обильный и, может быть,
счастливейший на всей земле. Едва пересту-
пили Салгир — и прелестнейшая волшебная
страна начала открываться глазам его, —
страна, которой он еще доселе не видывал.
Теплый ветер, заняв благоухание от горных
долин и тихо вея в чувства неизъяснимую сла-
дость, встретил пришельцев; гладкие равнины,
покрытые тучною зеленью, улыбались пред
ними. Множество речек с шумною быстротою
бежали к морю по разноцветным каменистым
путям, неся с покорностию в дань черной пучине
серебряные воды свои. Стекловидные озера в ти-
хой дремоте светились в зелени долин; бесчи-
сленное множество рыб с златыми, розовыми и
сребристыми чешуями испещряли поверхность
их; и вся сия страна, сей волшебный сад, увен-
чивалася синевою отдаленной цепи гор. Но ни-
какая кисть не сильна изобразить тех совокуп-
ных красот дикой и вместе прелестной природы,
которые представились изумленному Хмель-
ницкому в горах крымских. Открытое море яв-
лялось тут во всем необозримом, во всем грозном
великолепии своем. Подоблачные горы горди-
лись венцами древних снегов; угрюмые зуб-
чатые скалы гранита насупясь глядели в без-
донные пропасти, и дремучие наклоненные леса,
висевшие на прилепе, готовы, казалось, были
упасть в бездны сии, отломись от ребр крутых
утесов... Все, что может быть дикого и ужасного
в природе, составляло здесь разительное проти-
вуобразие с очаровательною красотою весело-
видных долин, орошенных тысячами гремучих
источников,испещренных множеством цветочных
радуг, окуренных благоуханием целебных трав
и усеянных вечнозеленеющими рощами плодо-
носных дерев!.. Страна сия, осыпанная яеис-
четными дарами неба, называется счастливою.
Жители ее в свободном правлении, в простоте
непорочных нравов наслаждаются счастием,
вовсе в других странах неизвестным.

В сем новом мире Хмельницкий нашел новых
людей: он не видал ни одного лица, на котором
бы страсти или горесть углубили следы свои.
Величавый вид древних греков и добродушие
татар сливались на лицах покойных жителей
счастливого Крыма. «Мы счастливы! — говори-
ли Хмельницкому старцы, у которых и под седи-
нами еще алели ланиты румянцем здравия.—
Небо у нас всегда светло: бури, глухо воющие
за горами, не дерзают возмутить тишины долин
наших. Кристальная влажность водопадов не-
видимо сеется по зеленому пуху наших лугов и
придает всегдашнюю свежесть долинам. Самая
зима, пожирающая загорные области, едва смеет
навести на них только некоторую бледность и
легкую дремоту. Мы не видим зимою снега,
а летом пыли. Земля наша возвращает сторицею
посеянное; бесчисленные стада дарят нас бо-
гатыми рунами и густым, ароматным млеком;
виноградные лозы струят сладчайший винный
сок; тысячи пернатых, скучая унылою пустотою
степей, слетаются на вольный плен в сии горы
и утомляют эхо разнозвучными песнями. У нас
деревья нередко бывают покрыты плодами осени
и цветом весны. Дикие пчелы, извлекая сладость
из цветов и душистых трав, составляют янтар-
ный ароматный мед и наполняют им пустоты
дерев, отколе, растопленный лучами, струится
он и окропляет ветви и листья древесные зла-
тою благоухающею росою. Поистине земля на-
ша может называться землею млека и меда.
И мы сами стараемся во всем добром, во всем
прекрасном уподобляться нашей природе. Нра-
вы у нас просты, сердца кротки, узы брака
тверды, узы дружбы ненарушимы; ложь почи-
тается здесь пороком; хищные звери и злые
страсти не смеют переходить к нам из-за гор.
У нас юноши благоговеют пред старцами, стар-
цы пред именами. Поучения предлагаются
с кротостию, приемлются с благодарностию.
Достоинство и добродетель никогда не терпели
у нас обид; преступления... мы их не ведаем,
а слабости охотно друг другу прощаем. Мы со-
ставляем народ пастырей: мир обитает в семей-
ствах наших, ни мы, ни отцы наши не имели
ссор, и самые древние старцы не запомнят,
чтобы когда-нибудь долины сии обагрялись
кровию человека, человеком же убиенного.
До сих пор мы знавали о войне только по слуху
и в первый раз еще из серпов сковали мечи,
уведав о приближении врага свободы. Но те-
перь мы, несчастные, дожили дней столь злопо-
лучных, что в очах наших льется кровь чело-
веческая и кровь стад наших, как вода, проли-
вается... Следы злодеев опустошительны. Жены
наши рыдают, девы трепещут, убиты пастыри,
редеют стада, свирели онемели, алтари разру-
шены, узы любви расторгнуты, женихи прон-

зоны железом, и невесты плачут на могилах
возлюбленных. Наши дети, не зная, что такое
вражда, с любовию приветствовали врагов,
хотели забавляться их светлым оружием, но сие
оружие мгновенно погружалось в трепещущую
грудь злополучных! В первый раз еще кровь
невинности закипела на цветах мирных долин.
Кровь сия громко вопиет к небу и к вам о мще-
нии. Избавьте нас от сих ужасных зол».

Так говорили старцы. «Спасите! защитите
нас!» — восклицал весь народ пастырей. Хмель-
ницкий и Аглаим обещали истребить злодеев
и спешили исполнить обеты свои.

Оба предводителя, избрав надежнейших из
воинов, устремились в горы. Сначала места
были не столь дики: долы и подгория покрыты
плодоносными кустарниками; виноград, кизиль,
айва и черешня росли там в изобилии. Хмель-
ницкий предпочитал всему простую черешню.
Этот любимый плод малороссиян напоминал ему
об отечестве. С углублением в горы везде усу-
гублялась дикость мест, везде являлась природа
в ужаснейшем виде: наместо виноградных лоз
и златовидных жатв, пестревших на бедрах скал,
ничего не видно стало, кроме дикого терна и
каменных громад. Седые, дремучие туманы,
проливные дожди, море, биющее в подножие
скал, реки, падающие с высочайших утесов и
в бурном стремлении своем сдирающие с гор
бугры, каменья, древние дубы; глухо воющие
пропасти, везде изрытые стези и ниспровер-
женные леса соделывали путь сей отважных
ратников едва проходимым. Но мужество и ве-
ликодушие все превозмогает. Хмельницкий был
повсюду, где предстояла опасность: всех обод-
рял речами, всех подкреплял и дивил приме-
ром. Ложем его были жесткие граниты, он
отвергал пищу, когда воины его терпели голод,
и отдал собственную обувь истомленному юно-
ше, который не мог итти далее по камням обна-
женными стопами. Воины боготворили Хмель-
ницкого, Аглаим удивлялся ему. Вопли пасты-
рей служили извещением о злодеях, которых
герои, неоднократно достигая, всегда поражали
и, наконец, в обширной долине на берегах свет-
лой Эндоли после упорного боя разбили совер-
шенно. На возвратном пути .провидению угодно
было предоставить Хмельницкому случай спа-
сти жизнь своего друга с пожертвованием соб-
ственной.

Пробираясь узкими тропами среди камен-
ных громад, неосторожный Аглаим скользит,
упадает... и в одно мгновение уже крутится
в горном протоке... Все испускают вопль;
один Хмельницкий бросается вслед за другом,
борется с волнами, с смертию и, наконец, из-
влекает его на берег. Оба изранены острием
камней, Аглаим лишается чувств, но дружба
и усердие возвратили ему чувства и жизнь.
Умолчим о благодарности. Между тем дости-
гают опять благословенных долин, где прежнее
спокойствие восстановилось.

Вокруг смертоносных копий уже вились ви-
ноградные лозы, и на щитах, приготовленных к
брани, кроткие матери качали детей своих. «Ты
герой и победитель!» — кричали воины Хмель-
ницкому. «Ты избавитель наш!» — восклицал
благодарный народ. «Ты спаситель жизни мо-
ей!» — говорил Аглаим, обнимая своего друга.

Все благословляло Хмельницкого, все
стремилось делать его счастливым, — и он не
был счастлив! Тайная грусть об Отечестве сне-
дала его.

О страсть, из всех священнейшая, страсть,
вдыхаемая самим небом, любовь к Отечеству!
Ты ограждаешь царства, ты блюдешь свободу
их, как зеницу ока, ты укореняешь народы
в пределах, положенных предками и утвер-
жденных временами... Удалишься ли от лица
земного — и все придет в смятение; народы
забудут права и законы свои, посмеются ме-
стам родины, где впервой узрели свет, где неж-
ные матери качали их в колыбелях. С презре-
нием оставят они обычаи и до мы отцов своих,
покинут гробы предков и, подобно бродящим
стадам, предпримут странствие из предела
в предел, из царства в царство... Нет, священ-
ная/ не лишай смертных неоцененных благ
твоего присутствия! Живи, о небесная/ живи
вечно в Отечестве моем, да каждый росс, тобою
воспаленный, подобно великим предкам своим,
не укоснет принести жизнь, имущество и все
дары счастия для блага родного предела!..
Не везде ли согревает единое солнце? Не везде
ли питает один воздух? Отчего же люди прилеп-
ляются сердцем к степям диким, к лесам дре-
мучим, к странам, засыпанным снегами?.. Кто
виною чудесной привязанности сей? Никто,
кроме тебя, о любовь к Отечеству! Ты вселяешь
в душу неизъяснимую привязанность к родным
источникам, к родным лесам, даже к самым
бесплодным пескам отечества. Ты вселяешь
необоримое влечение к родине!..

И сие-то влечение, усилясь в душе Хмель-
ницкого до степени страсти, утвердило в нем
решимость оставить Крым.

Аглаим проникнул намерение друга и ста-
рался отвратить или, по крайней мере, замед-
лить исполнение оного, надеясь очаровать его
своею дружбою и красотами крымской природы.

В один прекрасный вечер вышли они на цвету-
щие долины помория. Природа во всех разнооб-
разностях представилась глазам их: море,
объятое тишиною, синело в необозримом про-
странстве, златая тень вечереющего солнца
слабо мерцала в томном колыхании зыбей;
алая заря занималась в небе и отсвечивалась
в водах; рассеянные скалы, темнея в виде раз-
валин древних городов, осребренные блеском
луны, изображались в зыбучем зеркале морей.
Испещренные цветами берега украшались в раз-
ных местах рассеянными оливковыми, мин-
дальными, розовыми и померанцевыми рощи-
цами. Громкое пение птиц раздавалось в окре-
стностях, благовонный меспил и душистые
мяты окуривали теплый воздух. Неизъясни-
мая сладость вливалась в чувства вместе с аро-
матами. Хмельницкий погрузился в безмолвное
восхищение. Аглаим воспользовался минутою
и говорил: «Друг мой! Не благодатна ли при-
рода наша, не прекрасен ли край сей? Ужели все
наслаждения его не сильны заставить тебя поза-
быть Малороссию и остаться навсегда с нами?» —
«Забыть мое Отечество! Разве ты считаешь
меня столь малодушным?» — «Нет, мой вели-
кодушный друг! Но сия очаровательная пре-
лесть мест, сие изобилие, сей благотворный воз-
дух, сие пение разногласных пернатых, сие
повсеместное благоухание...» Хмельницкий не
дал ему окончить и возразил: «Правда, здесь
можно растаять сердцем и забыть о всем на
свете, кроме отца и Отечества. Ничто, о Аглаим,
не может сравниться с теми простыми насла-
ждениями, которые вкушаем в местах нашего
рождения! Друг мой, ты не испытал еще горе-
стной разлуки с Отечеством и не можешь знать,
как жаждет душа сего вожделенного свидания,
как сладки бывают для отлученного струи рек,
вытекающих из его Отечества, как любезен
каждый странник, облагоуханный воздухом его
родины, как нежит, исцеляет сердпе ветер,
дующий от пределов родной страны!.. Знай, что
дым Отечества приятнее всех благоуханий в
мире и голос родины утешительнее всех слад-
чайших гласов пернатых и певиц. Аглаим!
вспомни еще, что я имею родителя, что старец
Филомар ожидает сына своего,что,может быть...
кто знает, чтб без меня могло случиться?.. Нам
дблжно расстаться, но мы останемся вечно
друзьями; я останусь вечно благодарным госте-
приимному Крыму и скоро, скоро, может быть,
воззову его к помощи именем моего Отечества.
Теперь не удерживай меня».

Аглаим уважил непоколебимость намерений
друга и поспешил с ним к отцу. Напрасно пре-
старелый хан предлагал Хмельницкому злато
и сокровища, напрасно представлял, что богат-
ства, отнятые у турок, принадлежат ему, ибо
по обычаю земли всею добычею располагает
верховный начальник войск; он отказался от
всего решительно. «Мне ничего не нужно, кроме
вашей дружбы, а все, чем желаете наградить
лично меня, соблюдите лучше для пользы моего
Отечества. Скоро, может быть, воззовет оно ко
всем народам земли о защите прав и свободы
своей». Хан оплакал Хмельницкого, как род-
ного сына; народ осетовал его, как друга. Агла-
им и несколько воинов сопутствовали ему до
самого Перекопа. Они прибыли к Тафре в позд-
ний час ночи: все было тихо на полях, только
эхо вторило томные крики ночных птиц и звон-
кие свисты подземных жителей степных. Стада
и пастыри дремали, угасающие степные огни
курились... Серебряное сияние луны растека-
лось по седому пространству ковыли. Там-то
надлежало им расстаться. Аглаим повел друга
своего на ближайший холм, положил руку на
сердце, указал на звездное небо и произнес:
«Понятия о вере, обряды богослужения различ-
ны в народах, но чувства их к существу верхов-
ному одинаковы: вселенная поклоняется еди-
ному богу. Сему-то вождю светлых легионов,
сему блюстителю сей земли и сих небес поручаю
тебя, друг мой! Клянусь богом, присутствую-
щим в священных мраках ночи и взирающим
в сию минуту сквозь светлый круг луны на
целую половину земли сей, клянусь, что пре-
буду вечно, до истления последней искры жизни
моей, твоим верным, неизменным другом!» —
Тут оба обнялись, зарыдали и расстались на-
долго, а может быть, и навсегда...

Для чего убыстряешь стопы свои, о путник
дальних стран? Для чего пламенеешь так же-
ланием достигнуть пределов родины своей?
Ты мечтаешь, что дружба и родство, что милые
сердцу твоему встретят тебя, как прежде, отвер-
стыми объятиями... Увы! завеса неведения ле-
жит на очах твоих: непроницаема завеса сия...
Ты не знаешь, что в отсутствии твоем алчный
гроб разверзал уста свои и смерть заходила
в хижину твою; ты не ведаешь, что сладкий мир
уже нарушен в жилище твоем, что злоба и при-
теснения разрушили убогий твой кров, что бур-
ные воды потопили долину спокойствия, что
величавое древо, под которым играл ты в мла-
денчестве, медленно умирает, сломленное на кор-
не своем, что странник не ищет более гостепри-
имства в обители добрых и ветер пустынный
рыдает в развалинах ее!.. Но слабый смертный не
ведает будущего и счастлив неведением своим!..

Неописанно восхищение Хмельницкого, до-
стигшего пределов отечества. С жадностию
дышал он воздухом, веющим от стран Малорос-
сии. Он желал бы остановить, заключить в объя-
тия, как друга, каждую бегущую волну Днепра,
лобызавшую берега его родины... Но скоро на
быстром арабском коне, под косматою татар-
скою буркою, достиг он и сам Чигорина. Что ж
встречает в местах своей родины?.. Запусте-
ние... Долина, где стояла хижина, наполнилась
водою, нивы потонули, все признаки бывшего
жилища изгладились. Древнее течение реки
Ирклея преграждено огромною новою плотиною,
и составившееся от того обширное озеро пото-
пило все окрестности. Изумленный не мог ни-
чего постигнуть, он взглянул на противолежа-
щий берег — увидел новый сад и движение
в замке Чаплинского: это доказывало, что вель-
можа сей, живший до того времени в Варшаве,
возвратился в поместья свои. Тайное предчув-
ствие осыпало мразом сердце его. Он идет
прямо к церкви и к усугублению грусти своей
едва находит одни только развалины ее! Далее,
на возвышенном холме, гроб матери его уце-
лел, — он приближается и видит еще другую
свежую могилу. На диком камне начертаны
слова: «Здесь после бурного дня жизни опочил
Филомар...» Горестный сын, как громом пора-
женный, не мог дочитать эпитафии и упал на
гроб родителя. Обильное течение слез облег-
чило, наконец, стеснение скорби. Он пришел
в себя. Но куда обратиться? где преклонить
главу? где искать изъяснений? Решается итти на
прежнее жилище родителей Осмундовых, нахо-
дит их еще в живых. Добрые окропили при-
шельца горячими слезами сострадания и расска-
зали ему печальную историю случившегося.

Тут узнал Хмельницкий, что вскоре после
его Вассиян, по обещанию своему, переселился
к Филомару вместе с родителями его друга, что
некоторое время наслаждались они покоем,
дружбою и независимостию, но приезд из
столицы могущего соседа их, Чаплинского,
внезапно разрушил сие мирное счастие. Чап-
линский, обогатя древний замок свой вымы-
слами новой роскоши, пожелал окружить его
великолепными садами и облить водою. Высо-
комерный вельможа едва удостоил послать
к Филомару с требованием, чтоб уступил ему
долину и срыл сооруженный им храм., «Я не
могу, —отвечал Филомар, —сдвигнуть храм
божий и перенести кости предков моих. Хижина
теперь еще мне необходима, пусть повременит
немного: я чувствую, что скоро переселюсь
из нее в могилу». Но своенравный вельможа
не вытерпел: он приказал преградить течение
реки — и с злобною радостию смотрел, как раз-
литие вод поглощало долину и хижину. Рабы
Чаплинского разрушили церковь. Все опол-
чалось против злосчастного Филомара. Одна
только дочь Чаплинского со слезами умоляла
отца своего пощадить мирных жителей долины.
Сия прелестная девица нарочно приходила уте-
шать опечаленных и сама приносила целитель-
ные пития болящему Филомару, который, одна-
кож, вскоре, удрученный болезнию и горестями,
перешел к неизменным радостям. Вассиян,
успокоив прах своего друга, возвратился в
прежнюю пустыню, где надеялся умереть спо-
койнее в отдалении от людей.

Сие повествование возмутило душу Хмель-
ницкого; он решился итти к гордому поляку и
поставить меч судиею между им и собою. Роди-
тели Осмундовы не могли отклонить его от
смелого предприятия. С полною надеждою на
провидение и с чувством своего достоинства
пошел Хмельницкий в замок Чаплинского. От-
важность и благородный вид доставляют везде
свободный доступ; Многочисленные рабы вель-
можи, объявя, что владелец их гуляет в садах
своих, не смели остановить неизвестного. Вели-
чественная осанка, татарский меч, осыпанный
дорогими каменьями, висевший на серебряных
пенях, и богатое одеяние возбуждали в них
благоговейное почтение. И сам Чаплинский
/Поражен был внезапным появлением незнаком-
ца. «Я тебе неизвестен, — говорил Хмельниц-
кий, — но выслушай меня... Зиновий Богдан,
сын Филомара Хмельницкого, вопрошает вель-
можу литовского: кто поверг во гроб моего
родителя? кто разрушил сооруженный им храм?
кто покрыл водою места родины моей и вымыл
из земли еще недотлевшие кости предков?
Отвечай! —и суди, чего должен я требовать
от человека, все сие совершившего?» Хмель-
ницкий умолк. Глаза героя горели тем страш-
ным огнем негодования, который некогда при-
водил целые ополчения в трепет; кровь его
кипела, и меч, блистая алмазами, при бедре
колебался... Чаплинский воззрел кругом себя:
не было рабов! Вид героя приводил его в трепет.
Он сокрыл злобу и отвечал с притворною кро-
тостию: «Удержи гнев твой, сын Филомара!
Единая старость виною смерти твоего родителя,
весеннее разлитие реки потопило вашу долину
и...» —'«Нет, — воскликнул Хмельницкий, —
ты, злодей! ты единый всему виновник! Ты при-
нес на жертву ненасытной роскоши древнее
достояние мирных семейств! Ты, дерзкий свято-
тат, разрушил храм божий, ты догреб в жи-

вых родителя моего!.. О вы, змеи, сосущие
грудь моего Отечества! Доколе будете питаться
слезами и кровию нашею? Доколе?.. Но ты пер-
вый должен принять мзду от руки мстителя
Малороссии: извлекай меч и защищайся!..»
Чаплинский испустил вопль отчаяния и
опепенел от страха. Хмельницкий блеснул
мечом... как вдруг жалобный крик остановил
его. Девица, прелестная как ангел, устремляется
из-за дерева, восклицая сквозь слезы: «По-
щади, пощади родителя моего!» Прелести ее
были неописанны, мщение покорилось красоте,
и меч выпал из рук Хмельницкого. — О! сколь
могущественно воззрение красоты!.. Так вели-
кодушный царь лесов смягчает гнев свой при
виде Андрокла или укрощается стоном отчаян-
ной матери в ту минуту, когда уже готовился
поглотить младенца ее. Но малодушный со-
перник коварно пользуется минутой; он хватает
лежащий меч и предается подлому бегству,
громко скликая рабов своих. «Ах! кто бы ты
ни был, уйди, уйди скорей отсюда, несчастный,—
говорила трепещущая девица Хмельницкому,—
отец мой ужасен во гневе своем, ты погибнешь,
юный воин... Беги!» Но Хмельницкий не мог
последовать совету прелестной... Он не умел
спасаться бегством. Между тем раздраженный
тиран, с пеною на устах, скрежеща зубами и
задыхаясь от ярости, поспешно ведет за собою
толпу рабов, гремящих оружием и цепями.

Хмельницкий хочет защищаться... Но меч
его в руках злодея! Малодушные трепещут
одних взоров героя и долго не смеют еще к не-
му приступить. Наконец, бросясь все толпою,
обременяют обезоруженного тяжелыми вери-
гами. «Теперь докажи мужество свое, —вос-
склицает Чаплинский с коварным удоволь-
ствием. — Ты погибнешь, дерзкий раб. Все
мучения истощу на тебя». Но Хмельницкий,
сей питомец свободы и чести, не ведавший оков,
безмолвно внимал укорам злодея, роняя не-
вольно крупные слезы, вытесняемые скорбию
из потупленных очей. Так плачет могущий лев,
внезапно опутанный сетьми хитрых ловителей...
«Повергните его в преисподнюю башен моих!
Пусть вериги и глад усмирят буйный дух се-
го мятежника!» Рабы повиновались голосу вла-
стелина и повлекли Хмельницкого... Он слы-
шал издалека, как нежная дочь умоляла о по-
миловании свирепого родителя... Но открылся
зев подземной могилы: несчастный узник опу-
щен в нее, и три железных двери заскрипели на
ржавых вереях, и громко зазвучали запоры, и
глухо отозвался стук камней, которыми зава-
ливали вход в темницу сию.
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

ЕВРОПЕЙСКИЕ ПИСЬМА	Дикие гверилассы, единственные обита- тели сей страны, переходят с своими стадами из долины в долину и под предводительством
Предуведомление	отважных атаманов грабят мирных африкан-
Архимед говорил: дайте мне точку вне земли, и я сдвину землю с ее оси. Сохрани нас боже от таковой мысли! Но чтоб судить о совре- менных происшествиях, нравах и вероятных их последствиях, дблжно мысленнб перенестись в другое время. В «Европейских письмах*) мы предполагаем, рассматривая события, законы, страсти и обыкновения веков минувших, быст- рым взглядом окинуть и наш век. Посему мы мысленно переносимся в будущее: американец, гражданин северных областей, путешествует в XXVI столетии по Европе; она уже снова одичала, и наблюдатель-странник пишет к свое- му другу о прошлой славе, о прошлом величии, о прошлом просвещении.	ских купцов и путешественников. Единствен- ное средство предохранить себя от их разбоев: у начальника ближайшей шайки брать прово- жатого, за которого взносить значительную сумму.  Я отправляюсь на следующей неделе; те- перь на досуге перечитываю свои испанские и португальские книги. Более прочих обращают на себя мое внимание Камоэнс и творец «Дон- Кишота». Конечно, первый далеко отстоит от Гомера, Виргилия и некоторых эпиков золотого века российской поэзии; он по изобретению и плану — подражатель, но оригинал по своим смелым и диким изображениям, по своей резкой и мрачной рисовке. Он занимателен особенно для меня потому, что описывает Индию — край, в котором провел я молодость свою, в котором обогатился обширными познаниями и чистою,
Письмо 1	прелестною философиею. Гордое презрение, с ко- торым поэт говорит об индостанцах, показывает,
Кадикс, 1 июля 2519 года	что он не мог предчувствовать будущего вели- чия их, что он вовсе не имел понятия о древнем
Наконец я здесь, в стороне, из которой пере- лились в нашу часть света рабство и просве- щение, убийства, грабеж, искусства и науки, инквизиция и кроткое христово учение, — я в Европе.  Наше плавание было счастливо, и начальник парохода, на котором прибыли мы в Кадикс, уверяет, что давно уже не совершал столь успешного пути.  Вчера я представлялся старшине нашей здешней вашингтонской колонии. Он меня принял очень ласково и обещал мне дать про- водников во внутренность Испании, в которую почти невозможно проникнуть, не подвергаясь величайшим опасностям.  45 Декабристы	их просвещении. Признаюсь, любезный друг, что суеверие и жестокость, ознаменовавшие все предприятия испанцев и португальцев в Индии и Америке, противоречат понятию, которое мы, в счастливый век наш, имеем об истинной обра- зованности. Имена Кортеца, Пизарро и других опустошителей взвешивают имена Ласказаса, Ксименеса, Эмануила. Конечно, теперешние испанцы не имеют театра, на котором предста- вляли бы драматические произведения Калде- рона и Лопеца; конечно, ни один из атаманов их не в состоянии построить огромного Эску- риала; но в замену у них нет теперь Торкве- мады, нет костров для людей мыслящих, нет цепей для народов свободных и счастливых.
Дрвений Эеку риал, 20 июля

Заметим, что опасности и трудности в отда-
лении нам кажутся гораздо бблыпими, нежели
они вблизи и на самом деле. Гверилассы, кото-
рых мне описывали такими черными красками,
меня везде принимали гостеприимно и друже-
ски, —и я теперь живу посреди их в совершенной
беспечности. Характер их почти тот же самый,
каковой был за 600 лет перед сим. Гвериласс
столько же горд, сколько предок его — древ-
ний кастилянец. У него то же богатство в име-
нах и титлах: между добрыми пастухами, кото-
рых гостеприимством пользуюсь, множество
грандов, дюков и графов. Мой хозяин Дон Ал-
варо Фернандо, граф де Мендора с наслаждением
говорит о знатности своего рода и, не умея ни чи-
тать, ни писать, чрезвычайно любит, когда я ему
рассказываю о подвигах его предков. Иногда, за-
бывая чины и важность, бн вскакивает, обни-
мает меня и говорит дочери своей: «Донна Анже-
лика! Не угодно ли вам подоить нашу корову,
чтобы попотчевать жирным молоком этого доб-
рого господина, который так хорошо знает исто-
рию королей Дона Карлоса и Дона Филиппа?»

Вчера я до самой полуночи бродил между
развалинами Эскуриала. События минувших
времен сопровождали меня. Казалось, я видел
пред собою в смутной высоте тени коварного
Фердинанда и честолюбивой Изабеллы; Карла,
который в своей душе соединял души сих вели-
ких предков своих; ужасного Филиппа и не-
счастного его сына; Ксименеса, Альбы, Дона
Жуана Австрийского. Они прошли мимо, и я
не заметил недостойных преемников их, — но
век Буонапарта пробудил меня. Испания, навод-
ненная необузданными полчищами Мюрата, ми-
нутное царствование короля Иосифа, Испания
в борьбе за свободу и независимость, за священ-
нейшие права народов — великий и назидатель-
ный пример для потомства! Холодный ветер,
поднявшийся с севера, прервал мои мечтания,
но я еще долго бродил, задумчивый, между
развалинами и чувствовал ничтожность свою и
всего земного!

лософами христианскими, на бурных конях,
среди ристалища, могучие витязи Востока,
бранные вой Запада летели друг против друга,
сокрушали копья о грудь железного против-
ника и славили своего бога и обладательницу
души своей. Певцы, которые служили образцами
и наставниками для провансских трубадуров
и менестрелей Англии, вместе нежные и силь-
ные, передавали потомству имена победителей
и тех счастливых красавиц, которые властво-
вали над героями.

Гонзальв покорил Гренаду Фердинандову
скипетру — и мавры стали морскими разбой-
никами, и Испания не воспользовалась насле-
дием их прежнего просвещения. Влияние ара-
бов на характер испанских христиан, даже
во время царствования домов Австрийского и
Бурбонского, было велико и богато следствиями.
Испанцы всегда являлись в Европе народом
не-европейским: леность, свойственная племе-
нам африканским и азиатским, удержала их на
пути гражданского усовершенствования и умст-
венного образования не менее роскоши и нера-
дивости, порожденных сокровищами обеих Ин-
дий. Посреди Пиренейских долин они и в XVI
и в XVII веках были бедуинами, в Толедо и
Мадрите — роскошными подражателями жите-
лей Смирны и Дамаска. Несмотря на дух ры-
царства и вежливость европейского дворянства,
гранды испанские в ревнивости не уступали
пашам Сирии и Алджезиры: дамы сердец их
не иначе смели являться глазам народа, как
в покрывале и в сопровождении строгой дуенны.
Супруг говорил с супругою, как с царицею,
но запирал ее, как невольницу. Страсть к удо-
вольствиям и к рассеянности — другая черта,
которая в испанском характере сходна с чув-
ственностию и беспечностию африканцев. Ис-
панец, точно как мавр и негр, страстный лю-
битель пляски и музыки. Мавры искони любили
сказки и рассказы в стихах и рифмах: Алкоран
и «История Абульфеды» от доски до доски напи-
саны рифмованными хореями. Испанские исто-
рические народные песни — романсы — явное
подражание сим повествованиям.

Кордова, 26 июля

В Гренаде между маврами процветали науки,
дух рыцарства, благородство и доблесть; ныне
пастух переходит с своими стадами те места,
где некогда мудрецы арабские беседовали с фи-

Кордова, 1 августа

Здесь много памятников арабской архитек-
туры. Я сравнивал их с моими рисунками раз-
валин Эскуриала и нашел большое сходство
между теми и другими. Все подтверждает меня
во мнении, что так называемая готическая архи-
тектура, с некоторыми только изменениями,
заимствована от арабов. Единственная раз-
ница, которую я заметил между памятниками
христианского и мусульманского зодчества в
Испании, — что круговая линия более господ-
ствует в произведениях последнего.

Я часто бываю на охоте в дремучих лесах,
которые окружают город Кордову и которые
отделяют владения наших поселенцев от необо-
зримых степей, простирающихся к северу по
всей бывшей Гренаде. Люблю бродить в сих
диких местах, где вся природа оживлена и гово-
рит воображению.

Вчера я заблудился. Утомленный трудами
палящего дня, я искал пристанища и с насла-
ждением преклонял слух на шум пустынного
потока, которого голос пробирался сквозь ветви
и обещал мне отдых и прохладу. Я рвался сквозь
кустарник и густоту сплетшихся сучьев и
вдруг увидел лазурь источника и над ним пре-
лестное чистое небо, которое во весь день явля-
лось мне, если можно сказать, только отрывками.
Над ручьем, на небольшой возвышенности,
стояли развалины христианского величественно-
го монастыря. Вечное движение воды и вечное
спокойствие сих камней представляли рази-
тельную противоположность: я, казалось, ви-
дел всю вселенную в сокращении, все времен-
ное человеческое и все неразрушимое в природе.
Шопот воды заставил меня еще более задуматься:
я перенесся в те веки, когда сии стены еще были
обитаемы, когда отшельники, вольные и неволь-
ные, здесь старались забыть все земное и жить
небесным. Сколько здесь слез было пролито...
Это меня пробудило. Я взглянул на развали-
ны, — они были освещены лучами заходящего
солнца, которого прелестный образ сквозился
сквозь ветви дерев, осыпанных розовым бле-
ском. Воды пылали, светлая синева восточ-
ного неба улыбалася, и месяц, в виде легкого
эфирного облака, носился в неизмеримости. —
Как прелестна и вечно прелестна божест-
венная природа! Как мал и превратен чело-
век, гордый и слабый! Но я был утешен, и
глаза мои с благодарною слезою поднялись
к небу.

Вообще, сколько мне кажется, обязанность
всякого мыслящего выводить по возможности
из того заблуждения, в котором (находится •)
бблыпая часть наших историков и политиков
в рассуждении мнимого просвещения времен
Вольтера и Фридриха. Сколько вещей, которые
бы должны в сем разуверить всякого! Не говоря

Вставлено по смыслу предложения.—Ред.

уже об инквизиции и пытке, о гонениях на лю-
дей мыслящих, взглянем только на систему мер-
кантилистов, на заблуждение физиократов, на то
сопротивление, которое встречал Адам Смит
даже и в XIX столетии своим простым и мудрым
наставлениям, — взглянем на коварную полити-
ку Наполеона, на беспрестанные нарушения рав-
новесия и священнейших прав человечества — и
мы, живя в счастливое время, когда политика
и нравственность одно и то же, когда прави-
тельства и народы общими силами стремятся
к одной цели, мы перестанем жалеть, как некогда
жалели некоторые в Европе о золотом грече-
ском периоде, — перестанем жалеть о веках
семнадцатом и осьмнадцатом.

Генуа, 3 сентября

Испания теперь за мною: я в Италии, в зем-
ле, коей жители в отношениях политическом и
нравственном без сомнения занимали некогда
первое место между народами европейского
мира.

Как описать тебе, мой друг, чувства, с кото-
рыми я в первый раз вступил на сей классический
берег, на сей феатр минувших всемирных проис-
шествий? Тени повелителей вселенной встре-
тили, кажется, меня у самой пристани: я видел
призраки древнего могущества, древней славы,
древнего просвещения, я искал их развалины —
и не мог найти и следа их. Генуе, некогда князь
между торговыми городами Италии, Генуа,
которая отдавала преимущество одной только
Венеции, повелительница через половину ты-
сячелетия западной части Средиземного моря,
страшная и уважаемая даже до XVII столетия,
ныне не что иное, как бедная деревушка. Могли
ли Дории, могли ли Фиаско предчувствовать
такой переворот судьбы?

Начало падения Генуи было открытие евро-
пейцами нашей части света — Америки. Христо-
фор Колон, или, как его обыкновенно называют,
Колумб, генуэзец, первый положил основание
гибели своего отечества: он похитил у союза
италийских торговых городов их исключи-
тельную торговлю с Индиею и с островами Ти-
хого океана. Но и без Колумба Генуа, утратив
свою независимость, утратила бы свое могу-
щество, свое богатство, и без Колумба Генуа
ныне, быть может, была бы бедною деревушкою,
ибо торговля и изобилие, деятельность и про-
свещение требуют свободы и вянут под жест-
кою рукою тирании. Их можно сравнить с неж-
ным пухом, которым осыпаны крылья бабочки:
она прельщает, манит блеском своих цветов;
безрассудный ребенок — чужеземный завоева-
тель — хватает ее, — и в руках у него безобраз-
ное насекомое!

Меня ждет Рим, ждут развалины Августо-
вой древности, ждут развалины древности дру-
гой, более близкой для нас — древности Льва X
и, — посреди сих останков двух периодов,
из которых один составляет давно минувшее
для нас, а другой — давно минувшее для жив-
ших в первом, посреди сих останков, — обе-
лиск, пришлец из Египта, пришлец из туман-
ного времени баснословия, о котором сами
римляне говорили с каким-то благоговейным
ужасом.

Здесь почти невозможно достать италиян-
ских книг. Чтобы узнать словесность и полити-
ческую жизнь Италии, надобно не выезжать
из Америки. Если бы я не запасся уже в Фила-
дельфии лучшими творениями веков Августа и
Медицисов, я совершенно бы был без занятий
для ума и сердца. Люблю читать Ариоста: его
паладины в диких пустынях древнего мира,
кажется, нашли бы Италию в таком же, а
может быть, в еще более диком состоянии, в ка-
ком ее оставили. Воскреснув, они подумали бы,
что только проснулись от богатырского сна.

Письмо VI

Остров на Лаго-Маджиоре

Я на время совершенно забыл цель моего
путешествия и здесь, в объятиях свежей, дев-
ственной природы, забыл людей и их минувшую
суетность, их отцветшие художества и науки,
их разрушенные здания, их перемененную
судьбу и никогда не переменяемые слабости.
Здесь я живу на безлюдном острове, в неболь-
шом домике, построенном когда-то добрым путе-
шественником, не позабывшим, наслаждаясь
здесь прелестями природы, постараться о выго-
дах своих преемников.

Виды с острова волшебны. Они на меня
сильно подействовали, хотя я и видел Ниагар-
ский водопад, хотя и плыл по великолепным
водам Мисисиппи и удивлялся северному сия-
нию в Квебеке и в Исландии. С Изола-Белла,
говорят,, некогда было видно исполинское извая-
ние Святого Барромея, неподалеку от Ароны:
оно стояло на подножии вышиною в 25 локтей
и само было в 35; в голове огромной статуи
могли удобно поместиться 12 человек. Вели-
кан обозревал всю северную Италию и гля-

дел на льдины Альпийских гор, видных с
острова.

В первую ночь по моем приезде я не мог
заснуть и бродил по острову. Луна освещала
окрестности и распространяла какое-то волшеб-
ное мерцание по каштановым рощам, по глад-
кой поверхности вод, по снежным вершинам
Альпов — сих современников всех веков и всех
событий. Водопады шумели, листья дерев тре-
петали, сердце мое билось. Так и за сто, так
и за тысячу лет водопады шумели, листья тре-
петали, билось сердце человеческое. Я чувство-
вал, что природа вечна, что вечны чувства, по-
тому что и они — природа. Солнце взошло и
отразилось в огромных зеркалах, которые ему
противоставляли отдаленные горы. Возвышен-
ный над водами Лаго-Маджиоре, я был возвы-
шен над всем земным. Я был уверен, что чело-
век не мгновенен, что и род человеческий самыми
переменами, самыми мнимыми разрушениями
зреет и усовершенствуется.

Письмо VII

Рим, 15 октября

И я в Риме, в бессмертном Риме! Все пере-
жил он перевороты, все возрасты племен, оби-
тавших в Гесперии. Ни галлы, ни Каталина,
ни Спартак, ни Серторий, ни ужасные сыны
его Сулла и Марий, ни первые триумвиры,
ни вторые не могли его стереть с лица земного.
Междуусобные войны раздирали Италию, пре-
торианцы резали цезарей и продавали с молотка
багряницу их. Тиберии, Калигулы, Нероны
являлись чудовищными пугалищами на пре-
столе Августа под диадемою, которой не хотели
видеть Бруты и Кассии на челе великого Юлия;
Домицианы платили дань варварам; Арминий
истреблял легионы; Цивилис и Маработ угро-
жали Капитолию клятвопреступным мечом
своим — и Рим пребывал неколебим, и Рим-го-
род расширялся над целыми областями. Колосс
Империи рушился; вандалы, готфы, гунны,
выходцы из пустынь отдаленной Азии, обитав-
шие по границам Хины, осквернили святую
Квиритскую землю своим диким присутствием;
разрушение сопровождало каждый шаг их, со-
кровища расхищались, дворцы и храмы пылали,
произведения греков — спх искусных рабов
вечного города — картины, изваяния, чудеса
зодчества гибли от рук северных дикарей, —
но Рим пережил красу свою и славу.

Настал век Гильдебранда: Рим снова вла-
дыка над вселенной. Злополучный друг Пе-
трарки, смелый Риензи! вся Европа под свин-
цовым скипетром ужасного Иннокентия. Ты
в Риме, в средоточии, в сердце рабства и уничи-
жения, один восстаешь, мечтаешь, говоришь
о Катонах и Туллиях людям, трепетавшим пе-
ред камилавкою, преклонявшим колена пе-
ред рясою. О, чудо! Твой дух переходит в
них. Ты поражаешь перуном изгнания и отвер-
жения римского епископа, покинувшего свое
стадо, — да управляет из Авиньона царями
земли.

Я вижу Льва X. Нравственно-духовная
власть Рима подрезана у самого корня; суеве-
рие поражено сильною рукою немецкого монаха
(оно было взращено и увенчано самым пышным
цветом рукою другого, немецкого же монаха);
прошел век владычества коронованных ино-
ков, — но Рим остался столицею Европейского
мира. Художества, науки, философия цветут
под державною рукою первосвященника, гроз-
ного повелителя суеверов, отца нетерпимости —
для иностранцев, умного и всеми любимого
государя — для своих подданных, мудреца
между мудрецами и в кругу приближенных весе-
лого собеседника. Карл V, римский император,
защитник западного православия, вступает в
православный Рим с войском из германских
еретиков, грабит и разрушает не хуже вандалов
и готфов, берет в полон папу и повелевает во
всех церквах католических областей своих
молиться за освобождение верховного пастыря
церкви христовой. Рим стонет, но снова возвы-
шается из развалин!

В Рим со всех сторон стекаются иностранцы;
они удивляются памятникам древнего зодчества,
созданиям нового, и Рим — все еще первый
город в свете. Буонапарте, сей необыкновенный
человек, счастливый питомец революции, жертва
своего честолюбия и презрения к человечеству,
является в стенах Рима — новый Одоакр. Отец
римлян — старец Пий увезен в чужбину, дер-
жавный Рим пал на колена, — но вскоре гигант
Запада ниавержен десницею всевышнего, и
Рим отрясает прах с чела своего. Не стану гово-
рить о том, что еще не изгладилось ни из
чьей памяти. События следуют за событиями,
города разрушаются, целые народы исчезают
с земли, лицо нашего мира переменилось. Рим
и поныне утратил только часть своего блеска,
не утратил своей славы и стойт посреди Европы,
как старец, переживший всех своих современ-
ников и потомков, как тот Вечный Иудей,
которому, по преданию, определено быть сви-
детелем всех веков и современником всех поко-
лений.

Рим существует, между тем как города столь
же богатые и могущественные, между тем как
Париж, как Лондон исчезли с земли. Что же
могло быть причиною его целости посреди об-
щего разрушения? Слава на сей раз была хра-
нительницею жизни, или, лучше сказать, баль-
замом, употребленным судьбою для сбереже-
ния мумии древнего Рима.

Здесь нет собственно того, что в других
городах называется населением. В Риме живут
одни почти приезжие иностранцы. Они, подобно
перелетным птицам, посещают древний Рим,
поклоняются его развалинам, потом покидают
его, чтоб уступить место свое новым пришлецам.
Между жителями сего города почти нет ни од-
ного, в котором бы текла кровь не говорю уже
древних квиритов, но даже и единоплеменников
Кановы и Метастазио. Точно так в окамене-
лом дубе почти нет древесных частиц; он весь
составлен из стихий чуждых, нанесенных тем
ветром, тою бурею, которые исторгли из земли
гордого исполина лесов, а потом развеяли
прах его.

Здесь странное смешение людей всех народов
и всех земель: уроженец квебекский нанимает
дом возле богатого мандарина из Кантона.
Русский торговец живет возле японского уче-
ного, негр из Гаити дышит одним воздухом
с своим африканским единоплеменником. Здесь
говорят всеми языками, кроме италиянского,
но читают почти исключительно италиянские
и латинские книги.

Весь день для меня здесь проходит в ученых
упражнениях. Меня в особенности чрезвычайно
занимают памятники римской живописи; к не-
счастию, они почти все более или менее претер-
пели от руки времени. Альфреско все без исклю-
чения погибли. Я до сей поры не могу понять,
как художник, влюбленный в свое искусство,
мог обречь свои произведения на неминуемую
смерть, соглашаясь писать на глине. Если бы
не немецкие и английские граверы, мы не имели
бы и понятия о лучших произведениях кисти
Рафаэля и Михель-Анжело.

Храм святого Петра хотя и в развалинах,
однакоже еще живо напоминает воображению
свое прежнее величие. Я смотрел на него и днем,
при полном блеске солнечных лучей, и ночью,
при тихом лунном сиянии. Признаюсь, что
днем сей пышный и тлеющий памятник зод-
чества, делал на меня болезненное впечатление:
мне казалось, что нетленная, всегда торжествую-
щая природа как будто издевается над ничтож-
ным великолепием человеческим. Но ночью я
был утешен: тишина великого храма, огромные
размеры его, изглаженные следы истребления —
меня возвысили; все здание мне являлось пре-
ображенным. Так, думал я, и род человеческий
в ту ночь, которая настанет после его дня,
явится преображенным; все его несчастия, все
мнимые разрушения утонут в гармонии целого.
Мыслящий мудрец, выходец из другого мира,
взглянет с благоговением на сие великое созда-
ние верховного строителя. Он поймет, что
в жизни нашего племени не было ничего поте-
ряно, что не было даже ни одного слова, согре-
того на сердце доброго, ни одной мысли, ни
одного чувства, как бы они ни скрывались глу-
боко в душе человека самого забытого, которые
бы не содействовали благотворительно воспи-
танию самых отдаленных поколений. Самые
заблуждения, самые пороки и злодеяния не были
бесполезны, — ибо они служили к открытию
истины, ибо они доказали людям непрелож-
ность того, что было так часто повторяемо, но
так редко чувствовано и понято, — что отсту-
пить от правил честности и добродетели — зна-
чит добровольно отказаться от счастия, что быть
справедливым и быть благоразумным — все
равно. Не сомневаюсь, что настанет время,
когда все народы, все правительства, все люди
своими поступками докажут, что они верят
сей аксиоме; не сомневаюсь, что настанет
время, когда быть порочным и быть сумасшед-
шим — будет одним и тем же.

Мы уже гораздо менее злополучных предков
наших удалены от сего блаженного века. Ко-
нечно, пройдут, может быть, еще тысячелетия,
пока не достигнет человечество сей высшей
степени человечности. Но оно достигнет ее, или
вся история не что иное, как глупая и вместе
ужасная своим бессмыслием сказка!

Читаю Тацита и благодарю бога, что между
нами ныне уже не может родиться Тацит: ибо
не могут родиться Нероны и Тиберии. Как
тщетны и безрассудны жалобы тех, которые
грустят и горюют об отцветших украшениях
веков минувших! Они забывают, что богатства
прошлых столетий не потеряны: сии сокровища
живут для нас в воспоминании, и сим именно
лучшею жизнию, в таинственном тумане про-
шедшего; над ними плачет элегия, и они драго-

ценны, трогательны, святы для нашего сердца;
в существенности они, может быть, оставили
бы нас холодными.

Усовершенствование — цель человечества.
Пути к нему разнообразны до бесконечности
(и хвала за то провидению!). Но человечество
подвигается вперед. Окинем только быстрым
взглядом разные феатры, на коих выступал
человек в века различного своего образования.
Как тесен, как мал феатр, на котором является
глазам наблюдателя художественное греческое
развитие ума человеческого: Аттика, Коринф,
некоторые города великой Греции, Сицилии
и Малой Азии — и вот все! Век римского обра-
зования, подражания греческому, но приняв-
шего силу и суровость потомков Ромула, диких
и в самом просвещении, разливается уже над
гораздо бблыпим пространством земного шара.
Холодное, часто убийственное просвещение кви-
ритов должно было затмиться на время наше-
ствием свежих, девственных сынов Севера,
чтобы принять и жизнь и пламя в их теплых
душах, чтобы распространиться над всею Ев-
ропою. Наконец и европейцы состарились: про-
видение отняло у них свет, но единственно
для того, чтобы повелеть солнцу истины в луч-
шем блеске воссиять над Азиею, над Афри-
кою, над естественною преемницею Европы —
Америкою.

Заслуживало ли просвещение греческое, за-
служивало ли просвещение римлян и европей-
цев соделаться наследием всего мира? Большая
часть жителей Эллады находилась в самом же-
сточайшем рабстве, между тем как некоторые,
присвоив себе исключительно название гра-
ждан, буйствовали и думали, что они свободны,
изгоняя Аристида и повинуясь шалуну Алки-
биаду? В Риме Катоны не стыдились быть
ростовщиками; Цезарь был соумышленником
Каталины и назывался супругом всех римля-
нок, супругою всех римлян; Агриппа и Юлия
могли присутствовать при ужасных зрелищах,
в коих мечебойцы резали друг друга в увесе-
ление жестокого народа, который называл себя
царем вселенной и терпеливо рабствовал бес-
смысленному Клавдию и чудовищному дитяте—
Гелиогабалу. Не говорю уже об европейцах:
раскрой их историю и оцепенеешь, подумаешь,
что читаешь летописи диких зверей. Но забудем
частные заблуждения: их нравы вообще были
мягче нравов римских, и люди более пользо-
вались правами людей, чем в греческих само-
званцах-республиках, и хотя обыкновенно не
соблюдали правил нравственности, по крайней
мере признавали ее феорию.
Между европейскими народами ни один не
был оклеймен такою худою славою, как итали-
янцы. Скажем однако же, что они точно были
лучше того мнения, которое о них имели их со-
временники. Все почти италиянцы были влюбле-
ны в прекрасное, были влюблены в славу своего
отечества, — а любить прекрасное и славу не
может человек, совершенно отверженный при-
родою. Бблыпая часть даже величайших извер-
гов, которые встречаются нам в италиянской
истории, но встречаются равно в истории всех
народов, большая часть из них в других об-
стоятельствах, вероятно, представляла (бы) нам
героев добродетели. Ибо они были злодеями,
потому что имели сильные страсти, а человек
с сильными страстями необходимо должен иметь
свежую душу, — в увядшем, слабом негодяе
самые страсти вялы и малодушны, он может
быть подлецом, но великим злодеем — никогда.

Европейские путешественники обыкновенно
называли италиянцев хитрыми, вероломными,
обманщиками. Они забывали, что между англи-
чанами, французами, немцами столько же было
обманщиков и клятвопреступников, сколько
между италиянцами; они забывали, что сказал
славный Винкельман, когда его в Германии
однажды спросили: много ли в Италии мошен-
ников? «Так!—отвечал он, — мне случалось
инде видеть в Италии мошенников, но могу вас
уверить, что и в Германии встречался я с чест-
ными людьми!» Италиянцы в продолжение ты-
сячелетия не имели бытия народного, а без
 бытия народного трудно не быть коварным,
быть благородным и прямым. Италиянцы были
хитры по той же причине, по которой у всех
народов, во всех веках и во всех странах зем-
ного шара женщины были и будут хитрее муж-
чин: они были слабы и угнетаемы. Несмотря
на то, что обыкновенно италиянцев европейские
писатели обвиняли в жестокости и мститель-
ности и из сего вообще выводили, что они злы,
я смело могу сказать, что, читая их историю,
читая картины их нравов в их романах и народ-
ных сказках, сих верных изображениях свойств
народных, я нахожу в них какое-то трогатель-
ное добродушие. Италиянец знает свои слабости,
и по сему самому он снисходителен к слабостям
других. Он не насмешлив, как француз, ибо
знает из собственного опыта, как больно быть
предметом насмешки; он не имеет строгости
немца в своих суждениях о других, ибо не
забывает, что ему самому нужно снисхожде-

ние; он и понятия не имеет о гордости ис-
панца, ибо гордость в обхождении с ним воз-
мущает его более всякой обиды; холодное пре-
небрежение к другим английских эгоистов
одно только еще более может ожесточить его,
чем самая надменность испанца, ибо италия-
нец, сын пламенного неба, не в состоянии
презирать, — он может или любить, или нена-
видеть.

Французы — не девятнадцатого и следовав-
ших за ним столетий, а осьмнадцатого и всех
предшествовавших революции — могли некото-
рым образом называться детьми между евро-
пейскими народами, но детьми избалованными.
Они столько же были легкомысленны, столько
же жестоки, столько же опрометчивы в своих
мнениях и столько же нечувствительны (ибо
чувствительность, истинная, неподделанная,
развивается в юношеском возрасте, в сем лет-
нем времени человеческой жизни).

Немцы, вечные мечтатели, вечные путеше-
ственники в области таинств и воображения,
никогда в продолжение всей своей истории
не достигали зрелости, никогда не пользовались
твердым, надежным гражданским благосостоя-
нием. Дерзкие нередко до безумия в своих пред-
положениях и в феориях, они всегда были
робки на самом деле; они никогда не выходили
из-под опеки, потому что никогда и нигде не пе-
реставали быть юношами.

Северо-западные народы и в особенности
англичане могли называться мужами и мужчи-
нами между европейцами: они жили на земле
и в жизни, а не в пустых пространствах воздуха
и фантазии. Они одни только долгое время
исключительно наслаждались правами граждан
и человеков, но в то же время, когда в полной
мере владели всеми преимуществами мужеского
возраста, сии сильные племена имели и все
недостатки холодной зрелости — суровость, ко-
рыстолюбие, нечувствительность.

Что же касается до италиянцев, я уже заме-
тил, что они в своем характере имели большое
сходство с женщинами вообще: они были страст-
ны, как женщины, они были одарены всеми
достоинствами и всеми пороками женскими.
Сластолюбивы и пылки, они в то же время были
постоянны в любви и дружбе; они были чув-
ствительны не по воображению, но по сердцу,
были готовы жертвовать всем для того, кто
умел приобресть их всегда пламенную привя-
занность. Но горе тому, кого они ненавидели!
Горе ему, если он некогда был предметом их
удивления, их обожания! Они в своем мщении,
в своей ревнивости были тиграми. Но, подобно
женщинам, они медлили ненавидеть: их сердцу
больно было отказаться от сладостной веры
в достоинство своего любимца.

Подножие горы Этны, 15 ноября

Я видел развалины Неаполя, Мессины, Па-
лермы. Я видел тот волшебный, но обесславлен-
ный в истории остров, с коего чудовища Нерон
и Тиберий смотрели на цветущие берега Ита-
лии. Я отыскивал те места, где в XVIII столе-
тии нашли под землею древние Помпеи и город
Геркулеса. Ныне не существует и самое Пор-
тичи, построенное над сими подземными образ-
чиками римских и греческих городов, и самый
Везувий уже выгорел, — здесь разрушение
истребило самое орудие разрушения. Но Этна
еще горит, и, кажется, с большею силою, нежели
когда-нибудь: я наблюдал ее, и ужас и удивле-
ние проникнули в сокровеннейшие изгибы души
моей. Не стану тебе описывать сего зрелища: его
уже, может быть, слишком часто старались
изображать; дблжно самому видеть его, чтоб
иметь точное о нем понятие.

В Калабрии — земле, которая в европейской
истории была известна грубостью и дикостью
своих жителей, в Калабрии я ныне нашел рос-
сийское поселение. Между сими выходцами
много людей истиннопросвещенных и образован-
ных. Они дали мне самое выгодное мнение о их
одноземцах. Между прочим я познакомился
с старшиною тамошней колонии и узнал в нем,
так сказать, представителя отличных людей
нашего века.

Добров — человек сорока лет. Он находится
в том возрасте, в котором редкий переменяет
свой образ мыслей, свои правила. Черные глаза
его выразительны; они, кажется, желают про-
никнуть во все тайны души того, с кем он разго-
варивает. Но как сие желание не ищет укрыться
от внимательного взора других, оно не лишает
его лица тишины и мира, оно не дает взглядам
его той беглости, того лукавого беспокойства,
которые примечаем мы в дошедших до нас
портретах великих политиков XVIII и XIX
столетий.

Он откровенен в своем разговоре, потому что
благоразумен, потому что слишком хорошо
знает все невыгоды притворства и половинной
искренности. Но в то же время, владея неисчер-
паемым источником чувствительности, он редко
выражает чувства свои словами — не потому,
чтобы почитал людей, братий своих, неспособ-

ными вполне оценить и разделить его душевное
богатство (он слишком уверен в достоинстве
человека, чтобы унижать его таким мнением),
но потому, что знает, как недостаточно слово
для выражения всего происходящего внутри
нас, потому, что видит, как озабочены его ближ-
ние трудами и обязанностями жизни, отнимаю-
щими у них досуг и способность вслушиваться
в голос постороннего сердца.

В доме Доброва царствует величайшая опрят-
ность, утонченный вкус, великолепие без пыш-
ности, изобилие без расточительности, порядок
без принуждения, бережливость без боязли-
вости, без скупости. Слуг не много, но они
усердны и, кажется, выжидают и высматривают
малейший случай, чтобы оказать услугу, в ко-
торой даже не обязаны, чтобы доставить гостям
и хозяину удовольствие и выгоды. Добров вся-
чески своим ласковым обращением старается
заставить их забыть, что они пожертвовали
частию своей личной свободы для насущного
хлеба. Но он редко разделяет между ними по-
дарки, ибо подарки по большей части бывают
причиною неудовольствия и зависти. Слуге же,
одаренному душою, приветливое слово, шутка,
которая заставляет его на миг забыть неравен-
ство между господином и собою, приятнее
величайших подарков и награждений,

Добров человек самый деятельный, самый
трудолюбивый, но у него остается время и для
удовольствий. Он наслаждается — потому что
наслаждение считает обязанностию всякого, но
свое счастие полагает он единственно в насла-
ждении добродетелию. Все входит в состав фео-
рии его высокого эпикуризма. Его правило —
во воем и вполне быть человеком. Звериная '
ловля, дикое препровождение времени отважных
полуварваров, удовольствия роскошной азий-
ской купальни, веселия сократической трапезы
и изобилие пиров лукулловых, музыка — источ-
ник духовного, таинственного упоения, умный
и выдержанный разговор с человеком просве-
щенным и глубокомысленным, сладостные смут-
ные мечтания в уединении на берегу шумного
потока или под ропот источника, бегущего в су-
мраке дерев, резвость и шутки в кругу молодых
красавиц и их обожателей, поэзия всех народов
и всех веков, но не в оригиналах, а в превосход-
ных отечественных переводах, важная беседа с
мудрецами и бытописателями веков минувших—
словом, все роды наслаждений душевных и те-
лесных, даже участие в театральных представле-
ниях, даже легкая дружеская насмешка, даже
пляска и редкое минутное забвение самого себя
за полною чашею — все роды истинных наела-
ждений знакомы Доброву, все принимаются
им с благодарностию из руки провидения.

Но всему предпочитает он тихий мир и
сладостную теплоту семейственной жизни. Су-
пруга Доброва — прекрасная Элиза — идеал
женского совершенства. Она росту небольшого.
Глаза ее, голубые, исполнены жизни и доброты
неизъяснимой. Она, кажется, готова сказать
всякому: «Как бы я желала тебя видеть счаст-
ливым!» Но «я люблю тебя, неизреченно люблю
тебя!»—говорят ее глаза одному супругу.
Элиза не слишком заботится о своейнаружности,
но что бы ни вздумала надеть, к ней верно все
пристанет, она верно собою все украсит. До сих
пор сохранила Элиза ту младенческую простоту,
ту искренность, которые придавали ее детскому
возрасту какую-то ангельскую святость. И в
то же время она скромная, но проницательная
советница своего мужа в обстоятельствах самых
трудных и в случаях самых запутанных. Она
прекрасно поет и рисует, не думая быть виртуо-
зом. Она совершенно понимает и — что еще
более — совершенно чувствует великих писа-
телей, но никогда не произносит своего мнения,
никогда не показывает своего восторга и только
иногда противу воли обнаруживает свою пре-
лестную душу переменою в лице, слезою, кото-
рая при чтении трогательного места блеснет
в очах ее, которую она старается обличить во
лжи милою улыбкою, которой она тем более
придает цены и небесности. Элиза благотворит.
Но сначала ни муж, ни даже облагодетельство-
ванные — никто не знал того, и если Добров
теперь открыл сию превосходную сторону души
ее, — он должен был изменить своему харак-
теру, должен был употребить хитрость.

Добров, как правитель народа, естественным
образом полагает главное достоинство чело-
века — в гражданственности. Но он не одно-
сторонен в своих суждениях. Он всегда помнит,
что совершенный гражданин не есть еще совер-
шенный человек, что образованности нравствен-

ная, эстетическая, ред

ученая, даже

физическая имеют такое же право на уважение,
как и образованность гражданская, ибо они
все —средства к человечности, все р&вно должны
входить в состав образованности истинного
человека. Сие самое беспристрастие делает
Доброва снисходительным к пристрастиям и
односторонности тех, которые просто граждане,
моралисты, художники, а не люди: он снисхо-
дителен к ним, ибо они полезны — постепен-
ному усовершенствованию целого.

В нашем счастливом отечестве много людей,
похожих на Доброва. Перенесися же мысленно

в XIX столетие, прочти образованнейшему евро-
пейцу изображение моего Доброва. Несмотря
на то, что Добров не более и не менее, как
только истинный человек, он назовет его суще-
ством идеальным, невозможным. Суди же, как
они были удалены от истинного просвещения,
от истинной образованности, — от природы.
В Европе мафематик был мафематиком и ничем
более: он пренебрегал художником, правовед-
цем, историком. Каждый из них платил ему и
всем прочим тою же монетою, каждый ученый
присвоивал только своей части исключительное
название науки. Толпа или не понимала их,
или смеялась над ними, или питала к ним ка-
кое-то отвращение, перемешанное (с) ужасом и
жалостию, — сожаление подобное тому, кото-
рое оказывают сумасшедшим. Купец, воин,
гражданский чиновник, духовный — презирали
и ненавидели взаимно друг друга: они не только
не были людьми, они даже не были гражданами.
Даже те немногие истинные сыны отечества,
которые посвящали жизнь, труды и любовь
свою благосостоянию братий, последователи
Адама Смита и английских экономистов — су-
дили слишком строго и односторонно о людях,
которые, быть может, стояли выше их, — о лите-
раторах и умозрительных философах. Отлич-
нейшие и превосходнейшие умы в числе сих
последних одни только имели смутное понятие
об истинном достоинстве человека. Но в то же
время обстоятельства не дозволяли им при-
обресть силу и твердость души, необходимые
к исполнению всего, что они признавали в теп-
лой вере сердца непременною обязанностию
человека.

Я воротился из Сицилии и живу здесь в доме
Доброва. Он приехал сюда из Калабрии, и
мы проводим с ним время самым приятным
образом. Каждый почти вечер разговариваем
об италиянской истории. С самых отдаленных
времен обе Сицилии были классическими зем-
лями для бытописателей. Все почти народы
Европы, западной Азии и северной Африки
попеременно да се л я ли и опустошали сей эдем
Европейского мира. Сколько имен и поколений!
Троянцы и прежде еще пеласги и фракийцы,
греки, римляне, готфы и другие дикие племена
из стран северных и восточных, вандалы и
мавры из Африки, арабы, византийцы, аристо-
краты венециянские и генуэзские, наконец нор-
манны, французы, испанцы и австрийцы! Дух
рыцарства, перенесенный в Неаполь норман-
нами и маврами, принял под прекрасным небом
Италии какой-то нежный, прелестный характер,
не утратив нимало своей смелости, своего му-
жества. Роджиеро — герой италиянских нор-
маннов, Роберт и другие витязи Неаполя и
Апулии представляют нам как бы идеал всех
рыцарских доблестей, всех христианских добро-
детелей. Из их истории Ариост почерпнул, ка-
жется, характеры великого Орландо и вели-
чественного Карла. Роджиеро превосходит всех
их и является наблюдателю, самому даже
строгому, в числе тех немногих избранных,
в коих взор его не находит никаких слабостей.

Хотя не италиянец, хотя не герой, принес-
ший развитый уже лавр на алтарь славы, —
Конрадин, последняя несчастная отрасль Ги-
беллинов, принадлежит к лучшим украшениям
сицилийских летописей. Шестнадцатилетний
юноша, предводитель немногочисленной дру-
жины верных, идет из дальнего отечества свевов
и каттов в благословенные края Греции со-
рвать с главы похитителя венец своих праде-
дов. Счастие ему изменяет. Пехота Карла Ан-
жуйского, гордость и слава Пикардии, торже-
ствует, и король Конрадин, внук великого
Гоэнштайфена, в цепях, во власти своего вас-
сала. Он всходит на эшафот и перед смертию
еще завещает свой престол своему законному
преемнику, государю одного из королевств
Испанского полуострова.

Французы владеют Неаполем. Их надмен-
ность, распутство и насмешливостькаждый день,
каждый час оскорбляют народную гордость
италиянцев. Самый Карл — невольник своей
буйной пикардской когорты. Его наследники
слабы и лишены всех достоинств царских и ры-
царских ; воины пикардские превратились в из-
неженных вельмож, в изнеженных угнетателей.
Час грозного мщения настал, и в одну ночь
в обеих Сицилиях не стало ни одного из фран-
цузских пришельцев.

Но оставим исчисление происшествий. Ни
одна земля не претерпела столько переворотов,
и ужасных и занимательных для историка.
В Неаполе образовался Тасс. В Неаполе чудес-
ная своею красотою природа, вечная зелень и
вечная лазурь, извержение Везувия, необъят-
ное море и прелестные далекие берега Сикулии,
которые являются взору в прозрачной дали,
как будто обитель счастия, которые предста-
вляются ему, как представляется жаждущему
сердцу причина и слез и восторга, тайная цель
всех желаний — вечное спокойствие, — в Неа-
поле окрылялась молодая душа Торкватова.
Его первые произведения были в роде пастуше-

ском. Великая Греция и родственная ей земля
Сиракузская должны были сходствовать в своем
влиянии на воображение поэтов; Теокрит и
Бион, Виргилий и Тасс были созданы одною
природою. Ужасные события потрясли вообра-
жение юного вещуна. Они дали его фантазии
полет смелый—и буколик превратился в эпи-
ка, но эпик с любовью останавливается везде,
где встречает прелестную природу, и описы-
вает ее с наслаждением.

Воскресните в моей памяти, леса дикие,
угрюмые! Вы, ели до небес восходящие, сосны
темнозеленые, вековые дщери Эстонии, тундры,
блата непроходимые, — ныне вспоминаю вас!
Тебя, мрачное Ульви, тебя, холм Авинормский,
препоясанный извилистым ручьем, тебя, песча-
ный Неналь; тебя, Чудское бурное озеро!
С брегов Невы, из пышных стен Петрополя,
пронесенный младенцем на брега Пейпуса, во-
веки не забуду градшц твоих, земля моих пред-
ков, твоего первобытного племени, обычаев,
нравов, преданий твоих! Ни Рейн и скаты его,
покрытые развалинами замков рыцарских, вино-
градниками, многолюдными градами и селе-
ниями, ни Кавказ, превосходящий Альпы высо-
тою, убеленный вечными снегами, простираю-
щий на юг Арагвский водопад и на север —
водопад Терекский, ни сладостный Гурджи-
стан, * ни Прованс, столь же сладостный, —
не могли изгладить из моего воображения
картин, поразивших меня в те лета, когда
начинаешь чувствовать, но еще не понимаешь
ни себя, ни мира тебя окружающего.

Было время, когда сии пустынные места
были еще пустыннее, когда пасмурная природа
Эстонии являлась еще пасмурнее, когда ее
мощные обитатели не знали ни саксонского
ига, ни кроткого учения христова. Сохранились
по сю пору сказания о сих веках независимости
и силы. Тогда два кудесника, жрецы Юмалы,**
жили здесь — один на холме Авинормском,
другой в долине Майцма, у подножия оного.

Грузия.

Юмала — Зевс чудских племен.
Соседи благоговели пред ними и страшились
их; но их имена поглотило забвение. При
захождении солнца, — говорит предание, —
вставал кудесник авинормский, да затворит
железные врата своего тына дубового, и скрыл
их слышался в долине; тогда майцмасский
клеврет его вскакивал сложа и спешил к своим
вратам железным же.

Сих исполинов-волшебников давно уже не
было. При исходе Тормских лесов в последний
раз Адо и Сур, потомки их, еманды* племен
пейпусских, сражались с меченосцами и с латы-
шами, их подручниками. Убальд-Логуз, нена-
вистный пришлец, и с ним Икскул, крещеный
вождь леттов, жителей двинских, победили их.
Сур был стоптан конем Убальда; плененный,
он отрекся от богов своего отечества. Сур стал
называться Индриком. Убальд послал его
в Ульви своим старостою (кубьясом); маймесы
прозвали его Ульви-Графом, и самые саксы,
издеваясь, нередко честили его тем же именем.
Между тем рыцарь Логуз, наложив дань на
племена пейпусские, оставив монаха в Торме
и стражей латышских в окрестных селениях,
удалился в Ригу к епископу Альберту. Еманд
Адо сражался с отчаянием раненого медведя
в бою Тормском, сорвал трех меченосцев с коней
их, вместе с частью черепа срубил шишак Ма-
диса, Икскулова брата, прорвался чрез густую
толпу латышей, трепетавших его голосу, и,
бродив три дня в дебрях и болотах, воз-
вратился, наконец, в полночь в Майцму, в жи-
лище свое.

Теперь он стоял среди мрака пред своим
домом. Окликались караулы: то были летты,
рабы саксонские. Луна прорвалася сквозь осен-
ние тучи и осветила обиталища. Нож сверкал
в руке еманда; он вслушался в безмолвие,
устремил бдительный взор вдоль ручья; каза-
лось, ожидал встречи, но не страшился ее.
Вдруг позади, по хрупким листьям развен-
чанного бора, раздался шелест шагов, — он
оглянулся и видит: сребреный щитец ♦♦ бле-
стит на груди девицы, бусы покрывают шею,
черные волоса и ленты разноцветные разве-
ваются по плечам ее. Он всматривается: так
это Мая, это дочь его! «Ты ли предо мной,
злополучная? Как уцелела ты от руки врагов
моих? Где твоя мать и братия?»

Мая. Родительница моя преселилась в дом
Юмалы; младенцы, братья мои, за нею последо-
вали: их кровь обагрила праг нашей хижины.

Старшины.

По-эстонски: броц.

Меня же исторг из среды убийц Нор, сын Сура,
обрученный мой.

Адо. Да возьмет душу его Курат, •
мучитель предателей! Почто не умел он сра-
жаться с саксами в полях Тормских? — Но он
не ведал о нашествии иноплеменников!

Мая. Уже через день после битвы вашей
возвратился он из-за Пейпуса, из Новаграда
Великого, куда, как знаешь, был послан отцом
с добычей осенней ловитвы, с медвежьей и
волчьей рухлядью. С ним вместе явились
немцы в наше убежище.

Адо. Где же он?

Мая. Тебя отыскивает Нор в глубине бора.
Он путь свой направил к градищу Лоресар-
скому, при восходе солнца будет ждать меня
на холме Авинормском, а мне велел скрываться
ночью за ручьем в виду моей родины.

Адо. Идем на холм Авинормский; возвещу
ему пленение Сурово и наше посрамление.

Между тем псы залились лаем, и воин ла-
тышский мелькнул между деревьями. Он был
обращен к ним спиною, но Адо устремился к не-
му вихрем и схватил его мощною рукою. «Ни
слова, презренный невольник, или в сей же миг
свергну тебя в бездну Парголы! *• Проведи нас
чрез селение, окликайся за нас, не помышляй
об измене: нож мой касается твоего горла!»
И трепетный латыш провел их до конца улицы,
вывел из деревни и на оклик земляков своих
ответствовал: «св. Иоанн и Германия!» Потом,
когда снял с него десницу страшный Адо и
пропал в туманах из глаз его, он вполголоса
произнес мольбу благодарения Перкуну и Пон-
тримбосу и Пиколю *** —тайным богам своим,
которых новый христианин не отвык призы-
вать в опасностях, которых дивные лики чу-
дились леттам еще долго по принятии крещения
среди ветвей сенолиственного дуба и широкого
орешника.

Адо и Мая ждали на холме Авинормском и
дождались с новым солнцем прихода Норова.
Они сетовали вместе о гибели отечества и опла-
кивали плен Сура и падение сынов Эстонии.
Адо поселился здесь с дочерью в глухом уеди-
нении. Беспредельная среди самого рабства
приверженность маймесов, суеверие латышей
и немцев обезопасили приют героя-изгнанника:
если до них и доходили смутные слухи о близ-
ком соседстве старого еманда, они не смели оты-
скивать жилище храброго, считая его грозным

Злой дух.

Ад.

Идолы латышские.
кудесником. Нор, прожив с отцом и дочерью
дней несколько и соорудив им хижину, пере-
оделся в серый кафтан латышский, обрил бо-
роду и отправился в Ульви, да узнает жребий
родителя. Скорбен он возвратился. «Адо,—
сказал он товарищу Сурову, — у меня нет уже
отца, у тебя нет уже друга верного. Ульви-
Граф Индрик не есть прежний Сур: он — раб
и кубьяс иноплеменников». — «Да будет про-
клято имя несчастного!» — ответствовал Адо
и погрузился в молчание.

Глава вторая

Медленно текло время на холме Авинорм-
ском. Адо и Нор скучали спокойствием. В дол-
гие зимние ночи они беседовали о свободе и
отечестве, гнев и отчаяние обуревали сердца
их: они вокруг себя зрели одно малодушие.
Днем исходили они вместе на бой с медведями,
на ловитву лосей и лис. Тогда обвертывали
они шуйцу ветхим рубищем и лыком, а десницу
вооружали кистенем убийственным. Они знали
логовища зверей, стерегли их, когда возвра-
щались, и несли им смерть неминуемую. На-
прасно косматый властитель дубравы подъем-
лется, напрасно двуногий идет им во сретение,
превышает их ростом, простирает к ним страш-
ные объятия и, гневный, разверзает пасть свою.
Они предают зубам его единую дланьобезопасен-
ную, а другую — с мертвящим железом — вон-
зают и обращают в его растерзанных персях.
Не избегнет их олень роговетвистый: они летят
на широких лыжах по глубоким снегам, и дро-
тик их поражает его крутую гордую выю! Горе
и хищному сыну Саксонии, когда, заблудшись
в бору, с ними встретится!

Мая ужа сала ся сурового своего родителя,
но тщилась разгонять тяжелые туманы его
горести. Ее усилия оставались тщетными, с дня
на день Адо становился мрачнее и безмолвнее.
Краткий сон его был прерываем дикими мечта-
ниями; нередко являлись ему тени убиенной
Тио, ее матери, и убиенных младенцев, братьев
ее, и он стонал, как бы подавленный Куратом.
Иногда ему виделся жестокий Убальд: он сра-
жался с ним, повергал его на землю, погружал
в него нож и вдруг — узнавал в нем прежнего
друга, Индрика.

Но чаще провожал он ночи без сна. Тогда
и Мая не спала; сидя за самопрялкою, она
украдкою всматривалась в черты отца и изред-
ка старалась развлечь его простою песнию, ко-
торую тут же слагала по обыкновению дочерей

своего племени. — Простые напевы дев Эсто-
нии, почто ныне, чрез двадцать почти лет бур-
ной жизни, отзываетесь в слухе моем? Почто
тревожите душу мою, смутные отголоски зим-
них посиделок их? Быть может, никогда уже
не услышу языка чудского, но да сохраню здесь
одну из песней Маиных.

Государь ты светлый месяц.
Что сверкаешь в облаках?
Не блистай, отец, над нами,
Не открой пришельцу нас.

Волк за хатой завывает.
Мне ужасен барский голос.
Голос твой, железный муж!
Но я волка не боюсь!

Мадли, дней моих подруга,
В Майцме вместе мы росли.
Ах, убит жених твой, Мадли,
Ты ж — убийц его раба

Ты для немца ложе стелешь.
На него прядешь и ткешь!
Что ж еще ты, Мадли, дышишь?
Мадли, я бы умерла!

Между тем кубьяс Индрик давно уже знал
об авинормских пустынниках. Не раз встре-
чался он с сыном в глуши лесной, не раз угова-
ривал его возвратиться в Ульви и разделить
с отцом милости победителей, но, пристыжен-
ный пронзительным взором юноши, умолкал
и без препятствия отпускал его к суровому Адо.

Весною Убальд возвратился из Риги. Епи-
скоп и войсковой магистр назначили его своим
наместником в странах, прибрежных Пейпусу.
Он велел вырубить часть бора и при устьи ручья
Авинормского над озером построил замок Логуз
и храм во имя св. Иоанна Крестителя. Убальд
расположился на житье в своем поместья, и
вскоре новые христиане стали проклинать его
свинцовое владычество.

Неустрашимый Нор являлся нередко и при
нем в окрестных селениях. Земляки все его
знали, и никто не изменял ему. Он смело проме-
нивал дичь и кожи на соль и хлеб, на железо
и мед и пиво русское. Знание языка латышского
и более еще — серый армяк латышский, кото-
рый надевал при своих выходах вместо смурого
эстонского, обманывали властителя при нечаян-
ной встрече.

Однажды поздно вечером юноша возвратился
бездыханен и трепетен. «Мщение, старец! —
воскликнул он, вступая в хижину. — Мщение!
Мера злодеяний иноплеменников исполнилась.
Я видел отца моего простертого на земле пред
входом храма саксонского: бесчеловечный
Убальд велел бичевать его, ибо он ему не предал
сестер моих». — «Сур пожинает жатву, им же
посеянную!» — промолвил Адо глухим голосом;
но гибельный пламень возгорелся в очах еманда,
и длань его сжалась судорожно. Они тут же
вышли, полночь узрела их в дому Индрика.

Не опишу свидания прежних друзей, раз-
лученных бедствиями, соединенных вящими.
Они решились снова восстать на немцев, сверг-
нуть иго их или погибнуть. В следующую ночь
совещались они близ градища Лоресарского и
с ними старшины тормский, пасферский, майц-
масский, ненальский. • Клялись же заговор-
щики именами Юмалы, Тора, Курата, пламенем
и мразами Пар голы, клялись хранить тайну
союза и признали над собою Адо главным
предводителем.

Нор был ими послан в Венифер, к гостям
новогородским, и на третию ночь в русской
ладии поплыл от Нена ля по волнам Пейпуса,
да взыскует помощь князя и посадников на-
рода, который называет Чудь и поныне ве-
нами, то есть братьями.

Небо было испещрено звездами, челнок
скользил по зыбям озера, волны колыхались;
весла русских рыбаков мерными взмахами,
подобно крыльям, рассекали влагу и воздух.
Искони россияне сопровождали песнями труды
свои. Вот — та, которою, отвалив от берега,
огласили они область Чудского озера:

* Названия мест, лежащих на северо-западном
берегу Чудского озера.

Нор в глубоком унынии слушал веселую
песню плавателей: они возвращались на ро-
дину, в отечество сильное и вольное; он покидал
отчизну порабощенную.

«Что ты так призадумался, добрый мбло-
дец? —сказал ему, наконец, атаман корабель-
щиков. — Разгони, душа, грусть свою, кинь
кручину на дно озера. Спой, маймес, в свою
очередь, и увидишь, как бросит тебя злодей-
тоска!»— Нор взглянул на него пристально,
снова задумался и начал прерывающимся го-
лосом:

Вдаль плыву по Пейпусу,
Горестный изгнанник.

Воспою Отечество —

Слушай, слушай, странник!

Наши нивы тучные
Кони немцев топчут,
Под бичом мучителя
Старцы тщетно ропчут;

8евы обесславлены,
'ноши в неволе.
Кости наших витязей
Тлеют в чистом поле!

Вдаль плыву по Пейпусу,
Горестный изгнанник.

Воспою Отечество —
Слушай, слушай, странник!

Потом Нор замолчал, и никто уже не пре-
рывал его молчания.

На холме Авинормском и в деревнях окрест-
ных старшины ограждали себя как умели от
подозрений Убальда. Они распространяли са-
мые ужасные слухи о градище Лоресарском,
обыкновенном своем полуночном сборище.
Сюда, — говорили они, — слетаются при вос-
шествии луны лесные духи и сходятся оборотни,
колдуны в образе волков, и псов, и медведей.
Суеверный Убальд с трепетом слушал рассказы
их, и никто из латышей и саксов не смел
проникнуть туда, ни взойти на холм Ави-
нормский, который обезопасили эсты подоб-
ными же баснями.

Нор прибыл в Новгород. Его исканию сна-
чала благоприятствовали торг, который с дав-
него времени еманды эстонские вели с Респу-
бликою; покровительство, оказываемое чудским
племенам русскими князьями со времени Яро-
слава Законодателя и еще до его владычества;
зависимость от России, в коей они себя при-
знавали; и старания промышленников, раздра-
женных притеснениями немецких хищников.
Держикрай, атаман гостей вениферских, полю-
бил юношу еще в переезд его. Известный князю
Ярославу Всеволодовичу, он нашел средства
представить Нора сему государю, давно уже
недовольному рижанами. Ласковый князь нов-
городский принял его благосклонно и привет-
ливо. Он входил во все причины, которые
молодой эст приводил ему, да вступится за
новогородских данников, да смирит стропти-
вых похитителей.

Нор не верил своему счастию: ему все каза-
лось приятным, но суетным сновидением. Между
тем князь послал в Переславль, в удел свой
наследственный, и велел набирать пеших и
всадников, а на вече объявил мужам новогород-
ским: «Хочу итти на Ригу ратию и посылаю
в Переславль по воинство; да и вам бы быть
всем готовыми!»

Нор гостил в семье Держикраевой. С веча
проводил он великодушного князя до дому
Ярославова, целовал руки спасителя Эстонии,
называл его отцом своим, клялся положить за
него живот свой, не знал, как изъявить ему бла-
годарность беспредельную. Князь смотрел на
пламенного юношу, улыбался и безмолвствовал.

Возвращаясь в сумерки в свое пристанище,
Нор летел: его окрыляло восхищение. Он на-
шел старика на дубовой скамье под липою,
у ворот его дома тесового. С ним разговаривали
несколько человек, в богатых кафтанах, в высо-
ких шапках, наружности сановитой, но пасмур-
ной. Увидев юного иноземца, они взглянули
на него с усмешкою, встали, не допив кружки
меду сладкого, промолвили Держикраю: «Не
бывать тому». Еще раз взглянули на Нора,
поклонились хозяину и скрылися.

Восторженный Нор и не заметил их стран-
ного обращения. Едва удалились они, как он
припал до земли пред гостеприимцем своим,
обеими руками обнял колена и облобызал полу
одежды его. «Великий государь, — восклик-
нул он, — в самом деле вступается за мою ро-
дину. Не помню себя от радости; твоему пред-
стательству, милосердый господин, обязаны мы
спасением, — да воздаст тебе всещедрый Юма-
ла!» Держикрай отвечал ему: «Благодари
бога, умерь радость свою, дождись окончания!»

Между тем Нор проводил жизнь в Новего-
роде в самых приятных ожиданиях. Он уже
прежде изрядно знал язык своих покровителей,
теперь он еще более успел в нем усовершенство-
ваться. В скором времени добродетели Держи-
краевы сильно на него подействовали; он в нем
видел доброго отца семейства, друга верного,

примерного гражданина, соседа миролюбивого,
снисходительного даже к своим неприятелям.
Простой сын природы, Нор несколько раз не
обинуясь говаривал своему благодетелю: «Уди-
вляюсь тебе, мой отец; в твоих жилах течет
не кровь, а млеко агницы! Твоя душа чище росы
утренней и безмятежнее дремлющего в вёдро
Пейпуса. Ты не таков, как другие человеки!
Кто возвысил тебя над смертными, муж правед-
ный?» Тогда старец уводил его в образную,
распростирался при нем пред распятием и ве-
щал: «И я испытал бури сердечные! Их усмирил
искупитель, наставник мой и твой, если взы-
щешь благодати его!» Нор, безмолвствуя, смо-
трел на знак божественный и однажды возра-
зил вполголоса: «Ему поклоняются и наши
угнетатели, во имя его терзают нас и проли-
вают кровь нашу! Не прельщай меня, старец:
не променяю на бога врагов моих — богов моего
отечества!»

Держикрай. Он бог любви и милосердия.
Они бесславят его имя своими злодеяниями, он
отвращает от них лицо свое и не есть бог их;
но да отпустит им грех их: не ведают, несча-
стные, чтб творят! Ты ж не упорствуй и узнай
закон его.

Нор часто бродил по улицам великого града,
дивился его великолепию, многолюдству и ки-
пящей повсюду деятельности. Однажды — в
день воскресный — шел он мимо св. Софии.
Из растворенного храма проливалось чудное
пение. Любопытство и нечто другое, похожее
на невольное благоговение, влекли юношу всту-
пить в собор; он очнулся в нем, окруженный
народом бесчисленным.

Служил сам владыка; литургия совершалась
со всем великолепием, блеском и торжествен-
ностию церкви православной. Пение — самая
выспренняя, самая смелая служительница бо-
жия: оно глаголет языком дивным, сверхъесте-
ственным, громко восклицает, воспаряет в небо
и утопает в радужных волнах и молниях у под-
ножия неизреченного. Глас священного бур-
ного лика — пламенный, величественный — ка-
тится, как рокот грома по хребтам гор заоблач-
ных. Он подобен духам бесплотным, славящим
всевышнего в странах невидимых трубою суда
и жизни. Но вдруг раздалось смиренное, глу-
бокое, трепетное: «Господи помилуй!» И тогда
растаяла в долгом, медлительно исчезающем
вздохе душа Норова. Служба кончилась. Юный
эст задумчивый возвратился в семью Держи-
краеву. Домовитая хозяйка и ее дочери удали-
лись, дабы уготовить пир для дорогих гостей,
родных и ближних своих.
Нор остался сам-друг с своим благодетелем
и, наконец, сказал ему: «Был я в церкви, где
вы богу своему служите, и был в изумлении и
не ведал, на земле ли: ибо нет на земле такой
красоты и благочиния! Воистину, бог тамо
с вами пребывает! Я же ни пересказать, ни за-
быть не могу вашего благочестия и дивного
служения создателю. Кто однажды вкусит слад-
кое, чуждается горечи; научи меня чудному
закону вашему!»

Держикрай потом часто с ним беседовал
о высоких истинах христианства, а спустя два
месяца был его восприемником при принятии
святого крещения.

Глава пятая

К Иванову дню собрались в Новегороде
воины переславские. Ярослав Всеволодович
поднимался в поход; посадники же всё еще
медлили, граждане всё еще не вооружались.
Нередко слышался ропот по стогнам; народ ка-
зался недовольным и встревоженным. Юрий (так
стал называться Нор, омовенный водою иску-
пления) несколько раз представлялся князю
и просил, да получит позволение возвратиться
к землякам своим, чтобы возвестить им насту-
пающую помощь великого города. Он слышал
ответы нерешительные, оставлявшие его в ве-
личайшем недоумении: самая благосклонность
к нему Ярославова, казалось, уменыпилася.
Держикрай сколько мог утешал и поддерживал
своего сына крестного. «Друг мой, — говорил
он ему, — помни слова царя-пророка: не надей-
теся на князи, ни на сыны человеческие! Воз-
ложи свою надежду на всевышнего!»

Однажды ночью прибыли послы иногород-
ные. Остановились же послы не в устроенной
для их приятия гостинице, но в дому Никифора
Дурова — надменного посадника, всегдашнего
врага власти княжеской и рода Всеволодова.
До самого рассвета горели огни в терему его,
входили туда и выходили люди житые, имени-
тые граждане, тысяцкие, бояре новогородские,
и гости чужестранные. Едва занялась заря —
и ударили в набат. Бурные волны народа
хлынули со всех сторон и покрыли торжище;
собралось вече. Посадник открыл оное следую-
щею речью:

«Господин князь Ярослав Всеволодович и
вы, мужи-братия, люди ново городские! Созвал
ты, князь, в город наш своих ратников пере-
славских, а нам поведал: се прислали ваши
данники, Чудь и Ямь и Ливы, к вам по помощь

на купцов рижских и рыцарей немецких, — ибо
те гнетут их и себе в неволю обращают и берут
с них дани неправые. Слова же твои, господин
князь, не оправдалися; не на немцев хотел ты
итти ратию, но еще до прибытия Юрия Норова,
сына старосты чудского, велел трубить в поход
в земле Переславской и в области Перемышл-
ской и в странах низовых: то поведали нам
наши лазутчики. А полк твой — на псковичей,
наших братаничей, дядей и сродников: мы же
тебе не выдадим нашей братии. И не реки нам:
лживое на меня возводите поношение! Помним
мы, господин князь, как на Филиппов пост
пошел ты из Новагорода во Псков и хотел взять
город их лестию, псковичи же не впустили тебя,
и возвратился ты и вещал нам и преосвящен-
ному владыке нашему: пошел было я во Псков
с миром и любовию, хотел дарить псковичей —
и они меня избесчествовали; се днесь на них
печален и скорбен я. Вслед за тем (никто еще
не помышлял здесь об чудских наших данни-
ках), вслед за тем, повторяю я, стал ты на войну
готовиться. Мы же видели мысль твою и потому
неспешно творили твоего повеления, Ярослав
Всеволодовичу когда псковичи на тебя заедино,
убоявшись, с рижанами совокупляйся, утвер-
дились стоять вместе в единомыслии и пролить
друг за друга кровь свою, когда прибыл сюда
Нор, сын Индрика, и ты изведал силу псковичей,
наших братьев; тогда ты послал к ним боя-
рина, вещающи: хощем итти с новогородцами
на Ригу, идите с нами! Но и тут не отложил ты
коварства и пагубы наших сродников! Ныне
услышь, что они ответствуют на твое послание!»

В продолжение всей речи посадника лицо
князя изменялось: он то краснел, то бледнел,
от ярости его брови соединялись, глаза свер-
кали, уста сжималися. Несколько раз хотел
он воспрянуть и сорвать крамольника с холма
Вадимова, но он зрел себя окруженным буйною
чернию, отделенным от своей переславской
стражи. Верный боярин Феодор шепнул ему,
что она частию обезоружена, частию уже изшла
из города,— и князь пребывал на своем седа-
лище. Главный посол псковичей сменил посад-
ника и обратил слово к князю новогородскому.

«Господин наш, Ярослав Всеволодович, ты
ведаешь, все мы — единое Адамово племя, и
верные и неверные; но и с неверными неправо
без вины брань творить! Будем и с ними жить
в мире; только к безверию и к беззаконию их
не приложимся: пусть узнают они наше житие,
любовь и смирение и приидут в богоразумие —
и все спасены будем благодатию христовою
и пречистой его матери! А ты, князь, столь
мудрый и благомысленный, велишь нам воевать
рижан, нас ничем не обидевших!»

«Вы мне ругаетесь, изменники! — восклик-
нул Ярослав, побежденный негодованием. —
Вы мне за то дорого заплатите! Мужи нового-
родские, или потерпите, чтобы здесь союзники
врагов моих сыпали хуления на князя вашего?»

Тысяцкий Иван Смелый прервал гневного:
«Мы служим пречистой богородице, господин
князь, и друг за друга главы свои складываем!
Вам, князьям, кланяемся, но с братиею своею,
с псковичами, живем мирно. Ныне псковичи
не хотят с тобой на Ригу итти ратию, и мы,
князь, нейдем. Распусти свое воинство, не кра-
мольствуй на наших сродников!» И в один голос
все торжище повторило: «Нейдем на Ригу!
Распусти свое воинство!»

Тогда князь, безгласный, смущенный, тре-
пещущий от негодования, оставил шумное вече.
В лице Юрия новогородцы почтили посла ино-
странного: никто не обидел его ни делом,
ни словом, и он без препятствия вступил в дом

своего гостеприимна.

Все надежды несчастного юноши были раз-
рушены. Кто опишет его отчаяние? Оно превы-
шало всякую меру, слово человеческое слишком
слабо, дабы изобразить его. Но слово божествен-
ное, утешения веры не дали совершенно пасть
душе злополучного. Скажем мимоходом, что
в посаднике и в тысяцком, сокрушивших все
его упования, он узнал двух из тех мужей,
которых при начале своего пребывания в земле
русской однажды застал беседующих с Держи-
краем и которых немилость к себе мог бы уже
тогда узнать из их поспешного удаления. Держи-
край давно уже предчувствовал неудачу, гро-
зившую его юному другу, но он еще надеялся
и посему, хотя не увещевал его быть готовым
ко всему, не открывал ему своих опасений.

Вечером услышали в городе, что прибыли
к князю гонцы и уведомили его о насильствах,
учиненных псковичами его подданным, жившим
между ними, — услышали, что Ярослав еще
раз совещался с старшинами новогородскими,
но не успел преклонить их и выехал в Пере-
славский удел свой.

Осень наступила, жатву с окрестных полей
уже убрали; уже дикие гуси проносились длин-
ными станицами над Новым-городом от озер
Онежского и Ладожского и от моря Белого;
листья на древах редели, и цвет их изменялся.

Юрий стал тосковать по отечестве, но рыбаки
русские все еще не отправлялись на зимний
промысел к брегам Пейпуса.

И для Руси настало время грозное: язык
незнаемый, о коем никто не ведал, кто он и
откуда, — племя, к которому применяли древ-
нее пророчество, вещающее: «В конце лет и
времен изыдут из пустыни варвары и попленят
всю землю от Востока до Севера и до моря
Понтийского», — люди странного лиценачер-
тания, неукротимые в набегах, страшные в са-
мом бегстве, бесчисленные, как тучи пруг,
ниспадающих на ниву грешника, словом —
татары явились близ рубежей Русской области.
Их первое нашествие минуло: холмы и долины,
омываемые Калкою, намокли кровию россиян,
обитателей стран полуденных; князья их или
пали на поле битвы, или, плененные, скончали
жизнь в неслыханных мучениях; но Север и
Восток по сю пору только по слуху знали не-
истовых и (ослепление непонятное!) ослабевали
в междуусобиях. Ныне же татары снова ворва-
лись в православную землю, и чреда гибели
уже наступила и для княжеств, лежащих к по-
луночи. Брат Ярославов, великий князь Су-
здальский, принял венец мученический; до него
погибли князья Рязанские, Муромские, Прон-
ские, и во Владимире — все семейство его.
Недоумение, страх и трепет нашли на всех,
и поглотилася премудрость могущих, и сердца
крепких преложились в слабость женскую. Вся
земля исполнилась ужаса. Полчища злодей-
ские разрушили Дмитров, Переславль, Тверь,
Торжок и се уже двинулись к Новугороду.
Истории принадлежит повествование о незап-
ном и чудном отступлении Батыя от стен богом
хранимого града.

Юрий еще находился в оном при распро-
странении первых слухов о приближении вар-
варов; и сии слухи замедляли отъезд промыш-
ленников и его отбытие в Эстонию, куда стре-
мился он в мечтах мучительных, да умрет, по
крайней мере, участник покушений великодуш-
ных соотчичей.

- Что происходило между тем в стране запей-
пусской? Несколько месяцев заговорщики умели
сокрыть свою тайну от подозрений Убальда
и его подручников. Но мало-помалу стала дохо-
дить до него смутная молва об их сходбищах,
об отлучках старейшин деревень, ему подвласт-
ных. Кроме того, между немцами и латышами
распространился и вскоре подтвердился слух,
что кудесник холма Авинормского — не кто
иное, как Адо, считавшийся доселе убитым
вождь истонский.
Как скоро рыцарь в том уверился, он престал
страшиться того, в ком предполагал грозного,
могущего волшебника, но познал врага побе-
жденного. Наконец он открыл градище Лоре-
сарское, проведал об назначенном там сбо-
рище, дождался в засаде прихода тайных идо-
лопоклонников, соорудивших в сей дебри
истуканы свои и пришедших ныне туда для
жертвоприношения. Выскочил при самом на-
чатии их обрядов, первого Сура поразил на-
смерть дротиком и полонил прочих, безоружен-
ных незапным ужасом, не веривших глазам
своим, что среди сонма своего видят грозный
гребень шишака, белый плащ и вышитые на
нем крестообразно красные два меча кавалер-
ские. В числе несчастных пленников нахо-
дился и Адо, в жреческом облачении, совершав-
ший приношение.

По обыкновению того времени, продолжав-
шемуся в отечестве латышей курских даже до
самого их приятия под российское подданство,
посреди каждого двора рыцарского находилися
плаха и топор. Каждый помещик, не относясь
ни к кому, мог без всякого суда предавать смерти
любого своего подданного, навлекшего на себя
его негодование.

Пред замком Убальда пески логузские ис-
пили кровь главных заговорщиков. Главы их
были восхищены на копья и выставлены пред
въездом в те селения, в коих они прежде на-
чальствовали. Их сродников тиран повелел по-
весить на деревьях в лесу Авинормском. Одного
Адо сберег бесчеловечный, да предаст ведуна и
жреца идолов пылающему костру по приговору
духовному.

Председателем суда, долженствовавшего ре-
шить участь злополучного, был доминиканец,
приор дерптского Мариинского монастыря. Он
тогда находился в Риге, при дворе епископ-
ском, — вот что замедляло казнь Адову.

Заутра по пленении отца ее Мая ждала,
ждала и не дождалась прибытия родителя;
вместо его явились латники латышские, схва-
тили ее и повлекли к жестокому повелителю.
К счастию, сотник их был юноша, который до
нашествия немцев, еще младенцем, пользовался
однажды, в сопровождении своего отца, госте-
приимством Адовым. Михаил, — так назывался
он теперь, — знал Маю еще в пеленах; теперь
узрел ее снова совершенною, прелестною девою.
Сердце его воспылало незапным пламенем; он
решился спасти ее.

Воины прибыли в Логуз. Михаил предстал
лицу своего властителя и вещал ему, указывая
на пленницу: «Милосердый господин, в Торм-

ском бою я дважды отбил секиру эстонскую,
несшую тебе смерть; сопровождая тебя на
ловитву, мне удалось удушить подшубного
старца * — огромного медведя, уже стащившего
тебя с коня. Ты мне тогда благоволил сказать:
если чего пожелаешь, Михаил, от меня смело
требуй! И вот настала пора, государь мой;
я узнал желание: пощади сию девицу, не казни
ее, но выдай ее за меня, за твоего слугу вер-
ного!»

Зима жизни, суровая старость уже убеляла
власы Убальда. Он с своего девятогонадесять
года находился в полку неискусобрачных ви-
тязей, воителей Христовых, но он осквернял
сан свой, ежедневно нарушал клятву, налагаю-
щую на него целомудрие иноческое, и разли-
вался распутством. Ветхий сластолюбец взгля-
нул на Маю, и кровь его взволновалась. Но он
Михаилу рек с улыбкою: «Мой друг, сия невер-
ная ненавидит наш божественный закон; ты
сам еще недавно утвердился в нем; страшусь,
да не вовлечет тебя в отступление, в грех,
ничем не искупимый! Я твой восприемник, я
перед богом отвечаю за душу твою и не могу
согласиться тотчас на брак ваш! Но жизнь ей
дарую, — пусть онй пробудет в замке моем;
мой духовник обратив, ее в веру истинную,
потом она будет тебе женою!»

Михаил понял своего властителя, устремил
на него взор пылающий, принудил его поту-
пить пристыженные очи и в душе поклялся
ему в непримиримой ненависти, но прикрыл
на время ярость свою личиною покорности.

Между тем Мая находилась во власти из-
верга. Он сначала был уверен в легкой, неми-
нуемой победе, но неожиданно встретил отчаян-
ное сопротивление. Гнев и вожделение попе-
ременно волновали и делили перси Убальда:
он то грозил своей пленнице, то пресмыкался
пред нею, но всегда встречал равное презрение.
Наконец он ей предложил свободу отца —
наградою за ее посрамление. Тогда злополучная
смутилася. «Убальд!—сказала она,—я при-
надлежу моему родителю: веди меня к нему!» Их
свидание было ужасно: она застала несчаосного
старца, неукротимого сына вольности, в глу-
хом смрадном погребе, обремененного оковами.

Когда узнал Адо, для чего пред ним дочь
его, он ее обнял, впервые в жизни зарыдал
и вещал, лобзая руки ее: «Дитя мое! Ты ока-
зала силу, превышающую пол твой! При-
знаюсь, я считал тебя уже погибшею для

* Название, которое до сю пору многие финские
племена дают медведю.
чести. Будь тверда! Своим бесславием не спа-
сешь меня, умри свободною, чистою моею
дщерью!»

Их беседу подслушал Михаил. Он видел,
как тюремщик — его дядя — привел девицу,
и предложил ему проводить ее обратно к
Убальду. Сей, зная благосклонность к нему
рыцаря, без затруднения согласился и оставил
племянника у входа темничного.

«Тыне умрешь, великодушная! — восклик-
нул он, врываясь к ним. — Во что бы то ни
стало спасу тебя! Дождись моего возвраще-
ния!» С сими словами он снова бросился вон
из подвала и в два мига возвратился с мужскою
одеждою. «Теперь ты свободна, девица! Каф-
тан сей обратит тебя в отрока •— никто не уз-
нает тебя!» — сказал он ей.

Мая. Избавь моего родителя! Не помыш-
ляй обо мне, юноша!

Михаил. Твой отец тремя толстыми же-
лезными обручами в обхват прикован к стене,
наши соединенные усилия не сломят их. Скорее
тебя его откроют при выходе!

Мая. Еще раз молю тебя: не помышляй обо
мне! Будь его хранителем! Знаю твою милость
ко мне. Злополучная, не могу отвечать на лю-
бовь твою: мое слово дано, ни за что не изменю
ему! Оставь меня, великодушный юноша!

Михаил взглянул на прекрасную. Его взоры
темнели и сверкали, он готов был удалиться,
наконец сказал ей трепещущим голосом:
«Найди средства избавить своего родителя;
верь, во мне найдешь помощника! Жизнь его
на два—на три месяца обезопасена: его дол-
жен судить приор дерптский, который возвра-
тится из Риги не прежде как при наступлении
зимы! Ищи друзей и покровителей в России!» —
Мая еще долго упорствовала, долго еще за-
клинала предпочесть ей родителя. Увещания и
просьбы Михайловы, просьбы, приказания
самого Адо в первый раз на нее не действовали;
она только тогда решилась изыдти за своим
избавителем, когда убедилась, что нет другого
средства спасти старца.

Она опомнилась на брегу озера, — Михаила
уже пред нею не было. Долго стояла она без-
дыханна, трепетна, наконец пошла вдоль по
Пейпусу и в полночь узрела Неналь и рыбачьи
суда русские. Полновесный кошелек, подарок
Михаила, который нашла в своем кармане, чрез
три дня доставил ее в Новгород. Не зная языка,
она не могла отыскать Юрия и уже, быть может,
начинала думать, что в узах какой-нибудь
прекрасной русачки он забыл и несчастное оте-
чество и бедную Маю.

Глава седьмая

Однажды за городом, при потухающей заре
вечерней, Юрий сидел на склоне покатых бре-
гов Волхова и, задумчивый, следовал глазами
за его течением. Давно уже не говорил он
языком своей родины, давно уже звуки
оного не ласкали слуха юноши. Ныне в уеди-
нении напевал он заунывную песнь эстон-
скую:

На брегу чужой реки
Одинок тоскую.
Грустно в дальней стороне
Воду пить чужую!

Ах, зачем я не сокбл?
Полетел бы к милым!
В их дремучие леса,
К их холмам унылым!

В те места, где злой пришлец
Зрит, смеясь, их слезы,
Где одна глухая ночь
Слышит их угрозы!

Полетел бы я туда,
К ним, к родным, в объятья!
На пришельцев бы восстал!
С вами б умер, братья!

Едва он кончил последний стих своей жа-
лобы, как вдруг поразил его голос знакомый
и сладостный, — он пронесся над водами, как
невидимый дух, как ветерок, струящий зеркало
ручья ему знакомого, как тужащая душа пле-
ненного отечества:

На брегу чужой реки
Ты почто тоскуешь?
Нор, воздвигнись, потеки,
Вспомни край родимый!

Что ты медлишь, храбрый Нор?
Нас пришлец терзает!

Варвар — долы, луг и бор
Кровью напояет!

Юрий вскочил, озирается, рукой касается
чела и очей, не знает — спит или бодрствует.
Но он еще раз устремляет взоры: пред ним пре-
красный юноша, по одежде — его соотечествен-
ник. Мягкие, черные, как смоль, локоны па-
дают на рамена из-под круглой синей шапочки,
плотно касающейся главы его; темный кафтан
опоясан широким ремнем, украшенным боль-
шими серебряными пряжками; шея блестящей
белизны открыта, грудь плотно застегнута,
ноги покрыты обувью из коры древесной.
В третий раз Юрий всматривается в юношу и
узнает его: пред ним Мая, дщерь Адова!
Юрий привел своего друга в дом Держикрая;
поведал ему и вместе с ним оплакал жребий
своего отца, сказал опасность, в которой нахо-
дится отец Майн, и объявил, что немедля отпра-
вляется в Логуз для его избавления.

«Благословляю тебя, сын мой! — вещал ему
старец. — Иди, куда зовет тебя долг твой!
Выслушай меня: бог послал тебе неожиданных
союзников. Хищный сосед наших отдаленных
волостей — Пур гас, князь мордовский, учи-
нил, как знаешь, набег на страну нашу. Нашим
витязям удалось одолеть его, он отступил и
с своею дружиною побег в землю Ямскую.
Ямь сопредельна вам. Иди в стан народа,
говорящего с вами языком для вас понятным,
народа вам одноплеменного; прельсти вождя
их богатствами замка Убальдова, убеди его
освободить отца Майна!»

Восходящая заря застала Юрия и подругу
его на пути в стан Пургасов.

Между тем в Логузе царствовало веселие.
Рыцарь угощал приора дерптского, возвратив-
шегося из Риги, приехавшего гостить к нему.
Соседственные дворяне и братья Ордена съеха-
лись в замок Убальдов. Вино, мед и пиво лились
рекою; ристалище для турниров открылось —
храбрые состязались, победители получали на-
грады из рук красоты — боярышни Аделаиды
Анреп, племянницы рыцаря, прибывшей в Ло-
гуз с своими родителями. Залетный посети-
тель — певец явился в сонме неукротимых вои-
нов и на миг смягчил железные души их. Даже
Убальд, казалось, забыл свирепость свою и
отложил суд и казнь несчастного Адо к самому
отъезду настоятеля; или, может быть, считал
их лучшим празднеством, долженствующим воз-
ложить венец на все прочие, и для того берег
для окончания.

Однажды рыцари, боярыни и боярышни
собрались в сумрачном терему и обстали певца-
странника, рожденного при благословенных
водах Некара. Юноша хотел им воспеть любовь
и счастие, но его волновало смутное предчув-
ствие: поэт всегда пророк. Ветер завывал и ныл
в высоких трубах замка, облака преждевре-
менно потушили светильник солнца — и томный
день, проливавшийся в остроконечные, покры-
тые живописью окна, превратился в бледное
мерцание. Чудно выставляли из мрака лики
свои предки Убальдовы, вызванные из гроба
дикою кистью младенчествующего художника:
они, казалось, хотели провещиться языком
иного мира. Всеоружия, висевшие между сими

изображениями, в неверном свете являлись,
будто вмещают ожившие, дышащие тела бога-
тырей минувшего времени, готовых шагнуть
в среду веселящихся потомков своих. Невольг
ная боязнь прокралась в сердца всех. Певец
долго безмолвствовал; наконец несколько рез-
ких, угрожающих чем-то звуков предвестили
голос его; глава его склонилась на перси,
снова подъялась, вдохновенные очи вспылали,
восторг и ужас подъяли власы его.

поздней казни:

Вдруг сломится, как лед весенний,
В его деснице меч!

Как жатву зрелую. Каратель
Пожнет главы его друзей.
Их жизнь неведомый предатель
Погубит в цвете дней!

Увы! Почто певец оставил

Твои струи, родной поток?

Почто в чужбину путь направил?
Я раб твой, грозный рок!

Деля беспечно хлеб надменных.
Смиренный делит жребий их, —
Судьбу на гибель обреченных,
Возданье дел чужих!

Вдруг струна на арфе лопнула, — он вспря-
нул, бледный, трепетный. Вслед за "ним, объ-
ятые быстрым страхом, вскочили витязи, боя-
рыни, боярышни.

Вверх по крыльцу, за высокими стеклян-
ными дверьми, незапно услышали вопль, стук
и грохот оружия. Рыцари не успели обнажить
мечи, как уже вторглась густая толпа Пурга-
совых диких воинов и мятежные подданные
Убальда. Их вожатыми зрелись Юрий, Мая,
Михаил, исчезнувший из замка в день осво-
бождения дщери Авинормского пустынника, и
ужасный Адо, обезображенный полугодовым
заточением, вооруженный топором и оборвью
оков своих.

Первый пал певец, пораженный самим Пур-
гасом. Думал ли потомок каттов, возрастая
среди виноградников своей отчизны, что погиб-
нет от секиры уроженца приволжского?
Михаил устремился на Убальда. Их чин-
галища взвились и звукнули. Летт, пронзив
перси своему наставнику в военном деле, был
им пронзен в тот же миг в перси же, — оба
пали: Михаил испустил последнее дыхание,
рыцарь восстенал, но жизнь его еще не поки-
нула.

Адо поверг на землю обмирающего от ужаса
настоятеля. Вдруг кто-то отвел смертоносный
удар его. Он оглянулся яростный и узрел Юрия,
всмотрелся в него, объят изумлением, но снял
с трепещущего инока шуйцу, которою придавил
его к помосту, готовясь исхитить жизнь его.

«Сдайтесь! — потом воскликнул юноша, —
сдайтесь, мужи саксонские! Сопротивление бес-
полезно: вы и ваши ратники вдесятеро слабее
нас! Отвечаю вам головою, что ваша жизнь,
что честь жен и дочерей ваших будут длй нас
священными». Рыцари бросили мечи к ногам
Юрия. Мордва окружила безоруженных.

Пургас подошел к сыну Сурову. «Как
смеешь, дерзкий отрок, ручаться им за сохра-
нение жизни, единственно от моей воли зави-
сящей?» — вопросил он его дрожащим от бе-
шенства голосом. «Государь милосердый! —
ответствовал Юрий, — я радел единственно о
твоей пользе. Сии иноплеменники владеют со-
кровищами несметными; выкуп, который взне-
сут за себя, обогатит весь род твой! Прости
слугу своего, что не.предварил тебя, что не
узнал заранее твоего хотения!»

«Ты человек мудрый! —ответствовал раз-
бойник, — я доволен тобой!»

«Пургас! — прервал его Адо, — исключи
из общего выкупа монаха и злодея Убальда:
дай мне напиться крови их!»

Пургас. Здесь мне никто законов не
предписывает. Старик, для тебя я прошел леса
Ижорские и Ямские; твоя казнь была уже
назначена! Прими, признательный, милость
мою; судьбу же сих рабов — я решу!

Потом он подошел к мертвому Михаилу и
ногою пнул труп его. «Этот неверный домо-
чадец господина своего приял заслуженное
возмездие: он первый встретил нас в бору Ави-
нормском и возвеселился о гибели своего
благодетеля. Он провел нас путями тайными,
он ввел нас сюда на собственную смерть: если
бы не наказал его булат Убальда, я бы велел его
повесить на первой сосне — в пример и в ужас
всем предателям!» Пургас при сих словах вы-
шел, велел рассадить пленников по подвалам
замка и вынесть все сокровища владетеля.

Испуганная Мая долго смотрела вослед
свирепому, потом преклонила колена пред тру-

пом злополучного юноши и облобызала его
охладевшие руки. С помощию своего отца и
Юрия она его вынесла. В полночь Мая,' Адо,
Юрий на брегу озера предали тлению тело
своего благодетеля.

Глава десятая

Отец, дочь и обреченный сын его возвраща-
лись в Логуз, шумный от буйной радости упоен-
ных победителей. Вдруг Адо стал и вещал
Юрию: «Я понимаю, Нор, почему ты удержал
над монахом мстительную длань мою: тебе не
довольно смерти его и злого Убальда; их казнь
должна быть мучительна! Но погаси во мне
последнее сомнение: ты властен над душою
Пургаса, клянись, что убедишь его предать мне
врагов моих,клянись страшным именем Юмалы!»

Юрий. Клянусь святым именем Христа
спасителя, что служитель его, хотя недостой-
ный своего священного сана, будет невредим
и цел, что ни один влас на главе Убальда
не погибнет, пока я дышу еще!

Адо. Матерь-земля, поглоти меня! Нор
изменил своим богам и отечеству!

Юрий. Нет, нет, Адо! Я не изменил, вовеки
не изменю моему несчастному отечеству, ему
принадлежит до последней капли вся кровь
моя! Но я познал бога истинного, — его запо-
ведь гласит: любите враги ваши! Вооруженного
угнетателя моих братиев смело встречу лицо
к лицу в сражении; безоруженный, он найдет
во мне заступника. Прости меня, Адо! Он най-
дет во мне заступника даже против отца Майна.
И ты, старец, — надеюсь на господа, — и ты
некогда познаешь божественный закон его;
твоя великая душа непременно должна наконец
постигнуть его святость!

Адо хотел негодовать на Юрия, но вдохно-
венное лицо юноши пролило в него невольное,
непонятное некое благоговение.

Юрий был посредником между Пургасом и
его пленниками. Они выкупились и, оставляя
замок, дали клятвенное обещание сыну Индрика
щадить своих подданных. Станем верить, что
бблыпая часть исполнила оное, ибо люди вообще
лучше, нежели обыкновенно думают.

Убальд-Логуз умер от полученной раны.
В последнее мгновение раскаяние терзало его.
Кончина преступника пролила трепет в сердце
доминиканца, друга его, и сей потом пример-
ным, строгим житием привел в забвение свои
прежние заблуждения. Мордва с богатою добы-
чею возвратилась в степи приволжские, а с нею
удалилась и ббльшая часть прежних поддан-
ных Убальда. Тщетно Юрий вызывал земляков
и удалых их одноплеменников воздвигнуться
войною на немцев и освободить Эстонию; пер-
вые пали духом повторенными неудачами, вто-
рые жаждали объятий жен и детей своих, давно
уже ими покинутых.

Адо долго оставался в недоумении. Он се-
годня хотел бежать в Мордву, на другой день
не мог решиться на разлуку с отчизною и гово-
рил, что здесь останется при гробе Тио, верной
жены своей, на страх снова повергнуться в узы
саксонские. Всего позже и по долгом, упорном
сопротивлении, побежденный наконец слезами
Манными, он дал жениху ее слово с ним искать
приюта в Новегороде, в ненавистном ему Нове-
городе, ибо его обитателей он называл обо-

Между тем наступила уже зима, когда Адо
с дочерью и Юрием отправился в Новгород.
Пейпус превратился в огромное зеркало. Сани
их вихрем мчались по звонкому льду; белые
облака над ними пролетали. Они прибыли
в великий город, и Адо расстался с Юрием.
«Жить в дому Держикраевом не могу! — гово-
рил он ему. — Мне противен лукавый старик,
он оторвал тебя от сердца моего; тебя осуждать
не хочу, но дочери моей не быть твоей женою!»
При последних суровых словах изменял ему
голос. Он на прощание крепко пожал руку
того, кого привык считать сыном, и с Маею
поселился в небольшом загородном домике,
который купил за деньги, стяжанные им когда-
то от датчан, обитателей Талины, названной
немцами .Ревелем. Сии деньги вырыл он из земли,
куда сокрыл при нашествии меченосцев.

Крестный отец Юрия принял его радостно,
утешал сколько мог, велел ему уповать на бога
и часто говаривал: «Не горюй! Перемелется
рожь — мукою будет!»

Между тем Мая грустила, и отец, глядя
на нее, кручинился. Наконец от печали и пере-
несенных трудов, насилий и горестей он слег
и занемог тяжкою болезнию, которая при самом
начале лишила его чувств и памяти. Едва Дер-
жикрай узнал о недуге старого еманда, как
стал за ним ухаживать вместе с Юрием. Зная
средства врачебные — простые, но действитель-
ные, он вскоре доставил ему облегчение: бред
покинул больного, но за ним последовала край-
няя слабость.

Однажды у одра страждущего Держикрай
вполголоса беседовал с Юрием об истинах свя-
той веры нашей; он считал Адо спящим. Он
рассказывал своему питомцу об святых стра-
стотерпцах христовых, об их твердости в испы-
таниях и среди мук, об прощении обид; раскрыл
Писание, которое сопровождало его повсюду,
и даже в дом язычника, и стал читать ему
страсти спасителя по Евангелию от святого
Матфея. Мая довольно уже разумела язык
русский; она сидела на полу у подножия ложа
своего родителя, — сильно взволновали ее стихи:
«Прискорбна есть душа моя до смерти. Отче
мой, аще возможно есть, да мимо' идет мене
чаша сия: обаче не яко аз хощу, но яко же ты»;
она взрыдала, когда услышала: «Тогда уче-
ницы вси, оставльше его, бежаша».

Адо встрепенулся. Держикрай закрыл Писа-
ние. «Что не продолжаешь? — спросил его
тогда больной, —я не спал, я слушал тебя!»

Адо выздоровел. Встав с одра, он стал при-
мечать глубокую задумчивость во всех чертах
Манных. И не тоска любви томила ее: она снова
была счастливою невестою Юрия, дочери Дер-
жикраевы уже своими песнями нередко приво-
дили в краску девицу, пророчествуя ей близкое
празднество брачное.

«Родитель и господин мой! — наконец она
отвечала старцу на вопросы его. — Дозволь
мне умыться водою искупления, давно уже
втайне исповедую спасителя! Да присоединюсь
к стаду божественного пастыря!»

Адо не отвечал ни слова, но вышел и велел
ей за собою следовать. Робко девица шла за
строгим отцом своим, но не колебалася; она
готова была умереть за сладостную веру Иису-
сову. Они вступили в дом Держикрая. «Ста-
рик! — вступая, вещал Адо хозяину, — ты
отъял у меня дочь мою, мое единственное дитя,
мое последнее утешение. Но се возьми ее, она
твоя; омой ее водою крещения. И я понял и на
сердце согрел слова вашего учителя: любите
враги ваши!»

Адо в первый раз по своем прибытии в Нов-
город преступил чрез праг дома Держикраева
и уже хотел один, без Маи, возвратиться в сирое
свое уединение, но вдруг остановился, пожал
руку изумленному старцу и едва слышно изрек
ему: «Но нет, отец Юрия, ты не враг мой!»
Потом, закрыв лицо руками, он вышел; Держи-
край проводил его до дому.

На другой день Мая в святом крещении
назвалась Мариею. На третий день был девич-
ник ее брака с Юрием, и сенные девушки пели
ей между прочими свадебными песнями:
Не на то ли, свел призадумалась?

Молодицы отвечали красным девушкам:

Имя молодца зачем просите:
«Расскажи ты нам, добрый мблодец,
Как зовешься, сударь, по имени,
Как по отчеству, сударь, кличешься?»

Прошел день, прошла неделя, другая, и
месяц, и еще месяц. Мария была счастливою
женою Юрия, отец навещал их, часто звал
к себе и наслаждался их благополучием. В Дер-
жикрае, казалось, воскреснул для него друг
его Сур, — и Держикрай был отцом его Нора,
которого, однакоже, долго не мог привыкнуть
называть Юрием.

Недавно князь Ярослав Всеволодович в тре-
тий раз возвратился в Новгород. Он не забыл
вражды своей к немцам. Ныне обстоятельства
ему благоприятствовали —он объявил им войну,
и его дружина переславская, войско суздаль-
ское, полки ростовские и владимирские, а с ними
вместе и новогородцы, двинулись в Ливонию.
Сердце Адово вспылало, но его уже обессилила
старость. Вспылало и сердце Юрия, и он од-
нажды вступил в терем жены своей в шлеме,
покрытый кольчугою, препоясанный мечом.
«Не сетуй, Мария! —сказал, обнимая ее, —
меня зовет Отечество; быть может, пробил час
его освобождения!»

Бедный юноша ошибся: несчастия, постиг-
шие Россию целые пятьсот лет, препятствовали
ей воздвигнуть народ, с которым была соединена
узами приязни еще до времен Рюрика.

Спустя потом месяц было веселие в Нове-
городе, но печаль в дому Адовом и в дому
Держикраевом. Ярослав быстро шагнул в Ли-
вонию до Юриева; у стен его сразились ново-

городцы с рыцарями, и вспять побегли мужи
железные. С толпой удальцов сын Сура во-
рвался уже во врата, уже водрузил знамя сво-
боды на мосту реки Аможивы, нарицаемой гер-
манскими пришельцами Эмбахом, — но вдруг
пал, засыпан стрелами их. Его дружина проби-
лась сквозь густые полчища неприятелей, тело
же вождя досталось в добычу немецким ратни-
кам. Приор дерптский по заключении мира тор-
жественно похоронил оное, много сетовал над
велйкодушным своим врагом и благодетелем
и в произнесенной над ним речи вещал: «Упо-
ваю на милосердие божие, что чистая душа сего
витязя будет принята в царствие небесное, хотя
он и умер не в недрах церкви римско-католи-
ческой!»

Известие о смерти Юрия поразило тестя
его. Убежденный с некоторого уже времени
в истине веры христовой, и он, наконец, все-
народно принял ее и. вслед за тем под именем
брата Адама постригся в иночество. Скорбная
Мария осталась по муже беременною. Родив
сына, она прешла от сей жизни многосуетной
и тленной в жизнь вечную, куда друг ей пред-
шествовал. Держикрай по завещанию отца
и матери велел окрестить младенца во имя
святого архангела Михаила — в память зло-
получного юноши, погибшего за его родителей.

Увижу ли тебя еще раз в жизни. Чудское
озеро? Удастся ли мне бродить по песчаному
твоему брегу? В восторженных мечтаниях го-
лос духов — обитателей вод услышу ли над
зеркалом Пейпуса?

Может быть, мне привидится призрак Ми-
хаила, погибшего за любовь свою, или тень
пришельца от холмов Некарских, тень певца-
странника!

ЗЕМЛЯ БЕЗГЛАВЦЕВ

Ты знаешь, любезный друг, что я на своем
веку довольно путешествовал. Часть моих
странствований тебе известна, другую я отлагал
сообщить тебе, опасаясь, что даже ты, уверен-
ный в моей правдивости, сочтешь ее если и
не ложью, по крайней мере произведением
расстроенного, больного воображения.

Но недавно возвратился в Москву мой прия-
тель — лейтенант М[атюшкин]. Он столько мне
рассказывал чудесного об Сибири, об мамонто-
вых рогах и костях, об шаманах и северном
сиянии, что несколько ободрил меня насчет
моего собственного путешествия. К тому ж
на днях я перечел всему свету известные, див-
ные, но справедливые похождения англича-
нина Гулливера. Ужели в моем повествовании
встретишь более невероятностей?

В мою бытность в Париже однажды, апреля
...ого дня 1821, в прекрасный весенний день, из
улицы св. Анны, где жил, отправился я на гу-
лянье. Тогда праздновали крестины дюка.Бор-
досского. В числе затейников, тешивших зевак
Полей Елисейских, нашелся воздухоплаватель,
преемник Монгольфьера. Я набрел на толпу,
окружавшую его. Он готовился подняться и
вызывал кого-нибудь из предстоящих себе в со-
путники. Друзья мои, парижане — не трусы,
но на сей раз что-то колебались. Подхожу,
спрашиваю, о чем дело, и предлагаю смельчаку
свое товарищество. Мы сели, взвились, и в два
мига огромный Париж показался нам муравей-
ником. Как описать чувство гордости, радости,
жизни, которое тогда пролилось в меня! Ис-
чезло для меня все низменное; я воображал себя
духом бесплотным. Казалось, для меня осуще-
ствились мечты одного из Пифагоровых после-
дователей: «По смерти буду бурею, с конца
земли пронесусь в конец земли; душа моя обре-
тет язык в завываниях, найдет тело в океанах
воздуха! Или нет, буду звездою вовек восхо-
дящею: ни время, ни пространство не удержит
меня; воспарю —и не будет пределов моему
парению!»

Усилия моего вожатого спустить челнок
прервали мои сладостные думы и видения.
Газ, исполнявший шар, был необыкновенно
тонок и легок; мы поднялись на высоту необы-
чайную, нам дышать стало трудно; вдруг обмо-
рок обуял обоих нас. Когда очнулся, я увидел
страну мне вовсе не известную. По горло в пуху
лежал я возле француза, не пришедшего еще
в чувство; челнок наш носился над нами — игра-
лище ветров. Мало-помалу мы встрепенулись
и стали спрашивать друг у друга, где мы?
«Ма Го!, ]е пе 1е за!з раз!» * *• — воскликнул,
наконец, мой вожатый. Мы находились уже
не на земле. Перелетев в беспамятстве за пре-
делы, где еще действует ее притяжение, мы за-
неслись в лунный воздух, потеряли равновесие
и, наконец, выпали в пух месячный, который,
будучи не в пример гуще и мягче нашей травы,
не дал нам разбиться вдребезги.

С товарищем другого племени, быть может,
я бы впал в крайнее малодушие; но француз

Ец-ей, я лого не знаю! — Ред.

никогда не унывает. «Соигаде, со ига де, шоп-
з!еиг!» * — повторил он несколько раз. Я
вспомнил наше родимое небось, поручил себя
богу и отправился с своим сопутником искать
похождений и счастия!

Вскоре прибыли мы в довольно большой го-
род, обсаженный пашкетовыми и пряничными
деревьями. Мы узнали, что это Акардион —
столица многочисленного народа Безглавцев. Он
весь был выстроен из ископаемого леденца; его
обмывала река Лимонад, изливающаяся в Шер-
бетное озеро.

Ни слова, любезный друг, о произведениях
сей страны: отчасти достопримечательности
оной изгладились из моей памяти, отчасти столь
чудесны, что покажутся тебе неправдоподоб-
ными. Вспомни однакоже, что луна не есть наш
мир подлунный.

Войдя в город, француз остановил обывателя
и попросил нам указать гостиницу. К моему
удивлению Безглавец его очень хорошо понял
и вступил с нами в разговор. Товарищ мой
клялся, что слышит самое чистое парижское на-
речие; мне показалось, что Безглавец говорит
по-русски. Мы отобедали, сняли со стола, слуги
вышли, и я спросил своего спутника: «Как и
чем мы расплатимся?» — «II Гаи1 уо1г!» ♦ —
отвечал беспечный клеврет похождений моих.
Входит мальчик и на вопрос мой отвечает:
«Пятьдесят палочных ударов и четыре поще-

чины, которые принять

вас немедленно

явится сам хозяин. — Надеюсь, что и меня,
сударь, вы потрудитесь наделить пинком или
оплеухою!» Мы расплатились. «Скажи, — спро-
сил я потом у содержателя гостиницы, —
каким образом в вашем городе вы все знаете
языки наших отечеств?» — «Не мудрено, ми-
лостивый государь, — отвечал он мне, — Аке-
фалия граничит с Бумажным Царством, с обла-
стями человеческих познаний, заблуждений,
мечтаний, изобретений! Мы отделены от них
только Чернильною рекою и Стеною картон-
ною!» По сему известию я тотчас решился туда
отправиться, ибо Акефалия и в особенности
столица Акардион стали мне уже с первого
взгляда ненавистными. — Рассуди сам, друг
мой: не прав ли я?

Бблыпая часть жителей сей страны без
голов, более половины — без сердца. Зажиточ-
ные родители к новородившимся младенцам
приставляют наемников, которые до двадца-
тилетнего их возраста подпиливают им шею и

* Смелее, смелее, сударь! — Ред.

*• Посмотрим! — Ред.
37 в

стараются вытравить сердце: они в Акефалии
называются воспитателями. Редкая выя может
устоять против их усилий; редкое сердце
вооружено на них довольно крепкою грудию.

Я вспомнил о своем отечестве и с гордостью
поднялся на цыпочки, думая о преимуществе
нашего русского воспитания перед акефалий-
ским: мы вверяем своих детей благочестивым,
умным иностранцам, которые, хотя ни малей-
шего не имеют понятия ни об нашем языке,
ни об нашей святой вере, ни о прародительских
обыкновениях земли нашей, но всячески си-
лятся вселить в наших юношей привязанность
ко всему русскому.

Одной черни в Акефалии позволено сохра-
нять сердце и голову, совершенно излишние,
по их мнению, части тела человеческого, — но
и самые простолюдимы силятся сбыть их с рук и
по большей части успевают в своих покушениях.

Естествоиспытатель, без сомнения, из при-
мера акефалийцев стал бы выводить весьма
глубокомысленные опровержения предрассудка,
что для существования необходимы голова и
сердце. Я — человек темный и не в состоянии
вдаваться в слишком отвлеченные умозрения.
Рассказываю только, что видел. Одно меня
поразило: с потерею головы сей народ стано-
вится весьма остроумным и красноречивым.
Акефалийцы не только не теряют голоса, но,
будучи все чревовещателями, приобретают, на-
против, необыкновенную быстроту и легкость
в разговорах; одно слово перегоняет у настоя-
щих Безглавцев другое;каламбуры, эпиграммы,
нежности взапуски бегут и, подобно шумному,
неиссякному водопаду, извергаются и потря-
сают воздух.

«Посему, — скажешь ты, — их словесность
без сомнения находится в цветущем состоянии!»
Не ошибешься. Хотя я в Акардионе и недолго
пробыл, однако мог заметить, что у них довольно

много политических и ученых ведомостей, ве-
стников, модных журналов. Племя акардий-
ских Греев и Тибуллов особенно велико; они
составляют особенный легион. Между тем эле-
гии одного несколько трудно отличить от эле-
гий другого: они все твердят одно и то же, все
грустят и тоскуют о том, что дважды два —
пять. Эта мысль, конечно, чрезвычайно нова
и поразительна, но под их пером уже несколько
обветшала, по крайней мере так уверял меня
один из знатоков их поэзии.

Как истинный сын отечества, я порадовался,
что наши русские поэты выбрали предмет,
который не в пример богаче: с семнадцати лет
у нас начинают рассказывать про свою отцвет-
шую молодость. Наши стихотворения не обре-
менены ни мыслями, ни чувствами, ни карти-
нами; между тем заключают в себе какую-то
неизъяснимую прелесть, не понятную ни для
читателей, ни для сочинителей; но всякий
не славянофил, всякий человек со вкусом вос-
хищается ими.

Избавившись от голов и сердец, акефалийцы
получают ненасытную страсть к палочным уда-
рам, которые составляют их текущую монету.
Сею жаждою мучатся почти все: старцы и юно-
ши, мужчины и женщины, рабы и вельможи.
Впрочем — что город, то норов, что деревня, то
обычай; но Безглавцы омерзели мне по своему
нелепому притворству: они беспрестанно твер-
дят о головах, которых не имеют, о доброте
своих сердец, которыми гнушаются. Получаю-
щие самые жестокие побои, ищущие их везде,
где только могут, утверждают, что их нена-
видят.

Я оставил своего товарища в Акардионе и
на другой день рано поутру отправился к пре-
делам Бумажного Царства.

(Продолжение когда-нибудь)
АЛЕКСАНДР

БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)

РОМАН И ОЛЬГА

Союа сердец?

Что пользы в платье золотое
СеОя рядить?

Жуковский

«Этому не бывать! — говорил Симеон Вое-
слав, именитый гость новогородский, брату
своему, — не бывать, как двум солнцам на небе.
Правда, твой любимец, Роман Ясенский, хорош
и пригож, служил верой и правдой Новугороду,
потерпел много за Русь святую; горазд повесть
слово на вечах, в беседах, удал на игрушках
военных; 1 • и на все смышлен, ко всем привет-
лив... Одна беда, — промолвил Симеон, с гор-
достью перебирая связкою ключей на поясе, —
он беден — стало быть не видать ему за собой
Ольги». — «У тебя ль, Симеон, нет золота? —
возразил брат его, Юрий Гостиный, сотник
конца Славенского. — Тебе ли желать богатого
зятя, когда ты можешь устлать деньгами всю
дорогу его к церкви венчальной!» — «Но кто
вше порука, что не деньги влекут Романа к моей
дочери?» — «Его чувства, Симеон, его поступки:
кто бескорыстно принес в жертву родине свою
кровь и молодость, кто первый запалил наслед-
ственный дом, чтоб он не достался врагам Нова-
города, тот, конечно, не променяет души на
нриданое!» — «Так не хочешь ли, братец лю-
безный, чтоб я бросил мою лучшую, заветную
жемчужину в мутный Волхов, чтоб я отдал мою
дочь — за человека, у которого нет три-девяти

* Цифры отсылают к примечаниям автора в конце
повести. — Ред.

снопов для брачной постели, 2 у которого и
любимый конь пасется муравою приятелей!
Моей ли Ольге он чета? У нее корабли в море,
у него — журавли в небе». — «Брат! не по-
рочь доброго гражданина! Сердце Романово
стбит твоих мешков с золотом, и в его жилах
течет нехудая кровь детей боярских: племян-
нице моей не стыдно сложить руку с рукою
правнука Твердиславова».8 — «Да будь он по-
томок самого Вадима, и тогда без золотого
гребня не расплести ему косы моей Ольги, и
своей славною саблей не отворить кованого
ларца с ее приданым»). — «Чудный человек!
ты ищешь за свое добро купить себе горе, а
дочери несчастье. Ольга любит Романа; ее
слезы...» — «Слезы — вода, а про любовь ее,
задуманную без моего согласия, не хочу я и
слышать». — «Брат Симеон! сердце не слуга,
ему не прикажешь!» — «Зато можно отказать.
С этого часу запрещаю Ольге и мыслить о Ро-
мане, а ему ходить ко мне. Я хочу, чтоб она
думала не иначе, как головою отца да матери:
жила бы по старине, а не по своей воле, и не по-
дражала б чужеземным, привозным обычаям.
Правду молвить, в этом первою виной — гер-
манцы, и когда бы мог, то изгнал бы их всех
из православного Новагорода». — «Если б не
торговые выгоды!» — прервал Юрий, с усмеш-
кою разглаживая усы свои. «Да, да, если б
не торговые выгоды!» — отвечал Симеон, тро-
нутый таким замечанием. — Выгоды, которые
сделали меня первым гостем новогородским, а
мою дочь богатейшею невестой, у которой свахи
лучших женихов обили пороги». — «И всегда
-и навсегда напрасно: Ольга не изберет другого,
если ты не выберешь ею избранного. Брат и
друг! ты хорошо знаешь свои счеты, но худо
страсти людские. Ольга может в твою угоду
скрыть слезы свои, но эти слезы сожгут ее
сердце, и она безвременно увянет, как цвет,
иссохнет, как былинка на камне. Не делай
же ее несчастною, не заставь крушиться родных
на твое поздное раскаяние. Послушай совета
от друга и брата, чтоб после не плакаться богу;
исполни мою просьбу, а молодых мольбу —
отдай Ольгу Роману!..» Слово совет пробудило
гордость Симеонову. «Побереги эти советы для
детей своих! — сказал он, нахмурив брови,
чтобы под суровостию чела скрыть слезы, навер-
нувшиеся на глазах от речи Юрия. — Старшему
брату поздно жить умом младшего».

Долго длилось молчанье. Юрий, недоволь-
ный худым успехом сватовства, видел, что он
оскорбил самолюбие брата. Симеон досадовал
на него за противоречие, а на себя за помин
о старшинстве: один глядел в косясчетое
окошко, другой играл кистью своего узорча-
того кушака — оба искали слов к разговору,
и не находили. Наконец нетерпеливый Юрий
решился избавить себя и брата от затруднения
уходом. «Прощай, братец!» — тихо сказал
он, снимая со стопки бобровую свою шапку.
«С богом, Юрий! но почему ты не остаешься
здесь ужинать? Я попотчую тебя стерлядью и
славным вином заморским». — «Если б даже ты
угостил меня княжескими павлинами, я не оста-
нусь: тоска племянницы отравит редкие твои
яствы и дорогую мальвазию...» — «Вольному
воля!» — повторил раза два Симеон, провожая
брата. Задумавшись, сел он под божницей, бле-
стящей золотыми окладами и венцами старин-
ных икон, изукрашенных камнями самоцвет-
ными. Сватовство Романа не выходило из его

головы: участь дочери лежала на сердце, гор-
дость боролась с отеческою любовью. Больше
всего на свете любил Симеон Великий Новгород,
но больше всего уважал богатство, и потому-то
человек, не отличенный еще согражданами, не
наделенный счастием, с своими заслугами и до-
стоинствами казался ему ничтожным. К этому
присовокупилась давняя досада за противность
на вече, где Роман сильно опровергал его мне-
ния. Симеон скоро увидел истину, но старые
люди редко ее прощают юношам. Расчетливость
не охладила в нем чувств, но тщеславие заста-
вило желать для дочери жениха именитого и
богатого: судьба Романа решилась. Симеон не
любил говорить дважды. «Брат посердится
и уймется, — думал он, — а любовь девушки —
лед вешний: поплачет она, поскучает... и дру-
гой жених оботрет ее слезы бобровым рукавом
шубы своей!»

Бледен как полотно выслушал Роман из уст
Воеслава приговор свой. Добрый Юрий был
ему вместо отца родного: он старался смягчить
отказ словами ласковыми, льстил надеждой

далекою, но мог ли обольстить несчастливца!
Сердце влюбленного чутко, взоры его необман-
чивы: Роман издалека прочитал беду на лице
благодетеля. В исступлении немого отчаяния,
вперив неподвижные взоры на дверь, долго си-
дел он на лавке дубовой, ничего не видя и не
слыша. Горькие вздохи вздымали грудь, зани-
мали его дыхание; наконец природа взяла верх—
в два ключа брызнули слезы из очей юноши;
он, рыдая, упал на грудь великодушного друга.

В те времена добрые люди не стыдились еще
слез своих, не прятали сердца под приветной
улыбкою: были друзьями и недругами явно.
Воеслав плакал вместе с Романом, и благодар-
ная душа его как будто утешилась росою
отрады.

Уста раскрыв, без слез рыдая.
Сидела дева молодая;

Безмолвный выражал укор.

Милая Ольга не знала, не ведала о бывшем.
В высоком липовом своем тереме, в кругу нянек
и сенных девушек, сидела она за пяльцами,
вышивая ковер шелковый, и между тем как
нежная рука выводила узоры, воображение
рисовало ей блестящие картины будущего. Она
краснела от удовольствия при мысли, что на
этот ковер, может быть, ступит она под венец
с милым сердцу. Воспоминание переносило ее
к первой встрече с прекрасным юношею, когда
он забыл поклониться, пораженный ее красою,
боясь свести глаза с Ольги пленительной.
С младенческою подробностью припоминала она
ту прелестную весну, когда сердце ее распу-
стилось, как роза, под дыханием первой любви;
тот незабвенный семйк, когда впервые рука ее
трепетала в руке Романа, когда нехотя убегала
она в резвых горелках от милого незнакомца и
как будто случаем с ним встречалась, с ним
завивала березку, и когда Волхов умчал гадаль-
ный венок ее, в глазах Романовых хотела про-
честь будущую свою участь. Припоминала места,
где видались они, и тайные речи, и поступь,
и одежду сердечного друга. Иногда, опустив
иголку, в обмане мечты ей казалось, как на-
яву, будто Роман стоит перед нею в светлосинем
кафтане своем с серебряными застежками, об-
тянутом около стройного его стана, в зеленых
сафьянных сапожках с золочеными каблуками!
Казалось, она видела, как он кланяется с обыч-
ною уветливостью, как отряхает русые кудри
свои, как закладывает шитые с бахромою пер-
чатки за кушак шамаханский — и мимолетный
ветер чудился ей голосом любезного. Как лю-
била слушать она Романовы повести о дальних
походах новогородцев, на поморье и на подолье;
о битвах с богатырями железными, с суровыми
шведами, с дикими половцами и литовцами. Она
заслушивалась им, растворив окно светлицы,
над крыльцом отеческим, где милый воитель
беседовал за стопой кипящего меду, сидя
с братьями Воеславами по субботам в час ве-
чера, когда кончены все заботы недели, и тонкий
пар встает с бань приволховских, и река кипит
пловцами. С каким трепетом, с каким благого-
вением внимала она рассказу о недавнем наше-
ствии Тамерлана, о промысле всемогущего,
спасшего Москву от гибели — верою граждан,
заступлением девы пречистой, образом влади-
мирской богоматери! 4 С каким участием прово-
жала Романа, плененного в Ельце, за войском
монголов, гонимых мечом невидимым из Рос-
сии! Описания вечно-цветущей Астрахани, ко-
верчатых берегов закубанских, и Кавказа, под-
пирающего небо шлемом снежным, оперенным
тучами, и грозное величие бича вселенной —
Тимура, его роскошный двор, его зверонрЪвных
подданных с их нарядами, с их обрядами и за-
бавами — привлекали внимание Ольги. «До-
быча целого света, запечатленная кровию мил-
лионов людей, лежала горами в престольном
стане Тимуровом, — говорил Роман. — Цари
и владельцы всей Азии служили хану рабами.
Ковры персидские, украшение дворцов Баг-
дада, стали попонами верблюдам, многоценные
пояса дев русских обратились в смычки собак;
багряницы князей веяли чапраками на конях
победителя. Гордые монголы, нежась на вой-
локах под шалевыми палатками Тибета, пили
вино разграбленной Грузии из священных чаш
Царя-града». Сердце ее замирало, когда она
внимала ужасам, висевшим над головою Романа
во время плена, и опасностям во время бег-
ства его на родину от берегов Черного моря.
Неустрашимость мужчины вливает в грудь де-
вушки какое-то возвышенное к нему уважение.
Соучастие дружит, сближает с страдальцем,
и любовь, как тиховейный ветер, закрады-
вается в душу. Пленили Ольгу повести богатыр-
ские, но чтб было с нею, когда Роман садился
за звонкие гусли и под говор струн запевал
томную песню! Его голос казался тебе, краса-
вица, отголоском тайных чувств твоих; твоя
душа сливалась и замирала с звуками любов-
ных припевов; ты млела в каком-то сладостном
забытьи, и долго, долго слышались тебе отрад-

ные звуки знакомого голоса, и взоры певца
ласкали, проницали сердце. «Неужель все
то правда, что поется в песнях?» — не раз спра-
шивала Ольга у добродушной няни своей. «О,
конечно! — отвечала няня. — В сказке — басня,
а в песне — быль». И вслед за тем запе-
вала она любимые песни Ольгины, сложенные
Романом, и неопытная предавалась страсти
злосчастной и с потворством внимала шопоту
сердца, которое от часу громче твердило:
люблю, люблю Романа! —Ты спознала, непре-
клонная красавица, грусть, и сладкие вздохи,
и неясные желания, и, в награду бессонницы —
сны, украшенные образом незабвенным. Да и
кто ж, коль не он, ей суженый? Разве даром ей
явился Роман в зеркале, разве даром приснил-
ся о святках, накануне крещенья и перевел,
как наяву, через мост свадебный? Неужели
лучший вещун — сердце ее обмануло!.. Так
лелеяла надежды свои невинная Ольга, но
жребий судил иначе...

Вечерел ясный день рюэня. 6 Ольга задум-
чиво сидела под густою яблонью, в тенистом
саду отеческом. Вдруг затрещал частокол высо-
кий, — кто-то спрыгнул с него, еще миг — и
Роман очутился перед испуганною Ольгою.
«Не беги, не пугайся, не гневайся, милая! —
говорил он, схватив ее за руку. — Выслушай
твоего верного Романа. Моя жизнь, мое счастие
от того зависят». Красавица вырывалась на-
прасно; рассудок советовал ей: беги! сердце
шептало: останься! Чтб скажут добрые люди?—
повторял разум. Чтб станется с милым, когда ты
скроешься? — замечало сердце. Еще борьба
страха и стыдливости не кончилась, а Ольга
нехотя, сама не зная как, сидела уже с Романом
рука об руку и пленительным голосом любви
упрекала любезного льстеца в безрассудстве.
♦Ольга! — сказал тогда Роман. — Я принес
весть нерадостную — я сватался, и мне отка-
зано! Жить без тебя я не могу, и когда твоя
любовь не одни пустые речи — бежим к доброму
князю Владимиру: у него найдем приют, а
в сердцах своих счастье. Решайся!» Поражена,
изумлена вестью и предложением Романа, без-
молвна сидела Ольга. Все кончилось! все
мечты — любимые подруги сердца — погибли.
Исчезла радость навек, будто павшая звезда,
и так безнадежно, так неожиданно! Долго бу-
шевали страсти в груди ее; долго тускнело зер-
кало разума под дыханием отчаяния; наконец
ужасающая мысль о побеге возбудила внимание
Ольги. «Бежать, мне бежать! — воскликнула
она, рыдая. — И ты, Роман, мог предложить
средство позорное для моего роду и племени,
пагубное для меня самой! Нет, ты не любил
Ольги, когда забыл о ее доброй славе, о чистоте
ее совести. Бежать! совершить дело неслыхан-
ное, бросить край родимый, обесславить навек
родителей, прогневать бога и святую Софию!
Нет, Роман, нет! Отрекаюсь любви, если она
требует преступлений, и даже тебя, тебя са-
мого...»— Слезы прервали речь ее.

С нахмуренным челом, блуждая окрест свер-
кающими взорами, внимал вспыльчивый Роман
укорам девы. «Женщины, женщины! — про-
изнес он с дикою усмешкою. — И вы хвалитесь
любовию, постоянством, чувствительностию! Вы,
жалостливые только до песен; вы, из тщеславия
пленяющие легковерных! Любовь ваша одна
прихоть, болтлива и летуча, как ласточка; но
когда приходится доказать ее не словом, а де-
лом, как вы обильны в извинениях, как щедры
на советы, на старые басни и на упреки! И для
чего ж было льстить мне коварными взора-
ми, речами ласки и надежды? Чтобы убийствен-
ным нет оледенить сердце любовника I Не для те-
бя ль, непреклонная, забывал я славу, и свет,
и все, меня окружающее; не замечал, как отки-
дывались от глаз будто ненароком, при встрече
со мною, фаты первых красавиц; какие взгляды
стремились ко мне из-за штофных занавесов
богатейших из моих соседок? Не я ли вековал
на улице, чтобы уловить небесный взор твой,
услышать звук твоего голоса, шум легкой твоей
походки? Не я ли посвятил тебе жизнь и сча-
стие жизни? И ты разом все у меня похищаешь:
меняешь мою руку на роскошь, хочешь, чтоб
золотым обручальным кольцом приковали тебя
к чугунной цепи немилого супружества — не-
милого, говорю я!., но ведь женская любовь —
привычка, долго ль красавице позабыть преж-
нее!.. И, может статься, если переживу я свое
несчастие, — Ольга захочет видеть меня друж-
кой своим, чтобы с саблей в руке скакал я
в ночь около ее спальни и охранял покой ново-
брачных!..» В пылу гнева Роман не внимал
умоляющему голосу Ольги, но излияв словами
сердце, он увидел слезы ее: они потушили
исступление. Ярость исчезла, как тающий
снег на раскаленном железе. «Неблагодарный
друг! — говорила красавица. — И ты мог по-
думать, мог вымолвить, что я разлюбила тебя!
Надеялась ли я когда-нибудь слышать упреки
за справедливость? думала ли получить такую
награду, когда твои вздохи волновали грудь
мою, когда по целым часам я внимала взорами
тайному разговору ясных очей твоих? а те-

перь!»—«Прости, прости меня, бесценная!» —по-
вторял тронутый Роман, целуя хладную ее
РУ«У--

Невольно склонилась девица на кипящую
грудь юноши; щеки обоих горели румянцем —
и первый, сладостный поцелуй любви запечат-
лел примирение. «Жить и умереть с тобою!»—
тихо произнесла Ольга, и все жилки Романа
затрепетали чувством неизъяснимым. — Души
пылкие! вам они понятны: вы изведали сии
волшебные мгновенья, когда каждая мысль —
радость, каждое ощущение — нега, каждое чув-
ство — восторг!

«Через три дня, в праздник пятилетия мира
с немцами, в час полуночи, я буду ждать ми-
лую Ольгу-под окошком садовым; борзые ко-
ни умчат нас отсюда, — суматоха праздничная
поблагоприятствует побегу, и на берегу чуждой
реки найдем мы покой и счастие, и, может
статься, дождемся благословения отеческого».
Роковое да! излетело со вздохом. Любовники
поцеловались еще и еще раз. Прощальные
слезы сверкнули — Роман удалился.

III

Они в ручной вступили бой,
Грудь с грудью и рука с рукой:

Дмитриев

Наступил день праздника. Веселый звон
колоколов огласил воздух, и Новгород запе-
стрел народом; собираются стар и мал: гра-
ждане в церковь Софийскую, немцы к св. Петру.
Громогласно читают договорную мирную гра-
моту с рижанами и Готским берегом; молеб-
ствие отходит, и все спешат от обедни к обеду на
Городище. Сановники за столами браными ждут
гостей, гости ожидают друг друга. И вот уже
посадник приветствует купцов ревельских, люб-
ских, армянских, союзников-литовцев, земля-
ков-россиян. Владыко благословляет яствы,
гремит труба — и все садятся; богач подле
бедного, знатный с простолюдином, иноверец
рядом с православными. Все смешано, все дышат
братством и дружеством: благодатное небо рас-
кинуто одинаково над всеми. Казалось, тогда
обновился пир Изяслава — князя, любезного
народу, угощавшего на этом же месте любимый
народ свой. Протекли с того дня три века; из-
менились князья Новагорода: зато новогородцы
остались те же. Попрежнему шумны, как липец,
попрежнему гнев их сердец опадает, как пена,
и незлопамятная рука новогородца охотно поки-
штуку, охраняет конскую голову. Молодой
витязь рыщет по поприщу, поднимает решетку
шлема, увидя красавиц, выглядывающих сквозь
ветви окружных садов, вьет пыль и окрова-
вленною шпорою вперяет свэй жар в хладно-
кровного бегуна фряжского. Другой тихо разъ-
езжает кругом. Его броня чернее ночи; тяжко
вооружение и меч огромен. Голова мавра вид-
на в золотом поле щита; • кудри белоснежных
перьев играют с ветром. Бесстрастные глаза
рыцаря едва блистают сквозь крестовидные
скважины глухого его забрала. Но вот рас-
скакались противники, летят навстречу, сердца
зрителей бьются по скоку коней, — удар! —
и копья в осколках, и кони, сгрянувшись,
поверглись наземь: рыцари, запутанные, зада-
вленные латами, лежат под своими бегунами
недвижимы и невредимы. «Прекрасны ваши
брони, — говорили, поднимая их, новогород-
цы, — но для нас несручны: русский не согла-
сится сидеть будто в засаде в таком панцыре
и как в тюрьме дышать божьим воздухом
сквозь решетку!» Литовские пятигорцы ’ на
резвых конях взнеслись на площадь. Их было
трое: легкие кольчуги облекают стан до ко-
лена, медвежьи шкуры веют на левых плечах,
орлиные крылья шумят за спиною. Бобровые
прилбицы 8 надвинуты на брови; кривые саб-
ли их брянчат; мелькают копья, увенчанные
полосатыми значками; высоки сафьянные седла
их, убитые золотом, увешанные корольковыми
кисточками и ременными плетнями; лядунки '
с снарядом огнестрельным висят на правом
боку; фитили курятся в жестяных трубках.
Они гарцуют и с воплем, скачут по полю,
крутят дротиками, мечут и ловят их на полете,
или, покинув повода на шею послушных бегу-
нов, берутся за едва виденные дотоле само-
палы 8 и как перуном разят перелетных ла-
сточек и дивят народ своим проворством.
«Удалы наездники, — говорят про них меж
собою новогородцы, — а не раз случалось нам
щипать этих орлов задвинских».

Пращи свистят; русские стрелы решетят
цель; юноши опереживают ветр, бегая вза-
пуски; всадники скачут, сопровождаемые вос-
клицаниями, ожидаемые наградою у меты.
Борьба, любимая забава племен славянских,
привлекает удальцов; кулачный бой решит
победу. Уже строятся стороны: особо Софий-
'ская, особо Торговая; уже громко вызывают
поединщики друг друга; двое первых бойцов
выходят на средину, сбрасывают с себя кушаки,
цветные кафтаны и с правых рук — рукавицы,
обнажают их до локтя. Айфал бьется со сто-

дает меч для кубка мирового, и недруги садятся
друзьями за гостеприимный стол, за хлеб-соль
русскую. Текут часы, течет вино рекою, и
заздравный рог кружится между гостями, и
цветные наливки румянят ланиты пирующих.
Смех и шум возвещают конец обеда. Встают —
и веселые, живые песни раздаются по берегу.
«Милости просим, алдерман Бруно, фогт фон
Роденштейн и все господа рыцари немецкие и
все ясные паны Литвы! — говорил ласковый
Юрий Воеслав приезжим. — Милости просим
послушать песенок русских: певец Роман,
верно, не откажется потешить дорогих гостей
наших». Любопытные стеснились в кружок.
Роман настроил гусли, робко окинул взором
собрание и запел о любви дочери Ярославовой
Елисаветы к смелому Гаральду, витязю Скан-
динавии, изгнаннику, великодушно принятому
при дворе новогородском. «Князь! — говорил
ему мудрый Ярослав. — Ты мил моей дочери —
этого довольно: меняйтесь сердцами и коль-
цами, но знай, что одними песнями не купишь
руки Елисаветиной, покуда слава не будет
твоею свахою». — «Иди и заслужи меня!» —
произнесла полумертвая княжна, и Гаральд
полетел в Грецию, сражался годы аа св. крест,
побеждал потому, что любил, и, презрев страсть
императрицы Зои, с верною дружиною варягов,
между тысячами опасностей, возвратился к Но-
вугороду, и корысти, и славу, и почести поверг
к ногам верной Елисаветы.

Вдруг затихли живые струны, и светлая
дума минувшего налетела на кругостоящих.
Роман, зарумянясь, будто красная девушка,
внимал похвалам и плескам всеобщим. Как
подстреленный орел рвется в путах, завидя
добычу, так билось в груди юноши сердце, когда
в княжем саду увидел он Ольгу, когда заметил
на лице ее улыбку одобрения: он был счастлив!

«К играм, к играм!» — прокликнул бирюч,
скача на татарском коне по набережной, звуча
по временам в трубу серебряную. Расхлынули
волны народа, и просторный круг образовался
для борьбы и для ристания. Немцы были
первыми гостями на празднике: они первые
въехали за веревку. Взоры всех стремятся
на оружие всадников: один из них в светлом
серебряном панцыре, в таких же поручах и
поножах, в стальных перчатках: закрыт от
золотой шпоры до золотого нашлемника, разно-
цветного, будто махровый мак, страусовыми
перьями. Забрало опущено. Черный крест укра-
шает левую грудь; чешуйчатый прибор гремит
на сером коне рыцаря. Стальной клетчатый
намордник, прикрепленный к ветвистому мунд-
роны Торговой, Буславич — от Заречья. Пер-
вый ретив, быстр, грозит взорами и словами,
другой насмешливо молчалив и неподвижен.
В двух шагах друг от друга колеблются они,
склонясь наперед всем телом, закрыты, как
щитом, левыми руками, стерегут удачного мгно-
венья, чтоб поразить правою, — вот удар, и ве-
ликан Айфал сгорел от руки Буславича; но вот
и обе стены сошлись, схватились, смешались;
воздух стонет от кликов, удары дождят —
как вдруг раздался глухой звон вечевого коло-
кола: изумленные борцы остановились и; еще
стиснув в руках противника, прислушивались
к вестовому звуку. Удары повторялись за уда-
рами, и с каждым разом росло смятение. Нового-
родцы забыли и бой и веселье, когда общее дело
зовет их на вече. Народ потек на двор Яро-
слава ; у каждого в глазах было написано недо-
умение, на всех устах летал вопрос: чтб значит
эта неожиданность и чтб она сулит нам?

«Граждане! — сказал посадник Тимофей
собравшемуся народу. — Послы князей Васи-
лия Димитриевича и Витовта, сына Кестутиева,
привезли грамоты о делах важных и неотла-
гаемо хотят вручить их новогородскому вечу.
Когда и как дозволите вы явиться им перед
собою?» — «Теперь, сейчас, — воскликнули ты-
сячи, — допускаем их поклониться святой Со-
фии, и по старине справить свое посольство».
Послы явились. Московский боярин Констан-
тин Пушный взошел на крыльцо с обнаженною
головою, поклонился народу и читал:

«Василий Димитриевич, великий князь Мо-
сковский, Суздальский, Ниже- и Новогородский
и всея Руси, шлет поклон своим верным людям
новогородцам!.. Вложив меч в ножны, после
кары строптивых городов ваших, я три года
жду покорности новогородской митрополиту
Москвы — жду и не дождусь. Ужели вечно
раздумье ваше? Знайте ж, что мое терпение
не вечно. Это старое: желаю иного. Немцы
усиливаются и богатеют в ущерб православным:
обрывают соседние, союзные области и из вашего
железа куют стрелы на русских. Призванный
на княжение по роду, я и пб сердцу блюду моих
подданных и обязан предупредить вас от зла,
тем вреднейшего, чем более оно похоже на поль-
зу. С тестем Витовтом мы ссудили войну Орде-
ну меченосцев: требуем того же от Новагорода».

Еще не смолк гул изумления, когда литовец
Ямонт гордою поступью вышел на средину и
громко вещал: «Новогородцы! вас привет-
ствует Витовт, князь Чернигова, князь Белой
и Червонной Руси, земли вятичей и всей
Литвы. Я с вами в мире, а вы с врагами моими,

рыцарями, в дружбе и совете. Принимаете и
жалуете моих беглых мятежников. 10 Так ли
поступают союзники, так ли платят за ласку
нового брата по вере, у которого с вами одви
друзья, одни враги? Новогородцы! хочу знать
решительно, меня или магистра предпочитаете?
Если его, то вспомните, что Витовт не за горами,
и болота — не щит Новугороду. Ваши леса
склонятся мостом для моих бесстрашных; я
пущу огнь и меч по вашей волости и подко-
вами вытопчу нивы. Мой зять, а ваш государь,
седлает коня заодно со мною. Выбирайте:
жду ответа!» Невнятное жужжанье негодо-
вания пронеслось в толпе народной. Один из
старших посадников 11 проводил послов до
Посольского дома. Граждане, по обычаю, оста-
лись судить о слышанном. Епископ, после
краткой молитвы, благословил всех на правое
совещанье о святом деле родины. Все санов-
ники удалились, ибо старинный закон запре-
щал им присутствовать на вечах, дабы уни-
чтожить влияние власти. Как море, шумело
собрание: разногласие волновало умы; нако-
нец огнищанин Иоанн Завережский, муж прав-
дивый, но миролюбный, взошел на ступени и
громко спросил позволения вымолвить слово;
ему позволили, и вот что говорил он:

«Народ и граждане, вольные люди нового-
родцы! Вы слышали предложение князей; вы
чувствуете неправоту оного, и обидность угроз,
и высокомерие княжее; но вы знаете меру сил
своих, и теперь благоразумие должно начертать
ответ наш. Дело состоит в разрыве с лифлянд-
цами или в войне с могучими князьями, и мое
мнение: избрать меньшее, первое зло из двух
необходимых. Правда, от Ганзы получаем мы
все прихотные товары, но жизненные потреб-
ности в руках Василия: он может пересечь нам
и путь к Каменному Поясу, а без соболей чтб
будет с нашей заморскою торговлею? Это еще
не все: немцы приятели нам только в гостином
дворе, и злодеи в поле: набеги их на границы
наши от Невы и Великой тому порукою: за
них ли, чужеземцев, прольем кровь братьев,
наведем беды на отечество? И без того еще
не встали из пепла села и монастыри и Заполь-
ские 18 посады Новагорода, недавно принесен-
ные в жертву, великодушно, но бесполезно.
Прошлый раз Василий вооружил двадцать
городов; теперь один Витовт приведет более,
и тяжкая сила задавит волю. Не лучше ли ж
до поры до времени уступить некоторые выгоды,
чем вдруг потерять все?» — «Правда, правда!—
закричали многие. — Куда нам ведаться с дву-
мя сильными врагами?» Тогда, кипя досадой
и гордым мужеством, Роман просил слова. «Го- вори!» — зашумели все. Роман говорил:  «Вольные местичи вольного Новагорода! Недивно было, когда послы князей винили и стращали нас по-своему: дивлюсь, как новгоро- дец мог предложить меры, столь противные пользам соотечественников! Мы поклялись управляться в делах церкви своим епископом;	иль не стало мечей, или мы разучились владеть ими? Пускай же восстают тьмы русских на своего прадеда, на Великий Новгород: за нас наша мать, святая София!»  Скоро окончилось вече, и каждый понес домой страх или надежду в сердце.
мы целовали крест на мир с рыцарями — ужель будем играть душою, чтоб угодить Витовту? Ужели новогородская совесть отдана в прида- ное за его дочерью? Недовольный клятвопре- ступством, он хочет и нас сделать предателями— требуя, чтоб мы выдали Василия и Патрикия на участь Скиригайла и Нариманта, им изве- денных; но можем ли, захотим ли нарушить искони славное гостеприимство наше! Изменим ли заповеди евангельской, повелевающей про- щать и благотворить врагам? — Витовт, за- брызганный кровью наших одноземцев, хва- лится, что разил врагов Новагорода, пирует с зятем в Смоленске и вооружает его на немцев. Василий жалуется на них, чтоб обвинить нас, но от кого будет сам получать парчи, бархаты, сукна, оружие? Чрез какие ворота потекут в Русь искусства, рукоделия и все новые изобре- тения стран далеких? Через кого мы сами бо- гаты и сильны? Разорвется узел торговли, и обедневший Новгород — верная добыча пер- вому пришельцу. Вспомните, граждане, ста- ринную пословицу:пустой мех стоять не может!» Громкие знаки одобрения заглушили речь Ро- мана. Когда утихло, он продолжал:	IV  Ах ты. душечка, красна дёвица. Не сиди в ночь до бела света. Ты не жги свечи воску ярого. Ты не жди к себе друга милого!  Народная песня  Стих, стемнел шумный Новгород; гасли огни в окнах граждан и чужеземцев: сон сме- жил очи заботы. Покойно все на берегах Вол- хова; только ты не спишь и не дремлешь, прелестная Ольга! И сильно бьется сердце деви- ческое, высоко воздымается грудь твоя: ожи- дание, страх и раскаяние тебя терзают. Люби- мая няня уже распустила ей русую косу, сняла с нее праздничные ферези, прочитала молитву вечернюю, спрыснула милую барышню крещен- скою водою, осенила крестом постелю, нашеп- тала над изголовьем и с наговорами благо- творными ступила правою ногою за порог спальни. Добрая старушка! для чего нет у тебя отговоров от любви-чародейки! Ты бы выле- чила ими свою барышню от кручины, от го- рести, от истомы сердечной. Или зачем сердце твое утратило память юности? Ты бы провидела страсть милой Ольги, заглушила б ее еще в цве-
«Говорят, что ключ от новогородской жит- ницы в руках Василия; но разве нет хлеба за морем? Дорбгою же к золотому сибирскому дну завладеть не легко: в Двинской области у нас есть войско, которое отстоит города, примышленные копьем в поле, а не поклонами в Орде, — здесь найдутся люди, чтоб их выру- чить. Враги наши ужасны: зато в них нет едино- душия: Витовт, роскошный на обеты и угрозы, любит греться у чужого пожара и теперь, собираясь громить монголов, не завяжется в битву с соседами. Василий могущ, опасен — тем сильнее должны ополчиться мы сами. Вам предлагают купить мир — временною уступ- кою прав своих и вечным стыдом родины. Граждане! разве не испытали вы, что уступки становятся чужим правом? разве серебряным лезвием отразили предки булат Андрея Бого- любского? Наш колокол не дает спать в Кремле Василию: заснем ли мы под грозою? Или забыли замученных торжецких братий своих, и или нет в Новегороде сердец новогородских,	ту советами и рассеянием. Но ты сама раздува- ла пламень, сама напевала ей песни Романовы, хвалила его нрав и стать. Беда юноше, когда ветреная красавица только думает, что его лю- бит, горе девушке, если она любит неложно! В шуме боевой, походной жизни, с чужезем- ными красавицами забывает мблодец прежнюю милую, но в тиши девичьего терема гнездятся томительные страсти, и любовь глубоко впи- вается в невинную душу. Ах, зачем, добрая няня, ты не ведаешь отговоров от любви-чаро- дейки? Зачем старостью отуманились твои очи!  Но вот Ольга сбрасывает с себя жаркое одеяло и робкою белоснежною рукою осто- рожно отдергивает камчатные завесы полога — прислушивается; дыхание замирает в груди, блеск лампады перед иконою обличает вол- ненье беглянки. Трепеща, надевает она со- болью шубку, и наконец — решается встать с постели: долго ищет ножкою по холодному по- лу туфлей сафьянных — каждый скрып полов- ницы бросает ее в холод. Красавица отворила
окно. Все было мертвенно, тихо в окрестности,
и месяц плыл в зыбких осенних туманах.
Изредка слышался крик перепелки в нивах
соседних, изредка брянчанье цепей на собаках,
стерегущих немецкий гостиный двор, разда-
валось по Михайловской улице. Нигде ни души.
Нет условного знака, страшного и желанного
вместе. Склонясь на руку, уныло смотрела
Ольга на сверкающий вдали Волхов, и тоска
по родине сдавила ее сердце. «Прости в по-
следний раз все, что семнадцать лет меня радо-
вало! Простите, добрые, милые родители!»
Ольга залилась горючими слезами, и невольно
упала на колена перед спасовым образом, и
в теплой молитве излила свою душу. Страсти
улеглись в ней постепенно, и постепенно ярчей
слышался голос раскаяния: «Где найдешь ты
покой, дочь ослушная, без благословения роди-
телей, тобою убитых? Проклятие отца отяго-
теет над тобою; грызение совести и общее
презрение будут преследовать тебя в жизни
и заградят грешнице небо; ты истаешь слезами,
иссохнешь в объятиях мужа. Чуждый песок
засыплет глаза твои, твое имя надолго будет
укором!» Тронутая Ольга молилась с новым
благоговением, и благодать низлетела в ее
сердце светлою мыслию. «Нет! не огорчу,
не обесславлю побегом родителей! — сказала
она с благородною твердостию. — Роман осле-
плен любовью, но он меня послушает — я
упрошу или оплачу любезного. Пусть буду
несчастна: зато невинна!» Победа над собою
пролила небесную отраду в утомленные чувства
красавицы, и ангел сна осенил ее крылом
своим. Покойся, душа непорочная! Ты не одну
еще ночь встретишь тоскою бессонницы, не одно
изголовье смочишь слезами, которых не осушит
ни солнце, как росу, ни поцелуй сострадатель-
ной матери, ни самое время, и долго тебе
ронять их на ветер, долго ждать друга милого!

Со мною в воду в в огонь;
Мок гонцы неподкупные —

Под мраком ночи невидимкой миновал Роман
Софийские ворота Новгорода и на вороном
коне поскакал по дороге московской. Быстро,
не озираясь, несся он, будто русалка гналась

по пятам, будто хотел умчаться от изменни-
ческой стрелы. Пал холодный туман на поляны;
тяжкая грусть налегла на сердце. Ветер взве-
вал кудри Романа, широкие полы опашня тре-
петали на седле татарском, и кривая сабля
гремела, ударяясь о стремена. Протяжный звон
службы всенощной раздался с седой колокольни
монастыря Хутынского и пробудил Романа от
забытья. Взглянув на узорчатые главы оного,
блистающие во тьме крестами золотыми, он
вспомнил, что, выезжая в дорогу, не осенил
себя крестом, и торопливо осадил оцененного
коня, снял шапку и набожно прочел «Богоро-
дице дево, радуйся», и трижды склонялся
к луке поклонами молитвенными. «Мучительно
оставить милую, — мыслил Роман, — когда брач-
ный венец ожидал нас. Тяжко покинуть ее
в жертву сомнений и незаслуженной тоски, но,
видно, бог не хотел союза тайного, неблагосло-
венного: да будет воля его святая!» С думою
на угрюмом челе пустился он далее. Совесть
упрекает нас сильнее, когда решимость на
худое дело напрасна: то же самое было с
Романом.

Долго ехал молодец по дороге-разлучнице —
кручина, как ястреб, рвала его сердце. Месяц
светил сквозь радужную фату облаков на пу-
стую тропу и на сонные дубравы. Кругом
не шелохнется листок, не встрепенется птичка;
только звонкий отголосок вторит верному то-
поту коня или хрустят порой гнилые мостницы
под его ногами. Настала полночь, час при-
видений, но наваждение ада бессильно про-
тив невинности — ужасной ему, как песнь
петуха, по преданию. Чего ж нам страшиться за
нашего витязя, когда теплая вера ему по-
кровом!

Частой рысью спускался Роман с крутого
берега Вишеры на утлый мост, через нее бро-
шенный. Громкий свист пробудил его из глубо-
кой задумчивости; другой свисток отозвался
в глуши леса. Конь вздрогнул и поднял го-
лову — по телу всадника пробежал мороз.
Узкий бревенчатый мост, опирающийся на шат-
кие козлы, лежал перед ним, сзади круть бе-
рега, кругом седой бор. Шатром перекачнув-
шиеся ели заслоняли месяц, поток невидимый
журчал внизу между камешками. Рассуждать
было бы напрасно: Роман выправил рукоять
сабли и, озираясь, проехал до половины моста.
Чуткий конь прял ушами, храпел, робко сту-
пал — но все было тихо: Роман думал, что
ему почудилось.

«Стой, или убью!» — загремел неведомый
голос, и пять удальцов, выскочив из-за обру-
шейных пней из-под моста, заступили ему
дорогу. «Прочь, бездельники!» — вскричал бес-
страшный Роман, и дерзкий, схвативший под
уздцы его лошадь, покатился от сабельного
удара. «Режьте его!» — воскликнули разбой-
ники, и кистени засвистали вкруг витязя.
Бодро отмахивался он от наступающих: про-
биться и ускакать была его единственная
надежда, но бог судил иначе. Блестящий нож
испугал бегуна Романова: он смаху рванулся
вбок, скользнул и полетел с мосту и там, на
дне ручья, всей тяжестию тела придавил раз-
битого, бесчувственного всадника...

Светало. Вкруг умирающего огонька спали
нераздетые разбойники; на их браных медью
поясах сверкали длинные ножи. Самострелы,
колчаны, кистени висели кругом на ветвях;
три коня под седлами ели пшено вместе с Ро-
мановым. У переметных сум, полных добычею,
дремал сторожевой с свистком в руке; атаман
с завязанною головою лежал на волчьей коже
и читал какую-то грамоту: вот какое зрелище
представилось изумленному Роману, когда он
опамятовался. «Где я?» — спрашивал он у са-
мого себя. Как давно забытый, зловещий сон,
мелькало в его памяти прошлое. Он смутно
припоминал об условленном •побеге, о вече,
о любви, принесенной в жертву отечеству,
о вине пути своего, наконец со страхом схва-
тился за грудь... на ней уже не было хранитель-
ной сумки, ни данных ему наказов, ни золота,
ему вверенного. Обморок снова охватил чувства
Романа, испуганного сею важною потерею.
Атаман разбирал по складам письмо, сорван-
ное с Романовой груди, и гласно повторял
каждую речь. Послушаем, что в нем на-
писано.

«Наказ тысяцкого и посадников новогород-
ских боярскому сыну Роману Ясенскому! До-
брые люди знают тебя за твою правду; мы уве-
рены в твоей верности: мы поручаем тебе дело
тайное. Правда, ты молод, но ум не ждет
бороды, и нам не старого, а бывалого надо.
Внимай! Великий князь грозится на нас вой-
ною. Не боимся ее, но не хотим лить крови
христианской, если можно того избегнуть;
к этому один путь — золото. Бояре москов-
ские, сдружась теперь с баскаками, любят
стольничать добром народа. Собирают татар-
ской рукою двойные подати, продают правду,
обманывают князей и простолюдинов. Итак,
спеши в Москву; никем не знаемый, ты можешь
выдать себя за иногородца и тайком склонять
на нашу сторону княжих сановников. Не жа-
лей ни казны, ни красного слова; представь

им несправедливость требований, неверность
счастия в битве, силу Новагорода и упорство
новогородцев. Корысть и нелюбовь бояр к труд-
ностям похода будут стоять заодно с тобою.
Князь молод, и, может, ими отговоренный, он
отменит гнев на милость. Однако не полагайся
на обеты, на ласки придворных: с ними дру-
жись, а за саблю держись. Замечай сам за
всеми, поверяй все собою. Спи и гляди, и
чтоб первая боевая труба слышна была на
Ильмене, чтоб не пал на нас князь, будто снег
на голову. Крепко держи наш совет на уме,
тайною запечатлей осторожность исполнения,
а в остальном указ своя голова. Когда прило-
жишь сердце к делу правому — святая София
тебе поможет, и государь Великий Новгород
тебя не забудет. С богом!»

Атаман, прочитав грамоту, заботливо бро-
сился к лежащему без чувств Роману. Кропил
его студеной водою, лил вино в посиневшие
губы — все напрасно: смертный сон оковал
члены юноши. Напоследок отозвалась жизнь
в Романе — мгновенный румянец, как зарница,
мелькнул на щеках его; он поднял отяжелев-
шие веки и удивился, увидя себя на коленях
разбойника, между тем как другой его оку-
ривал жженым опереньем стрелы. «Здравствуй,
земляк!» — сказал радостно атаман, смягчая
грубый свой голос. Роман привстал, чтоб удо-
стовериться, не сон ли это, и сомнительный
взор его' остановился на приветствующем —
и быстрая мысль сорвала вопрос с полуоткры-
тых уст. «Понимаю! — возразил, усмехаясь
атаман. — Тебе чудно, что разбойник, кото-
рому вчера разразил ты буйную голову, теперь
ухаживает за тобой, как за невестой; не дивись
этому: гонец новогородский всегда будет у меня
гостем почетным. Пусть ржавчина съест мою
игольчатую саблю, если я ведал вчера, что ты
новогородец! Но говорят, от судьбы на коне
не ускачешь, и я нехотя стал твоим грабителем.
Ободрись однако, добрый молодец! ты не в ху-
дые руки попал: я не век был разбойником».
С сими словами он помог Роману встать, подвел
его к огню, тер целительною мазью его ушибы
и потчевал вином кипящим. «Благодарю! —
отвечал Роман. — Я еще не пью питья хмель-
ного: оно для меня как яд». — «Ах, кому оно
полезно! — сказал атаман, вздохнувши. —
Многих бы грехов не лежало на моей совести,
когда бы вино не мрачило разума. Буйные
страсти от него кипели гневом, и невинная
кровь лилась. Ты имеешь право, юноша, гля-
деть на меня с ужасом и презрением; но было
время, в которое и моя душа светлела, как хру-
стальное небо, в котором мог бы я встретить
твои взоры своими, не краснея. Меня сгубила
роскошная, разгульная жизнь. Одиннадцать
лет тому назад весь Людинский конец пировал
и бражничал за моими столами, и прозвище
хлебосола Беркута гремело на Волхове. Всего
было разливное море — но с ним скоро утекло
наследство отеческое. Я привык жить шумно,
блистательно, весело; я не мог снести бедности и
правдивых укоров — ложный стыд повлек меня
с вольницею новогородскою на берега Волги
нечестным копьем добывать золота. 11 Умолчу
о злодейском молодечестве моих товарищей —
умолчу о пылающем Ярославле, о разграблен-
ной Костроме, о залитом кровью Новегороде
Нижнем. Русские грабили русских, продавали
их в неволю болгарам, добром одноземцев за-
пружали Волгу и Каму. Небесный гнев постиг
святотатцев: шайка наша встретила гибель
у стен астраханских. Князь монголов, Саль-
ней, заманил ее к себе, упоил, усыпил, и
неосторожные заплатили головами за коварное
угощенье. Нас двое избегли побоища, и я
с раскаянной совестию спешил на родину, где
ждали меня новые беды. Война с Димитрием
кончилась, но не устал в новогородцах дух
раздора. Посадник Иосиф раздражил народ
гордостию, и три Софийские конца вооружи-
лись против концов Торговых; грозили друг
другу, разметали мост Волховский; разгра-
били, срыли под корень домы бежавшего посад-
ника и всех его сторонников. Я был жених его
внучки, и буйная толпа, предводимая моим
завистным соперником, сожгла мои хоромы,
провозгласила меня изменником. Я бежал.
Месть глубоко заронилась в оскорбленное
сердце: как лютый зверь, стерег я по дебрям
и оврагам своего злодея — и он пал от моего
железа, но с ним схоронилось мое счастие. Его
труп лежит непереступаемым порогом между
людьми и мною. Ужасная клятва вяжет меня
с этими преступниками, и с тех пор я напрасно
хочу задушить совесть игом злодеяний великих,
в крови и в вине утопить чувства человека. Мне
всюду чудятся тени, и вопли, и запах тления.
Солнце в день кроваво, и звезды в ночи как
глаза мертвеца, и кажется, листья в лесу шеп-
чут невнятные укоризны. Мутный сон не осве-
жает очей моих, а палит их! О, как тяжки
мучения душегубца — он не может забыть
ни былого, ни вечного будущего!» Роман про-
слезился, внимая раздирающему голосу пре-
ступника. «Счастливец ты! — продолжал Бер-
кут. — У тебя есть слезы на сострадание и
печаль. Небо отказало злодеям и в этом». Он

закрыл лицо руками. В безмолвной думе про-
летел час рассвета.

Встало осеннее солнце из-за влажного, цве-
тистого леса. Конь Романа кипел под седлом;
Беркут прощался с гостем. «Вот твои письма!—
говорил он. — И твое золото: оно невредимо.
Спеши, куда зовет тебя долг гражданина, и
знай, что и в самом разбойнике может таиться
душа новогородская. Новогородцы лишили
меня счастия в жизни и спасения в небе, но
я люблю их, люблю свое отечество. Прощай,
Роман, не поминай нас лихом!» Роман поблаго-
дарил атамана и, чудясь виденному и слышан-
ному, выехал заглохшею тропою из чащи в со-
провождении одцрго из разбойников.

«Ты без союзников 1« — Мой меч союзник мне

И

к отеческой стране!

Три дня ждали ответа послы княжие; в чет-
вертый позвали их на Ярославль двор. Уже
вече было созвано: посадники, воеводы, тысяц-
кие окружали крыльцо. Бояре, люди житые,
купцы и народ толпились за ними; все кипело,
шумело и волновалось. Послы взошли на
возвышение, поклонились на все четыре сто-
роны — посадник Юрий дал знак, и жужжанье
умолкло.

«Послы московские и литовские! По своей
воле и старине мы совещались миром о пред-
ложениях государей ваших, и вот что прису-
дило вече в ответ им». Посадник разогнул и
громко прочел грамоту:

«Великому князю Василию Димитриевичу
благословение от владыки, поклон от посадни-
ков, от огнищан, от старейших и меньших
бояр, от людей торговых и ратных и всех
граждан новогородских! Господин князь вели-
кий! у нас с тобою мир, с Витовтом мир и с нем-
цами мир».

«Только!» — примолвил Юрий, завертывая
висящие печати в свиток и отдавая оный изу-
мленному москвитянину. «Князю Витовту тот
же самый ответ от нашего государя, Великого
Новагорода». Литовец получил одинаковый
свиток, и раздались рукоплескания. Ямонт об-
ратился к народу: «Новогородцы! — сказал
он. —Именем и словом Витовтовым спрашиваю
еще раз: хотите ль покоя или брани?» — «Хотим
дружбы со всеми соседами! — воскликнули ты-
сячи голосов. — Но имея щиты для друзей,
есть у нас и мечи для недругов!» — «Война,
война! — воскликнул разъяренный литовец, удаляясь. — И гибель области Новогород- ской!» — «Пусть Витовт творит, что хочет: мы сделаем, что должны!» — говорили старейшины. Тогда посол московский начал слово к пред- стоящим.	расчетливые монголы не смели касаться свя- тынь — сего последнего убежища угнетенного ими народа, которому оставили они одно иму- щество — жизнь, одно оружие — терпенье, од- ну надежду — молитву. Развращение нравов, эта ржавчина золота, не перешло еще от бояр
«Новогородцы! Еще есть время одуматься: еще гром Василия не грянул над Новым-градом за строптивость, неправду и волжские разбои ваши. Как отец, он ждет раскаяния сынов заблудших; как государь, накажет ослушников. Выбирайте любое: или исполнение требований моего государя, или гнев его и месть Нову-	к бедным: в дымных, покрытых соломою хижи- нах находил Роман гостеприимный ночлег, и радушное «добро пожаловать!» встречало его у порога. Хозяева угощали проезжего, чем бог послал, и наутро провожали его как род- ного, от сердца желали ему доброго пути и счастья. «Для меня нет счастья! — думал
городу!» Упреки Путного раздражили народ: ропот разлился в нем, как вешние воды. Преж- ний посадник Богдан выступил тогда на крыльце и, горя негодованием, отвечал: «Москвитянин! вспомни, что ты говоришь не слугам князя; Новгород еще не отчина Василия. Напоминать старое напрасно: презрение людей и мщение божеское наказали расхитителей поволжских и двинских. О разрыве с немцами ты слышал ответ веча, —а что им сказано, то свято. Князь твой целовал крест, чтоб держать нар по ста- рине и по грамоте Ярославовой: для чего ж те- перь изменяет слову, требуя неправедного?»— «Обидные речи! — воскликнул Путный. — Вы сторицей за них заплатите. Волхов пересохнет от пламени пожара, и казнь Торжка повторится над Новым-городом!» — «Мы докажем, что не за- были ее! — зашумели все. — Но у нас не най- дется, как в Нижнем, другого предателя Ру- мянца. 15 Мы станем за свою правду, за свою старину, а кто против бога и Великого Нова- города?» Московский посол удалился при буй- ных кликах народа.	грустный Роман. — Оно поманило мне наде- ждой, будто песнею райской птички, и скры- лось, как блеск меча во тьме ночи». На девя- тый день к вечеру показались башни Кремля, золотоверхие церкви и многоглавые соборы московские: заревые тени играли на великан- ских стенах города; слитный шум оживлял картину, и отдаленный звон вселял какое-то благоговение! Радостна, прекрасна была по- года, но Роман вспомнил о первом своем проезде через Москву белокаменную, когда он был так счастлив неопытностью, так удивлен, так занят каждою безделкой!., а теперь, теперь!.. С тяж- ким вздохом проехал он сквозь ворота Твер- ские, и железная решетка за ним запала.  Роман в точности выполнил поручение веча. По долгу, но против сердца, казался веселым и приветливым, нашел друзей между сановни- ками двора, настроил многих своею мыслию, узнал мысли великого князя: они были нера- достны новогородцам. Юный Василий далеко
VII	превзошел отца своего в науке властвовать, хотя и не наследовал от героя Донского ни
Батюшков  Между тем Роман ехал далее и далее. Скоро остались за ним Торжок и Тверь, еще опален- ные недавними пожарами. Дороги пустели; редкие обозы тянулись по ним, и гордый ново- городец кипел в душе негодованием, видя, как смиренно сворачивали они в сторону перед каждым татарином, который, спесиво избочась, скакал на грабленном коне. Между полураз- рушенными деревнями, разбросанными по два, по три двора, между заглохшими нивами воз- вышались невредимые монастыри и церкви:	прямодушия, ни храбрости личной. Он не при- вык быть самострелом в руках вельмож: слу- шал их и делал по-своему. Разметная грамота была отослана к новогородцам с объявлением войны, но Роман заране предуведомил купцов новогородских, в Москве бывших, и ни один из них не впал в руки грозного князя: товары их не были разграблены. Новогородцы радо- вались, Василий негодовал.  Прошла зима, и нет приказа от веча: Роман тщетно ждет, с ноющим сердцем, тайного гонца с родины.
Сон, единственный друг несчастных, веял
над изголовьем Романа, измученного тоскою
разлуки и неизвестностью будущего. Льстивые
сновидения сближали его с милою; сладко би-
лось сердце от поцелуя мечтательного — вдруг,
сквозь сон, слышит он скрип двери, брянчанье
оружия; чувствует, кто-то схватил его руки;
силится встать — его вяжут, клеплют рот, об-
вертывают глаза, влекут, бросают в телегу и
скачут; но куда! но зачем? Он приходит в себя
уже в тесном, сыром подземельи. Гром запоров
и звук цепей удостоверяют, что он в темнице!
Тогда-то отчаяние врывается в чувства плен-
ника, и силы души цепенеют. Все кончено.
Роман узнан: позорная казнь ожидает его.

Унылый звон колоколов возвестил уже пер-
вую неделю великого поста, а позабытый Роман
все еще глотал ядовитый воздух тюремный.
Однажды вошел к нему боярин Евстафий Сыта,
недавно бывший княжим наместником в Нове-
городе — и отступил от изумления. «Тебя ли,
Роман, вижу я! — воскликнул он. — Когда и
жак ты сюда попался?» Роман рассказал, что
«го схватили как врага Москвы. «Сожалею
о твоей участи, — молвил Сыта, — но послан-
ный великим князем творить за него по тюрь-
мам милость и милостыню, я могу испросить
тебе свободу перед его исповедью, — однакож
не иначе как с условием — остаться здесь
навсегда. Послушай, Роман! я знаю твои до-
стоинства и знаю, как мало их ценят в Нове-
городе. Здесь не то: даю мое слово, что князь
осыплет тебя дарами и почестями; сделаю боль-
ше: издавна любя тебя, отдаю за тебя свою дочь,
которая хорошо знает Романа, которою не раз
Роман любовался. Я уверен, ты не отказы-
ваешь, — продолжал он, протягивая руку; —
же правда ли, старый знакомец?»—«Неправда! —
отвечал Роман с хладнокровием. — Я не про-
дам своей родины за все блага в мире, не хочу
вести переговоров с врагом Новагорода, когда
не в руках, а на руках моих гремит железо!
Если б я принял твое предложение, бывши
на воле, то я стал бы изменником, но теперь
сделался бы презрительным трусом, — нет, Ев-
стафий, мне, видно, одна невеста — смерть, и
одной милости прошу от князя: не морить,
а уморить меня поскорее». — «Ты получишь
ее, упрямая голова!» — с гневом сказал Сыта,
хлопнув дверью. С гордою, утешительною мыс-
лию: умереть за любовь и отечество, ждал
Роман неминуемой смерти.

VIII

Как мне слушать пересудов всех людских?

Мерзляков

Быстро текут слова повести: не скоро де-
лается дело. Прошла зима, лето исчезло, как
утренняя тень, наступили вновь зимние вьюги,
а Романа нет как нет с Ольгою. Вешнее солнце
растопило синий лед на Ильмене; уже резвые
ласточки, рея по воздуху, целуют пролетом
поверхность Волхова; все оживает, все ра-
дуется — одной Ольге нет радости! И кому же
светел день сквозь слезы, кому не долги корот-
кие ночи, когда измеряют их кручиною? Увя-
дает краса милой девушки, будто радуга без
дождика, и бледность изменяет тоске сердечной.
Напрасно отец дарит ее соболями якутскими,
убирает в жемчужные кружева, в алмазные
серьги и запястья; напрасно молодые подружки
забавят Ольгу играми и песнями: она дичится
игр юности, и петли ее терема ржавеют мало-
помалу. С утра до позднего вечера она любит
сидеть под окном светлицы и ждать, кого
не надеется увидеть, кого уста ее не смеют
назвать. Часто гордость красавицы пробужда-
лась при мысли, что Роман уехал, не простясь
с нею, не сказав и слова, куда, для чего. Часто
ревность возмущала душу ее и придавала воз-
можность призракам подозрительного вообра-
жения, но скоро любовь укрощала бурю. «Нет!
он не может изменить, — говорила с собою
невинная, — потому что я любила его нежно
и нераздельно. Кто не верит чистой любви,
тот недостоин взаимности. Если б можно было
скинуться птичкою, с каким бы нетерпением
полетела я по свету искать милого: когда он
жив, наглядеться на него, когда ж убит, —
умереть на его могиле». Горько плакала тогда
Ольга, склоняясь на грудь доброй матери, и
редко, ей в угоду, мелькала улыбка на лице
задумчивой, как блудящий огонек над клад-
бищем. «Ольга! полно горевать, полно упря-
миться! — не раз говорил ей Симеон. — Сле-
зами не наполнишь море, живым безрассудно
мертвить себя для умерших: твой Роман пропал
без вести навеки. Забываю все прошлое, но
исполни теперь мою волю, порадуй отца на ста-
рости, ступай замуж, дитя милое, чтобы не
угасла поминная свеча по мне безродном! Вы-
бирай— женихов именитых много!..» И Симеон
нежно целовал дочь свою, и рыдания Ольги
были обычным ему ответом. Растроган и раз-
АЛЕКСАНДР БЕСТУ	ЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	Зад
досадован выходил Симеон из девичьего терема. «Это пройдет!» — думал он и обманывался, как прежде.	нику глядеть на вольную птичку, как мучи- тельно за стеной тюрьмы видеть весну и жизнь и каждый миг ожидать смерти; слетай, жаво-
—	ронок, на мою родину святую и принеси оттоль весточку о милой Ольге: любит ли она Романа
Наконец созрела гроза на Новгород: Андрей Албердов, воевода Василия, ворвался в Двин- ские области, принудил жителей задаться за великого князя и осадного воеводу края, ново- городского боярина Иоанна с братьями сделал изменниками отчизне. Послышав о том, ново- городцы сзвонили вече. «Князь идет на нас:	попрежнему, помнит ли друга, у которого и перед смертью одна мысль об ней и об родине!» Так жаловался Роман на судьбу свою, завидя сквозь решетку окна жаворонка. Спустилась ночь — и кто-то стукнул в косяк отдушины. «Спишь или нет, товарищ?» — шопотом спро- сили Романа. Роман отозвался, и на вопрос:
что делать?» — спросили сановники. «Пред- ложить мир и готовиться к битве!» — восклик- нули все единогласно. Посадник Богдан был	«Кто там?» отвечали: «В этот раз добрые люди». — «Зачем?» — «Спасти тебя от плахи». — «А эта цепь, эта решетка?» — «Распадутся, как
отправлен в Москву и воротился без успеха: Василий принял их, но не хотел слушать. «Да будет! — сказали тогда оскорбленные нового- родцы. — На начинающего бог». Обнялись, как братья, и под благословением епископа покля- лись пасть до одного. Кликнули клич: люди житые поскакали во все пятины — вооружать, собирать, одушевлять ратников, исполнить ста- рого и малого. Симеон вызвался поднять всю пятину Деревскую как самую опасную по соседству с землями московскими.  В кольчатых латах зашел он проститься к жене и дочери. «Прощай, Ольга! — сказал Воеслав решительно. — Я еду на службу Нова- города: чему быть, того не миновать, но если бог судит воротиться, мы отпируем твою свадьбу с Михаилом Болотом: он добрый слуга вечу, молод, пригож и богат, — очень богат! — примолвил Симеон, глядя в сторону, как будто боясь встретиться со взором дочери. — Понра- вился мне — и тебе полюбится. Готовься!» От- чаяние помрачило взор Ольги: она не видела, как священник окропил отца ее святой водой, как в безмолвии все сели, встали и прощались по обряду проводов русских; не чувствовала, как Симеон прижал ее к своей груди, благо- словил и уехал. Бедная девушка, какая участь ждет тебя?	соль, от нашей разрыв-травы». И в то же мгно- вение, обернув кушаками железные полосы, чтобы они не гремели, принялись распиливать их. Через полчаса-Роман был уже вне темницы. Два удальца разбили его рогатки, по веревке перелезли они чрез монастырскую стену, — на коней, и вот уже Москва далеко осталась за беглецами. Роман не знал, какому чуду при- писать свое избавление, а его проводники ска- кали вперед, не говоря ни слова.  Наконец они своротили с большой дороги в лес дремучий и поехали тише. Через полчаса свисток раздался и откликнулся, и Беркут с тремя наездниками выехал к ним навстречу: загадка Романова разгадалась.  «Здравствуй, земляк! — сказал атаман. — Я рад, что удалось сослужить тебе службу, и вот каким образом: мои невидимки почуяли наживу в монастыре, куда забросил тебя Васи- лий. Чтобы не попасть в западню, надо было ощупать все закоулки, и в одном погребе, вместо бочонка с золотом, нашли они тебя, невзначай, да кстати; говорю кстати, потому что через три дня (это узнал я от болтливого при- воротника) твою голову расклевали бы птицы, как вишню. Медлить было некогда, и ты ви- дишь, каково успели мои молодцы, из которых каждый стбит самой высокой виселицы. Теперь, Роман, ты волен, как рыбка; куда ж едем — отдыхать ли в Новгород, или биться к Ор-
IX	лецу?» — «Туда, где мечи и враги!» — восклик- нул пылкий юноша. Они поворотили к области
Крепка тюрьма, ио кто ей рад?  Русская пословица	Двинской.  Оставив стороне Дмитров, Бежецкий, Крас-
«Приветствую тебя, первый гость обновлен- ной природы, милый певец жаворонок! Как весело вьешься ты над проталиной, как радостно авенит твоя песня в поднебесья! Странник воз- душный, ты не ведаешь, как грустно неволь-	нохолмский, избегая встреч с московскими кормовщиками и отсталыми, они без всякого приключения пробрались околицею за три часа езды до Орлеца, который с самой христовской заутрени был в руках изменников двинян, предводимых княжим наместником Федором
Ростовским. Там заметили они в стороне огонек.
Двадцать всадников отдыхали на поляне, к
копьям привязаны были кони, одни поили
их из шишаков, другие лежали вкруг огня,
смеялись и пили. Все доказывало непривычку
сих новобранцев к военному делу: никто не ду-
мал о страже; кольчуги развешаны были как
будто сушиться, луки распущены, и сабли
сброшены в одно место; сам десятник воору-
жен был одним только огромным ключом, кото-
рый висел у него на латном поясе. Роман долго
не мог понять, что за остроконечная надета
на нем шапка, и с трудом разглядел, что он,
вместо тяжелого шлема, надвинул на уши бобро-
вый колчан свой. Связанный человек лежал
невдалеке. Роман слез с коня, прокрался ти-
хонько и подслушивал их разговоры: пленный
обратил речь к десятнику: «Скажи мне, до-
брый человек, куда вы меня везете?» Десятник,
который по праву старшинства, казалось, не
упустил случая поздороваться с круговою чар-
кою, оборотился к нему, зевнул вслух — и
замолчал. «Неужто вы, москвичи, только умеете
плакать?» — продолжал пленник. «Когда бы
и вы, упрямые новогородцы, держали свои
языки на привязи, ты, старый затейник, спо-
койно бы сидел дома и против воли не плясал
бы по канату до Москвы». — «Что же там со
мной сделают?» — «Что сделают? Отправят на
покой!» — сказал десятник, улыбаясь и начер-
тив пальцем букву П на воздухе; ратники
захохотали, а наш остроумец охорашивался
с самодовольным видом. «Беркут! — сказал
Томан атаману. — Спасем новогородца! Нет
нужды, что их двадцать человек, а нас семеро:
у страха глаза велики. Впрочем, как хочешь,
я и один решаюсь на все». Вместо ответа Бер-
кут поднял топор и скриком: «Сюда, товарищи!»
обок Романа налетел грозой на оплошных
москвитян: через мгновенье уже не было ни од-
ного противника. Самые храбрейшие разбежа-
лись; другие остались на месте от ран, от
страха или хмелю. Распустив коней, перело-
мав и побросав в огонь их оружие, Роман
развязал полоненного и узнал в нем — Симеона.
«Добрый, великодушный юноша! — говорил
Воеслав своему избавителю, с чувством сжимая
его руку. — Я не стбю тебя! Но пусть Ольга
помирит нас и заплатит долг отцовский. Те-
перь время дорого: посадник Тимофей и брат
Юрий собираются ударить на приступ, а
между нами и Орлецом еще двадцать верст
и только остаток ночи: поспешим!» Ром^р,
с радости о битве и невесте, перецеловал всех
разбойников, едва не уморил коня своего

скачкою и утешал бедное животное рассказами,
что он станет драться за Новгород, как будет
счастлив с Ольгою.

На рассвете полки новогородские облегли
ров города, остановились на перелет стрелы, и
посадник в последний раз послал сказать оса-
жденным, чтобы они сдались честью, или он
возьмет город копьем. «У этого копья еще не
выросло ратовье! — отвечали с насмешкою мо-
сквитяне. — Впрочем, милости просим, мы го-
товы — мечом похристосоваться с дорогими
гостями». —«Вперед!» — воскликнули воеводы,
и ливнем прыснули стрелы. Новогородцы лезли
и падали в тинистый ров, зажигали деревянные
стены, вонзали в них тяжкие стрикусы.16 В это
мгновенье приспели наши путники. «Други! —
сказал Беркут разбойникам. — Мы долго жили
чужбиной без чести, — погибнем теперь за свою
родину со славою. Туда!» Он указал на москов-
ское знамя, веющее на крепости новогородской,
и ринулся по лестнице на стену, ударом топора
разнес древко знамени и, поражен стрелой,
мертвый опрокинулся с ним в ров. Сеча была
ужасна: русские поражали и отражали русских;
победа колебалась, как вдруг в дыму и в огне,
будто ангел-разрушитель, явился Роман на
гребне бойницы и скликал дружину свою —
но подгоревшая твердыня рухнула и витязь
исчез в ее обломках...

Затихла битва. Труба новогородская про-
звучала на отступленье, но осажденные уже
не имели сил на новый отпор, и крепость
сдалась победителю.

Сдвинув звонки чаши в лад.

Пойте: многн леты!

Жуковский

В Новегороде носились печальные слухи:
говорили о какой-то несчастной битве, о поги-
бели первейших воинов, о приближении войска
княжего. Народ толпился по площадям; все
спрашивали, многие сомневались, никто не знал

В один из сих вечеров волнуемая страхом
Ольга молилась за спасение отца от опасностей
и невольно включала в молитву свою имя
любезного. Вот слышит она бег коней по
Михайловской улице, топот ближе и ближе, —	ПРИМЕЧАНИЯ

пронеслись мимо сада; ворота заскрыпели, и два всадника взъехали на двор, слезли с коней и, к удивлению Ольги, привязали их к почет- ному кольцу.17 «Это батюшка, батюшка!» Весь дом поднялся на ноги, огни забегали по сеням, и Ольга бросилась в объятия отеческие. «Тише, тише! — говорил Симеон ласково. — Ты заду- шишь меня своими поцелуями — не худо бы поберечь для твоего жениха!» Это приветствие как громом поразило Ольгу. «Милый батюш- ка! — говорила она, рыдая. — Не делай дочь свою несчастною, избавь от постылого заму- жества ; я в святом монастыре окончу дни свои и, может быть, умолю бога, что прогневила родителя». — «Полно, полно, Ольга, что за черные мысли? К чему такое притворство? Я бьюсь об заклад, что не пройдет и получаса, и ты будешь кружиться и петь, словно ласточ- ка». — «Нет, никогда, ни за что!» — «Эй, дочь, не ручайся за свое сердце — да вот кстати и жених: он поможет развеселить несговорчи- вую!» Ольга вскрикнула и закрыла лицо ру- ками, увидя входящего юношу, но скоро любо- пытство преодолело: сквозь пальцы, украдкой взглянула она на приезжего. Перед нею стоял Роман Ясенский.  «Обнимитесь, дети! — сказал Симеон, сло- жив руки их. — Благословляю вас на брак, живите мирно и счастливо и твердите своим детям, что бог, рано или поздно, награждает бескорыстную любовь!» Долго еще проповеды- вал Симеон, но влюбленные не слыхали ни слова, и долго б длился поцелуй свидания, когда бы отец не прервал их восторга и сво- его нравоучения.	Течение моей повести заключается между полови- нами 1396 и 1398 годов (считая год с 1 марта, по то- гдашнему стилю). Все исторические происшествия и лица, в ней упоминаемые, представлены с неотступ- ною точностию, а нравы, предрассудки и обычаи изо- бразил я, по соображению, из преданий и оставшихся памятников. Языком старался я приблизиться к про- стому настоящему русскому рассказу и могу пору- читься, что слова, которые многим покажутся стран- ными, не вымышлены, а взяты мною из старинных летописей, песен и сказок. Предмет сей книги не по- зволяет мне умножить число пояснительных цитат, но читатели для проверки могут взять 2-ю главу 5-го тома «Истории государства Российского» Карамзина; «Раз- говоры о древностях Новагорода» преосвященного Евгения и «Опыт о древностях русских» Успенского.  1 Так назывались на Руси турниры. См. 5-й том «Истории государства Российского» Карамзина, при- мечание 251.  * Брак сопровождаем был встарину множеством об- рядов: перед выездом в церковь жених и невеста сту- пали на ковер; под венцом стояли на соболе; по при- езде в дом жениха невесте расплетали косу, которой уже не могла она показывать. Во время пира подруги моло- дой пели приличные песни. При входе в спальню ново- брачных осыпали хмелем и деньгами, чтобы они жили весело и богато. Постель стлалась на 39 снопах разного жита, и один из дружек с саблею в руке должен был разъезжать всю ночь кругом брачной клети или сенника.  8 Твердислав был посадником новгородским в 1219 году. 0 его великодушии смотри «Историю госу- дарства Российского» Карамзина, том 3, стр. 172.  1 Тамерлан или Тимур с московского пути обра- тился на юг России, как пишут современники, в самый тот день (26 авг. 1395 года), когда москвитяне встре- тили сию чудотворную икону, нарочно из Владимира
Весь город праздновал на свадьбе Романо- вой с тем большим весельем, что победы доста- вили новогородцам выгодный мир с Василием, на всей их воле и старине. Ольга с гордостию шла под венцом подле Романа, и взор ее, бро- шенный на подруг, говорил: «Он мой!» — «Как мила невеста!» — шептали мужчины. «Какая прелестная чета!» — твердили все.	привезенную. — «Ист. гос. Росс.», том 5.  имело голову св. Маврикия, который был мавр по роду и воин по званию.  ’ Пятигорцы — род легкой кавалерии на образец венгерских пятигорцев. См. «Ор1в з1агогПпу Ро1зИ» рггег Т. ЗлиесНедо.
—	8 Прилбица — шлем, а иногда наличник (Ч131ёге).  ’ Самопалы— пищали или ружья. Витовт упо-
Молодые жили благополучно. Симеон, часто любуясь на их согласие, за шахматной доскою проигрывал брату коней и слонов, и добрый Юрий говаривал: «Брат и друг! не прав ли я в выборе?» И Симеон, с слезами умиления на глазах, отвечал: «Так, я был виноват!»	треблял огнестрельное оружие при осаде Витебска в 1395 году. У нас вошло оно в употребление немного позже.  10 Здесь Витовт говорит о Василии Иоанновиче, князе Смоленском (который, видя свое владение изме- ною захваченное, 'Смоленск сожженный и разграблен-
ный, бежал от братоубийцы Витовта в Новгород) и
Литовском князе Патрикии, сыне Нариманта, которому
новогородцы дали в управление приневские области.

11	Действительный посадник назывался степен-
ным, прежние посадники старшими. Каждый конец,
или часть города, имел своего старосту, делился на

военные и торговые сотни. Перве»



граждане назывались огнищанами и оюитыми людьми.
В боярское достоинство, равно как во все должности,
избирал народ миром, то есть обществом; но оно не
было наследственным. Простой или черный народ поль-
зовался одинакими правами с прочими сословиями. Куп-
цы или гости имели свою особую расправу — в Думе.

12	Запольские— загородные.

13	Первая торговая и смертная казнь была при
Димитрии Донском. Василий усугубил ее. Пленных
(граждан Торжка, числом 70 человек, терзали на пло-
щади московской. «Они исходили кровию в муках; им
немедленно отсекали руки и ноги и твердили, что так
гибнут враги государя Московского». — «Ист. гос.
Росс.» Карамзина, том 5, стр. 135.

14	Это было в 1385 году. Привыкнув грабить об-
ласти рыцарей меча, новогородская вольница отпра-

по рекам и грабила чужих

влилась в
и своих.

16	Румянец, вельможа Борисов, присоветовал ему
впустить Василия в Нижний и предал своего преж-
него князя в руки сего последнего.

13	Стрикусы, пороки — стенобитные орудия, род
таранов (ЬёПег).

17	На двор именитого человека мог въезжать
только ему равный или высший, — если верить пес-



три кольца:

одно железное, другое серебряное, третье золотое.
1822

А ваН, а ва11 — а ргот!ас<1 рг!се 1о Воре!
Нет паПоп, Пав7 У№а* вреакз 1Ье 1е1еасоре?

8Ье иа1ка йе иаХета Ике а 4Ыпв о! Ше

ЦТ10 »ои!й по( Ъгате 1Ье ЬаШе Нге, 1Ье «теск.
То шоте 1Ье топагсЬ о! Ьег реор1сй Леек?

В 1811 году, в июле месяце, из устья Север-
ной Двины выходил в море небольшой карбас.

* Корабль, корабль! — надежда на приз! Какой
яг нации, под каким флагом? Что говорит зрительная
трубка? Он идет по волнам, как одушевленный; он,
кажется, вызывает на бой стихии. Кто побоится опйг,
воды, чтоб только пройтись властелином по этому
.многолюдному деку? Байрон. (Перевод автора. — Ред.)

Надо вам сказать, что в 1811 году в июле ме-
сяце, точно так же, как в настоящем 1834 году,
до которого мы дожили по милости божией и по
уверению календаря академии, старушка Север-
ная Двина выливала огромный столб вод своих
прямо в Северный океан, споря дважды в день
с приливом, который самым бессовестным обра-
зом вторгался в ее заветные омуты и превращал
ее сладкие, благородные струйки в простона-
родный рассол, годный разве для трески. Обя-
зан я вам и объяснить по долгу литературной
совести, что карбасом, в те поры, как доселе, —
называлось судно шагов восемнадцать длин-
нику на шесть ширины, с двумя мачтами одно-
древками, полу сшитое корнями, полусбитое
гвоздями, из которых едва ль пятая часть были
железные. Палубы на карбасе обыкновенно
не полагалось, на корме и на носу неболь-
шие навесы образовали конурки, где на кучах
клади только русская спина, и только одна
спина, могла уютиться, скрутясь в три поги-
бели. Вследствие чего, как вы сами усмотреть
благоизволите, в середину судна белый свет
и бесцветная вода, сверху и снизу, справа
и слева, могли забегать и проживать безданно,
беспошлинно. Посудина эта, или, выражаясь
учтивее, этот корабль, а слово «корабль»,
заметьте, произвожу я от «кброба», а короб от
«коробить», а коробить от «горбить», а горб от
«горы»: надеюсь, что это ясно; какие-то под-
кидыши этимологи производят «корабль» от
какого-то греческого слова, которого я не знаю,
да и знать не хочу, но это напраслина, это ложь,
это клевета, выдуманная каким-нибудь продав-
цом грецких орехов: я, как вы изволите видеть,
коренной русский, происхожу от русского
корня и вырос на русских кореньях, за исклю-
чением биквадратных, которые мне пришлись
не по зубам; а потому, за секрет вам скажу,
терпеть не могу ничего заморского и ничему
иностранному не верю, — итак, этот корабль,
то есть этот карбас, весьма походил на ладию,
или ладью, или лодку, древних нордманнов,
а может статься и аргонавтов, и доказывал
похвальное постоянство русских в корабель-
ной архитектуре, но с тем вместе доказы-
вал он и ту истину, что мы с неуклюжими
карбасами наследовали от предков своих сла-
вено-руссов отвагу, которая бы сделала честь
любому Ьо1 ргезвеЗ, силой завербованному мо-
ряку, танцующему под свисток шап о! мгаг * *
на лощеной палубе английского линейного ко-

* Воианого.
рабля, или спесивому янки, * бегущему кре-
пить штык-болт по рее американского шунера.

Да-с! Когда вздумаешь, что русский мужи-
чок-промышленник, мореход, на какой-нибудь
щепке, на шитике, на карбасе, в кожаной бай-
даре, без компаса, без карт, с ломтем хлеба
в кармане, плывал, хаживал на Грумант, —
так зовут они Новую Землю, — в Камчатку
из Охотска, в Америку из Камчатки, так сердце
смеется, а по коже мурашки бегают. Около
света опоясать? Копейка! Послушайте, как он
говорит про свои странствия, про которые бы
французы и англичане и в песнях не напелись
и в колокола не назвонились, и вы убедитесь,
что труды и" опасности для него игрушка. «За-
брались мы к Гебридским, да оттуда на перевал
в Бразилию, в золотое царство махнули. Из
Бразилии перетолкнулись в Камчатку, а оттоль
ведь на Ситку-то рукой подать!» Вот этаких
удальцов подавай мне, — и с ними хоть за жи-
вой водой посылай! Окиан встрелся? — окиан
шапками вычерпаем! Песчаное море? — как
тавлинку вынюхаем! Ледяные горы? — вместо
леденца сгрызем! Где ж это сударыня Невоз-
можность запропастилась? Выходи, —авось на
подметки нам пригодится! Под кем добрый конь
авосьмасти, тому лес не лес, река не река:
куда ни поскачет, дорбга; где ни обернется,
простор. На кита? так на кита, экая невидаль!
зубочисткой заострожим! На белого медведя?
щелком убьем; а в красный час и лукавый
под руку не подвертывайся. Нам уж не впервые
на зубах у него гвозди ковать, в нос колечко
вдевать. Правду сказать, русак тяжел на
подъем; раскачать его трудно: зато уж как
пойдет, так в самоходах не догонишь. Куда
лениво говорит он первое: «Ась?» Но когда
после многих: «Да на что мне это! Да к чему
мне это! Живет и так; как-нибудь промая-
чим!»— доберется он до: «Нешто, попытаем!»
да «Авось сделаем», —так раздайтесь, рассту-
питесь: стопчет, и поминай как звали! Он вам
перехитрит всякого немца на кафедре, разобьет
француза на поле и умудрится на заводе
лучше любого англичанина. Не верите? — оку-
нитесь только в нашу словесность, решитесь
прочесть с начала до конца пламенные статьи
о бессмертных часах с кукушкою, о влиянии
родимых макаронов на нравственность и о вос-
питании виргинского табаку, — статьи столь
пламенные, что их невозможно читать без по-
жарного камзола из асбеста, и вы убедитесь,

* В насмешку англичане называют северо-аме-
риканцев — уапкее.

50 Декабристы

что литературные гении-самотёсы на Руси так
же обыкновенны, как сушеные грибы в вели-
кий пост; что пишем мы благонравнее всей
Европы, ибо в сочинениях наших никого не
убивают, кроме здравого смысла.

Но к делу. В 1811 году еще ни один паро-
ход не пугал своими шумными колесами рыб-
ного народа в реках русских, и потому двин-
ские рыбки безбоязненно высовывали головки
свои, чтобы полюбоваться на вороной, как
смоль, карбас и тех, которые им правили.
Вот физиологические подробности, полученные
мною от одной из очевидиц, щук: несмотря на
архангелогородскую соль и непривычное ей
путешествие в розвальнях, слог этой щуки
так цветист, как будто бы она кушала сочини-
телей всех темных, пестрых и голубых ска-
зок; должно думать, что предметы, отражаясь-
в тысяче граней рыбьих глаз, производят не-
обыкновенное разнообразие впечатлений в их
мозге; образчик прилагается в подлиннике.

Река, — рыбы всегда начинают речь с своего
отечества, с своей стихии: благоразумные рыбы!
в этом они нисколько не следуют сосцепитатель-
ным сочинителям, которые всего более любят
говорить о том, что они знают наименее, —
река чуть струилась; корабль катился быстро,
напутствуемый теченьем и ветром; пологие
берега незаметно текли мимо его, и если б кой-
где стоящие на якорях суда не оказывали
бега судна, как поверстные столбы, то пловцы
в карбасе могли бы подумать, что они непо-
движны: столь однообразно-пусты, так без-
молвно-мертвы были окрестные тундры. Тогда
еще не видно было на берегах Двины сахарных
и канатных заводов, и ни одна верфь не гото-
вила бросить в воду юных скелетов корабель-
ных, еще не одетых дубовою плотью. На всем
пространстве от Соломболы до устья не встре-
тилось им ни одной живой души, хотя разно-
цветный мох подернут был оранжевою ягодой
морошки...

— Отличное противоскорбутное средство!—
замечает мой приятель, медик. — Природа по-
мещает всегда противоядие вблизи яда. Как мне
известно, морошка составляет теперь отрасль
торговли Придвинского края: ее для англий-
ского флота вывозят тысячами сороковых
бочек.

...Морошки, раскинутой причудливыми узо-
рами, подобно фате северной красавицы...

— Лучше бы сказать, подобно русскому
ситцу, — говорит один женатый помещик: —
потому что русские ситцы-самоделки течь
в точь морошка по болоту.
Рыба сморкает нос и продолжает:

Только одинокий журавль, царь пустыни,
бродил там, как ученый по части зоологии...

Он, то есть журавль, а не ученый, втыкал
нос в мутную воду, в жидкий ил и, вытащив
оттуда какого-нибудь червячка или пискаря,
гордо подымал голову. Оглянувшись на кар-
бас, он рассчитал глазомерно расстояние и,
уверившись, что находится вне выстрела, по-
гнался за резвою лягушкою, беспечно кивая
хвостиком. Он нашел лягушку гораздо зани-
мательнее людей.

И справедливо: барон Брамбеус хоть вовсе
не похож на журавля, а чуть ли не того же
мнения. — Лягушек не лягушек, скажет он,
а что устриц я всегда предпочту людям! Во-
первых, древность происхождения устриц глуб-
же всякой летописи и несомненнее Несторовой,
так что сам барон Кювье не отыскал пятна
в их предпотопной генеалогии; во-вторых, они
постояннее китайцев в своих мнениях: родятся
себе и умирают у скалы, к которой приросли,
и с доброй воли не делают фантастических
путешествий; и в-третьих, не заводят в старом
море юной литературы.

Судя по хладнокровию, или, лучше сказать,
по беспечности, с какою четверо мореходцев,
составлявших экипаж карбаса, спускались в
шумный бурун, образованный борьбою речной
воды с напором возникающего прилива, их
можно было бы зачислить в варяжскую дру-
жину, не подводя под рекрутскую меру. На
руле сидел здоровый молодец лет двадцати
семи: волосы в кружок, усы в скобку, и бо-
родка чуть-чуть закудрявилась; на щеках ру-
мянец, обещавший не слинять до шестидесяти
лет, с улыбкой, которая не упорхнула бы ни от
девятого вала, ни от сам-девять сатаны; одним
словом, лицо вместе сметливое и простодушное,
беззаботное и решительное; физиономия настоя-
щая северная, русская.

По одежде он принадлежал к переходным
породам. На голове английская пуховая шля-
па, на теле суконный жилет с серебряными
пуговицами; зато красная рубашка спускалась
по-русски на китайчатые шаровары, а сапоги,
по моде, сохранившейся у нас со времен Кули-
ковской битвы, загибали свои острые носки
кверху. По самодовольным взглядам, которые
бросал наш рулевой на изобретенный им топ-
сель, вздернутый сверх рейкового паруса, —
он принадлежал к школе нововводителей.
У средней мачты, в парусинной куртке и в та-
ких же брюках, просмоленных до непроницае-
мости, сидел старик лет за пятьдесят, у кото-

рого благословенная бородища была в явном
разладе с кургузым матросским платьем: явле-
ние странное всегда и нередкое до сих пор.
Издавна ходил он по морям на кораблях купца
Брандта и компании, но напрасно уговарива-
ли его хозяева обрить бороду. Ураганы могли
теребить ее, море вцеплять в нее свои ракушки,
вкраплять соляные кристаллы, случай заедать
в блок или в за хлест каната, но владетель ее
был непоколебим ни насмешками юнгов, ни
ударами судьбы. Он не возлагал даже на нее
постризала, и она в природной красе, во весь
рост расстилалась по груди и по плечам упрям-
ца. Дядя Яков, так звали этого чудака, сидел
на бочонке русского элемента, квасу, и сплес-
нивал, то есть сращивал, веревку. У ног его
почти лежал молодой парень лет двадцати,
упершись ногою в борт и придерживая руками
шкот, угловую веревку паруса. По его све-
жему лицу, по округлым еще не изломанным
опытностию чертам, по любопытству, с каким
поводил он вкруг глазами, даже по неловкости
его, больше чем по покрою кафтана, можно было
удостовериться, что он непросбленый моряк,
новобранец, только что из села.

На носовом помосте лежал ничком, свеся
голову за борт, коренастый мореходец с физио-
номией, какие отливает природа тысячами для
вседневного расхода. Не на что было повесить
на ней никакого чувства, а мысль, будь она
кована хоть на все четыре ноги, не удержалась
бы на гладком его лбу. Он поплевывал в воду
и любовался, как струя уносила изображение
его жизни, и потом запевал: «Ох, не одна! эх,
не одна!» — и опять поплевывал. Он принадле-
жал к бесконечному ряду практических фило-
софов, которые разрешают жизнь самым без-
мятежным образом,—работать, когда нужно,
спать, когда можно.

Молодой человек, сидевший на руле, был
полный и законный хозяин карбаса, вместе
с грузом, и временный командир, капитан, или
воевода дяди Якова, Алексея, племянника по
его сердцу, и неизбежного Ивана по сердцу
всему свету. Оставшись сиротою на двенадца-
том году возраста, он, как бблыпая часть уда-
лых ребят Архангельской губернии, нанялся
юнгою на английский купеческий корабль и
мыкался бурями и волнами до двадцати двух
лет, имея удовольствие получать щелчки от
шкиперов всех наций и побранки на всех язы-
ках. Наскучив бесприютною жизнию матрос-
скою, он пристал к истинно почтенному классу
биржевых артельщиков, людей испытанной
честности, трезвых, деятельных, смышленых,
АЛЕКСАНДР БЕСТУ	ЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	395
и потом взят с хорошим жалованьем в кон- тору одного из богатейших иностранных куп- цов Архангельска. Через шесть лет он был уже в состоянии покинуть чужое гнездо. Его то- мила охота отведать своего счастья, поторго- вать свое имя, — и вот он купил и снарядил карбас, — и вот он теперь уже в пятый раз, в другое лето, пускается в море.  Впрочем, никогда еще Савелий Никитич, — это было его имя, — не пускался в море с та- ким запасом веселости, как этот раз. Причину тому я знаю, — да и чего я не знаю? не хочу таить ее за душой. Он — в добрый час молвить, в худой помолчать, — задумал жениться. Дочь его соседа, также архангельского мещанина, как он сам, Катерина Петровна, прелестная, как все Катерины вместе, и миловидная, как ни одна из Катерин, до сердца приглянулась нашему плавателю. Его воображение, изощрен- ное морским воздухом, и во сне ничего не гре- зило свежее, умнее и достойнее этой русской красавицы. Ему всего более понравилось, что она порядком отбояривала от себя молодых флотских офицеров, которые, сверх обязан- ностей по службе, берут на себя образование молодых девушек во всех портах пяти частей света. Одним словом и наконец, он, раскинув умом-разумом, подвел итоги своих карманов, пригладил голову кваском и, благословясь, пошел сватать свою зазнобу к отцу ее. С самой Катериной Петровной он, должно быть, давно стакнулся; и хоть я не был свидетелем, да уж на свой страх говорю вам, что молодежь моя променяла между собой не одну клятву любви и верности с приложением взаимных поцелуев. Как быть, милостивые государи! в торговле всегда есть контрабанда, в сватовстве потаен- ные сделки.  Савелий расчувствовался; упал на колени перед отцом Катеньки, просит благословения.  Старик отец погладил его по голове и под-	Савелий, не смея дохнуть, стоял перед ста- риком, высасывал глазами догадки из его лица, но слово «однако», произнесенное с такою расстановкою, что между каждым слогом уло- житься могло по двадцати сомнений, распилило его сердце пополам, и опилки брызнули во все стороны.  — Од-на-ко (после ко две черточки), — произнес старик и почесал в затылке, потому что затылок есть чердак человеческого разума, в который сваливают весь хлам предрассудков, всю ветошь нравоучений, колодки давно стоп- танных мнений и верований, битые фляжки из-под воображения; или, лучше сказать, он гостинодворская темная задняя лавка, в кото- рую обыкновенно заводят приятеля-покупа- теля, чтобы сжить с рук полинялый, старома- нерный товар. — Однако, Савелий Никитич! ведь не мне жить с тобой, а дочери, а за ней приданое не богато. Я и сам с копейки на ко- пейку перепрыгиваю. Рад бы душой, да кус небольшой: у меня же сыновья подростки. Опять и дочери своей мне не хочется видеть в нужде, лучше заживо в землю закопаться. Впрочем, вкруг Катеньки, сам ты известен, женихи, словно хмель, увиваются.  — Пропала моя головушка! — подумал Са- велий.  — Не в укор тебе будь помянуто: покойник батюшка твой сидел в лавочке, да выехал из ней на палочке: благодаря мичманам, про- торговался; поплатился добром за свою просто- ту и пустил тебя круглым сиротою кататься, словно медный грош, по белу-свету. Не осуди, брат Савелий! имя твое знаю я, отечество знаю, а животов не знаю. Скажи мне как на духу: есть ли на что у тебя хозяйством обзавестись, да себе на прожиток, и детям на зубок при- добыть?  Савелий вытащил бумажник, показал ему свои аттестаты, выложил тысячу рублей чисто-
нял; погладил себя по бороде и сказал:  — Послушай, Савелий Никитич! ты добрый человек, ты смышленый и честный парень: спасибо, что пришел ко мне прямо без свах, и тебе я скажу прямо без обиняков: ты мне по душе, я не прочь породниться с тобою; однако...  Ох, уж мне это «однако» вот тут сидит, с тех пор как учитель хотел было, по его ска- зам, простить меня за шалость, однако высек для примера; с тех пор как мой искренний друг и моя вернейшая любовница клялись мне в привязанности и за словом, однако, надули меня... Однакож оставим это «однако».	гану, да еще тысячи на полторы квитанций купленным товарам: это для мещанина не без- делица.  — Притом я имею суднишко и кредит, — сказал он, — ношу голову на плечах и, благо- даря создателя, не пустоголов, не сухорук. Прошлый год я выгодно продал в Соловках свои товары, был там и по весне; да если с то- бой поладим, так с жениной легкой руки в спа- сово заговенье опять пущусь. Что ж, Миро- ныч: аль другие-то лучше меня? Позволь!  — Ну, Савелий, руку! Только свадьбе быть после спаса. Ты наперед съездишь в Соловки да собьешь копейку на обзаводство; а то с моло-
дой женой ростням конца не будет. Не поперечь
мне, Савелий, у меня слово с заклепом.

— Это очень хорошо! — сказал Савелий. —
Это очень плохо! — подумал Савелий.

Но делать было нечего: довелось согласиться
на отсрочку. Благословили образом, обручили,
а между тем, покуда подружки-голубушки
шили Кате приданое да пели, — между тем
как отец и мать ее пили да плакали, карбас
Никитина снарядился и нагрузился. Минута
разлуки была уже за плечами, уж на плече,
уж расправляла крылья, чтоб улететь, а наши
милые, или, как выражаются архангелогород-
цы, бажоные обрученники о том и думать не
думали. Дядя Яков принужден был вытащить
жениха от невесты волоком. Попутный ветер
казался ему самою противною погодой; но
ветер пересилил любовь. Савелий выпил послед-
нюю каплю наливки, сорвал последний поце-
луй с губок невесты. Сладка ему была капля,
поцелуй еще слаще: век не расстаться бы с ними,
однако он расстался. Ему надо было спешить
уехать, чтобы поспешнее приехать. Он прыгнул
в карбас, цепь с громом скользнула со сваи,
карбас отчалил.

Долго стояла Катя на набережной, провожая
глазами суженого, махая белою рукой; сердце
ее вещевало не на доброе: она залилась сле-
зами и пошла домой, вытирая их миткалевым
рукавом своей сорочки. С Савельем было не
лучше: покуда видна была Катя, он огляды-
вался, до того, что чуть шеи не вывихнул,
а потом взгляды его ныряли в воду, — словно
он обронил туда свое сердце, — словно он
с досады хотел ими зажечь струю-разлучни-
цу. И наконец, переполненный горечью сосуд
пролился: слезы брызнули из глаз бедняги
в три ручья, — и именно в три, потому что две
струйки сливались у него на носу и катились
вниз рекою, точь в точь как Юг и Сухона обра-
зуют Северную Двину. Это, однакож, облег-
чило Савелья; он отдохнул; доброе солнышко
так весело взглянуло ему в очи, что он улыб-
нулся; ветер спахнул и высушил даже следы
слез: вот и надежда-летунья начала заигрывать
с его душою. И чего, в самом деле, доброму
молодцу было печалиться? Впереди его —
золото, назади — любовь!.. Правда, между эти-
ми оконечностями лежали две бездны моря,
усаженные опасностями от бурь и каперов, —
тогда с англичанами была война, — да ведь
бог не без милости, казак не без счастья: не в
первый раз ему было с морем переведываться.
Пять часов пути и шестьдесят верст расстояния
прокрались мимо, как беглецы, и вот почему

наш Савелий так беззаботно, так весело пу*
скался в бурун, разграничивающий соленую
воду от пресной.

И шибко, со всего разбега, ухнул остро-
грудый карбас в бой шумящего, плещущего
бара, — так шибко, что брызги засверкали и
рассыпчатая пена обдала пловцов с головы
до ног. Карбас черпнул. Испуганный, обли-
тый Алексей выпустил шкот из рук своих;
парус заполоскался, карбас возник, взбежал
на хребет вала и мигом стремглав промкнул
сквозь водяную гряду. Через пять минут он
гоголем плыл уже по морю, которое с ропотом
наступало на берега.

— Что, Алексей, — спросил новобранце Са-
велий, усмехаясь, — аль тебе не любы крестины
морскою водою?

— Хороши, — отвечал Алексей, вытирая
лицо, — только без каши и крестины не в кре-
стины.

— Погоди, брат Алеша, мы тебя в соленой
купели выкупаем. Тогда уж с веслом и за кашу
посадим тебя, — помеси, да и в рот понеси, —
кушай да похваливай. Захочешь ли браги, —
брага у нас шипучка; зелено вино о пенкой
не купленые, не меряные, — пей, сколько
в душу войдет.

— Спасибо на ласке! Подноси сперва стар-
шим, дядюшка, — лукаво отвечал Алексей.

— Ты в море гость, мы хозяева, — сказал
Савелий, — а гостей потчуют не по летам.

— Однако, — молвил дядя Яков, оглядывая
в дозор небосклон, — не придержать ли нам
на вечер-то вдоль берега? Что-то очень па-
рит: словно пыль пылит над тундрою. Поды-
мется, не ровён час, разыграй-царевич, —
так и нам в открытом море без беды беда
придет.

— Волка бояться — в лес не ходить, дядя
Яков! — возразил Савелий. — Ветер, словно
клад, не во всякую пору дается: упустим его,
так трудно будет на него карабкаться после.
А когда теперь на норд-вест заберемся, так
уж пбветер-то как по маслу скатим в Соловки,
когда вздумается. Небо чисто.

— Нешто! — сказал дядя Яков, и принялся
доплетать узел веревки.

— Вестимо так! — сказал Алексей, как
будто что-нибудь понял, и принялся зевать
в обоих значениях этого слова. Иван не рас-
суждал и не говорил: он поплевывал в море.
Савелий по привилегии, данной всем людям,
у которых звенит что-нибудь в голове или
в кармане, строил воздушные замки. Карбас,
пятое действие нашей драмы, покачиваясь
боку на бок, изволил плыть да плыть в не-
бъятное море.

День шел в гости к вечеру. Прибережье
никло; островок Мудюг, стоящий на часах
у входа в Двину, окунывался, и опять выгля-
дывал, и опять окунывался в воду. Скоро земля
слилась в темную полосу, в черту едва видную;
вал заплеснул и эту черту, — прощай, моя
родина! Бездонное небо, безбрежное море обни-
мает теперь утлое судно. Только вольный ветер
да рыскучие волны напевают ему в лад свою
дачную, непонятную песню, возбуждая думы
ясные о том, что было и что будет, о том, чего
когда не было и никогда не будет.

Не знаю, случалось ли вам испытывать
вство разлуки с родным берегом на веру
/бкой стихии. Но я испытал его сам; я следил

.о на людях с высоко-настроенною организа-
щею и на людях самых необразованных, намо-
золенных привычкою. Когда почувствуешь,
что якорь отделился от земли, мнится, что
развязывается узел, крепивший сердце с зем-
лею, что лопает струна этого сердца. Груди
становится больно и легко невообразимо!..
Корабль бросается в бег; над головой вьются
морские птицы, в голове роятся воспоминания;
они одни, гонцы неутомимые, несут вести ко-
раблю о земле, им покинутой, душе — о былом
невозвратном. Но тонет и последняя альциона
в пучине дали, и последняя поминка в душе.
Новый мир начинает поглощать ее. Тогда-то
овладевает человеком грусть неизъяснимая,
грусть уже не земная, не земляная, но еще и не
вовсе небесная, словно отклик двух миров,
двух существований; развитие бесконечного из
почек ограниченного; чувство не сжимающее,
а расширяющее сердце, чувство разъединения
с человечеством и слияния с природою. Я уве-
рен, оно есть задаток перехода нашего из вре-
мени в вечность, диэз из октавы кончины.

И неслышимо природа своей бальзамиче-
скою рукою стирает с сердца глубокие, ноющие
рубцы огорчений, вынимает занозы раскаяния,
отвевает прочь думы-смутницы. Оно яснеет,
хрусталеет, — как будто лучи солнца, отра-
зясь о поверхность океана и пронзая чувства
во всех направлениях, передают сердцу свою
прозрачность и блеск, обращают его в звезду
утреннюю. Вы начинаете тогда разгадывать
вероятность мнения, что вещество есть свет,
поглощенный тяжестию, а мысль, нравствен-
ное солнце, духовное око человека, сосредото-
чивая в себе мир, есть вещество, стремящееся
обратиться опять в свет посредством слова.
Тогда душа пьет волю полною чашею неба,

купается в раздольи океана, и человек превра-
щается весь в чистое, безмятежное, святое
чувство самозабвения и мироневедения, как
младенец, сейчас вынутый из купели и дремлю-
щий на зыби материнской груди, согретый ее
дыханием, улелеянный ее песнью. О, если б
я мог вымолить у судьбы или обновить до
жизни памятью несколько подобных часов!
я бы...

— Я бы тогда вовсе не стал читать ваших
рассказов, — говорит мне с досадою один из
тех читателей, которые непременно хотят, чтоб
герой повести беспрестанно и бессменно пля-
сал перед ними на канате. Случись ему хоть
на миг вывернуться, они и давай заглядывать
за кулисы, забегать через главу: — Да где ж
он? Да что с ним сталось? Да не убился ли он,
не убит ли он, не пропал ли без вести? — Или,
что того хуже: — Неужто он до сих пор ничего
не сделал? Неужто с ним цичего не случилось?

— Я бы вовсе не стал тогда читать ваших
рассказов, г. Марлинский, потому что, — изви-
ните мою откровенность, — я уже не раз и не
втихомолку зевал при ваших частых, сугубых
и многократных отступлениях. Хоть бы вы
за наше терпение перекувыркнули вверх дном
этот проклятый карбас, который ползет по
воде, как черепаха по камням. Так нет, сударь:
всплыл, как всплыл. Думаем, вот сцапает он
Савелья за вихор, минуя брандвахту, и откроет
в нем какого-нибудь наполеоновского пролаза
или морского разбойника. Не тут-то былсЦ
Вместо происшествий — у вас химическое раз-
ложение морской воды; вместо людей — мыль-
ные пузыри, и, что всего досаднее,' вместо обе-
щанных приключений — ваши собственные
мечтания.

Я ничего вам не обещал, милостивый госу-
дарь, говорю я с возможным хладнокровием
для авторского самолюбия, проколотого навы-
лет, самолюбия, из которого еще каплет кровь
по лезвию насмешки. Ваша воля — читать или
не читать меня; моя — писать как вздумается.

— Но милостивый государь, я купил рас-
сказ ваш.

Я не приглашал вас; не брал вас с учти-
востию за ворот, как это делается в свете при
раздаче лотерейных билетов или биветов на
концерт для бедных. Вы купили рассказ мой
и можете сжечь его на раскурку, изорвать на
завивку усов, употребить на обертку ваксы.
Вы купили с этим право бранить или хвалить
меня, но меня самого вы не купили и не купите,
я вас предупреждаю. Перо мое смычок само-
вольный, помело ведьмы, конь наездника. Да:
верхом на пере я вольный казак, я могу ры-
скать по бумаге без заповеди, куда глаза гля-
дят. Я так и делаю: бросаю повода и не огля-
дываюсь назад, не рассчитываю, чтб впереди.
Знать не хочу, заметает ли ветер след мой,
прям или узорен след мой. Перепрянул через
ограду, переплыл за реку — хорошо; не уда-
лось — тоже хорошо. Я доволен уже тем, что
наскакался по простору, целиком, до устали.
Надоели мне битые укаты ваших литературных
теорий, сЬаивзёев, * ваши вековечные дороги
из сосновых отрубков, ваши чугунные ленты
и повешенные мосты, ваше катанье на деревян-
ной лошадке или на разбитом коне; ваши
мартингалы, шлих-цигели и шпаниш-рейтеры;
бешеного, брыкливого коня сюда! Степи мне,
бури! Легок я мечтами, лечу в поднебесье;
тяжек ли думами, ныряю в глубь моря...

— И принбсите со дна какую-нибудь ра-
кушку.

Хоть бы горсть грязи, милостивый государь.
Она все-таки будет свидетельницей, что я был
на самом дне. Для купца дброг жемчуг; есте-
ствоиспытатель отдает свой перстень за иную
подводную травку. Чтб прибавит жемчужина
к итогу счастья человеческого? А эта травка,
может быть, превратится в светлую идею,
составит звено полезного знания. Желаю знать:
купец вы или испытатель?

Читатель мой дворянин, не только личный,
но, может статься, двуличный, наследственный:
он никак не хочет назваться купцом. Опять он
терпеть не может и естествоиспытателей всех
родвв, которые пластают, потрошат природу,
рассекают мозг и сердце и карманы человече-
ские вживе, будь они хоть пятого класса,и ловят
там насекомые мысли, пресмыкающиеся чув-
ства. Да мало того, что они нашпиливают все
это на остроумие и выставляют на благорас-
смотрение почтеннейшей публики; они под-
слушивают у дверей кабинетов, заползают под
изголовья супружеские, втираются в сени
палат, подкапываются под гробы, проникают
всюду, как золото, впиваются в души, как лесть,
и потом, милости прошу! все ваши тайны выне-
сены уж на толкучий.

— Нет, я не купец, не испытатель, — гово-
рит он, —»я просто читатель.

Я кладу свои замечания в ум ваш, как свои
деньги в ломбард: на имя неизвестного!

Вот, по крайней мере, ясно и неоспоримо.
Не надейтесь же получить более четырех,
законных, гфоцентов, и этого вам за глаза.

• Шоссе. — Ред.

Правда, я веду слово про архангельск
мещанина Савелия Никитина и ручаюсь, ч\
для русского анекдот этот будет занимателен,
по тому уж одному, что он не выдумка. Но кто
вам сказал, что сам я менее занимателен, чем
Савелий Никитин? Знаете ли, сколько страстей
перемолол я своим сердцем? какие чудные
узоры начеканил мир на моем воображении?
И если б я вздумал перевесть с души на
ходячий язык свои опыты, мечты и мысли,
вы, вы сами, сударь, нашли бы эти записки
занимательными не менее записок Тре; >
нея или «Последней нескромности соврем'
ницы».

— Ради Смирдина, сделайте это поско]
любезнейший! И тисните в большую осьмуц
с готическим заглавием и с виньеткою Жоан>
Я страх люблю виньетки и мемуары, особен,
вроде Видока. Даете вы слово? Скажите ж -
да! Полноте упрямничать: снимите долой ленх
свою!..

У нас печатная сторона человека всегда
будет походить на подкладку из одних афиш
комедианта Цапата в «Жильблазе»; вот почему,
милостивый государь, если вы хотите узнать
меня, то узнавайте кусочками, угадывайте меня
в стружках, в насечке, в сплавке. Не мешайте ж
мне разводить собою рассказы о других: право,
не останетесь в накладе.

Я поднимаю спущенную петлю повести.

Савелий сидел задумавшись на руле. Сердце
его то вздувалось, как парус, то опадало, как
волна. Чувство беспредельности завладело им,
и тогда на вопрос — о чем ты думаешь? —
он мог бы отвечать — ни о чем! — по всей
правде; потому что все мысли, все ощущения
в такие часы подобны каплям, вдруг улету-
ченным в безвидные пары: они разливны, сме-
шаны, безграничны. Товарищи Савелья больше
или менее погружены были в такое же безот-
четное, немое созерцание и внимание природы
в себе и себя в природе, в чувство сознания,
неразлучного событию, доступное, как я думаю,
всем животным.

Наконец, племянник дяди Якова, который,
по всей вероятности, неохотно расстался с из-
бой своей и косой своей и косой своей любу-
шки, с горелкой и с горелками, первый сломал
общее молчание.

— Эка притча, подумаешь ты! Ухитрился
же человек в корыте по морю плавать, бога
искушать! Аль земля-то клином сошлась? Аль
на земле угодьев ему не стало?

— Молчал бы ты, молчал, — возразил с до-
садою дядя Яков. — Коли в мореходы лошел.
; по земле нечего тужить! Земля: эка неви-
<ль! Видишь, что выдумал!

— Право, дядя Яков, не я ее выдумал.

— Тебе ль ее выдумать, когда ты об ней
подумать-то йутем не умеешь! Земли-то у нас
много, да в земле мало: за-неволю пришлось
рулем море пахать. Небось, любишь ты и круп-
чатик съесть, и синий кафтан напялить, и
почаевать порой: а разве тонкое сукно да сахар
у нас на березах растут? Ась? Вот и плывут
удалые головы за море, по красный товар.
< лес не съездишь, так и на полатях замерз-
ши.

У глупцов голова ни дать ни взять азиатский
•аван-сарай: голые стены без хозяина. Мысли
1ходят в нее неизвестно откуда, уходят
знаемо куда. Слово «море» пролетело сквозь
ни Ивана и спустило пружину песни. В голове
го ничего не было, кроме песен; он затянул:

34 морем синичка не пышно жила;
Не пышно жила, пиво варивала,
Солоду купила, хмелю взаймы взяла.

В свою очередь слово «пиво» чудным сцеп-
лением идей пробудило в Алексее пивное вос-
поминание, и он, вытирая мечтательную пену
с губ своих, сказал:

— Знаешь ли что, дядя Яков? в иную пору
мне бы и в ум не впало тужить по родине,
а теперь у нас в деревне праздник на дворе,
так если бы удалось престолу свечку поста-
вить, — повиднее бы в море пускаться.

— Молод, брат, ты, Олеша, да вороват!
Не свечка, а печка у тебя на уме. Не молиться,
а столовать тебя охота разбирает. Старики
недаром сложили пословицу: кто на море
не бывал, досыта богу не маливался. Да уж
коли здесь мало простору, так в Соловках
молись — не хочу. Добрые люди с краю земли
пешком туда ходят на богомолье, а тебе к слу-
чаю, без труда, выпала такая благодать, —
чудотворцам Зосиме и Савватию поклониться,
к мощам приложиться, чудесам их подивиться!
Ахнешь, брат, как повидишь, из каких громад
сложены стены монастырские! Вышины, —
взглянь, так шапка долой; толщины — десять
колесниц рядом проскачут; и кажный камень
больше избы. Ведь святым угодникам ангелы
помогали: человеку ни вздумать, ни сгадать,
не то чтобы руками поднять такое беремя.

— Аль Соловецкий-то остров утес, дядя
Яков?

— В том-то и диво, что не утес. Берег, как
двинский: песок, где-где с подводными валу-
нами. А птицы-то, птицы что там! На заре

инда стон стоит! Гусей, лебедей словно пены:
под божьею тенью рай для них. Никто их не
бьет, не пугает, сердечных. У самых ворот
журавли на одной ножке стоят, дикие утята
полощутся и усатые киты играют, со стен
.подачки дожидаются.

— А что, дядя Яков, кит-рыба, примером
сказать, ростом-дородством будет с царский
корабль?

— Кит киту розь, — преважно отвечал
дядя Яков. — Есть сажен в десять, есть сажен

в двадцать: да это на нашем веку так они измель-
чились. Встарину то ли было! лет два сорока
тому назад, в страшную бурю, прошел мимо
Соловецкого кит, конца не видать; разыгрался
он хвостом, хвост-то вихрем и вздуло, как
парус: не может кит хлестнуть им об воду.
А хлестнул бы он, затопил бы низменный
остров, залил бы монастырь с колокольнями.
Отец архимандрит со всеми старцами целую
ночь напролет слезно молились: пронеси, гос-
поди, мимо кита-рыбу! Не дай ей ударить
ошибом по морю! И отмолили беду неминучую:
к утру кит провалил мимо, гроза утишилась.
Даже в Архангельске слышно было, когда
приударили на Соловках с радости в огромные
глиняные колокола. Ну, слава богу! сказали:
жива обитель преподобных Савватия и Зосимы!

— А что, эти глиняные колокола-то обо-
жженные, али из сырца? — с недоверчивостью
спросил Алексей.

— Не сподобил бог видеть самому: только
пономарь мне сказывал, что они до сих по{>
в тайнике висят, а как благовестить в них ста-
нут, заслушанье: что твои райские птицы поют!
Да ты сам обо всем распросить можешь: к вос-
ходу солнышка мы станем в Соловки.

— Если станем! — молвил Алексей.

— Ас чего бы нет? Сто двадцать верст,
спустя рукава перемашем.

— Не хвались, дядя Яков, — сказал Саве-
лий, — а лучше насвистим-ка погодку; видишь,
ветерок-то стих, перепал.

Покорный общему суеверию морякор, дядя
Яков принялся свистать, как свищут коням
на водопой. И в самом деле, ветер порхнул,
будто дожидался приглашения; засвежел,
скрепчал скоро. Зыбь раскатывалась^грядами,
гряды сшибались в крутые валы и, наконец,
море дало гул, подобный гулу, предшествую-
щему вскипению воды в огромном котле.
Солнце садилось в огненных тучах, весь запад
кипел, будто кровью, — верная примета непо-
годы; когда ж горизонтальные лучи переломля-
лись в прозрачной синеве, в переливной зелени.
вала, он сквозил, как стекло, он вспыхивал,
как туча молниею, и гас, и темнел, и обруши;
вался, подавленный другими.

Савелий, принужденный придержать к ве-
тру, чтоб не зарыскнуть далеко в океан, в упор
налегал на румпель. Дядя Яков с Иваном дер-,
жали на руках шкоты зарифленного (умень-
шенного) грота. Алексей, бледный, как саван,
сидел, уцепившись за борт, и с ужасом смотрел
на хлещущие в бок судна валы. Ему казались
они чудовищами, которые заглядывают в кар-
бас, чтобы схватить и сожрать его.

— Глянь-ко, глянь, дядя Яков! — сказал
он: — валы-то за нами вперебой гонятся.
Страсть, да и только.

— Аль тебе дивно, что валы-старички рас-
плясались. Да, брат, они скоро сами седеют,
скоро и нашего брата седым делают. Ты не
смотри на их пляску, а то как раз голова закру-
жится.

— И впрямь так! — примолвил Савелий.—
Чем глазеть на валы, возьми-ка, Алеша, лейку
да отчерпывай воду: вишь, то и знай, поддает.
Ну, дядя Яков! напрасно я тебя не послушал:
придержать бы к берегу, а то меня и в хоро-
шую погоду знакомые отпевали, чуть я сберусь
в море на карбасе, а в такую свалку, если б
знал да гадал, я бы и сам трезвый не пустился.
Посмотри на облака: словно недобрые люди
бродят вокруг да около и промеж собой
перемолвливают, куда бы на разбой стрек-
нуть.

— Чего доброго,! — сказал дядя Яков. —
Пожалуй, и до нас доберутся: а у нас ворота
настежь. Долга нам будет эта ночь!!

И ночь задвинула небо тяжкими тучами, и
тучи всплескались, как волны, и море забуше-
вало, как небо. Вихорь спирал, возметал,
разбрызгивал пары и волны. То черные облака
разевали огненную пасть свою, зияющую жа-
лом молний; то белогривые валы, рыча, гло-
тали утлое судно и снова извергали его из
хляби. В карбасе едва успевали отливать.
Парусу уже были убраны, но шквалы хлестали
его так сильно, что нагие мачты трещали; он
летал, как бешеный конь, и каждую минуту
пловцы наши ждали, вот-вот зароется в воду.
И вдруг «разразился над ними удар грома:
огонь ливнем рухнул во все трещины лопнув-
шего свода небес, и в тот же миг вздутый поры-
вом вал ударил в корму. Карбас пил смерть;
миг был ужасный. Пловцам показалось: их
окатил огненный водопад сверху и снизу; они
закрыли ослепленные глаза, чтобы не откры-
вать их навеки. Савелий с криком: «Господи,

прими мою душу», выпустил румпель. Алек!
уронил лейку...

— Теперь молись! — сказал ему дядя Яков.

Один только Иван не бросил работы; сквозь
рев бури и валов слышалось звонкая песня
его:

Из-за Волги кума в решете приплыла.
Вертепами гребла, юбкой парусила.

Савелий не хотел умереть, потому что сби-
рался пожить; Алексей, потому что не успе '
пожить; дядя Яков, потому что не готов б>!
умереть. Но что значила смерть, что пропи
и будущее для Ивана? Он не имел на
свесить этих загадочных мыслей. Он поки>
бы свет точно так же, как и вошел в него, 
малейшего произвола или сожаления. Счастл
вец Иван! Не отбил бы я у тебя твоей жизн,
но твоей смерти позавидовал бы. Кто, отвали
вая в гробу от жизни в вечность, не оглянется
назад со вздохом, не взглянет вперед с сомне-
нием, если не с ужасом?.. А он тонул и пел!

И поверите ли? когда стих гул громового
удара в душах пловцов, они расхохотались
песне Ивана и смеялись долго, смеялись напе-'
рерыв, будто в припадке. Разгадайте теперь
сердце человеческое! Оно скорей всего дает
смех в минуты самой жестокой скорби и ужаса!
Я это видел и испытал.

Буря издохла с последним ударом своей
ярости. Ветер упал вдруг. Природа, как чело-
век, или, лучше сказать, человек, как природа
в свое лето, вспыльчив и бурен на миг. Облака
будто растопились молниею в дождь, и месяц,
выкупавшись в туче, весело блеснул в тьме
неба; лишь на краю горизонта толпились
беглецы облака. Они улетали, ропща, огры-
заясь, и порой вспыхивали их выстрелы зар-
ницею; валы смывали отсталых; валы еще
ходили и сшибались грозно между собою, как
ратники иных народов после войны со врагами
заводят междоусобия в отчизне, чтобы утолить
свою кровавую жажду хоть из жил братий и
дотратить на них боевой огонь, раздутый при-
вычкою. Но скоро волны разлились в широкую
зыбь, и по ней за змеились белые полосы пены,
недавно венчавшей гребни валов. Они тяну-
лись подобно строкам на мрачной, бесконеч-
ной странице моря, подобно следам поколе-
ний на океане жизни. Исчезла самая пена, и
синева бездействия подернула лицо моря. Оно
дышало уже тяжело и прерывисто, подобно
умирающему, и, наконец, к утру душа его из-
летела туманом, как будто преображая тем,
что все великое на земле дышит только бурями
Александр Бестужев (марлинский)

I что кончина всего великого повита в саван
•тумана, непроницаемый равно для деятеля, как
для зрителя.

Светало.

Аргонавты наши из несомненной смерти
попали в смертельное сомнение, и хотя при
этой верной оказии убедились они, что выраже-
ние любовников и подсудимых, будто сомнение
хуже смерти, не совсем справедливо, однакож
положение их было вовсе незавидное. Карты
нет, компаса не бывало. Да и на кой чорт перед
ними раскладывать карту, когда нет уменья
разбирать ее? Один русский шкипер морепла-
ватель на вопрос: разве у вас нет карт? —
с проонжушием отвечал: «Были, батюшка, и
золотообрезные, да ребята расхлестали, в но-
ски играючи». Компас — иное дело; Савелий
знал, как с ним посоветоваться, да та беда,
что в свадебных попыхах забыл его дома! Как
быть? Ветер вчерась Гонял их то вправо, то
влево, вертелся, как бес перед заутреней, и
перетасовал все румбы и умы наших пловцов
в такой баламут, что сам Бюффон со своею
теориею ветров проиграл бы свое красноречие.
Не мог придумать Савелий, на нос или на заты-
лок должно надеть север. И солнце, по его мне-

нию, то входило в левое ухо, а закатывалось
из правого, то в правое и садилось в левом.
Куда же поворотить? Где искать Соловецкого?
Утро раскрывалось, как цветок, зато уж туман
клубился, — хоть на хлеб намазывай. Вот по-
тянул ветерочек слева; но он был неверен,
как нынешняя литература, и чуть бороздил
воду, будто на цыпочках бегая вкруг судна,
чтоб не разбудить мореходцев.

Савелий держал совет с дядей Яковом.

— Соловки близко впереди, — говорил
Алексей. — Вихорь гнал нас в тыл,- и мы
бежали, как заяц от беркута.

— Соловки у нас далеко в правой руке, —
утверждал дядя Яков. — Шквал зашел справа
и занес карбас, как сокола, на запад.

— А может статься, и правда! — молвил
Савелий. — Откудова ж теперь подул ветер?

— Вестимо с севера! Днем жарко, днем
дует ветер с берега; ночью свежо, ночью он
ворочается домой.

— Да теперь уж день, и на зло тебе про-
шлую ночь ветер бежал с берега, словно из
острога с цепи сорвался.

— Буря особь статья, Савелий Никитич!
На земле-то целую неделю пекло да жарило
так, что и ночь не в ночь была: вот тепло без
очереди и валилось в море, а теперь земля иску-
палася, попростыла; теперь непременно потя-

61 Декабристы

нет холодок на берег, оттого Что холОДОк саль-
нее тепла стал.

Дядя Яков говорил правду. Он не читал,
отчего происходят ветры в атмосфере, не имел
понятия о разрежении воздуха электричеством
бурь или по разновесию газов, но он имел здра-
вый ум и опытность. Савелий убедился. Реши-
ли, как изъясняются наши доморощенные море-
ходы, побрасовать, то есть поворотить паруса,
и держать на восток.- Вьюн зашипел за рулем;
карбас поплыл в полветра. Однозвучное пле-
сканье волн и утомление минувшей ночи кло-
нили ко сну мореплавателей. Один Савелий
не смел предаться утреннему сладкому сну:
он был хозяин судна, он был король этого
государства, сбитого деревянными гвоздями.
Для блага своего и охраны других он не спал:
зато грезил наяву. На ткани паруса и ткани
тумана проходили, плясали, мелькали яркие'
образы, будто по месяцу волшебного фонаря.
Ему виделось, как русая коса Катерины Пе-
тровны разделяется на две половины и дважды
обвивает чело ее и скрывается под гарнитуро-
вый платочек с золотой каймою. Виделись ему
и раздернутые ситцевые занавесы брачной
кровати и смятая пуховая подушка под розо-

вою щечкою невесты; виделись ему друзья и
приятели, — пируют уж у него на крестинах.
Вот забота, как назвать первого сына, кого
позвать в кумовья первой внучке. Одним сло-
вом, около него резвилась уж целая толпа его
нисходящих потомков, и он глядел на них
. нежно и любовно, как иной сочинитель на
свое литературное потомство, — мал мала мень-
ше, запеленанное в телячью кожу с золотым
обрезом, которое, мечтает он, грядущие веки
будут няньчить наподхват. Он грезил уж о вну-
чатах, говорю я, аабыв, что под ним голодная
пучина, забыв, что корабль не более как дерево,
матросы не более как люди, и что «есть земныо
крысы и водяные крысы», по словам Шекспи-
рова жида Шейлока; а крысы съели польского
короля Попеля: так спустят ли они разночинцу?

Сон и мечтания граждан карбаса прерваны
были страшно и внезапно. Саженях в пяти-
десяти от них, на ветре, вспыхнула молния
сквозь туман, и за громом выстрела ядро,
свистя, перелетело через их головы. Все вско-
чили с мест: Иван с знаком удивления, в скоб-
ках — зевка; Алексей с облизнем от недопи-
той во сне браги; дядя Яков с растрепанною
бородою; капитан Савелий с предчувствием
конечного разорения. У всех уши выросли
на вершок, у всех ужас вылился единогласным
криком: «Что это?»


— Не гром ли? — сказал, крестясь, Са-
велий. ,

— Не звон ли глиняных соловецких коло-
колов? — молвил лукаво Алексей.

— Я те задам такого благовесту с перезво-
ном, что у тебя до Касьянова дня в ушах будет
звенеть! — крикнул дядя Яков. — Никитич!
Лево на борт! Зевать нечего! Это англи-
чане.

Целая стая годдемов зажужжала по до-
рожке, прорванной в тумане ядром, и убедила
наших в несомненности слов Якова. Но же-
ланье уйти от невидимого капера, пользуясь
мглою, оперило их надеждою. Карбас кинулся
по ветру, как утка, испуганная ружьем охот-
ника. Но через минуту всякая вероятность
избавления исчезла. Туман, испаряясь, ста-
новясь прозрачным, оказал погоню за кормою.
Английский куттер, взрывая волны и пары,
катился вслед бегущих. Огромный гик, отбро-
шенный на ветер, выходя из туманов, казалось,
хватал их; тень треугольного паруса будто
вонзалась в корму: она обдала холодком
сердце русских. Жестяная труба загремела:
«ВоаЬ—аЬоо! 8(г!ке уоиг со!оиг!»—«Бот!
сдайся!».

Руки отнялись у бедняжек. Уползти не было
возможности. Оружия у них — один дробовик
да два топора. Между тем куттер напирал все
ближе и ближе, заслоняя собою ветер.

— «Оотеп м’И.11 уоиг га$з!» — «Долой ваши
тряпки!» — кликнула снова труба. — «РиЬ ЬЬе
Ье!т ир, <1атп!» — «Руль на борт, чорт возь-
ми!» «81гУсе, ог ГП гип оУег апЗ згпк уои!» —
«Сдайся, или я перееду и потоплю тебя!»
С этим словом куттер начал приводить к ветру,
чтобы дать действовать артиллерии. Савелий
очень хорошо знал, в чем дело. Он ясно видел,
что англичанин мог пустить его ко дну ядрами
или ударом водореза; но он был оглушен мы-
слию неволи, разоренья, и когда же? — в самом
разгаре надежд, в самом цвету счастья! Он
пришел в ярость, вообразив, что все его достоя-
ние, все его потомство в фунтиках, в узелках,
в тюках, в рогожках погребется в брюхе раз-
бойничьего судна; что, вместо объятий Кате-
рины Петровны, ожидают его линьки боцмана,
вместо матушки-Руси, какой-нибудь блок-
шиф, * исправляющий должность тюрьмы. Ре-
тивое вспыхнуло: он схватил заржавелый дро-
бовик и, бац, прямо в борт куттера!

— <<Р1ге!» — «Пали!» — раздалось на нем.

* Старый корабль, без вооружения, в порте стоя-

Пламя каронады брызнуло по головам рус
ских, и цепное ядро срезало обе мачты. Павшие
паруса накрыли карбас, и прежде чем наши
выбились из-под этой сети, шестеро вооружен-
ных матросов вскочили в судно и перевязали
их. Сопротивление было бы безумством. Судьба
свершилась. Савелий со всей своею командою —
военнопленный; его карбас вместе с грузом —
добыча английского капера, признанного в этом
достопочтенном звании правительством и снаб-
женного от него письменным видом, 1еЬЬге
<1е тагцие, и чугунными ядрами для закон-
ного грабежа врагов Великобритании.

Давно уже и много и красно* писали
гг. публицисты против корсарства, приватир-
ства, пиратства, каперства, или, просто не-
просто, морского разбоя, прикрытого флагом;
но как такую песню запевали всегда те, кото-
рые не могли сами грабить, а не те, которые
смели грабить, то все совещания ученых и
обиженных кончались обыкновенно, как совет
мышей, — не находили молодца, который бы
привязал колокольчик на шею кошке, Англии.
Забавнее всего, что Наполеон, который не
признавал никаких прав, кроме тех, что мота-
ются, как темляк на шпаге, — Наполеон, кото-
рый, где только мог, изъяснялся диалектикою
двадцатичетырехфунтового калибра, унизился
до смиренной прозы, толкуя о каперах. Он
очень серьезно и остроумно доказывал, что
морское народное право — вовсе не право;
что не сходно ни с европейскими правами, ни
с понятиями века грабить и полонить беззащит-
ных купцов враждебной нации на море точно
так же, как частную собственность мирных
граждан на берегу; что, платя за съестные
припасы поселянину и сохраняя жизнь, сво-
боду и имущество даже в городе, взятом в бою,
не бесчеловечно ли, не унизительно ли отни-
мать и то, и другое, и третье, как скоро оно
на корабле? Неужели соленая вода до того
изменяет краску понятий, что презрительное и
беззаконное на суше становится на море по-
хвальным и законным? Приговаривался он,
что каперы и крейсеры должны ограничиваться
лишь осмотром купеческих судов и конфиска-
циею одних военных снарядов. Англичане
говорили, что это весьма справедливо, и не пере-
ставали забирать, ловить, грабить все француз-
ские и союзные Франции суда.

После Тильзитского мира очередь упала и
на нас, грешных. Мы приняли» сосать свеклу,
уверяя себя, что это сахар, и за тридорого
одеваться в дрянное сукно, сотканное на конти-
нентальной системе. Зато мы точили тогда свои
непокупные и неподкупные штыки и, вместо
кофе, пили надежду близкой мести. Она раз-
разилась 1812 годом. Но так или сяк, а Саве-
лий Никитич пленник. Англичане, как всем из-
вестно, народ ласковый, приветливый, до того,
что на боках его и его товарищей напечатался
не один параграф морского права, покуда оно
переселилось на палубу его великобританского
величества, эту пловучую почву ЬаЬеаз сог-
рив, ступив на которую, каждый чужеземец
пользуется неограниченной свободою носить
свой нос по будням и праздникам невозбранно.
Мы видели, как поступили они с Наполеоном,
который имел простоту отдаться добровольно
их гостеприимству и великодушию: можете
судить, каково приняли они русских мещан,
дерзнувших убегать от их правоты и даже ра-
нить дробью в нос дубовый куттер под флагом
Георга III. Ье саз ё1аН репЛаЫе, — это ви-
сельный случай, как говорят французы, и Са-
велью наверно бы досталось проплясать джиг
под концом рея, если б он попался англий-
ской дисциплине после обеда; но, к счастью,
пленение карбаса произошло в первую бутылку
дня, * и потому капитан капера удовольство-
вал гнев свой, отпустив им на брата по дю-
жине образцовых браней, з1апс!аг1 ]игетеп1з —
$о<1 <1атп уоиг еуев! с придачею не в зачет
нескольких — Той зсоипНгек, гиГНапз! и Ьаг-
Ьес! с1о^81 — мошенники, бездельники, борода-
тые собаки! — Савелий и дядя Яков, которым
английские приветствия приелись, как насущ-
ные сухари, находили это в порядке вещей.
Но Алексей несколько раз пытал высвободить
свою десницу из веревок, чтобы обратиться
с ответом прямо к лицу капитанскому; Иван
поплевывал вдвое чаще.

Но в сущности англичане не злой народ, и
если вычесть из них подозрительность, гру-
бость, нестерпимую гордость и гордую нетер-
пимость всего иноземного, вы найдете, что они
самые любезные люди в свете. Сердце англича-
нина — кокосовый орех: надо топором про-
рубиться до ядра, но зато внутри не свищ, как
у француза, а сок освежительный. По внеш-
ности он действует сообразно со своими угне-
тательными, корыстными, колониальными за-

случалось вам ч»

ка. Это мистифик моряки
хватили три буч восьмую.
Часомерие это, , весьма
удобно и здорово: в полдень опрокидывают они все
бутылки разом, и это называется: поверка хрономет-
ров. Ученое замечание.

конами; дома — по душевному уставу. Таков
был и краснощекий, толстопузый капитан
Турнип, командир куттера, — груб с лица,
радушен с подбою. Раздраженный сопротивле-
нием ничтожной русской раковинки, он грубо
принял гостей своих; но когда дело кончи-
лось удачно, когда все тюки и бочонки пере-
прыгнули через борт в трюм его, когда и
сама верхняя часть карбаса изрублена была
на дрова, а днище отправилось ко дну, когда
он взглянул на бумаги Савелья, ограбивши
прежде всё дочиста, — это по судейски, люблю
молодца за обычай, — и объявил, что карбас
был законный приз, улыбка разутюжила са-
фьянное лицо его; нахмуренные брови раз-
дались, расступились, и он, ласково ударив
Савелья по плечу, бросил ему самое засмолен-
ное из приветствий, расцветающих на палубе:
«Неаге а Ьеа<1, Ьоу, апй пеуег Геаг!» — «По-
дыми голову и ничего не бойся!»*

Савелий, по народному выражению, лихо
насобачился говорить по-английски. Савелий
был сердит, а потому без раздумья просунул
ответ сквозь зубы на это ободрение английской
работы: «Бог тебя прокляни, морская собака,
и пусть будет чорт твоим флагманом! не бойся?
Да чего мне теперь бояться, когда ты ограбил
меня до души».

— !Чеуег пнп<1! — Забудь это! — возразил
с улыбкою Турнип.

Мысль о добыче отбила прочь досаду за
брань.

— Скорее чорт забудет взять твою душу, чем
я забуду счастье, которое ты у меня отнял!

— Ах ты, неблагодарное двуногое! Разве
не подарил я вам жизни и бочонка с квасом,
о этим некрещеным напитком, без которого
ни один русский не может существовать? Разве
я этого не сделал? ХУЬаЬ, Ьоу, <П<1 I по1?

— Ты мне жизнь и квас сделал хуже
уксусу. Не потчуй меня такою обглоданною
жизнию. Я не собака, чтобы прыгать на цепи
и лизать плеть твою. Утопил ты мой карбас,
утопи же и меня.

— Если утопить тебя в море, оно сделает
из тебя солонину рыбам: тебя жаль! Если ж
утопить тебя в водке, она превратится в настой-
ку глупости: водки жаль! Ты, приятель, лихой
моряк, когда пускаешься по морю в табакерке:
я не могу запретить себе уважать такую отвагу.
Ну, скажи, за что ты сердишься? Будь ты силь-

* Неаув а Ьеа<1 — в морском значении почти
то же, что у нас: по местам! смирно! — то есть: будьте
внимательны, слушайте.
нее меня, ты сделал бы то же со мною, что
я с тобою! Не лучше ли будет прохладить твою
горячку, выливши на тебя ведро холодной
воды, и утопить твое горе, вливши в тебя ста-
кана два рому?

Хмель — чудесная смазка для удовольствия
и горя: он так же плотно лепит к сердцу распи-
санный изразец первого, как зубристый булыж-
ник второго. Савелий долго отнекивался пить,
отталкивал приветно подлетающий к губам
его стакан с жидким забвением; наконец,
глотнул морщась; еще и еще разик, и вот,
с каждым глотком, горе его таяло, как сахар
в пунше, и, наконец, он подумал: покуда сам
жив, счастье не умерло! И он весело взглянул
на божий свет, будто выбирая, с которого
края начать его. Он отломил каждому из своих
товарищей по кусочку собственной бодрости и
протянул к капитану руку.

— Так бы давно! — сказал тот. — Будьте
смирны да работайте, так на нас жаловаться
не станете. Даст бог, русские подымутся с нами
заодно против этого разбойника Бонапарта,
и тогда вы опять увидитесь со своей родиной.
Она хоть и ледяная, а все до тех пор не
растает!..

— А Катерина Петровна? — подумал Саве-
лий со вздохом. — Женщины тают скорее снегу.

Капитан окунул свои руки в карманы и
пустился ходить по палубе. Может быть, и он
думал о своей Фанни.

Капитан этот служил сперва на ост-индских
кораблях, — на индейцах, 1псНапеп, как выра-
жаются англичане. Потом состоял он наполу-
жалованьи; потом ему отказали и в этом за
долгую неявку. Он, изволите видеть, рассудил,
что лучше есть пряности и сладости, чем пере-
возить их с берегов Ганга, и женился. Тут он
узнал, однакож, что вся сладость супружеского
чина состоит в картофеле и куске говядины.
Это так его тронуло, что он с горя потолстел,
а для рассеяния и барышей пустился в торгов-
лю. Коварная стихия, — то есть море, а не жена
его, — однакож, не сманила бы его самого
с берега, если б несчастным случаем часть его
имущества в товарах не попалась в руки фран-
цузскому каперу. С этой минуты он от собствен-
ного лица объявил войну Наполеону и, дви-
жим любовью к отечеству и к своему карману,
решился вознаградить убыток тем же путем,
каким он пришел к нему. Оснастил он неболь-
шое одномачтовое судно, нанял экипаж, купил
себе четыре пушчонки, — ведь в Англии они
продаются на толкучем рынке, и подчас вы
можете купить целую батарею у носячего;

испросил у правительства билет на представле-
ние войны в миньятюре и пустился пенить
море. Ему удалось в Канале захватить какой-то
бот с контрабандою да несколько несчастных
рыбачьих лодок. Это его произвело в собствен-
ном мнении в герои красного флага, и он,
заслышав, что снаряжается небольшая эскадра
в Ледовитое море для поисков над шведами и
русскими, решился итти вслед за нею, как
чакалка за тигром. Он расчел, что шведские
китоловы и русские мещане ему по силам более,
чем французские корсары, и что, врасплох
нападая, скорей можно поживиться добычей.
Он снялся с якоря и обогнул Норвегию вместе
с королевскою флотилиею.

Разрыв России с Англиею в угоду Напо-
леону хотя и не был искренним с обеих сторон,
однакож все моря, которые считают англичане
своими столбовыми и проселочными дорогами,
Ы^Ьздаауз ап<1 Ьумгауз, были замкнуты для
нас живою цепью кораблей. Крейсеры их шны-
харили в Балтийском море и в 1811 году пока-
зались в Белом море с набожным намерением
разграбить Соловецкий монастырь. Сведав од-
нако, что там усилены гарнизон и артиллерия,
они не посмели на приступ и возвратились.
Один только бриг проник до самой Колы,
однакож спешил улизнуть оттуда с неболь-
шою добычею за добра ума, когда был застиг-
нут бурею, разлучен со своим флагманом и на- •
ткнулся на карбас Савелия. Теперь он правил
бег свой во-свояси, и уже три дня протекло
со дня пленения карбаса. В эти три дня капи-
тан Турнип обжился с новобранцами своими.
Капитан Турнип был неплохой моряк по зна-
нию моря, но очень плохой по своей лености.
Женатая жизнь избаловала его: неохотно рас-
ставался он с застольем и постелью. Крутой
пуддинг и мягкая подушка были для него,
разумеется с примесью мадеры и грога, первым
блаженством мира: он не мог вообразить идолов
иначе, как в виде соусника, бутылки или пухо-
вика. Вследствие сего он гораздо более любил
проводить время в уютной каюте своей, чем
на палубе. Что же делать, милостивые госу-
дари! он привык к домовитой, к порядочной
жизни: он был человек женатый.

Впрочем, наш холостой XIX век так же
прихотлив, будто женатый вельможа, сош-
ГогЬ —надпись его щита. Правда, он выдумал
для неприятелей паровые пушки, для прия-
телей дрожки без одолжения; зато выдумал и
сиденье сзади коляски для слуг, тротуары для
пешеходов, ошейники с рессорами для собак,
резиновые корсеты для красавиц, непромокае-
мые плащи для воинов, суп из костей для бед-
ных, для богатых нетленный суп, который
выдержит потоп, не потерявши вкусу, выдумал
жаровню, которая жарит бифштекс в кармане,
и ватерклозеты для спален. Выдумал он... Да
чего он не выдумал! Все, — от машины расти-
рать камни в пузыре до французской бритвы,
гильотины, которая вам снимает голову так
легко и скоро, что вы не успеете чихнуть,
и до многих других этого рода усовершений.
Скажите, можно ли быть заботливее, предупре-
дительнее нашего века? Не хотите ли вы мне
говорить про солнце старинное, про нестарею-
щую природу, про наслаждение бивуаков, про
здоровье гнилых сухарей и приятности гряз-
ного белья?.. Вздор, сударь! я люблю искус-
ства и промышленность. Я хочу жить и уме-
реть при свете газовых ламп, на тюфяке, наби-
том благовонным воздухом, в перчатках с
пружинами, с резинною спиною, с сердцем, не
промокающим даже от слез. Я русский своего
века, милостивый государь! Я люблю газеты и
омнибусы... Я люблю сопИоН. Ваш покор-
нейший.

Капитан Турнип, как англичанин, который
скорее бы согласился обнищить половину своих
сограждан и зачумить другую, скорее, чем
оставить пустыми свои благоустроенные тюрьмы
и больницы, любил комфорт не менее моего и,
по обыкновению своему, в третий вечер отпра-
вился на боковую, оставя рулевого за себя
бодрствовать, а русских пленников спать на
голых досках, под парусом вместо одеяла.
Ночь была прелестна без метафоры. В самом
деле, ночи севера очаровательны: это день
при лунном свете, это перелив зари вечерней
в зарю утреннюю. Опаловые небеса чуть бле-
щут звездочками, и когда они роняют лучи
свои в синие волны, резвушки во^ы ловят
пх, отнимают друг у друга, делят, дробят их
искры, хотят затаить в своем зыбком хрустале
и потом прыщутся ими игриво. Взор ваш далеко
пронзает чистое небо, как будто усиливаясь
прочесть высокую, божественную мысль, по нем
разлитую, глубоко погружается в бездну моря,
разгадывая дивную тайну, в нем погребен-
ную. Вы скажете, что эти улетающие от взора
небеса со своими алмазными цветами, со своей
радугою вкруг месяца, с причудливыми обра-
зами облаков есть — воображение, а море
с ропотною пучиною своею, с обломками
кораблекрушений, с каменистыми растениями,
с трупами, с чудовищами на дне, с фосфори-
ческим блеском сверху — память человече-
ская?

Савелий не разгадывал ни мысли, ни тайн
творения, но они совершались в нем без его
ведома. Тоска по отчизне грызла его сердце, —
тоска, которую превзойдет разве час разлуки
с жизнью. Выньте рыбу из воды, посадите
птичку под воздушный насос и скажите им:
живи! Оторвите человека от отечества и потом
дивитесь, что он чахнет, скучает. Не спалось
Савелью на новоселья. Он тихо поднял голову...

Ветер был свеж, но ровен. Закрепленные
паруса были вздуты; куттер, склонясь набок,
шибко резал волны, и они рассыпались о грудь
его серебряными колосьями. Всплески зву-
чали мерным ладом, и струя, скользя вдоль
боков, сливалась за рулем в завитки и нашепты-
вала, напевала сон на все живое. Покорный
этому призванию, рулевой дремал над рум-
пелем и только повременно по привычке
ворчал: «81еа<1у! 81еа<1у1» — «Проворнее!» Трое
вахтенных матросов храпели уже, прикорнув
к сеткам; остальные все спали в койках,
в своей каюте, внизу.

И вдруг огневая мысль выстрелила в го-
лове Савелья и проструилась по всему его со-
ставу. Ему показалось, кто-то крикнул на ухо:
«Овладей куттером!» Он толкнул дядю Якова;
тот проснулся.

— Видишь ты? — сказал он шопотом, пока-
зывая на спящих англичан.

— Вижу, — отвечал Яков, оглядевшись.

— Хочешь ли ты свободы? — спросил Саве-

— Хочешь ли ты смерти? — спросил в свою
очередь Яков.

— Смерть та же воля. Лучше умереть
в шубе, чем голому жить. Лучше отдать свои
кости божьему морю, нежели таскать их по
чужой земле. Со мной, что ли, дядя Яков? Не то
я один наделаю проказ, а в кандалы не дамся.

— Слушай, удалая голова: я не меньше
тебя люблю матушку-Русь, я тебя не выдам.
Только подумай — где мы а сколько нас?

Савелий указал ему на два люка, отверстия,
ведущие под палубу, потом на ряды абордаж-
ных орудий, висящих по сеткам, и что-то пошеп-
тал ему на ухо тихо, тихо.

— С богом! — произнес дядя Яков.

С двумя остальными русаками нечего было
советоваться: им стоило только велеть, и они
готовы в пыл и в омут. Савелий подобрался
к борту, отцепил топор и прямо пошел к руле-
вому. Тот в полглаза взглянул на него, подер-
нул штур-троса* и пробормотал свое: «б^еайу 1

Веревка, управляющая рулем.
81еа<1у!» Оно было последним. Савелий разнес
ему череп до плеч: несчастный упал через
румпель безмолвен, и кровь рекой полилась
по палубе. Трое русских схватили одного
спящего англичанина и перебросили его через
борт в море. Но двое остальных англичан про-
снулись от шуму, схватились бороться, и
только раненные уступили силе. Голодная
пучина с шумом приняла их в свое лоно, но
не вдруг поглотила их. Жалобный, пронзи-
тельный крик то возникал, то смолкал над
волнами, и, наконец, все слилось в молчание
могилы, в тихий говор моря. Между тем смерт-
ный клик борьбу всполошил осьмерых матро-
сов, спящих внизу; но русские успели уже
надвинуть на отверстия решетчатые крышки
п закрепить их сверху болтами. Едва англи-
чане осмеливались попытаться поднять кровлю
своей западни, три заряженных мушкетона
отпугивали их прочь. Люк в каюту капитана
был также заколочен прежде, чем он отряс
с ресниц своих сон, утроенный мадерою.

— Бой! — закричал он грозно, услышав
необычайную суматоху на палубе. — Бой! —
повторил он с приложением сотни браней;
но бой не являлся, хотя заклинания капитан-
ские могли бы вызвать всех чертей из ада.
Бедняга, мальчик лет двенадцати, вестовой
капитана, был лишен на этот раз неизбежного
пинка, служившего знаком восклицания зва-
тельному падежу — Бой! — он давал ему неве-
роятную быстроту движений. — Бой, принеси
бутылку. Бой, кликни боцмана! — и пинок
в зад, — и он взлетал по лестнице соколом.
Да! пинок есть первая буква английской дис-
циплины, которой последняя — петля на конце
рея.

Видя, что бой нейдет за получением своей
порции, капитан в гневе вскочил с постели и
кинулся к дверям: они были заперты.

— Что это значит? — вскричал он, потря-
сая задвижками.

— Это значит, что ты мой пленник, — отве-
чал Савелий сквозь люк. — Половина твоих
людей в море; другая забита в палубе. Сдайся!

— Чтобы я, лейтенант королевской службы,
сдался бородачу? Никогда! ни за что! я про-
буравлю дно и потоплю тебя! — кричал
Турнип.

— Я зажгу судно и взорву тебя на воздух,—
возразил Савелий.

Но судно не было потоплено, ни сожжено.
Оно было только обращено назад и тем же
полуветром бежало к Руси. Савелий правил
рулем и надзирал над капитанским люком.

Двое других стояли на часах при люке матрос-
ской каюты, одному позволялось спать. Все
они были обвешены оружием. Тяжко бы им
было управляться с парусами, если бы ветер
переменился или скрепчал; но он дул ровно
и постоянно, и Алексей, весело поглядывая
вперед, охорашивался и говорил: знай наших!
Тишина прерывалась только порой бранью
запертых в клетке англичан да заклинаниями
капитана. Наконец и он умолк. Как истинный
философ, он, приняв тройной заряд рому,
заснул, поверженный, но не побежденный.

На другой день русские сделали печальное
открытие, что у них нет ни крошки сухаря:
все съестное хранилось внизу. Победители
могли умереть с голоду прежде, чем добежать
до берега. Англичане не сдавались и не давали
ничего. К счастью, случай уравновесил бед-
ствие обеих воинствующих наций. Англичане
незадолго выкатили на палубу остальные бочки
с водою, для помещения под кровлю нежной
добычи. Начались переговоры.

— Дайте нам хлеба! — говорили русские.
— Дайте нам воды! — говорили англичане.
— Не дадим, — отвечали англичане, — по-
куда вы нас не выпустите.

— Не дадим, — отвечали русские: — сдай-
тесь!

И парламентеры расходились от люка.

Но голод и жажда уладили перемирие.
Народное честолюбие замолкло перед воплем
желудка: мена учредилась. За каждый кусок
сухаря и солонины, данный в обрез, отмери-
вались кружки воды на полжажды.

— Я бы желал, чтоб ты подавился этим
куском! — говорил капитан, просовывая оле-
ний язык сквозь отверстие люка.

— Я бы желал, чтоб ты век пил одну
воду, — говорил Савелий, подавая ему мерку
невинной влаги. — Авось бы ты с этого поста
поумнел!

— Ты разбойник! — ворчал капитан.

— Я твой ученик, — возражал Савелий, —
утешься! я сделал с тобой то же самое, что сде-
лал бы ты со мной, если б был сильнее. Разве
это не твои слова?

Капитан говорил, что ничего в свете нет
глупее таких утешений.

Куттер плыл да плыл к Руси.

Куттер этот был забавное и небывалое явле-
ние в политике. Это не было уже з1а1из т
з1а1и, * ** но з1а1из зирег з1а1иш, ♦* государство

* Государство в государстве. — Ред.

** Государство над государством. — Ред,
АЛЕКСАНДР БЕСТУ	ЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	407
верхом на государстве, — победители без по- бежденных и побежденные, не признающие победителей; это было два яруса вавилонского	Громкое ура с набережной встретило при- ближающийся куттер; шапки летели в воздух, чоботы в воду; в порыве народной гордости
столпа, спущенные на воду. Внизу ревели: «Да здравствует Георг II1 навечно!» Вверху кричали: «Ура батюшке-царю Александру Пав- ловичу!» Английские годдемы и русские непе- чатные побранки встречались на лету. Это, однакож, не мешало куттеру бежать по десяти узлов в час, и вот завидели наши низменный берег родины, и вот с полным приливом, с пол- ным ветром вбежал он в устье Двины, не отве- чая на опросы брандвахты, несмотря на бой бара. Савелий не хотел медлить ни минуты и, зная, что ему простят все упущения форм, катил без всякого флага вверх по реке. Тамо- женные и брандвахтенские катера, задержан- ные баром, выбились из сил, преследуя его. Та- можня и брандвахта сошли с ума: ну что, если этот сумасброд — англичанин! ну что, если он вздумает бомбардировать Соломболу, сжечь корабли, спалить город. Конные объездчики поскакали стремглав в Архангельск, и тревога распространилась по всему берегу прежде, чем призовой куттер показался.  Вооруженная шлюпка, однакож, встретила его на дороге, опросила, поздравила, и сума- тоха опасения превратилась в суматоху ра- дости. Прежде чем снежный ком докатился до Архангельска, он вырос с гору. Все кумушки, накинув на плечи епанечки, бегали от ворот к воротам, — время ли на двор заглядывать! — и рассказывали, что их роденька (тут все стали ему роднею), Савелий Никитич, напал на сто- пушечный английский корабль, рассыпался во все стороны, окружил его своим карбасом, вырвал руль собственными руками и давай тузить англичан направо и налево: принуждены были сдаться, супостаты! Теперь он ведет его сюда на показ! Все ахали, все спрашивали, все рассказывали чепуху; никто не знал правды.	народ толкал друг друга локтями и коленями. Всякий продирался вперед, все хотели первые поглядеть на удалого земляка. Савелий чуть не рехнулся: он бегал по палубе, обнимал своих сподвижников, стучался в двери Турнипа.  — Сдайся! — кричал он. — Мы уж в Ар- хангельске.  — Не сдамся бородачу! — отвечал тот.  Когда причалили и бросили сходень, гу- бернатор первый встретил Савелья, прижал к груди, назвал молодцом. Сердце закати- лось у Савелья с радости, слезы брызнули из глаз его.  — Ваше превосходительство! — отвечал он... — Ваше превосходительство... я русский.  Капитан Турнип преважно сошел на берег, вручил губернатору свой кортик и отправился под прикрытием в город, напевая:  Ви1е, ВгНапЫа, (Де даатев!  Владей, Британия, морями!  Все смеялись.  Нужно ли досказывать? Савелий не поехал в Соловки: он пошел в церковь со своею милою Катериною Петровной. Государь император, узнав о подвиге Никитина, напоминавшем по- двиг Долгорукого при Петре, прислал архан- гельскому герою знак военного ордена и при- казал продать в пользу его с товарищами груз призового капера.  Это не выдумка. Савелий Никитин жив до сих пор, уважаем до сих пор; и если вы встретите в Архангельске бодрого человека лет пятидесяти в русском кафтане, с георгиев- ским крестом на груди, — поклонитесь ему: это Савелий Никитин.  1834
НИКОЛАИ БЕСТУЖЕВ



ТРАКТИРНАЯ ЛЕСТНИЦА

I Ьаб Ьиг1е<1 опе апа аИ

\УЬо 1оуей те 1п а Ьитап вЬаре;

Апа 1Ье »1101е еагШ «ои1а

ЬепссГогШ Ье

А \?1аег рг1воп ипК> те:

Ио сЫ1а — по в1ге — по кт
ЬаЦ I,

, что любил,



Жщймекиа

Я путешествовал довольно по свету, и если
обстоятельства не всегда были благоприятны
для наблюдений над целыми странами, по
крайней мере я не пропускал случаев рассма-
тривать людей в частности, и редко проходило,
чтоб наблюдение человека не было для меня
поучительно. Таким образом, в одно из моих
путешествий я узнал замечательного старика,
историю которого постараюсь рассказать здесь,
как умею.

В 1815 году, когда ехал я морем в чужие
края, мне надобно было остановиться на не-
сколько дней в Копенгагене, который хотя и
был мне известен, но за всем тем привлекал
еще мое любопытство. Ничем не занятый,
с утра до вечера бродил я по городу или гулял
по живописным окрестностям и любовался

Давно пришлось расстаться мне
С родными — в облике земном;

Земля была бы мне второй

И лишь обширнейшей тюрьмой:
Там ни отца нет, ни родных,
Ни друга в бедствиях моих...

видом прекрасного Зунда. В королевский трак-
тир, где была моя квартира, приходил я только
для обеда и ночлега; за общим столом занимали
меня путешественники всех наций, которые
большею частью останавливались в сей сто-
лице для отдыха после морского пути, совершае-
мого ими в который-нибудь из портов Балтики
или оттуда в прочие части Европы; ввечеру
я приводил в порядок в своем журнале мысли
и замечания, сделанные в продолжение днев-
ных моих бродяжничеств.

Комната моя была прямо против большой
лестницы; рядом со мною жил дряхлый старик,
которого каждое утро трактирный слуга выво-
зил на креслах с колесами к лестнице, увозил
в комнату для обеда и после снова вывозил
до вечера. Слуга, которого спросил я о нем,
мог только сказать, что он знает его очень
давно и что всякое утро ходит смотреть, не
умер ли этот скучный старик, который, несмотря
на то, что платит хорошо за услуги, надоел всем
в трактире своим единообразным поведением и
молчаливостью. Хозяин знал не более; он
сказал мне его имя, сосчитал богатство; гово-
рил много, но со всем тем я ничего не узнал —
ни кто он, ни почему избрал такой странный
род жизни.

Этого, однакоже, довольно было, чтобы воз-
будить любопытство: я начал наблюдать за
стариком. Проживши несколько дней в трак-
тире, я считал себя некоторым образом вправе
с ним кланяться, как со знакомым; иногда
сказать ему: доброе утро, или похвалить по-
году, и с удовольствием заметил, что участие
живого существа ему было приятно. Датчане,
как и все северные германские народы, не очень
общительны, и любопытства нельзя поставить
им в порок. Скупость, эгоизм и жизнь каждого
про себя делают то, что сосед боится покло-
ниться соседу, чтобы не ознакомиться с ним
короче, и часто люди, живущие друг подле
друга всю свою жизнь, не только не знакомы,
но даже не знают один другого по имени.
По этому самому я был, может, единственный
человек, приветствовавший учтиво старика,
который, время от времени, привыкал ко мне
более и более. Ему приятно было внимание
чужестранца; кланяясь мне, он снимал теплый
свой картуз и долго смотрел за мною вслед,
не покрывая своей головы, с которой остатки бе-
лых волос вились редкими кудрями по плечам.

Физиономия его была приятна, но чрезвы-
чайно печальна; часто по целым дням сидел он
у лестницы, не примечая прохожих; но иногда
какой-то признак улыбки сгонял туман с блед-
ного лица, и большие голубые глаза его ожив-
лялись любопытством. Видно было, что он
с особенным удовольствием смотрел на моло-
дых людей; но при виде женщины черты его
переменяли выражение. Он смотрел в ту сто-
рону, куда она проходила; взоры его останавли-
вались в этом положении, голова склонялась
на руку, и я часто из своей комнаты сквозь
полурастворенную дверь видал, как он отирал
слезы.

Наконец я принял в нем самое живое уча-
стие; начал чаще говорить с ним, даже сидеть
вместе у лестницы. Со всем тем заметил, что
он охотнее спрашивал, нежели отвечал на мои
вопросы. В разговоре его много было ума и
образования, и хотя он берег слова, но корот-
кие вопросы и еще кратчайшие ответы имели
в себе удивительную силу опыта и здравого
рассудка. Понемногу он привык ко мне, любил
слушать мои рассказы, любил спрашивать о
моем отечестве; подсмотрев, что я веду журнал,
любил, чтоб я прочитывал ему свои замеча-
ния. Для меня это было не затруднительно,
потому что, готовясь жить в Германии, я писал
для практики журнал свой на немецком языке.
Таким образом я доверялся, не требуя взаим-
ной доверенности, и это был лучший способ
выиграть ее.

Од

ясь с утренней прогулки,

остался я после обеда, за дурною погодою,
дома и, записав виденное мною в тот день, вышел
к своему старику и сел с ним у лестницы.

— Вы писали, — спросил он меня, — же-
лал бы очень слышать сегодняшние ваши
случаи.

— Охотно прочитаю, — сказал я, — се-
годня для меня была приятная прогулка.
С сими словами я развернул тетрадку своего
журнала и начал:

«Сентября 15 погода поутру прекрасная.
Надобно было посетить академию художеств,
52 Декабристы

где мне хотелось посмотреть работы славного
Торвальдсена. Я обежал все залы и нашел
только одно его ученическое произведение:
Амура и Психею. Оно изрядно. Чего же более
для ученика? Другого ничего нет замеча-
тельного.

Я вышел за город по дороге, ведущей к ко-
ролевскому зверинцу. С левой стороны рас-
сеяны были прекрасные загородные домики,
с правой Зунд катил свои светлозеленые волны.
Песчаная дорога вскоре утомила меня, и я, не
дошед зверинца, сел на камень подле самой
воды. Легкие набеги струй спокойного моря
взливались почти до ног моих и образовали
во всю длину отлогого песчаного берега узкую
черту прибитой травы, вымываемых камешков
и раковин. Черта сердитого моря была выше
на береге, и далеко за мною видна была гра-
ница, до которой докатывались бурные волны;
тут они оставляли обломки, обрывки снастей
и пену своей ярости. Трава не смела расти
на месте, подверженном их нападению; но
далее за границей расцветали в безопасности
и подорожник, и цикорий, и серебристая мать-
и-мачеха. В проливе светлела вода, как зер-
кало; корабли, при западном ветерке, бежали
в обе стороны, на юг и на север. Множество
лодочек, покачиваясь под парусами, бороздили
воду во всех направлениях, будто гоняясь за
тенью легких облаков, летевших по ветру и
отражавших образ свой в гладкой поверхности
моря, на которое изредка набегала мелкая
рябь от ветерка, временно вырывавшегося из-за
берега.

Каменистые холмы шведского берега и на нем
Карлскрона были прямо предо мною и под
золотыми утренними испарениями живописали
всю картину. Облака летели над моею головою
к востоку и скрывались за серым шведским
берегом; я провожал их взорами, и мысли
мои неслись вместе с ними к родине моей.
Шелест волн, ласкавшихся к прибережным
камешкам, прелесть ландшафта, воспоминания,
возбужденные мыслями об отечестве, погрузили
меня в мечты; память перелетала от случая
к случаю и с грустью остановилась на обстоя-
тельстве, побудившем меня к путешествию.
Я вспомнил и ласки надежды и вероломные
обманы счастья.

Мои мысли были печальны; я отвернулся от
моря и увидел другую картину: по ту сторону
дороги, сквозь ворота низенькой изгороди уви-
дел я подле опрятного домика на скамейке —
безногого, но еще не старого солдата. Двое
здоровых мальчиков прибивали к стене домика
грушевое дерево; двое других катали обручем;
пятого инвалид, посадив на деревянную ногу
свою верхом, качал, припевая веселую песню.
Я подошел к нему и попросил напиться. «Сию
минуту, сударь», — сказал он, приложив руку
к фуражке, и закричал жене своей в окошко,
чтоб она вынесла пива. «Не угодно ли вам при-
сесть, пока она нацедит», — продолжал он.
Я сел с ним на каменную скамейку и, похвалив
детей, спросил с участием, где он потерял
ногу?

Он рассказал мне об осаде Копенгагена
англичанами, при которой пушечное ядро ли-
шило его возможности продолжать службу;
каким образом после сего он женился и живет
небольшою пенсиею, счастлив и благополучен,
посреди своего семейства с милою женою.

Рассказ его был короток, но чувствования
благодарности к провидению, выраженные им
с горячностью, и противоположность моих мы-
слей с картиною семейственного счастья тронули
меня за сердце, особенно когда прекрасная
женщина вынесла мне на тарелке пару больших
груш и в кружке пива, а служивый, взяв ее
за руку, продолжал: «Так, сударь, я счастлив,
и несмотря на то, что беден и без ноги, любим
доброю Бертою; на что мне после этого богат-
ство, когда я сыт и счастлив в своем семей-
стве теперь, а в поздние лета надеюсь быть
утешен и призрен попечениями детей своих».

Я взял кружку из рук хозяйки и, чтоб
скрыть проступившие на глазах моих слезы,
делал усилие пропустить несколько глотков...»

Я был остановлен рыданиями старика, кото-
рый, закрыв одною рукою лицо, махал другою,
как бы упрашивая не продолжать более.

Испуганный, я не знал, чему приписать это,
припадку ли или моему чтению. Горесть имеет
в себе нечто торжественное и внушает какое-то
почтение; иногда самое утешение бывает не
у места, и потому я со стесненным сердцем
безмолвно ожидал, пока пройдет сила первого
возмущения. Старик скоро открыл свое лицо,
протянул ко мне руку и с усилием голоса про-
сил извинения, что встревожил меня. «Я поста-
раюсь вам заплатить за это, — продолжал он, —
и как скоро соберусь с силами, то расскажу вам,
почему вы видели слезы мои». Он позвонил,
слуга увез его в комнату.

Прошло несколько дней точно таких же,
как и прежде. Старик попрежнему сидел
у лестницы, но был очень слаб. Наконец мне
надобно было ехать; я сказал ему об этом за
день до отъезда, и казалось, что это известие
тронуло старика.

«Мне жаль, что расстаюсь так скоро с вами,—
сказал он. — Однакоже надобно исполнить
свое обещание: не откажитесь обедать сегодня
у меня, и вы услышите мою историю, молодой
человек».

Я дал слово.

За обедом старик против обыкновения хотел
казаться веселым; часто слова его сопровожда-
лись приятными шутками, но минутная улыбка
тотчас исчезала с лица его, омраченного выра-
жением горести. Так точно потешный огонь,
блеснув ночью на несколько секунд, оставляет
после себя еще бблыпую темноту, нежели
прежде.

Это было осенью. В шесть часов уже смер-
калось. Старик будто дожидался времени, в ко-
торое сердце человеческое, по каким-то непонят-
ным побуждениям, становится смелее, довер-
чивее и откровеннее.

Кофе был снят; стол убран; мы сидели друг
подле друга на софе; сердце мое билось от
ожидания. Наконец после долгого молчания
старик начал.

«Я вступил в свет 19-ти лет, с отличным
образованием, с большим богатством, с хоро-
шим именем, с живым и пылким характером
и блестящими надеждами на будущее: пере-
до мною открыто было поприще гражданской
службы; я занял видное место; мои способности,
со вспомогательными средствами образования
и богатства, обещали мне в свете все почести.
Ревность к службе, снискавшая мне доверен-
ность высших начальников, ручалась за постоян-
ство успеха на пути к отличиям. Я был любим
в обществе и уважаем товарищами. Казалось,
ничего мне не недоставало к моему возвыше-
нию.

Юность, ловкость, богатство завлекали меня
часто в любовные связи, но никогда сердце
не участвовало в сих успехах тщеславия.
Предоставленный рано самому себе, я сделался
ветреником, и, надменный несколькими легки-
ми победами, начал не уважать женщин. Я не
знал, какого наслаждения лишал себя, теряя
это благороднейшее чувствование, которое од-
но только доставляет нам истинное на земле
счастье.

Я сделался горд, независим в своих поступ-
ках, сердился на свет и скучал всеми его удо-
вольствиями. Судьба слишком рано поставила
меня выше товарищей, и потому я не находил
себе равного. К женщинам я был уже совер-
шенно равнодушен. В таком пресыщении души
и холодности сердца достиг я до двадцати-
пятилетнего возраста, наскучив жизнью, по-
добно многим любимцам счастья, избалован-
ным преждевременными успехами в свете.

Такое существование мало приличествовало
моему пылкому характеру. Деятельность служ-
бы занимала только ум; сердце же, по ошибоч-
ному направлению искавшее занятия в рас-
сеянности, не находило пищи и снедало само
себя.

Мне предлагали жениться; но мнение, со-
ставленное о женщинах, и какое-то удаление
от девиц, между которыми не встречал еще
ни одной, обратившей моего внимания, отвле-
кали меня от супружества.

Однакоже час мой настал. В одном обществе
я увидел девицу, которой красота и скромный
вид поразили меня. Сначала по гордости чув-
ствований думал я, что смотрю на нее, как
художник на прекрасное изображение; но когда
мне сказали, что она уже невеста, тайная
горесть, овладевшая душою, и образ ее, не
оставлявший моих мыслей, показали, что я за-
платил дань любви. Не знаю, было ли бы про-
должительно впечатление, сделанное милою
девушкою, если б она была свободна, или, по
своенравию человеческой природы, желания
наши возбуждаются одними препятствиями,
только огонь неиспытанной страсти загорелся
в сердце моем со всею силою.

Свадьба той, которая умела внушить незна-
комые чувствования, лишила меня вовсе спо-
койствия. Не подозревая за собою любви,
я думал сначала, что терзания сердца были
движениями оскорбленного самолюбия и что
мне должно отнять то сокровище, которым
владел другой не по праву; свое же право
я поставлял в том, что оно мне нравилось, сле-
довательно, должно было принадлежать мне.

Не буду описывать, как и после каких дол-
гих искушений, от которых надобно было
устоять только свыше, нежели человеку, я
восторжествовал над милою женщиною; скажу
только, что искания мои начались от само-
любия, кончились самою пламенною любовью,
и эта любовь решила участь моей жизни.

Несколько месяцев протекли в совершен-
ном блаженстве; тайна острила чувствование
наслаждения. Я переселился в новый для себя
мир, оживленный собственными чувствовани-
ями; казалось, все в нем создано было для
нашего счастья: небо было светлее; скука,
туманившая землю, исчезла; люди казались
добрее; согретая душа моя отверзлась вновь
для благородных чувствований. То, чему я
перестал верить, возобновилось во мне с уди-
вительною свежестью, Эгоизм, возрожденный

холодным наблюдением, исчез; место его засту-
пила жаркая любовь к ближнему; я стал счаст-
ливее и добродетельнее.

Так думал я основать свое счастье, но уви-
дел, что преступные чувствования, как бы ни
казались они возвышенными, не ведут нас
никогда к благополучию. Вскоре яд ревности
отравил общее наше спокойствие. Муж моей
любезной начал подозревать наше обращение.
Домашние ссоры заступили место согласия, и
привязчивость ко мне возрастала беспрестанно.
Я должен был терпеть, потому что любил пла-
менно. Все оскорбления, сделанные моему са-
молюбию, считал я ниже чувствования, застав-
лявшего переносить их; самая совесть, вмеши-
ваясь в рассуждения мои, твердила, что я за-
служивал это, и потому, следуя внушениям
благоразумия, успевал я иногда успокоивать
встревоженные подозрения ревности, но не
менее того причина подозрений всегда суще-
ствовала, мир семейственный был нарушен,
брюзгливость водворилась между супругами,
и лучшие люди, отдаляясь друг от друга,
близки были к ненависти.

Чтобы отвлечь подозрения, снова начал по-
сещать я противу воли общества и по-старому
ласкаться к женщинам большого света. Ника-
кая мысль измены не могла найти места в сердце
моем, полном любви; но неопытность юной
подруги моей, ее младенческая доверчивость,
моя дурная слава, укоренившаяся во мнении
общем и наконец подтверждаемая собствен-
ным ее опытом, заставляли бояться моей невер-
ности. Уверения мои, что такое поведение
нужно для спокойствия общего, не действовали:
она была несчастна от ревности мужа, но соб-
ственная ревность делала ее несчастною вдвое.
Не в состоянии воздерживать пламенных чув-
ствований своих, часто изменяла она своей
страсти, невзирая на присутствие посторон-
них людей, несмотря на беспокойный и бди-
тельный надзор своего мужа. Живой и пылкий
характер ее принимал глубоко впечатления.
Как часто видал я нежное лицо ее, оживлен-
ное улыбкою удовольствия и неизъяснимою
прелестью, выражавшейся во взорах любви,
изменявшимся совершенно: в одно мгновение
румянец пропадал, бледность и судорожное
оцепенение губ заменяли улыбку. Краска вы-
ступала снова, но не та, которая дает новую
прелесть красоте; глаза сверкали и поту-
хали; дыхание замирало. Это бывало в обще-
ствах; наедине горестнейшие сцены меня ожи-
дали: я бывал обременен всеми проклятиями,
которые влечет за собою сознание преступления.
Этого было еще не довольно к моему не-
счастью: мною овладело чувствование, похожее
на ревность, но которого точно определить
не умею. Я не мог упрекнуть любимую женщину
ни даже в тени неверности, обвинить хотя
в легкомысленном взгляде, уважал ее добро-
детель в самой слабости, но мысль, что она
должна была делить свое сердце волею или
неволею, умерщвляла совершенно душу мою.
Эта мысль была тем мучительнее, что нечистый
источник ее был в собственном моем сердце;
подозрение обыкновенной ревности гнездится
только в воображении: муж, угнетавший жену
свою ревностью, и она, отравлявшая тем же
все минуты жизни своей, могли только подозре-
вать; но подозрение неутвержденное имеет и
свои покойные минуты, — а мне, мне же не в чем
было сомневаться! Одно имя мужа приводило
меня в трепет; приближение его к любимой мною
особе оледеняло всю мою внутренность; мучи-
тельная достоверность, увеличиваемая чув-
ствованием бессилия к отвращению наносимых
им оскорблений, которые он делал мне умыш-
ленно язвительными своими супружескими ла-
сками, наполняла все мое существование ужас-
нейшими терзаниями. Бывали минуты, когда
я забывал сам себя, когда кровь, застывая
капля по капле в сердце, вдруг разливалась
жгучим пламенем по жилам, — тогда я готов
был броситься на противника своего, как тигр,
и растерзать его, но кроткий и умоляющий
взгляд любви обезоруживал меня, и я, делая
жесточайший перелом чувствований своих,
вонзал нож в собственное сердце.

Таково было начало непозволительной люб-
ви, в которой многие думают искать своего
счастия. И хотя действительно бывают минуты,
которых нельзя купить ни за какие сокровища
земные, но эти минуты кратки и не в состоянии
выкупить последующие за ними дни горестей
и раскаяния.

Хладнокровный человек спросил бы: поче-
му же ты, чувствуя такие мучения, не переме-
нил своих поступков и для общего спокойствия
не сделал усилия разорвать преступную связь?

Я бы отвечал тогда и отвечаю теперь, что
такая любовь подобна падению человека, кото-
рый, сделав неосторожный шаг с крутой горы,
не может уже остановиться и, невзирая на все
усилия, только увеличивает скорость своего
бега; наконец, увлекаемый непреоборимою си-
лою, падает в разверстую пред ним пропасть
невозвратно.

Так было и с нами. Несчастия наши увели-
чивались, но они, казалось, разделяя, более

стягивали узел, нас соединявший. Связь наша
еще более утвердилась союзом отеческой любви.
Тайна осталась неразгаданною для супруга:
он считал себя счастливым отцом прекрасного
мальчика, для которого родительские ласки
его были неистощимы. С какою завистью
смотрел я на его восхищение, на те попечения,
которыми он осып&л младенца. Сердце мое тер-
залось от горести и негодования, что я должен
скрывать, что не могу дать свободы жаркому
и священнейшему чувствованию природы.' Но
я вымещал изъявление любви своей на других
детях; ласки мои даже были неистовы, часто
доходило до того, что я плакал вместе с ребен-
ком, испуганным от стремительности востор-
гов, которыми вознаграждал я свое принужде-
ние. Это принуждение и негодование росли
вместе с мальчиком, которого слепая любовь
отца делала образцом баловства и дурных
привычек. Преступление боязливо, и робкая
любовь матери не имела силы останавливать
успехов безнравственного воспитания сына,
несмотря на все мои убеждения. Ребенок в пять
лет превосходил все примеры сверстников в дур-
ных поступках, и каждая минута его возраста
была моим мучением: я казнился собственными
своими делами.

Общие наши несчастья увеличивались с ми-
нуты на минуту. С трудом восстановляемое
согласие расстроивалось беспрестанно, спо-
койствие было нарушено. В продолжение этого
времени горестное мое положение, обратившее
все мысли и способности мои к одному пред-
мету, отняло у меня нравственные силы для
занятия чем-либо другим. Я начал небречь
обществом, службою, собственными делами.
Люди прозвали меня дикарем, начальство осте-
регалось делать какие-либо поручения челове-
ку, который не хотел заниматься должностью.
Я лишился места, имение было расстроено,
я ни о чем не думал; непонятное равнодушие
ко всему разительно противоречило беспрестан-
ному терзанию страстей моих; все мои душев-
ные качества слились в одно только чувство-
вание, я пылал только при одной мысли; дру-
гие же мои действия оттенялись какою-то
неизъяснимою грустию и подавлялись при са-
мом начале тяжким душевным унынием.

Страдания разрушили меня, но успехи раз-
рушения еще быстрее действовали над нежною
подругою моего несчастья. Потеря спокойствия
душевного, порывы страстей, а более их при-
нуждение, мое положение, дурное воспитание
сына растерзали слабое сердце ее. Болезнь
быстрыми шагами привела ее к дверям гроба.
Я не забуду ужасной минуты, улученной мною
перед ее кончиною. «Ты причиною моей смерти,
и смерти ужасной, — говорила она. — Я уми-
раю, не имея силы раскаяться, потому что еще
люблю тебя. Я не уношу за пределы жизни
ни одного утешительного чувствования. Холод-
ность к мужу моему, рожденная твоею взыска-
тельною любовью, не оставляет меня при
смерти; да и самая любовь моя к тебе может ли
назваться утешительною при дверях гроба,
когда она отравлена угрызениями совести;
помышление же о судьбе сына, мужа и твоей
приводит меня в трепет: я не вижу в будущем
ничего, кроме страданий. Но я тебе прощаю.
Живи, если можно, для сына!»

Старик остановился; дрожащий голос его
прервался; слезы выступили на глазах.

«Она умерла, — сказал он, помолчав, — и,
конечно, судьбе угодно было оставить мне
жизнь для того, чтоб продолжать мои мучения
до сих пор; просто человеческих сил недо-
стало бы переносить страдания так долго.

Смерть жены открыла мужу нашу связь;
он нашел несколько писем, которые объяснили
ему даже тайну рождения сына... Он был
столько благоразумен, что скрыл от света
несчастье жены и собственное... Но мог ли он
смотреть равнодушно на дитя, которое беспре-
станно напоминало ему бесчестие семейства?
Нет, этого нельзя ему было сделать... Я сужу
по неукротимости собственных страстей. Итак,
холодность и отвращение к ребенку увеличи-
вались; пренебреженное воспитание сделало из
него совершенного негодяя. Я не мог видеть
его, не мог направить его склонностей, но
какая-то тайная надежда быть ему полезным
привязывала меня к жизни и заставляла пере-
носить страдания души растерзанной.

Таким образом сын мой достиг до 17-лет-
него возраста, а ненависть отца до высочайшей
степени. Он не мог долее скрываться и, выве-
денный из терпения его дурными поступками,
открыл с упреками тайну его происхождения.
Молодой человек, после многих знаков взаим-
ной холодности, решился избегнуть презритель-
ного принуждения, оставив родительский дом.

Вообрази, друг мой, восхищение мое при
этом случае. Я думал, что терпение мое награ-
ждено; мне казалось, что этот поступок воз-
вращает мне сына, мои права и что я уже не
один в мире. Болезнь препятствовала мне
самому броситься в объятия сына, я написал
к нему письмо, изъяснил то, что могло быть от
него скрыто, и нетерпеливо и радостно ожидал
прижать к оживленному сердцу плод стольких

страданий и несчастий... но я жестоко обма-
нулся в моей льстивой надежде... сын мой
не пришел... он прислал только письмо...
вот... прочти... ты увидишь, что я не в состоя-
нии сам прочесть его...»

Я взял бумагу из трепещущих рук старца,
и про себя читал следующее:

Милостивый государь!

Кто бы вы ни были, человек или чудовище,
но если в самом деле дали мне жизнь, то я дол-
жен вас ненавидеть. И какую жизнь дали вы
мне? Без семейства, без отца,без доброго имени.
Кто убил мать и сына сделал не человеком,
не дав ему ни имени, ни нравственности, тот
сам не заслуживает имени отца. Прощайте!
Я никогда вас не увижу!..

Я видел, как глаза старика следовали за
движениями моих глаз и как черты лица его
и движение руки выражали значение каждой
строчки, каждого слова, вытверженного им на-
изусть; наконец, он, не вытерпел напряжения
чувств: глаза его налились, он закрыл себе
лицо и долго рыдал, не могши вымолвить ни
одного слова.

«Моя история кончилась, — начал он, успо-
коившись, — какой случай разительнее этого
могу рассказать я? Я не видал и не слыхал
более о моем сыне. Несчастный, отчаянный,
терзаемый раскаянием, тридцать лет после
сего влачу тяжкую и презрительную жизнь.
Мучимый совестию человек похож на того, кто
осмелился пристально поглядеть на солнце:
он после беспрестанно видит перед глазами,
куда ни обратит их, черное пятно. Это пятно
ложилось на все мои мысли, на все дела, на
все мои поступки, и меня, пораженного прокля-
тием неба, дряхлость постигла в сем положении.
Я не мог выходить из комнаты, не мог ни о чем
заботиться. Родственников у меня нет, и люди
мои, употребляя во зло слабость и невниматель-
ность, обманывали меня безнаказанно, потому
что меня ничто не тревожило более. Однакоже
мысль о том, что у меня, может, есть сын,
заставила подумать о приведении в порядок
дел своих. Я перевел свое имение в деньги,
положил в банк с условием, если через 20 лет
не найдется мой наследник, то употребить
капитал на богоугодные дела. Одна надежда
увидеть когда-нибудь сына и попросить у него
прощения подкрепляла меня. Таким образом,
живучи процентами, для избежания несносной
скуки, меня подавляющей, нанял я комнату
в этом трактире и, чтобы не совсем раззна-
комиться с видом людей, заставляю вывозить
себя к лестнице.

Итак, ты видишь, друг мой, что приятная
жизнь, честная служба, счастие семейственное,
удовольствия общества для меня не существо-
вали: они были сном, идеалом, к которому
стремилась душа моя, и вместо блестящего
удела, который обещали мне богатство и те дары,
которыми щедро наделила меня природа, оста-
лось мне только горестное утешение сидеть
у лестницы и смотреть на прохожих, которые
часто, смеясь над участью старого холостяка,
беспрестанно возобновляют мучительную казнь
моего сердца.

Впиши мою историю в свой журнал, моло-
дой человек, — продолжал он; — может быть,
когда-нибудь случится тебе сделать из нее
полезное употребление».

Он перестал, горькие слезы катились по
щекам его. Мы расстались безмолвно.

На другое утро он был очень слаб, когда
я, выходя поутру, приветствовал его по обык-
новению у лестницы. Возвращаясь в полдень
домой, снизу еще увидел около него толпу
людей, которые очень горячо о чем-то рассу-
ждали; пораженный предчувствием, я взбежал
вверх в несколько скачков: он сидел, опер-
шись и закрыв лицо левою рукою, сквозь
пальцы которой еще блистали слезы; правая
лежала на сердце... но оно уже не билось...
несчастный кончил свою страдальческую жизнь.
1825 (?)

(Посвящено А. Г. Муравьевой)

Несколько лет тому назад мне надобно было
съездить из Петербурга, по делам матери моей,
в Новую Ладогу. Когда я совсем собрался, она
позвала меня в свою комнату, повторила все
наставления, слышанные мною уже несколько
раз, и потом прибавила: «По окончании дел в
Ладоге, как я тебе сказала, ты должен заехать
к нашим соседям К. и С.; я хочу того: во-пер-
вых, потому, что домы наши связаны старин-
ной дружбою, во-вторых, что у обоих милые
дочери и достойные невесты. Может быть,
судьба укажет тебе на которую-нибудь из них,

и ты составишь себе такую партию, какую бы
я хотела для тебя. Ты знаешь всегдашнее мое
желание — видеть тебя женатым: я возрастила
и воспитала тебя в надежде няньчить моих
внучат. Ты старший в семействе, тебе уже три-
дцать два года и до сих пор, по какому-то непо-
нятному для меня упрямству, ты не слушаешь
моих советов, не устроишь своей судьбы, не
осчастливишь меня исполнением любимой моей
мечты — видеть в тебе продолжение нашей
фамилии. Берегись холостой старости; я не
уважаю старых холостяков!» Мать моя пла-
кала, говоря эти слова; я отвечал общими
фразами, что час мой не настал, что я еще не
встречал той, которую бы избрало мое сердце,
обещал внимательно рассмотреть предлагаемых
ею невест, и мы вышли в зал, куда собралось
все наше семейство.

Почтовая тройка стояла у ворот, чемодан
был вынесен; я стал прощаться и думал, поце-
ловавшись со всеми, сесть на тележку и ехать;
но дблжно было заплатить дань старине. Меня
посадили, мать и сестры сели, мальчик, ехав-
ший со мною, был также посажен; даже гор-
ничная, вбежавшая сказать, что извозчик торо-
пит, подпала той же участи: «садись» —
сказала ей повелительно матушка; девушка
осмотрелась кругом, взглянула на матушку,
как будто бы желая выразить, что ей совестно
сидеть с господами, но при новом приказании
села на пол, удовлетворяя в одно и то же время
и господскому приказу и рабской разборчи-
вости. Несколько минут продолжалось благо-
честивое молчание; потом все встали и, оборо-
тись в передний угол, помолились распятию.
Матушка благословила меня, шепнув, чтоб
я не забывал ее советов, простилась, дала
поцеловать руку моему мальчику, и я, обняв
сестер, спрыгнул с лестницы, вскочил на те-
лежку и исчез, посылая поцелуи рукою в ответ
белым платкам сестер, махавшим из окошек.

Итак, меня посылают выбирать невесту!
Матушка серьезно хочет меня женить; но об
этом надобно подумать, и подумать поскорее;
в самом деле, в мои лета не надо долго раз-
мышлять, а в дороге об чем же и думать?

Но если б спросили меня, что я думал доро-
гою? — я бы отвечал: ничего! На почтовой
тележке не так-то ловко размышлять: того и
смотри, чтоб не вылететь из повозки. Осенняя
погода покрывала меня, дождь и ветер крепче
закутывали в шинель, и я чаще повторял
ямщику: «пошел».*

За мной остались Пелла и Славянка; я уже
подъезжал к Шлиссельбургу, но как человек,
служивший на море и редко имевший случай
ездить сухим путем, особенно в русском почто-
вом экипаже, очень чувствовал разницу между
сухопутным и водяным сообщением, хотя в на-
стоящем случае я имел бы право сказать, что
еду по морю грязи, сопутствуемый прыжками,
толчками и ухабами. Налево изредка только
открывалась сердитая Нева, катившая быстро
свои волны, или какая-нибудь дача, заставляв-
шая меня высовывать нос из шинели. Мне
хотелось полюбоваться каким-нибудь видом, но
дождь закрывал все отдаленные предметы,
а ранняя осень обезобразила все картины,
обнажив почти деревья; желтые листья, со-
рванные ветром, неслись с дождем, перегоняя
мою повозку. Наконец, избитый и мокрый,
не отдохнув взором ни на одном предмете,
я увидел Шлиссельбург! Мы въехали в город
и — странное дело! — первый предмет, при-
влекший мое внимание, был аист, свивший
гнездо свое на трубе почтового дома. Он стоял
и важно поглядывал кругом, как будто обозре-
вая небосклон и замечая, с которой стороны
очистится небо, чтобы судить о будущей погоде,
может быть, для задуманного им путешествия.
Я в первый раз увидел эту птицу в наших север-
ных странах и спросил у извозчика: водятся ли
эти птицы здесь? «Нет, барин, прежде не ви-
дать было, — отвечал он, — а эта уже четвертый
год каждую весну здесь выводит детенышей
и улетает осенью на теплые воды. Дивлюсь,
что она еще здесь, ей давно пора лететь». —
«Она умнее меня и не хотела пуститься в даль-
ний путь в такую скверную погоду», — смазал
я, слезая у почтового дома с повозки и стряхи-
вая шинель, с которой текла вода ручьями.

Станционный смотритель равнодушно объ-
явил, что лошади все в разгоне, и как я ни
представлял обыкновенных крайностей путе-
шественников, он отвечал обыкновенными резо-
нами почтовых смотрителей, обещая лошадей
не ранее как через час. И действительно, не-
смотря на мое нетерпение, ровно час прошел,
пока возвратились лошади. Я стоял у окна
и смотрел, как их перепрягали в мою повозку.
Дождь не переставал; крупные капли стучали
в окна и лились ручьями по стеклам. Бед-
ные животные, уже пробежавшие свой урок,
должны были вновь заучивать его со мною;
пар подымался столбом с их осунувшихся бо-
ков, которые раздувались, как мехи, от уста-
лости; они стояли опустя головы и потряхи-
вая ушами, когда дождевые капли туда попа-
дали. Колокольчик на дуге издавал унылые
звуки; не менее того он производил на меня

приятное впечатление, предвещая, что я скоро
сяду и покачусь после скучного ожидания.
Но человек предполагает, а бог располагает:
послышался другой колокольчик, и вскоре
карета, запряженная в шесть лошадей, а за
нею повозка прискакали к станции. Минутой
позже и я бы уехал; теперь это было невоз-
можно, потому что проезжий был сенатор,
ездивший в некоторые губернии помогать жи-
телям, умиравшим с голоду от неурожая. Мои
и еще какие-то лошади были запряжены в ка-
рету его превосходительства, а я снова остался
горевать в ожидании.

Сенатор, вошел в комнату, вежливо покло-
нился, завел разговор о нашей морской службе;
рассказывал о поручении, ему сделанном.
Когда же перепрягли карету, он с большою
деликатностью извинился, что отнял у меня
лошадей, и уехал.

Исчезла и моя надежда на скорую отправку.
Все лошади, сытые и голодные, повезли сена-
тора, а мне-то что делать? Прежде я ждал как
проезжий, теперь остался как жилец. При-
шлось знакомиться с своею квартирою и хозяе-
вами. От нечего делать я начал осмотр: не-
большая комната была разгорожена надвое;
передняя служила и присутственным местом и
спальней смотрителю; в ней у одной стены
стояла кровать, у другой под окном — стол;
у разгородки изразцовая лежанка выдавалась,
вроде русского очага, на половину для проез-
жих, где и мебель была позамысловатее: кроме
софы, нескольких дубовых стульев с кожаными
подушками и стола, стояла в одном углу кро-
вать с ситцевыми занавесками; в другом —
шкаф, из-за стекла которого видно было не-
сколько фарфоровых чашек разной фигуры
с ручками и без ручек, склянки с лекарствами,
помадная банка с солью, штоф с какою-то жид-
костью, где плавало несколько ягод рябины,
опрокинутая рюмка без ножки, и полдюжины
медных ложек и ложечек висели в прорезях
на полочках. По стенам развешано было не-
сколько картинок, над столом зеркало и дере-
вянные часы. Я со скуки пересмотрел все эти
редкости, прочел все надписи на картинках,
из которых одна только строчка стихов под
портретом Кутузова осталась в моей памяти:
Кутузов, приими нелестный света глас! *

Что это, не намек ли?..

• Этот портрет гравирован известным художни-
ком. Его же гравирования есть два эстампа: путеше-
ствие Екатерины до России и восшествие на престол
Александра I.
Начинало смеркаться; я велел внести мою
шкатулку и подать самовар; подойдя к окну,
я рассматривал, сколько позволяла погода,
представлявшуюся мне картину. Чрез домы на
противоположной стороне улицы прогляды-
вали по временам сквозь дождь стены и
башни Шлиссельбургского зАмка, поставлен-
ного на острове -посреди Невы, при самом ее
истоке из Ладожского озера. Полосы косого
ливня обрисовывали еще мрачнее эту и без
того угрюмую громаду серых плитных камней;
влево Нева терялась за домами, вправо озеро
глухо ревело, переменяя беспрестанно цвет
поверхности, смотря по силе порывов и густоте
дождя, — и я в первый раз дал свободу своим
мыслям, которые до сих пор сдерживались
или толчками, или ожиданием. Какое-то груст-
ное чувствование развивалось во мне при виде
этих башен. В таком настроении духа я сел за
чайный столик.

Выдумка чая прекрасная вещь во всяком
случае; в семействе чай сближает родных и дает
отдых от домашних забот; в тех обществах, где
этикет не изгнал еще из гостиных самоваров
и не похитил у хозяйки права разливать чай,
гости садятся теснее около чайного столика;
нечто общее направляет умы к общей беседе;
кажется, что кипящий напиток согревает серд-
ца, располагает к веселости и откровенности.
Старики оставляют подозрительный вид и де-
лаются доверчивее к молодым; молодые стано-
вятся внимательнее к старикам. В дороге чай
греет; в скуке за ним проводишь время. Одним
словом, самовар заменяет в России камины,
около которых во Франции и Англии соби-
раются кружки.

Чтобы составить кружок, я пригласил к чаю
смотрителя и его жену. Хозяйка, которой
наряд состоял в повязке на голове и камлотовой
юбке, принимая мое приглашение, набросила
на плечи черный шелковый платок и скинула
головную повязку, чтобы показать, что она
не из простых, а носит косу с воткнутым в нее
роговым гребнем. Она пила чай вприкуску;
после четырех чашек с крайнею учтивостию
опустила назад в сахарницу обгрызок сахара,
оставшийся от ее экономных зубов.

— Давно ли вы здесь на станции? — спросил
я смотрителя.

Он хотел отвечать, но как в эту минуту он
только что хлебнул горячего чаю, то ответ
его выразился одним невнятным звуком и
потом кашлем. Словоохотная хозяйка пре-
дупредила его: «О зимнем Миколе, батюшка,
•будет восемь лет, как мы попали на это место,

и восемь лет мыкаем горе на этой станции;
тракт малоезжий, купечество ездит на дол-
гих или на наемных; а кроме купцов только
офицеры да фельегари».

Я встал из-за чая опять в неприятном распо-
ложении духа, спросил о лошадях и на отрица-
тельный ответ начал ходить по комнате; здесь
мне впервые после выезду пришло в голову
желание матушки, чтоб я женился. Странное
сцепление идей! Но в этом случае мысль, пере-
бегая с предмета на предмет, невольно обраща-
лась к тем, которых лишение было бы послед-
ствием исполнения печальных моих предчув-
ствий. Матушка хочет этого, думал я, это
естественно; я сам чувствовал пустоту в сердце;
мне чего-то недоставало, даже в кругу милого
мне семейства, между достойных моих сестер
и братьев. Я думал об этом, когда страсти мои
волновались сильнее, когда каждая девушка
казалась мне идеалом совершенства, я думал
и выбрал; но судьба похитила у меня избран-
ную; смерть разлучила нас. С тех пор вообра-
жение сделалось прихотливее, вкус разбор-
чивее, чувства не так пылки. Я создал новый
идеал и равнодушно смотрел на женщин, срав-
нивая их с моею мечтой. За всем тем, безум-
ный! я еще думал жениться! Теперь я вижу
яснее, что не могу располагать собой, не могу
связать судьбы своей с избранною мною подру-
гой жизни!..

Так я рассуждал, а между тем дождь уси-
ливался; ветер свистал в окошки, на дворе
стало совсем темно, а лошадей все еще не было.
Наконец, я решился остаться ночевать, не-
смотря на свою скуку, потому что ехать ночью,
в такую погоду, еще скучнее. Зажгли свечи,
я открыл шкатулку; со мною было английское
Стерново чувствительное путешествие; я раз-
вернул книгу и сел читать: как нарочно, от-
крыл то место, где Стерн говорит о Бастилии:

«...я представил себе все жестокости за-
ключения. Мое сердце было расположено к
этому, и я дал полную волю воображению.

Я начал миллионами мне подобных; но
находя, что огромность картины, сколь она
ни была разительна, не позволяет приблизить
ее к глазам, и что множество групп только раз-
влекали меня, я представил себе одного заклю-
ченного, запер наперед его в тюрьму, потом
остановился посмотреть сквозь решетку двери,
чтобы срисовать его изображение.

Я увидел, что тело его исхудало и высохло
от долгого ожидания и заключения; я чувство-
вал, как сильна сердечная болезнь, рождаемая
отлагаемой надеждой. Посмотрев пристала-
нее, я заметил, что он был бледен и истомлен
лихорадкою. В тридцать лет восточный ветер
ни разу не освежил его крови. Он не видал
ни солнца, ни месяца во все это время — и ни
однажды голос друга или родного не проникал
сквозь эту решетку; его дети...

Но здесь мое сердце облилось кровью, —
и я принужден был приступить к другой части
моего изображения.

Он сидел в углу на небольшом пуке соломы,
служившей ему вместе и стулом и постелью.
В головах лежал род календаря из маленьких
палочек с заметками печальных дней и ночей,
проведенных им в темнице. Одна из этих пало-
чек была у него в руках; он царапал на ней
ржавым гвоздем новую заметку еще одного
дня бедствия в прибавку к прежним, — и как
я заслонял последний свет, доходивший до
него, — он поднял безнадежные глаза на дверь,
опустил их, покачал головою и продолжал
свою горестную работу. Я слышал звук цепей,
когда он поворотился, чтобы положить палочку
в связку с другими. Он тяжело вздохнул;
я видел, что это железо въедалось в его душу, —
я залился слезами и не мог выдержать долее
зрелища, созданного моим воображением...»

Я сел снова к столу, взял лист бумаги, чер-
тил на нем разные фигуры, карикатурил зна-
комые лица, читал опять Стерна, писал на
него сентенции, свои мысли; рисовал узника
в темнице, чертящего на палочке заметку;
думал о желании матушки; вставал, ходил,
наконец погасил свечу и, скинув сюртук,
бросился в постель, чтоб уснуть: но сон бежал
моих глаз, — я только что вертелся с боку
на бок.

В другой комнате хозяйка лежала, нераз-
детая, на своей кровати и храпела; супруг ее
сидел за столом и читал вслух четьи-минеи,
и это чтение имело усыпительное действие на
хозяйку: как скоро он понижал голос или пере-
ставал читать, чтобы понюхать табаку из стояв-
шей подле него берестовой тавлинки, она пере-
ставала храпеть, начинала шевелиться или
совсем просыпалась. Я сначала думал, что
расстановки в чтении делаются неумышленно,
однако, взглянув в висевшее над столом зер-
кало, в котором отражался мой хозяин, уви-
дел, что каждая остановка сопровождалась
покушением встать. Но как скоро он замечал,
что любезная его половина просыпалась, он
садился снова и начинал читать громче преж-
него. Наконец, после многих опытов, когда
убедился, что чтение подействовало как сле-
дует, тогда, сняв очки и спустив туфли, он на
53 Декабристы

цыпочках вошел в мою комнату, посмотрел,
сплю ли я, отворил шкаф, взял безногую
рюмку, налил в нее из штофа водки, выпил,
отломил корочку хлеба, посолил, съел и отпра-
вился тем же порядком на свое место. Та же
комедия начиналась снова: жена по временам
просыпалась, делала кой-какие вопросы, он от-
вечал чтением и таким образом сходил в шкаф
в другой и в третий раз;-но после этого бодрость
его, видимо, увеличилась: он перенес к себе
весь штоф; положил подле себя хлеб, воткнул
в него безногую рюмку и начал попивать,
закусывать, читать нараспев, икать и заикаться.

Меня занимало праздничанье этого доброго
человека; по крайней мере, при бессоннице
лучшего нечего было делать. Изменническое
зеркало передавало мне верно все наслажде-
ния и все забавные страхи хозяина. Наконец,
он заснул в очках на носу над книгою, а я пре-
дался снова мечтам, снова думал о женитьбе,
потом о намерении никогда не жениться, а ме-
жду тем какой-то женский идеал носился в моем
воображении против моей воли и занимал •
меня до 10 часов.

В это время между порывом бури послы-
шался колокольчик. Через несколько минут
застучали по мостовой колеса, раздался на
крыльце крикливый женский голос, и вслед
за тем передняя комната наполнилась людьми.
Я различал женские и мужские голоса; зеркало
передавало мне мимолетные черты, потому что
люди шевелились, переходили с места на место,
но я не мог никого рассмотреть. Хозяйка вско-
чила, смотритель проснулся, встал и, опер-
шись на стол руками, повторил обыкновенный
свой напев: «ло-лошадей не-т-с!»

Тоненький и светлый женский голос, кото-
рый приятно отозвался в моем ухе, отвечал
ему, что они едут на своих и остановились
поправить карету, испортившуюся от дурной
дороги. Тот же голос приказывал слуге поспе-
шить поправкой, чтобы скорее ехать вперед.

— Помилуйте, Любовь Андревна, — вскрик-
нул другой женский голос, не перестававший
лепетать ни на одно мгновение, — я говорила,
что по эдакой дороге нельзя ехать. Песок,
дождь, слякоть, ветер; мудрено ли, что карета
изломалась. Я говорила, что лучше бы остаться
нам за Черною; я говорила, что придется вам
здесь маячить; так уж лучше хорошенько здесь
отдохнуть и со светом пуститься в дорогу.
Я говорю, что ночью худо починивать карету,
когда ни зги не видно, а ветер задувает свечи
даже в каретных фонарях. Я говорила, что это
представление света.
прелести, идеал, который только что носился
перед моими глазами! Когда она скинула чепец,
густые кудри волос рассыпались по всему-
лицу, закрыли глаза и щеки; надобно было
привести их в порядок: они уложены были
за уши, и открытая физиономия показала мне
лет двадцати двух женщину. Она была немного
бледна — это могло быть с дороги, — впрочем,
эта бледность была совершенно к лицу и задум-
чивому выражению ее глаз.

Локоны были убраны, свечка поставлена
на стол, и молодая незнакомка начала ходить
по комнате с сложенными руками и опущен-
ною головою. Первый раз в моей жизни выра-
жение женской физиономии сделало на меня
такое впечатление. Со мною что-то сталось
необыкновенное; я тысячу раз жалел, что не
встал и не уступил места воркунье Анисье
Матвеевне. Теперь, думал я, каким образом
встать? как без замешательства явиться в полу-
одежде? как извиниться? и к чему я теперь все
это сделаю? Все это было очень неловко,
и я продолжал лежать с полузакрытыми гла-
зами, боясь проронить малейшее движение
милой путешественницы.

Она была в черном платье. Почему, думал я,
это дорожное платье? Но не вдова ли она?
В эту самую минуту непослушные локоны
рассыпались опять, и снова надобно было
поправить их. Тут увидел я на левой ее руке
одно только узенькое золотое кольцо, — это,
верно, вдова,—сказал я сам себе.

На столе, куда она положила свою шляпу
и ч^пец и теперь становила опять свечу, была
открытая моя шкатулка, подле нее открытый
Стерн, листок бумаги, исписанный и измаран-
ный во всех направлениях, и, наконец, моя
подорожная. Это обратило внимание незна-
комки, она села — взглянула на книгу, на
меня; потом взяла ее, посмотрела заглавие,
бросила на меня любопытный взгляд, как бы
желая узнать, что это за оригинал, читающий
такую старину? Я не изменял своей роли —
лицо мое было полузакрыто рукою, чтобы
ловчее было видеть, не давая подозрения, что
гляжу обоими глазами. Итак, она, придвинув
к себе свечу, начала читать Стерна.

Стало быть, она знает по-англински?

Стерн открыт был на том самом месте, где
я оставил чтение, заметив карандашом на поле:
«Ужасно!» Незнакомка поднесла книгу ближе
к свечке, чтобы рассмотреть это замечание, обо-
ротила листок и начала с описания скворца,
который бился в клетке своей, повторяя слова:
«Я не могу вырваться, я не могу вырваться».

— Любезная Анисья Матвеевна, мы здесь
ночевать не будем; вам же все равно в каре-
те — идет ли дождик или светит месяц. Вы
там сухи и спите, кажется, покойнее, нежели .
в постели.

— Господи боже мой! покойнее, нежели
в постели! да вы спросите, — как у меня душй
не вытрясло из тела? Я говорила, что с вами
не сговоришь. Говорила я, что эти молодые
барыни не хотят слушать ни разума, ни совета;
да по крайней мере отдохните и успокойтесь
хоть минуту, а то я говорю вам, что вы приедете
в Питер на себя не похожи.

— Я не устала и не хочу отдыхать, я спо-
койна только буду в Петербурге. Ложитесь вы
и не сердитесь, когда разбужу вас чрез пол-
часа, — вероятно, карета в это время будет
готова.

Толстая женщина лет сорока, довольно
неприятного вида, вошла ко мне в комнату,
ворча, со свечою. Я не намерен был уступать
этой даме на полчаса постели и потому притво-
рился сонным, избегая необходимости вставать,
надевать сюртук, рассыпаться в учтивостях,
тогда как мне покой был нужнее, чем тем, кото-
рые ехали в карете. Анисья Матвеевна подошла
прямо к кровати; увидев меня, ахнула, пере-
крестилась с испугу, но разглядев человече-
ский образ, начала употреблять воинские хи-
трости, чтобы выжить меня из позиции. Она
говорила очень громко, кашляла, встряхивала
перед моим носом свой салоп, так что брызги
летели на меня, но ничто не помогало. Я ле-
жал, закрыв глаза. Я внутренно смеялся ее
отчаянию.

Между тем другая дама вошла также в ком-
нату и, увидя хлопоты своей спутницы, ска-
зала ей потихоньку, что ей не для чего на
полчаса беспокоить, вероятно усталого, проез-
жего и что ежели она хочет спать, то может
лечь на софу.

Крикливая моя неприятельница удалилась
к софе, бормоча, подложила себе разных
свертков и узелков в голову, легла и, разго-
варивая и по временам повторяя: я говорила,
я говорю, — заснула.

Пока она возилась, молодая приезжая дама
стояла, оборотись к ней, и, наконец, когда та
улеглась, взяла свечу и подошла к зеркалу,
чтобы скинуть свою дорожную шляпу, чепец
и поправить — я не знаю что: женщины нахо-
дят и в дороге возможность заниматься своим
туалетом. Я увидел в зеркале — боже мой,
чтб я увидел! Черты такие, в какие всегда
я облекал мою мечту, мой идеал красоты и
и, наконец, дошла до картины узника. Я видел
только в зеркало ее лицо и замечал, как мало-
помалу выражение его помрачалось, как оста-
навливались глаза, трепетали ресницы и две
крупные слезы блеснули, отражаясь свечою;
обе эти капли упали на книгу. Я видел, как
незнакомка испугалась, вытирала эти капли
платком и сушила их своим дыханием. С тех
пор я не расстаюсь со Стерном!

Мне пришла в голову странная мысль.
Я глядел в зеркало, как девушка на святках,
гадающая о суженом, и видел там только лицо
незнакомки. Что, если эта мечта, этот видимый
образ есть ответ на мое гаданье? если... если
это моя суженая?..

Незнакомка положила книгу, оперлась голо-
вою на руку и печально смотрела перед собою;
по временам навертывались новые слезы. Изма-
ранный лист лежал вместе с книгою, карандаш
подле. Это, конечно, значило, что читавший
марал его и делал заметки при чтении. Путе-
шественница подвинула к себе в рассеянии
листок, но, как бы опомнясь, поспешно поло-
жила опять на место. Не менее того я заметил,
что он обратил ее внимание. Я видел, как глаза
ее перебегали с фигуры на фигуру, со строчки
на строчку; кажется, она хотела убедиться
в незначительности бумаги. Наконец она вста-
ла, . взглянула на меня, прошлась по комнате
и, сев снова, взяла листок. Она подняла голову,
посмотрела рассеянно перед собою, и потом
как будто какая-нибудь идея подстрекнула
ее любопытство; она быстро встала, подошла
к окну, приложила обе руки к вискам, закры-
вая посторонний свет, и, как бы усиливаясь
проникнуть мрак ночи, старалась разглядеть
башни замка. Но там ветер и дождь увели-
чивали темноту осенней ночи; она отошла,
сказав: «Боже мой, какая темнота!», опять
села и потом, занятая своею мыслью, в рас-
сеянии прибавила довольно громко: «Да это
я слыхала!»

Лицо незнакомки было печально; она сидела
задумавшись, напоследок взяла опять измаран-
ный лист, поворачивала его во все стороны,
смотря по тому — как карикатуры, головки,
цепи, набросанное изображение узника Стер-
нова были нарисованы, и потом глаза ее оста-
новились на следующем:

«Мне никогда не было страшно собственное
несчастье; свое горе—я всегда переносил
с твердостью, —но чужих страданий я не могу
видеть: когда их знаю, они становятся моими.
Пусть делают со мною что хотят, пусть бросят
меня на край света, в самый темный угол на

земле, но так как в этом мире нельзя сыскать
такого места, где бы не было бога, где бы можно
было отнять у меня мою совесть, — я буду
спокоен сам за себя. Если же за мной останется
какое-нибудь существо, чье счастие связано
будет с моим, если я буду думать, что мое
несчастье сделалось его злополучием: горесть
его ляжет на мою душу, на совесть, и потому,
нося в груди предчувствие, я не могу, я не
должен искать никакой взаимности в этом
мире. Мне надобно отказаться от всякого
счастия!..»

Незнакомка опустила лист, облокотилась и,
казалось, размышляла о написанном.

Меня очень занимала эта немая сцена; при
сцеплении обстоятельств самых обыкновен-
ных она сделалась для меня совершенно рома-
ническою. Буря бушевала, дождь стучал в дере-
вянную крышу, в которой некоторые доски,
давно оторванные ветром, хлопали наперерыв
со ставнями, ветер завывал в щелях, так что
пламя свечи колебалось на все стороны, и
между тем как хозяин и хозяйка в другой ком-
нате спали крепким сном, прихрапывая под
завыванье бури, мы с незнакомкой бодрство-
вали; любопытство в сердцах обоих было воз-
буждено.

Развернутая подорожная была брошена пря-
мо перед незнакомкою. Она обратила на нее
взоры, — слабый свет не позволял ей читать
в таком отдалении. Любопытство и нереши-
мость боролись в ее прекрасных чертах. —
Возьми, милая незнакомка, думал я; здесь
твое сомнение не может тебя беспокоить: это
официальная печатная бумага, которую чи-
тает каждый смотритель, почему же тебе не
узнать моего имени!.. Она, конечно, думала
то же, взяла подорожную, прочла мое имя
и вдруг обернулась ко мне с видом какой-то
неожиданности, как будто желая удостове-
риться в моем тождестве с написанным име-
нем.

Рука моя была отнята от лица. Путешествен-
ница взяла свечу, начала осматривать кар-
тинки по стенам и всякий раз, когда полагала,
что свеча выгодно освещает меня, поворачи-
вала ко мне свое прекрасное личико; но невер-
ный свет и отдаление мало ей помогали. Она
желала увериться, сплю ли я, и потому, поста-
вив свечу на стул так, чтоб лицо мое было
освещено, начала ходить взад и вперед, шевеля
стульями, ступая на те половицы, которые
более скрипели, — я не просыпался. Казалось,
она убедилась в моей летаргии — взяла опять
свечу, подошла к картинке, висевшей у самой
кровати, потом оборотилась ко мне и неожи-
данно встретила мой взор — я глядел на нее
во все глаза.

Медузина голова, я думаю, не произвела бы
подобного действия! Незнакомка оцепенела:
как рука ее вытянулась со свечою, как она
начала поворот, как ротик ее открылся в изум-
лении, как она закрыла рукою свои глаза, —
все это так и осталось! Я не мог удержать
усмешки, встал, взял из рук свечу и подвел
незнакомку к оставленному стулу. Она села
в совершенном замешательстве, с лицом, закры-
тым рукою. Я накинул сюртук и сел напротив.
Я увидел, что ей совестно своего любопытства.

— Какая ужасная погода, сударыня, —
сказали, сам не зная, чем прервать это неприят-
ное для нас положение.

— Извините, что я так неучтиво разбудила
вас, — сказала незнакомка, не подымая на
меня глаз.

— Но я совсем не спал, сударыня! — Я хо-
тел этим ответом уменьшить вину, в которой
она сознавалась, но увеличил ее замешатель-
ство: она покраснела, скоро поправилась и от-
вечала, улыбаясь:

— Так это значит, что вы подсматривали за
беспечною женщиной, которая думала быть
одна, или, что все равно, со спящим чело-
веком.

— Я имел на то полное право, я боялся за
свою собственность. — Я сказал это, указывая
на карикатуры, измаранные по всему листу.

Незнакомка улыбнулась, подняла на меня
свои большие глаза и сказала:

— Это правда, тут видно и ваше душевное
богатство и то, что вы не любите ни с кем де-
литься им.

Она провела пальцем под строками послед-
него замечания на листе, где говорилось, что
я не хочу делить ни с кем своих несчастий.

Я смешался в свою очередь, однако кое-как
отвечал:

— Не верьте людям, сударыня: часто их
богатство состоит только в пышных фразах.
Я собственным опытом убежден, что часто чело-
век, выдававший за час неизменным правилом
свои слова, не в состоянии отвечать за себя:
может ли повторить их теперь с тою же уверен-
ностию.

Мы замолчали оба. В эту минуту вошел
слуга путешественницы и сказал, что дн только
сейчас нашел кузнеца, который, осмотрев ка-
рету, обещался исправить ее через час.

— Я думала, ты пришел мне сказать, что
карета уже готова.

— Если бы не эта погода, сударыня, ко-
нечно, мы бы уехали ранее; но ни один из этих
мошенников ни за какие деньги не хочет раз-
водить огня в кузнице. Этого одного только
застал я за работой у горна.

— Хорошо, друг мой, постарайся же кон-
чить скорее.

Слуга поклонился и ушел.

Это явление подало мне повод спросить
у незнакомки, откуда она едет, — и мало-
помалу мы узнали друг о друге достаточно,
чтобы разговаривать о Петербурге, дороге,
погоде и тому подобном, перемешивая это,
время от времени, новыми вопросами; наконец
через четверть часа я узнал, что прекрасная
путешественница недавно овдовела, была за-
мужем только два года, спешит из Ярославля
в Петербург к своей матери и что говорливая
сопутница взята ею для компании в дороге.
Доверенность некоторого рода установилась
между нами. Незнакомка хотела всячески оправ-
дать свое любопытство. Она рассказала мне,
что знакома с моим другом В., который много
говаривал обо мне, что она посещала некоторые
дома, куда я также вхож, и что, наконец, мои
литературные произведения были ей известны
из альманахов и журналов. «Я была убеждена, —
продолжала она, — прочитав ваше имя в по-
дорожной, что вы тот самый, который написал
об удовольствиях на море».

Нельзя было не согласиться с убеждениями
прекрасной женщины, что мои добродетели,
о которых ей говорили, и даже литературная
известность возбудили ее любопытство. Не ме-
нее того я благодарил ее, что она читала эти
мелочи и помнила их. Это была большая
редкость для женщин в том и другом слу-
чае.

Между тем ветер ревел сильнее и пронзи-
тельнее; окна дрожали, в комнате было очень
холодно, незнакомка куталась в свою шаль,
но это не помогало; я, несмотря на то, что мало
думал о тепле или холоде, начал вздрагивать,
мне пришло в голову развести огонь на очаге,
который выступал в нашу комнату; я сообщил
свое намерение путешественнице, и она охотно
согласилась со мною, что огонь в эту пору и
в такую погоду очень кстати. Я вышел в ком-
нату хозяйки, разбудил ее, объявил свое жела-
ние, и после некоторых противоречий: что там
никогда не разводят огня и проч., я велел маль-
чику, там спавшему, положить дров, открыть
трубу и затопить. Все это было устроено, и
в пять минут мы сидели с незнакомкой у не-
большого огонька.
Здесь рассказал я, в свою очередь, почему
ночую на станции: описывал бурю, дождь,
холод, выгоды теплой комнаты и, очень есте-
ственно, кончил советом не ехать в такую
дурную погоду; я думаю, продолжал я, что
Анисья Матвеевна говорила правду, советуя
вам оставаться здесь ночевать.

— Она очень убедительно говорит, но я
этого не могу сделать. По последнему письму,
полученному от матушки, и по почерку руки
я заключила, что она нездорова, и потому до-
рожу каждой минутой.

— В таком случае отдаю полную справедли-
вость вашему желанию и отступаю от совета,
но не менее того, кажется, я говорю справед-
ливо: что плохой огонь в камине приятнее
хорошего дождя в дороге.

— Не совсем, особенно при обстоятельствах,
сопровождающих мою остановку. Это завыва-
ние ветра неприятно в самом деле: послушайте,
как страшно гудит в этой трубе; в дороге слы-
шишь только крапанье дождя в крышу кареты.
Притом же близость этих башен пробуждает
какую-то тоску; я проезжала несколько раз
Шлиссельбург и никогда он не производил на
меня такого впечатления, но теперь... — Она
оглянулась на окно и, как будто боясь, чтобы
ее кто-нибудь не подслушал, отодвинула стул
свой. Это движение, удалив ее от окна, при-
близило ко мне; она продолжала вполголоса:

— ...теперь я чувствую это соседство. Ваш
листок, ваш Стерн вдруг развернули во мне
воспоминание. Мне стало грустно, мне стало
страшно! Здесь все располагает к каким-то
грустным впечатлениям!.. Вы ничего не слы-
хали? — вдруг спросила меня, оторопев, незна-
комка.

Мне показалось самому, что посреди рева
стихий какой-то пискливый, жалобный голос
простонал вблизи нас. Я прислушивался, но
не слышал более ничего, кроме монотонного
храпенья хозяев, заглушаемого стуком кровли
и барабанным боем дождя в окошки. «Это ве-
тер, — сказал я, — переменяет свои аккорды
в трубе и щелях!»

— Станется, а может быть, это дух какого-
нибудь страдальца, — сказала шутливо незна-
комка, стараясь ободриться от своего страха.

— Вы, конечно, боитесь духов и привиде-
ний, — спросил я в том же тоне.

— Не умею вам отвечать на это, мне никогда
не случалось испытать своей отважности, но
я чрезвычайно люблю страшные повести, рас-
сказы, даже сказки о домовых, и в это время
чувствую какой-то страх, который не менее

того мне приятен. Я не верю этим вещам по
рассудку, но получив с детских лет наклонность
к чудесному, от моих тетушек и нянюшек,
неохотно расстаюсь с верою моего воображения,
которое часто заставляет забывать невозмож-
ность призраков и тому подобного. Вы, господа
мужчины, по большей части не имеете предрас-
судков и не верите привидениям: но зато вы
лишаете себя большого наслаждения при рас-
сказах, которые иногда так приятно волнуют
нашу душу!

— Мужчины гораздо больше имеют спосо-
бов и случаев поверять свои впечатления и
чувствования. Особенно военная служба при-
учает нас ко всем действительным и воображае-
мым ужасам. Со всем тем, я знавал людей,
достойных уважения по уму, храбрости и бла-
горазумию, которые втайне жертвовали мно-
гим предрассудкам и вере в чудесное. Что ка-
сается собственно до меня, отец мой в малолет-
стве приучал меня ничего не бояться; сверх
того, я тринадцати лет пошел в море и, след-
ственно, должен был бросить все страхи, кото-
рые могли оставаться от детского возраста.
В зрелых летах я имел случаи испытать — как
неосновательны бывали слухи о чудесном, как
они растут, переходя из рук в руки, и даже
недавно обязанность по службе заставила меня
выгонять домового из одного дома в том городе,
где я жил.

— Выгонять домового по службе? — это
очень странно, это очень любопытно. Если б
я не боялась быть нескромною, — впрочем
первый шаг к этому сделан, чтобы вы считали
меня, такою, — сказала она, краснея и улы-
баясь, — я бы просила вас рассказать, как это
случилось?

— Точно по службе, сударыня, и я охотно
расскажу вам это, но только думаю, Что рассказ
человека, который сам не верит домовым, не
доставит вам удовольствия. Вы любите впеча-
тления чудесного: эти впечатления могут быть
переданы только тем, кто сам их ощущает. Мой
рассказ будет прост.

— Нужды нет, лишь бы в происшествии
было б что-нибудь неспроста.

Я положил в огонь дров, снял со свечи и
шутя заметил незнакомке, что в самом деле
наше положение, час ночи и все окружающие об-
стоятельства очень благоприятствовали страш-
ным рассказам. Время от времени весь дом
будто трясся от порывов ветра, иногда, напро-
тив, несколько секунд слышны были даже удары
маятника в деревянных часах, висевших на
стене; потом буря ревела вновь, и снова
раздавался храп пьяного смотрителя и тучной
его половины. Затем я начал:

«В 1819 году, в Кронштадте, где я служил,
разнеслись слухи, будто в квартире одного
купца домовой начал беспокоить постояльцев.
Сперва узнали об этом соседи, потом начали
многие толковать о проказах домового; наконец
весь город был на ногах, и квартира купца ока-
залась сборным местом любопытного и празд-
ного народа, который божился, что видел — то,
слышал — другое и что домовой действительно
завладел жилищем бедного купца. Всего стран-
нее было, что этот домовой не походил на дру-
гих: он делал все каверзы днем и показывал
свои фокусы перед всею публикою, которая
сбегалась с любопытством и разбегалась с ужа-
сом и рассказами во все концы города о страш-
ном духе и его шалостях. Квартира эта была в
доме народного училища, где верхний этаж был
занят школою, а внизу в одной половине жил
учитель, другую занимал несчастный купец
с своим семейством. Учитель, как ближайший
сосед и как человек просвещенный, всех скорее
и всех вернее мог исследовать причину несча-
стия купеческой квартиры и, вследствие соб-
ственного очевидного удостоверения, отрапор-
товал в Петербург в Департамент народного
просвещения, что на сих днях во вверенном ему
доме училища завелся домовой, которого хотя
он лично не видал, но шалости его так явны
и беспокойны, что он решился, из опасения
последствий, довести это до сведения выс-
шего начальства и просить о помощи и покро-
вительстве.

Пока рапорт ходил в Петербург, суматоха
в доме увеличивалась. Сперва этот домовой,
как и всякий другой из его собратий, доволь-
ствовался тем, что ночью сдергивал со всех
одеяла или прятал платье хозяйки, щипал за
нос и за бороду хозяина, сек розгами сына —
лет одиннадцати мальчика, и щекотал служан-
ку—лет четырнадцати девочку, заставляя ее хо-
хотать благим матом, и после пропадал с петуха-
ми, но это было вначале; потом ночь за ночью
проказы его увеличивались, наконец, самый
дневной свет и все петухи, которых у купчика
было до десятка, не могли прогнать его. Он
кидал из-за темной перегородки поленьями,
стучал в окошки, прижимал в дверях любопыт-
ных посетителей, сбивал с них шапки, насыпйл
песку в рукавицы. Иногда взорам изумленных
прохожих представлялись чудесные явления:
вдруг квашня, стоявшая на прилавке, начинала
прыгать, качаться и со стуком падала на пол,
и когда пугливые зрители отскакивали прочь

от расплывшегося теста, у одного кафтан был
прибит гвоздем к двери, у другого носовой
платок, выскочив из кармана, вздирался по
стене до потолка, будто живой. В другое время
заслонка в русской печи дрожала как в лихо-
радке, и под музыку ее дрожанья горшок с
кашею сам выдвигался из печи, каша высовы-
валась из горшка, а за нею вываливалось мно-
жество ложек. Такое страшное зрелище пора-
жало ужасом всех присутствующих; все броса-
лись вон, а домовой, как сказывали они
после, провожал их камнями, песком, а что
всего хуже: обморачивал так, что они никогда
не могли попасть в настоящую дверь с пер-
вого раза, а если и попадали, то она захлопыва-
лась сама собою и непременно придавливала
беглеца.

Такие происшествия и толки народа дошли
до полиции. Пристав той части отправился сам
свидетельствовать с своею командою наважден-
ный дом. Несколько человек смелых посетите-
лей, которых не мог еще выгнать домовой и
которые при всем страхе дожидались каких-
нибудь новых ужасов, испугались полиции
более, нежели духа, и убежали. Двери заперли,
поставили часовых, в доме осталась одна хозяй-
ка с семейством и частный с городовым унтер-
офицером. Частный важно сел в кресло и начал
расспрашивать хозяйку.

— Расскажи мне, любезная, — сказал он
суровым голосом, — что за проказы делаются
у тебя в доме?

Хозяйка стояла перед ним, утирая перед-
ником заплаканные глаза: «Не знаю, ба-
тюшка, за что бог послал такое наказание на-
шему дому. Вот уже третьи сутки и днем не стало
нам покоя: с утра до вечера плйчу и не знаю,
как пособить горю. Муж стал со страху пить
пуще прежнего, ребятишки голодны оттого,
что с этим наваждением — буди с нами крест-
ная сила!—нельзя ни спечь, ни сварить.
Добрые люди видят наше несчастие, чудеса да
и только! Ты прибираешь здесь, а нечистый —
господи прости мое согрешение! — работает
по-своему там; ты пойдешь туда, а он очу-
тится здесь. Видимо делает, а видом не видать;
ужас берет до чего-нибудь дотронуться: во всем
его проклятая сила... Мати божия!..»

Хозяйка остановилась и закрыла глаза
передником, дрожа от страха, потому что в эту
минуту под самым потолком, над головою част-
ного, послышалось шарканье кофейной мель-
ницы. Пристав взглянул на верх и в ту же ми-
нуту закрыл также глаза: оттуда сыпался мо-
лотый кофе; шарканье перестало.
Хозяйка выглядывала из-за передника, горо-
довой неподвижно стоял у дверей, частный,
побледнев, верно с досады, бросился на другой
стул.

— Где же у тебя более всего беспокойно? —
спросил он с приметным движением.

— Сказать не могу, батюшка, из всего дома
гонит, но больше в двух комнатах: вот за этой
перегородкой и там, в темной кухне.

— Надобно осмотреть это, Лоботрясов, —
сказал частный городовому.

— Во власти вашей, — отвечал тот, — изво-
льте осматривать.

Пристав хотел подняться со стула, хозяйка
начала рассказывать разные подробности о про-
казах домового. Надобно было выслушать все
обстоятельно, и всякий раз, когда частный
хотел вставать, являлись новые случаи страш-
нее первых, и частный опять садился. Видно
было, что желание исправности в исполнении
долга боролось с желанием узнать все подроб-
ности дела. Хозяйка старалась всячески удов-
летворить последнему и рассказывала истории
одна другой ужаснее; время проходило, част-
ный уже потерял охоту вставать; наконец,
городовой раскрыл свой безмолвный рот.
«Надобно осмотреть, ваше благородие», — ска-
зал он.

— Осмотри, Лоботрясов.

— Да что же я без вашего благородия
сделаю? Пожалуйте и вы, наше дело подвласт-
ное, мы не можем без командира.

— Да я должен выслушать от хозяйки еще
кое-что, ведь это все к делу.

— Пора с рапортом, ваше благородие.

Частный встал нерешительно, велел Лобо-
трясову итти вперед; правая его рука что-то
шевелилась за пазухою под мундиром; хозяйка
сзади крестилась.

Дверь в роковую кухню была отворена,
городовой вошел довольно смело, обернулся
на все стороны. «Ничего нет, ваше благоро-
дие», — сказал он, выходя проворно из другой
двери; частный вошел — и вдруг двери за ним
запахнулись, слышно было, как он пыхтел, и
чрез несколько секунд он выскочил из проти-
воположных дверей весь обсыпанный мукою:
маленький рогожаный кулек висел у него сзади
на пуговке.

— Пойдем с рапортом, Лоботрясов,— вскри-
кнул частный, запыхавшись и выбежав на
улицу; но он неверно рассчитывал на свои
силы: дошедши до дому, он сделался очень бо-
лен и должен был послать письменный рапорт
к полициймейстеру с городовым.

Итак, домовой продолжал свои шутки, слухи
о том дошли до высших сословий общества;
много порядочных людей шли осматривать
наважденный дом. Инженерный полковник был
из числа любопытных; с ним случилось едва
ли не хуже, чем с приставом: домовой заго-
нял его в темной кухне, и когда на жалобные
стоны некоторые решительные люди осмелились
посмотреть, чтб с ним сделалось, то увидели
его на столе в углу: он держался, или, лучше
сказать, повис рукою на гвозде, вбитом в стену
для маленького медного образа; одна нога была
поднята, с другой стащена ботфорта до поло-
вины, обе шпоры были потеряны. Его насилу
могли отцепить, так замерла рука, — и это
был новый, обращенный в бесовскую веру».

В ату минуту раздался громкий звук в дру-
гой комнате; незнакомка, слушавшая меня со
вниманием, вздрогнула. «Что это?» — спро-
сила она с беспокойством.

Я встал, заглянул в двери и отвечал: «Это
хозяйка уронила с ноги туфель, сколько я могу
рассмотреть при нагоревшей свече. Она спит,
нераздетая, на своей кровати». За этими сло-
вами последовал такой сильный порыв ветра,
что весь дом затрясся, в то же время послышал-
ся опять глухой жалобный и тонкий голос.

Незнакомка побледнела — глаза ее безмолв-
но спрашивали меня.

— Это ветер, это дух бури воет в трубе, —
сказал я, смеючись, и сел, поправляя огонь.

— Мы часто в море, — продолжал я, —
слышим музыку страшнее этой: снасти мачт
в бурю представляют настоящую эолову арфу,
рев ветра в толстые канаты и свист его в тон-
кие веревочки составляют совершенную гармо-
нию со скрипом корабля и шумом волн.

— В самом деле, я думаю, что это ветер, —
отвечала она, оправляясь; — прошу вас — про-
должайте вашу историю.

«Итак, домовой занимал весь город: одни
рассказывали его чудеса, другие этому смея-
лись. В это время военный губернатор, вслед-
ствие учительского рапорта, о котором у нас
никто и не знал, вдруг получил из Петербурга
отношение, где спрашивалось: что такое сдела-
лось с домом и какой домовой овладел им?
Полициймейстер был болен; один частный за-
хворал , как я уже сказал; другой был в отлучке,
а низшие чиновники решительно объявили,
что они скорее оставят службу, чем будут при-
нимать какие-нибудь меры против домового.

Губернатор прежде смеялся этой истории,
но когда получил отношение, надобно было
узнать обо всем подробнее. Мне случилось в то
время быть при нем. Он позвал меня. Инженер-
ный полковник и несколько полицейских офи-
церов были у него и с клятвою уверяли о досто-
верности случая, полковник рассказывал про
свое несчастие.

Губернатор спросил меня, смеючись, не
боюсь ли я чертей? и на мое отрицание при-
казал мне выгнать из дому домового.

Я отправился осмотреть хорошенько дом,
и когда пришел в купеческую квартиру, нашел
там несколько посторонних и священника с при-
четом, которого хозяин решился позвать, как
последнее средство для изгнания нечистой
силы.

Священник сидел, разговаривая о том, хо-'
зяйка перечисляла ему все обстоятельства, все
случаи; прихожие подтверждали собственным
свидетельством; дьячок зажег лампаду перед
образом, налил воды в тарелку для окропле-
ния, поставил свечи; наложили углейвкадило,
повешенное на гвозде подле стола, — я заме-
чал кругом.

Наконец священник приступил к служению
молебна и только что произнес несколько слов,
пламя в лампаде высоко поднялось и угасло
с треском, священник остановился, приметно
смешался, но велел зажечь ее снова и продолжал
службу. Когда же между пения он произнес
окончание молитвы: «Избави, христе боже наш,
и спаси нас», дьячок в эту минуту, раздув угли,
подал ему кадило, и только священник взял
его в руки — вдруг оно вспыхнуло, будто порох,
угли выбросило вон, на тарелку с водою посы-
пался песок, несколько поленьев полетело из-за
перегородки в предстоящих, — священник от-
скочил от ужаса...»

Вдруг из трубы нашего очага посыпался на
огонь также песок; мы встали — я смотрел
вверх... пронзительный визг раздался — и
вдруг с шорохом и шумом что-то покатилось
по трубе, упало на огонь и засыпало его,
облако пыли и золы покрыло нас, угли раз-
летелись по комнате... Незнакомка вскрикнула
и упала без чувств мне на грудь...

В первую минуту я не знал, чтб думать о
случившемся, но через несколько мгновений
увидел посреди кирпичей и соломы, в дыме
курящихся головешек, стоящего аиста, чье
гнездо я видел на трубе при въезде в Шлис-
сельбург. Анисья Матвеевна спросонья крести-
лась обеими руками, сидя в страхе на софе.
Хозяйка прибежала, остановилась в дверях,
раскрыв рот и размахнувши руками от удив-
ления и ужаса. Я держал бесчувственную не-
знакомку на руках.

Сердце мое билось, сильно билось! Я по-
терялся совершенно; вместо того чтобы от-
нести незнакомку на-кровать, сам не знаю,
каким образом сел на стул и легонько опустил
ее на колени. Голова ее лежала на моей груди,
в которую какой-то электрический ток лился
жгучими струями; я вдыхал в себя благовоние
ее волос, чувства мои разделялись между со-
страданием и удовольствием... О, как милы
трусливые женщины!

Я тер виски, легонько колотил по ладоням
незнакомки, и прежде, нежели хозяйка и Ани-
сья Матвеевна опомнились, — она пришла в
себя.

Бледность обморока уступила место живой
краске, когда она увидела свое положение и
стоящих около нее женщин; я помог ей, когда
она сделала движение встать, но ту же минуту
должен был посадить снова на с!ул. Глаза ее
обратились на причину испуга, и она со стра-
хом увидела огромную птицу, которая величе-
ственно посреди очага глядела с изумлением на
около стоящих. Я объяснил ей, что гнездо;
свитое над трубою, не могло выдержать силы
ветра и дождя и что бедная птица, обеспокоен-
ная сверху бурею, снизу жаром и дымом, про-
валилась к нам сквозь широкую трубу.

Анисья Матвеевна начала ахать и рассказы-
вать, что она говорила; хозяйка, ворча, хотела
взять несчастного аиста и выбросить на ули-
цу,— но незнакомка заступилась: «Пусть он
останется с нами, — сказала она,—если не-
счастие заставило его искать нашего покрови-
тельства».

Мало-помалу все пришло в старый порядок.
Анисья Матвеевна дремала и бормотала, хозяй-
ка ушла. Аист улегся на развалинах своего
гнезда, мы с незнакомкою сидели подле стола
молча; она не могла еще собрать рассеянных
своих сил, я не хотел расстаться с приятным
впечатлением.

— Ваш рассказ расположил меня к этому
испугу, — сказала незнакомка нетвердым голо-
сом, но стараясь победить свое замешательство.

— Я вполне виноват, сударыня, хотя, впро-
чем, нарочно так рассказывал, чтобы вы видели
более смешную, нежели страшную сторону про-
исшествия.

— Мое воображение забегает вперед вашего
описания и видит только одни страхи. Но про-
стите моему любопытству: чем же кончилось
это происшествие?

Видно было, что незнакомка желала этого
только для того, чтобы скрыть свое смущение;
я со своей стороны, потрясенный во всем соста-
ве, не в состоянии был рассказывать сколько-
нибудь- занимательно. Если незнак'омка сде-
лала на меня приятное впечатление до испуга,
то этот аист расстроил меня совершенно. Даже
и теперь я не йогу думать об этом без душевного
волнения. Я всегда был неловок с женщинами,
а в то время все мои покушения поправиться
оставались бесполезными. Я продолжал рас-
сказ, сбивался и в коротких словах передал
конец истории почти так:

«Священник не мог дослужить молебна и
ушел в замешательстве. Я замечал все явле-
ния, и ежели не совсем, то отчасти догадался о
причине. Мне казалось, домовой — сама яозяй-
ка, но как она отвечала только слезами на мои
вопросы, то я захотел употребить к тому неко-
торое принуждение: я объявил хозяевам о при-
казании, мне данном, и вследствие того распо-
ложился у них в тесной квартире с десятью
человеками матросов будто бы для наблюдения
за проказами нечистого. Между тем, запретив
людям своим всякую обиду хозяевам, я велел
им курить как можно более табаку, петь песни,
пить вино и делать как можно более шуму.
Завладев таким образом квартирою, я объявил
хозяйке, что не выйду из дома до тех пор, пока
не выживу домового. Военный народ, особенно
-если дашь ему свободу, едва ли не беспокойнее
" всякого демона, а потому через ночь, прове-
денную нами в мире и тишине с домовым, в тес-
ноте, шуме и песнях с домашними, хозяйка
пришла просить меня, чтоб я оставил ее в покое,
и что, как ей кажется, шутки домового прекра-
щаются. Я повторил приказание, данное мне
начальством, — не оставлять до тех пор ее
квартиры, пока не узнаю лично домового, и по-
тому хозяйке оставался выбор или терпеть шум
и толкотню от матросов, или признаться в своей
комедии, и потому она, при помощи несколь-
ких вопросов и убеждений с моей стороны, ре-
шилась на последнее и рассказала мне вот что:

Муж ее, довольно достаточный купец, вы-
строил себе новый дом, но по скупости, вместо
того чтобы спокойно жить в нем, оставался
в тесной и сырой наемной квартире; сверх того
в нем увеличивалась охота к пьянству и браж-
ничанью с подобными ему гуляками. Сколько
хозяйка ни убеждала его перейти в новый дом
и перестать пьянствовать, он не слушался и
не унимался; тогда пришла ей мысль выжить
его из квартиры и попугать выдумкою домового.
Несколько опытов было сделано: суеверный и
напуганный купец объявил об этом всему гости-
ному двору; повторение жалоб его привело
любопытных, и, наконец, хозяйке уже надобно

было разыгрывать публично комедию, сочинен-
ную для домашнего представления. Она пока-
зала мне все приборы, ею придуманные; они
состояли в веревочках с крючками, продетых
неприметно в разных местах двух темных ком-
нат: кухни и отделения за перегородкою, откуда
с высокого шкафа, промежду разных фигур
переборки, помощники ее, сын и девочка слу-
жанка, сыпали кофе, порох, песок, бросали
поленья и прочее. Все это было очень незамыс-
ловато ; всего мудренее для меня казалось искус-
ство, с каким двое детей помогали хитрой жен-
щине, с каким притворством играли они роли
свои и, наконец, легковерие людей, позволяв-
ших себя обманывать грубыми и простыми
средствами, которые приметны были при малей-
шем внимании.

Казалось в этом случае, что люди, приго-
товленные верою к чудесному, не хотели на-
рочно примечать обмана и желали видеть только
то, что им нравилось. Даже когда я рассказы-
вал полковнику и частному приставу, каким
образом их легковерие было обмануто, — они
качали головою и не могли спорить против оче-
видности, но вей еще не расставались со своим
убеждением и поговаривали после между
собою, что я или хвастал, или сделал это
неспроста».	•

Я рассказывал это очень неловко: повторял,
забывал; в голове у меня вертелось совсем
другое: мне все казалось, что душистые локоны
незнакомки касаются моих губ, — и слова за-
мирали на губах; что голова ее лежит на моей
груди, — и дух у меня занимался; когда же
она устремляла на меня из-под длинных ресниц
свой задумчивый взор—я совсем терялся...

Мне казалось, что незнакомке было неловче
моего, может быть от той же причины; но что
приносило удовольствие мне, то могло напо-
мнить ей неприятное положение. Наш разговор
был перерывчив и несвязен, учтивость с обеих
сторон удвоилась, но не менее того я чувство-
вал, что эта учтивость не отзывалась холодно-
стью и, напротив, имела с ее стороны что-то
обязательное.

Таким образом прошло около получаса; мы
мало-помалу начали было нападать на преж-
нюю дорогу, вдруг старый слуга незнакомки
явился в дверях с докладом, что карета готова.

— Боже мой! — вскрикнул я с невольною
живостью. Незнакомка покраснела, потупила
глаза, взяла свою шляпу, медленно надела пер-
чатки и пошла будить спящую компаньонку.
Я хотел говорить, вертел несколько фраз о том,
с каким удовольствием провел это в^емя/ как.
оно пролетело и проч., и ничего не мог выгово-
рить, одним словом, сцена происходила молча;
я велел смотрителю запрягать моих лошадей.

Наконец, все было готово. Незнакомка ви-
дела мое замешательство и сказала мне тихим
голосом:

— Благодарю вас за приятно проведенное
время, за ваш рассказ. Извините, что я два
раза потревожила вас и моим любопытством,
и моим глупым страхом.

Я комкал свою фуражку, не знал, что-гово-
рить, но помнится, будто с жаром сказал, что
охотно отдал бы жизнь за эти беспокойства.
Бывают со всяким человеком глупые минуты,
но не думаю, чтобы кто-нибудь в эти минуты
мог быть столько глуп и неловок, как я. Я
не подал ни салопа незнакомке, ни отсторонился
от Анисьи Матвеевны, которая по своему обы-
чаю говорила и суетилась; я стоял как вкопан-
ный, и потом, вспомнив, что учтивость требует
проводить незнакомку до кареты, бросился как
безумный, толкнул снова компаньонку и очу-
тился опять перед незнакомкою, которая, дошед
до порога, остановилась как бы в нерешимости,
потом оборотилась ко мне и сказала:

— Когда возвратитесь в Петербург, мне
приятно будет увидеть вас у себя; в дороге зна-
комогво скоро делается, не правда ли, что мы
уже знакомы? — продолжала она, сняв пер-
чатку и подавая мне руку с улыбкой.

— Мне доставало только видеть вас, чтобы
познакомиться, — отвечал я; — есть люди, ко-
торых образ давно знаком нашей душе и вооб-
ражению.— Я не смел сказать: сердцу, хотя
бы сказал справедливее.

— Итак, вот мое имя,— сказала она, выни-
мая из ридикюля письмо, с которого сняв
обертку, подала мне.

Сказав это, она спорхнула, как птичка,
с крыльца и влетела в карету; ее рука едва
касалась моей, когда я помогал ей садиться;
я подсадил также увесистую Анисью Матвеевну,
которая бухнула подле нее, крестясь и прокли-
ная дорогу,— и карета покатилась.

Ветер продувал, дождь лился на меня рекой,
я стоял на крыльце, как будто тело мое поте-
ряло способность двигаться без души, полетев-
шей за каретою.

Через четверть часа уехал и я.

В этот раз ни буря, ни дорога, ни толчки
не могли остановить моего воображения.

Итак, вот женщина, которая впервые сде-
лала на тебя такое впечатление! вот осущест-
вление идеала, созданного твоим воображе-
нием; того ли ты хотел? Да.

Итак, я поеду за ней —буду стараться заслу-
жить взаимность, любовь, и если она даст мне
руку, какое счастье! — как я обрадую матушку!..

Так мечтал я, забывая все на свете, — и
действительно, я заранее был счастлив. Но
вдруг мысль о превратностях судьбы, ожидаю-
щих меня в будущем, опрокинула все мои воз-
душные зАмки.

Рассудок говорил против, — вероломное
сердце твердило за себя. Наконец рассудок
восторжествовал: «Я не поеду к ней — я не
хочу ее сделать несчастною». Это было послед-
нее мое решение — и я сдержал его!..

По возвращении в Петербург борьба с самим
собою мне становилась тяжеле и тяжеле. Мать
моя не переставала убеждать меня. Случай
привел меня часто встречаться с милою путеше-
ственницею; в первый раз она сделала мне выго-
вор, в последующие ни о чем более не упомина-
лось; но иногда я подстерегал какое-то вопро-
сительное выражение ее глаз; это меня мучило—
я любил ее, — чтб она должна была обо мне
думать? Кто мог ей объяснить загадку моего
поведения?..

Матушка моя осталась при своем желании,
а я остался одиноким в этом мире!

ВОСПОМИНАНИЕ

Когда Рылеев писал исповедь Наливайки,
у него жил больной брат мой Михаил Бесту-
жев. Однажды он сидел в своей комнате и
читал, Рылеев работал в кабинете и оканчи-
вал эти стихи. Дописав, он принес их брату и
прочел. Пророческий дух отрывка невольно
поразил Михаила.

— Знаешь ли, — сказал он, — какое пред-
сказание написал ты самому себе и нам с то-
бою. Ты как будто хочешь указать на будущий
свой жребий в этих стихах.

— Неужели ты думаешь, что я сомневался
хоть минуту в своем назначении? — сказал
НИКОЛАЙ	ВЕСТУЖЕВ	427
Рылеев. — Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробужде- ния спящих россиян.  Почти в каждом сочинении Рылеева выли- вается из его души подобное предвещание. Мысль быть орудием или жертвою начатков свободы наполняла все его существование, составляла единственную цель его жизни. Освобождение отечества или мученичество за свободу для примера будущих поколений были ежеминутным его помышлением; это самоот- вержение не было вдохновением одной мину- ты, подобно решимости древнего Курция или новейшего Винкельрида, но постоянно возра- стало вместе с любовью к отечеству, кото- рая, наконец, перешла в страсть — в высокое восторженное чувствование...  Он не скрывал своих предчувствий от дру- зей и родных. Я был свидетелем прощанья с матерью, нежно его любившею и отъезжав- шею в деревню. Она была очень грустна; ее тревожила мысль, что не увидит более сына, которого, казалось ей, оставляет обреченного на какую-то гибельную судьбу. Со всею мате- ринскою нежностью просила, чтобы он дал ей спокойно закрыть глаза, что она хочет видеть его счастливым и желает умереть с тою же мы- слью, что он остается счастлив и после нее.  — Побереги себя, — говорила она, — ты неосторожен в словах и поступках; правитель- ство подозрительно; шпионы его везде подслу- шивают, а ты как будто поставляешь славой вызывать их внимание.  — Вы напрасно думаете, любезная матуш- ка, — отвечал Рылеев, — что я везде таков же, как перед вами. Моя цель выше того, чтобы только дразнить правительство и доставлять работу его наемникам. Напротив, я скрытен с чужими; мне надобно, чтобы меня оставляли спокойно действовать. Если же я откровенно говорю с друзьями — мы работаем вместе; ежели я не скрываюсь от вас, это оттого, что вы более или менее разделяете мои чувство- вания.  — Милый Кондратий, эта откровенность и убивает меня; она и показывает, что у тебя есть важные замыслы, которые ведут за собою важ- ные последствия. С горестью предвижу, что ты вызываешься умереть не своею смертью, зачем ты открываешь эту ужасную тайну матери?  Глаза ее были полны слез, когда она гово- рила последние слова:	— Он не любит меня, — сказала она, обра- тясь ко мне и взяв меня за руку, — вы друг его, пользуетесь его расположением — убедите его; может быть, он вам поверит, что он убьет меня, ежели с ним что-нибудь случится... Конечно, бог волен взять его у меня каждую минуту... но накликать беду самому...  Она не могла продолжать.  Я говорил к ее успокоению, что мог только придумать, она слушала и качала головой с недоверчивостью. Рылеев взял ее за другую руку и начал:  — Матушка, до сих пор я видел, что вы говорили только об образе моих мыслей, ине таил их от вас, но не хотел тревожить, откры- ваясь в цели всей моей жизни, всех моих помы- шлений. Теперь вижу — вы угадываете, чего я ищу, чего хочу... Мне дблжно сказать вам, что я член тайного общества, которое хочет ниспровержения деспотизма, счастья России и свободы всех ее детей...  Мать Рылеева побледнела, рука ее охладела в моей, он продолжал:  — Не пугайтесь, милая матушка, выслу- шайте, и вы успокоитесь. Да, намерение наше страшно для того, кто смотрит на него со сто- роны и, не вникая в него, не видя прекрасной его цели, примечает одни только ужасы, грозя- щие каждому из нас; но вы мне мать — вы мо- жете, вы должны ближе рассматривать своего сына. Ежели вы отдали меня в военную службу на жертву всем ее трудностям, опасностям, самой смерти, могшей меня постичь на каждом шагу, — для чего вы жертвовали мной? Вы хо- тели, чтобы я служил отечеству, чтоб я испол- нил долг мой, а между тем материнское сердце, разделяясь между страхом и надеждой, втайне желало, чтобы я отличался, возвышался между другими, — мог ли я искать того и другого, не встречая беспрестанно смерти? Нет, но вы тогда столько не боялись, как теперь; неужели отличия могли уменьшить страх вашей потери? Ежели нет, то я скажу вам, для чего вы можете достойнее пожертвовать мною. Я служил оте- честву, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда уви- дел, что буду служить только для прихотей самовластия; я желал лучше служить челове- честву, избрал звание судьи, и вы благосло- вили меня. Чтб меня ожидало в военной служ- бе? Может быть, военная слава, может быть, безвестная смерть; но в наше время свет уже утомился от военных подвигов и славы героев, приобретаемой не за благородное дело помощи страждущему человечеству, но для его угнете-
ния. Суворов был великий полководец, но слава
его бледнеет, когда вспомним, что он был ору-
дием деспотизма и побеждал для искоренения
расцветавшей свободы Европы. Должен ли был
я, получив эти понятия, оставаться в военной
службе? Нет, матушка, ныне наступил век
гражданского мужества, я чувствую, что мое
призвание выше, — я буду лить кровь свою,
но за свободу отечества, за счастие соотчичей,
для исторжения из рук самовластия железного
скипетра, для приобретения . законных прав
угнетенному человечеству — вот будут мои де-
ла. Если я успею, вы не можете сомневаться
в награде за них: счастие россиян будет луч-
шим для меня отличием. Если же паду в борьбе
законного права со властью, ежели современ-
ники не будут уметь понять и оценить меня —
вы будете знать чистоту и святость моих наме-
рений; может быть, потомство отдаст мне спра-
ведливость, а история запишет имя вместе
с именами великих людей, погибших за челове-
чество. В ней имя Брута стоит выше Цезаре-
ва — итак, благословите меня!

Я никогда не видал Рылеева столь красно-
речивым: глаза его сверкали, лицо горело ка-
ким-то необыкновенным для него румянцем.

Мать его, которой он сообщил свой энту-
зиазм, улыбалась, но слезы ее не переставали
катиться. Она наклонила его голову — благо-
словила; горесть и чувство внутреннего удо-
вольствия смешивались на лице ее, наконец
первое взяло верх — она залилась слезами и
сказала:

— Всё так, но я не переживу тебя...

Все действия жизни Рылеева ознаменованы
были печатью любви к отечеству; она появля-
лась в разных видах: сперва сыновнею привя-
занностью к родине, потом негодованием к зло-
употреблениям и, наконец, развернулась со-
вершенно в желании ему свободы. В «Думах»
его мы видим жаркое желание внушить в других
ту же любовь к своей земле, ко всему народ-
ному ; привязать внимание к деяниям старины,
показать, что и Россия богата примерами для
подражания, что сии примеры могут равняться
с великими образцами древности.

В «Сатире на временщика» открывается все
презрение к почестям и власти человека, кото-
рый прихотям деспота жертвует счастием своих
сограждан. В том положении, в каком была и
есть Россия, никто еще не достигал столь высо-
кой степени силы и власти, как Аракчеев,
не имея другого определенного звания, кроме
принятого им титла верного царского слуга;
этот приближенный вельможа под личиной

скромности, устраняя всякую власть, один,
незримый никем, без всякой явной должности,
в тайне кабинета, вращал всею тягостью дел
государственных, злобная, подозрительная его
политика лазутчески вкрадывалась во все от-
расли правления.

Не было министерства, звания, дела, которое
не зависело бы или оставалось бы неизвестно
ему, сему невидимому Протею, министру, поли-
тику, царедворцу; не было места, куда бы не
проник его хитрый подсмотр; не было происше-
ствия, которое бы не отозвалось в этом Диони-
сиевом ухе. Где деспотизм управляет, там утес-
нение — закон: малые угнетаются средними,
средние большими, сии еще высшими; но над
теми и другими притеснителями, равно как и
над притесненными, была одна гроза: времен-
щик. Одни карались за угнетения, другие за
жалобы. Все государство трепетало под желез-
ною рукою любимца-правителя. Никто не
смел жаловаться: едва возникал малейший
ропот — и навечно исчезал в пустынях Сибири
или в смрадных склепах крепостей.

В таком положении была Россия, когда Ры-
леев громко и- всенародно вызвал временщика
на суд истины; когда назвал его деяния, опре-
делил им цену и смело предал проклятию потом-
ства слепую или умышленную покорность вель-
може для подавления отечества.

Нельзя представить изумления, ужаса, даже,
можно сказать, оцепенения, каким поражены
были жители столицы при сих неслыханных
звуках правды и укоризны, при сей борьбе
младенца с великаном. Все думали, что кары
грянут, истребят и дерзновенного поэта и тех,
которые внимали ему; но изображение было
слишком верно, очень близко, чтобы обижен-
ному вельможе осмелиться узнать себя в са-
тире.

Он постыдился признаться явно, туча про-
неслась мимо; оковы оцепенения пали, мало-
помалу расторглись, и глухой шопот одобре-
ния был наградою юного правдивого стихо-
творца. Это был первый удар, нанесенный
Рылеевым самовластью.

Многие не видят нравственных последствий
его сатиры, но она научила и показала, что мож-
но говорить истину, не опасаясь; можно судить
о действиях власти и вызывать сильных на суд
народный.

С этого стихотворения началось политиче-
ское поприще Рылеева. Пылкость юношеской
души, порывы благородного негодования и
меткие удары сатиры, безбоязненно нанесенные
такому сопернику, обратили общее внимание.
Уже в России начинали чувствовать тягость
деспотизма, видеть бедствия, угнетающие оте-
чество, и помышлять о средствах для введения
нового, лучшего порядка вещей.

Тайное общество, составленное из несколь-
ких друзей человечества, существовало, и Ры-
леев, взысканный общим уважением за свои
заслуги перед человечеством,увенчанный заслу-
женными похвалами за поэтические дарования,
с полной доверенностью к его характеру и мне-
ниям был принят в это общество. Здесь порывы
его души, оолезнь сердца о несчастиях родины
и неясные понятия о желании лучшего полу-
чили надлежащее направление. Отсюда мы
видим уже в нем новый порядок идей, другие
действия, иные поступки. Пылкий юноша со-
зрел постоянным и осторожным мужем; раз-
драженный смельчак переменился в скрытного
и предприимчивого заговорщика; дерзновенный
поэт — в обдуманного стихотворца, который
уже не гремел проклятиями на площадях про-
тив эфемерных любимцев, но в сочинениях своих
желал направлять умы соотчичей с единствен-
ною целью—к благородной свободе народов.

Служив в артиллерии, женясь и взяв отстав-
ку, он жил в своей деревне. Его качества за-
ставили соседей избрать его заседателем в уго-
ловный суд по Петербургской губернии.

Сострадание к человечеству, нелицеприятие,
пылкая справедливость, неутомимое защищение
истины сделало его известным в столице. Между
простым народом имя и честность его вошли
в пословицу. Однажды по важному подозрению
схвачен был какой-то мещанин и представлен
бывшему тогда военному губернатору Мило-
радовичу. Сделали ему допрос; но как степень
виновности могла только объясниться собствен-
ным признанием, то Милорадович грозил ему
всеми наказаниями, если он не сознается. Меща-
нин был невинен и не хотел брать на себя
напрасно преступления; тогда Милорадович,
соскуча запирательствами, объявил, что отдает
его под уголовный суд, зная, как неохотно
русские простолюдины вверяются судам. Он
думал, что этот человек от страха суда скажет
ему истину, но мещанин вместо того упал ему
в ноги и с горячими слезами благодарил за
милость.

— Какую же милость оказал я тебе? —
спросил губернатор.

— Вы меня отдали под суд, — отвечал
мещанин, — и теперь я знаю, что избавлюсь
от всех мук и привязок, знаю, что буду оправ-
дан: там есть Рылеев, он не дает погибать не-
винным!

Это происшествие более всех похвал дает
понятие о действиях сего человека. Я не скажу
ничего о известном деле разумовских крестьян.
Мнение Рылеева о сих несчастных было напи-
сано с силою чувствований, защищавших не-
винное дело. Император, вельможи, власти,
судьи, угождающие силе, — все было против,
один Рылеев взял сторону угнетенных, и это
его мнение будет служить вечным памятником
истины — свидетелем, с какой смелостью Ры-
леев говорил правду.

Кроме высоких чувствований, любви к оте-
честву и истине, душа его и сердце были до-
ступны всякому благородному впечатлению.
Любовь и дружба сопутствовали ему на всем
поприще жизни. Я был свидетелем его домаш-
него быта, много раз слыхал, как он повторял
мне о своем счастьи, пересчитывал качества
своей супруги и описывал любовь свою к ней.
Здесь я считаю священным долгом сказать то,
что я знаю о его привязанности к супруге и
семейству, потому что были люди, которые
сомневались в его к ней верности — подозре-
вали, что он ее оставлял для других; я не-
сколько раз должен был защищать его пуб-
лично, но тогда не мог я сего сделать так, как
могу теперь. Он был жив, с меня взято было
обещание не говорить ничего, могшего служить
в его оправдание. Поступки его в отношении
к супруге могли казаться двусмысленными и
не могли быть объяснены, но теперь, когда
смерть запечатлела его уста, мои должны гово-
рить. Светские отношения и связи теперь пре-
рваны, я могу говорить как из-за пределов гроба.

Несколько раз случилось, что меня, как
коротко знакомого Рылееву, спрашивали в об-
ществе, любит ли он свою жену, и на мой утвер-
дительный ответ всегда показывали сомнение;
всегда говорили, что он не живет дома, что он
часы своих досугов посвящает не супруге, а
другим. В других местах говорили яснее, назы-
вая по имени ту женщину, о которой предпола-
гали, что она завладела его сердцем.

Такие обвинения повторялись часто и дока-
зывали, что клевета успела далеко пустить
свои отрасли. Я защищал его, как умел, потому
что не мог тогда оправдать ни его частых отсут-
ствий из дома, ни его ложной неверности.

Против первого обвинения теперь доста-
точно, ежели скажу, что в последние два года
своей жизни Рылеев, которого единственная
цель, одно помышление был переворот, должен
был действовать для тайного общества. Он обя-
зан был многих посещать, совещаться со мно-
гими членами. Мысль о перемене в отечестве
не оставляла его ни на минуту, не давала ему
покоя ни днем, ни ночью. Для нее забывал он
собственное семейное счастие.

Часто ему нельзя было явно делать своих
посещений; тайна оных распространилась, но
чужое любопытство не постигло ее, а клевета
дала ей другое направление.

Вот что я должен сказать о другом обвине-
нии. При всей моей короткости, я не был дру-
гом Рылеева; дружбою и доверенностью поль-
зовался брат мой Александр; но когда с ним
случались обстоятельства, требовавшие холод-
ного размышления, он всегда прибегал ко мне;
в этом случае он делал мне честь предпочтения,
не доверяя, как говорил он, ни собственной
пылкости, ни Александровой опрометчивости.
Я несколько раз говорил ему об оскорбитель-
ных подозрениях, о слухах в обществе, которые
носились на его счет, и несколько раз получал
в ответ просьбу повременить объяснением и
не стараться защищать его, потому что он не
признает других судей, кроме своей совести,
которая не упрекает его ни в чем. Итак, я с ним
молчал, но не переставал защищать его, сколько
было моих сил и способностей.

Однажды я написал повесть, в которой
изобразил мучения влюбленного человека, том-
ление страсти, отчаяние неразделенной любви,
и изобразил это довольно живо. Насчет лите-
ратурных занятий Рылеев и мы с братом соста-
вили нечто целое. Ни один из нас не делал
плана, не кончал сочинения, не показав дру-
гому. При первом моем свидании с Рылеевым
он спросил меня, кончил ли я начатую мною
повесть, и на утвердительный мой ответ просил
ее прочесть. Я начал с описания веселых проис-
шествий, перешел к завязке, принимая мало-
помалу выражение грусти, которую хотел
изобразить; дошел до того места, где любовь,
где совесть, разделяя сердце героя повести,
лишают его совершенно спокойствия, ведут его
постепенно к отчаянию; наконец, когда дошел
до описания всех ужасов бессонницы, самозаб-
вения и покушения на самоубийство, Рылеев
вдруг остановил меня.

— Довольно, довольно, — вскричал он дро-
жащим голосом.

Я взглянул на него и увидел, что слезы кати-
лись у него градом. Это меня удивило, хотя я
и знал его чувствительность; мне не раз случа-
лось видеть, как слезы выступали у него при
рассказе о благородном поступке, при высокой
мысли, даже при чтении хорошо написанной
повести; но это внутреннее движение слишком
было сильно для обыкновенного впечатления.

— Что с тобою сделалось? — спросил я.

— Дай мне оправиться, и я расскажу тебе
все, — отвечал он; встал и после нескольких
оборотов по комнате снова сел подле меня и
начал:

«Ты спрашиваешь меня о причине моего
поведения, которым меня упрекают в свете, —
теперь я должен объяснить тебе это. Несколько
времени тому назад приехала сюда в Петербург
г-жа К. по важному уголовному делу о ее муже.
Несколько человек моих знакомых, многие важ-
ные люди просили меня заняться этим делом,
уговорили познакомиться с нею. За первое я
взялся по обязанности, второго старался вся-
чески избегать, потому что не люблю знакомить-
ся с теми, чьи дела на моих руках, и по свой-
ственной мне неловкости и застенчивости с жен-
щинами.

Но я к тому был вынужден как усиленными
просьбами, так и необходимостью узнать неко-
торые обстоятельства лично, потому что дело
тянулось давно, было спутано низшими инстан-
циями, и бумаг было очень много, писанных
на польском языке, мне не совершенно знако-
мом. Одним словом, меня привезли к ней. Я уви-
дел женщину во всем блеске молодости и кра-
соты, ловкую, умную, со всеми очарованиями
слез и пламенного красноречия, вдыхаемого
ее несчастным положением. Мое обыкновенное
замешательство увеличилось еще более неожи-
данностью моих впечатлений, видя в первый раз
в жизни столько привлекательного в этой
необыкновенной женщине.

Однакоже после первого посещения я не
унес с собою никакого постороннего чувствова-
ния, кроме желания ей помочь, если это
можно.

В последовавших за сим свиданиях слезы
прекрасной моей клиентки мало-помалу осу-
шились, на место их заступила заманчивая том-
ность, милая рассеянность, которая перерыва-
лась одним только вниманием ко мне. Это вни-
мание перешло, наконец, в угождение. Моими
советами она желала руководствоваться, мое
мнение было всегда самое справедливое, мой
образ мыслей — самый благородный. Довольно
было упомянуть о какой-нибудь вещи или кни-
ге, то и другое являлось у нее на столе. Сооб-
разно с моим вкусом она читала и восхища-
лась тем, что нравилось мне; но все это дела-
лось с такою деликатностью и осторожностью,
с такою ловкостью противоставлялись иногда
и противоречия, что самая бдительная щекот-
ливость не могла тревожиться. Никогда не
было прямого намека в глаза: все это я
слыхал от других, и все, как будто нарочно,
старались наперерыв передавать ее слова и
мнения на мой счет.

Я начал находить удовольствие в ее обще-
стве, дикость моя понемногу исчезла, я не заме-
чал за собой, предавался вполне и без опасения
тем впечатлениям, которые эта женщина на меня
производила, и, наконец, к стыду моему, я
должен тебе сказать, я стал к ней неравноду-
шен... Вот моя повесть, вот что лежит у меня
на совести».

Он остановился. Я никак не ожидал этого
признания и с внутренним беспокойством спро-
сил его:

— Но все это, может быть, с ее стороны
одно только желание быть любезною, желание,
свойственное всем женщинам, и в особливости
полькам. Может быть, и ты слишком строг к
себе и обманываешься в своих чувствованиях,
и желание пользоваться обществом приятной
женщины принимаешь за другое?..

— Нет, как я ни неопытен, но умею разли-
чать и то и другое. Я вижу, каким огнем горят
ее глаза, когда разговор наш касается чувств;
мне нельзя не видеть, нельзя скрыть от самого
себя того предпочтения, которое она, зная мою
застенчивость, самыми ловкими оборотами и
так искусно умеет дать мне перед другими.
Если она одна только со мною, она задумчива,
рассеяна, разговор наш прерывается, я те-
ряюсь, берусь за шляпу, хочу уйти, и один
взгляд ее приковывает меня к столу. Одним
словом, она дает мне знать о состоянии своего
сердца и, конечно, давно знает, что проис-
ходит в моем...

— Все это мне слишком странно и темно,
потому что случилось с тобою. Ты ни хорош,
ни ловок, ни любезен с женщинами. Твоего
поэтического дарования недостаточно для жен-
щины, чтобы влюбиться. Узнав тебя короче,
верю, что можно полюбить, и любить очень;
но такая быстрая победа над светской женщи-
ной с первого раза невероятна. Для этого на-
добны блестящие, очаровательные качества.
Стихи, добродетель, правдивость, прямодушие
любят, но не влюбляются в них — и если это
с ее стороны кокетство, которым она старается
закупить своего судью, то...

— Нет, она не кокетка, — прервал он с чув-
ством ; — нет ничего естественнее слов ее, дви-
жений, действий. Все в ней так просто и так
мило!..

— И тем опаснее!

Восклицание Рылеева, которым он прервал
мои слова, дало мне понятие о степени его чув-

ствований. Чтобы вернее испытать его, я при-
нял обыкновенный, веселый вид и сказал
ему, улыбаясь:

— В таком случае я дивлюсь, почему ты
не воспользуешься такими обстоятельства-
ми, таким случаем, какого многие или,
лучше сказать, никто не поставил бы в зазор
совести.

— Боже меня от этого сохрани! Оставя то,
что я обожаю свою жену и не понимаю, как
другое чувство могло закрасться в мое сердце;
оставя все нравственные приличия семейного
человека, я не сделаю этого как честный чело-
век, потому что не хочу воспользоваться ее сла-
бостью и вовлечь ее в преступление. Сверх
того, не сделаю этого как судья. Ежели дело
ее справедливо, на совесть мою ляжет, что я,
пользуясь ее несчастным положением, взял
такую преступную взятку; ежели несправед-
ливо — мне пли надобно будет решить его
против совести, или, решив его прямодушно,
обмануть ее надежды.

— Странный человек! Чего же ты хочешь?
Ты не желаешь пользоваться благосклонностью
женщины, намерен оставаться верным своим
правилам и продолжать свои посещения, тогда
как еще один шаг по этой дороге может разру-
шить все твои укрепления чести и совести. Ты
думаешь, что можешь противиться влечению
склонности, и позволяешь этой женщине читать
в твоем сердце; хочешь быть верен жене, под-
вергаясь беспрестанно искушению. Видно, —
прибавил я, смягчая шутливым выражением
суровость упрека, — видно, ты затем и не ве-
лишь приезжать сюда жене своей, чтобы про-
должить время твоего заблуждения!

— Твой выговор жесток, но ты имеешь право
так думать, — нет, не для продолжения, не для
свободы моих дурачеств удерживаю в деревне
жену мою, но для того, чтобы не дать ей видеть
моего положения, не сделать ее свидетельницей
моих страданий, моей борьбы с совестью. Ты
не поверишь, какие мучительные часы провожу
я иногда; не знаешь, до какой степени мучит
меня бессонница, как часто говорю вслух с са-
мим собой, вскакиваю с постели, как безумный,
плачу и страдаю. Вот почему повесть твоя стре-
лой вошла в мое сердце, вот почему я открылся
перед тобою.

Мы говорили долго об этом предмете. Рылеев
сказал, что писал уже к своей жене, чтобы она
приехала, обещал мне, что не скроет от меня
ни малейшего поступка, а я, с своей стороны,
дал ему слово разведать со всем старанием об
этой женщине.
С сей минуты я знал всякий день ощущения
Рылеева. Приехала его жена. Сказал ли он ей
о своей слабости, сказали ли ей о том другие?
Этого мне неизвестно; знаю, что поведение его
с нею было примерно, и хотя он решился оста-
вить дом К., но ему не удалось. Казалось, что
все были против него в заговоре: ему не позво-
ляли исполнить своего намерения, и если он
не бывал там несколько дней, его брали и на-
сильно туда увозили. Не менее того он сделался
осторожнее против самого себя и ни одним
словом, ни одним взглядом не показывал со-
стояния своей души, которое было еще хуже
прежнего, потому что принуждение давало
новую силу чувству.

Быть героем, не иметь недостатков и слабо-
сти, не сделать ни одного неосторожного шага
в жизни очень славно, но, по моему мнению,
человек с недостатками и слабостями достоин
большей похвалы, ежели он может владеть
ими. В первом случае я вижу одну только силу,
которой нет препятствий; во втором мне пред-
ставляется борьба и победа, и чем бой опаснее,
тем победа славнее.

1 Как бы то ни было, такое состояние дел про-
должалось: я видел страдание и силу души
достойного моего друга; но это не мешало ему
работать в пользу тайного общества со всею
горячностью человека, обрекшего себя на жерт-
ву для счастья отечества. Эта обязанность,
которую мы на себя возложили, заставляла
нас знакомиться с такими людьми, собирать
такие сведения, о которых прежде и не помы-
шляли. Нам нужно было следить за намерениями
правительства, открывать его тайны — и од-
нажды, при разведываниях наших, мы нечаян-
но узнали, что г-жа К. была... шпион прави-
тельства.

Для меня объяснилась вся загадка. Давно
уже Рылеева подозревали как вольнодума; его
достоинства, вес между молодыми людьми да-
вали повод думать, что мнения его разделяются
другими. Рылеев не хотел знакомиться со вла-
стями, избегал всех больших обществ; обыкно-
венные средства для него не годились, он гово-
рил публично то, что говорили многие; образ
его мыслей был известен, но надобно было про-
никнуть глубже, в его душу и сердце.

Можно себе представить всю силу негодова-
ния пылкого Рылеева, когда вероломство жен-
щины, которую считал он образцом своего пола,
представилось ему в настоящем виде. Он хотел
в ту же минуту ехать к ней, высказать все пре-
зрение к той роли, которую она приняла с ним;
осыпать ее упреками, представить всю подлость

ее положения и оставить ее навсегда. Мы с бра-
том Александром успокоили его, и после согла-
сился он с нами, что такой поступок всего ско-
рее обнаружит то, что всего менее ему на-
добно было показывать. Такая ссора обнару-
жила бы и слабость его сердца и негодование
подозреваемого человека.

Мы положили, чтобы он никак не показывал
того, что ему было известно, и, напротив, ста-
рался дать более свободы своему обращению,
чтобы радость, происходившая прежде от вну-
тренней борьбы с собою, не могла быть принята
за боязнь человека, скрывающего тайну.

Рылеев сказал и сделал. Данный урок изле-
чил его от слабости, и когда возвращенное
спокойствие позволило ему хладнокровнее на-
блюдать за этой женщиной, он ясно увидел ее
намерения. По мере той, как он делался сво-
боднее и показывал ей более внимания, она
более и более устремлялась к своей цели. Том-
ность ее чувствований заменилась выражением
пламенной любви к отечеству; все ее раз-
говоры клонились к одному предмету: к не-
счастиям России, к деспотизму правительства,
к злоупотреблениям доверенных лиц, к на-
деждам свободы народов и т. п. Рылеев мог бы
обмануться сими поступками: его открытое
сердце и жаркая душа только и искали сих
ощущений. Но он был предостережен, и уже
никакие очарования, никакие обольщения не
выманили бы из груди тайны, сокровища, ко-
торые он становил дороже всего на свете, и
обманщица в свою очередь осталась обманутою.

В дружбе Рылеев был чрезвычайно пылок.
При самом простом, даже детском обращении
с друзьями, в душе его заключались самые
высокие к ним чувства. Жертва, даже самопо-
жертвование для дружбы ему ничего не стоили;
честь друга для него была выше всяких сообра-
жений. Ни приличие, ни рассудок не сильны
были удержать его при первом порыве, ежели
друг его был обижен. Один из друзей имел
неприятную историю, требовал удовлетворения
и не получил его; искал своего соперника и
нигде не мог встретить. Рылеев был счастливее:
он встретил его дважды и в первый раз, при
отказе на вызов, наплевал ему в лицо, в другой
раз забылся до того, что, вырвав у своего про-
тивника хлыст, выстегал его публично, но ни
тем, ни другим не мог убедить его на удовле-
творение, которого тот хотел искать в полиции.

Всякая несправедливость, ложь, а тем более
клевета находили в нем жестокого противника;
в сих случаях никакие уважения не могли
остановить его негодования. Часто раскаивался
он, видя, что резкою защитою невинности нано-
сил более вреда, нежели пользы; но при новом
случае те же явления, та же неукротимая не-
нависть против несправедливости повторялись.
Это была его слабость, которая огорчала его
самого, друзей и приближенных. Я называл его
мучеником правды.

К сему присовокуплялся другой, еще важ-
нейший недостаток: сердце его было слишком
открыто, слишком доверчиво. Он во всяком
человеке видел благонамеренность, не подозре-
вал обман и, обманутый, не переставал верить.
Опытность ни к чему для него не служила. Он
все видел в радужные очки своей прекрасной
души. Одна только скромность и застенчивость
спасала его.

Если человек не доволен был правитель-
ством или злословил власти, Рылеев думал,
что этот человек либерал и хочет блага оте-
чества. Это было причиною многих его ошибок
иа политическом поприще.

Я упомянул о таких его слабостях, которые
всякому другому человеку сделали бы честь,
но в Рылееве, как в лице политическом, они
были важным недостатком. Дблжно ли присово-
купить и то, что он слишком был к себе недовер-
чив, слишком мало чувствовал силу своей души
над другими.

Рылеев был не красноречив и овладевал
другими не тонкостями риторики или силою
силлогизма, но жаром простого и иногда несвяз-
ного разговора, который в отрывистых выраже-
ниях изображал всю силу мысли, всегда пре-
красной, всегда правдивой, всегда привлека-
тельной. Всего красноречивее было его лицо,
на котором являлось прежде слов все то, что
он хотел выразить, точно как говорил Мур
о Байроне, что он похож на гипсовую вазу,
снаружи которой нет никаких украшений, но
как скоро в ней загорится огонь, то изображе-
ния, изваянные внутри хитрою рукою худож-
ника, обнаруживаются сами собой. Истина
всегда красноречива, и 'Рылеев, ее любимец,
окруженный ее обаянием и ею вдохновенный,
часто убеждал в таких предположениях, кото-
рых ни он детским лепетанием своим не мог
еще объяснить, ни других довольно вразумить,
но он провидел их и заставлял провидеть
других.

Все, что я знал о характере и свойствах Ры-
леева, я сказал. Обратимся к его поэзии: мно-
гие находят, что он не поэт и что стихи его
принадлежат более к области ума, нежели во-
ображения. У всякого свой образ мыслей,
свой образ воззрения на предметы. Я согла-

сен, что стихи Рылеева с механической сторо-
ны не могут назваться образцовыми, но что-
бы согласиться с последним, дблжно наперед
сказать, что я почитаю поэзиею, и по-
том дать свое мнение о творениях этого чело-
века.

По-моему, всякий благородный поступок,
каждая высокая мысль, каждое нежное ощуще-
ние и все, что выходит из обыкновенного ряда
наших обыкновенных действий, есть поэзия.
Все, что может трогать сердце, наполнять и
возвышать душу, есть поэзия. Любовь, гнев,
ненависть суть страсти, но и религия, но и лю-
бовь к отечеству также страсти, и ежели стихи
заставляют трепетать ту струну нашего сердца,
которую сочинитель намеревался тронуть, в
таком случае, каков бы ни был наружный
вид стихов, они — поэзия. Я пойду далее.
Часто случается, что вещи, простые сами по
себе, в применении к случаю и обстоятельствам
делаются поэтическими; так, например, изве-
стная швейцарская ария горных пастухов, не
заключающая в себе ничего особенного, музы-
кального и слышимая ежедневно швейцарами
в их родине, не производит на них никакого
впечатления, но если тот же швейцар слышит
ее вдалеке от своего отечества, тогда она ста-
новится для него совершенно поэтическою.
Мне случилось быть свидетелем восторга моих
соотчичей, когда однажды, посетив Гибралтар
и осматривая исполинские подвиги англичан,
пробивших эту поднебесную гору галлереями
во всю ее высоту, мы под облаками, на отда-
леннейшем краю Европы, вдали от родины,
вдруг услыхали голос и слова русской песни.
Нельзя изъяснить этого чувствования. Теперь
обратимся к стихам Рылеева.

Единственная мысль, постоянная его идея
была пробудить в душах своих соотечественни-
ков чувства любви к отечеству, зажечь желание
свободы. Такое намерение уже само по себе
носит отпечаток поэзии, где бы оно ни было
приведено в исполнение, но становится со-
вершенно поэтическим, когда, окруженные
шпионами деспотизма, посреди рабских по-
хвал, посреди боязливой лести и трусливого
подобострастия, посреди целой империи, стеня-
щей под игом тяжкого самоуправства, мы
вдруг внимаем голосу поэта, возвещающего
нам высокие истины, впервые нами слыши-
мые, но знакомые нашему сердцу. Сама при-
рода влагает в нас понятие о свободе, и это
понятие, этот слух сердца так верны, что как
бы ни заглушали их, они отзовутся при первом
воззвании. В чем же другом заключается
поэзия, как не в побуждении отголоска на песни
ее в нашем сердце?

Я говорил о мысли, теперь скажу о исполне-
нии. Вообще Рылеев там везде хорош, везде
высок, где он говорит от чувства, но вообще
описания его слабы, драматическая часть так-
же. Доказательством тому служить может, что
многие описания суть подражания, а драма
часто взята целиком из других авторов. Не-
смотря на это, поэма «Войнаровский», как
важнейшее оконченное сочинение, по сообра-
жению и ходу стойт выше всех поэм Пушкина,
оригинального только в «Цыганах», хотя по
стихосложению никак не может равняться ни
с самыми слабыми произведениями сего поэта.
Обаяние Пушкина заключается в его стихах,
которые, как сказал один рецензент, катятся
жемчугом по бархату. Достоинство Рылеева
состоит в силе чувствований, в жаре душев-
ном. Переведите сочинения обоих поэтов на
иностранный язык- и увидите, что Пушкин
станет ниже Рылеева. Мыслей последнего
нельзя утратить в переводе, — прелесть слога
и очаровательная гармония стихов первого
потеряются. Мне кажется, что Пушкин сам не
постиг применения своего таланта и упо-
требляет его не там, где бы надлежало. Он
ищет верных, красивых, разительных описаний,
ловкости оборотов, гармонии, ласкающей ухо,
и проходит мимо высокого ощущения, глубокой
мысли. Даже в других ему более нравится то
же. Когда Рылеев напечатал «Войнаровского»
и послал Пушкину экземпляр, прося сказать
о нем свое мнение, Пушкин прислал ему назад
со сделанными на полях замечаниями и противу
стихов, истинно поэтических, истинно прекрас-
ных, как, например, когда после рассказа
пленного казака:

Мазепа горько улыбнулся.
Прилег безмолвный на траву
II в плащ широкий завернулся.

Или когда Мазепа говорит племяннику:

Но чувств твоих я не унижу.
Сказав, что родину мою
Я более, чем ты, люблю.
Как дблжно юному герою.
Любя страну своих отцов.
Женой, детями и собою
Ты ей пожертвовать готов.
Но я — но я, пылая местью.
Ее спасая от оков:

Я жертвовать готов ей честью.

После сих и многих других прекрасных мест,
или вовсе не замеченных, или едва отмеченных,

мнение Пушкина выражено слабо, тогда как
при изображении палача, где Рылеев сказал:

Вот засучил он рукава...

Пушкин вымарал это место и написал на
поле: «Продай мне этот стих!»

Новые сочинения, начатые Рылеевым, носи-
ли на себе печать зрелейшего таланта. Можно
было надеяться, что опытность на литератур-
ном поприще, очищенные понятия и бблыпая
разборчивость подарили бы нас произведения-
ми совершеннейшими. Жалею, что слабая моя
память не может представить ясного тому дока-
зательства из начатков о Мазепе и Хмельниц-
ком. Из первого некоторые отрывки напеча-
таны, другой еще был, так сказать, в пеленах,
но уже рождение его обещало впереди возму-
жалость таланта. Во всех публично изданных
сочинениях, как-то: «Думах», «Войнаровском»,
«Гражданском мужестве» и других, цель Ры-
леева обнаруживается в приноровлении, кото-
рое может сделать сам читатель, но его другие
сочинения, писанные для ходу в рукописи,
слишком явны и сколь ни бездельны кажутся
в литературном отношении с первого взгляда
(особенно песни, составленные им с Алексан-
дром Бестужевым на голос народных под-
блюдных припевов), но намерение, с которым
писаны, и влияние, ими произведенное в ко-
роткое время, слишком значительны. Хотя пра-
вительство всеми мерами старалось истребить
сии песни, где только могли находить их, но
они были сделаны в простонародном духе, были
слишком близки его состоянию,. чтобы можно
было вытеснить их из памяти простолюдинов,
которые видели в них верное изображение сво-
его настоящего положения и возможность улуч-
шения в будущем. С другой стороны, одного
преследования, без всякого внутреннего до-
стоинства, достаточно было для заманчивости
сих легких творений, чтобы образованные люди
пожелали сохранить их. Рабство народа, тя-
жесть притеснения, несчастная солдатская
жизнь изображались в них простыми словами,
но верными красками.

Удаленным от света нельзя положительно
сказать, что они теперь в ходу, но зная людей,
зная, что однажды приобретенные ими понятия,
подобно дереву, которому садовник, желая
сообщить произвольную форму, как ни сгибает
сучья, как ни обстригает ветви, но оно следует
природному порядку и пускает вверх свои
стрелы, кажется, трудно поверить, чтобы этот
катехизис простого народа не распространялся
все более и более. В самый тот день, когда испол-
йена была над нами сентенция, и нас, морских
офицеров, возили для того в Кронштадт, быв-
ший с нами унтер-офицер морской артиллерии
сказывал нам наизусть все запрещенные стихи
и песни Рылеева, прибавя, что у них нет кано-
нира, который, умея грамоте, не имел бы пере-
писанных этого рода сочинений и особенно
песен Рылеева.

Мне пришла теперь на память одна мало
известная пиэса, написанная Рылеевым в по-
следнее время для юношества высшего сословия
русского; вот она:

В этих стихах лучше всего изображаются
все достоинства и недостатки поэзии Рылеева.
Со всем тем кто не скажет, что это стихотворе-
ние может стать на ряду с лучшими ирланд-
скими мелодиями Мура?

Приступим теперь к важнейшей эпохе жиз-
ни Рылеева. Разделяемый между литературою,
занятиями по обществу и домашними попече-
ниями, он тихо проводил жизнь свою, уважае-
мый общим мнением, любимый домашними и
друзьями и подозреваемый правительством,
которое, повидимому, в последнее время было
очень слабо в своем полицейском надзоре. Мало-
помалу тайные дела для приготовления обще-
ства отвлекли его от других занятий; он совер-
шенно посвятил себя одной только заботе.

Не знаю, был ли он обманут сам или желал
другим представлять дела общества в лучшем
виде, только из его пламенных разговоров о рас-
пространении числа членов, принадлежащих
к союзу благомыслящих людей, я и другие
заключали, что общество наше многочисленно
и что значащие люди участвуют в оном. В сем
положении дел застигла нас нечаянная смерть
Александра. Более года прежде сего в разго-

ворах наших я привык слышать от Рылеева,
что смерть императора была назначена обще-
ством эпохою для начатия действий оного, и
когда я узнал о съезде во дворце по случаю
нечаянной кончины царя, о замешательстве
наследников престола, о назначении присяги
Константину, тотчас бросился к Рылееву. Ко
мне присоединился Торсон. Происшествие было
неожиданно; весть о нем пришла совсем не
оттуда, откуда ожидал я, и вместо начатия дей-
ствий я увидел, что Рылеев совершенно не знал
об этом. Встревоженный и волнуемый духом,
видя благоприятную минуту пропущенною, не
видя общества, не видя никакого начала к дей-
ствию, я горько стал выговаривать Рылееву,
что он поступил с нами иначе, нежели было
должно.

— Где же общество, — говорил я, — о кото-
ром столько рассказывал ты? Где же действова-
тели, которым настала минута показаться? Где
они соберутся, что предпримут, где силы их,
какие их планы? Почему это общество, ежели
оно сильно, не знало о болезни царя, тогда как
во дворце более недели получаются бюллетени
об опасном его положении? Ежели есть какие
намерения, скажи их нам, и мы приступим
к исполнению — говори!

Рылеев долго молчал, облокотись на колено
и положив голову между рук. Он был поражен
нечаянностью случая и, наконец, сказал:

— Это обстоятельство явно дает нам понятие
о нашем бессилии. Я обманулся сам, мы не
имеем установленного плана, никакие меры
не приняты, число наличных членов в Петер-
бурге невелико, но, несмотря на это, мы собе-
ремся опять сегодня ввечеру; между тем я
поеду собрать сведения, а вы, ежели можете,
узнайте расположение умов в городе и войске.

Батенков и брат Александр явились в эту
минуту, и первое начало происшествий, озна-
меновавших период междуцарствия, выразилось
бедным собранием пяти человек.

С сей минуты дом Рылеева сделался сборным
местом наших совещаний, а он — душой оных.
Ввечеру мы сообщили друг другу собранные
сведения, они были неблагоприятны. Войско
присягнуло Константину холодно, однако без
изъявления неудовольствия. В городе еще не
зиали, отречется ли Константин, тайна его
прежнего отречения в пользу Николая еще
не распространилась. В Варшаву поскакали
курьеры, и все были уверены, что дела оста-
нутся в том же положении.

Когда мы остались трое: Рылеев, брат мой
Александр и я, то, после многих намерений,
положили было писать прокламации к войску
и тайно разбросать их по казармам; но после,
признав это неудобным, изорвали несколько
написанных уже листов и решились все трое
итти ночью по городу, останавливать каждого
солдата, останавливаться у каждого часового
и передавать им словесно, что их обманули,
не показав завещания покойного паря, в кото-
ром дана свобода крестьянам и убавлена до
15 лет солдатская служба.

Это положено было рассказывать, чтобы
приготовить дух войска для всякого случая,
могшего представиться впоследствии. Я для
того упоминаю об этом намерении, что оно было
началом действий наших и осталось неизвест-
ным комитету.

Нельзя представить жадности, с какой слу-
шали нас солдаты, нельзя изъяснить быстроты,
с какой разнеслись наши слова по войскам;
на другой день такой же обход по городу удо-
стоверил нас в этом.

Два дня сильного беспокойства, две бессон-
ные ночи в ходьбе по городу и огорчение сильно
подействовали на Рылеева. У него сделалось '
воспаление горла, он слег в постель, воспаление
перешло в жабу, он едва мог переводить дыха-
ние, но не переставал принимать участия в де-
лах общества. Мало-помалу число наше увели-
чилось, члены съезжались отовсюду, и болезнь
Рылеева была предлогом беспрестанных собра-
ний в его доме.

Мне прискорбно теперь припоминать пред-
сказание, сделанное мною больному, и тогда
было оно шуткою, но вскоре исполнилось ужас-
ною истиною. Ему поставили на шею мушку,
и когда она подействовала, надобно было сде-
лать перевязку. Очищая больное место и при-
кладывая новый пластырь, я зацепил неосто-
рожно за рану. Рылеев вскрикнул.

— Как не стыдно тебе быть так малодуш-
ным, — сказал я шутя, — и кричать от одного
прикосновения, когда ты знаешь свою участь,
знаешь, к чему тебе должно приучать свою

Между тем сомнения насчет наследства
престола возрастали. Нам открывался новый
случай воспользоваться новою присягою. Мы
работали усерднее, приготовляли гвардию, пи-
тали и возбуждали дух неприязни к Николаю,
существовавший между солдатами. Рылеев вы-
здоравливал и не переставал быть источником
и главною пружиною всех действий общества.

Но, несмотря на успехи наши, не взирая на
то, что новые члены прибывали, что за многие
полки сделаны были обещания, мы мало увере-

ны были в наших силах: никто не мог ручаться
за полный полк, ротные командиры, участво-
вавшие в заговоре, могли отвечать только за
свои роты, и то при некоторых благоприятных
обстоятельствах. Часто в разговорах наших
сомнение насчет успеха выражалось очень поло-
жительно. Не менее того мы видели необходи-
мость действовать, чувствовали надобность про-
будить Россию. Рылеев всегда говаривал:

— Предвижу, что не будет успеха, но по-
трясение необходимо, тактика революций за-
ключается в одном слове: дерзай, и ежели это
будет несчастливо, мы своей неудачей научим
других.

Наконец, 12-го числа декабря, в субботу,
явился у меня Рылеев. Вид его был беспокой-
ный, он сообщил мне, что Оболенский выведал
от Ростовцева, что сей последний имел разговор
с Николаем, в котором объявил ему об умыш-
ляемом заговоре, о намерениях воспользо-
ваться расположением солдат, и упрашивал
его для отвращения кровопролития или отка-
заться от престола, или подождать цесаревича
для формального и всенародного отказа. Обо-
ленский заставил Ростовцева написать как
письмо, писанное им до свидания, так и раз-
говор с Николаем.

— Вот черновое изложение того и друго-
го, — продолжал Рылеев, — собственной руки
Ростовцева, прочти и скажи, чтб ты об этом
думаешь!

Я прочитал. Там не было ничего упомянуто
о существовании общества, не названо ни од-
ного лица, но говорилось о намерении воспро-
тивиться вступлению на престол Николая,
о могущем произойти кровопролитии. В спра-
ведливости же своего показания Ростовцев
заверял головою, просил, чтобы его посадили
с сей же минуты в крепость и не выпускали
оттуда, ежели предсказываемое не случится.

— Уверен ли ты, — сказал' я Рылееву, —
что все, писанное в этом письме, и разговор
совершенно согласны с правдою, и что в них
ничего не убавлено против изустного показания
Ростовцева?

— Оболенский ручается за правдивость этой
бумаги: он говорит, что Ростовцев почти до-
бровольно объявил ему все это.

— По доброй душе своей Оболенский готов
ему верить, но я думаю, что Ростовцев хочет
ставить свечу богу и сатане. Николаю он откры-
вает заговор, пред нами умывает руки призна-
нием, в котором, говорит он, нет ничего лич-
ного. Не менее того в этом признании он мог
написать, чтб ему угодно, и скрыть то, что ему
не надобно нам сказывать. Но пусть будет так,
что Ростовцев, движимый сожалением, со-
вестью, раскаянием, сказал и написал не бо-
лее и не менее, однакож у него сказано об
умысле, и ежели у Николая теперь так много
хлопот, что некогда расспросить об нем донос-
чика, или боязнь и политика мешают при-
няться за розыск, как бы надобно, то, конечно,
эти причины не будут существовать в пер-
вый день по вступлении на престол, и Ростов-
цева заставят сказать что-нибудь поболее о том,
о чем он говорит теперь с такою скромностью.

— Но если бы сказано было что-нибудь бо-
лее, нас, конечно, тайная полиция прибрала
бы к рукам.

— Я тебе повторяю, что Николай боится
сделать это. Опорная точка нашего заговора
есть верность присяге Константину и нежела-
ние присягать Николаю. Это намерение суще-
ствует в войске, и, конечно, тайная полиция
о том известила Николая, но как он сам еще
не уверен, точно ли откажется от престола
брат его, следовательно, арест людей, которые
хотели остаться верными первой присяге, мо-
жет показаться с дурной стороны Константину,
ежели он вздумает принять корону.

— Итак, ты думаешь, что мы уже заявлены?

— Непременно, и будем взяты, ежели не
теперь, то после присяги.

— Чтб же, ты полагаешь, нужно делать?

— Не показывать этого письма никому и
действовать. Лучше быть взятыми на площади,
нежели на постели. Пусть лучше узнают, за
что мы погибнем, нежели будут удивляться,
когда мы тайком исчезнем из общества, и никто
не будет знать, где мы и за что пропали.

Рылеев бросился ко мне на шею.

— Я уверен был, — сказал он с сильным
движением, — что это будет твое мнение. Итак,
с богом! Судьба наша решена! К сомнениям
нашим теперь, конечно, прибавятся все препят-
ствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем,
но пример останется. Принесем собою жертву
для будущей свободы отечества.

Мы поехали вместе с ним к полковнику Фин-
ляндского полка Моллеру, члену общества,
чтобы спросить его решительного ответа, и не
застали дома. Рылеев поручил мне непременно
узнать о его намерениях. Я был у Моллера опять
ввечеру и нашел его в наилучшем расположе-
нии — с этим я отправился к Рылееву. В этот
же вечер приехала ко мне из деревни мать
с сестрами, и потому мне нельзя было оста-
ваться на совещании. Рылеев обещал изве-
стить меня обо всем.

На другой день поутру, передав мне неко-
торые слабые надежды, Рылеев поехал со мною
опять к Моллеру и опять не застал его дома.
Обещав приехать ко мне обедать, он поручил
мне сыскать Моллера, чтобы, узнав его мысли,
принять решительные меры.

Я отправился к Торсону, и там узнали мы,
что Моллер у дяди своего, министра. Послали
за ним. Он явился, но был уже не тот, с кото-
рым я говорил накануне. При первом вопросе
о его намерениях он вспыхнул, сказал, что не
намерен служить орудием и игрушкой других
в таком деле, где голова нетвердо держится на
плечах, и, не слушая наших убеждений,
ушел.

Я сообщил Рылееву за обедом нашу неудачу.

— Нам надобно что-нибудь узнать о Фин-
ляндском полку, — сказал он, — поедем к Ре-
пину.

Мы поехали, насилу отыскали его, привезли
ко мне, и вот его слова о состоянии Финлянд-
ского полка.

— Моллер и Тулубьев, который еще сегодня
поутру с энтузиазмом дал свое слово, оба отка-
зываются: Моллер по своим расчетам, Тулу-
бьев — следуя ему. Я не могу ручаться ни за
одного солдата; моей роты здесь нет, она с ба-
тальоном стоит в деревне, и притом я сказы-
ваюсь больным, подавши в отставку. Во всем
полку один только Розен отвечает за себя, но
я не знаю, что он будет в состоянии сделать.

Рылеев уехал, дав слово возвратиться вве-
черу и известить нас об окончательных намере-
ниях к завтрашним действиям.

Мы остались с Репиным. Общество наше
увеличилось Торсоном и Батенковым. В 10 ча-
сов приехал Рылеев с Пущиным и объявил нам
о положенном на совещании, что в завтрашний
день, при принятии присяги, должно поднимать
войска, на которые есть надежда, и как бы
ни были малы силы, с которыми выйдут на
площадь, итти с ними немедленно во дворец.

— Надобно нанесть первый удар, — сказал
он, — а там замешательство даст новый слу-
чай к действию; итак, брат ли твой Михаил с
своею ротою, или Арбузов, или Сутгоф—пер-
вый, кто придет на площадь, отправится тот-
час ко дворцу.

Здесь Репин заметил Рылееву, что дворец
слишком велик, и выходов в нем множество,
чтобы занять его одною ротою, что, наконец,
Преображенский баталион, помещенный возле
дворца, может в ту же минуту быть введен
туда через Эрмитаж, и что отважившаяся рота
будет в слишком опасном положении, тогда
как и без сего успех неверен, чтобы воспрепят-
ствовать уходу царской фамилии.

— Ежели же, — прибавил он, — это необ-
ходимо, то недурно бы достать план дворца и
по оному расположить действия, чтобы восполь-
зоваться с выгодою малым числом.

— Мы не думаем, — сказал Рылеев, — что-
бы могли кончить все действия одним занятием
дворца, но довольно того, ежели Николай и
царская фамилия уедут оттуда, и замешатель-
ство оставит его партию без головы. Тогда вся
гвардия пристанет к нам, и самые нерешитель-
ные должны будут склониться на нашу сторону.
Повторяю, что успех революции заключается
в одном слове: дерзайте.

Таким образом кончился канун происшест-
вия 14-го числа. Многие из товарищей, бывших
на совещании 13-го числа, утверждают, что там
никогда не было принято подобного намере-
ния. Не быв на сем совещании, я этого не знаю
и передаю только то, что говорил Рылеев Ре-
пину и мне ввечеру 13-го числа после сего сове-
щания, и как я в сем случае пишу не историю
общества, но действия Рылеева, то я должен
их передавать так, как я собственно их видел
и слышал.

Рано поутру 14-го числа я был уже у Ры-
леева, он собирался ехать со двора.

— Я дожидал тебя, — сказал он, — что
ты намерен делать?

— Ехать, по условию, в гвардейский эки-
паж; может быть, там мое присутствие будет
к чему-нибудь годно.

— Это хорошо. Сейчас был у меня Кахов-
ский и дал нам с твоим братом Александром
слово об исполнении своего обещания, а мы
сказали ему, на всякий случай, что с сей поры
мы его не знаем, и он нас не знает, и чтобы он
делал свое дело, как умеет. Я же, с своей сто-
роны, еду в Финляндский и Лейб-гренадерский
полки, и если кто-либо выйдет на площадь,
я стану в ряды солдат с сумою через плечо и
с ружьем в руках.

— Как, во фраке?

— Да, а может быть, надену русский каф-
тан, чтобы сроднить солдата с поселянином
в первом действии их взаимной свободы.

— Я тебе этого не советую. Русский солдат
не понимает этих тонкостей патриотизма, и ты
скорее подвергнешься опасности от удара при-
кладом, нежели сочувствию к твоему благород-
ному, но неуместному поступку. К чему этот
маскарад? Время национальной гвардии еще
не настало.

Рылеев задумался.

— В самом деле, это слишком романиче-
ски, — сказал он, — итак, просто, без изли-
шеств, без затей. Может быть, — продолжал
он, — мечты наши сбудутся, но нет, вернее,
гораздо вернее, что мы погибнем.

Он вздохнул, крепко обнял меня, мы про-
стились и пошли.

Но здесь ожидала нас трудная сцена. Жена
его выбежала к нам навстречу, и когда я хотел
с нею поздороваться, она схватила мою руку и,
заливаясь слезами, едва могла выговорить:

— Оставьте мне моего мужа, не уводите
его — я знаю, что он идет на погибель.

Кто из моих товарищей испытал чувствова-
ния, одушевлявшие каждого из нас в эти не-
забвенные дни, тот может представить, что на-
пряженная душа готова была ко всем пожер-
твованиям, и потому я уговаривал ее такими
словами, как будто супруга и мать должна
была понимать мои чувства, но это было хо-
лодно для ее сердца. Рылеев, подобно мне,
старался успокоить ее, что он возвратится
скоро, что в намерениях его нет ничего опас-
ного. Она не слушала нас, но в это время ди-
кий, горестный и испытующий взгляд больших
черных ее глаз попеременно устремлялся на
обоих, — я не мог вынести этого взгляда и сму-
тился. Рылеев приметно был в замешательстве,
вдруг она отчаянным голосом вскрикнула:

— Настенька, проси отца за себя и за меня!

Маленькая девочка выбежала, рыдая, обняла
колени отца, а мать почти без чувств упала к
нему на грудь. Рылеев положил ее на диван,
вырвался из ее и дочерних объятий и убежал.

Здесь мы расстались.

Когда я пришел на площадь с гвардейским
экипажем, уже было поздно. Рылеев привет-
ствовал меня первым целованием свободы и по-
сле некоторых объяснений отвел меня на сто-
рону и сказал:

— Предсказание наше сбывается, последние
минуты наши близки, но это минуты нашей
свободы: мы дышали ею, и я охотно отдаю за
них жизнь свою.

Это были последние слова Рылеева, которые
мне были сказаны. Остальная развязка нашей
политической драмы всем известна...

Мы сидели в крепости, в Алексеевском раве-
лине; в 14 № был брат мой Михаил, в 15—я,
в 16 — кн. Одоевский, в 17 и в последнем Ры-
леев. Мало-помалу мы с братом восстановили
сношения посредством выдуманной им азбуки
звуками в стену; мы объяснялись свободно. Я
хотел переговорить с Рылеевым, но все мои
попытки дать понятие о нашей азбуке Одоов-
скому, между нами сидевшему, были безуспеш-
ны. Итак, все сношения между нами были очень
коротки и неверны — через старого ефрейтора,
словесно и, почти перед самою сентенпиею, запи-
сками. Это препятствие много повредило на-
шему делу.

Вот поведение Рылеева по Комитету, сколько
я мог судить из дела и его показаний, которые
до меня доходили. Но здесь я говорю собствен-
ное мнение, одно заключение, то, что мне каза-
лось, не основываясь ни на каких положитель-
ных доказательствах.

Рылеев старался перед Комитетом выставить
общество и дола оного гораздо важнее, нежели
они были в самом деле. Он хотел придать весу
всем нашим поступкам и для того часто делал
такие показания, о таких вещах, которые ни-
когда не существовали. Согласно с нашею мы-
слью, чтобы знали, чего хотело наше общество,
он открыл многие вещи, которые открывать бы
не надлежало. Со всем тем, это не были ни
ложные показания на лица, ни какие-нибудь
уловки для своего оправдания; напротив, он,
принимая все на свой счет, выставлял себя
причиною всего, в чем могли упрекнуть обще-
ство. Сверх того, Комитет употреблял все
непозволительные средства: вначале обещали
прощение; впоследствии, когда все было откры-
то и когда не для чего было щадить подсуди-
мых, присовокупились угрозы, даже стращали
пыткою. Комитет налагал дань на родственные
связи, на дружбу; все хитрости и подлоги были
употреблены. Я знал через старого солдата,
что Рылееву было обещано от государя проще-
ние, ежели он признается в своих намерениях;
жене его сказано было то же; позволены были
свидания, переписка, все было употреблено,
чтобы заставить раскрыться Рылеева. Сверх
того, зная нашу с ним дружбу, нас спрашивали
часто от его имени о таких вещах, о которых
нам прежде и на мысль не приходило. Я, при-
знаюсь, обманутый сам обещанием царским,
зная, за какую цену оно обещано Рылееву,
и зная его намерение представлять в важней-
шем виде вещи, думал действовать в том же
смысле, чтобы не повредить ему и не выставить
его лжецом, отрицаясь от показаний, сделан-
ных будто от его имени, особенно в начале
дела, когда я еще не разгадал этой хитрости
Комитета; но после я узнал это, и мы с братом
взяли свои меры. Что же касается до Рылеева,
он не изменил своей всегдашней доверчивости
и до конца убежден был, что дело окончится
для нас благополучно. Это было видно из его
записки, посланной ко всем нам в равелине,

когда он узнал о действиях Верховного уголов-
ного суда; она начиналась следующими сло-
вами: «Красные кафтаны (то есть сенаторы) го-
рячатся и присудили нам смертную казнь, но
за нас бог, государь и благомыслящие лю-
ди», — окончания не помню.

Через 7 месяцев судьба привела нам еще
видеться с ним. В безмолвном кладбище нашем,
равелине, был маленький садик, куда нас водили
по очереди гулять; очередь Рылеева была всегда
во время ужина. Однажды ефрейтор, вынося
от меня столовую посуду, отворил дверь в ту
самую минуту, когда Рылеев проходил мимо;
мы увидели друг друга, этого довольно было,
чтоб вытолкнуть ефрейтора, броситься друг
другу на шею и поцеловаться после столь дол-
гой разлуки. Такой случай был эпохою в Але-
ксеевском равелине, где тайна и молчание, где
подслушиванье и надзор не отступают ни на
минуту от несчастных жертв, заживо туда
похороненных...

Чтб мне теперь прибавить? С этой минуты
я не видал его более. Я узнал о нем от священ-
ника, уже после казни; узнал, с каким муже-
ством и смирением принял он двукратную
смерть от руки палача. «Положите мне руку на
сердце и посмотрите, скорее ли оно бьется», —
сказал он священнику. Они все пятеро поцело-
вались, оборотились так, чтоб можно было
пожать им, связанным, друг другу руки, и при-
говор был исполнен. По неловкости палача,
Рылеев, Каховский и Муравьев должны были
вытерпеть эту казнь в другой раз, и Рылеев с та-
ким же равнодушием, как прежде, сказал: «Им
мало нашей казни —им надобно еще тиранство!»

14 ДЕКАБРЯ 1826 ГОДА

Сабля моя давно была вложена; я стоял
в интервале между Московским каре и колон-
ною Гвардейского экипажа, нахлобуча шляпу
и поджав руки, повторял себе слова Рылеева,
что мы дышим свободою. Я с горестью видел,
что это дыхание стеснялось! Наша свобода
и крики солдат походили более на стенания,
на хрип умирающего! В самом деле: мы были
окружены со всех сторон; бездействие пора-
зило оцепенением умы; дух упал, ибо тот, кто
на этом поприще раз остановился, уже побе-
жден вполовину. Сверх того, пронзительный
ветер леденил кровь в жилах солдат и офицеров,
стоявших так долго на открытом месте. Атаки
440
напаси стрельба наша прекратились; ура сол-
дат становилось реже и слабее. День смер-
кался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие
против нас, расступились на две стороны, и
батарея артиллерии стала между нами с раз-
верстыми зевами, тускло освещаемая серым
мерцанием сумерек.

Митрополит, посланный для нашего увеща-
ния, возвратился без успеха; Сухозанету, кото-
рый, подъехав, показал нам артиллерию, гро-
могласно прокричали подлеца — и это был
-последний порыв, последние усилия нашей
независимости.

Первая пушка грянула, картечь рассыпа-
лась; одни пули ударили в мостовую и подняли
рикошетами снег и пыль столбами, другие
вырвали несколько рядов из фрукта, третьи
с визгом пронеслись над головами и нашли
своих жертв в народе, лепившемся между ко-
лонн сенатского дома и на крышах соседних
домов. Разбитые оконницы зазвенели, падая
На землю, но люди, слетевшие вслед за ними,
растянулись безмолвно и недвижимо. С пер-
вого выстрела семь человек около меня упали:
я не слышал ни одного вздоха, не приметил
ни одного судорожного движения — столь же-
стоко поражала картечь на этом расстоянии.
Совершенная тишина царствовала между живы-
ми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу
солдат и черни, которая толпами собралась
около нашего места. Я стоял точно в том же
положении, смотрел печально в глаза смерти
и ждал рокового удара; в эту минуту существо-
вание было так горько, что гибель казалась мне
благополучием. Однако судьбе угодно было
иначе.

С пятым или шестым выстрелом колонна
дрогнула, и когда я оглянулся — между мною
и бегущими была уже целая площадь и сотни
скошенных картечью жертв свободы. Я должен
был следовать общему движению и с каким-то
мертвым чувством в душе пробирался между
убитых; тут не было ни движения, ни крика,
ни стенания, только в промежутках выстрелов
можно было слышать, как кипящая кровь струи-
лась по мостовой, растопляя снег, потом сама,
алея, замерзала.

За нами двинули эскадрон конной гвардии,
и когда при входе в узкую Галерную улицу
бегущие столпились вместе, я достиг до лейб-
гренадеров, следовавших сзади, и сошелся с
братом Александром; здесь мы остановили не-
сколько десятков человек, чтобы, в случае на-
тиска конницы, сделать отпор и защитить
отступление, но император предпочел про-

должать стрельбу по длинной и узкой
улице.

Картечи догоняли лучше, нежели лошади,
и составленный нами взвод рассеялся. Мерт-
вые тела солдат и народу валились и валились
на каждом шагу; солдаты забегали в домы, сту-
чались в ворота, старались спрятаться между
выступами цоколей, но картечи прыгали от
стены в стену и не щадили ни одного закоулка.
Таким образом толпы достигли до первого
перекрестка и здесь были встречены новым
огнем Павловского гренадерского полка. Не
видав, куда исчез брат мой, я поворотил в по-
луотворенные ворота направо и сошелся с са-
мим хозяином дома; двое порядочно одетых
людей бросились также в ворота, и в ту ми-
нуту, как первый пригласил нас войти, картечь
поразила одного из последних, и он, упав, заго-
родил нам дорогу.

Прежде, нежели я успел нагнуться, чтобы
приподнять его, он закрыл глаза навеки, кровь
брызгала в обе стороны из груди и спины, пуля
пробила его насквозь.

— Боже мой! Нельзя ли ему помочь! —
вскрикнул хозяин.

Шинель молодого человека свалилась с плеч
при падении.

Я безмолвно указал ему на рану, которая
начиналась немного ниже левого соска и окан-
чивалась против самого хребта.

— Да будет воля божия! —сказал хозяин.—
Пойдемте ко мне, иначе еще кто-нибудь из нас
убудет.

Итак, мы трое, перешед двор, остановились
на крыльце; хозяин постучался в дверь; гром-
кий лай собаки, раздавшийся, как гром, в пу-
стых покоях, ответствовал ему.

О росте собаки можно было судить по не-
обыкновенному ее голосу.

— Позвольте мне теперь спросить, господа,
кого я имею честь у себя принимать? — говорил
хозяин, пока послышался голос слуги, начав-
шего унимать собаку, отпирать дверь и отодви-
гать запоры.

Я распахнул шинель, и как полная форма
мундира, штаб-офицерские эполеты и крест
могли служить достаточным ответом, хозяин
учтиво мне поклонился.

Молодой человек очень приятной физионо-
мии сказал ему свою фамилию и место служ-
бы, — я жалею, что не помню ни той, ни другого.

В эту минуту замок, запор и несколько за-
движек были отодвинуты, дверь приотвори-
лась, и слуга высунул голову.
— Я не один, подержи собаку, пока мы
пройдем, — сказал хозяин и, подав нам обоим
руки, пригласил войти в дом; предосторож-
ность его была необходима, потому что датская
собака чудовищной величины рвалась из рук
слуги, едва могшего удерживать ее за ошей-

Мы вошли в комнату нижнего зтажа, и
когда подали свечу, хозяин приказал запереть
снова двери, закрыть ставни на набережную
и на двор и не сказывать его дома.

Пушечные выстрелы гремели по улице и на
Неве, ружейная пальба не переставала по обе
стороны дома; все, что я сказал, едва ли про-
должалось десять минут, потом пушки за-
молкли, ружейные выстрелы слышались изред-
ка, наконец и те перестали.

Подали чай без сливок, потому что хозяин
постился. Разговор наш, хотя и относился до
ужасных происшествий сего дня, был сух и
холоден. Все трое были незнакомы друг другу,
недоверчивость связывала каждому язык, при-
нуждение каждого светилось сквозь светскую
учтивость, когда мы озирали друг друга.

Тут я рассмотрел хозяина: он был с меня
ростом и по виду лет 45-ти мужчина, но с цвету-
щим здоровьем, с приятным и красивым лицом.
Постоянные черные глаза ручались за твердость
его характера, в черных волосах не было ни
одной седины, которая бы обнаружила излише-
ство внутреннего огня. На сером фраке, шитом
столько по моде, чтоб не отстать от ней и не
походить на бульварных щеголей, надета была
неаполитанская звезда.

Наконец на обеих сторонах дома все
утихло; слуга, выходивший несколько раз за
ворота, сказывал, что по улицам и набережной
разъезжают одни патрули.

Тогда молодой человек встал, поблагодарил
хозяина за гостеприимство, повторил свою
фамилию и был выпущен слугою на безлюдную
набережную. Пределы приличия не позволяли
мне оставаться долее; но я считал еще опасным
выйти на улицу, и когда хозяин, проводя своего
гостя, подошел ко мне с таким видом, будто
желал и моего ухода, я ему сказал:

— Вы сделали великодушное дело, укрыв
нас от к артечей, и теперь, когда их нечего
бояться, молодой мой товарищ ушел; по зако-
нам учтивости дблжно бы уйти и мне, но ваши
поступки внушают мне доверенность: я должен
сказать причину, почему прошу у вас госте-
приимства еще на час или на два, — я один из
приведших на площадь войска, не присягнув-
шие Николаю.

56 Декабристы

Хозяин мой побледнел, сомнение вырази-
лось на его лице.

— Теперь дело сделано, — продолжал я,
заметив перемену, — вы властны располагать
мною: или выдать, как бунтовщика, или укрыть,
как преследуемого несчастливца.

Он протянул руку.

— Вы остаетесь у меня, сколько нужно для
вашей безопасности, — сказал он.

— Рассудите, на чтб вы решаетесь: сверх
мною сказанного, вы обязаны объявить, кого вы
укрываете... я...

— Не нужно... мне довольно одного вашего
несчастия, — сказал он, торопливо взяв меня
за руку и сажая с участием на стул.

— Вы великодушный человек, — отвечал
я, —в таком случае я не употреблю во зло
вашего снисхождения, за которое да заплатит
вам бог.

— Мы начнем с того, что перейдем отсюда
в другую комнату, потому что я занимаю обык-
новенно эту, а ко мне может кто-нибудь зайти,.
увидя сквозь ставни огонь.

Сказав это, он вывел меня в комнату, похо-
жую на кабинет, но заставленную разными
мебелями.

— Жена моя в деревне. — продолжал он, —
я собираюсь также на днях ехать, и потому
весь дом пуст, кроме моих двух комнат и тре-
тьей, где живет мой сын, служащий адъютан-
том у ***.

Мы сели, и разговор наш сделался откровен-
нее. Речь была о расположении войск. Хозяин
мой был любопытным свидетелем на площади
и видел, желали ли нового государя, и когда
по сцеплению мыслей мы дошли до того, кто
привел неприсягнувшие полки, я упомянул
свою фамилию.

Хозяин мой остановил меня.

— Не сын ли вы Александра Бестужева,
бывшего капитаном в инженерном кадетском
корпусе?

Я отвечал утвердительно.

— В таком случае рад, —продолжал он, —
что могу оказать услугу сыну моего благотво-
рителя. Я воспитывался под его начальством,
а потом, могу сказать, был его другом, пока
обстоятельства не разлучили нас.

Здесь он рассказал мне свою жизнь, небога-
тую занимательными происшествиями; самое
замечательное было то, что он коротко был
известен покойному императору, переписы-
вался с ним и имел несколько от него поруче-
ний в чужих краях, будучи употребляем так-
же и как корреспондент ученого артиллерий-
ского комитета; рассказывая свои сношения с
Александром и любовь к нему, он дал волю
чувствам и, когда кончил похвалы, вынул
висевший на груди его портрет государя, по-
целовал его с благоговейными слезами и при-
бавил, что это был подарок самого государя,
потому данный, что он не хотел принять ни-
когда никакую награду.

Ласки моего хозяина, которого я узнал имя
и фамилию, обворожили меня; я не замечал,
как проходило время; было уже около 8-ми
часов вечера, вдруг собака залаяла, у дверей
поднялся страшный стук, наконец, разговоры
в комнатах, хозяин немного смутился, но когда
он увидел вошедшего к нам молодого человека
в адъютантском мундире, он мне шепнул, что
это — его сын.

Красивый молодой человек лет двадцати
двух, среднего роста, рассказал отцу, что он
едва мог урваться из дворца, чтобы переодеть-
ся, и что должен немедля опять ехать туда же.

Молодой человек столько был занят проис-
шествиями этого дня, что почти вовсе не заме-
тил меня, не спрашивал отца о том, что с ним
случилось, и с жаром рассказывал о действиях
государя, войск и артиллерии.

— Чем же все это кончилось? — сказал мой
хозяин: — я ушел с площади, только что на-
чали стрелять, и потому не знаю осталь-
ного.

— Одним словом, батюшка, эту толпу мер-
завцев разогнали, несколько человек офице-

ров, с ними бывших, захватили; теперь откры-
вается, что зачинщики всего — братья Бесту-
жевы; их тут без счету, ни одного из этих
подлецов не могли поймать.

Я сжал руки и стиснул зубы, но здесь не
место было вступаться за свою обиженную честь.
Хозяин мой вздрогнул, взглянув при сих сло-
вах на меня, и начал:

— Не брани, любезный друг, так легкомы-
сленно людей, не рассудив хорошенько о их
поступках. Ты смотришь на них с одной сто-
роны, видишь их глазами придворного, но если
бы ты, подобно мне, был на площади между
ними, тогда бы ты согласился, что требования
их были очень справедливы.

Здесь хозяин рассказал, на чем основыва-
лось недоверие солдат, сколько могло быть
законно отречение Константина, не известное
никому и которому не дано было никакого
последствия, и как можно было положиться
на новую записку его, писанную из Варшавы.
Одним словом, говорил благоразумно, так что
молодой человек должен был с ним согласиться
и с сим убеждением уехал.

— Вы видите, — продолжал хозяин, — что
вам небезопасно оставаться в моем доме, имея
сына моего с сими мыслями отъявленным не-
приятелем вашим.

— Я и не намерен оставаться долее, — ска-
зал я, — и хочу, поблагодари вас, проститься.

— Нет, еще рано, мы поужинаем, дадим еще
успокоиться городу и потом расстанемся...


ОТДЕЛ I

НИКОЛАЙ ТУРГЕНЕВ

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ

Часто иностранные, в особенности француз-
ские, газеты сообщают публике известия о по-
ступках, свидетельствующих честность людей
различного состояния. Наши газеты в сем слу-
чае иногда подражают иностранным. Хотя
такие объявления и доказывают иногда, что
честные поступки редки и по тому самому за-
служивают внимание публики, но не менее того
гласность таких поступков полезна, с одной
стороны — отдавая должное тому, кому оно
принадлежит, с другой — поощряя к подража-
нию хорошим примерам: достоинство так редко
получает между людьми мзду свою, н натура
человеческая имеет столь большую нужду в под-
креплении на скользком пути честности!

Думая, что одобрение честных деяний в осо-
бенности справедливо и нужно в отношении
к тем людям, которые действуют единственно,

так сказать, по природному движению, то ость
в отношении к людям простого состояния, я
решился сообщить вам, м. г., следующий анек-
дот, который рассказывал мне один из моих
приятелей.

На сих днях, взяв на бирже у Красного мо-
ста извозчнка и условившись заплатить ему
80 копеек, мой приятель вместо двугривенника
дал извозчику империал, не отличив в темноте
золота от серебра. На другой день он не нашел
империала в кошельке своем п по догадкам
предполагал, что он отдал его извозчику. Через
несколько дней, когда мой приятель уже не
думал об империале, случилось ему ехать с
тем же самым извозчиком. Тут он вспомнил о
своей ошибке и спросил извозчика: «Не отдал
ли я тебе недавно империала вместо двугри-
венника?»—«Отдали, сударь»,—отвечал извоз-
чик. — «Когда же ты мне отдашь его?» — «Зав-
тра или когда прикажете».
Я читал где-то довольно остроумное рас-
суждение о том, надобно ли детей или людей
простого состояния, — что во мнении многих
добрых людей значит одно и то же, — надобно
ли их награждать или одобрять за дела чест-
ные, происходящие от их произвола? И рассу-
ждавший сериозно решил, что такие награды
и одобрения вредны и что на добрые поступки
детей и простых людей не дблжно в их присут-
ствии обращать никакого внимания, дабы пока-
зать им, что они не сделали ничего особенного
и только исполнили долг свой...

Я люблю человечество, верю добродетели,
уверен, что люди всегда хороши в массе и дурны
только поодиночке, как говорит г-жа Сталь;
но при всем том не буду искать Катонов па
улицах и Аристидов на бульварах! Мой прия-
тель разделяет со мною зто мнение и признается
в своей слабости, не позволившей ему, в отно-
шении к своему извозчику, последовать реше-
нию вышеупомянутого моралиста.

Рассказываемый здесь анекдот, конечно, не
доказывает редкости честных поступков между
простым народом русским: он имеет много,
много прекрасных качеств, — более, нежели
думают те, которые верят только своему соб-
ственному превосходству. Главная же причина
моего рассказа не та, чтобы обратить внимание
публики на бедного извозчика, который не чи-
тает журналов и, вероятно, не узнает о гласно-
сти его доброго дела. Я желал только напо-
мнить нашим умникам, которые говорят о про-
стом народе русском иногда с презрением,
иногда с отвращением, иногда представляют
его глупым, иногда чрезмерно лукавым, и
обыкновенно заключают свои суждения бес-
смысленными фразами: <С нашим народом
нельзя без страха, без...», «Наш народ не во-
ображает себе лучшего состояния, как то,
в котором он находится», и т. п., — я желал,
говорю, только напомнить этим умникам, что
и наш народ, имея, как все другое, свои не-
достатки, имеет и свои неоцененные народные
добродетели, и что как по своим добрым каче-
ствам, так в особенности по теперешнему сво-
ему положению он заслуживает внимание,
любовь и привязанность своих просвещенных
и благомыслящих соотечественников.

В заключение скажу, что русский народ
имеет неотъемлемое право и на уважение дру-
гих европейских народов. Наш бессмертный
историк изобразил яркими чертами те несча-
стия, которые отечество наше претерпело от ига
татарского; -представил и бесславные следы,
которые дикое тиранство оставило в русском

характере. Но если влияние двувекового раб-
ства России оказывается еще и доныне в про-
стом народе, то нельзя отрицать, чтобы татар-
ское владычество осталось недействительным
и для высших классов....................*

Конечно, при таком положении вещей, добрые
качества русского народа приобретают новую
цену и без сомнения заслуживают удивление
просвещенных народов.

Извините, м. г., что недобрые татары отняли
лишнюю страницу в вашем журнале. Но я
откровенно скажу вам, что иго татарское, по
моему мнению, оставило более печальных сле-
дов, нежели сколько обыкновенно думают; и,
судя по сходству явлений, мне кажется, что и
русская литература разделяет с нашими обы-
чаями влияние варварства татарского: послед-
ний из воинов Батыевых не показал бы в су-
ждениях своих менее достоинства и менее
вкуса, как г. двоюродный брат Московского
бродяги в письме своем к издателям «Украин-
ского вестника», напечатанном в 15-м нумере
«Вестника Европы». Вот истинное нашествие
на совесть и на здравый рассудок.

1818

НЕЧТО О БАРЩИНЕ

Разница в мнениях часто происходит не
только от различных понятий о вещах, но даже
и от неодинакового смысла, в котором прини-
маются самые слова. Так, у нас слово рабство
не всеми принимается ныне в одном и том же
смысле. Некоторые стараются доказывать, что
рабство — не рабство, а что-то другое, и даже,
что рабство составляет не бедствие, но благо-
денствие народов, и что невыгодное мнение
о рабстве есть одна только игра воображения
молодых умов. Так древние скептики утвер-
ждали, что люди ошибаются, думая, что они
двигаются, когда ходят; и что сие мнение про-
исходит единственно от воображения. Известен
способ, употребленный одним афинским весель-
чаком для опровержения скептиков. Я никогда
не присоветую употребить то же средство для
убеждения наших Аристархов. Замечу только,
что убеждение не может иметь места там, где
мнение направляется пристрастием и корысти».
Но, оставив и смешных скептиков древних
и наших печальных политиков, обратимся
к делу. Для ясного суждения о вещах надле-

* Многоточие в первопечатном тексте. — Ред.
жит исследовать не название, но свойство их.
К тому же надобно принимать вещи так, как
мы их находим, а не так, как они иногда быть
могут. Следуя сему правилу, рассмотрим, чтб
обыкновенно разумеют под словом рабство и
чтб под оным разуметь дблжно. Под словом
рабство разумеют обыкновенно крепостное со-
стояние крестьян помещичьих. Понятий о про-
тивуположном состоянии, то есть о свободном
состоянии крестьян, мы должны искать не
в Англии и не в Германии, а у нас в России.
Вследствие сего под названием крестьян сво-
бодных надлежит нам разуметь всех земле-
дельцев в России, помещикам не принадле-
жащих. Иначе, желая сравнивать русское
с английским или с немецким, мы никогда
не достигнем цели и потеряемся в бесконеч-
ных сравнениях и тщетных желаниях. Мы
сказали, что под словом рабство разумеют
у нас обыкновенно крепостное состояние кре-
стьян. Но сие состояние разделяется на два
различные и даже совсем противуположные
рода. Крепостные крестьяне могут быть на
оброке денежном и на пашне. Оброк обыкно-
венно сбирается с таких крестьян, которые
имеют мало земли и которые, вследствие сего,
работою не могут доставить хорошего дохода
помещику. Иногда случается, что крестьяне
с достаточным количеством земли находятся
на оброке вместо пашпи или барщины.

Рассмотрим состояние оброчного крестья-
нина. Здесь прежде всего я должен заметить,
к чести тех помещиков, которых крестьяне на-
ходятся на оброке, что мне весьма редко случа-
лось находить крестьян, платящих оброк чрез-
мерный и для них изнурительный. Обыкновенно
оброк назначается помещиками справедливо,
без отягощения крестьян и без убытка самому
господину. Помещики почти никогда не живут
в оброчных деревнях. Крестьяне оброчные
управляют сами собою, посредством своих
выборных, сотских, бурмистров. Власть гос-
подская редко вмешивается в назначение сих
сельских чинов; только утверждение избранных
крестьянами и их смена зависит иногда от само-
го помещика. Таким образом, оброчный крестья-
нин, будучи по возможности обеспечен в рас-
суждении своего непосредственного начальства,
имеет главною заботою заплату своего оброка.
Если оброк не чрезмерно велик, что, как и выше
замечено, обыкновенно бывает, то крестьянин
может его выработать в продолжение 3, 2 и
даже одного месяца, если знает какое-нибудь
ремесло, доставляющее придаточную прибыль.
Так, например, изрядный плотник легко может

выработать 90 р. в один летний месяц, и при-
том в краях, где деньги дороги или, что все
равно, где припасы жизненные дешевы. Таким
образом, крестьянину остается довольно вре-
мени, чтобы подумать о самом себе и о своем
семействе, заняться земледелием, если у него
есть довольно своей или наемной земли, или на
стороне промыслить деньги и т. п. Обыкновенно
большая часть крестьян оброчных в зимнее
время уходят на промысл, летом возвращаются
домой и живут в кругу своих семейств до уборки
хлеба. Как во время его отсутствия, так и
дома он не чувствует над собою произвола гос-
подского: в первом случае он входит в состав
свободных граждан и подчиняется властям,
от правительства определяемым, в последнем —
начальству, к избранию коего он сам содейст-
вовал и которое, кроме сбора господских и
казенных податей, редко бывает чувствительно
для управляемых. Все распоряжения в таких
селениях, как то: отдача рекрут, раскладка
необыкновенных сборов, равно и разбиратель-
ство их взаимных споров, наказанья — про-
изводятся по приговору мирскому. Конечно,
бедность иногда заменяет очередь при рекрут-
ских наборах, но сие неудобство существует
в большей степени в селениях казенных, не-
жели в помещичьих. Есть селения, где требуется
множество распоряжений со стороны сельского
начальства, например — находящиеся на боль-
ших дорогах, где иногда выходит слишком по
сту подвод с тягла в год. Жители таких селе-
ний, конечно, терпят много неприятностей и
убытков, но сие обстоятельство касается до
управления вообще и не входит в настоящее
рассуждение.

Есть также крестьяне, которые сверх оброка
обязаны исполнять в пользу господина некото-
рые особенные повинности, например — ставить
подводы, давать холст, работать по сменам на
заводах, — но такие повинности в деревнях
оброчных принадлежат к редкостям. Лучше
было бы, если бы помещики, довольствуясь
оброком, оставляли крестьян в покое — потому
в особенности, что вышеупомянутые повинности
всегда более причиняют убытка крестьянам,
нежели сколько приносят дохода помещикам.
С другой стороны, надобно заметить, что часто
добрые помещики освобождают неимущих кре-
стьян от оброка; что обыкновенно оброчные
крестьяне безденежно пользуются господским
лесом, не только дровяным, но и строевым.
В таком положении вещей молено ли, по спра-
ведливости, оброчных крестьян назвать рабами?
Нет, конечно. Они так же свободны, на самом
деле, как и крестьяне, не принадлежащие поме-
щикам. Правда, что власть господская иногда
является и над оброчными крестьянами: их
берут в повара, кучера, в камердинеры; но сии
исключения не составляют правила. Таким
образом, оброчные крестьяне вообще, будучи
бе |нге • в рабстве, бе (асЬо * ** пользуются
почти тою же свободою, как и крестьяне не-
господские. Недостаток их прав, в сравнении
с сими последними, часто вознаграждается луч-
шим управлением, лучшим устройством, след-
ственно ббльшим спокойствием и, скажем,
даже ббльшим счастием, если, впрочем, сие
слово может быть употреблено в сем случае.
Я находил, что оброчные крестьяне, имеющие
весьма мало земли, в отдаленности от больших
городов и не занимающиеся никаким особен-
ным родом промышленности, платят помещику
по 100 р. с тягла — оброк чрезмерный, но при
всем том, хотя и есть между сими крестьянами
бедные, однакож есть и такие, которым подоб-
ных в достатке не легко можно найти между
крестьянами, на пашне находящимися; платя-
щие сто рублей с тягла сами соглашаются,
что лучше быть даже на таком оброке, нежели
исправлять обыкновенную барщину. Из выше-
сказанного следует, что оброчных крестьян
вообще нельзя назвать рабами бе ГасЬо, хотя
бе |иге они и не свободные люди.

Рассмотрим теперь положение крестьян на
барщине, или на пашне. Главнейшая обязан-
ность их есть работать три дня в неделю на
господина от 1-го января до 31-го декабря. Со-
беремся с духом и исчислим другие повинности
сих крестьян. Сверх работы крестьянин дает
господину ежегодно барана, иногда гуся или
курицу. Жена его, сверх трехдневной работы
летом, в зимнее время прядет на господина
холст; сверх того собирается с тягла сукно,
простое крестьянское, по одному или по два
аршина в год. Сверх того собираются с тягла
грибы, ягоды, иногда и орехи, в известном коли-
честве. Дети крестьянские, обоего пола, также
работают на господина по троёчно, то есть три
дня в неделю. Кроме сего, меркантильная за-
раза сильно с некоторого времени распростра-
нилась в России, и помещики, даже в хлебород-
ных губерниях, завели фабрики, на которых
работают крестьяне, в особенности малолетные.

Человеку предназначено познавать зло и
добро собственным опытом. Несмотря на про-
исшествия других государств, несмотря на

* Юридически. — Ред.

** На деле. — Ред.

правила хозяйства государственного, которые
и в России начали распространяться, несмотря,
наконец, на соображения здравого рассудка,
наши помещики не прежде оставят свои смеш-
ные, но для крестьян весьма обременительные
затеи фабричные, как тогда, когда ясно почув-
ствуют разорение крестьян своих и, следствен-
но, свое собственное. Мы не будем противиться
естественному ходу всех вещей в мире и доказы-
вать нелепость фабричных заведений тем, кото-
рые хотят быть научаемы собственными бедст-
виями. Но заметим для размышления помещи-
ков-фабрикантов, что купец, устроивший свою
фабрику по коммерческому порядку, следствен-
но, платящий своим работникам по вольной
цене, получает и всегда получать будет более
дохода от своего заведения, нежели помещик,
у которого на фабрике работаю? его крепост-
ные люди без вольной платы.

Оброчные крестьяне, как выше сказано,
платят иногда оброк чрезмерный. Равным обра-
зом некоторые помещики не довольствуются
тремя днями в неделю и заставляют иногда,
во время уборки хлеба, работать своих крестьян
несколько дней поголовно. Иные отдают им
только два дня в неделю. Иные оставляют у кре-
стьянина только одни праздники, и в таком
случае иногда дают всем крестьянам месячину,
так что они беспрестанно работают на госпо-
дина, не имея ничего, кроме выдаваемого им
ежемесячно количества хлеба. К счастию моему,
я только слыхал о таких помещиках, никогда их
не видывал и не легко согласился бы их видеть.

Скажем также, что некоторые помещики хотя
и содержат своих крестьян на’ пашне, но рас-
поряжают работу таким образом, что крестьяне
не работают иа барщине, но обрабатывают
вместе с своею землею и участок господский.
Такое учреждение выгоднее как для крестьян,
так и для господ.

Упомянув об исключениях, которые суще-
ствуют относительно крестьян на пашне, обра-
тимся к тому порядку, который почти повсе-
местно существует между господскими крестья-
нами, иа пашне находящимися. Выше изложены
их повинности. Ход их занятий следующий:
рано поутру десятский или нарядчик наряжает
одну половину крестьян, мужеска и женска
полу, на господскую работу, или на так назы-
ваемую барщину. Невозможно требовать и
ожидать от крестьян, чтобы вот они являлись
на барщине в положенное время: иной опоздает
от хлопот домашних, иной не скоро соберется,
потому что долго проищет своей лошади; мно-
жество различных обстоятельств, которых не-
возможно исчислить, могут весьма часто поме-
шать крестьянину исполнить возложенную на
него обязанность в точности. [Я не говорю уже
о препятствиях другого рода, как то: о болезни
и т. п.] ♦ Но десятский редко входит во все сии
причины, и употребляет известные средства
принуждения, и в сем случае наказание имеет
какой-то вид справедливости, потому что про-
изводится для уравнения повинностей между
работающими; а давно уже замечено, что те
несправедливости самые жестокие, которые
имеют вид справедливости. Иногда работа,
смотря по удобности, распределяется между
крестьянами по урокам, что, конечно, выгоднее
для крестьян, если уроки не чрезмерны; но и
здесь понудительные средства, десятскими
употребляемые, иногда употребляются.

Остановимвнимание на барщине и подумаем
об успехе, которого надобно ожидать от такой
работы. Охота к работе необходимо нужна для
работы. Самый строгий присмотр не произведет
того, что сделает собственное желание испол-
нить какое-нибудь дело. И сей-то главной по-
требности для успешной работы никак нельзя
ожидать от работающих на барщине. Когда
в Англии и в других государствах было раосу-
ждаемо об уничтожении торговли черными
невольниками, то некоторые члены английского
парламента и некоторые писатели доказывали,
что работа посредством свободных людей вы-
годнее для хозяев, нежели работа посредством
невольников. Сие мнение было принято многими
политиками. В последние времена один из поли-
тических писателей, Сей, доказывал, разделяя,
впрочем, мнение о рабстве с людьми благомысля-
щими, что, напротив того, работа посредством
невольников должна быть выгоднее для хозяев.
Мне кажется, что в таком деле надобно прежде
всех других расчетов сделать расчет с своею
совестию, и тогда искомое не будет подвержено
никакому сомнению. Правила арифметические
недостаточны для вычислений сего рода, пра-
вила справедливости в сем случае равно необ-
ходимы. Если и доход помещиков от работы
их крестьян, на барщине находящихся, будет
подвержен такому исчислению, то все итоги
будут доказывать против барщины, в пользу
иных средств получать прибыль от своей соб-
ственности.	,

Теперь взглдаем вообще на состояние или,
лучше сказать, на судьбу крестьянина, на бар-
щине находящегося. «Рыба ищет, где глубже,
человек — где лучше». Весьма справедливая по-

* Зачеркнуто. — Ред.

57 Декабристы

словица! Всякий человек, имея или, по край-
ней мере, долженствуя иметь какую-нибудь
цель в жизни, стремится к лучшему. Один про-
водит молодость в трудах и в заботах, чтобы
в преклонных летах наслаждаться плодами
трудов своих. Другой в юных летах насаждает
дерево, чтобы к старости отдохнуть под его
тению!.. Какую будущность имеет крепостной
крестьянин, на барщине находящийся? Дейст-
вия его ограничиваются несколькими десяти-
нами земли, которые он беспрестанно обработы-
вает и которые ему редко доставляют что-нибудь
более необходимого для пропитания. Не имея
других средств добывать себе доход, он никогда
не будет иметь ничего лишнего; никогда со-
стояние его не может вообще значительно улуч-
шиться. Он живет не для приобретений, но
единственно для того, чтобы поддерживать
жизнь свою, — он беспрестанно садит деревья,
но редко, редко отдыхает под их тению!.. Оттого
мы видим, что земледелие в России не делает
почти никаких успехов, и состояние наших
земледельцев едва ли не то же самое, каково
оно было при царе Алексее Михайловиче.

Мы говорили только о работе крестьян на
барщине. Нужно ли описывать образ управле-
ния, под коим они находятся? Сии крестьяне
обыкновенно находятся в непосредственном ве-
дении и управлении своих помещиков или упра-
вителей, от сих последних определяемых. Ка-
кими правилами, какими законами руковод-
ствуются и помещики и их управители в своих
поступках относительно крестьян, в своих
суждениях, в своих приговорах? На сей вопрос
нет ответа. Скажут, что собственные выгоды
помещиков заставляют их пещись о благе их
крестьян. Так, конечно. Но точно таким же
образом собственные выгоды людей вообще
долженствовали бы заставить их жить между
собою в мире и любви, без ссор, без процессов,
без обманов, без воровства, без грабежа. Но
между тем мы видим, что везде есть законы,
охраняющие права всех и каждого, защищаю-
щие невинность и наказующие преступление, —
и уверены в необходимости сих законов. Почему
же, не полагаясь на собственные выгоды и на
благоразумие людей вообще, мы полагаемся
на благоразумие и на собственные выгоды поме-
щиков и их произволу предоставляем судьбу
крестьян, им подвластных? На что из святого
правила делать такие исключения?.. Неужели
в XIX веке, неужели когда-либо можно было
с справедливостию утверждать, что права лич-
ные, права собственности, неразлучные с до-
стоинством человека, не могут принадлежать
всем людям вообще? Правосудие, которым люди
живут в обществе, которым держатся государ-
ства, должно быть равно действительно, равно
благодетельно для всех и каждого. [Справедливо
ли отказывать в сем правосудии только некото-
рым из людей...] •

Но оставим полемические рассуждения и,
взглянув на участь крестьян, на барщине
находящихся, ограничимся вопросом: можно
ли их назвать свободными или, по крайней
мере, похожими на людей свободных? — Но
одно слово свобода не служит ли достаточным
ответом? Так яркая лампада в подземельи од-
ним появлением расторгает мрак, уничтожает
неизвестность и представляет предметы в на-
стоящем их виде, во всем их ужасе.

1818

НЕЧТО
О КРЕПОСТНОМ СОСТОЯНИИ
В РОССИИ

Россия, как думают многие и как позволи-
тельно думать каждому, делает успехи в про-
свещении.

Но в чем состоит истинное гражданское
просвещение?

Оно состоит в знании своих прав и своих
обязанностей. Продолжение сего рассуждения
покажет, до какой степени просвещения, в сем
смысле, мы достигли.

Права разделяются на два главные рода:
права политические и права человеческие.

Дворянство, купечество, мещанство и даже
крестьяне свободные, то есть казенные, поль-
зуются в России правами человеческими, пер-
вые два класса даже отчасти и правами поли-
тическими.

Надобно ли желать распространения сих
прав политических?

Дабы по совести разрешить вопрос сей,
надобно вспомнить, что Россия с горестию
взирает на несколько миллионов сынов своих,
которые не имеют даже и прав человеческих.
Всякое распространение политических прав
дворянства было бы неминуемо сопряжено
с пагубою для крестьян, в крепостном состоя-
нии находящихся. В сем-то смысле власть
самодержавная есть якорь спасения для Оте-
чества нашего. От нее, и от нее одной мы можем

Зачеркнуто. — Ред.

надеяться освобождения наших братий от раб-
ства, столь же несправедливого, как и бесполез-
ного. Грешно помышлять о политической сво-
боде там, где миллионы не знают даже и сво-
боды естественной.

Нынешнее правительство России ознамено-
вало себя в истории нашего Отечества тем, что
оно более прежних помышляло об участи кре-
стьян. Уничтожение обыкновения награждать
государственных чиновников деревнями и кре-
стьянами, дарование законного состояния кре-
стьянам ост-зейских губерний пойдут наряду
с славнейшими происшествиями в бытописа-
ниях человечества.

Но будут ли сии происшествия единствен-
ным утешением душ, любящих добро и спра-
ведливость? Будут ли сии происшествия един-
ственным возмездием за претерпенные и пре-
терпеваемые бедствия целыми миллионами
крепостных земледельцев?

Нет! Вера в благое провидение, надежда
на мудрое и народолюбивое правительство
не позволяет нам сомневаться, что наступит
час радости для России, когда сыны ее будут
принадлежать все ей одной, а не один другому!

С скрепленным сердцем обратимся от сей
приятной, но, может быть, далекой будущности
к печальной действительности в настоящем.

Мы находим в России 13 миллионов кре-
стьян, принадлежащих дворянам, разбогатев-
шим от продажи вина откупщикам и фабри-
кантам, которые, имея фабрики, владеют при-
писанными к оным крестьянами на праве
помещичьем.

Крестьяне, принадлежащие бывшим откуп-
щикам и вообще людям, в купеческом звании
обогатившимся, не могут наслаждаться весьма
хорошим положением по простой причине:
владельцы их, привыкнув к большим барышам
по прежнему их торгу, не могут довольство-
ваться умеренным доходом от недвижной соб-
ственности, который никогда не может срав-
ниться, при соблюдении справедливости, с
доходом от торговли; но в сем случае бывают
исключения. Некоторые из таковы» помещи-
ков, владея крестьянами, не забывают бога и
помышляют о их благосостоянии.

Крестьяне, приписанные к фабрикам и за-
водам, почти все бе» исключения должны нахо-
диться в нищете и в несчастии.

Прежние, на ложных умствованияхосновап-
ные понятия о государственном хозяйстве
извиняют сей порядок вещей. Не только у нас,
но и во всей Европе правительства жертво-
вали прежде всем для учреждения фабрик и
мануфактур. Разлившийся свет наук полити-
ческих убедил Европу, что богатства народные
рождаются не от фабрик, а от свободы промыш-
ленности и торговли. Российское правительство
лучше многих других постигло сию великую
истину и приводит ее в действие; но следы лож-
ной системы остались, и крестьяне продолжают
принужденно, без добровольной платы, часто
и совсем без платы, работать на фабриках,
которые никому, кроме самих фабрикантов,
никакой прибыли не приносят.

Крестьяне помещичьи и вообще все крепо-
стные разделяются на два различных класса:

Крестьяне оброчные и крестьяне пахотные.

Дабы справедливо судить о положении кре-
стьян, надлежит всегда иметь в виду сие раз-
личие.

К чести русских помещиков и, следственно,
к чести русского характера, надлежит здесь
принять в уважение, что ббльшая часть крепо-
стных находится на оброке. Обыкновенно пола-
гают, что из 13 миллионов крепостного народа
8 миллионов находятся на оброке и только
5 миллионов на пашне. Не нужно доказывать,
что оброчные крестьяне пользуются лучшим
состоянием, нежели пахотные. Редко случается,
чтобы оброк был чрезмерно велик. Редко мы
также видим, чтобы помещики во взыскании
оброка встречали недоимки, в особенности не-
оплатные недоимки.

Россия, как государство юное, в сравнении
с пространством земли еще мало населенное,
представляет обширные способы для промыш-
ленности простого народа. Ни в каком другом
государстве, включая Северную Америку, про-
стая работа не доставляет такой прибыли, как
у нас. Таким образом, с некоторым трудолю-
бием — а русский народ трудолюбив — оброч-
ный крестьянин всегда может работою одного,
двух или трех месяцев в году добыть довольно
денег, чтобы заплатить оброк своему помещику.
Остальное время он работает на себя.

Кроме сего, состояние оброчного крестья-
нина улучшается еще тем, что он в быту своем
обыкновенно не чувствует над собой едва не-
ограничеиной власти господина. Оброчные де-
ревни управляются старшинами, от самих
крестьян избираемыми, крестьяне повинуются
миру, а не прихотям помещика или управи-
теля.

Дабы более убедиться в сей истине, взгля-
нем на наше законодательство в сем отноше-
нии. Всякое законодательство есть свидетель-
ство нужд и потребностей народа или госу-
дарства.

В нашем законодательстве мы не найдем
никаких постановлений в рассуждении оброка;
но напротив того, найдем постановления отно-
сительно работы крестьян на помещиков.

Император Павел I, в душе которого таилось
глубокое чувство справедливости, узаконил,
что крестьяне обязаны работать на помещика
не более трех дней в неделю.

Из сего явствует, что состояние оброчных
крестьян было сносно и не требовало особен-
ных узаконений от правительства; между тем
как состояние крестьян пахотных уже и преж-
де обращало на себя чадолюбивое внимание
государей.

Здесь, может быть, сделают возражение, что
если законодательство свидетельствует нужды
и потребности народа или государства, то вслед-
ствие сего и самое рабство нужно и полезно,
существуя не вопреки законам.

На сие следует заметить, что никогда закон
не водворял рабства в России, что еще за 150 лет
все крестьяне были свободны; что сначала они
для порядка, которого тогдашнее правитель-
ство не могло утвердить иными, более справед-
ливыми средствами, — что для сего порядка
крестьяне были приписаны к земле, но еще
не отданы чрез то в собственность помещикам,
которым принадлежала одна только земля; что
впоследствии сие приписание к земле, мало-
помалу и совсем не по законам, а по праву
сильного, обратилось в настоящее рабство.
Если же сия часть истории нашего Отечества
обработана несовершенно и не в настоящем
виде, то сие происходит только от того, что
историю пишут не крестьяне, а помещики.

Сказав с сердечным удовольствием несколько
слов о состоянии крестьян оброчных, чтб можем
сказать о положении крестьян пахотных? Там,
если мы и не находим того, чего мы желаем и
чего требует вечная справедливость и достоин-
ство человека, то видим, по крайней мере, на
самом деле, с одной стороны умеренность, а
с другой некоторое благосостояние и хотя тень
бытия гражданского. Здесь рабство представ-
ляется нам во всем своем ужасе.

Известно, что не все помещики довольст-
вуются тремя днями работы крестьян своих,
вопреки существующему и ничем не отменен-
ному закону. Известно, что многие помещики
сверх трех дней работы берут с крестьян дру-
гие подати в натуре и деньгами. Известно, что
некоторые заставляют крестьян своих работать
не 3, а 4, 5 и даже 6 дней в неделю, и в сем
последнем случае дают крестьянам так назы-
ваемую месячину, ибо без сего крестьяне, не
имея своего хозяйства, не могли бы существо-
вать, следственно и работать.

Но закон императора Павла I между тем
существует. Но отчего сила сего закона остается
для крестьян недействительною? Едва ли не
от того же, от чего введение и укоренение раб-
ства не обработано в нашей истории достаточ-
ным образом.

Конечно, случается, что и крестьяне пахот-
ные наслаждаются некоторым благосостоя-
нием, когда добрые помещики живут сами в
деревне, с благоразумием и справедливостию
распределяют работы крестьян, отделяя ка-
ждому для обработывания особые участки.
В таком случае изменяется так называемая
барщина, столь для крестьян отяготительная,
и при которой количество труда и работы столь
мало соответствует количеству дохода, сим тру-
дом и сею работою доставляемого. Случается
также, что богатые помещики, имеющие огра-
ниченное землепашество, требуют от крестьян
своих вместо 3-х дней 2 или даже 1 день работы
в неделю. Но как первое, так и в особенности
последнее весьма редко.

’ Если обратить внимание на уголовные про-
цессы, производимые по делам, в коих поме-
щики, забывая обязанности нравственные и
гражданские, простирают власть свою до жесто-
кости и тиранства в отношении к крестьянам,
то тогда откроется, что все такие дела возни-
кают в деревнях пахотных. Весьма малая часть
сих дел доходит до сведения правительства.
Бблыпая часть преступлений сего рода покры-
вается на самом месте послаблением начальства.
Кто бывал в губерниях, согласится, что в ка-
ждом уезде найдутся помещики, которых общее
мнение осуждает за несправедливость и угнете-
ние в отношении к крестьянам, между тем как
поступки их никогда не обращали на себя спра-
ведливой строгости начальства. В одной губер-
нии, как сказывают, некоторые помещики еже-
годно на ярмонке продают девок приезжающим
туда для сего постыдного торга азиатцам, кото-
рые увозят сих жертв беззаконности далеко от
места их родины. Что же делает предводитель
сей губернии? Он, как говорят, и, может быть,
в то же самое время, продал всех танцовщиц
своего театра другому помещику, который
своими поступками и обращением с крестьянами
более и более доказывает, что благородство
души не всегда сопряжено с высоким званием
и славным именем. В самом деле, начальству
представляются почти непреодолимые препят-
ствия в надзоре за дурными помещиками и
в защите крестьян в сем случае.

Обыкновенно начальство думает, что оно
не может приступить к пресечению зла иначе,
как по просьбам самих крестьян. Сколько же
угнетений, сколько несправедливостей нужно
для того, чтобы подвигнуть наших крестьян
к формальным жалобам на помещика? К тому
же и жалобы сии возможны только здесь, в сто-
лице, где присутствие правительства подает
крестьянам надежду на беспристрастную защи-
ту. В губерниях сии жалобы почти невозможны.

Сверх сего, в случае сих жалоб, начальство,
при всем желании оградить крестьян от притес-
нения, всегда имеет в виду, что таковые жа-
лобы, будучи принимаемы и удовлетворяемы,
могут подать вредный повод к беспокойству
крестьян. И таким образом мысль о порядке
часто заглушает мысль о справедливости.

Говоря здесь о начальстве,аиы разумеем
начальство, от правительства определенное.
На защиту предводителей дворянства крестьяне,
особенно в губерниях, мало могут иметь наде-
жды. Предводитель избирается дворянами;
дворянам не могут быть приятны жалобы на од-
ного или нескольких членов их сословия, лож-
ный еврпЛ де согрз * скорее побудит их к не-
справедливости, нежели к обвинению их со-
брата.

Таким образом, зло остается ненаказанным,
невинность страждет от беззащитности, пра-
вительство не имеет возможности быть равно
справедливым ко всем вообще подданным, и
одна коренная несправедливость — существо-
вание рабства — влечет за собою множество
несправедливостей, которых устранить невоз-
можно, не устранив самой причины. Как в есте-
ственном, так и в нравственном мире одни и те
же причины производят одни и те же действия:
от добра родится добро, от зла происходит зло.

К сему присовокупить следует, что если бы
закон и определял в полной мере права и обя-
занности каждого состояния в государстве, то
сего было бы недостаточно. Закон без исполне-
ния есть мертвое слово, а дабы закон был не
мертвым словом, надлежит, чтобы каждый,
видя право свое нарушенным, мог свободно
приносить жалобу, просить и получать удовле-
творение.

Защитники крепостного состояния говорят,
что злоупотребление власти помещичьей не-
позволительно и что правительство может
таких помещиков укрощать, отдавать в опеку
и тому подобное. Но где же справедливость,
если человек, страждущий невинно, должен

Сословный дух. — Ред.
терпеливо ожидать, чтобы за него вступилось
правительство? И какое правительство в мире
может соблюсти правила точной справедливо-
сти там, где оно находит с одной стороны все
права, а с другой все обязанности? Одна только
святая религия может утешить бедного крестья-
нина в его бедствиях, единому и вездесущему
богу может он, в тайне сердца, приносить жало-
бы на несправедливость людей. Защита челове-
ческая так, как и все человеческое, имеет свои
пределы, и сии пределы не могут заключать
в себе прав таких людей, которые никаких
прав не имеют.

Кроме крестьян, существует у нас класс
людей, который еще яснее носит на себе печать
рабства, а именно: дворовые люди. Здесь мы
узнаем в полной мере все печальные послед-
ствия крепостного состояния: ложь, обман,
к которым всегда прибегает слабый против
сильного, и наконец величайшая испорчен-
ность нравов. Дворовые люди не родятся дво-
ровыми людьми, то есть не родятся дурными,
но делаются таковыми по причине того по-
ложения, в котором они возрастают и старе-
ются.

Сии, от домашнего рабства происходящие,
свойства дворовых людей делают, может быть,
необходимым ограничиться, при улучшении их
состояния, некоторыми вспомогательными сред-
ствами (шоуепа раШаШв), действительное же
улучшение сего класса людей может только
распространиться на будущее поколение. Труд-
но привыкнуть к мысли, чтобы будущее благо
могло требовать бедствий в настоящем. Один
всеведущий бог знает, будут ли сии будущие
поколения. Как же может человек, для блага
неизвестного будущего, жертвовать настоящим?
В таких случаях, где размышления рассудка
не согласны с убеждением нашего сердца, —ибо
мы не можем убедить себя в том, чтобы были
такие люди, которые не созрели еще для спра-
ведливости, — в таких случаях, не доверяя
самим себе, мы предоставляем решение пробле-
мы тем, кои могут смотреть на вещи с высшей
точки зрения, нежели мы.

С таковою же недоверчивостию к самим себе
мы приступим теперь к значению некоторых
способов, которые могут служить хотя к неко-
торому облегчению участи людей, в крепостном
состоянии находящихся. Мы твердо уверены,
что души возвышенные, непричастные эгоизму,
не найдут в наших суждениях ничего, кроме
стремления к добру и к правде, хотя, впрочем,
охотно соглашаемся в том, что ббльшая опыт-
ность, большее знание людей вообще могут

исправить и направить к цели более полезной
собственное наше мнение.

Прежде всего следует здесь заметить, что
в отношении собственно к России, всякое нача-
ло (ггйЫаИуе) улучшения состояния крестьян
должно нисходить от правительства.

В ост-зейских губерниях сами помещики
подали первый повод к улучшению участи
своих крестьян. В некоторых польских губер-
ниях, как слышно, сами же помещики изъявили
желание дать своим крестьянам законное суще-
ствование.

Сего, собственно в России, никогда или,
по крайней мере, еще долго быть не может,
не потому, чтобы русские помещики вообще
питали в сердцах своих менее чувств справедли-
вости, — ибо мы видим, что при равных пра-
вах помещиков во всех гутерниях России
крестьяне великороссийских губерний, к чести
русского дворянства, наслаждаются лучшим
состоянием, нежели крестьяне ост-зейские и
польские, — но по причинам совершенно по-
сторонним.

Сих причин надлежит искать в различии об-
раза жизни помещиков великороссийских, ост-
зейских и польских.

Почти все, особливо богатейшие помещики
ост-зейских и польских губерний, живут в своих
деревнях, не имея обыкновением проводить
всю жизнь в службе государственной или про-
живать в столицах. В губерниях великороссий-
ских мы видим совершенно тому противное.
Здесь большая часть помещиков, и особливо
богатейших, не живет в деревнях своих. Многие
даже никогда в них не бывали. Одним из дока-
зательств сему служит то, что, как выше заме-
чено, оброчных крестьян более, нежели пахот-
ных, между тем как известно, что в оброчных
деревнях обыкновенно не живут сами поме-
щики. Другое доказательство можно видеть
в выборах дворянских, сравнив выбираемых
дворян для различных должностей в наших
губерниях с теми, которые выбираются для
сих должностей в польских и особенно в ост-
зейских губерниях.

Из сего явствует, что лучшая часть россий-
ского дворянства, говоря вообще, не та, кото-
рая живет в деревнях своих, хотя, впрочем,
между сими последними находятся люди, вся-
кого уважения заслуживающие.

После сего, каким же образом можно ожи-
дать от дворянства начала предложений (гпШа-
Цуе) об улучшении состояния крестьян, когда
ббльшая и, говоря вообще и без обиды для
всех, лучшая часть сего дворянства не живет
с своими крестьянами, не может знать их по-
требностей, не знает даже в точности действи-
тельного их положения и еще менее средств
к улучшению оного?

Можно не ошибаясь сказать, что многие из
помещиков русских не только что не боятся
мысли о свободе крестьян своих, но, напротив
того, приступили бы к святому делу охотно,
если бы имели к тому повод и возможность.
В сем даже сомневаться нельзя без обиды для
дворянского сословия. Да и можно ли с основа-
тельностию предполагать, чтобы люди, жер-
твуя собою Отечеству на поприще гражданском
и'военном, оказались неверными тому же самому
Отечеству, когда бы оно, в лице высокого своего
представителя, с доверенностию предложило им
воздвигнуть к новой жизни их падших собра-
тий, а его сынов, сынов той же великой и
вечной России? Итак, согласимся в том, что
одно только правительство может приступить
к улучшению жребия крестьян. Люди благо-
мыслящие и знающие всю прелесть чувства:
исполнения обязанности могут и должны в сем
случае содействовать благим намерениям пра-
вительства и требованиям Отечества.

Не зная и не смея угадывать намерений пра-
вительства на счет общего освобождения кре-
стьян, можно, однакоже, быть уверену, что оно
будет предпринимать все возможные по обстоя-
тельствам меры к достижению сей благотвор-
ной цели. Дух справедливости, ознаменовавший
наше правительство в глазах целой Европы,
позволяет ожидать, что еще в настоящее царст-
вование, столь славное многими победами, со-
вершится славнейшая победа справедливости
над несправедливостью, просвещения над вар-
варством, света над тьмою.

Таким образом, позволительно нам, част-
ным людям, помышлять о благе наших сооте-
чественников и об отстранении самых печаль-
ных и вопиющих на небо злоупотреблений,
предоставляя правительству избирать лучшие
и успешнейшие к тому средства.

Главнейшие из сих злоупотреблений состоят
в изнурении крестьян тяжкою работою, в про-
даже их поодиночке, в жестокости обращения.

Средства, представляющиеся здесь к улуч-
шению состояния крестьян, весьма недостаточ-
ны, в сравнении с массою существующего зла.
Так как права помещиков на самом деле весьма
обширны и разнообразны, то надлежит при

избрании сих средств исследовать, не может ли
ограничение одного права побудить помещика
иным образом достигнуть его цели. Однакож во
всяком случае весьма полезно было бы, если б
был подтвержден закон императора Павла I
о трехдневной работе, к чему можно присово-
купить, что крестьянин, работающий три дня
в неделю, не обязан сверх сего помещику ника-
кими другими повинностями, ни платою оброка
и никакими сборами.

Сверх сего следует постановить, что дети
до 10 или 12 лет не должны быть принуж-
даемы ни к какой работе на помещика.

Прежде малолетние и оставались в покое;
но ныне пагубное обыкновение заводить фаб-
рики, даже в губерниях плодородных, побу-
дило помещиков обращать детей обоего пола
к работе на фабриках, изнуряющей их силы
физические и нравственные.

Вообще же весьма полезно было бы опреде-
лить: чтобы помещики в начале каждого года
подавали предводителю объявления о повин-
ностях всякого рода, коими обязаны их кре-
стьяне.

Таковые объявления можно бы подвергнуть
суждению предводителя обще с начальником
губернии; можно бы их читать по церквам для
сведения крестьян; в особенности полезно было
бы, если бы начальники губерний, составляя
по особой форме ведомости из сих объявлений,
провождали сии ведомости в министерство вну-
тренних дел, где, по составлении общих ведо-
мостей, все сие могло бы быть предаваемо тис-
нению. Таким образом, общее мнение содела-
лось бы судьею добрых и недобрых помещи-
ков. Многие несправедливости, существующие
ныне потому только, что они остаются неиз-
вестными, тогда совершенно бы исчезли. Глас-
ность (риЬИсПё) всегда бывает уздою для по-
рока и защитою для невинности.

Хотя зло сие и существует еще в сильной
степени, нельзя, однакоже, не согласиться, что
новейшие законы, на сей предмет изданные,
имели полезное действие, положив различные
препятствия сему ненавистному торгу. Известно
что прежде, лет за 40 пред сим, торг сей про-
стирался до того, что даже в Петербург при-
возили людей целыми барками для продажи.
В дополнение к существующим ныне законам
о продаже людей, весьма полезно было бы
запретить совершенно всякую продажу людей
НИКОЛАЙ	ТУРГЕНЕВ	455
иначе, как целыми селениями. Вместе с сим надлежало бы постановить, что и за казенные взыскания люди продаваемы быть не могут; или, что еще лучше, таких людей, кои по казен- ным взысканиям должны быть подвергаемы продаже с публичного торга, отпускать на во- лю, казне же зачитать за них по взыскиваемой сумме положенные рекрутские деньги. Сие ино- гда и делается, в особенности когда дела дохо- дят до рассмотрения Государственного совета. Но между тем случается, что люди по казенным взысканиям продаются с публичного торга.  Говоря о продаже, нельзя умолчать о по- купке. Право владения людьми не определено достаточным образом. Но и существующие на сей предмет указания остаются без действия покупкою людей на чужое имя. Мы видим, что крепостные люди принадлежат иногда таким лицам, которые и законного права на сие не имеют. Например, в Астрахани многие купцы магометанского исповедания покупают девок, приживают с ними множество детей и обращают сих последних в совершенное рабство. Мы ви- дим, что человек, дослужившийся до офицерско- го чина, покупает даже на свое имя людей и по- лучает от них доход, отдавая их в услужение и тому подобное. От сего-то произошло множество людей, приписанных к домам, и здесь узнаем мы степень рабства еще ужаснейшую той, на которой находятся крепостные крестьяне.  Весьма справедливо было бы, если бы за- кон, сверх запрещения продавать людей по оди- ночке, о чем выше упомянуто, именно постано- вил: что человек, не имеющий недвижимой собственности, в деревнях заключающейся, не может ни под каким предлогом покупать людей и владеть ими. Таким постановлением не было бы нарушено и то право, — если, впрочем, сие выражение здесь прилично, — которое при- обретают дослужившиеся до дворянского зва- ния владеть людьми. Сие право, даже и по ра- зуму законодательства, более относится к вла- дению деревнями, нежели к владению людьми без земли. Но и здесь следует заметить, что не довольно одного запрещения, законом изре- каемого. Надлежит, чтобы закон определял и последствия, которые каждый противный ему поступок неминуемо иметь должен.  Таким образом в сем случае закон должен определить, что каждый человек, проданный, или купленный, или закабаленный несогласно с сим законом, чрез сие самое делается сво- бодным. Присутственным же местам надлежит поставить в обязанность без дальнейшего ис- следования объявлять таких людей свобод-	ными, коль скоро они представят ясное доказа- тельство неправильной продажи, покупки или кабалы.  Нельзя здесь умолчать о том благотворном узаконении, которое за несколько лет пред сим состоялось по мнению Государственного совета и по которому люди, отыскивающие свободы, в случае неправильности их иска, не отдаются назад помещикам, но остаются вольными; сами же помещики получают в замену сего от пра- вительства рекрутские квитанции. Сие узако- нение осчастливило уже несколько семейств.  Вместе с запрещением продавать людей по- одиночке, весьма было бы полезно запретить, под каким бы то предлогом ни было, отделять крестьян от земли, брать во двор и тому подоб- ное. Для действительного же исполнения сего закона и здесь определить: что всякий крестья- нин, взятый от земли, чрез сие самое делается свободным, и присутственные места обязаны таковым его признавать, без дальнейших спра- вок и исследований.  3. Дурное обращение с людьми  В праве господ наказывать крепостных людей по собственному усмотрению или произ- волу — в сем случае сии два слова имеют оди- наковое значение, — в сем так называемом пра- ве находим мы корень всему злу.  Все постановления, ко благу крестьян кло- нящиеся, должны более или менее оставаться недействительными, покуда право наказания останется в одном и том же виде. Может ли крестьянин сослаться на милость закона, когда помещик может под различными предлогами, силою того же закона, подвергнуть его строгому, жестокому наказанию?  В некоторых губерниях, ост-зейских и польских, было узаконено, что помещик не мо- жет дать виновному крестьянину более 15 уда- ров палочных. Известно, как поступали неко- торые бессовестные помещики в сем случае: они давали не более 15 ударов, но повторяли сие несколько раз в течение краткого времени.  Но сие, хотя весьма важное затруднение оградить личность крепостных людей позво- лит ли предоставить участь их произволу судь- бы, произволу помещиков? Нет, конечно! Надоб- но стремиться к благой цели, хотя и без наде- жды достичь ее: «Ра1з се цие <1о13, айчгеппе цие роитта». *  * Делай что должен, и пусть будет что будет. —Ред.
Но всякому благому делу провидение по-
мощник; и тогда, когда человек отчаивается
в благом успехе, оно, по неисповедимым судьбам
своим, ниспосылает и успех и силу к дальней-
шему преуспеянию во благе.

Итак, в рассуждении наказаний надлежит
изыскивать средства к возможному огражде-
нию личности крепостных людей.

В рассуждении дворовых людей, в городах
живущих, следует совершенно запретить вся-
кое домашнее наказание, представив сие исклю-
чительно начальству полицейскому. Наказан-
ный же самим помещиком вопреки сему узаконе-
нию, чрез то самое, по выше объясненным при-
чинам, должен быть объявлен свободным. В сем
случае нельзя, однакоже, сделать из полицей-
ских чиновникев и служителей слепых испол-
нителей произвола господ. Достоинство пра-
вительства и самая справедливость требует,
чтобы полицейское начальство хотя несколько
входило в рассмотрение вины осуждаемого и
сообразно оной определяло наказание. В рас-
суждении крепостных людей, как дворовых,
так и крестьян, в деревнях живущих, надлежит,
хотя с скрепленным сердцем, определить меру
наказания, число ударов и количество времени,
в которое они могут быть даны; постановить
вместе с сим, чтобы каждое наказание, с озна-
чением вины, было записываемо в особую книгу ;
надлежит также определить самые вины, за
которые помещик может наказывать своих
людей, предоставив другие вины ведомству и
суждению местного начальства.

И сии, столь далекие от совершенства, уза-
конения были бы благодеянием для народа, —
и когда же? в 19-е столетие после рождения того,
который, искупив людей своею кровию, запо-
ведал им любить друг друга и добро творить
ненавидящим нас.

Для введения хотя некоторого законного
порядка в сем хаосе произвола и самоуправ-
ства, может быть, весьма нужно было бы учре-
дить сельские суды. Но таковое учреждение
в отношении к крестьянам помещичьим встре-
чает неопреодолимые препоны, тем более, что
мы не видим подобных установлений в пользу
крестьян казенных и удельных.

Здесь не излишне будет обратить внимание
на заблуждение, в котором находятся многие
благонамеренные люди, что будто бы крестьяне
казенные и удельные находятся вообще в худ-
шем положении, нежели крестьяне помещичьи.
Сие совершенно не согласно с доказатель-
ствами опыта. Богатых крестьян, конечно, бо-
лее между помещичьими, , нежели между дру-

гими крестьянами. Сие происходит от того,
что казенные крестьяне имеют более способов
выписываться из крестьянского звания; а так-
же и от того, что у добрых, и притом весьма
богатых господ, крестьяне, неся повинности,
не превышающие повинностей крестьян казен-
ных, пользуются большею защитою, более
истинно отеческим управлением, нежели сии
последние. В числе казенных крестьян одни
только арендные не могут быть в их благо-
состоянии сравнены с господскими. Общее же
благосостояние существует в высшей степени
между крестьянами казенными, нежели между
помещичьими, и мы убедимся, что сие не мо-
жет быть иначе, когда вспомним, что самый
незначущий чиновник, от правительства опре-
деленный, имеет в ведении своем тысячи кре-
стьян; следственно, даже и самые беззаконные
деяния такого чиновника, распространяясь на
большое число людей, чрез сие самое делаются
менее обременительными.

Из вышесказанного следует, что кроме пред-
лагаемых дополнений к существующему зако-
нодательству, при невозможности учредить
сельские суды, остается одно только главное
средство к улучшению состояния крепостных
людей, и сие средство состоит в ближайшем и
более успешном надзоре со стороны правитель-
ства.

Сей надзор в каждой губернии всего удобнее
поручить особому чиновнику в качестве комис-
сара министерства внутренних дел.

Обязанностию сего чиновника будет смо-
треть за тем, чтобы существующие узаконения
относительно крестьян были исполняемы в точ-
ности.

Крестьянам следует позволить обращаться
к сему чиновнику с справедливыми жалобами.

Сии жалобы, с мнением комиссара, рассма-
триваются губернатором и предводителем дво-
рянства. Из губернатора, губернского предво-
дителя дворянства и из комиссара министерства
внутренних дел можно составить, под предсе-
дательством первого, особый комитет.

Сей комитет должен рассматривать пред-
ставляемые дела от комиссара. Если встретятся
жалобы от крестьян, заслуживающие уважения,
то комитет может наряжать следствия, и если
по следствию окажется, что помещик действи-
тельно преступил пределы своей власти или
употребил оную во зло, то тогда дворянский
предводитель принимает, по существующему
порядку, меры к ограждению крестьян от при-
теснения, к определению опеки над помещиком
и так далее.
В сей же комитет вносятся предводителем
объявления помещиков о роде и количестве
повинностей, подаваемые ежегодно и о кото-
рых упомянуто выше. Сии объявления рассма-
триваются в комитете. Если комитет найдет
в повинностях что-либо противное узаконениям,
то сносится, посредством предводителя, с поме-
щиком, назначившим такие повинности; и если
убеждения предводителя останутся безуспеш-
ными, то в таком случае комитет немедленно
приступает к исполнению закона: уменьшением
ли повинностей или отдачею имения в опеку.

Комитет обязан обращать особенное внима-
ние на те имения, в коих не живут сами поме-
щики и которые управляются управителями,
бурмистрами и проч.

Комиссар министерства внутренних дел из
представленных предводителем объявлений де-
лает общую ведомость по данной форме и пре-
провождает оную в министерство внутренних
дел.

Комиссар осведомляется сам в особенности
о состоянии помещичьих крестьян, равно как
и тех, кои управляются опекою и опекуиами.

Комиссар должен иметь при себе двух или
трех канцелярских чиновников.

Комиссар сам собою не сносится ни с кем
в губернии, кроме самих крестьян. Все другие
его сношения с местами и лицами должны про-
изводиться посредством комитета.

В сем комитете комиссар представляет инте-
ресы крестьян; предводитель — интересы дво-
рянства; губернатор—интересы правительства,
которое желает только быть беспристрастным
и справедливым.

В министерстве внутренних дел ведомости,
получаемые от комиссаров из всех губерний,
должны быть приводимы в систематический
свод. Все сии сведения не нужно держать в тай-
не. Напротив того, надлежит публиковать оные
или в отчетах министерских, или иным образом.

Вообще весьма нужно и полезно было бы
допустить рассуждение в журналах и в книгах
относительно крепостного состояния и спосо-
бов улучшения оного, с тем однакоже, чтобы
сии рассуждения, согласно с правилами цен-
зурного устава, были излагаемы с умеренно-
стию и приличием.

Комиссары должны быть назначаемы самим
министерством внутренних дел из людей, на
коих оно может возложить свою доверенность.
Они, для предупреждения всякого низкого
поползновения к злоупотреблениям, должны
быть в полной мере обеспечены со стороны их
содержания.

58 Декабристы

Если издержки, на сие потребные, были бы
обременительны для казначейства, то можно
бы обложить крестьян помещичьих особою для
сего податью; хотя, конечно, несравненно при-
личнее было бы, если б правительство приняло
на себя сии издержки.

В самом министерстве внутренних дел можно
определить особых чиновников или даже соста-
вить особую канцелярию или департамент,
который будет иметь единственною обязанно-
стию -наблюдать за комиссарами, составлять
общие ведомости о повинностях во всех губер-
ниях и излагать в ежегодных отчетах настоящее
существо всего дела, средства к улучшению
участи крестьян и тому подобное.

Комиссар и вообще все три члена комитета
обращают особое внимание на то, чтоб повин-
ности, несомые крестьянами, ни в каком слу-
чае не могли превышать тех, кои показаны
в объявлении, помещиком поданном.

В случае, если поступок помещика очевидно
противен существующим установлениям, напри-
мер, если помещик продал отдельно крестья-
нина, взял во двор, усилил меру наказания
свыше определенной законом, то в таких слу-
чаях комитет требует от надлежащего судебного
места безотлагательного объявления такового
крестьянина по силе закона свободным.

Дабы таковое дарование свободы могло быть
действительно полезно, надлежит, чтобы бла-
гость закона распространялась в сем случае
не на одного того, кто претерпел наказание или
кто был жертвою беззаконного поступка своего
господина, но также и на ближайших его род-
ственников: отца, детей и жену.

Правительство, усматривая из составлен-
ных в министерстве внутренних дел ведомостей
благородство души некоторых помещиков, ко-
нечно, с удовольствием изъявит им свое благо-
воление и, при встречающихся просьбах к пра-
вительству от таковых помещиков, будет удо-
влетворять оные предпочтительно другим.

Для комиссаров надлежит составить осо-
бенную инструкцию. Вообще же, судя по опыт-
ности, сведениям и просвещению нынешнего
министра внутренних дел, можно с уверен-
ностью предполагать, что все сие дело может,
в руках его, восприять успешное течение.

Здесь изложены только некоторые способы,
и притом в слабых чертах, к отстранению са-
мых явных недостатков теперешнего порядка
вещей. Люди с большею опытностию и особливо
с лучшими дарованиями могут придумать дру-
гие к сему средства, более успешные, более
благодетельные в последствиях.
Упомянем теперь о средствах, так оказать,
коренных, к прочному основанию законного
состояния крестьян помещичьих.

По сие время мы имеем только одно такое
средство, которое состоит в обращении крестьян
в свободные хлебопашцы.

Узаконение о вольных хлебопашцах, конеч-
но, весьма благодетельное, имеет, однакоже,
свои недостатки, состоящие в совершенной
неопределенности способов дарования крестья-
нам свободы и отношений, долженствующих
существовать между помещиком и свободными
хлебопашцами.

Недавно один помещик, желая даровать
крестьянам свободу, оставив землю за собою, не
знал, как сие можно сделать. Тогда он обратил-
ся с представлением к бывшему министру вну-
тренних дел. Нам неизвестен ответ министра;
но можно предполагать, что он не мог дать дру-
гого ответа, как сославшись на узаконение о
вольных хлебопашцах, которое было уже тому
помещику известно и которое именно, по недо-
статочности своей, побудило помещика искать
новых способов в министерстве внутренних дел.

Правительство могло бы издать полные пра-
вила, по коим помещики могли бы обращать
крестьян в вольных хлебопашцев.

Сии правила, ограждая выгоды крестьян,
должны оградить и выгоды помещиков и предо-
ставить как крестьянам, так равно и помещику,
законные способы и возможность искать и
получать удовлетворение, скорое и полное, во
взаимных их жалобах и неудовольствиях.

В сем предполагаемом новом устройстве
вольных хлебопашцев, правительство могло бы
взять на себя большую часть обязанностей по-
мещиков в отношении к крестьянам, как то:
управление ими, разбор их взаимных споров,
дел и так далее. Помещик же, удержав за собою
собственность земли, заключал бы с живущими
на ней крестьянами добровольные условия,
которые чрез то самое состояли бы под защитою
и покровительством правительства. Тогда нужно
было бы определить точнее право перехода кре-
стьян с одного места на другое, право, которым
наши крестьяне, конечно, не воспользуются
без крайней нужды, потому что привязанность
к месту рождения, свойственная вообще всем
людям, свойственна нашим крестьянам даже до
суеверия. Мы видим, чего стоит помещику
заставить крестьян строить домы в ином поряд-
ке; видим, с какими несравненно большими
затруднениями сопряжено переселение кре-
стьян из одной губернии в другую, даже пло-
дороднейшую. Право перехода крестьян пред-

ставляет .действительное затруднение только
в собирании подушного налога. Но надобно
надеяться, что при теперешнем духе управле-
ния финансовою частию, отличающемся здра-
выми идеями о свойстве и источниках богатств
народных, — надобно надеяться, что сей налог,
не согласный с правилами государственного
хозяйства, будет заменен другим налогом, более
сообразным и с духом времени и с нуждами
госуда рственными.

Наконец, представим здесь наше мнение
о гласности (риЬМсИё) в отношении крепостного
состояния крестьян. В прошлом, 1818-м году
в двух здешних журналах было говорено в од-
ном против, в другом в пользу крепостного
состояния. Сколь ни поверхностны понятия
публики о сем предмете, однакоже можно было
тогда заметить, что общее мнение, по крайней
мере по наружности, более клонилось на сто-
рону того журнала, который был против раб-
ства. Даже самые закоренелые защитники
крепостного состояния совестились публично
защищать мнение журнала, в их смысле пи-
савшего.

Нет сомнения, что благонамеренные и при-
стойные суждения о предметах сего рода в жур-
налах и в книгах могли бы принести великую
пользу; вреда же никакого, как потому, что
читатели состоят из людей, не принадлежащих
к крепостному состоянию, так особенно и по-
тому, что обнаружение таковых простых истин,
и обнаружение скромное и беспристрастное,
никогда никакого вреда причинить не может,
и так как лучи солнца не вредят темноте нощ-
ной, хотя, конечно, тьма исчезает пред светом.

Правительство оказало бы великое благодея-
ние доброму делу, позволяя, согласно уставу
о цензуре, и даже одобряя публичные суждения
о предметах, до блага общего касающихся.

В заключение всего нельзя не заметить
с особенным удивлением участи, которую, в по-
следствии веков, имел простой народ русский.
В европейских государствах существовавшее
рабство произошло от завоевания: варвары
нагрянули на Европу, воспользовались правом
победителей и из побежденных сделали рабов.
Напротив того, в России татары покорили сво-
бодных наших предков; народ русский сверг
с себя постыдное и долго томившее его иго.
В сие время не было рабов в России. Наконец
уже, когда Россия начала возрастать в силе и
могуществе, недальновидность и особенно невы-
годные обстоятельства ее правителей, например
Годунова и Шуйского, положили первое основа-
ние рабству, и притом случилось, что побежден-
ные, то есть татары, остались свободными, и
многие из них вступили в сословие дворян,
а ббльшая часть победителей, то есть ббльшая
часть коренного народа русского была порабо-
щена. После того иностранцы различных на-
ций, европейских и азиатских, все вступали
в состав дворянства и купечества, а русские,
в большом количестве, оставались и остаются
в неволе!

23 декабря 1819

МЫСЛИ
О СОСТАВЛЕНИИ ОБЩЕСТВА

Многие благомыслящие люди, имея даже
к тому возможность, чувствуют недостаток
в средствах, через которые они могли бы обра-
тить внимание публики на некоторые здравые
идеи, сообщить ей некоторые справедливые
понятия, представить некоторые истинные пра-
вила, благодетельные в приложении. Человеку,
который невольно бывает увлекаем к размы-
шлениям о благе, о чести, о славе отечества,
часто приходят мысли, которые он желал бы
сделать известными; но он бывает на первом
шаге останавливаем различными затруднения-
ми. Мысль пропадает с неудовлетворенным
желанием.

С некоторого времени у нас заметна какая-то
охота к общему просвещению; не к тому, кото-
рое приобретается в училищах, но к тому,
которое делает человека способным судить
о гражданском положении своего отечества.
Но как недостаточны наши способы к приобре-
тению сего, так сказать, гражданского просве-
щения!

Где русский может почерпнуть нужные для
сего общие правила гражданственности? Наша
словесность ограничивается доныне почти од-
ною поэзиею. Сочинения в прозе не касаются до
предметов политики. Сия отличительная черта
русской литературы делает ее неудовлетво-
рительною для нашего времени. И у нас хотят
теперь иной пищи моральной, более питатель-
ной, более соответственной требованиям и об-
стоятельствам века. Поэзия и вообще изящная
литература не может наполнить души нашей,
открытой для впечатлений важных, решитель-
ных. Имея недостаток в своих собственных, мы
следуем за полптичёскими происшествиями Ев-
ропы. С конца прошедшего столетия сии проис-
шествия приняли характер сильный, величест-

венный, иногда ужасный, но всегда интересный.
Ныне нет людей, исключительно занимающихся
историею современных событий: все, все без
исключения хотят знать их, все хотят судить
о них. Сие стремление заметно и в России.
Пища всегда была необходима уму человече-
скому. Она бывает различна, смотря по духу
времени. Прежде (именно во времена Екатери-
ны II) мы искали пищи в масонстве, в мисти-
цизме, в алхимии. Ныне, когда ум народов,
вследствие сильных происшествий, оставил бес-
плодные поля мрачной мечтательности и обра-
тился к важной действительности; ныне, когда
дух времени в несколько лет пролетел несколько
столетий, ныне нравственные потребности на-
ших соотечественников получили иное свой-
ство. И русские хотят ныне участвовать в судьбе
просвещенной Европы, хотят знать не только
о ее благополучии, о ее бедствиях, но также и
о причинах сего благополучия и сих бедствий.
Последняя война имела в сем отношении реши-
тельное влияние на Россию. Петр Великий
заставил нас итти вместе с Европою. Мы сле-
довали данному движению; шли по открытому
пути, но не знали куда и не имели никакой
цели. Происшествия 1812, 13, 14 и 15 года сбли-
зили нас с Европою; мы, по крайней мере многие
из нас, увидели цель жизни народов, цель суще-
ствования государств; и никакая человеческая
сила не может уже обратить нас вспять. Про-
исшествия последних 30 лет имели то важное
действие, что они просветили Европу истинным
просвещением. Теперь каждый европеец, вни-
мательно читающий газеты, имеет более поли-
тического просвещения, нежели ученейшие
люди ХУП-го и предшествовавших веков.
Здесь определим значение или сущность истин-
ного просвещения: оно есть знание своих
прав и своих обязанностей. После многих за-
блуждений Европе предоставлено, наконец,
воспользоваться плодами своего долгого бытия.

В сем положении Европы, в сем положении
России и ее отношений к первой, а равно и
к самой себе, нельзя не согласиться, что соеди-
нение воедино нескольких русских, любящих
отечество, любящих его славу и его благополу-
чие, верных правилам чести, верных своим обя-
занностям, что такое соединение может быть
не без пользы для России, если деятельное,
бескорыстное стремление к благородной цели
увенчается хотя некоторым успехом. Все бес-
корыстное, все справедливое, все истинное долж-
но иметь хотя какой-нибудь успех. Одна даже
идея правды не может утратиться и рано или
поздно должна иметь свое действие.
Желающие служить отечеству на сем новом
поприще бескорыстного трудолюбия пригла-
шаются к составлению общества. Сие общество
будет объявлено не прежде, как когда соберется
несколько членов, которые уверятся в возмож-
ности и средствах существования общества.
Когда составление оного будет решено, тогда
члены представят, по порядку, правительству
о дозволении составить общество и об утвержде-
нии оного. Между тем члены постановят пра-
вила, по которым общество должно действо-
вать, и проч. Теперь же предлагается целик»
общества издание журнала. Сей журнал пред-

лагается разделить на три разряда.

1-й разряд будет содержать в себе замечания
и рассуждения, касающиеся до географии,
этнографии, статистики, истории Российского
государства, также до российского законода-
тельства, до государственного хозяйства.

Прибавлений к 1-му разряду будет содержать
в себе рассуждения, сочиненные на русском
языке или переведенные с иностранных и ка-
сающиеся до государств иностранных по тем
же предметам.

П-й разряд будет содержать в себе разбор
книг, как иностранных, так и российских, по

различным частям, входящим в состав наук,
преподаваемых в российских училищах и уни-
верситетах.

II 1-й разряд посвящается словесности. В нем
будут помещаться различные сочинения, иногда
и переводы, а также и стихотворения.

Сверх сего будет последняя статья под на-
званием: Смесь.

Действительные члены при вступлении в об-
щество обязываются представлять от времени
до времени статьи для журнала.

Сверх сего, общество будет стараться о том,
чтобы и посторонние люди участвовали в тру-
дах его.

Многие идеи, многие сочинения, касающиеся
до России, остаются теперь в неизвестности,
потому что сочинители, так сказать, не знают,
чтб с ними делать. Общество будет стараться
привлечь на себя внимание людей благомысля-
щих, которые бы согласились споспешествовать
его успеху и, следственно, успеху доброго дела.

Здесь набросаны только некоторые мысли
и рассуждения о нужде общества и о цели его.
Те, которые привыкли размышлять о благе
отечества, найдут в собственной душе сильней-
шие побуждения к составлению такого обще-
ства и дополнят собственными чувствами сие

недостаточное и неправильное изложение. *
Такие люди лучше и скорее поймут одно про-
стое движение чистого усердия, нежели полное
рассуждение о таком предмете, который всегда
близок к сердцу людей нравственных и благо-
мыслящих.

По сию пору мысль о предполагаемом обще-
стве принята Николаем Тургеневым и профес-
сором Ал. П. Куницыным.

3 января 1819

СТРАНИЦА ИЗ ДНЕВНИКА

31 декабря 1819. 11 ночи

Надобно встречать новый год. Встречай не
встречай, а он придет. Я приветствовал бы сей
новый год душевным чувством, если бы он хотя
надежду лучшего приносил с собою моему
Отечеству. И он пройдет без следа настоящей
жизни.

В течение проходящего года я мало замечаю
нравственных перемен с собою. Самая сильная
мысль, которая меня занимала, была мысль
экспатрирования. Я было к ней очень привя-
зался. Мало-помалу от нее отстал, но не совсем,
и она всегда может во мне возродиться с новою
силою.

Скажу ли, что в течение сего года я более
убедился в том, что не увижу на моем веку
счастия России? Не знаю, убедился ли я в сем
более; не знаю, верю ли я этому мнению; не
знаю, ибо что-то неизвестное — может быть,
пружина, сила жизни — говорит мне противное,
подает какую-то отдаленную надежду. Холод-
ный рассудок говорит: откинь мечту пустую,
живи для себя под прекрасным небом, в спокой-
ствии с природою, с судьбою и с равнодушием
к людям. Но голос рассудка непонятен для
сердца.

Бездна и хаос бедствий, от которых гибнет
Россия, делает всякую надежду непостижимою.
Варварство, эгоизм и все гнусности людей
являются в самом нагом виде тогда, когда
Отечество требует от сих людей пожертвований,
справедливости. И эти люди говорят о не-
справедливости, и они говорят о добродетели,—
но когда очередь дойдет до них, то тут они
говорят иначе.

’ против этих слов сбоку приписано: «» в
добво не критиковать, а просвещаться». — Рва.
Никакие ужасы, случающиеся в России, не
потрясают мгновенно души моей. Я привык
к мысли об Отечестве, следственно — и к мысли
о бедствиях. Я удивляюсь только, как глупые и
гнусные, добрые и пустые люди экстазируются
при одном отдельном ужасном поступке, между
тем как явные, систематические преступления,
самые ненавистные злоупотребления тяготят
все пространство России. Стон народа раз-
дается от Петербурга до Камчатки, но он те-
ряется в неизмеримом пространстве.

Итак, с мыслию о тебе, о Россия, мое любез-
ное и несчастное Отечество, провожаю я старый
и встречаю новый год! Ты— единственное
божество мое, которое я постигаю и которое
ношу в моем сердце, — ты одна только можешь
порождать сильные чувства в моем сердце!
Чтб люди? Где они? Я их не знаю. Я знаю
только сынов твоих! Но где и сыны твои? Где их
искать посреди торжествующего порока и угне-
тенной добродетели?

Гнусность всего, что я должен видеть, не
может внушить мне ничего сильного, кроме
сильной ненависти, сильного презрения. — Но
любовь к Отечеству заглушает во мне все
другие чувства; и если бы я мог провидеть его
счастие — как бы скоро чувства ненависти и
презрения исчезли из души моей!

Чувства эгоизма, может быть, чаще занимали
мое сердце в течение сего года, нежели прежде;
но всегда это было мгновенно, и при малейшем
возвращении к самому себе, при одной мысли
о несчастных сынах России эгоизм пропадал,
и я не мог видеть предела пожертвованиям.
Может быть, с летами это чувство, которым
я дорожу, ослабнет? — Но нет, никогда Россия
не перестанет быть для меня священным идеа-
лом; к нему, для него, ему — все, все, все!

И этот Карамзин будет мне говорить: 51 уопз
гезЬег Гго!<1 а се гёсН, а!огз поиз пе роиуопз р!из
<Пзси1ег! ♦ — он, который за 10 минут перед тем
разговором своим поселил во мне непреодоли-

• Если вы остаетесь холодным, слушая этот рас-
сказ, нам не о чем больше спорить. —Ред.

мое чувство отвращения к нему. Он говорит об
Отечестве языком, для меня непонятным, — и,
попросту сказать, он иногда пустомеля, а чув-
ство его — ибо в чувстве нельзя отказать ему —
есть чувство не простое, истинное, бескоры-
стное! А дне! гёсН роиуа!з-|е гез1ег 1го!<1?*
Он рассказывал мне мерзкий поступок облаго-
детельствованной им служанки. Я, конечно, не
вспрыгнул от ужаса; но я не вспрыгнул, услы-
шав и его гнусный поступок и его гнусные рас-
суждения о простом народе русском!

Эти люди жмут в тисках сердце свое, дабы
выжать из него чувство, и потом ездят, как в
карусели, верхом на этом чувстве. Те люди для
меня сноснее, которые попросту злы, попросту
подлы, попросту презрительны. Карамзин имеет
хорошую сторону, но он со вчерашнего дня
будет навсегда чужд моему сердцу.

О тебе одном, М. Орлов, могу я вспомнить,
думая об Отечестве. На тебе одном может
успокоиться мысль моя, робкая при виде
несчастий России. В тебе заметил я искру
истинного патриотизма. Не думаю, что в про-
должение времени я всегда буду находить в тебе
то, что нахожу теперь; не думаю даже, чтобы и
теперь чувство патриотизма было в тебе полное,
ясное, совершенно чистое. Я не требую привя-
занности ни от кого, не ставлю себя выше
других, — но знайте все, умеющие любить
Отечество, знайте, что вы никогда не найдете
сердца, более моего полного сею святою любо-
вию. Может быть, сия любовь навсегда оста-
нется скрытою в сем сердце, — это и более,
нежели вероятно, — но в последний час жизни
я скажу сам себе: «Я любил его! Любил более
всего на сем свете! Пойдем искать другого
Отечества, другой России в ином свете». — Но
и там Отечество представится мне то же; та же
любовь, те же чувства будут одушевлять меня
и там!

Все это написано холодно: чувство без на-
дежды может ли быть горячо?

* Что же это за рассказ, при котором я остался
холодным? — Ред.
МИХАИЛ ОРЛОВ

ИЗ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННОЙ
В БИБЛЕЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ

... Я осмелюсь занять вас, почтенные слу-
шатели, предложением, внушенным чистым
стремлением к добру, и которое, ежели при-
мется с благосклонностию, может довершить
благой круг действия библейских обществ над
гражданским устройством и народным просве-
щением. Воспитанный на бранном поле и чу-
ждый хитростей красноречия, я мало умею
повелевать вниманию и порождать уверение
в сердцах. Вся сила моего слова заключается
в справедливости моей мысли. Впрочем, может
быть пламенная любовь к отечеству, сия
страсть, пережившая во мне все прочие страсти,
вознаградит недостатки в способностях и даст
рвению моему всю цену, всю полезность отлич-
ных дарований.

Хотя мысль, на которую прошу вас, почтен-
ные слушатели, обратить внимание, касаясь
народного воспитания, тесно сопряжена с общим
благополучием, хотя все благомыслящие писа-
тели, все любители человечества занимались
предпочтительно сим великим предметом, хотя
она в другом виде была первым средством и
последнею целию Петра Великого, хотя с тех
пор все наследники его старались водворить
просвещение в отечестве нашем, однакож,
может быть, закоснелые предрассудки восста-
нут против моего предложения.

Во всяком времени, во всякой земле родится
несколько людей, образованных как бы нарочно
природою, чтоб быть противниками всего изящ-
ного и защитниками невежества; их самих
нельзя назвать невеждами: они употребляют
просвещение частное, чтобы сразить просве-
щение общее. Их нельзя назвать злоумышлен-
никами, они только заблуждаются и часто

с чистейшими намерениями стараются дости-
гать пагубнейшей цели. Они везде отличаются
одними и теми же нравственными чертами.
Любители не древности, но старины, не добро-
детелей, но только обычаев отцов наших,
хулители всех новых изобретений, враги света и
стражи тьмы, они суть настоящие отрасли
варварства средних веков. Во Франции они про-
тивятся свободомыслию и введению предста-
вительного правления; в Германии они защи-
щают остатки феодальных прав; в Испании они
торжествуют, и каждый из них приносит
радостно свое скудное полено для сооружения
костров инквизиции; в Италии они восстают
против распространения священного писания
и громогласно проклинают библейские собра-
ния; в Турции они превозмогли и остановили
навсегда успехи просвещения. Наконец, исто-
рия наша полна их покушений против возро-
ждения России. Они были личными неприя-
телями великого нашего преобразователя, они
неоднократно покушались на жизнь его и
бунтовали стрельцов в Москве, как бунтуют
янычары в Царьграде. При Елизавете они
хулили уничтожение смертной казни, при Ека-
терине — учреждение предводительства дворян-
ского. Они ставят Правду Ярослава выше ее
Наказа,они рассеяли сейм, собранный 1768 года,
преследовали всех благомыслящих людей, и
теперь еще, когда луч просвещения начи-
нает озарять отечество наше, они употребляют
все усилия, чтобы обратить его к прежнему
невежеству и оградить непроницаемой стеной
от набегов наук и художеств.

Сии политические староверы руковод-
ствуются самыми странными правилами: они
думают, что вселенная создана для них одних,
что они составляют особенный род, избранный
самим промыслом для угнетения других, что
люди разделяются на две части: одна, назна-
ченная для рабского челобития, другая — для
гордого умствования в начальстве. В сем уве-
рении они стязяют для себя все дары небесные,
все сокровища земные, все превосходство и
нравственное, и естественное, а народу пре-
доставляют умышленно одни труды и терпение.
От сих правил родились все уничтожитель-
ные системы правления для рода человеческого,
системы, коих начало дблжно искать не столько
в честолюбии законных преемников власти,
сколь в пагубных изобретениях ласкателей
земных владык и друзей невежества. С неко-
торых пор число сих последних чрезвычайно
увеличилось, слабый их рассудок, касаясь
одной поверхности вещей, с пристрастием
приписывает все бедствия невинному образо-
ванию, они почитают философию неверием,
как будто бы истинные сведения о создании
не ведут к истинному познанию о создателе,
они любят особливо приводить в пример фран-
цузскую революцию, как будто бы сей страш-
ный переворот произошел от просвещения на-
рода, а не от просвещения правительства! Они
называют твердость буйством, исключения —
правилами, постоянное определение законов —
беспорядком, учение — излишеством, а неве-
жество — источником блаженства. Вот какие
враги ополчатся на меня, но, презирая их
заблуждения, могу ли уважить покушения их
ненависти? Я не думаю, почтенные слушатели,
чтоб в обществе нашем нашелся один член,
который был бы заражен подобными предрас-
судками. Все мы желаем, все мы ищем образо-
вания отечественного, не того, которое родится
от гордого умствования и порождает беззако-
ние, но того, которое ведет к познанию всех
наших обязанностей гражданских и духов-
ных, — потому-то я, говоря среди вас, смело
обнажил слово истины против бессмысленных
врагов просвещения, уверен будучи, что ка-
ждый из вас поспешит простерть слабости моей
руку помощи и дополнит охотно. мои мысли
своими рассуждениями и опытами.

Давно уже правительство наше старается
водворить просвещение в России, то выписы-
вает из чужих земель мудрых учителей, то соору-
жает повсюду университеты и гимназии, духов-
ные академии и семинарии, здесь приглашает
бедных дворян и мещан в уездные школы, там
созывает народ в приходские училища; везде
видны усилия, но не везде успехи соответ-
ствуют усилиям. Мы вей еще стоим несколько
шагов позади от иноплеменных современников.
Одно из больших препятствий есть в образе
преподавания и в скудости средств; правление
не довольно существенно богато, чтобы вскоре

нравственно обогатить народ. Великое множе-
ство учителей, потребных для первого образо-
вания, понудило поручить оное приходским
священникам. Сии, занятые богослужением,
отдаленные от прихожан большими расстоя-
ниями, едва ли могут уделить самую малую
часть их времени для столь важного предмета.
Тут самое рвение к добру обуздано невозмож-
ностию, и пустынная обширность России, коею
гордятся столь много бессмысленных наших
сограждан, воспрещает быстрому переходу наук
и движению умов. Но промысл, бдящий над
отечеством нашим, ознаменовал начало века
сего, ниспослав России два великие орудия для
достижения истинного просвещения: библей-
ское общество и взаимное обучение, — одно
образует умы и сердца к добродетели чрез слово
божие, другое распложает число читателей и
сим самым довершает дело первого. Чтб просве-
щение без веры? — Меч во власти злодея. Чтб
священное писание в руках невежды? — Злато,
сокровенное в недрах земли. До сих пор взаим-
ное обучение было принято только гражданским
ведомством, — я предлагаю библейскому об-
ществу завладеть сим действительным орудием
образования народного и, распространяя более
и более истинное учение о вере, слить в одну
струю сии два источника будущего блаженства
нашего. Кажется, само провидение способ-
ствует моему предложению, и в то же са-
мое время, когда взаимное обучение начи-
нает распространяться в России, сам бог,
конечно, допустив библейское общество до-
вершить перевод евангелия, как будто бы хо-
тел показать, на чем дблжно основать общее
просвещение.

Мне кажется, почтенные слушатели, что не
нужно будет излагать преимущества взаим-
ного обучения над прежними методами. Те из
вас, кои, изыскивая все полезные изобретения,
благоволили удостоить присутствием своим
школу, учрежденную в Киеве, могли лично
удостовериться о порядке и успехах нового
заведения. Они видели, так сказать, мануфак-
туру воспитания, которая легчайшими спосо-
бами может удесятерить изделия прежних
школ. Ежели бы кому-нибудь из вас угодно
было вникнуть во внутреннее распоряжение
оной, то легко можно усмотреть, что она столько
же уменьшает издержки учредителей, сколь
увеличивает успехи воспитанников. Вот почему,
предпочитая сей образ обучения всем прочим,
я основал все мое предложение на сем новом
открытии.
Ежели бог благословит наше предприятие,
то отовсюду раздастся благодарный отзыв при-
знательности народной, число благотворителей
нашего сословия значительно умножится, и
подаяния разольются от щедрой руки русских,
кои никогда не щадили ни трудов, ни злата,
ни жизни для пользы отечества. Я, с моей сто-
роны, готовый жертвовать и своим имением и
собою для исполнения сего предприятия, могу
ручаться собственным моим опытом, что успехи
превзойдут подаяния сограждан наших, как
бы они велики ни были, и заключу мою речь
сими словами, внушенными глубокою уверен-
ностию. Сколь ни славно отечество наше,
сколь быстро мы ни подвигались к образова-
нию в последнем столетии, все см и успехи
справедливо бы почлись ничтожными в сравне-
нии тех, которых можно бы ожидать, ежели б
взаимное обучение было изобретено со вре-
мен Петра Великого и введено в Россию сим
чудесным мужем, который всуе ничего не
предпринимал.

11 августа 1819

ПИСЬМА К Д. П. БУТУРЛИНУ

Любезный друг, ты не обидишься моими
замечаниями. Я читал первый том большого
твоего сочинения, и хотя еще не совсем окон-
чил чтение, однакоже принялся писать, же-
лая быть тебе полезным моими советами.
Ежели возможно, останови издание француз-
ское, ибо оно тебе в некоторых местах не сде-
лает чести.

Что касается до военной части, главный
предмет твоего сочинения, то, по известным
твоим положительным правилам, сия часть
свыше всех критик. Но политические мысли не
столь хорошо обработаны.

Во-первых, вступление слишком длинно и
наполнено подробностями, не касающимися до
твоего предмета. Ежели ты писал для образо-
ванных читателей, то вступление твое вовсе не
нужно. Ежели ты писал для необразованных,
то оно непонятно. Я думал, что найду некото-
рые мысли о тогдашней тактике, о сражении
Куликовском, о осаде Смоленска и о прочих
происшествиях, касающихся до военной исто-
рии. Я думал, что, не имея средств, ни жела-
ния писать стратегических замечаний на воен-

ные дела такого времени, в котором и сама
стратегия не была еще изобретена, ты соберешь
в вступлении общую картину военного тогдаш-
него состояния, покажешь связь между на-
шими средствами сражаться с современными
европейцами, опишешь военный гений Чингиса
и Тамерлана, образ нападения татар, как тогда
защищали или брали города и подобные сему
замечания. Напротив того, я нашел неполную
историю российскую, в которой то сокращаешь
военные действия для описания политических
явлений, то сокращаешь сии последние для
описания первых. Сие вступление, не имея
цели, не имеет даже и основательности, ибо
нигде нет ни ссылок, ни источников. Ты
чувствуешь, что мои возражения справед-
ливы вообще; коснусь теперь некоторых
подробностей.

Ты говоришь в одном месте, что приобре-
тение Казани и Сибири сделало необходимым
принять меры против личной вольности кре-
стьян. Хотя ты восстаешь против сего беззакон-
ного действия самовластия, но сие самое не
внушило тебе ни одного движения красноречи-
вого, и ты холодно рассуждаешь о предмете, ко-
торый сделался первою причиною всех наших
внутренних неустройств. Да и самое рассу-
ждение твое ложно. Ты пленился мыслию,
с первого взгляда довольно вероятною, что
приобретение степей должно было непременно
породить переселение в оные вольных крестьян.
Но если б ты занялся хотя несколько дней
политическою экономиею, то увидел бы, что,
при вольности переходить из места в место,
никогда народ, без отяготительного населения,
коего тогда в отечестве нашем существовать не
могло, не разбегается по степям, и, напротив
того, стекается к средоточию искусственности.
Следовательно, твои степи остались бы долго
степями и населялись бы постепенно, а Москва и
окружные места обогащались стечением на-
рода и изобретениями искусственности. Те-
перь то же самое произойдет, ежели дадут
вольность крестьянам. Сие твое ложное рас-
суждение доказывает, что ты должен опа-
саться распространения о внутренней политике,
которой ты не понимаешь. Мы живем в та-
ком веке, что историк не может быть истори-
ком, ежели он не имеет хороших сведений о по-
литической экономии. Я тебе советую прочи-
тать Сея (8ау).

В царствовании Алексея Михайловича
дблжно было показать, что хотя Россия и не
вступила еще в состав европейский, но уже
много способствовала войнами против турок
и развлечением сил сих последних к установле-
нию так называемого равновесия Европы, чтб
Россия при Петре и исполнила против Фран-
ции, уничтожив содействие Швеции.

Наконец, общая мысль славословия, господ-
ствующая в вступлении твоем, и особливо ко-
нец оной совершенно противны нынешнему
духу времени. Зачем возбуждать ненависть
к отечеству в прочих народах? Разве тебе не
довольно того, что Прад, Биньон, Герц и про-
чие публицисты восстают против нашего могу-
щества, ты хочешь также восстать против нас?
С какого права вручаешь нам политические
весы Европы? Друг мой! Нет никого на свете,
который бы более меня привязан был чувством
к славе отечества. Но не время теперь самим
себя превозносить. Ты видишь все с высокой
точки умозрения, с поля сражения. Войди
в хижину бедного россиянина, истощенного от
рабства и несчастья, и извлеки оттуда, ежели
можешь, предвозвещение будущего нашего ве-
личия.

К сему прибавлю, что ты писал по-француз-
ски и дал на сие самую дурную причину.
Лучше было бы ничего не говорить. По крайней
мере неизвестно бы было, к какой литературе
принадлежит твое сочинение.

В заключение позволь мне у тебя спросить,
кто или что побудили тебя написать, что датчане
сделали подвиг беспримерный, поддавшись
безусловно деспотизму? Я сие предаю тебе
на размышление и прибавлю только то, что
чуть ли все благомыслящие люди, отдавая
справедливость твоим дарованиям, после та-
ковых изречений не предпочтут ум твой твоему
сердцу и твоим правилам. Я сам ищу, чему
приписать таковое суждение, и ожидаю тво-
его ответа.

Твой друг М. Орлов
2 ноября 1819 еода

Гор. Киев

II

Любезный друг, с прискорбием видел я
из твоего письма, что мои суждения о книге
твоей весьма тебе не понравились. Что ж
делать? я привык не только говорить прав-
ду, но настоять о правде и для того-то еще
взялся за перо и еще раз хочу с тобой ссо-
риться.

Впрочем, я уверен, что самолюбие не заглу-
шит в сердце твоем голоса дружбы.

59 Декабристы

Нет, мое суждение о книге твоей не слишком
скоро определилось в рассудке моем. Нет, я не
был ни увлечен пристрастием к свободомыслию,
ниже вооружен против тебя противностью
твоего политического мнения с моим. Я просто
выражал тебе впечатление, сделанное надо
мною твоим сочинением, и старался как друг
предупредить частною критикою общую крити-
ку. Я вперед тебе ручаюсь, что сочинение твое
найдет столько же одобрителей в русской пуб-
лике, сколь много оно навлечет порицаний со
стороны иностранных писателей. У нас так
мало пишут об России, так мало занимаются
собственною нашею славою, что всякое сочи-

нение, касающееся до отечества нашего и
представляющее его во всем блеске возро-
ждающейся славы, будет принято с восхи-
щением.

Но ты писал не для одной России. Ты писал
на французском языке. Ты был, по собственным
твоим словам, увлечен желанием известить всю
Европу о правах наших на общее почтение, ты
выбрал для сего самую блестящую часть нашей
истории, ту часть, которая, с одной стороны,
определила временно степень нашего величия,
а с другой, возжгла навсегда пламенник раз-
дора между нами и Европой. Россия как военная
держава, конечно, может явиться ужаснейшим
феноменом. Одно поверхностное созерцание на
карте обширности сего государства, одно опре-
деление неприкосновенных наших границ, один
взгляд на историю Карла XII и Наполеона
должны привести в трепет всех тех, которые
посмеют в пределах наших вести наступатель-
ную войну. Но что справедливо в сем отноше-
нии, не столь явственно для меня, коль скоро
честолюбие побудит нас искать новых приобре-
тений и дальнейших завоеваний.

Время, в которое мы живем, может быть
названо политическим соперничеством между
Англиею и Россиею. Но в сем соперничестве,
ежели военные сухопутные силы остаются пре-
имущественно нашим уделом, все другие сред-
ства войны, то есть деньги и союзы, состав-
ляют удел и силу Англии. Я не привык смо-
треть на вещи и обстоятельства с дурной сто-
роны и смело скажу, что в 1812-м году, когда
столь ужасные несчастия угрожали нашему
отечеству, я был из числа тех граждан, кои не
отчаивались в победе. Тогда наше положение
было гораздо выше нынешнего. Некоторый дух
отечественности, порождающий все великие
дела, поддерживал нашу мнимую слабость и
удвоивал наши силы. Мы сражались против
целой Европы, но целая Европа ожидала от
наших усилий своего освобождения. Вспомни со-
гласие общих желаний, вспомни благотворное
содействие всех благомыслящих людей, когда
наши войска, переходя из земли в землю, осно-
вывали везде возрождение народов. Тогда-то
мы были сильны, тогда-то мы были страшны
общему врагу, ибо под знаменами нашими воз-
растало древо общего освобождения. Но теперь
мы никакой новой силы не приобрели. Россия,
имея под ружьем 300000 воинов, которых мо-
жет бее изнурения вооружать, кормить и ком-
плектовать, конечно, имеет более действитель-
ного могущества, нежели тогда, когда соб-
ственное ее военное состояние есть не что иное,
как отечественное бремя. Ты смотришь на мил-
лион воинов только поверхностно, а не хочешь
вразумить себе, что содержанием оных мы
истощаем в мирное время те силы, кои нужны
нам для войны. Ты берешь усилия за силу;
ты видишь огромный меч, а не думаешь о том,
что нет мощной руки. Мы не можем сделать
шагу, чтоб целая Европа не вооружилась
против нас. Мы не можем сделать шагу, чтоб
наши денежные средства не пришли в изнемо-
жение. Я вперед знаю твой ответ: война питает
войну; но вспомни, что насильственное собрание
податей питает также и увеличивает неприми-
римую ненависть. И что ж мы будем предлагать
завоеванным народам? Наш жестокий удел
рабства? Но признайся, что сие обещание не
может быть лестным для народов, которые все
более или менее стремятся к свободе. Будем ли
обещать соединение с Польшею? Но сим мы
только усугубим дурное наше политическое
положение и силу наших внутренних врагов.
Скажи теперь, какой предмет может побудить
истинного россиянина, чтобы желать войны?
Скажи теперь, для чего мы будем изнурять
себя огромною нашею армиею, не имея в виду
никакого ни постоянного, ни полезного завое-
вания? Вот, любезный друг, отчего я тебе писал,
что скромность должна быть нашим уделом; не
время теперь распространять страх и сеять
везде раздоры. Россия подобится исполину
ужасной силы и величины, изнемогающему
от тяжкой внутренней болезни.

Я несколько распространился о сем пред-
мете, ибо видел из твоего письма, что преду-
беждение твое о силе нашей есть главнейший
из твоих предрассудков; перехожу теперь к
другим предметам, содержащимся в ответе
твоем.

Блестящая теория государственного хозяй-
ства, изложенная господином Сеем, кажется
тебе основанною более на догадках, нежели на

событиях. Ты нашел, говоришь, в истории, что
действительно в то время, когда рабство введено
было в Россию, открытие Сибири и завоевание
Казани способствовали переселению народа
в новоприобретенные степи. И потому ты опре-
деляешь, что закон, тогда изданный, был столь-
ко же вредным в отношении частности, сколь
необходимым в отношении общего благоден-
ствия России. Но отчего происходят переселе-
ния вообще? Или оттого, что народы удаляются
от несносного ига к спокойствию, или оттого,
что покидают хорошее состояние для лучшего.
При том и другом обстоятельствах не дблжно
было ни под каким видом обращать рабство
в закон. Ибо ежели народы стремились вообще
от хорошего к лучшему, то сие доказывает, что
переселения действительно были выгодны для
них; а что выгодно по части промышленности
для некоторых, то выгодно и для целого. Еже-
ли же народы в переселении искали освобожде-
ния (от) несносного ига, то тем паче не дблжно
было совершенно их сему игу порабощать, но,
напротив того, обуздать мудрыми законами не
переселение людей, но самовластие помещиков.
Итак, ты видишь, что в том и другом смысле
ненавистный закон, порабощающий крестьян,
был противен и человеколюбию, и здравому
рассудку. Ах! сколько бы бедствий было от-
вращено от отечества нашего, ежели б само-
властие наших государей, основав внешнюю
независимость, не основало вместе внутреннего
порабощения России!

Я не буду распространяться о том, что я тебе
говорил о войнах царя Алексея Михайловича.
Я тебе никогда не советовал выдумывать
событий, ни приписывать России действия
противного справедливости. Но собственная
твоя история, дав мне первую мысль о сем
предмете, я с сожалением видел,* что ты не
понял сам, к чему стремятся твои повествова-
ния. Или политика царя Алексея Михайловича
была переменна без предмета, или предмет сей
был восстановление равновесия на севере. Иначе
не можно понять, почему сей великий госу-
дарь столь часто соединял свои силы с теми
самыми, с коими он сперва вел, кажется,
непримиримую войну. Что турки завоевали
Кандию и Подолию, это не доказывает, что
политика наша была дурна, но только то,
что усилия наши были тщетны. Что Собиеской
был великий человек, это отнюдь не доказы-
вает, что Алексей Михайлович не был великий
политик.

Так. — Ред.
Перехожу теперь к статье о датчанах. Все
твое рассуждение основано на ложном правиле.
Датчане, вручив самовластие одному человеку,
не исполнили сего, чтобы спасти независимость
их от внешних врагов, но единственно, чтобы
избавиться от самовластия многих. Они вольным
переходом передались из рук нескольких оли-
гарков в руку одного деспота. Я тут ничего
великого не вижу, кроме великого непонятия
о достоинстве народа вообще и о достоинстве
человека в частном отношении. Хотя, говоря
о сем предмете, ты старался зацепить все неж-
нейшие струны моего сердца, но правила моей
жизни, которые заключаются в истинной и
непреклонной ненависти к тиранству, не позво-
лили мне вдаться в расставленные тобою сети.
Я остался непоколебим в моем мнении, и еже-
ли б был датчанином, то проклинал бы то мгно-
вение, в которое предки мои подвергли меня игу
деспотизма, так точно, как россиянин должен
проклинать тот несчастный закон, который
осудил на рабство бблыпую часть наших согра-
ждан.

Наконец, оправдавшись перед тобой во всем
прочем, сознаюсь перед тобой в одной вине.
Ежели я нашел при чтении в Петербурге твое
вступление одобрительным, то, конечно, или я
читал без внимания, или не имел тогда доста-
точных сведений.

Заключаю мое письмо еще одним новым
замечанием. Разделение твое каждой главы на
часть историческую и часть примечаний при-
надлежит к разряду творений дидактических.
Но как твой предмет в сем сочинении не есть
тот, чтобы учить военному искусству, но сде-
лать только стратегическое описание войн того
времени, то и сие разделение наводит только
некоторую медленность в рассказе, которая
неприятна для читателей. Оставаясь при преж-
нем своем мнении, предаю свое последнее при-
мечание твоему рассуждению. Радуюсь только
тому в твоем письме, что ты никем и ничем,
кроме собственного уверения, не был побужден
к изложению тех мыслей, коих в твоем сочи-
нении одобрить я никак не могу. Сие для меня
теперь доказано.

Я письмо сие диктовал и немного спешил.
Оно заключает в себе много ошибок, но только
не против здравого рассудка. Прощай, лю-
безный друг, поверь мне, покорись советам
дружбы.

Твой истинный друг

Михаил Орлов

20 декабря 1820 года
Киев

ПРИКАЗЫ ПО 16-й ПЕХОТНОЙ
ДИВИЗИИ

Дивизионная квартира
Город Кишинев

Августа 3 дня
1820 года, Л8 3

Вступив в командование 16 пехотною диви-
зиею, я обратил первое мое внимание на погра-
ничное расположение оной и на состояние
нижних чинов. Рассматривая прежний ход дел,
я удивился великому числу беглых и дезер-
тиров. Устрашился, увидев, что начальство для
прекращения побегов принуждено было при-
ступить к введению смертной казни всей диви-
зии, тогда как оная казнь в мирное время
целой России неизвестна. Сие должно доказать
каждому и всем, сколь велико то зло, для
искоренения которого принята правительством
столь строгая мера, противная столь общему
обычаю отечества нашего.

Побеги в войсках могут случиться от многих
разных причин, из коих главнейшая суть:

1-е. Недостаток в пище и пропитании. Я не
думаю, чтоб нашелся хотя один чиновник
в дивизии, который осмелился не допустить
солдату следующую ему пищу, положенную
правительством; но ежели, сверх чаяния моего,
таковые злоупотребления существуют где-либо
в полках вверенной мне дивизии, то виновные
не долго- от меня скроются, и я обязуюсь пред
всеми честным моим словом, что предам их
военному суду, какого бы звания и чина они ни
были. Все прежние их заслуги падут перед сею
непростительною виною, ибо нет заслуг, кото-
рые могли бы в таком случае отвратить от
преступного начальника тяжкого наказания.

2-е. Послабление военной дисциплины, —
сим разумею я некоторый дух беспечности и
нерадения в частных начальниках, тем более
предосудительный, что пример их действует
быстро на самих солдат, — порождает в сих
последних леность, а от лености все пороки_

Я прошу гг. офицеров заняться крепко своим
делом, быть часто с солдатами, говорить с ними,
внушать им все солдатские добродетели, пещись
о всех их нуждах, давать им пример деятель-
ности и возбуждать любовь к отечеству, пору-
чившему им свое хранение и свою безопас-
ность. Когда солдат будет чувствовать все
достоинство своего звания, тогда одним разом
прекратятся многие злоупотребления и от сего
первого шага будет зависеть все устройство
дивизии. Бблыпая часть солдат легко поймут
таковые наставления; они увидят попечение
начальства и сами почувствуют свои обязан-
ности. Я сам почитаю себе честного солдата и
другом и братом.

3-е. Слишком строгое обращение с солдатами
и дисциплина, основанная на побоях. Я почи-
таю великим злодеем того офицера, который,
следуя внушению слепой ярости, без осмотри-
тельности, без предварительного обличения,
часто без нужды и даже без причины употреб-
ляет вверенную ему власть на истязание солдат.
Я прошу гг. офицеров подумать о следующем:
от жестокости и несправедливости в наказа-
ниях может родиться отчаяние, от отчаяния
произойти побег, а побег за границу наказы-
вается смертию. Следовательно, начальник,
который жестокостию или несправедливостию
побудит солдата к побегу, делается настоящим
его убийцею; строгость и жестокость суть две
вещи совсем разные: одна прилична тем людям,
кои сотворены для начальства, другая свой-
ственна тем только, коим никакого началь-
ства поручить не дблжно. Сим правилом я буду
руководствоваться, и гг. офицеры могут быть
уверены, что тот из них, который обличится
в жестокости, лишится в то же время навсегда
команды своей.

Из сего приказа моего легко можно усмо-
треть, в каком духе я буду командовать диви-
зиею. В следующих приказах я дам на сей пред-
мет положительные правила, но я желаю, чтобы
прежде всего гг. начальники вникли в мое наме-
рение и, убедившись в необходимости такового
с солдатами обращения, сделались бы мне
сподвижниками в учреждении строгой, но спра-
ведливой дисциплины.

Предписываю в заключение прочитать при-
каз сей войскам в каждой роте самому ротному
командиру, для чего, буде рота рассеяна по
разным квартирам, то сделать общий объезд
оным. Ежели при объезде полков солдаты по
спросе моем скажут, что им сей приказ не
извещен, то я за сие строго взыщу с ротных
командиров.

Подлинный подписал

генерал-майор Орлов 1-й

Дивизионная квартира
Город Кишинев

Генваря 6 дня
1822 года, № 3

Думал я до сих пор, что ежели нужно ниж-
ним чинам делать строгие приказы, то доста-
точно для офицеров просто объяснить их обя-

занности и что они почтут за счастие исполнять
все желания и мысли своих начальников; но,
к удивлению моему, вышло совсем противное.
Солдаты внемлют одному слову начальника;
сказал: побеги вас бесчестят, и побеги прекрати-
лись. Офицеров, напротив того, просил неот-
ступно укротить их обращение с солдатами,
заниматься своим делом, прекратить самоправ-
ные наказания, считать себя отцами своих под-
чиненных; но и по сих пор многие из них,
несмотря ни на увещания мои, ни на угрозы, ни
на самые строгие примеры, продолжают само-
правное управление вверенными им частями,
бьют солдат, а не наказывают, и не только
пренебрегают исполнением моих приказов, но
не уважают даже и голоса самого главнокоман-
дующего.

В Охотском пехотном полку гт. майор
Вержейский, капитан Гимбут и прапорщик
Понаровский жестокостями своими вывели из
терпения солдат. Общая жалоба нижних чинов
побудила меня сделать подробное исследование,
по которому открылись такие неистовства, что
всех сих трех офицеров принужден представить
я к военному суду. Да испытают они в солдат-
ских крестах, какова солдатская должность.
Для них и для им подобных не будет во мне ни
помилования, ни сострадания.

И что ж? Лучше ли был баталион от'их
жестокости? Ни частной выправки, ни точности
в маневрах, ни даже опрятности в одеянии —
я ничего не нашел; дисциплина упала, а нет
солдата в баталионе, который бы не почувство-
вал своими плечами, что есть у него начальник.
После сего примера кто меня уверит, что есть
польза в жестокости и что русский солдат, сей
достойный сын отечества, который в целой
Европе почитаем, не может без побоев быть
доведен до исправности! Мне стыдно распростра-
няться более о сем предмете, но пора быть
уверенным всем тем гг. офицерам, кои дер-
жатся правилам и примерам Вержейского и
ему подобных, что я им не товарищ и они
заблаговременно могут оставить сию дивизию,
где найдут во мне строгого мстителя за их
беззаконные поступки.

Обратимся к нашей военной истории:
Суворов, Румянцев, Потемкин, все люди, при-
обревшие себе и отечеству славу, были друзьями
солдат и пеклись об их благосостоянии. Все же
изверги, кои одними побоями доводили их пол-
ки до наружной исправности, все погибли или
погибнут, — вот примеры, которые ясно гово-
рят всем и каждому, что жестокое обращение
с нижними чинами противно не только всем
МИХАИЛ	ОРЛОВ	469
правилам, но и всем опытам. В заключение чего объявляю по дивизии: 1-е: г. майору Вержей- скому отказать от баталиона, а на место его назначаю 32 егерского полка майора Юмина; 2-е: г. капитану Гимбуту отказываю от роты; 3-е: г. прапорщику Понаревскому отказываю от всякого рода команды; 4-е: всех сих офице- ров представляю к военному суду и предписы- ваю состоять на гоубвахте под арестом впредь до разрешения начальства.  Кроме сего, по делу оказались менее винов- ными следующие офицеры, как то: поручику Васильеву во уважение того, что он молодых лет и бил тесаками нижних чинов прежде при- казов г. главнокомандующего, г. корпусного командира и моего, майорам: Крачевскому и Данилевичу, капитану Прачевскому, штабс- капитанам Станкевичу и Гнилосирову, пору-	чинам Калковскому и Тимченко и подпору- чику Китищину за самоправные наказания, за битие из собственных своих рук, делаю строгий выговор. Объявляю им две вещи: первую, что так как многие из них не спрошены комисснею, то могут они, если чувствуют себя невинными, рапортом прямо на мое имя требо- вать суда, но тогда подвергнутся всем послед- ствиям оного, и 2-е, что ежели еще за ними откроются таковые поступки, то подвергнутся участи Вержейского, Гимбута и Понаревского.  Предписываю приказ сей прочитать по ротам и объявить совершенную мою благодар- ность нижним чинам за прекращение побегов в течение моего командования.  Подлинный подписал  командир 16-й пехотной дивизии генерал-майор Орлов 1-й
ПРОКЛАМАЦИИ 1820 ГОДА



1. ПРОКЛАМАЦИЯ,
НАЙДЕННАЯ НА ДВОРЕ

ПРЕОБРАЖЕНСКИХ КАЗАРМ
В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ

1820 ГОДА

Божиим благоволением приношу жалобу от
Семеновского полка Преображенскому полку
за притеснения оных начальниками.

Господа воины Преображенского полка! Вы
почитаетесь первый полк российский, потому
вся российская армия должна повиноваться
вам.

Смотрите на горестное наше положение!
Ужасная обида начальников довела весь полк
до такой степени, что все принуждены оставить
оружие и отдаться на жертву злобе сих тира-
нов, в надежде, что всякий из воинов, увидя
невинность, защитит нас от всесильных и гор-
дых дворян. Они давно уже изнуряют Россию
через общее наше слепое к ним повиновение.

Ни великого князя, ни всех вельмож не
могли упросить, чтоб выдали в руки тирана —
своего начальника, для отмщения за его жесто-
кие обиды; из такового поступка наших дворян
мы, все российские войска, можем познать явно,
сколь много дворяне сожалеют о воинах и
сберегают тех, которые им служат; за одного
подлого тирана заступились начальники и весь
полк променяли на него. Вот полная награда
за наше к ним послушание! Истина: тиран
тирана защищает! У многих солдат от побоев
переломаны кости, а многие и померли от сего!
Но за таковое мучение ни один дворянин не
вступился. Скажите, что дблжно ожидать от
царя, разве того, чтобы он нас заставил друг
с друга кожу сдирать! Поймите всеобщую нашу
глупость и сами себя спросите: кому вверяете
себя и целое отечество, и достоин ли сей человек,
чтоб вручить ему силы свои, да и какая его

послуга могла доказать, что он достоин звания
царя? И если рассмотрите дела своего царя, то
совершенно не вытерпите, чтобы публично не
наказать его!

Александр восстановлен на престол тира-
нами, теми, которые удавили отца его Павла.
Войско, или вы, в то время было в таких же
варварских руках, в каких и ныне находится.
Граждан гоняли к присяге в признании госу-
даря Александра, но присяга сия невольная,
а потому бог от народа оную не принимает,
ибо всякий гражданин и солдат для избежания
смерти обязан принять присягу! Следственно,
государь не кто иной, значит, как сильный раз-
бойник. Он не спрашивает народа, что желают
ли его признать государем или не желают;
а военную силу побуждает называть себя госу-
дарем, — поныне берет в жертву наши головы
и угнетает отечество; точно так и разбойник
поступает со встретившимся путешественником.
Он его грабит, и великая милость, если ограб-
ленного оставит живого!

Неужели и вы, господа воины, должны
просить государя, как разбойника, о помило-
вании себя тогда, когда он без вашей силы не
в состоянии обидеть вас? Страшитесь, чтоб он
не приказал вам самих себя пересечь кнутом.
Не напрасно дворяне почитают воинов Скотами,
ибо воины себя не спасают от несчастья, а сами
себе соделывают оное! Удивительное заблужде-
ние наше! У государя много войска, но это вы
сами и есть, а потому вы составляете силу
государя, без вашего же к нему послушания он
должен быть пастухом. Потому войско должно
себя почитать в лице царя, ибо оно ограждает
своими силами отечество, а не царь. Царь же
значит приставник или сторож всеобщего иму-
щества и спокойствия; но вы, воины, почитаете
его не только полным владетелем имущества,
но и жизни нашей хозяином. Жалуйтесь, что
солдатская жизнь несносная; но жалуйтесь
себе и на себя, ибо от самих вас бедствие про-
исходит. Беспечность и слабость к царю на-
влекла на вас великое несчастье: если и еще
продолжите не радеть о своем благе, то сделае-
тесь виною своей погибели.

Бесчестно российскому войску содержать
своими силами государя-тирана. Бы, гвардей-
ские воины, противу напольных полков имеете
двойное продовольствие, но хотя бы имели
весьма хорошую жизнь, то и тогда должны
несчастным подать руку помощи. Нет христиан-
ской веры там, где друг другу помощи не творят.
Честно истребить тирана и вместо его опреде-
лить человека великодушного, который бы всю
силу бедности народов мог ощущать своим
сердцем и поставлять средства к общему благу.
Бедные воины! Посмотрите глазами на оте-
чество, увидите, что люди всякого сословия
подавлены дворянами. В судебных местах ни
малого нет правосудия для бедняка. Законы
выданы для грабежа судейского, а не для со-
блюдения правосудия. Чудная слепота наро-
дов!

Хлебопашцы угнетены податьми: многие
дворяне своих крестьян гоняют на барщину
шесть дней в неделю. Скажите, можно ли таких
крестьян выключить из числа каторжных?
Дети сих несчастных отцов остаются без науки,
но оная всякому безотменно нужна; семейство
терпит великие недостатки; а вы, будучи в такой
великой силе, смотрите хладнокровно на под-
лого правителя и не спросите его, для какой
выгоды дает волю дворянам торговать подоб-
ными нам людьми, разорять их и вас содержать
в таком худом положении.

Для счастья целого отечества возвратите
Семеновский полк, он разослан — вам неиз-
вестно куда. Они, бедные, безвинно избиты,
изнурены. Подумайте, если бы вы были на
их месте и вышедши из терпения, брося ору-
жие, у кого бы стали искать помощи, как не у
войска? Спасите от разбойников своего брата
и отечество.

Не было примера, чтоб виновник сам себя
винил. Дворяне указы печатают о делах с по-
хвалою к себе и с затмением их варварских
поступков. По-ихнему называется возмутителем
тот, который ищет спасения отечеству: ибо от
сих показанных мною неоспоримых истин они
все должны трепетать, чтобы их власть не учи-
нилась безвластно.

Кровь моя должна быть пролита рукою
тиранов, но я почитаю, что на поле против
врага умереть не столь важно, сколь важно
в отечестве за правду, которая сокрыта от

народа, и за оное дни свои кончить ужасней-
шими мучениями!..

Ищу помощи бедным, ищу искоренить про-
нырство тиранов и полагаюсь на ваше воинское
правосудие и на вашу великую силу. Вы защи-
щаете отечество от неприятеля, а когда не-
приятели нашлись во внутренности отечества,
скрывающиеся в лице царя и дворян, то без-
отменно сих явных врагов вы должны взять
под крепкую стражу и тем доказать любовь
свою друг к другу. Вместо сих злодеев опреде-
лить законоуправителя, который и должен от-
давать отчет во всех делах избранным от войска
депутатам, а не самовластителем быть.

Взамен государя должны заступить место
законы, которые отечеством за полезное будут
признаны. По таковым народ должен управ-
ляться чрез посредство начальников. Выбор
начальников следует основать на беспристраст-
ных законах. Примерно сказать: служа рядо-
вым солдатом десять лет и не быв на сражении,
не должен быть начальником роты; здесь сол-
дат беспорочно служит двадцать лет и покрыт
ранами, не попадет в чиновники. Малолетний
дворянин не может понимать о солдатских
трудах, но командует стариком таким, который
весь военный регул выучил еще до рождения
сего надутого скота. Стыдно и посрамительно
солдатам держаться такой глупости и смотреть
на нестоющего стоющим!..

Не знать той важной причины, от которой
жизнь людей безвременно отнимается, значит
не иметь разума; вам бог дал разум, и вы по
своему разуму должны сберегать жизнь свою
и отечество и не разумом тиранов управлять
собою, но следует истреблять врага и в руки им
не отдаваться, а злодеев в руках у себя должны
держать крепко.

и. ВОЗЗВАНИЕ

К ВОЙСКАМ ГВАРДИИ,
ОБНАРУЖЕННОЕ В ДЕКАБРЕ

1820 ГОДА

Воины! Дворяне из Петербурга рассылают
войска, дабы тем укротить справедливый гнев
воинов и избегнуть общего мщения за их вели-
кие злодеяния. Но я советую, призвав бога
в помощь, учинить следующее:

1)	Единодушно арестовать всех начальни-
ков, дабы тем прекратить вредную их власть.
2)	Между собою выбрать по регулу надле-
жащий комплект начальников из своего брата
солдата и поклястися умереть за спасение оных,
если то нужно будет, а не выдавать своих.

3)	Вновь выбранные начальники должны
разослать приказы прочим полкам, чтоб по-
ступили так же, а командированные, посланные
полки возвратить в Петербург. Когда старые
начальники по всем полкам будут сменены и
новые учреждены, то Россия останется по сему
случаю без пролития крови. Если сего не

учините и станете медлить в сем случае, то вам
и всему отечеству не миновать ужасной рево-
люции!

Спешите последовать сему плану, а я к вам
явлюсь по зачатии сих действий.

Во славу бога отдаю себя вашему покро-
вительству.

Любитель отечества и сострадатель

несчастных

Единоземцев
ВЛАДИМИР РАЕ В С КИИ

О РАБСТВЕ КРЕСТЬЯН

Вступление

Назад тому года с два попалась мне в руки
тетрадь о необходимости рабства в России.
Четкими словами имя Ростопчина (как сочини-
теля) было означено на обвертке. Странно и
досадно русскому читать такой сброд мыслей и
суждений; если можно допустить, что сочини-
тель рассуждать умеет, то все, что можно было
понять из этого хаоса литер и слов, все состояло
в том, что господские крестьяне пользуются
всеми выгодами, какие и самый век Астреи не
представляет нам. Между тем как эти счастлив-
цы в изорванных рубищах, с бледными изнурен-
ными лицами и тусклыми взорами просят не
у людей (ибо владельцы их суть тираны), но
у судей пищи, отдыха и смерти.

Рассуждение

Равенства в мире быть не может, ибо физи-
ческие и нравственные причины суть уже тому
причиной; но кто дал человеку право называть
человека моим и собственным? По какому праву
тело и имущество и даже душа оного может при-
надлежать другому? Откуда взят этот закон
торговать, менять, проигрывать, дарить и тира-
нить подобных себе человеков? Не из источника
ли грубого, неистового невежества, злодейства,
скотских страстей и бесчеловечья?

Взирая на помещика русского, я всегда
воображаю, что он вспоен слезами и кровавым
потом своих подданных; что атмосфера, которою
он дышит, составлена из вздохов сих несчаст-
ных; что элемент его есть корысть и бесчувствие.
Предки наши свободные, предки с ужасом
взглянули бы на презрительное состояние своих
потомков. Они в трепетном изумлении не дер-

60 Декаористы

зали бы верить, что русские сделались рабами,
и мы, чье имя и власть от неприступного Север-
ного полюса до берегов Дуная, от моря Балтий-
ского до Каспийского дает бесчисленным пле-
менам и народам законы и права, мы, внутри
самого нашего величия, не видим своего уничи-
жения в рабстве народном.

Какое позорище для каждого патриота
видеть вериги, наложенные на народ правом
смутных обстоятельств и своекорыстия. Зло
слишком очевидно, чтобы самый недальновид-
ный зритель не постигал его.

Но руководимый собственным опытом и
вниманием на состояние господских крестьян
в России, я решился самым кратким образом
изобразить то, что называют необходимостью,
даже благом для народа русского (я говорю
о господских крестьянах). Цель моя есть:
1. Открыть глаза и вывести из заблуждения
незнающих, 2. Выставить на сцену софизм
бесчувственных эгоистов и тиранов народных.

Ниже сего я примерами изложу, сколь
вредно рабство для народа русского, рожден-
ного быть свободным. Александр в речи своей
к полякам обещал дать конституцию народу
русскому. Он медлит, и миллионы скрывают
свое отчаяние до первой искры. О, если бы его
взоры могли обнять все мною сказанное, — он
бы не медлил бы ни минуты.

Досадно и смешно слышать весьма частно
повторения, что народу русскому дать свободу
и права, ограждающие безопасность каждо-
го, — рано, как будто бы делать добро и тво-
рить суд правый может быть рано.

Ум может стариться, как и тело, —сказал
Аристотель, — так точно и законы в государ-
стве. Россия, весьма быстро восшедшая на сте-
пень своей гигантской славы и управляемая
прежними законами, сильно поврежденными
переменами, требует необходимого и скорого
преобразования. Для коммерческих действий
народа, при сильной деятельности, необходимы
свободные правила. Просвещение, как бы вне-
запно вторгнувшееся в умы граждан, заставило
многих устремить взоры свои на благоденствие
отечества, ибо могущество его при рыхлом ос-
новании может так же скоро обратиться в ни-
чтожество, как и в степень возвышения. Дво-
рянство русское, погрязшее в роскоши, раз-
врате, бездействии и самовластии, не требует
перемен, с ужасом смотрит на необходимость
потерять тираническое владычество над’ несча-
стными поселянами. Граждане! тут не слабые
меры нужны, но решительность и внезапный
удар\

В Греции Ареопаг осудил на смерть ребенка,
который выколол глаза птипе, — я могу более
тысячи примеров предложить, где злодеяния
помещиков превышали всякое вероятие. При
самой мысли невольно содрогаешься о прави-
лах и самоуправии искаженных наших патри-
циев! Сколько уголовных преступлений без
окончания решения сокрыто в архивах? В от-
ношении преступлений дворян противу кре-
стьян я изложу вкратце причины, побудившие
к скорой свободе поселян и перемене образа
управлений.*

1.	Сколько бы сильно-законы ни ограждали
права несчастных слабых поселян, но поддан-
ный своему владельцу остается всегда в рабо-
лепном уничижении, и низость его состояния
делает его подобным бессловесному. Не чело-
век созревает до свободы, но свобода делает
его человеком и развертывает его способ-
ности. **

2.	Продажа детей от отцов, отцов от детей
и продажа вообще людей есть дело, не требую-
щее никаких доказательств своего ужасного
и гнусного начала; отсюда возрождается и
бесчувствие и одичалость поселян господских.
Может ли сын уважать отца своего, корда,
оторванный от него из колыбели, он привык
видеть над собою сильнейшую власть и участь
свою, зависящую единственно от помещика?
Как часто сын по приказанию господина должен
палками или розгами сечь угнетенного отца
своего! При единой сей мысли чувствительное
сердце требует скорого действия и уничтожения
злодеяний!!..

* Поселяне русские всегда были свободны, но необ-
ходимость порядка и недостаток прав сделали их на
время рабами.

** Общий голос некоторых невежд: «Еще рано, еще
умы не готовы» — означает или выражает отголосок
феодализма и малодушия. Делать добро и действовать
благородно гораздо лучше рано, нежели поздно.

3.	Презренное и гнусное заведение сералей
сделалось с некоторого времени обыкновением
подлых дворян русских. Крестьянин, не уве-
ренный в собственности приобретенного им
имущества, равно не уверен в принадлежности
себе жены и юных дочерей своих. Единственное
достояние его, семейство, делается часто жерт-
вой гонений. Наружная красота жены требует
отдачи его в солдаты, красота дочери лишает
его семейных удовольствий, ибо от него насиль-
ственно отрывают подругу его старости. И
тогда как бедный селянин в Курской и Воро-
нежской губернии (я видел часто старцев в седи-
нах) трудится в кровавом поте лица без отды-
ха— для того, чтобы прелюбодей господин имел
способы купить хорошее платье наложнице
своей, его дочери! Отсюда начинается раз-
вращение нравов, каждое семейство крестьян
встречает и провожает солнце в печали; каждое
почти семейство помещиков заключает содом
сплетней и внутренних несогласий. Но только
ли дворяне? Право, нет! *

4.	Дворяне русские есть что-то варварское,
но не азиатское, ибо вообще роскошь азиатов
заключается в числе наложниц и пышных
уборов, оружии, одежде, — у нас все искажено
и увеличено, — определить можно, что посред-
ственный помещик держит у себя музыку,
певчих и множество тунеядцев под именем
дворецких, конторщиков, писарей, камерди-
неров и проч, и проч., так что верно можно
предполагать, что с 500 душ 50 лучших людей
составляют дворню, народ самый развращен-
ный. Тогда как эти 50 человек могли бы обра-
батывать землю и приносить ощутительную
пользу для отечества. В массе здесь начинает
теряться начало политической экономии. И
фабрики и все заведения вообще не суть полез-
ны, когда мы не обратим взгляд на экономию
рук человеческих. Я видел по нескольку
десятков девок, трудящихся над плетением
кружев и вязальных чулков, тогда как одна
таковая другим благородным и честным ремес-
лом могла бы заработать вдвое и втрое более
того, что она принесет плетением кружев.
Фабрики и заведения наши, приводимые в дей-
ствие рабами, никогда не принесут такой вы-
годы, как вольными, ибо там воля, а здесь
принуждение, там — договор и плата, здесь —

* Из этого числа надо исключить имения богатых

бояр русских и почти неприметного числа людей бла-

гомыслящих в среднем классе, где поселяне платят
небольшой оброк без всякого отягощения. Для сих
последних свобода и теперешнее их состояние не будет
иметь различия.
необходимость и поспешность, там — собствен-
ный расчет выгод и старание, здесь — страх
наказания только.

5.	Как бы сильно законы ни ограждали и
сколько бы правительство ни обращало внима-
ния и попечения о благосостоянии крестьян, но
правосудие, находящееся в руках дворянских
единственно, всегда будет употребляемо в за-
щиту собственную и в угнетение слабейших, по
самому праву натуральному. Крестьянин, не
имеющий никакого голоса и не смеющий доно-
сить, жаловаться и быть свидетелем на своего
помещика, может ли созреть для свободы? Нет!
Отягощение приводит его в отчаянное бездей-
ствие и невнимание к собственному. Не взирая
на нищету семейства, на собственную наготу,
он пропивает первые попавшие ему деньги,
желая на минуту усыпить в скотском бесчув-
ствии свое ужасное положение. Полуразвалив-
шиеся хижины их представляют первобытные
поселения варваров; и безмолвное повиновение,
ожесточая его, не приводит к другому способу
пропитать и удовлетворять нужды свои, как
через грабеж и воровство, — отсюда происте-
кает последствие уголовных преступлений.*
Безвременная и усиленная работа, отягощаю-
щая все физические силы человека, изнуряет
его преждевременно и открывает путь к ранней
смерти; за сим несоблюдение правил и обрядов
церковных (ибо они часто бывают принуждаемы
работать в воскресные и праздничные дни)
послабляют силу веры — единственную опору
и утешение человека, ибо, не имея времени
исполнять долг христианский, он непременным
образом отвыкает от священной обязанности
и, будучи принужден первыми началами, впа-
дает в ужаснейшее положение грубого безверия.

6.	Хлебопашец из принуждения, может ли
крестьянин русский достигнуть когда-либо
усовершенствования в искусстве земледелия, —
тем паче, когда вся собственность его принад-
лежит господину? И если помещик учит грамоте
некоторых из подданных своих, то не для чего
иного, чтоб иметь то же употребление, какое
имеет в виду берейтор, обучающий лошадь. Как
часто последняя жатва пропадает у несчастного
крестьянина за непогодою, потому что помещик
мыслит единственно об исполнении каких-
нибудь проектов! Винокуренные заводы, ббль-
шею частью приводимые в действие подданными,

* По губерниям Курской, Орловской и Воронеж-
ской воровство есть вещь весьма обыкновенная; я знаю
лично помещиков, кои принуждают к сему своих посе-
лян. И в случае открытия преступления суть их вер-
нейшие защитники и ходатаи.

служат решительным средством к их гибели,
а роскошь помещиков совершенно довершает
(при потере политической экономии) упадок
внутреннего промысла и коммерции. Наконец,
скажу вместе с неподражаемым Монтескье, что
люди здесь имеют один удел с бессловесными:
внутреннее влечение, повиновение, казнь.

Аристотель не может верить, что какая-либо
добродетель была свойственна рабам, и весьма
справедливое (и поэтому образование и бла-
госостояние всех классов... есть очевидный

образец для нас последствия прав и свободы
поселян). Причины, изложенные здесь, не
требуют ли побуждения общего к скорому
преобразованию? И не имеют ли права упрекать
нас иностранцы в варварстве? Благоденствие
нации не заключается в благоденствии несколь-
ких сотен людей. Протекшие времена (Екате-
рина) и худые начала, послабя все пружины
в махине государства, очевидную готовили нам
гибель, и посеянные семена зла и разврата,
пустившие глубокий корень, не представляют
ли ныне плоды самые ядовитые? В царствование
Александра не одно честолюбие увлекает меня
на поприще деятельной жизни! Любовь есть
страсть минутная, влекущая за собой раская-
ние. Но патриотизм, сей светильник жизни гра-
жданской, сия таинственная сила, управляет
мною. Могу ли видеть порабощение народа,
моих сограждан, печальные ризы сынов отчизны,
всеобщий ропот, боязнь и слезы слабых, бурное
негодование и ожесточение сильных — и не
сострадать им?.. О Брут! О Вашингтон! Я не
унижу себя, я не буду слабым бездушным
рабом, — или с презрением да произносят имя
мое ближние!..

1821—1822

В России военный класс составляет как бы
отдельную часть народа. Другие законы, дру-
гие обязанности и совершенно другой образ
мыслей отделяют его от гражданина.

Дворянин или офицер исключается из этого
числа, он может оставить службу и быть снова
тем же дворянином. Следственно, участь его не
стоит внимания, достойный и храбрый офицер
и в бедности найдет себе помощь, невежда и
негодяй не стоит сострадания.
Но об солдате хочу я говорить. А дабы вра-
зумить лучше его состояние, я разделяю на
следующие статьи рассуждение мое:

1.	О вступлении в службу.

2.	О трудах его в мирное время.

3.	О войне.

4.	Об отношении его к офицеру.

18 до ЗО-ти лет суть лета, когда человек,
известного роста и крепкого сложения, прини-
мается в службу военную. И в эти лета, вдруг
оставя семейство, земледельческое состояние и
навык к сей единообразной жизни, — он кля-
нется царю и службе на 25 лет сносить труды и
встречать мученья и смерть с безмолвным по-
виновением. Клятва ужасная!! Пожертвование,
кажется, невозможное! Но необходимость об-
щественной безопасности и искусное устроение
махины управления весьма постоянно дей-
ствуют, и солдат начинает рассуждать и дей-
ствовать так, как определено ему рассуждать
и действовать.

О трудах в мирное время

Ученье и караулы суть обязанности, пред-
писанные законом солдату в мирное время.

Хорошо содержанный солдат и под хорошим
начальством — первое считает вместо забавы;
второе почитает необходимостью и даже за стыд
считает уклоняться.*

Он старается узнать фронт, точность дела,
исполнять все требуемое потому, что видит
с этим сопряженную честь своих начальников,
некоторым образом облегчение участи своей,
непременную необходимость и даже то, к чему
единственно назначен он во время мира. И ви-
дит упражнения мирные, как приготовление
к войне.

Отвергнуть нельзя (даже и в наше очищен-
ное от предрассуждений время) пользы и необ-

* В 1821 году, при содержании караула в Аккер-
мане, во время сильной вьюги я велел фельдфебелю
всех кавалеров и сильно раненых сменить с часов и

жения солдат. Один из 12 кавалеров пришел от имени
прочих сказать, что они считают за стыд увольнение
от службы. «Мы не лазаретные служители», — сказал
он, улыбаясь. И я с восторгом заметил все благород-
ство прямодушных солдат.

ходимости людей военных. На них отдыхают
безопасно и трон и народ от внешней опасности
и внутренних беспокойств.

Следственно, требовать строго исполнения
обязанностей от солдата — несомненно над-
лежит, но облегчить участь его повелевает и
религия и устав чести!

Офицер или дворянин имеет право (если он
недоволен) оставить службу, — офицер имеет
в виду награды чести или награды денежные,
для которых в нашем монархическом правле-
нии все дворянство служит. Но солдат имеет
в виду бедность, труды и смерть. Редко, очень
редко без одного проступка прослужить можно
25 лет, — а сделавши один проступок, он обре-
кается законом на вечную службу!!

На сих-то тяжелых правах русский крестья-
нин надевает мундир, — но участь его была бы
сносною, если б вкравшиеся злоупотребления,
основанные на лихоимстве и бесчеловечии, не
вырвались из пределов своих и не обременили
солдата кандалами беззаконного насилия и не
принудили бы его видеть в начальниках тира-
нов, которых он боится и ненавидит.

Один из генералов наших сказал, что солдат
жалуется тому, к кому он имеет более доверен-
ности. Истина неоспоримая! Но не перед глаза-
ми ли нашими пример, что жалобы мимо своих
утеснителей считают преступлением. *

Воронцов позволил обиженному прямо при-
ходить к себе... уничтожил побои, и никогда
отдельный корпус в чужой земле (во Франции!)
не мог бы иметь лучшей дисциплины и быть
в лучшем устройстве при самой систематике
палочной администрации.

Из сего заключить можно, что первое зло,
которое вкралось в русскую армию, есть несо-
размерно жестокие телесные наказания, кото-
рые употребляют офицеры вопреки всем зако-
нам для усовершенствования солдат, и — к не-
счастию и стыду, других средств ббльшая часть
из них не постигает!

Хотя закон говорит в пользу обиженного,
но выгоды полковых и батальонных командиров,
сопряженные с выгодами ротных, всегда заста-
вляют давать худой толк правому делу. И тех,
кои дерзают приносить жалобы, или обвиняют

* И генерал, который судит так справедливо, сам
первый нанес удар свободе искать справедливости.
ВЛАДИМИР	РАЕВСКИЙ	477
в возмущении и наказывают, или, если капитан виноват, оставляют без всякого внимания, и горе тому солдату, который жаловался и остался в том же полку!  Производства следственных дел очень часто вверяются тем людям, кои для собственной защиты обвиняют подчиненного. Правое же решение считают за вражду или незаконное пристрастие!  Наши офицеры от чистого сердца верить не могут еще, чтобы солдат мог быть когда-ни- будь прав!  Ни один беспорядок в армии не возник соб- ственно от солдат, либо жестокость или коры- столюбие и неразумие начальников были тому поводом. Русский солдат с каким-то благогове- нием видит власть, повинуется ей безмолвно, но любит видеть власть законную и справед- ливую.  Смело заключить можно, что из 20-ти нака- занных самовольно два солдата только со- знаются, что они наказаны справедливо; другие все ропщут на несправедливость и жестокость. Но, предоставя закону определение наказания, офицер спокоен, и солдат роптать не по- смеет.  Многие, особливо молодые офицеры, не имея ни достаточных познаний, ни природного ума и лишенные даже пристойной наружности, дабы обратить на себя внимание и вспомнить солдату о существе своем, прибегают к своеруч- ным побоям или палкам, полагая в этом одном все право и средство заставить уважать себя.  Унтер-офицеры, подражая офицерам, еф- рейторы — унтер-офицерам, считают некоторого рода отличием бить, и несчастный солдат, не находя нигде защиты, не смея даже жаловаться на инспекторских смотрах, впадает в бесчув- ственное ожесточение и часто для спасения сво- его делает извинительный побег и, наказанный по закону, навсегда теряет свое честное имя и службу.	।  Если бы солдаты были вверены исключитель- но людям справедливым, благоразумным и об- разованным, тогда (и то с трудом) побои допу- стить бы можно было. Но где они?  Участь благородного солдата всегда почти вверена жалким офицерам, из которых бблыпая часть едва читать умеет, с испорченной нрав- ственностью, без правил и ума. Чего же ожи- дать можно? Солдат чувствует это и молчит потому, что молчать страх повелевает.  Малейший ропот вменяется в преступление. Жалоба метится сильнее, нежели самое пре- ступление!	О употреблении во зло власти  Неизвестно, с каких времен водворилось са- мовластное право телесно наказывать солдат в русской армии; но известно то, что во времена Петра Великого и прежде без суда никто не имел права поднять руки на подчиненного. — Ни в одной статье строгого устава Петра Вели- кого не разрешается самоуправие; но — 2-й части глав[ою] 33 и далее «строго, под изгна- нием из службы, запрещается жестоко и часто наказывать солдат без важных причин», а так как за важные причины определен суд и законы, следственно, всякое наказание самовластное есть противно уставу.  От Петра Великого до наших времен ни один закон не разрешил того, что противно и религии и природе.  Уставом воинским Александра именно вос- прещается всякое телесное наказание рекрут во время ученья.  Но наши офицеры, большею частью взрос- шие в невежестве и не получа хороших начал, презрели все уставы и порядок, на которых основана истинная дисциплина, — приступили к доведению солдат не терпением и трудами, но простым и легчайшим средством — палками. Отсюда начались все неустройства, частные беспорядки и безнравие солдат.  Солдат не рошцет на законное и справедли- вое наказание, но он ненавидит корыстолюби- вого и пристрастного начальника.  Вот сравнительная и достоверная таблица наказаний, которые определяет воля капитана и сила законов.  По суду за первый побег рекруту — 500 шпицрутенов. Старому солдату —1000. За во- ровство, по воле капитана — 50 ударов, за ошибку на ученьи — 300; [за то, что споткнул- ся во время церемониального марша и испортил фронт, —1000]; * за то, что ограбил жида, — 70; за то, что один солдат скинул шапку с жида во время маршировки — весь взвод по 100 па- лок. За то, что не привел девку, —100 шомпо- лов, за то, что ремень не вычищен, — кавалеру 100 палок; за то, что усы не нафабрены, —избит часовой.  Ра боты  Незаконные работы суть вторая угнетающая солдата пружина. Сенокосы, отделка домов, хуторов и проч., домашняя прислуга офице-  * Зачеркнуто в рукописи. —Ред.
рам, послабляя устройство и истинную дис-
циплину, изнуряя и совершенно уничтожая
нравственность, как бы омужичивает солдата.
Сколь ни сильно воспрещено ато в армии
несколькими приказами императора, но сол-
дат безмолвствует против начальника, а осо-
бливо сильного, ибо страх ему говорить вос-
прещает.

Во всяком справедливом следственном деле
открываются неустройства эти, но так как не
один генерал бывал тому примером, то подоб-
ные претензии уничтожаются, и солдат под
мстительными ударами узнает, как опасно
искать справедливости.

Часть людей на капитанской работе, дру-
гая работает полковому и батальонному ко-
мандирам, а самая меньшая исполняет обя-
занности службы, которая для малого числа
становится отяготительною, изнуряет их и слу-
жит второю причиною беспорядков и тайного
ропота солдат.

Мастеровые в полках суть как бы поддан-
ные полкового командира, они не только употре-
блены для собственной, до службы не касаю-
щейся, работы полковника, но часто отдаются
помещикам и жидам по договору; может ли
солдат сохранить все благородство своего зва-
ния и назначения, если жид обходится с ним
как с поденщиком своим? У слабых командиров
адъютанты, квартермистры или казначеи при-
своивают себе совершенное право распоряжать-
ся мастеровыми, как своею собственностью, и
дабы люди не роптали, они дают им некоторое
послабление к разврату — прикрывают не-
устройства, видя в том исполнение своих ко-
рыстолюбивых расчетов.

Оттого-то в целой русской армии весьма
редко встретить можно мастерового не пьяницу
или не вора. А зло это существовать будет до
тех пор, пока мастерового употреблять не будут
иначе, как на работу законную.

1822
НИКИТА МУРАВЬЕВ

РАССУЖДЕНИЕ
О ЖИЗНЕОПИСАНИЯХ СУВОРОВА

(Вступление)

Можно утвердительно сказать, что муза
истории дремлет у нас в России. Давно уже не
слыхали мы голоса, вдохновенного ею. Появля-
ются в свет романы, путешествия, книги для
детей и даже с недавнего времени дамские жур-
налы, а по важнейшей части словесности не
видим мы ни одной книги, имеющей какое-
нибудь достоинство. Правда, часто выходят
творения под пышными заглавиями, напр[имер]
«Увенчанные победы...», «Изображение высо-
кого духа и мудрости...», «Жизнь и военные по-
двиги...» и прочее, наподобие какой-нибудь во-
сточной повести о неимоверных подвигах и
доблести калифа дамасинского или багдадского.
Эти биографии наполняются реляциями из
газет, острыми словами, невероятными анекдо-
тами, почерпнутыми без всякого разбора и при-
личия из современных журналов. Потом сле-
дуют несколько смертельных страниц восклица-
ний: «Вот герой! Вот истинный сын Отечества!
Вот прямой полководец!» * Не такие образцы
оставили нам древние, не одними восклицани-
ями наполнены бессмертные творения Фуки-
дида, Саллустия и Тацита. Но сии мужи пи-
сали для славы и бессмертия, теперь же, по
большей части, пишут — для денег. Всякий у нас
воображает, что может, когда захочет, сделаться
бытописателем, не зная того, что и к истории,

как к эпической поэме, можно с успехом прино-
ровить следующее изречение Буало:

Чп Ройте ехсеПеп!, ои 4ои1 тагсЬе е1 ее еиИ,
Я’ев1 рае Йе сез 1гауаих ци’ип сарпсе ргойиН,
II чгеп! <1и 1етре, Йез ео1пз, е1 се рётЫе оичгаде,
Йапийз Й’ип ёсонег пе Ги1 ГарргепНззаде- *

Вообще вся древняя история имеет то пре-
имущество перед новейшею, что она по боль-
шей части писана людьми, занимавшими пер-
вые места в правлении, а не одними токмо ли-
тераторами. По этой причине она и отличается
особенною важностью, глубокомыслием, пол-
нотою и строгим приличием. Наши же смелые
и неутомимые историки, не зная обязанностей
звания, принятого ими, пишут одни только
похвальные слова, не ведая того, что истинно
высокие дела, как справедливо сказал один из
новейших немецких писателей, требуют только
простого и ясного изложения. Представь нам
тогдашнее положение дел, опиши потом про-
исшествия так, как они случились, и великий
муж, великий полководец предстанет во всем
блеске нашим взорам. Ему не нужны воскли-
цания безизвестного его панегириста. Весьма
естественно, что таковые писатели не удовле-
творяют нашему любопытству и находят мало
образованных читателей. Сей недостаток хоро-
ших исторических книг особенно чувствителен
для военных, беспрестанно поучающихся в исто-
рии браней. Россия имела Румянцевых, Су-
воровых, Каменских, Кутузовых, но дела их
никем надлежащим образом не описаны — они
как бы достояние другого народа! Юный воин,
лишенный отечественных сих пособий, должен
пользоваться примерами других народов, как

* Дабы возбудить более любопытства и выгоднее
продать книгу, употребляют теперь весьма невинную
хитрость: обыкновенный том раздробляют на три, на
четыре, а иногда и на шесть частей, потом уже обещают
карты, виды, плавы сражений и так далее.

Но вещь блестящую, в которой всё живет.
Ни прихоть, ни каприз вовек не создает.
Тут нужен долгий труд. С работою такою
Не справится школяр неопытной рукою.
будто бы мы скудны были своими. Все сии го-
рестные для патриота размышления возбудила
во мне мысль, что нет еще до сих пор в русской
истории Суворова, первого из вождей.

1816

ИЗ ПРОЕКТА КОНСТИТУЦИИ

Вступление

Опыт всех народов и всех времен доказал,
что власть самодержавная равно гибельна для
правителей и для обществ, что она не согласна
ни с правилами святой веры нашей, ни с нача-
лами здравого рассудка. Нельзя допустить осно-
ванием правительства произвол одного человека,
невозможно согласиться, чтобы все права на-
ходились на одной стороне, а все обязанности
на другой. Слепое повиновение может быть осно-
вано только на страхе и не достойно ни разумно-
го повелителя, ни разумных исполнителей. Ста-
вя себя выше законов, государи забыли, что они
в таком случае вне законов, вне человечества!
Что невозможно им ссылаться на законы, когда
дело идет о других, и не признавать их бытие,
когда дело идет о них самих. Одно из двух:
или они справедливы, — тогда к чему же не
хотят и сами подчиняться оным, или они не
справедливы, — тогда зачем хотят они подчи-
нять им других. Все народы европейские дости-
гают законов и свободы. Более всех их народ
русский заслуживает и то и другое.

Но какой образ правления ему приличен?
Народы малочисленные бывают обыкновенно
добычею соседей и не пользуются независимо-
стию. Народы многочисленные пользуются
внешнею независимостию, но обыкновенно стра-
ждут от внутреннего утеснения и бывают в
руках деспота орудием притеснения и гибели
соседних народов. Обширность земель, много-
численное войско препятствуют одним быть сво-
бодным, — те, которые не имеют сих неудобств,
страждут от своего бессилия. Федеральное или
союзное правление одно разрешило сию задачу,
удовлетворило всем условиям и согласило ве-
личие народа и свободу граждан.

Под надзором государя одно законодатель-
ное собрание находится в столице и делает все
распоряжения общие, для всего государства.
Частные расположения, касающиеся до обла-
стей, предоставлены областным законодатель-
ным собраниям, образованным наподобие сто-
личного, и таким образом доставляется благо-
состояние целого и частей.

ГЛАВА I

О народе русском
и правлении

1.	Русский народ, свободный и независи-
мый, не есть и не может быть принадлежности»)
никакого лица и никакого семейства.

2.	Источник верховной власти есть народ,
которому принадлежит исключительное право
делать основные постановления для самого себя.

3.	Правление России есть уставное и со-
юзное.

1821—1822

ЛЮБОПЫТНЫЙ РАЗГОВОР

Вопрос: Что есть Свобода?

Ответ: Жизнь по Воле.

В. Откуда проистекает Свобода?

О. Всякое благо от бога. Создав человека
по подобию своему и определив добрым делать
вечные награды, а злым вечные муки, он даро-
вал человеку Свободу! Иначе несправедливо
было бы награждать за доброе, по принуждению
сделанное, или наказывать за невольное зло.

В. Все ли я свободен делать?

О. Ты свободен делать все то, что не вредно
другому. Это твое право.

В. А если кто будет меня притеснять?

О. Это будет тебе насилие, противу коего
ты имеешь право сопротивляться.

В. Стало быть, все люди должны быть сво-
бодными?

О. Без сумнения.

В. А все ли люди свободны?

О. Нет. Малое число людей поработило
большее.

В. Почему же малое число поработило боль-
шее?

О. Одним пришла несправедливая мысль
господствовать, а другим подлая мысль отка-
заться от природных прав человеческих, даро-
ванных самим богом.

В. Надобно ли добывать свободы?

О. Надобно.

В. Каким образом?

О. Надлежит утвердить постоянные правила
или законы, как бывало в старину на Руси.

В. Как же бывало в старину?

О. Не было самодержавных государей!

В. Что значит государь самодержавный?
О. Государь самодержавный или самовла-
стный тот, который сам по себе держит землю,
не признает власти рассудка, законов божиих
и человеческих; сам от себя, то есть без причины,
по прихоти своей, властвует.

В. Кто же установил государей самовла-
стных?

О. Никто. Отцы наши говорили: Поищем
себе князя, который бы рядил по праву, а не
самовластью, своевольству и прихотям. Но го-
судари мало-помалу всяким обманом присво-
или себе власть беспредельную, подражая ха-
нам татарским и султану турецкому.

В. Не сам ли бог учредил самодержавие?

О. Бог во власти своей никогда не учреждал
зла.

В. Отчего же говорят: Несть бо власть аще
не от бога?

О. Злая власть не может быть от бога.
Всякое древо доброе добры плоды творит...
всякое же древо, не приносящее плодов добрых,
будет посечено и ввергнуто в огнь. Хищным
волкам в одеждах овчьих, пророчествующим
во имя господне, мы напомним слова спасителя:
Николи же знах вас: отъидите от меня делаю-
щие беззакония.

В. Есть ли государи самодержавные в дру-
гих землях?

О. Нет. Везде самодержавие считают безу-
мием, беззаконием, везде постановлены непре-
менные правила или законы.

В. Не могут ли быть постоянные законы
при самодержавии?

О. Самодержавие или самовластие их не
терпит; для него нужен беспорядок и всегдаш-
ние перемены.

В. Почему же самовластие ие терпит за-
конов?

О. Потому, что государь властен делать все,
что захочет. Сегодня ему вздумается одно,
завтра другое, а до пользы пашей ему дела
мало, оттого и пословица: Близ царя—близ
смерти.

В. Какое было на Руси управление без са-
модержавия?

О. Всегда были народные вечи.

В. Что значит вечи?

О. Собранце Народа. В каждом городе
при звуке вечевого колокола собирался народ
или выборные, они совещали об общих всем
делах; предлагали требования, постановляли
законы, назначали сколько где брать ратников,
установляли сами с общего согласия налоги,
требовали на суд свой наместников, когда сии
грабили или притесняли жителей. Таковые
вечи были в Киеве на Подоле, в Новегороде, во
Пскове, Владимире, Суздале и в Москве.

В. Почему же сии вечи прекратились, и
когда?

О. Причиною тому было нашествие татар,
выучивших наших предков безусловно покор-
ствовать тиранской их власти.

В. Чтб было причиною побед и торжества
татар?

О. Размножение князей дома Рюрикова, их
честолюбие и распри, пагубные для отечества.

В. Почему же зло сие не кончилось с вла-
дычеством татар?

О. Предания рабства и понятия восточные
покорили их оружию и причинили еще более
зла России. Народ, сносивший терпеливо иго
Батыя и Сартака, сносил таким же образом и
власть князей московских, подражавших во
всем сим тиранам.

1822

61 Декабрасш
ВЛАДИМИР ШТЕИНГЕЛЬ

О ЛЕГКОЙ возможности
УНИЧТОЖИТЬ СУЩЕСТВУЮЩИЙ

В РОССИИ ТОРГ ЛЮДЬМИ

Венценосные благодетели европейских на-
родов вступились сами за права человечества
и ясно восстали против варварской торговли
неграми. Россия, между тем, несет еще правед-
ную укоризну от всей просвещенной Европы
за постыдную перепродажу людей, в ней су-
ществующую. Не исчисляя всего зла, какое от
сего происходит, довольно упомянуть, что тако-
вое право продавать людей никаким законом
положительно не утверждено: оно вкралось
злоупотреблением и укоренилось временем.
В старину, когда самые крестьяне имели сво-
боду переходить от одного помещика к другому,
дворяне могли законно продавать и в наслед-
ство отказывать одних токмо полных холопей,
или рабов, происходящих от пленных, предкам
их в воинскую добычу доставшихся. Напротив,
прочие холопи бывали из людей вольных и слу-
жили по кабале, или по летей, то есть или по
жизнь господина, или на условленное число
лет; и ни тех, ни других господа продавать пра-
ва не имели.

Цари Феодор Борисович Годунов и Василий
Иоаннович Шуйский, будучи из бояр, прекра-
тили переход крестьян и прикрепили их к
земле. В царствование последнего открылось
уже, что господа стали посягать на свободу
холопей кабальных, по жалобе коих издан был
указ, подтверждающий, чтобы рабами считать
одних только пленных с их потомками; а хо-
лопьим служить на прежнем основании, только
тем, кому кабалу на себя дали.

Царь Алексей Михайлович, по причине опу-
стошения земель, причиненного предшествовав-
шими разорениями и мором, уничтожив до-
толе существовавшую поземельную подать учре-

дил ее с дворов, что продолжалось до 1722 г.,
или до окончания первой подушной переписи,
начатой в 1718 г. Сею переписью, или реви-
зиею, все холопи без различия поверстаны были
в один с крестьянами подушный оклад. Обстоя-
тельство сие, равно как и рекрутский набор
с семей, подали повод холопей превращать
в крестьян и крестьян в холопей, отделять их
от семей и под названием дворовых продавать
поодиночке. Такое злоупотребительное пополз-
новение, — при частых, в последствии вре-
мени, переменах правительства, — сначала
было послабляемо, терпимо по превратному
толкованию прав и, наконец, чрез долговре-
менное употребление став обычаем, облеклось
видом коренного законного права.

Сия, законами, историею и государствен-
ным архивом подтверждаемая, истина дока-
зывает, что доныне существующая в России
продажа людей, справедливое бесславие всей
нации наносящая, никогда прямо не была до-
зволяема ее великими монархами и потому не
может, по всей справедливости, почитаться
законною. Но как никакая давность не может
пред взором монарха — отца своего народа —
освятить зло, удручающее одну часть его под-
данных, и удержать скиптроносную десницу его
от праведного искоренения сего зла, то никто
из благомыслящих людей не может отрицать,
чтоб уничтожение в России продажи людей
не было делом праведным, священным и совер-
шенно достойным благословенного ее Алексан-
дра, и никто не должен сметь роптать на меры,
какие к тому будут приняты. Они могут состоять
в следующем:

1.	Надлежит повелеть сделать новую реви-
зию в течение если не двух, то, по крайней мере,
полуторых лет.

2.	По сей ревизии дворяне, имеющие по-
местья, всех дворовых своих людей должны
приписать к своим поместьям, а не к домам
в городах, им принадлежащим, и по тем же по-
местьям взносить следующие с них подати.

3.	Всем беспоместным дворянам, имеющим
дворовых людей, предоставить продать право
свое на них в течение года, со дня издания мани-
феста, помещикам; но которые того сделать не
похотят или не успеют и оставят дворовых лю-
дей при себе, те должны подать о них сказки
в градские думы. Сии последние зачислят их
в цех слуг и рабочих людей, живущих в услугах,
и будут взыскивать с господ следующие за них
подати.

4.	В таком положении дворовые люди сии
могут пробыть 10 лет со дня же издания мани-
феста, а по истечении сего срока должны уже
получить свободу и поступить в мещане, или
остаться, по желанию, в цеховых.

5.	С сим вместе постановить законом, чтобы
по истечении года, предоставленного беспомест-
ным дворянам на перепродажу дворовых лю-
дей, ни в одной уже гражданской палате ни-
какой подобный акт ни о продаже, ни об отказе
людей поодиночке, без поместий, к коим при-
писаны, не был совершаем и чтобы впредь в са-
мых купчих на продаваемые поместья озна-
чаемо было, что продается недвижимое имение,
состоящее из такого-то количества земли, с се-
лом или деревнями, в коих приписных по реви-
зии душ числится столько-то; вообще чтобы
было видно, что продается земля, обитаемая
людьми, а не люди с землею, ими возделываемою.

6.	После сего никакой вывод крестьян не
может уже быть допущен, кроме одного случая,
в котором помещик, не имея достаточного коли-
чества земли по числу своих крестьян, при-
обретает в другом месте пустопорожнюю землю
и на нее пожелает переселить часть своих кре-

стьян, но и в таком случае должно быть испра-
шиваемо особое дозволение от правительства.
Сие, однакож, не должно изменять права по-
мещиков: давать свободу дворовым людям и
крестьянам поодиночке и с семействами.

7.	Самые дворовые люди при домах господ-
ских, в городах живущие, должны уже при про-
даже поместья, к коему приписаны, отходить
к новому господину. Сие тем справедливее, что
принужденный продать последнее свое поместье
дворянин не может уже и содержать с пристой-
ностию прежней при доме прислуги.

Когда все сие исполнится, тогда не будет
уже в России ни одного лично крепостного
человека, которого можно бы было продать
как собственность; не будет, следовательно,
надобности промышлять преждевременные сред-
ства к свободе крестьян вообще, и, сверх того,
еще произойдет из сего существенная польза,
что пресечется легкое и потому соблазнитель-
ное средство к разорительному мотовству дво-
рян. Ныне искушает некоторых мысль, что стбит
только продать одного, или двух человек, или
одно семейство дворовых людей, и долг запла-
чен; таким образом неприметно от продажи
посемейно доходят до продажи всего имения;
но тогда надобно уже будет вдаваться в мотов-
ство насчет, по крайней мере, одного целого
селения с принадлежащею к нему землею, что,
конечно, многих остановит.

Но паче всего то, что имя человека в Рос-
сии избавится от конечного посрамления; позд-
нейшее потомство будет благословлять муд-
рого, благодушного монарха; весь просвещен-
ный свет совьет ему венцы, неувядаемые в самой
вечности.

5 февраля 1823
МИХАИЛ ФОНВИЗИН

О ПОВИНОВЕНИИ ВЫШНЕЙ
ВЛАСТИ, И КАКОЙ ВЛАСТИ

ДОЛЖНО ПОВИНОВАТЬСЯ

Св. апостол Павел говорит: всяка душа
властем предержащим да повинуется. Несть
бо власть аще не от бога; сущие же власти от
бога учинены суть (Посл[ание] к римл[янам].
Гл. XIII, ст. 1).

В Новом завете, изданном 1822-м году ижди-
вением Российского библейского общества мо-
сковского отделения на славянском и русском
языке, сей текст переведен следующим образом:
всякая душа да будет покорна высшим властям;
ибо нет власти не от бога, а существующие
власти от бога учреждены.

Вот меч обоюдуострый, который поперемен-
но обращаем был то гражданским, то духовным
деспотизмом, в невежественных веках, к обая-
нию суеверных народов, не знающих, какой
власти им дблжно повиноваться, пока не будет
о том возглашено на кафедре. Ныне лезвее сего
меча хотя притупилось в просвещенных евро-
пейских государствах, но привычка к изрече-
нию, освященному религиозными понятиями,
не имеющими никакой ясности, продолжает, ко
вреду прочного утверждения благосостояния
народов, смешивать сии начала с ложными,
подкрепляя произвольно всякие притязания
текстом св. писания: повинуйтесь властям.

Правительства, кои наиболее опираются на
сей текст, не воображают, что в оном находится
зародыш собственного их разрушения, ибо
повиновение предписывается только существую-
щим властям. Следовательно, весьма любо-
пытно бы было узнать точное значение сего
текста, столь важного для политического и
гражданского бытия всех европейских госу-
дарств; я постараюсь это объяснить по моей
возможности.

Первый вопрос представляет к исследова-
нию: каким властям дблжно повиноваться, за-
конным ли или всяким властям существующим?
Допустив мнение, что дблжно повиноваться
всяким властям существующим, выйдет ужас-
ный хаос безначалия и совершенное истребле-
ние всякой власти. Честолюбивые искатели
всякой власти не упустили бы воспользоваться
сим благоприятным для них толком, чтобы по-
хищенное силою оружия утвердить за собою
силою предрассудка. Сверх того, сколько было
самозванцев, достигнувших до трона под тою же
личиною всеобщего заблуждения, гласящего:
повинуйтесь властям. Гришка Отрепьев под име-
нем Дмитрия воцарился в России, говорил: по-
винуйтесь властям. Пугачев, шедший к Москве,
не столько был удачен в своем предприятии;
его поймали и казнили. Но если б он вошел
в Москву, нельзя сомневаться, чтобы и ему
воспели ту же победоносную песнь: повинуй-
тесь властям. Таким образом, стбит только
уничтожить вчерашнюю власть, чтобы получить
сегодня право на повиновение народов; нужно
сделаться властию существующею, чтобы рели-
гия освятила ее, сказав: повинуйтесь властям.
Сие мнение, не сообразное с духом св. писания,
столь удалено от истины, что одни хищники,
а с ними и суеверы и фанатики, могут только
его проповедовать для произведения своих тай-
ных видов, противных всякому благоустроен-
ному правительству; они хотят утвердить вся-
кую власть существующую теми же способами,
которые служат к его разрушению. Подклады-
вают огонь под здание, которое сами выстро-
или. Дблжно искать других правдоподобнейших
объяснений тексту, который при всей простоте,
свойственной св. писанию, представляет стра-
стям человеческим столь удобный повод к дву-
смысленным толкованиям, ведущим к важному
нарушению гражданского порядка и препят-
ствующим возможному благополучию народов.
Посмотрим, не найдется ли в обыкновенном течении политических дел между европейскими державами некоторых приложений, могущих примером ясных событий утвердить или опро- вергнуть мнение о повиновении всякой власти существующей. Правило, столь усердно защи- щаемое всеми правительствами, лучше словес- ных прений объяснится исполнение»}. Прекрас- ные мысли и выражения, помещаемые в ма- нифестах, часто оставляют по себе один пустой звук. Дело показывает мнение. Как кто думает, так и поступает. Мера действий правительств должна изобразить меру нравственного их убеждения. Для приискания еих примеров я не буду углубляться в древность: наши времена плодовиты достопамятными происшествиями. Довольно взглянуть на период, протекший от начала Французской революции до последнего Веронского конгресса, чтобы насытить любо- пытство политики и философии в разных видах и в разных отношениях. Мы ограничимся упо- минанием о тех только происшествиях, которые относятся к нашему предмету.	помещенные в одной прокламации Наполеона 1805 года: Не я начал захваты и разделы, но Фридерик и Екатерина; в сем дележе чужих добыч я не могу быть равнодушным свидетелем и проч.; какой урок против похищений от са- мого алчного похитителя!  Но что же делали бедные разделенные на- роды, которым объявлено на трех разных язы- ках: повинуйтесь властям! Они возводили глаза к небу и спрашивали друг друга: какой власти нам повиноваться? вчерашней или сего- дняшней, разрушающей все связи с нашим оте- чеством, которое совершенно уничтожится на- шим повиновением? Сие раздумье, как пар зем- ной перед захождением солнца, исчезло при появлении военных сил, занявших все польские области.  Воцарение Наполеона  Счастливый наследник Французской револю- ции, Наполеон, достигая постепенно вышней власти, переменил скромное звание консула в пышный титул императора и, действительно, присвоил власть императоров римских, уничто-
Последний раздел Польши	жая древние европейские троны и возводя на оные новые династии своего племени, в виде
В то время, когда на западе занимались противудействием Французской революции, угрожавшей поглотить древнее достояние и законы Германии, три северные державы нашли удобный случай прекратить политическое бы- тие Польши — государства, знаменитого в исто- рии народов своим характером и составлявшего важное звено в политическом равновесии Евро- пы. Будучи довольны разделом своей добычи, они сблизились посредством похищения и соеди- нились потом в тесный союз, известный ныне под именем Священного союза. Какое богохуль- ство! — Вся Европа ужаснулась; со времени Вестфальского мира не было подобного примера нарушения, уничтожающего силою манифеста законный порядок и существование целого государства, которое разделено на три части по произволению, точно как делят добычу по жребию. Можно сказать, что раздел Польши с уничтожением морального достоинства поли- тического права, принятого всеми европейскими державами, положил предел и народному к ним уважению, затем последовало право силы, буде можно совокупить понятие право с силою, ибо сила не требует права; будучи основана на не- обходимости, сама истребляется последнею си- лою, ее превозмогающею. Как бы то ни было, для меня очень памятны сии точные слова,	вассалов, состоящих под его покровительством. С удивлением увидели в Неаполе, в Гншпании, в Голландии, в Швейцарии новых королей, попеременно восходящих и нисходящих по мановению одного человека, бесспорно распо- ряжавшегося жребием Европы. Законные госу- дари изгнаны из своих владений, и приверженцы их признаны за инсургентов, то есть за возму- тителей против законной власти; хотя можно предполагать, что Наполеон, нимало не забо- тившийся о законности, подразумевал тут един- ственно повиновение существующей власти, с чем и все европейские державы, кроме Ан- глии, которая никогда не отступала от своих правил, поспешили согласиться. Любопытно было видеть, как все дворы, наперерыв один перед другим, стараясь подражать тону париж- ских газет, упоминали о инсургентах неаполи- танских, калабрийских и даже гишпанских, разумея целую нацию, великодушно покляв- шуюся защищать свою свободу от насильства, под оскорбительным названием инсургентов; какая странная логика! Не менее того справед- ливо, что сие общее согласие в поступках евро- пейских держав служило ко введению нового политического права, гласящего народам: по- винуйтесь властям существующим, не заботясь о вчерашних законных.
Но мы тотчас увидим, что сие признание со
стороны правительств права, вредного для их
прочности, было только временное, зависимое
от обстоятельств, и что они признают иногда
законность власти, не выводя из того общего
правила.

Наполеон в Москве

Усилимый похищенною в Европе властию и
воинскими пособиями всего Запада, за исклю-
чением Англии, Наполеон, горящий нетерпением
увенчать свое честолюбие покорением России,
двинулся в ее пределы с необъятными силами,
как новый Тамерлан, и через три месяца вос-
сел в Кремле, на древнем престоле российских
царей. Успехи не соответствовали его ожидани-
ям, и он скоро потерпел поражение на возврат-
ном пути. Но тут дело не о событиях, а о за-
конности права соразмерно с прежними поступ-
ками всех европейских держав. Разве Наполеон
не имел такого же права называть защитников
нашего отечества инсургентами московскими,
петербургскими, калужскими и проч.? И сии
неистовые провозглашения повторялись бы во
всех иностранных ведомостях и журналах, по-
тому что и Россия точно так поступала против
других наций, защищавших свою независи-
мость.

В несчастное для России время, когда поля-
ки, двести лет тому назад, воцарились в Москве,
они таким же образом почитали всех верных
сынов отечества, присоединившихся к знаменам
Минина и Пожарского, за инсургентов, за бун-
товщиков, за изменников. Но хорошо ли посту-
пили сии усердные и великодушные россияне,
сохранившие бытие и славу своего отечества
с пожертвованием своей жизни и имущества?
Конечно, хорошо; и благодарное отечество
до сих пор прославляет их полезные подвиги.
Почему ж не позволено было неаполитанцам и
гишпанцам воспользоваться тем же естествен-
ным правом? Я не говорю уже ничего о сопро-
тивлении Наполеона, который составлял одну
из воюющих сторон (оно было основано на не-
обходимости продолжать начатое предприятие),
но о сопротивлении всех европейских держав
(всегда повторяю, кроме Англии), препятство-
вавших добровольно освобождению народов от
чуждого ига и возвращению их под власть
законных государей. История распутает эту
загадку и заметит коварство царей черным пят-
ном неизгладимо в своих страницах. Наполеон
правду говорил: европейские династии устаре-
ли, надо их возобновит^ Никто лучше его не

мог видеть, что они собственных польз своих не
разумеют и сами не знают, что делают.

Тут я вижу нахмуренное чело глубокомы-
сленных политиков, которые возражают: это
было следствие необходимости. Политика позво-
ляет и предписывает даже уклоняться от угро-
жающего бедствия благоразумною уступчиво-
стью для предохранения народного благоденст-
вия, а когда благоприятные случаи откроются,
всякая держава имеет право возвратить свое
достояние и стать на чреду ей присвоенную.

Я отвечаю, что никакая держава не может,
равно как и честный человек, вступить в преж-
нюю чреду, потеряв свое нравственное достоин-
ство. Можно быть великим завоевателем, рас-
ширить свои границы разными похищениями;
но доверие народов, неразлучное с справед-
ливостью, никогда не возвратится, и проклятия
потомства ознаменуют тирана печатью всеоб-
щего омерзения к его бесчеловечным подви-
гам. Касательно уклонения от угрожающей на-
пасти, я знаю, что это позволяется, но кому?
Какой-нибудь небольшой области, купеческому
городу, какому-нибудь еврейскому кагалу, а
не державам первостатейным, заключающим
в себе от 20-ти до 40 миллионов жителей. Сии
последние, относительно сохранения своей не-
зависимости и нравственного достоинства,
имеют одно правило, закон необходимости,
то есть защищать свое право до истощения сил.
Вещественная победа на поле сражения, хотя
и приносит некоторую пользу победителю,
не лишает достоинства побежденных, если они
исполняли свою обязанность; но та победа, ко-
торая приобретается одним страхом событий,
кои могут и не случиться, есть невозвратная по-
теря в политическом смысле. Для всякой нации,
стоящей на ряду первенствующих держав, она
сама лишает себя своего достоинства даром, не
испытав своих сил. Когда бесчисленные орды
монголо-татарские наводнили Россию, то рос-
сийские народы, давши им сильный отпор во
многих сражениях и будучи поглощены, так
сказать, сею грозною тучею варваров, должны
были, наконец, покориться закону необходи-
мости. Но при заключении Тильзитского мира,
когда еще российские пределы оставались не-
прикосновенными, не было закона необходи-
мости усторонить Россию от влияния в европей-
ские дела и согласиться предварительно на все
перемены и постановления, какие вздумается
Наполеону сделать. — История от сотворения
мира не представляет нам подобного трактата,
который даже и Парижским трактатом не может
быть заглажен. И к чему послужили все сии
раболепные уступки, ухищрения? Разве к тому,
чтобы скорее Наполеона привесть в Москву.
Сии политические рассуждения отвлекли нас
от нашего предмета, к которому дблжно возвра-
титься.

Итак, Россия освободилась от порабощения
единодушным движением русского народа, сего
народа, рабственного внутри, но не терпящего
наружного владычества; он сказал: не повинуй-
тесь власти иноплеменной, станьте за веру и за
отечество! Все европейские народы ему руко-
плескали и вскоре к нему присоединились про-
тив общего врага, который, будучи преследуем
в самых недрах Франции, наконец отречением
от трона приобрел убежище на острове Эльбе.
Тогда правительства переменили образ мыслей
и выражений; они начали называть белым, что
прежде называли черным. Фердинанду позво-
лено возвратиться в Гишпанию. Но Иоахим
Мюрат все еще оставался в Неаполе, потому,
говорят, что ему дано было слово! Данное слово
хищнику столь свято соблюдено; а сколько
слов, гораздо важнейших, и прежде и после
нарушено! Действия Венского конгресса еще
лучше объяснят законную кривую политику
европейских кабинетов, которые при всяких
случаях руководствуются более своекорыст-
ными видами, нежели целью общего блага, в
манифестах провозглашаемого.

Венский конгресс

Никогда, может быть, не предстояли столь
важные и разнообразные предметы к рассужде-
нию и беспристрастному разбирательству, как
на сем великолепном сейме, который мог бы
составить не только достопамятную, но и благо-
творную эпоху для всех европейских наций.
Всеобщее утомление после 25-летних бедствий
достигло до крайности. Все народы просили,
требовали мира. Неменьшая настояла надоб-
ность и в том, чтобы всякий получил по возмож-
ности вознаграждение соразмерно с потерпен-
ною потерею; а главный предмет, чтобы учре-
дить равновесие между сильными державами,
сколько можно приблизительнее к справедли-
вости и сообразнее с общею пользою Европы.
Не тот дух господствовал в сем собрании царей
и полномочных, кои помышляли единственно
о частных своих выгодах. При сем волнении
страстей нельзя было ожидать правдивых урав-
нений; какая прибыль в том, что Франция огра-
ничена, когда другие державы получили опас-
ный для спокойствия Европы перевес! Одним

словом, вместо мудрых соображений, необхо-
димо нужных для согласования столь различных
и многосложных видов, решено кончить миро-
любивым разделом между сильными державами
назначенных добыч, а слабым и обиженным
обещан мир в настоящем и благоденствие в бу-
дущем.

Таким образом, Россия, усиленная уже на
счет своих союзников и соседей, со стороны
Пруссии областию Белостокской и со стороны
Швеции Финляндиею, присовокупила еще Вар-
шавское герцогство под названием Царства
Польского. Австрия сверх возвращения обла-
стей своих итальянских получила еще все вене-
цианские владения и несколько участков от-
Саксонии. Пруссия захватила почти половину
Саксонии, прирастила еще свои владения швед-
скою Помераниею и некоторыми участками на
Рейне. Англия получила за согласие на сей
дележ Ионические острова. Швеция вознагра-
ждена Норвегиею, отторгнутою от Дании, кото-
рая, равно как и Саксония, оставлены при одном
титуле королевства без всякого значения в по-
литическом равновесии держав. За что бедная
Генуэзская республика уничтожена присоеди-
нением к Сардинским владениям? После упадка-
ее некогда цветущей торговли могла ли она
ожидать, что общий мир довершит ее бедствия
лишением даже политического бытия? Либераль-
ные подвиги конгресса заключаются только в
присовокуплении Женевы к Швейцарскому сою-
зу и в учреждении вольного города Кракова.
Я не упоминаю о данном обещании позволить
всем народам избрать для себя приличные кон-
ституции, потому что сие обещание не сдержано
и, напротив, навлекло сильные гонения в Гер-
мании на всех громко изъявлявших желание
иметь конституционное правление.

Мюрат исчез с королевского своего поприща
под именем бунтовщика, хотя за несколько
месяцев перед тем от всех дворов он признаваем
был за короля. Говорят: он отступился от союза
и изменил своему слову; но сколько царей, не
исполняющих своих обетов, нарушающих свя-
тость заключенных трактатов и обманывающих
своих союзников! Однако их не расстреливают,
не казнят и не вешают. Этот, урок может приго-
диться на будущее время.

Когда уже возобновлен по наружности преж-
ний порядок, и все древние царские династии
воссели на свои разломанные престолы, нельзя
не спросить: почему счастливый Понте-Корво
остался на шведском престоле? Он был верный
союзник, он способствовал к уничтожению На-
полеоновой власти; это правда; но никто не был
вернейшим против Наполеона союзником, как
Густав, странствующий ныне по Европе со
своим семейством: он наказан за свою верность
лишением наследственной короны, а Понте-
Корво награжден царским достоинством: кто
может проникнуть в этот хаос неправды, измен
и похищений?!

К сей же эпохе Венского конгресса отно-
сится рождение Священного союза. Сие уродли-
вое произведение новейшей политики сначала
многих ввело в заблуждение. Можно было пола-
гать, что союз, основанный на исповедовании
строгого христианского учения, будет в виде
новой Крестовой конфедерации противудей-
ствовать всяким нарушениям установленного
порядка, захватам, разделам; в сем виде долж-
но бы всем европейским державам составить
союз, чтобы общими сапами действовать против
всякого нарушителя общественного спокойст-
вия. Но эта полезная идея, заимствованная от
бывшего некогда Амфиктионического союза, ед-
ва ли когда созреет при своекорыственных ви-
дах нынешней политики. Дело в том, что Свя-
щенный союз при первом шаге доказал, сколь он
противоречит своими поступками святости про-
'поведуемых правил. Мудрено поверить, чтобы
все разделы, о коих было выше упомянуто, были
сообразны с духом христианской религии. На-
 против, они скрывают в себе семена будущих
раздоров, которые можно бы по-христиански
предупредить справедливым удовлетворением
всех сторон и великодушным отречением от
всякого чуждого присвоения, сохраняя соб-
ственное свое достояние. Вот истинная политика
христианская, приличная сильным и великим
державам. Просто сказать, Священный союз,
под честным именем, составлен единственно в
намерении, чтобы защищать то, что неправед-
ным образом было захвачено и что впредь может
быть похищено.

Мимоходом я скажу несколько слов о сей,
ныне употребляемой к бесславию европейского
просвещения, кривой политике, которая хи-
трость и коварство почитает за искусство, за
науку. Славные нынешние дипломаты вообра-
жают, может быть, что они уже достигли в сем
ремесле до некоторого совершенства. Они весь-
ма ошибаются. Пускай доучиваются у персиян,
у азиятцев, вообще там, где за обещанием сле-
дует нарушение, за уверением в дружбе — из-
мена, за приветливою ласкою — кинжал; если
же они сие постыдное сравнение сочтут неуме-
стным, то пускай отменят двуличные свои по-
ступки и утвердят, наконец, правила политики
европейской,, как символ веры, на прочных и

незыблемых основаниях; на что эти две меры
и двое весов, одни для себя, другие для соседа?
Политика так же ясна и проста, как и матема-
тика. Она в существе своем есть не что иное,
как точность, верность, справедливость. Усло-
вия, заключенные с соседями под названием
трактатов, союзов, уступок, — должны быть
основаны на взаимных выгодах; иначе они те-
ряют силу, равно как односторонний контракт
в гражданском отношении. Политика состоит
в том, чтобы в разумных свободных существах
произвести внутреннее убеждение не хитро-
сплетенными словами, но вещественными дока-
зательствами, что они за свою потерю или за ус-
тупку получили приличное вознаграждение; ес-
ли они довольны и действительно находят в том
свои выгоды, то условие с обеих сторон оста-
нется ненарушимым. Если же все это сделано по
принуждению силы, то оно непрочно и при пер-
вом случае будет нарушено, как условие, не-
законным образом заключенное. Следовательно,
главнейшая обязанность политики состоит
в том, чтобы не допускать бедствие силы, пока
можно согласить разнообразные притязания
посредством справедливости. Ибо сила после
победы не составляет права, но только служит
к увековечению народных злосчастий. Как
больно видеть, что Европа в XIX столетии на-
ходится еще при азбуке сей важной науки и
что после светлых начал, произведших Вест-
фальский мир, она не только не усовершенство-
вала оную для блага рода человеческого, но
поступила несколько шагов назад к варварским
временам хищения и самоуправства. Обратимся
к Венскому конгрессу для окончательного су-
ждения о его поступках.

Венский конгресс, стараясь исправить бес-
порядок, возникший со времени Французской
революции, только вполовину достигнул до
своей цели, доставя общий мир Европе; но,
с другой стороны, он запутал понятия полити-
ческого права до такой степени, что они сдела-
лись двусмысленными, невразумительными.
Можно ли наказывать царей? Можно ли закон-
ных царей лишать их наследственного престола
по каким-нибудь временным расчетам? Можно
ли, наконец, располагать сими разделенными
по жребию народами, не спрашивая их согла-
сия? Вот сколько вопросов остаются в недоуме-
нии после Венского конгресса. Он сказал иным
народам: повинуйтесь законным властям; дру-
гим: повинуйтесь новым властям, или, правиль-
нее, повинуйтесь силе; напоминание бесполез-
ное, ибо сила сама себе доставляет повиновение
без помощи ложных понятий.
Лей бахский конгресс

у них власти, восчувствовали сильное желание
иметь конституцию наподобие других европей-
ских ограниченных монархий, в чем и полу-
чили желаемый успех с согласия принца-реген-
та, по отречении.короля. который, как известно,
давно уже не управляв делами и неспособен
был к тому по недостатку нравственных способ-
ностей; вот причина съезда царей и полномоч-
ных в Лейбахский конгресс, под непосредствен-
ным влиянием Священного союза; к тому, конеч-
но, способствовало и пламенное желание всех
итальянских народов избавиться от австрий-
ского владычества. А как в то же время появи-
лись в Италии тайные общества под названием
карбонариев, то возникшая в Неаполе новая
конституция приписана к заговору карбонариев
и признана незаконною, как будто самостоя-
тельная нация не имеет права переменять образ
своего правления и установлять новые законы
внутри своих пределов, до тех пор пока она не
нарушает спокойствия своих соседей. Не зная
в точности состава сих тайных обществ, мы не
можем ни порицать, ни защищать их. Известно,
однако, чт»5главная цель карбонариев состоит
единственно в том, чтобы доставить независи-
мость всей Италии. Прекрасная мысль! И кто
не пожелает вместе с ними, чтобы это исполни-
лось.

Суд был короткий. Сто тысяч австрийцев
вступили в Неаполитанские владения, уничто-
жили все, что им было угодно, и учредили в Неа-
поле австрийское военное правление. Тут пре-
кращаются всякие размышления, тем более,
что от союзников обещано прислать еще двести
тысяч войска, буде нужда того востребует. Свя-
щенный союз возгласил при сем случае новое
политическое право: повинуйтесь силе, и хотя
оно умолчано в решении конгресса, но дела и
происшествия весьма красноречиво это' объяс-
няют.

Дблжно заметить, что в то же время Греция
восстала против угнетающего ее тиранства, и
гишпанский народ, недовольный монашеским
правлением, дал себе новую либеральную кон-
ституцию. Сии две эпохи, случившиеся совокуп-
но с неаполитанскою революциею, поразили
Священный союз глубоким недоумением. Страх
увеличил воображаемые будущие опасения. Ему
представилась медузина голова вместо обыкно-
венных, естественных последствий. Сколько
друзей человечества, ожидавших с нетерпе-
нием сей греческой революции! Екатерина стра-

62 Декабристы

стно того желала, и ныне многие благомысля-
щие европейцы словом и делом помогают сим
несчастным по своей возможности. Союз остался
непреклонен и предоставил их на произвол
судьбы. Дума о гишпанских делах отсрочена
до другого конгресса, коим вслед за сим мы на-
мерены заняться.

Веронский конгресс

Опять собрались цари Священного союза в
Верону для решения гишпанских дел. Они име-
ли и другие предметы к рассуждению, но этот,
кажется, был главнейший. Посмотрим, было
ли тут место к столь важному размышлению.

Фердинанд, изгнанный, свергнутый с пре-
стола самовластием Наполеона, возвращен в
свое отечество твердым постоянством гишпан-
ского народа, который против всех сил решился
умереть или победить. Единственный пример
в истории народов! Фердинанд возвратился и
был принято восторгом. Во время его отсутствия
учредилось законное правление под Названием
кортесов. Сии кортесы, действуя именем Ферди-
нанда, спасли честь, славу и независимость
гишпанского народа. Вместо благодарности,
которую дблжно было бы оказать сему знамени-
тому сословию, король, по возвращении своем,
тотчас его уничтожил, наполнил все места духов-
ными особами, возобновил инквизицию, столь
ненавистную Гишпании, равно как и всей Евро-
пе, и начал господствовать, как деспот в завое-
ванном государстве. Это не могло понравиться
гишпанскому народу — верному, гордому и по-
стоянному в своих правилах, получившему столь
дурное награждение за свои великодушные
услуга от короля, который сидел в заточении
в то время, когда все королевство, сражаясь
за его особу, подвержено было бесчисленным
бедствиям войны. Неоднократно разгорались
искры неудовольствия. Наконец в 1820 году
составлена последняя конституция, которую
король, вероятно против воли, принужден был
одобрить. Если бы он имел характер приличный
своему званию, ничто не мешало ему не со-
гласиться на конституцию, которая ему не нра-
вится, и тогда он бы мог благородным образом
отречься от престола или исправить недостатки
конституции своими замечаниями. Он подписал
от страха и теперь со страхом сидит на колеб-
лющемся престоле. Из буйного деспота сделал-
ся малодушным рабом. Кто виноват?

Сие положение Фердинанда, можно сказать,
добровольное, обратило на себя внимание
-Священного союза,который, увеличивая бедствия
Гишпании, полагает, что они могут впоследст-
вии иметь вредное влияние на соседние области.
Увеличивать можно, но действовать по предви-
дению на соседние державы, от коих не последо-
вало никакого вреда, кажется, непозволительно
в здравой политике, которая весьма разнится
от нынешней. Против кого и какое именно сде-
лала нарушение Гишпания? Никакого. Если
в политике допустить предвидение, то это вый-
дет хуже похищений. Всякий станет предви-
деть небылицу по своим выгодам и затеям и
будет тревожить своего соседа требованием,
чтобы он удовлетворил его предвидению. Это
походит на арабские сказки.

Однакож из того вышла не сказка, а истин-
-ное событие, несколько месяцев тому назад
в глазах всей Европы совершившееся. Верон-
ский конгресс решил, что нынешние кортесы,
составленные военной революциею, не имеют
надлежащей законности, что состояние безна-
чалия, существующее в Гишпании, и вредные
правила, некоторыми партиями возглашаемые,
могут иметь пагубные следствия для соседствен-
ных держав, и потому предоставил Франции
управиться с Гишпаниею с обещанием ей вся-
кой помощи, буде востребует нужда, на таком же
основании, как на Лейбахском конгрессе пре-
доставлено Австрии управиться с неаполитан-
скою конституциею. Эта еще новая система,
в сих последних годах принятая, сводит сосе-
дей не на мир, а на брань; вероятно, чтоб силь-
нее доказать через повторительные опыты не-
сообразность поступков Священного союза с
духом христианской религии. А главнейшее зло
состоит в допущении права мешаться в чужие
дела, то есть во внутренние дела государства
независимого. Великобритания объявила себя
нейтральною. Но это слишком мало для пре-
дохранения Европы от дальнейших покушений
со стороны Священного союза на независимость
держав твердой земли. Всякий год новый кон-
гресс и новые в Европе беспорядки и наруше-
ния! Когда же это кончится? Кажется, что ан-
гличане, сколько можно заключить по парла-
ментским прениям, сами раскаиваются в том,
что дали усилиться сему антиполитическому
Союзу, угрожающему теперь целой Европе,
чему легко можно было воспрепятствовать на
Венском конгрессе недопущением до разделов,
нарушивших политическое между державами
-равновесие. Но видно, что Сент-Джемский каби-
нет пристрастился также со своей стороны к пре-
лестным видам Ионических островов и не за-
хотел с ними расстаться. А теперь уже трудно

поправить сделанную ошибку, разве при слу-
чае войны, которой желать не должно, — буде
через дальнейшее продолжение насильств не
будут вынуждены к тому обиженные и угнетен-
ные народы.

Могут возразить, что действительно в Гиш-
пании царствует теперь безначалие; государство
раздираемо разными партиями, король не имеет
никакой власти, и что соседственные державы,
потеряв доверие к правительству, не имеющему
точного основания, не могут продолжать с ним
обыкновенных сношений. Точно так. Но что ж
из сего следует? И что хотят доказать? Соседи,
кому угодно, властны прекратить с гишпанцами
сношения, дав им время распорядиться, пере-
беситься, пока устроится у них прочное пра-
вление. Но никто не имеет права мешаться во
внутренние их дела и учреждения, разве тогда,
когда гишпанцы сами станут мешаться в чу-
жие дела; что они до сих пор не делали. Беспо-
рядки, там существующие, вредны для самих
гишпанцев и никакой опасности не составляют
для соседей; если сии последние, оставаясь
также в покое, не будут смотреть на все пред-
меты в увеличительное' стекло, чтб им нужды
до партий и раздоров, которые из пределов
Гишпании не выходят? Пускай стараются об
учреждении у себя лучшего порядка.

Английская конституция, конечно, лучшая,
не в теории, но потому, что она существует уже
несколько сот лет. Но как же достигли до
нее великобританцы? Не иначе, как проходя
целые столетия сквозь раздоры и междоусобные
несогласия. И теперь у них множество партий,
одна другой противоборствующих и составляю-
щих ту благотворную оппозицию, которая, как
верный страж, охраняет целость законов и не-
зависимость английского народа. Однако евро-
пейцы уже к тому привыкли и не почитают сии
временные распри за упадок правления. В Гиш-
пании, скажут, примечаемо совсем противное;
там нет постоянного хода в делах, и крамольни-
ки руководствуются главнейшими пружинами;
как будто можно в два года сделать совершен-
ную конституцию?Пускай так;но по крайней ме-
ре всякая самостоятельная нация имеет неоспо-
римое право избирать приличную форму прав-
ления, переменять законы и составлять новые.
Все европейские державы в том были согласны
до Лейбахского конгресса. Швеция неоднократ-
но изменяла свою конституцию в прошедшем
столетии; никто ей в том не препятствовал.
В 1814 году Франция дала себе конституцию
без всякого сопротивления со стороны союзных
держав; вслед за сим Бавария, Вюртемберг,
Баден, Ганновер приняли новую форму прав-
ления согласно с желанием народов, — и никто
не противоречил. Почему же столь строгое со-
противление оказано неаполитанской и гиш-
панской конституциям?

Причины известны. Это — явная война,
объявленная со стороны Священного союза вся-
ким свободомыслящим (либеральным) идеям,
учреждениям и людям. Напрасный труд! Мысль
быстрее птицы взлетает на горизонт, ей свой-
ственный, и озаряет ноднебесную светлыми
лучами истины, не боясь никаких препон.
Сила может только остановить на время дей-
ствия общего мнения, но уничтожить его ника-
кая человеческая власть не в состоянии.

Правительства должны будут, наконец, сбли-
зиться с общим европейским просвещением,
от. коего они отстали, руководствуясь видами
самовластия, — или они потеряют власть вме-
сте с доверием, упорствуя в своей системе, и
останутся, как чуждые пришельцы, не знающие
семейственных обрядов, без приглашения на
общий пир свободы.

Бедные греки, о коих мимоходом упомянуто
в решении Веронского конгресса как о людях,
принадлежащих к тому же гнезду крамольни-
ков неаполитанских и гшппанских, отринуты
от покровительства европейских держав, де-
путаты их не приняты, и дела их оставлены без
всякого внимания. Сия непонятная и оскорби-
тельная логика показывает, кажется, величай-
шее ослепление и забывчивость конгресса на
счет бывших прежде и ныне повторенных про-
исшествий, которые, будучи одобрены европей-
скими державами, составляют политическое
право, основанное равномерно и на естествен-
ном законе. Россия освободилась от порабоще-
ния татарского; в то же время шведы избавились
от ига датского; гишпанцы освободились от мав-
ров и в последнее время —от французов: все
это бесспорно и с радостию принято в Европе.
А грекам не позволено избавиться от ига турец-
кого, под коим они страдают несколько столетий.
Я говорю — не позволено, — потому что право
греков к освобождению отвергнуто Веронским
конгрессом, признавшим их в виде инсурген-
тов, бунтовщиков. Если б греки предоставлены
были своей судьбе, они не имели бы причины
жаловаться. Но с ними поступлено слишком
жестоко, смешав их с бунтовщиками за то един-
ственно, что их революция вспыхнула в одно
время с неаполитанскою. Со всем тем, может
открыться для них легкий способ примирения
с союзными державами. Положим на минуту,
что возгорелась война с турками; Священный

союз немедленно признает законность прав гре-
ков, сражающихся за независимость своего оте-
чества. О провидение! можно ли так ругаться
над человечеством? Державы, совокупшиеся
Священным христианским союзом, оставляют
христиан, погибающих под мечом варваров, не
заботясь о несчастном их жребии и располагаясь
подать им помощь тогда только, когда откроются
выгодные для них политические обстоятельства.
Теперь для них не время, а после для спасения
греков уже будет поздно.

Из взгляда на действия сих союзов и конгрес-
сов европейская нынешняя политика предста-
вляется в самом печальном и пасмурном виде, не
обещая ясных дней и в будущем. Право народ-
ное потеряло свою силу и достоинство. Нет
постоянной системы, определяющей и обеспе-
чивающей достояние каждой нации. Никто не
знает сегодня, чтб с ним случится завтра.
Прежние беспорядки заменены только новыми.
Посредством разделов расторгнуты древние узы
единоплеменных народов и национальность до-
ведена до крайнего уничтожения. Сильные
угнетают слабых и хотят даже наложить оковы
на мысли и общее мнение. Что ж можно извлечь
из сего хаоса неправд и темных понятий? Одно
верное заключение: что требуется повинове-
ние силе, не разбирая права.

Итак, не получив нужного света из поступ-
ков европейских держав для объяснения на-
шего предмета, мы прибегнем теперь к другому
способу: к истолкованию текста св. Павла —
самым благоразумнейшим и, следовательно,
ближайшим к истине смыслом, полагая, что
лучше ошибиться, не проникнув в точное ра-
зумение слова божия, нежели оставить в недо-
умении столь важный текст, служащий орудием
к угнетению народов и к продолжению их за-
блуждений и невежества на счет собственного
их благополучия. Нужно озарить светом истины
мрачные вертепы суеверия и тиранства.

1823

ОБОЗРЕНИЕ ПРОЯВЛЕНИЙ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

В РОССИИ

(Изв-ччвяч,)

Союзные монархи были тогда (в 1815 г.—
Ред.) в Вене на конгрессе, который занимался
восстановлением прежней политической си-
стемы Европы, до основания потрясенной фран-
цузской революцией и владычеством Напо-
леона. Душою конгресса был австрийский пер-
вый министр князь Меттерних, один из самых хи-
трых и глубоких политиков, но абсолютист и
аристократ в душе, враг политического про-
гресса и свободы народов, которые по его мне-
нию слишком счастливы, если правительства
пекутся об их материальном благосостоянии
на счет всякого их умственного и нравственного
преуспеяния.

Влияния Меттерниха не избег и Александр:
по внушениям умного и лукавого министра
прежнее его свободолюбивое расположение,
постепенно ослабевая, уступило монархиче-
скому реакционному духу, который овладел
умами всех собравшихся на конгресс европей-
ских государей и самого Александра. Они
мечтали о восстановлении в Европе монархи-
ческих начал, подкопанных французской ре-
волюцией, беспечно предавались забавам и
волокитству венского аристократического обще-
ства, как внезапно их поразила весть, что союз-
ник их Людовик XVIII бежал из Парижа и при-
нужден был уступить трон Наполеону, кото-
рого с неописанным восторгом приняла Фран-
ция.

Все согласились обнажить меч против врага
общего спокойствия. Александр и его союз-
ники немедленно двинули свои войска к гра-
ницам Франции. Английская и прусская армии
оставались на Рейне и в Бельгии. Наполеон
выступил против них за реку Сомбр в Бельгию
с сильной, наскоро набранной и устроенной
армией. Под Линьи, в первой встрече с прус-
саками, предводительствуемыми Блюхером, он
одержал победу, но это было последнее его
торжество, победная звезда его меркла и зака-
тывалась: под Ватерло герцог Веллингтон и
присоединившиеся к нему пруссаки разбили на-
голову французскую армию 2-го июня. Наполе-
он, вторично развенчанный, как пленник осу-
жден был умереть на пустынной скале св. Елены,
посреди неизмеримого океана. Людовик XVIII
в сопровождении английской армии возвратился
в Париж с усиленною властию. По низвержении
французского колосса, полновластно распола-
гавшего судьбами Европы, она совершенно изме-
нила вид. Россия возвеличилась, и если бы
Александр остался верен своим прежним убе-
ждениям, то мог бы со славою победителя и
миротворца соединить еще бблыпую славу
восстановителя свободы народов. Последнее
его либеральное действие было дарование кон-
ституционных учреждений Польше, присоеди-
ненной к России Венским конгрессом. Для
русских она названа Царством Польским, по-

ставленный в императорском титуле ниже мни-
мых царств Каванского и Астраханского, —
для Европы же и самой Польши она восстано-
влялась как королевство самобытное, имеющее
одного с Россиею государя, собственное зако-
нодательство, управление, финансы и войско.
Словом, она имела конституцию и народное
представительство. Но даровавший их Польше
Александр с первого же года сам начал нару-
шать и ограничивать их. Франция с первой
степени, на которую она была возведена вла-
столюбием Наполеона, вступила в ряд прочих
европейских государств, но утраченная воен-
ная слава вознаградилась ей конституционны-
ми учреждениями, которые сделали ее после
Англии самою свободною страною в Европе.
Северная Италия, под именем Ломбардо-Вене-
цианского королевства, была добычею Австрии.
Германия желала и надеялась конституцион-
ных учреждений. Дух свободы овладел умами
германцев, так счастливо избегнувших тягост-
ного владычества Наполеона; они не могли
уже охотно подчиниться прежнему феодаль-
ному порядку, тем более что сами правитель-
ства для возбуждения в народах энергии против
самовластия императора французов своими про-
кламациями призывали их к свободе и тор-
жественно обещали им законно-свободные уста-
новления.

Правительства не только не спешили испол-
нить свои обещания, но стали вменять в пре-
ступление справедливое требование конститу-
ционных учреждений, всячески стараясь везде
подавлять дух свободы. Александр стал во главе
монархических реакционеров. Заодно с ним
действовали король прусский и император
Франц, или, лучше сказать, — князь Меттер-
них — душа австрийского министерства и всей
монархической реакции.

Народы, обманутые в своих ожиданиях пра-
вительствами, прибегали против их явных угне-
тений к средствам сокровенным. По всей Евро-
пе учредились тайные политические союзы с це-
лию исторгнуть у правительств конституцион-
ные постановления. В Италии, под ненавистным
ей австрийским владычеством, учредились тай-
ные союзы (венты) карбонариев; в германских
университетах образовался студенческий союз
(ВигесЬепзсЬаП), раскинувший ветви свои по
всей немецкой земле; во Франции тайные по-
литические общества под разными названиями.
Цель у всех этих сокровенных союзов была одна:
противодействовать монархической реакции
правительств и освободить народы от их само-
властия.
По низложении Наполеона главным предме-
том всех политических действий императора
Александра было подавление возникшего повсю-
ду духа свободы и укрепление монархических
начал, которым угрожали тайные общества.
Все правительственные и дипломатические дей-
ствия Александра, начиная с священного трой-
ственного союза России, Австрии и Пруссии,
заключенного 14-го сентября 1815 г., свидетель-
ствуют об этом.

С этою целью в 1815 году, по предложению
Александра, созван был конгресс в Ахене, на
котором по настоянию его признано право вме-
шательства во внутренние дела соседственной
державы в случае изменения существующего
в ней порядка. В Ахене приняты строгие ме-
ры против свободы книгопечатания и тайных
обществ, против восстановления в Испании
нарушенной королем конституции кортесов,
которую сам Александр торжественно признал
законною в трактате, который он заключил
в Великих Луках в 1812 году, 8-го июля, с
уполномоченными кортесов кадикских.

В 1821 г. императоры Александр и Франц,
короли прусский и неаполитанский съехались
в Лайбахе с своими министрами и диплома-
тами. Конгресс определил подавить революцию
неаполитанскую, вследствие которой сам король
принял предложенную им конституцию и при-
сягнул в точном ее соблюдении, и силою преду-
предить восстание в Пьемонте против короля
сардинского. Австрийской армии поручено было
привести в исполнение постановление конгресса
относительно Неаполя и Пьемонта. В Лайбахе
узнали об инсурекции греков, и Александр,
который прежде не только благоприятствовал
освобождению их, но чрез тайных агентов под-
стрекал их к возмущению, теперь относил вос-
стание эллинов к демагогическим замыслам
европейских революционеров и изъявлял готов-
ность подавить его силою, в чем и послал уве-
рение самому султану.

Конгресс Веронский 1822 г. утвердил Але-
ксандра в этой жестокой против единоверцев
своих политике. В Вероне он с союзниками
своими — австрийским императором и прусским
и французским королями— согласился на войну
с освободившейся от деспотизма Фердинанда VII
Испанией для утверждения * его неограни-
ченной власти и на мир с турецким султаном,
которому конгресс Веронский выдал эллинов.
Это последнее действие возбудило общее него-
дование русских против Александра за бесче-
ловечное равнодушие его к страждущим еди-
новерцам-эллинам, которые были вправе ожи-

дать от него не только симпатического участия,
но и деятельной помощи, тем более, что с дав-
них времен Россия возбуждала греков против
их угнетателей и обещала им независимость.

Но дух свободы, который во всех европей-
ских государствах действующие заодно пра-

вительства старались всячески угнести, повеял
и на самодержавную Россию. Молодое ее по-
коление, которое вступило на гражданское
поприще в первые десять лет царствования Але-
ксандра, воспитанное под влиянием свободолю-
бивых начал, им провозглашаемых, вполне со-
знавало, как далеко Россия отстала от Европы
в истинной цивилизации, но любя и уважая
Александра, оно спокойно ожидало от него бла-
годетельного преобразования, готовясь усердно
ему содействовать.

Две неудачные войны с Наполеоном и третья,
угрожавшая в 1812 году независимости России,

заставили молодых русских патриотов исклю-
чительно посвятить себя военному званию на
защиту отечества. Дворянство, патриотически
сочувствуя упадку нашей военной славы в вой-
нах с Франциею 1805 и 1807 г. и предвидя ско-
рый разрыв с нею, спешило вступать в ряды
войска, готового встретить Наполеона. Все
порядочные и образованные молодые люди
дворяне, презирая гражданскую службу, шли
на одну военную; молодые тайные и действи-

тельные статские советники с радостию пере-
ходили в армию подполковниками и манорами
перед 1812 годом. Чрезвычайные события этого
года, славное изгнание из России до того непо-
бедимого императора французов и истребление
его несметных полчищ, — последовавшие за
тем кампании 1813 и 1814 г. и взятие Парижа,
в которых наша армия принимала такое дея-
тельное и славное участие, — все это необыкно-
венно возвысило дух наших войск и особенно
молодых офицеров.

В продолжение двухлетней тревожной бое-
вой жизни, среди беспрестанных опасностей,

они привыкли к сильным ощущениям, которые
для смелых делаются почти потребностию.

В таком настроении духа, с чувством своего
достоинства и возвышенной любви к отечеству,
ббльшая часть офицеров гвардии и генераль-
ного штаба возвратилась в 1815 г. в Петербург.
В походах по Германии и Франции наши мо-
лодые люди ознакомились с европейскою ци-
вилизациею, которая произвела на них тем силь-
нейшее впечатление, что они могли сравнивать
все виденное ими за границею с тем, что им на
всяком шагу представлялось на родине, —
рабство огромного бесправного большинства
русских, жестокое обращение начальников с под-
чиненными, всякого рода злоупотребления вла-
сти, повсюду царствующий произвол, — все это
возмущало и приводило в негодование образо-
ванных русских и их патриотическое чувство.
Многие из них познакомились в походе с герман-
скими офицерами, членами прусского тайного
союза (Ти§епс1Ьш1(1), который так благотворно
приготовил восстание Пруссии и содействовал
ее освобождению, и с французскими либера-
лами. В откровенных беседах с ними наши
молодые люди нечувствительно усвоили их
свободный образ мыслей и стремление к консти-
туционным учреждениям, стыдясь за Россию,
так глубоко униженную самовластием.

Возвратясь в Петербург, могли ли наши
либералы удовлетвориться пошлою полковою
жизнью и скучными мелочными занятиями и
потребностями строевой службы, которые от них
требовали строго начальники, угождая тем вро-
жденной склонности Александра и братьев к
фрунтомании, солдатской вытяжке, одиночному
учению и проч., несмотря на то, что опыты двух-
летней жестокой войны с неприятелем самым
искусным могли бы, кажется, убедить Алексан-
дра, что не от этих мелочей зависит победа.
Притом русских оскорбляло явное предпочте-
ние, оказываемое императором всем вообще
иностранцам перед его подданными, к которым
он и не скрывал своего неуважения: присоеди-
ненной Польше он даровал конституционные
установления, которых Россию почитал недо-
стойною.

Пока осмысленные русские патриоты могли
еще ожидать от самого Александра благодетель-
ных преобразований, которые, ограничив его
самовластие, сколько-нибудь улучшили состоя-
ние народа, они готовы были усердно содейство-
вать его благим намерениям, но когда они убе-
дились в совершенном изменении его прежнего
свободолюбивого образа мыслей после войны,
по вредному влиянию на него Меттерниха, когда
узнали о политических действиях его на кон-
грессах Венском, Ахенском, Лайбахском, Ве-
ронском, на которых Александр с своими союз-
никами обнаружил неприязненное чувство к
свободе народов, то самые восторженные почи-
татели его в блистательную эпоху занятия
Парижа совершенно охладели к нему. Но по
окончании войны ничто столько не возбуждало
негодования общественного мнения против
Александра, не одних либералов, а целой Рос-
сии, как насильственное учреждение военных
поселений. Кто первый внушил императору
эту несчастную мысль, неизвестно. Всего ве-

роятнее, что, желая первенствовать в Европе,
он сам придумал ее для того, чтобы сколько
возможно более умножить свои военные силы
с меньшими издержками для казны. В приду-
манном им плане военной колонизации, волости
целых уездов из государственных крестьян
поступали в военное ведомство. Все обыватели
этих волостей, в которые водворялись пехотные
и конные полки, делались солдатами: их рас-
пределяли по ротам, батальонам и эскадронам,
которые должны были составлять резервы своих
полков. Насильственно подвергали несчастных
поселян строгой военной дисциплине, обучали
военному строю, и они должны были отправлять
военную, службу и вместе с тем заниматься сель-
скими полевыми работами, под надзором воен-
ных начальников, для продовольствия своего
и полков, в их волостях водворенных.

Из всех действий императора Александра,
после изменения его образа мыслей, учрежде-
ние военных поселений было самое деспотиче-
ское и ненавистное. Введение этой тиранической
меры в губерниях: Новгородской, Псковской,
Смоленской, Харьковской, Екатеринославской,
Херсонской, уничтожая благосостояние посту-
пивших в военные поселяне государственных
крестьян, встретило упорное сопротивление
со стороны их: волости, даже целые уезды,
обращаемые насильственно в военных посе-
лян, возмутились. Противодействие их было
подавляемо войсками как бунт; военных посе-
лян усмиряли картечью и ружейными выстре-
лами. Кровь лилась, как в сражениях, и после
усмирения военные суды приговаривали многие
тысячи несчастных жертв к наказанию сквозь
строй и к ссылке в Сибирь, в каторжную работу
и на поселение. Некоторые военные началь-
ники, из подлого желания выслужиться, позво-
ляли себе жестокие истязания при розысках
для открытия виновников и главных зачин-
щиков возмущения.

Учреждение военных поселений, на которые
издержаны были многие миллионы без всякой
пользы, было предметом всеобщего неодобре-
ния. Даже лица, на которые Александр возло-
жил приведение в исполнение этой меры, прц
всяком случае уверяли, что они действуют
против собственного убеждения и только в угод-
ность государю; Главный начальник поселе-
ний генерал граф Аракчеев, — ненавистный
целой России за злобный и свирепый нрав, но
любимый Александром, как раб преданный,
готовый отдать душу, чтобы угодить ему, —
и Аракчеев говаривал, что военные поселения
выдуманы не им, что он сам, не одобряя этой
меры, приводит ее в исполнение как священ-
ную для него волю государя и благодетеля
своего. Только нашелся праводушный немец,
который смело высказал Александру свое неодо-
брение военных поселений и все пагубные по-
следствия этой меры. Это был генерал-фельд-
маршал князь Михаил Богданович Барклай-
де-Толли. Военные поселения нанесли послед-
ний удар популярности Александра.

В то время многие офицеры гвардии и гене-
рального штаба с страстью учились и читали
преимущественно сочинения и журналы поли-
тические, также иностранные газеты, в которых
так драматически представляется борьба оппо-
зиции с правительством в конституционных
государствах. Изучая смелые политические си-
стемы и теории, весьма естественно, что занимаю-
щиеся ими желали бы видеть их приложение
в своем отечестве. А это и было главным пред-
метом занятий размножившихся в Европе тай-
ных политических обществ, которых члены ис-
ключительно посвящали себя политике. Статуты
некоторых из этих союзов, существовавших во
Франции и Германии, завезены были в Россию
и навели наших либералов на мысль учредить
тайное политическое общество у нас, с целью
ограничить самодержавие. В конце 1816 года
эта мысль осуществилась: несколько офицеров
гвардии и генерального штаба условились со-
ставить тайное общество с целью, с какою все
подобные общества учреждаются. Сначала они
ограничились распространением так называе-
мых либеральных идей и принятием новых чле-
нов. Обстоятельства в первое время благоприят-
ствовали учредителям: никогда в России не
бывало такой свободы в выражении своих мне-
ний, как при Александре, и особенно после
французской войны. Этою свободою пользова-
лись члены тайного общества и, явно высказы-
вая свои политические убеждения, нередко за-
ставляли молчать самых горячих абсолютистов
очевидностью тех истин, которые они провоз-
глашали. Надобно отдать справедливость Але-
ксандру, что, хотя по доносам тайной полиции
ему известны были поборники новых идей, но он
не преследовал их за мнения, которыми они
успевали приобретать новых союзников из
молодых людей, кончивших курс в универси-
тете или лицее, и литераторов.

Один из членов союза (кн. Илья Долгору-
ков) в конце 1817 г. ездил в Германию и вошел
в сношение с членами известного союза друзей
добродетели (Тидеп<1Ьип<1). Они сообщили ему
свои статуты. Эти статуты были одобрены
собравшимися в Москве в 1818 году членами,

переведены на русский язык и с некоторыми
изменениями приноровлены к России. Перво-
начальное общество, по соглашению всех на-
личных членов, преобразовалось по этому ново-
му уставу и приняло название Союза Благо-
денствия,* который должен бый состоять из
правительственной думы и подчиненных ей
управ, в тех местах, где будет находиться по
десяти и более членов. Все эти управы сносятся
между собою и с начальствующею думою. Не
прибегая ни к каким насильственным мерам,
Союз Благоденствия предполагал действовать
на русское общество нравственными и научными
средствами, по возможности искореняя неве-
жество и злоупотребления убеждением, и бла-
гими примерами, давать благое направление
воспитанию юношества, стараться об уничто-
жении крепостного рабства и ревностно содей-
ствовать правительству в его благих намере-
ниях. В первые годы царствования Александра
он, конечно, не задумался бы объявить себя
главою Союза Благоденствия, которого, од-
нако, сокровенная цель оставалась прежняя:
приобрести России законно-свободные поста-
новления.

Главный недостаток тайного союза состоял
в том, что начальство его не было облечено
подлежащею властию, чтобы заставить подчи-
ненные управы действовать в одном духе.
Большинство не хотело подчиняться полновла-
стной диктатуре одного или нескольких избран-
ных лиц с обязательством полного им повинове-
ния. Бблыпая часть членов желала для России
монархического образа правления, ограничен-
ного представительными институциями, по об-
разу Англии и Франции, но были приверженцы
и республиканской свободы Северо-Американ-
ских Штатов, находя, что Россия сходствует
с ними своим огромным пространством и несо-
ответствующею тому малочисленностью насе-
ления, а также известными топографическими
условиями и самым климатом — с северною по-
ловиною Американского Союза.

С преобразованием первоначального тай-
ного общества в Союз Благоденствия в 1818 г.
число членов его значительно возросло: к нему
стало присоединяться не одно уже молодое по-
коление, но и люди зрелого возраста и имеющие
значение в свете. Несколько молодых генера-
лов, много начальников полков и штаб-офице-
ров, особенно 2-й армии, генерал-интендантов

• Назвали Союз Обществом Зеленой Книги, по-
тому что списки статута, или устава, были в зеленом
переплете.
и большая часть офицеров, служивших в штабе
этой армии в Тульчине, — несколько уважаемых
помещиков и гражданских чиновников даже
высшего управления вступили в Союз Благо-
денствия от 1$18 до 1823 года. Некоторые из
этих лиц занимают и теперь высшие государ-
ственные должности.

Члены Союза учреждали и отдельные от него
общества, под влиянием его духа и направле-
ния: таковы были Общество военное, которого
члены узнавали друг друга по надписи, вырезан-
ной на клинках шпаг и сабель: «За правду»,
литературные — одно в Москве, другое в Пе-
тербурге, последнее под названием Зеленой
лампы, и две масонские ложи, в которых боль-
шинство братий состояло из членов Союза
Благоденствия.

В 182(0] г. осенью в Петербурге возмутился
гвардейский Семеновский полк против пол-
кового начальника, который вывел из терпения
солдат, тирански поступая с ними. Александр
узнал об этом в Лайбахе от кн. Меттерниха,
к которому отправленный курьер с этим из-
вестием от австрийского посланника предупре-
дил несколько часами посланного с донесением
к императору адъютанта. Меттерних внушил
Александру, что возмущение его любимого пол-
ка было возбуждено тайным обществом. Дей-
ствительно, в этом полку лучшие офицеры
были члены Союза Благоденствия, но они не
только не имели никакого участия в бунте сол-
дат, а напротив, успели успокоить их и приве-
сти в повиновение. Это обстоятельство, само
по себе ничтожное, еще более раздражило Але-
ксандра против либеральных идей и даже за-
ставило его смотреть на геройское восстание
греков как на предприятие преступное, кото-
рое должно быть подавлено силою.

После истории Семеновского полка прави-
тельство усилило надзор тайной полиции, и
это сделалось известно Союзу Благоденствия
от одного из своих членов подполковника
Ф. Н. Глинки, который, служа при петербург-
ском военном генерал-губернаторе, узнавал
все распоряжения, относящиеся до тайной по-
лиции, и читал даже донесения ее агентов. Это
обстоятельство заставило Союз принять благо-
разумные предосторожности для своей безо-
пасности и с этою целью назначить в Москве
чрезвычайное собрание депутатов от разных
управ для принятия мер против подозритель-
ности правительства.

В начале 1822 года собрались в Москве де-
путаты из Петербурга, Тульчина и Киевской
губернии — трех пунктов, где были самые

многочисленные управы Союза. Собрание де*
путатов и наличных московских членов едино-
гласно утвердило: упразднить Союз Благо-
денствия, во-первых, для того, чтобы этим
решительным действием отвлечь внимание
правительства, во-вторых, чтобы избавиться от
некоторых членов, которых нравственный ха-
рактер не соответствовал ни духу, ни направле-
нию Союза. Это упразднение было мнимое, и он
оставался тем же, чем был, но членам его было
предписано поступать осторожнее в самой про-
паганде, избегать всякой переписки по делам
Союза, а ограничиваться одними устными сооб-
щениями чрез членов-путешественников и вооб-
ще стараться покрывать существование Союза
непроницаемой тайной.

Между тем к управе в 3-м пехотном корпусе
присоединилось новое тайное общество Соеди-
ненных Славян — ветвь давно известного, су-
ществовавшего в Австрии панславизма. Оно
состояло из молодых артиллерийских и армей-
ских офицеров и нескольких поляков. На киев-
ских контрактах в 1822 г. члены тульчинские и
киевские имели совещание с уполномоченными
от польского тайного общества о соглашении
взаимных действий. Депутаты польские были:
князь Яблоновский и полковник Крыжанов-
ский. Эти совещания не имели никакого резуль-
тата по взаимной недоверчивости и неприязни
русских и поляков.

В три последние года существование Союза
Благоденствия не ознаменовалось никакими
действиями. В Тульчине и Петербурге, где было
более наличных членов, иные из них усердно
занимались политическими науками. Главою
Южного отделения был полковник Пестель —
человек высокого ума, с большими познаниями,
может быть, даже гениальный, но он не обладал
даром, столь необходимым для предводителя
политической партии — привязывать к себе
людей. В душе его было что-то черствое, оттал-
кивающее симпатическое сочувствие тех, кото-
рых он должен был вести к цели. Пестель со-
ставил проект конституции для России под
именем Русской Правды и читал ее не только
в собраниях единомышленников своих, но даже
на вечерах у начальника штаба 2-й армии ге-
нерала Киселева, любимца Александра и ис-
кренно преданного ему. Стало быть, в этом
проекте, как в умозрительном опыте, не было
ничего преступного. В Петербурге один из
самых достойных, умных и образованных чле-
нов, с чистой, пламенной душой, Никита Михай-
лович Муравьев написал свой проект конститу-
ции. Пестель поплатился за это жизнью — на
виселице, а Муравьев ссылкою в Сибирь, в ка-
торжную работу.

В Петербурге, Тульчине и в 3-м пехотном
корпусе в Киевской губернии члены Союза
собирались на дружеские беседы толковать
о политике, о незавидном положении русского
народа, о необходимости реформ и пр. На этих
вечерах молодые люди позволяли себе иногда
нескромные и легкомысленные выходки против
правительства. Припоминая случаи русской
истории, что императоры не раз умирали на-
сильственною смертию (Петр III, Павел), на-
зывали такие примеры радикальными сред-
ствами преобразования России, если только
уметь ими воспользоваться. Такие нескромные
речи сочтены за цареубийство, и не только те,
которые говорили их, но и многие слушатели
томятся по сие время в ссылке, в Сибири, за
проступок, который во всякой благоустроенной
и образованной стране навлек бы арест винов-

ному на несколько дней по приговору суда ис-
правительной полиции.

К чести русского тайного общества, в про-
должение восьмилетнего его существования не
нашлось в нем ни одного изменника или пре-
дателя. Подозрительному правительству уда-
лось, однако, ввести в него своих лазутчиков,
которые вкрались в доверенность двух неосто-
рожных членов и узнали от них тайну союза. То
были агенты графа Витта: статский советник
Бошняк, который пользовался доброй славой,
юнкер Бугского уланского полка англичанин
Шервуд и казначей Вятского пехотного полка,
которым командовал Пестель, поручик Май-
борода. Эти три человека сделали донос Але-
ксандру с неимоверными преувеличениями и
представили его перед самой кончиной импе-
ратора.

1350—1863


КЛЯТВА

ПРИ ВСТУПЛЕНИИ В ОБЩЕСТВО
СОЕДИНЕННЫХ СЛАВЯН



Вступая в число Соединенных Славян для
избавления себя от тиранства и для возвраще-
ния свободы, столь драгоценной роду челове-
ческому, я торжественно присягаю на сем
оружии на взаимную любовь, что для меня есть
божеством и от чего я ожидаю исполнения всех
моих желаний. Клянусь быть всегда добро-
детельным, вечно быть верным нашей цели и
соблюдать глубочайшее молчание. Самый ад
со всеми своими ужасами не вынудит у меня
указать тиранам моих друзей и их намерения.
Клянусь, что уста мои тогда только откроют
название сего союза пред человеком, когда он
докажет несомненное желание быть участни-
ком оного; клянусь до последней капли крови,
до последнего вздоха вспомоществовать вам,
друзья мои, от этой святой для меня минуты.
Особенная деятельность будет первою моею
добродетелью, а взаимная любовь и пособие —
святым моим долгом. Клянусь, что ничто в мире

тронуть меня не будет в состоянии. С мечом
в руках достигну цели, нами назначенной.
Пройду тысячи смертей, тысячи препятствий, —
пройду и посвящу последний вздох свободе
и братскому союзу благородных славян. Если
же нарушу сию клятву, то пусть угрызения со-
вести будут первою местью гнусного клятво-
преступления, пусть сие оружие обратится
острием в сердце мое и наполнит оное адскими
мучениями, пусть минута жизни моей, вредная
для моих друзей, будет последняя, пусть от сей
гибельной минуты, когда я забуду свои обеща-
ния, существование мое превратится в цепь
неслыханных бед. Пусть увижу все любезное
моему сердцу издыхающим от сего оружия
в ужасных мучениях, и оружие сие, достигая
меня, преступного, пусть покроет меня ранами
и бесславием, собрав на главу мою целое бремя
физического и морального зла, выдавит на челе
печать юродливого сына всей природы.
ПРАВИЛА

СОЕДИНЕННЫХ СЛАВЯН

1.	Не надейся ни на кого, кроме твоих дру-
зей и своего оружия. Друзья тебе помогут,
оружие тебя защитит.

2.	Не желай иметь раба, когда сам рабом
быть не хочешь.

3.	Каждый почтет тебя великим, когда
гордости и избытку ты искать не будешь.

4.	Простота, трезвость и скромность, сии
блюстительницы, сохранят твое спокойствие.

5.	Не желай более того, что имеешь, и бу-
дешь независимым.

6.	Богиня просвещения пусть будет пена-
том твоим, и удовольствия с любовию водво-
рятся в доме твоем.

7.	Почитай науки, художества и ремесла.
Возвысь даже к ним любовь до энтузиазма,
и будешь иметь истинное уважение от друзей
твоих.

8.	Невежество с детьми своими — гордостию,
суетностью и фанатизмом — да будет твоим злым
духом Велзевулом.

9.	Будешь терпеть все вероисповедания и
обычаи других народов, пользоваться же только
истинно хорошими обязан.

10.	Будешь стараться разрушать все пред-
рассудки, а наиболее до разности состояний
касающиеся, и в то время станешь человеком,
когда станешь узнавать в другом человека.

11.	Будешь добродетельным, и добродетель
целой жизни соплетет венец спокойствия для
твоей совести.

12.	Употребишь даже свое оружие, если
того нужда будет требовать, на защиту невин-

ности, и от несправедливости и мщения не
погибнешь, ибо друзья твои защищать тебя
будут.

13.	Будешь помогать своим рассудком и
своим оружием друзьям твоим, ибо и они также
помогать тебе будут..

14.	Будешь таким, и гордость тирании о
своею суетностию падет перед тобою на ко-
лена.

15.	Ты еси Славянин, и на земле твоей при
берегах морей, ее окружающих, построишь
четыре флота — Черный, Белый, Далмацкий и
Ледовитый, а в средине оных воздвигнешь
город, и в нем богиню просвещения и своим
могуществом на троне посадишь. Оттуда будешь
получать для себя правосудие и ему повино-
ваться обязан, ибо оное с дороги, тобою начер-
танной, совращаться не будет.

16.	В портах твоих, Славянин, будут цвести
торговля и морская сила, а в городе посреди
земли твоей справедливость для тебя обитать
станет.

17.	Желаешь иметь сие, соединись с твоими
братьями, от которых невежество твоих пред-
ков отдалило тебя. Желаешь все то иметь, бу-
дешь жертвовать 10-ю частию твоих доходов
годовых, и будешь обитать в сердцах друзей
твоих.

Дух рабства показывается обыкновенно над-
менным, подобно как дух вольности — бо-
дрым, а дух истинной великости — про-
стым.

Вот что вы должны наблюдать.
СЕРГЕИ

МУРАВЬЕВ-АПО СТОЛ

ПРАВОСЛАВНЫЙ
КАТЕХИЗИС

Во имя отца и сына и святого духа.

Вопрос: Для чего бог создал человека?

Ответ: Для того, чтоб он в него веровал,
был свободен и счастлив.

Вопрос: Что значит веровать в бога?

Ответ: Бог наш Иисус Христос, сошедши
на землю для спасения нас, оставил нам святое
свое евангелие. Веровать в бога значит следо-
вать во всем истинному смыслу начертанных
в нем законов.

Вопрос: Что значит быть свободным и сча-
стливым?

Ответ: Без свободы нет счастия. Святой
апостол Павел говорит: ценою крови куплены
есте, не будете рабы человекам.

Вопрос: Для чего же русский народ и рус-
ское воинство несчастно?

Ответ: Оттого, что цари похитили у них
свободу.

Вопрос: Стало быть, цари поступают вопреки
воле божией?

Ответ: Да, конечно, бог наш рек: болий в
вас да будет вам слуга,—а цари тиранят только
народ.

Вопрос: Должны ли повиноваться царям,
когда они поступают вопреки воле бо-
жией?

Ответ: Нет! Христос сказал: не можете
богу работать и Мамоне; оттого-то русский
народ и русское воинство страдают, что поко-
ряются царям.

Вопрос: Что ж святой закон наш повелевает
делать русскому народу и воинству?

Ответ: Раскаяться в долгом раболепствии
и, ополчась против тиранства и нечестия, по-
клясться: да будет всем един царь на небеси и
на земли — Иисус Христос.

Вопрос: Что может удержать от исполнения
святого сего подвига?

Ответ: Ничто. Те, кои воспротивятся свя-
тому подвигу сему, суть предатели, богоот-
ступники, продавшие души свои нечестию, и
горе им, лицемерам, яко страшное наказание
божие постигнет их на сем свете и на том.

Вопрос: Каким же образом ополчиться всем
чистым сердцем?

Ответ: Взять оружие и следовать за гла-
голющим во имя господне, помня слова спаси-
теля нашего: блажени алчущие и жаждущие
правды, яко те насытятся, и низложив неправду
и нечестие тиранства, восстановить правление,
сходное с законом божиим.

Вопрос; Какое правление сходно с законом
божиим?

Ответ: Такое, где нет царей. Бог создал
всех нас равными и, сошедши на землю, избрал
апостолов из простого народа, а не из знатных
и царей.

Вопрос: Стало быть, бог не любит царей?

Ответ: Нет. Они прокляты суть от него,
яко притеснители народа, а бог есть человеко-
любец. Да прочтет каждый, желающий знать
суд божий о царях, Книги царств главу 8-ю:
«Собрашася мужи израилевы и приидоша к Са-
муилу и рекоша ему: ныне постави над нами
царя, да судит ны; и бысть лукав глагол сей
пред очима Самуиловыми, и помолися Самуил
ко господу, и рече господь Самуилу: послушай
ныне гласа людей, якоже глаголят тебе, яко
ни тебе уничтожиша, но мене уничтожиша,
еще не царствовати ми над ними, но возвестиша
им правду цареву. И рече Самуил вся словеса
господня к людям, просящим от него царя,
и глагола им: сие будет правда царева: сыны
ваша возьмет и дщери ваша возьмет и земли ва-
ша одесятствует, и вы будете ему раби и возо-
пиете в день он от лица царя вашего, его же
избрасте себе, и не услышит вас господь в день
он, яко вы сами избрасте себе царя...» Итак,
избрание царей противно воле божией, яко един
наш царь должен быть Иисус Христос.

Вопрос: Стало, и присяга царям богопро-
тивна?

Ответ: Да, богопротивна. Цари предписы-
вают принужденные присяги народу для губле-
ния его. Не призывай всуе имени господня;
господь же наш и спаситель Иисус Христос
изрек: аз же глаголю вам, не клянитеся всяко;
итак, всякая присяга человеку противна богу,
яко надлежащая ему единому.

Вопрос: Отчего упоминают о царях в церк-
вах?

Ответ: От нечестивого приказания их са-
мих, для обмана народа, и ежечасным повторе-

нием царских имен осквернуют они службу
божию вопреки спасителева веления: молящие
не меньше глаголят, якоже язычники.

Вопрос: Что же, наконец, подобает делать
христолюбивому российскому воинству?

Ответ: Для освобождения страждущих се-
мейств своих и родины своей и для исполне-
ния святого закона христианского, помолясь теп-
лою надеждою богу, поборающему по правде
и видимо покровительствующему уповающим
твердо на него, ополчиться всем вместе против
тиранства и восстановить веру и свободу
в России.

А кто отстанет, тот, яко Иуда предатель,
будет анафема проклят. Аминь.

Декабрь 1826
МИХАИЛ

БЕСТУЖЕВ-РЮМИН

Век славы военной кончился с Наполеоном.
Теперь настало время освобождения народов
от угнетающего их рабства, и неужели русские,
ознаменовавшие себя столь блистательными по-
двигами в войне истинно отечественной, — рус-
ские, исторгшие Европу из-под ига Наполеона,
не свергнут собственного ярма и не отличат
себя благородной ревностью, когда дело пой-
дет о спасении отечества, счастливое преобра-
зование коего зависит от любви нашей к
свободе? Взгляните на народ, как он угнетен.
Торговля упала; промышленности почти нет,
бедность до того доходит, что нечем платить не
только подати, но даже недоимки. Войско все
ропщет. При сих обстоятельствах нетрудно
было нашему Обществу распространиться и
прийти в состояние грозное и могущественное.
Почти все люди с просвещением или к оному
принадлежат, или цель его одобряют. Многие
из тех, коих правительство считает верней-
шими оплотами самовластия — сего источника
всех зол, уже давно ревностно нам содействуют.
Самая осторожность ныне заставляет вступить
в Общество, ибо все люди, благородно мысля-
щие, ненавистны правительству: они подозре-
ваемы и находятся в беспрестанной опасности.
Общество, по своей многочисленности и могу-
ществу, — вернейшее для них убежище. Скоро
оно восприемлет свои действия, освободит Рос-
сию и, быть может, целую Европу. Порывы
всех народов удерживает русская армия. Коль
скоро она провозгласит свободу, все народы
восторжествуют. Великое дело совершится, и
нас провозгласят героями века!

Сентябрь 1825

Бог умилосердился над Россиею — послал
смерть тирану нашему. Христос рек: не будьте
рабами человеков, яко искуплены кровью моею.
Мир не внял святому повелению сему и пал
в бездну бедствий. Но страданья наши тронули
всевышнего — днесь он посылает нам свободу
и спасение. Братья! раскаемся в долгом рабо-
лепствии нашем и поклянемся: да будет нам
един царь на небеси и на земли Иисус Хри-
стос.

Все бедствия русского народа проистекали
от самовластного правления. Оно рушилось.
Смертью тирана бог ознаменовывает волю свою,
дабы мы сбросили с себя узы рабства, против-
ные закону христианскому. Отныне Россия
свободна. Но, как истинные сыны церкви, не
покусимся ни на какие злодейства и без
распрей междуусобных установим правление
народное, основанное на законе божием, глася-
щем: да первый из вас послужит вам.

Российское воинство грядет восстановить
правление народное, почерпнутое из христиан-
ского закона. Никаких злодейств учинено не
будет. Итак, да благочестивый народ наш
пребудет в мире и спокойствии и умолит все-
вышнего о скорейшем свершении святого дела
нашего. Да служители олтарей, доныне ос-
тавленные в нищете и презрении злочести-
вым тираном нашим, молят бога о нас, вос-
становляющих во всем блеске храмы гос-
подни.

Декабрь 1825
ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ





ИЗ ПОКАЗАНИЙ

В СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ

Я никакого лица не могу назвать, кому бы
я мог именно приписать внушение мне пер-
вых вольнодумных и либеральных мыслей, и
точного времени мне определить нельзя, ко-
гда они начали во мне возникать, ибо сие
не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала
самым для самого себя неприметным образом...

Когда я получил довольно основательные
понятия о политических науках, тогда я при-
страстился к ним. Я имел пламенное рвение
и добро желал от всей души. Я видел, что
благоденствие и злополучие царств и народов
зависит по большей части от правительств,
и сия уверенность придала мне еще более
склонности к тем наукам, которые о сих пред-
метах рассуждают и путь к оным показывают.
Но я сначала занимался как сими науками,
так и вообще чтением политических книг со
всею кротостью и без всякого вольнодумства,
с одним желанием быть когда-нибудь в свое
время и в своем месте полезным слугою го-
сударю и Отечеству.

Продолжая таким образом заниматься, на-
чал я потом уже рассуждать и о том, соблюдены
ли в устройстве Российского правления пра-
вила политических наук, не касаясь, однакоже,
еще верховной власти, но размышляя о мини-
стерствах, местных правительствах, частных
начальствах и тому подобных предметах. Я при
сем находил тогда много несообразностей по
моим понятиям с правилами политических наук
и начал разные предметы обдумывать: какими
постановлениями они могли бы быть заменены,
пополнены или усовершенствованы. Обратил
также мысли и внимание на положение народа,
причем рабство крестьян всегда сильно на

меня действовало, а равно и большие преиму-
щества аристокрации, которую я считал, так
сказать, стеною, между монархом и народом
стоящею и от монарха ради собственных выгод
скрывающею истинное положение народа. К
сему стали в мыслях моих в протечении време-
ни присоединяться разные другие предметы и
толки, как то: преимущества разных присоеди-
ненных областей, слышанное о военных посе-
лениях, упадок торговли, промышленности и
общего богатства, несправедливость и под-
купливость судов и других начальств, тягость
военной службы для солдат и многие другие
тому подобные статьи, долженствовавшие по
моим понятиям составлять предмет частных
неудовольствий и чрез коих всех совокупление
воедино представлялась моему уму и вообра-
жению целая картина народного неблагоден-
ствия. Тогда начал во мне возникать внутрен-
ний ропот противу правительства.

Возвращение Бурбонского дома на фран-
цузский престол и соображения мои впослед-
ствии о сем происшествии могу я назвать
эпохою в моих политических мнениях, поня-
тиях и образе мыслей, ибо начал рассуждать,
что бблыпая часть коренных постановлений,
введенных Революциею, были при реставрации
монархии сохранены и за благие вещи при-
знаны, между тем как все восставали против
Революции и я сам всегда против нее восста-
вал. От сего суждения породилась мысль,
что Революция, видно, не так дурна, как гово-
рят, и что может даже быть весьма полезна,
в каковой мысли я укреплялся тем другим
еще суждением, что те государства, в коих
не было революции, продолжали быть лишен-
ными подобных преимуществ и учреждений.
Тогда начали сии причины присовокупляться
к выше уже приведенным; и начали во мне
рождаться, почти совокупно, как конституци-
онные, так и революционные мысли. Консти-
туционные были совершенно монархические,
а революционные были очень слабы и темны.
Мало-помалу стали первые определительнее
и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических
книг подкрепляло и развивало во мне все сии
мнения, мысли и понятия. Ужасные происше-
ствия, бывшие во Франции во время Револю-
ции, заставляли меня искать средство к избе-
жанию подобных, и сие-то произвело во мне впо-
следствии мысль о Временном Правлении и о его
необходимости, и всегдашние мои толки о всевоз-
можном предупреждении всякого междоусобия.

От монархического конституционного обра-
за мыслей был я переведен в республиканский
главнейше следующими предметами и сообра-
жениями: сочинение Детю де-Траси на фран-
цузском языке очень сильно подействовало
на меня. Он доказывает, что всякое правление,
где главою государства есть одно лицо, —
особенно, ежели сей сан наследствен, — неми-
нуемо кончится деспотизмом.

Все газеты и политические сочинения так
сильно прославляли возрастание благоден-
ствия в Северных Американских Соединенных
Штатах, приписывая сие государственному их
устройству, что сие мне казалось ясным дока-
зательством в превосходстве республиканского
правления. Новиков говорил мне о своей
республиканской конституции для России, но
я еще спорил тогда в пользу монархической,
а потом стал его суждения себе припоминать
и с ними соглашаться. Я вспоминал блаженные
времена Греции, когда она состояла из респуб-
лик, и жалостное ее положение потом. Я срав-
нивал величественную славу Рима во дни
Республики с плачевным ее уделом под прав-
лением императоров. История Великого Нов-
города меня также утверждала в республи-
канском образе мыслей.

Я находил, что во Франции и Англин
конституции суть одни только покрывала, ни-
как не воспрещающие министерству в Англии
и королю в Франции делать все, что они
пожелают, и в сем отношении я предпочитал
самодержавие таковой конституции, ибо в само-
державном правительстве, рассуждал я, неогра-
ниченность власти открыто всем видна, между
тем как в конституционных монархических
тоже существует неограниченность, хотя и
медлительнее действует, но зато и не может
так скоро худое исправить. Что же касается
до обеих Палат, то они существуют для одного
только покрывала.

Мне казалось, что главное стремление ны-
нешнего века состоит в борьбе между массами

народными и аристокрациями всякого рода,
как на богатстве, так и на правах наследствен-
ных основанными. Я судил, что сии аристо-
крации сделаются, наконец, сильнее самого
монарха, как то в Англии, и что они суть
главная прецона государственному благоден-
ствию и притом могут быть устранены одним
республиканским образованием государства.

Происшествия в Неаполе, Гишпании и Пор-
тугалии имели тогда большое на меня влияние.
Я в них находил по моим понятиям неоспо-
римые доказательства в непрочности монар-
хических конституций и полные достаточные
причины к недоверчивости к истинному согла-
сию монархов на конституции, ими принимае-
мые. Сии последние соображения укрепили
меня весьма сильно в республиканском и
революционном образе мыслей.

Из сего изволит Комитет усмотреть, что
я в сем образе мыслей укреплен был как чте-
нием книг, так и толками о разных событиях,
а также и разделением со мною сего образа
мыслей многими сочленами Общества. Все сие
произвело, что я сделался в душе республи-
канец и ни в чем не видел большего благо-
денствия и высшего блаженства для России,
как в республиканском правлении. Когда с
прочими членами, разделяющими мой образ
мыслей, рассуждал я о сем предмете, то, пред-
ставляя себе живую картину всего счастия,
коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда
пользовалась, входили мы в такое восхищение
и, сказать можно, восторг, что я и прочие
готовы были не только согласиться, но и пред-
ложить все то, что содействовать бы могло
к полному введению и совершенному укреп-
лению и утверждению сего порядка вещей,
обращая притом же большое внимание на
устранение и предупреждение всякого без-
началия, беспорядка и междоусобия, коих
я всегда показывал себя самым ревностней-
шим врагом.

Политические книги у всех в руках, поли-
тические науки везде преподаются, политиче-
ские известия повсюду распространяются. Сие
научает всех судить о действиях и поступках
правительства: хвалить одно, хулить другое.

Происшествия 1812, 13, 14 и 15 годов,
равно как предшествовавших и последовав-
ших времен, показали столько престолов низ-
верженных, столько других постановленных,
столько царств уничтоженных, столько новых
учрежденных, столько царей изгнанных,
столько возвратившихся или призванных и
столько опять изгнанных, столько революций
совершенных, столько переворотов произве-
денных, что все сии происшествия ознакомили
умы с революциями, с возможностями и удоб-
ностями оные производить. К тому же имеет
каждый век свою отличительную черту. Нынеш-
ний ознаменовывается революционными мыс-
лями. От одного конца Европы до другого
видно везде одно и то же, от Португалии до
России, не исключая ни единого государства,
даже Англии и Турции — сих двух противо-
положностей. То же самое зрелище представ-
ляет и вся Америка. Дух преобразования
заставляет, так сказать, везде умы клокотать

(ГаП ЬоиПИг 1ез евргПа). Вот причины, пола-
гаю я, которые породили революционные мысли
и правила и укоренили оные в умах. Что же
касается до распространения духа преобра-
зования по государству, то нельзя приписать
сие нашему Обществу, ибо оно слишком еще
было малочисленно, дабы какое-нибудь иметь
на сей счет общее влияние, но приписать
дблжно, полагаю я, — ежели мысли сии точно
распространились, — общим причинам выше-
изложенным и действовавшим на прочие умы
точно так же, как и на умы членов Общества.
Может быть, что к тому содействовал также и
дух неудовольствия совершенно независимо от
тайного Общества.

Январь 1826

Декабристы
ПЕТР КАХОВСКИИ





ПИСЬМО ИЗ КРЕПОСТИ

(Я..л,чк«(;

Мы не составлялись в обществе, но совер-
шенно готовые в него лишь соединялись.
Начало и корень общества дблжно искать в
духе времени и положения, в котором мы
находимся. Я с немногими членами тайного
общества был знаком и вообще думаю, число
их невелико. Но из большого числа моих
знакомых, не принадлежащих никаким тайным
обществам, очень немногие были противного
со мной мнения. Смело говорю, что из тысячи
молодых людей не найдется ста человек, кото-
рые бы не пылали страстью к свободе. И юноши,
пламенея чистой, сильной любовью к благу
отечества, к истинному просвещению, делаются
мужами.

Народы постигли святую истину, что не
они существуют для правительства, но пра-
вительства для них должны быть устроены.
И вот причина борений во всех странах; наро-
ды, почувствовав сладость просвещения и сво-
боды, стремятся к ним; правительства же,
огражденные миллионами штыков, силятся
оттолкнуть народы в тьму невежества. Но
тщетны их все усилия: впечатления, раз полу-
ченные, никогда не изглаживаются. Свобода,
сей светоч ума, теплотвор жизни! была всегда
и везде достоянием народов, вышедших из
грубого невежества. И мы не можем жить,
подобно предкам нашим, ни варварами, ни
рабами.

Но и предки наши, менее нас просвещенные,
пользовались большею свободою гражданствен-
ности. При царе Алексее Михайловиче еще
существовали в важных делах государствен-
ных великие соборы, в которых участвовали
различные сословия государства. В царство-
вание его их было пять. Петром I, убившим

в отечестве все национальное, убита и слабая
свобода наша. Она сокрылась наружно и жила
внутри сердец граждан добрых; медленны бы-
ли успехи ее в государстве нашем. Мудрая
Екатерина II несколько ее распространила.
Ее величеством уже был задан вопрос Петер-
бургскому Вольному экономическому обще-
ству: о пользе и следствиях свободы крестьян
в России. Великая благодетельная мысль оби-
тала в сердце любимой народом госуда-
рыни. И кто из русских без умиления прочтет
Наказ, ею данный; он один собой искупает
все недостатки того времени и веку тому свой-
ственные.

Император Александр многое обещал нам;
он, можно сказать, исполински двинул умы
народа к священным правам, принадлежащим
человечеству. Впоследствии он переменил свои
правила и намерения; народы ужаснулись,
но уже семена проросли и глубоко пустили
корни.

Последняя половина прошлого столетия и
события нашего века столь богаты различными
переворотами в правлениях, что мы не имеем
нужды ссылаться в века отдаленные. Мы сви-
детели великих происшествий. Образование
Нового Света, Северо-Американские Штаты
своим устройством подвинули Европу к сорев-
нованию. Имя Вашингтона—друга, благодетеля
народного — пройдет из рода в род, при воспоми-
нании его закипит в груди граждан любовь к
благу и отечеству! Революция Франции, столь
благодетельно начатая, к несчастью, наконец,
превратилась из законной в преступную. Но не
народ был сему виною, а пронырства дворов и
политики. Революция Франции сильно потрясла
троны Европы и имела на правления ина народы
оной еще большее влияние, чем и самое обра-
зование Соединенных Штатов. Владычество
Наполеона, война 1813 и 1814 годов, в которую
соединились все народы Европы, призванные
монархами, воспламененные воззванием к сво-
боде и гражданскому бытию. Посредством чего
собраны несчетные суммы с граждан, чем руко-
водились войска? Свободу проповедовали нам и
манифесты, и воззвания, и приказы! Нас мани-
ли, и мы, добрые сердцем, поверили, не щадили
ни крови своей, ни имуществ. Наполеон низри-
нут! Бурбоны, призванные на престол Франции,
покоряясь обстоятельствам, дали конституцию
народу храброму, великодушному и присягнули
ему забыть все прошлое! Монархи соединились
в Священный союз; составились конгрессы,
возвестили народам, что они съезжаются для
совещания о уравновешении классов и водво-
рении политической свободы. Но скоро цель
конгрессов открылась, скоро увидели народы,
сколь много они обмануты. Монархи лишь
думали о удержании власти неограниченной,
о поддержании расшатавшихся тронов своих,
о погублении и последней искры свободы
и просвещения. Оскорбленные народы потре-
бовали обещанного им принадлежащего, — и
цепи и темницы стали их достоянием! Цари
преступили клятвы свои, конституция Франции
нарушена в самом своем основании: Мануэль,
представитель народа, из Палаты депутатов
извлечен жандармами! Свобода книгопечата-
ния утеснена, войска Франции против жела-
ния ее резали законную вольность Испании.
Карл X, забыв присягу, данную Людови-
ком XVIII, вознаграждает эмигрантов и обре-
меняет для того народ новыми налогами.
В выборы депутатов вмешивается правитель-
ство, и в последнем выборе в числе депутатов
только тридцать три человека не состоят на
службе и жалованьи короля, все прочие принад-
лежат министрам. Мужественный, твердый на-
род Испании, отстоявший кровью своей неза-
висимость и свободу отечества, спас королю
и трон и честь, им потерянную; всем самому
себе обязанный, принял на престол свой Фер-
динанта; король присягнул хранить права на-
родные. Император Александр I еще в 1812 году
признал конституцию Испании; впослед-
ствии она была утверждена всеми монархами
Европы. Фердинант скоро забыл благодеяния
народные, нарушил клятву, нарушил права
граждан, своих благодетелей. Восстал народ
на клятвопреступника, и Священный союз за-
был, что Испания первая стала против наси-
лий Наполеона; и император Александр пре-
зрил признанное им правление, сказав, что
в 1812 году обстоятельства требовали, чтобы
он признал конституцию Испании! И Союз
содействовал, что войска Франции обессла-

вили Себя вторжением в Испанию. Арестован-
ный Фердинант в Кадиксе был приговорен
к смерти; он призывает Риеги, клянется вновь
быть верным конституции, выслать войска
Франции из пределов отечества и просит о
сохранении себе жизни. Честные люди бываю»
доверчивы. Риеги ручается кортесам за короля;
его освобождают; и что же, какой первый шаг
Фердинанта? Риеги приказанием его схвачен,
арестован, отравлен, и полумертвый святой
мученик, герой, отрекшийся от престола, ему
предлагаемого, друг народа, спаситель жизни
короля, по его приказанию на позорной телеге,
ослом запряженной, везен был чрез Мадрит
и повешен, как преступник. Какой поступок
Фердинанта! Чье сердце от него не содрогнется?
Народы Европы вместо обещанной свободы
увидали себя утесненными, просвещение сжа-
тым. Тюрьмы Пиемонта, Сардинии, Неаполя,
вообще всей Италии, Германии наполнились
окованными гражданами. И судьба народов
стала столь тягостной, что они пожалели время
прошлое и благословляют память завоевателя
Наполеона 1

Вот случаи, в которых образовались умы
и познали, что с царями народам делать дого-
воров невозможно. Противно рассудку винить
нации пред правительством. Правительство, не
согласное с желанием народа, всегда виновно;
ибо в здравом смысле закон есть воля народ-
ная. Цари не признают сей воли, считают ее
буйством, народы — своей вотчиной, стараются
разорвать самые священные связи природы.
Давно ли мы, русские, не смели написать и
произнести слово «отечество»; в царствование
императора Павла I оно было запрещено, —
слово «государство» заменяло его, и полков-
ник Тарасов, не ведая запрещения, упомя-
нув в одном письме к императору «отечество»,
сидел за то в крепости. Я не думаю, чтобы и
самые цари во глубине сердца своего не
сознавали себя виновниками! От кого же
зависит примириться им с народами? Пусть
дадут свободу законную, чтобы народы не
стремились буйно к ней; кровь братий драго-
ценна для граждан добрых, цари могут удер-

и народы благословят их.

жать поток

Мы, русские, внутри своего государства
кичимся, величая себя спасителями Европы!
Иноземцы не так видят нас; они видят, что
силы наши есть резерв деспотизму Священного
союза. Пруссия, нами возвеличенная; но прус-
саки не любят нас, они говорят: «Штыки ваши
мешают взять нам обещанное, принадлежа-
щее. Ваши военные формы, ваши приемы,
ваши маневры душат нас». В последнем они
не правы: Пруссии обязаны мы и прочие госу-
дарства Европы страстию монархов к разводам
и учению солдат. Фридрих Великий, будучи
великим государем, был и страстным капра-
лом; от него перешла страсть сия и распро-
странилась.

Силезия и часть Саксонии, отторгнутая от
доброго правления короля Саксонского, роп-
щут и на нас и на правительство прусское,
Ограбленное королевство Саксонское может ли
быть довольно союзниками? Зарейнские области
Пруссии ждут лишь удобной минуты свергнуть
иго, их утесняющее. Дряхлая глыба Австрии
столь ненадежна, что малейший ветер спо-
собен разнести ее. Держава, составленная из
клочков разноплеменных народов, ненавидя-
щих правление свое и не любящих друг друга,
может ли быть прочной? Венцы, варвары сре-
ди просвещенной Европы, гордятся своим мни-
мым преимуществом и старшинством; равно
ненавистны как немцам, так и иноплеменникам.
Бедная, раздробленная, обнищалая Италия
оплакивает горе свое и жаждет соединения.
Франция еще несколько богата и счастлива;
но честолюбие ее обижено, и тайное желание
мщения гнетет ее. Несчастная Испания! В ней
опять водворяются права святой, благодетель-
ной инквизиции, и изнеможенный народ сог-
бенно тащит бревна сооружать костер для
своего сожжения. Где же, кого спасли мы,
кому принесли пользу? За что кровь наша
упитала поля Европы? Может быть, мы при-
несли пользу самовластию, но не благу народ-
ному. Нацию ненавидеть невозможно, и народы
Европы не русских не любят, но их правитель-
ство, которое вмешивается во все их дела и
для пользы царей утесняет народы.

Университеты Германии довольно чувствуют
и помнят Коцебу и Стурдзу! Коцебу постигло
достодолжное возмездие. Стурдза ушел от
оного; он был вызываем к оправданию уни-
верситетами в Германию и не устыдился объ-
явить, что все им писанное было не от него,
но по повелению правительства нашего.

Некоторое время император Александр ка-
зался народам Европы их миротворцем и
благодетелем; но действия открыли намерения,
и очарование исчезло! Сняты золотые цепи,
увитые лаврами, и тяжкие, ржавые железные
давят человечество. Обманутая Англия, исто-
щившая свои гинеи для уничтожения запрет-
ной системы, умильно смотрит на Святой союз!

Единоверные нам греки, несколько раз
нашим правительством возбуждаемые против

тиранства магометанского, тонут в крови
своей; целая нация истребляется, и человеко-
любивый Союз равнодушно смотрит на гибель
человечества! Сербы, верные наши союзники,
стонают под игом бесчеловечия турецкого;
черногорцы, не дающие никому войск своих,
столь усердно нам служившие во время кампа-
нии флота нашего в Средиземном море под
начальством адмирала Синявина, забыты, поки-
нуты на произвол судьбы. Одинаков чувство
одушевляет все народы Европы, и сколь ни
утеснено оно, но убить его невозможно: сжатый
порох сильнее действует! И пока будут люди,
будет и желание свободы. Некая тишина лежит
теперь на пространстве твердой земли просве-
щенной Европы, но кто знает, чему она пред-
возвестница? Не гремит оружие, но умы дей-
ствуют! Народы не пошатнулись, твердо идут
вперед к просвещению, несмотря на все заклепы,
жажда сведений распространяется и находит
источники к утолению. Строгая цензура со
всеми способами полиции и таможни никак
и нигде не может остановить ни ввоза книг,
ни внутренних сочинений, и стоит только
какое сочинение запретить, то оно сделается
для всех интересным и даже писанное разой-
дется по рукам. Во Франции запретится книга,
и в самом скором времени в России она явится.
Разумноженное шпионство доказывает лишь
слабость правительств и что они сами чувст-
вуют, сколь они неправы пред народами. По-
средством шпионства прекращаются ли толки
и суждения? Меры берутся против мер, и
утончаются способы скрывать желания, дей-
ствия и надежды.

У нас молодые люди при всех скудных
средствах занимаются более, чем где-нибудь;
многие из них вышли в отставку и в укромных
своих сельских домиках учатся и устраивают
благоденствие и просвещение земледельцев,
судьбой их попечению вверенных. Часто в отда-
ленной от столицы области встретишь человека
с истинным образованием ума и сердца. Новая
возникающая отрасль, наши юноши с какой
жаждой, с каким рвением разрывают завесы,
скрывающие истины, и в глыбь их проникают.
Сколько встретишь теперь семнадцатилетних
молодых людей, о которых смело можно ска-
зать, что они читали старые книги. В устроен-
ных учебных заведениях просвещение весьма
тускло; откуда же почерпают они свои све-
дения в силе духа времени! Пора танцев,
балов, острых слов прошла; в беседах болтанье
заменилось рассуждением. Так учились и учили
древние: не имея книг, имели смысл, рассудок,
петр ка:
примеры, взор наблюдательный и убедитель-
ное красноречие истины.

Несправедливо донесли вашему превосходи-
тельству, будто бы при восстании прошлого
14-го числа декабря месяца кричали: да здрав-
ствует конституция, и будто народ спрашивал,
что такое конституция, не жена ли его высо-
чества цесаревича? Это забавная выдумка!
Мы очень знали бы заменить конституцию
законом и имели слово, потрясающее сердца
равно всех сословий в народе: свобода! Но
нами ничто не было провозглашаемо, кроме
имени Константина.

Хитрость и обман — свойство рабов, самое
тяжкое бремя, гнетущее земледельцев наших,
образовало их; некоторым из них, чтобы сохра-
нить для себя что-нибудь от насилия помещиков,
нужно прибегать к изобретениям вымысла и
хитрости. Во внутренних губерниях государ-
ства имения, принадлежащие богатым поме-
щикам, пользуются довольною свободою, хотя
и зависят совершенно от владельцев своих,

О В С К И Й	509

но образованное дворянство не гнетет себе
подобных, и земледельцы управляются мир-
скими сходками. Я был на многих из сих сове-
щаний, маленьких республик! Сердце цвело
во мне, видя ум и простое убедительное красно-
речие доброго народа русского. О, как хорошо
они понимают и обсуживают нужды свои!
На сих сходках я в первый раз слышал изре-
чение из Наказа великой Екатерины. Пусть
обуянные своекорыстием враги родной страны,
враги добра смеются с неправильного выговора
или с неловких оборотов в обращении наших
добрых землепашцев; но я без пристрастия
говорю, зная народ Франции и народ России,
отдаю преимущество и во нравах и в образо-
вании нашим. Пусть кто поспорит со мной, я
уличу и готов доказать правду слов на самом
опыте. Не лепечут наши красноречивого вздору;
но в\ рассуждениях ум русский ясен, гибок
и тверд.

24 февраля 1828
АЛЕКСАНДР

БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ХОДЕ
СВОБОДОМЫСЛИЯ В РОССИИ

и а Петропавловской крепости)

Уверенный,что вы, государь,любите истину,
я беру дерзновение изложить пред вами исто-
рический ход свободомыслия в России и вообще
многих понятий, составляющих нравственную
и политическую часть предприятия 14 декабря.
Я буду говорить с полною откровенностию,
не скрывая худого, не смягчая даже выраже-
ний, ибо долг верноподданного есть говорить
монарху правду без прикраски. Приступаю.

Начало царствования императора Алексан-
дра было ознаменовано самыми блестящими
надеждами для благосостояния России. Дво-
рянство отдохнуло, купечество не жаловалось
на кредит, войска служили без труда, ученые
учились, чему хотели; все говорили, что думали,
и все по многому хорошему ждали еще лучшего.
К несчастию, обстоятельства до того не допусти-
ли, и надежды состарелись без исполнения. Не-
удачная война 1807 г. и другие многостбящие
расстроили финансы; но того еще не замечали
в приготовлениях к войне отечественной. Нако-
нец Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то
народ русский впервые ощутил свою силу;
тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство
независимости, сперва политической, а впослед-
ствии и народной. Вот начало свободомыслия
в России. Правительство само произнесло сло-
ва: «свобода, освобождение!» Само рассевало
сочинения о злоупотреблении неограниченной
власти Наполеона, и клик русского монарха
огласил берега Рейна и Сены. Еще война дли-
лась, когда ратники, возвратясь в домы, первые
разнесли ропот в классе народа. «Мы проли-
вали кровь, — говорили они, — а нас опять за-
ставляют потеть на барщине. Мы избавили ро-
дину от тирана, а нас опять тиранят господа».

Войска от генералов до солдат, пришедши на-
зад, только и толковали: «как хорошо в чу-
жих землях». Сравнение со своим естественно
произвело вопрос: почему же не так у нас?
Сначала, покуда говорили о том беспрепят-
ственно, это расходилось на ветер, ибо ум, как
порох, опасен только сжатый. Луч надежды,
что государь император даст конституцию,
как он то упомянул при открытии сейма в
Варшаве, и попытка некоторых генералов осво-
бодить рабов своих еще ласкали многих. Но
с 1817 г. все переменилось. Люди, видевшие
худое, или желавшие лучшего, от множества
шпионов принуждены стали разговаривать
скрытно, — и вот начало тайных обществ.
Притеснение начальством заслуженных офи-
церов разгорячало умы. Предпочтение немец-
ких фамилий перед русскими обижало народ-
ную гордость. Тогда-то стали говорить воен-
ные: «Для того ль освободили мы Европу,
чтобы наложить ее цепи на себя? Для того ль
дали конституцию Франции, чтобы не сметь
говорить о ней, и купили кровью первенство
между народами, чтобы нас унижали дома?»
Уничтожение нормальных школ и гонение
на просвещение заставило думать, в безна-
дежности, о важнейших мерах. А как ропот
народа, от истощения и злоупотребления зем-
ских и гражданских властей происшедший,
грозил кровавою революциею, то общества
вознамерились отвратить меньшим злом боль-
шее и начать свои действия при первом удобном
случае. Теперь я опишу положение, в каком
видели мы Россию.

Войска Наполеона, как саранча, оставили
за собой надолго семена разрушения. Многие
губернии обнищали, и правительство медли-
тельными мерами или скудным способном дало
им вовсе погибнуть. Дожди и засухи голодили
другие края. Устройство непрочных дорог
занимало руки трети России, а хлеб гнил
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)

на корню. Злоупотребления исправников стали
заметнее обедневшим крестьянам,* а угнете-

ния дворян чувствительнее, потому что они
стали понимать права людей.** Запрещенье
винокурения отняло во многих губерниях все
средства к сбыту семян, а размножение питей-
ных домов испортило нравственность и разо-
рило крестьянский быт. Поселения парали-

зировали не только умы и все промыслы тех
мест, где устроились, и навели ужас на осталь-
ные. Частые переходы полков безмерно тяго-
тили напутных жителей; редкость денег при-

вела крестьян в неоплатные недоимки — одним

словом, все они вздыхали о прежних годах,

все роптали на настоящее, все жаждали луч-
шего до того, что пустой слух, будто даются
места на Аму-Дарье, влек тысячи жителей
Украины — куда? не знали сами. Целые селе-
ния снимались и бродили наугад, и много-
численные возмущения барщин ознаменовали
три последние года царствования Александра.

Мещане, класс почтенный и значительный
во всех других государствах, у нас ничтожен,
беден, обременен повинностями, лишен средств
к пропитанию. В других нациях они населяют
города, у нас же, как города существуют только
на карте*** и вольность ремесл стесняют
в них цехи, то кочуют как цыгане, занимаясь
щепетильною перепродажею. Упадок торговли
отразился на них сильнее по их бедности, ибо
они зависят от купцов как мелкие торгаши
или как работники на фабриках.

О притеснениях земских чиновников можно
> книгу. Малейший распорядок свыше дает им
тысяче насилий и взяток- То сберут крестьян
эс или жатву и месяц ничего не делают. То

дадут сделать и потом ломают, говоря, что это не по
форме. Назначают на работу ближних вдаль и наоборот,
чтобы взять за увольнение несколько рублей с брата.
Да и кроме того сбирают прибавочные налоги, без вся-

кого вида, так что с души сходит втрое противу указ-
ных податей, и проч.

*• Поведение русских дворян в этом отношении
ужасно. Негры на плантациях счастливее многих поме-
щичьих крестьян. Продавать в розницу семьи, похитить

невинность, развратить жен крестьянских — считается
ни во что и делается явно. Не говорю уже о барщине
и оброках, но есть изверги, которые раздают (юрзых
щенков для выкормления грудью крестьянок!! К сча-

стию человечества, такие примеры не часты, но, к стыду

оного, они существуют.

* *• Отчего города наши пустеют, решить не трудно.
Нижние инстанции не имеют решительного голоса. И
тяжущиеся едут в столицу. По сей же причине лучшее

дворянство уклоняется от неуваженных должностей и
за крестами спешит ничего не делать в какой-нибудь
министерской канцелярии. На кого же там работать
ремесленнику? да и кому? Ибо дворянство наше держит

Купечество, стесненное гильдиями и затруд-
ненное в путях доставки, потерпело важный
урон: в 1812 г. многие колоссальные фортуны
погибли, другие расстроились. Дела с казною
разорили множество купцов и подрядчиков,
а с ними их клиентов и верителей, затяжкою
в уплате, учетами и неправыми прижимками
в приеме. Лихоимство проникло всюду. Раз-
врат мнения дал силу потачки вексельному
уставу.* Злостные банкроты умножились,
и доверие упало. Шаткость тарифа привела
к нищете многих фабрикантов и испугала
других, и вывела правительство наше из веры,
равно у своих, как и чужеземных негоциантов.
Следствием сего был еще больший упадок
нашего курса (то есть внешнего кредита), от
государственных долгов происшедший, и всеоб-
щая жалоба, что нет наличных. Запретительная
система, обогащая контрабандистов, не под-
нимала цены на наши изделия, и, следуя моде,
все платили втридорога за так называемые
конфискованные товары. Наконец, указ, чтобы
мещане и мелкие торговцы или записывались
в гильдии, или платили бы налог, нанес бы
решительный удар торговле, и удержание ис-
полнения не удержало их от ропота. Впрочем,
и без того упадок торговли был столь велик,
что на главных ярмонках и в портах мена
и отпуск за границу уменьшились третью.
Купцы еще справедливо жаловались на ино-
странцев, особенно англичан, которые вопреки

уставу** имеют по селам своих агентов



скупая в первые руки сырые произведения
для вывоза за границу, лишают тем мелких
торговцев промысла, а государство — обра-
щения капиталов.

Дворянство было тоже недовольно за худой
сбыт своих произведений, дороговизну пред-
метов роскоши и долготою судопроизводства.
Оно разделяется на три разряда: на просве-
щенных, из коих бблыпая часть составляет
знать; на грамотных, которые или мучат дру-
гих как судьи, или сами таскаются по тяжбам,
и, наконец, на невежд, которые живут по
деревням, служат церковными старостами или
уже в отставке, послужив, бог знает как,
в полевых. Из них-то мелкопоместные состав-
ляют язву России: всегда виноватые и всегда
ропщущие и желая жить не по достатку, а по
претензиям своим, мучат бедных крестьян своих

• Устраняя прежнее право на личность банкрота
(соп1га!п1е раг согра).

•• Им позволено только заниматься оптовою куп-

лею, не вступаясь в мелкие сделки.
нещадно. Прочие разоряются на охоту, на
капели, на столичную жизнь или от тяжб.
Наибольшая часть лучшего дворянства, служа
в военной службе или в столицах, требующих
роскоши, доверяют хозяйство наемникам, кото-
рые обирают крестьян, обманывают господ,
и таким образом 9/10 имений в России рас-
строено и в закладе. Духовенство сельское
в жалком состоянии. Не имея никакого оклада,
оно вовсе предано милости крестьян и оттого,
принужденное угождать им, впадало само в
пороки, для удаления коих учреждено. Между
тем как сельское нищенствовало в неуважении,
указ об одеждах жен священнических привел
в волнение и неудовольствие богатое город-
ское духовенство.

Солдаты роптали на истому ученьями,
чисткою, караулами; офицеры — на скудость
жалованья и непомерную строгость. Матросы —
на черную работу, удвоенную по злоупотреб-
лению,* морские офицеры — на бездействие.
Люди с дарованиями жаловались, что им загра-
ждают дорогу по службе, требуя лишь безмолв-
ной покорности; ученые на то, что им не дают
учить, молодежь на препятствия в ученьи.
Словом, во всех углах виделись недовольные
лица; на улицах пожимали плечами, везде
шептались — все говорили: к чему это приве-
дет? Все элементы были в брожении. Одно лишь
правительство беззаботно дремало над вол-
каном, одни судебные места блаженствовали,
ибо только для них Россия была обетованною
землею. Лихоимство их взошло до неслыхан-
ного степени бесстыдства. Писаря заводили
лошадей, повытчики покупали деревни, и только
повышение цены взяток отличало вышние
места, так что в столице под глазами блюсти-
телей производился явный торг правосудием.
Хорошо еще платить бы за дело, а то брали,
водили и ничего не делали.

Вашему императорскому величеству, веро-
ятно, известны теперь сии злоупотребления,
но их крыли от покойного императора. При-
быльные места продавались по таксе и
были обложены оброком. Центральность судеб-
ных мест, привлекая каждую безделицу к
верху, способствовала апелляциям, справкам,

* Напр[имер], в Петербургском и Крошптадском
адмиралтействах положено: в 1-м — 90 лошадей для
таскания бревен, во 2-м не знаю числа. Но дело в том,
что ни одна лошадь не работает, а возит по гостям раз-
ных чиновников. Вместо же их запрягают несчастных
матросов. Брат мой Николай и к[анитан]-л[ейтенант]
Торсон могут дать подробнейшее сведение о многом
множестве злоупотреблений но флоту.

пересудам, и десятки лет проходили прежде ре-
шения, то есть разорения обеих сторон. Одним
словом, в казне, в судах, в комиссариатах,
у губернаторов, у генерал-губернаторов, везде,
где замешался интерес, кто мог, тот грабил,
кто не смел, тот крал. Везде честные люди
страдали, а ябедники и плуты радовались.

Вам, государь, уже сведомо, как, воспла-
мененные таким- положением России и видя
все элементы, готовые к перемене, решились
мы произвести переворот. Теперь осмелюсь
изложить пред вашим величеством, что мы,
делая сие, думали основываться вообще на
правах народных и в особенности на затерян-
ных русских. Но кроме того Батенков и я
говорили, что мы имеем в это время (то есть
около 14 декабря) на то политическое право,
как в чистое междуцарствие. Ибо ваше вели-
чество отреклись от короны, а мы знали, что
отречение государя цесаревича уже здесь.*
Притом же вы, государь, ожидая признания
от Совета и Сената, некоторым образом призна-
вали верховность народа, ибо правительство
(без самодержца) есть не иное, как верхняя
оного часть. Следственно мы, действуя в
лице народа, шли не противу вашего величества,
но только для попрепятствования Сенату и
Совету признавать иное, а не наше назна-
чение. Отрицая же право народа во время
междуцарствия избирать себе правителя или
правительство, приводилось бы в сомнение
самое возведение  царствующей династии на
престол России. Далее, правительница Анна,
опершись на желание народа, изорвала свое
обязательство. Великая Екатерина повела гвар-
дию и толпу, ее провозгласившую, противу
Петра III. Они обе на челе народа шли противу
правительства. Неужели же право бывает толь-
ко на стороне удачи? Политика, устраняя
лица, смотрит только на факты. Мы же
от одной присяги были уволены, а другой не
принимали. Вашему величеству легко будет
усмотреть шаткость сего предположения, но
в то время я был уверен в правоте оного и
действовал в том убеждении.

Вот мечты наши о будущем. Мы думали
учредить Сенат из старейших и умнейших
голов русских, в который надеялись привлечь
всех важных людей нынешнего правления, ибо
полагали, что власть и честолюбие всегда
имели бы свою приманку. Палату же пред-
ставителей составить по выбору народа изо

• Ошибка наша состояла в том, что мы не знали
о назначении вашего величества наследником престола.
АЛЕКСАНДР ВЕСТУ	ж Е в (м А р л и н с к и й)	513
всех состояний. Как неоспоримо, что общего мнения установить или дать ему силу нельзя иначе, как связав оное с интересом каждого, то на сем правиле основывали мы бескорыстие судей. Каждая инстанция имела бы у нас свой беспереносный круг действия; притом тяжущиеся могли бы избирать по произволу из известного числа судей любого, так что честь и выгода заставили бы их друг перед другом быть правдивее, а публичность судопроизвод- ства, ограничение срока оного и свобода книгопечатания обличала бы нерадивых или криводушных. Для просвещения нижних клас- сов народа хотели повсеместно завести лан- кастерские школы. А чтобы поправить его нравственность, — то возвысить белое духо- венство, дав оному способы к жизни. Уволь- нение винокурения и улучшение казенными средствами дорог между бедными и богатыми хлебом местами, поощрение земледелия и вооб- ще покровительство промышленности привело бы в довольство крестьян. Обеспечение и по- стоянство прав привлекло бы в Россию мно- жество производительных иноземцев. Фабрики бы умножились с возрастанием запроса на искусственные произведения, а соревнование поощрило бы их усовершенствование, которое возвышается наравне с благосостоянием народа, ибо нужды на предметы довольства жизни и роскоши беспрестанны. Капиталы, застояв- шиеся в Англии, заверенные в несомненности прибытка на многие годы вперед, полились бы в Россию, ибо в сем новом переработанном мире они выгоднее могли быть употреблены, чем в Ост-Индии или Америке. Устранение или, по крайней мере, ограничение запрети- тельной системы и устройство путей сообще- ния не там, где легче (как было прежде), а там, где необходимее,* равно как заведение казенного купеческого флота, дабы не пла- тить чужеземцам дорогого фрахта за свои произведения и обратить транзитную торговлю в русские руки, дало бы цвести торговле, сей, так сказать, мышце силы государствен- ной. Финансы же поправить уменьшением в треть армии и вообще всех платных и ненужных чиновников. Что же касается до внешней политики, то действовать открыто, жить со всеми в мире, не мешаясь в чужие дела и не	позволяя вступаться в свои, не слушать толков, не бояться угроз, ибо Россия самобытна и может обойтиться на случай разрыва без посо- бия постороннего. В ней заключается целый мир; да и торговые выгоды других наций никогда не допустили бы ее в чем-либо нуждать- ся. Я умалчиваю о прочем, уже известном вашему величеству или иа конституции Никиты Муравьева, которая, однакоже, была не что иное, как опыт, или из показаний прочих членов.  Что же касается собственно до меня, то, быв на словах ультра-либералом, дабы выиграть доверие товарищей, я внутренно склонялся к монархии, аристократиею умеренной. Желая блага отечеству, признаюсь, не был я чужд честолюбия. И вот почему соглашался я на мнение Батенкова, что хорошо бы было воз- вести на престол Александра Николаевича.* Льстя мне, Батенков говорил, что как истори- ческий дворянин и человек, участвовавший в перевороте, я могу надеяться попасть в пра- вительную аристократию, которая при мало- летнем царе произведет постепенное освобо- ждение России. Но как мы оба видели препят- ствие в особе вашего величества, — истребить же вас, государь, по чести никогда не входило мне в голову, — то в решительные минуты обратился я мыслию к государю цесаревичу, считая это легчайшим средством к примире- нию всех партий и делом, более ласкавшим мое самолюбие, ибо я считал себя, конечно, не хуже Орловых времен Екатерины. В прения Думы почти не вступался, ибо знал, что дело сильнее пустых споров, и признаюсь вашему величеству, что если бы присоединился к нам Измайловский полк, я бы принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове моей вертелся уже и план. Впрочем, если б не роковое 14-е число, я бы пристал к совету Батенкова (человека изо всех нас с здравей- шею головою), чтобы пттп вперед и, став на важные места в правлении, понемногу произ- водить перемену или властию, заимствован- ною от престола, илп своими мнениями, в дру- гих вперенными. Мы уже и хотели это сделать в отношении к государю цесаревичу, разго- варивая о сем предмете у его королевского высочества герцога Виртембергского.

Да будет еще, ваше императорское вели-

Кубинский? Чем нам торговать с полюсом? Для чего главная необходимость жизни.  65 Декабристы	чество, доказательством уважения, которое  * Я не помню, упоминал ли о сем в показаниях бегал к частным извинениям.
имею к великодушию вашему, признание
в том понятии, что мы имели о личном харак-
тере вашем прежде. Нам известны были даро-
вания, коими наградила вас природа; мы знали,
что вы, государь, занимаетесь делами правле-
ния и много читаете. Видно было и по Измай-
ловскому полку, что солдатство, в котором
вас укоряли, было только дань политике.
Притом же занятия дивизии, вам вверенной,
на маневрах настоящим солдатским делом
доказывали противное. Но анекдоты, носив-
шиеся о суровости вашего величества, устра-
шали многих, а в том числе и нас. Признаюсь,
я не раз говорил, что император Николай
с его умом и суровостию будет деспотом, тем
опаснейшим, что его проницательность грозит
гонением всем умным и благонамеренным
людям; что он, будучи сам просвещен, на-
несет меткие удары просвещению; что участь

наша решена с минуты его восшествия, а по-
тому нам все равно гибнуть сегодня или
завтра.

Но опыт открыл мне мое заблуждение, рас-
каяние омыло душу, и мне отрадно теперь ве-
рить благости путей провидения... Я не сомне-
ваюсь по некоторым признакам, проникнувшим
в темницу мою, что ваше императорское вели-
чество посланы им залечить беды России,
успокоить, направить на благо брожение умов
и возвеличить отечество. Я уверен, что небо
даровало в вас другого Петра Великого... более
чем Петра, ибо в наш век и с вашими способ-
ностями, государь, быть им — мало. Эта мысль
порой смягчает мои страдания за себя и за
братьев; и мольбы о счастии отечества, нераз-
лучном с прямою славою вашего величества,
летят к престолу всевышнего.

1826
МИХАИЛ ЛУНИН



взгляд
НА РУССКОЕ ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО
С 1816 ДО 1826 ГОДА*

Тайное общество принадлежит истории.
Правительство сказало правду, «что дело его
было делом всей России, что оно располагало
судьбою народов и правительств» (манифест
13 июля 1826 года; донесение Следственной
комиссии, стр. 21). Общество озаряет наши
летописи, как союз Рюнимедский — бытописа-
ния Великобритании. Тайное 10-летнее суще-
ствование доказывает, что тайное общество
руководилось мудростию и было по сердцу
народу. В этот период, среди опасностей и
препятствий, совершилась главная часть его
работ. Действуя умственною силою на сово-
купность народную, оно успело направить
мысли, чувства и даже страсти к цели корен-
ного преобразования правительства. Суще-
ственные вопросы конституционного порядка
были установлены и так объяснены, что реше-
ние их в будущности более или менее отдален-
ной стало неизбежно. Тайное общество было
глашатаем выгод народных, требуя: чтобы
существующие законы, неизвестные даже в
судилищах, где вершились по оным приго-
воры, были собраны, возобновлены на осно-
ваниях здравого рассудка и обнародованы;
чтобы гласность заменяла обычную тайну в
делах государственных, которая затрудняет
движение их и укрывает от правительства и
общественников злоупотребление властей; что-
бы суд и расправа производились без прово-
лочки, изустно, всенародно и без издержки;
управление подчинялось бы не своенравию
лиц, а правилам неизменным; чтобы дарования

• Перевод с французского, выполненный при уча-
стии М. С. Лунина. — Ред.

без различия сословий призывались содей-
ствовать общему благу; а назначение чинов-
ников утверждалось бы по указанию обще-
ственному для отдаления лихоимцев и невежд;
чтобы назначение поборов и употребление сумм
общественных были всем известны; доходы
с винных откупов, основанные на развращении
и разорении низших сословий, были заменены
другим налогом; участь защитников отече-
ства была обеспечена, число войск уменьшено,
срок службы военной сокращен и плата сол-
дату соразмерно нуждам его умножена; чтобы
военные поселения, коих цель несбыточна,
учреждение беззаконно, были уничтожены к
предотвращению ужасов, там совершенных, и
пролитой крови; чтобы торговля и промышлен-
ность были избавлены от учреждений самопро-
извольных и обветшалых подразделений, за-
трудняющих их действия; чтобы духовенство,
обеспеченное в содержании, не зависело от
прихожан и соответствовало своему служению.

Зрелость гражданственности ускорила новые
стихии, которые тайное общество излило в
область мысли. Оно рассеяло едва ли не общий
предрассудок о невозможности другого, кроме
существующего, порядка и убедило народ, что
раболепство пред лицами должно замениться
повиновением закону. Тайное общество по-
стоянно доказывало выгоды взаимного пору-
чительства, по которому дело одного лица
становится делом всех; важность суда присяж-
ных в делах гражданских и уголовных и тес-
ную связь такого учреждения с свободою края;
крайнюю потребность гласности установить как
право и требовать от каждого как обязанность;
вред от различия сословий, порождающих
зависть и вражду и дробящих людей, вместо
того чтобы совокупить их. Существующему
порядку противопоставлен был законный, обес-
печены пределы, положенные провидением вся-
кой человеческой власти: нравственность, разум
. и справедливость, общая польза — различные
отблески одной и той же истины. Тайное обще-
ство ожидало, что образование совокупности
народной доставит внутри порядок и право-
судие, силу и уважение извне. Для достиже-
ния этой цели тайное общество обращалось
ко всем сословиям и говорило языком для
всех понятным. Временные и разнобытные
порывы правительства на поприще народного
просвещения заменились действием простым,
безмездным, основанным на немногих нача-
лах, которые должны были — по неточности
или по истине, в них заключенной, — остать-
ся бее последствий, или овладеть будущ-

ностью.

Тайное общество ходатайствовало за греков,
оставленных почти всеми европейскими дер-
жавами; оно доказало, что восстановление
Польши в виде королевства, примкнутого к
России, противно выгодам обеих земель; оно
протестовало противу рабства и торга рус-
скими, противных законам божиим и челове-
ческим. Наконец, своим учреждением и сово-
купностью видов оно доказало, что система
самодержавия уже не соответствовала настоя-
щему состоянию России, что основанное на
законах разума и справедливости правитель-
ство одно может доставить ей права на знаме-
нитость среди народов просвещенных.

Эпохи переходные, неизвестные, в таин-
ственном шествии народов к цели обществен-
ного устройства, являют случаи, в которых
действия лиц политических, какого бы сосло-
вия они ни были, должны необходимо выходить
из ряда обыкновенного, пробуждать прави-
тельства и народы, усыпленные постоянным
влиянием ложного устройства и предрассуд-
ков, наложенных веками. Когда эти люди
принадлежат высшим сословиям состава обще-
ственного, тогда действия их есть обязанность
и средство употреблением умственных способ-
ностей платить за выгоды, которые достав-
ляют им совокупные усилия низших сословий.
Они пробивают новые пути к совершенство-
ванию настоящих поколений; направляют уси-
лия народа к предметам общественным; сово-
купляют действия умов второстепенных, лишен-
ных возможности плодотворить взаимно; вос-
становляют борение частей, необходимое для
стройности целого, и сами облекаются властию
по праву и делу, по духу возрождения, который
животворит их, и по нравственному влиянию,
которое имеют они на своих сограждан. Их
мысли оплодотворяют страны, на которые изли-
ваются, с такою же силою, как набеги завоева-

телей опустошают их: ибо зло и добро причи-
няются обществу от нескольких лиц. Они отре-
каются от жизни и тем свидетельствуют прав-
дивость своего послания, истину своих начал
и законность своей власти. Все эти условия
соединялись в составных стихиях тайного
общества, свойстве видов его и в образе
действий.

Нравственное влияние, произведенное раз-
литием этих идей, было так сильно, что импе-
ратор Александр обязался даровать конститу-
цию русским, когда они в состоянии будут
оценить пользу оной (Варшавский сейм 1818 г.
15 марта). Тайное общество с признательностью
и доверием к верховной власти приняло это
обещание, как политическое данное, которое
освещало намерение тайного общества, внушало
ему новую ревность. Оно соединило и употре-
било все свои средства, чтобы исполнение
этой мысли не зависело от пожизненного рас-
положения и приготовляло Россию: позна-
вать, чувствовать и быть достойною блага
свободы. Эти работы были так важны, что
тайное общество даже после своего разруше-
ния проявляется в сущности каждого прави-
тельственного постановления и в каждом за-
мечательном событии последнего десятилетия.

В исполинском предприятии, которое, по
сознанию самого правительства, должно было
изумить даже тех, которые его постигли, —
ошибки были неизбежны (донесение Следствен-
ной комиссии, стр. 5). Их было много. В недрах
общества вскоре ощутился недостаток пону-
дительной силы, которая соразмеряла бы общее
движение. Слабое вначале небольшим числом
своих основателей, оно впоследствии подверг-
лось важнейшему неудобству по множеству
своих голосов. Взращенные в дремотной
гражданственности, основанной на бездей-
ствии ума, им трудно было удерживаться на
высоте своего призвания. Прибегли к разным
вымыслам, чтоб обуздывать неосмотрительную
ревность одних, подстрекать медлительность
других, успокаивать опасение остальных, со-
хранять согласие между всеми. Единство дей-
ствий рушилось. Тайное общество разрушилось
на Северное и Южное, по обширности края,
понудившего учредить два средоточия дей-
ствий. Первому повредило влияние новых чле-
нов, которым поручено было временное управ-
ление дел. Последнее с распространением
деятельности увеличило затруднительность
своего положения, присоединив тайное Обще-
ство Славян и вступив в сношения с Польским
Обществом, которого виды отчасти различе-
ствовали и требовали противудействия. Между
тем измена втайне подрывала основание здания.
Тогда же смерть императора Александра, два
отречения, две присяги, последовательные и
противоречащие, тайное завещание, отысканное
в архивах, взволновали, расстроили умы и по-
родили происшествие 14 декабря в Петербурге
и отважное движение одного полка на юге.

Враждебная партия искусно воспользова-
лась ошибками. Она состояла из дворян,
которые боялись лишиться своих прав и рабов,
и из чиновников-иностранцев, которые боялись
лишиться своего жалованья. Водители партии
поняли, что конституционный порядок есть
новое вино, которое не держится в старых
мехах; что с падением самодержавия они
принуждены будут оставить места, сложить
чины и ордена, как актеры после неудачной
драмы. Ничего не упустили к отклонению
удара. Правительство уверили, что целью тай-
ного общества было цареубийство и безнача-
лие. Эту мысль распространили в сословии
малообразованных, которые верят всему, что
напечатано, и между духовенством, которое
верит всему, что приказано. Но торжествующая
партия, в свою очередь, увлеклась ошибкою,
свойственною всем партиям: неумеренностью
при успехе. Более 600 человек были схвачены
и брошены в казематы. Во время следствия,
производимого тайною комиссиею по прави-
лам, составленным наобум, некоторых из заклю-
ченных содержали в цепях, в темноте, томили
голодом; других смущали священники, имев-
шие поручение выведать тайны на исповеди
и обнаружить; иных расстроили слезами обма-
нутых семейств; почти всех обольстили ковар-
ным обещанием всепрощения. Составили Вер-
ховный уголовный суд из военных, сенаторов,
моряков и попов. Это судилище основалось
на донесении тайной комиссии и, рассматривая
не личные дела обвиняемых, но дела, сово-
купленные в разряды, приговорило: пятерых
к четвертованию, 31 к отсечению голов, 112 к
работе в рудники и ссылке и 9-х в солдаты,
не допросив и даже не видав заключенных.
Спешили кончить данное поручение, потому
что приближались праздники коронации.
Правительство заменило смертную казнь 31,
назначив им вечную работу в сибирских руд-
никах с заключением в казематы (на них были
надеты оковы; они были лишены воздуха и
света, предоставлены произволу низших слу-

жащих, подчинены управлению грубых людей,
сограждан которых они хотели освободить,
как первые христиане, которых подвергали
оскорблениям перед тем, как предать диким
зверям); а Верховный уголовный суд, кото-
рому предоставлена была участь 5-х, нашел
милосердие в том, что заменил колесо висе-
лицею (протокол суда, июля 11-го 1826 года).
Приговор выполнили украдкою, на гласисе
крепости, где был призрак суда, и под при-
крытием внезапно собранных войск. Неумение
или смятение палачей продлило мучение осуж-
денных: трое выпали из слабо затянутой петли,
были разбиты, окровавлены, вновь повешены.
Они умерли спокойно, в твердой уверенности,
что смерть их была необходима, как сви-
детельство истины их слов. Родным запре-
тили взять тела повешенных: ночью кинули
их в яму, засыпали негашеной известью
и на другой день всенародно благодарили
бога за то, что пролили кровь. Водители
партии, достигнув соучастия правительства
в таком деле, заняли частные места в упра-
влении.

Но деятельность господствующей партии
поглощается, повидимому, частными мерами
и изменениями. Она старается сделать прави-
тельство самодержавнее, чем оно есть; а народ—
народнее, чем он есть. Власть, на все дерзав-
шая, всего страшится. Общее движение ее —
не что иное, как постепенное отступление, под
прикрытием корпуса жандармов, пред духом
тайного общества, который охватывает ее со
всех сторон. Отделилась от людей, но не отде-
ляется от их идей. Желания нового поколения
стремятся к сибирским пустыням, где славные
изгнанники светят во мраке, которым стараются
их затмить. Их жизнь в заточении постоянно
свидетельствует об истине их начал. Их слово
так сильно, что запрещают выражать его
даже в простых письмах к родным. У них

отняли все: звание, имущество, здоровье, оте-
чество, свободу; но не могли отнять у них
любовь народную. Она обнаруживается благо-
говением, которым окружают их огорченные
семейства; религиозным чувством, которое пи-
тают к женам, разделяющим заточение мужей
своих; ревностью, с которой собирают письмена,
где обнаруживается животворящий дух изгнан-
ников. На время могут затмить ум русских,
но никогда их народное чувство.

1830-е гг.
518
ПИСЬМА ИЗ СИБИРИ*

(.11 редисловие)

17 августа 1839. Иркутск

Письма из Сибири, по своему политическому
содержанию, обратили на себя внимание пра-
вительства. Генерал-губернатор передал мне
повеление не писать в течение года. Запрещение
излагать свои мнения свидетельствует о важ-
ности их и о той робости, которую вообще люди
ощущают при первом взгляде на истину, пока
не узнают и не полюбят ее. Такое запрещение
в политике обыкновенно невыгодно действует
для власти, от которой происходит, рождая
мысль о недостатке доказательств, могущих
оправдать излагаемые идеи. Цель писем моих
состояла в том, чтобы обозначить органические
вопросы быта общественного, которые раз-
решать необходимо, но которые держат под
спудом и устраняют, занимая умы делами второ-
степенными и мелочными подробностями.

Предприятие мое не бесполезно в эпоху
прехождения, когда стихии рациональной оппо-
зиции не существуют, когда печатание, немое
для истины, служит только выражением меха-
нической лести. Облако фимиама, которым
окружают правительство, имеет обманчивое
действие призраков фантастических. Заклю-
ченный в казематах, десять лет не переставал
я размышлять о выгодах родины. Думы мои
всегда клонились к пользам тех, которые не
познали моих намерений. В ссылке, как скоро
переменились обстоятельства, я опять начал
действия наступательные. Многие из писем
моих, переданных через императорскую канце-
лярию, уже читаются.

Последним желанием Фемистокла в изгна-
нии было, чтобы перенесли смертные останки
«го в отечество и предали родной земле; послед-
нее желание мое в пустынях сибирских, чтоб
мысли мои, по мере истины, в них заключаю-
щейся, распространялись и развивались в умах
соотечественников.

Прощание

1 мая 1837. Сибирь

Дорогая сестра! После долгого заточения
в казематах память производит лишь неясные
и бесцветные образы, подобно планетам, отра-

* Перевод с французского. — Ред.

жающим лучи солнца, но не передающим его
теплоты. Однако у меня сохранились сокровища
в прошедшем. Помню наше последнее свидание
в галлерее М-ского замка. Это было осенью,
вечером, в холодную и дождливую погоду. На
ней черное тафтяное платье, золотая цепь на
шее, а на руке браслет, осыпанный изумрудами,
с портретом предка — освободителя Вены. Ее
девственный взор, блуждая вокруг, как будто
следил за причудливыми изгибами серебряной
тесьмы моего гусарского доломана. Мы шли
вдоль галлереи молча; нам не нужно было
говорить, чтобы понимать друг друга. Она
казалась задумчивой. Глубокая грусть прогля-
дывала сквозь двойной блеск юности и красоты,
как единственный признак ее смертного бытия.
Подойдя к готическому окну, мы завидели Ви-
слу: ее желтые волны были покрыты пенистыми
пятнами. Серые облака пробегали по небу,
дождь лил ливнем, деревья в парке колыхались
во все стороны. Это беспокойное движение
в природе без видимой причины резко отли-
чалось от глубокой тишины вокруг нас. Вдруг
удар колокола потряс окна, возвещая вечерню.
Она прочла Ауе Мапа,* протянула мне руку
и скрылась.

С этой минуты счастье в здешнем мире
исчезло также. Моя жизнь, потрясенная поли-
тическими бурями, обратилась в беспрерыв-
ную борьбу с людьми и обстоятельствами. Но
прощальная молитва была услышана. Душев-
ный мир, которого никто не может отнять,
последовал за мной на эшафот, в темницу и
ссылку. Я не жалею ни об одной из своих по-
терь. Правнука воина является мне иногда
в сновидениях, и чувство, которое бы ей при-
надлежало исключительно, растет и очищается,
распространяясь па моих врагов. Твой любя-
щий брат М.

7 июля 11837). Сибирь

Любезная сестра! Вещи и книги, получен-
ные мною, пришли перепорченными по небреж-
ности или тупоумию Почтового департамента,
которому вы их вверили. Такое нарушение
общественного доверия происходит от того, что
эта важная отрасль управления превращена
в синекуру и отдана на кормление царедворцу
старой школы, который при нескольких госу-
дарях занимал с большим или меньшим успехом
должность шута. Старая школа вообще ни
к чему не годна. Вверьте ей армию — она ее

* «Здравствуй,, Мария...» (католическая молит-
ва).—Ред.
загрязнит, поручите дворец — она его сожжет,
предоставьте поезд — она его изгадит.

Слышу, что некоторые из наших политиче-
ских ссыльных изъявили желание служить
рядовыми в Кавказской армии, в надежде по-
мириться с правительством. По-моему, неблаго-
разумно итти на это, не подвергнув себя на-
перед легкому испытанию. Следовало бы велеть
дать себе в первый день пятьдесят палок, во
второй сто, а в третий двести, чтобы в сложности
составило триста пятьдесят ударов. После
такового испытания уже можно провозгла-
сить: (Н^пив, (Идпиз езЬ 1п1гаге ш 1вЬо «ЗосЬо
согроге.*

7 апреля 1838. Сибирь

Дорогая сестра. Удовольствие, всегда до-
ставляемое вашими письмами, было помрачено
вестью о случившемся с полковником Д. Поло-
жение трудное, но вы слишком берете его
к сердцу. Нападение разбойника вовсе не
наносит бесчестия. Не во власти людей позорить
нас, когда мы того не заслуживаем. Я был под
виселицей и носил кандалы. И что же, разве
я тем опозорен? Мои политические противники
не того мнения. Они были вынуждены употре-
бить силу, потому что не имели иного средства
для опровержения моих мыслей об обществен-
ном улучшении. Что же касается до полков-
ника Д., он может теперь окружить новым
блеском прямоту свою и честь, испросив поми-
лование убийце или дав ему средства существо-
вания, если уже он осужден законом.

В замену ваших житейских треволнений,
я могу вам сообщить добрые вести. Мои часы
проходят в тишине кабинета или в созер-
цании красот сибирских лесов. Удивительная
постепенность счастья. Чем ближе я к цели
своего плавания, тем попутнее становятся
ветры. Нечего тревожиться, если облака снова
собираются на горизонте. Эта буря пройдет, как
и все другие, и только ускорит мой вход в га-
вань.

1 мая 1838

Рота солдат пришла вчера вечером в деревню
и остановилась на ночлег. Она конвоирует
одного осужденного на смерть, которого гонят
пешком из Иркутска на Александровскую
фабрику, где совершится казнь. Сегодня с рас-
светом отправился я в острог. Осужденный
сидел в заднем каземате, на земле, с кандалами

* Достоин, достоин вступить в это ученое сосло-
вие. — Ред.

на ногах, прикрытый лишь грязной и изношен-
ной рубахой. У него даже не было соломы для
изголовья. Он голодал и обрадовался при
виде 'завтрака, который я принес. Но ему
мешали есть и слушать мои слова утешения.
Я готовился встретить у него священника, и на-
шел одних солдат и казаков. Видя, что страже
хотелось меня удалить, он сказал: поминайте
меня в ваших молитвах. Между тем барабан со-
бирал роту, рассеянную по деревне. Час спустя
она выступила, продолжая свое погребаль-
ное шествие. Через два дня страдания и жизнь
приговоренного кончились вслед за экзекуцией.

У нас нет внимания к человеку, осужден-
ному законом. Мы забываем или, скорей, не
ведаем, что приговором над ним он очищен пе-
ред обществом и что его смерть так же нужна,
как и жизнь его судьи. Роды казни, в употреб-
лении у нас за высшие преступления, отзы-
ваются варварством времен прошедших. Это
тоже смертная казнь, только исподволь. Она
оскорбляет разум, возмущает человеческое чув-
ство и унижает судебную власть, подчиняя
степень приговора произволу палача. Если для
очищения уголовного судопроизводства нужно
время и успехи просвещения, для перемены
рода наказания нужно лишь действие разум-
ной воли. Первый шаг к этой пели есть указ,
воспрещающий уродовать человека. Вторым
шагом было бы постановление разом лишать
его жизни и не длить страшных и бесполезных
предсмертных мучений. В то время как арео-
паг молчит, слабый голос раздается из глубины
ссылки, отстаивая права человечества. Глас
вопиющего в пустыне.

16 июня 1838. Сибирь

Любезная сестра. Мое прозвище изменялось
во время тюремного заключения и в ссылке и
при каждой перемене становилось длиннее.
Теперь меня называют в официальных бума-
гах: государственный преступник, находя-
щийся на поселении. Целая фраза при моем
имени. В Англии сказали бы: Лунин—член
оппозиции. Ведь таково в сущности мое по-
литическое значение. Я не участвовал в мяте-
жах, свойственных толпе, ни в заговорах, при-
личных рабам. Мое единственное оружие —
мысль, то согласная, то в разладе с правитель-
ственным ходом, смотря по тому, как находит
она созвучия, ей отвечающие. В последнем
случае не из чего пугаться. Оппозиция свой-
ственна всякому политическому устройству.
И при теперешнем порядке вещей в России
есть своя оппозиция; но она выражается по-
ездками за границу или жительством в Москве
и состоит из людей, обнаруживших свою не-
способность или наворовавших по службе.
Надеюсь, что ты не смешиваешь меня с этими
господами и не смотришь на то, чтб могут ска-
зать, или написать, или напечатать обо мне.
Хотя я не гоняюсь за мнением света, но дорожу
твоим по свойству наших сношений. Прощай.
Тебя любящий.

1838. Сибирь

Любезная сестра. Министерство народного
просвещения обращает на себя внимание рев-
ностью, которую обнаруживает в разных от-
раслях своего управления, и блистательными
результатами, какие себе приписывает в своих
изданиях. Так как единственным подтвержде-
нием его слов служит число вновь устроенных
школ и учащихся в них, то необходимо обра-
титься к органическим началам для уразумения
хода настоящей образованности. Министерство
объявляет, что его основной мыслью есть одно-
временное развитие православия, самодержавия
и народности. Но оно не сочло нужным упомя-
нуть, что эта мысль не нова. Лет пятьдесят
тому назад один профессор Московского уни-
верситета поместил ее в учебной книжке для
своих учеников. Ученый муж сделал это спро-
ста. Он философствовал, как мещанин во дво-
рянстве, говорил прозой, сам того не подозре-
вая. Но вот его мысль, потонувшая в забвении,
вдруг всплывает и обращается в критериум для
министерства народного просвещения. Поста-
раемся разобрать три заключающиеся в ней
начала и определить их взаимные отношения.

Вера (православие) не дает предпочтения
ни самодержавию, ни иному образу правления.
Она одинаково допускает все формы и очищает
их, проникая своим духом. Она стирает народ-
ности, как и всякое различие между людьми,
ибо объемлет весь род человеческий, не отличая
рабов от свободных, иудея от язычников. К то-
му же у религии свои служители, которым ис-
ключительно вверено ее распространение; и
светская власть, присвоивающая их обязан-
ность, навлекает на себя наказание.

Перейдем к самодержавию. Эта политиче-
ская форма имеет и свои выгоды и неудобства.
Не доказано еще, почему она свойственнее
русским, чем другое политическое устройство,
и всегда ли они одинаково будут ее предпо-
читать. Народы, которые нам предшествовали
на поприще гражданственности, начали также
с самодержавия и кончили тем, что заменили

его конституционным правлением, более свой-
ственным развитию их сил и успехам просве-
щения. Так как усилия министерства стремятся
к тому, чтоб сравнять нас с этими народами и
даже превзойти их, то весьма может статься,
что те же преобразования по тем же причинам
сделаются необходимостью для русских. В та-
ком случае следовало бы отложить в сторону
одно из основных начал образованности.

Принцип народности требует пояснения.
Если под нею разумеют общность обычаев,
нравов, законов, всего общественного устрой-
ства, то она изменялась сообразно различным
эпохам нашей истории. Баснословные времена,
монгольское иго, период царей, эпоха импера-
торов образуют столько же различных народ-
ностей. Которой же из них дадут ход? Если
последней, то она скорее чужая, чем наша.

Вывод из этих общих размышлений тот,
что три начала, составляющие теперешнюю
систему образованности, разнородны, бессвязны
и противоречивы по своим результатам. Их бы
можно заменить одним началом: меньше слов,
больше дела. Это было бы религиозней, потому
что скромнее; самодержавней, потому что болт-
ливость противна духу самодержавия; наконец,
народней, потому что выражено народной пого-
воркой. Прощай.

Сентябрь 1838. Сибирь

Любезная сестра. Министерство народного
просвещения верует в самодержавие, как
догмат, и, располагая .мощными средствами,
двигает ими для его укрепления. Оно не пере-
стает проповедовать, что этот образ правления
был во все времена господствующею мыслью
народа и что он единственный путь к спасению
в настоящем и единственное ручательство для
будущего. Наемные писатели сочиняют книги
в пользу этого предположения, а полиция
подкрепляет их своими рукоплесканиями. Но
нужен иной язык, иные доказательства, а пуще
всего иное управление, чтоб заставить 50 мил-
лионов людей принять начала, которые нам вы-
годны. Ибо народ мыслит, несмотря на свое глу-
бокое молчание. Доказательством, что он мыслит,
служат миллионы, тратимые с целью подслуши-
вать мнения, которые мешают ему выразить.

То, что прежде всего представляется уму,
есть необходимость поверить, точно ли провоз-
глашения министерства согласны с прошедшим.
Император Александр, даруя полякам консти-
туцию, обещал пред лицом Европы распростра-
нить благодеяния представительного образа
правления на все народы, вверенные провиде-
нием его заботам. Эта драгоценная надежда
русских получила значение нравственной досто-
верности после манифеста 12 декабря 1825. Про-
никнутые чувством благодарности к щедротам
своих монархов, русские ожидали с полным до-
верием исполнения этого двукратного обещания.

Но вот министерство просвещения объяв-
ляет им, что более уже нечего ждать, что тепе-
решнее устройство достаточно и что желать
иного есть преступление; причем оно даже не
намекает, каким актом воля двух государей
была отменена. Когда события говорят так
громко, бесполезно пояснять их. По какому
праву министерство, присвоивая себе законо-
дательную власть, похищает у народа самые
дорогие его надежды? Если поляки и злоупо-
требили благодеяниями своих царей, то следует
ли из этого подвергать русских одному с ними
наказанию? Наконец, внушая им недоверие
к царскому слову, думает ли оно тем склонить
их к самодержавию? Впрочем, министерство
право, отвергая представительный образ прав-
ления, ибо голос ссыльного, затерянный теперь
в сибирских пустынях, раздался бы тогда на
трибуне, чтоб уличить его в нарушении пре-
делов власти — когда оно вмешивается в дела
религии; в уничтожении плода собственных
усилий — когда делает неспособными возни-
кающие поколения пользоваться благами, кото-
рые правительство им готовит; в проповедо-
вании русской народности на языке вовсе не
русском. Прощай.

22 октября 1839. Ссылка

Любезная сестра. Рабство пришло к нам не
прямым путем, но случайно, во времена недав-
ние, когда уже все просвещенные народы при-
знавали оное несообразным с законами божест-
венными и человеческими. Около половины
XVII века правительство, желая исцелить
язвы, причиненные смутами, почти десять лет
волновавшими Россию, вздумало произвести
всеобщую перепись жителям и поземельным
владениям (писцовые книги). К облегчению
этого двоякого действия возобновили указ,
забытый во время народных смятений, препят-
ствовавший свободному переходу крепостных
из одного места в другое. Этот указ впослед-
ствии способствовал действиям местной поли-
ции, легчайшему сбору налогов, пополнению
войска рекрутами и учреждению периодической
переписи населения (ревизия).

Вероятно, увлекаясь временными выгодами,
не предусмотрели окончательных последствий
возобновленного указа. Приводимый в различ-
ные времена и царствования в постепенно
бблыпую силу и объятность, он, по существу
дела, лишил многочисленную часть народа
покровительства законов, предав оную произ-
волу частных лиц (Петр I, Екатерина II).
Однакож в Своде законов нет начала, узако-
няющего рабство. Если б крепостные наши
судебным порядком стали отыскивать свою
свободу, мы не могли бы ничего противопо-
ставить им, кроме косвенного действия узако-
нений, клонившихся к общему благу народа.

Другое обстоятельство, исключительно при-
надлежащее России, упрочило этот порядок
вещей. Почти везде денежный недостаток выну-
ждал правительство обращаться к народу, кото-
рый взамен денежных пособий получал уступки,
права и преимущества. У нас вышло противное:
истощение государственной казны заставило
прибегнуть к винному откупу и в разврате
народном искать поруки за его ничтожество.

Многие, извлекая корысть из заблуждений,
не убеждаются никакими рассуждениями и не
преклоняются никакими просьбами. Жертвуя
всем для личной выгоды, ложно понимаемой,
они продают своих братьев, как животных,
или истребляют их, как вещь. Владельцы более
человеколюбивые, составляющие большинство,
безотчетно и по другим побуждениям следуют
путем не менее ложным. Они воображают, что
вещественное благосостояние, доставляемое
крепостным, достаточно уже вознаграждает их
за потерю гражданских прав и за усыпление
умственных способностей. Присвоивая право
располагать судьбою крепостных и устраивать
их счастие, они не понимают, что это присвои-
вание нарушает начала в законах нравственно-
го порядка, по коим настоящее и будущее бла-
го каждого зависит от собственного произвола.
Однакож не одно неведение причиною таковых
поступков: они бы первые, может быть, вопияли
противу рабства, если б голос совести не заглу-
шался звуком металла, рабством доставляемого.

Ошибки не проходят даром в политике. От
повреждения одного корня в общественном
дереве увядает вся растительность, как от одной
неверной ноты разрушается стройность аккорда.
Рабство выражается в наших нравах, обычаях и
учреждениях. Впечатленные примером безмолв-
ного повиновения, мы утратили нравственную
силу, отличающую человека и составляющую
гражданина. Мы не страшимся смерти на поле
битвы, но не смеем сказать слова в Государ-
ственном совете за справедливость и челове-
чество. Оттого мы лишены светильника рассу-
дительной оппозиции» которая, освещая стези
правительства, способствовала бы исполнению
его благотворных намерений. Бесплодность
нашей словесности происходит от тех же при-
чин. Наши книги, наполняемые бессмыслицей
или нелепыми баснями, не производят никаких
последствий. Напечатанное поутру забыто вече-
ром. Свод законов заключает в себе таблицу,
где обозначена цена людей по возрасту и полу;
где однолетнее дитя оценено дешевле теленка
(Свод законов о ‘правах состояний, т. IX,
ст. 707—11 р.). Наши судилища, в которых
совершают купчие и закладные, подобны база-
рам, где торгуют человеческим мясом.

С тех пор как введен этот порядок, никто
не восстал, чтоб остановить его успехи или ука-
зать на его неизбежные последствия. Тайный
союз первый прервал молчание. Он отстаивал
порабощенных соотечественников всеми сред-
ствами, которыми мог располагать. Проекты
освобождения крестьян были предложены неко-
торыми из его членов. Он доказывал владель-
цам, что истинные выгоды их требуют освобож-
дения крестьян и что это действие, справедливое
и великодушное, послужит не к уменьше-
нию, но к приращению их доходов. Он представ-
лял облеченным властию, что все подданные,
одушевленные одинаковою ревностью к испол-
нению своих обязанностей, имеют право на
одинаковое покровительство и равенство перед
законами. Нравственное влияние тайного союза
на умы произвело местное уничтожение барщи-
ны, частное освобождение, совершенное многими
владельцами, и общее улучшение в состоянии
рабов. Заметим, что эта важная отрасль трудов
тайного союза заслужила, повидимому, одо-
брение правительства, ибо ни Следственная
комиссия, ни Верховный уголовный суд не
рассудили за благо упомянуть об оной ни в до-
несении, ни в приговоре.

Рабство, несовместное с духом времени,
поддерживается только невежеством и состав-
ляет источник явных противоречий по мере того,
как народы успевают на поприще гражданствен-
ности. Прискорбный, но полезный пример этой
истины представляют Американские штаты, где
рабство утверждено законом. Признав торже-
ственно равенство людей перед законом как
основное начало их конституции, они висели-
цею доказывают противное и приводят оттенки
цвета в оправдание злодейств, оскорбляющих
человечество. Отличая даже могилу негра, эти
поборники равенства уничижают ближнего и

за пределами земной жизни. Познание настоя-
щего полезнее в некотором смысле опытов про-
шедшего. Когда великодушные усилия прави-
тельства успеют разлить благодетельный свет
познаний на массу народа, тогда иго неволи,
сносное теперь от невежества, может навлечь не-
правильные и насильственные меры для обеспе-
чения владельцев или для укрощения справед-
ливых, но незаконных требований крепостных.

Освобождение крепостных не представляет
затруднений и опасностей, которые робкие или
корыстолюбивые умы усиливаются выставлять.
Оно совершилось в Царстве Польском и в обла-
стях Балтийских без малейшего потрясения.
Разве мы хуже поляков, лифляндцев и кур-
ляндцев? Однакож ничего не сделано в поль-
зу крепостного состояния в течение 13 лет с тех
пор, как лишили его кровных защитников. Мы
не усматриваем даже никаких предварительных
мер, необходимых для сего действия.

Нарушая права человечества допущением
рабства, правительство благоприятствует раз-
витию чуждых ему сил, которые могут найти
опору в общем мнении и в желаниях народа,
когда справедливость и рассудок находятся на
их стороне. Много было толков о причинах, по
коим возник тайный союз. Его основание
приписывали «чтению зловредных, книг, путе-
шествиям за границу, роскоши полупознаний
и даже моде» (Донесение Следственной комис-
сии, манифест 13 июля 1826 года). Может
быть,  это заблуждение продолжалось бы и
теперь, если б государственный сановник в об-
народованном под его руководством сочинении
не указал главнейшей причины: «что наше за-
коноположение в 1826 году находилось в таком
же беспорядке и смешении, как в 1700, и что
все усилия правительства в продолжение более
века не могли исправить этого зла, нижё удо-
влетворить первой потребности народной»
(Историческое обозрение Свода законов).

При вторжении неприятеля рабство служит
ему предлогом оправдывать свои поступки,
орудием волновать умы и средством привле-
кать на помощь своему делу все просвещенные
народы. Французы в последнее нашествие не
воспользовались этими преимуществами по-
тому, что система императорства, основанного
на злоупотреблении, не дозволяла обратиться
к коренным началам и находить в них опору.
Но ход событий может вооружить противу нас
народы и правительства, более опасные сово-
купностию сил вещественных и нравственных,
проистекающих из учреждений конституцион-
ных. Уничтожение рабства, восстановляя
порядок и стройность в учреждениях, послу-
жит к уравнению борьбы и к сокрушению
врагов действительнее, чем сожжение городов,
опустошение областей и суровость климата.

Эти мысли, созревшие в тишине темниц, не
отвергнутся теми, которые в простоте сердца
ищут истины и которые понимают, что обязан-
ность говорить и для общего блага не зависима
ни от каких обстоятельств нашей скоротечной
жизни.

21 ноября 1839

Аче Мапа! Моя добрая и дорогая! Скоро
исполнится четвертый год моего изгнания.
Начинаю чувствовать влияние сибирских пу-
стынь: отсутствие образованности и враждебное
действие климата. Тип изящного мало-помалу
изглаживается из моей памяти. Напрасно ищу
его в книгах, в произведениях искусств, в види-
мом, окружающем меня мире. Красота для
меня — баснословное предание, символ гра-
ций — иероглиф необъяснимый. В глубине ка-
зематов мой сон был исполнен смятений поэти-
ческих; теперь он спокоен, но нет видений и
впечатлений. Излагая мысль, я нахожу доводы
к подтверждению истины; но слово, убеждаю-
щее без доказательств, не начертывается уже
пером моим. Иногда я жажду аккорда, оттенка,
черты, слова; иногда хотел бы уничтожить эти
формы, стесняющие отношения между умами и
свидетельствующие наше падение.

К полноте бытия моего недостает ощущений
опасности. Я так часто встречал смерть на
охоте, в поединках, в сражениях, в борьбах
политических, что опасность стала привычкой,
необходимостью для развития моих способно-
стей. Здесь нет опасности. В челноке переплы-
ваю Ангару; но волны ее спокойны. В лесах
встречаю разбойников; онп просят подаяния.
Тишина, происходящая от таких прозаических
обстоятельств, может быть, прилична толпе,
которая влечется постороннею силою и любит
останавливаться, чтобы отдыхать на пути. Я
желаю, напротив того, окончить существова-
ние, перейти за пределы, отделяющие нас от су-
ществ прославленных, вкушать спокойствие, ко-
торым они наслаждаются в полном познании
истины.

Мое земное послание исполнилось. Проходя
сквозь толпу, я сказал, чтб нужно было знать
моим соотечественникам. Оставляю письмена
мои законным наследникам мысли, как пророк
оставив свой плащ ученику, заменившему его
на берегах Иордана.

Прощай. Твой любящий брат.

1 января 1840

Любезная сестра. В Петропавловской кре-
пости я заключен был в каземате № 7, в Крон-
веркской куртине, у входа в коридор со сводом.
По обе стороны этого коридора поделаны были
деревянные временные темницы, по размеру и
устройству походившие на клетки: в них
заключались политические подсудимые. Поль-
зуясь нерадением или сочувствием тюремщиков,
они разговаривали между собою, и говор их,
отраженный отзывчивостью свода и деревянных
переборок, совокупно, но внятно доходил ко
мне. Когда же умолкал шум цепей и затворов,
я хорошо слышал, чтб говорилось на противо-
положном конце коридора. В одну ночь я не мог
заснуть от тяжелого воздуха в каземате, от
насекомых и удушливой копоти ночника, —
внезапно слух мой поражен был голосом,
говорившим следующие стихи:

Задумчив, одинокий,
Я по земле пройду, не знаемый никем.
Лишь пред концом моим.
Внезапно озаренный,

Познает мир, кого лишился он.

— Кто сочинил эти стихи? — спросил дру-
гой голос.

— Сергей Муравьев-Апостол.

Мне суждено было не видать уже на земле
этого знаменитого сотрудника, приговоренного
умереть на эшафоте за его политические мне-
ния. Это странное и последнее сообщение меж-
ду нашими умами служит признаком, что он
вспомнил обо мне, и предвещанием о скором со-
единении нашем в мире, где познание истины
не требует более ни пожертвований, ни усилий.

21 июля (1840"). Сибирь

Любезная сестра! Друга моего Варку ужа-
лила змея в последний раз, как мы охотились
в лесу. Теперь он лежит у моих ног, с пеной
у рта, с трудом переводя дыханье, но при моих
словах виляет хвостом и смотрит на меня,
словно понимает мою речь. Имя друга прилич-
нее этому животному, чем людям, которые его
себе присвоивали. Люди испугались, когда гро-
за разразилась над моей головой, и убежали от
меня, поджав хвост. Опытность не изменила,
но переладила мои чувства. Теперь с равным
сожалением люблю друзей и врагов. Идея
общественного спасения смутила и другое и
недругов. Ослепленные внезапным светом, они
не заметили, что в ней скрыто их общее благо.
Нет нужды; она разовьется и без меня. Факты
сильнее слов. Я боролся в Варшаве против
системы, принятой в Польше, и обнаружил ее
гибельные последствия. Меня осудили на смерть.
Четыре года спустя Польша восстала, власти
низвергнуты, крепости сданы, русские войска
прогнаны. В это самое время держали на запоре
человека, который предсказал грозу и мог ее
отвлечь.

{Беа даты)

Милостивая государыня! Письмо, которое
вам угодно было написать, возбудило во мне
чувства, сыздавна чуждые моему сердцу. Если
неожиданное счастье имеет над нами столько
власти в обыкновенных случаях жизни, то
судите, чтб я испытал, получив среди сибирских
пустынь такое драгоценное свидетельство вашей
ко мне дружбы. Я радуюсь, что мои письма
к сестре вас занимают. Они служат выражением
тех убеждений, которые повели меня на место
казни, в темницы и в ссылку. Я смею на-
деяться, что вы, судя беспристрастно, найдете
их не только не разрушительными, но, напро-
тив, клонящимися к упрочению основ общест-
венного порядка, через очищение от посторон-
ней примеси, и вместе с тем ищущими разъяс-
нить жизненные вопросы, которых решение
существенно важно для благосостояния госу-
дарства. Гласность, какою пользуются мои
письма через многочисленные списки, обращает
их в политическое орудие, которым я должен
пользоваться на защиту свободы. Ваша лест-
ная память обо мне будет служить для меня
могучей подпорой в этой опасной борьбе.

ИЗ «РОЗЫСКА
ИСТОРИЧЕСКОГО»

Летописи рассказывают, что в 859 году
нордманы (варяги) напали на славян и обло-
жили их данью, но были выгнаны после двух-
летней борьбы. Вскоре потом славяне отпра-
вили выборных уговаривать тех же нордманов
возвратиться и царствовать над ними по праву:
«Земля наша, — говорили посланные, — ве-
лика и обильна, но порядка в ней нет; придите
княжить и владеть нами». Некто Рюрик на-
шелся исполнить их желание и прибыл с семей-
ством и шайкою морских разбойников в Нов-
город, где утвердил свое владычество.

Добровольное подданство народа своим
врагам утверждают на свидетельстве монаха,
писавшего в конце XI столетия. Очевидно, что
добрый инок, по простоте или из собственных
видов, обновил одну из сказок, которые потом-
кам Рюрика нужно было распространить, чтобы
склонить умы на свою сторону и придавать
законность своему владычеству. Когда нет
исторических источников и предания недоста-
точны, напрасны будут догадки. Год прибытия
нордманов, кажется, не противоречит лето-
счислению. Их водворение может объясниться
только двумя предположениями. Мнение, что,
призванные для защиты, они владели краем,
похоже на правду; оно согласно и с обычая-
ми времени и с хитрым воинственным харак-
тером морских королей. Можно также принять
мнение, что второе нападение их было удачнее
первого и что право завоевания было началом
их владычества. Последнее, кажется, вернее,
потому что ближе к обыкновенному ходу со-
бытий.

Однакож сказку о добровольном поддан-
стве многие поддерживают и в наше время, для
выгод правительства, которое всегда ищет опо-
ры в мнении народном. Правительство же не мо-
жет терпеть ничего независимого в своем домо-
строительстве. И потому мнение для него: или
камень преткновения, или тростник. Куда ни
кинь, все клин.

Русские историки усваивают народу чув-
ственную любовь к государям, которые от
начала и до наших дней, то поодиночке, то
толпою, являются на своем поприще. Разберем
свидетельства исторические. Поколение Рю-
рика, утвердившееся коварством или насилием,
сперва оказало услуги нордманам духом завое-
ваний и водворениями, распространившими
пределы страны. События этого времени озна-
менованы бунтом древлян, полочан, радимичей
и других племен и мщением, которое правитель-
ство излило на них. Уделы, заведенные нордма-
нами, укоренились по смерти Владимира. Край
раздробили; народ разделили на участки. Это
устройство по своим последствиям было пагуб-
нее ига монгольского. Силы края истощились
в междоусобиях. Ум юного народа затих от
постоянного действия раздробленного само-
державия. Народный дух, постепеннО'Цугасая,
заменился равнодушием. Следы такой же гра-
жданской жизни заметны у нас даже и теперь.
Ни холоден, ни горяч — хуже всего в политике,
как и в религии. Только Новгород и Псков
устояли против общей заразы. Несмотря на все
усилия властителей, они сохранили право из-
бирать и судить князей. 30 из числа избранных
были отрешены и изгнаны.

С появлением монголов князья нордман-
ского поколения пали к ногам завоевателей.
Они заботились только о себе в бедствиях оте-
чества и перед ханами искали такого же униже-
ния, какого требовали от (своих)* подданных.
Такого поведения не вытерпели, наконец, и мон-
голы, хотя им были выгодны унизительные про-
иски князей. Многие вызваны в Орду, осуждены
и казнены рукою палача. Не было ни усилия,
ни сочувствия со стороны подданных. Татар-
ский приговор освящался равнодушием на-
родным.

Князья литовские, а не потомки Рюрика,
положили начало освобождению. Они отторгли
западные части края и присоединили к своим
владениям. Им стали подражать князья москов-
ские, усилившиеся во время смятений. Обога-
щаясь умножением и удержанием части поборов,
переходивших в Орду через их руки ото всех
уделов, они успели округлить свои владения
насилием, покупками, наследствами и свадь-
бами. Ссоря удельных князей, коварствуя при
дворе ханов, разоряя собственных подданных,
они хлопотали только о том, чтобы соединить
всю власть в своих руках. В то же время раз-
доры в Орде и изменение в религии, ослабляя
монголов, способствовали свержению ига. Од-
накож не слабостью монголов и не происками
князей освободилась Россия. Крайность бед,
достигнув высшей степени, пробудила дух
народный, без которого не совершается корен-
ных переворотов.

Порядок уделов, изменяемый при Яросла-
ве и Мономахе, окончательно рушился при
Иоанне III и его наследниках. Разъединенное
самодержавие'-совокупилось; но сущность оста-
лась та же. Переменам никто не противился: ни
князья, у которых все было продажно, ни на-
род, который после 400-летних бедствий стал ко
всему равнодушен. Но препятствия встретились
в Новгороде, сохранившем права свои, разви-
тые посредством торговли с народами более
образованными. Прибегали к разврату, убий-
ствам, конфискации, ко всем средствам насилия
и неправды, которые необходимы заблуждению,
чтобы удержаться и распространиться. Само-
державие, только что восстановленное в перво-

• Так в рукописи. — Ред.

начальном виде своем, доставило русским Царя
Бешеного (Иоанн IV), который 24 года (1560—
1584) купался в крови подданных. Наконец,
нордманские поколения, основанные морским
разбойником, после 600-летнего владычества
угасли вместе с Царем Слабоумным (Феодором
Ивановичем).

В продолжительном племени князей из
числа 750 видим только некоторых замечатель-
ных своими способностями; но они мелькают
изредка, и вся деятельность их ограничивается
стремлением поддержать самодержавие в его
различных видах. Впрочем, личное влияние
князей было почти ничтожно. Мнение, что
Владимир ввел христианство, основано на
свидетельствах неважных, сомнительных и
подлежащих спору. Те не понимают божествен-
ного происхождения веры, которые думают,
что помощь сильных земли нужна для того,
чтоб она проникла в сердца и утвердилась в них.
Благодатные лучи веры гораздо прежде Влади-
мира озарили пространные страны Севера:
Библия, переведенная на славянский язык
греческими монахами в Моравии, была из-
вестна в России за 100 лет до обращения Влади-
мира. Ольга, бабка его, уже христианка. Собор-
ные послания патриархов Фотия и Игнатия
свидетельствуют, что русские крестились в
867 году. В Олегово время Россия считалась
60-м архиепископством константинопольским.
При Игоре была уже церковь св. Илии в Киеве.
Договоры его с греческими императорами
Комнином, Константином, Стефаном утвер-
ждались крестным целованием.

Русская Правда — сборник нордманских
учреждений — перемешана с случайными по-
становлениями. Не удовлетворяя потребностям
народа, это наборное законосоставление не-
сообразностью частей своих только замедлило
движение общественное.

Потомки Рюрика не умели заслужить и
потому никогда не пользовались привязан-
ностью подданных. Владычество князей озна-
меновано беспорядками и бедствиями, за кото-
рые ответственность не может падать прямо на
них. Корнем зла было самодержавие. Оно
сбивает с толку, приписывая неограниченную
способность человеку, который законами при-
роды во всем ограничен. Оно развращает,
требуя, чтоб воздавали кесарю то, что принад-
лежит единому богу. Общественное здание, осно-
ванное на песке, должно было неминуемо рас-
сеяться без посторонних причин. Если оно еще
не развалилось, этому причиной материалы
и связь: народные свойства русских и вера.
ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ
В РОССИИ В НЫНЕШНЕЕ
ЦАРСТВОВАНИЕ*

15 лет нынешнего царствования составляют
период, достаточно долгий и достаточно богатый
событиями, чтобы определить влияние, которое
он должен иметь на судьбы народа. Россия
принесла большие жертвы за это время и
перенесла бедствия, напоминающие темные
эпохи ее истории. Эти факты, важные сами по
себе, заслуживают нашего особенного внимания
ввиду их существования одновременно е выяв-
лением новых принципов среди старого порядка
вещей. Почти все вступления на российский
престол, начиная с Петра I, отмечены двор-
цовыми революциями, совершенными в тени,
в частных интересах. А восшествие на престол
императора Николая, наоборот, ознаменова-
лось событием, носящим характер публичного
протеста против произвола, с каким распоря-
жаются судьбой государства посредством се-
кретных завещаний и отречений втихомолку;
против непристойного навязывания народу
двух клятв — последовательных и противо-
речивых; против обращения с народом, как
с семейной собственностью. Восстание 26/14 де-
кабря, как факт, имеет мало последствий, но
как принцип — имеет огромное значение. Это
первое официальное выражение народной воли
в пользу представительной системы и консти-
туционных идей, распространенных русским
тайным обществом. Правительство под влия-
нием самодержавно-монархической партии, дав-
но домогавшейся уничтожения общества, вос-
пользовалось случаем для ареста большинства
его членов, как участвовавших в восстании
26/14 декабря, так и не участвовавших в нем,
чтобы подвергнуть тех и других в одинаковой
мере изгнанию. Желая бороться с ними тем же
оружием, которым они пользовались около
десяти лет, правительство объявило, что суд
над ними будет публичным, что каждый будет
выслушан по поводу своего дела и что им
будут предоставлены все способы защиты в со-
ответствии с существующими законами. Но
вскоре увидели, что обещали больше, чем могли
выполнить. Эта гласность и гарантия в судеб-
ной процедуре противоречили учреждениям
той эпохи и были несовместимы с интересами
самодержавия в деле подобного рода. Подсу-
димые содержались в строгом одиночестве,

Перевод с французского. — Ред.

некоторые в кандалах, с нарушением суще-
ствующих законов; тайной комиссии было по-
ручено вести их процесс — ее уполномочили
применять пытки, чтобы добиться признания.
Верховный уголовный суд поспешно выносил
приговоры при закрытых дверях, не допраши-
вая привлеченных по месяцам, и вызывал их
лишь для того, чтоб объявить им смертные при-
говоры, ссылку, каторжные работы и другие
наказания, присужденные по категориям. Даже
казнь их была совершена втихомолку, под
покровом мрака, без ведома жителей столицы,
обманутых относительно местами времени, и
под защитой вооруженной силы, вызванной

внезапно.

Таким образом удалось все скрыть и ограни-
читься одним напечатанием донесения тайной
комиссии, в котором нет свидетельств, необхо-
димых для подтверждения истины, и которое
носит отпечаток тех потемок, в которых оно
составлялось.*

Необходимо было обратить внимание на
этот государственный переворот, так как он
послужил исходным пунктом для целой серии
более или менее важных событий, составляю-
щих фон картины, которую мы развернем. Он
оказывает таинственное влияние на все цар-
ствование, определив его характер и заранее
наметив направление. Турецкая война была
объявлена под предлогом оскорбления рус-
ского флага, а в действительности в целях при-
дания новой власти престижа военной победы.
Обе кампании этой войны, из которых первая
велась под руководством самого императора,
сводятся к следующим фактам. В 1828 г. не-
удачный штурм Браилова и сдача этого пункта;
блокада Шумлы всей армией, снятая вследствие
частичного поражения в Эски-Стамбуле; раз-
гром двух полков императорской гвардии
с потерей знамен и пушек под Варной; взятие
этой крепости в результате трехмесячной осады;
отмененная вследствие безрезультатной бом-
бардировки осада Силистрии. В 1829 г. битва
при Кулевче, сопровождаемая месяцем бездей-
ствия; столкновения при Андосе и Селимне и
поход на Адрианополь, занятый без сопротив-
ления; наконец, взятие Силистрии после три-
дцатидневного сидения в открытых траншеях.
Между тем в армии объявилась чума и настоль-
ко разредила ряды ее, что превратила ее в не-
полные кадры, вернее — в части всякого рода
оружия. Кавалерия, лишенная лошадей, вер-

• См. «Разбор донесения тайной комиссии». Па-
риж, 1840 г.
нулась пешком со сбруей на плечах; артиллерии
пришлось оставить часть своего снаряжения
либо переправить его морем; пехота, изнурен-
ная, поредевшая, дезорганизованная уста-
лостью и болезнью, представляла по возвра-
щении домой лишь грустное зрелище передвиж-
ного госпиталя. Мелочное тщеславие военной
прогулки в окрестности Византии и деньги,
заплаченные турками, — являются лишь сла-
бым вознаграждением за потерю этой славной
армии. Спустя два года она была еле способна
защитить границу от польских партизанов.

Походы в Персию и Азиатскую Турцию были
проделаны Кавказской армией в более благо-
приятных условиях. Эти походы являются
мастерскими военными комбинациями, блестя-
щими военными подвигами и в результате со-
провождались приобретением областей Эри-
ванской, Нахичеванской и Ахалцыхской. По
единодушному свидетельству главнокомандую-
щего, офицеров и солдат этой армии, три
члена тайного общества, которым правитель-
ство доверило военное командование, сильно
содействовали успеху этих трех походов. Один
из них умер в строю, совершив чудеса хра-
брости во главе своего отряда.*

К этому времени неизвестное доныне бед-
ствие — холера — распространилось по им-
перии, производя в течение трех лет опустоше-
ния среди народных масс. Санитарные меры,
которые правительство приняло вначале для
пресечения этого бедствия, послужили только
к ухудшению дела или же к созданию новых
бед, столь же серьезных, и прерывали сообще-
ния. Пришлось сместить министра внутренних
дел, которому была поручена забота об этих
санитарных мероприятиях, вследствие безрас-
судного рвения и зловредной деятельности,
проявленных им в этом деле. * *

Во время этих опустошений вспыхнули
бунты в разных местах: в Старой Руссе, в Сева-
стополе и в Санкт-Петербурге. Всюду проли-
валась кровь и чернью и военными судами.

Варшавское восстание сменило внутренние
бунты. Все силы империи были направлены
в Польшу, чтоб усмирить область, обращенную
в королевство. Но полная бездарность началь-
ника, поставленного во главе нашей армии,
увеличила, по крайней мере на время, шансы
сопротивления этой области. Он нашел способ
затянуть на четыре месяца войну, которая могла

*	Генералы: Николай Муравьев, Николай Раев-
ский, Иван Бурцов.

*	* Генерал Закревский.

быть окончена в три недели, и истребить треть
армии ненужными походами, унизительными
поражениями, бесцельными битвами и оборо-
нительными боями. *

Правительство вынуждено было, наконец,
сместить этого главнокомандующего, которого
тайное общество охарактеризовало как без-
дарность и который именно поэтому принял
деятельное участие в его разрушении. **

Его преемник, выдвинутый общественным
мнением, после преобразования армии, перешел
Вислу и закончил войну одним ударом. Потери
нашей армии, заново набранной, во второй раз,
были громадны. Но не только смерть наших
соотечественников оплакиваем мы в этой не-
счастной войне. Меч был поднят против наро-
да одного с нами происхождения, введенного
в заблуждение обманчивыми обещаниями в пред-
шествующее царствование; и братья истребляли
друг друга на полях битв. Борьба с оружием
в руках прекратилась, борьба посредством угне-
тения и доносов, равно невыгодная правитель-
ству, ведущему ее, и народу, от имени которого
она ведется, продолжается путем призрачных
амнистий, репрессивных мер, насильственного
вероотступничества, конфискаций, военных су-
дов и пыток всякого рода. Эти злоупотребле-
ния — дела рук лишь части из нас, как раз
той, которая высказывалась против тайного об-
щества. Она одна творит зло и извлекает из
него выгоду; но позор справедливо падает на
всех, ибо мы отвечаем как друг за друга, так и
за правительство. Тот, кто допускает и подлым
молчанием поощряет грабеж и убийство, столь
же виновен, как и тот, кто совершает их.

Годы 1833, 1834 и 1840 будут отмечены
трауром в наших летописях из-за голода, почти
всеобщего, поразившего страну и обличающего
ряд основных пороков в общественной эконо-
мике. Тысячи жертв погибли и погибают еще
каждый день в длительных мучениях голода,
в своих лачугах, среди многочисленного класса
кормильцев и защитников государства, на
который народное бедствие падает всей своей
тяжестью. В каждом бедствии есть момент,
когда массы приходят в движение. В несколь-
ких внутренних губерниях крестьяне при виде
полей, выжженных ко времени сбора, павшей
скотины, гибнущих семей разгромили поме-

• Си. акты, опубликованные правительством: Ое-
зсЫсЫе дез роЫзсЬеп АиМапдез. ЗтШа, ВегИп,
1839.

*• Фельдмаршал Дибич, виновник первых аре-
стов и представитель правительства в следственной
щиков, подожгли собственные жилища и поки-
нули землю, которую они напрасно поливали
своим пбтом. Эти выступления были отчасти
вызваны запоздалыми, неполными или ошибоч-
ными мероприятиями правительства. Очевидно,
что оно не сумело предвидеть то, что уже раз
случилось в России, хотя и очень давно; что
оно не позаботилось наполнить общественные
магазины, организовать посреднические склады
зерна, пробудить разум крестьян, приобщая их
к общественной жизни, и установить более
тесную связь между различными частями нашей
обширной страны. Если нам возразят, что не-
хватило денег, мы ответим, что увеселительный
дворец или театральная зала стбят столько же
и, может быть, больше, чем торговые пути или
пароход; что растрачены миллионы на по-
стройку и украшение временных дорог, служив-
ших лишь для приятных прогулок; что исто-
щают средства страны в мирное время на содер-
жание огромного военного аппарата, оказываю-
щегося недостаточным в военное время. Когда
разразилось бедствие, правительство ограни-
чилось раздачей хлеба в некоторых губерниях
мужской части населения, не заботясь о жен-
щинах и детях; оно разрешило ввоз зерна,
совершенно бесполезный для центральных гу-
берний вследствие трудности или, вернее, невоз-
можности транспорта; оно предоставило поме-
щикам денежную ссуду, призрачную ввиду ее
ничтожности; оно разрешило продолжать вы-
делку из хлеба водки, которая, истощая послед-
ние силы страны, повергла в разврат и легко-
мыслие население, истребляемое голодом. На-
конец, оно усугубило бедствие, скрывая настоя-
щее положение вещей и вводя в заблуждение
общественное мнение ложными надеждами, ибо
такие мероприятия, как помощь, пожертвова-
ния и совместные усилия частных лиц в пользу
голодных масс, парализовались или направля-
лись в противоположную сторону этими не-
добросовестными приемами.

Время от времени большие пожары зловеще
освещали эту серию бедствий — общественных
и частных. В 1832 г. Тула была уничтожена
огнем со своими церквами, памятниками, ору-
жейными заводами и складами. В том же году
города Кременчуг и Елисаветград исчезли под
грудами пепла. В 1838 г. царский дворец
сгорел дотла.

Чума объявилась в Одессе в 1838 г. В сле-
дующем году отряд в пять тысяч человек в со-
провождении двенадцати тысяч верблюдов и все-
го необходимого снаряжения был отправлен из
Оренбурга к берегам Каспийского моря, чтобы

положить конец бандитизму хивинцев. Этой
силы было более чем достаточно, чтобы обес-
печить покорение их страны. Но, еще не достиг-
нув границ государства, без боев и даже без
встречи с противником, армия потеряла поло-
вину своего состава, лишилась своих верблю-
дов, заблудилась в снегах и была совершенно
дезорганизована из-за самонадеянности началь-
ника, которому ее доверили. * •*

Тем не менее разорительная, смертоносная
война, заполнившая три предыдущих царство-
вания и оправдывающаяся лишь политическими
соображениями, продолжается б* перерыва на
Кавказе. Несмотря на значительные силы,
брошенные в эту войну с начала нынешнего
царствования, не достигнуто никакого поло-
жительного результата. Центральная часть
обширной территории, вдающейся в пределы
империи, всегда находится во власти каких-
нибудь полудиких народцев, которых не могли
ни победить силой оружия, ни покорить более
действительными средствами цивилизации. Эти
орды нападают на наши одинокие посты, истреб-
ляют наши войска по частям, затрудняют
сообщение и производят свои набеги вглубь
наших пограничных провинций. Обычно медли-
тельность военных операций в этих краях при-
писывают трудностям местности, изрезанной
горными цепями и сетью бурных потоков,
нездоровому климату и воинственному нраву
туземцев. Но неровности почвы не считаются
более препятствиями при современном состоя-
нии военных наук; климат, в котором растет
виноград, хлопок, шелковица, марена, коше-
ниль, шафран и сахарный тростник, не может
быть вредным для человека; наконец, бедные
туземцы, которых стараются изобразить в таких
мрачных красках, лишь слабые, разрозненные
орды, лишенные союзников, невежественные
в военном искусстве, не обладающие ни кре-
постями, ни армией, ни пушками. Не есте-
ственнее ли приписать гнусное ведение этой
войны той же причине, которая всюду более
или менее тормозит успехи правительства? При-
шлось переменить подряд нескольких главно-
командующих вследствие их небрежности или
явной бездарности. Один из них был лишен
командования и переведен в сенат за кражи и
взятки, которые он имел слабость допустить,
если, конечно, не пользовался ими лично. ••

* Перовский, оренбургский генерал-губернатор.

•* Генерал Розен, известный своими поражениями
во время польской кампании. См. (источник не на-
зван. — Ред.).
Никто из них, за исключением победителя
Эривани, не заслужил общественного доверия,
так как не проявил военных или администра-
тивных способностей. У правительства нет лю-
дей, потому что у него самого нет принципов.
Отметим, что частичными успехами, достигну-
тыми недавно, оно обязано двум членам тайного
общества, служащим в Кавказской армии.*

Рекрутчина поглотила в течение этих пят-
надцати лет свыше миллиона человек. Косвен-
ные налоги возросли вследствие обложения
табака и выпуска новых бумажных денег.
Внешняя торговля продолжает находиться
в руках инЛтранцев. Государственный долг
перевалил за миллиард рублей, что заставляет
нас передать его будущим поколениям, как
пагубную наследственную болезнь.

Ясно, что общественное благополучие не
могло развиться под тяжестью столь бедствен-
ных условий; что оно неизбежно должно было
падать в течение этого периода, несмотря на
новые ресурсы, которые представляет Сибирь,
широким потоком вливающая в оборот свое
золото, и что Россия, ослабленная болезнями
и голодом, измученная бунтами и восстаниями,
изнуренная бесплодными войнами, обнищав-
шая вследствие новых налогов и придавленная
долгами, все время возрастающими, в смысле
материального благополучия находится в худ-
шем состоянии, чем в прошлое царствование.
Кинем взгляд на ее состояние политическое и
моральное, чтобы установить, в какой степени
усердными заботами правительству удалось
вылечить ее раны, восстановить ее потери и
утешить ее горести.

В начале нынешнего царствования дело
тайного общества бросило яркий луч на истин-
ные нужды страны и на прогрессивное развитие
культуры. Общественное мнение и народное
сочувствие были на стороне власти, освобожден-
ной на миг от условий, изолирующих ее от
народа при самодержавном режиме. Она могла
убедиться, что конституционные идеи глубоко
проникли в умы, что умственная и моральная
деятельность уже стеснены в рамках нынешнего
режима и что общим желанием русских яв-
ляется введение представительной системы, тор-
жественно возвещенной и обещанной в преды-
дущее царствование. **

Эти указания не остались безрезультатными.
Правительство, свирепствуя против членов тай-

* Генералы Граббе, Раевский.

** Речь его величества императора Александра
в варшавском сейме в 1818 году.

ного общества, отдало ему дань, достойную его
высокой миссии, усвоив и развив некоторые из
его основных идей. Оно потребовало собрания и
опубликования существующих законов как пер-
вого условия порядка и общественной безо-
пасности. Эта задача, которая не могла быть
выполнена в предыдущие царствования, за
126 лет, была закончена благодаря заботам пра-
вительства в течение восьми лет. Но тайное
общество одновременно имело в виду рациональ-
ную классификацию этих законов, их оконча-
тельную обработку, их пополнение и их объеди-
нение в утвержденном своде, сообразно нуждам
государства и соответственно успехам современ-
ной цивилизации. На эту существеннейшую
черту его плана, к несчастью, не было обращено
внимания. Составители свода законов, быть
может, стремясь как можно скорее закончить
свою работу, а может быть, за неимением спе-
циальных сведений, — ограничились тексту-
альным воспроизведением запыленных доку-
ментов, загромождавших архивы, сваливая
в одну кучу законы, декреты, приказы, мани-
фесты, дипломатические акты, временные пра-
вила и даже простые циркуляры. Из этой не-
связной массы они составили свод законов, где,
по их же признанию, они не придерживались
другого правила, кроме выбора из двух про-
тиворечивых законов более позднего. ♦

Этот свод ежегодно увеличивается несколь-
кими томами, объединяющими поправки и
новеллы, вставленные в различные части свода,
соответственно с этим возрастают путаница и
беспорядок.

Напрасно было бы искать в этом общем своде
положение об императорской канцелярии, о
жандармском корпусе, о ломбарде с соответ-
ствующими учреждениями, зависящими от него,
а также циркуляры и частные повеления.

Тем не менее опубликование текста законов
и всего этого свода даже в таком виде принесло
свою пользу.

Оно вывело на свет то, что было скрыто; оно
объясняет и оправдывает многие официальные
акты невозможностью улучшить их при нынеш-
них законах; оно констатирует до очевидности
безусловную необходимость радикальной ре-
формы в области гражданской и политической,
и, • наконец, оно предлагает нам объединить
наши усилия для легального осуществления
этой важной революции. Кажется, на прави-
тельство повлияли эти соображения при опубли-

• Исторический обзор создания свода русских за-
конов, № {не указан.—Ред.).
ковании свода, могущего ускорить, но ничуть
не урегулировать ход событий. *

Реформа армии была произведена главным
образом согласно плану Пестеля. Он предлагал
содержать в мирное время только корпуса
войск, уничтожив дорогостоящие учреждения
армий и их главных штабов. Он указал и до-
казал необходимость увеличить число батальо-
нов и эскадронов пехотных и кавалерийских
полков, уменьшив число последних; сократить
срок военной службы, увеличить жалованье
солдатам и офицерам; сократить число нестрое-
вых, уничтожить денщиков, обеспечить судьбу
инвалидов и их семей приличным содержанием;
ввести публичную отчетность в финансовые
операции армии, дабы предупредить кражи и
хищения, и т. п. и т. п. **

Эти идеи были в общем приняты с более или

менее значительными изменениями, которые
можно рассматривать как необходимый переход
к окончательному осуществлению его плана
реформ. Наши солдаты, узнав о происхождении
перемен, благие последствия которых они испы-
тывают, сохранят память о том, кто, разделив
их труды и пролив свою кровь на поле битвы,
посвятил свои заботы тому, чтобы утвердить
их благополучие и их успехи. ***

Создание военного флота, присоединение
к Лондонскому договору и морское сражение '
при Наварине, явившееся следствием его, свя-
заны с движением, поднятым тайным обществом
в пользу греков и восточных дел. Его требова-
ния свободы торговли и промышленности вызва-
ли некоторые полезные распоряжения, касаю-
щиеся торговых обществ, патентов на изобре-
тения, содержания фабрик, авторского права,
закладных обязательств, торговых банков, раз-
межевания общественных земель и т. п.

Наряду с этими мерами, указанными или
вызванными тайным обществом, мы находим

целую серию самостоятельных актов прави-
тельства или же внушенных сторонниками
самодержавия, находящимися во главе управ-
ления. Достаточно указать главные из этих
актов, соответственно распределив их по трем

следующим начальникам ведомств:

1. Учреждение собственной его величества
канцелярии, вне общей организации, разде-

• Периодические благодарности департаментам
правительствующего сената за количество процессов,
разобранных в течение месяца.

•* «Организация вооруженных сил», сочинение Пе-
стеля, ваятое вместо с другими бумагами при его аресте
и также изъятое из обращения.

*** Пестель был тяжело ранен в Бородинской

ленной на несколько отделений, одно из кото-
рых ведает секретные дела. Учреждение кор-
пуса жандармов с секретным положением,
с явной целью наблюдать за правительствен-
ными чиновниками, шпионить за общественным
мнением, за частными лицами и вмешиваться
в семейные дела. Создание министерства двора
и уделов, увеличивающего доходы помещиков,
прикрепляя крестьян к земле. Учреждение ми-
нистерства государственных имуществ, управ-
ляющего государственными крестьянами, вклю-
чая кочевников. Номинальное переустройство
прежних военных поселений и учреждение
новых в разных частях имперш# Восстановле-
ние под другим названием почетных граж-
дан, упраздненных в предыдущее царствова-
ние. Меры, направленные к денационализации
жителей Царства Польского: упразднение поль-
ской конституции и армии, Литовского корпу-
са, батальонов великого княжества Финлянд-
ского, генерального штаба и других учреждений,
созданных в предыдущее царствование; объеди-
нение знаков отличия номинального Царства
Польского с имперскими, их подразделение на
несколько классов и создание новых почетных
отличий в виде медалей, крестов, жезлов, пря-
жек и т. п. Разделение империи на два района с
целью ввести периодический и частичный набор,
не исключающий набора постоянного и общего.

П. Обмен нескольких тысяч удельных
крестьян на равное число государственных
крестьян, находящихся в более благоприятных
условиях. Преобразование чувашского пле-
мени, доставшегося уделам. Прекращение двух
русских журналов и нескольких польских
ввиду их либерального направления; закрытие
двух университетов по той же причине и осно-
вание третьего, который пришлось тотчас же
закрыть и преобразовать. Перевод членов тай-
ного общества из читинской тюрьмы в петров-
скую и несколько фиктивных амнистий по отно-
шению к ним. Звания графов и князей, поме-
стья, денежные дары и майораты, розданные
сторонникам самодержавия. Закрытие не-
скольких католических церквей и монастырей
под предлогом их бесполезности. Ограничения,
относящиеся к поездкам за границу, и запре-
щение воспитывать там детей. Сооружение раз-
ных памятников, чтобы занять умы и отвлечь
мысли от будущего. Постройка трех укреплен-
ных пунктов и двух крепостей, полезность
которых для защиты страны сомнительна. ♦

* Киев, Брест, Ивангород, крепости: Варшава и
Вильна.
III. Созыв военных судов для разбора поли-
тических дел; применение пыток в этих судах,
чтобы вырывать признания; виселицы, расстре-
лы, ссылки, конфискации и всякие другие
наказания, примененные по приговорам этих
судов. Католические и униатские священники,
преследуемые из-за их веры; женщины, заточен-
ные в монастыри и сосланные в Сибирь за
политические преступления. Дети, отнятые
у родителей, чтобы воспитать и приучить их
к пассивному повиновению в правительствен-
ных школах. Вознаграждение родителей, веро-
ломно нарушающих доверие своих детей, пре-
давая их вербовщикам-офицерам или судам по
политическим делам.

Совокупность актов, из которых мы пере-
числили только незначительную часть, состав-
ляет материал для нескольких добавочных
томов к своду русских законов. Но так как они
все одного характера, то, кажется, можно, не
удаляясь от истины, поместить их вместе с вре-
менными мерами, скользящими по поверхности
общественного строя, не изменяя его основ.
Уже некоторые из этих мер появились и были
подтверждены высочайшей волей в виде проек-
тов и опытов на ограниченное время. Было бы,
значит, излишним разбирать их подробно.
Порожденные ими учреждения не успеют при-
нести ни того добра, которого ждут от них их
созидатели, ни того зла, которое их противники
предсказывают, ибо они будут изменены или
уничтожены в следующее царствование, как
случилось почти со всеми учреждениями преды-
дущих царствований. Куда девались боярская
дума (СЬашЬгез без Мо1аЫез), земский собор
(1е СопсИе роПНдие), тайный совет, тайная
канцелярия, коллегии и столько других палат,
которые по очереди управляли Россией? Едва
находят следы их в литературе. Императорскую
канцелярию, корпус жандармов, новые мини-
стерства и военные суды ждет та же участь.
С тех пор как тайное общество ввело новые
понятия в социальную экономику, самодержа-
вие не имеет уже больше в России характера
невозмутимости и молчаливости, решитель-
ности и неизменности, который отличает его
в Австрии. Оно, наоборот, неспокойно и много-
речиво, точно оно нуждается в общественном
мнении, чтобы властвовать; нерешительное и
переменчивое до бесконечности в своих внешних
формах, оно как бы предчувствует свою недол-
говечность. Среди его призрачных творений один
свод русских законов уцелеет, чтобы свидетель-
ствовать о невежестве эпохи, о страданиях на-
рода и о бесплодных усилиях правительства.

Состояние финансов ускользает от нашего
расследования под густым туманом, окутываю-
щим их при самодержавном режиме. Мы пла-
тим, но не знаем, куда деваются наши деньги.
Мы даже точно не знаем, сколько мы платим,
так как продажность судей и взяточничество ад-
министраторов отнимают у нас столько же, если
не больше, чем само правительство. Тем более,
что сегодня мы платим столько-то, а завтра
нас могут заставить платить вдвое. Эти естест-
венные размышления все более и более распро-
страняются в массе и влияют на ее мораль,
отрывая ее от режима, который не имеет воз-
можности или желания обеспечить собствен-
ность. Мы ограничимся указанием, что водоч-
ная монополия, составляющая главный доход
государственной казны, является налогом одно-
временно тягостным и несправедливым, так как
она способствует разорению и растлению народ-
ных масс, развращая и само правительство,
заставляя его потакать мелким помещикам для
нарушения собственных законов; что отношение
металлического рубля к бумажному, установ-
ленное произвольно и объявленное неизменным,
противоречит основным понятиям политиче-
ской экономии; что проект выкупа ассигна-
ций и отдачи их в залог под звонкую монету,
разумный в основе, несомненно поколеблет эту
произвольную котировку по мере выкупа асси-
гнаций и снова посеет смуту в деловых сферах,
разве только этот выкуп будет произведен
в широком масштабе, что кажется неисполнимо.
Несомненно, что необходимо было срочно поло-
жить конец этому ажиотажу с ассигнациями,
ибо и серебряные и бумажные деньги номи-
нально повысились в цене, но различным об-
разом в каждой местности, вследствие чего не
было больше возможности сговориться; но,
кажется, правительство поддалось соображе-
ниям фискальным и не проявило той выдержки
и осторожности, которые требовались для столь
важной операции.

Другой вопрос, столь же важный, — о раб-
стве крестьян — остается открытым. Несколько
миллионов наших братьев, лишенных граждан-
ских прав, продаваемых оптом и в розницу
наравне с вещами, не нашли до сего дня сочув-
ствия нигде, кроме тайного общества.

Оно одно поняло их бедственное положение
и учло последствия этого, оно одно протянуло
им руку помощи среди всеобщего невнимания
и угнетения. Ни помещики, ни правитель-
ство, — хотя тайное общество и обратило их
внимание на вопиющую несправедливость
рабства и на неминуемую опасность, продсте-
кающую из всякой несправедливости, — ничего
не сделали для облегчения судьбы крестьян и
предотвращения грозы, собирающейся над их
головами. Когда разразится беда, у них не
окажется никаких других средств, кроме воен-
ной силы, как и во время польского восстания.
Но эта сила, действительная иногда против
чужеземцев, может оказаться тщетной и ни-
чтожной против русских. Кроме того, еще
вопрос, согласятся ли наши солдаты, хоть и
приученные к повиновению, обратить штыки
против своих братьев. Луч сознания, который
подтолкнет крестьян отстаивать свои законные
права, сможет равно проникнуть и в солдатскую
массу и из слепого орудия власти превратить
их в благородного союзника угнетенных. Следо-
вательно, необходимо правительству подумать
о мерах уравнения своих подданных перед
законом, а помещикам, в свою очередь, помочь
этому акту справедливости последовательными
уступками, дабы предотвратить волнение масс,
редко полезное для них самих и всегда роковое
для тех, кем оно вызвано.

Внешняя политика составляет единственно
светлую точку, успокаивающую разум, уста-
лый от обнаруженных во мраке злоупотребле-
ний и ошибок. Император Николай, избегая
вмешиваться по примеру своего предшествен-
ника в дела, не касающиеся непосредственно
России, почти всегда предписывает свою волю
в случаях, близко касающихся России. •

Он неизменно соблюдал правило вести одно-
временно лишь одну войну, за исключением
Кавказской войны, завещанной ему и которую
он не мог ни прервать, ни прекратить по причи-
нам, указанным выше. Договоры Лондонский,
Туркманчайский и Адрианопольский доказы-
вают осторожность и умеренность; ноты по по-
воду польских дел показывают, что в жизненных
вопросах вмешательство иностранных кабине-
тов ограничивается лишь дипломатическими
фразами. Этой системе, принятой императором
во внешних делах, и настойчивости его харак-
тера Россия обязана своей новой позицией по
отношению к европейским державам. Но влия-
ние сторонников самодержавия заметно даже
в делах, успех которых интересует одинаково
все партии. Верные устарелым предрассудкам
самодержавия, они сумели подавить народные
симпатии и воздвигнуть новый барьер между
государем и его народом, окружая дипломати-
ческие акты туманом, скрывающим их от обще-

* Намеки ва непризнание Священного союза, отказ
от договора в Э-ля-Шапель.

ства. Лишь из иностранных газет русские
узнают об условиях договоров, заключенных
от их имени. Лишь по приездам или отъездам
послов они могут догадываться о характере
и результате переговоров, интересующих всю
страну. Природный инстинкт заставляет эту
партию скрывать даже те вещи, которые от
гласности только выиграли бы, — из страха
раскрыть то, что ей необходимо скрыть.

На моральном состоянии страны неизбежно
должен был отразиться характер попятного
движения, который эта партия успела придать
делам. Общественная мысль, остановленная
в своем развитии тяжелым воздействием грубой
силы, спряталась в себя самое, чтобы снова
проверить принципы, вызвавшие такую сильную
оппозицию, и чтобы вскрыть настоящие побу-
ждения их противников. Эта умственная работа
не останется бесплодной, но она потребует много
времени и может разжечь страсти, заблуждения
которых компрометируют самые благородные
дела. Между тем недостатки политической орга-
низации отражаются в нравах, обычаях, на-
клонностях и привычках. Рабство, утвержден-
ное законами, является обильным источником
безнравственности для всех классов населения;
отсутствие гласности поощряет и развивает
вытекающие отсюда под разными видами бес-
порядки, обеспечивая им безнаказанность;
наконец, смешение властей неверно направляет
умы, нарушая законы морали, которые должны
регулировать семейные и общественные отно-
шения. Все лекарства, примененные к общест-
венному организму, которые не в состоянии
будут непосредственно удалить эти главные
причины болезни, будут лишь напрасным шар-
латанством, более способным ухудшить болезнь,
скрывая ее, чем радикально излечить ее. Воспи-
танием нового поколения обычно пренебрегали;
молодежь следует своим личным склонностям
за неимением достаточно важной цели, чтобы
стоило посвятить ей жизнь. За этот период не
появилось ни одного сколько-нибудь значи-
тельного литературного или научного произ-
ведения. Поэзия повесила свою лиру на вави-
лонские ивы; периодические издания выражают
лишь ложь или лесть, столь же вредную для
власти, терпящей ее. Министерство народного
просвещения, теряя из виду свою настоящую
цель, заключающуюся в распространении поло-
жительных знаний, стремится национализи-
ровать страну, поддержать учение, не заслужи-
вающее человеческой поддержки, и превратить
даже науки в столпы самодержавия. Отсюда —
невежество, составляющее отличительную черту
настоящей эпохи. В сущности ничего не изме-
нилось. То же молчание в государственном
совете, то же взяточничество в правитель-
ствующем сенате, то же идолопоклонство в си-
ноде. Народ и правительство одинаково стра-
дают, потому что устранили моральную власть,
единственно могущую служить посредником,
чтобы сговориться и посоветоваться о взаимных
интересах.

Если бы из глубин сибирских пустынь наши
ссыльные могли возвысить свой голос, они были
бы вправе сказать руководителям правящей
партии: «Чтб сделали вы для блага народа
в течение этих пятнадцати лет? Вы взялись
продолжать предыдущее царствование, при
котором началось освобождение крестьян, была
дарована конституция полякам и торжественно
дано обещание представительной системы для
русских: крестьяне не освобождены, поляки
лишены их конституции, и русские обмануты
в их самых дорогих надеждах. Вы обязались •
выслушать и развивать все мысли об улучше-
ниях, изложенные законно, но вы сделали их
выявление невозможным, окружив свободу
печати новыми ограничениями, препятствуя
сношениям с Европой и парализуя воздействие
цивилизующих элементов влиянием ретроград-
ных систем. Мы исповедовали культ закона, вы
исповедуете культ личности, сохраняя в цер-
квах одежды государей, как реликвии нового
рода. Вы взялись очистить Россию от заразы
либеральных идей — и окунули ее в бездну не-
воздержанности, в пороки шпионства и мрак
невежества. Вы погасили рукой палача умы,
которые освещали и руководили развитием об-
щественного движения, и чтб вы поставили на

их место? Мы в свою очередь вызываем вас на
суд современников и потомства: отвечайте!»
Общественные бедствия являются преду-
преждениями, которые провидение дает царям
и народам, чтобы просветить их относительно
их взаимных обязательств. Те, что Россия
испытала и от которых до сих пор страдает, не
пройдут бесследно и бесполезно. Надо наде-
яться, что последние годы этого царствования,
которое согласно естественному ходу вещей уже
завершило большую часть своего течения, будут
отмечены откровенным и искренним возвраще-
нием к основным принципам, которых про-
грессивное движение нации властно требует и
которых нельзя заменить словами и форму-
лами. Моральная гарантия этой счастливой
перемены имеется в выдающихся добродетелях
монарха и в его пламенной заботе о счастии
своих подданных. Тот, кто мог отказываться от
престола из уважения к правам первородства,
наверно сумеет отказаться от интересов одной
партии на пользу общего блага. Но, с другой
стороны, законное сотрудничество людей, обле-
ченных умственным авторитетом, равно необхо-
димо для достижения этой цели. Они должны
выражать нужды и желания масс, мыслями
которых они управляют, ибо массы эти не
имеют других органов, чтобы требовать долж-
ной им справедливости; они обязаны приносить
к подножью престола истину, не могущую
дойти через уста окружающих его шпионов и
придворных; они должны совершать это духов-
ное священнодействие, рискуя жизнью, следуя
примеру их предшественников в политической
деятельности.

1Ш
ОТДЕЛ И

АЛЕКСАНДР

БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)



ВЗГЛЯД ИЛ СТАРУЮ II НОВУЮ

СЛОВЕСНОСТЬ В РОССИИ

Гений красноречия и поэзии, гражданин
всех стран, ровесник всех возрастов народов,
не был чужд и предкам нашим. Чувства и
страсти свойственны каждому; но страсть к
славе в народе воинственном необходимо тре-
бует одушевляющих песней, и славяне на
берегах Дуная, Днепра и Волхова оглашали
дебри гимнами победными. До XII века, одна-
коже, мы не находим письменных памятников
русской поэзии: все прочее сокрывается в
тумане преданий и гаданий. Бытописания наше-
го языка еще невнятнее народных: вероятно,
что варяго-россы (норманны), пришлецы скан-
динавские, слили воедино с родом славян-
ским язык и племена свои, и от сего-то сме-
шения произошел язык собственно русский; но

когда и каким образом отделился он от своего
родоначальника, никто определить не может.
С Библиею (в X веке), написанною на болгаро-
сербском наречии, славянизм наследовал от
греков красоты, прихоти, обороты, словослож-
ность и словосочинение эллинские. Перевод-
чики священных книг и последующие лето-
писцы, люди духовного звания, желая воз-
выситься слогом, писали или думали писать
языком церковным — и оттого испестрили
славянский отечественными и местными выра-
жениями и формами, вовсе ему не свойствен-
ными. Между тем язык русский обживался
в обществе и постепенно терял свою первобыт-
ную дикость, хотя редко был письменным
и никогда книжным. Владычество татар впе-
чатлено в нем едва заметные следы, но духовные
писатели XVI и XVII столетий, воспитанные
в пределах Польши, немало исказили русское
слово испорченными славено-польскими выра-
жениями. От времен Петра Великого с учеными
терминами вкралась к нам страсть к герма-
низму и латинизму. Век галлицизмов настал
в царствование Елисаветы, и теперь только
начинает язык наш отрясать с себя пыль древ-
ности и гремушки чуждых ему наречий. Нынеш-
нее состояние оного увидим мы впоследствии;
теперь мысленно пробежим политические пре-
поны, замедлявшие ход просвещения и успехи
словесности в России.

Новообращенные россияне, истребляя все,
носившее на себе отпечаток язычества, нанесли
первый удар древней словесности. Скоро минул
для поэзии красный век Владимиров, и на его
могиле возникли междоусобия: Русь не могла
отдохнуть под кроткою властию Ярославов и
Мономахов, ибо удельные князья непрестанно
ковали крамолы друг на друга, накликали
половцев, угров, черных клобуков и воевали
с. ними против братий своих. Разоренное оте-
чество вековало на бранях противу домашних
врагов пли на страже от набегов соседних;
наконец гроза разразилась над ним, и гордый
могол на пепелище русской свободы разбил
странственную свою палатку.

Все, что может истребить огонь, меч и неве-
жество, гибло. Как враны, воцарилось племя
Батыево над пустынями и кладбищами. Вар-
варство заградило страхом свет с Запада и
Востока. В монастырях только и в вольном
Новгороде тлелись искры просвещения; зато
лишь нищета и невежество ручались за безо-
пасность прочих. Мало-помалу оправлялась
Россия от бед, опершись на меч Невского и
Донского, оживала в княжения Калиты и Васи-
лия (Димитриевича); но иноземное просвещение
упало вместе с Новгородом и его торговлею.
Йоанн Грозный призвал на Русь науки и искус-
ства, мудрый и несчастный Годунов ревностно
им покровительствовал, но ужасы междуцар-
ствия, злодеяния самозванцев, вероломство
Польши и расхищения от шведов задушили
семена, посеянные его рукою. Алексей образо-
вал искусство ратное и политическими сноше-
ниями несколько приготовил россиян к важной
перемене; но до благотворного царствования
Петра науки были только делом, а не системою.

Итак, подивимся ли, что хладный климат
России произвел немногие цветы словесности!
Пожары, войны и время истребили остальное.
Небрежение русских о всем отечественном
немало тому способствовало.

В летописях, до нас дошедших, первое
место занимает Несторова. Они писаны хрони-
чески, слогом простым, не кудрявым, но более

или менее ознаменованным славянизмом. В лето-
писях Псковской и Новгородской встречаются
места трогательные, исполненные рассуждений
справедливых, а не одни слу(чаи. В Несторовой
видны искренность и здравомыслие. «Русская
Правда» — слепок с судебных законов сканди-
навских — и еще немногие грамоты и завещания
княжеские писаны языком грубым, но кратким
и сильным. Народные песни изменены преда-
нием и едва ли древнее трехсот лет. Русский
поет за трудом и на досуге, в печали и в радо-
сти, и многие песни его отличаются свежестию
чувств, сердечною теплотою, нежностью оборо-
тов; но беды отечества и туманное его небо
проливают на них какое-то уныние, и вообще
в них редко встречаются пылкие страсти и
обилие мыслей. Возвышенные песнопения ста-
рины русской исчезли, как звук разбитой лиры;
одно имя соловья Бояна отгрянуло в потомстве,
но его творения канули в бездну веков, и от
всей поэзии древней сохранилась для нас только
одна поэма о походе Игоря, князя Северского,
на половцев. Там находим мы незаимствован-
ные красоты, иную природу, отменный круг
действия. Безыменный певец вдохнул русскую
боевую душу в язык юный, но и самою стран-
ностию привлекательный; он украсил его цве-
тами мечты, вымыслом народной мифологии,
разительными сравнениями и чувствами глу-
бокими. Непреклонный, славолюбивый дух на-
рода дышит в каждой строке. Драгоценная
поэма сия, принадлежащая к XII веку, писана
мерною прозою и языком, вероятно, Южно-
русским. Кажется, время сохранило ее, чтобы
сильнее дать чувствовать потерю остального!
В песни о битве Донской (XV века) нет того
огня, той силы в очертании лиц, той самородной
прелести, которые отличают песнь о походе
Игоря. Впрочем, рассказ оной плавен и затей-
лив, и ее дблжно читать наравне со всеми
древностями нашего слова, дабы в них найти
черты русского народа и тем дать настоящую
физиогномию языку.

Одним шагом переступаем расстояние пяти
столетий: новая эпоха в красноречии настает
от Феофана, в стихотворстве — от Кантемира.
Первый (род. 1681, ум. 1736 г.), одаренный умом
обширным, утонченным, двигал политические
пружины государства сердцами слушателей и
читателей. Красноречие его убедительно: он
говорит чувствами и от чувства; но язык Феофа-
на неправилен, изломан, испещрен польским
и славянским. Остроумный Кантемир (род. 1708,
ум. 1744 г.), хотя неуспешно ввел французский
вялый силлабический размер, хотя писал слогом.
неровным, жестким, хотя дружил нас с евро-
пейскими мыслями на языке народном, еще
необработанном, — но как философ, как вер-
ный живописец нравов и обычаев века, будет
жить славою в дальнем потомстве!

Подобно северному сиянию с берегов Ледо-
витого моря, гений Ломоносова (род. 1711,
ум. 1765) озарил полночь. Он пробился сквозь
препоны обстоятельств, учился и научал, со-
бирал, отыскивал в прахе старины материалы
для русского слова, созидал, творил — и целым
веком двинул вперед словесность нашу. Русский
язык обязан ему правилами, стихотворство
и красноречие — формами, тот и другие —
образцами. Дряхлевший слог наш оюнел под
пером Ломоносова. Правда, он занял у своих
учителей, немцев, какое-то единообразие в
расположении и обилие в рассказе; но величие
мыслей и роскошь картин искупают сии малые
пятна в таланте поэта, создавшего язык лири-
ческий.

В то время как юный Ломоносов парил ле-
бедем, бездарный Тредьяковский (род. 1703,
ум. 1769 г.) пресмыкался, как муравей, разга-
дывал механизм, приличный русскому стопо-
сложению, и оставил в себе пример трудолюбия
и безвкусия. Смехотворными стихами своими в
отрицательном смысле он преподал важный
урок последующим писателям. Сумароков, со-
временник и соперник Ломоносова, был отцом
нашего театра. Он писал во всех родах, но
теперь прежние венки его вянут и облетают:
неумолимое потомство отказывает ему в славе
образцового писателя. В русских трагедиях
подражание французским, совершенное отсут-
ствие местности, бесхарактерность лиц, холод-
ность страстей и сложность плана — суть все-
гдашние его пороки. Простота его басен, идил-
лий надута; веселость комедий принужденна, и
вообще редкие черты чувств и красоты вообра-
жения скрыты в тяжком терновом слоге.
(Род. 1718, ум. 1777 г.). Поповский, первый
после Ломоносова, писал чистою прозою. Пере-
вод «Опыта о человеке» Попа заслуживает
внимания. (Род. 1730, ум. 1760 г.).

Медленною стопою двигалась вперед сло-
весность: учреждение семинарий, Московского
университета (1755), кадетских корпусов (1732,
1762), призвание иноземных ученых разливали
просвещение; но им занят был один только ум:
воображение еще дремало. Писатели, даже
самые посредственные, были редки. Критика
и соперничество не очищали языка, не прида-
вали ему блеску и живости. С Петра III слог
деловой стал очищаться от латинской примеси.

Наконец стало золотое время для словестно-
сти и ученых. Великая Екатерина II словом и
делом ободряла просвещение: размножила учи-
лища, основала Академию российскую (1783)
и тем же пером, коим решала судьбы государств,
писала русские стихи, собственным примером
вливая жар соревнования в подданных. Заслу-
ги Екатерины для просвещения отечества не-
исчислимы. Все лучшие наши писатели возник-
ли или образовались под ее владычеством. Ли-
рик Петров исполнен ярких мыслей, пламен-
ных, смелых оборотов, быстро набросанных
картин; но у него поэзия мыслей, а не стихов.
Язык его разрывчат, шероховат и не всегда спра-
ведлив. (Род. 1736, ум. 1799 г.). Херасков, сти-
хотворец эпический, по своему времени писал
плавными стихами, хотя кудряво и пространно.
Многие отрывки из поэм «Владимира» и «Рос-
сияды» картинны, великолепны, изобилуют ме-
стностями; из «Искателей счастия» —обрисова-
ны с приятным разнообразием. Никто из рус-
ских писателей не произвел более Хераскова
во всех родах. Жаль только, что ему недоста-
вало краткости и оригинальности. (Род. 1733,
ум. 1807 г.). Богданович, поэт милый и добро-
душный, первый написал у нас стихотворную
сказку, слогом легким, сердечным, замыслова-
тым. Рассказ в его «Душеньке» прелестен и
достоин предмета столь нежного; изображения
живы, природны. Он разнообразен, подобно
Протею, но в некоторых местах его стихо-
сложенье падает в прозаизм. (Род. 1743,
ум. 1802 г.). Басни Хемницера не писаны, а
рассказаны с непритворным добродушием, и
сия-то гениальная небрежность составляет пре-
лесть, которой нельзя подражать и которой
не дблжно в нем исправлять. (Род. 1744,
ум. 1784 г.). Фонвизин в комедиях своих «Бри-
гадире» и «Недоросле» в высочайшей степени
Й ел схватить черты народности и, подобно
рвантесу, привести в игру мелкие страсти
деревенского дворянства. Его критические тво-
рения будут драгоценными для потомства,
как съемок (Гасз1гп11е) нравов того времени.
(Род. 1745, ум. 1792 г.). В. Капнист известен
колкою сатирою, комедиею «Ябеда»; оды его
дышат благородством мыслей. Легкие стихотво-
рения достойны древней Антологии. Проза
Кострова в переводе Оссиана и доныне может
служит образцом благозвучия, возвышенности.
Его стихи оригинальны. Перевод осьми песней
«Илиады» не всегда равно выдержан, но силен,
важен и цветист. (Род. (1752), ум. 1796 г.).
Трагик Княокнин известен на драматическом
поприще «Дидоною» и «Вадимом»; из комедий
АЛЕКСАНДР БЕСТУ	ж е в (м а р л и н с к и й)	631
его имеют большое достоинство «Хвастун» и «Чудаки», из водевилей — «Сбитенщик»; прочие же театральные произведения суть рабские слепки с французских пьес. В Княжнине видно чувство. Язык его не совсем верен, но легок. (Род. 1742, ум. 1791 г.).  Наконец, к славе народа и века, явился Державин, поэт вдохновенный, неподражаемый, и отважно ринулся на высоты, ни прежде, ни после него не досягаемые. Лирик-философ, он нашел искусство с улыбкою говорить царям истину, открыл тайну возвышать душу, пленять сердца и увлекать их то порывами чувств, то смелостью выражений, то великолепием опи- саний. Его слог неуловим, как молния, роско- шен, как природа. Но часто восторг его упре- ждал в полете правила языка, и с красотами вырывались ошибки. На закате жизни Держа- вин написал несколько пьес слабых, но и в тех мелькают искры гения, и современники и потомки с изумлением взирают на огромный талант русского Пиндара, певца «Водопада», «Фелицы» и «Бога». Так драгоценный алмаз долго еще горит во тьме, будучи напоен лучом солнечным; так курится под снежною корой трехклиматный Везувий после извержения, и путник в густом дыме его видит предтечу новой бури! (Род. 1743, ум. 1816 г.). Рядом с ним, в роде легкой поэзии, возник Дмитриев, и обратил на себя внимание всех. Игривым слогом, остротою ума и чистотою отделки он снискал себе имя образцового поэта и заохотил русских к отечественному стихотворству. Ми- лая, разборчивая муза его, изъясняясь языком лучших обществ, нашла друзей даже в кругу светских женщин и своим влиянием на все сословия принесла важную пользу словесно- сти. Летучий рассказ его повестей пленителен, утонченность насмешки в сатирах примерна; равно как поэт и баснописец Дмитриев укра- сился венком Лафонтена и первый у нас создал легкий разговор басенный. Оригинальный пере- водчик с французского, он передал нашему плавному языку всю заманчивость, всю игру, все виды первого. (Род. 1760 г.).  Между тем как Державин изумлял своими одами, как Дмитриев привлекал живым чув- ством в песнях, картинностию в оригинальных произведениях, — блеснул Карамзин на гори- зонте прозы, подобно радуге после потопа. Он преобразовал книжный язык русский, звуч- ный, богатый, сильный в сущности, но уже отягчалый в руках бесталантных писателей и невежд-переводчиков. Он двинул счастли- вою новизною ржавые колеса его механизма,	отбросил чуждую пестроту в словах, в слово- сочинении и дал ему народное лицо. Время рассудит Карамзина как историка; но долг правды и благодарности современников венчает сего красноречивого писателя, который своим прелестным, цветущим слогом сделал реши- тельный переворот в русском языке на лучшее. Легкие стихотворения Карамзина ознамено- ваны чувством: они извлекают невольный вздох из сердца девственного и слезу из тех, которые все испытали. (Род. 1765 г.).  В шутовском роде (Ьиг1ездие) известны у нас Майков и Осипов. Первый (род. 1725, ум. 1778 г.) оскорбил образованный вкус своею поэмою «Елисей». Второй в «Энеиде наизнанку» довольно забавен и оригинален. Ее же на малороссийское наречие с большею удачею переложил Котляревский. Нелединский- Мелецкий познакомил нежными своими песнями прекрасных наших соотечественниц с родным языком, который так нежно ласкает слух и тая сладостно проникает сердце. (Род. 1751 г.). Ему удачно последовал граф Салтыков. Бобров изобилен сильными мыслями и резкими изобра- жениями. В «Херсониде» встречаются ориги- нальные красоты, но слог его нередко напыщен и падение стоп тяжело. (Ум. в 1810 г.). Князь Долгорукий отличен свободным рассказом и непринужденною веселостию. Несмотря на ча- стые стихотворные вольности, его «Авось», «Камин», «К соседу» и «Завещание» всегда будут читаемы за русское их выражение. (Род. 1764 г.). Граф Хвостов, трудолюбивый стихотворец наш, писал в различных родах, и в нем нередко встречаются новые мысли. Одами своими заслужил он недвусмысленную славу, и публика уже оценила все пиитические его произведения. (Род. 1757 г.). Муравьев (род. 1757, ум. 1807 г.) писал мужественною, чистою, Подшивалов (род. 1765, ум. 1813 г.) — безыскусственною прозою. Слог обоих имеет тем большее достоинство, что они, писав в одно время с Карамзиным, соучаствовали в преобра- зовании слога. Макаров острыми критиками своими оказал значительную услугу словесно- сти. (Род. 1765, ум. 1804 г.). Востоков первый по- казал опыт над гибкостию русского языка для всех стихотворных размеров. Унылая поэзия его дышит философиею и глубоким чувством. (Род. 1781 г.). Марин славен острыми сатирами и забавными пародиями. (Ум. 1813 г.). Князь Горчаков превзошел его колкостию, правдою и народностью своих сатир; к сожалению, их не много. (Род. 1762 г.). Пнин с дарованием соединял высокие чувства поэта. Слог его

Декабристы
особенно чист. (Род. 1773, ум. 1805 г.). М. Кай-
саров сделал себе имя переводом Стерна. Мар-
тынов (род. 1771 г.) переводил Дюпати, Руссо
и некоторых греческих классиков — труд нема-
ловажный, с нашим упрямым языком, для
прозы общежительной. Князь Шаликов писал
нежною прозою. Он обилен мелкими стихотвор-
ными сочинениями. Его муза игрива, но нару-
мянена. Панкратий Сумароков отличен раз-
вязною шутливостью в стихах своих, не всегда
гладких, но всегда замысловатых. «Слепой
Эрот» доказывает, что сибирские морозы не
охладили забавного его воображения. Баснопи-
сец Александр Измайлов рисует природу, как
Теньер. Рассказ его плавен, естествен, подроб-
ности оного заставляют смеяться самому дей-
ствию. Он избрал для предмета сказок низший
класс общества и со временем будет иметь в
своем роде большую цену, как верный историк
сего класса народа. (Род. 1779 г). Беницкий
написал только три сказки, зато образцовою
прозою. Из них «На другой день, или Завтра»
будет на всех языках оригинальною, ибо кипит
мыслями. Смерть рано похитила его у русской
словесности! (Род. 1780, ум. 1809 г.). Шишков —
писатель прозаический. Начатки его ознамено-
ваны легкостью слога. Безделки, написанные
им для детей, могут служить образцами в сем
роде. Впоследствии, когда слезливые полу-
русские иеремиады наводнили нашу словес-
ность, он сильно и справедливо восстал противу
сей новизны в полемической книге «О старом и
новом слоге». Теперь он тщательно занимается
родословною русских наречий и речений и
доводами о превосходстве языка славянского
над нынешним русским. (Род. 1754 г.). Стихи
Шатрова полны резких мыслей и чувств, но
слог псалмов его устарел. Князь Шахматов
имеет созерцательный дух и плавность в элеги-
ческих стихотворениях. Впрочем, его поэзия
сумрачна. Судовщиков с большою легкостью
и правдою обрисовал свою комедию в стихах
«Неслыханное диво, или Честный секретарь».
Ефимъев довольно удачно изобразил в стихо-
творной же комедии преступника от игры.
(Ум. в 1804 г.). Аблесимов известен своим
старинным национальным водевилем «Мельник».
(Ум. в 1784 г.). Крюковской написал трагедию
«Пожарский», в которой более патриотизма,
нежели истины. В ней, однакоже, есть возвы-
шенные места в отношении к чувствам и харак-
терам. (Род. 1781, ум. 1811 г.). Наконец, на
поприще трагическом Озеров далеко оставил
за собою своих предшественников. Им обладали
чувства глубокие и воображение пламенное —

творцы великих людей или могущих поэтов.
Из пяти трагедий, им написанных, «Эдип» берет
безусловное первенство над прочими истинною
выразительностию характеров и благород-
ством разговора. «Фингал» одушевлен оссианов-
скою поэзиею; «Донской» изобилует счастли-
выми стихами, игрою страстей, народностию
и картинами, но характер героя пьесы унижен.
Прозаизмы редки в Озерове, и александрий-
ские его стихи звучны и важны. (Род. 1770,
ум. 1816 г.).

Теперь приступаю к характеристике особ,
прославившихся или появившихся в течение
последнего пятнадцатилетия. В ней найдут
мои читатели и поэтов, составляющих созве-
здие Северной Лиры, и писателей, кои, сверк-
нув, исчезали подобно кометам, даже и тех, ко-
торых имена мелькают воздушными огнями в
эфемерных журналах. Тесные рамы сего обзора
не позволяют мне упомянуть о писателях, зани-
мающихся предметами учеными и потому не
прямо действующих на словесность.

И. Крылов возвел русскую басню в ориги-
нально-классическое достоинство. Невозможно
дать большего простодушия рассказу, большей
народности языку, большей осязаемости нра-
воучению. В каждом его стихе виден русский
здравый ум. Он похож природою описаний на
Лафонтена, но имеет свой особый характер:
его каждая басня — сатира, тем сильнейшая,
что она коротка и рассказана с видом просто-
душия. Читая стихи его, не замечаешь даже,
что они стопованы — и это-то есть верх искус-
ства. Жаль, что Крылов подарил театр только
тремя комедиями. По своему знанию языка
и нравов русских, по неистощимой своей
веселости и остроумию он мог бы дать ей черты
народные. (Род. 1768 г.).

С Жуковского и Батюшкова начинается
новая школа нашей поэзии. Оба они постигли
тайну величественного, гармонического языка
русского, оба покинули старинное право ломать
смысл, рубить слова для меры и низать полу-
богатые рифмы. Кто не увлекался мечтатель-
ною поэзиею Жуковского, чарующего» столь
сладостными звуками? Есть время в жизни,
в которое избыток неизъяснимых чувств вол-
нует грудь нашу, душа жаждет излиться и не
находит вещественных знаков для выражения:
в стихах Жуковского, будто сквозь сон, мы,
как знакомцев, встречаем олицетворенными
свои призраки, воскресшим — былое. Намагни-
ченное железо клонится к безвестному полюсу;
его воображение — к таинственному идеалу
чего-то прекрасного, но неосязаемого, и сия
отвлеченность проливает на все его произве-
дения особенную привлекательность. Душа
читателя потрясается чувством унылым, но
невыразимо приятным. Так долетают до сердца
неясные звуки Эоловой арфы, колеблемой вздо-
хами ветра. Многие переводы Жуковского
лучше своих подлинников, ибо в них благо-
звучие и гибкость языка украшают верность
выражения. Никто лучше его не мог облечь
в одежду светлого, чистого языка разноплемен-
ных писателей; он передает все черты их со
всею свежестию красок портрета, не только
с бесцветной точностью силуэтною. Он изобилен,
разнообразен, неподражаем в описаниях. У него
природа видна не в картине, а в зеркале. Можно
заметить только, что он дал многим из своих
творений германский колорит, сходящий иногда
в мистику, и вообще наклонность к чудесному;
но что значат сии бездельные недостатки во
вдохновенном певце 1812 года, который дышит
огнем боев, в певце луны, Людмилы и пре-
лестной, как радость, Светланы? Переводная
проза Жуковского примерна. Оригинальная по-
весть его «Марьина роща» стоит наряду с «Мар-
фою Посадницею» Карамзина. (Род. 1783 г.).

Поэзия Батюшкова подобна резвому водо-
мету, который то ниспадает мерно, то плещется
с ветерком. Как в брызгах оного переломляются
лучи солнца, так сверкают в ней мысли новые,
разнообразные. Соперник Анакреона и Парни,
он славит наслаждения жизни. Томная нега
и страстное упоение любви попеременно оду-
шевляют его и, как электричество, сообщаются
душе читателя. Неодолимое волшебство гар-
монии, игривость слога и выбор счастливых
выражений довершают его победу. Сами грации
натирали краски, эстетический вкус водил
пером его: одним словом, Батюшков остался бы
образцовым поэтом без укора, если б даже
написал одного «Умирающего Тасса». (Род.

Александр Пушкин вместе с двумя предыду-
щими составляет наш поэтический триумвират.
Еще в младенчестве он изумил мужеством
своего слога, и в первой юности дался ему
клад русского языка, открылись чары поэзии.
Новый Прометей, он похитил небесный огонь и,
обладая оным, своенравно играет сердцами.
Каждая пьеса его ознаменована оригинально-
стию; после чтения каждой остается что-нибудь
в памяти или в чувстве. Мысли Пушкина
остры, смелы, огнисты; язык светел и правилен.
Не говорю уже о благозвучии стихов — это
музыка; не упоминаю о плавности их — по

русскому выражению, они катятся по бархату
жемчугом! Две поэмы сего юного поэта: «Руслан
и Людмила» и «Кавказский пленник» испол-
нены чудесных, девственных красот; особенно
последняя, писанная в виду седовласого Кав-
каза и на могиле Овидиевой, блистает роскошью
воображения и всею жизнию местных красот
природы. Неровность некоторых характеров
и погрешности в плане суть его недостатки —
общие всем пылким поэтам, увлекаемым поры-
вами воображения. (Род. 1799 г.).

Остроумный князь Вяземский щедро сыплет
сравнения и насмешки. Почти каждый стих
его может служить пословицею, ибо каждый
заключает в себе мысль. Он творит новые,
облагораживает народные слова п любит бли-
стать неожиданностью выражений. Имея взгляд
беглый и соображательный, он верно ценит
произведения разума, научает шутками и оде-
вает свои суждения приманчивою светскостию
и блестками ума просвещенного. Многие из
мелких его сочинений сверкают чувством, все
скреплены печатью таланта, несмотря на неров-
ное инде падение звуков и длину периодов
в прозе. Его упрекают в расточительности
острот, не оставляющих даже теней в картине,
но это происходит не от желания блистать
умом, но от избытка оного. (Род. 1792 г.).

В Гнедиче виден дух творческий и душа
воспламеняемая, доступная всему высокому.
Напитанный древними классиками, он сообщил
слогу своему ненапыщенную важность. Поэма
его «Рождение Гомера» цветет красотами неба
Эллады. В его элегиях отзывается чувство
необыкновенно глубокое, и самый язык в оных
отработан с большею тщательностию. Ему обя-
заны мы счастливым появлением народной
идиллии. Он усыновляет греческий гекзаметр
русскому вселичному языку, и Гомер является
у нас в соответственной одежде, а не в путах
тесного утомительного александрийского раз-
мера. (Род. 1784 г.).

В сочинениях Ф. Глинки отсвечивается
ясная его душа. Стихи сего поэта благоухают
нравственностию; что-то невещественно-пре-
красное чудится сквозь полупрозрачный по-
кров его поэзии и, сливаясь с собственною на-
шею мечтою, невольно к себе привлекает. Он
владеет языком чувств, как !Вяземский язы-
ком мыслей. Проза его проста, благозвучна и
округлена, хотя несколько плодовита. «Письма
русского офицера» написаны пером патриота-
воина. Стихотворения Глинки видимо усовер-
шаются в отношении к механизму и обдуман-
ности. В заключение скажем, что он принад-
лежит к числу писателей, которых биография
служила бы лучшим предисловием и коммента-
рием для их творений. (Род. 1787 г.).

Амазонская муза Давыдова говорит откро-
венным наречием воинов, любит беседы вокруг
пламени бивуака и с улыбкою рыщет по полю
смерти. Слог партизана-поэта быстр, картинен,
внезапен. Пламень любви рыцарской и прямо-
душная веселость попеременно оживляют оный.
Иногда он бывает нерадив к отделке; но время
ли наезднику заниматься убором? В нежном
роде — «Договор с невестою» и несколько
елегий, в гусарском — залетные послания и
зачашные песни его останутся навсегда образ-
цами. (Род. 1784 г.).

Баратынский по гармонии стихов и меткому
употреблению языка может стать наряду с
Пушкиным. Он нравится новостью оборотов;
его мысли не величественны, но очень милы.
«Пиры» Баратынского игривы и забавны. Во
многих безделках виден развивающийся дар;
некоторые из них похищены, кажется, из
альбома граций.

Милонов — поэт сильный в сатирах и чув-
ствительный в элегиях. В его стихах слышится
голос тоски неизлечимой. Слог Милонова не-
уклончив, сжат и решителен, но стихосложение
иногда отрывисто. (Род. 1792, ум. 1821 г.).

Воейков прелестен в своих сатирических
-посланиях, нередко живописен в «Садах»
Делили, силен в некоторых эпизодах поэмы
«Искусства и науки». Впрочем, он поэт,
вдохновенный умом, а не воображением. Язык
его не довольно высок для предмета, и течение
стихов временем бывает затруднено длинными
речениями. (Род. 1783 г.). Рылеев, сочинитель
дум или гимнов исторических, пробил новую
тропу в русском стихотворстве, избрав це-
лию возбуждать доблести сограждан подвигами
предков. Долг скромности заставляет меня
умолчать о достоинстве его произведений.
(Род. 1795 г.). Притчи Остолопова оригинальны
резкостию и правдою нравоучений, сатиры
его едки и портретны. Он оказал большую
услугу словесности изданием словаря поэзии.
(Род. 1782 г.). Родзянка — беспечный певец
красоты и забавы: он пишет не много, но легко
и приятно. Мерзляков подарил публику зани-
мательными разборами и характеристикою
наших лучших писателей. В оных без сухости,
без педантства, показав твердое знание языка,
умел он оттенить каждого с верностью и раз-
новидностию. Песни Мерзлякова дышат чув-
ством, переводы «Науки о стихотворстве»,
Виргилиевых эклог и еще некоторые —

примерны. Но дблжно признаться, что его
стихосложение небрежно, и утонченный вкус
не всегда водил пером автора. (Род. 1778 г.).
В. Пушкин отличен вежливым, тонким вкусом,
рассказом природным и плавностию, которые
украшают мелкие его произведения. (Род.
1770 г.). Плетнев удачно пошел по следам
Мерзлякова в характеристике поэтов. В мечта-
тельной поэзии он подражатель Жуковского.
Знание родного языка и особенная гладкость
стихов составляют отличительные его достоин-
ства, неопределенность цели и бледность коло-
рита — недостатки. Его стихотворения можно
уподобить гармонике. В частности, у Плетнева
встречаются пьесы — игрушки стихотворства,
украшенные всеми цветами фантазии. В рома-
ническом роде лучшее его произведение —
элегия «Миних». Дельвиг одарен талантом вы-
мысла; но, пристрастись к германскому эмпи-
ризму и древним формам, нередко вдается в от-
влеченность. В безделках его видна ненарумя-
ненная природа. Идиллии Панаева довольно
естественны, очень миловидны, но они — при-
вивной плод в России. Рассказ его нежен, пла-
вен, но язык не всегда правилен. (Род. 1792 г.).
Александр Крылов имеет редкое достоинство
переливать иноземные красоты в русские, не
изменяя мыслям подлинника. Муза его по-
дражательная, но стихи очаровывают своею
звучностию. Полуразвернувшиеся розы стихо-
творений Михайлы Дмитриева обещают в нем
образованного поэта, с душою огненною. Пере-
воды Раича Виргилиевых «Георгии» достойны
венка хвалы за близость к оригиналу и за
верный звонкий язык. Олин удачно перевел
некоторые горацианские оды. В его элегиях
есть истина и новые мысли. Филимонов вложил

много ума и чувствительности в свои произве-
дения; он успешно переводил Горация. Межа-
ков в безделках своих разбросал цветки свет-
ской философии с стихотворною легкостию.
Козлов, поэт-слепец, пишет мило и трогательно.
Иванчин-Писарев обилен картинами и словами.
Сверх означенных здесь, можно с похвалою
упомянуть об Александре Писареве, Маздорфе,
Норове и Нечаеве. В стихотворениях Анны
Буниной и Анны Волковой — двух женщин-
поэтов — рассеяно много чувствительности и
меланхолии, но механизм оных не довольно
легок. Однакоже «Падение Фаэтона» первой
из них разнообразно красотами вымысла.

Еще некоторые из соотечественниц наших
бросали иногда блестки поэзии в разных жур-
налах, и хотя пол авторов можно было угадать
без подписи их имен, но мы должны быть при-
знательны за подобное снисхождение, мы дол-
жны радоваться, что наши красавицы зани-
маются языком русским, который в их устах по-
лучает новую жизнь, новую прелесть. Они одни
умеют избрать середину между школьным и
слишком обыкновенным тоном, смягчить и оду-
шевить каждое выражение. Тогда появится у нас
слог разговорный, слог благородной комедии,
чего до сих пор не было на сцене, ибо он не слы-
шен в гостиных. Для трагедии ни один из жи-
вых европейских языков не может быть склон-
нее русского: отсутствие членов и умолчание
глаголов вспомогательных творят его плавным,
разнообразным и вместе сжатым. Высокость
речений славянских, важность и богатство
звуков придают ему все мужество, необходимое
для выражения страстей нежных или суровых.

Со всем тем у нас не существует народной
трагедии и, кроме Озерова, не было трагиков;
но и тот, покорствуя временности, заковал
своего гения в академические формы и в рифмо-
ванные стихи. Князь Шаховской заслуживает
благодарность публики, ибо один поддержи-
вает клонящуюся к разрушению сцену то
переводными, то передельными драмами и воде-
вилями. Он сочинил трагедию «Дебору», пере-
ложил «Абуфара», но настоящее дело его
есть комедия. В ней видны легкость и острота,
но мало оригинального. Поспешность, с кото-
рою пишет он для сцены, опереживает отделку
стихов и правила языка. Из фарсов лучшие
суть: «Два соседа» и «Полубарские затеи», ибо
в них схвачены черты народные; из комедий
благородных — «Своя семья» и «Какаду». Раз-
говорный язык его развязен, текущ, но не до-
вольно высок для хорошего общества, и нередко
поблеклая мишура заемных острот портит слог
его. Кокошкин прелестно и верно перевел
«Мизантропа»; Грибоедов весьма удачно пере-
делал с французского комедию «Молодые су-
пруги» («Ье зесгеЬ <1 и шёпаде»); стихи его живы,
хороший их тон ручается за вкус его, и вообще
в нем видно большое дарование для театра.
Лобанов передал Расинову «Ифигению» с неот-
ступною верностию и чувством оригинала.
Он скоро подарит публику «Федрою». Люби-
тели театра желают для обогащения оного
иноземными классическими произведениями,
чтобы у нас было более подобных ему перевод-
чиков. Тщательная его отделка — заметим мимо-
ходом — иногда замедляет порывы страстей
пылких. Висковатов написал трагедию «Ксения
и Темир», которой ход довольно правдоподобен,
ибо основан на вымысле. Страсти высказаны
стихами звучными, но' они многоречивы, и

действие связно. «Гамлет» явился на русской
сцене его старанием. В комедиях Загоскина
разговор естествен, некоторые лица и многие
мысли оригинальны, но планы их не новы.
Хмельницкому обязаны мы самыми беглыми
стихами в роде комическом. Как нельзя лучше
перевел он «Говоруна» Буасси, переделал «Воз-
душные замки» Колен д’Арлевиля и передал
нам несколько водевилей. В нем мало своего,
зато в подражании нет надутости. Жандр, о
товарищами, перевел с французского несколько
трагедий и одну комедию, отчего многоручные
переводы сии получили пестроту в слоге;
трагические стихи его гладки, нередко сильны
и часто заржавлены старинными выражениями.
Катенин, переводчик «Сида», «Эсфири», Грес-
сетовой комедии «Ье шёсЬапЬ» и двух четвертых
действий в трагедиях «Горации» и «Медея»,
сочинитель баллад, критик и антикритик и
лирических стихов. Борис Федоров писал много
для сцены, но мало по вкусу публики. Однакож
в отрывках его «Юлия Цезаря» виден дар
к трагедии. Имена прочих авторов и перевод-
чиков пьес случайных известны только по
бенефисным афишам и, вероятно, не пережи-
вут их в потомстве!

Оставив за собою бесплодное поле русского
театра, бросим взор на степь русской прозы.
Назвав Жуковского и Батюшкова, которые
писали столь же мало, сколь прелестно, неволь-
но останавливаешься, дивясь безлюдью сей
стороны, — что доказывает младенчество про-
свещения. Гремушка занимает детей прежде
циркуля: стихи, как лесть слуху, сносны даже
самые посредственные; но слог прозы требует
не только знания грамматики языка, но и
грамматики разума, разнообразия в падении,
в округлении периодов, и не терпит повторений.
От сего-то у нас такое множество стихотвор-
цев (не говорю: поэтов) и почти вовсе нет про-
заиков, и как первых можно укорить бледно-
стию мыслей, так последних — погрешностями
противу языка. К сему присоединилась еще
односторонность, происшедшая от употребления
одного французского и переводов с сего языка.
Обладая неразработанными сокровищами сло-
ва, мы, подобно первобытным американцам,
меняем золото оного на блестящие заморские
безделки.

Обратимся к прозаикам. Резким пером Каче-
невского владеет язык чистый и важный. Редко
кто знает правила оного основательнее сего
писателя. Исторические и критические статьи
его дельны, умны и замысловаты. Слог пере-
водов Вл. Измайлова цветист и правилен,
подобно переводному слогу Каченовского.
Оба они утвердили своими игривыми перевода-
ми знакомство публики нашей с иноземными пи-
сателями. Броневский, автор «Записок морского
офицера», изобразил, будто в панораме, берега
Средиземного моря. Он привлекает внимание
разнообразием предметов, слогом цветущим,
быстротою рассказа о водных и земных сраже-
ниях и пылкостью, с которою передает нам
геройские подвиги неприятелей, друзей и сынов
России. Он счастливо избег недостатка много-
го множества путешественников, утомляющих
подробностями. Он занимателен всем и нигде
не скучен; жаль только, что язык его непра-
вилен. Греч соединяет в себе остроту и тонкость
разума с отличным знанием языка. На пламени
его критической лампы не один литературный
трутень опалил свои крылья. Русское слово
обязано ему новыми грамматическими нача-
лами, которые скрывались доселе в хаосе
прежних грамматик, и он первый проложил
дорогу будущим историкам отечественной сло-
весности, издав опыт истории оной. Греч не
много писал собственно для литературы, но
в письмах его «Путешествия по Франции и
Германии» заметны наблюдательный взор и
едкость сатирическая, но в рассказе проби-
вается нетерпенье. Булгарин, литератор поль-
ский; пишет на языке нашем с особенною
занимательностию. Он глядит на предметы
с совершенно новой стороны, излагает мысли
свои с какою-то военною искренностию и
правдою, без пестроты, без игры слов. Обла-
дая вкусом разборчивым и оригинальным,
который не увлекается даже пылкою молодо-
стью чувств, поражая незаимствованными фор-
мами слога, он, конечно, станет в ряд свет-
ских наших писателей. Его «Записки об Испа-
нии» и другие журнальные статьи будут всегда
с удовольствием читаться не только русскими,
но и всеми европейцами. Головнин описал свое
пребывание в плену японском так искренно,
так естественно, что ему нельзя не верить.
Прямой, неровный слог его — отличительная
черта мореходцев — имеет большое достоинство
и в своем кругу занимает первое место после
слога Пл. Гамалеи, который самые сухие
науки оживляет своим красноречием. Свиньин,
сочинитель живописного «Путешествия по Аме-
рике» и многих журнальных статей, пишет
обо всем русском, достойном внимания патрио-
тов. Его слог небрежен, но выразителен.
В «Письмах Скимнина», сочинении Ф. Львова,
нередко вспыхивают сердечные чувства с искра-
ми поэзии; там много новых речений, но мало

новости в слоге. В статьях Н. Кутузова видны
цель и дух благородной души, но слог несколько
пышен для избранных им предметов. Критики
Сомова колки и не всегда справедливы.
П. Яковлев обещает многое в роде Жуй: слог его
оригинален, отрывист, приноровления остры и
забавны. Кюхельбекер одарен летучим воображе-
нием и мечтательностию. В «Европейских пись-
мах» его встречаются картины удачные и но-
вые. Нарежный в «Славянских вечерах» своих
разбросал дикие цветы северной поэзии. Впро-
чем, проза его слишком мерна и однозвучна.
Он написал два романа, где много портретов
и новых мыслей. Дм. Княжевич пишет мило,
умно и правильно — три вещи довольно редкие
на Руси; его отечественные синонимы очень
занимательны. Меньшенина перевод «Писем
о химии» заслуживает внимания равно в про-
заическом, как и в стихотворном отношениях:
он светел, игрив, верен оригиналу и прави-
лам нашего слова.

Сим заключаю ряд прозаиков, ибо другие
безыменные или ожидающие имен писатели,
по малости или по бесхарактерности их творе-
ний, не произвели никакого влияния на сло-
весность.

В сей картине, мною начертанной, читатели
увидят, в каком бедном отношении находится
число оригинальных писателей к числу пишу-
щих, а число дельных произведений к коли-
честву оных. Рассмотрим тому причины.

Во-первых: необъятность империи, препят-
ствуя сосредоточиванию мнений, замедляет об-
разование вкуса публики. Университеты, гим-
назии, лицеи, институты и училища, умножен-
ные благотворным монархом и поддерживаемые
щедротами короны, разливают свет наук, но
составляют самую малую часть в отношении
к многолюдству России. Недостаток хороших
учителей, дороговизна выписных и вдвое того
отечественных книг и малое число журналов,
сих призм литературы, не позволяют прони-
цать просвещению в уезды, а в столицах содер-
жать детей не каждый в состоянии. Феодальная
умонаклонность многих дворян усугубляет сии
препоны. Одни рубят гордиев узел наук мечом
презрения, другие не хотят ученьем мучить
детей своих и для сего оставляют невозделан-
ными их умы, как нередко поля из пристрастия
к псовой охоте. В столицах рассеяние и страсть
к мелочам занимают юношей; никто не посвя-
щает себя безвыгодному и бессребренному реме-
слу писателя, и если пишут, то пишут не по
занятию, а шутя; и к чести военного звания —
должно сказать, что молодые офицеры наибо-
лее, в сравнении с другими, основательно
учатся. Впрочем, у нас нет европейского класса
ученых (1еНгёз, вауаМз), ибо одно счастие
дает законы обществу, а наши богачи не слиш-
ком учены, а ученые вовсе не богаты. В отноше-
нии к писателям я замечу, что многие из них
сотворили себе школы, коих упрямство пре-
пятствует усовершенствованию слова; другие
не дорожат общим мнением и на похвалах
своих приятелей засыпают беспробудным сном
золотой посредственности.

Человек есть существо более тщеславное,
чем славолюбивое. Поэт, романтик, ученый
работает в тиши кабинета, чтобы собрать
дань похвалы в людях; но когда он видит
труды свои гибнущими в книжной лавке
и безмолвие, встречающее его в обществе,
где даже никто не подозревает в нем таланта;
когда, вместо наград, он слышит одни насмеш-
ки — променяет ли он маки настоящего на
неверный лавр отдаленного будущего?

Наконец, главнейшая причина есть изгна-
ние родного языка из обществ и равнодушие
прекрасного пола ко всему, на оном писан-
ному! Чего нельзя совершить, дабы заслужить
благосклонный взор красавицы? В какое про-
заическое сердце не вдохнет он поэзии? Одна
улыбка женщины милой и просвещенной на-
граждает все труды и жертвы! У нас почти
не существует сего очарования, и вам, преле-
стные мои соотечественницы, жалуются музы
на вас самих!

Но утешимся! Вкус публики, как подзем-
ный ключ, стремится к вышине. Новое поко-
ление людей начинает чувствовать прелесть
языка родного и в себе силу образовать - его.
Время невидимо сеет просвещение, и туман,
лежащий теперь на поле русской словесности,
хотя мешает побегу, но дает бблыпую твердость
колосьям и обещает богатую жатву.

1822

ИЗ СТАТЬИ «ВЗГЛЯД

НА РУССКУЮ СЛОВЕСНОСТЬ
В ТЕЧЕНИЕ 1823 ГОДА»

В старину науки зажигали светильник свой
в погасающих перунах войны, и цветы красно-
речия всходили под тению мирных олив. В наши
времена, когда состояние ученого и воина не
сливается уже в одну черту, мы видим совсем
противное: топограф и антикварий поверяют

свои открытия под знаменем бранным; гром
отдаленных сражений одушевляет слог авторов
и пробуждает праздное вниманье читателей;
газеты превращаются в журналы и журналы
в книги; любопытство растет, воображенье,
недовольное сущностию, алчет вымыслов, и
под политическою печатью словесность кружит-
ся в обществе. Это было и с нами в Отечествен-
ную войну. Наполеон обрушился на нас —
и все страсти, все выгоды пришли в волнение;
взоры всех обратились на поле битвы, где
полсвета боролось с Россией и целый свет
ждал своей участи. Тогда слова: Отечество
и слава электризовали каждого. Каждый ли-
сток, где было что-нибудь отечественное, пере-
летал из рук в руки с восхищением. Похваль-
ные песни, плохи или хороши они были, разда-
вались по улицам, и им рукоплескали в гости-
ных; одним словом, все тогда казалось пре-
красным, потому что все было истинным.
Но политическая буря утихла, укротился и
энтузиазм. Внимание наше, утомленное блеском
побед и подвигов, перевысивших все затейли-
вые сказки Востока, и воображение, избало-
ванное чудесным, напряженное великим, —
постепенно погрузились опять в бездействен-
ный покой. Огнистая лава вырвалась, раз-
лилась, подвигнула океан — и застыла. Пепел
лежит на ее челе, но в этом пепле таится расти-
тельная жизнь, и когда-нибудь разовьются
на ней драгоценные виноградники. Вот картина
любви наших соотечественников к словесности

после войны; но теперешнему ее состоянию
были еще и другие причины. Отдохновение
после сильных ощущений обратилось в ленивую
привычку; непостоянная публика приняла вкус
ко всему отечественному, как чувство, и бро-
сила его, как моду. Войска возвратились
с лаврами на челе, но с французскими фразами
на устах, и затаившаяся страсть к галлицизмам
захватила вдруг все состояния сильней, чем
когда-либо. Следствием этого было совершенное
охлаждение лучшей части общества к родному
языку и поэтам, начинавшим возникать в это
время, — и наконец, совершенное оцепенение
словесности в прошедшем году. Так гаснет
лампада без течения воздуха, так заглушается
дарованье без ободрений! О прочих причинах,
замедливших ход словесности, мы скажем в
свое время.

Приступаю к делу.

Ни один еще год не был беднее оригиналь-
ными произведениями прошедшего 1823-го.
За исключением книг, до точных наук отно-
сящихся, вся наша словесность заключалась
в журнальных, притом весьма немногих, ста-
тьях. Лишь печатные промышленники тискали
вторым и третьим изданием сонники и разбой-
ничьи романы для домашнего обихода в про-
винциях. Порой появлялись порядочные и
сомнительные переводы прекрасных романов
Вальтера Скотта, но ни одно из сих творений
не вынесло имя переводчика на поверхность
сонной Леты; во-первых, потому, что пора
славы за прозаические переводы уже минова-
ла, а во-вторых, и слог их слишком небрежен.

Так прокрался в вечность молчаливый про-
шедший год; казалось, он был осенью для
соловьев нашей поэзии, и только в «Полярной
звезде» отозвались они — и умолкли снова;
только (с благодарностию замечаем) по быстро-
му и благосклонному приему «Полярной звезды»
заметно было, что еще не погас жар к отече-
ственной словесности в публике; впрочем,
надобно и то сказать, что русский язык, подобно
германскому в XVIII веке, возвышается ныне,
несмотря на неблагоприятные обстоятельства.
Теперь ученики пишут таким слогом, которого
самые гении сперва редко добывали, и, теряя
в числительности творений, мы выигрываем в
чистоте слога. Один недостаток — у нас мало
творческих мыслей. Язык наш можно уподобить
прекрасному усыпленному младенцу: он лепе-
чет сквозь сон гармонические звуки или сто-
нет о чем-то; но луч мысли редко блуждает
по его лицу. Это младенец, говорю я, но мла-
денец-Алкид, который в колыбели еще удушал
змей! — И вечно ли спать ему?

2823

ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ
СЛОВЕСНОСТЬ В ТЕЧЕНИЕ 1824

И НАЧАЛЕ 182а ГОДОВ

Словесность всех народов, совершая свое
круготечеиие, следовала общим законам при-
роды. Всегда первый ее век был возрастом
сильных чувств и гениальных творений. Про-
стор около умов высоких порождает гениев:
они рвутся расшириться душою и наполнить
пустоту. По времени круг сей стесняется:
столбовая дорога и полуизмятые венки не
прельщают их. Жажда нового ищет нечерпан-
ных источников, и гении смело кидаются
в обход мимо толпы в поиске новой земли

мира нравственного и вещественного; проби-
вают свои стези; творят небо, землю и ад род-
ников вдохновений; печатлеют на веках свое
имя, на одноземцах свой характер, озаряют обо-
их своей славою и все человечество своим умом!

За сим венком творения и полноты следует
век посредственности, удивления и отчета.
Песенники последовали за лириками, комедия
встала за трагедиею; но история, критика и
сатира были всегда младшими ветвями сло-
весности. Так было везде, кроме России; ибо
у нас век разбора предъидет веку творения;
у нас есть критика и нет литературы; мы пре-
сытились, не вкушая, мы в ребячестве стали
брюзгливыми стариками! Постараемся разга-
дать причины столь странного явления.

Первая заключается в том, что мы воспи-
таны иноземцами. Мы всосали с молоком без-
народность и удивление только к чужому.
Измеряя свои произведения исполинскою мерою
чужих гениев, нам свысока видится своя ма-
лость еще меньшею, и это чувство, не согретое
народною гордостию, вместо того чтобы воз-
будить рвение сотворить то, чего у нас нет,
старается унизить даже и то, что есть. К довер-
шению несчастия, мы выросли на одной фран-
цузской литературе, вовсе не сходной с нравом
русского народа, ни с духом русского языка.
Застав ее, после блестящих произведений,
в поре полемических сплетней и приняв за
образец бездушных умников века Людовика XV,
мы и сами принялись толковать обо всем
вкривь и вкось. Говорят: чтобы все выразить,
надобно все чувствовать; но разве не надобно
всего чувствовать, чтобы все понимать? А мы
слишком бесстрастны, слишком ленивы и не до-
вольно просвещенны, чтобы и в чужих авторах
видеть все высокое, оценить все великое.
Мы выбираем себе авторов по плечу, восхи-
щаемся д’Арленкурами, критикуем Лафаров
и Делилев, и заметьте: перебранив все, что
у нас было вздорного, мы еще не сделали
комментария на лириков и баснописцев, кото-
рыми истинно можем гордиться.

Сказав о первых причинах, упомяну и о
главнейшей: теперь мы начинаем чувствовать
и мыслить — но ощупью. Жизнь необходимо
требует движения, а развивающийся ум дела;
он хочет шевелиться, когда не может летать,
но не занятый политикою — весьма естественно,
что деятельность его хватается за все, что по-
падется, а как источники нашего ума очень мел-
ки для занятий важнейших, мудрено ли, что
он кинулся в кумовство и пересуды! Я говорю
не об одной словесности: все наши общества
АЛ ЕКСАНДР БЕСТ»	'ЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	545
заражены тою же болезнию. Мы, как дети, которые испытывают первую свою силу над игрушками, ломая их и любопытно разгля- дывая, чтб внутри.  Теперь спрашивается: полезна или нет пе- риодическая критика? Джеффери говорит, что «она полезна для периодической критики».	бессмертные песни; Шекспир под лубочным навесом возвеличил трагедию; Мольер из платы смешил толпу; Торквато из сумасшедшего дома шагнул в Капитолий; даже Вольтер лучшую свою поэму написал углем на стенах Бастилии. Гении всех веков и народов, я вызы- ваю вас! Я вижу в бледности изможденных
Мы не можем похвалиться и этим качеством: наша критика недалеко ушла в основательности и приличии. Она ударилась в сатиру, в частно- сти и более в забаву, чем в пользу. Словом, я думаю, наша полемика полезнее для журна- листов, нежели для журналов, потому что критик, антикритик и перекритик мы видим много, а дельных критиков мало: но между тем листы наполняются, и публика, зевая над статьями вовсе для ней незанимательными, должна разбирать по складам надгробия без- вестных людей. Справедливо ли, однакож, так мало заботиться о пользе современников, когда подобным критикам так мало надежды дожить до потомства?  Мне могут возразить, что это делается не для наставления неисправимых, а для пре- дупреждения молодых писателей. Но, скажите мне, кто ставит охранный маяк в луже? Кто будет читать глупости для того, чтобы не писать их?  Говоря это, я не разумею, однакож, о кри- тике, которая аналитически, вообще, зани- мается установкою правил языка, открывает литературные злоупотребления, разлагает историю и, словом, везде, во всем отличает истинное от ложного. Там, где самохваль- ство, взаимная похвальба и незаслуженные брани дошли до крайней степени, там критика необходима для разрушения заговоренных бро- ней какой-то мнимой славы и самонадеянности, для обличения самозванцев-литераторов. Жела- тельно только, чтобы критика сия отвергла все личности, все частности, все расчетные виды; чтобы она не корпела над запятыми, а имела бы взор более общий, правила более стихийные. Лица и случайности проходят, но народы и стихии остаются вечны.  Из вопроса, почему у нас много критики, необходимо следует другой: «отчего у нас нет гениев и мало талантов литературных?» Пред- слышу ответ многих, что от недостатка обо- дрения! Так, его нет, и слава богу! Ободрение может оперить только обыкновенные дарова- ния: огонь очага требует хворосту и мехов, чтобы разгореться, — но когда молния про- сила людской помощи, чтобы вспыхнуть и реять в небе! Гомер, нищенствуя, пел свои  69 Де шбрисш	гонением или недостатком лиц ваших — рас- свет бессмертия! Скорбь есть зародыш мыслей, уединение — их горнило. Порох на воздухе дает только вспышки, но сжатый в железе, он рвется выстрелом и движет и рушит гро- мады... и в этом отношении к свету мы нахо- димся в самом благоприятном случае. Ува- жение или, по крайней мере, внимание к уму, которое ставило у нас богатство и породу на одну с ним доску, наконец, к радости сих последних исчезло. Богатство и связи безраз- дельно захватили все внимание толпы, — но тут в проигрыше, конечно, не таланты! Иногда корыстные ласки меценатов балуют перо автора; иногда недостает собственной решимости вы- рваться из бисерных сетей света — но теперь свет с презрением отверг его дары или допу- скает в свой круг не иначе, как с. условием носить на себе клеймо подобного, отрадного ему ничтожества; скрывать искру божества, как пятно, стыдиться доблести, как порока!! Уединение зовет его, душа просит природы; богатое нечерпанное лоно старины и мощного свежего языка перед ним расступается: вот стихия поэта, вот колыбель гения!  Однакож такие чувства могут зародиться только в душах, куда заране брошены были семена учения и размышленья, только в людях, увлеченных случайным рассеянием, у которых есть к чему воротиться. Но таково ли наше воспитание? Мы учимся припеваючи и оттого навсегда теряем способность и охоту к дель- ным, к долгим занятиям. При самых счастли- вых дарованиях мы едва имеем время на лету схватить отдельные мысли; но связывать, рас- полагать, обдумывать расположенное не было у нас ни в случае, ни в привычке. У нас юноша с учебного гулянья спешит на бал, а едва придет истинный возраст ума и учения, он уже в службе, уж он деловой — и вот все его умственные и жизненные силы убиты в цвету ранним напряжением, и он целый век остается гордым учеником оттого, что учеником в свое время не был. Сколько людей, которые бы могли прославить делом или словом свое оте- чество, гибнут, дремля душой в вихре модного ничтожества, мелькают по земле, как пролетная тень облака. Да и чтб в прозаическом нашем
В46

быту, на безлюдьи сильных характеров, мо-
жет разбудить душу? Чтб заставит себя по-
чувствовать? Наша жизнь — бестенная китай-
ская живопись, наш свет — гроб поваплен-

Так ли жили, так ли изучались просвети-
тели народов? Нет! В тишине затворничества
зрели их думы. Терновою стезею лишений
пробивались они к совершенству. Конечно,
слава не всегда летит об руку с гением; часто
современники гнали, не понимая их; но звезда
будущей славы согревала рвение и озаряла
для них мрак минувшего, которое вопрошали
они, дабы разгадать современное и научить
потомство. Правда, и они прошли через свет,
и они имели страсти людей; зато имели и взор
наблюдателей. Они выкупили свои проступки
упроченною опытностию и глубоким позна-
нием сердца человеческого. Не общество увлек-
ло их, но они повлекли за собой общества.
Римлянин Альфиери, неизмеримый Бейрон
гордо сбросили с себя золотые цепи Фортуны,
презрели всеми заманками большого света —
зато целый свет под ними и вечный день славы —
их наследие!!

Но кроме пороков воспитания, кроме за-
тейливого однообразия жизни нашей, кроме
многосторонности и безличия самого учения
(диапс! тёше),* которое во все мешается, все
смешивает и ничего не извлекает, — нас одо-
лела страсть к подражанию. Было время, что
мы невпопад вздыхали по-стерновски, потом
любезничали по-французски, теперь залетели
в тридевятую даль по-немецки. Когда же по-
падем мы в свою колею? Когда будем писать
прямо по-русски? Бог весть! До сих пор, по
крайней мере, наша муза остается невестою-
невидимкою. Конечно, можно утешиться тем,
что мало потери, так или сяк пишут сотни
чужестранных и междуусобных подражате-
лей; но я говорю для людей с талантом, которые
позволяют себя водить на помочах. Огляды-
ваясь назад,- можно век назади остаться, ибо
время с каждой минутой разводит нас с образ-
цами. Притом все образцовые дарования носят
на себе отпечаток не только народа, но века
и места, где жили они, следовательно, подра-
жать им рабски в других обстоятельствах —
невозможно и неуместно. Творения знаменитых
писателей должны быть только мерою достоин-
ства наших творений. Так чужое высокое
понятие порождает в душе истинного поэта
неведомые дотоле понятия. Так, по словам

Несмотря ви ва что. — Ред.

астрономов, из обломков сшибающихся комет
образуются иные, прекраснейшие миры!

Я мог бы яснее и подробнее исследовать
сказанные причины; я бы должен был присо-
вокупить к ним и раннее убаюкивание талан-
тов излишними похвалами или чрезмерным
самолюбием; но уже время, оставив причины,
взглянуть на произведения.

Прошедший год утешил нас за безмолвие
1823-го. Н. М. Карамзин выдал в свет X и XI
томы «Истории государства Российского». Не
входя, по краткости сего объема, в рассмотре-
ние исторического их достоинства, смело можно
сказать, что в литературном отношении мы на-
шли в них клад. Там видим мы свежесть и силу
слога, заманчивость рассказа и разнообразие
в складе и звучности оборотов языка, столь
послушного под рукою истинного дарования.
Сими двумя томами началась и заключи-
лась, однакож, изящная проза 1824 года. Да
и вообще до сих пор творения почтенного
нашего историографа возвышаются подобно
пирамидам на степи русской прозы, изредка
оживляемой летучими журнальными бедуинами
или тяжело движущимися караванами перево-
дов. Из оригинальных книг появились только
повести г. Нарежного. Они имели б в себе много
характеристического и забавного, если бы в их
рассказе было поболее приличия и отделки, а
в происшествиях поменее запутанности и чудес.
В роде описательном, путешествие Е. Тимков-
ского через Монголию в Китай (в 1820 и 21
годах) по новости сведений, по занимательности
предметов и по ясной простоте слога несо-
мненно есть книга европейского достоинства.
Из переводов заслуживают внимания: «Записки
полковника Вутье» о войне греков, переданные
со всею силою, со всею военною искренностию
г. Сомовым, к которым приложил он введение,
полное жизни и замечаний справедливых; «Исто-
рия греческих происшествий» из Раффенеля —
Метаксою, поясненная сим последним; «Добро-
душный», очень игриво переведенный г. Деша-
плетом; 3-я часть «Лондонского пустынника» —
его же и «Жизнь Али-Паши Янинского» —
г. Строевым. К сему же числу принадлежит
и книжечка «Искусство жить» — извлеченное
из многих новейших философов и оправленное
в собственные мысли - извлекателя, г. Фили-
монова. Появилось также несколько переводов
романов Вальтера Скотта, но ни один прямо
с подлинника и редкие прямо по-русски.

История древней словесности сделала важ-
ную находку в издании Иоанна — экзарха болт
гарского, современника Мефодиева. К чести
нашего века надобно сказать, что русские стали
ревностнее заниматься археологиею и крити-
кою историческою, сими основными камнями
истории. Книга сия отыскана и объяснена
г. Калайдовичем, неутомимым изыскателем рус-
ской старины, а издана в свет иждивением
графа Н. П. Румянцева, сего почтенного вель-
можи, который один изо всей нашей знати
не щадит ни трудов, ни издержек для приобре-
тения и издания книг, родной истории полез-
ных. Таким же образом напечатан и «Бело-
русский архив», приведенный в порядок г. Гри-
горовичем. Общество истории и древностей
русских издало 2-ю часть записок и трудов
своих; появилось еще 15 листов Летописи
Нестора по Лаврентьевскому списку, приго-
товленных профессором Тимковским.

Стихотворениями, как и всегда, протекшие
15 месяцев изобиловали более, чем прозою.
В. А. Жуковский издал в полноте рассеянные
по журналам свои сочинения. Между новыми
достойно красуется перевод шиллеровой «Девы
Орлеанской», перевод, каких от души должно
желать для словесности нашей, чтобы озна-

комить ее с настоящими чертами иноземных
классиков.

Пушкин подарил нас поэмою «Бахчиса-
райский фонтан»; похвалы ей и критики на нее
уже так истерлись от беспрестанного обраще-
ния, что мне остается только сказать: она пле-
нительна и своенравна, как красавица Юга.
Первая глава стихотворного его романа «Оне-
гин», недавно появившаяся, есть заманчивая,

одушевленная картина неодушевленного нашего
света. Везде, где говорит чувство, везде, где
мечта уносит поэта из прозы описываемого
общества, — стихи загораются поэтическим
жаром и звучней текут в душу. Особенно
«Разговор с книгопродавцем» вместо предисло-
вия (это счастливое подражание Гёте) кипит
благородными порывами человека, чувствую-
щего себя человеком. Блажен, — говорит там
в негодовании поэт, —

Блажен, кто про себя таил

Йуши высокие созданья,
от людей, как от могил.
Не ждал за чувства воздаянья!

И плод сих чувств есть рукописная его
поэма «Цыгане». Если можно говорить о том,
что не принадлежит еще печати, хотя принад-
лежит словесности, то это произведение далеко
оставило за собой все, что он писал прежде.
В нем-то гений его, откинув всякое подража-
ние, восстал в первородной красоте и простоте
величественной. В нем-то сверкают молнийные

очерки вольной жизни и глубоких страстей
и усталого ума в борьбе с дикою природою.
И все это выраженное на деле, а не на словах,
видимое не из витиеватых рассуждений, а из
речей безыскусственных. Куда не достигнет
отныне Пушкин с этой высокой точки опоры?

И. А. Крылов порадовал нас новыми пре-
красными баснями; некоторые из них были
напечатаны в повременных изданиях, и скоро
сии плоды вдохновения, числом до тридцати,
покажутся в полном собрании. Н. И. Гнедич
недавно издал сильный и верный свой перевод
(с новогреческого языка) «Песен клефтов»,
с приложением весьма любопытного предисло-
вия. Сходство их с старинными нашими песнями
разительно. На днях выйдет в свет поэма
И. И. Козлова «Чернец»; судя по известным
мне отрывкам, она исполнена трогательных
изображений, и в ней теплятся нежные страсти.
Рылеев издал свои «Думы» и новую поэму
«Война ровский»; скромность заграждает мне
уста на похвалу, в сей последней, высоких
чувств и разительных картин украинской и
сибирской природы. «Ночи на гробах» князя
С. Шихматова в облаке отвлеченных понятий
заключают многие красоты пиитические, подоб-
но искрам золота, вкрапленным в темный гра-
нит. Ничего не скажу о «Балладах и романсах»
г. Покровского, потому что ничего лестного
о них сказать не могу; похвалю в «Восточной
лютне» г. Шишкова 2-го звонкость стихов и
плавность языка для того, чтобы похвалить
в ней что-нибудь. Впрочем, в авторе порою
проглядывает дар к поэзии, но вечно в веригах
подражания. Наконец, упоминаю о стихотво-
рении г. Олина «Кальфон» для того, что сей
набор рифм и слов называется поэмою. При-
соединив к сему несколько приятных безде-
лок в журналах, разбросанных II. Языковым,
И. И. Козловым, Писаревым, Нечаевым... я
подвел уже весь итог нашей поэзии.

Русский театр в прошедшем году обеднел
оригинальными пьесами. Замысловатый князь
Шаховской очень удачно, однакож, вывел
на сцену Вольтера-юношу и Вольтера-старика
в дилогии своей «Ты и вы» и переделал для
сцены эпизод «Финна» из поэмы Пушкина
«Людмила и Руслан».

В Москве тоже давали, как говорят, хоро-
ший перевод «Школы сатириков» (Делавиня)
г. Кокошкина и еще кой-какие водевили и дра-
мы, о коих по слухам судить не можно; а
здесь некоторые драмы обязаны были успехом
своим сильной игре г. Семеновой и Каратыгина.
Я бы сказал что-нибудь о печатной, но не
игранной комедии г. Федорова «Громилов»,
если бы мне удалось дочесть ее. К числу теа-
тральных представлений принадлежит и «Тор-
жество муз», пролог г. М. Дмитриева на откры-
тие Большого московского театра. В нем,
хотя форма и очень устарела, есть счастливые
стихи и светлые мысли.

Но все это выкупила рукописная комедия
г. Грибоедова «Горе от ума» — феномен, какого
не видали мы от времен «Недоросля». Толпа
характеров, обрисованных смело и резко,
живая картина московских нравов, душа в
чувствованиях, ум и остроумие в речах, неви-
данная доселе беглость и природа разговор-
ного русского языка в стихах. Все это завле-
кает, поражает, приковывает внимание. Чело-
век с сердцем не прочтет ее не смеявшись,
не тронувшись до слез. Люди, привычные
даже забавляться по французской систематике
или оскорбленные зеркальностию сцен, гово-
рят, что в ней нет завязки, что автор не по
правилам нравится; но пусть они говорят,
чтб им угодно: предрассудки рассеются, и
будущее оценит достойно сию комедию и
поставит ее в число первых творений народных.

Удача альманахов показывает нетерпе-
ливую наклонность времени не только мало
писать, но и читать мало. Теперь ходячая
наша словесность сделалась карманною. Пример
«Полярной звезды» породил множество по-
дражаний в 1824 году. Началось «Мнемозиною»,
которая если не по объему и содержанию,
то по объявлению издателей принадлежит к
дружине альманахов. Страсть писать теории,
опровергаемые самими авторами на практике,
есть одна из примет нашего века, и она заглав-
ными буквами читается в «Мнемозине». Впро-
чем, за исключением диктаторского тона и
опрометчивости в суждениях, в г. Одоевском
видны ум и начитанность. Сцены из трагедии
«Аргивяне» и пьеса «На смерть Бейрона»
г. Кюхельбекера — имеют большое достоин-
ство. На 1825 год театральный альманах «Рус-
ская Талия» (издатель г. Булгарин) между
многими хорошими отрывками заключает в
себе 3-е действие комедии «Горе от ума», кото-
рое берет безусловное преимущество над дру-
гими. Потом отрывок из трагедии «Венцеслав»
Ротру, счастливо переделанной Жандром, и
сцены из комедии «Нерешительный» г. Хмель-
ницкого и «Ворожея» кн. Шаховского. Кроме
этого, книжка сия оживлена очень дельною
статьею г. Греча о русском театре и характе-
рическими выходками самого издателя. «Рус-
ская старина», изданная гг. Корниловичем

и Сухоруковым. Из них первый описал век и
быт Петра Великого, а другой — нравы и обы-
чаи поэтического своего народа — казаков.
Оба рассказа любопытны, живы, занимательны.
Сердце радуется, видя, как проза и поэзия
скидывают свое безличие и обращаются к
родным, старинным источникам. «Невский аль-
манах» (изд. г. Аладьин) — нелестный попут-
чик для других альманахов. Наконец, «Север-
ные цветы», собранные бароном Дельвигом,
блистают всею яркостию красок поэтической
радуги, всеми именами старейшин нашего
Парнаса. Хотя стихотворная ее часть гораздо
богаче прозаической, но и в этой особенно
занимательна статья г. Дашкова «Афонская
гора» и некоторые места в «Письмахиз Италии».
Мне кажется, что г. Плетнев ие совсем прав,
расточая в обозрении полною рукою похвалы
всем и уверяя некоторых поэтов, что они не
умрут потому только, что они живы, — но
у всякого свой вес слов, у каждого свое мнение.
Из стихотворений прелестны наиболее: Пуш-
кина дума «Олег» и «Демон», «Русские песни»
Дельвига и «Череп» Баратынского. Один только
упрек сделаю я в отношении к цели альмана-
хов: «Северные цветы» можно прочесть, не
улыбнувшись.

Журналы попрежнему шли своим чередом,
то есть все кружились по одной дороге: ибо у
нас нет разделения работы, мнений и предме-
тов. «Инвалид» наполнял свои листки и «Ново-
сти литературы» лежалою прозою и перепеча-
танными стихами. Заметим, что с некоторого
времени закралась к издателям некоторых
журналов привычка помещать чужие произве-
дения без спросу и пользоваться чужими
трудами безответно. «Вестник Европы» тол-
ковал о старине и заржавленным циркулем
измерял новое. Подобно прочим журналам, он,
особенно в прошлом году, изобиловал крити-
ческою перебранкою; критика на предисловие
к «Бахчисарайскому фонтану», с ее послед-
ствиями, достойна порицания, если не по
предмету, то по изложению. Подобная личность
вредит словесности, оправдывая неуважение
многих к словесникам. Этого мало: кто-то
русский напечатал в Париже злую выходку
на многих наших литераторов и перед глазами
целой Европы, не могши показать достоинств,
обнажил, может быть, мнимые их недостатки
и свое пристрастие. Другой, там же, защищал
далеких обиженных, хотя не вовсе справедливо,
но весьма благородно, и полемическая наша
междуусобица загорелась на чужой земле.
1825 год ознаменовался преобразованием неко-
торых старых журналов и появлением новых.
У нас недоставало газеты для насущных ново-
стей, которая соединяла бы в себе политические
и литературные вести: гг. Греч и Булгарин
дали нам ее — это «Северная пчела». Разнооб-
разием содержания, быстротою сообщения но-
визны, черезденным выходом и самою формою —
она вполне удовлетворяет цели. Каждое состоя-
ние, каждый возраст находит там что-нибудь по
себе. Между многими любопытными и хороши-
ми статьями заметил я «О романах» г. Сомова
и «Нравы» Булгарина. Жаль, что г. Булгарин
не имеет времени отделывать свои произведения.
В них даже что-то есть недосказанное; но с его
наблюдательным взором, с его забавным сгибом
ума он мог бы достичь прочнейшей славы.
«Северный архив» и «Сын отечества» приняли
в свой состав повести; этот вавилонизм не
очень понравится ученым, но публика любит
такое смешение. За чистоту языка всех трех
журналов обязаны мы г. Гречу — ибо он
заведывает грамматическою полициею. В Пе-
тербурге на сей год издается вновь журнал
«Библиографические листки» г. Кеппеном. Это
необходимый указатель источников всего писан-
ного о России. В Москве явился двухнедельный
журнал «Телеграф», изд. г. Полевым. Он заклю-

чает в себе все, извещает и судит обо всем,
начиная от бесконечно малых в математике
до петуш-ьих гребешков в соусе или до бантиков
на новомодных башмачках. Неровный слог,
самоуверенность в суждениях, резкий тон в
приговорах, везде охота учить и частое при-
страстие — вот знаки сего телеграфа, а смелым
владеет бог — его девиз.

Журналы наши не так, однакож, дурны,
как утверждают некоторые умники, и вряд ли
уступают иностранным. Назовите мне хоть
один сносный литературный журнал во Фран-
ции, кроме «Веуие епсус1орё<Идие»? Немцы
уж давно живут только переводами из журнала
г. Ольдекопа, у которого, не к славе здешних
немцев, едва есть тридцать подписчиков, и одни
только англичане поддерживают во всей чистоте
славу ума человеческого.

Оканчиваю. Знаю, что те и те восстанут на
меня за то и то-то, что на меня посыплется
град вопросительных крюков и восклицатель-
ных шпилек. Знаю, что я избрал плохую
методу — ссориться с своими читателями в
предисловии книги, которая у них в руках...
но как бы то ни было, я сказал, что думал, —
и «Полярная звезда» перед вами.

1825
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

ПОЭЗИИ, ОСОБЕННО
ЛИРИЧЕСКОЙ, В ПОСЛЕДНЕЕ

Решаясь говорить о направлении нашей
поэзии в последнее десятилетие, предвижу, что
угожу очень не многим и многих против себя
вооружу. И я наравне со многими мог бы восхи-
щаться неимоверными успехами нашей словес-
ности. Но льстец всегда презрителен. Как
сын Отечества, поставляю себе обязанностию
смело высказать истину.

От Ломоносова до последнего преобразо-
вания нашей словесности Жуковским и его
последователями у нас велось почти без проме-
жутка поколение лириков, коих имена остались
стяжанием потомства, коих творениями должна
гордиться Россия. Ломоносов, Петров, Держа-
вин, Дмитриев, спутник и друг Державина —
Капнист, некоторым образом Бобров, Востоков
и в конце предпоследнего десятилетия — поэт,
заслуживающий занять одно из первых мест на
русском Парнасе, кн. Шихматов — предводи-
тели сего мощного племени: они в наше время
почти не имели преемников. Элегия и послание
у нас вытеснили оду. Рассмотрим качества сих
трех родов и постараемся определить степень
их поэтического достоинства.

Сила, свобода, вдохновение — необходимые
три условия всякой поэзии. Лирическая поэзия
вообще не иное что, как необыкновенное, то есть
сильное, свободное, вдохновенное изложение
чувств самого писателя. Из сего следует, что
она тем превосходнее, чем более возвышается
над событиями ежедневными, над низким
языком черни, не знающей вдохновения. Всем
требованиям, которые предполагает сие опре-
деление, вполне удовлетворяет одна ода, а по-
сему без сомнения занимает первое место
в лирической поэзии, или, лучше сказать, одна

совершенно заслуживает название поэзии лири-
ческой. Прочие же роды стихотворческого
изложения собственных чувств — или подчи-
няют оные повествованию, как то гимн, а еще
более баллада, и, следовательно, переходят
в поэзию эпическую; или же ничтожностию
самого предмета налагают на гений оковы, гасят
огонь его вдохновения.-В последнем случае их
отличает от прозы одно только стихосложение,
ибо прелестью и благозвучием — достоинст-
вами, которыми они по необходимости ограни-
чиваются, — наравне с ними может обладать
и красноречие. Ода, увлекаясь предметами
высокими, передавая векам подвиги героев и
славу Отечества, воспаряя к престолу неизре-
ченного и пророчествуя пред благоговеющим
. народом, парит, гремит, блещет, порабощает
слух и душу читателя. Сверх того, в оде поэт
бескорыстенон не ничтожным событиям соб-
ственной жизни радуется, не об них сетует; он
вещает правду и суд промысла, торжествует
о величии родимого края, мещет перуны в сопо-
статов, блажит праведника, клянет изверга.

В элегии — новейшей и древней — стихо-
творец говорит об самом себе, о своих скорбях
и наслаждениях. Элегия почти никогда не
окрыляется, не ликует: она должна быть тиха,
плавна, обдуманна; должна, говорю, ибо кто
слишком восторженно радуется собственному
счастию — смешон; печаль же неистовая не
есть поэзия, а бешенство. Удел элегии —
умеренность, посредственность (Горациева аигеа
шесПосгНаз • •*

• Золотая середина. — Ред.

•* Вольтер сказал, что все роды сочинений хо-
роши. кроме скучного; он не сказал, что все равно
хороши. Но Буало— верховный, непреложный законо-
датель толпы русских и французских Сен-Моров и
Ожеров — объявил:

Бп воппе1 аапз <1ё1аи1 чаи1 зеи] ип 1оп$ роёте!

(Сонет без промахов стоит длинной поэмы. —
Ред.)
8оп еп1Ьоиз1азте ра!в1Ь1е

14’а рО1Ш сев 1га^1чиев Гигеигв;

Бе за уехпе /ёсопде е1 риге
Сои1еп1 ауес потЪге е1 тезиге
Вез ттввеаих де 1аИ е1 де т!е],
Е4 се ризШаШте 1саге
ТгаЫ раг 1’аНе де Ипдаго
14 е ге1отЬе |ата1в ди с!е1! *

Она только тогда занимательна, когда,
подобно нищему, ей удастся (сколь жалкое
предназначение!) вымолить, выплакать уча-
стие, или когда свежестью, игривою пестротою
цветов, которыми осыпает предмет свой, на миг
приводит в забвение ничтожность его. Послед-
нему требованию менее или более удовлетворяют
элегии древних и элегии Гётевы, названные
им римскими; но наши Греи почти вовсе не
искушались в сем светлом, полуденном роде
поэзии.

Послание у нас — или та же элегия, только
в самом невыгодном для ней облачении, или
сатирическая замашка, каковы сатиры остряков
прозаической памяти Горация, Буало и Попа,
или просто письмо в стихах. Трудно не скучать,
когда Иван и Сидор напевают нам о своих
несчастиях; еще труднее не заснуть, перечи-
тывая, как они иногда в трехстах трехстопных
стихах друг другу рассказывают, что — слава
богу! — здоровы и страх как жалеют, что
так давно не видались! Уже легче, если по
крайней мере ретивый писец вместо того, чтоб
начать:

Милостивый государь ПЛ,
воскликнет:

...чувствительный певец,

Тебе (и мне) определен бессмертия венец! —
а потом ограничится объявлением, что читает
Дюмарсе, учится азбуке и логике, никогда не пи-
шет ни семо, ни овамо и желает быть ясным! —
Душе легче, — говорю, — если он вдобавок не
снабдит нас подробным описанием своей кла-
довой и библиотеки и швабских гусей и рус-
ских уток своего приятеля.

Теперь спрашивается: выиграли ли мы,
променяв оду на элегию и послание?

Есть, однакоже, варвары, в глазах коих одна отваж-
ность предпринять создание эпопеи взвешивает уже все-
возможные сонеты, триолеты, шарады и — может быть,
баллады.

♦ Его мирный восторг далек от трагических не-
истовств, из его плодотворного и чистого порыва про-
истекают, ритмично и размеренно, ручьи млека и
меда, и этот малодушный Икар, которому изменило
крыло Пиндара, никогда не падает с неба. — Ред.

•* Барон Дельвиг написал несколько стихотворе-
ний, из которых, сколько помню, можно получить до-
вольно верное понятие о духе древней элегии. Впро-
чем, не знаю, отпечатаны они или нет.

Жуковский первый у нас стал подражать
новейшим немцам, преимущественно Шиллеру.
Современно ему Батюшков взял себе в образец
двух пигмеев французской словесности — Парни
и Мильвуа. Жуковский и Батюшков на время
стали корифеями наших стихотворцев и осо-
бенно той школы, которую ныне выдают нам
за романтическую.

Но что такое поэзия романтическая?

Она родилась в Провансе и воспитала Данта,
который дал ей жизнь, силу и смелость, отважно
сверг с себя иго рабского подражания римля-
нам, которые сами были единственно подража-
телями греков, и решился бороться с ними.
Впоследствии в Европе всякую поэзию свобод-
ную, народную стали называть романтическою.
Существует ли в сем смысле романтическая
поэзия между немцами?

Исключая Гёте, и то только в некоторых,
немногих его творениях, они всегда и во всяком
случае были учениками французов, римлян,
греков, англичан, наконец — италиянцев,
испанцев. Чтб же отголосок их произведений?
чтб же наша романтика?

Не будем, однакоже, несправедливы. При
совершенном неведении древних языков, кото-
рое отличает, к стыду нашему, всех почти рус-
ских писателей, имеющих некоторые дарования,
без сомнения знание немецкой словесности для
нас не без пользы. Так, напр[имер], влиянию
оной обязаны мы, что теперь пишем не одними
александринами и четырехстопными ямбически-
ми и хореическими стихами.

Изучением природы, силою, избытком и
разнообразием чувств, картин, языка и мыслей,
народностию своих творений великие поэты
Греции, Востока и Британии неизгладимо вре-
зали имена свои на скрижалях бессмертия.
Ужели смеем надеяться, что сравнимся с ними
по пути, по которому идем теперь? Переводчи-
ков никто, кроме наших дюжинных перевод-
чиков, не переводит. Подражатель не знает
вдохновения: он говорит не из глубины соб-
ственной души, а принуждает себя пересказать
чужие понятия и ощущения. Сила? — Где
найдем ее в большей части своих мутных, ни-
чего не определяющих, изнеженных, бесцветных
произведений? У нас все мечта и призрак, все
мнится и кажется и чудится, все только
будто бы, как бы, нечто, что-то. Богатство и
разнообразие? — Прочитав любую элегию Жу-
ковского, Пушкина или Баратынского, знаешь
все. Чувств у нас уже давно нет: чувство уны-
ния поглотило все прочие. Все мы взапуски
тоскуем о своей погибшей молодости; до бес-
552	ЛИТЕРАТУРН	АЯ КРИТИКА
конечности жуем и пережевываем эту тоску и наперерыв щеголяем своим малодушием в пе- риодических изданиях.* Если бы сия грусть не была просто реторическою фигурою, иной, судя по нашим Чайльд-Гарольдам, едва вышедшим из пелен, мог бы подумать, что у нас на Руси поэты уже рождаются стариками. Картины везде одни и те же: луна, которая — разу- меется — уныла и бледна, скалы и дубравы, где их никогда не бывало, лес, за которым сто раз представляют заходящее солнце, вечерняя заря; изредка длинные тени и привидения, что- то невидимое, что-то неведомое, пошлые ино- сказания, бледные, безвкусные олицетворения Труда, Неги, Покоя, Веселия, Печали, Лени писателя и Скуки читателя; в особенности же — туман: туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочинителя.  Из слова же русского, богатого и мощного, силятся извлечь небольшой, благопристойный, приторный, искусственно тощий, приспособлен- ный для немногих язык, ип реШ ]аг^оп бе со1епе.** Без пощады изгоняют из него все рече- ния и обороты славянские и обогащают его архитравами, колоннами, баронами, траурами, германизмами, галлицизмами и барбаризмами. В самой прозе стараются заменить причастия и деепричастия бесконечными местоимениями и союзами. О мыслях и говорить нечего. Пе- чатью народности ознаменованы какие-нибудь 80 стихов в «Светлане» и в «Послании к Воей- кову» Жуковского, некоторые мелкие стихотво- рения Катенина, два или три места в «Руслане и Людмиле» Пушкина.  Свобода, изобретение и новость составляют главные преимущества романтической поэзии перед так называемою классическою поздней- ших европейцев. Родоначальники сей мнимой классической поэзии более римляне, нежели греки. Она изобилует стихотворцами — не поэтами, которые в словесности то же, что бельцы ♦** в мире физическом. Во Франции сие	вялое племя долго господствовало: лучшие, истинные поэты сей земли, напр[имер] Расин, Корнель, Мольер, несмотря на свое внутреннее омерзение, должны были угождать им, подчи- нять себя их условным правилам, одеваться в их тяжелые кафтаны, носить их огромные парики и нередко жертвовать безобразным идолам, которых они называли вкусом, Аристотелем, природою, поклоняясь под сими именами одно- му жеманству, приличию, посредственности. То- гда ничтожные расхитители древних сокровищ частым, холодным повторением умели оподлить лучшие изображения, обороты, украшения оных: шлем и латы Алкидовы подавляли карлов, не только не умеющих в них устремляться в бой и поражать сердца и души, но лишенных под их бременем жизни, движения, дыхания. Не те же ли повторения наши: младости и радости, уныния и сладострастия, и те безымянные, от- жившие для всего брюзги, которые, — даже у самого Байрона («СЫ1<1-Наго1с1»), надеюсь, — далеко не стбят не только Ахилла Гомерова, ниже Ариостова Роланда, ни Тассова Танкреда, ни славного Сервантесова Витязя печального образа, — которые слабы и недорисованы в «Пленнике» и в элегиях Пушкина, несносны, смешны под пером его переписчиков? — Будем благодарны Жуковскому, что он освободил нас из-под ига французской словесности и от управ- ления нами по законам Ла Гарпова Лицея и Баттбева Курса; но не позволим ни ему, ни кому другому, если бы он владел и вдесятеро ббльшим перед ним дарованием, наложить на нас оковы немецкого или английского влады- чества!  Всего лучше иметь поэзию народную. Но Расином Франция отчасти обязана Еврипиду и Софоклу? — Человек с талантом, подвизаясь на пути своих великих предшественников, иногда открывает области новых красот и вдох- новений, укрывшиеся от взоров сих исполинов, его наставников. Итак, если уже подражать,

не худо знать, кто из иностранных писателей

*	Да не подумают однакоже, что не признаю ни- чего поэтического в сем сетовании об утрате лучшего времени жизни человеческой— юности, сулящей столько том печатью вдохновепия, проистекшие от сей печали, должны возбудить живое сочувствие, особенно в юно- шах, — ибо кто, молодой человек, не вспомнит, что при первом огорчении мысль о ранней кончине, о по- тере всех надежд представилась его душе, утешила и умилила его? — Но что сказать о словесности, которая вся почти основана на сей одной мысли?  •	* Маленький кружковый жаргон. — Ред.  *	** Белец или альбинос, белый негр.	прямо достоин подражания? Между тем наши живые каталоги, коих взгляды, разборы, рас- суждения беспрестанно встречаешь в «Сыне отечества», «Соревнователе просвещения и благотворения», «Благонамеренном» и «Вест- нике Европы», обыкновенно ставят на одну доску: словесности греческую и — латинскую, английскую и — немецкую; великого Гёте и — недозревшего Шиллера; исполина между ис- полинами Гомера и — ученика его Виргилия; роскошного, громкого Пиндара и — прозаиче- ского стихотворца Горация; достойного наслед-
ВИЛЬГЕЛЬМ	КЮХЕЛЬБЕКЕР
ника древних трагиков Расина и — Вольтера, который чужд был истинной поэзии; огромного Шекспира и — однообразного Байрона 1 Было время, когда у нас слепо припадали перед ка- ждым французом, римлянином или греком, освя- щенным приговором Ла Гарпова Лицея. Ныне благоговеют перед всяким немцем или англи- чанином, как скоро он переведен на француз- ский язык: ибо французы и по сю пору не перестали быть нашими законодавцами; мы осмелились заглядывать в творения соседей их единственно потому, что они стали читать их.  При основательнейших познаниях и боль- шем, нежели теперь, трудолюбии наших писате- лей, Россия по самому своему географическому положению могла бы присвоить себе все сокро- вища ума Европы и Азии. Фердоуси, Гафис, Саади, Джами ждут русских читателей.  Но не довольно, — повторяю, — присвоить себе сокровища иноплеменников. Да создастся для славы России поэзия истинно русская; да бу- дет святая Русь не только в гражданском, но и в нравственном мире первою державою во все- ленной! Вера праотцев, нравы отечественные, летописи, песни и сказания народные — луч- шие, чистейшие, вернейшие источники для нашей словесности.  Станем надеяться, что, наконец, наши писа- тели, из коих особенно некоторые молодые одарены прямым талантом, сбросят с себя понос- ные цепи немецкие и захотят быть русскими. Здесь особенно имею в виду А. Пушкина, кото- рого три поэмы, особенно первая, подают великие надежды. Я не обинулся смело сказать свое мнение насчет и его недостатков; несмотря на то, уверен, что он предпочтет оное громким похвалам господина издателя «Северного ар- хива». Публике мало нужды, что я друг Пуш- кина, но сия дружба дает мне право думать, что он, равно как и Баратынский, достойный его товарищ, — не усомнятся, что никто в России более меня не порадуется их успехам!  Сеидам же, которые непременно везде, где только могут, провозгласят меня зоилом и завистником, буду отвечать только тогда, когда найду их нападки вредными для драгоценной сердцу моему отечественной словесности. Опро- вержения благонамеренных, просвещенных про- тивников приму с благодарностию; прошу их переслать оные для помещения в «Мнемо- зину» и наперед объявляю всем и каждому, что любимейшее свое мнение охотно променяю на лучшее. Истина для меня дороже всего на свете!	РАЗБОР  ФОН-ДЕР-БОРТОВЫХ ПЕРЕВОДОВ  РУССКИХ СТИХОТВОРЕНИЙ  Любопытно послушать, как иностранцы, особенно немцы, ближайшие соседи наши, судят о русской словесности, с частию коей господин фон-дер-Борг познакомил их в довольно удач- ных и близких переводах.* Итак, выпишем, чтб в 60-м нумере «Литературных немецких лист- ков» говорится при случае появления сих переводов: во 1-х, вообще о духе нашей поэзии, во 2-х, о некоторых наших стихотворцах в осо- бенности. Сии суждения не во всем сходны с теми, которые у нас повторяются ежедневно, и потому-то показались мне достойными некото- рого внимания.  «Новейшая русская изящная словесность еще очень зелена. В каком же образе представляется она паблю- нашего времени, которого к стихотворству понуждает молодость, а может быть, и дарование. Сей юноша покушается высказать поэтическим языком чувства свои, но эго не совсем легко; посему он трудное старается  первой молодости, то сначала довольствуется проница- тельности» и остроумием — способностями, которые в душе человеческой окриляются ранее прочих. Вот почему в произведениях молодых стихотворцев ветре- чаем столько поучительно-чувствительных изречений. Обозревая фон-дер-Боргово Собрание, убеждаемся, что русская поэзия есть подобный поэт-юноша. Сие Собра- иие все почти составлено из поучительных од, элегий, посланий, сатир, многословных баллад и сказок, в коих более ума и описаний, нежели смелости воображения и теплоты чувства. Кроме того, сии произведения вообще между собою до того сходны, что писателей распознаешь только по оттенкам, а не по мощным каким отличиям». Далее немецкий критик предупреждает возражение, которое бы могли ему сделать насчет этого последнего упрека: «Сходство сие, — говорит он, — напрасно бы кто вздумал приписать самому фон-дор- Боргу: он, кажется, переводил добросовестно и сверх того везде оказывается человеком искусным, знающим».  Согласны! Согласны также в том, что много истинного в строгом приговоре критика. Но  * Эти переводы не в пример ближе к подлинни- кам — французских переложении С. Мора и пере-
1824	ложении английских Боуринга, из которых последние, одиакожс, заслуживают некоторую признательность.

70 Декабристы
ужели не вменить г. переводчику выбор подлин-
ников, чрезвычайно односторонний, выбор, не-
видимому, только таких произведений, таких
писателей, которые у нас, за исключением всех
с ними не сходствующих, одобряются известною
школою?

Именно советам школы сей, ее, говорю,
советам и мнениям, которыми переводчик явно
руководствовался при составлении своего Со-
брания, должны мы приписать изобилие водя-
ной, вялой описательной лже-поэзии, коею пре-
исполнены фон-дер-Борговы переложения. Так!
Наша словесность молода, но и у нас были и
есть поэты (хотя их и немного) с воображением
неробким, с словом немногословным, неразве-
денным водою благозвучных, пустых эпитетов.
Не говорю уже о Державине! Но таков, напри-
мер, в некоторых легких своих стихотворениях
Катенин, которого баллады «Мстислав», «Убий-
ца», «Наташа», «Леший» — еще только попытки,
однакоже (да не рассердятся наши весьма хлад-
нокровные, весьма осторожные, весьма не ро-
мантические самозванцы-романтики!) по сю
пору одни, может быть, во всей нашей словес-
ности принадлежат поэзии романтической.
Таков был некогда Бобров — поэт, который при
счастливейших обстоятельствах был бы, мо-
жет быть, украшением русского слова, кото-
рый и в том виде, в каком нам является в сво-
их угрюмых, незрелых конечно, созданиях, —
ознаменован некоторым диким величием. Та-
кова, наконец, госпожа Бунина, которой «Про-
гулка болящей» есть произведение, исполнен-
ное живой, глубокой скорби. Немецкий кри-
тик, прочитав оную, согласился бы, что и у нас
иногда говорит сильное чувство, не заменен-
ное ни модными словами, ни описаниями, ни
остроумием.

Из «Собрания образцовых сочинений в сти-
хах» переводчик (см. 1-ю часть его переводов;
2-й мы вовсе не знаем и, стало, о ней не судим)
извлек произведения самые вычищенные, самые
выглаженные,' а посему-то одно с другим столь
сходные! Где же на русском — как, например,
в Державине или Петрове — и были какие
неровности, он их тщательно выправил и тем
лишил, конечно, недостатков, иногда нераз-
лучных с красотами, одному Державину, од-
ному Петрову свойственными!

Вот почему, при всей верности, при всем
истинном достоинстве переводов г. фон-дер-
Борга, они еще однообразнее своих подлинни-
ков, вот почему ни по тем, ни по другим нельзя
и не дблжно заключать о совершенном будто
бы однообразии всей нашей поэзии!

«Другое еще сходство представляется в сих стихо-
творениях вообще с произведениями молодой музы:
в большей части их пет жизни самобытной. Подобно
юноше, который, хотя бы и наделен был дарованиями,
держится, иногда и сам не зная того, признанных уже
образцов, сии стихотворения все почти суть подража-
ния чужой, а именно французской словесности, а неко-
торые, преимущественно позднейшие, подражания и
немецкой. Господин фон-дер-Борг в двух довольно тол-
стых книжках предлагает нам примеры, взятые из сочи-
нений 26-ти стихотворцев, родившихся между 1711 и
1799 годами и, следовательно, почти совершенно испол-
няющих минувшее столетие. Все они без исключения
испытали решительное на себя действие французской
классической словесности века Людовика XIV, даже
касательно наружного образа произведений своих;
переводчик передал нам оный без всякого изменения.
Многие из сих стихотворений писаны александринами,
оды —французским, мало изменяющимся элегическим
размером, * басни же, — совершенно вроде басен Ла-
фоитеновых, — стихами вольными. Позднейшие рус-
ские стихотворцы, конечно, обнаруживают некоторое
знакомство с словесностию немецкою, но, кажется,
знают ее преимущественно в том виде, в котором (она}
находилась под многоразличным иноплеменным влия-
нием, с половины прошедшего века до появления Гёте.
Сей же последний, по причине поучительного напра-
вления русской словесности, повидимому, почти не
встретил в оной отголосков песням своим».

Критик не говорит здесь об удачных и не-
удачных подражаниях отдельным стихотворе-
ниям Гётевым: они у нас, конечно, найдутся!
Он говорит о произведениях, созданных нами не
по известному какому образцу Гёте, а в духе
его, с его свободою. Примеры, может быть,
лучше объяснят мысль сию. Итак, положим,
что ни в одной трагедии Озерова нет подража-
ния ни одной в особенности трагедии Вольте-
ровой; ** но в них красоты и недостатки одни
и те же. «Эдип» и «Димитрий», «Фингал» и
«Поликсена» изобретены и обработаны в духе
Вольтера — как бы, вероятно, сам Вольтер
изобрел и обработал их. Далее, в «Кавказском
пленнике» и «Бахчисарайском фонтане» встре-
чаем мы, кроме некоторых явных, довольно
близких подражаний «Чайлд-Гарольду» и «Аби-

• Какой это особенный элегический французский
размер? Мы его не знаем. В одах же наших господство-
вала (и то некогда) десятистишная, — каждый стих
в четыре стопы, — ямбическая строфа, вовсе не элеги-
ческая.

*• Чего, однакоже, нельзя сказать о «Димитрии
Донском», который, без сомнения, подражание «Тан-
креду».
досской невесте»,* несколько, хотя и не много,
мест, которые как будто вылились из пера
самого Бейрона. — Вот что наш критик назы-
вает отголосками. Признаемся, что и мы не
помним в нашей словесности таких отголосков
творениям Гёте.

Критик, похваляя фон-дер-Борга за его
известия о жизни русских писателей, выписы-
вает из него некоторые занимательные, но
в России всем известные приключения Ломо-
носова — и продолжает:

«Переводчик уверяет, что Ломоносов совершенно
знал язык немецкий, читал того времени немецких
стихотворцев и решился подражать им. Нам, напротив,
кажется, что он более писал по образцам французским,
нежели немецким, хотя, может быть, и имел в виду
некоторых германцев, особенно Геллерта и других,
которые с 4740 года уже стали приобретать известность».
(См. «Утреннее размышление о божием величии».)
«Но пусть послушают строфу, с которой все Собрание
начинается».

Следует перевод первой строфы подражания
Иову — довольно близкий, однакоже не совер-
шенно равносильный.* Критик затем воскли-
цает:

«Здесь одежда и выражение без сомнения француз-
ские, и невольно вспомнишь Жан-Батиста Руссо или
Ла-Мотта! В «Вечернем размышлении» мы находим
более германского, находим что-то похожее на слог и
мысли Галлера». (Следуют три строфы из сего «Размыш-
ления».) «Оба (и Галлер и Ломоносов) иногда в стихо-
творениях своих являются естествоиспытателями, но пе-
реводчик прав, когда, в отношении к другим, называет
Ломоносова высоким; для большей части его преемников
недоступны и его сила и полнота мыслей; он, правда,
не слишком богат чувствами, но почти все прочие на сей
счет еще его беднее».

Здесь осмелимся спросить: справедлив ли
сей столь решительный приговор, составленный
по двум, трем, много четырем или пяти и (как
уже замечено) не всегда лучшим стихотворениям
каждого писателя, удостоившегося перевода
господина фон-дер-Борга и суждений господина
критика, — приговор, составленный по немно-
гим сочинениям некоторых только наших писа-
телей, и, несмотря на то, простертый на всю
словесность русскую?

• Так, иапр., стих:

БигсЪдгбЬп! ег тИ. дет \Уог1 <Не ЬпК

(он словом заставил стонать воздух) — не ТО, что:
Словами небо колебал.

Уверен, что беспристрастные немцы оного не
признают без дальнейшего исследования, — мы
же да воспользуемся тем, что есть справедли-
вого в сих замечаниях. Так! В нашем стихотвор-
стве, с одной стороны, слишком много описа-
тельного, с другой — слишком мало простоты,
слишком много умничанья и поучения. Дадим
волю чувству, которого мы не лишены, но кото-
рого стыдимся, благодаря привитым нам пра-
вилам французской поэтики, сплошь состав-
ленным из приличий, жеманства и принужде-
ния, — правилам, господствующим еще более
в образе мыслей и предрассудках наших свет-
ских юношей, нежели даже в книгах учебных.
У нас люди светские и поныне раболепствуют
перед сими чужеязычными законами, вопреки
романтическому лепетанию, коим с некоторого
времени бьют в уши встречному и поперечному,
ибо теперь, конечно, быть или, по крайней мере,
казаться романтиком — обязанность всякого
любезника.* Да решатся наши поэты не укра-
шать чувств своих — и чувства вырвутся из
души их столь же сильными, нежными, живыми,
пламенными, какими вырывались иногда из
богатой души Державина! Но послушаем, что
далее говорит наш критик.

«Легкостью, дарованием музыкальным и лириче^
ским, кажется, всех более наделен Ипполит Федорович
Богданович, который, будучи секретарем при посольство
в Дрездене, может быть, приобрел некоторое герман-
ское образование. Песенка его «Минуло мне пятнадцать
лет!» прелестна с первого стиха до последнего и выдер-
жит сравнение с самыми счастливыми безделками, ко-
торые мы (то есть немцы) можем предъявить в сем роде!»

Каковы же здесь суждения господина глубо-
комысленного немецкого судьи-словесника? По
одной милой, но ничтожной безделке он Богда-
новичу, перед всеми русскими писателями,
приписывает самое большее — не только музы-
кальное, но и лирическое дарование! Каково
его немецкое тщеславие! Всем, что у нас
есть хорошего, обязаны мы господам немцам!

• Но что же зато и романтизм всех их, пишущих
и непишущих? Он обыкновенно останавливается на Ла
Мартине, на французском переводе Бейрона, на рома-
нах Вальтера Скотта. Некоторые только когда-то и
как-то заглядывали в мелкие стихотворения Шиллера
и даже знают, что Гёте написал «Фауста». Одни смель-
чаки поговаривают иногда о Шекспире, грозятся про-
честь его и охотно бранят Расина, ибо не в силах ему
простить, что лет за пять, буде желали прослыть людьми
с умом и со вкусом, буде желшта участвовать в светских
прениях о словесности, непременно должны были знать
наизусть тирады две-три из его «Федры» или «Гофолии».
И после того немцы же упрекают французов
в надменности!

«Всех ближе к французам Сумарокой (то есть Су-
мароков), Княжнин, Крылов, басни коего писаны со-
вершенно по Лафонтенову образцу».

Что это значит? И те и другие писаны
стихами вольными. Это так. Но ужели в произ-
ведении поэтическом нет ничего важнее стихо-
сложения? Крылов по духу и слогу басен
своих — самый народный из всех наших писа-
телей; в них едва ли есть что-нибудь лафонте-
новского и ровно ничего нет нерусского.

«Стихотворные произведения славного российского

но русское остроумие фон-Визина; сомневаемся однако-
же, чтобы читатель согласился с ним, прочитав перело-
женный им разговор фон-Визина». (Ссылка на 273 стр.
второй части Собрания.)

Не знаем, какой это разговор, но не думаем,
чтобы он был взят из «Недоросля», — а то,
надеемся, господин критик уверился бы в спра-
ведливости похвал переводчика фон-Визину.

«Иван Иванович Дмитриев, без сомнения, самый
счастливый преемник, по легкости — Богдановича,
а по богатству мыслей и величию — Ломоносова. Всем

Москвы» и «Ермака». Но инде и у него слишком много
слов, а местами заметна французская высокопарность
(см. «К Волге»)».

Радуемся, что критик отдает полную и
должную справедливость почтенному Нестору
стихотворцев наших. Но как, говоря о преем-
никах Ломоносова, забыл он Державина —
первого русского лирика, гения, которого од-
ного мы смело можем противопоставить лири-
ческим поэтам всех времен и народов! Но мы
сами забываем, что для г. критика первый
наш лирик — кто бы мог тому поверить? —
Богданович! Что, может быть, он и не подозре-
вает существования торжественных од Ломо-
носова, которые отдельными рассеянными в них
красотами не только взвешивают, но далеко
превосходят известные критику оды поучитель-
ные; что он не только здесь, но вовсе не упомя-
нул о Державине, не упомянул также о Пуш-
кине, которого имя в 1825 году, кажется, могло
бы, должно бы быть уже известным всякому,
судяшему о русской словесности!

«В романсах и балладах русские стихотворцы редко
возвышались над данными для оных правилами Суль-
цера и над сочинениями в сем роде Шиллера и других
немецких писателей XVIII столетия. Доказательством
сему могут послужить «Светлана» и «Двенадцать спя-
щих дев» Жуковского. Переводчик говорит, что слог
Жуковского смел, краток, мощен, но таковым, по край-
ней мере, нельзя назвать слог последнего произведе-
ния. Лучшее — «Певец во стане русских воинов* и
«Теон и Эсхин» его же: здесь встречаем немного более
жизни, и в способе изложения — некоторое сходство
с балладами Шиллера, коего творения, как уверяет
переводчик, Жуковский хорошо знает. Но самое благо-
детельное действие Шиллер и вообще немецкая словес-
ность оказали на младшем изо всех здесь исчисленных
стихотворцев — кн. Вяземском, который, вопреки пе-
реводчику, отличается более чувством, нежели (как
уверяет нас г. фон-дер-Борг) остротою и умом проница-
тельным. Стихи его «К друзьям» и еще более «К ЫИ на
смерть сына» подтверждают наше мнение». (Выписка
из последнего стихотворения.)

Хотя здесь немецкий критик, по своему
обыкновению, суждение свое основывает на
двух небольших произведениях кн. Вяземского,
однакоже на сей раз мы довольно с ним соглас-
ны и скажем любезному нам поэту со всею
откровенностию, к которой он с нашей стороны
привык: и мы уверены, что ему более суждено
действовать на сердце своих читателей излия-
ниями собственного сердца, нежели щеголять
перед ними ложным и нередко заимствованным
остроумием!

В заключение критик желает, чтобы г. фон-
дер-Борг сообщил немцам точные, непоновлен-
ные переводы наших старинных народных пе-
сен, «в которых (будто бы) говорится о богах
древних славян, пиршествах Владимировых,
витязях его времени, которые (будто бы) все
дышат глубокою заунывностию».

Мы не знаем песен (ни даже сказок), в коих
говорилось бы о богах славянских; также можем
уверить г. критика и г. фон-дер-Борга, что не
все наши старинные песни заунывны. Но разде-
ляем от всего сердца просьбу первого г. фон-
дер-Боргу, человеку с истинным дарованием, —
просьбу передать своим соотечественникам
лучшие наши песни и сказки народные, осо-
бенно же «Слово о полку Игореве»; присо-
вокупляем только желание, чтобы при сем
важном труде пользовался переводчик лучшими
советами, нежели какими руководствовался
доселе!

1825
КОНДРАТИИ РЫЛЕЕВ

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ
О ПОЭЗИИ

Спор о романтической и классической
поэзиях давно уже занимает всю просвещенную
Европу, а недавно начался и у нас. Жар,
с которым спор сей продолжается, не только от
времени не простывает, но еще более и более
увеличивается. Несмотря, однакож, на это, ни
романтики, ни классики не могут похвалиться
победою. Причины сему, мне кажется, те, что
обе стороны спорят, как обыкновенно случается,
более о словах, нежели о существе предмета,
придают слишком много важности формам, и
что на самом деле нет ни классической, ни ро-
мантической поэзии, а была, есть и будет одна
истинная самобытная поэзия, которой правила
всегда были и будут одни и те же.

Приступим к делу.

В средние веки, когда заря просвещения уже
начала заниматься в Европе, некоторые ученые
люди избранных ими авторов для чтения в клас-
сах и образца ученикам назвали классическими,
то есть образцовыми. Таким образом Гомер,
Софокл, Виргилий, Гораций и другие древние
поэты наименованы поэтами классическими.
Учители и ученики от души верили, что только
слепо подражая древним и в формах и в духе
поэзии их, можно достигнуть до той высоты, до
которой они достигли, и сие-то несчастное
предубеждение, сделавшееся общим, было при-
чиною ничтожности произведений большей
части новейших поэтов. Образцовые творения
древних, долженствовавшие служить только
поощрением для поэтов нашего времени, заме-
няли у них самые идеалы поэзии. Подражатели
никогда не могли сравниться с образцами, и,
кроме того, они сами лишали себя сил своих и
оригинальности, а если и производили что-либо

превосходное, то, так сказать, случайно и
всегда почти только тогда, когда предметы
творений их взяты были из древней истории и
преимущественно из греческой, ибо тут подра-
жание древнему заменяло изучение духа време-
ни, просвещения века, гражданственности и
местности страны того события, которое поэт
желал представить в своем сочинении. Вот
почему «Меропа», «Эсфирь», «Митридат» и не-
которые другие творения Расина, Корнеля и
Вольтера — превосходны. Вот почему все тво-
рения сих же или других писателей, предметы
творений которых почерпнуты из новейшей
истории, а вылиты в формы древней драмы,
почти всегда далеки от совершенства.

Наименование классиками без различия
многих древних поэтов неодинакового достоин-
ства принесло ощутительный вред новейшей
поэзии и поныне служит одной из главнейших
причин сбивчивости понятий наших о поэзии
вообще, о поэтах в особенности. Мы часто
ставим на одну доску поэта оригинального
с подражателем: Гомера с Виргилием, Эсхила
с Вольтером. Опутав себя веригами чужих
мнений и обескрылив подражанием гения поэ-
зии, мы влеклись к той цели, которую указы-
вала нам ферула Аристотеля и бездарных его
последователей. Одна только необычайная сила
гения изредка прокладывала себе, новый путь
и, облетая цель, указанную педантами, рвалась
к собственному идеалу. Когда же явилось не-
сколько таких поэтов, которые, следуя внуше-
нию своего гения, не подражая ни духу, ни
формам древней поэзии, подарили Европу
своими оригинальными произведениями, тогда
потребовалось классическую поэзию отличить
от новейшей, и немцы назвали сию последнюю
поэзиею романтическою, вместо того чтобы на-
звать просто новою поэзиею. Дант, Тасс, Шек-
спир, Ариост, Кальдерон, Шиллер, Гёте—наиме-
нованы романтиками. К сему прибавить дблж-
но, что самое название романтический взято из
того наречия, на котором явились первые ори-
гинальные произведения трубадуров. Сии певцы
не подражали и не могли подражать древним,
ибо тогда уже от смешения с разными варвар-
скими языками язык греческий был искажен,
латинский разветвился, и литература обоих
сделалась мертвою для народов Европы. Таким
образом поэзиею романтическою назвали поэ-
зию оригинальную, самобытную, а в этом
смысле Гомер, Эсхил, Пиндар, словом, все
лучшие греческие поэты-романтики, равно как
и превосходнейшие произведения новейших
поэтов, написанные по правилам древних, но
предметы коих взяты не из древней истории,
суть произведения романтические, хотя ни тех,
ни других и не признают таковыми. Из всего
вышесказанного не выходит ли, что ни романти-
ческой, ни классической поэзии не существует?
Истинная поэзия'в существе своем всегда была
одна и та же, равно как и правила оной. Она
различается только по существу и формам,
которые в разных веках приданы ей духом
времени, степенью просвещения и местностию
той страны, где она появлялась. Вообще можно
разделить поэзию на древнюю и на новую. Это
будет основательнее. Наша поэзия более содер-
жательная, нежели вещественная: вот почему
у нас более мыолей, у древних более картин;
у нас более общего, у них частностей. Новая
поэзия имеет еще свои подразделения, смотря
по понятиям и духу веков, в коих появлялись
ее гении. Таковы «Вгута Соше<1!а» Данта,
чародейство в поэме Тасса, Мильтон, Клошпток
с своими высокими религиозными понятиями
и, наконец, в наше время поэмы и трагедии
Шиллера, Гёте и особенно Байрона, в коих
живописуются страсти людей, их сокровенные
побуждения, вечная борьба страстей с тайным
стремлением к чему-то высокому, к чему-то
бесконечному.

Я сказал выше, что формам поэзии вообще
придают слишком много важности. Это также
важная причина сбивчивости понятий нашего
времени о поэзии вообще. Те, которые почитают
себя классиками, требуют слепого подражания
древним и утверждают, что всякое отступление
от форм их есть непростительная ошибка.
Например, три единства в сочинении драмати-
ческом у них есть непременный закон, наруше-
ние коего ничем не может быть оправдано.
Романтики, напротив, отвергая сие условие,
как стесняющее свободу гения, полагают доста-
точным для драмы единство цели. Романтики
в этом случае имеют некоторое основание.

Формы древней драмы, точно как формы древ-
них республик, нам не впору. Для Афин, для
Спарты и других республик древнего мира
чистое народоправление было удобно, ибо в
оном все граждане без изъятия могли участво-
вать. И сия форма правления их не нарочно бы-
ла выдумана, не насильно введена, а проистекла
из природы вещей, была необходимостью того
положения, в каком находились тогда граждан-
ские общества. Точно таким же образом три
единства греческой драмы в тех творениях, где
оные встречаются, не изобретены нарочно древ-
ними поэтами, а были естественным послед-
ствием существа предметов их творений. Все
почти деяния происходили тогда в одном городе
или в одном месте; это самое определя'ло и
быстроту и единство действия. Многолюдность
и неизмеримость государств новых, степень
просвещения народов, дух времени, словом, все
физические и нравственные обстоятельства
нового мира определяют и в политике и в поэ-
зии поприще более обширное. В драме три
единства уже не должны и не могут быть для нас
непременным законом, ибо театром деяний
наших служит не один город, а все государство,
и по большей части так, что в одном месте
бывает начало деяния, в другом продолжение,
а в третьем видят конец его. Я не хочу этим
сказать, что мы вовсе должны изгнать три
единства из драм своих. Когда событие, кото-
рое поэт хочет представить в своем творении,
без всяких усилий вливается в форму древней
драмы, то разумеется, что и три единства не
только тогда не лишнее, но иногда даже необхо-
димое условие. Нарочно только не надобно
искажать исторического события для соблю-
дения трех единств, ибо в сем случае всякая
вероятность нарушается. В таком быту наших
гражданских обществ нам остается полная сво-
бода, смотря по свойству предмета, соблюдать
три единства или довольствоваться одним, то
есть единством происшествия или цели. Это
освобождает нас от вериг, наложенных на поэ-
зию Аристотелем. Заметим однакож, что свобо-
да сия, точно как наша гражданская свобода,
налагает на нас обязанности труднейшие тех,
которых требовали от древних три единства.
Труднее соединить в одно целое разные проис-
шествия так, чтобы они гармонировали в стре-
млении к цели и составляли совершенную дра-
му, нежели писать драму с соблюдением трех
единств, разумеется, с предметами, равномерно
благодарными. Много также вредит поэзии
суетное желание сделать определение оной, и
мне кажется, что те справедливы, которые
КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ

559-

утверждают, что поэзии вообще йе должно опре-
делять. По крайней мере по сю пору никто еще
не определил ее удовлетворительным образом:
все определения были или частные, относящиеся
до поэзии какого-нибудь века, какого-нибудь
народа или поэта, или общие со всеми словес-
ными науками, как АнсильоновоЛ

Идеал поэзии, как идеал всех других пред-
метов, которые дух человеческий стремится
обнять, бесконечен и недостижим, а потому и
определение поэзии невозможно, да, мне ка-
жется, и бесполезно. Если б было можно опре-

• По мнению Ансильона, «поэзия есть сила выра-
жать идеи посредством слова, или свободная сила пред-
ставлять, помощью языка, бесконечное под формами
конечными и определенными, которые бы в гармониче-
ской деятельности своей говорили чувствам, воображе-
нию и суждению». Но сие определение идет и к филосо-
фии, идет и ко всем человеческим знаниям, которые вы-
ражаются словом. Многие также (см. «Вестник Европы»,
1825, М 17, стр. 26), соображаясь с учением новой
философии немецкой, говорят, что сущность романти-
ческой (по-нашему старинной) поэзии состоит в стремле-
нии души к совершенному, ей самой неизвестному,
но для нее необходимому стремлению, которое владеет
всяким чувством истинных поэтов сего рода. Но не в этом
ли состоит сущность и философия всех изящных наук?

делить, что такое поэзия, то можно б было
достигнуть и до высочайшего иной, а когда бы
в каком-нибудь веке достигли до него, то что
бы тогда осталось грядущим поколениям? Куда
бы девалось регреЬиит тоЬПе? *

Великие труды и превосходные творения
некоторых древних и новых поэтов должны
внушать в нас уважение к ним, но отнюдь не
благоговение, ибо это противно законам чистей-
шей нравственности, унижает достоинство чело-
века и вместе с тем вселяет в него какой-то
страх, препятствующий приблизиться к превоз-
носимому поэту и даже видеть в нем недостатки.
Итак, будем почитать высоко поэзию, а не жре-
цов ее, и, оставив бесполезный спор о роман-
тизме и классицизме, будем стараться уни-
чтожить дух рабского подражания и, обратясь
к источнику истинной поэзии, употребим все
усилия осуществить в своих писаниях идеалы
высоких чувств, мыслей и вечных истин, всегда
близко к человеку и всегда не довольно ему
известных.

1825

Вечный двигатель. — Ред.
ПРИЛОЖЕНИЯ

I

АЛЕКСАНДР УЛЫБЫП1ЁВ

ПИСЬМО К ДРУГУ В ГЕРМАНИЮ

О петербургском обществе *

Мой дорогой друг!

Вы спрашиваете у меня некоторые подроб-
ности о петербургском обществе. Я удовле-
творю вас с тем бблыпим удовольствием, что
лишен всякого авторского самолюбия, и прав-
дивость — единственное достоинство, на кото-
рое я претендую.

Посещая свет в этой столице, хотя бы совсем
немного, можно заметить, что большой раскол
существует тут в высшем классе общества.
Первые, которых можно назвать правоверными
(погасильцами[?])я — сторонники древних обы-
чаев, деспотического правления и фанатизма,
а вторые — еретики — защитники иноземных
нравов и пионеры либеральных идей. Эти две
партии находятся всегда в своего рода войне, —
кажется, что видишь духа мрака в схватке
с гением света; из этой-то борьбы происходят
умственные и нравственные сумерки, которые
покрывают еще нашу бедную родину.

Все различия и видоизменения, которые
чувствуются в тоне и манерах здешних домов,
могут быть сведены к этому главному разли-
чию.

Начнем с того, чтобы дать вам понятие
о правоверных. Их партия более многочисленна
в провинциях, где они, как совы, кричат одни
среди ночи, которая все более и более сгущает-
ся по мере удаления их жилища от столицы;
но здесь, к счастию, с каждым днем их делается
меньше, и часто в доме, где отец принадлежит
к царствованию Ивана Васильевича, дети живут
в веке Александра. Этих так называемых
патриотов можно узнать по некоторой грубо-

* Перевод с французского. — Ред.

ватости манер и дерзкой привычке говорить
«ты» всем, на кого они смотрят как на низших.
Они говорят почти исключительно по-русски,
и если им случается иногда произнести несколь-
ко французских слов, то, я думаю, они это
делают из хитрости, потому что, надо признать,
в их устах этот язык становится самым отврати-
тельным жаргоном, какой только можно услы-
шать. Излюбленным и обычным предметом их
разговоров является служба, — не в отношении
общественной пользы, которую она может
иметь, но с точки зрения доставляемых ею лич-
ных выгод. Чины, кресты и ленты — их куми-
ры, исключительное мерило их уважения и по-
чтения, главный двигатель их деятельности и
единственная цель существования. Таким обра-
зом, степень достоинства определяется у них
только густотою эполет или же табелью о
14 классах, которые составляют протяжение гра-
жданской службы. Из этих непреложных прин-
ципов и вытекают обычай и этикет их домов, а
также правила для приема каждого посетителя.

Одним из самых ревностных поборников
этих правил был мой покойный родственник,
сенатор К. Поступив в Сенат в звании копииста
и с имением в 40 душ крестьян, он через пол-
века достиг чина действительного тайного совет-
ника и обладания состоянием в 8000 душ.
Я был представлен ему спустя несколько дней
после моего приезда в Петербург. Меня преду-
предили, что он очень дорожит титулом пре-
восходительства, как и большинство скифо-
россов, его единомышленников, у которых
в действительности ничего нет превосходного,
кроме титула. Я ему расточал его при каждой
фразе, и это внимание, вместе с его старинной
дружбой с моим отцом, заслужило мне честь
быть приглашенным у него отобедать, несмотря
на полное мое ничтожество, так как я тогда не
имел чина.
По примеру некоторых других домов, у
г-на К. был определенный день для приема
гостей. Его днем было воскресенье. Я пришел
к нему в половине третьего; пройдя анфиладу
комнат, отделанных штофом и украшенных
зеркалами в золоченых рамах, я вошел в гости-
ную, где нашел старика в халате, сидящего на
диване и окруженного своей семьей. Было еще
очень мало народа; несколько человек держа-
лись в почтительных позах, и по тому малому
вниманию, которое уделял им хозяин дома,
я увидел, что они мало что значили. После
я узнал, что они принадлежали к классу тех
неутомимых паразитов, которые заодно с хоро-
шим обедом охотно переваривают презрение и
всевозможные унижения. Эта многочисленная
в Петербурге порода заменила тут шутов,
которые совсем вышли из моды и встречаются
только в Москве. Я нахожу, что эта замена
ничего не дала. Вскоре я увидел, как вошли
лица с видом более независимым и с выраже-
нием менее подобострастным; движения и
жесты его превосходительства, за которым я
внимательно следил, определяли чин каждого
почти так же точно, как при проезде через
заставу. Одни получали кивок головой, дру-
гие — поклон, сопровожденный улыбкой. Кава-
лера св. Владимира, пришедшего на поклон,
старец спросил, как он себя чувствует; он чуть
было не приподнялся, увидя на шее крест
св. Анны, встал совсем при виде звезды Але-
ксандра Невского и сделал несколько шагов на-
встречу андреевской ленте. Так как, вероятно,
ждали именно его, то дворецкий, вооруженный
салфеткой, пришел доложить, что обед подан.

Его превосходительство сам распорядился
переходом из гостиной в столовую, указывая
каждому его место и даму, которую он должен
был сопровождать. Тот же этикет соблюдался и
за столом. Сидя у верхнего края стола, его пре-
восходительство имел справа даму, а слева —
мужчину с самыми высокими титулами. Чины
понижались по мере удаления от этого центра,
так что мелюзга (сапаШе) 12, 13 и 14 классов
находилась на нижнем конце. И если даже
случайно эта процессия оказывалась нарушен-
ной, прислуга, подавая блюда, никогда не
ошибалась, и горе тому, кто услужил бы титу-
лярному раньше асессора или поручику раньше
капитана. Иногда слуга, не зная в точности чин
какого-нибудь лица, устремлял встревоженные
взоры на своего хозяина, и один взгляд указы-
вал тогда, чтб надо было делать. При равных
чинах военный имел преимущество перед граж-
данским служащим, а чиновник с орденом перед

тем, у кого в петлице было только великолепное
вознаграждение, дарованное нашим щедрым
государем русскому дворянству за патриоти-
ческие пожертвования, и, наконец, человеку,
приехавшему в коляске, — перед пришедшим
пешком. Разговор, всецело направляемый хо-
зяином дома и в котором участвовало только
два или три человека, касался большею частью
крайностей модного воспитания, извращения
национальных обычаев, происшедшего от ма-
нии путешествовать и несчастного пристрастия
русских к французам, все знание которых,
говорили, заключается в пируэтах, а здравый
смысл — в каламбурах. Все же я заметил, что
эта ненависть к иностранцам не распростра-
нялась на их вина; поблизости от хозяина дома
я увидел две или три бутылки французского
вина, и те, кто более всего поносили эту страну,
пили также более всего, как бы для того, чтобы
дать удовлетворение за нанесенную обиду.
А нам прочим было предоставлено патриоти-
ческое занятие вкушать квас и прозрачную
невскую воду — напиток, действительно, столь
отличный, что для императора, во время его
пребывания в Москве, привозили ее с эстафе-
той. Мы все же пили, за неимением другого
дела, потому что нас посадили, конечно, не
для того, чтобы есть. Слуги предлагали нам
только кости, которых никто не хотел, или же
совершенно пустые блюда. Я не боюсь, что меня
уличат в преувеличении те, кто имел несчастие
посещать дома вроде дома г-на К. Пусть мой пе-
чальный опыт научит каждого бедного малого
(раиуге <ПаЫе), который за свои грехи получит
подобное приглашение, никогда не являться
туда, не приняв предварительно меры против
голода, если только у него нет еще чина 8-го
класса. Этого, я думаю, довольно, чтобы позна-
комиться и избегать общества гбтов, прототипом
коего был дом моего покойного родственника.

Я еще должен заметить, что во всех скифо-
росских домах прислуга многочисленна, плохо
накормлена, плохо содержится и плохо одета,
за исключением тех дней, когда на нее надевают
парадную ливрею. Родственными связями очень
дорожат, отмечают в них столько разных сте-
пеней, что для того, чтобы их знать все целиком,
надо быть великим генеалогом. Там, как и
всюду в Петербурге, именины и дни рождений
справляются с великолепием и обилием, и
было бы смертельной обидой не явиться в та-
кой день с почтительнейшими поздравлениями.
Таким образом, изучение календаря чрезвы-
чайно полезно для того, кто много вращается
в петербургском обществе.
Но перейдем к изучению европейского об-
щества ; нам стбит сделать всего один шаг, чтобы
перенестись из XV в XIX век. Действительно,
нет ничего разительнее контраста французского
изящества и гиперборейской грубости, социаль-
ного равенства, которое отдает предпочтение
только уму или любезности, и этого рабского
отличия по чинам — позорящим отметкам
деспотизма. Можно подумать, что находишься
в Париже, когда войдешь в один из этих ро-
скошных домов, которые стряхнули с себя иго
древних предрассудков. Вкус и великолепие
обстановки, костюмы, манеры и самый раз-
говор — все создает иллюзию, похожую на
очарование; но после второго или третьего
посещения она понемногу рассеивается. Не-
которая холодность, сухость разговора, ко-
торая находит выход только в карточной игре
или в гастрономических увеселениях, стара-
ние, которое мужчины и женщины прилага-
ют к тому, чтобы держаться порознь, и нелов-
кость в поддержании начатого с дамою раз-
говора вскоре предупреждают вас, что вы не
во Франции и что копия всегда далека от
оригинала.

Пусть будет мне позволено не согласиться
с общераспространенной мыслью, принятой
с удовольствием моими соотечественниками;
я имею в виду предполагаемое сходство между
их характером и характером французов. Мы
имеем глупость гордиться тем, что нас назы-
вают французами Севера. Мне кажется, что нет
ничего менее подходящего, чем это наименова-
ние. Как же, в самом деле, влияние климата и
образа правления, которые одни могут нало-
жить на характер народа печать националь-
ности, могли придать одинаковые черты двум
народам, совершенно противоположным в этих
обоих отношениях? Мы, правда, подражаем
французам более всякого другого народа и
гораздо более того, чем это бы следовало; но
самое это подражание, никогда не шедшее,
несмотря на все наши старания, дальше самой
поверхностной формы, не должно ли доказать
нам, сколь мало мы похожи на наши образцы.
Не являемся ли мы для них тем же, чем воско-
вые фигуры для людей, которых они изобра-
жают? Они имеют те же черты, тот же рост, те же
платья, но им недостает жизни и движения.
Также и мы можем присвоить себе моды, смеш-
ные и дурные стороны французов, но чего
никогда не будет нам дано — это их живость, ге-
ний их воображения и, главным образом, та об-
щительность, которою они отличаются. Источ-
ник их обычаев и мод надо искать в их нацио-

нальных качествах. Во всем, что касается его
удовольствий, француз вполйе является твор-
цом, он проявляет подвижность мыслей в много-
численных пустых намеках, иногда странных,
но всегда грациозных и столь же мимолетных,
как и породивший их каприз. В Париже каждая
женщина — завоеватель в области моды: она
с такою же тщательностью рассчитывает эффект
каждой тряпки, как полководец значение бата-
реи; в свои старания она вкладывает серьез-
ность, пропорциональную легкомыслию их пред-
мета, и становится образцом для других, так как
все то, что оригинально, нравится, привлекает
и вызывает подражание; но, к несчастью, это
последнее все портит и делает приторным. Вот
почему французские манеры, которые у нас так
очаровывают иностранца, кажутся холодными и
неуместными в Петербурге. Сразу же можно
усмотреть, что они только условная маска, ни
на чем не основаны и создают режущий дис-
сонанс с истинным национальным характером,
черты которого заметны в тех, кто говорит толь-
ко на своем языке и никогда не покидал своей
страны.

Сохрани боже, чтобы я хотел прославить
старинные русские нравы, которые больше не
согласуются ни с цивилизацией, ни с духом
нашего века, ни даже с человеческим достоин-
ством; но то, что в нравах есть оскорбитель-
ного, происходит от варварства, от невежества
и деспотизма, а не от самого характера русских.
Итак, вместо того чтобы их уничтожать, следо-
вало бы упросить русских не заимствовать
из-за границы ничего, кроме необходимого для
соделания нравов европейскими, и с усердием
сохранять все то, что составляет их националь-
ную самобытность. Общество, литература и
искусства много от этого выигрывают. Особенно
в литературе рабское подражание иностранному
несносно и кроме того задерживает истинное
развитие искусства. Есть ли на нашей сцене
что-нибудь более пресное, чем обруселые воде-
вили, переводы пьес Мольера, щеголи века
Людовика XIV, солдаты, говорящие, как
(не рааобр.) к небу, блестящая фривольность
французских фраз и тяжеловесная резкость
немецких шуток?

Но этот вопрос так интересен и обширен,
что его стоит обсудить отдельно. Я удоволь-
ствуюсь тут замечанием, что костюм, который
более всего нравится в Россия даже иностран-
цам, — это костюм национальный, что нет
ничего грациознее русской женщины' что рус-
ские песни — самые трогательные, самые выра-
зительные, какие только можно услышать; они
доставили иностранным композиторам мотивы
самых прекрасных вариаций; что, наконец,
в театре — трагедии, которые больше всего
увлекают нас, имеют сюжеты, взятые из рус-
ской истории, а в комедии нам больше всего
нравится изображение наших собственных
смешных сторон, из которых главная, конечно,
есть желание всецело отречься от нашего
характера и нравов. Итак, не подбирая жалким
образом колосья с чужого поля, а разрабаты-
вая собственные богатства, которыми иностран-
цы воспользовались раньше нас самих, мы
сможем когда-нибудь соперничать с францу-
зами, и после того, как мы отняли у них
лавры Марса, мы будем оспаривать и лавры
Аполлона.

1819

СОН *

Из всех видов суеверия мне кажется наибо-
лее простительным то, которое берется толко-
вать сны. В них, действительно, есть что-то
мистическое, что заставляет нас признать в их
фантастических видениях предостережение неба
или прообразы нашего будущего. Лишь только
тщеславный предастся сну, долго бежавшему
его очей, как он уже видит себя украшенным
орденом, который и был причиной его бессон-
ницы, и убеждает себя, проснувшись, что
праздник пасхи или же новый год принесут
с собой исполнение его сна. Несчастный любов-
ник наслаждается во сне предметом своих
долгих вожделений, и почти угасшая надежда
вновь оживает в его сердце. Блаженная способ-
ность питаться иллюзиями! ты — противовес
реальных несчастий, которыми постоянно окру-
жена наша жизнь; но твои очарования вскарм-
ливают не одни только эгоистические страсти.
Патриот, друг разума и, в особенности, филан-
троп имеют также свои мечтания, которые
иногда воплощаются в их снах и доставляют
им минуты воображаемого счастья, в тысячу
раз превосходящего все то, что может им предо-
ставить печальная действительность. Таков был
мой сон в прошлую ночь; он настолько согла-
суется с желаниями и мечтами моих сотовари-
щей по «Зеленой Лампе», что я не могу не поде-
литься им с ними.

Мне казалось, что я среди петербургских
улиц, но все до того изменилось, что мне было

• Перевод с французского. — Ред.

трудно узнать их. На каждом шагу новые обще-
ственные здания привлекали мои взоры, а ста-
рые, казалось, были использованы в целях, до
странности не похожих на их первоначальное
назначение. На фасаде Михайловского замка
я прочел большими золотыми буквами: «Дворец
Государственного Собрания». Общественные
школы, академии, библиотеки всех видов зани-
мали место бесчисленных казарм, которыми
был переполнен город. Проходя перед Анички-
ным дворцом, я увидал сквозь большие стеклян-
ные окна массу прекрасных памятников из
мрамора и бронзы. Мне сообщили, что это Рус-
ский Пантеон, то есть собрание статуй и бюстов
людей, прославившихся своими талантами или
заслугами перед отечеством. Я тщетно искал
изображений теперешнего владельца этого
дворца. Очутившись на Невском проспекте,
я кинул взоры вдаль по прямой линии, и,
вместо монастыря, которым он заканчивается,
я увидал триумфальную арку, как бы воздвиг-
нутую на развалинах фанатизма. Внезапно мой
слух был поражен рядом звуков, гармония и
неизвестная сила которых казались соедине-
нием органа, гармоники и духового инструмен-
та — серпента. Вскоре я увидел бесчисленное
множество народа, стекающегося к месту, от-
куда эти звуки исходили; я присоединился
к толпе и оказался через некоторое время перед
ротондой, размеры и великолепие которой
превосходили не только все наши современные
здания, но и огромные памятники римского
величия, от которых мы видим одни лишь
осколки. Бронзовые двери необычайной вели-
чины открывались, чтобы принять толпу; я во-
шел с другими.

Благородная простота внутри соответство-
вала величию снаружи. Внутренность купола,
поддержанного тройным рядом колонн, пред-
ставляла небосвод с его созвездиями. В середи-
не залы возвышался белый мраморный алтарь,
на котором горел неугасимый огонь. Глубокое
молчание, царившее в собрании, сосредоточен-
ность на всех лицах заставили меня предпо-
ложить, что я нахожусь в храме, — но какой
религии — я не мог отгадать. Ни единой статуи
или изображения, ни священников, одежда или
движение которых могли бы рассеять мои сомне-
ния или направить догадки. После минутного
предварительного молчания несколько превос-
ходных по правильности и звучности голосов
начали петь гимн созданию. Исполнение мне
показалось впервые достойным гения Гайдна, и
я думал, что, действительно, внимаю хору ан-
гелов. Следовательно, там должны были быть
женские голоса? Беа сомнения — и это нов-
шество, столь согласное с хорошим вкусом и
разумом, доставило мне невыразимое удоволь-
ствие. «Так, — рассуждал я, — если насекомое
своим жужжанием и птица своим щебетанием
прославляют всевышнего, то какая смешная и
варварская несправедливость запрещать самой
интересной половине рода человеческого петь
ему хвалы!» Чудесные звуки этой музыки, со-
единяясь с парами благовоний, горящих на ал-
таре, поднимались в огромную высь купола и,
казалось, уносили с собой благочестивые мысли,
порывы благодарности и любви, которые рвались
к божеству из всех сердец. Наконец, песнопе-
ния прекратились, — старец, украшенный неиз-
вестными мне знаками отличия, поднялся на
ступени алтаря и произнес следующие слова:
«Граждане, вознося дань благодарности пода-
телю всех благ, мы исполнили священный долг;
но этот долг будет пустой формой, если мы не
прославим божество также и нашими делами.
Только если мы будем жить согласно законам
человечности и чувству сострадания к нашим
несчастным братьям, которое сам бог запечатлел
в наших душах, мы сможем надеяться, ценой
нескольких лет добродетели, достигнуть веч-
ного блаженства». Сказав это, старец препору-
чил милосердию присутствующих нескольких
бедняков, разорение которых произошло от
несчастных обстоятельств и было ими совер-
шенно не заслужено. Всякий поторопился по
возможности помочь, — и через несколько ми-
нут я увидел сумму, которой было бы достаточ-
но, чтобы десять семейств извлечь из нищеты.
Я был потрясен всем тем, что видел, и, по не-
объяснимой, но частой во сне непоследователь-
ности, забыл вдруг свое имя, свою страну и
почувствовал себя иностранцем, впервые при-
бывшим в Петербург. Приблизясь к старцу,
с которым я, несмотря на его высокий сан,
заговорил беспрепятственно: «Сударь, — ска-
зал я ему, — извините любопытство ино-
странца, который, не зная, должно ли ве-
рить глазам своим, осмеливается спросить у
вас объяснения стольким чудесам. Разве ваши
сограждане не принадлежат к греко-кафоли-
ческому вероисповеданию? Но величествен-
ное собрание, которого я только что был сви-
детелем, равно не похоже на обедню грече-
скую и латинскую и даже не носит следов
христианства».

— Откуда же вы явились? — ответил мне
старец. — Или изучение истории до того погло-
тило вас, что прошедшее для вас воскресло,
а настоящее исчезло из ваших глаз? Вот уже

около трех веков, как среди нас установлена
истинная религия, то есть культ единого и все-
могущего бога, основанный на догме бессмертия
души, страдания и наград после смерти и очи-
щенный от всяких связей с человеческим и
суеверий. Мы не обращаем наших молитв ни
к пшеничному хлебу, ни к омеле с дуба, ни к
святому миру, — но к тому, кого величайший
поэт одной нации, давней нашей учительницы,
определил одним стихом: ^Вечность имя ему
и его созданье мир». Среди простого народа еще
существуют старухи и ханжи, которые жалеют
о прежних обрядах. Ничего не может быть
прекраснее, говорят они, как видеть архиерей-
скую службу и дюжину священников и дьяко-
нов, обращенных в лакеев, которые заняты его
облачением, коленопреклоняются и поминутно
целуют его руку, пока он сидит, а все верующие
стоят. Скажите, разве это не было настоящим
идолопоклонством, менее пышным, чем у гре-
ков, но более нелепым, потому что священно-
служители отожествлялись с идолом? Ныне
у нас нет священников и тем менее — монахов.
Всякий верховный чиновник по очереди несет
обязанности, которые я исполнял сегодня.
Выйдя из храма, я займусь правосудием. Тот,
кто стоит на страже порядка земного, не есть ли
достойнейший представитель бога, источника
порядка во вселенной? Ничего нет проще
нашего культа. Вы не видите в нашем храме ни
картин, ни статуй; мы не думаем, что мате-
риальное изображение божества оскорбительно,
но оно просто смешно. Музыка — единственное
искусство, которое с правом допускается в на-
ших храмах. Она — естественный язык между
человеком и божеством, так как она заставляет
предчувствовать то, чего ни одно наречие не
может выразить и даже воображение не умеет
создать. Мой долг призывает меня в другое
место, — заметил старец, — если вы захотите
сопровождать меня, я с удовольствием расскажу
вам о переменах и реформах, происшедших
в России за 300 лет, о которых вы, повидимому,
мало осведомлены.

Я с благодарностью принял его предложе-
ние, — и мы вышли из храма.

Проходя по городу, я был поражен костю-
мами жителей. Они соединяли европейское
изящество с азиатским величием, и при внима-
тельном рассмотрении я узнал русский кафтан
с некоторыми изменениями.

— Мне кажется, — сказал я своему руко-
водителю, — что Петр Великий велел высшему
классу русского общества носить немецкое
платье, — с каких пор вы его сняли?
— С тех пор, как мы стали нацией, — от-
ветил он, — с тех пор, как, перестав быть
рабами, мы более не носим ливреи господина.
Петр Великий, несмотря на исключительные
таланты, обладал скорее гением подражатель-
ным, нежели творческим. Заставляя варва'р-
ский народ принять костюм и нравы иностран-
цев, он в короткое время дал ему видимость
цивилизации. Но ата скороспелая цивилизация
была так же далека от истинной, как эфемерное
тепличное растение от древнего дуба, взращен-
ного воздухом, солнцем и долгими годами как
оплот против грозы и памятник вечности. Петр
слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть
всецело патриотом. Он при жизни хотел насла-
диться развитием, которое могло быть только
плодом столетий. Только время создает великих
людей во всех отраслях, которые определяют
характер нации и намечают путь, которому она
должна следовать. Толчок, данный этим власти-
телем, надолго задержал у нас истинные успехи
цивилизации. Наши опыты в изящных искус-
ствах, скопированные с произведений иностран-
цев, сохранили между ними и нами в течение
двух веков ту разницу, которая отделяет чело-
века от обезьяны. В особенности наши литера-
турные труды несли уже печать упадка, еще не
достигнув зрелости, и нашу литературу, как и
наши учреждения, можно сравнить с плодом,
зеленым с одной стороны и сгнившим с другой.
К счастью, мы заметили наше заблуждение.
Великие события, разбив наши оковы, вознесли
нас на первое место среди народов Европы и
оживили также почти угасшую искру нашего
народного гения. Стали вскрывать плодоносную
и почти не тронутую жилу нашей древней
народной словесности, и вскоре из нее вспых-
нул поэтический огонь, который и теперь с та-
ким блеском горит в наших эпопеях и траге-
диях. Нравы, принимая черты все более и
более характерные, отличающие свободные
народы, породили у нас хорошую комедию,
комедию самобытную. Наша печать не зани-
мается более повторением и увеличением бес-
полезного количества этих переводов француз-
ских пьес, устаревших даже у того народа, для
которого они были сочинены. Итак, только
удаляясь от иностранцев, по примеру писа-
телей всех стран, создавших у себя националь-
ную литературу, мы смогли поравняться с ними,
и, став их победителями оружием, мы сдела-
лись их союзниками по гению.

— Извините, если я перебью вас, сударь, но
я не вижу той массы военных, для которых, гово-
рили мне, ваш город служит главным центром.

— Тем не менее, — ответил он, — мы имеем
больше солдат, чем когда-либо было в России,
потому что их число достигает 50 миллионов
человек.

— Как, армия в 50 миллионов человек Г
Вы шутите, сударь!

— Ничего нет правильнее этого, ибо при-
рода и нация — одно и то же. Каждый гражда-
нин делается героем, когда надо защищать зем-
лю, которая питает законы, его защищающие,
детей, которых он воспитывает в духе свободы
и чести, и отечество, сыном которого он гор-
дится быть. Мы действительно не содержим боль-
ше этих бесчисленных толп бездельников и
построенных в полки воров, — этого бича не
только для тех, против кого их посылают, но и
для народа, который их кормит, ибо если они
не уничтожают поколения оружием, то они
губят их в корне, распространяя заразитель-
ные болезни. Они нам не нужны более. Леса,
поддерживавшие деспотизм, рухнули вместе
с ним. Любовь и доверие народа, а главное —
законы, отнимающие у государя возможность
злоупотреблять своею властью, образуют вокруг
него более единодушную охрану, чем 60 тысяч
штыков. Скажите, впрочем, имелись ли постоян-
ные войска у древних республик, наиболее про-
славившихся своими военными подвигами, как
Спарта, Афины, Рим? Служба, необходимая
для внутреннего спокойствия страны, испол-
няется по очереди всеми гражданами, могущими
носить оружие, на всем протяжении империи.
Вы понимаете, что это изменение в военной
системе произвело огромную перемену и в фи-
нансах. Три четверти наших доходов, погло-
щавшихся прежде исключительно содержанием
армии, — которой это не мешало умирать
с голоду, — употребляются теперь на увеличе-
ние общественного благосостояния, на поощре-
ние земледелия, торговли, промышленности и
на поддержание бедных, число которых под
отеческим управлением России, благодаря небу,
с каждым днем уменьшается.

В это время мы находились посреди Двор-
цовой площади. Старый флаг вился над черны-
ми от ветхости стенами дворца, но вместо дву-
главого орла с молниями в когтях я увидел
феникса, парящего в облаках и держащего
в клюве венец из оливковых ветвей и бес-
смертника.

— Как видите, мы изменили герб импе-
рии, — сказал мне мой спутник. — Две головы
орла, которые обозначали деспотизм и 'суеверие,
были отрублены, и из пролившейся крови
вышел феникс свободы ж истинной веры.
Придя на набережную Невы, я увидел
перед дворцом великолепный мост, наполовину
мраморный, наполовину гранитный, который
вел к превосходному зданию на другом берегу
реки и на фасаде коего я прочел: Святилище
правосудия открыто для каждого гражданина,
и во всякий час он может требовать защиты
законов.

— Это там, — сказал мне старец, — соби-

рается верховный трибунал, состоящий из
старейшин нации, членом которого я имею
честь быть.

Я собирался перейти мост, как внезапно меня
разбудили звуки рожка и барабана и вопли
пьяного мужика, которого тащили в участок.
Я подумал, что исполнение моего сна еще
далеко...

1819
II

ВЛАДИМИР
РОЗАЛЬОН-СОШАЛЬСКИЙ

РЫЛЕЕВ В ТЕМНИЦЕ

Вот предел высоких надежд, наполняющих
сладостным восторгом мое сердце! Темница —
истязание — и позорная смерть.

Летел душою к пользе сограждан, пламенел
воображением (избавить)* отечество от свое-
нравий самовластного правления, стремился
исправить пагубные пороки, сопутствующие
деспотизму, невежеству и рабству, воскресить
народный дух, воззвать его к добродетелям,
детям любви, (ввести)* законы просвещения и
свободомыслия, — вдали горела предо мною
восхитительная картина народного благоден-
ствия, горела непомерцающим блеском, отра-
жающимся сквозь....** от величественных

зданий общественного устроения Греции и Рима.

Россия, драгоценная Россия, для которой и
в темнице рвалося мое сердце! Я мнил узреть
тебя свободною, думал, одушевленный моею
страстию к твоему блеску, сорвать тяжкие твои
оковы, жертвовал всем, чтобы возвратить права
твои, — и что же? сам гибну под беззаконным
правом могущего; не щадил ничего, чтобы раз-
драть преступную пелену, скрывающую угне-
тение и неправосудие, — и что же? сам умру от
секиры торжествующей неправды!

Ни одна честолюбивая мысль, никакое свое-
корыстное желание не помрачило ясной души
моей, — и какая же награда прошедших тайных
страданий в будущем и явных настоящих
в настоящем? Забытие себя и священнейших
очаровательных уз семейственных! Какое воз-
мездие за драгоценнейшие жертвы, мною во
святилище общего блага принесенные? Малое
число просвещеннейших и здравомыслящих
граждан заплатят беспомощным соболезнова-

* Вставлено по смыслу предложения. — Ред.

** Пропуск в рукописи. — Ред.

нием о моей участи, по крайней мере восчув-
ствуют высокую красоту моих намерений, и
в сердце их отдастся тот же сладкий глас, кото-
рый и меня вызывал на страшное и гибельное
поприще для ратования за права человека.

Невежда, корыстолюбец и поклонник раз-
вращающего самовластия (увы! наибольшее
число) обрекут мое имя проклятию, с поруга-
нием будут произносить его, воззовут на меня
мрачнейшее из преступлений — (измену),* ги-
бель родной страны, поставят меня наряду
с злодеями, ужасными человечеству; помрачен-
ный предрассудками и духом лицеприятия ра-
зум сольет воспоминание мое с воспоминанием
о гнусном изверге — бунтовщике Пугачеве.

Но мысль жесточайшая: перо, преданное
тиранству нетленными письмами — оружием
благотворенным и пагубным, предаст дальней-
шим векам черные клеветы, (не разобр.) потом-
ство, и, может быть, нарекания проходящего не-
редко будут возмущать прах мой при виде вет-
хого распадающегося креста, который любовь
или дружба поставит на отверстой могиле моей...

Скоро загремит железо заклепов, и камен-
носердный тюремщик изведет меня, дабы пре-
дать вооруженной толпе рабов. Предстану пред
врага общественного блага, но правого силою...

Гордый своею победою, одержанною вла-
стней), и надменный безопасностию, купленною
корыстию и страхом, он осмелится с ядовитою
насмешкою встретить чистый взор мой. Грозя-
щим упреком и черным ругательством пред
коварным судом поразит мое сердце беспороч-
ное и содрогающееся при оскорблении. Тяжко
ему будет сносить обвинение в преступлении
противу отчизны, хотя и в устах тех, которые
обманом и силою купили право говорить во
имя ее святое.

* Вставлено по смыслу предложения. — Ред,
Смвртьт будет предлогом моих терзаний —
но какая смерть?

Ведомый на лобное место, где я укроюсь от
укорительных взоров.....* по голосу, зовущему

к битве, — и казни, полны невольников душою;
и еще ужаснее! — от рабских взоров, в которых
не смеет явиться устрашенное соболезнование.
Ни одно лицо не выразит мне одобрения, ни на
одном не прочту зависти к моей позорной и
славной участи; и — может быть — голова моя
свалится с мучительною мыслью, что по смерти
моей, о друзья, сочетавшие порывы душ и
судьбу вашу с моею, Родина не обретет уже
сынов свободных духом и разумом, пылающих
принести в дар и деяния и жизнь для искуп-
ления ее свободы.

Нет, злодеи, не восторжествуете над моею
безоружностию! Сей кинжал — все, чего зато-
чение меня не лишило, — сей кинжал избавит
меня от вас. Жадный зверь приидет, чтобы
испить мою кровь, и найдет ее скованною хла-
дом смерти, — скрежет его порадует мою тень
бездыханную и презирающую тюремные за-
творы. Страшная цепь моя громом своим вольет
только ужас в злодея моего.

Я воспарю в жилище вечной свободы и сяду
с громкою славою с тенями Брутов, Катонов
и Р[иего?].

Но мне ль страшиться суда и казни?
Против тиранов лютых тверд,
Я буду и в цепях свободен.

В лас казни правотою тверд
И вечно в чувствах благороден.

Мне ли умереть, боясь свирепого взгляда
тирана, и унести со смертию все истины, кото-
рые таила душа моя и коих преизобилие устрем-
ляло меня к действию! Мне ль отвратить слух
мой от приговора злобою и неправдою, но
посмотреть прямо в глаза смерти и в руки
сильного!

Всегда и повсюду

Славна кончина за народ!

Порадовать ли мне тирана и рабов его мало-
душием моим! Нет, прочь орудие, недостойное
прекратить дни мои! Голова сия призывает ту
плаху, под которою пали благородные головы
Сиднея и Волынского, или грудь — ту пулю,
от коей умирают защитники отечества.

Нет, не умру! Не сомкнутся уста мои, пока
не произнесут истины, пока не выскажут

* Пропуск в рукописи. — Ред.

самовластителю пагубных бедствий для госу-
дарства, протекающих от вручения власти
жестоким временщикам, попирающим благо-
денствие народа, дабы самим возвыситься,
любящим одну корысть или одно свое могу-
щество, преданным трону не для того, чтобы
привлечь на него благоденствие подданных, но
дабы самим иметь в нем опору против ярости
и ожесточения удручаемых ими; не сомкнутся,
пока не укорят тех, кои обладают судьбами
сограждан моих, в забытии священных клятв,
ими торжественно возглашенных пред лицом
всевышнего бога и владыки народа, предпо-
читать благо его всем своим личным выгодам,
между тем как они жертвуют сим благом своей
суетности и удовольствиям, пренебрегают наро-
дом, пред коим должны благоговеть. Умерла
правда в судах, председаемых татями и правоту
попирающих, нарушена безопасность собствен-
ности и свобода личности. Под личиною раде-
ния об устройстве государственном области
в станы, вняв славолюбию коварного советника,
суровым законом воинской дисциплины —
злом, необходимым для жертв, обреченных
к отражению врага внешнего, грозят оковать
всю страну и поглотить все драгоценнейшее
для градов и общества. Не умру, пока не пред-
ставлю новому самодержцу России, стенящей^
под бременем невежества, роскоши и разврата в
высших состояниях, разврата......* и рабства

в низших, пока не изображу страшных картин
деспотизма, тщеславия, беспечности и заблу-
ждений его предшественников и не пробужу
уснувших, может быть, в сердце его любовь
к человечеству и глас истины, пока не пролью
огненных чувств моих в начертании Естествен-
ного права людей и не исторгну услаждения от
души сильного, убеждение в необходимости
покориться великому народу — источнику и
хранилищу власти! Пусть хотя один луч сво-
боды сверкнет вместе с ударом смертельного
орудия, и я умру с улыбкою.

Когда же мне не суждено ее воскресить, из
праха моего восстанет яростная тень, позовет
на суд самовластителей и... затрепещут!

Вражда к неправде закипит
Неукротимая в потомках,
И Русь священная узрит
Неправосудно в обломках.

Рылеев

1827

* Пропуск в рукописи. — Ред.


•о-р ©♦2=&э@’=8=6*0<1 ®*

от сост	АВПТЕЛЯ
Настоящий сборник составлен с таким расистом, чтобы дать читателю но возможности более отчетливое представление о декабристской литературе в широком смысле этого понятия. Такая установка определила со- став и структуру сборника, равно как и хронологиче- ские границы вошедшего в него материала.  критические произведения декабристов, относящиеся как к периоду формирования и подъема декабристского движения, так и к периоду тюрьмы, каторги и ссылки. Некоторые произведения напечатаны в извлечениях, что во всех случаях оговорено в тексте или в примеча-  Декабристская литература настолько обширна и разнообразна, что ни на какую, даже относитель- ную, полноту сборник, естественно, претендовать но может. Книга рассчитана на широкий круг читате- лей, и вошли в нее лишь самые примечательные произ- ведения, наиболее характерные и весомые в идейном и художественном отношении. По тем или иным осно- ваниям вовсе не представлены в сборнике некоторые декабристы, писавшие в стихах и в прозе (М. А. Дми- триев-Мамонов, А. П. Барятинский, А. О. Корнилович, В.С.Норов,С. И. Кривцов, Н. Н. Оржицкийи др.). Так- же не вошли в сборник, как не отвечающие его общему характеру, такие важнейшие политические документы  ствия» и «Русская правда» П. И. Пестеля: их место не в литературной, а в исторической хрестоматии.  Материал сборника распределен по трем разделам: «Поэзия и драматургия», «Проза», «Публицистика и ли- тературная критика». При этом надлежит учитывать зыбкость границ между художественными и публици- мерами чему могут служить «Письма русского офицера* Ф. Н. Глинки, «Европейские письма» В. К. Кюхель- бекера или «Воспоминание о Рылееве» Н. А. Бестужева.  чей не столько рассказать о жизни и деятельности Ры- леева, сколько создать впечатляющий образ героя-рево- люционера, и именно это обстоятельство делает очерк Н. А. Бестужева явлением художественной литературы.  в хронологической последовательности. Исключение составляет вступительная часть первого раздела — бы неуместно, ибо тогда сборник открывался бы сти- хами Н. И. Тургенева, отнюдь пе имеющими пер- востепенного значения. Поэтому здесь на первое место выдвинут К. Ф. Рылеев — самый видный поэт декабризма времени его подъема; вслед за ним идут 72*	зии — В. Ф. Раевский, Ф. Н. Глинка, П. А. Катенин, В. К. Кюхельбекер, А. А. Бестужев, А. И. Одоевский (в приблизительном соответствии с последовательно-  и уже после них — такие поэты-декабристы, от кото- рых до нас дошло всего лишь по нескольку, а в иных  вается творчеством декабристов в прямом и точном смысле этого слова, т. е. людей, состоявших членами тай- ных обществ и участвовавших в восстании 14 декабря 1825 г. Декабризм был широким идейным движением, а деятели тайных обществ — авангардом прогрессивных общественных сил, испытывавших глубокое воздействие  с полной ясностью обнаруживается декабристская пе- риферия.  к разделу «Поэзия и драматургия». В первом из них со- браны гражданские стихи Пушкина и некоторые произ- ведения Грибоедова — двух величайших поэтов эпохи, кровно связанных с декабризмом. Во втором приложе-  ли вое выражение в идеях, темах и принципах их твор- чества.  статьи Н. И. Гнедина, П. А. Вяземского и О. М. Сомова)  Произведения, вошедшие в сборник, печатаются  особенности произношения. Пунктуация в большинстве случаев также приближена к современной. В книге собраны произведения многих авторов, — этим объяс- няется встречающийся в ней разнобой в написании одних и тех же слов, терминов, имен и названий и в приемах пунктуации.  Все подстрочные примечания в тексте, не помечен-  дополнены слова, не дописанные в подлиннике.
572

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Биографические заметки об авторах, представлен-
ных в сборнике, расположены в порядке алфавита ав-
торов ввиду того, что некоторые иа них фигурируют
в сборнике в качестве и поэтов, и прозаиков, и публи-
цистов, и критиков, — тем самым оказалось неудоб-
ным расположить очерки соответственно последова-
тельности самого материала.

Примечания носят исключительно справочный и
в необходимых случаях пояснительный характер
(именно в тех случаях, когда пояснение служит более
точному осмыслению текста). Библиографические
справки ограничиваются, как правило, ссылкой на
первую публикацию текста.

Встречающиеся в тексте имена собственные и мифо-
логические, названия литературных произведений, жур-
налов, в отдельных случаях географические названия
разъяснены в Указателе имен и названий. При этом
не разъяснялись как общеизвестные имена и назва-
ния, так и те, даже малоизвестные, смысл упоминания
которых ясен из самого текста. Поскольку Указатель не
охватывает всех встречающихся в книге имен и назва-
ний и тем самым не может служить справочным целям,
ссылок на страницы в нем не дано. В Словаре пояснены
редкие и устаревшие слова, выпавшие из современного
речевого обихода.

Октябрь 1950
Гавриил Ст

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ*

родился и провел

детство в Сибири. Отец его был отставным офицером ма-
лого чина, мать происходила из купеческого сословия.
Учился Батеньков сначала в Тобольске, в военно-учеб-
ном заведении для бедных сирот; затем в Петербурге —
в кадетском корпусе, откуда в 1812 г. был выпущен пра-
порщиком в армию.

Во время заграничных походов 1813—1814 гг.

Бат<

участвовал во многих сражениях и проявил

блестящую отвагу. Достаточно сказать, что в бою при
Монмирале он получил десять штыковых ран и попал
в плен, но уже через несколько дней присоединился
к своим, а еще через месяц снова сражался.

мен на звание инженера путей сообщения и был напра-
влен на инженерную службу в Сибирь. Здесь он развер-
нул энергичную деятельность по строительству дорог и
пограничных военных укреплений. На него обратил
внимание и взял к себе на службу М. М. Сперанский,
назначенный сибирским генерал-губернатором. В тече-
ние нескольких лет Батеньков был одним из ближайших
к Сперанскому людей и жил у него в доме. В 1821 г.
по рекомендации Сперанского он был назначен секре-
тарем Сибирского комитета (в Петербурге). Основатель-

но

ку Сибири, Батеньков составил не-

сколько проектов по вопросу об орган
вления этим краем. Исследования свои
использовал в серии статей о Сибири,
в 1822—1823 гг. в журнале «Сын отечес

В 1823 г. Батеньков был определен

упра-



чил чин подполковника. Однако подручные Аракчее-
ва, ненавидевшие Батенькова за прямоту характера и
независимость мнений, принудили его выйти в отставку
(в 1825 г).

С молодых лет Батеньков вращался в кругу буду-
щих декабристов и разделял их взгляды. Еще в кадет-
ском корпусе он дружески сблизился с В. Ф. Раевским,
в 1816 г. вступил в масонскую ложу «Избранноге Ми-
хаила», где под покровом масонства вели пропагандист-

Расположены в алфавитном порядке авторов.

скую работу Н. А. Бестужев, Ф. Н. Глинка, братья Кю-
хельбекеры и др. Впечатления действительности и воз-
действие этих людей способствовали росту свободолюби-
вых настроений Батенькова. В Сибири он организовал
ланкастерскую школу, в Петербурге тесно сошелся со
многими видными деятелями тайного общества (с К. Ф.
Рылеевым, Н. И. Тургеневым, А. О. Корниловичем и др.).

Наконец, невидимому уже в 1825 г., Батеньков сам
вошел в Северное общество. Здесь он занимал правую
позицию, отстаивая проекты конституционной монар-
хии. Тем не менее, авторитет его, как человека больших
знаний, богатого опыта и твердой воли, стоял высоко:
в тайном обществе обсуждался вопрос о назначении его
государственным секретарем при временном правитель-
стве, которое должно было возникнуть в случае успеха
восстания.

14 декабря 1825 г. Батенькова на Сенатской пло-
щади не было. Он был арестован лишь через две недели
(29 декабря) и заключен в Петропавловскую крепость.
Во время следствия царь старался выведать у Батень-
кова сведения о Сперанском, которого подозревал в свя-
зях с декабристами. Между тем Сперанский был одним
из активнейших членов суда над повстанцами, сильно
влиявшим на его действия.

Батеньков был приговорен к пятнадцати годам
каторги. Но в Сибирь он не попал: ему была уготована

судьба, беспр!

декабристов. В июле

1826 г. его отправили в крепость Свартгольм (в Финлян-
дии), но менее чем через год по особому распоряжению
Николая I возвратили в Петербург и заключили в Але-
ксеевском равелине Петропавловской крепости.

Здесь Батеньков провел в строгом одиночном заклю-
чении еще двадцать лет. Он был отправлен на поселение
в Сибирь лишь в 1846 г., когда срок предназначенной
ему каторги давно истек. В крепости Батеньков в знак

протеста объявлял ।

подолгу не спал и в конце

концов впал в психическое расстройство, от которого
вполне оправился только по выходе на поселение.
В 1846 г. Николай I объяснял самое заключение Ба*
тенькова в крепости именно его безумием. На самом деле
причиной заточения Батенькова было вовсе не его бе-
зумие, а либо злоба царя на мятежника, дерзко отве-
чавшего ему на допросах и якобы претендовавшего на
роль регента государства, либо — коварство Сперан-
ского, боявшегося разоблачений со стороны Батенькова
и постаравшегося лишить его возможности сделать их.

В Сибири Батеньков был поселен в Томске, под
строгим надзором. Здесь он провел десять лег в доме
одного купца, обучая его детей и работая секретарем
Сибирского купеческого банка. В 1856 г. по амнистии он
вернулся в Европейскую Россию, немало ездил по стра-
не, жил же в основном в Калуге, где поселились тай-

же декабристы Е. П. Оболенский и П. И. Свистунов.
В старости Батеньков много читал, переводил истори-
ческий труд Токвиля «Старый порядок и революция»,
деятельно переписывался с друзьями, иногда пересыпая

Поэтом Батеньков, впрочем, не был.

нием осталос!
в крепости и
ния узника.

АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ) («797 — 1857)

Отец Александра Александровича Бестужева был
литератором радикального направления; сообща со

с Рылеевым он перешел с конституционно-монархиче-
ских позиций на республиканские и более демократи-

ным, он издав
нал» — одно 1
традиции в ру<

,ргский жур-
радищевской

В восстании 14 декабря Бестужев принял самое

В ночь на 15 декабря, убедившись
он сам

тыре брата-декабриста: Николай, Александр, Михаил
и Петр.

Учился Александр Бестужев в Горном корпусе.
Не окончив корпуса, в 1816 г. он поступил в военную
службу — в гвардейскую кавалерию. Его эскадрон был
расположен в Петергофе, недалеко от дворца Марли;
отсюда — литературный псевдоним Бестужева: Мар-
линский.

В 1818 г. Бестужев выступил в печати и вскоре, но
оставляя военной службы, развернул энергичную ли-
тературную деятельность — как критик и фельетонист,

духом

крепости он послал Николаю I
обширное письмо, в котором смело изложил свои мысли
о России и русском народе и о необходимости ради-

Но

> условия его жизни.

:тужев был к пятнадцати годам каторги,
гтически не был приведен в исполнение.

Проведя некоторое время в заключении в крепости
(в Финляндии), Бестужев был сразу переведен на по-
селение в Якутск, а в 1829 г. определен рядовым на
Кавказ.

Солдатская служба весьма тяготила Бестужева и
физически и морально. Между тем в 1830 г. он снова

поэт. К

;ложились и прогрессивные
взгляды Бестужева, в даль-
более решительный, револю-

выступил в печати

чатана поэма «Андрей, кв
за тем в журналах под

штание», за подписью:

Бестужева была напе-

арлинский»

В начале 1820-х годов Бестужев установил тесные
связи с деятелями передовой литературы, в том числе
с Пушкиным и Вяземским, несколько позже — с Гри-
боедовым. В 1822 г. он познакомился с Рылеевым и
вскоре стал его ближайшим другбм и верным соратни-
ком. Вместе они издавали альманах «Полярная звезда»
(здесь появились нашумевшие критические обзоры рус-
ской литературы, написанные Бестужевым), вместе

стремились пост

Гру на службу задачам

освободительной борьбы, вместе работали над созда-

нием а)

прсдиазна-

чая их для распространения среди народа и, в част-
ности, средн солдат.

В январе 1824 г. Бестужев вступил в Северное об-
щество и стал весьма активным участником ого. Вместе

появились: «Лейтенант Белозор», «Фрегат Надежда»,
«Наезды», «Аммалат-Бек», «Мореход Никитин», «Мулла-
Нур» и другие повести Бестужева. Все они имели не-
обыкновенно шумный успех. Александр Марлинский в
несколько лет стал одним из популярнейших,и знамени-
тейших писателей. Эффектный романтизм его повестей,
изображенные в них пламенные герои и бурные страсти
и даже цветистый слог их — все это восхищало чита-
телей, в большинстве еще нс подготовленных для пони-
мания художественных достижений реализма Пушкина
и Гоголя. В середине 1830-х годов слава Мариинского
даже начинала затмевать в глазах рядового читателя
славу Пушкина. Мариинским зачитывались и в «выс-
шем обществе». Однако Николай I нс пожелал облег-
чить судьбу знаменитого писателя. Все попытки Бесту-
жева вырваться из солдатчины оставались тщетными.
МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ, НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ

храбрость, проявленную в бое-

Ни громкая литературная известность, ни замеча-
тельная отвага не спасали его от преследований и

Но вслед за тем его пе-
Черноыорское побережье Кавказа. В те
гиблое место, где русские солдаты

оскорблений начальства, и это служило для него по-
стоянным источником очень тяжелых переживаний.
Окружающие Бестужева утверждали, что он сам
искал смерти.

7 июня 1837 г. Бестужев был убит при высадке де-
санта на мысе Адлер. Тела его не нашли. А слава Мар-
линского была так велика, что в обществе распростра-
нился и долго держался легендарный слух, будто
автор «Аммалат-Бека» жив и скрывается где-то в горах
Кавказа.

МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ (1800 — 1871)

Но в нем

окончил корпус в 1817 г., находился в плавании вместе
с братом Николаем, в дальнейшем служил во флоте,
в 1825 г. перевелся в лейб-гвардии Московский полк,
сыгравший особенно активную роль в восстании 14 де-
кабря. В своей роте М. А. Бестужев отменил телесные

наказания я снискал любовь и уважение солдат.

Политическое воспитание М. А. Бестужев получил
под руководством брата Николая. Вступив в Северное
общество за несколько месяцев до восстания, он принял

в нем деятельное участие и проявил замечательное при-

сутствие духа. Он привел на Сенатскую площадь две

роты Московского полка, подавал команду стрелять по
кавалерии Николая I и по генерал-губернатору Мило-

радовичу.

М. А. Бестужев был приговорен к каторжным ра-
ботам навечно. Позже срок был снижен до тринадцати

лет. Каторгу он отбывал в Нерчинске, в 1839 г. был по-
селен в Селенгинске Иркутской губернии, вместе с бра-
том Николаем. На каторге и в ссылке он полностью
сохранил свой революционный темперамент и демокра-
тические убеждения. Впоследствии он приветствовал
Герцена и в высшей степени скептически отнесся к «ве-
ликим реформам» Александра II. Человек большой
жизненной активности и стойкости, М. А. Бестужев не
согнулся под ударами судьбы. На каторге он предался
самым разнообразным занятиям: изучал английский,
итальянский, испанский, латинский и польский языки,
овладел целым рядом ремесел (часовым, переплетным,
токарным, башмачным, фуражечным, картонажным),
занимался переводами, писал повести из морской жиз-
ни. По выходе на поселение он стал образцовым сель-
ским хозяином. После амнистии 1856 г. М. А Бесту-
жев остался в Сибири и только в 1867 г. переехал в
Москву, где и умер от холеры.

В двадцатые годы М. А. Бестужев писал стихи в
модном романтическом духе («тут были и замки, и ли-
вонские рыцари, и девы, и новгородцы», — рассказы-
вает он сам), но они до нас не дошли. Перу М. А Бе-
стужева принадлежат обширные и пестрые по соста-
ву записки.

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ (1791 — 1853)

О старшем из четырех братьев-декабристов, Ни-

колае Александровиче Бестужеве.

едино-

душно отзывались как о человеке большого ума, вы-
дающихся дарований и высоких нравственных качеств.

Даже реакционер Н. Греч, злобно клеветавший на де-

кабристов, вынужден был отдать должное Николаю
Бестужеву. Зрелый мыслитель, пытливый ученый, та-
лантливый писатель — беллетрист, публицист, эконо-
мист, историк, Н. А Бестужев безусловно сыграл бы

видную роль в русской жизни своего времени, если бы

деятельность его нс была
восстания 14 декабря.

прервана после

Еще мальчиком Н. А. Бестужев решил посвятить

себя морской службе. Окончив в 1809 г. Морской кор-

пус, некоторое время он служил в корпусе (воспитате-

лем), а в 1814 г. перешел на корабельную службу, уча-
ствовал в трех дальних плаваниях (в 1815 г. в Гол-

ландию, в 1817 — во Францию и в 1824 — во Францию
и Испанию). Позже ои был назначен историографом
русского флота и начальником Морского музея.

Службу во флоте Бестужев совмещал с учеными и
литературными занятиями. Интересы его были очень

широки и охватывали самые различные вопросы и
темы — от физики и астрономии до стихосложения. Он
состоял членом Вольного общества любителей россий-
ской словесности и Вольного экономического об-

щества.

В 1818 г. Бестужев выступил в печати. Некоторую
литературную известность доставили ему содержатель-
ные «Записки о Голландии 1815 года», напечатанные
в 1821 г. В этой книге нашли свое выражение прогрес-
взгляды Бестужева,

тей, посвященных

истории и современному

морского флота, историческую повесть «Гуго фон-
Брахт» и рассказ «Трактирная лестница» (появив-
шийся под псевдонимом уже после восстания 14 де-
кабря).

Н. А. Бестужев был принят в Северное общество
в конце 1824 или в начале 1825 г. Особенно заметной
роли в обществе он не играл, но накануне дня восстания
написал проект обращения к народу и принял активное

участие в самом восстании, приведя на Сенатскую пло-
щадь матросов Гвардейского флотского экипажа. После
того как восстание было подавлено, Бестужев скрылся
в Кронштадте, где и был арестован (есть основание пред-
полагать, что он хотел бежать за границу, в Швецию).
На допросах он держался независимо и «дерзко» отве-
чал самому царю.

Осужденный к двадцати годам каторжных работ,
Н. А. Бестужев, после кратковременного заключения
в Шлиссельбургской крепости, отбывал каторгу в Нер-
чинских рудниках, вЧите и Петровском заводе. В 1839 г.,
но сокращении срока до тринадцати лет, его поселили

вместе с братом Михаилом в Селенгииске, Иркутской
губернии. Здесь он и умер.

На каторге и на поселении особенно ярко прояви-
лись многосторонние способности Н. А. Бестужева. Он
изучил и в совершенстве освоил множество ремесел:

стал отлич

и снабжал обувью всех то-

варящей, был механиком, слесарем, токарем, часов-
щиком, ювелиром, наконец — незаурядным художни-
ком-акварелистом (создал целую галлерею портретных
изображений ссыльных декабристов). Постоянно он
что-нибудь изобретал — то особого рода хронометр,
то подзорную трубу, то оригинального устройства печь.

В Сибири Н. А. Бестужев не оставлял и учено-
литературных занятий. Он писал беллетристические
произведения, мемуарные этюды, этнографические
очерки, трактаты по вопросам экономики («О свободе
торговли и вообще промышленности» — 1831 г.). Ча-

Но и то. что нам известно

ности, ум

нец — о его чистом и простом

видные писатели 1820—1830-х годов
прозу Николая Бестужева и даже п<
выше сочинений знаменитого его брата — Александра
Марлинского.

МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ-РЮМИН (1803 — 1826)

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин — один из
вождей революционного восстания Черниговского
полка — принадлежал к незнатной и небогатой ветви
древнего дворянского рода. Детство его прошло в
Москве. Получив основательное домашнее образование
(в числе его учителей были профессора Московского
университета), в 1818 г. он вступил в военную службу—
в гвардию, в Кавалергардский полк. Через два года за
какую-то провинность его перевели в Семеновский полк.
Начальником его здесь оказался С. И. Муравьев-Апо-
стол, будущий руководитель Южного общества.

Вскоре, в том же 1820’г., произошло восстание
солдат Семеновского полка. Бестужев-Рюмин в порядке
репрессии был переведен в армию — в Полтавский пе-
хотный полк, стоявший на юге. Здесь он снова встре-
тился и подружился с С. И. Муравьевым-Апостолом,

сблизился с

И. Пестелем.

познакомился

В 1823 г. Бестужев-Рюмин был принят в тайное
общество и сразу же стал одним из самых дея-
тельных его членов. Вместе с Муравьевым-Апосто-
лом он руководил Васильковской управой Южного
общества.
В качестве руководителя революционного подполья Бестужев-Рюмин проявил кипучую энергию. Он уста- новил связь с главарями польского тайного общества и  был инициатором слияния Южного общества с Обще- ством Соединенных Славян; он ездил в Москву — с тем, чтобы склонить деятелей Северного общества к более решительным действиям; он вербовал новых членов и  «рассеевал преступные мнения, читал вольнодумные сочинения, раздавал с них копии и возбуждал в молодых офицерах дух преобразования». Для характеристики революционно-пропагандистской деятельности Бесту-  пые сношения с бывшими семеновцами (солдатами), раскассированными по разным армейским частям, и также «возбуждал в них дух возмущения».  Убежденный республиканец, наделенный горячим темпераментом борца-революционера, Бестужев-Рюмин настаивал на полной и окончательной ликвидации само- Державин и требовал истребить царя со всей «августей- шей фамилией» (он проектировал убийство Александра I в Таганроге).  Замечательным памятником революционно-пропа- гандистской деятельности Бестужева-Рюмина осталась	среди членов Общества Соединенных Славян, которых он  «Каждый чувствовал справедливость сих убеждений и соглашался жертвовать своей жизнью...» — писал Я. М. Андреевич; «энтузиазм Бестужева-Рюмина похо- дил иа вдохновение; уверенность в успехе- предприя- тия вдыхала в сердце каждого несомненную надежду счастливой будущности», — вспоминал И. И. Горба-  Уже узнав о начавшихся правительственных ре-  с ними в Житомир, присоединяя по пути другие части. Напоследок он соединился с С. И. Муравьевым-Апосто- лом и вместе с ним возглавил боевые действия Черни- говского полка.  После разгрома восстания черниговцев Бестужев- Рюмин был арестован в Белой Церкви. Закованным его доставили в Петербург и посадили в Петропавловскую крепость с приказом «содержать как наистроже». При- говоренный в числе пяти лиц, поставленных «вне раз- рядов», к смертной казни, М. П. Бестужев-Рюмин был повешен иа кронверке Петропавловской крепости 13 июля 1826 г.
НИКОЛАЙ БОБР ИЩЕВ	-ПУШКИН (1800 — 1871)
Николай Сергеевич Бобрищев-Пушкин, сын небо- гатого дворянина, учился в Благородном пансионе при Московском университете. В альманахе «Каллиопа», издававшемся пансионом, он поместил в 1816—1817 гг. несколько своих произведений (пз них некоторые были перепечатаны в журнале «Вестник Европы» и в «Собра-  тем военную Школу колонновожатых, он был произве- ден в офицеры и служил в Тульчине, в штабе Южной армии, по квартирмейстерской части, в чине поручика;  Около 1821—1822 гг. Н. С. Бобрищев-Пушкин всту- пил в Южное общество. Он был республиканцем и уче- ником Пестеля; впрочем, его смущало философское  сам он был религиозно настроен. Арестованный в Туль- чине в начале 1826 г., он был привезен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Здесь его за- ковали в кандалы и, видимо, мучили, так как следствие  активное участие в сокрытии рукописи «Русской правды» Пестеля. Н. С. Бобрищев-Пушкин отказался дать сведения об этом деле, равно как и о членах об- 73 Де..аористы	щества, — и для того, чтобы сломить его упорство, его подвергли особо жестокому тюремному режиму. Осу- жден ов был на поселение в Сибири сроком на два- дцать лет.  Между тем уже в крепости физические и нравствен- ные мучения настолько потрясли 11. С. Бобрищева- Пушкииа, что он впал в психическое расстройство. Отправленный на поселение в Средне-Колымск (в Якут- ской области), он вскоре же был переведен в заштатный городок Енисейской губернии Туруханск. В полном одиночестве, в полной нищете, не имея никаких средств к существованию, несчастный ссыльный окончательно сошел с ума; помешательство его временами принимало буйный характер. По его прошению (возможно, выну- жденному), его поместили в глухом монастыре, в ко- тором было всего три монаха и игумен — пьяница, рас- путник и дикий самоуправец. Через некоторое время Бобрищев-Пушкин был доведен игумном до отчаяния; между ними произошла драка. Больного перевели в дру- гой монастырь, в Енисейске, а затем, через четыре года, он был снова переведен—в Красноярск, уже в дом умалишенных. В 1833 г. его брат Навел после каторги
прибыл на поселение в Красноярск. Он взял боль-
ного Николая Сергеевича к себе.

В 1839 г. обоим братьям был разрешен перевод
в Тобольск. Здесь они жили в большой бедности — на
казенное пособие по 57 руб. 14*/т коп. в год на каждого.
С 1845 г. по особой царской «милости» пособие боль-
ному брату было удвоено, и он стал получать 114 руб.
28‘/, коп. в год.

В 1856 г. оба брата по амнистии вернулись в Евро-

пейскую Россию и поселились в Тульской губернии,
в деревне своей сестры. Здесь Николай Сергеевич еще
пятнадцать лет тихо жил, лишь изредка впадая в страш-
ные для окружающих припадки, а в обычном состоянии
удивляя соседних помещиков своей неукротимой нена-
вистью к чиновникам и полиции, а также опоясывав-
шим его сюртук шарфом, — по его представлению,
знаком его звания депутата парламента Российской
республики.

ПАВЕЛ БОБРИЩЕВ-ПУШКИН (1808 —1868)

Жизнь Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина
началась совершенно сходно с жизнью его старшего
брата Николая: воспитание в том же Университетском
пансионе; опыты в стихах (басни), опубликованные
в 1817 г. в «Каллиопе»; затем—обучение в Школе
колонновожатых, чин поручика и служба в Тульчине,
в штабе армии, по квартирмейстерской части. Здесь,
под влиянием декабриста Н. А Крюкова, своего това-
рища по школе и сослуживца, П. С. Бобрищев-Пушкин
в 1821 или 1822 г. вступил в Южное общество. Под влия-
нием К рюкова он не только созрел как республика-
нец и сторонник Пестеля, но и склонялся к без-
божию.

Вместе с братом П. С. Бобрищев-Пушкин был аре-
стован и посажен в Петропавловскую крепость. Хотя и
он принимал самое непосредственное участие в сокры-
тии рукописи «Русской правды», его миновала участь
брата, и он не подвергался особому режиму в тюрьме.
Тем не менее, суд признал его более активным заговор-
щиком и приговорил к каторге на восемь лет, с обраще-
нием после нее на поселение.

В Читинском остроге П. С. Бобрищев-Пушкин сдру-
жился с декабристами Е. П. Оболенским, А. И. Одоев-
ским, А Е. Розеном, А. П. Беляевым и др. И он и его
учитель Н. А. Крюков, потрясенные катастрофой, упали
духом и обратились к религии. Вместе со своими новыми
друзьями они образовали нечто вроде религиозного
кружка. П. С. Бобрищев-Пушкин стоял во главе этого
кружка. Религиозные мотивы звучат и в его немного-
численных стихах сибирской поры.

В 1832 г. П. С. Бобршцев-Пушкин был переведен на
поселение сначала в Иркутскую губернию, а затем
в Красноярск— к психически больному брату. Через
несколько лет он перебрался с братом в Тобольск. Здесь
он изучил гомеопатическую медицину и бесплатно лечил
бедняков. Во время холеры в 1848 г. он мужественно
выполнял долг врача среди неимущего населения го-
рода и сам ухаживал за тяжело больными.

В 1856 г. П. С. Бобрищев-Пушкин вернулся
вместе с братом в Европейскую Россию, жил не-
сколько лет у сестры, затем — в Москве, у вдовы
декабриста И. И. Пущина, в доме которой и умер.

ФЕДОР ВАДКОВСКИЙ (1800 — 1844)

Федор Федорович Банковский происходил из со-
стоятельной и чиновной семьи: отец его был сенатором.

Чернышева. Он получил

мать — уро»

основательное образование — воспитывался сперва
в Благородном пансионе при Московском университете
(1810—1812), а потом в Петербурге, в частных пансио-
нах. В 1822 г. Вадковский поступил в военную службу
и был зачислен корнетом в Кавалергардский полк.
Вскоре его военная карьера оборвалась. В июне 1824 г.,
во время маневров гвардии, он совершил проступок,

иие», и был переведен прапорщиком в армейский конно-
егерский полк, стоявший в Курске. Проступок Вад-

ковского носил политический характер: он был обвинен
в «преступных разговорах», по другим сведениям — в на-
писании сатирических стихов, высмеивавших началь-
ство, в частности — великого князя Михаила Павло-
вича (стихи эти до нас не дошли).

В тайное общество (Северное) Вадковский был при-
нят в 1822 г. После высылки из Петербурга он стал чле-
ном Южного общества и сблизился с П. И. Пестелем.
По своим политическим взглядам и убеждениям Вад-
ковский принадлежал к левому флангу декабристской
организации. В целях установления в России республи-
канского строя он считал необходимым поголовное
истребление царствующей династии. Он полагал воз-
мощным совершить это на придворном балу и там же
провозгласить республику. Известно также, что Вад-

содействовать М. И. Му-

ковский изт

равьеву-Апостолу в покушении на Александра I.

Вадковский был деятельным членом Южного об-
щества. Он принял в общество девять членов, в том
числе своего младшего брата — Александра Федоро-
вича. Среди принятых им был и провокатор И. Шервуд,
который вошел в полное доверие к Вадковскому, выве-
дал через него все тайны  Южного общества и донес
о них Аракчееву. Вадковский послал через Шервуда
секретное письмо П. И. Пестелю (оно опубликовано
в «Каторге и ссылке» 1929, № 2), и это обстоятельство
сыграло особую роль в его судьбе. По приказу началь-
ника Главного штаба Дибича от 9 декабря 1825 г. (т. е.
еще до восстания), он был арестован в Курске и доста-
влен в Шлиссельбургскую крепость. Через три дня после
восстания его перевели в Петропавловскую крепость,
с предписанием Николая I «держать совершенно
в тайне, но дать писать, что хочет».

Осужденный по первому разряду, Вадковский был
приговорен к каторжной работе навечно. Его долго
держали в крепостях (Кексгольмской и Шлиссельбург-
ской) и только в январе 1828 г. привезли в Нерчинские
рудники. Срок каторги постепенно был сокращен ему
до тринадцати лет.

На каторге Вадковский, наделенный серьезными
математическими способностями, читал своим товари-

Пре»

щам курс астрономии в

несходный скрипач, он доставлял декабристам много
радости своим искусством.

В 1839 г. Вадковский был поселен в Иркутской
губернии, в селе Оёке, где и умер от чахотки. Здесь,
между прочим, он без заметного успеха занимался тор-
говыми и промышленными делами (закупал хлеб, арен-
довал мельницу и «глиняную гору»).

Ф. Ф. Вадковский писал, вероятно, мало, от случая
к случаю. Кроме стихотворения «Желания», известны
его сатирические куплеты на французском языке —
«Ло1ге сошНё (ГеПфШе еп 1825» (см. «Декабристы.
Материалы для характеристики», М., 1907). Снабжен-
ные пояснениями автора, эти куплеты клеймили санов-
ников — участников суда над декабристами, и в их
числе сановников церкви — членов Синода, «которые
выслушали, не моргнув глазом, объявление смертного
приговора наших пяти жертв».

Не будучи профессиональным писателем, Вадков-
ский, тем не менее, придавал большое значение лите-

ратурной пропаганде,

в ноябре 1825 г. он познакомил Пестеля со своим проек-
том организации подпольной типографии для печата-
ния агитационной литературы.

Перу Ф. Ф. Вадковского принадлежит ценная
записка «Белая Церковь» — о восстании Черниговского-
полка, составленная на основании рассказов непосред-
ственных участников восстания.

ПЕТР ВЯЗЕМСКИЙ (1792 — 1878)

Петр Андреевич Вяземский принадлежал к выс-
шему кругу русской знати; семья его вела происхожде-
ние от удельных князей. Он вырос в среде «просвещен-
ных» бар-крепостников, державшихся независимо и жив-
ших культурными интересами. Отец его был заядлым
вольтерьянцем. Он постарался дать сыну основатель-
ное образование: Вяземский учился в Петербурге,
в привилегированных пансионах, и в Москве, беря част-
ные уроки у профессоров университета.

На пятнадцатом году Вяземский остался сиротой
на попечении Н. М. Карамзина (женатого на старшей
сестре Вяземского). Близость к Карамзину определила
характер и направление интересов Вяземского. Он рано
обратился к литературным занятиям, рано выступил
в печати и, несмотря на разницу в годах, подружился
с В. А. Жуковским, К. Н. Батюшковым, братьями Тур-
геневыми и другими литераторами карамзинского круга.

В 1812 г. общий патриотический подъем захватил
и Вяземского] он вступил добровольцем в конный полк
и участвовал в Бородинском сражении, где, между
прочим, под ним было убито две лошади.

С 1818 г. Вяземский состоял на государственной
службе, в Варшаве. Здесь он с большим увлечением
трудился над разработкой и редактированием проекта
конституции, которую одно время обещал ввести Але-
ксандр I.

В молодости Вяземский занимал прогрессивную
общественную позицию. Он заявил себя убежденным
противником крепостничества и, утратив веру в лживые
конституционные обещания царя, резко осуждал его
реакционную политику. Наиболее сильно и ярко воль-
нолюбие Вяземского проявилось в политической оде
«Негодование» (1820), принадлежащей к числу самых
выразительных произведений гражданской поэзии де-
кабристской эпохи. Стихотворение это широко распро-
странилось по России нелегальным путем.

Независимость мнений Вяземского, выражавшихся
им открыто и смело, возбудила подозрения властей. За
ним установили слежку. В 1821 г. правительству стало
известно содержание некоторых откровенных писем
Вяземского. В результате его отстранили от службы
и отдали под негласный надзор полиции. В ответ он
демонстративно попросил снять с него придворное зва- ние камер-юнкера.  деятельность Вяземского — в меньшей мере как поэта, в большей мере как влиятельного критика и теоре-  ником и пропагандистом романтизма, рассматривая его как прогрессивное общественное и художественное  Вяземский действовал рука об руку с Пушкиным.  молодого Вяземского рекомендуют его как писателя, зости к правому флангу декабристского движения. При верами лежала непреходимая черта. Непосредственные политические требования Вяземского никогда не шли дальше реформ, вводимых «законным путем»; даже в пору наивысшего подъема своих оппозиционных на- строений он оставался типичным либералом, далеким от  ской жизни. Недаром, несмотря на свои давние и тес- (Н. И. Тургеневым, М. Ф. Орловым, Н. М. Муравьевым  Не случайно также, что фрондерские настроения	Вяземского, толкавшие его подчас на довольно смелые выпады против самодержавно-крепостнического строя и полицейско-бюрократического режима, оказались и недостаточно глубокими и недостаточно устойчивыми.  После поражения декабристов Вяземский в течение нескольких лет еще сохранял свои прежние позиции. За это время он написал ряд произведений, проникнутых духом критики общественного и политического уклада николаевской монархии. Среди них выделяется «Рус- ский бог» — острая и меткая сатира на реакционное дворянство и чиновничество.  Но в 1829 г. Вяземский решил примириться с пра- вительством и заявил, что отказывается от либеральных увлечений молодости. Его снова приняли на государ- ственную службу. В дальнейшем он неуклонно эволю- ционировал вправо, а после революции 1848 г. оконча- тельно и бесповоротно занял место в ряду идеологи- ческих охранителей сословной монархии. Как писатель, он выступал воинствующим противником демократи- ческих и революционных сил русской литературы.  Бесславный конец Вяземского, надолго пережив- шего всех своих друзей и соратников, не должен за- тмевать в наших глазах его места и роли в литератур- ном движении 1810 — 1820-х годов. В то время он был одним из видных и авторитетных представителей гра- жданского направления в литературе.
ФЕДОР ГЛИНК	А (4786 — 1880)
Федор Николаевич Глинка родился в культурной дворянской семье среднего достатка. Воспитывался он в Петербурге, в кадетском корпусе, где в его время еще не совсем выветрились свободолюбивые идейные тра- диции, где учащиеся помнили уроки преподававшего там либерального поэта Княжнина и тайком читали ре- волюционную книгу Радищева «Путешествие из Петер- бурга в Москву». Окончив корпус в 1803 г., Глинка вскоре принял участие в войне с французами в качестве адъютанта генерала М. А. Милорадовича.  Между 1806 и 1812 гг. Глинка был в отставке, пу- тешествовал по России и активно занимался литератур- ной деятельностью. Когда началась Отечественная война, он вернулся в армию и храбро сражался (опять при Милорадовиче), был под Смоленском, при Бородине, нроделал весь заграничный поход. После войны он слу- жил в штабе гвардии, а с 1818 г. при том же Милорадо- виче, назначенном петербургским генерал-губернато- ром. Глинка был в это время уже полковником, награ- жденным за храбрость золотым оружием.  В литературе Глинка приобрел известность с 1808 г., когда вышли в свет его «Письма русского офицера» — очерки о войне 1805—1806 гг. — и трагедия «Вельзен,	или Освобожденная Голландия» — произведение, пол- ное пафоса борьбы за свободу отечества против тирании. В 1815—1816 гг. появилось второе, значительно увели- ченное, издание «Писем русского офицера», в которых теперь описывалась и Отечественная война 1812 г. и заграничные походы русской армии. Продолжением этой книги явились «Письма к другу», вышедшие в 1816—1817 гг.  Начиная с этого времени, Глинка печатал очень  долгого времени пользовались исключительно большой популярностью. Современник свидетельствует, что они  всех слояхобщества, во всех концахРоссии». Эта истинно  освободительной войны, а также горячей пропагандой  туры. Из других ранних произведений Глинки выде-
НИКОЛАЙ	ГНЕДИЧ	58Т
гражданственности, свободолюбия. Также и стихи Глинки говорили о любви к свободе и ненависти к дес-  ского псалма. Он широко использовал этот жанр для критики самодержавно-крепостнической действитель-  к социальной справедливости, к борьбе против зло- деев за права угнетенных рабов.  кабристского движения на раннем его этапе. Он был членом Союза Спасения и одним из создателей и руково- дителей Союза Благоденствия. Глинка занимал весьма  крыло декабризма. Масон и моралист, он стремился сочетать свободомыслие с религией, готов был прими- риться на довольно скромных реформах и проектировал не ликвидацию монархии, а ограничение ее конститу- цией с заменой на троне Александра I его женой Елиза- ветой Алексеевной. Тем не менее, при всей слабости политических взглядов Глинки, роль его как организа- тора движения была велика.  Глинка развернул поистине огромную деятельность  ществ, легальных, полулегальных и тайных, в которых  Глинка действовал в масонской ложе «Избранного  словесности, в котором был и вице-председателем и председателем. Благороднейший человек, он всегда был готов помочь жертвам насилия и угнетения. Между прочим, он много помог Пушкину и сведе- ниями, и советами, и заступничеством, когда царь в 1820 г. хотел сурово расправиться с молодым поэтом.  По мере углубления революционной деятельности тайных обществ Глинка все более отходил от них. Он	присутствовал на совещаниях членов Северного об- щества в конце 1825 г., однако сам в этой организации уже не состоял; оставаясь другом декабристов, он не  Через две недели после восстания 14 декабря Глинка был арестован. Ему удалось оправдаться, и его выпу- что в свое время он играл в тайных обществах видную роль. Его снова арестовали в марте 1826 г. и продержали три месяца в Петропавловской крепости. Опытный чи-  ного отношения он не имел, наказание ему определили жданскую и послали в Петрозаводск, без права выезда  Десять лет Глинка прослужил в провинции на по- в Твери, в Орле), в 1835 г. получил право свободного после он жил в Петербурге, а с 1862 г. доживал свой исключительно долгий век в Твери.  И после катастрофы 1825 г. Глинка продолжал много писать, главным образом в стихах. В ряде стихо- творений, выполненных в излюбленной им библейской манере, он иносказательно говорил о судьбе декабри- стов, о жестокой расправе над ними. У Глинки бывали еще крупные творческие удачи: его «Узник» и «Тройка» стали популярнейшими народными песнями; его поэма «Карелия» (1830) была тепло встречена критикой и, в частности, Пушкиным; большой успех имела книга Глинки «Очерки Бородинского сражения» (1839), похваленная Белинским; прочно запомнилось и стало хрестоматийным сильное патриотическое стихотворение «Москва».  Но с годами творчество Глинки все более и более приобретало религиозно-мистический характер и про-  В 1850-е годы Глинка, переживший свое время, уже окончательно выпал из живой литературы, примкнув к реакционным силам, пытавшимся противостоять пере- довому общественному движению эпохи.

НИКОЛАЙ ГНЕДИЧ (1784 — 1853)

Николай Иванович Гнедич был сыном весьма небо- гатого украинского помещика. Детство его прошло на родительском хуторе. Учился он в Полтаве, в семинарии, затем в Харькове, также в церковной школе — колле- гиуме. В 1800 г. Гнедич покинул Украину и поселился в Москве, где продолжал учиться — сначала в Благо-	верситете. Однако уже в 1802 г. Гнедич, вынужденный добывать средства существования, перебрался в Петер- бург и поступил на службу мелким чиновником в ми- нистерство народного просвещения.  Писал Гнедич с детства — и стихи и прозу. В на-* чале 1800-х годов он выступил в печати — как перевод- чик, как поэт и как автор в художественном отношений
еще слабого, но политически смелого романа «Дон
Коррадо де-Геррера, или Дух мщенил и варварства
гипшанцев» (1803). В это же время Гнедич сблизился
с группой свободолюбиво настроенных литераторов.

входивших в Вог

словесности.

наук и художеств. Среди них были люди, выступавшие
как ученики и последователи Радищева.

Радикализм общественно-политического мировоз-
зрения молодого Гнедича не вызывает сомнений. Об
этом свидетельствуют его литературные выступления

против тирании и рабства.

Гнедича «Пе-

руанец к испанцу» — гневная речь против угнетения
рабов, в которой за изображением Америки легко уга-
дывается русское крепостничество, — даже через два де-
сятилетия звучало как призыв к мести угнетателям. Не-
даром декабрист В. Ф. Раевский в целях революцион-
ной агитации диктовал отрывки из этого стихотворения
солдатам, которых он обучал в ланкастерской школе.

В 1807 г. Гнедич приступил к стихотворному пере-
воду Гомеровой «Илиады» — сначала рифмованным
ямбом, а с 1813 г. размером подлинника — гекзаме-
тром. Перевод, над которым Гнедич неустанно трудился
в течение двадцати с лишним лет, был издан в 1829 г.
и принес ему широкое признание и подлинную славу.
Пушкин назвал труд Гнедича «высоким подвигом»
и «книгой, долженствующей иметь важное влияние на
отечественную словесность».

Передовая литературная общественность привет-
ствовала стремление Гнедича привить русской поэзии
черты монументального эпического стиля и высокий
пафос национальной героики. Эта тенденция лежала
в основе и самостоятельной творческой работы Гне-
дича— в поэме «Рождение Гомера» (1816) и особенно—

в «Рыбаках» (1821), названных им «первым опытом рус-
ской народной идиллии».

В пору подъема революционного движения, в конце
1810-х годов, Гнедич активно действовал в литератур-
ных кружках, создававшихся на периферии Союза Бла-
годенствия. Он состоял членом общества «Зеленая лам-
па», был дружен с Рылеевым, Ф. Н. Глинкой, Пушки-
ным и другими писателями. Он играл руководящую
роль в Вольном обществе любителей российской сло-
весности, в котором была сосредоточена легальная дея-
тельность многих декабристов и которое превратилось
как бы в литературный филиал тайного общества.

Гнедич был осторожен в



в кругах декабристов и их союзников он пользовался

значительным авторитетом как

писатель и благородный челове>



в которой была с особенной четкостью сформулирована
мысль о гражданском назначении поэта. Эту же мысль
развивал и обосновывал сам Гнедич в снискавшей ему
особую популярность речи, произнесенной в Вольном об-
ществе любителей российской словесности в июне 1821 г.

Во время греческого восстания, вызвавшего горя-
чие отклики в среде декабристов, Гнедич перевел «Воен-
ный гимн» Риги, прозвучавший в его переложении как
революционная песня, и сборник «Простонародных пе-
сен нынешних греков», проникнутых духом героики
освободительной борьбы.

Поражение декабристов было тяжелым ударом для
Гнедича. После 1825 г. его жизнь и литературная дея-
тельность пошли на убыль. Вскоре он тяжело заболел,
писал все меньше и меньше, в последние годы впал в тя-
желую меланхолию и умер в полном одиночестве.

АЛЕКСАНДР ГРИБОЕДОВ (4798 — 1829)

Два величайших события русской жизни первой
четверти XIX века — Отечественная война 1812 года
и революционное движение декабристов—имели решаю-
щее значение для идейного и творческого развития Гри-
боедова.

Национальный подъем в 1812 г. всецело захватил
юного Грибоедова. Накануне войны он, прошедший
к тому времени курсы трех факультетов Московского
университета, готовился к экзаменам на получение уче-
ной степени доктора наук. Война изменила все его
планы: он зачислился добровольцем в ополчение. Хотя
Грибоедову и не довелось принять участие в боевых
действиях русских войск (он служил в частях, распо-
ложенных в тылу), он имел случаи близко наблюдать
самодеятельную силу народа, разбуженную борьбой за
честь и независимость родины. Живые впечатления этих

лет впоследствии отозвались в творческом сознании
Грибоедова — в замысле народно-героической и анти-
крепостнической драмы об Отечественной войне.

С юношеских лет Грибоедов был теснейшим образом
связан с декабристской средой. Все лучшие друзья его
в той или иной мере были причастны к декабристскому
движению (среди них в первую очередь следует назвать
П. А. Катенина, В. К. Кюхельбекера, А. И. Одоевского,
С. И. Бегичева, А. А. Жандра). Как установлено, в пе-
тербургский период жизни Грибоедова (1815—1817 гг.)
в числе его близких знакомых насчитывается свыше со-
рока человек из круга Союза Благоденствия.

И впоследствии Грибоедов вращался постоянно в де-
кабристском кругу, расширяя и укрепляя свои связи
с вождями и активными деятелями тайных обществ.
В 1824 г., во время пребывания в Петербурге, он сбли-
зился с К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым; летом
1825 г. в Киеве встречался е членами Южного общества,
повидимому, выполняя какие-то ответственные поруче-
ния «северян».

В декабристской среде сложились общественно-
политические и художественные взгляды Грибоедова,
определились характер и направление его творческих
исканий. В этой среде росло его свободолюбие, осозна-
вались им задачи борьбы за передовую национальную
культуру. Творчество Грибоедова, и прежде всего коме-
дия «Горе от ума», служит в русской литературе одним
из самых ярких и отчетливых проявлений декабристской
идеологии.

Великая комедия Грибоедова явилась как бы отве-
том на выдвигавшуюся в декабристском кругу задачу
создания самобытно-национальной, социально значимой
и идейно содержательной литературы, призванной слу-
жить делу общественного и нравственного воспитания
в духе передовых идей века. В частности, 'декабристы
и близкие к ним писатели, учитывая большую общест-
венно-агитационную роль театра, много внимания уде-
ляли вопросу о «самобытной» русской комедии, должен-
ствующей разоблачать порядки и нравы реакционного
крепостнического общества (см. в этой связи очерк
А. Д. Улыбышева «Сон» — стр. 563 наст, издания).

Комедия Грибоедова отразила одно из самых харак-
терных, злободневных и острых явлений обществен-
ного быта того времени — конфликт между молодыми
провозвестниками новой «свободной жизни» и воин-
ствующими охранителями старых, реакционных поряд-
ков. Как никакое другое произведение русской литера-
туры 1820-х годов, комедия разоблачала своекорыстие,
паразитизм, умственный застой и моральное растление
крепостников.

Поэтому исключительно велика была политическая,
агитационная роль комедии. Запрещенная цензурой
к печати и к постановке на сцене, она разошлась в спи-
сках по всей России. Декабрист В. И .Штейнгель утвер-
ждал, что рукописное «Горе от ума», наряду с «Путеше-
ствием» Радищева, «наиболее способствовало развитию
либеральных понятий»; другой декабрист, А. П. Бе-
ляев, вспоминал, что пламенные тирады Чацкого «при-
водили в ярость». Декабристы стремились широко
использовать комедию в целях революционной про-
паганды: весной 1825 г. декабристы-офицеры в не-
сколько рук списывали комедию под диктовку (в квар-
тире А. И. Одоевского, в присутствии самого Грибо-
едова)— с тем, чтобы распространить ее по стране во
время летних отпусков. Декабристская литературная
критика в лице А. А. Бестужева при первом появлении
в печати отрывков иа «Горя от ума» заявила, что «буду-
щее оценит достойно сию комедию и поставит ее в числе
первых творений народных».

Когда произошло восстание 14 декабря, Грибоедов
находился на Кавказе. Здесь в январе 1826 г. он был

арестован по «высочайшему повелению», доставленному
фельдъегерем, спешно прискакавшим из Петербурга.
Грибоедов якобы был предупрежден об аресте (гене.ра-

лом А. П. Ермоловым) и ус

бумаги.

которые могли бы послужить к его обвинению. Приве-
зенный в Петербург, Грибоедов провел четыре месяца
в заключении на гауптвахте при Главном штабе. На
допросах он решительно отрицал свою принадлежность
к тайному обществу, хотя и не скрывал, что «брал уча-
стие в смелых суждениях насчет правительства». Де-
кабристы явно выгораживали Грибоедова в своих пока-
заниях. 2 июня 1826 г. он был освобожден с выдачей
«очистительного» аттестата.

Между тем Грибоедов, вероятно, был не только
идейно, но и организационно свяаан с революционным
подпольем. Известно, во всяком случае, что вождями
Северного общества обсуждался вопрос о принятии его
в общество. Есть веские основания полагать, что он был
посвящен в планы декабристов. Близкий друг Грибо-
едова А. А. Жандр, много лет спустя отвечая на вопрос
о «действительной степени участия Грибоедова в заго-
воре 14 декабря», сказал: «Да какая степень? Полная».
Освобождение Грибоедова с очистительным аттестатом
может быть объяснено лишь отсутствием прямых улик
и — дополнительно — заступничеством любимца Ни-
колая I генерала Паскевича, по жене родственно
связанного с Грибоедовым.

Царскую расправу над декабристами, казнь их
вождей, каторгу, ссылку и солдатчину многих близких
ему людей Грибоедов переживал крайне тяжело. Впо-
следствии он всячески старался облегчить судьбу по-
страдавших друзей — вплоть до личного ходатайства
за них перед Николаем I в марте 1828 г.

В зрелую пору жизни Грибоедов ощутил слабость



-одиночек. Разделяя идеалы

декабристов и высоко почитая их как героических бор-
цов за свободу, он не верил в реальные политические
перспективы декабризма — как движения, изолирован-
ного от широких народных масс и тем самым обречен-
ного на неуспех. Трагический исход безнародной ре-
волюции декабристов подсказывал Грибоедову новое
решение социально-политической проблемы. Он вплот-

ную подошел к пс

тельства, что главной движущей силой исторического
процесса является народ.

Это свое убеждение Грибоедов хотел творчески
реализовать в последекабрьские годы. В своих не дове-
денных до конца замыслах он обращался к темам народа,
широких народных движений. Первое место среди этих
замыслов занимает драма об Отечественной войне 1812 г.,
проникнутая глубокой верой в творческие возможно-
сти народа — в случае, если он будет свободен. Драма
должна была прославить подвиг народа, спасшего ро-
дину в час грозной опасности, и, вместе с тем, разобла-
чить лживость и деспотизм правящего класса крепост-
ников, под палку которых вынужден был вернуться
народ-победитель. Ненавистью к тирании дышит и по-

В тяжелых условиях николаевской реакции Гри-
боедов остался верен идеалам своей молодости. Царское
правительство, вынужденное считаться с Грибоедовым

и даже награждать его за выдающиеся успехи на дипло-
матическом поприще, относилось к нему в высшей сте-
пени настороженно, подозревая в нем нераскаявшегося
союзника декабристов. Не случайно сам Грибоедов
называл свою службу в далекой Персии «политической
ссылкой». В этой ссылке он и погиб, пав жертвой поли-

тической провокации.

ВАСИЛИЙ ГРИГОРЬЕВ (<805—1876)

Василий Никифорович Григорьев происходил из
среды неимущей и неродовитой. В 1821 г., по окончании
Петербургской губернской гимназии, он поступил на
службу в казначейство, на самую мизерную должность,
и служил в этом учреждении пятьдесят шесть лет,

литературной деятельностью. Уже на выпускном экза-
мене в гимназии он читал свои стихи («Преложевие
103 псалма»), вскоре напечатанные. Тогда же он позна-
комился с Пушкиным, Дельвигом, А. А. Бестужевым,
Рылеевым и другими писателями передового иаправле-

что не кто иной, как Рылеев, взял молодого поэта под
свое покровительство: в мае 1822 г. он представил

Григорьева «Падение Вавилона»; в 1823 г. Рылеев и
О. М. Сомов ввели Григорьева в Общество. В журна-
ле Общества — «Соревнователе просвещения и бла-
готворения» — Григорьев напечатал ряд стихотворе-

ВАСИЛИЙ ДАВЫДОВ (1782 —18оо)

Василий Львович Давыдов принадлежал к богатой
и культурной дворянской семье, многие представители
которой оставили заметный след в русской истории.
Брат Давыдова (от второго брака его матери) — знаме-
нитый герой Отечественной войны генерал Н. Н. Раев-
ский; племянники — братья АН. яН. Н. Раевские,
друзья Пушкина, причастные к движению декабристов;
племянницы — Мария Николаевна, жена декабриста
С. Г. Волконского, и Екатерина Николаевна, жена
декабриста М. Ф. Орлова. Получив светское воспитание

Давыдов состоял в Союзе Благоденствия, а затеи
был одним из активнейших и руководящих деятелей
Южного общества. По своим политическим взглядам он
был близок к П. И. Пестелю. С 1823 г. Давыдов возгла-
влял особую Каменскую управу Южного общества и
не раз ездил в Петербург для связи и переговоров
с Северным обществом. Именно у Давыдова - в Ка-
менке и в Киеве — происходили съезды членов Южного
общества. Во время одного из таких съездов в Каменке
гостил А. С. Пушкин (он провел здесь конец 1820 и
начало 1821 г.), друживший с Давыдовым (см. его
послание «В. Л. Давыдову» — стр. 208 наст, издания).

Арестованный в Киеве, Давыдов 20 января 1826 г.
был доставлен в Петербург и заключен в крепость.
Осужден он был к каторжным работам и отправлен
в Сибирь в кандалах. Каторгу отбывал в Нерчинске,
Чите и Петровском Заводе; в 1839 г. был переведен на
поселение в Красноярск, где и умер шестнадцать лет
спустя, незадолго до амнистии.

Поэтом В. Л. Давыдов не был, и сочинение им сати-
рических стихов о Николае I (из которых до нас дошли-
лишь незначительные отрывки) — более или меаее слу-
чайный эпизод в его жизни.

ДМИТРИЙ ЗАВАЛИШИН (1804 — 1892)

Дмитрий Иринархович Завалишин, сын генерала —
соратника Суворова (занимавшегося, между прочим, и
стихотворством), учился в Петербурге, в Морском кор-
пусе, окончил его шестнадцати лет от роду и остался
в нем преподавателем математики и астрономии. Затем,
в 1822—1824 гг., он участвовал в кругосветном плава-
нии под командой адмирала М. П. Лазарева. По воз-
вращении, будучи лейтенантом флота, он принимал
близкое участие в делах Российско-Американской ком-
пании, где служил правителем канцелярии К. Ф. Рылеев.

Юноша богато одаренный и не по летам образо-
ванный, Завалишин, однако, не обладал ни серьезным
мировоззрением, ни нравственной стойкостью. Этим
прежде всего и объясняется незавидная репутация, с ко-
торою Завалишин вошел в историю декабризма. Само-
влюбленный хвастун, краснобай и выскочка, наделен-
ный необузданным воображением, он был озабочен по
преимуществу тем, чтобы обратить на себя внимание.
Повидимому искренне увлеченный свободолюбивыми на-
строениями, рьяно проповедуя самые крайние меры, он
в то же время готов был предложить свои услуги царю
и примириться на умереннейших реформах. Помимо
худо обоснованных проектов присоединения к России
Калифорнии, занятия Амурской области и т. п., Зава-

веский

у I совершенно фантасти-
— под покровительством
на, руководством — «Все-

ленского ордена восстановления», целью которого
должно было быть повсеместное насаждение религии

ложение.

гачале 1825 г., Завалишин
и сразу же стал предпри-
ять в нем руководящее по-
геред борьбой с Рылеевым,

в котором он готов был видеть своего личного соперника
и даже завистника. Все это не мешало Завалишину еще
осенью 1825 г. посылать Александру I письма, в кото-

рых он пытался договориться с царем на условии либе-

В момент восстания 14
лился вне Петербурга, в К:

рался оправдаться и вам»
чем сильно ухудшил его.
на цареубийство и истреб

следствия

свое дело,,
«умышлении

лип» (отчасти на основании стихов, которые публи-
куются в этом сборнике), Завалишин был приговоре»
к двадцати годам каторги.

Беспокойный характер и самонадеянность Завали-
шина мешали ему и в Сибири: он не сближался с това-
рищами по каторге, а они, в свою очередь, относились
к Завалишину двойственно: уважали его блестящие
способности и презирали его невысокие нравственные
качества.

В 1839 г. Завалишин был переведен на поселение
в Читу. После амнистии 1855 г. он не воспользовался
правом вернуться в Европейскую Россию и только
в 1863 г. переселился в Москву, где прожил еще без
малого тридцать лет и умер в глубокой старости, пере-
жив всех декабристов.

В Сибири Завалишин много читал, изучил не-



и основательно познакомился

с местной экономикой и вообще с положением дел в Си-
бири. Его ученость и энергия принесли ему широкую
известность в различных слоях сибирского общества,—
с ним поддерживали отношения и прислушивались к его
суждениям и советам даже представители высшей адми-
нистрации. С конца 1850-х годов Завалишин печатал
в журналах и газетах громадное количество статей
мемуарного, публицистического, педагогического ха-
рактера. В 1881 г. началась публикация «Записок»
Завалишина — документа редкостного бахвальства в
самоупоения, отличающегося притом превратным изо-
бражением событий.

НИКОЛАЙ ЗАИКИН (1801—1855)

Сын видного курского помещика, губернского
предводителя дворянства, Николай Федорович Заикин

воспитывался в Москве в

1х, а затем

в военной Школе колонновожатых, где проявил заме-
чательные математические способности. По окончании

школы он служил в штабе 2-й армии по квартирмей-
стерской части.

В 1824 г. Заикин был принят в Южное общество
и сам принял одного члена. Повидимому, он разделял .
республиканские взгляды Пестеля и вообще был близок
к нему. Именно Заикину (вместе с Н. А. Крюковым) поручил Пестель зарыть в землю рукопись «Русской правды». Заикав, в свою очередь, передал рукопись братьям Бобрищевым-Пушкиным, которые и выполнили поручение Пестеля.  Арестованный в Тульчине, Заикин 22 января 1826 г. был доставлен в Петербург. Но вскоре же, в первых числах февраля, его в кандалах увезли обратно в Тульчин — с тем, чтобы он указал местонахождение «Русской правды». Произошло это потому, что Заикин, желая выгородить братьев Бобрищевых, целиком «взял на себя вину зарытия бумаг», «вследствие чего был послан на место с нарочным, и здесь оказалось, -что он только слышал, где были зарыты бумаги, но сам	не знал», как сказано в официальном документе (местона- хождение бумаг потом указал младший брат Заикина— Валериан). Возвращенный в Петропавловскую кре- пость, Заикин, по дошедшему до нас сведению, пытался покончить с собой, якобы из-за боязни впасть в мало- душие перед следователями.  Приговоренный к двадцати годам поселения, Заикин был направлен в самый отдаленный район Восточной Сибири — в Гижигу, Охотского округа. Путешествие туда было сопряжено с необыкновен- ными трудностями и лишениями. Заикин не успел добраться до места, как был переведен в Витимск, Иркутской губернии. Здесь он вскоре умер от тифа.

ВАСИЛИЙ ЗУБОВ

Василий Яковлевич Зубов, сын помещика Орен- бургской губернии, портупей-юнкер Иркутского гусар- ского полка, в 1826 г. был изобличен в сочинении стихов, «наполненных злобой против правительства». Стихи эти были взяты при обыске у студента В. А. Шишкова (младшего брата поэта А А. Шиш- кова) и сохранились в деле Зубова. Это — два сти- хотворения, напечатанные в нашем сборнике: «Что значат эти увещанья?..» и «Взойдет ли наконец  За свое вольнодумное и законопреступное твор- чество юнкер Зубов по повелению Николая I был посажен 30 августа 1826 г. в московский дом умали- шенных. Здесь вместе с ним помещался некий Дмитрий Брандт — скорее всего провокатор, в прошлом штабс- капитан, разжалованный в 1821 г. в рядовые за соуча- стие в делах шайки контрабандистов. В середине 1827 г. этот Брандт заявил властям, что знает «государствен- ный секрет», а именно—что Зубов вместе «с другими товарищами рубил бюст государя императора, приго- варивая словами: Так рубить будем тиранов отечества, всех царей русских», и что он, Зубов, декламировал стихи, сочиненные Пушкиным «на покойного государя императора» (т. е. на Александра I):	И еще отрывок:  И у фонарного столба Попа последнего кишкой Царя последнего удавим.  (стихотворения эти см. на стр. 207 и 278 наст, издания и примечания к ним на стр. 629 и 637).  Между тем, когда был подан этот донос, Зубов уже был на Кавказе. Его продержали в доме умалишен- ных около трех месяцев и в конце ноября 1826 г. сослали «по высочайшему повелению» в Грузию — рядовым в 42-й егерский полк, под бдительный надзор началь- ства. Здесь его допрашивали в связи с доносом Брандта; он ото всего отперся, и новых репрессий в отношении его донос не вызвал. Рапорты о поведении Зубова (похвальные) ежемесячно посылались в Петербург вплоть до 1830 г. Вслед за тем, в 1831 г., он был произве- ден в унтер-офицеры. В дальнейшем следы его теряются.  В 1834 г. в альманахе «Денница» было напечатано стихотворение «День азиатца», подписанное буквой 3. и с пометой: «1829. Арзерум», а в 1835—1836 гг. в журнале «Московский наблюдатель» — два стихотво- рения за подписью: В. Зубов (во втором из них — «Девы Востока» — говорится о пребывании поэта «в дни бурной юности» на Кавказе — «в изгнаны»).
В столице он капрал, в Чугуеве — Нерон: ’ Кинжала Зандова везде достоин он.	Не приходится сомневаться, что автор этих стихотво- рений—тот же В. Я. Зубов.

ПАВЕЛ КАТЕНИН (<792 — 1883)

Поэт, драматург и критик Павел Александрович Катенин родился в старинной и обеспеченной военно- дворянской семье. Он получил домашнее, повидимому весьма основательное, образование, в 1806 г. приехал	в Петербург и поступил на службу в министерство народного просвещения. В 1810 г. он перешел в военную службу — в привилегированный лейб-гвардии Преоб- раженский полк.
В годы Отечественной войны Катенин с отличием
участвовал в походах и сражениях, был под Бороди-
ным, под Кульмом и Лейпцигом, посетил Париж,
по окончании войны продолжал служить в Преобра-
женском полку, быстро повышаясь в чинах. Но в сен-
тябре 1820 г., уже полковником гвардии, он был неожи-
данно уволен в отставку «по высочайшему повелению».

Отставка Катенина имела политические причины.
Он давно уже был на плохом счету у начальства, поль-
зуясь репутацией упрямого и дерзкого вольнодумца.
Два года спустя, в конце 1822 г., Катенина постигла
новая репрессия. Придравшись к совершенно ничтож-
ному происшествию, его отправили в ссылку. Катенин,
страстный театрал, принимавший близкое участие
в закулисной жизни, однажды «шикал» одной неугод-
ной ему актрисе. За этот «неприличный поступок»
петербургский генерал-губернатор Милорадович решил
запретить Катенину посещать театр и представил
свое решение на утверждение Александра I. Царь
ответил, что, если бы такой проступок был совершен
кем-нибудь другим, он «нашел бы достаточным» распо-
ряжение Милорадовича, «но как г-н Катенин и напредь
сего замечен был неоднократно с невыгодной стороны
и потому и удален из лейб-гвардии Преображенского
полка», то он, царь, приказывает немедленно выслать
Катенина из Петербурга с запрещением въезда в обе
столицы.

Ясно, что не «шиканье» было истинной причиной
этой ссылки. Катенина подозревали в принадлежности
к тайному политическому обществу. Так оно и было
на самом деле.

Катенин играл важную роль в ранних декабрист-
ских организациях. Он состоял в Союзе Спасения,
а в 1817 г. ему было поручено весьма ответственное
задание по учреждению особого тайного Военного
общества, являющегося в истории декабристского
движения промежуточным звеном между Союзом Спа-
сения и Союзом Благоденствия. Катенин был одним из
«первенствующих членов» этой организации, в которую
входило много офицеров гвардии. В Союз Благоденствия
Катенин не вступил — может быть, потому, что в силу
своих радикальных настроений был не удовлетворен
умеренной программой Союза. Судя по дошедшему
до нас отрывку революционного гимна, написанного
Катениным («Отечество наше страдает...»), он не ми-
рился на конституционных реформах и требовал «сверг-
нуть трон и царей».

В дальнейшем Катенин, высланный из Петербурга
и живший в глухой провинции (в своей костромской
вотчине) под бдительным надзором, оказался оторван-

иым от политической

к подготовке восстания 14 декабря. Роль, которую
играл он в первых тайных обществах, не была выявлена
с достаточной отчетливостью во время следствия,
и это спасло его от крепости и от Сибири.

Ко времени, когда развернулась политическая
деятельность Катенина, он уже занял достаточно вид-
ное место в литературе. В печати он выступил в 1810 г.,
вскоре начал интенсивно работать для театра: перево-
дил трагедии Расина, Корнеля и других авторов,
с 1809 по 1818 г. писал собственную трагедию «Андро-
маха» (она была напечатана и представлена на сцене
только в 1827 г.). По возвращении из заграничного
похода Катенин сблизился с Грибоедовым (вскоре
они сообща вапнсали комедию «Студент»), в 1817 г.
познакомился с Пушкиным. Оба они высоко ценили
Катенина как поэта и критика.

Литературные взгляды Катенина отличались ред-
кой самостоятельностью. Он настойчиво и последова-
тельно боролся за утверждение национально-самобыт-
ного поэтического стиля и, по словам Пушкина, «быв

в своих балладах «ввел в круг возвышенной поэзии
язык и предметы простонародные». Впоследствии Белин-
ский особо отметил заметную роль Катенина в борьбе
за народность против подражательности, сближая
его в этом отношении с Грибоедовым.

Независимость литературных мнений Катенина,
высказывавшихся им зачастую в резкой форме, восста-
навливала против него многих писателей, создавала
вокруг него атмосферу недоброжелательства. От этого
страдало непомерное самолюбие Катенина. С годами
он все больше и больше предавался своим обидам,
погружался в мелочные споры и превращался в узкого
сектатора, нетерпимого к чужим мнениям. В печати он
выступал все реже и реже, литературные связи рас-
терял и в конце концов очутился в почти полном
одиночестве.

В отставке Катенин находился в течение трина-
дцати лет. Все эти годы он провел в костромской глуши,
лишь изредка наезжая в Петербург. Политические
взгляды его, повидимому, не претерпели существен-
ных изменений. «Сегодня черный день», — писал он
приятелю в годовщину восстания 14 декабря. Револю-
ционные события на Западе в 1830 г. всколыхнули

Катенина и вдохновили его на

«Гений и поэт», в котором стареющий поэт с гордостью
вспоминал о своем декабристском прошлом.

В 1830 г. Пушкин, говоривший, что в теории и кри-
тике литературы «один Катенин знает свое дело»,
привлек его к участию в «Литературной газете»; здесь
появилась серия статей Катенина о поэзии и театре
(«Размышления и разборы»). В 1832 г. вышли в свет
«Сочинения и переводы» Катенина, встреченные сочув-
ственной статьей Пушкина, а в 1834 г. — большая
стиховая сказка «Княжна Милуша». Здесь, вспоминая
о своих былых друзьях, Катенин явно намекал на
декабристов:

Но где они? Большую половину

Скосила смерть; другие... берег пуст.
В 1833 г. Катенин был опять принят на военную

службу. Он служил на Кавказе, в конце 1838 г. окон-
чательно ушел на покой и отставным генерал-майором

поселился в деревне. Здесь он провел почти безвыездно
пятнадцать лет, слывя среди окрестных помещиков
гордецом, вольнодумцем «и даже богоотступником».

ПЕТР КАХОВСКИЙ (1797 — 1826)

О жизни Петра Григорьевича Каховского известно
очень мало. Происходил он из мелкопоместной и окон-
чательно разорившейся дворянской семьи, учился
в Москве, в Университетском благородном пансионе
(между прочим, он оставался в Москве в 1812 г., когда
в ней были французы), в начале 1816 г. переселился
в Петербург и определился юнкером в гвардию.

Все, кто знал Каховского, единодушно говорят
о нем как о человеке с чрезвычайно решительным,

пылким и даже «дерзостным» характером и отмечают
его самоотверженную готовность на любой подвиг
во имя торжества свободы. Среди декабристов Кахов-
ский был сторонником самых крайних мер: пропаган-

с истреблением царствующего дома». На декабрьских
совещаниях членов тайного общества, когда обсу-
ждался план восстания, он предлагал захватить ночью
Зимний дворец и уничтожить разом всю царскую
семью, «чтобы менее было замешательства». По-
этому именно на Каховского руководителями Северно-
го общества было возложено поручение убить Ни-
колая I; по другим сведениям, он сам вызвался

14 декабря Каховский действовал со всей присущей
ему энергией — с утра побывал в полках, поднимал
матросов Гвардейского экипажа, затем находился
на Сенатской площади, в рядах Московского полка,
с двумя пистолетами и кинжалом за поясом. Он не
имел случая к покушению на Николая I, но выстрелами

губернатора Милорадовича и командира лейб-гвардии
Гренадерского полка полковника Стюрлера, а также
нанес кинжалом ранение свитскому офицеру Гастферу.
Вечером 14 декабря он еще сошелся у Рылеева с не-
которыми участниками восстания и здесь подарил
В. И. Штейнгелю на память свой кинжал, на котором
сохранились следы крови.

Арестованный 15 декабря, Каховский был посажен
в крепость. Здесь он написал несколько обращенных
к царю и следователям писем-трактатов, в которых
критиковал недостатки русской жизни и излагал
свои политические взгляды. Литературные качества
этих писем свидетельствуют о том, что Каховский был
мастером публицистического стиля.

Осужденный к смертной казни, Каховский был
повешен 13 июля 1826 г.

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР (1797 — 1846)

Вильгельм Карлович Кюхельбекер был сыном
небогатого и незнатного саксонца, учившегося праву
в Лейпцигском университете (одиовременно с Радище-
вым и Гёте) и переселившегося в Россию в 1770-х годах.

К началу XIX века семья Кюхельбекеров обрусела.
«Я по отцу и матери немец, но не по языку, — писал
впоследствии Вильгельм Карлович, — до шести лет
я не знал ни слова по-немецки, природный мой язык —
русский: первыми моими наставниками в русской словесности были моя кормилица Марина да няньки мои Корниловна и Татьяна».  Раннее детство К юхельбекера прошло в Эстонии — в небольшом отцовском имении Авинорм и в частном пансионе в городке Верро. В 1811 г., при помощи Барклая де-Толли (свойственника его матери), он был определен в Царскосельский лицей — одновременно с Пушкиным и Дельвигом, которые стали его ближай- шими друзьями.  Учился Кюхельбекер превосходно и был очень начитан. По словам Пушкина, уже в лицее он был  Тогда же он начал писать стихи и работал над книгой «О древней российской словесности». В 1815 г., еще будучи лицеистом, он выступил в печати.  По окончании лицея, в 1817 г., Кюхельбекер зачислился на службу в архив Коллегии иностранных	Действительно, к двадцатым годам Кюхельбекер уже твердо вступил на тот путь, который привел его в ряды декабристов. В лицейское время он вместе со своими товарищами И. И. Пущиным и В. Д. Вальхов- ским посещал собрания политического кружка, создан- ного членом Союза Благоденствия И. Г. Бурцовым. По выходе из лицея он был постоянным участником «вечер- них бесед» у Ф. Н. Глинки; тогда же состоял секре- ских школ, в котором руководящую роль играли декабристы; в 1819 г. он должен был помогать Н. И. Тур- геневу в издании журнала, намечавшегося в качестве легального органа декабристов. Стихотворение Кюхель- бекера «Поэты», публично оглашенное им в Обществе любителей российской словесности в мае 1820 г., было расценено как смелая манифестация в честь только что высланного из столицы Пушкина. Стихотворение вызвало донос на Кюхельбекера, в котором дополни-
дел (сослуживцами его оказались Пушкин и Грибоедов);  в пансионе при Педагогическом институте и опре- делился туда гувернером (в числе его воспитанников  время он активно сотрудничает в журналах как поэт  сближается с В. А. Жуковским, Н. И. Гнедичем и особенно с Ф. Н. Глинкой, в 1819 г. вступает в Вольное общество любителей российской словесности.  Осенью 1820 г. Кюхельбекер в качестве секретаря при вельможе и богаче А. *Л. Нарышкине отправился в длительное заграничное путешествие. Он посетил Германию, где лично познакомился с Гёте и другими писателями, побывал в Южной Франции и жил в Париже, где также встречался со многими видными представителями передовой французской обществен- ности и литературы.  В Париже, весной 1821 г., Кюхельбекер с успехом выступил с-публичными лекциями о русской литера- туре и славянских языках. Лекции его потом ходили по рукам, но до нас не дошли; известно, что он касался  в которой Кюхельбекер будто бы говорил о древнем вольном Новгороде, ему было приказано через русское посольство прекратить выступления и немедленно вер- нуться на родину. За ним в это время уже пристально наблюдало царское правительство, Александр I «пола- гал его в Греции» — сражающимся за свободу. В офи- циальных кругах за Кюхельбекером упрочилась репутация «отчаянного либерала», уже в лицее прояв- лявшего «необузданный дух и жажду свободы». По сло- вам одного из современников, Кюхельбекер «привлекал немало внимания огнем и силой своих идей», поста- вив «главной целью деятельности» — «распространять и передавать другим свои фантазии и идеи о сво- боде».	тельно указывалось, что он, «изливая приватно свое неудовольствие», называл Александра I именем тирана Тиберия. Во время заграничного путешествия Кюхель- бекер близко наблюдал общественное брожение в Европе и оказался свидетелем революционных событий в Пьемонте. Публицистика молодого Кюхельбекера («Европейские письма») и напечатанная им в отрывках книга путевых впечатлений свидетельствуют о глу- бине и серьезности его политической мысли.  Вернувшись в августе 1821 г. из Парижа в Петер-  опального и поднадзорного. Друзья устроили его на службу при «проконсуле Кавказа» генерале А. П. Ермо- лове. Кюхельбекер уехал в Тифлис, но пробыл там недолго: в мае 1822 г , после ссоры и дуэли с одним из чиновников, он вынужден был подать в отставку и покинуть Грузию.  В Тифлисе Кюхельбекер дружески сблизился с А. С. Грибоедовым, также служившим при Ермолове. Сближение это сыграло решающую роль в оформлении художественных взглядов и литературной позиции Кюхельбекера. Именно под влиянием Грибоедова он энергично боролся против унылого элегического романтизма, подражательности и мелочности совре- менной ему лирической поэзии, ратовал за самобыт- ность, народность и идейность литературы, пропа- гандировал «высокую» гражданскую поэзию. В этих целях Кюхельбекер в конце 1823 г. приступил (со- вместно с писателем В. Ф. Одоевским) к изданию аль- манахов «Мнемозина». Здесь он напечатал нашумевшую статью «О направлении нашей поэзии...», которая взглядов.  Весной 1825 г. Кюхельбекер поселился в Петер- бурге, а в конце года был принят Рылеевым в Северное общество (в котором уже состоял его брат Михаил — морской офицер). В день восстания он проявил много
энергии и энтузиазма: побывал в казармах восстав-
ших полков; вооруженный пистолетом, стоял в рядах
повстанцев на Сенатской площади; пытался застрелить
великого князя Михаила и генерала Воинова (пистолет
дважды дал осечку); после того как повстанцы были
рассеяны картечным огнем, пытался построить матро-
сов Гвардейского экипажа и даже повести их в штыко-
вую атаку.

В ночь на 15 декабря, переодевшись в нагольный

из Петербурга и был

тулуп, Кюхельбе

захвачен только 19 января 1826 г. в Варшаве (он хотел
уйти за границу). Закованный в кандалы, он был
доставлен в Петропавловскую крепость. Присудили
его к смертной казни, которую заменили каторгой.
Однако в сибирские рудники его не послали, а в течение
десяти лет держали в одиночном заключении в крепо-
стях — Шлиссельбургской, Динабургской, Ревельской
и Свеаборгской. Досрочно освобожденный в декабре
1835 г., он был сослан в Восточную Сибирь — в
Баргузин, где соединился с жившим там на поселе-
нии братом Михаилом.

В ссылке Кюхельбекер испытывал тяжелые лише-
ния. В 1844 г., после долгих ходатайств, его переве-
ли в Западную Сибирь, в Тобольскую губернию. В по-
следние годы жизни он сильно хворал и начал терять
зрение. До самого конца он оставался верен своему
революционному прошлому, с гордостью говорил в
стихах о своей принадлежности к «орлиной стае» де-
кабристов.

В крепостях и в Сибири Кюхельбекер неустанно
продолжал литературные занятия. Он писал очень
много — лирические стихи, поэмы, драматические про-
изведения, романы, переводил трагедии Шекспира,
изо дня в день вел дневник. Дарование его окрепло
как раз в годы заключения и ссылки. Но в печать
сочинения узника и поселенца не попадали. Пушкину
и другим друзьям Кюхельбекера удалось напечатать
всего лишь несколько его произведений, не указывая
имени автора. Бблыпая часть обширного творческого
наследия Кюхельбекера, делающего его виднейшим
представителем декабристской литературы, была опуб-
ликована только в советское время.

Человек необыкновенно живой и разносторонне
одаренный, неистощимый весельчак, остроумный собе-
седник, увлекательный рассказчик, хороший музыкант—
таким запомнили Николая Ивановича Лорера его
современники. Он был наделен незаурядными лите-
ратурными способностями, говорил на шести языках
и хотя на каждом из них «через два слова в третье
делал ошибки», недостаток этот искупался поразитель-
ной «живостью рассказа».

Н. И. Лорер родился на Украине, в семье помещика
весьма скромного достатка. После смерти отца семья
Лореров впала в настоящую бедность. Будущего
декабриста отдали на воспитание знакомым (в семью
П. В. Капниста, брата известного поэта), в имении
которых, на Полтавщине, и прошло его детство. Воспи-
тателем Лорера был некто Нидерштеттер, принадле-
жавший к религиозной секте гернгутеров — «морав-
ских братьев», в учении которых идеи христианской
морали переплетались с идеями своеобразного утопи-

ческого коммуе

— впрочем, лишенными какого-

либо революционного содержания.

В январе 1812 г. Лорера отправили в Петербург
и определили в Дворянский полк (военно-учебное
заведение при кадетском корпусе). Через пять меся-
цев он был выпущен офицером, вскоре назначен в
гвардию и послан в заграничный поход. В дальней-
шем Лорерслужил в гвардейских полках, нов 1824 г.,
«по недостатку содержания», перешел в армию — в

Вятский пехотный полк, командиром которого был
П. И. Пестель. За год перед тем он вступил в тай-
ное общество.

Политическая деятельность Лорера широко раз-
вернулась со времени его перехода на службу в Вят-
ский полк. Он был одним из активнейших членов
Южного общества, стал ближайшим сотрудником
Пестеля (их связывала и личная дружба), выполнял
самые ответственные поручения и был целиком посвя-
щен в планы цареубийства и вооруженного восстания.
Близость к Пестелю, сколь это ни покажется странным
на первый взгляд, помогла Лореру' во время суда
и следствия. В глазах следователей Пестель как бы
заслонил собою Лорера: поглощенные выяснением
руководящей роли первого, они недостаточно заинте-
ресовались деятельностью второго. Обвинительное

заключение по делу Лоре

составлено

небрежно, в результате чего он был осужден по четвер-
тому разряду, т. е. поставлен ниже многих более
умеренных декабристов.

Арестованный 23 декабря 1825 г. в Тульчине, •
Лорер был доставлен в Петропавловскую крепость.
Сперва он держался на допросах очень стойко, запи-
рался во всем, но потом упал духом и покаялся. Его

приговорили к

IX работ.

В 1832 г. он был досрочно обращен на поселе-
ние. Ввиду его тяжелого материального положения
ему было разрешено поселиться в Западной Сибири
(в Кургане), в семье декабриста М. М. Нарышкина,
с которым он был дружен.

В 1837 г. Лорера перевели на Кавказ рядовым.
Здесь он, между прочим, познакомился с Лермонтовым
и присутствовал при его погребении. В 1840 г. Лорер
был произведен в прапорщики, а в 1842 г. уволен
от службы с воспрещением въезда в обе столицы.
Он поселился у брата, в Херсонском уезде, обзавелся
семьей. Жилось ему тяжело: брат не отдавал ему
законно принадлежавшего имения, жена вскоре умерла,
оставив ему трех детей. В 1851 г. с него сняли полицей-
ский надзор и разрешили въезд в Москву; в 1856 г.
он был освобожден от всех ограничений. Умер Лорер
в Полтаве в преклонных годах.

В старости Лорер задумал писать воспоминания.
Он закончил их в 1867 г. Записки его — один из наибо-
лее содержательных и ценных памятников декабрист-
ской мемуарной литературы. Еще прежде (в 1857—
1860 гг.) он напечатал интересный рассказ «Из воспо-
минаний русского офицера» (о заграничном походе
1813—1814 гг.). Другой рассказ (о лейб-кучере Але-
ксандра I Илье Байкове) был напечатан позже, в 1872 г.
Оба рассказа, как и записки Лорера, отличаются
живостью и легкостью изложения, рекомендуют его
как талантливого мастера прозаического стиля, в
котором различимы черты его увлекательной устной
манеры. Стихов Лорера, кроме публикуемой нами
оды «Наполеон», не обнаружено.

МИХАИЛ ЛУНИН (1787 —184В)

«Один иа тончайших умов», человек «гордой, не-
преклонной, подавляющей отваги» (по характеристике
А. И. Герцена), Михаил Сергеевич Лунин занимает

среди декабристов
неповторимо оригг

)—и не только в силу
своего характера, но и

в силу исключительности своей судьбы. Единственный
из декабристов, Лунин, очутившись в Сибири, продол-
жал в меру своих возможностей активную борьбу
с самодержавием, благодаря чему и навлек на себя
новые жестокие гонения.

Лунин принадлежал к богатой дворянской семье,
родственно связанной с Муравьевыми и Муравьевыми-
Апостолами: вождь Северного общества Никита
Муравьев и вождь Южного общества Сергей Муравьев-
Апостол были двоюродными братьями Лунина. Воспиты-
вался он дома, окруженный целой толпой гувернеров-
иностранцев. Впоследствии он упорными самостоятель-
ными занятиями восполнил пробелы своего светского
воспитания и стал человеком, глубина и разносторон-
ность знаний которого поражали окружающих.

В 1805 г. Лунин вступил юнкером в гвардию,
в Кавалергардский полк. Вскоре же, отличившись
в бою при Аустерлице, он был произведен в офицеры.
Он участвовал во всех наполеоновских войнах, неиз-
менно проявляя холодную и дерзкую отвагу. В 1812 г.
он вызывался пойти парламентером к Наполеону —
с тем, чтобы во время аудиенции заколоть его кинжалом.
В обществе Лунин приобрел широкую известность
в качестве блестящего гвардейца, отличавшегося убий-
ственным остроумием и полной независимостью своих
взглядов и мнений. Об его остротах и смелых выходках
в обществе складывались легенды. Он был лично изве-
стен Александру I и даже пользовался его расположе-
нием, но в 1814 г., находясь в Париже, впал в неми-
лость — будто бы из-за того, что открыто осуждал

реакционную политику восстановленных на троне-
Бурбонов.

Высланный из Парижа, Лунин вернулся на родину.
Воспользовавшись первым удобным случаем, в ноябре
1815 г. он подал в отставку. Его не удерживали.
Частным человеком жил он в Петербурге, вращаясь,
между прочим, и в литературной среде. Постоянно
бывая в доме Муравьевых, он познакомился там с Ба-
тюшковым, Жуковским, Вяземским, Гнедичем и юным
Пушкиным.

Осенью 1816 г. Лунин уехал в Париж. Отец отказал
ему в материальной поддержке. Жил он в Париже бедно,
в студенческой мансарде, первое время вместе со сво-
им приятелем — французским драматургом Ипполитом
Оже (они были знакомы с 1814 г.). Пробавляясь случай-
ными заработками, Лунин писал за других прошения,
сочинял письма и поздравительные стихи, давал уроки
французского и английского языков, математики и
музыки, занимался даже адвокатурой. Кроме того, он
писал (по-французски) большой роман на сюжет из рус-
ской истории эпохи Смутного времени («Лжедмитрий»).

К этому времени окончательно сформировалось
мировоззрение Лунина, в котором революционные
настроения причудливо и противоречиво переплетались
с религиозными увлечениями. В Париже Лунин принял
католицизм, в котором он видел воплощение идеи
всеобщего братства. Верность своим религиозным

препровождение Лунина в Париже характеризует его
отнюдь не только как новообращенного католика. Он
пытливо изучал общественную и политическую жизнь
Франции, посещал различные политические кружки и
салоны, встречался с Сен-Симоном. «Для меня открыта
только одна карьера — карьера свободы», — говорил,
в это время Лунин своему другу И. Оже.
В начале 1817 г., узнав о смерти отца, Лунин

он состоял членом Коренной думы

декабристов

реубийстве, Лунин в 1817 г. выступил с пред-
ложением убить Александра I на царскосельской



Петербурга, отошел от

1ком конституционного строя и в 1820 г. на
,н декабристо.з не подал голоса за республику,
зчале 1822 г. Лунин, в связи с отъездом из

Уже после восстания 14 декабря Константин писал

Николаю I, что Лунин «об
выдающимся человеком».

Имя Лунина всплыло с



же после восстания, при

первых же допросах декабристов. Но Константин долго
и усердно защищал его — главным образом из тех
соображений, чтобы доказать Николаю I, что в Царстве

выборгску

отношения он поддерживал с Никитой Муравьевым и
С. Г. Волконским. По сокращении срока каторги,
в 1836 г., он был поселен в селе Урикском возле

Иркутска.

Здесь, на поселении, на«

и самая

драматическая страница жизни Лунина. Ему было
в высокой мере свойственно осознание себя как побе-
жденного, но не разоружившегося политического бор-
ца. «Как человек, я только бедный ссыльный, — писал
он, — как личность политическая — представитель
известного строя, которого легче изгнать, чем опро-

вергнуть». И в другом месте: «Заключенный в казематах.

В ссылке я опять

которая и ста

народного просвещения, положения Польши и т. д.
«Мои письма, — подчеркивал Лунин, — служат выра-
жением убеждений, которые повели меня на место казни,
в темницы и в ссылку». Письма шли обычным путем —
через III отделение, где, как правило, и задерживались.
Однако одновременно Лунин пересылал их нелегальным
путем, равно как и другие свои сочинения. Он настоя-
тельно просил сестру содействовать наиболее широкому
распространению всего написанного им — как в России,

Отлично зная, что письма его читают в III отделе-
нии, Лунин тем самым бросал вызов правительству.
В 1838 г. он получил предупреждение: ему запретили
переписку в течение года — на том основании, что
письма его содержат в себе «дерзкие мысли и суждения,
несоответственные его положению». В октябре 1839 г.
переписка была разрешепа — при том условии, что она
будет носить исключительно личный характер. Лунин
не подчинился и нелегально продолжал свои «действия
наступательные». Его статья «Общественное движение
в России в нынешнее царствование» и ряд других работ
были посвящены беспощадному разоблачению политики

царизма и всей адм»

маевской

монархии. «Жду новых преследований... но это меня
нисколько не беспокоит»,—писал Лунин сестре в 1840 г.

Предчувствие не обмануло Лунина. Чиновник
Успенский, действуя провокационно, завладел руко-
писью Лунина «Взгляд на русское тайное общество...»
и представил ее начальству. Рукопись попала в III отде-
ление; о ней доложили царю. Тот приказал произвести
у Лунина «внезапный и самый строгий» обыск, все
захваченные бумаги препроводить в Петербург, а самого
Лунина перевести из ссылки обратно на каторгу,
«подвергнув его там строгому заключению — так,
чтобы он не мог иметь ни с кем сношений ни личных.

В ночь с 26 на 27 марта 1841 г. Лунин был арестован
и отвезен в Акатуйскую каторжную тюрьму. Это было
страшное место, где заключенные погибали от непосиль-

испарений, поднимавшихся из серебряных рудников.
Тем временем в Петербурге шло расследование по де-
лу Лунина. К делу было привлечено еще несколько
человек, читавших сочинения Лунина: декабрист
П. Ф. Громницкий, учитель Иркутской гимназии Жу-
равлев, чиновник в Кяхте Крюков, казачий офицер
Черепанов и др. Николай I, ознакомившись с результа-
тами расследования, наложил резолюцию: «Лунина
оставить под строгим заключением».

В Акатуе, живя в сырой и темной камере, питаясь
«хлебом, водой, иногда кашей», без книг, без права

уголовными преступниками,

Лунин провел еще четыре с половиной года. Все хода-
тайства Е. С. Уваровой об облегчении участи брата,
о возвращении его на поселение — отклонялись. Сам
он ни разу не обратился к властям ни с единой просьбой.
Только железное здоровье и стальная воля позволяли
Лунину выносить акатуйскую жизнь. В письме, которое
ему удалось секретно переправить С. Г. Волконскому,
он писал: «Повидимому, я обречен на медленную смерть
в тюрьме, вместо моментальной на эшафоте. Я одинаково
готов как к той, так и к другой». Умер он внезапно, от
удара, 3 декабря 1845 г.

НИКИТА МУРАВЬЕВ (1798 — 1845)

Никита Михайлович Муравьев рос и воспитывался
в высококультурной семье, в атмосфере, насыщенной
научными и литературными интересами. Отец его
Михаил Никитич (1757—1807), попечитель Московского

университета и товарищ министра народного просве-
щения, был известным писателем — поэтом, прозаиком,

историком.

Н. М. Муравьев получил отличное образование
под руководством отца и опытных наставников; затем он
различных областях (история, право, литература, эконо-
мические науки, математика) были обширны и глубоки.
С ранних лет Н. М. Муравьев вращался в литературной
среде: дом его отца посещали все видные писатели как
старшего, так и младшего поколения; в доме Муравье-
вых воспитывался их родственник— поэт К. Н. Батюш-
ков, ставший близким другом будущего декабриста.

В 1812 г., когда началась Отечественная война,
юный Н. М. Муравьев, говоря его же словами, «не имел
другого образа мыслей, кроме пламенной любви к
отечеству». После падения Смоленска он тайком убежал
из дому, чтобы присоединиться к армии. За несколько
десятков верст от Москвы его задержали крестьяне; об-
наружив у юноши военную карту, они заподозрили его в
шпионаже и связанного препроводили в Москву, где не-
доразумение разъяснилось. После этого побега мать раз-
решила Н. М. Муравьеву готовиться к военной службе.

В 1813 г., произведенный в гвардейские прапор-
щики, Муравьев отправился в действующую армию,
принял участие в заграничном походе, был в сраже-
ниях при Дрездене и Лейпциге, при взятии Гам-
бурга. Он участвовал также и в кампании 1815 г.,
после падения Наполеона жил в Париже, где посе-
щал политические салоны и слушал лекции в универ-
ситете, и вернулся в Россию в декабре 1815 г.

В дальнейшем Н. М. Муравьев служил в Гвардей-
ском генеральном штабе, серьезно занимаясь изучением
военной истории, стратегии и тактики. В 1816 г. он

75 Декабристы

разбором

Суворова; в 1817 г. вошел в литературный
фзамас». По возвращении на родину .Муравьев
сблизился с братьями С. И. и М. И. Муравье-
:толами, И. Д. Якушкиным и С. П. Трубец-
образовали кружок для углубленного изу-

чения общественно-политических наук. Вскоре к ним
присоединилось еще веско/1ько офицеров — три брата
Муравьевы (дальние родственники Никиты Михайло-
вича), П. И. Пестель, Илья Долгоруков, братья Шиповы,
Ф. Н. Глинка. Именно в этом кругу и возникла мысль
об организации тайного политического общества.

Никита Муравьев играл очень видную роль в
декабристском движении на всех его этапах. Он был

одним из инициаторов и секретарем первого тайного
общества — Союза Спасения, одним из учредителей
Военного общества, в дальнейшем — одним из актив-
нейших и руководящих деятелей Союза Благоденствия,
наконец — членом Верховной думы и одно время пра-
вителем Северного общества. По свойствам натуры,
по темпераменту Никита Муравьев не был человеком
действия, но теоретиком, идеологом. Ему принадлежит
известный проект конституции, который, наряду с
«Русской правдой» Пестеля, является важнейшим по-
литическим документом декабризма.

Политические требования Н. М. Муравьева носили
довольно скромный характер и не шли дальше консти-
туционного ограничения самодержавной власти. Правда,
в самом начале — в период деятельности Союза Спасе-
ния — и он склонялся к решительным революционным
действиям. Но впоследствии он отшатнулся вправо,
не соглашался ни на цареубийство, ни на введение
республиканского строя, и в качестве лидера правого
крыла декабристского движения боролся за принятие
организацией умеренной программы. В 1824—1825 гг., в
обстановке разгоревшихся среди декабристов споров по
тактическим вопросам, влияние Никиты Муравьева в Се-
верном обществе стало ослабевать, и руководящая роль
перешла к Рылееву, сплотившему вокруг себя наиболее
радикальные и демократические силы тайного общества.

В восстании 14 декабря Н. М. Муравьев непосред-
ственного участия не принимал. Он в это время нахо-
дился вне Петербурга, в Орловской губернии. Но при
первых же допросах следствие выяснило крупную роль,
которую играл Муравьев в тайных обществах. Он был
арестован (20 декабря) и препровожден в Петропав-
ловскую крепость.

Приговоренный к пятнадцати годам каторги,
Н. М. Муравьев только в декабре 1826 г. был отправлен

в Сибирь. За ним последовала жена Александра Гри-
горьевна, вскоре (в 1832 г.) скончавшаяся в Петровском
заводе. По сокращении срока каторги, в 1836 г., Мура-
вьев был поселен в селе Урикском возле Иркутска.
Жил он вместе с братом Александром, членом Север-

ного общества, также отбь

На поселе-

нии Н. М. Муравьев много читал, занимался сельским
хозяйством и воспитывал дочь Софью (Нонушку),
родившуюся в Читинском остроге. В Урикском он и
умер. М. С. Лунин, узнав о смерти Н. М. Муравьева,
сказал: «Этот человек один стоил целой академии».

СЕРГЕЙ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ (1796 — 1826)

Вождь Южного общества, поднявший и возгла-
вивший восстание Черниговского полка, подполковник
Сергей Иванович Муравьев-Апостол принадлежит к
числу наиболее ярких фигур в истории декабристского
движения. Это был человек «приманчивый и блиста-
тельный», говоря словами одного из его современников.

Сергей Муравьев-Апостол родился в родовитой
и культурной дворянской семье. Отец его — видный
дипломат и сенатор — занимался литературой: сочи-
нил комедию, переводил древних и новых авторов,
написал ценное исследование о древностях Крыма.
Трех своих сыновей — Сергея, Матвея и Ипполита —
он воспитывал в духе высокого патриотизма. «Выращу
детей, достойных быть русскими, достойных умереть
за Россию», — сказал он однажды. Все три сына его
стали декабристами, посвятили себя борьбе за свободу,
а двое из них — отдали ей свою жизнь.

Детство Сергея и Матвея Муравьевых прошло
в Западной Европе — в Гамбурге и Мадриде, где
служил их отец, и в Париже, где они обучались в част-
ном пансионе. В 1809 г. братья вернулись в Россию.
Сергей поступил в Корпус инженеров путей сообщения.
Выпущенный из корпуса во время Отечественной
войны, он прибыл в действующую армию накануне
Бородинского сражения и участвовал в нем. В даль-
нейшем Сергей Муравьев совершил кампании 1812 и
1813 гг. — сперва в качестве офицера Генерального

за отвагу, проявленную в боях, был награжден золотым
оружием; в 1814 г. состоял ординарцем при начальнике
авангарда генерале Н. Н. Раевском; в 1815 г. перешел
в гвардию, в Семеновский полк.

Во время службы в Семеновском полку С. Муравьев
сообща с братом Матвеем, Никитой Муравьевым,
П. И. Пестелем, С. П. Трубецким и другими офицерами
организовал дружескую «артель» — ближайшим обра-
зом для научения общественно-политических и экономи-
ческих наук; «артель» эта оказалась зерном, из которого
выросло первое тайное общество декабристов.

К этому времени сформировалось революционное
мировоззрение Сергея Муравьева. Твердо вступив на
путь борьбы с самодержавием, он все дальше и не-
уклонно шел по этому пути, углубляя и оттачивая свое
мировоззрение. Всю свою энергию он сосредоточил на
пропаганде освободительных идей и на подготовке
вооруженного восстания против царизма. Он был одним
из основателей Союза Спасения и одним из руково-
дящих деятелей Союза Благоденствия. В 1820 г., когда
П. И. Пестель поднял вопрос о введении в России
республиканского строя, Муравьев безоговорочно при-
мкнул к нему и наряду с ним явился вождем наи-
более радикальных, решительных и нетерпеливых
участников декабристского движения.

В 1820 г., после восстания Семеновского полка,
С. И. Муравьев-Апостол в числе прочих офицеров-
семеновцев был удален из гвардии в армейскую пехоту.
В 1822 г. он был назначен командиром 2-го батальона
Черниговского пехотного полка, расположенного на
юге (в городке Василькове и окрестных селах). Здесь,—
как, впрочем, и в Семеновском полку, — С. Муравьев
снискал горячую любовь и преданность солдат. Под-
держивая с солдатами самые тесные отношения, по-
вседневно заботясь об их нуждах, обучая их грамоте,
требуя от офицеров гуманного обращения с нижними
чинами, он пользовался среди подчиненных громадным
влиянием и непререкаемым авторитетом. Современники
засвидетельствовали, что солдаты и младшие офицеры
муравьевского батальона «обожали» своего командира
и готовы были итти за ним всюду и до конца.

С 1822 г. Сергей Муравьев состоял членом Южного
общества, а с 1823 г. развернул в высшей степени актив-



ть в качестве руково-

дителя Васильковской управы Южного общества. Он
был наделен блестящими качествами политического
вождя — организатора, главаря, агитатора. Редкое ду-

шевное благородство, пламени
няя готовность к самопожертв

, всегдаш-
1я отвага.

бурное романтическое воодушевление, «отличное красно-
СТЕПАН	НЕЧАЕВ	895
речие» — все это создавало вокруг Сергея Муравьева совершенно исключительную по насыщенности и зара- зительности атмосферу революционного энтузиазма. Не- утомимо вербуя новых членов в тайное общество, уста- навливая связь с польскими оппозиционными кругами и с Обществом Соединенных Славян, воодушевляя своих соратников, упрекая медлительных и сомневающихся, он разрабатывал один за другим планы вооруженного выступления. Так, в 1823 г. он предложил поднять войска и арестовать Александра 1 во время маневров у Бобруй- ска, а затем итти на Москву — с тем, чтобы провозгла- сить в России республику. Также и в 1824 и в 1825 гг. Муравьев вел планомерную подготовку восстания — «полон дерзости и сил, минуты вспышки торопил» (как сказал о нем Пушкин в X главе «Евгения Онегина»).  Смерть Александра I заставила членов Василь- ковской управы в максимальной мере ускорить под- готовку выступления, намечавшегося лишь на лето 1826 г. Известие о петербургском восстании 14 декабря и о поражении декабристов застало С. И. Муравьева в Житомире. Вскоре он узнал, что командованием уже получен приказ об аресте его и брата Матвея. Это обстоятельство вынуждало немедленно приступить к действиям. Муравьев решил поднять Черниговский полк и повести его на Житомир, по пути присоединяя к себе другие воинские части.  Тем временем братья Муравьевы-Апостолы были арестованы, но сразу же освобождены подоспевшими офицерами — членами тайного общества (при этом командир Черниговского полка Гебель, арестовавший Муравьевых, был тяжело изувечен). Утром 29 декабря восстание началось. Муравьев привел две роты черни- говцев в Васильков, где к ним присоединился гарни- зон. На площади в Василькове в торжественной обста- новке было прочитано написанное Муравьевым рево- люционное воззвание («Катехизис»). Днем 31 декабря Муравьев выступил во главе повстанцев из Василь- кова. Перед самым выступлением к нему и не поки- давшему его брату Матвею присоединился прискакав- ший прямо из Петербурга младший брат Ипполит — юноша 19-ти лет, только что произведенный в офицеры. Всего Муравьеву удалось собрать около 1000 солдат при 17 офицерах. Артиллерией он не располагал.	Между тем военные власти, узнав о вспыхнувшем мятеже, приступили к его ликвидации. Против повстан- цев были брошены крупные воинские силы. Вокруг них образовалось кольцо, которое постепенно все больше сжималось. Постоянно меняя направление, Муравьев некоторое время уходил от преследования. Но 3 января 1826 г. около местечка Трилессы муравьевские роты были встречены отрядом, состоявшим из четырех эскадронов гусар и конно-артиллерийской роты с двумя орудиями. Построив своих солдат в боевую колонну, Муравьев повел их в атаку — прямо на пушки. Картечный залп расстроил ряды черниговцев. Сам Муравьев был тяжело ранен в голову. После шести или семи аалпов кавалерийская атака завершила разгром повстанцев. Юный Ипполит Муравьев, увидев, что брат его упал пораженный картечью, тут же, на поле боя, покончил самоубийством. Сергей и Матвей Муравьевы и другие мятежные офицеры были взяты в плен. Их заковали в кандалы и привезли в Могилев, где с них были сняты первые допросы.  20 января Сергей Муравьев был доставлен в Петер- бург— прямо в Зимний дворец, к Николаю I. От по- тери крови он был так слаб, что после допроса царь и генерал Левашов должны были поднять его и вести под руки. Но и в таком состоянии он держался с замеча- тельной твердостью, не показывая и тени «раскаяния», которого добивался от него царь. Даже Николай вы- нужден был отдать должное стойкости Муравьева; в сво- их записках он говорит о нем так: «Одаренный необык- новенным умом, получивший отличное образование... он был во своих мыслях дерзок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скрытен и необыкновенно тверд».  Когда отец Муравьева добился свидания с сыном в каземате Петропавловской крепости, он сильно огор- чился, увидев его в разорванном и окровавленном мундире. «Я пришлю тебе другое платье», — сказал старик. «Не нужно, — ответил Муравьев, — я умру с пятнами крови, пролитой за отечество».  Поставленный «вне разрядов» и приговоренный к смертной казни, С. И. Муравьев-Апостол был повешен 13 июля 1826 г. Твердость духа не изменила этому пламенному революционеру и в его последние минуты.
СТЕПАН НЕЧА	ЕВ (1792 — 1860)
Степан Дмитриевич Нечаев начал жизнь мелким чиновником: с 1811 г. он служил в различных канцеля- риях, позже (в 1817—1823 гг.) состоял директором училищ Тульской губернии. С 1816 г. он стал печатать стихи в журналах, а затем завязал довольно тесные отношения с кругом передовых деятелей литературы и общественности.	В 1819 г. Нечаев вступил в Союз Благоденствия и даже сам принял еще одного члена (Д. И. Альбицкого), но затем связи его с тайным обществом оборвались. Тем не менее и в последующие годы он был близок к дека- бристскому кругу — и по своей просветительской дея- тельности в Туле, где он учредил ланкастерскую школу, и по личным и литературным связям. Проживая глав-
иым образом в Москве, он поддерживал тесные отно-
шения и с петербургскими писателями декабристско-
го лагеря—в частности, с А. А. Бестужевым—и как
бы в качестве московского представителя принимал
участие в подготовке альманахов «Полярная звезда».

После восстания 14 декабря Нечаев круто повернул
вправо и сделал большую бюрократическую карьеру
(к следствию по делу декабристов он привлечен не был).
В 1827 г. он поступил на службу в «собственную его ве-
личества канцелярию», в 1828 г. женился на племяннице

обер-прокурора Синода и сразу же перешел на службу

соком посту обер-прокурора. Хотя в сановных и церков-

отношения с некоторыми из московских литераторов.

АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИЙ (1802 — 4839)

Александр Иванович Одоевский был отпрыском
древнего княжеского рода. Он получил отличное,

разностороннее образование: родители устроили ему
настоящий университет на дому. Он якобы собирался
всецело посвятить себя «служению искусствам и на-

укам», но, по обычаю своей среды, девятнадцати лет

поступил в военную службу, в гвардию.

Уже самое раннее из дошедших до нас стихотворе-

ний Одоевского («Молитва русского крестьянина»,

известная лишь в прозаическом переводе на француз-

ский язык) свидетельствует о том, что он был человеком

передовых убеждений, противником крепостного права.
Сблизившись с К. Ф. Рылеевым, А. А Бестужевым,

В. К. Кюхельбекером и другими декабристами, Одоев-
ский вступил в Северное общество за полгода до вос-
стания 14 декабря. Он принял активное участие в вос-
стании и был присужден к восьми годам каторги.

Больше года Одоевский просидел в одиночном
заключении в Петропавловской крепости. Потом его
в кандалах повезли в Сибирь. Пять лет он провел на
каторге, в 1832 г. был поселен под Иркутском, в 1836 г.,
после настойчивых ходатайств родных, заручившихся
поддержкой влиятельных лиц, был переведен в Запад-
ную Сибирь, в Ишим, а в конце 1837 г. — рядовым
в кавалерийский полк, расположенный на Кавказе.
Здесь он вскоре, через полтора года, погиб от малярии,
находясь в военной экспедиции на побережье Черного
моря. Лермонтов, подружившийся с Одоевским ва
Кавказе, посвятил его памяти глубоко прочувствован-

ное стихотворение, в котором писал:

Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила, и с собой
В могилу он унес летучий рой
Еще незрелых, темных вдохновений.
Обманутых надежд и горьких сожалений...

Как поэт, Одоевский родился после 14 декабря.
Он стал выразителем чувств, дум и настроений дека-
бристской каторги. Пользуясь горячей любовью своих
товарищей и их нравственной поддержкой, Одоевский
поборол в себе отчаянье, охватившее его было после
разгрома восстания, и создал ряд превосходных.

пропадет...»). В

подлинно ре:
ответ на поел
выраженной

но не разоружившихся революционеров. Это лучшее сти-

го освободительного движения: строка «Из искры возго-
рится пламя» стала лозунгом ленинской газеты «Искра».

стихотворения Одоевского, написанные на каторге:
«Тризну» с ее призывом отомстить за павших вождей
декабризма; «Стихи на переход из Читы в Петровский
завод», стихи по случаю восстания в Польше и др. Подоб-

щался к гер|

русского народа, к его

борьбе за свободу и национальную независимость, вос-
певал древние русские республики Новгорода и Пскова.

МИХАИЛ ОРЛОВ (1788 — 1842)

Михаил Федорович Орлов был побочным, но уза-

вых —генерал-поручика, графа Федора Григорьевича.
Воспитывался он в Москве, в частном пансионе, где
одним из его товарищей был будущий декабрист
С. Г. Болконский.

В 1805 г. М. Ф. Орлов был зачислен в гвардию,
в Кавалергардский полк, и отличился в ряде сражений.
После войны он служил в Петербурге, адъютантом
начальника Главного штаба, и уже тогда занял видное
положение в обществе, выделяясь умом, образованием
и ораторскими способностями. По словам современ-
ника, Орлов «стал во главе и мыслящей и светской
молодежи».

В годы Отечественной войны Орлов сделал блестя-
щую карьеру. За боевые подвиги он был награжден
георгиевским крестом. Александр I, лично расположен-

ный к Орлову, назначил его ।

Парижа. Затем Орлов, уже в чине генерал-майора,
исполняя важное дипломатическое поручение, побывал
в Данил, Норвегии и Швеции, участвовал в кампании
1815 г., потом жил в Париже, в Англии, снова в Париже

зтантом.

присутствовал на известном московском съезде членов
Союза. Здесь он призывал перейти к самым решительным

свою дивизию. Планы Орлова не встретили сочув-

С этого времени начинается активная общественно-
политическая деятельность Орлова. Горячий патриот и
Свободолюбец, он хотел применить свои знания и свою
энергию к живому и полезному делу. Вступив в литера-
турный кружок «Арзамас», он

тем, чтобы создать новую на более конспиративной
основе.

мелочные споры по узко литературным вопросам,
отказаться от шутовства и приступить к изданию серьез-
ного журнала — с тем, чтобы действовать в нужном на-

правлении на общественное:

: Союза Благоденствия Орлов

Вместе с Н. И. Тур-

телесные наказания. Гуманное отношение Орлова
к солдатам снискало ему их любовь и уважение:

теневым, с которым он сблизился еще в бытность за
границей, Орлов брал на себя ведение политического
отдела журнала. «Арзамасцы», в большинстве очень
далекие от общественных интересов, не поддержали

время высшее начальство смотрело на воль-
енерала все более подозрительно; за ним

В. <1

дование деятельности Орлова.

с арестом

тянулось до 'апреля

масонства и влиянием сословно-аристократи-

предрассудков. В 1817 г. Орлов и Мамонов
переговоры с руководителями Союза Спасения
1нии обеих организаций, однако слияние не осу-

1823 г., когда Орлов был официально отстранен от
командования дивизией (с оставлением по армии, но без
должности).

Расследование окончательно упрочило за Орловым
репутацию человека политически неблагонадежного.
После смерти Александра I был обнаружен составлен-

ный им

зон

ЯВЛЯЮ"

Независимость:
царя. Александр I



царя к Орлову резко изменилось. В 1818 г. неугодного

щихся как бы главными вольнодумцами в армии. Среди
них значился и М. Ф. Орлов.

Когда произошло восстание 14 декабря, Орлов жил
в Москве. Он был арестован и доставлен в Петропав-
ловскую крепость. Роль, которую играл он в освободи-
тельном движении, была полностью выяснена, но
отделался он сравнительно легко. Его спас от Сибири
брат — А. Ф. Орлов, командир Конногвардейского

штаба пехотного корпуса; потом (в 1820 г.) его перевели
в Кишинев, командиром 16-й пехотной дивизии.

тельскую деятельность: устроил большую и лучшую
в России ланкастерскую школу, пытался действовать
через Библейское общество. Летом 1820 г. в Тульчине
ои вступил в Союз Благоденствия и в январе 1821 г.

в день его восшествия на престол. Он выпросил у ца ря
прощение брату-декабристу. После полугодового заклю-
чения в крепости М. Ф. Орлов был уволен от службы
и выслан в деревню под строгий надзор и с запрещением
въезда в столицы.

Орлов поселился в своем калужском поместье.
В 1831 г. брат (к тому времени ставший весьма влия-
тельным сановником) исхлопотал ему разрешение жить
в Москве. Здесь М. Ф. Орлов и провел остаток жизни. Он
сше блистал остроумием и ораторским даром в москов-
ских салонах, дружил с П. Я. Чаадаевым, пользовался
уважением прогрессивной молодежи. Изредка он ано-
нимно выступал в печати: с неврологией своего тестя —
генерала Н. Н. Раевского (1829), с серьезным трудом

«О государственном кредите» (1833); уже после смерти
Орлова были напечатаны его интересные воспоминания
«Капитуляция Парижа».

Юному А. И. Герцену, навещавшему Орлова,

юго льва: «Лев

бывший декабрист нале

был осужден бродить между Арбатом и Басманной, не
смея даже давать волю своему языку».

ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ (1795 — 1826)

В обвинительном акте по делу декабристов пол-
ковник Павел Иванович Пестель был назван первым
среди пяти главных обвиняемых, поставленных «вне
разрядов» и приговоренных к смерти. Первое место
было отведено Пестелю несмотря на то, что он не при-
нимал непосредственного участия в вооруженном вос-
стании. Но роль, которую сыграл он в истории дека-
бристского движения как его вождь и идеолог, была
настолько велика, что по существу он, действительно,
был первым из всех деятелей тайного общества. Как
сказано в официальном документе, Пестель «вообще
был душою Общества и главнейшею пружиною оного».

П. И. Пестель был сыном крупного администра-
тора — генерал-губернатора Сибири, человека сурово-
го и жестокого. Первоначальное воспитание он получил
дома, а с 1805 г. в течение четырех лет учился в Дрез-
дене. По возвращении в Россию Пестель брал уроки
у профессора К. Ф. Германа — крупного специалиста
в области политических наук. В 1810 г. его определили
в старший класс Пажеского корпуса — самого привиле-
гированного в России учебного заведения. Учился
Пестель отлично, кончил курс первым и был записан
на мраморную доску (после 14 декабря эту доску раз-
били). В ноябре 1811 г. Пестель был выпущен из кор-
пуса в гвардию — в Литовский полк, с которым со-
вершил кампании 1812—1814 гг. В Бородинском сра-
жении он проявил блестящую отвагу, был тяжело ранен,
в течение восьми месяцев лечился, после чего вернулся
в строй. Храбрость его была отмечена награждением
золотым оружием.

В

штейн

яейшем Пестель, состоя адъютантом при
тгенштейне, жил в Митаве. В 1818 г. Витген-
назначен главнокомандующим 2-й армией.

брался на юг и Пестель. Служил он при главной квар-
тире 2-й армии, находившейся в Тульчине. В 1821 г.,
когда началось греческое восстание, Пестеля трижды
посылали в Молдавию и Валахию для выяснения
политической и военной обстановки. Свои наблюдения
он изложил в нескольких обстоятельных докладах,
представленных Александру I. В конце 1821 г. Пестель
был назначен командиром Вятского пехотного полка.

В короткий срок он привел этот самый плохой в армии
полк в образцовое состояние.

Политическая деятельность Пестеля началась еще
в 1812 г., когда он вступил в
которой интересовались серьез
просами. Он был в числе основателей в
участников первой декабристской ор
Союза Спасения — и написал для нее уси
9 февраля 1817 г. В этом документе оп стоял еще в
основном на конституционалистских позициях. В даль-
нейшем социально-политические взгляды Пестеля бы-
стро эволюционировали влево. В начале 1820 г. в Пе-
тербурге, присутствуя в заседании Коренной думы тай-
ного общества в качестве руководителя Тульчинской
управы (образованной им же в конце 1818 г.), он выдви-
нул и обосновал идею республики.

В 1821 г., после самоликвидации Союза Благоден-
ствия на московском съезде, Пестель с группой своих
сторонников образовал отдельное Южное общество —
«с республиканской целью». Встав во главе повой орга-

работу, сплотив вокруг себя все наиболее радикальные
и демократические элементы среди декабристов. Наде-
ленный сильным, волевым и властным характером,
ясным, логическим умом, выдающимися способностями,
владея весьма обширными и основательными позна-
ниями в области политических, экономических и юри-
дических наук, умея говорить красноречиво и доказа-
тельно, Пестель производил глубокое впечатление на
всех, кто с ним встречался, и легко подчинял людей
своему влиянию. Пушкин, познакомившись с Пестелем,
сказал о нем: «Умный человек во всем смысле этого
слова... один иа самых оригинальных умов, которых
я знаю».

Не только блестящий организатор, но и выдаю-
щийся политический мыслитель и теоретик, Пестель
был крупнейшим идеологом декабризма. К числу ран-
них его работ относятся: «Практические начала поли-
тической экономии» (опубликовано в журнале «Крас-
ный архив» 1925, т. XIII), «Записка о государственном
правлении» (1820) и «Краткое умозрительное обозре-
ние государственного правления» (1820). Декабрист
М. С. Лунин упоминает о сочинении Пестеля «Органи-
зация вооруженных сил», отобранном у него при аресте.
Главным трудом Пестеля и вместе с тем основным поли-
тическим документом декабризма является «Русская
правда», написанная вчерне к 1823 г. и целиком до
нас не дошедшая (имеется еще в несовершенном списке
краткое изложение «Русской правды» — под загла-
вием: «Государственный завет»).

В «Русской правде» Пе



люционную программу в форме обширного плана со-
циально-политических преобразований, которые над-
лежало осуществить временному правительству после

средством революционного переворота, освобождение
крестьян с землей, уничтожение сословных привиле-
гий, свободу личности, совести, печати и промышлен-
ности. Законодательную власть в республике должно
было осуществлять Народное Вече, власть исполни-
тельную — Державная Дума; для надзора над правиль-
ным исполнением основных законов учреждался Блю-
стительный Совет. Что касается ближайших целей
тайного общества, то Пестель имел в виду организа-
цию вооруженного восстания против царизма, пого-
ловное истребление всей царской семьи (в целях
предотвращения реставрации абсолютизма) и вручение
неограниченной власти сроком на десять лет времен-
ному правительству («Временному Верховному Пра-
влению»), во главе которого должен был встать
он сам.

Пестель стремился к полному объединению Южного
и Северного тайных обществ, но не преуспел в этом.
Он встретил сопротивление умеренных элементов
Северного общества (во главе с Никитой Муравьевым);
но в то же время ему удалось склонить на свою сторону
К. Ф. Рылеева и некоторых других демократически
настроенных «северян». Тщательно подготавливая вос-
стание, Пестель должен был умерять пылкость и не-
терпеливость второго вождя южных декабристов —
Сергея Муравьева-Апостола. Он хотел действовать
наверняка, с наибольшими шансами на успех. В конце

концов Пестель и С. Муравьев наметили выступление
на лето 1826 г.

Между тем правительство уже в середине ноября
1825 г. имело верные сведения о заговоре из доносов
провокаторов Шервуда и Бошняка. Пестель узнал об
опасности, грозившей тайному обществу, и тогда же,
в середине ноября, поспешил скрыть свои бумаги.
Он уничтожил наиболее опасные главы «Русской
правды», а остальные приказал спрятать в надежном
месте. Пакет с бумагами Пестеля и двух верных
его соратников — А. П. Барятинского и Н. А. Крю-
кова — был зарыт братьями Бобрищевыми-Пушки-
ными недалеко от Тульчина. Потом, во время
следствия, рукописи были вырыты и доставлены в
Петербург.

В конце ноября офицер Вятского полка Майборода,
вступивший с провокационной целью в тайное обще-
ство, донес о существовании его, о сокрытии «Русской
правды» и о руководящей роли Пестеля. На основании
этого доноса 13 декабря Пестель был арестован в ме-
стечке Липцы Киевской губернии, где стоял его полк.
В Петербург его доставили 3 января 1826 г. Сначала
он отвергал все предъявлявшиеся ему обвинения;
потом, узнав, что картина заговора ясна следствию из
других показаний, дал подробные разъяснения общего
характера о целях и задачах, которые ставило перед
собою тайное общество.

В докладе Верховного уголовного суда о Пестеле
было сказано: «Имел умысел на цареубийство; изыски-
вал к тому средства, избирал и назначал лица к совер-
шению оного; умышлял на истребление императорской
фамилии и с хладнокровием исчислял всех ее членов,
на жертву обреченных, и возбуждал к тому других;
учреждал и с неограниченною властию управлял
Южным тайным обществом, имевшим целью бунт и
введение республиканского правления; составлял пла-
ны. уставы, конституцию; возбуждал и приуготовлял
к бунту...» и т. д.

Во время следствия, суда и казни П. И. Пестель
держался со свойственными ему самообладанием и
твердостью.

СЕЛИВЕСТР ПУТЯТА

Смоленский дворянин и отставной поручик Сели-
вестр (правильно: Сильвестр) Андреевич Путята слу-
чайно оказался замешанным в дело декабристов.

В1821 г. Путята был уволен из 3-го егерского полка
«за дурное поведение», которое, может быть, имело и
политическую подоплеку. В дальнейшем он сильно
бедствовал, опустился и пил. «Содержа себя помощью
людей сострадательных», он колесил по России и «везде

просил о принятии его в службу, в военную и граждан-

скую, и везде получал отказ» (из показаний Путяты).
В Тобольске он услышал о смерти Александра I и

направился в Петербург. Но по дороге, в одном из воен-
ных поселений Новгородской губернии, он был задер-
жан в нетрезвом виде полицией и как беспаспортный
посажен в острог в Новгороде. Уголовная палата поста-
новила освободить Путягу из-под стражи, однако
в Пеп

его не знаком, что в Петербург он направился с наме-
рением «пасть к стопам» нового царя и что свои дерзкие
стихи он сочинил, «находясь в горестном положении,

не имея пропитания и никогда не получая приюта
с аттестатом, данным при исключении из службы».
Вместе с тем Путята признал, что «дерзкие выражения
в стихах относятся к графу Аракчееву».

Так как объяснение это дано было с целью отвести
от себя подозрение в соучастии с декабристами, в
искренности его можно усомниться. Ненависть к ти-
рании, к аракчеевщине, которою дышат неуклю-
жие стихи Путяты, имела, может быть, не только
узко личный повод. В них отразилось вольномы-
слие, характерное для очень широкого общественного
круга.

В ноябре 1826 г. Путята, будто бы по собственному
желанию, был определен унтер-офицером в один из
полков Отдельного кавказского корпуса. В дальнейшем
следы его теряются.

АЛЕКСАНДР ПУШКИН (1799 — 1857)

В 1812 г., когда русский народ самоотверженно
боролся с Наполеоном, Пушкину было тринадцать лет
и он учился в Царскосельском лицее. Национальный
подъем, величественная эпопея всенародной Отече-
ственной войны, героизм патриотов, отстоявших честь
и независимость родины, — все впечатления русской

вание идейного развития Пушкина. На этой же почве
вырастало и его юношеское свободолюбие. Подобно
другим передовым людям своего времени, Пушкин
воочию увидел, какая пропасть лежит между
стремлениями и надеждами народа-победителя и тем
рабским, бесправным состоянием, в котором он на-
ходится в условиях самодержавно-крепостнического

,ых офицеров этих полков шло бро-
не вылиться в организацию тайного

с ними (прежде всего — с П. Я. Чаадаевым), и это

сближение было для
ской мысли.



По окончании лицея, в Петербурге, Пушкин уста-
новил дружеские связи прежде всего и больше всего
именно в кругу будущих декабристов. Он близок в это
время не только со своим лицейским товарищем
И. И. Пущиным, уже связавшим свою судьбу с тайным
обществом, не только с Чаадаевым (в эти годы еще яв-

ным вольнолюбием), но и с Федором Глинкой, и с
П. А. Катениным, и с Николаем Тургеневым, и с
М. Ф. Орловым, и с другими руководителями и видными
деятелями революционного подполья. Пушкин не со-

стоял членом Союза Благоде

I, но он был тесно

связан личной и идейной дружбой с его главарями. Ои
активно участвовал в кружке «Зеленая лампа», который

был как бы

филиалом Союза

Благоденствия, одной из периферийных организаций,
созданных Союзом.

Уже в лицее творчество Пушкина приобрело отчет-
ливый политически радикальный характер. К 1815 г.
относится стихотворение «Лицинию», определившее
многое и в тематике и в стилистике гражданской поэзии
эпохи декабризма. В послелицейские годы Пушкин
создает такие блестящие

грамм и др. Эти произведения

поэтическим выражением раннего декабризма. Они
расходились по всей России во множестве списков,
запоминались наизусть, передавались из рук в руки.

множество дрУ1

вызвали сильнейшее

ссылка в Сибирь или

ие. Поэту грозила
в Соловецком мона-

стыре. Хлопоты влиятельных друзей, — в том числе свя-
занных с Союзом Благоденствия,— спасли Пушкина:
дело кончилось высылкой на юг, которая внешне была оформлена как перевод по службе.  На юге Пушкин еще более расширил и упрочил свои связи с декабристами. В 1820 г. он совершил поездку на Кавказ и в Крым вместе с семьей генерала	и метафизичность декабристского мировоззрения. Придя к глубокому пониманию действительности в ее про- тиворечиях, он утверждал новое — историческое и реа- листическое — воззрение на жизнь, углублял народные основы своего искусства.  В Михайловском Пушкин заочно, путем переписки,
к тайному обществу. В Кишиневе Пушкин жил в нака- ленной атмосфере революционных страстей, бесед, споров на политические темы — в атмосфере агитацион-  логами декабризма, как М. Ф. Орлов, В. Ф. Раевский, К. А. Охотников. Здесь он встречался с П. И. Пестелем. Отсюда он ездил в именье своего приятеля В. Л. Давы- дова — Каменку, где находился один из центров Юж- ного общества. Пушкин гостил в Каменке, когда там происходил съезд деятелей Южного общества. Он, видимо, догадывался о смысле происходившего почти  членов революционной организации. Но желание его носил громадную пользу делу декабристов, тогда как включение в активную работу тайного общества чело- могло повредить самому обществу.  Годы ссылки на юг были для Пушкина временем наивысшего подъема его революционных настроений. В значительной мере способствовала этому и тогдашняя международная обстановка. С одной стороны, монархи Священного союза вели реакционную политику бес- пощадного удушения свободы, с другой — народы поднимались на вооруженную борьбу с самовластием. Революция в Испании, вспышка революции в Италии, брожение во Франции, наконец восстание в Молдавии и Греции против турецкого владычества — все это окрыляло русских свободолюбцев, внушало им на- дежду на успех освободительной борьбы и на падение «деспотства» в России. Пушкин, лично знавший пер- вого вождя восстания в Молдавии Александра Ипси- ланти, мечтал о том, чтобы самому принять участие в битвах греков с турками.  нально-освободительного движения в Западной Европе совпал с тяжкой внутренней борьбой в душе Пушкина, завершившейся уже в пору расправы над восставшими декабристами. Пушкин навсегда остался человеком декабристского духа и декабристского круга идей, никогда не отказывался от свободолюбивых идеалов  бристов он усомнился в возможности революции в России и искал иные пути преобразования русской жизни на новых началах. Однако, отказываясь от рево- люционных методов декабризма, зрелый Пушкин в то же время преодолевал и романтическую мечтательность  76 Декабристы	поддерживал дружеские связи с К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым. Здесь, в деревенской ссылке, его- навестил И. И. Пущин и рассказал ему о тайном обще- стве. Здесь же, в Михайловском, Пушкин узнал о вое- станин 14 декабря, затем о следствии, суде и приго-  жденвых были близкими знакомыми Пушкина, немалое число — его друзьями, несколько человек — его со- братьями по перу.  стов. Его собственная участь была неясна. Следствие полностью выявило как громадную роль, которую играла поэзия Пушкина в формировании и распростра- нении «крамольных» настроений среди молодежи, так и личную популярность поэта в революционных и вообще передовых общественных кругах. Николай I- из тактических соображений решил «помиловать» пер- вого поэта страны, столь замешанного в движении декабристов, — чтобы приручить его либо обезвредить. Ему не удалось ни то, ни другое. Решая в это время не- которые важнейшие вопросы уже иначе, чем декабри- сты, Пушкин, тем не менее, готов был скорее деклари- ровать свою связь с ними, нежели раскрывать существо- своих расхождений с их программой. Есть все основа- пия полагать, что и Николаю I Пушкин сказал, при первой их встрече, носившей характер допроса, что-  имело стихотворение «Арион», напечатанное Пушкиным: почти через пять лет после восстания.  До последних дней жизни Пушкин постоянно воз- вращался мыслью к декабристам, считал их героями и глубоко чтил их подвиг. Именно эти чувства он выра- зил в знаменитом послании в Сибирь, как и в других  любви к ним и восхищения ими. Лично ему после 1825 г. удалось встретиться лишь с одним из них — со- своим старинным другом В. К. Кюхельбекером. Встреча произошла (в 1827 г.) случайно, на почтовой станции,, куда Кюхельбекера завезли по дороге из одной крепо- сти в другую.  Пушкин старался помочь декабристам чем мог. В стихах он настаивал перед Николаем на смягчении их участи. Кюхельбекера он снабжал книгами и помо-  Начав свой самостоятельный поэтический путь  ского периода русского освободительного движения^.
ВЛАДИМИР РАЕВСКИЙ (1703—1872)

Майор Владимир Федосеевич Раевский вошел в историю русского освободительного движения под име- нем «первого декабриста»: его революционная дея- тельность была раскрыта властями еще за четыре года	ных событиях в Испании, разъяснял основы конститу- ционного правления и т. д., и делал это так открыто и смело, что привлек внимание высшего начальства
	
до восстания 14 декабря, среди участников дека- бристского подполья он явился первой жертвой ца-	обузданного вольнодумца». Дошедшие до нас публици-
	
Родился В. Ф. Раевский в семье богатого и влия-	его революционные убеждения. В этих выдающихся
тельного помещика Курской губернии. С 1803 г. он	памятниках декабристской публицистики с громадной
учился в Благородном пансионе при Московском уни-	силой выражены ненависть к рабству, глубокое сочув-
верситете, а с 1811 г. — в Дворянском полку, спе-	ствие к тяжелой солдатской доле, горячий протест про-
циальном военно-воспитательном учреждении при ка-	тив палачества и всяческого угнетения.
детском корпусе. Здесь он подружился с будущим	6 февраля 1822 г. Раевский был арестован. Его обви-
декабристом Г. С. Батеньковым. В обоих кадетах рано пробудилось чувство свободомыслия и ненависти к деспотизму. Батеньков вспоминал впоследствии, как они «мечтали о свободе», осуждали царя, «развивали друг другу свободные идеи» и условились, что, когда возмужают, постараются эти идеи «привести в действо».  Накануне Отечественной войны семнадцатилетний	нили в ведении «возмутительной» пропаганды среди солдат и юнкеров. Раевский был предупрежден об аресте и успел уничтожить многие важные бумаги, которые могли бы повести к раскрытию тайного обще- ства. Прямых улик против него не было; допрошенные
	приятные для него показания, но тем не менее его аа-
Раевский был выпущен из Дворянского полка прапор-	ключили в Тираспольскую крепость.
щиком артиллерии. Он с отличием участвовал во мио-	На допросах перед лицом озлобленных и пристраст-
гих сражениях, за Бородино получил золотую шпагу	ных судей Раевский держался с замечательным достоин-
с надписью: «За храбрость».	ством и мужеством. Тут-то в полную меру проявились
В 1816 г. Раевский вернулся в Россию из загранич-	благородные черты и свойства его характера — непод-
кого похода и вскоре вышел в отставку. Он объяснил свой поступок нежеланием служить в палаческой обета-	купная верность своим убеждениям, исключительная стойкость, редкая сила воли. Он с негодованием от- верг сделанные ему предложения открыть сообщников
	
службы благородной, а холопской подчиненности». Общественно-политические взгляды Раевского к тому времени уже полностью сложились. Впоследствии он вспоминал, что по возвращении с войны «суждения,	и единомышленников. В стихах, которые ему удалось переслать из тюрьмы друзьям, он с гордостью говорил о своем «мраморном терпеньи».  Раевского держали четыре года в крепости. После восстания 14 декабря его привезли в Петербург, поса-
	
искать книг, читать». Раевский был широко образован-	дили в Петропавловскую крепость, допрашивали (столь
ний. Он был прекрасно знаком с историей литературы,	бристов, потом еще продержали около двух лет в кре-
слыл знатоком и любителем русской народной словес-	пости Замостье (в Польше) и в 1827 г., после почти
пости.	шестилетнего одиночного заключения, приговорили к
В 1818 г. Раевский по требованию отца вынужден	ссылке в Сибирь.
был снова вступить в военную службу и получил назна- чение в Южную армию, в 16-ю дивизию, расположенную в Бессарабии. Здесь, в Кишиневе, в'1820г. образовалась ячейка Союза Благоденствия, во главе которой стоял командир 16-й дивизии генерал М. Ф. Орлов. Раевский сблизился с Орловым (с 1820 г. он состоял при нем адъютантом).  В эти годы Раевский широко развернул револю-	Раевский был поселен в селе Олонки, около Ир- кутска. И в новых, крайне трудных условиях существо- вания «первый декабрист» остался верен себе. «Я поте- рял чины, ордена, меня лишили наследственного имения, — писал он, — но умственные мол силы, фи- зическая крепость, мое имя—остались при мне». С гро- мадной энергией, упорством и присущей ему силой воли, не жалея труда, Раевский принялся строить свою новую жизнь и в конце концов добился относительного успеха. Он занимался земледелием, подрядами и тор-
уроках в дивизионной ланкастерской школе, заведен-	
ной М. Ф. Орловым, но и в казарме он внушал солдатам	говлей хлебом, женился на крещеной бурятке, обза-
идеи свободы и равенства, рассказывал о французской	велся большой семьей, сумел дать детям образование
революции XVIII века и о современных революцион-	(сыновей он отправил учиться в центральную Россию).
В 1856 г. Раевский в числе других доживших до
того времени декабристов был амнистирован. Ему было
позволено поселиться где захочет (за исключением сто-

лиц), ио он уже

с Сибирью, что

решил остаться там навсегда. Однако старику захоте-
лось хотя бы взглянуть на родину, где он не был 36 лет,
и в 1858 г. он совершил путешествие в Европейскую
Россию, посетил Москву и Петербург, повидал неко-
торых старых друзей, после чего вернулся в Олонки,
где и умер спустя четырнадцать лет.

Раевский не был профессиональным писателем, но
и в молодости и в старости писал стихи. До нас дошла,
очевидно, только часть их. Лучшие стихи Раевского
в свое время не попали в печать и поэтому не сыграли
той роли, которую могли бы сыграть в литературном
движении 1820-х годов. Тем не менее опыт творческой
работы Раевского в области политической революцион-
ной поэзии не пропал даром: в частности, этот опыт
учел Пушкин.

В 1821 г. Пушкин, сосланный в Бессарабию,
познакомился и подружился с Раевским. Сильная
личность «первого декабриста», его душевное благород-
ство, смелость и прямота его революционных убежде-

ний — все это произвело на Пушкина очень глубокое
впечатление и способствовало упрочению его собствен-
ных свободолюбивых настроений. Пушкин внима-
тельно прислушивался к политическим и литературным
суждениям Раевского. Можно предполагать, что под
влиянием бесед с Раевским на излюбленные им темы
о древней свободе славян Пушкин задумал написать
поэму или драму о Вадиме — легендарном герое новго-
родской вольности. Известно, что Пушкин высоко
ценил стихи Раевского; в частности, в «Певце в тем-
нице» его поразили строки «Как истукан, немой на-
род.. .» и т. д. Сидя в Тираспольской крепости, Раев-
ский нашел случай передать Пушкину, что пишет ему
большое послание. Оно не дошло до нас, но в стихо-
творении «К друзьям» есть строки, обращенные к Пуш-
кину. Здесь «первый декабрист» призывал молодого
поэта «оставить другим певцам любовь» и обратиться
к боевой политической поэзии. Этот призыв безусловно
встретил у Пушкина сочувственный отклик. В наброске
послания к Раевскому он сам сказал об этом достаточно
внятно:

Недаром ты ко мне воззвал
Из глубины глухой темницы...

ВЛАДИМИР РОЗ А Л ЬОН-СОШ А Л ЬСКИЙ

После подавления восстания 14 декабря и расправы
над всеми участниками декабристского движения

Николай 1 и его правительство
нием и истреблением «остатков

озабочены выявле-
кабризма, особенно

денческой молодежи, офицерства и мелкого чиновниче-
ства. Полицейская слежка вызвала в конце 1820— на-
чале 1830-х годов ряд политических процессов, связан-
ных с декабризмом в порядке прямой преемственности

(дела

I и Леонидова—1826, братьев Критских—

ряду возникло и дело Розальои-Сошальского.

В январе 1827 г. в Харькове бригадный командир
полковник Ваисович обнаружил у поручика Тарутин-
ского пехотного полка Лансберга рукописную тетрадь
со стихами «зловредного содержания». Рукопись пе-
реслали шефу жандармов Бенкендорфу, а тот предста-
вил ее царю. Лансберг был арестован и на допросе
показал, что получил рукопись от студентов Харьков-
ского университета. В результате произведенного
розыска выяснилось, что распространением запретных
сочинений занимался вольнослушающий студент
П. С. Балабуха, а первым, кто пустил их в обращение,
был разжалованный в солдаты офицер Р. И. Дорохов
(знакомец Пушкина). В отобранной тетради находи-
лись стихи Рылеева («К временщику», под заглавием:

«Послание к Ар[акчее]ву»), В. Ф. Раевского («К друзь-
ям» ), Пушкина («К Н.Я. Плюсковой») и прозаическое про-
изведение — «Рылеев в темнице», написанное как бы от

обращенной к потомству, — и подписанное его именем.

Николай I приказал киевскому военному губерна-
тору произвести строгое расследование и выявить всех
виновников. Вскоре был открыт главный преступник —*
студент Харьковского университета Владимир Ро-
зальон-Сошальский. Он сознался, что «Рылеев в тем-
нице» есть его сочинение, написанное вскоре после
14 декабря «без всякого постороннего содействия». Он
признал также, что «в сем же духе» им были сочи-

йены сатирические стихи
(«К друзьям», «На смерть
«событии 14 декабря»;ни од:

I и другие

не дошло).

Розальон-Сошальского возили на допрос в Петер-
бург. Он сделал полное признание, назвал всех, кому
передавал свои сочинения, и за «откровенное раская-
ние» был «всемилостивейше прощен». Его даже опреде-

шая судьба его неизвестна.

Биографические данные, которыми мы располагаем
об этом нестойком последыше декабризма, более чем
скудны. Известно лишь, что он был сыном екатерино-
славского помещика, в начале 1820-х годов учился
в частном пансионе в Харькове, писал и переводил в
стихах и в прозе. В сборнике «Опыты в словесности

благонамеренного содержания. Зато в «Украинском
вестнике» 1825 г. обнаружено еще одно его стихотво-
рение — «Баян на Куликовом поле», написанное в духе

граждане

декабризма (явно в подражание

«думам» Рылеева) и проникнутое революционно-патрио- .
тическим пафосом. Есть основания предполагать, что
Розальон-Сошальский был лично связан с южными
декабристами: среди лиц, которые в 1825 г. пользова-
лись книгами из библиотеки, собранной декабристами
из Тульчинской управы, упоминается некий Сашаль-
ский; нужно думать, что это был именно Владимир Ро-
зальон-Сошальский.

ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА (1811 — 1858)

тила на

Евдокия Петровна Ростопчина оставила довольно
заметный след в русской поэзии 1830—1840-х годов.

сферах аллегорическая

Вы пели вольность, и слезой

иносказания осудительно говорилось об угнетении

Польши русским

I. Баллада была напе-

Тетрадь

Не помню — слог стихотворений
Хорош ли, не хорош ли был,

тившийся к пей

чатана анонимно, но автор ее был обнаружен. Ростоп-
чина не подверглась репрессиям. Однако, узнав о край-
, нем негодовании Николая I, она навсегда отказалась
от каких бы то ни было фрондерских выходок и при-
мкнула к охранительному лагерю.

Но в ранней молодости, в 1820-е годы, Ростопчина

Сушкова) разделяла вольнолюбивые на-
едовую дворянскую мо-
:видетельствует об этом

самых горячих откликов на восстание

Стихи эти проникнуты глубоким сочувствием к погиб-
шим и сосланным декабристам и — что наиболее суще-
ственно — верой в будущее торжество их дела. Напеча-
танное только в советское время (в 1926 г.), послание,
однако, было известно некоторым современникам.
Поэт-революционер Н. П. Огарев так вспоминал о
своем знакомстве с юной Ростопчиной:

Лпсты тетради той заветной

Огарев несомненно имел в виду «Послание к стра-
дальцам», а может быть, еще и другие не дошедшие до
нас вольнолюбивые стихи Ростопчиной из ее «заветной
тетради».

Вождь восстания 14 декабря Кондратпй Федорович
Рылеев происходил из среды мелкопоместного дво-
рянства. Отец его был армейским офицером, дослу-
жившимся до чина полковника. Жили Рылеевы
бедно, и на воспитание детей средств у них нехва-

тало. На шестом году жизни Кондратия Федоровича
определили «волонтером» в петербургский кадет-
ский корпус.

В 1814 г., когда еще шла война с Наполеоном,
Рылеев был выпущен из корпуса прапорщиком .и
сразу же направился в действующую армию. Он при-
нял участие в заграничном походе, побывал в Па-
риже; затем его рота была расположена на постой в
Воронежской губернии. В 1818 г., когда окончательно
сложился аракчеевский режим, Рылеев, полагая,
что «для нынешней службы нужны подлецы», вы-
шел в отставку, женился и вскоре переехал в Пе-
тербург.

Отец оставил Рылееву одни долги, и ему нужно
было добывать средства к жизни. С 1821 г. он служил
в петербургском уголовном суде, прослыв защитником
бедняков и неумолимым врагом взяточников, крючко-
творов и доносчиков, в 1824 г. перешел на служ-
бу в Российско-Американскую компанию — одно из
крупнейших в ту пору торгово-промышленных пред-
приятий.

В Петербурге широко развернулась литературная
деятельность Рылеева. Стихи он писал еще в корпусе,
но созрел как поэт лишь к 1820-м годам, когда сложи-
лось его политическое мировоззрение революционера.
В ноябре 1820 г., вскоре после восстания Семеновского
полка, Рылеев опубликовал сатиру «К временщику».
Это смелое нападение на всесильного Аракчеева про-
извело эффект политической манифестации и принесло
Рылееву известность и симпатии передовой обществен-
ности. В эго время он вступает в Вольное общество
любителей российской словесности, находившееся
под идейным влиянием Союза Благоденствия, и сбли-
жается с Н. И. Гиедичем, Н. И. Тургеневым, А. А. Бе-
стужевым и другими писателями и общественными
деятелями.

С 1821 г. в журналах начинают печататься «думы»
Рылеева. Они упрочивают за ним репутацию значитель-
ного поэта, глашатая освободительных идей, врага и
обличителя тирании. В 1822 г. Рылеев, сообща с А. А. Бе-
стужевым, приступает к изданию альманаха «Полярная
звезда», который стал органом передовых литературных
сил, втянутых в круг идеологических воздействий
декабризма.

В октябре 1823г. Рылеев вступил в тайное Северное
общество и вскоре занял в нем руководящее положение.
Сначала он поддерживал мысль о введении в России
конституционной монархии, однако отвергая при этом
аристократические претензии правого крыла Северного
общества и настаивая на демократическом социальном

совещания с руководителями Северного общества
П. И. Пестель. Его проповедь демократической респу-
блики способствовала выявлению двух тенденций среди
«северян»: одни из них продолжали защищать свои
умеренные, конституционно-монархические взгляды,
другие переходили на демократически-республиканские
позиции. Именно это последнее течение и возглавил
Рылеев, к тому времени значительно эволюционировав-
ший влево.

В 1825 г. Рылеев был избран членом думы Север-
ного общества и развернул энергичнейшую подполь-
ную работу — подбирал новых членов (среди них —
братьев Бестужевых, Каховского, А. И. Одоевского),
неустанно вел революционную агитацию и пропаганду.
Параллельно ширилась и литературная деятельность
Рылеева, которую он рассматривал в неразрывной связи
со своей революционной работой в тайном обществе.
В прямых агитационно-пропагандистских целях было
написано им стихотворение «Гражданин», предназна-
ченное для распространения среди юношества;для обра-
щения в народе предназначались агитационные песни,
которые сочинял он сообща с А. А, Бестужевым.
В 1825 г. вышли в свет две книги Рылеева: сборник
«Думы» и поэма «Войнаровский»; обе они имели успех.
Рылеев был полон творческих замыслов, писал большую
поэму «Наливайко», задумал ряд других крупных
произведений.

В период междуцарствия в конце 1825 г. Рылеев
стал фактическим руководителем Северного общества.
Он возглавил и подготовку восстания и самое восста-
ние. Накануне 14 декабря в квартире Рылеева состоя-
лось многолюдное совещание членов общества, на ко-
тором был решен вопрос о вооруженном выступлении.
В день восстания Рылеев проявил кипучую деятель-
ность, поднимал полки, распоряжался на Сенатской
площади. В ночь на 15 декабря он был арестован,
доставлен во дворец, допрошен Николаем I и заключен
в крепость.

Следствие установило, что Рылеев «умышлял на
цареубийство; назначал лиц к совершению оного;
умышлял на лишение свободы, на изгнание и на истреб-
ление императорской фамилии и приуготовлял к тому
средства; приуготовлял способы к бунту, составлял
планы; заставлял сочинить манифест о разрушении
правительства; сам сочинял и распространял возму-
тительные песни и стихи; принимал членов; приугото-
влял главные средства к мятежу и начальствовал в
оных; возбуждал к мятежу нижних чинов через их
начальников посредством разных обольщений, и во
время мятежа сам приходил на площадь».

После семимесячного заключения, 13 июля 1826 г.,
Рылеев в числе пяти декабристов, «кои по тяжести
злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения
с другими» (как сказано в приговоре), был повешен на
кронверке Петропавловской крепости.

Гражданские стихи Рылеева, игравшие в свое время



еще долго служили

целям революционной борьбы. Даже имя Рылеева
было под строжайшим запретом, но стихи его распро-
странялись по всей России в списках, воодушевляли
несколько поколений деятелей русского освободитель-
ного движения. Герцен и Огарев, издавая свою «Поляр-
ную звезду», самим заглавием указывали на преем-
ственную связь ее с альманахами Рылеева и Бесту-
сов

жева. Они напечатали ряд произведений Рылеева,
неизвестных прежде, и пропагандировали его твор-
чество. Рисуя благородный образ Рылеева, Огарев
писал:

Рылеев был мне первым светом...
Отец по духу мне родной!—

Твое названье в мире этом

Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой.

Мы стих твой вырвем из забвенья
И в первый русский вольный день,
В виду младого поколенья,
Восстановим для поклоненья

Твою страдальческую тень.

ВЛАДИМИР СОКОЛОВСКИЙ (1808 — 1859)

Биографические сведения о Владимире Игнатье-
виче Соколовском скудны и противоречивы, а имею-
щиеся в литературе краткие справки о нем изобилуют
ошибками и неточностями.

Родился Соколовский, кажется, в Сибири. Там же
прошла его ранняя молодость. Он будто бы был знаком
с сосланными декабристами и своими вольнолюбивыми
настроениями в значительной мере был обязан их
влиянию.

Затем Соколовский появился в Москве. По одним
сведениям, он приехал туда в начале 1832 г.; по дру-
гим — уже в 1830 г. был студентом Московского уни-
верситета. Последнее вероятнее, так как именно в
1830 г. в московском журнале «Галатея» появились
первые стихи Соколовского. В дальнейшем он издал
поэму «Мироздание» (1832), сочувственно отмеченную
критикой, и две книги прозы: «Рассказы сибиряка»
(1833) и полупародийный роман «Две и одна, или
Любовь поэта» (1834).

Вращался Соколовский в среде передовой моло-
дежи, жившей освободительными идеями и проявляв-
шей бурные антиправительственные настроения. Из-
вестно, что в 1833 г. он подружился с разжалованным
в солдаты вольнолюбивым поэтом А. И. Полежаевым
(находившимся с полком в Москве). Тогда же он позна-
комился с Н. М. Сатиным и через него тесно сошелся
с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым. Полиция уже сле-
дила за ними; в одном из полицейских донесений за
декабрь 1833 г. сказано, что Соколовский и Огарев
были замечены на подъезде Малого театра распеваю-
щими «Марсельезу*. Очевидно, в это время Соколов-
ский написал не дошедшую до нас пародию на офи-
циальный гимн («Боже, царя храни...»), за которую
подчас ошибочно выдается его другая песня — «Рус-
ский император...», написанная, судя по содержанию,
гораздо раньше — в момент или вскоре после воцаре-
ния Николая I (в литературе встречается глухое упо-
минание о том, что песня эта была сочинена Соколов-
ским в его студенческие годы).

Именно эта песня и послужила причиной разразив-
шейся над Соколовским грозы. Она получила, невиди-
мому, довольно широкое распространение среди вольно-

думно настроенной молодежи; А. И. Герцен называет
ее «известною». В числе других антиправительственных
песенок ее исполняли на одной вечеринке, состояв-
шейся в Москве 24 июня 1834 г. Среди собравшихся
присутствовали провокаторы. По их доносу возникло
дело о «лицах, певших пасквильные куплеты»; по этому
делу было арестовано в Москве 20 человек, в том числе
А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. М. Сатин и другие
члены их кружка.

Соколовский в это время находился в Петербурге,
куда он уехал в поисках службы. Здесь он и был аре-
стован 20 июля 1834 г., доставлен в Москву и судим
по указанному делу о «пасквильных куплетах». В каче-
стве автора таковых он стал центральной фигурой про-
цесса, наряду с устроителями вечеринки — чиновни-
ком А. В. Уткиным (автором другой вольной песни)
и отставным поручиком Л. К. Ибаевым. Николай I
приказал всех троих посадить в Шлиссельбургскую
крепость «на неопределенное время». Соколовский, по
словам Герцена, во время оглашения приговора был
«во всем блеске своего юмора».

В Шлиссельбургскую тюрьму Соколовский был
доставлен лишь 12 апреля 1835 г. и содержался в ней
до ноября 1836 г. Заточение не только подорвало здо-
ровье Соколовского, но «убило и дух; он впал в мисти-
цизм и запил с горя». По выходе из крепости он провел
некоторое время в Петербурге, а затем был выслан на
жительство в Вологду, где ведал редакцией мест-

ским духом*.

читателей стр.

нахах печатались
его большая дран
ная на сюжет нз Библии и



Другое крупное произведение Соколовского — «Альма*
(также драматическая поэма) известна в отрывках;
последним его выступлением в печати была поэма
«Разрушение Вавилона» — в альманахе «Утренняя
заря» (1839).

В начале 1839 г. Соколовский уехал лечиться на
Кавказ и вскоре умер в Пятигорске от чахотки, нажи-
той в Шлиссельбургском каземате.
ОРЕСТ СОМОВ, НИКОЛАЙ ТУРГЕНЕВ

ОРЕСТ СОМОВ (1795 — 1855)

Орест Михайлович Сомов, плодовитый писатель
и журналист, происходил из небогатой украинской
дворянской семьи, учился в Харьковском университете
и выступил в печати со стихами в 1816 г. в харьковском
журнале «Украинский вестник».

Вскоре Сомов переехал в Петербург и сблизился
с передовыми литературными кругами. В 1818 г. он
вступил в Вольное общество любителей российской
словесности, находившееся под влиянием членов Союза
Благоденствия. Сомов стал одним из активных деяте-
лей общества и принимал близкое участие в руковод-
стве его журналом — «Соревнователь просвещения и
благотворения».

В первой половине 1820-х годов Сомов уже занял
видное положение в литературе в качестве поэта, про-
заика и критика. Большое значение для развития лите-
ратурной мысли имела напечатанная в 1823 г. статья
Сомова «О романтической поэзии», явившаяся первым
развернутым манифестом русского прогрессивного ро-
мантизма.

Сомов был дружен с К. Ф. Рылеевым, А. А. Бесту-
жевым, В. К. Кюхельбекером и другими декабристами.
Не будучи революционером, он горячо сочувствовал
освободительным идеям своих друзей. С 1824 г. он слу-
жил в Российско-Американской компании под началь-
ством Рылеева. Оба они жили в одном доме; в сентябре
1825 г. в квартире Сомова поселился А. А. Бестужев.
Бесспорно, Сомов был в курсе политической деятель-
ности своих друзей.

Вечером 14 декабря 1825 г. Сомов был арестован
и посажен в крепость — «по подозрению в принадлеж-
ности к тайному обществу и в соучастии со злоумыш-
ленниками, из коих со многими он был в короткой
связи». Однако за недостаточностью улик 7 января
1826 г. его выпустили — с выдачей «очистительного»
аттестата.

В последние годы жизни Сомов был занят интен-
сивной литературной работой. Он опубликовал под
своим именем и под различными псевдонимами много
повестей, статей, стихов, переводов, — жил он только
литературным трудом.

Когда А. А. Дельвиг при поддержке Пушкина
приступил в 1830 г. к изданию «Литературной газеты»,
Сомов стал его помощником и соредактором. Помогал
он Дельвигу также и в издании альманахов «Северные
цветы». Когда же правительство отстранило Дельвига
от редактирования «Литературной газеты», Сомов
заменил его на посту официального редактора. Едино-
лично редактировал он газету и в 1831 г., после смерти
Дельвига. Тогда же, сообща с Пушкиным, он издал в

пользу семьи Дельвига посла

«Северные цветы». В это же время Сомов познакомил-
ся с Гоголем; их сближал литературный интерес к
фольклору и к истории родной им обоим ' Украины.
Повести Сомова, в которых он обращался к темам
и мотивам украинского фольклора, печатавшиеся
с середины 1820-х годов, близки ранним повестям
Гоголя.

НИКОЛАЙ ТУРГЕНЕВ (1789 — 1871)

Николай Иванович Тургенев принадлежал к дво-

рянской семье, оставившей очет

след в

истории русской культуры и просвещения конца

XVIII — начала XIX столетия. Его
сон, был одним из сотрудников Н. И. I

и дирек-

тором Московского университета. Старший брат Ни-
колая Тургенева, Андрей, умерший в юности, был та-
лантливым поэтом, близким другом В. А. Жуковского.
Второй брат, Александр, литератор и историк, дружески
связанный почти со всеми выдающимися писателями
своего времени, способствовал определению юного
Пушкина в Царскосельский лицей, и он же через
четверть века сопровождал его тело к месту погребения
в Святые горы. Третий брат, Сергей, дипломат и юрист,
скончавшийся в 1827 г., был человеком большой куль-
туры и прогрессивных взглядов.

Николай Тургенев воспитывался дома, затем в
Московском университетском благородном пансионе

и в самом университете, где не только основательно
овладел знаниями, но и усвоил начатки передового
политического мировоззрения. С 1808 г. он изучал
историю и политическую экономию в Германии, в Гет-
тингенском университете, в 1812 г. поступил на службу
в Комиссию составления законов.

В 1813 г., когда русские войска освободили Герма-
нию от власти Наполеона, для временного управления
Германией был учрежден Центральный административ-
ный департамент. Председателем его назначили быв-

щего прусс

министра Штейна, русским же правя-

тельственным комиссаром при нем — Н. И. Тургенева.
Департамент находился при главной квартире союз-
ных войск. Таким образом, Тургенев принял близкое
участие в решающих исторических событиях и вра-
щался среди крупнейших политических деятелей.

Вернулся в Россию Тургенев в 1816 г. и вскоре
занял видную должность в Государственном совет»


(несколько позже — также и в министерстве финансов).
В это время окончательно сформировалось его миро-
воззрение. Ненавистник рабства, сторонник буржуаз-
ного парламентаризма, он вместе с тем отрицательно
относился к революционным методам общественно-
политической борьбы. Он был одним из виднейших
представителей и вождей правого крыла декабрист-
ского движения. Тем не менее роль его в истории де-
кабризма велика: крупный государственный деятель и

ученый, он пользовался выс<

в кругах

передовой русской общественности и оказывал влияние
также и на своих приятелей-литераторов, в том числе
на молодого Пушкина.

В 1818 г. вышла в свет книга Тургенева «Опыт
теории налогов», явившаяся теоретическим обвине-
нием крепостничества и доказывавшая необходимость
освобождения крестьян. Книга произвела большое
впечатление и в следующем году была переиздана.
В 1819 г. Тургенев представил Александру I записку,
в которой, осуждая крепостное право, предлагал
правительству принять меры к его ограничению,
а затем подготовить и полную его отмену. Как эта, так
и дальнейшие попытки Тургенева повлиять на политику
правительства в крестьянском вопросе остались без-

и разработан-

результатными. Не осуще

яый Тургеневым проект издания передового литера-

турно-публ

журнала.

В это же время (в конце 1818 или в 1819 г.) Турге-
нев вступил в Союз Благоденствия и вскоре занял в
нем видное положение. В январе 1821 г. он был делега-
том от Петербурга на московском съезде Союза Благо-

действия и председательствовал

съезде, поста-

новившем ликвидировать Союз. Ликвидация эта, как

политической работы. Вместо Союза Благоденствия

возникли Северное и Южное общества. Тургенев без-
условно состоял членом Северного общества и, невиди-
мому, намечался декабристами в состав будущего вре-
менного правительства.

В 1824 г. Тургенев уехал за границу в продолжи-
тельный отпуск. Это спасло его от царевой расправы:
в декабре 1825 г. он был далеко от России и остался за
рубежом после процесса и приговора, вынесенного
ему заочно (царское правительство безрезультатно
требовало выдачи Тургенева). Суд признал Турге-
нева виновным по первому разряду и приговорил
к смертной казни (замененной пожизненной катор-
гой).

Всю остальную жизнь Тургенев провел на чуж-
бине — сперва в Англии, потом в Швейцарии, нако-
нец — в Париже. Однако, как говорит о нем современ-
ник, он до конца дней «остался русским человеком с ног
до головы», пламенным патриотом своей родины.
В 1847 г. он издал трехтомное сочинение на француз-
ском языке «Россия и русские» — отчасти мемуары,
отчасти публицистический трактат, отчасти полемику
с осудившим его правительством Николая I. В 1856 г.
Тургенев обратился к новому царю — Александру II —
с прошением о помиловании. Прошение было удовлетво-
рено, и в 1857 г. старый политический изгнанник при-
ехал на родину, освободил своих крестьян, отдал им
одну треть своей земли и вернулся во Францию. Еще
два раза (в 1859 и 1864 гг.) приезжал Н. И. Тургенев
в Россию. Неоднократно выступал он с различными
проектами по крестьянскому вопросу, до глубокой ста-
рости сохранив живость ума и пытливый интерес к
происходящему в мире.

Когда Н. И. Тургенев умер в своем поместье вблизи
Парижа, некрологическую статью о нем написал даль-
ний его родственник — знаменитый русский писатель
И. С. Тургенев.

АЛЕКСАНДР УЛЫБЫШЕВ (1794 — 1838)

Александр Дмитриевич Улыбышев известен, глав-
ным образом, как видный историк музыки и автори-
тетный в свое время музыкальный критик, автор пер-
вой капитальной биографии Моцарта (1843), переве-
денной на многие языки, и книги о Бетховене (1856),
вызвавшей оживленную полемику в музыкальной лите-
ратуре.

До 1810 г. Улыбышев жил и учился в Германии,
затем служил в Петербурге — в министерстве финан-
сов (1812—1816) и в министерстве иностранных дел
(1816—1830). Одновременно в течение всех этих лет
Улыбышев заведовал редакцией газеты «Сопзегуа1еиг
УтрагЦа!» (с 1825 г. — «<Гоигаа1 4е 81.-Рё1егзЬоигв»),

служившей официальным органом министерства ино-
странных дел. В этой газете время от времени появля-
лись критические статьи и заметки Улыбышева о рус-
ской литературе (например, о поэме И. Козлова «Чер-
нец»— в № 61 за 1825 г.). Он сотрудничал также в
журнале «ВиПеПп йи Ыогй» (1828—1829), а впослед-

лампа», служившего
шев председательствовал на одном из собраний кружка,
когда А. А. Дельвиг читал свои новые стихи. В «Зеле-

ной лампе» были прочитаны и

очерки

самого Улыбышева — «Письмо к другу в Германию»
и «Сон», являющиеся весьма выразительными докумен-
тами русской прогрессивной публицистики декабрист-

в своем нижегородском имении, а в 1841 г. переехал в
Нижний-Новгород, где зажил на широкую ногу. На

В 1840—1850-е годы Улыбышев предался литера-
турным занятиям. Он писал драмы, комедии и сатиры,
но в печать их не отдавал. Некоторые свои пьесы он
ставил на домашней сцене. Биограф Улыбышева, кото-
рому были известны его произведения, сообщает, что
предметом их служило «обличение крепостного права,
административного произвола, эксплоатации расколь-
ников полицией и т. п.». Посмертно было опубликовано
лишь одно произведение Улыбышева — историко-быто-
вая драма «Раскольники» («Русский архив» 1886, № 1),
из которой видно, что автор ее стоял на антикрепост-
нических позициях. Драма интересна также и тем, что
в ней выдвинута тема чести и достоинства простого
человека — крестьянина.

Дошедшие до нас скудные биографические мате-
риалы об Улыбышеве в свою очередь свидетельствуют
о том, что он до конца дней сохранил верность идеалам
своей молодости. Откликаясь на слухи о предстоящей
крестьянской реформе, он в одном из писем своих к
М. А. Балакиреву в следующих выражениях гово-
рил об обществе крепостников: «Все филины, совы,
летучие мыши и другие зловредные ночные птицы
слетелись в наш губернский город с криком и воп-
лем раздирательным, ибо хотят вырвать из их
когтей человеческую добычу, которою они пита-
лись так долго. Нельзя уже будет высасывать из
мужиков до последней капли крови и торговать их
мясом».

МИХАИЛ ФОНВИЗИН (1788 — 4884)

Михаил Александрович Фонвизин, родной племян-
ник знаменитого автора «Недоросля», ко времени вос-

стания декабристов был

и чипов-

Фонвизин воспитывался в немецком Петровском
училище в Петербурге и в Университетском благород-
ном пансионе в Москве. Но ему пришлось рано прервать
учебные занятия. В семейных интересах (дело касалось

дцатом году определили в гвардию. Он участвовал в
кампании 1805 г. и за отличие в битве под Аустерли-
цем получил первый офицерский чин. Фонвизин был
увлечен военным делом: в 1809 и 1811 гг. он возглавлял

кружок офицеров, занимавшихся углубленным изуче-
нием военных наук. В Отечественную войну Фонвизин
состоял адъютантом начальника штаба русской армип
генерала А. П. Ермолова, дослужился до чина полков-

Данные о времени рождения Фонвизина проти-

воречивы: по другим сведениям, он родился в 1784 г..

П Декиористи

ника и во время заграничной кампании 1813 г. получил
командование полком. О личной отваге Фонвизина
красноречиво свидетельствует тот факт, что р Кульм-
ском сражении под ним было убито пять лошадей.
В 1814 г., находясь в авангарде, Фонвизин попал в
плен к французам. Его увезли в Париж, а потом посе-
лили в одном из городов Бретани. Здесь, узнав, что дело
Наполеона проиграно, он собрал пленных, поднял вос-
стание, захватил арсенал, обезоружил французские
караулы и завладел городом. По окончании войны

в составе войск оккупационного корпуса. В дальней-
шем он продолжал военную службу на юге России

риться с аракчеевским режимом, вышел в отставку и
поселился в своем подмосковном имении.

М. А. Фонвизин был одним из виднейших деятелей
декабристского движения на его раннем этапе. В пока-
заниях во время следствия по делу декабристов он
говорил, что усвоил «свободный образ мыслей» еще в

Известную роль в обще-

го ды
ственно-политическом воспитании М. А. Фонвизина.
безусловно должны были играть семейные предания

проекта государствен-
которому'яредусматри-
я крепостного права,
аспространял в копиях

этот проект своего дяди.





Когда Фонвизин сидел в Петропавловской крепо-
сти, караул однажды состоял из солдат того полка,
которым он прежде командовал. Солдаты любили Фон-
визина, — он гуманно относился к ним, отменил в
полку телесные наказания. Они предложили своему
бывшему командиру устроить его побег из крепости
(во время прогулки), но Фонвизин отказался, заявив,
что его долг — разделить участь товарищей по заклю-
чению.

Фонвизин был приговорен к двенадцати годам
каторги. К месту назначения он прибыл только в
январе 1828 г. Вскоре к нем}'
влиянием он впал в ре)
ния. В 1834 г. его доср<

(под строжайшим полицейским надзором) в подмосков-
ном имении брата, где вскоре и умер.

но Николай I приказал отправить его «в другое место,
далее на север*. Фонвизин попал в Енисейск, позже

ему разрешили переехать в Красноярск, а еще поаже —
в Тобольск. Фонвизин ходатайствовал о назначении
рядовым на Кавказ, но в этом ему было отказано ввиду
«старого возраста» (ему было уже 56 лет). В Тобольске
дом Фонвизиных был местом постоянных встреч ссыль-
ных декабристов. Здесь регулярно получались русские
и иностранные журналы, книжные новинки, даже за-
прещенная рукописная литература (в частности, до-
шло до Фонвизина знаменитое письмо Белинского к
Гогвлю).

В Тобольске Фонвизин написал несколько статей
(«О крепостном состоянии земледельцев в России»,
«Записка об указе 2 апреля 1842 г.», «О коммунизме

и социализме», «О

руса

«Одно из воспоминаний моей молодости» и др.), а также
обширные примечания к французской книге Энно и
Шенншо «История России» (1835), которые он дополнил
личными воспоминаниями. Статьи Фонвизина свиде-
тельствуют как о стойкости, так и о либеральной огра-
ниченности его политических убеждений. Он до конца
сохранил ненависть к крепостному праву и считал
необходимым освободить крестьян не иначе как с зем-
лей. Однако, проявив полное непонимание социально-
политических событий сороковых годов, он заявил
себя решительным противником социализма и комму-
низма и в революционном движении пролетариата не

НИКОЛАЙ ХМЕЛЬНИЦКИЙ (1789 — 1845)

Николай Иванович Хмельницкий был прямым
потомком знаменитого гетмана Богдана Хмельницкого
и сыном человека весьма ученого, занимавшегося сочи-
нением философских трактатов и переводом научных

трудов. У ЧИТ

в Петербурге, в Горном

К 1811—1812 гг. относится начало литературной
деятельности Хмельницкого. Видимо, в обстановке
патриотического подъема в пору Отечественной войны
и он пережил увлечение освободительными идеями,

корпусе, с 1806 г. служил в Коллегии иностранных дел,
а в 1811 г. в министерстве юстиции. Когда началась
Отечественная война, он вступил в петербургское опол-
чение, состоял адъютантом при Кутузове, затем со-
вершил заграничный поход в составе регулярной
армии.

тучшут

ру<

офицерства.

Об этом свидетельствует его патриотически-свободолю-
бивое стихотворение «Скифы к Александру Великому».

С 1816 г. начались кру|

эные успехи

Хмельницкого в качестве драматурга, автора легких,
изящных, но лишенных глубокого жизненного содержа-
ния водевилей и стиховых комедий. В это время он
сблизился с литературно-театральными кругами, в,
частности — с А. А. Шаховским и А. С. Грибоедовым,
сообща с которыми написал комедию «Своя семья, или
Замужняя невеста».

Вместе с тем Хмельницкий продолжал служить —
сперва в министерстве юстиции, а с 1824 по 1829 г. —
в министерстве внутренних дел, после чего был назна-

насаждать законность и культуру, стремился ограни-
чить произвол крепостников и враждовал с церков-

ными мракобесами. Все это не прошло ему даром. Оче-
видно вследствие гнусной интриги реакционеров Хмель-
ницкого постигла катастрофа: его облыжно обвинили

НИКОЛАЙ ЧИЖОВ (1799—4848)

Николай Алексеевич Чижов родился в семье поме-
щика Тульской губернии (в 4799 или 1800 г.). Учился
он в Петербурге, в Петропавловском морском училище,
в 1813—1820 гг. плавал в Черном море, на судах греб-
ного флота, затем был командирован в Архангельск
и в 1821 г. принял участие в известной в истории по-
лярных плаваний экспедиции на Новую Землю под
начальством Ф. П. Литке. По возвращении из экспе-
диции Чижов служил в Кронштадте, ко времени вос-
стания декабристов он был лейтенантом 2-го флотского

Принятый в Северное общество за месяц до восста-
ния, Чижов 14 декабря 1825 г. находился на Сенатской
площади, в строю Гвардейского флотского экипажа.
Осужденный по восьмому разряду, он был приговорен
к ссылке на поселение в Сибирь, которую отбывал о
1826 по 1832 г. в Олекминске, Якутской области.

Стихи свои Чижов печатал еще до ссылки (кроме
того, в «Сыне отечества» 1823,	4, он поместил очерк

«О Новой Земле»). В Олекминске он написал балладу
на темы якутского фольклора «Нуча». А. А. Бестужев,
проезжая через Олекму, взял у Чижова список баллады
и способствовал опубликованию его в «Московском

телеграфе» за полной подписью автора и с пометой:
«Олекма». Эта публикация вызвала тревогу у местной
администрации, расследование в III отделении, причи-
нила неприятности поэту и его олекминским знакомым,
заподозренным в содействии пересылке стихотворе-

В 1833 г. Чижов был переведен в Иркутскую губер-
нию, но в том же году, по ходатайству матери, зачислен
рядовым в войсковую часть, расположенную в Тоболь-
ске. Здесь он прожил до 1839 г. и был произведен
в унтер-офицеры. В Тобольске Чижов подружился с
П. П. Ершовым — автором известной сказки «Конек-
горбунок», с его помощью печатал свои стихи в столич-

ных изданиях и сотрудничал с ним в сочинении воде-
вилей, в том числе водевиля «Черепослов», который
лег в основу одноименного произведения Козьмы Прут-

Повидимому еще в Тобольске Чижов был причис-
лен к штабу Сибирского корпуса и в 1839 г. переехал
с ним в Омск. Через год он получил офицерский чин,
а в 1843 г. был уволен в отставку с разрешением жить
в родовом поместье. Тем не менее до самой смерти он
оставался под секретным надзором.

АЛЕКСАНДР ШИШКОВ 2-й (4799 — 4832)

Недолгая жизнь Александра Ардальоновича Шиш-
кова была трудной и полной драматическими происше-
ствиями. Он вышел из небогатой дворянской семьи и
воспитывался в доме своего чиновного дяди — извест-

иого реакп

литератора адмирала А. С. Шиш-

нова. Стихи он писал с двенадцатилетнего возраста.
Однако с юных лет ои нимало не разделял взглядов
дяди и остальных «шишковистов», но тяготел к их лите-
ратурным и политическим противникам. Около 1816 г.
он подружился с А. С. Пушкиным и В. К. Кюхельбеке-

ром, еще лицеистами. Пушкин в стихотворном послании
к Шишкову (1816) весьма сочувственно отозвался о его
поэтическом даровании. Шишков же до конца дней
оставался восторженным почитателем и учеником Пуш-

В 1815 г. Шишков поступил в военную службу и
благодаря поддержке дяди-адмирала успешно делал
карьеру: через полтора года оп был уже в чине штабс-
капитана. Но вскоре карьера Шишкова навсегда обо-
рвалась: в 1818 г. за какую-то «провинность»,очевидно
политического характера, он был арестован, а потом
отправлен в Закавказье. Здесь он проявил отвагу в
сражениях с немирными горцами. В 4824 г. его пере-
вели на службу в Одессу, в 4825 г. — в Тульчин.

В середине двадцатых годов Шишков 2-й пользо-
вался уже некоторой известностью как талантливый

Очевидно, он был посвящен в

вался выведать данные о заговоре, но Шишков оказался
неподатлив и ни о чем не проговорился.

После восстаний в Петербурге и на юге Шишков
был арестован в Тульчине по подозрению в принадлеж-
ности к тайному обществу. Его доставили 11 января
1826 г. в Петербург и посадили в крепость, но уже на



: — нужно полагать, по

просьбе его влиятельного дяди.

После этого Шишков продолжал службу, но уже
в 1827 г. началось дело о сочинении им эпиграммы
«Когда мятежные народы...», о которой начальство
отзывалось как о «стихах, писанных в пасквильном,
дерзком, злобном и даже возмутительном духе», пола-
гая, что «сочинителя оных, как опасного человека,
не следует оставлять без надзора». Кроме того, в бума-
гах Шишкова было найдено обширное рукописное
сочинение «Древняя и новая история Новороссийского
края», в котором начальство также обнаружило «дух
вольнодумства». По приказу царя Шишков опять был
арестован и подвергнут допросу. В результате следствия
его послали служить (под надзором) в крепость Дина-
бург. Вскоре туда же был доставлен в качестве аре-
станта В. К. Кюхельбекер. Шишков нашел способ
нелегально общаться со своим старинным приятелем.

Судьба продолжала преследовать Шишкова и в
Динабурге. В феврале 1829 г. по распоряжению
Николая I он был предан военному суду «за нетрезвое
поведение и произведенную ссору». Он находился под
судом в течение года и, наконец, был уволен в чи-
стую отставку «за неприличные званию офицерско-
му поступки». Мало того: он был обязан жить в
Твери без права въезда в обе столицы, и за ним
был учрежден строгий полицейский надзор. Не под-
лежи» сомнению, что проступок Шишкова был всего
лишь удобным предлогом для того, чтобы расправиться

орого првзна-

Между тем Шишков завоевывал все большее ува-
жение как литератор, в особенности своими трудами в

Этими трудами Шишков, человек совсем неимущий, и
жил. Впрочем, он сильно бедствовал. В поисках лите-
ратурного заработка летом 4831 г. он нелегально съез-
дил из Твери в Москву. Эго стало известно жандар-
мам, о новом проступке Шишкова было доложено царю,
и тот отдал приказ: «Взять меры, чтобы впредь не свое-
вольничал». В результате надзор за Шишковым в
Твери стал еще строже.

Здесь, в Твери, через год (в сентябре 1832 г.) Шиш-
кова постигла трагическая смерть. Обстоятельства дела
темны; не исключено, что и оно имело политическую

подкладку и

Некто



поручик А. П. Чернов бурно поссорился с Шишковым;
ссора началась, видимо, с какого-то антиправитель-
ственного высказывания Шишкова. Присутствовавшие
при этом старались помирить поссорившихся, и каза-
лось, это им удалось. Но Чернов, подстерегши Шишкова

на темной,

эзал его кинжалом.

В судьбе вдовы Шишкова и его дочери принял близкое
участие Пушкин, поддерживавший с ним добрые отно-
шения до самой его гибели.

ВЛАДИМИР ШТЕЙНГЕЛЬ (1785 — 4862)

Среди декабристов барон Владимир Иванович
Штейнгель принадлежал к людям старшего поколения,
умудренным житейским опытом. Человек умный и обра-

зованный, практик по натуре, он ко времени восстания
декабристов прошел уже достаточно длинный и довольно

Баронский титул Штейнгеля имел, по существу,

женатый на купеческой дочке,

Штейнгель в захолустном городке Обве Пермского на-
местничества, где отец его служил капитан-исправни-

ком. Вскоре отца перевели в еще более глухое место —
на, Камчатку. Здесь в результате несправедливых
гонений и самодурства начальства он потерял место и
впал в полную нищету. Маленький Владимир Штейнгель
на всю жизнь запомнил вопиющий произвол провин-
циальных сатрапов, унизивших и обездоливших его
семью.

Первоначальное образование, полученное Штейн-
гелем, было более чем скромным: он научился читать
по часослову и псалтыри у полуграмотного дьячка, а по
переезде семьи в Иркутск недолго посещал губернскую
школу. В1792 г. при содействии влиятельных знакомых
его определили в Морской корпус (в Кронштадте).
Учился Штейнгель превосходно и окончил корпус пер-
вым по успехам. В 1799 г., произведенный в мичманы,
он участвовал в заграничном плавании.

В 1802 г. Штейнгеля командировали на Дальний

Восток — в места, знакомые ему по детским воспомина-
ниям. Он служил в Охотске, плавал по Охотскому морю,
в Иркутск, в 1810 г. вышел в от-

Среди декабристов Штейнгель занимал умеренную
политическую позицию. Планы и пожелания его не шли
дальше введения конституции «законным порядком»; он,
подобно Ф.»Н. Глинке, предлагал возвести на пре-
стол жену Александра I и даже написал проект обра-
щения к войскам, в котором провозглашал ее «матерью
народа и отечества». Штейнгель отчетливо выразил
характерную для большинства декабристов боязнь раз-
будить народную революцию, указывая, что «в одной Мо-

скве десятки тысяч дворовых готовых взяться за ножи».
В восстании 14 декабря Штейнгель непосредствен-

ного участия не принимал. В этот день утром он соста-
вил, по поручению Рылеева, проект манифеста о созыве

и самого по-
хода Санкт-Петербургского ополчения против врагов
Отечества» (1814—1815).

После войны Штейнгель управлял канцелярией
московского главнокомандующего. Его служебное рве-
ние и неподкупная честность восстановили против него

лихоимцев и:

। он мешал наживать-

народных представителей для установления формы
правления (и уничтожил его в тот же день вечером).
Сразу после восстания Штейнгеля пе тронули, и он
через несколько дней уехал в Москву, где и был аресто-
ван 3 января 1826 г. Его доставили в Петербург, прямо
в Зимний дворец, к Николаю I, а потом посадили в Пе-
тропавловскую крепость. Отсюда Штейнгель послал
царю два письма, в которых доказывал необходимость
коренных государственных реформ и резко критиковал

1817 г. оставить службу (в чине подполковника). Его
оклеветали перед царем, и тот навсегда запомнил имя

реакционный режим самодержавия.

Штейнгель был приговорен к каторге и отбывал
ее в Нерчинске. В 1835 г. он был досрочно выпущен на
поселение — в село Елань Иркутской губернии, два

Штейнгеля определиться на военную службу встре-
чали отказ царя. Штейнгель занялся частными делами:
управлял винокуренным заводом в Тульской губер-

года спустя

в Западную Сибирь (Ишим, То-

в Москве пансион для юношества.

В эти годы Штейнгель, живо интересовавшийся
историей, литературой, юридическими и политическими

вопро<

гурно-публицистической дея-

больск). Однако в 1843 г. высшее начальство, обеспо-
коенное влиянием Штейнгеля на тобольского губерна-
тора, распорядилось выслать его в глухое село Тара
(только в 1851 г. его вернули в Тобольск). Ссыльный
декабрист сильно досаждал начальству своим «беспо-
койным нравом»: он отчаянно боролся за свои права,
смело объяснялся в письмах с самим шефом жандармов.

цельностью. В 1819 г. вышла в свет книга Штейнгеля

В Сибири Ш1

: учено-литератур-



»; кое-что печатал он и в жур-

|Л он составлению проек-
и экономических реформ

ные занятия. По бумагам иркутского архива он написал
интересный исторический очерк об администрации Во-
сточной Сибири («Сибирские сатрапы»), записал со слов

чальства («Нечто о

их вниманию выс-
ниях», «Некоторые

ечания относительно законных постановле-
анственности и купечестве в России», «Рас-
ааконах, относящихся до богохульства»,

1843 г.). Начиная с 1840 г., он печатал в журналах ста-
тьи исторического и мемуарного характера (под псев-

возможности уничтожить существующий в России торг
людьми»). Все эти проекты были оставлены без вни-
мания.

Неудача, постигшая Штейнгеля в попытках легаль-
ным путем содействовать улучшению общественного
строя, равно как и преследования, которым он подвер-
гался, безусловно сыграли известную роль в сближении

По амнистии 1856 г. Штейнгель был восстановлен

бурге. Здесь он закончил свои содержательные записки
(о своем отце и о себе), начатые еще в 1819 г. Люди пя-

его с декабр!

эдно.чьем. В 1823 г. он познако-



Штейнгеля в это время как

милея и быстро сошелся с К. Ф. Рылеевым, а через год
вступил в Северное общество.

«бодрого, коренастого, седого старика с очень почтен-
ной наружностью, всегда носившего с собою железную

палку, перелитую из его оков».
НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ (1803 — 1846)

Николай Михайлович Языков родился в культур-
ной и состоятельной дворянской семье. Первоначальное
образование он получил дома, потом лениво учился
в Петербурге — в Горном корпусе и в Институте инже-

неров путей сообщения, не

сти к мате-

матике и другим специальным предметам. В 1822 г.,
не окончив курса в институте, он поступил в универ-
ситет в Дерпте (ныне — Тарту), на философский фа-

культет.

Языков рано начал писать стихи. Живя в Петер-
бурге, он завязал знакомства в литературной среде и
в 1819 г. выступил в печати. Годы пребывания в Дерпте
были для Языкова временем стремительного творче-
ского роста и большого литературного успеха. Его яр-
кий, самобытно-оригинальный талант привлек общее
внимание и обеспечил ему место в ряду лучших поэ-

Молодой Языков был человеком передовых обще-
ственных и политических взглядов. В своих сатириче-

ских стихах и «студентских» песнях он резко осуждал
самодержавие, называл «попа и государя» виновниками

миримым противником полицейского режима и ханже-
ской морали, насаждавшихся во времена аракчеев-

Подобно Рылееву и другим
равления, молодой Языков
искал источники своих патриотических и свободолю-
бивых тем в героическом прошлом русского народа —

.за свободу?»

На восстание декабристов и воцарение Николая I
Языков откликнулся смелым стихотворением «Изви-

нение». Казнь Рылеева вызвала у пего стихи, замеча-

тельные по силе и энергии поэтического выражения.
Тогда же, летом 1826 г., в Псковской губернии Языков
познакомился и подружился с ссыльным Пушкиным.
В своих беседах поэты касались волновавших их тем—
судьбы декабристов, будущего России, задач литера-



; в одном из обращен-

ие это были уже последние вспышки юношеского

ческих условиях, сложившихся после поражения де-
кабристов, он разделил судьбу многих представителей
дворянской интеллигенции, вовлеченных в сферу идей-
ного воздействия декабризма, но далеких от глубокого
осознания его революционных задач.

В 1829 г. Языков, не окончив университетского
курса, покинул Дерпт и с тех пор жил либо в Москве,
либо на родине, в Симбирской губернии, либо разъез-
жал по заграничным курортам (он тяжко и неизлечимо
захворал).

Сурово осужденный Белинским, Языков сошел в

могилу с репутацией православного мракобеса и поли-

тического реакционера. Но молодой Языков—автор яр-
ких, полных жизненной силы, оптимистических стихов

и песен (среди них — стат

«Из страны.

страны далекой...» и «Пловец») — остается одним из
видных представителей гражданской поэзии 1820-х го-
дов, составлявшей широкую периферию декабрист-

ского литературного движения.
ПРИМЕ ЧАН И Я

ПОЭЗИЯ И ДРАМАТУРГИЯ

ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ

ВОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ	
К временщику. — «Невский зритель» 1820, ч. IV, № 10. — Современники сразу же поняли, что сатира Рылеева по существу не имеет отношения к древ- нему Риму, а направлена против ненавистного народу всесильного временщика гр. А. А. Аракчеева. Подза- головок был придан стихотворению для того, чтобы  чего Аракчееву пришлось сделать вид, что оно его не касается. Называя свое стихотворение якобы подража- нием сатире Персия, Рылеев намекал на связь его с по- явившимся еще в 1810 г. стихотворением М. В. Мило- нова «К Рубеллию (сатира Перепева)», которое также не являлось переводом из Персия, но было лишь нрикры- то именем римского поэта от цензуры, так как обличало «вельможу напыщенного» — «льстеца царя». Сатира Рылеева имела необыкновенный успех в передовых кру- гах русского общества (см. в «Воспоминании о Рылееве» Н. А. Бестужева — стр.' 428 наст, издания). Селения лишил их прежней красоты... — речь идет о военных поселениях, учрежденных по мысли Аракчеева и на-  К К — м у. — «Русская старина» 1872, № 1. —  Рылеев провел лето в имении родителем своей жены, перед переселением в Петербург. Адресовано послание, вероятно, приятелю Рылеева — А. И. Косовскому. Свя- зывать это стихотворение с именем декабриста П. Г. Ка- ховского (как неоднократно делалось это в литературе о Рылееве) нет оснований. Под знамена свободы...— речь идет о восстании греческого народа против турец- кого владычества.  А. П. Ермолову.— «Русская старина» 1877,  А*. П.‘ Ермолова главнокомандующим русскими войска- ми, которые будто бы решено было послать на помощь ксандр I не захотел поддержать освободительную борьбу вечно, не к А. П. Ермолову: Рылеев не мог назвать	ного генерала; может быть, здесь поэт обращался к кому-либо из своих друзей-офицеров, полагая, что тому также суждено сражаться за свободу Греции.  Думы. — Печатались отдельно в журналах и аль- манахах (см. ниже), а затем в 1825 г. были изданы от-  (в большей части составленными историком П. М. Строе- вым). В сборник вошла 21 дума, мы печатаем из них 16.  почерпнуты Рылеевым по преимуществу из «Истории государства Российского» Карамзина.  Олег Вещий. — «Новости литературы» 1822, № 11. — Леоном Рылеев, вслед за Карамзиным, назы- вает византийского императора Льва VI; Леонова сто- лица — Царьград, Константинополь.  Ольга при могиле Игоря. — «Ново- сти литературы» 1822, М 12.  Святослав. — «Соревнователь просвещения и благотворения» 1822, ч. XIX, № 7.  Боян. — «Соревнователь...» 1822, я. XVII, Л1 3.  Мстислав Удалый. — «Полярная звезда» на 1823 г. — Ф. В. Булгарин, которому посвящена дума, в это время еще не выявил своей подлости и поли- гах, поддерживая тесные отношения, в частности, с К. Ф. Рылеевым, А А. Бестужевым, А. С. .Грибо- едовым.  Михаил Тверской. — «Новости литера- туры» 1822, № 19.  Димитрий Донской. — «Сын отечества» 1822, ч. 80.  № 14._— Эта дума стала популярнейшей народной песней.  Борно Годунов. — «Полярная звезда» на 1823 г.  Димитрий Самозванец. — «Новостили- тературы» 1822, № 2.  Иван Сусанин. — «Полярная звезда» па 1823 г. — В предании о патриотическом подвиге ко- стромского крестьянина Ивана Сусанина Рылеева црп-
влекла ярко выраженная идея самоотверженной ги- бели за родину, независимости и чести которой угро- жали иноземные захватчики.  Богдан Хмельницкий. — «Русский ин- валид» 1822, № 54. — Кроме думы. Рылеев соби- рался написать поэму о Богдане Хмельницком;_ в 1825 г. он напечатал отрывок из этой поэмы («Гайдамак»).  Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия».  Артемов Матвеев. — «Русский инвалид» 1822, №35.  «Соревнователь просвещения и благотворения» 1823, ч. XXI, № 3. — Йо взятии турецкой крепости Азов, в 1696 г., Петр I встретился в Острогожске (городок зепой, который тогда поклялся Петру в верности, но впоследствии, во время русско-шведской войны, из- менил России.  Волы некий.-«Новости литературы» 4822, власть и влияние при дворе, он вовсе не был гражда- нином и ревнителем свободы, каким изобразил его поэт; репутация Волынского как патриота и гражданина борьбе с жестоким временщиком немцем Бироном. Манштейн — «Манштейновы современные записки о России», русский перевод которых был издан в 1810 г.  Державин. — «Сын отечества» 1822, ч. 82.  Вадим. — «Русская старина» 1871, № 1 (пер- вые четыре строфы), «Вестник Европы» 1888, № 11 (5-я и 6-я строфы). — Эта дума, очевидно не оконченная Ры- леевым, не вошла в сборник 1825 г. Летописное преда- ние о Вадиме — защитнике древних прав вольного Новгорода, поднявшем восстание против поработителя славян варяжского князя Рюрика и погибшем в борьбе с ним (в 863 г.), вызвало к жизни много произведений  городский», в 1793 г. конфискованная и сожженная по распоряжению Екатерины II. Насылает Скандинавия Властелинов для славян... — по летописному сказанию, Рюрик был родом из Скандинавии.  Гражданское мужество. — «Полярная звезда» А. И. Герцена, кн. II (Лондон, 1856). — Рылеев предполагал напечатать оду в своем альманахе «Полярная звезда» на 1824 г., но цензура не пропустила ее. Панин — имеется в виду Никита Иванович Панин	цена, кн. ТГрТондои, 1856). — Вершина революцион- ного творчества Рылеева, одно из наиболее действен- ных агитационных произведений, распространявшихся  стихотворение Рылеева сохраняло и впоследствии, пропаганды: так, в 1861 г. «Гражданином» начиналась знаменитая прокламация «К молодому поколению», вышедшая из кругов «Современника» (Н. Г. Черны- шевский, Н. В. Шелгунов, М. Л. Михайлов).  Войнаровский. — Отрывки из поэмы пе-  ния» 1824, ч. XXV, № 3; в «Сыне отечества» 1824, ч. 91, и в «Полярной звезде» на 1824 г. Вся поэма с посвяще- нием, приложением «Жизнеописаний» Мазепы и Вой-  вичем и А. А. Бестужевым) и примечаниями к первой части вышла в свет отдельным изданием в 1825 г. — Поэма построена, главным образом, на исторических  Д. 11. Бантыша-Каменского (1822); Рылеев восполь- зовался также некоторыми описаниями путешествий по Сибири и этнографическими статьями о Якутии. Рылеев  Мазепы, желая возможно резче выразить основную идею поэмы — идею борьбы против «ига самовластья». Однако в плане трагедии, посвященной истории Мазепы, он правильно характеризовал этого изменника как «великого лицемера, скрывающего свои злые намерения под желанием блага родине». Говоря в поэме о «слав- ном Миллере», Рылеев не учел, что этот историк в своих работах придерживался взглядов, во многом извращав- ших прошлое русского народа.  Наливайко. — «Полярная звезда» на 1825 г. (три отрывка: «Киев», «Смерть Чигиринского старосты» и «Исповедь Наливайки»); «Вестник Европы» 1888, №№ 11—12 (все остальные отрывки).— Поэма не была закончена Рылеевым; мы печатаем все дошедшие до нас отрывки ее. В основу поэмы были положены историче- ские материалы, сообщенные в «Истории руссов или Малой России», в начале XIX века неосновательно  ся с этой рукописной «Историей» по выпискам, сделан- ным для него декабристом А. Ф. фон дер Бриггеном. Появление трех отрывков из поэмы Рылеева в «Поляр-  ние в передовых кругах русского общества как смелая политическая манифестация. «Исповедь Наливайки» вплоть до 1860-х годов была одним из наиболее пеку- лярных в революционной среде стихотворений, распро-
(см. в Указателе имен и названий).  На смерть Бейрой а. — «Альбом север- ных муз» 1828 (без имени автора, с произвольной датой: 1825 г. и с цензурными изменениями). — Царица гор- дая морей — Англия.  «Ты посетить, мой друг, желал а...» — «Вестник Европы» 1888, № 12.  Стансы. — «Полярная звезда» на 1825 г.  Вере Николаевне Столыпиной. — «Северная пчела» 1825, № 57. — Было написано по слу- чаю смерти А. А. Столыпина (7 мая 1825 г.).  Бестужеву.— «Русская старина» 1871, № 3. — Обращено к А. А. Бестужеву (Марлинскому). Суд строгий Пушкина — довольно строгие критические замечания Пушкина по поводу «Дум» Рылеева, передан- ные последнему А. А. Дельвигом и заключавшиеся в письмах Пушкина к самому Рылееву.	Партизаны. — «Северные цветы» на 1828 г. ществленному замыслу поэмы, герой которой, судя по наброску плана, напоминает декабриста А. И. Якубо- вича. Ахтырцы, бугцы и донцы — имеются в виду ка- зачьи полки.  Стихотворения, приписываемые К. Ф. Рылееву  Послание в А. А. Бестужеву.— М. Гофман. Поэзия К. Ф. Рылеева, Чернигов, 1917.— Документальных подтверждений авторства Рылеева пока не обнаружено, но давняя традиция, приписываю-
зывает. Стихотворение это было очень широко распро-
странено в среде революционеров вплоть до Великой
Октябрьской революции — ив списках и в виде песни.
Из воспоминаний А. И. Ульяновой-Елизаровой из-
вестно, что отец В. И. Ленина — И. Н. Ульянов лю-
бил петь эту песню (см. «А. И. Ульянов и дело 1-го
марта 1887 г.». Сборник, составленный А. И. Ульяно-
вои-Елизаровой, М,—Л., 1927, стр. 54).

«Тюрьма мне в честь, не в уко-
ризн у...» — «Полярная звезда» А. И. Герцена, кн. VI
(Лондон, 1861), в составе воспоминаний декабриста
Н. Р. Цебрикова. — Описывая свое заключение в Пе-
тропавловской крепости, Цебриков со<>бщил: «Раз мне
принесли обед... Я принялся рассматривать оловянные
тарелки и на одной из них нашел на обороте очень четко
написанные гвоздем последние стихи Рылеева».

Агитационные песни,
написанные К. Ф. Рылеевым совместно

с А. А. Бестужевым

78 Декабристы

корпусом и наместника в Царстве Польском. Тен-
та — тетка жены Ф. В. Булгарина, управлявшая его
хозяйством. Где не думает Греч, Что его будутсечь...—
в 1820-е годы ходили упорные слухи, будто бы Н. И. Греч
был высечен в тайной полиции по неосновательному
подозрению в прикосновенности к восстанию Семенов-
ского полка в 1820 г. После этого Греч быстро отошел
от передового общественного движения, к которому
в начале своей деятельности был близок, а затем от-
крыто перекочевал в лагерь реакции. Где Сперанский
попов... — в 1820-е годы М. М. Сперанский уже не был
либеральным государственным деятелем, а поддержи-
вал реакционеров — церковников и мистиков. Поэт и
журналист А. Е. Измайлов был известен своим при-
страстием к кабацким развлечениям.

«Ты скажи, говор и...» — «Полярная звез-
да» А. И. Герцена, кн. V (Лондон, 1859), — как часть
песни «Ах, где те острова...» и без шести заключитель-
ных строк, которые впервые появились в «Полном со-
брании сочинений» К. Ф. Рылеева, Лейпциг, 1861. —
В песне говорится об убийствах Петра III (в 1762 г.)
и Павла I (в 1801 г.). Жена — Екатерина II, отнявшая
престол у мужа — Петра III. Курносый злодей —
Павел I.

И. Герцена, кн. V (Лондо

ненькая», пятирублевая ассигнация (синего цвета).
Под царским орлом... — вывески кабаков и питейных
лавок украшались царским гербом с изображением

«У ж как шел кузне ц...» — «Русская по-
таенная литература XIX столетия» (сборник с пре-
дисловием Н. П. Огарева), Лондон, 1861.

«Близ Фонтанки-рек и...» — «Поэзия де-

I были расположены казармы гвардейских пол-
 Московского и Измайловского. Князьки-дураки—

лай и Михаил, командовавшие частями гвардии. Первый
из них был шефом Измайловского полка, а второй —
Московского.

ВЛАДИМИР РАЕВСКИЙ
«Певец во стане русских воинов», опубл»
пе 1812 г. Тем самым определяется дата стихотворения
В. Ф. Раевского: оно было написано после появления
«Певца во стане» и до смерти М. И. Кутузова (16 апреля
1813 г.).

Мое прости друзьям. — Печатается по
тексту, опубликованному в книге В. Базанова «Влади-
мир Федосеевич Раевский», Л.—М., 1949.

— Печатается по тексту, опублико-
нон книге В, Базанова. — Стихотво-

плачу. — Печатается по тексту,
опубликованному там же. — Источник подражания —
стихотворение Вольтера «Жан, который плачет, Жан,
который смеется» (1772).

(Отрывок из поелапия). — Печатается
по тексту, опубликованному там же. — Стихотворение
осталось в черновом, необработанном наброске. В «Пуш-
кинском юбилейном сборнике» (1949) оно напечатано
в более пространной редакции и озаглавлено: «Сатира
на нравы». Приведенному у нас отрывку здесь предше-
ствуют следующие стихи:

Мой друг! в наш дивный век — науками,

И россов доблестью, в
Любви к отечеству

В сей самый век,

Несметных орд к
И провидения исп:
Сея в триумф побе;
И трупы ХИЩНИКО1
Когда прошедшее



Секване начертал постыдный приговор;

России быстрый бег к величью измеряет
Тогда, мой друг, забРыв сей подвиг славы.
Чудесно искази и нрав и разум свой.
восстании против турецкого ига. Волъкалъный — веро- ятно, вулканический; в других редакциях послания вместо «волькальный» сказано: «вокальный», что можно связать с латинским словом «уосаНз» — звучащий.  Певец в т е м и и ц е. — Впервые напечатано с цензурными изъятиями в «Русской старине» 1887, № 10; полностью — уже в советское время, в «Литера- турной газете» 1935, №№ 53 и 54.  На смерть моего скворца. — «Рус- ская старина» 1890, № 5, — с пометой: «В крепости Тираспольской, 1824». — Мой пелисон—имеется в  метой: «Туранские минеральные воды. 1840 г., 15 авгу-  (Дочери). — «Русская старина» 1890,	5. —  Обращено Раевским к дочери — Александре Влади- мировне. Позже Раевский сократил и переработал это стихотворение, присвоив ему новое заглавие: «Пред- смертная дума». В новой редакции оно кончалось сле- дующими стихами:	К Пушкину. — «Сынотечества» 1820, ч. 64, — С примечанием: «Стихи сии написаны за год перед  милы». — Это стихотворение было воспринято в общество  что сосланному поэту; именно так охарактеризовал послание Глинки В. Н. Каразин в своем доносе вла-  посланием «Когда средь оргий жизни шумной...» (см. стр. 214 наст, издания).  Судьба Наполеона. — «Сын отечества» 1821, ч. 73. — Наполеон умер 5 мая 1821 г. Но Греция встает ив гроба... — о греческом восстании.  Греческие девицы в юношам. — «Соревнователь...» 1821, ч. XVI. — Один из откликов на греческое восстание.  У слад о в а лира	Ф. Глинка. Опыты алле-  горий, СПБ., 1826.  Родина. — «Соревнователь...» 1823, ч. XXI.  Плач плененных иудеев. — «Полярная звезда» на 1823 г. — Переложение 136-го псалма, в котором речь идет о разгроме Иудейского царства ва- вилонянами (в 586 г. до н. э.) и уводе евреев в вавилон-
Там, за вершинами Урала, Осталось всё, что дух живило мой, — Мой светлый мир, — я внес в Сибирь с собой  Лишь муки страшные Тантала.  И жизнь моя прошла, как метеор. Мой кончен путь, конец борьбе с судьбою. Я выдержал с людьми опасный спор —  И падаю пред силой неземною!  К чему же мне бесплодный плач людей? Пред ним отчет мой кончен без ошибки.  Я жду не слез, не скорби от друзей.	лена и заострена как тема борьбы рабов против тирании, с внятными намеками иа русскую действительность. Поэтому данное стихотворение Глинки (равно как и лейских псалмов) воспринималось современниками как гневное выступление против самовластия и народного лежащее Н. М. Языкову (стр. 268 наст, издания^.  Призвание Исаия. — «Соревнователь...» 1822, ч. XX. — Стихотворение построено как речь бога, обращенная к пророку Исайе.  1824И ®ла1,°двть' — «Полярная звезда» Победа. — Ф. Глинка. Опыты священной поэ- зии, СПБ., 1826. — Вольное переложение псалма 151-го.  Блаженство праведного. — «Москов-
ФЕДОР ГЛИНКА	ский телеграф» 1826, ч. VII, № 4. — Вольные вариация на тему псалма 1-го.
Военная пеень, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии. — Федор Глинка. Подарок русскому солдату, СПБ., 1818.  Из «Опытов двух трагических яв- лений в стихах без рифм ы». — «Сын отечества» 1817, ч. 44. Это — сокращенное переложение начала трагедии самого Ф. Н. Глинки «Вельзен, или Освобожденная Голландия» (Смоленск, 1810; по- священие гр. М. А. Милорадовичу помечено 15 сентября 1808 г.), написанной александрийским стихом, т. е.  О т р ив к и и з «Ф а р с а л и и». — «Сын оте-  С е то в а в и е русской девы. — «Сын оте-  К снигирю. — «Соревнователь просвещения и благотворения» 1818, ч. III.  К соловью в клетке.— «Соревнователь...» 1849, ч. VII.  Призываппе ей а. — «Сын отечества» 1819, ч. 58.  Шарада. — «Соревнователь...» 1820, ч. IX. Печатаем текст рукописи, сохранившейся среди бумаг кружка «Зеленая лампа» (см. сб. «Декабристы и их вре- мя», М., 1928, стр. 35).	1826® т а р е ц. — Ф. 1 линка. Опыты аллегорий, СПБ., Ловители. — «Московский телеграф» 1826, ч. VII, №4; затем вошло в поэму «Карелия» (1830).  Тройка. — «Северная пчела» 1825, № 74. — в составе стихотворения «Сон русского на чужбине». Потом выделилось как отдельное стихотворение и за- воевало всенародную известность в качестве песни. — Валдай (город в Новгородской губернии) славился производством колоколов и ямщицких бубенцов.  Илия — богу. — «Сочинения» Ф. Н. Глинки, т. I, М., 1869.  Из псалма 43-го. — Там же.  Что делать? — Там же.  Ответ пророков. — Там же.  Я видел их. — Там же.  Что-то делается в мире. — Там же.  У з и и к. — Альманах «Венера», 1831. Другая ре- дакция—в составе поэмы «Дева карельских лесов», написанной в 1828 г. и опубликованной впервые в ского узника — декабриста; необоснованными надеж- няются 6-я и 7-я строфы, в которых поэт взывает к «ми- лосердию» царя.
Песня бродяги. — Печатается по тексту, опубликованному в книге В. Базанова «Карельские поэмы Федора Глинкц», Петрозаводск, 1945.  На поэмы «Карелия». — Поэма вышла от- дельным изданием в 1830 г. Печатаемый нами отрывок (он был приведен А. С. Пушкиным в его отзыве о «Каре- его в Карелию ( Кариоландию). Кончина мира, гибель дней. Давно на Патмосе в виденьи Предсказанные... —  калипсиса» — одной из евангельских книг, в которой рассказывается о «конце мира». В его стихах лесной пожар — пожар, описанный в XXI песне «Илиады» Гомера (Омира).  М о с в в а. — «Москвитянин» 1841, Л» 1. — Иван- звонарь (колокольня Ивана Великого), царь-колокол и царь-пушка — в Московском Кремле.  В защиту поэта. — Печатается по тексту, опубликованному в статье В. Базанова «О поэзии Глинки» («Литературный критик» 1938, № 9/10).  Стихи о бывшем Семевовсвом и о л к у. — «Русский архив» 1875, № 12. — Семенов- ский полк — первый полк царской гвардии — в конце 1810-х годов насчитывал в числе своих офицеров много участников декабристского движения. Глинка имеет в виду время перед восстанием солдат Семеновского полка, вспыхнувшим в 1820 г., после чего полк был рас- кассирован. Новинки — имение в Тверском уезде, где в 1857 г. жил декабрист И. Д. Якушкин, высланный из Москвы (после того как он вернулся туда из ссылки и поселился у сына — Е. И. Якушкина). Глинки — Ф. Н. Глинка и его жена Авдотья Павловна, писа- тельница. Муравьев — декабрист М. И. Муравьев- Апостол.	ленной о том, как он побуждал своих друзей к восстанию против императора Августа. Бесспорно, что этим пере- водом Катенин выразил свою политическую позицию, свои тираноборческие устремления, и в этих целях су- щественно изменил подлинник: Корнель не сочув- ствует восстанию Цинны, осуждает его, у Катенина же  дельного стихотворения^ Катенин как бы выключал его  Перевод Катенина был напечатан в марте 1818 г., вскоре после того, как в Союзе Спасения (в Москве, в конце  Катенин принимал участие в этом обсуждении. Таким был вполне актуальным и совершенно конкретным произведением русской политической поэзии 1810-х годов — конкретным вплоть до деталей: как известно, декабрист И. Д. Якушкин вызывался убить Алексан- дра I во время богослужения в Успенском соборе (ср. в переводе Катенина: «Искать ли случая? но завтра он готов: Он в Капитолии чтит жертвами богов...»). Стих «Сын, кровью каплющий убитого отца» мог быть вос- принят читателями как дерзкий намек на Александра I, замешанного в убийстве Павла I. Когда в 1827 г. Катенин попытался снова напечатать свой перевод, он был запрещен цензурой. Катенин сам указывал на декабристский характер этого произведения (см. «Пись- ма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину», СПБ., 1911, стр. 133, 152, 155).  Мстислав Мстиелави ч.— «Сын отечества» 1820, ч. 59, — под заглавием: «Песнь о первом сражении русских с татарами на реке Калке под предводитель- ством князя Галицкого Мстислава Мстиславича Храб-
ПАВЕЛ КАТЕНИН	рого». — В стихотворении идет речь о битве при Калке в 1223 г., закончившейся несчастливо для русских. В стихотворении использованы мотивы «Слова о полку
Идиллия. — Первоначальная редакция (под заглавием: «Дружба. Вионова идиллия») — в «Цветни- ке» 1810, ч. VI. Впоследствии Катенин радикально переработал это стихотворение; печатаем переработан- ный текст по «Сочинениям и переводам в стихах Павла Катенина» (1832). — Вольный перевод отрывка, со-  греческого поэта II века до н. э.  Наташа. — «Сын отечества» 1815, ч. 21.— День Бородина — Бородинская битва произошла в «Натальин день» — 7 сентября.  Певец. — «Сын отечества» 1815, ч. 21. — Воль- ный перевод одноименной баллады Гёте.  Убийца. — «Сын отечества» 1815, ч. 22.  «Отечество наше страдавт...» — Это отрывок (первая строфа) из написанной Катениным песни, получившей широкое распространение в кругу декабристов и ставшей как бы их гимном (они пели ее и в Сибири). Отрывок этот был передан по памяти Ф. Ф. Вигелем в его «Записках», изданных в 1892 г. Вигель слышал исполнение катенинского гимна (на мотив французской революционной песни «УеШопа аи еа!и1 <1е 1’ешр1ге») в 1820 г., но написан он был, оче- видно, раньше. Судя по первой строфе, гимн Катенина являлся вольным переложением «Гражданского гимна» Буа, написанного в 1791 или 1792 г. и ставшего любимой  Отрывок из Корнелева «Ц инн ы». — «Сын отечества» 1818, ч. 44. — В этой сцене трагедии .Корнеля (д. I, явл. 3) Цинка повествует своей воэлюб-	Сонет («Италия! Италия! зачем...»). — «Сочи- нения и переводы в стихах Павла Катенина», ч. II, СПБ., 1832. — Перевод знаменитого сонета итальян- ского поэта Винченце Филикайя (1642—1707). Бай-  вертую песнь поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» (строфы ХЫ1—ХЫП). В двадцатые годы выполнен- ный Катениным перевод сонета Филикайя приобретал политическую актуальность в связи с судьбою Ита- дилась под тяжким австрийским игом, и мог рассматри- ваться как отклик на революционные волнения 1820—  ской области), жестоко подавленные австрийцами.  Гений и Поэт. — Впервые напечатано в «Литературном современнике» 1938, № 9. — Стихотво-  события в Европе. «Поэт» в этом стихотворении — сам ковать стихотворение, как только оно было написано. «По сей почте, — писал он приятелю 26 октября 1830 г., — отправил я к Сомову для помещения в «Се- верных цветах» большое стихотворение: «Гений и Поэт»; поспешите к нему, если хотите видеть, ибо (почем знать!) легко быть может, что уж после п не увидите. Я стано- влюсь смел в своей глуши, и коли прочтете, увидите по- чему» («Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину», СПБ., 1911, стр. 184). Стихи, действительно, подверглись цензурному запрещению. Как на Юге ярко блещет.
621

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

борьбе греческого народа и о провозглашении не- зависимости Греции в 1830 г. Север — нарекая, самодержавная Россия, страна реакции. Дщерь Хро- нида — Афина-Паллада. Эгида кровью валила луну — т. е. эгида (шит Афины) победила луну (символ Турции). Филэллины — иностранцы, принимавшие уча- стие в борьбе за свободу Греции. Альбиона (Англии) и  рон и Виктор Гюго. Благотворная богиня — свобода. Многолюдная столица — Париж; далее описываются события июльской революции 1830 г. — баррикадные  29 июля) и закончившиеся свержением монархии Бур- бонов. Треплют ветошь... — т. е. изготовляют корпию для перевязок ран.  Сонет («Кто принял в грудь свою язвительные стрелы...»). — Впервые напечатано в книге С. Бертен- сона «П. А. Катенин», СПБ., 1909. Неправильно присоединялось к письму Катенина к А. С. Пушкину от 4 января 1835 г.; возможно, что было послано Пушкину при письме от 1 июня 1835 г. — В этом сонете Катенин’ ссылаясь на неблагодарность, клевету и го- нёнпе, имел в виду свою судьбу.	Прощание.— В. К. Кюхельбекер. Стихотво- рения (1939). — Было написано перед отъездом за гра- ницу (выехал 8 сентября 1820 г.). Вооруженная сво-  март 1820 г.) и в Неаполе (июль 1820 г.).  анонимно, с пропусками, сделанными из цензурных соображений, и под заглавием: «К Гёте». — Кюхель- бекер был в Ницце "^^821ег^скотдадвстрнйпы те. В «Путешествии» Кюхельбекера, куда внесено это бытн^ти нКеРоГд™^вии пиэмот^их^а бона- риев, бунт Алессандрии и ропот армии, предчувствие  Миньона, и песнь ее отозвалась в моем слухе». Тудески (итал. 1е<1е8сЫ) — немцы; Кюхельбекер называет так австрийцев.  К друзьям, на Рейне.— В. К. Кю- хельбекер. Стихотворения _ (1939). — Было написано в Германии, на берегах Рейна, и обращено к друзьям в России.  Греческая песнь. — Там же. — Отклик
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР	«К Ахатесу».
Стихотворения	К Ах&тесу. — Там же. — Ахйтес — грече- ское имя; в «Энеиде» Виргилия так назван спутник
Разлука.— «Сын отечества» 1817, ч. 39,— под заглавием: «Моим Сарско-сельским друзьям». — Было написано перед окончанием лицея и обращено к А. С. Пушкину, А. А. Дельвигу, И. И. Пущину, В. Д. Вальховскому, Ф, Ф. Матюшкину и другим ли- цеистам, с которыми Кюхельбекер был наиболее близок.  К **• («Так! легко мутит мгновенье...»). — «Ли- тературное наследство» 1934, Л» 16/18.— Обращено, вероятно, к А. С. Пушкину.  К Пушкину. — «Благонамеренный» 1818, ч. III.  К с а м о м у е е б е.— «Сын отечества» 1818, ч. 49.  Жизнь. — «Невский зритель» 1820, ч. I, — под заглавием: «К моему питомцу». — Обращено к кому- либо из учеников Кюхельбекера в Благородном пан- сионе.  К Евгению. — В. К. Кюхельбекер. Стихотво- рения («Библиотека поэта», малая серия). Л., 1939. — Обращено к Е. А. Баратынскому, который в 1816 г. за проступок был исключен из Пажеского корпуса он и сделал (служил до 1825 г.). Об этом «несчастьи» Баратынского и идет речь в стихотворении.  Поэты. — «Соревнователь просвещения и бла- готворения» 1820, ч. X. — Эпиграф — из послания В. А. Жуковского «К кн. Вяземскому и В. Л. Пуш- кину». В июне того же 1820 г. это стихотворение послу- жило предметом политического доноса, поданного  ская старина» 1890, № 5, стр. 277—279). Земная жизнь была для вас Полна и скорбей и отравы... — на- мек на слепоту и нищету Мильтона, психическое рас- стройство и раннюю смерть В. А. Озерова, безумие и заточение Торквато Тассо. Чада Мельпомен#— дра- матические писатели. Мой Евгений — Е. А. Баратын- ский. Певец любви, певец Руслана — Пушкин.	и верный друг Энея. При Марафоне в 490 г. до н. э.  независимость Греции.  А. II. Ермолову. — «Литературный вестник» 1902, кн. II. — Он гордо прёгрел клевету... ит. д.—Ер- молов взял к себе на службу гонимого Кюхельбекера  Грибоедову. — «Московский телеграф» 1825,  Пророчество. — «Литературный вестник» 1902, кн. II (ранее — отрывок в «Русской старине» 1891, № 10). — В стихотворении речь идет о нацио- нально-освободительной борьбе греков. На Курском  лисе). Судов могущий сонм исчев... — имеется в виду глия, отказавшаяся помочь греческим повстанцам и вала как «законную власть» в Греции.  К Пушкину.— «Русский архив» 1871,	2. —  пленник». С убийцей-гондольером плыл... — «Отпра- вляясь из Виллафранки в Ниццу морем, в глухую ночь, я подвергся было опасности быть брошенным в воду» (примечание Кюхельбекера).  Участь поэтов. — В. К. Кюхельбекер. Стихотворения (1939). — Того в пути безумие схва- тило... — о Торквато Тассо. Певец Петров — С. А. Шах- матов, автор героической поэмы «Петр Великий» (1810), незаслуженно высоко ценившейся Кюхельбекером.  К Вяземскому. — Там же. — Тиртеем Кю- хельбекер назвал Вяземского, имея в виду его по- литическую вольнолюбивую лирику.  Проклятие— «Мнемозина», ч. II, 1824.  Жребий поэта. — «Собрание стихотворений декабристов», Лейпциг, 1862.
13 июля 1827 г.

язык, богатейший и ела;

ду всеми евро-

18 2 9 г о д. — В. К. Кюхельбекер. Лирика

—-А Л., 1939. — Воздвигся Север... — имеется
в виду война России с Турцией, начавшаяся в 1828 г.

В. К. Кюхельбекер,
два сонета служили
Кюхельбекера «Давид»

Мельгуновым), Кюхель-

имении Ю. К. Глинки Закуп, где был

-«П<

1829 г. (анонимно). — 19 октября — день основания

(Вступление в поэму «Ага-
Русская старина» 1878, № 3 (и отдельный
Поэма Вильгельма Кюхель-

«Собрание стихотворений декаб-



«Полное собрание стихотворений» В. Кюхельбекера,
М., 1908. — Древний божий дом — монастырь Давида
(в Тбилиси), где похоронен А. С. Грибоедов (Исандбр).
Родство со стихиями. — «Русская ста-

рина» 1884, № 1.

Нот I. — «Северные цветы» на 1829 г.

19 октября 1886 года. — «Отечественные
записки» 1861, т. 139, № 11 (в статье В. П. Гаевского).—
Было послано Пушкину в письме от 19 октября 1836 г.
ВИЛЬГЕЛЬМ	КЮХЕЛЬБЕКЕР	623
(из Баргузин»). В ту годину, как пил и ты, уединен, кручину... — о ссылке Пушкина в село Михайловское.  стихотворение Пушкина «19 октября», посланное им петербургским друзьям из Михайловского в 1825 г. (см. стр. 220 наст, издания). Торкватова судьба — Тор- квато Тассо перенес, в числе прочих несчастий, тюремное заключение. Чтй, если в осень дней столкнусь с лю- бовью? — Кюхельбекер был в зто время женихом и вскоре, в январе 1837 г. женился.  И с ф р а и л у. — «Литературный вестник» 1902, кн. 11. Внесено Кюхельбекером в дневник под заглавием  т. 139, № 11 (в статье В. П. Гаевского). В большинстве  это стихотворение племяннице Н. Г. Глинке, Кюхель- бекер писал ей 20 октября 1838 г. из Баргузина: «Вчера была наша лицейская годовщина. Я праздновал ее  в которых вылились чувства, давно уже просившиеся на простор... Много, может быть, между пишущей мо- лодежью людей с бблыпим талантом, чем я, ио, по крайней мере, в этот день я преемник лиры Пушкина, и я хотел оправдать в своих глазах покойного поэта, хотел доказать хоть не другому кому, так самому себе, что он не совсем же даром сказал о Вильгельме:	жется, еще Костенский; Есаков застрелился; Тырков сошел с ума, а я и Пущин?..»  «Д о смерти мне грозила смерти т ь м а...» — «Литературный Ленинград» 1936, № 7. — В 1845 г. Кюхельбекер начал слепнуть. Оссиан, по пре- данию, был слеп. Вот первый...—А. С Грибоедов. И вот другой... —А. С. Пушкин.  Участь русских поэтов. — Там же. — Вариант первой строфы:  Горька судьба поэтов всех земель. Но горше всех — певцов моей России: Заменит ли трубою кто свирель, — И пётля ждет его мятежной выи!  [труба здесь — символ гражданской, политической поэ- зии; свирель — символ поэзии, лишенной общественно- го содержания). Година роковая — год восстания и пора- жения декабристов. Или болезнь наводит ночь и мглу...— Кюхельбекер о своей слепоте. Или рука любезников презренных... и т. д. — о смерти Пушкина от пули Дан- теса. Или же бунт поднимет чернь глухую... и т. д. — о гибели Грибоедова, павшего в Персии жертвой поли- тической провокации.  Усталость. — В. К. Кюхельбекер. Лирика и поэмы (1939).  На смерть Якубович а.—В. К. Кюхельбекер. Стихотворения (1939). — А. И. Якубович умер в Ени- сейске 3 сентября 1845 г. Лицейские — царскосельские
Мой брат родной по Музе, по судьбам»  («Русский архив» 1901, № 6, стр. 239—240).  «Они моих страданий не по й м ут...»— «Собрание стихотворений декабристов», Лейпциг, 1862.  Три тени. — Там же. — Кому рукоплескал когда-то град надменный... — имеются в виду лекции о русской литературе, прочитанные Кюхельбекером в Париже в 1821 г. Александр— А. С. Грибоедов.  При исходе 1841 года. — Там же.  Совет. — «Собрание стихотворений декабристов», Лейпциг, 1862. — Сын Лаия — Эдип.  * Аргунь. — Там же. — С последним другом расставанье... — о разлуке с К. О. Савичевским, ссыль- ным поляком, с которым Кюхельбекер подружился в Акше. й там мне было разлученье... — о разрыве с А. А. Разгильдеевой — ученицей Кюхельбекера, которой он увлекся в Акше. Незадолго перед тем, как  сал в дневнике: «Бог с тобою, Анна Александровна! Ты была моею последнею любовью, и как все это кончилось глупо и гадко! А я тебя любил со всем безумием последней страсти: в твоем лице я любил еще людей.  Теперь прилечь бы и заснуть!»  Четырехетишне. — В. К. Кюхельбекер. Стихотворения (1939).  Марни Николаевне Волконской,— Там же. — На пути из Акши в Курган Кюхельбекер заехал в Красноярск к Волконским и провел у них  послания Пушкина «В Сибирь»: «Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье...»  . «Еще прибавился мне сод...»— «Русская старина» 1891, № 10.  «Работы сельские приходят уж к кони у...» — «Литературный Ленинград» 1936, №7. —Недалек тот день... —лицейская годовщина 19 октября. И сколько и еще друзей пожато... — 19 ок- тября 1841 г. Кюхельбекер записал в дневнике: «Из тридцати тогда поступивших в лицей умерли, сколько знаю, Ржевский, Корсаков, Дельвиг, Пушкин и, ка-	лицеисты первого выпуска. Ермоловцы — служившие оппозиционно по отношению к царской власти. Но не умрет он средь Кавказских гор... и т. д. — А. И. Яку-  звали его Якубом. Стая орлиная — декабристы.  Клеветнику. — Там же. — Точками обо- значены вырванные строки. Стихотворение направ- лено, вероятно, против гр. А. Ф. Орлова, в 1844 г. сме- нившего А. X. Бенкендорфа на посту шефа жандармов и начальника III отделения. В молодости А. Ф. Орлов был полковником войск лейб-гвардии, почему и назван: Полковник некогда Преторией России. В качестве руко- водителя политической полиции Орлов применял к де- кабристам систему доносов и провокаций, усилил надзор над ними. Кюхельбекер был сильно раздражен  зволении печататься и переехать в Тобольск для лече- ния. Русский Фальстаф—очевидно, Ф. В. Булгарин, как доносчик тесно связанный с высшими органами тайной полиции; во всяком случае, Кюхельбекер в своем днев- нике обозначал именем Фальстафа именно Булгарина (см. «Лирика и поэмы», стр. 471).  Драматические произведения  Пролог трагедии е хорами «Арги- в я и е». — Кюхельбекер работал над трагедией в 1822—1825 гг. и закончить ее не успел. Отрывки из трагедии были напечатаны в «Мнемозине», ч. II, 1824 (Пролог) и в «Соревнователе просвещения и бла- готворения» 1825, чч. XXX и XXXI (хоры). По рукопи- си трагедия была опубликована (в сохранившейся части) Ю. Н. Тыняновым в издании: В. К. Кюхельбекер. Дра- матические произведения. Л., 1939. В эту публикацию не вошло «Междудействие из III акта трагедии Арги-
вяне», анонимно напечатанное в «Сыне отечества» 1838, т. IV (сообщено Б. В. Томашевским). — В трагедии изображается борьба свободы с самовластием, воплоще- нием которых являются два враждующих брата — республиканец и тиран. В основу сюжета, взятого из сочинений древних историков (Плутарха, Корнелия Ле- пота), положено происшедшее в IV веке до н. э. убий-  телем — деспотом. В западно-европейской драматур- гии сюжет этот разрабатывали Лагарп, Альфиери и М.-Ж. Шенье. — «Автор назвал свою трагедию «Арги- вянами», потому что хор в (ней> состоит из пленных арги- вян. Он в этом следовал примеру греков, называвших нередко трагедию по хору» (примечание Кюхельбе- кера). Ахрокоринф — крепость (акрополь) Коринфа.  Ижорский. — Мистерия была написана в 1829—1833 гг. (первая и вторая части) и в 1840—1841 гг. (третья часть). Первая сцена была напечатана в «Сыне отечества» 1827, кн. I; три сцены первого действия — в альманахе «Подснежник» на 1829 г. (обе публикации— анонимные). Первая и вторая части мистерии были из- даны А. С. Пушкиным отдельной книгой в 1836 г. (так- же без имени автора). Третья часть опубликована лишь в 1939 г. в «Драматических произведениях» Кю- хельбекера, под ред. Ю. Н. Тынянова. Там же напеча- таны обширные предисловия Кюхельбекера к трем частям мистерии. —Рой Антипок—«Беспятыми Антип- ками называются в некоторых у нас сказках мертвецы, вампиры» (примечание Кюхельбекера). К стр. 134. Появление в альманахе «Подснежник» на 1829 г. сцены из «Ижорского», где изображена «Бука в виде обезья- ны на престоле, с порфирой и пуком розог», привлекло  бражении вызывающий намек на Николая I (см. «Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину», СПБ., 1911, — письмо от 27 мая 1829 г.).	Македонский во время похода своего в Персию посетил развалины Трои — место гибели Ахилла, сына Пелея.  (Эпиграмма на В. А. ЯС у в о в с в о г о). — «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в по- следнее издание его сочинений», Берлин, 1861. Припи- сывалось А. С. Пушкину, Ф. В. Булгарину и А. Ф. Воей- кову. Авторство А. А. Бестужева устанавливается на основании свидетельства его брата — М. А. Бесту- жева. — Эпиграмме придана форма пародии на стихо- творение «Певец». Саван — намек на «кладбищенские» баллады В. А. Жуковского. С указкой втерся во дво- рец... — В. А. Жуковский начал свою придворную ка- рьеру с того, что был приглашен учить русскому языку прусскую принцессу Шарлотту, выданную за великого князя Николая Павловича.  Андрей, князь Переяславский. — Первая глава была напечатана отдельно в 1828 г. (ано- нимно), вторая глава — в приложении к журналу «Га- латея» 1830, № 42. Обе эти публикации были сделаны помимо воли А. А. Бестужева, о чем он и заявил в статье «Несколько слов от сочинителя повести «Андрей, княвь Переяславский», появившейся в «Московском телегра- фе» 1832, ч. 44. В этом же журнале (1831, чч. 38 и 39)  «Думу» Святослава и отрывок из V песни. Бестужев ра- ботал над повестью во время заключения в крепости «Форт Слава» в Роченсальме (Финляндия), потом вер- нулся к ней в Якутске, во так и не кончил ее. — К стр. 169 («Несколько слов от сочинителя...»). Нечего и сомневаться, что по духу времени и вкусу я был ро- мантик до конца ногтей... —Бестужев цитирует сти- хотворение А. С. Грибоедова»—По духу времени и вкусу...» (см. стр. 237 наст, издания), получившее уст- ное распространение среди современников.  Финляндия. — «Сын отечества» 1829, т. III.— Посвящение А. А. Закревскому объясняется тем, что желательно относился к находившимся там декабри-
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)	стам, в частности к А. А. Бестужеву (см. И. Д. Якуш- кин. Записки, изд. 3-е, СПБ., 1905, стр. 123).	•  Тост. — «Невский альманах» на 1830 г.  Осень. — «Сын отечества» 1831, т. XIX.
Подражание первой сатире Бу - аю. — «Литературный архив», I, Л., 1938. — Бе-  мотивы сатиры Буало. Иван Каин — имеются в виду похождения известного разбойника Ваньки Каина. Росский Тит — Александр I. Дельфийские оливы — фийский' бог — Аполлон, оливы — символ мира). И лучший здесь поэт — В. А. Жуковский. Графов — обычное в сатирической поэзии наименование  К сочинителю поэмы «Ру едал и Людмила». — «Сын отечества» 1822, ч. 76, — с под- писью: А. М. (т. е. Александр Марлинский). Некоторые  статочных к тому оснований. — Поэма Пушкина «Рус- передовых литературно-общественных кругах; однако в дальнейшем, и с каждым годом все более настойчиво, представители декабристского движения призывали Пушкина к разработке гражданственно-гемических тем, к созданию героической поэмы. Смотри, как рыдает бесстрашный Эней... и т. д.—поэт излагает эпизод •из «Энеиды» Виргилня. 'Филиппа... сын...—Александр	Шебутуй. — «Московский телеграф» 1831, ч. 39.  Сон. — «Собрание сочинений» А. Марлинского, ч. XI, 1838.  К облаку. — Там же.  Оживление. — «Сын отечества» 1831, т. XX,— под заглавием: «Обновление».  Приписка к б о г атому надгро б ию в бедности умершего поэта. — Там же.  Из повести «А имела т-В е к». — «Мо- сковский телеграф» 1832, ч. 43. — «Старинная песня ка- бардинцев» написана под явным влиянием стихотво- рения А. С. Грибоедова «Дележ добычи» или «Хищники на Чегеме» (см. стр. 237 наст, издания).  «Я з 4 морем синим, за синею даль ю...» — «Литературные прибавления к Рус- скому инвалиду» 1838, № 12, —под заглавием : «Мечта».  АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИЙ  Бал. — «Северные цветы» на 1831 г.  Сон поэта. — «Полное собрание стихотворе- ний» А. И. Одоевского, издание А. Е. Розена, 1883, — с пометой: «В каземате Петропавловской крепости.
АЛЕКСАНДР	ОДОЕВСКИЙ	626
1826 г.». — Еще в 1880-е годы цензура не хотела пропу- скать в печать это стихотворение на том основании, что в нем «поэт с гордостью восхваляет свою деятельность, как борца за свободу».  Утро. — И. Кубасов. Декабрист А. И. Одоев- ский и вновь найденные его стихотворения, П., 1922. — Написано в Петропавловской крепости.  (Ответ на послание А. С. Пуш-  ва, Лермонтова и других лучших авторов», Лейпциг, 1858. — Это ответ на стихотворение А. С. Пушкина «В Сибирь» (см. стр. 222—223 наст, издания), написан- ный как бы от имени всех сосланных на каторгу дека- бристов. Строка «На искры воагорится пламя» была взята эпиграфом для организованной В. И. Лениным в 1900 году газеты «Искра».  Умирающий художник. — «Русская старина» 1870, кн. I. — Один ив многочисленных в рус- ской поэзии 1820-х годов откликов на безвременную  шегося на 22-м году жизни.  Тризна. — «Северные цветы» на 1831 г. — Стихотворение в иносказательной форме говорит о вал скандинавское сказание о том. как в IX веке леи Гаральдом вРбитве при Гафурсфиорде (бой Гавр- ский ), потеряли свою независимость и бежали в Ис-  Зоеима. — И. Кубасов. Декабрист А. И. Одо- евский и вновь найденные его стихотворения (1922). — генда о пророческом видении соловецкого игумена Зосимы: на пиру у новгородской Марфы Посадницы он увидел шесть бояр, сидевших за столом без голов; эти бояре потом были казнены Иваном III, лишившим Нов- город его вольных прав.  Неведомая странница. — Там же. —  София, мать Веры, Надежды и Любови.  Дева (1610 г.). — Там же. В рукописи имеется помета при заглавии: «1610 г. к Василию Шуйскому»,— таким образом эти стихи представляют собою отрывок из какого-то не дошедшего до нас целиком произведе- ния, посвященного царю Василию Шуйскому. Дева — свобода.  Осада Смоленска. — Там же. — Неви- димому, это также отрывок произведения (может быть, трагедии) из времен Василия Шуйского; ср. предыду- щее стихотворение. Речь здесь идет о падении Смоленска в 1611 г. после более чем полуторагодовой героической обороны от польских панов (город был взят лишь в результате измены боярского сына Андрея Деде- шина).  «Тебя ли не помнить! Пока я д ы ш у...» — Там же. — Вольный перевод одной из «Ирландских мелодий» Томаса Мура (1779—1852), в которой поэт обращался к своей родине — Ирландии, утратившей независимость после восстания 1798 г.  к России, томящейся под игом царизма — в цепях и  Старица-пророчнца. — «Литературная газета» 1831, № 24. Безосновательно приписывалось А. С. Пушкину. — Тема стихотворения — предска- зание ворожеи, которым она напутствовала одного из новгородских «красных молодцов», шедших в битву с войсками Ивана III; 14 июля 1471 г. новгородцы 79 Декабристы	потерпели первое "сильное поражение в бою с Иваном на реке Шелони.  Элегия («Где он? Где друг? Кого спросить?..»).— «Литературная газета» 1830, № 19 (с поправками, сде- ланными из цензурных соображений).  Последняя надежда. — «Литературная газета» 1831, № 32.  Элегия («Что вы печальны, дети снов...»).— «Литературная газета» 1830, № 52 (без последних пяти строк),—под заглавием: «Пленник. Элегия».— И кто угнал, что нет его... — вероятно, речь идет о смерти А. С. Грибоедова.  Узница Востока. — «Литературнаягазета» 1831, №19. —Восток здесь — Восточная Сибирь, место ссылки декабристов.  М. И. Волконской. — «Библиографические записки» 1861, № 5. — В стихотворении описано, как М. Н. Волконская и другие жены декабристов, последовавшие за мужьями в Сибирь (Е. И. Трубецкая, А. Г. Муравьева и др.), приходили к ограде острога, где содержались декабристы, и передавали им письма и известия «с воли».  Стихи на переход наш из Читы в Петровский Завод. — И. Кубасов. Дека- брист А. И. Одоевский и вновь найденные его стихотво- рения (1922). — В 1830 г. декабристы, сосланные в Во- сточную Сибирь, были переведены из Читы в спе- циально выстроенную для них тюрьму в поселке Петровский Завод.  Славянские девы. — «Русская беседа» 1859, т. IV. — В стихотворении речь идет об объеди- нении братских славянских народов. Ляшские девы — польские. Старшая дочь — Россия, обреченная на «грустную жизнь» в «тереме» самодержавия. Стихо- декабристов и часто распевалось ими на работах и на досуге (Ф. Ф. Вадковский положил стихи Одоев- ского на музыку). Идея сплочения славянских наро- из них, кто входил в наиболее радикальное и демо- кратическое объединение — Общество Соединенных  При известии о польской рево- люции. — «Русская потаенная литература XIX сто- летия», Лондон, 1861 (сборнике предисловием Н. П.Ога- рева). — В основе стихотворения лежит мысль о союзе русских и польских революционеров в борьбе против русского самодержавия. Когда в ноябре 1830 г. в Поль- ше вспыхнуло восстание против царизма, ссыльные декабристы радостно восприняли известие об этом. И в шуме битв поет га упокой... и т. д. — поляки-по- встанцы отслужили в Варшаве панихиду по пяти каз- ненным декабристам: Пестелю, Сергею Муравьеву- Апостолу, Рылееву, Каховскому и Бестужеву-Рюмину.  Далекий путь. — «Русская беседа» 1859, т. II. — Написано на приезд в Сибирь невесты дека- бриста В. П. Ивашева — Камиллы Петровны Ле-Дантю (свадьба их состоялась в Петровском Заводе в сентябре 1831 г.).  Колыбельная песня. — «Полное собра- ние стихотворений» А. И. Одоевского, издание А. Е. Ро- зена, 1883, — без последних 18 строк, не пропущен- ных цензурой на том основании, что в них «декабрист Рылеев представляется ангелом-хранителем младенца» и дается совет «этому младенцу итти по его стопам» (указанные строки были опубликованы впервые в аль- манахе «Литературная мысль» 1922, кн. II). —Атий — сокращение имени Кондратий. Декабрист А. Е. Розен назвал Коидратием своего сына, родившегося 5 сентября
1831 г. в Петровском Заводе, в честь К. Ф. Рылеева, памяти которого, в сущности, и посвящено стихотворе- ние Одоевского.  Липе. — «Русская старина» 1870, № 5.  «Ты знаешь их, кого я тав любил...»— Сборник «Вчера и сегодня», ч. I, 1845. — Стихотво- рение обращено к А. М. Янушкевичу (1803-1857),  передал Одоевскому в Ишиме привет от его друзей-  «К уда несетесь вы, крылатые ста- ницы?..»— «Русская беседа» 1857, т. II (без по- следних четырех строк). — Было написано по дороге из Сибири на Кавказ.  Брак Грузии о Русским царст- вом. — «Полное собрание стихотворений» А. И. Одо- евского, издание А. Е. Розена, 1883. — Было написано в Тифлисе. Много было мсенихое — Ты избрала испо- лина...— Одоевский выразил правильный взгляд на воссоединение Грузии с Россией (в 1801 г.). Событие  комического и культурного развития Грузии, избавляя или султанской Турцией.  К	(«Как носятся тучи за ветром осенним...»).—  Приложение: Молитва русского кре- стьянина. — Стихотворение Одоевского не дошло до нас в подлиннике; оно известно лишь во француз- в журнале «Ба Неуце 1‘п4ёрепаап1е» (т. VIII), в статье Шопена (Д. М. СЬоргп) «Се 1а НЙёга!иге гиззе, соп- зНегёе <1апз вез гаррогга ауес за схуШзаИоп». С этого  вод на русский яз'ык.	НИКОЛАЙ ВОБРИЩКВ-ПУШКИН  Довольство и спокойстви е.— «Кал- лиопа. Труды благородных воспитанников Универси- тетского пансиона», 1816.  Счастие уединенной ж и з в и. — Там же. — Вольный перевод из французского поэта Фло- риана (1755—1794).  Утре в деревне. — «Каллиопа», 1817.  Бессмертие. — «Каллиопа», 1817, н «Вестник Европы» 1817, № 1.  ПАВЕЛ БОБРИЩЕВ-ПУШКИН  Волк и две лисицы. —«Каллиопа. Труды благородных воспитанников Университетского пан- сиона», 4817.  Слепой и Зеркало. — Там же.  Лисица-секретарь. — Там же.  Брага. — «Декабристы. Материалы для харак- теристики», ред. П. Головачева, М., 1907.  Шахматы. — «Записки декабриста Н. И. Ло- рера», М., 4931 (в примечаниях М. В. Нечкиной).  Кляча, Дрова и Дровни. — Печатается маги Бестужевых в архиве Института русской литера- туры Академии наук СССР).  НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ  Мартышка и Бритва. — «Сын отечества» 1819, ч. 52.  К улетевшему гению. — «Новости лите- ратуры» 1825, № 14.

НИКОЛАЙ ТУРГЕНЕВ

«Приди, о Истина, и поселись меж нам и...»— «Архив братьев Тургеневых», т. I, вып. 1, СПБ., 1944.  «Закон Природы — есть святей-  следующую мысль, высказанную в дневнике Н. И. Тур- генева: «Что может быть простее, натуральнее и вместе спасительное, справедливее сего правила: не делай другому того, чего не хочешь, чтоб тебе другой делал. Вот глас совести, вот закон человека, который согла- суется с Природою, закон самой Природы, закон сердца! Что может быть святее, натуральнее его? Тогда, повторю еще, тогда будут счастливы смертные, когда Природа будет законом их существования, а разум — подпорою сего закона».  Камин. — Там же.  (Родине). — «Архив братьев Тургеневых», т. II, вып. 3, СПБ., 4913.—Стихам этим предшествует сле- дующая запись в дневнике Н. И. Тургенева: «...не должно слишком долго путешествовать, а то привык- нешь быть вне отечества. Боже оборони, если к нему будешь равнодушным! В нем одном можно, заключить священнейшие из уз — дружбу и брак, в нем одном может быть слава приятна, любовь счастлива. Никто не гнушается своим отечеством, но как хорошо с гор- дости назвать его! Еще приятнее знать, чем гор- диться, и иметь на то право».	СЕРГЕЙ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ  «Ле развега! виг сеПе 1егге» («Задумчив, одинокий...»). — Французский текст печатается с по-  М. И. Муравьевым-Апостолом (см. «Русская старина» 4873, т. VIII, стр. 107) и имеющейся в тексте, записан- ном (очевидно, в конце 1820-х годов) П. А. Вяземским (см. его «Полное собрание сочинений», т. IX, стр. 93). — Было написано С. Й. Муравьевым-Апостолом в 1823 г. в Каменке, когда там происходил съезд членов тайного общества. Декабрист А. Е. Розен в своих записках чества он (С. И. Муравьев-Апостол) готов был жертво- вать всем; но все еще казалось до такой степени отда- ленным от него, что он иногда терял терпение; в такую минуту он однажды на стене киевского монастыря ка-  брист. — В. О.) открыл эту надпись» («Записки дека- бриста», СПБ., 1907, стр. 102). Декабрист М. С. Лунин в своем 27-м письме из Сибири от 13 января 1840 г.  ния, который он якобы услышал в чтении кого-то из декабристов в 1826 г., в каземате Петропавловской крепости (см. стр. 523 наст, издания). В этом же пере- воде стихотворение было впервые опубликовано в «По- лярной звезде» А. И. Герцена на 1859 г.
ДМИТРИЙ ЗАВАЛИШИН	НИКОЛАЙ ЧИЖОВ
Оба стихотворных отрывка — «Я в первый раа ваял в руки лиру...» п «Я песни страшные слагаю...» — были опубликованы в издании следственных материалов «Восставив декабристов», Центрархив, т. III, М., 1927. — Во время следствия декабрист А. П. Арбузов показал, что Д. И. Завалишин в 1825 г. принес дека- бристу А. П. Беляеву стихи, написанные его рукою, и сказал, что сам сочинил их. Арбузов и Беляев списали эти стихи, но потом из осторожности уничтожили свои списки. Арбузов видел эти стихи также и у декабриста Петра Бестужева, который, в свою очередь, говорил, свой в поэзии». Во всех этих случаях речь шла о сти- хах «Я в первый раз взял в руки лиру...». Показание Арбузова подтвердил и А. П. Беляев, добавив при этом, что у Завалишина «были другие стихи, из коих два начальные он мне сказывал: именно: Я песни страшные слагаю, Моих песнёй не петь рабам...».  знает, кто сочинил эти стихи, но что братья Беляевы и Петр Бестужев, «говоря о сих стихах, полагали, что сочинены они Завалишиным». Завалишин же отверг свое авторство и даже попытался приписать стихи К. Ф. Рылееву. При очных ставках с Арбузовым он, однако, признал, что выдавал стихи за свои и что «если б имел дар, то, может быть, и написал бы подобные». Примерно то же самое сказал он и на очной ставке с А. П. Беляевым. От своего поклепа на Рылеева Зава- лишин отказался, «не допуская до очной ставки». Из всего изложенного очевидно, как нам представляется, что автором стихов был именно Д. И. Завалишин. Он и записал оба стихотворения для следствия, но, сослав- шись на забывчивость, записал не полностью, а лишь то, что будто бы помнил. Не подлежит сомнению, что при этом он опустил самые резкие в политическом смысле места. Косвенным свидетельством этому служит  что в стихах «Я в первый раз взял в руки лиру...» речь шла о «пороках государя» и что «намерение...  женин монархической власти». В. А. Дивов” также показал, что в указанных стихах «покойный государь <т. е. Александр I. — В. О.) представлен злодеем, а императорская фамилия преступною». Между тем  ксандре I ничего не говорится. Приведенные данные т. III, стр. 375, 376, 377, 378, 385—386, 388. '	И у ч а. — «Московский телеграф» 1832, № 8.  Сибирские цветы. — «Омский альманах», кн. VI, 1947.  Журавли. — «Библиографические записки» 1861, № 14. — Декабрист 3. Г. Чернышев в 1828 г. перевел это стихотворение на французский язык (см. «Декабристы. Материалы для характеристики», ред. П. Головачева, М., 1907, стр. 3).  Воздушная дева. — Альманах «Утренняя заря» на 1839 г.  Руеская песня. — «Литературные приба- вления к Русскому инвалиду» 1837, № 22.  НИКОЛАЙ ЛОРЕР  Наполеон. — «Русская потаенная литература XIX столетия», сборник с предисловием Н. П. Огарева, Лондон, 1861 (с пропусками и ошибками).  ФЕДОР В А Д К О В С К И Й  Ж е л а и и я. — «Красный архив» 1925, т. III (X). — Это как бы стихотворное изложение (обращен- ное к народу и выдержанное в «народном тоне») поли- дающих с программными установками Союза Благо- денствия. К стихотворению Ф. Ф. Вадковский сделал  2.	Освобождение крестьян.  3.	Преобразование в войске.  4.	Равенство перед законом.  6.	Свобода книгопечатания.  7.	Признание народной власти.  8.	Палата представителей.  9.	Общественная рать или стража.  10.	Первоначальное обучение.  11.	Уничтожение сословий.  ВАСИЛИЙ ДАВЫДОВ
ГАВРИИЛ БАТЕНЬКОВ	(На Н и к о ж а я I). — «Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском уни- верситете», т. 34, вып. 3—4, 1929. — Это — два отрывка
Одичалый. — Впервые далеко не полностью напечатано в «Русской беседе» 1859, №3, и в «Русской потаенной литературе XIX столетия», Лондон, 1861; полный текст — в «Собрании стихотворений декабри- стов», Лейпциг, 1862. — Ищу в бесчувственной стене отвыв... — речь идет о перестукивании с соседом по каземату. И будет там моя могила... — против Сварт- гольма, где был заключен Батеньков, находился остро- вок, на котором хоронили умерших в крепости.  (Отрывай). — «Русские пропилеи», т. II, М., 1916. Первый отрывок в письме Г. С. Батенькова от 9 февраля 1849 г., второй— в письме от 11 января 1850 г., третий— в письме от 26 апреля 1850 г.	из не дошедшего до нас большого (в 20 или 30 строф) сатирического стихотворения о Николае I, под загла- вием: «Николосор» (очевидно, соединение имен: Нико- лай и Навуходоносор).  НИКОЛАЙ ЗАИКИН  М. И. М у р а в ь е в у-А п о с т о л у.— «Дека- бристы. Материалы для характеристики», ред. П. Голо- вачева, М., 1907. — В 1829 г. М. И. Муравьев-Апостол был переведен иа Вилюйска в Бухтарминск; проездом
он провел несколько дней в Витимске с товарищами — М. А. Бестужевым и Н. Ф. Заякиным, которые на прощанье подарили ему стихи, написанные экспром-	1836 г.), означает, может быть, не время сочинения песни, а время, когда была сделана посвяш.с.опая или дарственная надпись: «Ивану Ивановичу Пущину на память». Чудь немецкая—французы в 1812 г. (от немец — иноземец). Бародино, Полоцк, Тарутино, Березина, Рейн, Бельвиль, Париж — воспоминания об
МШИЛ БЕСТУЖЕВ	Отечественной войне и заграничном походе. Одни ив нас, оставя меч, засели в приказ... — имеются в виду И. И. Пущин и К. Ф. Рылеев, избравшие гражданскую
М. И. Муравьеву-Апоетолу. — «Дека- бристы. Материалы для характеристики», ред. П. Голо- вачева, М., 1907.—См. примечание к предыдущему стихотворению. В ряде изданий, вплоть до новейших, это стихотворение неправильно приписывается Але- ксандру Бестужеву (Марлинскому).  Песня.— «Былое» 1907, кн. VIII. — Песня посвящена вождю восстания Черниговского полка Сергею Муравьеву-Апостолу. В течение долгого вре- мени песня приписывалась Александру Бестужеву (Марлинскому), но М. А. Бестужев сам рассказал в своих воспоминаниях, как он написал ее в день годов- щины восстания в 1830 г., на Петровском Заводе, и как пел ее в этот день перед собравшимися в каземате това- рищами декабрист А. И. Тютчев (см. «Воспоминания Бестужевых», М., 1931, стр. 234).	службу в целях борьбы с общественным злом. Не стало вдруг барина... — о смерти Александра I. Ипполита юного... — имеется в виду Ипполит Иванович Муравьев- Апостол, младший брат Сергея и Матвея Муравьевых- Апостолов; он также участвовал в восстании Черни- говского полка и при поражении повстанцев застре- лился (3 января 1826 г., под Белой Церковью), — ему было тогда 19 лет. Гибли... в Суздале... — о декабристе кн. Ф. П. Шаховском (1796—1829), впавшем в психи- ческое расстройство и переведенном в марте 1829 г. из Енисейска в Суздальскую монастырскую тюрьму. Но чем твои доченьки провинилися... — о женах декаб- ристов, последовавших за мужьями в ссылку. Посмотри- ка, рбдная, одной уже нет... — речь идет об Александре Григорьевне Муравьевой (жене Никиты Муравьева), скончавшейся в Петровском Заводе в 1832 г. Что именно подразумевал автор песни в стихах о двух старушках— неясно; одна из старушек, скорее всего, вера. Красавица дёвица — свобода. Смысл этих сти-
АНОНИМ	хов таков: пусть молодежь таит свои мысли, пусть делает вид, что равно любит и свободу и «старушек»;
П е е и я. — «Красный архив» 1925, т. III (X).'— Песня была написана кем-то из декабристов, сослан- ных в Сибирь. Дата, имеющаяся в рукописи (1 января	когда любовь к свободе разгорится, «старушки» не смогут побороть ее, и свобода победит, а враги родины, поработители народа — понесут заслуженную кару; тогда пусть свободная родина вспомнит о декабристах.
ПУШКИН и	ГРИБОЕДОВ
АЛЕКСАНДР ПУШКИН	революционный поэт Экушар Лебрен (1729—1807), дру-
Лицинию. — «Российский музеум» 1815, ч. II, Л» 5, — с подзаголовком: «С латинского», приданным стихотворению, как и римский колорит, из цензурных соображений: стихотворение является вполне ориги- нальным произведением Пушкина. В 1818—1819 гг.  Вольность. — «Полярная звезда» А И. Гер- цена, кн. II (Лондон, 1856). — Сразу же по написании ода получила широкое распространение в списках и послужила главным поводом для высылки Пушкина из Петербурга в 1820 г. И в дальнейшем она являлась  революционной поэзии. Ода Пушкина самим загла- вием, всем своим тоном и содержанием, тираноборче- ским пафосом, агитационной установкой перекликается со знаменитой революционной одой А. Н. Радищева «Вольность». Однако, сравнительно с Радищевым, Пушкин выразил в своей оде более умеренные поли- тические взгляды, отчасти сложившиеся под влия- нием бесед с декабристом Н. И. Тургеневым и в основ- ном восходящие к теории «естественного права». Ди- теры слабая царица — Афродита, богиня любви и красоты. Того возвышенного галла... — одни исследова- тели полагают, что здесь имеется в виду французский	гие— называют автора французского революционного гимна «Марсельеза» Руже де Лиль (1760—1836). В сгу- щенной мгле предрассуждений... — т. е. во мгле рели- гиозных предрассудков, в союзе с реакционной цер- ковью. О мученик ошибок славных... — французский король Людовик XVI, казненный по приговору рево- люционного Конвента в 1793 г. И се — злодейская порфира... и т. д. — по разъяснению самого Пушкина, имеется в виду «Наполеонова порфира», т. е. самовла- стие Наполеона. Пустынный памятник тирана...— Михайловский замок в Петербурге, выстроенный Пав- лом I; Пушкин начал писать свою оду в квартире братьев Тургеневых, из окон которой был виден Михай- ловский замок. Калигулы последний час... — здесь Ка- лигулой назван Павел I. Далее описывается убийство Павла I, происшедшее в результате дворцового заговора в 1801 г., в Михайловском замке.  К Н. Я. Пансковой. — «Соревнователь про- свещения и благотворения» 1819, ч. VIII, 10, — под заглавием: «Ответ на вызов написать стихи в честь... императрицы Елизаветы Алексеевны» (жены Алексеи- дра I). Н. Я. Плюс нова была фрейлиной императрицы.— Стихотворение было написано, вероятно, по просьбе Ф. Н. Глинки, который выдвигал идею государствен- ного переворота с возведением на престол Елизаветы
Алексеевны, пользовавшейся — без достаточных к тому оснований — репутацией добродетельной и просвещен- ной государыни.  Сказки. — «Собрание стихотворений Пушкина, Рылеева, Лермонтова и других лучших поэтов», Лейп- циг, 1858. — Стихотворение получило широкое под- польное распространение в списках. Коё1 — француз- ский «святочная песня» сатирического содержания, с политическими намеками; в Россия подобные песни писали, между прочим, Д. П. Горчаков и П. А. Вязем- ский. Кочующий деспот — Александр I, беспрерывно разъезжавший по России и за границей. В «Сказках» Пушкин имел в виду открытие польского сейма 15 марта 1818 г., на котором Александр произнес речь, обещая распространить на всю Россию действие конституции (см. примечание на стр. 644 наст, издания). Вслед за тем, в сентябре 1818 г., состоялся Аахенский конгресс, на котором присутствовали Александр I, австрийский император и прусский король (отсюда: И прусский и австрийский Я сшил себе мундир...); на конгрессе эти три монарха обсуждали программу дальнейших действий Священного союза, задачей которого была  пление абсолютистского режима.  К Чаадаеву («Любви, надежды, тихой сла- вы...»). — Альманах «Северная звезда» на 1829 г. (без ведома Пушкина и с цензурными иереправками).— Наряду с «Вольностью» и «Деревней» это стихотворе- ние широко распространилось в списках и сыграло большую агитационную роль.  И. К. (В. В. Энгельгардту). — «Стихотво- сокращениями. — Пушкин написал эти стихи после перенесенной им тяжелой болезни и накануне отъезда  Деревня. — Первая половина стихотворения, кончая строкой «В душевной зреют глубине...», была напечатана в «Стихотворениях Александра Пушкина» (1826); полностью стихотворение распространялось в списках и впервые было напечатано в «Полярной звезде» А. И. Герцена, кн. II (Лондон, 1856). — Во вто- рой строфе описан пейзаж возле села Михайловского:	лести — девиз, который выбрал Аракчеев для своего графского герба.  На Фотия. — «Русская потаенная литература XIX столетия», Лондон, 1861.  К портрету Чаадаева. — «Полярная звезда» А. II. Герцена, кн. I (Лондон, 1855), — в со- ставе «Былого и дум» А. И. Терпена.  «М не бой знаком — люблю я звук мечей...»—«Сочинения А. С. Пушкина», под ред. Г. Геннади, т. I, 1859. — Стихотворение представляет собою отклик иа известие о вспыхнувших в Испании революционных событиях. Пушкин прочитал эти стихи в «Зеленой лампе», рукопись их была в бумагах кружка.  К Гиедичу («В стране, где Юлией венчан- ный...»).— Сборник «Складчина», 1874. — Было по- слано Н. И. Гнедичу при письме от 24 марта 1821 г. Орлов — Мих. Фед. Орлов; его дом в Кишиневе был одним из центров тайного Южного общества. Октавий— имеется в виду Александр I. Гомера муву нам явил... и т. д. — И. И. Гнедич переводил «Илиаду» Гомера размером подлинника — гекзаметром, без рифм (ввон-  Кинжал. — «Полярная звезда» А. И. Герцена, кн. II (Лондон, 1856). — Широко распространялось в списках и сыграло большую агитационную роль; в 1827 г. появилось во французском переводе — в книге Ансело «Шесть месяцев в России». Развертывая тему убийства как средства политической борьбы, Пушкин упоминает о трех событиях: убийстве Юлия Цезаря (дева Эвменида) и Коцебу—Зандом. Лемносский бое—Гефест (греч.), или Вулкан (римск.), занимав- шийся кузнечным делом.  В. Л. Давыдову. — «Вестник Европы» 1874, К 1 (» статье П. В. Анненкова). — Стихотворение оста- после знакомства с декабристом В. Л. Давыдо- вым в Каменке. Орлов — Мих. Фед. Орлов; вскоре, в мае 1821 г., он женился на Е. Н. Раевской, почему и назван обритым рекрутом Гименея. Раевские— семья генерала Н. Н. Раевского. Безрукий князь — Александр Ипсиланти (1792—1828), глава тайного
два озера (Маленец и Кучане) и т. д.  На Карамзина («В его «Истории» изящ- ность, простота...»). — «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений», Берлин, 1861. — Известна другая редакция:	греческого общества, боровшегося за освобождение Греции от турецкого владычества; в феврале 1821 г. он руководил повстанческим движением греков в Мол- давни. Пушкин познакомился с А. Ипсиланти в октябре 1820 г. в Кишиневе. «Безруким» Ипсиланти назван
На плаху истину влача.  Он доказал нам без пристрастья Необходимость палача  И прелесть самовластья.	потому, что потерял руку в бою. И за здоровье тех и тай... — имеются в виду итальянские карбонарии (те), ноднявшие в июле 1820 г. революционное вос- стание в Неаиоле (подавленное австрийскими вой- сками в марте 1821 г.), и политическая свобода (та).
На Стурдзу. — «Русская потаенная лите- ратура XIX столетия», сборник с вводной статьей Н. П. Огарева, Лондон, 1861. — В течение долгого времени адресатом эииграммы считался Аракчеев. Венчанный солдат — Александр I.  На Аракчеева («В столице он — капрал, в Чугуеве — Нерон...»). — «Литературный критик» 1940, № 7/8. — Эпиграмма была написана по поводу волнений, вспыхнувших в июле 1819 г. в Чугуеве  Украине; жестокой расправой над повстанцами руко- водил непосредственно Аракчеев.  На Аракчеева («Всей России притесни- тель...»). — «Русская потаенная литература XIX сто- летия», Лондон, 1861. — Распространялось в спи- сках. Совет — Государственный совет. Преданный бев	В последних строках стихотворения высказана надежда на близость революционных событий в России. Сле- дует указать, что как раз в то время, когда было напи- сано данное стихотворение, Пушкин встречался и беседовал с П. И. Пестелем.  Чаадаеву. — «Сын отечества» 1824, № 35. — Или философа, который в прежни лета... — имеется в виду гр. Ф. И. Толстой, по прозвищу «Американец» (1782—1846). игрок и авантюрист. Оратор Лужни- ков— М. Т. Каченовский (1775—1842), историк и журналист, издатель журнала «Вестник Европы», упрямый защитник классицизма и реакционер по своим общественно-политическим взглядам; он под- писывал свои статьи в «Вестнике Европы» псевдони- мом: «Лужницкий старец».  Генералу Пущину. — «Вестник Европы» 1874, № 1 (в статье П. В. Анненкова), — без первого
четверостишия. — Было написано по поводу основа- ния П. С. Пущиным в Кишиневе масонской ложи «Ови- дий», в которой состоял и Пушкин. Молоток и камен- щик почтенный — молоток служил у масонов («воль- ных каменщиков») одним из атрибутов их обрядности.  Наполеон. — «Стихотворения	Александра  Пушкина» (1826), — без строф 4-й—6-й, запрещенных цензурой за выраженное в них сочувственное отноше- ка. — Стихотворение' было написано по получении (16 июля 1821 г.) известия о смерти Наполеона.  «Гречанка верная! не плачь,—он пал герое м...»— «Сочинения Пушкина», изд. Академии наук, т. III, 1912. — Отклик на греческое восстание.  В. Ф. Раевскому («Не тем горжусь я, мой певец...»). — «Сочинения Пушкина», под ред. П. Моро- чевным, было задумано, вероятно, как ответ на посла- ние В. Ф. Раевского «К друзьям», в значительной части обращенное к Пушкину (см. стр. 59—60 наст, издания). Пушкин хотел начать свой ответ стихами:  Недаром ты ко мне воззвал Из глубины глухой темницы...  (дальнейшего не сохранилось).  В. Ф. Раевскому («Ты прав, мой друг, — напрасно я презрел...»). — Частично в «Сочинениях Пушкина», изд. П. Анненкова, т. I, 1855; полностью в «Литературной газете» 1938, № 8 от 10 февраля. — Стихотворение осталось недоработанным и незакон- ченным. Может быть, это — ответ па стихотворение В. Ф. Раевского «Певец в темнице», где строки: «О, мира черного жилец!..» и т. д. (см. стр. 60 наст, издания) вие к Пушкину.  Я. Н. Толстому. — «Сочинения Пушкина», изд. П. Анненкова, т. I, 1855. — Было послано Я. Н. Толстому в письме от 26 сентября 1822 г. В стихо- творении описаны собрания кружка «Зеленая лампа», происходившие в доме Н. В. Всеволожского в Петер- бурге. Кружок прекратил свое существование еще осе- нью 1820 г., чего Пушкин не знал. Колпак — красная фригийская шапка, символ французской буржуазной революции XVIII века. Вино кометы— марка вина, слуга в доме Н. В. Всеволожского, который обязан был говорить: «здравия желаю» всякий раз, как кто-нибудь из гостей обмолвится грубым или пошлым словом.  Послание цензору. — «Сочинения Пуш- кина», изд. П. Анненкова, т. VII, 1857, — с пропус- ками. — Имея широкое значение протеста против цен-  деятельность которого в 1821—1824 гг. Пушкин охарак- теризовал как «самовластную расправу трусливого дурака». Сам государь велит печатать бее тебя... — имеется в виду «История государства Российского» Карамзина, напечатанная по распоряжению Але- ксандра I без цензуры. Певец Пиров — Е. А. Бара- тынский, автор поэмы «Пиры». Сатирик превосходный— Д. И. Фонвизин. Наперсник Душеньки — И. Ф. Бог- данович, автор поэмы «Душенька».  Ф. И. Глинке.— «Современник» 1856, т. 58, № 7 (в статье М. Н. Лонгинова). — Ответ на послание Ф. Н. Глинки «К Пушкину» (см. стр. 72 наст, издания), напечатанное в сентябре 1820 г. и прозвучавшее как сочувственный отклик на ссылку Пушкина.	Узник. — «Стихотворения Александра Пуш- кина», ч. III (1832).  Птичка. — «Литературные листки» 1823, № 2,— под заглавием: «На выпуск птички». — Чтобы замаски- ровать политический смысл стихотворения, издатели журнала сопроводили его следующим примечанием: рые употребляют свои достатки на выкуп из тюрьмы невинных должников и проч.».  «Кто, волны, вас • с т а н а в ж л...» — «Русская старина» 1884, №6. — Может быть, отклик на реакционную политику Священного союза и подавле- ние революционного движения в странах Западной Европы.  «Недвижный етраж дремал на цар- етвеннем порог е...» — «Полярная звезда» А. И. Герцена, кн. V (Лондон, 1859). — Владыка Се- вера — Александр 1; здесь он изображен после возвра- щения в Россию с Веронского конгресса (февраль  результаты реакционной политики Священного союза. Великий кумир и чудный муж — Наполеон. Надеждой новою Германия кипела... и т. д. — речь идет об осво- бодительном движении в Германии и Австрии и о рево- люционных событиях в Неаполе и в Испании в начале 1820-х годов.  «Зачем ты послан был и кто тебя послал!..»—«Русская старина» 1884, № 7.— В этом наброске речь идет о судьбе Наполеона.  КЯзыкову. — «Литературная газета» 1830,  К морю. — «Мнемозина», ч. II, 1824 (вышла в свет лишь в октябре 1825 г.), — с цензурным пропус- ком в 13-й строфе, из которой были напечатаны только два слова: «.Мир опустел», а остальное заменялось точками.—Заветным умыслом томим... — в бытность в Одессе Пушкин думал о бегстве из ссылки. Другой властитель наших дум— Байрон, умерший 19 апреля 1824 г.  наконец...»). — «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений», Бер- лин, 1861. — В этой эпиграмме, распространявшейся в списках, Пушкин имел в виду следующий эпизод, имевший место в октябре 1823 г. в Тульчине, на парад-  ксандром I. Со слов декабриста Н. В. Басаргина известно, что за обедом царь сообщил о только что полученном пз Франции известии об аресте вождя испанской рево- люции Риего. «Господа, поздравляю вас, Риего аресто- ван», — сказал царь. «Все отвечали молчанием и по- тупили глаза, один только (Воронцов) воскликнул: «Какое счастливое известие, государь!» Эта выходка была так неуместна... что ответом этим он много поте- рял тогда в общем мнении. И в самом деле, зная, какая участь ожидала бедного Риего, жестоко было радо- ваться этому известию» («Записки Н. В. Басаргина», П-, 1917, стр. 28). Риего был захвачен французскими войсками 15 августа 1823 г., выдай испанским властям и казнен (7 ноября 1823 г.).  Андрей Шенье. — «Стихотворения Але- ксандра Пушкина» (1826), — с цензурными сокраще- ниями. — Посвящено Н. Н. Раевскому (младшему). Запрещенные цензурой стихи (от «Приветствую тебя, мое светило...» до «Так буря мрачная минет...»), рисую- щие картину французской буржуазной революции XVIII века, в 1826 г. распространились в списках, под заглавием: «На 14 декабря». Они дошли до правитель- ства и вызвали полицейское расследование, тянувшееся
до середины 1828 г., причем за Пушкиным, привле- кавшимся к следствию (в январе 1827 г.), был установ- лен секретный надзор. В данном стихотворении Пуш- кин намекал на свое положение ссыльного и поднад-  лии — королевской тюрьмы в Париже. Я слышал братский их обет... — о присяге членов Националу- петный ответ — ответ Мирабо посланцам короля:	к Пущину; после стиха: «Твой колокольчик огласил..я шло такое продолжение:  Забытый кров, шалаш опальный Ты вдруг отрадой оживил, На стороне глухой и дальней Ты день изгнанья, день печальный С печальным другом разделил.  Скажи, куда девались годы. Дни упований и свободы. Скажи, что наши? что друзья?
«Скажите вашему господину, что мы здесь собрались по воле народа». Пламенный трибун — вероятно, тот же Мирабо. Уже в бессмертный Пантеон... и т. д. — о перенесении в Пантеон праха Вольтера и Руссо. Убийца с палачами — Робеспьер и другие вожди якобинской диктатуры, принципы которой Пушкин отвергал и осуждал в соответствии со своими иолити-  Александра Пушкина» (1826).  19 октября. — «Северные цветы» на 1827 г., —  пуском восьми строк об Александре I. — 19 октября —  кудрявый наш певец... — о Н. А. Корсакове, поэте и композиторе, скончавшемся в Италии в 1820 г. Чужих небес любовник беспокойный — Ф. Ф. Матюшкин (1799— 1872), моряк, впоследствии адмирал, известный путе- шественник; в 1817—1819 гг. он плавал к берегам Камчатки, в 1820—1824 гг. участвовал в экспедиции в Ледовитый океан, в августе 1825 г. отправился в кру- госветное плавание. О Пущин мой, ты первый посе- тил... — И. И. Пущин навестил Пушкина в селе Михайловском 11 января 1825 г. Гы, Горчаков... — с А. М. Горчаковым Пушкин встретился в сентябре  ловского. Пермесские девы — музы. О Дельвиг мой...— А. А. Дельвиг гостил у Пушкина в Михайловском в апреле 1825 г. Вильгельм — В. К. Кюхельбекер. О бурных днях Кавкава... — намек на сложные обстоя-  бекера на Кавказе в 1821—1822 гг. (см. биографиче- скую заметку о В. К. Кюхельбекере—стр. 589 наст, издания).  «Заступники кнута и плети...» — «Русское слово» 1911, № 181, от 6 августа. — Черно- вой, необработанный набросок; последняя строка читается условно.  К В'я земскому. — «Русский архив» 1874, кн. 1, М2. — Было сообщено Пушкиным П. А. Вязем- скому в письме от 14 августа 1826 г. Стихи вызваны ложными слухами о том, что декабрист Н. И. Турге- нев, живший в Англии, выдан британскими властями агентам русского правительства и доставлен на корабле в Петербург. Говоря о том, что море воодушевило Вяземского, Пушкин имел в виду его стихотворение «Море», написанное летом 1826 г. (и сообщенное Пуш- кину в письме от 31 июля).  Л- 5. — Стихотворение это было переслано Пушкиным И. И. Пущину в Сибирь вместе с посланием, обращен- ным к декабристам («В Сибирь»); Пущин получил стихи в Чите 5 января 1828 г. Первая строфа, в которой Пушкин вспоминает о приезде И. И. Пущина в Михай- ловское в январе 1825 г., представляет собою начало	Где ж молодость? Где ты? Где я?  Разбила мирный наш лицей. Но ты счастлйв, о брат любезный.  Ты возвеличил темный сан. В его смиренном основанья Ты правосудие блюдешь. Ты честь	  дворянской среды, перешел из военной службы в гра- жданскую, заняв скромную должность судьи.  № 3. — Стихотворение было написано 8 сентября 1826 г., вскоре после казни вождей декабристов.  (Отрывок) («Восстань, восстань, пророк Рос- сии...»). — «Русская старина» 1880, №№ 1 и 3. — По свидетельству осведомленного современника (М. П. По- година), стихотворение «Пророк» было лишь одним из лявшие этот цикл, носили острый политический харак- тер, являясь откликами на восстание 14 декабря. По памяти Погодин сообщил только одно четверостишие из этих не дошедших до нас произведений Пушкина, причем в последней строке зашифровал два слова бук- вами: «У. г.»; они расшифровываются гадательно. Не  нальными строками «Пророка» в его первоначальной ре- но связан с политически заостренным образом гонимого  поэзии; ср., в частности, у В. К. Кюхельбекера в стихо- творении «Пророчество» (стр. 103 наст, издания):  На то ль тебе я пламень дал И силу воздвигать народы? Восстань, певец, пророк свободы! Вспрянь! возвести, что я вещал!  «О, муза пламенной сатиры!..» — «Сочинения Пушкина», изд. П. Анненкова, т. VII, 1857. — В наброске говорится об отказе от узко лите- ратурных сатирических тем п о задачах широкой обще- ственной сатиры, бичующей реакционеров из велико- светской, придворной и бюрократической среды.  На Александра 1 («Воспитанный под барабаном...»). — «Русский вестник» 1869, № 11.—  ксандра 1 на поле боя (особенно сказавшемся в сраже- нии под Аустерлицем в 1805 г.), о его увлечении внеш-
ней, показной стороной военного дела — фрунтома-
нией, о его умении сплетать дипломатические интриги.

В С и б и р ь. — «Полярная звезда» А. И. Гер-
цена, кн. II (Лондон, 1856). — Широко распространя-
лось нелегальным путем, в списках. В начале 1827 г.
Пушкин послал эти стихи сосланным декабристам
через А. Г. Муравьеву (жену И. М. Муравьева), уезжав-
шую к мужу в Сибирь. От имени декабристов Пушкину
ответил в стихах А. И. Одоевский (см. стр. 168 наст,
издания).

Арион. — «Северные цветы» на 1828 г. — Пуш-
кин свободно передал сказание об Арионе, чудесно
спасенном дельфином. Мифология в данном случае
маскировала истинный смысл стихотворения, в котором
говорится о судьбе разгромленных декабристов и о слу-
чайном «спасении» самого Пушкина.

19 октября 182 7.—«Славянин» 1830, № 13.—
Последняя строфа обращена к двум товарищам по
лицею — декабристам И. И. Пущину и В. К. Кюхель-
бекеру (из них каторгу отбывал только Пущин, Кю-
хельбекер же находился в крепостном заключении).

Эпитафия младенц у.—«Сочинения Пуш-
кина», изд. П. Анненкова, т. VII, 1857. — Об этом сти-
хотворении сообщает в своих записках М. Н. Волкон-
ская (жена декабриста С. Г. Волконского), последовав-
шая за мужем в Сибирь: «В Чите я получила известие
о смерти моего бедного Николая, моего первенца,
оставленного -в Петербурге. Пушкин прислал мне
эпитафию, написанную на него» (сын Волконских умер
в феврале 1828 г. в возрасте двух лет). М. Н. Волкон-
ская писала отцу об этой эпитафии: «Она прекрасна,
сжата, по полна мыслей, за которыми слышится так
много. Как же я должна быть благодарна автору!..»

К бюсту завоевателя. — «Сочинения
Пушкина», изд. П. Анненкова, т. I, 1855. — Считается,
что Пушкин здесь имел в виду бюст Александра I,
изваянный Торвальдсеном.

«В осстань, о Греция, восстан ь...»—
«Сочинения Пушкина», изд. II. Анненкова, т. VII,
1857. — Необработанный набросок, связанный в руко-
писи с другими («Опять увенчаны мы славой...»),
которые посвящены Адрианопольскому мирному дого-
вору, заключенному между Россией и Турцией 2 сен-
тября 1829 г. По условиям договора, Греция получила
независимость. Восстань, о Греция, восстань... —
цитата из революционного гимна Риги (переведенного

«восстань» здесь означает не призыв к восстанию, но:
«подымись», «воспрянь». Олимп, и Пинд, и Фермопилы—
места, прославленные в мифологии и в древней исто-
рии и связанные с освободительной борьбой греков
с турками. Под сенью ветхой их вершин... — т. е. под
сенью развалин афинского Акрополя.

Евгений Онегин. Глава десятия.—
«Речь» 1910, № 92, от4 апреля. — По замыслу Пушкина,
роман должен был кончаться изображением декабри-
стов, в круг которых попадает Онегин. В десятой главе,
как рассказывает П. А. Вяземский (которому Пушкин
читал ее), речь шла об Отечественной войне 1812 г.,
о декабристском движении и о восстании 14 декабря.
19 октября 1830 г. Пушкин из соображений полити-
ческой осторожности сжег написанную X главу, но
перед тем частично зашифровал ее текст. До нас дошел
только один лист зашифрованной записи, который
позволил восстановить первые четверостишия шестна-
дцати строф (и то не все) и еще несколько отдельных
стихов. В строфах I и II речь идет о событиях, пред-
шествовавших Отечественной войне 1812 г.: об Аустер-
лицком сражении (1805) и Тильзитском мире (1807).

Властитель слабый и лукавый—Александр I. Рус-
ский бог — формула официального, казенного патрио-
тизма, встречающаяся в поэзии и публицистике эпохи
1812 г. Ироническое осмысление этой формулы до
Пушкина находим в агитационной песне К. Ф. Рылеева
и А. А. Бестужева «Ты скажи, говори...» (1824) и
в сатире П. А. Вяземского «Русский бог» (1828) —
см. стр. 50 и 252—253 наст, издания. В ином смысле
выражение «русский бог» применено в стихотворениях
В. к. .Кюхельбекера «На смерть Чернова» и Ф. Ф. Вад-
ковского «Желания» — стр. 109 и 197 наст, издания.
Авось, о шиболет народный... — имеется в виду стихо-
творение кн. И. М. Долгорукова (стихоплет велико-
родный) «Авось», в котором говорится о «простом» и
«прямом» «русском словце» авось. Шиболет — по биб-
лейскому преданию, воюющие иудейские племена узна-
вали друг друга по произношению слова «шиболет»
(«колос»); смысл упоминания «шиболета» в стихах
Пушкина: слово «авось», как и «шиболет», является
национальным признаком. Авось, по манью Николая...—
отклик на распространившиеся в обществе слухи о яко-
бы готовящейся амнистии осужденным декабристам.
Сей муж судьбы... — Наполеон в годы заточения и без-
действия на острове св. Елены (Намучен каанию по-

люционных событиях в Испании, Неаполе и Греции
в начале 1820-х гг. Беарукий князь — Александр Ипси-
ланти, вождь освободительного движения греков про-
тив турецкого владычества, выступивший со своим
отрядом из Кишинева. Потешный полк Петра Ти-
тана... и т. д. — л.-гв. Семеновский полк, сформиро-
ванный Петром I; во время убийства Павла I (тиран)
в 1801 г. караул во дворце несли солдаты Семеновского
полка. В этой строфе Пушкин, очевидно, предполагал
сказать о восстании Семеновского полка в 1820 г.

речь идет о декабристах. Никита — Н. М. Муравьев.
Илья — И. А. Долгоруков (см. о нем в Указателе имен
и названий). Читал свои позли Пушкин... — см. «Сказки»
Пушкина (стр. 205 наст, издания и примечание на
стр. 629). Хромой Тургенев — Ник. Ив. Тургенев.
Каменка и Тульчин — центры южных декабристов.
Витгенштейновы дружины — войска 2-й (южной)
армии, с 1818 г. находившиеся под командова-
нием П. X. Витгенштейна. Холоднокровный генерал —
А. П. Юшневскпй (1786—1844), генерал-интендант
2-й армии, декабрист, член Союза Благоденствия и
один из руководителей Южного общества. Муравьев —
Сергей Муравьев-Апостол.

«Я памятник себе воздвиг неруко-
творны й...»— «Сочинения Александра Пушкина»,
т. IX, 1841. — Эпиграф из знаменитой оды Горация
«К Мельпомене», вызвавшей множество подражаний,
в том числе — в русской поэзии — Г. Р. Державина
(«Памятник»). Александрийский столп—у Горация
знаменитый в древности Александрийский маяк; но
Пушкин, конечно, имел в виду Александровскую ко-
лонну, незадолго перед тем (в 1834 г.) воздвигнутую
в честь Александра I в Петербурге, перед Зимним
дворцом.

АЛЕКСАНДР ГРИБОЕДОВ

Горе от ума. — Отрывки из комедии (7—19
сцены из I действия и все III действие) со значитель-
ными цензурными пропусками и искажениями были
напечатаны в альманахе «Русская Талия», вышедшем
в свет в январе 1825 г. Вся комедия, тоже изуродован-
ная цензурой, вышла отдельным изданием в 1833 г.
Первые полные издания появились в 1858 г. — за
границей и в 1862 г. — в России. — Вельможа в слу-
чае — фаворит. Пожар способствовал ей много к укра-
шенью...— после пожара 1812г. Москва быстро застраи-
валась новыми зданиями. Времен Очаковских и покоренья
Крыма... — взятие турецкой крепости Очаков и при-
соединение к России Крыма произошли в 1783 г. И где
не воскресят клиенты-иностранцы... — речь идет, оче-
видно, о французах-эмигрантах, бежавших от револю-
ции и мечтавших о воскрешении старых феодальных
порядков; многие из этих эмигрантов очутились в Рос-
сии, где обосновались в знатных семьях в качестве

ных... — Нестор — имя полководца, упомянутого в
«Илиаде» Гомера; в нарицательном смысле — вообще
предводитель, главарь. Грибоедов, очевидно, намекал
в данном случае на известного в свое время генерала
Л. Д. Измайлова — богатейшего помещика, «просла-
вившегося» развратным поведением и зверским обра-
щением с крепостными; в частности, известно, что он
променял на четырех борзых собак четверых дворовых
людей, служивших ему по тридцать лет. Да от лан-
картачных взаимных обучений... — Ланкартачный —
искаженное слово: ланкастерский. Учебная система
английского педагога Ланкастера, по которой более
сильные ученики должны были помогать слабейшим,
пользовалась широкой популярностью в России, где
Общество училищ взаимного обучения было открыто
в 1819 г. Ревнителями ланкастерской системы были
многие декабристы. В правительственных кругах к лан-
кастерским школам относились подозрительно, как
к рассаднику вольномыслия. В 1822 г. был арестован
декабрист В. Ф. Раевский, обвиненный во «вредной
пропаганде» среди солдат, именно в связи с его препо-
давательской деятельностью в ланкастерской школе.
Такой же репутацией рассадников политического и
религиозного вольномыслия пользовались в реакцион-
ной дворянской среде Благородный пансион при Мо-
сковском университете. Царскосельский лицей и петер-
бургский Педагогический институт. В 1821 г. четырем
профессорам этого института (Раупаху, Герману,
Арсеньеву и Галичу) было предъявлено обвинение
в безбожии и «покушении ниспровергнуть законные
власти»; профессорам было запрещено преподавание,
и история эта получила широкую огласку.

Прости, Отечество! — «Русское слово»
1859, Й 5. — Черновой набросок, задуманный, может
быть, как вступление к историческому повествованию,
на что указывает строка: «Займемся былью стародав-

Давид. — «Мнемозииа», ч. I, 1824. — Вольное
переложение из Библии — псалма 151-го. Стихотворе-
ние Грибоедова служит одним из выразительных при-
меров оформлявшегося в декабристской поэзии образа
поэта-пророка, борца за свободу (ср. «Пророк» Пуш-
кина, стихи В. К. Кюхельбекера).

Дележ добычи. — «Северная пчела» 1826,
№143, от 30 ноября, — без девятой строфы, опущен-
ной, несомненно, из цензурных соображений, и под
заглавием: «Хищники на Чегеме». — Стихотворению
присвоено первоначальное заглавие, имеющееся в авто-
графе Грибоедова, поскольку есть основание предполо-
жить, что заглавие «Хищники на Чегеме», отражающее
официальное отношение к немирным горцам как к «хищ-
никам», было дано по инициативе редактора газеты.

«— По духу времени и в в у оу...» —
Первое четверостишие было напечатано в «Русской

старине» 1872, № 2; второе — долго- приписывалось
А. С. Пушкину и воссоединилось с первым в качестве
грибоедовского лишь в 1938 г. («Новый мир» 1938,
№ 4). — По преданию, первое четверостишие было
сказано Грибоедовым во время пребывания под арестом
по делу декабристов — на гауптвахте Главного штаба
(по другой версии — по выходе из Главного штаба).
Смысл экспромта раскрывается так: сидя в Главном
штабе, Грибоедов представил себе, какие идут толки
в московских салонах по поводу его ареста. Притя-
нуть к Иисусу — потащить на расправу. Княвь Голи-
цын— вероятно, Д. В. Голицын, московский генерал-
губернатор, к которому обращаются с расспросами
о судьбе арестованного Грибоедова.

Освобожденный. — «Русское слово» 1859,
№ 5. — В стихотворении говорится об освобождении
Грибоедова из-под ареста в 1826 г. Друг — возможно,
А. И. Одоевский. Вестник зла — фельдъегерь, аресто-
вавший Грибоедова на Кавказе и доставивший его
в Петербург в феврале 1826 г.

А.	Одоевскому. — Там же.

1812 год. — Там же. — До нас дошли только
план драмы и набросок одной из сцен. Галлерея в доме
Познякова — в 1812 г., когда французы были в Москве,
в доме известного театрала П. А. Позднякова устраи-
вались спектакли французской трупны, посещавшиеся
офицерами наполеоновской армии (сам Наполеон не
посетил этих спектаклей ни разу). К стр. 239. Пят-
надцать точек поставлены в первой публикации и безу-
словно заменяют какой-то текст, исключенный по
цензурным соображениям.

Грузинсвая ночь. — Там же. — Есть сви-
детельства современников, будто бы Грибоедов написал
эту трагедию полностью. До нас дошли только приве-
денные фрагменты. Содержание трагедии известно из
следующего пересказа одного из современников: «Один
грузинский князь за выкуп любимого коня отдал дру-
гому князю отрока, раба своего. Это было делом обык-
новенным, и потому князь не думал о следствиях.
Вдруг является мать отрока, бывшая кормилица князя,
няня дочери его; упрекает его в бесчеловечном поступ-
ке, припоминает службу свою и требует или возврата
сына, или позволения быть рабою одного господина
и угрожает ему мщением ада. Князь сперва гневается,
потом обещает выкупить сына кормилицы и, наконец,
по княжескому обычаю, — забывает обещание. Но
мать помнит, что у нее оторвано от сердца детище, и,
как азиятка, умышляет жестокую месть. Она идет
в лес, призывает Дели (Али), злых духов Грузии, и
составляет адский союз на пагубу рода своего госпо-
дина. Появляется русский офицер в доме, таинствен-
ное существо по чувствам и образу мыслей. Кормилица
заставляет Дели вселить любовь к офицеру в питомице
своей, дочери князя. Она уходит с любовником из
родительского дома. Князь жаждет мести, ищет любов-
ников и видит их на вершине горы св. Давида. Он берет
ружье, прицеливается в офицера, но Дели несут пулю
в сердце его дочери. Еще не свершилось мщение озлоб-
ленной кормилицы! Она требует ружья, чтоб поразить
князя, — и убивает своего сына. Бесчеловечный князь
наказан небом за презрение чувств родительских и
познает цепу потери детища. Злобная кормилица
наказана за то, что благородное чувство осквернила
местью. Они гибнут в отчаянии». Судя по этому пере-
сказу, в первом из дошедших до нас фрагментов уча-
ствуют Княаь и Кормилица. Буква К, очевидно, обо-
значает у Грибоедова слово «Княаь», а Т — какое-
либо грузинское женское имя (например, Тамара,
или Тинатин).
ИЗ ГРАЖДАНСКОЙ ПОЭЗИИ ЭПОХИ ДЕКАБРИЗМА

НИКОЛАЙ ГНЕДИЧ	назвав ее (в письме к автору от 10 августа 1825 г.) его «лучшей эпиграммой».
Общежити е.— «Северный вестник» 1804, ч. II, №6.  Перуанец к испанцу. — «Цветник» 1809, ч. IV, №11. — Формулировками этого стихотворения воспользовался декабрист В. Ф. Раевский в целях революционной пропаганды среди солдат.  Военный гимн греков. — «Стихотво- рения» Н. Гнедича, 1832. — Стихотворение Риги ПОЛЬ;  песни греческих революционеров.  г р е“ .V-БылиРюда^вв182ГгН отдё"ь^Гс”Р-  сборник, печатаем шесть. Клефты, которые воспе- ваются в переведенных Гнедичем песнях, — это народ- ные борцы за свободу Греции; скрываясь в горах, они вели отважную партизанскую войну с поработителями-	был мне чужд...» — «Остафьевскин архив кня- зей Вяземских», т. I, 1899, — в письме П. А. Вязем- ского к А. И. Тургеневу от 22 ноября 1819 г. — Отклик на появление книги «О подражании Христу», приписы- ваемой средневековому богослову Фоме Кемпийскому, в переводе М. М. Сперанского, который к тому вре- мени впал в ханжеский мистицизм и окончательно -реабилитировал себя в глазах царя (в марте 1819 г. он был назначен сибирским генерал-губернатором). «Воля твоя, меня тошнит от Фомы Кемпийского, то есть от переводчика его, — писал Вяземский А. И. Турге- неву. — Я не прощаю людям, которые заставляют уже библейничал (далее следует текст стихов. — В. О.)... Он навязал себе два... крила: ханжество и подлость. Как можно себя унизить до такой степени, чтобы промышлять этою дрянью; и как можно унизить людей до того, чтобы требовать от них такие дура- чества!»  К кораблю. — «Остафьевский архив князей
НИКОЛАЙ ХМЕЛЬНИЦКИЙ	Вяземских», т. I, 1899. — Под кораблем имеется в виду Россия. Вяземский специально оговорил, что в стихе:
Скифы в Александру Великом у.— «Санктпетербургский вестник» 1812, ч. III. — Стихо- творение не является переводом из «Истории Алексан- дра Великого» Квинта Курция: И. И. Хмельницкий лишь почерпнул некоторые мотивы из VII книги этого сочинения. Скорее всего, указание на переводный характер стихотворения должно было прикрыть его смелый политический смысл. Имея в виду время появ- под завоевателем Александром здесь разумеется Напо- леон, а под скифами — русский народ. Однако в стихо-  любил — ненависти к’тиранпи и рабству.	Незримым кормщиком ты призван к славной цели... подразумевается не Александр 1, но «провидение». В стихотворении использован мотив оды Горация «К кораблю».  Сибиряков у. — «Полное собрание сочине- ний» П. А. Вяземского, т. III, 1880. — По свидетель- ству А. И. Тургенева, это стихотворение было высоко оценено декабристом Н. И. Тургеневым и А. С. Пуш- киным, который «бесился, что (Вяземский) отнял у него такой богатый сюжет». Беглец иг Холмогор и дерзкий рыбарь — М. В. Ломоносов. О Сибирякове см. в Указателе имен и названий.  Негодование.— «Полное собрание сочи- нений» П. А. Вяземского, т. III, 1880 (с большими цензурными пропусками), полностью — «Литератур-
ПЕТР ВЯЗЕМСКИЙ	изведеппй декабристской эпохи. В одном доносе на П. А. Вяземского (относящемся к более позднему вре- мени) «Негодование» было названо «катехизисом зато-
«Что пользы, — говорит расчет- ливый Св инь ни...»—«Русский архив» 1866, стбц. 475. — Эпиграмма представляет собою пародию на холопские стихи П. П. Свиньина, предпосланные в качестве эпиграфа к его статье «Поездка в Грузино» («Сын отечества» 1818, ч. 49, № 39):	ворщиков» (т. е. декабристов). Зрел промышляющих спасительным глаголом.,, и т. д. — о различных рели- активную роль в придворных и правительственных кругах. Ночи сумрачной любовник — месяц.  Из «Поздравления В. Л. Пушкину на Новый год». — П. А. Вяземский. Избранные
Я весь объехал белый свет:	стихотворения, 1935.— Полковники не палачи — на-
Зрел Лондон, Лиссабон, Рим, Трою, — Дивился многому умом. Но только в Грузине одном Был счастлив сердцем и душою И сожалел, что не поэт.	мек на командира Семеновского полка полковника Шварца.  Русский бог. — Впервые было напечатано А. И. Герценом отдельной листовкой в Лондоне, в 4855 г. — В бумагах Карла Маркса сохранился спе- циально сделанный для него (Н. И. Сазоновым) пере-
(Грузина — имение Аракчеева в Новгородской губер- нии). Пушкин высоко оценил пародию Вяземского,	вод «Русского бога» на немецкий язык. Душ, представ- ленных в залог... — имеются в виду крепостные «души», заложенные обнищавшими помещиками государству.
Бригадирш обоих полов... — имеется в виду глупая
провинциальная барыня-бригадирша, выведенная в ко-
медии Д. И. Фонвизина «Бригадир». С Анною на шеях...—
т. е. с орденом Анны, который иногда давался «для
ношения на шее».

История.— «Соревнователь просвещения и бла-
ния» 1819, ч.

(Асадёпйе бе®
стихотворенш
ченне: последние десять строк, в которых содержится
призыв к вооруженной борьбе за свободу, у Ардана
отсутствуют.

Два дня моего отчаяния. — Отрывки
опубликованы в книге М. В. Довнар-Запольского
«Идеалы декабристов», М., 1907. — Тиран, владыка,
муж надменный и Уполномоченный злодей — Аракчеев.
В стихах Путяты сказалось явное влияние сатиры
Рылеева «К временщику».

IX. - Для

сийской словесности, 1949, стр. 240).
К С—в у, отъезжающему

«Соревнователь...» 1822, ч. XX.

Берега Волхова. — «Соревнователь...»

1823, ч. XXIV.

виноград. — «Полярная

звезда» на 1824 г.

ревнователь...» 1824, ч. XXV. — Тема завоевания и
разрушения Иерусалима войсками вавилонского царя
Навуходоносора сближает это стихотворение с «Плачем

плененных иудеев» Федора Глинки (стр. 74 наст,
издания). Царица Востока — Иерусалим.

Нашествие Мамая. — «Полярная звезда»
на 1825 г. — В стихотворении говорится о Куликов-
ской битве (1380).

Гречанка. — «Соревнователь...» 1825, ч. XXIX.—
Отклик на греческое восстание. Ипсара — остров в
Эгейском море, до греческого восстания обильно за-
селенный греками. В 1824 г. жители Ипсары, пого-
ловно принявшие участие в освободительной борьбе,
храбро оборонялись от турок; 3 июля 1824 г. остров
был взят турками, и защитники его в большинстве
истреблены.

вости литературы» 1822, № 23. — Адресовано брату
поэта, в качество программного вступления к тетради
юношеских стихотворений.

Моя родина. — «Новости литературы» 1822,
№ 26.—Вы, страшные грекам... — Олег и Свято-
слав. Наш Арминий — повидимому, Александр _ Нев-
ский. Сокрушитель татарских цепей — Дмитрий Дон-
ской. Победивший врагов и пустыни — вероятно,
Ермак.

В.	М. Княжевичу. — «Русский архив» 1871,
№ 6/7. — В этом стихотворении заметно сказалось
влияние «Деревни» Пушкина.

Песнь барда. — «Новости литературы» 1823,
№ 46.

Баян к русскому воину. — «Новости
литературы» 1824, кн. IX, июль.—Сражение при
Непрядве — Куликовская битва (1380).

1911, кн. II. — Наш

и словесности

Август — Александр I. Святой триумвират — Свя-
щенный союз монархов (русский и«австрийский импера-
торы и прусский король), оплот феодальной реакции.
В Испании воюют... — речь идет об испанской рево-
люции.

Герцена, кн. V (Лондон, 1859). — Послание написано
в Дерпте (нынешнем Тарту), где Языков был студен-
том университета. Занятия державных — военная
служба. Великий княвь — повидимому, Константин
Павлович, брат и наследник Александра I, фана-
тичный поклонник плац-парадной муштры и шаги-
стики (равно как и младшие его братья — Николай и
Михаил).

Муза. — «Соревнователь просвещения и благо-
творения» 1824, ч. XXVI, — с цензурными переправ-

Элегия («Свободы гордой вдохновенье...»). —
«Полярная звезда» А. И. Герцена, кн. V (Лондон, 1859).—
Приписывалось К. Ф. Рылееву.

Элегия («Еще молчит гроза народа...»).—
Там же.

.род ск а я песнь. — «Северная пче-
60. — В 1169 г. (а не 1170, как по ошибке

котором «Новгородская

чеева в новгородских военных поселениях.
Извиненье. — Первые 10 строк — «Русский
архив» 1867, № 5/6; полностью—«Собрание стихо-
творений» Н. М. Языкова в серии «Библиотека поэта»,
1948. — Написано 20 декабря 1825 г., т. е. в первые
дни после восстания декабристов и воцарения Нико-

ния русского языка и

Николаю I. -

сяга»), написанным 16 декабря 1825 г. в форме пародии
на присягу, приносившуюся Константину.

«Не вы ль убранство наших дней...»—
«Атеней», кн. III, 1926. — Написано в Дерпте 7 ав-
густа 1826 г., по получении известия о казни К. Ф. Ры-
леева.

Несин («Из страны, страны далекой...»).—
«Стихотворения Н. Языкова», 1833. — Эта песня при-
обрела очень широкую популярность и исполнялась
студентами и передовой молодежью вплоть доХХ века,—
в несколько измененной редакции; в частности, послед-
нюю строфу нели в таком тексте:

Пьем с надеждою чудесной

Пловец. — Альманах «Денница» на 1830 г. —
Это стихотворение также стало одной из любимейших
песен демократической русской молодежи; поется

она и в наше время.

Подражание псалму С XXX V I. —
«Московский вестник» 1830, ч. III, № 11. — До Язы-
кова этот псалом переложил Федор Глинка (см. стр. 74
наст, издания); оба переложения приобрели сильное
политическое звучание. Сыны Эдома — иудеи.

СТЕПАН НЕЧАЕВ

Застольная песнь греков. — «Мне-
мовина», кн. III, 1824. — Заглавие, с одной стороны,
связано с пропагандой борьбы за свободу Греции,
с другой — играет роль цензурного прикрытия: в
«песни» очевидным образом говорится о надеждах рус-
ских свободолюбцев.

ВАСИЛИЙ ЗУБОВ

Оба стихотворения («Что значат эти увещанья?..»
и «Взойдет ли, наконец, друзья...») были опублико-
ваны в «Красном архиве» 1926, т. III (XVI). Исправ-
ляем явную описку в 17-й строке первого стихотворе-
ния; в первоисточнике сказано: «груди», что нарушает
рифму. — Во втором стихотворении — откровенные и,
нужно думать, намеренные «перепевы» Пушкина:

И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?

(«Деревня»)

Товарищ, верь: взойдет она.
Звезда пленительного счастья...

(«К Чаадаеву»)

...рабства грозный гений..,

(«Вольность»)

И этот светлый день... — день восстания 14 декабря
1825 г. Другой тиран — Николай I.

АЛЕКСАНДР ШИШКОВ (Я - )

КМетеллню. — А. Шишков. Восточная лют-
ня, 1828; вторично — «Сочинения и переводы капитана
А. А. Шишкова», ч. I, 1834, — с цензурным устране-
нием последних 16 стихов и с подзаголовком: «Отры-
вок», намекающим на вмешательство цензуры; — В этом
стихотворении под древнеримскими именами скрыты
обличения современной Шишкову русской действи-
тельности.

К Е м и л и ». — «Сочинения и переводы капи-
тана А. А. Шишкова», ч. I, 1834, — очевидно, с цен-

декабристов. К этой эпиграмме тесно примыкают
еще две, может быть, также принадлежащие перу

Хотел издать Ликурговы законы, —

И что же йздал он? Лишь кант на панталоны.

ВЛАДИМИР

РОЗАЛЬОН-СОШАЛЬСКИЙ

Ба ян на Куликовом поле. — «У краин-
ский журнал» 1825, № 16. — Погибла там Тверских
семья... — в начале XIV века в столице монгольского
хана был казнен великий князь Тверской Михаил
(впоследствии объявленный «святым»), а вскоре затем
и его сын. Княвь-герой — Дмитрий Донской.

Желали прав они; права им и даны:
Из узких сделаны широкие штаны.

Щербинеком у.—А. Шишков. Опыты, 1828.—
Список этого стихотворения находится в след-
ственном деле Шишкова (в бумагах III отделения).

Ротчеву. — «Ученые записки Саратовского гос.
университета», т. XX, 1948. — Стихотворение, извле-
ченное из следственного дела Шипкова, было напи-
сано, невидимому, вскоре после 14 декабря и послано
автором А. Г. Ротчеву в 1826 г. Неясно, каким путем
ВЛАДИМИР СОКОЛОВСКИЙ—АНОНИМЫ

 И» жандармского генерала Волкова,
его начальнику III отделения Бен-
—оелъ Анакреона — сим-
гражданской, полити-

будет последнее и самое пламенное мое желание,
чтобы последний царь был удавлен кишкою последнего
попа».

у В. К. Кюхельбекера — стр. 623 наст.

а. — А. Шишков. Опыты, 1828.

линке. — «Сочинения и переводы капи-
1ишкова», ч. I, 1834. — В стихотворении
переданы чувства двух людей, связанных с движением
декабристов и «спасенных промыслом» от грозы 1825 г.;
в этом отношении стихотворение Шишкова перекли-

кается с пушкинским «Арионом».

Шишков.

Опыты, 1828, — с примечанием: «Отрывок сей взят

из одного старинного

содержание

которого относится ко времени владычества мавров
в Испании». — Примечание это, конечно, имело целью
прикрыть злободневный политический смысл стихо-
творения: оно ниоткуда не «взято», и речь в нем идет
о поражении и гибели декабристов.

X..........у. — Там же.

«Каторга и ссылка» 1925, № 8; вариант («Фонарь»), при-
писывавшийся Пупжину, впервые напечатан в сбор-
нике «Русская потаенная литература XIX столетия»
(Лондон, 1861).

Надпись в Сенату. — Текст эпиграммы
приведен в дневнике В. Н. Каразина под 18 ноября
1819 г. Автором ее называли известного в свое время
сатирического пеэта М. В. Милонова (см. В. Базанов.
Вольное обществе любителей российской словесности,
1949, стр. 173—174). — В эпиграмме имеется в виду
эмблема Сената: столб, увенчанный короной. Эпиграмма
известна и в другой редакции:

В России нет закона,
А столб и на столбе корона.

ВЛАДИМИР СОКОЛОВСКИЙ

цен в «Былом и
эту «известную 1
дые люди на веч.

— «Полярная

1856). — Гер-

ей летом 1834 г.,
была написана,

вероятно, значительно раньше, скорее всего сразу
после смерти Александра I и воцарения Николая.
Царь благословенный — официальное прозвание Але-
ксандра I.

ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА

Пооаание в страдальцам. — «Дека-
бристы». Сборник материалов. Всесоюзная библиотека
имени В. И. Ленина, 1926. — На автографе пометы:
«Писано, когда мне было 15 лет» и «Захару Григорье-
вичу Чернышеву, в знак особенного уважения, от граф.
Евдокии Ростопчиной». 3. Г. Чернышев (1796—1862) —
декабрист, с которым Е. П. Ростопчина могла встре-
чаться в Москве в конце 1840-х годов, когда, очевидно.

АНОНИМЫ

многих работ

(1792—185'.]



«Русская потаенная литература XIX столетия» (сбор-
ник с предисловием Н. П. Огарева), Лондон, 1861. —
Широко распространялось в списках и в устной пере-
даче, часто приписывалось Пушкину. Четверостишие
это восходит к стихам Дени Дидро (написанным в 1772 г.
и напечатанным в 1796 г.), который, в свою очередь,
переложил слова революционного мыслителя и атеиста
Жана Мелье (в его «Завещании»): «Я хотел бы, и это

примечании автор в откровенно издевательском тоне
говорит о «нежности сердца» Александра I.

Аракчееву. — «Русская старина» 1872,
№ 11. — «Вее лести предан» — девиз на графском
гербе Аракчеева. Черных книг писец — т. е. злой вол-
шебник, чернокнижник. Лист открытый — пропуск,
подписанная подорожная.

Акростих на Аракчеева. — «Русская
старина» 1872, №9. — Акростих этот будто бы «был
в большом обращении между армейскими офицерами».
и до смерти Наполеона (май 1821 г.).

Постелю. — «Русская потаенная литература
XIX столетия» (Лондон, 1861). Приписывалось Пуш-

Г.........в у. — «Каторга и ссылка» 1926,

кн. ХХП. — По содержанию видно, что стихотворение
это написано было до восстания 14 декабря 1825 г. Кому

адресовано послание — гадать трудно: из лид, при-
косновенных к декабризму, подходят к обращению
«Г....ву»—А. С. Гангеблов, М. Н. Глебов и А. С. Гри-

боедов. Друзья северные и южные — члены Северного
и Южного тайных обществ.

Песня К... .о й. — «Русская потаенная лите-
ратура XIX столетия» (Лондон, 1861), где приписана
К. Ф. Рылееву и А. А. Бестужеву. — Сокращение:
«К....ой» не поддается расшифровке; впрочем, можно
допустить, что в печатный текст вкралась какая-то
ошибка и что в данном случае имелась в виду «Консти-

туция».

(На Николая I). — «Русская потаенная
литература XIX столетия» (Лондон, 1861). Приписы-
валось Пушкину.

«...И день паетал, и истощилось...»—
Первое четверостишие — «Русский вестник» 1860,
т. XXVI (в статье М. И. Лонгинова), полностью —
«Былое» 1986, № 5, — оба раза в качестве неиздан-

Более вероятно

247). —

1824 г. (описанном

революционное восстание против царизма. Стихо-
творение написано так называемой «онегинской Стро-

ев, правосудный бо г...»— «Лютня. Со-
брание свободных русских песен и стихотворений»
(Лейпциг, 1869). Здесь приписано В. К. Кюхельбекеру,
что мало вероятно.

Декабристам. — «Русская потаенная лите-
ратура XIX столетия» (Лондон, 1861). — Одним из
осведомленных читателей б|"т''
Крюкову (см. заметку Н. Л
декабристов», Л., 1926, стр.
были два брата А. А. и Н.
стихотворение обращено к декаб

до генераль-

полагал Н. Лернер) профессор
тета Д. Л. Крюков (1809—1845
ниями мог быть им Н. П. Крюк
цер, привлекавшийся в 1826 г. к
декабристов (сидел в Петропавло:

был не чужд литературных интересов. За отсутствием
точных данных, вопрос об авторе этого сильного стихо-
творения остается открытым.

ПРОЗА

ФЕДОР ГЛИНКА

Письма русского офицера

Первым изданием вышли в 1808 г., в двух частях:
«Письма русского офицера о Польше, Австрийских
владениях и Венгрии; с подробным описанием похода
россиян противу французов в 1805 и 1806 годах»,
вторым изданием— в 1815—1816 гг., в восьми частях:
«Письма русского офицера о Польше, Австрийских
владениях, Пруссии и Франции; с подробным описа-
нием похода россиян противу французов в 1805 и
1806, также Отечественной и заграничной войны с 1812
по 1815 год. С присовокуплением замечаний, мыслей и
рассуждений во время поездки в некоторые отечествен-
ные губернии». Письма, касающиеся Отечественной

войны 1812 г., первоначально печатались в журналах
«Русский вестник» и «Сын отечества» за 1812—1813 гг.
Мы печатаем извлечения из «Писем» по изданию 1815—
1816 гг.

Первой части предпослано стихотворное посвя-
щение: «Брату моему Сергею Николаевичу, издателю
Русского вестника», датированное 6 февраля 1807 г.
Здесь Ф. Глинка писал:

... Итак, мой брат и друг, сей слабый труд прими:
Героев русских в нем увидишь ты деянья;

Прости, что не явил всей славы их сиянья!

Не мог неопытным и слабым я пером
Изобразить, как росс бросал на галлов гром,
И ясно показать все подвиги геройски.
Когда полки орлов иль храбры росски войски.
ц мои приношу;

Мила о россах весть для верных россиян.

К стр. 294. В примечании Ф. Глинка цитирует
поэму М. М. Хераскова «Россиада». «Лесть крадется

К стр. 298. Все заговорили... о твердости духа
испанцев... — Имеется в виду освободительная борьба
испанского народа против Наполеона.

К стр. 300—304. Историей И. Е. Свешникова заин-
тересовался А. С. Пушкин: в 1835 г. он записал све-
дения о нем со слов Н. К. Загряжской, которая встре-
чала Свешникова в доме И. И. Шувалова (за давностью
Загряжская забыла фамилию Свешникова и называла
его Ветошкиным), — см. А. С. Пушкин. Поли. собр.
соч. в десяти томах, т. VIII, 1949, стр. 112—114.

К стр. 305. Кажется, еще боятся развязать ру-
ки. — Царское правительство, боявшееся всякого
широкого народного движения, в 1812 г. долго не

решалось вооружать крестьян; реакционеры утвер-
ждали, что крестьяне, получив оружие, обратят его
против помещиков. Поэтому власти не сразу пошли
на развертывание народной партизанской войны,
а в дальнейшем относились к партизанам с большой
настороженностью. Погубление Лиссабона. — Речь идет
о лиссабонском землетрясении 1755 г.

К стр. 306. Он — главнокомандующий М. Б. Бар-
клай де Толли; о замечательной твердости его духа
в минуты опасности и тяжелых испытаний единогласно
говорят многие современники.

К стр. 307. Я воображаю Катона... и т. д. —
См. принадлежащий Ф. Глинке перевод этого места
из поэмы Лукана «Фарсалия» — стр. 67 наст, изда-

К стр. 308. Колоцкий монастырь — в окрестно-
стях села Бородино, где 26 августа произошло гене-
ральное сражение.

К стр. 309. Один из превосходнейших постое на-
ших — И. И. Дмитриев. Цитировано его стихотворе-
ние «Освобождение Москвы» (1795); в цитате ошибка,

У	Москва в плену, Москва уныла,

Как мрачная, осення ночь.

Потеря Москвы не есть еще потеря Отечества.—
Ф. Глинка передает слова М. И. Кутузова. На военном
совете в Филях он сказал: «Доколе будет существовать
армия и находиться в состоянии противиться неприя-
телю, до тех дор имею сохранить надежду благополуч-

но довершить войну, но
то погибнут Москва и

когда уничтожится армия,
Россия. Приказываю отсту-

Письма к другу

Вышли в 1816—1817 гг., в трех частях: «Письма
к другу, содержащие в себе: замечания, мысли и рас-
суждения о разных предметах, с присовокуплением
исторического повествования «Зинобеи Богдан Хмель-
ницкий, или Освобожденная Малороссия». Книга эта,
в которой собраны некоторые статьи, заметки и стихо-

должением «Писем русского офицера».

Статья «О необходимости иметь историю Оте-
чественной войны 1812 года», написанная в 1813—
1814 гг., первоначально была напечатана в «Сыне
отечества» 1816 г. (ч. 27); статья «Письмо к генералу
Н. Н. о переводе воинских выражений на русский
язык» — там же (ч. 28).

К стр. 321. Пустыни аркские. — «Аркские» —
невидимому, опечатка: нужно думать, Глинка имел
в виду Арское поле под Казанью, через которое насту-
пали войска Ивана IV при взятии Казани.

К стр. 322. Величайший из полководцев — А. В. Су-

К стр. 325. •Уже ржут кони за Сулою...» и т. д. —
цитата из «Слова о полку Игореве».

К стр. 326. Одна из русских княгинь, бросающаяся
с колокольни, — Евфросиния, жена князя Федора
Юрьевича Рязанского, погибшего при взятии Рязани
Батыем в 1237 г.

Зиновий Богдан Хмельницкий,
иди Освобожденная Малороссия

Начало повести в первой редакции было опубли-
ковано в III части «Писем к другу» (1817); через два
года исправленный и значительно дополненный текст
появился в «Соревнователе просвещения и благотвори-
ния» (1819, чч. V и VI) и вышел отдельно (в двух книгах, представляющих собою оттиски из жур- нала). Эта публикация заканчивалась пометой: «Про- должение впредь», однако повесть осталась незакон- ченной.  Сочетание идеи патриотизма с идеей гражданствен- ности и подчеркнутые в образе героя черты борца аа народную свободу тесно сближают повесть Ф. Глинки с думой К. Ф. Рылеева «Богдан Хмельницкий» (стр. 18— 19 наст, издания).	эстонски: летты — 1аН) — прислужниками немец- ких «псов-рыцарей», с тиранией которых боролся эстонский народ. Материал повести свидетельствует об основательности познаний Кюхельбекера в области эстонской мифологии и истории.  Все стихи в повести принадлежат Кюхельбекеру.  Земля безгхавцев  Напечатано в «Мнемозине», ч. II, 1824.  В этом произведении, написанном, как указывает сам Кюхельбекер, в традиции и в духе сатиры Свифта,
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР	за изображением страны Акефалии сквозят черты рус- ской-действительности (порядки и нравы крепостни-
Европейские письма  Напечатаны в «Невском зрителе» 1820, ч. I, фев- раль (Предуведомление и письма I—IV) и апрель (письма IX—XI) и в «Соревнователе просвещения и благотворения» 1820, ч. IX (письма V—VIII) и ч. XI (письмо XII).  В «Европейских письмах» Кюхельбекер предпола- гал не только обозреть историю Европы с точки зре- ния интересов и задач своего времени, но также и коснуться злободневных и острых в политическом от- ношении событий современной европейской жизни. Из- бранная им литературная форма воображаемого, фан- тастического путешествия должна была по возможности завуалировать актуальное общественно-политическое содержание «писем». Об этом свидетельствует первое же «письмо»: революционное движение в Испании на- чалось в 1819 г. волнениями воинских частей, располо- женных в Кадиксе, и Кюхельбекер датирует «письмо»:	веского общества, состоящего из людей «без голов и без сердца»; дворянское воспитание, доверенное ино- земным проходимцам, и т. д.). Насмешки над «акардий- сними Греями и Тибуллами» нужно поставить в связь с последовательной борьбой, которую вел Кюхельбе- кер против безидейной и унылой элегической поэзии (ср. его статью «О направлении нашей поэзии...» — стр. 550—553 наст, издания).  Названия фантастической страны и ее столицы  вость» ( Акефалия) и «Бессердечность» (Акардион).  Помета: «Продолжение когда-нибудь» — литера- турный прием.  АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)
«К адикс. 1 июля 2519 года», а в следующем — уже открыто говорит об Испании, поднявшейся на борьбу «аа свободу и независимость». Кюхельбекер предпола- гал продолжить публикацию «Европейских писем», но не сделал этого ввиду отъезда за границу (8 сен- тября 1820 г.).  К стр. 357. Римский епископ, покинувший свое стадо — папа Климент V, по приказанию фран- цузского короля Филиппа IV в 1309 г. перенесший свою резиденцию из Рима в город Авиньон, который пап. Немецкий монах, поразивший суеверие, — Лютер. Неясно, кого имел в виду Кюхельбекер, говоря о дру- гои немецком монахе, «взрастившем» суеверие; может быть, Альберта фон Болыптедта (1193—1280), одного	Роман и Ольга  Напечатано в альманахе «Полярная звезда» на 1823 г. (за подписью: А. Бестужев).  Мореход Никитин  Напечатано в «Библиотеке для чтения» 1834, т. IV, №6 (за подписью: А. Марлинский).  К стр. 393. Сочинители всех темных, пестрых и голубых сказок... — намек на В. Ф. Одоевского, автора сборника «Пестрые сказки с красным словцом, собран- ные Иринеем Модестовичем Гомозейкою, магистром философии и членом разных ученых обществ, издан- ные В. Безгласным» (1833).  К стр. 407. Подвиг Долгорукого при Петре. — Известный в русской истории кн. Я. Ф. Долгорукий в 1700 г., в сражении под Нарвой, попал в плен к шве-
Адо  Напечатано в «Мнемозине», ч. I, 1824. Впослед- ствии, в Сибири, Кюхельбекер внес в повесть исправ- ления (см. «Дневник В. К. Кюхельбекера», Л., 1929, стр. 313), но исправленный текст до нас не дошел.  Действие в повести происходит в XIII веке. Кю- хельбекер, вопреки господствовавшим в исторической литературе лживым и реакционным концепциям, прав- со времен глубокой древности поддерживал тесные дружеские связи с русским народом. В русских лето- писях рассказывается о том, как эстонские племена («чудь») вместе с русскими изгоняли варягов, участво- вали в военных походах и вообще играли активную роль в государственной жизни Руси. Вместе с тем Кю- хельбекер погрешил против исторической истины, огульно называя соседей эстонцев — латышей (по-	дам и десять лет провел в заключении; в 1711 г., когда его вместе с другими 44 русскими пленными перепра- вляли морем из Стокгольма в Умео на небольшом судне, он, в ту пору уже 70-летний старик, составил заговор, овладел судном и приплыл на нем в Россию. Этому подвигу посвящена дума К. Ф. Рылеева «Яков Долго- рукий».  НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ  Трактирная лестница  Напечатано в альманахе «Северные цветы» на 1826 г., под псевдонимом: Алексей Коростылев. Цен- зурное разрешение на выпуск альманаха было дано уже после восстания декабристов — 25 февраля 1826 в.
Эпиграфы взяты из поэмы Байрона «Шильонский
узник». Очевидно, Н. Бестужев хотел привести эти
стихи в переводе В. А. Жуковского, но, не вспомнив
их полностью, записал начало по-английски. Весь
этот отрывок из «Шильонского узника» в переводе
Жуковского читается так:

... я был сирота.

Мир стал чужой мне, жизнь пуста,
С тюрьмой я жизнь сдружил мою:
В тюрьме я всю свою семью,
Всё, что знавал, всё, что любил.
Невозвратимо схоронил.

И в области веселой дня
Никто уж не жил для меня;

Без места на пиру земном,
Я был бы лишний гость на нем.

Напечатано в сборнике «Рассказы и повести старого
моряка Н. Бестужева», М., 1860.

Об обстоятельствах написания этой повести рас-
сказал брат автора — М. А. Бестужев. По его словам,

литературные

видя, как брат Николай любит детей... спрашивали
его, почему он не женат? «Погодите, — часто отвечал

которой, впрочем, неволь-
те любимой им женщины.

генералом. Весьма

ляется также и повесть Н. А. Бестужева «Трактирная
лестница».

Рассказ М. А. Бестужева, а также посвящение
повести А. Г. Муравьевой (скончавшейся в 1832 г.),
позволяют датировать повесть 1830—1832 гг.

К стр. 420. ... который написал об удовольствиях
на море. — Имеется в виду очерк Н. А. Бестужева
«Об удовольствиях на море», напечатанный в «Поляр-
ной звезде» на 1824 г.

Впервые напечатано в «Полярной звезде» А. И. Гер-
цена, кн. VII (Лондон, 1861); в подцензурной печати
публикация была запрещена в 1885 г. и осуществилась
только в 1904 г.

По словам М. А. Бестужева, этот очерк был напи-
сан «в Петровском каземате, в первое время нашего
там пребывания», т. е. в 1830—1832 гг.

К стр. 429. Разумовские крестьяне — крепостные
гр. Разумовского.

81 Декабристы

К стр. 430. Однажды я написал повесть... —
Эта повесть Н. А. Бестужева до нас не дошла; со-
вершенно очевидно, что речь идет не о «Трактирной
лестнице».

К стр. 430—432. Эпизод с г-жой К., которою
увлекся К. Ф. Рылеев и которая впоследствии оказа-
лась шпионкой, подосланной правительством, до сих
пор остается в биографии Рылеева не до конца прояснен-
ным. Оговариваясь, что «в рассказе Бестужева далеко

противоречия хронологического порядка), новейший
биограф Рылеева пишет: «Но бесспорно, что в основе
этой повести лежат реальные факты. Матвей Муравьев-

в приписанных ему Бестужевым сердеч-
» (К. Пигарев. Жизнь Рылеева, М.,
Судя по одному из стихотворений Ры-
видимости обращенному к этой польке,
:Т. С. К. (они до сих пор не раскрыты),
нии и в других — того же времени —
1 происходившую в нем борьбу чув-
-ответствии с тем, что пишет о Рылееве

От вашей резвости беспечной

И от веселости живой

Опять певец простосердечный
Готов утратить свой покой.

Я увлечен своей судьбою,
Я сам к погибели бегу:
Боюся встретиться с тобою,
А не встречаться не могу.

Весьма вероятно, что к г-же К. обращено и сти-
хотворение Рылеева «Ты посетить, мой друг, желала...»
(стр. 26—27 наст, издания), в котором выдвинута и

истин- подчеркнута тема отказа от любви во имя гражданского
», М., долга («Я не хочу любви твоей...» и т. д.).

К стр. 434. Замечания А. С. Пушкина о «Войнаров-
ском», пересланные им К. Ф. Рылееву, неизвестны,
но о характере их отчасти можно судить по ответному
письму Рылеева (от начала июня 1825 г.). Пушкин
писал П. А. Вяземскому, что нашел в поэме Рылеева
«замашку или размашку в слоге»: «У него есть там
какой-то палач с засученными рукавами, за которого
бы я дорого дал».

К стр. 435. Сравнение «Гражданина» с ирланд-
скими мелодиями Мура объясняется тем обстоятель-
ством, что Н. А. Бестужев был сильно увлечен творче-
ством Т. Мура. В 1821 г. он опубликовал свой перевод
одной ив поэм Мура, в которой говорилось о борьбе
ирландцев за национальное освобождение («Обожатели
огня» — «Соревнователь просвещения и благотворе-
ния» 1821, ч. XVI).

К стр. 438. Сейчас был у меня Каховский... и т. д. —
На П. Г. Каховского руководителями тайного обще-
ства было возложено поручение убить Николая I.

Впервые напечатано в «Полярной звезде» А. И. Гер-
цена, кн. VII (Лондон, 1861). Очерк остался незакон-
ченным.
ПУ БЛИЦИСТИКА И ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ОТДЕЛ I

НИКОЛАИ ТУРГЕНЕВ

Письмо в издателю

а в 1814 г. и редактора журнала «вестник ьвропы».
Публицистика В. В. Измайлова носила охранительный
характер, почему Н. И. Тургенев и называет «двою-
родным братом Московского бродяги» безвестного авто-

называет эту статью. Речь идет о «Выписке из письма
к редактору», появившейся в «Вестнике Европы» 1818,
№ 15/16, стр. 301—305, — за подписью: «Семен Оси-
пов сын Горемыков, отставной титулярный советник»
(письмо было якобы прислано из Астрахани). Автор
этой статьи, ссылаясь на речь директора Одесской гим-
назии и благородного института, произнесенную по
случаю открытия «Девичьего училища» и напечатан-
ную в «Украинском вестнике* 1817 г. (май), в издева-
тельском тоне высказывался по вопросу о женском
образовании.



по тексту черновика, опубликованного
>ев Тургеневых», вып. 5, П., 1921. Напи-
>густе 1818 г.

барщине на том основании, что оброчных крестьян
«нельзя назвать рабами де Гас1о», — отражает умерен-
ную позицию Н. И. Тургенева в крестьянском вопросе.

Печатается по «Архиву братьев Тургеневых»,
вып. 5 (1921), где воспроизведен текст, опубликованный
самим Н. И. Тургеневым в книге «Взгляд на дела Рос-
сии» (Лейпциг, 1862). Рукописи статьи в архиве Тур-
геневых не сохранилось.

Из дневника Н. И. Тургенева (запись от 27 декабря
1819 г.) выясняется, что статья была написана по ини-
циативе Ф. Н. Глинки: «В середу я встретил Гл[инку]
на улице. Он сказал мне, что не худо бы написать тё-
то!ге о крепостном состоянии. Я, оживленный хотя
очень слабою надеждою, начал писать; писал третьего
дня, вчера и сегодня поутру. Завтра надеюсь кончить.

Га1з се чие <1о1з, асМеппе цие роигга (Делай, что дол-
жен, и пусть будет что будет). Места о вечной России
и о 19 веке меня тронули» («Архив братьев Тургене-
вых», вып. 5, стр. 219). Через петербургского генерал-
губернатора гр. М. А. Милорадовича, при котором
служил Ф. Н. Глинка, записка Н. И. Тургенева была
представлена Александру I, была прочитана им, но
последствий не имела. Тем обстоятельством, что записка
была адресована царю, объясняется подчеркнутая в ней
мысль о том, что освобождения крестьян можно ждать
лишь от самодержавия, от «мудрого и народолюбивого

правительства».

К стр. 460. ... дарование законного состояния кре-
стьянам ост-зейских губерний... — Имеются в виду
указы, провозгласившие личное освобождение крестьян
в Эстляндии (1816 г.), в Курляндии (1817 г.) и в Лиф-
ляндии (1819 г.), при одновременном обезземеливании
их в пользу помещиков. Декабрист И. Д. Якушкин
справедливо писал, что крестьяне прибалтийских губер-
ний были освобождены «на таких условиях, при кото-

прежнего» («Записки И. Д. Якушкина», изд. 2-е, М.,
1905, стр. 20).

К стр. 452. Закон императора Павла I... — указ
1797 г. о трехдневной барщине; практического значе-
ния этот закон почти не имел, на что и указывает
Н. И. Тургенев.

К стр. 457. Нынешнего министра внутренних
дел... — В 1819 г. министром внутренних дел был на-
значен (вместо О. П. Козодавлева) гр. В. П. Кочубей,
занимавший этот пост в 1803—1807 гг., в пору офици-
ального либерализма, и пользовавшийся в то время
репутацией либерала.

К стр. 458. Узаконение о вольных хлебопашцах —
закон от 20 февраля 1803 г., разрешавший помещикам
освобождать крестьян с землей за выкуп. Выкупив-
шиеся крепостные переходили в особое сословие «воль-
ных хлебопашцев». Практическое значение этого закона
было невелико: им воспользовались очень немногие
помещики. Недавно один помещик... — Речь идет о де-
кабристе И. Д. Якушкине, который хотел освободить
своих крестьян, безвозмездно предоставив им «в совер-
шенное и полное владение их домы, скот, лошадей и
все их имущество», а также приусадебные земельные
участки и выгоны. Н. И. Тургенев был в курсе этого
дела, так как служил посредником между Якушкиным
и министерством внутренних дел. И. Д. Якушкин
подробно рассказывает об этом деле в своих за-
писках. ... в двух здешних журналах было говорено... —
Имеется в виду статья «Сравнение русских крестьян
с иноземными», появившаяся в «Духе журналов»
1818, № 49. Автор этой апологии крепостничества, укры-
вшийся под псевдонимом: «Русский дворянин Правдин»,
утверждал, что русские крестьяне «живут, как у Христа
за пазухой», и разглагольствовал об отеческом отноше-
нии к ним «человеколюбивых помещиков». На эту.ста-
тью в резком тоне отвечали в либеральном «Сыне оте-
чества» (анонимная статья «О состоянии иностранных
крестьян» в № 17 за 1818 г.).
Мысли о составлении общества

Печатается по «Архиву братьев Тургеневых»,
вып. 5 (1921).

Н. И. Тургенев записал в дневнике 31 декабря
1818 г.: «Вчера... мне пришла мысль о составлении
нового общества, в котором должны соединяться многие
частные мысли и усилия и т. д., до России касающиеся...
Для того, чтобы полезные идеи не пропадали для Рос-
сии, надобно, чтобы они были излагаемы на бумаге и
сообщаемы публике». Тургенев предполагал назвать
общество «Обществом 19 года и XIX века», а журнал —
«Россиянином XIX века». Вскоре, 21 января 1819г.,
он собрал людей, которых хотел привлечь к своему
предприятию. Известно, что соредактором Тургенева
должен был быть профессор А. П. Куницын (лицейский
Ф^ГлинвдГм’А’.Грпбовский, И. Г. Бурцов,’И 'ко-
шолин, драматург А. А. Шаховской, В. К. Кюхель-
бекер и А. С. Пушкин. Все привлеченные лица, исклю-
чая Шаховского, Кюхельбекера и Пушкина, были
членами Союза Благоденствия, — тем самым журнал
Тургенева должен был стать легальным органом тай-
ного общества. 1 февраля 1819 г. Н. И. Тургенев соста-
вил обширную программу будущего журнала, полу-
чившего новое название: «Архив политических наук и
российской словесности». В этой программе развиты
те же соображения, что и в «Мыслях о составлении
общества», но ввиду того, что программа писалась
с расчетом на представление по начальству, полити-
ческий смысл проекта в ней сильно затушеван. Полная
программа журнала предусматривала следующие во-
семь разделов: 1) общая политика, или наука образова-
ния и управления государств, 2) политическая эконо-
мия, 3) финансы, 4) правоведение, 5) история, 6) ста-
тистика, география и этнография, 7) философия (этот
раздел должен был объединять подотделы: «Воспитание»,
«Словесность» и «Описание нравов»), 8) смесь. В конце
февраля Н. И. Тургенев писал «для будущего журнала:
обозрение европейских государств», а в апреле — «о тео-
рии политики», причем «пришлось говорить о рабстве»;
11 апреля состоялось совещание сотрудников (в числе
шести человек), на котором Н. И. Тургенев и Н. М. Му-
равьев читали свои произведения, заготовленные для
денные данные взяты из дневника>Н. Й. Тургенева —
см. «Архив братьев Тургеневых», вып. 5, стр. 182, 183,
185, 187, 191, 375—382).

Печатается по тексту дневника Н. И. Тургенева
(«Архив братьев Тургеневых», вып. 5, 1921). Заглавие
дано нами.

.4 И X А II Л ОРЛОВ

Напечатано в «Сборнике Русского исторического
общества», т. 78 (1891).

Речь была произнесена в связи с избранием М.Ф. Ор-
лова вице-президентом Киевского отделения Библей-
ского общества. Оратор воспользовался случаем и
облек в форму речи, посвященной задачам Библейского
общества, горячую пропаганду просвещения и острую

критику обскурантизма. Речь произвела сильное впе-
чатление в передовых кругах русского общества и сразу

и прочего, и прочего. Ну, батюшка, оратор!.. Я

в намеренном нару:

попытки М. Ф. Орлова напечатать речь успехом не
увенчались.

К стр. 462. Великий наш преобразователь — Петр I.
Сейм, собранный 1768 года — Комиссия об Уложении,
созванная в 1767 (а не в 1768) г.

Письма к Д. П. Бутурлину
подвиг беспримерный, поддавшись безусловно деспотиз- му. — Имеется в виду следующее место в книге Д. П. Бу- турлина (стр. 17): «Дания... вскоре пришла в исто- щение, день ото дня более увеличивающееся от вельмо- жедержавия дворян. Одно только средство оставалось еще к отвращению бедствий государства. Народ при- метил сие и имел решимость употребить сие последнее средство. Общий сейм, собранный в Копенгагене в 1661 году, объявил престол датский наследственным, а власть короля неограниченной. Поелику сей необык- новенный переворот соединил все средства правления в особе короля, то государство не замедлило оправиться и восприять новую силу».	посажен в Шлиссельбургскую крепость унтер-офицер л. -гв. Егерского полка С. Гушеваров, который был изоб- личен в разговорах «насчет истории Семеновского полка и о том, что ежели не вернут арестованные батальоны, то они докажут, что революция в Испании ничто в срав- нений с тем, что они сделают» («Русский архив» 1875, № 2, стр. 57). Кроме того, полиция безрезультатно разыскивала появлявшегося в казармах различных гвардейских полков неизвестного человека, видом юродивого, который читал солдатам прокламации, призывавшие к восстанию против угнетателей, к убий- ству царя и к перемене государственного строя.  К стр. 470. Великий князь — Николай Павлович. Тиран-начальник — полковник Шварц, командир Се-
Приказы по 18 - й пехотной дивизии	меновского полка.
Впервые опубликованы в книге М. Гершензона «История молодой России», 1908. Приказы эти были приобщены к следственному делу В. Ф. Раевского (см. «Декабристы. Отрывки из источников», М. — Л., 1926, стр. 60).  Борьба М. Ф. Орлова с телесными наказаниями в армии встретила резкое противодействие со стороны высшего начальства; приказы его были отменены как «разрушающие дисциплину». В. Ф. Раевский писал К. А. Охотникову 25 июля 1821 г.: «Приказы Орлова, кажется, написаны были на песке! Вахтой (начальник штаба 6-го корпуса. — В. 0.) при смотре разрешил не только унтер-офицерам, но и ефрейторам бить солдат палками до 20 ударов!!! и благородный порядок обра- тился в порядок палочный» («Красный архив» 1925, т. XIII, стр. 305). В 1823 г., когда М. Ф. Орлов был отстранен от командования 16-й дивизией, приказы эти инкриминировались ему как проявление недопусти- мой и опасной демагогии. В своем ответе начальству  «Приказ 1822 г. № 3, — писал он, — есть излияние презрения моего к поступкам Вержейского и ему подоб- ных. Я хотел сильными выражениями потрясти в душе моих подчиненных пагубные предрассудки и заставить страхом делать то, что не мог достичь внушениями и собственным примером» (В. Базанов. В. Ф. Раевский, Л.—М„ 1949, стр. 62).	ВЛАДИМИР РАЕВСКИЙ  О рабстве крестьян  Печатается по тексту чернового автографа, опуб- ликованному в книге В. Базанова «В. Ф. Раевский», Л. —М., 1949 (отрывки впервые появились в книге В. Семевского «Общественные и политические идеи декабристов», 1909).  Черновик рассуждения был захвачен при аресте В. Ф. Раевского в 1822 г. и приобщен к делу. Следствен- ные власти (уже в 1827 г., после восстания декабристов) по достоинству оценили этот выдающийся памятник революционной публицистики, «доказывающий воль- ный образ его (В. Ф. Раевского) мыслей и что он знал всю цель тайных обществ».  К стр. 473. ... тетрадь о необходимости рабства в России.—Имеется в виду статья одного из вождей и идео- логов реакционно-крепостнического лагеря гр. Ф. В. Ро- стопчина, написанная в защиту рабства, в порядке возражения гр. В. С. Стройновскому, который в книжке «Об условиях помещиков с крестьянами», изданной в России в 1809 г. (в переводе с польского), доказывал пользу ликвидации крепостного права. Статья Ростоп- чина в свое время напечатана не была, но, как видно из рассуждения В. Ф. Раевского, расходилась в списках (опубликована она была лишь в 1860 г. в «Чтениях
ПРОКЛАМАЦИИ 1830 ГОДА	в Обществе истории и древностей российских при Мо- сковском университете», кн. 2). Александр в речи своей
Впервые опубликованы в журнале «Былое» 1907, кн. II (первая прокламация — с некоторыми цензур- ными пропусками, восстановленными в книге С. Штрай- ха «Брожение в армии при Александре I», П., 1922).  Прокламации были найдены через несколько дней после восстания Семеновского полка и расправы над восставшими солдатами. Вышли они вероятнее всего иа солдатской же среды. Высказывавшееся в исторической литературе предположение, что автором прокламаций был кто-либо ив офицеров — членов тайного общества (в частности, автором назывался С. И. Муравьев- Апостол), нельзя признать достаточно обоснованным.  Автор (или авторы) прокламаций остался неразы- снанным, несмотря на предпринятые начальством тща- тельные поиски, подкуп и провокацию, в результате чего три солдата Преображенского полка были заклю- чены в крепость и приговорены к плетям и каторге (Васильев) и к прогнанию сквозь строй (Моторов и Егоров). В то же примерно время был арестован и	к полякам обещал дать конституцию народу русскому.— В речи, произнесенной 15 марта 1818 г. при открытии сейма Царства Польского (и вскоре опубликованной), Александр I заявил: «Образование, существовавшее в вашем краю, дозволяло мне ввести немедленно то, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом моих помышлений и которых спасительное  и на все страны, провидением попечению моему вверен- ные. Таким образом, вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуго- товляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости». На эти либеральные заверения, возбудившие много надежд, декабристы ссылались многократно.  К стр. 476. И не имеют ли права упрекать нас иностранцы в варварстве?.. — Под «варварством» В. Ф. Раевский разумеет, конечно, крепостное право.
0 солдате  Напечатано в журнале «Красный архив» 1925, т. XIII (отрывки впервые появились в книге В. Семев- ского «Общественные и политические идеи декабристов», 1909).  В. Ф. Раевского в 1822 г. и приобщена к делу. Рассу- ждение осталось незаконченным: судя по плану, не ского сохранились обширные материалы, которые он, очевидно, предполагал включить в свое сочинение.  К стр. 478. Один из генералов наших сказал...— Отвечая на вопрос судей, В. Ф. Раевский заявил, что имел в виду командира 6-го пехотного корпуса генерала И. В. Сабанеева. Отдельный корпус в чужой земле...—оккупационный корпус русских войск под командованием М. С. Воронцова, стоявший во Фран- ции после войны 1815 г.	риалы, т. I, М. —Л., 1925, стр. 109). Впервые проект был напечатан в книге В. Якушкина «Государственная власть и проекты государственной реформы в России» (1906). Восстановленный Н. М. Муравьевым в 1826 г. по памяти текст конституции опубликован в книге М. Довнар-За польского «Мемуары декабристов» (1906).  По собственному показанию Н. М. Муравьева, он начал писать свою конституцию в конце 1821 г.; в даль- нейшем он неоднократно возвращался к ней — вплоть до осени 1825 г.  Две статьи, составляющие первую главу конститу- ции, являются переводом соответствующих статей испанского конституционного акта 1812 г., который, в свою очередь, повторял основные положения фран- цузской революционной «Декларации прав человека и гражданина» (1789).  Любопытный разговор
НИКИТА МУРАВЬЕВ	Печатается по тексту, приобщенному к делу Н. М. Муравьева («Восстание декабристов». Материалы, т. I, М. — Л., 1925, стр. 321—322). На рукописи имеется
Рассуждение о жизнеописаниях Суворова  Напечатано в «Сыне отечества» 1816, №№ 6, 16 и 46, — за подписью: М. Н. Из этого обширного «Рас- суждения» печатаем только вступление; далее идет подробный критический разбор сочинений о Суворове (Фукса, Антинга, Бошана, Лаверна, Дюбокажа, Дюма  РН. М. Муравьев проявлял живейший интерес к русской истории и историографии. К 1818—1819 гг. относятся его замечательные по остроте и принципиаль- ности критические «Мысли об «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина», до сих пор остающиеся  М. Погодина «Н. М. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников», ч. II, М., 1866, стр. 199—203; ср. Н. Дружинин. Декабрист Никита Муравьев, М., 1933, стр. 99—102). Рукопись Н. М. Му- равьева предназначалась для обращения в публике и рассматривалась автором как введение к большому критическому труду по истории (в бумагах Муравьева сохранились обширные заготовки и материалы для этого труда). Н. М. Муравьев выдвинул свою, прогрессивную, тивовес монархической концепции Карамзина. «Исто-	помета читавшего ее Николая I: «<Эие11е 1пГаппе» («Ка- кая гнусность») — см. там же, стр. 519.  Н, М. Муравьев показал на следствии, что это про- изведение, написанное с агитационными целями, не было окончательно обработано, широкого распростра- нения не получило и в марте 1822 г. было передано им С. И. Муравьеву-Апостолу. В бумагах последнего «Любопытный разговор» и был обнаружен после раз- грома восстания Черниговского полка.  Форма катехизиса была избрана Н. М. Муравье- вым как наиболее доходчивая до широких масс слуша- телей или читателей, позволяющая подкрепить сво-  К. Ф. Рылеев на следствии показал, что декабристы полагали, будто «такими сочинениями удобнее всего действовать на умы народа». В данном случае Н. М. Му- равьев отчасти следовал примеру многочисленных испанских революционных катехизисов, начиная с со- пропаганды национально-освободительной борьбы про- лялись в русской печати (первым из них был «Граждан- ский катехизис, или краткое обозрение должностей испанца, с показанием, в чем состоит свобода и кто враги его», напечатанный в первой книжке «Сына отечества» 1812 г.; незадолго до восстания декабристов один
рия народа принадлежит царю», — заявлял Карамзин; «История принадлежит народам», — возражал ему Муравьев. Идейная установка Муравьева в его заме- чаниях об «Истории» Карамзина выражена, в частно- сти, в следующих словах: «... история должна ли только мирить нас с несовершенством, должна ли погружать нас в нравственный сон квиетизма? В том ли состоит гражданская добродетель, которую народное бытописа- ние воспламенять обязано?.. Не примирение наше с несовершенством, не удовлетворение суетного любо- пытства... составляют предмет истории. Она... про- буждает душевные силы наши и устремляет к тому совершенству, которое суждено на земле».	из испанских катехизисов был воспроизведен в книге Ф. Булгарина «Воспоминания об Испании», 1823 г.).  По форме своей «Любопытный разговор» (или «Кате- декабристы) очень близок к «Православному катехи- зису», написанному в 1825 г. С. И. Муравьевым-Апосто- лом (см. стр. 500—501 наст, издания). Но идеологиче- знаменуя глубокое различие политических позиций чае и республиканской — во втором. Сам Н. М. Му- показаниях, заявив, что если катехизис С. И. Муравье-
Из п роевта конституции  Печатаем Вступление и I главу проекта в первой его редакции 1821—1822 гг., обнаруженной в бумагах С. П. Трубецкого (см. «Восстание декабристов». Мате-	ва-Апостола «доказывает, что существование царей противно богу и естественному праву», то его собствен- ный катехизис «имеет только цель доказать необхо- димость ограничения властей и пользу представитель- ных собраний».
ВЛАДИМИР ШТЕЙНГЕЛЬ	Библии о властях). Интерес л значение статьи не в рас-
0 легкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми  Напечатано в «Сборнике исторических материалов, извлеченных иа архива собственной его имп. велич. канцелярии», вып. VII, СПБ., 1895.  Сам В. И. Штейнгель рассказал, что однажды, «с ужасом» узнав, что армяне, имеющие права дворян, покупают на Макарьевской ярмарке крепостных и перепродают их, разлучая семьи, в рабство «к трухмен- цам», он решил обратить на это внимание царя и пред- ставил ему свою записку. Именно тем обстоятельством, что записка была составлена в форме «всеподданней- шего письма», объясняются содержащиеся в ней ком- плименты по адресу Александра I. Записка Штейнгеля осталась без последствий; только в 1833 г. было запре- щено при продаже крепостных разлучать прямых род- ственников и еще позже — в 1841 г. — приобретать дворовых людей и крестьян, не обеспечивая их земель- ным наделом.  Через десять лет, в Сибири, В. И. Штейнгель вспо- мнил о своей записке 1823 г. и посвятил ей следующую заметку, которую приводим полностью (она опублико- вана в журнале «Сибирь» 1926, Л"» 2):  «Вот что значит опасность и свобода мыслить о тех предметах, на которые правительства присвоили себе монополию. Я писал в 1823 году, если не ошибаюсь теперь, о возможности уничтожить в нашем отечестве гнусную продажу людей, не негров — россиян. Я мог ошибаться в средствах, кои мне казались легкими, безобидными для владельцев, справедливыми во всех отношениях; другие это бы исправили, сказали бы свое мнение и развили бы идею до возможности исполнения.  которою если не самих себя, то бог знает кого обманы- вают, — ложь, часто повторяемую: отпускаются в услу- жение повар с женой, девица 18-ти лет, умеющая шить и гладить... Я писал, говорю, писал к самому царю, сколько мог убедительно, за вопиющее человечество и за честь России, но моя бумага с надписанием монар- шим: «читал» — поступила в канцелярию графа Арак- чеева, как в Лету. Кто знает о ней и будет ли когда-либо кто знать?  Около того же времени я изложил свои мысли о жестокости и несообразности с духом самой веры, закона на богохульников и святотатцев, доставил это в депар- тамент духовных дел. Сказали: прекрасно, много обя- заны, это нам очень кстати, — и тем кончилось. Кто  шее человечество? Лет пять спустя Тьере, если не оши- баюсь, во французской палате из слова в слово повторил мои мысли: это целый свет узнал, целый свет аплоди- ровал!..  И после этого не больно ли читать и слышать: как французы мыслят! как говорят! как пишут!., а что у нас?!.  (Излияние сердца 1-го октября 1833 года в Петров- ской тюрьме. Я думаю о вас, милые дети, может быть, зти тетрадки попадутся вам в руки!)»	суждениях автора на религиозные темы, а в широко изображенной им картине реакционной политики Свя- щенного союза.  бриста И. И. Пущина. Она не подписана, но В. И. Семев- ский (см. «Голос минувшего» 1916, АЗ 10, стр. 134)  К стр. 486. Последний раздел Польши. — Польша перестала существовать как самостоятельное государ- ство в 1795 г., когда территория ее была поделена между Россией, Австрией и Пруссией (три северные державы). В 1815 г. Венский конгресс вновь разделил Польшу  ный союз. Неясно, какой из этих разделов имеет в виду которым завершилась Тридцатилетняя война.  беды союзных держав над Наполеоном.  К стр. 488. Крестовая конфедерация — имеются в виду объединения феодалов эпохи крестовых походов.  К стр. 489. На конгрессах Священного союза в Лайбахе (1821) и Вероне (1822) под руководством Але- ксандра I и Меттерниха обсуждались меры по подавле- нию революционного и национально-освободительного  К стр. 490. Сент-Дмсемский кабинет — британ- ское правительство.  Обозрение проявлений политической жп з н и в России  Впервые напечатано отдельной книжкой под загла- вием: «Записки Фон-Визина, очевидца смутных вре- мен царствований Павла I, Александра I и Николая I», в «Русской старине» 1884, АШ 4 и 5; полный и прове- ренный текст опубликован в книге «Общественные дви- жения в России в первую половину XIX века», т. I — Декабристы, СПБ., 1905 (однако и здесь были сделаны некоторые цензурные изъятия).  Писать свой труд М. А. Фонвизин начал, повиди- мому, не позже 1850 г., а закончил его, очевидно, к на- чалу 1853 г., когда посвятил его И. И. Пущину.  политическая история России», изданным в Париже в 1828—1830 гг. Эти авторы, не зная русского языка,  визин ставил своей целью не столько исправлять и поводу ее свое несогласие с исторической концепцией Карамзина, которой следовали французские авторы (несогласие это распространялось и на реакционную «Записку о древней и новой России» Карамзина, на
МИХАИЛ ФОНВИЗИН	которую Фонвизин ссылается в тексте).  «Проявления политической жизни в России» заклю-
0 повиновении вышней власти, и в а к о й власти должно повиноваться  Напечатано в журнале «Голос минувшего» 1916, № 10. Мы опустили заключительную часть статьи — «Объяснение текста» (пространное толкование текста	чались для Фонвизина в борьбе свободы и «граждан- ства» с самовластием. Это обстоятельство подчеркнуто им очень резко в самом начале его труда. Говоря, что  на высшей степени гражданственности», что «древние республики Новгород, Псков и Вятка наслаждались.
6П

СЕРГЕЙ МУ РАВЬЕВ-АПОСТОЛ— МИХАИЛ ВЕСТУ Ж Е В - РЮМИН

что «вольности были в древ-

ПОЛИТИ’

ней России во всей силе, когда еще Западная Европа

гив своего государя».

вания декабристского движения. «Обозрение» заканчи-
вается рассказом о восстании 14 декабря и о суде над
декабристами.

ожидал с нетерпением минуты лететь за славою или
смертью».

Возможно, что соавтором С. И: Муравьева-Апостола
сочинении «Православного катехизиса» был его друг
соратник М. П. Бестужев-Рюмин.

ляется конкретный полит
хической концепции русс
Из обширного труда

Печатается по тексту, находящемуся в деле осно-
вателя и главного деятеля Общества Соединенных
Славян П. И. Борисова («Восстание декабристов».
Материалы, т. V, М.—Л., 1926, стр. 17—18). Не исклю-
чено, что братья П. И. и А. И. Борисовы и были авто-
рами «Клятвы», как и нижеследующих «Правил Со-
единенных Славян» (см. там же, стр. 469).

штыка, вместо слова «город» — схематическое изобра-
жение башни, вместо слова «пбрты» — нарисованы три
якоря.



Печатается по тексту, находящемуся в деле С. И. Му-
равьева-Апостола («Восстание декабристов». Мате-
риалы, т. IV, М. — Л., 1927, стр. 254—255).

Напечатана в книге М. Довнар-Запольского «Тай-
ное общество декабристов», М., 1906. Текст речи, про-
изнесенной на втором собрании членов Общества Со-
единенных Славян, состоявшемся в местечке Лещине
12 или 13 сентября 1825 г., был восстановлен самим
М. П. Бестужевым-Рюминым по памяти (и нужно ду-
мать, неполно и приблизительно), по требованию След-
ственной комиссии.
Судя по показаниям члена Общества Соединенных
Славян Я. М. Андреевича, речь М. П. Бестужева-
Рюмина была пространнее. Прежде всего он будто бы
сказал, что целью Общества является «освобождение
целого отечественного народа от ига, его угнетающего,
и введение в России конституции», затем выдвинул ряд
предложений касательно революционной пропаганды
среди солдат. Другой член Общества, присутствовавший
на собрании, А. В. Веденяпин, показал, что М. П. Бесту-
жев-Рюмин говорил, в частности, об Аракчееве. Ничего
этого в дошедшем до нас тексте речи нет.

Эффект речи был необычайно велик. После того
как Бестужев-Рюмин кончил говорить, собравшиеся
принесли на образе клятву умереть за свободу, возгла-
шая при этом: «Да здравствует конституция! Да здрав-
ствует республика! Да здравствует народ! Да погибнет
различие сословий! Да погибнет дворянство вместе
с царским саном!»

Печатается по тексту автографа М. П. Бестужева-
Рюмина, приобщенного к делу С. И. Муравьева-Апостола
(«Восстание декабристов». Материалы, т. IV, М. —Л.,
1927, стр. 256). Воззвание было набросано накануне
или в самый день восстания Черниговского полка.
Распространения оно не получило.

опершись на



ский престол на условиях ограничения самодержавной
власти в пользу вельможной знати, предложенных ей
членами Верховного тайного совета. Анна Иоанновна,
приняв эти условия, вслед за тем отказалась от них и
порвала подписанную ею «кондицию», опираясь на
поддержку более широких дворянских кругов, опасав-
шихся диктатуры «верховников». Ни о каком «желании
народа» укрепить власть самодержавия, якобы имевшем
место в данном случае, не может быть и речи. Также
и воцарение Екатерины II, о котором упоминает Бесту-
жев, было делом дворянства, а не «толпы».

К стр. 513. Государь цесаревич — великий князь
Константин Павлович.

. К стр. 514. Комплименты по адресу Николая I
должны быть расценены как тактический ход, понят-
ный в письме на имя царя. А. А. Бестужев, конечно,
не верил ни в «великодушие», нц в «дарования» Николая
и кривил душой, говоря, что тот в бытность великим
князем «занимался делами правления и много читал»;
на деле Николай занимался только строевой службой

и был глубс

1ЫМ человеком.

Печатается по изданию: «Восстание декабристов».

Материалы, т. IV, М. — Л., 1927, стр. 89—92 и 105.

Печатается по «Сочинениям и письмам» М. С. Лу-
нина, под ред. С. Штрайха, П., 1923. Автограф на фран-
цузском языке сохранился в деле Лунина, вместе с пе-
------------- переводом, выполненным при

переводе)в
вдон, 1859.

Впервые опубликовано (в дру-
й звезде» А. И. Герцена, кн. V,

Точная дата очерка не установлена; написан он

Напечатано в книге «Из писем и показаний дека-
бристов. Критика современного состояния России и
планы будущего устройства», под ред. А. Бороздина,
СПБ., 1906. Письмо было адресовано генерал-адъю-
танту В. В. Левашеву, допрашивавшему декабристов.

кому. Как и остальные свои произведения, Лунин хотел
обнародовать этот очерк; посылая рукопись сестре,
он писал 15 сентября 1839 г. :«Эта рукопись, составлен-
ная мною с целью представить вопрос в его настоящем
свете, должна быть напечатана за границей. Мне бы

хотелось, чтобы она

на француз-

ском и на английском языках, без малейших изменений.
Ты можешь отослать ее Николаю Тургеневу через его

Печатается по тексту, опубликованному

«Из писем и показаний декабристов. Критика современ-

ного состояния России и планы будущего устройства»,
под ред. А. Бороздина, СПБ., 1906, —с дополнением
и некоторыми поправками по книге М. Довнар-Заполь-
ского «Мемуары декабристов», Киев, 1906. Заглавие
дано М. Довнар-Запольским.

родных и друзей в тайну; сговаривайся только устно,
с глазу на глаз, с людьми, внушающими полное дове-
К(М. С. Лунин. Общественное движение в России.

ьма из Сибири, М. — Л., 1926, стр. 31).

К стр. 515. В начале очерка М. С. Лунин ссылается
на манифест Н иколая I, завершавший судопроизводство
по делу декабристов, и на официальное «Донесение
Следственной комиссии», изданное «по высочайшему
повелению» в 1826 г. Союв Рюнимедский — договор,
заключенный в 1215 г. между английским королем Иоан-
ном Безземельным и восставшими против него баро-
нами, известный под названием «Великая хартия воль-
ностей» (был подписан в Рённемеде, близ Винд-
зора).
Письма из Сибири	дарственный сановник — М. М. Сперанский, руково- дивший работой по составлению свода законов. Фран-
Печатаются по «Сочинениям и письмам» М. С. Лу- нина (1923). К напечатанным здесь 30 письмам примы- кают еще три (1839—1840 гг), опубликованные позже в книге: Декабрист М. С. Лунин. Общественное движе- ние в России. Письма из Сибири (1926). Из общего числа 33 писем мы печатаем двенадцать. Впервые некото- рые из сибирских писем Лунина были обнародованы в «Полярной звезде» А. И. Герцена, кн. VI, Лондон, 1861.  В основу текста писем, напечатанных в «Сочине- ниях и письмах», были положены сохранившиеся в деле	цузы в последнее нашествие — т. е, в 1812 году.  К стр. 523. О стихах С. И. Муравьева-Апостола см. примечание на стр. 626 наст, издания. •  Из «Розыски исторического»  Напечатано в «Сочинениях и письмах» (1923), по списку, сохранившемуся в деле Лунина.
Лунина рукописи русских переводов, отредактирован- ных самим Луниным. Выявленные позже французские подлинники писем вносят в ряде случаев некоторые	
коррективы в печатный текст (см. «Общественное дви- жение в России. Письма из Сибири», 1926, стр, 46—50); установление окончательного текста «Писем из Сибири» не отвечало задачам настоящего издания.  К стр. 518. Письмо, озаглавленное: «Прощание», посвящено воспоминанию о 1824—1825 гг., когда Лунин служил в Варшаве, в Гродненском гусарском полку. Имя женщины, которую любил Лунин, до сих пор оставалось не установленным. Речь идет о гр. Наталье Александровне Потоцкой, внучке известного польского патриота Станислава Потоцкого. Свидание Лунина с нею, о котором говорится в письме, происходило, вероятно, в принадлежавшем Потоцким старинном Вилановском замке неподалеку от Варшавы. Красота Н. А. Потоцкой, по словам ее матери, «вызывала удив- ление в окружающих» (см. «Мемуары гр. Потоцкой», б. о. г., стр. 97—98); французская писательница Дель- фина Га (мадам де Жирарден) сделала ее героиней своих произведений. В конце 1820-х годов Н. А. Потоцкая вы- шла замуж за кн. Сангушко. Когда Лунин вспоминал о Н. А. Потоцкой, ее уже не было в живых: она умерла в 1830 г. (род. в 1807). Лунин, невидимому, долго не знал об этом; во всяком случае, он запрашивал сестру о судьбе Н. А. Потоцкой еще в декабре 1839 г. (см. его «Общественное движение в России. Письма ив Сибири», М.—Л., 1926, стр. 35). Предок Н. А. Потоцкой, осво- бодитель Вены, — конечно, Ян Собеский, польский король и знаменитый полководец; в 1683 г. он освобо- дил Вену, осажденную турками. Царедворец старой школы, стоявший во главе почтового ведомства, — кн. А. Н. Голицын (1773—1844), известный реакционер, мистик и ханжа, «холопская душа», по определению Пушкина, в прошлом министр народного просвещения и духовных дел.  К стр. 519. Латинский текст — не совсем точная цитата из комедии Мольера «Мнимый больной» (из 3-й интермедии, написанной на смеси варварской латыни   К стр. 520. Министерство объявляет...—Речь идет об известной формуле: «Православие, самодержавие и народность», ставшей лозунгом царизма при Нико- лае I. Автором этой формулы был ярый реакционер, министр народного просвещения С. С. Уваров, заявив- ший в 1832 г., что «последний якорь спасения и верней- ший залог силы и величия нашего отечества» — в «охра- нительных началах православия, самодержавия и на- родности». Мещанин во дворянстве... и т. д. — Журден, герой комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».  К стр. 521. Манифест 12 декабря 1825 е. (а не 1826, как в «Сочинениях и письмах») — манифест Ни- колая I о восшествии на престол.  К стр. 522. Тайный союз (здесь и дальше) — так Лунин называет тайное общество декабристов. Госу- 82 Декабристы	в нынешнее царствование  Напечатано в переводе с французского подлинника в книге: Декабрист М. С. Лунин. Общественное дви- жение в России. Письма из Сибири, под ред. С. Штрайха, М—Л., 1926.  К стр. 526. «Разбор донесения тайной комиссии», на который ссылается Лунин в подстрочном примеча- нии, это его собственное сочинение, которое он только пытался издать за границей, но которое в Париже в 1840 г. в свет не выходило; напечатано впервые оно было в «Полярной звезде» А. И. Герцена, кн. V, Лон- дон, 1859 (вошло в «Сочинения и письма»).  К стр. 527. Его преемник — И. Ф. Паскевич, заменивший И. И. Дибича на посту главнокомандую- щего во время польской кампании.  К стр. 528. ... царский дворец сгорел дотла. — Пожар Зимнего дворца произошел не в 1838, а в 1837 г.  К стр. 529. Победитель Эривани — И. Ф. Паске- вич, получивший за взятие крепости Эривань во время русско-персидской войны титул графа Эриванского.  К стр. 530. Лондонский договор — договор, под- писанный 24 июня (6 июля) 1827 г. в Лондоне между Россией, Англией и Францией, которые решили отстаи- вать автономию Греции, боровшейся против турецкого владычества; секретное приложение к договору пре- дусматривало в случае необходимости вооруженное выступление против Турции, которое вскоре и было осуществлено: 8 (20) октября 1827 г. произошло морское сражение при Наварине, где соединенная русско-англо- французская эскадра уничтожила почти весь турецкий  ского телеграфа» (в 1834 г.), за напечатание неодобри- тельного отзыва о понравившейся Николаю I казенно-  Закрытие двух университетов. — В марте 1839 г. был временно закрыт Киевский университет, вследствие обнаружения среди студентов тайного политического общества; тогда же репрессивные меры были приме- нены и в отношении Дерптокого (Юрьевского) уни- верситета. Основание третьего... — Лунин, вероятно, имел в виду реорганизацию Ришельевского лицея в Одессе.  К стр. 532. Туркманчайский договор (10 февраля 1828 г.) и Адрианопольский договор (2 сентября 1829 г ) укрепили позиции России на Ближнем Востоке в ре- зультате успехов, одержанных русской армией в войнах с Ираном (1826—1828) и Турцией (1828— 1829).

ОТДЕЛ

я
=
я
651

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ--ВЛАДИМИР Р О 3 А Л Ь О Н - С О Ш А Л Ь С К И Й

мечянии к статье В. Ф. Одоевского: «Здесь кстати счи- таю заметить, что статья моя «О направлении нашей  говорю свое мнение о сочинениях Жуковского, Пушкина моегон^Гитво* него ^та^гажения^ибо Гм*оих гла” зах строгого разбора стоят сочинения одних людей с талантом; касательно их только заблуждений критика должна просвещать читателей, потому что ошибки Пра- донов и Тредьяковских всякому в глаза кидаются» («Мнемозина», ч. И, стр. 184).	в одном мире фантазии, здесь говорит несчастие истин- ное голосом боли, голосом отчаяния» («Взгляд на теку- щую словесность» — «Невский зритель» 1820, ч. I, март, стр. 79—81). Кроме того, Кюхельбекер посвятил творчеству А. Буниной особую статью в «Сыне отече- ства» 1820, ч. 61, М 17.  КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ
Разбор фо н-д е р-Б орговых переводов русских стихотворений  Напечатано в «Сыне отечества» 1825, ч. 103, № 17.  к статье «О направлении нашей поэзии...», знаменуя русской литературы.  К стр. 554. Известная школа — писатели-карам- зинисты. — Незаслуженно высоко оценивая поэзию Анны Буниной, Кюхельбекер еще в 1820 г. особенно хвалил ее за самобытность слога, который, по его мне- нию, «не есть слог новейшей поэзии, очищенной тру- дами Дмитриева, Жуковского, Батюшкова». О вПрогулке болящей», в частности, он писал: «Несмотря на некото- рые неровности, какая сильная, живая поэзпя! Здесь не мечтательное несчастие унылого юноши, который в существенном миро но нашел того, что может дышать	Не сколько мыслей о поэзии  Напечатано в «Сыне отечества» 1825, ч. 104, Л» 22. Статья эта была последним выступлением К. Ф. Рылеева в печати (22-я книжка «Сына отечества» вышла в свет в конце ноября 1825 г.).  Было высказано предположение, что подзаголовок статьи: «Отрывок ив письма к НИ» означал скрытую форму обращения к А. С. Пушкину, поскольку в основ- ных своих положениях статья касается литературных вопросов, обсуждавшихся в переписке Рылеева с Пуш- киным (см. «Полное собрание стихотворений» К. Ф. Ры- леева, «Библиотека поэта», Л., 1934, стр. 550).  К стр. 559. Цитата из Ансильона взята из книги: «Естетические рассуждения г. Ансильона», СПБ., 1813, стр. 134. Ссылка на «Вестник Европы» имеет в виду статью некоего И. Р...ина «Нечто о споре по поводу Онегина»; можно допустить, что в «Вестнике Европы» вкралась опечатка в инициале автора этой статьи и по им был Н. М. Рожалин, член кружка любомудров.

ПРИЛОЖЕНИЯ

АЛЕКС А 11 Д Р У Л Ы Б Ы III Е В	И .1 А Д II 11 II |>
Письмо к другу в Германию  Напечатано в сборнике «Декабристы и их время», т. I, М., 1928. Частично по другому источнику текста было опубликовано в «Русской старине» 1902, № 12.  «Письмо» сохранилось в копии с утраченной руко- писи на французском языке, находившейся в бумагах литературно-театрального общества «Зеленая лампа». Авторство А. Д. Улыбышева (как и для следующего очерка — «Сон») доказано Б. Л. Модзалевским (см. указанный сборник, стр. 41—44).  Сои  Напечатано в сборнике «Декабристы и их время», т. I, 1928, — по рукописи на французском языке, со- хранившейся среди бумаг общества «Зеленая лампа».  К стр. 563. Михайловский замок — дворец Павла I, в котором он был убит. Теперешний владелец Аничкина дворца — или Александр I, или великий князь Николай Павлович, живший в этом дворце в 1819 г.	1' О а А Л Ь О Н - С О Ш А Л [> С К II й  Рылеев в темнице  Печатается по не вполне исправному тексту, со-  в 1827 г.» и опубликованному в статье М. Цявловского «Эпигоны декабристов» («Голос минувшего» 1917, № 7/8).  К стр. 567. Суждение В. Розальон-Сошальского  К стр. 563. Под личиною радения об устройстве государственном... и т. д. —Текст явно испорчен, но не подлежит сомнению, что речь идет о военных поселе- ниях. Коварный советник — Аракчеев.  Стиховые цитаты в тексте — ив произведений Рылеева.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИИ

Аббас I (1557—1628) — шах Персии, отличавшийся
жестоким, деспотическим нравом.

Абулъфеда (1273—1331)— арабский писатель, автор
«Доисламитской истории».

Август — Кай Юлий Цезарь Октавиан (63 до и. э.—
14 н. э.), племянник Юлия Цезаря, первый римский
император; имя Август (священный) было дано ему
сенатом и впоследствии стало императорским титулом.

оне которой 20 ноября (2 декабря) 1805 г. произошло
сражение между союзными войсками с одной стороны
и французами — с другой; сражение закончилось реши-

Альбион — древнее название Англии, распростра-
ненное в поэзии.

Альфиери Витторио (1749—1803) — итальянский
драматург и публицист, автор трактата «О государе
и о литературе», в котором отразились его республи-
канские взгляды.

Альциона или Гальциона (миф.) — царевна, пре-
вращенная Нептуном в птицу.

Аммон — бог солнца в египетской мифологии.

Амфиктионический союз — союз амфиктионов («со-
седей святилища»), объединение греческих племен,
собиравшихся при святилище какого-нибудь бога для
разрешения споров и обсуждения общих дел.

Амфион (миф.) — сын Зевса, наделенный музы-
кальным дарованием такой силы, что, играя на лире.

возлюбленный

благодарность лев в вроде

Азраил — ангел смерти в мусульманской мифоло-

I и наслед-

Али-Паша (1741—1822)

государственный деятель и полководец, отличавшийся
непомерным себялюбием и эксцентрическими выход-
ками, из которых особенно часто упоминается в литера-
туре одна: для того чтобы заставить афинян говорить
о себе, Алкивиад отрубил хвост у дорого стоившей
ему собаки.

Алкид—см. Геракл.

Алкоран — Коран, священная книга магометан.

Альба герцог (1507—1582) — испанский государ-
ственный деятель, наместничество которого в Нидер-
ландах было ознаменовано жестоким притеснением
народа.

жертву чудовищу, но спасенная Персеем (см.).

Аннибал или Ганнибал (247—183 до н. э.) — кар-
фагенский полководец, многократно побеждавший рим-

Ансильон Фридрих (1767—1837) — немецкий поли-
тический деятель и публицист.

_ Антиной — римский юноша (И в.), отличав-
шийся красотой, любимец императора Адриана, ради
которого решил пожертвовать жизнью и бросился

Антология — сборник древнегреческих стихотво-
рений, составленный в I веке до н. а.; впоследствии
это название перешло и на другие греко-латинские
стихотворные сборники.

Антоний (83—31 дон. Э.) — римский военачальник
и государственный деятель, триумвир.

Аполлон (миф.) — бог света, солнца, поэзии, музыки
и других искусств, предводитель муз.

Арбузов Антон Петрович (ум. в 1843 г.) — морской
офицер, декабрист, член Северного общества; принимал
активное участие в восстании 14 декабря, был приго-
верен к каторге; в 1839 г. поселен в Енисейской губер- нии.  Ареонавты — по древнегреческим сказаниям, море- плаватели, отправившиеся на корабле Арго в первое плавание в далекие, незнакомые края.  Аргос — город в древней Греции, центр области Арголиды; аргивяне — жители Аргоса.  Арей (миф.) — бог войны.  Ареопаг — верховный суд в древних Афинах.  Ариман — дух зла в персидской мифологии.  Арион — греческий поэт и музыкант (VII—VI в. до и. э.); по легенде, Ариона, плывшего на корабле, хотели убить перевозчики, но он выпросил у них позво- ления исполнить предсмертную песнь, после чего бросился в море и был спасен дельфином, который вынес певца на берег.  Ариост — Ариосто Лодовико (1474—1533), ита- льянский поэт, автор героической рыцарской поэмы «Неистовый Орланд».  ученый-филолог, имя которого стало нарицательным, обозначая просвещенного, но строгого и педантичного  Аристид (540—467 до и. э.) — афинский полко- водец и государственный деятель; в литературе — образец гражданских добродетелей и справедливости.  Аристипп (435—360 до и. э.) — греческий фило- соф, учивший, что счастье заключается в наслаждении.  тиранна Гиппарха; спрятав кинжалы под миртовыми ветками, они закололи тиранна во время празднества и были казнены.  Армида — героиня поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим», волшебница, своими чарами удержи- вавшая в волшебном саду героя поэмы — Ринальдо.  Арминий (I в.) — вождь древних германцев, по- бедивший римские легионы.  Аскалон — один из главных филистимлянских горо-  Астрея (миф.) — богиня справедливости; выра- жение «век Астреи» означало в литературе счастливый «золотой век».  Атлас или Атлант (миф.) — титан, в наказание за попытку овладеть небом осужденный Зевсом под- пирать небесный свод.  Атриды — сыновья микенского царя Атрея — Ме- нелай и Агамемнон, герои сказаний о Троянской войне.  Атропа (миф.) — одна из парок (см.).  Аттика — область древней Греции.  Аустерлиц — см. Австерлиц.  Афродита (миф.) — богиня любви и красоты. ахеяне— древние греки.  Ахерон (миф.) — река в подземном царстве мертвых.  Ахилл — герой сказаний о Троянской войне, воспетый в «Илиаде» Гомера.	тик искусства; извлечения из его «Курса литературы» (1750) неоднократно переводились на русский язык в начале XIX века.  Бахус (миф.) — бог вина.  Беллона (миф.) — богиня войны.  Бентам Иеремия (1748—1832) — английский писа- тель по вопросам права, популярный в России среди либералов.  Беррийский герцог — Шарль-Фердинанд (1778— 1820), сын наследника французского престола, убитый рабочим Лувелем.  Бестужев Александр Федосеевич (1761—1810) — отец братьев-декабристов, педагог и публицист, при- держивавшийся прогрессивных философских и обще- ственных взглядов.  Бетанкур Августин (1758—1824) — инженер, архи- тектор, с 1808 г. генерал русской службы, основатель Института инженеров путей сообщения; по происхо- ждению испанец.  Биньон Луи-Пьер-Эдуард (1771—1841) — фран- цузский дипломат, публицист и историк, тенденциозно освещавший франко-русские отношения в эпоху напо- леоновских воин.  Бион (III в. до н. э.) — греческий поэт-идиллик.  Битобей— Битобё (1732—1808), французский поэт, автор поэмы «Батавы».  Блюхер Гергард-Лебрехт (1742—1819) — прусский фельдмаршал, командовавший войсками в войнах  Боало — см. Буало.  Бобров Семен Сергеевич (1761—1810) — поэт, не пользовавшийся успехом у современников.  Богданович Ипполит Федорович (1743—1803) — поэт, прославившийся шутливой поэмой «Душенька» (1778-1783).  Борецкая Марфа (вторая половина XV века) — вдова новгородского посадника Исаака Борецкого, ского самодержавия, известная более под именем Марфы- Посадницы.  Боуринг Джон (1792—1872) — английский госу- дарственный деятель, путешественник, писатель и переводчик; в 1821—1823 гг. издал двухтомное собра- ние переводов из русских поэтов.  Бошняк Александр Карлович (1786—1831) — тай- ный агент полиции, провокатор, способствовавший раскрытию заговора декабристов.  Боян (Баян) — сказочный древнерусский поэт, упомянутый в «Слове о полку Игореве»; в переносном значении — поэт, певец.  Брандт Карстен (ум. в 1693 г.) — голландец, корабельный мастер, первый наставник Петра I в морском деле.  Брут Люций Юний (VI в. до н. э.) — римлянин, поднявший восстание против последнего царя древнего Рима Тарквиния Гордого, первый консул Римской рес- публики.
Барков Иваи (1732—1768) — поэт и переводчик, известный по преимуществу как автор непристойных стихотворений.  Барон Брамбеус — литературный псевдоним писа- теля О. И. Сенковского (1800—1858).  Бартелеми Жан-Жак (1716—1795) — французский археолог, автор «Путешествия Анахарсиса по Греции» (см.).  вБатавцы, или Освобождение Голландии» — «Ба- та вы» (первоначально: «Вильгельм Нассау»), поэма Битобё (написана в 1773—1797 гг.).  Батте Шарль (1713—1780) — французский теоре-	Брут Марк Юний (85—42 до н. э.) — римский канцев, убивших в 44 г. до н. э. Юлия Цезаря. В лите- ратуре Брут служил излюбленным образом самоотвер- женного борца за свободу.  Брюховецкий Иван Мартынович — украинский гет- ман, в 1668 г. поднявший восстание против Москвы, ве поддержанное украинским народом.  Буало или Депрео Николай (1636—1711) — фран- цузский поэт, теоретик классицизма.  Бунина Анна Петровна (1774—1828) — посред-
Бурбонский дом, Бурбоны — королевская династия, царствовавшая во Франции (с 1589 до 1830 г.), в Испа- нии (с 1700 до 1931 г.) и в некоторых других странах.  Бурцов Иван Григорьевич (1794—1829) — офицер, член Союза Благоденствия, с 1827 г. служил на Кав- казе и являлся одним из фактических руководителей русско-турецкой войны 1828—1829 гг.  Бюффон Луи (1707—1788) — французский ученый,  Вакх (миф.) — бог вина и веселья. _ брецов, геройски павших на поле битвы.  Вандалы — древнегерманское племя, в 450 г. овладевшее Римом и уничтожившее в нем множество памятников культуры и искусства; слово «вандал» стало нарицательным для невежд и разрушителей	русской службы, с 1822 г. главноуправляющий путями сообщения, при котором А. А. Бестужев состоял адъю- тантом.  Витгенштейн, граф, Петр Христианович (1768— 1842) — генерал-фельдмаршал, участник войн против  ной) армией.  Витт, граф, Иван Осипович (1781—1840) — началь-  на юге России, в октябре 1825 г. лично доложивший Александру I о деятельности тайного Южного общества (на основании донесений своих агентов).  Воейкова Александра Андреевна (1797—1827) — воспитанница и друг В. А. Жуковского, жена писателя А. Ф. Воейкова, тесно связанная со многими литера- турными деятелями 1820-х годов.  Волконская Мария Николаевна (1805—1863) — дочь генерала Н. Н. Раевского, жена декабриста кн. С. Г. Волконского, в 1826 г. последовавшая за ним
Ватерлоо — селение в Бельгии, возле которого 18 июня 1815 г. произошло сражение между союзными войсками и французской армией, проигранное Напо- леоном и решившее его участь.  Уе^а — Лопе де Вега (1562—1635) — испанский драматург.  Вейсман Отто-Адольф—генерал русской армии, отличившийся во многих походах; в 1773 г. был убит при атаке неприступной позиции турок за Дунаем.  в литературе — популярный образ гражданского героя, мужественного и благородного.  ный и государственный деятель, победитель Наполеона при Ватерлоо.  Вельзевул — библейское название сатаны.  Венера (миф.) — богиня любви и красоты, ро-  Вентурини Карл— автор книги «Освободительная война России и Германии против французского господ- ства при Наполеоне Бонапарте в 1812—1815 гг.», издан- ной на немецком, шведском и голландском языках (4 тома, 1816—1819).  Веста (миф.) — богиня целомудрия.  Видок Эжен-Франсуа (1775—1857)—французский сышик, в прошлом уголовный преступник, автор в 1829—1830 гг.  Визу рейс — латинское название реки Везер в Германии.  Вильгельм Завоеватель (1027—1087)—король Аи-  Вальевльл» Нассау (1533—1584) — принц Оранский, граф Нассауский, возглавивший борьбу за независи- мость Нидерландов против испанского господства.  Вильсон Роберт-Томас (1777—1849) — английский генерал, в 1812 г. находившийся при главной квартире  Винкельманн Иоганн-Иоахим(1717—1768) — немец- кий археолог и историк искусства древности.  Винкелърид Арнольд — швейцарский крестьянин, смертью победу швейцарцев над австрийцами.  Вирият (11 в. до н. э.) — народный герой Лузи- тании (древней Португалии), успешно боровшийся против римского владычества.  Виртембергский герцог Александр-Фридрих(1771— 1833) — брат императрицы Марии Федоровны, генерал	в Сибирь.  Волконский, князь, Петр Михайлович (1776— 1852) — видный сановник и личный друг Александра I. с 1810 по 1823 г. состоял начальником Главного штаба.  Волынский Артемий Петрович (1689—1740) — госу- дарственный деятель; при Анне Иоанновне вступил в борьбу с временщиком Бироном и был казнен по обвинению в казнокрадстве и взяточничестве, а также в намерении устранить от власти немцев и изменить государственные порядки в России.  Воронцов, граф, Михаил Семенович (1782—1856) — генерал, видный участник кампаний 1812—1814 гг., в 1815—1818 гг. командир оккупационного корпуса во Франции, с 1823 г. — новороссийский генерал- Г^' йос/покоа Александр Христофорович (1781—1864)— поэт-новатор, отчасти продолживший поэтическую тра- дицию Радищева, и крупный ученый-филолог, автор «Опыта о русском стихосложении» (1812), излагавшего теорию народного стиха.  Вулкан (миф.) — бог огня; утратив божественную власть, стал искусным кузнецом.  Гайдн Иосиф (1732—1809) — немецкий композитор.  Галатея (миф.) — морская нимфа, олицетворение спокойного и блестящего моря.  Галлер Альбрехт (1708—1777) — швейцарский поэт и ученый, автор описательной и дидактической поэмы «Альпы».  Галлия — римляне называли Галлией две области:  Галль Франц-Иосиф (1758—1828) — немецкий врач, изобретатель френологии — «учения», согласно кото- рому о характере и способностях человека можно судить по строению его черепа.  $ Гамадриады или дриады (миф.) — лесные нимфы,  Ганимед (миф.) — прекрасный юноша, виночерпий  Гарольд (1015—1066) — предводитель варяжской дружины, а впоследствии норвежский король; был женат на дочери Ярослава Мудрого Елизавете; ему приписана любовная песня в честь Елизаветы.  Геба (миф.) — богиня юности, разливавшая в чаши  Гедеон (ок. ”1726—1763) - придворный священник при Елизавете Петровне, славившийся своими про- по случаю Лиссабонского землетрясения 1755°г\  Гедимин (ум. в 1341 г.)—литовский великий князь;
воевал с немецкими рыцарями и вмешивался в удель-
ные распри русских князей.

Гелиогабал (204—222) — римский император (был
провозглашен императором 14 лет от роду), жестокий
тиран и чудовищный развратник.

Геллерт Христиан (1715—1769) — немецкий писа-

Гельвуя — гора в Палестине; у подножия ее,
по преданию, израильтяне были разбиты филистимля-
нами, в связи с чем Давид (см.) произнес проклятие:
«Горы Гельвуйские! да не снидет ни роса, ни дождь
на вас, и да не будет на вас полей с плодами».

Георг III (1738—1820) — английский король.

Геракл, Геркулес (миф.) — сын Зевса и смертной
женщины Алкмены, могучий богатырь: еще младен-
цем задушил двух змей, брошенных в его колыбель,
а затем, чтобы заслужить бессмертие, совершил две-

боровшийся против польской и
и покорные им бояре заключили
Чудова монастыря и уморили

— римский

патриарх,
и; поляки
в темницу
смертью.

Герострат — грек, известный тем, что, желая
прославиться, сжег в 356 г. до и. э. великолепный
храм Дианы в Эфесе; отсюда выражение: «Геростратова
слава».

Герц Иоганн (1737—1821) — прусский государ-
ственный деятель и публицист, в 1779—1785 гг. послан-
ник в Петербурге.

Гетиелъ Вильям

Гильдебранд—папа римский Григорий VII (в
1073—1085 гг.), стремившийся упрочить за папским

Гименей (миф.) — бог брака, покровитель супру-
жеской любви.

Гиперборейцы — в греческой мифологии идеально-
счастливый народ, живущий па севере; в литературе
Гиперборейской страной называли Россию.

Глазунов Иван Петрович (1762—1831) — книго-
торговец и издатель.

Голиаф — по библейскому преданию, великан-
филистимлянин, которого юный Давид (см.) убил
камнем, пущенным из пращи, и тем самым избавил
Иудею от врага.

Гонаалъв — Гонзальво Кордуапский (1443—1515),
испанский полководец.

Гореоли Иван Саввич (1770—1862) — петербург-
ский обер-полицмейстер в 1811—1821 гг.

Горчаков, князь, Александр Михайлович (1798—
1883) — товарищ А. С. Пушкина по лицею, дипломат,
впоследствии министр иностранных дел и канц-

Гостомысл — легендарн
ских славян, якобы предлс
жение варяжских витязей.

юдитель новгород-
призвать на кня-

Готский берег — германские берега Северного

Давид — царь израильский, славившийся в юности
игрой на арфе, автор приписываемых ему религиозных
песен — псалмов; по библейскому рассказу, сразил
великана Голиафа (см.).

Даниил Романович (1201—1264) — князь галицкий,
зять Мстислава Мстиславича Удалого.

Данилевский — Михайловский-Данилевский Але-
ксандр Иванович (1790—1848) — офицер, участник войн
против Наполеона, видный военно-исторический писа-

Д’Арленкур Шарль-Виктор (1789—1856) — фран-
цузский романист, популярный в 1820-е годы.

Дафнис (миф.) — прекрасный юноша-пастух, пото-
мок и любимец богов, искусный игрок на свирели.

Дашкова, княгиня, Екатерина Романовна (1743—

1810) —друг в сотрудница Екатерины II, дирек-

в духе теории классицизма.

Де-Линь принц Жозеф (1735—1814) — военный
деятель, родом бельгиец, служил во французской и в
австрийской армиях, а в 1782—1788 гг. находился
в России.

Дельфы — город в древней Греции у подножия
горы Парнас, знаменитый в древности своим святц-

бурге.

Детю де-Трасси (1754—1836) — французский фило-
соф и политический писатель, автор «Комментариев на
«Дух законов» Монтескье» и других сочинений, которые внимательно изучались декабристами.  Джеффери (Джеффри) Френсис (1773—1850) — английский публицист и критик, редактор влиятель- ного либерального журнала «Эдинбургское обозрение» (1803—1829), противник романтизма.  Дибич-Забалканский, граф, Иван Иванович (1775— 1831) — генерал-фельдмаршал, любимец Аракчеева и доверенное лицо Александра I, один иа проводников реакционной политики, бездарно командовал войсками во время турецкой и польской кампаний (1829 и 1830 гг.).  Диелет-Гирей—Девлет-Гирей I (1551—1577), крым- ский хан, совершавший разрушительные набеги на русские владения; в 1571 г. ему даже удалось сжечь Москву.  Дион Сиракузянин (409—353 ДО н. э.) — правитель  Дионисий Старший (431—367 до и. э.) — тиранн ное под названием «Дионисиево ухо» (особый свод в тюрьме, позволяющий подслушивать речи заключен- ных).  Дмитриев-Мамонов, граф, Матвей Александро- вич (1790—1863) — сын фаворита Екатерины И; в 1812 г. сформировал на свои средства казачий полк и был произведен в генерал-майоры; инициатор тай-  тической деятельности.  •Днепровская русалка» — «Леста, или Днепров- ская русалка», либретто оперы, переделанное из немецкого («Дунайская нимфа») Н. С. Краснопольским (в 1804 г.) и положенное на музыку Кавосом и Давы- довым.  Долгорукий, князь, Яков Федорович (1659—1720) — государственный деятель при Петре I, отличавшийся независимостью своих мнений и не боявшийся смело отстаивать их перед царем.  Долгоруков, князь, Илья Андреевич (1797—1847) — офицер, член Союза Благоденствия, рано устранился от участия в тайных обществах и к следствию по делу декабристов не привлекался.  Домициан Тит Флавий (51—96) — последний рим- ский император из дома Флавиев, жестокий тиран.  Дон Жуан 'Австрийский (1547—1578) — испанский полководец, побочный сын императора Карла V.  Дон Карлос (1545—1568) — инфант испанский, сын и наследник короля Филиппа II, жертва его жесто- кого нрава; современники подозревали, что Карлос был убит по приказанию Филиппа.  Дон Филипп — Филипп II (1527—1598) — король Испании, деспот и изувер.  Дории — генуэзский дворянский род, пользовав- шийся большим влиянием в XIII—XVI вв.  Дорошенко Петр (ум. в 1698 г.) — гетман Украины в 1665—1676 гг., честолюбец и политикан, бунтовав- ший против Москвы и ненавидимый народом.  «Дунайская нимфа» — опера австрийского компо- зитора Гейслера (1803).  Дюмарсе (1676—1756) — французский писатель, участник «Энциклопедии», где писал по вопросам грамматики.  Дюпати Шарль (1746—1788) — французский писа- тель либерального направления, автор популярных в свое время «Писем об Италии» (1785).  Евксин — см. Эвксин.  Евмениды — см. Эвмениды.	Егова — одно из имен бога у древних евреев.  Елизавета — Елизавета Алексеевна (1779—1826)— императрица, жена Александра I.  Епаминонд (Эпаминонд) (ок. 418—362 до н. э.) — фиванский полководец и государственный деятель.  Ермолов Алексей Петрович (1772—1861) — генерал, герой Отечественной войны, с 1817 г. командир Отдель- ного Кавказского корпуса и главноуправляющий в Грузии; настроенный оппозиционно по отношению лярностыо в передовых общественных кругах.  Жан-Жак — Руссо Жан-Жак (1712—1778).  Жан-Поль — литературный псевдоним Иоганна- Поля Рихтера (1763—1825), популярного в свое время немецкого писателя.  «Жилъблаз» — роман французского писателя Ле- сажа (1733).  Жоанно Шарль-Анри-Альфред (1800—1837)—фран- цузский график, гравер и живопивец.  Жолкевский Станислав (1547—1620) — польский гетман и канцлер, жестоко усмиривший казацкое восстание, вспыхнувшее на Украине под предводи- тельством Наливайки и Лободы.  Закревский, граф, Арсений Андреевич(1783—1865)— генерал, с 1823 г. генерал-губернатор в Финляндии, впоследствии министр внутренних дел (1828—1831) и московский военный генерал-губернатор (1848— 1859).  Занд Карл (1795—1820) — студент Тюбингенского университета (в Германии), казненный за убийство (23 марта 1819 г.) реакционера Августа Коцебу (см.).  Зевес, Зевс (миф.) — главный бог религии древних греков, властелин мира, царь природы, отец богов и людей.  Зенон (V в. до н. в.) — греческий философ, осно- ватель стоической школы, видевший идеал в мудреце, равнодушном ко всему, что происходит в мире.  Зефир (миф.) — обожествленный легкий ветер, сын Эола и Авроры.  Зоил (IV—III в. до н. э.) — греческий оратор, философ и критик; со времен древности имя его стало нарицательным, обозначая пристрастного и придир- чивого критика.  Зосима (ум. в 1478 г.) — монах, основатель Соло- вецкого монастыря.  Зоя (978—1050) — византийская императрица, про- жившая весьма бурную жиань и известная главным образом своими любовными приключениями.  Зунд — пролив, отделяющий датский остров Зеланд от Швеции.  Иды марта — день убийства Цезаря: 154 марта 44 г. до в. э.  Изабелла Кастильская (1450—1504) — испанская королева, отличавшаяся умом, энергией и честолюбием, жена короля Фердинанда; оказала поддержку Хри- стофору Колумбу.  Иамаил — по библейскому преданию, сын патри- арха Авраама от его наложницы Агари (рабыни-егип- тянки); удаленный с матерью в пустыню, он потом женился на египтянке и стал родоначальником бедуин- ских племен.  Измайлов Александр Ефимович (1779—1831) — писатель и журналист, издатель журнала «Благона- меренный» (1818—1826).  Израиль — еврейское имя, под которым подра- зумевается весь древний иудейский народ.
Икар (миф.)—юноша, сын Дедала; спасаясь от пленения, он поднялся на крыльях, скрепленных воском, слишком близко к солнцу, лучи которого растопили воск, и Икар упал в море, где и погиб.  И лисе — река в Греции.  Илья — см. Долгоруков И. А.  Ингрия (Ингерманландия, Ижорская земля) — название местности, расположенной по берегам Невы и Финского залива.  Инаов Иван Никитич (1768—1845) — генерал, в 1820—1823 гг. исполнял обязанности наместника Бессарабской области; под его начальством служил ссыльный А. С. Пушкин.	_  Иоанн Цимисхий (ум. в 976 г.) — византийский император.  Ионафан — по библейскому преданию, старший сын царя Саула, друг и соратник Давида (см.), храб- рый юноша, отличившийся в битвах с филистимлянами, павший вместе с отцом в битве при Гельвуе и оплакан- ный Давидом в поминальной песне.  Иосиф II (1741—1790) — немецко-римский (ав- стрийский) император.  Иосиф Бонапарт (1768—1844) — брат Наполеона, король неаполитанский (1806—1808) и испанский (1808—1813).  Истм — Коринфский перешеек в Греции, где в древности происходили Истмийские игры — все- народные состязания (гимнастические, конные, а позже — в области разных искусств).  «История Абульфеды» — см. Абульфеда.  Исфраил — божество персидской мифологии.  Итака — один из семи Ионических островов, шаяся русскими войсками на Кавказе в целях защиты от «немирных» горцев.  Калдерон (Кальдерон) Педро (1600—1681) — испан- ский драматург.  тор, отличавшийся необузданным развратом, жесто- костью и диким самодурством; по преданию, назначил  ность в Риме; консулы должны были присутствовать  Калипп — афинянин, в 354 г. до н. э. предатель- ски убивший Диона Сиракузяиина (см.).  Каменский,граф,Михаил Федотович (1738—1809)— генерал-фельдмаршал; в 1806 г. был назначен главно- командующим армией, действовавшей против фран-	«Ябеда» (1798).  Карл Анжуйский (1226—1285) — крупный феодал, полководец; в 1268 г. завладел королевством Неаполь и Сицилия.  Карл Великий (742—814) — король франков и с 800 г. император новой Римской империи.  Карл IV (1748—1819) — испанский король.  Карл V (1500—1558)—римский император (под именем Карла I — испанский король).  Карл X (1757—1836)—французский король, свер- гнутый революцией 1830 г.  Карловингские поэмы — цикл французских эпи- ческих поэм о Карле Великом и его времеви.  Карломан (751—771)—младший брат и сопра- витель римского императора Карла Великого.  Карлскрона — шведская военная гавань па Бал- тийском море.  Кассандра — залив, омывающий полуостров Кас- сандрин» в Греции.  Кассий Гай Лонгин (I в. до н. а.) — римский поли- тический деятель, республиканец, вместе с Брутом возглавивший заговор против Юлия Цезаря.  Касталийский ток (миф.)—источник поэтического вдохновения на горе Парнас, в который Аполлоном была превращена нимфа Касталия.  Катилина Люций Сергий (I в. до н. э.) — римский политический деятель, организатор заговора против сената (в 63 г.), пользовавшийся поддержкой бедноты; заговор был раскрыт и разгромлен Цицероном.  Катон Старший (234—149 до н. э.) — римский полководец и государственный деятель, прозванный Цензором; упорно боролся против порчи нравов и  Катон Младший или Утнческпй_(95—46 до н. э.)— правнук предыдущего, политический деятель и фило- соф-стоик, убежденный и неподкупный республи- покончил с собой, убедившись в гибели республики. В литературе имя Катона служило символом граждан- ской доблести и преданности свободе.  Катты (хатты) — народ древнегерманского пле-  Квинт Курций (I в.) — римский историк, автор «Истории Александра Великого».  Квиритская эемля — Рим; квириты — официаль- ное название римских граждан.  Квирога Антонио (1784—1841) — испанский гене- рал и политический деятель, организатор револю- циопных заговоров в 1815 и 1819 гг. и восстания в
цузов, но под предлогом болезни покинул войска; жестокий крепостник, он был убит одним из своих дворовых.  Камены (миф.) — то же. что и музы.  Камилл (ум. в 365 г. до н. э.) — римский полково- дец, славившийся своими гражданскими добродетелями.  Камоенс (Камоэнс) Луис (1525—1580)'— великий португальский поэт, автор поэмы «Лузиады» (1572), в которой воспел Васко-де-Гаму, открывшего морской путь в Индию; жил в нищете.  Канал — Ламанш, пролив между Францией и Англией.  Кандия — главный город острова Крита, завое- ванный турками в 1669 г. у венецианцев.  Канова Антонио (1757—1822)— итальянский скуль- птор.  Капитолий—крепость и святилище в древнем Риме.  Капнист Василий Васильевич (1757—1823)—поэт и драматург, автор антикрепостнической «Оды на 83 Декабристы	Кадмксе в 1820 г.  Кербер или Цербер (миф.) — трехголовый пес, охраняющий вход в Аид (подземное царство мертвых)  красоты и любви, данное по названию острова Кипр, где процветал ее культ.  Киркия — см. Цирцея.  Киселев Николай Дмитриевич (1802—1869) — това- рищ Н. М. Языкова по Дерптскому университету, дипломат.  Киселев Павел Дмитриевич (1788—1872) — генерал, с 1819 г. начальник штаба 2-й (южной) армии; впо- следствии граф и министр государственных имуществ.  циативе В. Ф. Раевского.  Кифера—остров, где чтили Афродиту; также и сама Афродита.
Клавдий (10 до и. э. — 54 и. э.) — римский импе- ратор, человек слабовольный, подпавший под влияние жены — порочной Мессалины.  Клио, Клия (миф.) — муза-покровительница исто- ₽ Клитемнестра — героиня древнегреческих ска- заний, жена царя Агамемнона, предводителя греков в Троянской воине.  Клопшток Фридрих-Готлиб (1724—1803) — немец- кий поэт, противник теории классицизма, автор эпи- ческой поэмы «Мессиада» (1745—1773).  «Книга Царств» — одна из книг Библии.  Комнины или Комнены — династия императоров, правивших в Византии (в XI—XII вв.) и в Трапезунде (в XIII—XV вв.).  Конрадин (1252—1268) — герцог швабский, внук  Сицилии; захвативший Сицилию Карл Анжуйский победил и казнил юного Конрадина.  Константин Павлович (1779—1831) — великий князь и цесаревич; жил в Варшаве, занимая должности генерал-инспектора всей кавалерии и главнокоман- дующего польской армией, но фактически являясь  Коринф — один из крупнейших культурных, тор- говых и политических центров древней Греции.  Корнелий Непот (ок. 100 - ок. 27 до н. Э.) — римский писатель-историк, автор жизнеописаний зна- менитых людей.  Корнель Пьер (1606—1684) — французский дра-  офицер, декабрист, член Южного общества, в марте 1827 г. прибыл на каторгу в Нерчинские рудники,  для дополнительных допросов, содержался в Петро-  альманаха «Русская старина» (1825), автор повести  Кортесы — название парламента в Испании.  Кортец Фернандо (1485—1547) — испанский кон- квистадор, завоеватель Мексики.  Костров Ермил Иванович (ок. 1750—1796) — поэт жил и умер в бедности.  Коцебу Август (1761—4819) — немецкий плодо- витый драматург и романист, в последние годы жизни — платный агент русского правительства, активно боров-  пагандировавший реакционные идеи Священного союза; был убит студентом Зандом (см.).  Кронид (миф.)-одно из имен Зевса (см).  Кронион или Крон (миф.) — бог времени, отец Зевса, свергнутый им с неба.  Крыокановский Северин (ум, после 1832 г.) — под- полковник польской армии, один из руководителей польского тайного общества, умер в ссылке в Си-  Ксан — река в Грузии, приток Куры.  Ксенофонт (ок.434—359дон.э.)—греческий историк и философ, принимавший участие в нескольких войнах; особенно отличился в войне с персами (401 г.), когда  Ксеркс (V в. до н. в.) — царь Персии, неудачно воевавший с греками.	Ксименес—Хименес Франциско (1436—1517), испанский церковный и государственный деятель, кардинал и великий инквизитор, с беспощадной жесто- костью истреблявший «еретиков».  Куевй де-Бедмар (1572—1655) — испанский дипло- мат, посол в Венеции; описан Сен-Реалем в книге «История заговора испанцев против Венецианской республики в 1618 г.» (1674).  Кузнецкий мост — улица в Москве, на которой товаров, книжные, кондитерские и др.  Кульм — селение в Чехии, где 17—18 августа и французами, закончившееся полным поражением последних.  Куницын Александр Петрович (1783—1841) — пре- подаватель нравственных и политических наук в Царскосельском лицее (1814—1820), либерал, автор книги «Право естественное» (1818), которую в 1821 г. власти изымали и уничтожали.  Купидон (миф.) — бог любви, сын Венеры.  Кур— Кура, река в Закавказье.  Куран — Коран, священная книга магометан.  Курций Квинт — см. Квинт Курций.  Курций Марк (IV в. до и. а.) — римский юноша, отечество; в литературе — пример решимости и патрио- тического воодушевления.  Кювье (1769—1832) — знаменитый французский ученый-естествоиспытатель.  Лабом Эжень(1783—1849) — французский историк,  Лавров Иван Павлович — в'1810-е годы директор  Лагарп Жан-Франсуа (1789—1803)—французский критик, поэт и драматург, теоретик классицизма, автор шестнадцатитомного сочинения «Лицей, или Курс древней и новой литературы» (1799).  Лада — богиня любви в славянской мифологии.  Лоиса (У в. до н. а.) — известная своей красотой греческая гетера; ее имя стало нарицательным для обозначения продажной красавицы.  Ла-Мартин (Ламартин) Альфонс (1790—1869) —  Ла-Мотт Антуан (1672—1731) — французский поэт, драматург и критик.  Лангобарды — германское племя, в VI—VIII вв.  Италии.  Ланская Варвара Ивановна (1800—1845) — род- ственница и друг А. И. Одоевского, жена члена Союза  бюрократа, министра внутренних дел).	$  покровители обитаемых людьми мест; в переносном смысле: домашний очаг.  Ласепед Бернард (1756—1825) — французский уче- ный, писатель и государственный деятель.  Ласказас Варфоломей (1474—1566) — испанский миссионер, проповедник католицизма в Америке, биограф Колумба.  Лафар Шарль-Огюст (1644—1712) — французский  Лафатер Иоганн(1741—1801)— швейцарский писа- тель, автор книги «Физиогномические фрагменты», в которой доказывалось, что путем наблюдений над строением лица и черепа человека можно определить его характер.
Лафонтен Жан (1621—1695) — французский поэт,
прославившийся главным образом своими баснями
и сказками.

Лев X (1475—1521)—римский папа (из рода
Медичи), заботившийся о развитии искусств и наук
в Италии.

Лезюр Шарль-Луи (1770—1849) — французский
исто	'	” казаков» (1814).

немец-



илотов) геройски защищавший ущелье Фермопилы от
громадного войска персов; Леонид и его воины погибли,
но Греция была спасена.

Лета (миф.) — река в подземном царстве, в кото-
рую погружались тени умерших; в поэзии — символ
забвения.

Ливий Тит (59 до и. э. —17 п. а.)— римский историк.

Линия — см. Кавказская линия.

вЛицей» — см. Лагарп.

Лобанов Михаил Евстафьевич (1787 — 1846) — поэт
и драматург, поздний последователь классицизма.

Лобода Григорий— запорожский гетман, сорат-
ник Наливайки (см.);’в 1597 г. был убит казаками по
подозрению в измене.

Локсиас (миф.)—одно из имен Аполлона (см.).

Лопец — см. Уе$а.

Лузитане — португальцы.

Лукан (39—65) — римский поэт, автор поэмы
«Фарсалия» (см.).

Лукреций Кар (98—55 до н. э.) — римский поэт,
автор материалистической поэмы «О природе вещей».

Лукреция — римлянка, по преданию в 509 г. до н. э.
обесчещенная сыном царя Тарквиния Гордого; после
этого она закололась, а ее муж Коллатин и его друг
Люций Юний Брут (см.) поклялись отомстить; в резуль-
тате Тарквиний был изгнан, и в Риме была установлена
республика.

Лукулл (ок. 106—56 до н. э.) — римский полко-
водец и консул, славившийся богатством и роскошью
своих пиров.

Людовик XVIII (1755—1824)—французский король
восстановленный на престоле союзниками после паде-
ния Наполеона.

Лютеция — Париж.

Ляпунов Прокофий Петрович (ум. в 1611 г.)—рязан-
ский воевода, деятель Смутного времени, один из во-
ждей ополчения против поляков, захвативших Москву.

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778—1855) —
чиновник министерства народного просвещения, один
из самых ярых реакционеров и мракобесов, душивших
русскую культуру.

Мазуры — польское племя.

Майборода Аркадий Иванович (ум. в 1844 г.) —
офицер Вятского полка (командиром которого был
П. И. Пестель), шпион, провокатор и доносчик; при-
нятый в августе 1824 г. в Южное общество, выдал
Пестеля, сделав 25 ноября 1825 г. донос начальству.

Макк Карл (1752—1828) — австрийский генерал;
в 1805 г., являясь начальником штаба союзной армии,
попал в окружение и капитулировал с 20-тысячным
войском, за что был судим военным судом.

Маллет Поль-Анри (1730—1807) — швейцарский
историк, автор трудов, посвященных далекому про-
шлому скандинавских стран.

Маммона — бог богатства у древних сирийцев;
в переносном значении — алчность, корыстолюбие.

Мантуя — город в Северной Ита
родился поэт Виргилий (пастух Ма

Мануэль (Манюэль) Жан-Анту|
французский политический деятель,

»ий).

>—18

чило его из своего состава, после чего в знак протеста
палату покинула вся левая оппозиция.

Маработ — Марбод (ум. в 41 г.), вождь одного
из германских племен, основавший Свевское царство
и угрожавший римским провинциям.

Марафон — селение в Греции, близ которого
в 490 г. до н. э. греки в жестокой битве разгромили

полчища персов.

Марий Гай (156—86 до

римский полко-

водец и политический деятель, человек мстительный
и жестокий.

Мармонтелъ Жан-Франсуа (1723—1799) — фран-
цузский писатель, автор популярнейшего в свое время
романа «Велизарий» (1767), осужденного католической
церковью за проповедь веротерпимости.

Марс (миф.) — бог войны.

Массилия — Марсель (по названию греческой коло-
нии, основанной фокеянами в VI в.).

Матюшкин Федор Федорович (1799—1872) — това-
рищ А. С. Пушкина и В. К. Кюхельбекера по Царско-
сельскому лицею, морской офицер, впоследствии адми-
рал, исследователь Арктики.

Махиавелъ — Макиавелли Никколо (1469—1527),
итальянский политический деятель и писатель, автор
трактата «О государе» (1513), посвященного обоснова-
нию идеи самодержавия.

Медицисы — Медичи, знаменитый флорентийский
род, с середины XIV в. игравший крупнейшую роль
в политической жизни Флоренции, а с 1434 г. захватив-
ший власть в республике; в эпоху Возрождения Медичи,
будучи жестокими тиранами, тем не менее способство-
вали развитию наук и искусств.

Медуза (миф.) — Медуза-Горгона, крылатое чудо-
вище: женщина со змеями на голове вместо волос;
взгляд ее обращал людей в камень.

Мельпомена (миф.) — муза-покровительница тра-
гедии.

Менандр (342—291 до и. э.) — греческий драма-
тург-комедиограф.

Мерзляков Алексей Федорович (1778—1830) — поэт,
литературный критик и теоретик, профессор Москов-
ского университета; в своих работах, не порывая окон-

идеи и в известной мере

подготовил появление в России романтической критики.

Метастазио Пьетро (1698—1782) — итальянский
поэт, автор трагедий и оперных либретто.

Меттерних (1773—1859) — австрийский канцлер,
крайний реакционер, вдохновитель и один из организа-
торов Священного союза".

Меценат Гай Цильний (I в. до н. э.) — римский
аристократ, друг Августа, покровитель поэтов, худож-
ников, музыкантов; имя его стало нарицательным,
обозначая просвещенного вельможу, покровитель-

при переходе через

отличившийся во время
ива: 14 сентября 1799 г.
гый Чортов мост, частично

«Истории Швейцарии» (1780).

историк, автор
Миллер Федор Иванович (1705—1783) — историк, исследователь Сибири, автор фундаментальной «Сибир- ской истории»; упорно защищал лживую теорию ва- ветническом искажении истории русского народа.  Милонов Михаил Васильевич (1792—1821) — поэт- элегпк и сатирик, автор сатиры «К Рубеллию», в ко- против Аракчеева.  Милорадович, граф, Михаил Андреевич (1771— 1825^ — генерал, выдвинувшийся в походах Суворова и  бургский генерал-губернатор; в день восстания 14 де- каоря пытался «уговаривать» повстанцев и был смер- тельно ранен П. Г. Каховским.  Мильвуа Шарль (1782—1816) — французский поэт-  Мильтиад (VI—V в. до и. э.) — афинский полко- водец, победитель персов при Марафоне (490 г.).  Минерва (миф.) — богиня мудрости и науки.  Миссолонги — селение в Греции, где в 1824 г.  ‘Моллер Александр Федорович (1796—1862) — пол- ковник л.-гв. Финляндского полка, член тайного общества; от участия в восстании 14 декабря уклонился и к следствию привлечен не был.  Монгольфьер (Монгольфье) — братья Жозеф (1740— 1810) и Этьен (1745—1799), французы, изобретатели аэростата, впервые поднявшегося в 1783 г.  Монтескье Шарль-Луи (1689—1755) — француз- ский политический писатель, просветитель, автор трактата «Дух законов» (1748), в котором была всесто-  Монто Луи (1754—1842) — французский поли- тический деятель эпохи буржуазной революции, яко- бинец, член Законодательного собрания и Конвента.	ния в крепостях, был отправлен прямо на поселение в Якутскую область, в 1829 г. переведен в Западную Сибирь, после амнистии 1856 г. поселился в Твери.  Муравьева Александра Григорьевна — жена декаб- риста Н. М. Муравьева, последовавшая за ним в Сибирь и скончавшаяся в Петровском Заводе 22 ноября 1832 г.  Муханов Петр Александрович (1799—1854) — офи- цер, декабрист, член Союза Благоденствия, сохранив- ший связь с тайным обществом и впоследствии; был приговорен к каторге, с 1833 г. — на поселении в Восточной Сибири; был причастен к литературе, писал главным образом на исторические темы.  Мюрат Иоахим (1771—1815)— маршал Франции, один из ближайших соратников п любимцев Наполеона, который в 1800 г. выдал за него свою младшую сестру,  Назон — Публий Овидий Назон (43 до и. э. — 17 н. а.), знаменитый римский поэт, в 9г. и. э. отправ- ленный Августом в ссылку на берег Черного моря к устью Дуная.  «Наказ» Екатерины II — руководство, разрабо- танное Екатериной II в 1767 г. для Комиссии по состав-  Наливайко Навел (ум. в 1597 г.) — вождь казац- кого восстания на Украине против польских панов, угнетавших украинский народ; провозглашенный в 1596 г. в Чигириис гетманом, вслед за тем был выдан полякам и казнен в Варшаве.  Наримант (Наримунт) (1277—1348) — литовский князь, сын Гедимина; погиб в битве с крестоносцами.  Нарцесс, Нарцисс (миф.) — красавец юноша, влю- бившийся в свое отражение в воде; после смерти пре- вратился в цветок.  Немезида (миф.) — богиня справедливости и воз-  Немцевич Юлиан-Урсин (1758—1841) — польский поэт и драматург, историк и общественный деятель, движения в Польше; его «Исторические песни» поль-  Нептун (миф.) — Йог морей.  Нечай Даниил (ум. в 1651 г.) — казацкий полков-
Морея — южная часть Греции, центр освободи- тельного движения в 1820-е годы.  «Московские ведомости» — одна из старейших рус- ских газет, издававшаяся с 1756 г. при Московском университете.  Музы (миф.) — богини-покровительницы искусств  Мур Томас (1779—1852) — английский поэт-роман- тик, друг Байрона, автор «Ирландских мелодий» (1804).  Муравьев Михаил Никитич (1757—1807) — писа- тель, близкий к Карамзину, видный деятель в области образования, отец декабриста Н. М. Муравьева.  Муравьев Николай Николаевич (1794—1866) — генерал, успешно действовавший в персидскую и турец- кую кампании (1826—1829 гг.), за штурм турецкой крепости Карс получил добавление к фамилии: «Карс- ский»; впоследствии наместник Кавказа.  Муравьев-Апостол Матвей Иванович (1793—1886)— декабрист, старший брат С. И. Муравьева-Апостола, отставной подполковник, отличившийся в Отечествен- ную войну, один из основателей Союза Спасения и Союза Благоденствия, деятельный член Южного обще- ства; принял активное участие в восстании Чернигов- ского полка; приговоренный к каторге, после заключе-	борьбы с польскими панами, геройски погиб в неравном бою с поляками; воспет в украинских народных песнях.  Низей (Низея) — гавань древнегреческого города Мегары,  не двигаясь с места в суеверном страхе перед проис- шедшим тогда лунным затмением.  Нимфы (миф.) — богини, олицетворявшие собою силы природы.  Нинона—Нинон де Ланкло (1615—1705), зна- менитая в свое время красавица, прославившаяся своим литературным и светским салоном и своими  Новиков Михаил Николаевич (1777—1822) — пле- мянник известного просветителя Н. И. Новикова, в молодости офицер, впоследствии правитель канце- лярии малороссийского генерал-губернатора, видный масон, один из руководящих деятелей Союза Спасения п Союза Благоденствия, автор первого декабристского  Обеон — Абеона (миф.), римское божество разлуки, которому молились отъезжающие.
1856 г. жил в Калуге.

воспроизвести смерт-
(миф.) — три богини, ткущие нить челове-
Греции, по мифологии — пре-
муз.

форж (1753—1814).— француз-
ярнейших в свое время любов-
иозиой поэмы «Война богов».

Ожер (Ожё) Луи-Симон (1772—1829) — француз-
ский писатель, литературный критик и комментатор
классиков.

Озеров Владислав Александрович (1769—1816) —
драматург, автор «неоклассических» трагедий, поль-
зовавшихся шумным успехом; в 1809 г. заболел душев-
ной болезнью, причину которой друзья Озерова усма-
тривали в интригах его литературных противников
(в частности, А. А. Шаховского).

богов.

в древней Греции, пр----„------------

состояли из гимнастических состязаний

обрядов.

Ондины — ундины, русалки (в средневековых ска-
заниях).

Орест (миф.) — сын Агамемнона и Клитемнестры,
выросший вместе со своим двоюродным братом Пиладом-,
дружба их вошла в поговорку.

Орландо — герой сказочно-рыцарской поэмы ита-
льянского поэта Ариосто «Неистовый Орланда.



Оссиан — легендарный древнешотландский народ-
ный певец; популярные в конце XVIII— начале XIX в.
«Песни Оссиана» — сочинение шотландского поэта
Джемса Макферсона, изданное в 1760 г.

Ост-Зейские губернии — прибалтийские, нынеш-

Палей Симеон (ум. в 1710 г.) — национальный
герой Украины, прославившийся в войнах против
турок и поляков, в 1704 г. по проискам Мазепы был
сослан в Сибирь и возвращен в 1709 г., после измены
Мазепы.

Палицын Авраамий (ум. в 1625 г.) — келарь
Троице-Сергиевской лавры, автор описания героиче-
ской защиты моиахов этого монастыря, осажденного
поляками в 1613 г.

Паллада (миф.) — Афина-Паллада, богиня муд-
рости и мужества.

Пальмира — город в Сирии, знаменитый в древ-
ности своим богатством и красотой.

Пандора (миф.) — женщина, наславшая в мир
несчастия.

Панин, граф, Никита Иванович (1718—1783) —
крупный государственный деятель, руководитель рус-

др.

Патмос—остров, бывший у римлян местом ссылки;
по преданию, сюда был сослан апостол Иоанн и здесь
ему открылось в видении содержание «Апокалип-
сиса».

Патрикий Наримонтович — князь Пинский, внук
Гедимина (см.), командовал новгородским войском
в походе против Москвы.

Патрокл (миф.) — преданный друг и соратник
Ахилла, погибший под Троей и отомщенный Ахиллом;
дружба их вошла в поговорку.

Пегас (миф.) — крылатый конь Аполлона, символ
поэтического вдохновения.

Пейпус — Чудское озеро.

Пелавгий — мифический родоначальник пеласгов,
древнейших обитателей Греции.

Пелей (миф.) — отец Ахилла (см.).

Пенаты (миф.) — боги домашнего очага; в пере-
носном смысле — «родной дом».

Пергам — см. Троя.

Пересвет (Александр) — инок Троице-Сергиев-
ской лавры, герой Куликовской битвы, павший в едино-
борстве с татарским богатырем Челибеем.

Перикл, Периклес (ум. в 429 г. ДО и. э.) — глава

Греции, посвященная

Пермес — речка в
музам (пер мессгме де

Перовский, граф,
1857)— оренбургский
1840 гг. неудачно осуш
ханство.

Алексеевич (1794—
убернатор, в 1839—
1 поход в Хивинское

вшцу Медузе-Горгоне, освободитель Андромеды (см.).
Персида — Персия.

Персии (I в. н. э.) — римский поэт-сатирик.

Перун — главное божество восточных славян, бог
грома и молнии.

Петров Василий Петрович (1736—1799) — поэт,
автор торжественных од в честь царей, вельмож и

(по-гречески: город Петра) — обычное

в поэзии наименование Петербурга.

Пизарро Франциско (1478—1541) — испанский кон-
квистадор, завоеватель Перу.

Пий VII (1742—1823) — римский папа; в 1809 г.,
после оккупации Рима французами, отлучил Наполеона
от церкви, за что был арестован и отвезен во Францию.

Пилад — см. Орест.

Пинд — горный хребет в Греции, в состав кото-
рого входили посвященные Аполлону горы Геликон и
Парнас.

Пиндар (522—448 до н. э.) — греческий поэт-
лирик, автор од, ставших образцом этого жанра-
Пи ритой пли Пирифой — см. Тезей.  «Пиры» — поэма Е. А. Баратынского (1821).  Пифагор (VI в. до н. а.) — греческий философ- идеалист, учивший, что души людей после смерти их переселяются в новые тела (в том числе — в тела  Пиариды — музы.  Плотто (С. уоп Р1о1йо) — прусский офицер и  России и Пруссии с Францией в 1806—1807 гг.» (1811), в нескольких сочинений по истории казачества.  Плутарх (ок.46—125)— греческий писатель, автор  Плутон, Плутус (миф.) — бог подземного царства, владыка душ умерших.  Полион (Пайльон) — река, на берегах которой расположен город -Ницца.  Поля Елисейские — бульвар в Париже.  Помпей (106—48 до и. э.) — римский государствен- ный деятель и полководец; у подножия его статуи в сенате был убит Юлий Цезарь.  Понте-Корво — Бернадотт, герцог Понте-Корво (1763—1844), маршал Франции, участник наполео- новских походов, в 1810 г. избранный наследником шведского престола; в 1813 г. перешел на сторону союзников, с 1818 г. король Швеции под именем Карла XIV.  Понтий Гай (IV в. до н. а.) — самнитский полко- водец, одержавший победу над римлянами у Кавдий-  Понтийсков море — Черное море.  Поп Александр (1688—1744) — английский поэт и критик, автор дидактических поэм в духе классицизма.  Попель (ум. в 830 г.) — польский король, по преданию съеденный крысами в собственном дворце.  Порта (Блистательная Порта) — Турция.  Посейдон (миф.) — бог морей, властитель водной стихии.  «Последняя нескромность современницы»—записки французской авантюристки де Фонье (1827).  Правда Ярослава — см. «Русская правда».  Прад—Прадт Доминик (1759—1837), французский аббат, дипломат и публицист, придворный священник  Приап (миф.) — бог плодородия, полей и стад, садоводства и виноделия, покровитель чувственных  Приклонский Петр Григорьевич — штабс-капитай, член интимного кружка, созданного в 1816 г. в Каме- нец-Подольске по инициативе В. Ф. Раевского.  Прозерпина (миф.) — богиня подземного царства.  Прометей, Промефей (миф.) — титан, похитивший для блага людей огонь с неба; за это Зевс приковал Прометея к Кавказской скале, где коршун беспрестанно клевал ему печень, пока Геркулес не освободил его.  Протей (миф.) — морское божество, способное изменять свой облик; символ многообразия.  Пукевилъ (РоиаиетШе) — автор 5-томного «Путе- шествия в Грецию» (1820—1821); русский перевод в трех томах, под заглавием «Жизнь Али-паши Янин- ского» (1822—1824), был запрещен цензурой.  «Путешествие Анахарсиса по Греции» — сочи- нение аббата Бартелеми (1788). переведенное на все  Пушкин _ Василий Львович (1767—1830) — поэт, дядя А. С. Пушкина.	КРУГУ	Пущин Иван Иванович (1798—1859) — декабрист, лицейский товарищ А. С. Пушкина и В. К. Кюхель- бекера, офицер, с 1823 г. надворный судья, член Союза Благоденствия и Северного общества,’ активный участ- ник восстания 14 декабря; был приговорен к каторге, стии 1856 г. возвратился в Европейскую Россию.  Пущин Павел Сергеевич (1785—1865) — генерал, в 1821 г. командовал бригадой в 16-й дивизии (началь- ником которой был М. Ф. Орлов), основал в Кишиневе масонскую ложу «Овидий»^ членом которой был в дальнейшем отошел от участия в тайных обще-  Раевский Николай Николаевич (старший) (1771— 1829) — генерал, герой Отечественной войны 1812 г.  Раевский Николай Николаевич (младший) (1801— 1843) — сын предыдущего, офицер, близкий к кругу декабристов.  Раич Семей Егорович (1792—1855) — поэт и критик, издатель альманахов и журнала «Галатея» (1829—1830), божденный Иерусалим») и Ариосто («Неистовый Ор- ланд»); состоял членом Союза Благоденствия, но к  Расин Жан-батист (1639—1699) — французский  Рейнам, Гильом-Том4 (1713—1796) — французский радикальный просветитель, публицист и историк, автор «Философской и политической истории учре- резко осуждавшей рабство и сыгравшей крупную роль ₽Репин Николай Петрович (1796—1831) — офицер, декабрист, член Южного и Северного обществ, отбывал каторгу, в 1831 г. был поселен в селе Верхоленском Иркутской губернии, где погиб во время пожара  Ржевский Иван Никитич (ум. в 1611 г.)—один  Рига или Ригас Константин (1754—1798) — гре- рии» — тайного общества борцов за освобождение Греции от турецкого ига; его революционно-патриоти- ческие песни пользовались громадной популярностью.  Риеги — Риэго-и-Нуньец Рафаэль (1785—1823), испанский революционер, возглавивший восстание 1820 г.; король Фердинанд VII был вынужден назна- чить Риэго генерал-капитаном Арагонии, но осенью 1821 г., командуя войсками, сражавшимися против французов, Риэго попал к ним в плен и был выдан говорило его к повешению; написал пламенный рево- люционный гимн.  Риенги — Кола ди-Риенцо (ок. 1313—1354), зна- бурную жизнь; горячий патриот, мечтавший о воскрс- обличитель знати, он в 1347 г. произвел переворот, встал во главе управления и принял титул: «Строгий и милостивый трибун свободы, мира и справедливости и освободитель священной Римской республики»;  стве Рима над миром, восстановили против него рим- скую аристократию и папский престол; после разнооб- но вскоре был зверски умерщвлен.	Р У
Роберт Лукавый (1015—1085) — норманнский

государство в Южной Италии и Сицилии (носил титул
графа Апулии).

Родмсиеро— Рожер I (ум. в 1101 г.), граф
Сицилийский, младший брат Роберта Лукавого, после
смерти его в 1085 г. ставший во главе норманнов в

Ростовцев Яков Иванович (1803—1860) — офицер,
член Северного общества; 12 декабря 1825 г. в письме
на имя Николая I рассказал о заговоре, не назвав,
впрочем, имен заговорщиков; впоследствии сделал

Ростопчин, граф, Ф^дор Васильевич (1763—1826)—
генерал и придворный, московский главнокомандую-
щий во время Отечественной войны 1812 г., вождь
реакционно-националистической дворянской фронды,
₽ Р отчее Александр Григорьевич (1813—1873) —
поэт-романтик, друг А. А. Шишкова; в молодости

придерживался прогрессивных взглядов и писал воль-
ные стихи. За стихотворение «преступного содержания»,
касающееся события 14 декабря, был отдан под секрет-

Рубикон — река, служившая границей между тер-
риторией древнего Рима и Галлией.

«Русская правда» — свод законов, составленный
в XI в., древнейший памятник русского права, при-
писываемый Ярославу Мудрому.

Руссо Жан-Батист (1670—1741) — французский
поэт-лирик классической школы; в свое время ценились
его оды, кантаты и эпиграммы.

Сафа—Сафо (VII—^1 в. до и. э.), греческая
поэтесса, по 'преданию полюбившая прекрасного юношу
Фаона; отвергнутая им, в отчаянии бросилась в море
с Левкадской скалы.

Свиньин Павел Петрович (1787—1839) — писатель,

путешественник, собиратель редкостей; реакционер
по своим политическим убеждениям.

Севера — у Нестора-летописца одно из русских

(1767—1832) — французский

экономист, последователь

Сенека (4 или 3 до н. э. — 65 н. э.) — римский фило-
соф-стоик и драматург.

Сен Мор — Эмиль Дюпре де Сен-Мор (1772—
1854), французский поэт, переводивший русских поэ-
тов, автор «Русской антологии» (1823).

Сент-Реаль (Сен-Реаль) Сезар-Ришар (1639—
1692) — французский аббат и историк.

Сергий Радонежский (1314 или 1319—1392)— рели-
гиозный деятель-подвижник, причисленный православ-
ной церковью к лику святых; благословил Дмитрия
Донского перед Куликовской битвой и предрек ему
ПОбе^ерторий Квинт (I в. до н. э.) — римский полко-

Сикулия — Сицилия.

Сильфы — по средневековым поверьям, духи при-
роды.

Спнжшн (Сенявин) Дмитрий Николаевич (1763—
1831)—адмирал, отличившийся во всех морских
кампаниях начала XIX века.

Сион — гора, на которой была расположена кре-
пость древнего Иерусалима; в широком значении —
Иерусалим либо вся Иудея.

Сиракузы — древнегреческая колония в Сицилии.

Сирены (миф.) — девы-волшебницы, жившие на
одном из островов; волшебным пением завлекали
мореплавателей на скалы и губили их.

Скандерберг — Кастриот Георгий (1404—1467),
национальный герой албанского народа, боровшийся

против турецкого владычества; воспет в народных
песнях под именем Скандерберга.

Скиригайл—Скиригайло Иван (1354—1396), князь
полоцкий.

Смирдин Александр Филиппович (1795—1857) — '
книготорговец и книгоиздатель.

Смит Адам (1723—1790) — английский эконо-
мист, основатель «классической школы» буржуазной
политической экономии.

Собиеской — Ян Собеский (1624—1696), польский
король, выдающийся полководец.

Соц Ваенггий Иванович (ум. в 1841 г.) — секретарь
особого цензурного комитета при министерстве юстиции.

Сперанский Михаил Михайлович (1772—1839) —
статс-секретарь, либерал, автор обширного плана
реорганизации государственного аппарата, ближайший
сотрудник Александра I с 1808 по 1812 г., когда был

сослан в результате пропсков реакционеров; возвра-
рала и намечался декабристами в состав будущего временного правительства; заподозренный Николаем I  в дальнейшем руководил работой поУ'составлению  Сталь (1766—1817) — французская писательница либерально-романтического направления, враг Напо- леона.  Степенные книги (Степенная книга) — свод исто-  1'розного, составленный в XVI веке на основании лето- писей и хронографов (первое издание — в 1775 г.).  Стерн Лоренс (1713—1768) — английский писа- тель, один из основоположников сентиментализма, зовалйсь большой популярностью в России.  Стикс (миф.) — река, окружавшая подземное цар- ство мертвых; отсюда — Стигийские воды.  Столыпин Аркадий Алексеевич (1778—1825) — сенатор, друг М. М. Сперанского (см.), примыкавший к оппозиционным дворянским кругам; но некоторым сведениям, сочувствовал декабристам.  Столыпина Вера Николаевна (1790—1834) — жена предыдущего, дочь адмирала Н. С. Мордвинова (см.).  Стрибог — древнерусский языческий бог.  Строев Павел Михайлович (1796—1876) — исто- ₽ Стурдза Александр Скарлатович (1791—1854) —  ства иностранных дел, автор книг по религиозным и  ного духа.  Сулла Люций Корнелий (138—78 до н. а.)— рим- ский полководец и диктатор, боровшийся с демокра- тической партией.  Сульцер (Зульцер) Иоганн-Георг (1720—1779) — немецкий искусствовед, теоретик классицизма.  Сутгоф Александр Николаевич (1801—1872) — офицер, декабрист, член Северного общества, активный участник восстания 14 декабря; был приговорен к каторге, в 1839 г. поселен в Иркутской губернии, в 1848 г. переведен рядовым на Кавказ, в 1853 г. произ- веден в прапорщики.  Сухозанет Иван Онуфриевич (1785—1861)—гене-  лая I и открыл картечный огонь по повстанцам.  Сципион Африканский (III—II в. до н. э.) — рим- скип полководец; был дружен с поэтом Эннием.	Тильзит, Тильзитский мир — мирный договор, заключенный Александром I и Наполеоном 26 июня (8 июля) 1807 г. в городке Тильзит; в результате военных побед Наполеона Александр вынужден был временно подчинить русскую политику интересам Франции.  Тимолеон (IV в. до н. э.) — греческий патриот- республиканец; когда брат его Тимофан попытался стать единодержавным тиранном, он выступил против него; в результате Тимофан был убит, и в Коринфе восторжествовала республика.  Тиртей (VII в. до и. э.) — греческий поэт, вдох- новлявший спартанцев во время воины своими гимнами; в литературе — образ поэта-гражданина.  Тит Ливий — см. Ливий.  Тит Флавий Веспасиан (41—81) -л римский полко- водец, а затем император, старавшийся завоевать нарицательным, обозначая кроткого и справедливого монарха.  Титаны (миф.) —сыновья Неба (Урана) и Земли (Геи); они восстали против власти богов, но Зевс поразил их молнией п свергнул в преисподнюю.  Толстой Яков Николаевич (1791—1867) — офицер, поэт и драматург, приятель А. С. Пушкина по «Зеленой лампе», член Союза Благоденствия; когда произошло восстание 14 декабря, находился за границей; при- влеченный к следствию, не вернулся на родину и, чтобы реабилитировать себя, стал добровольным осведоми- телем русского правительства, а с 1837 г. — штатным агентом III отделения.  Томй, или Томас, Антуан (1732—1785) — фран- цузский поэт и критик, приобрел известность своими «похвальными словами», представляющими собою харак- теристики разных замечательных лиц.  Торвальдсен Бертель (1770—1844)—датский скульп-  Р Торквато — Торквато Тассо (1544—1595), вели- чайший итальянский поэт, автор поэмы «Освобожден- ный Иерусалим».  Торквемада (1420—1498) — испанский инквизитор, известный своей изуверской жестокостью.  Торсон Константин Петрович (ум. в 1851 г.) — морской офицер, декабрист, член Северного общества; был приговорен к каторге, в 1835 г. поселен в Восточ-  Трелоней — Трелоуни (1797—1881), английский писатель, друг Байрона, автор «Записок».  Тринакрия — древнее греческое название острова Сицилия.  ции), во время войны греков за освобождение не раз переходивший из рук в руки.
Тартар (миф.) — подземное царство, где скитались Тацит (ок. 55 — ок. 117) — римский историк, про- чавший деспотизм императоров.  вых подвигов; его другом и помощником был Пиритой.  Телль Вильгельм — легендарный искусный стрелок, герой швейцарских народных преданий, образ смелого борца за честь и свободу родины.  Теокрит (Феокрит) — греческий поэт-идиллик III в. до н. 3.  Термопилы — см. Леонид.  Тиберий (42 до н. э. — 37 и. 3.) — римский импе- ратор, жестокий тиран.  Тибулл (55—19 до н. а.) — римский позт-элегик.	Триумвиры (первые) — участники первого триум- вирата : Красс, Помпей и Юлий Цезарь, заключившие в 60 г. до н. э. соглашение о совместном управлении  Троя — древний город в Малой Азии, осада и  Гомера. Пергам — крепость Трои.  Трубецкий — князь Трубецкой Дмитрий Тимофее- вич (ум. в 1625 г.), боярин, способствовавший осво- вождению Москвы от поляков; перед избранием иа престол Михаила Романова был одним из правителей государства.  Туискон — Туиско, мифический прародитель гер- манских племен.  Туллий — см. Цицерон.  Тулубьев Александр Никитич — полковник л.-гв.
Финляндского полка; в тайном обществе, повидимому,
не состоял; после 14 декабря был арестован и допрошен,
по сразу же освобожден.

У еры — венгры.

Фавн (миф.) — бог лесов и полей.

«Фарсалия» — поэма Лукана (см.), в которой
рассказывается о борьбе между Помпеей и Цезарем;
в поэме прославляются свобода и Катон Младший (см.)
как воплощение гражданских добродетелей.

Феб (миф.) — одно из имен Аполлона, бога солнца
и поэзии.

Февей — см. Тезей.

Фемида (миф.) — богиня закона и правосудия.

Фемистокл (VI—V в. до и. э.) — греческий полко-
водец и государственный деятель, вождь демократи-
ческой партии.

Феникс (миф.) — священная птица египтян, которая, ’
чувствуя приближение смерти, сжигала себя и вновь
возрождалась из пепла; в поэзии — символ бессмертия.

Фердинанд V Католик (1452—1516)—король Испа-
нии, муж королевы Изабеллы (см.), деятельный, но же-
стокий правитель.

Фердинанд VII (1784—1833) — испанский король
с 1808 г., реакционер, вынужденный под давлением
революционных событий поити на уступки, но затем
изменивший своему слову.

Фермопилы — см. Леонид.

Филикайя Винченце (1642—1707) — итальянский
поэт, часто обращавшийся к патриотическим темам.

Филипп (ок. 382—336 до и.

македонский

царь, отец Александра Великого.

Филомела (миф.) — царевна, превращенная богами
в соловья; в классической поэзии — соловей.

Фиаско — генуэзский влиятельный род, враждо-
вавший с Дориями (см.); к 1547 г. относится «заговор
Фиаско», изображенный в известной драме Шиллера.

Флееетон (миф.) — огненная река, окружающая
подземное царство мертвых.

Флора (миф.) — богиня цветов и весны.

Флориан Жан-Пьер (1755—1794) — французский
писатель-сентименталист, автор романа «Вильгельм
Телль, или Освобожденная Швейцария» (русские пере-
воды 1802 и 1817 гг.).

Фокеяне— жители ионийского города Фокеи, искус-
ные мореплаватели, основавшие ряд колоний, в том
числе Массилию (Марсель).

Фон-дер-Воре Карл-Фридрих — переводчик рус-
ских поэтов на немецкий язык, издавший свои переводы
в 1821—1823 гг.

Фонтенель (1657—1757) — французский писатель
и философ, предшественник просветительной филосо-
фии XVIII века.

Фориэлъ Клод-Шарль (1772—1844) — французский
историк и филолог, в 1824—1825 гг. издавший свой
комментированный перевод новогреческих народных
песен.

Фортуна (миф.) — богиня счастья и судьбы.

Фотий (1792—1838) — архимандрит, настоятель
новгородского Юрьева монастыря, был близок к Арак-
чееву и наряду с ним являлся одним из главных вдох-
новителей реакционной политики в 1820-е годы.

Франц II (1768—1835) — австрийский император,
участник Священного Союза.

Фукидид (V в. до н. э.) — греческий историк.

Фукс Егор Борисович (1762—1829) — служил при
А. В. Суворове правителем его канцелярии, автор
многих военно-исторических трудов, в том числе

«Истории генералиссимуса графа Суворова-Рымник-
ского» (1811).

Фурии (миф.) — богини мщения.

Лам — по нио.лии, младший сын моя; сын лама —
Ханаан, прародитель филистимлян, в битве с которыми
пали Саул и Ионафан (см.).

Хаос (миф.) — первичный источник жизни в мире.

Хариты (миф.) — то же, что и грации (см.).

Харон (миф.)—старик-перевозчик, переправлявший
души умерших через реку Ахерон в подземное царство.

Хвостов, граф, Дмитрий Иванович (1757—1835) —
сенатор и стихотворец, пользовавшийся громкой «сла-
вой» бездарного виршеплета.

Хемницер Иван Иванович (1745—1784) — поэт-
баснописец.

Херил — Хойрил, греческий поэт, живший во
второй половине IV в. до н. э. и принадлежавший
к числу поэтов, окружавших Александра Великого.

Хина — Китай.

Хмельницкий Богдан (ум. в 1657 г.) — гетман

нии Украины с Русским государством.
Хронид — см. Кронид.

•Царственная книга» — русский летописный свод,
составленный в XVI веке.

Цивилис Юлий (I в.) — вождь племени батавов
(предков нынешних голландцев), в 68—70 гг. возглавив-
ший освободительное восстание против римского влады-
чества.

Циклопы (миф.) — одноглазые великаны, ковавшио
молнии для Юпитера.

Цимиский — см. Иоанн Цимисхий.

Цинна Люций Корнелий (ум. в 84 г. до н. э.) —•
римский политический деятель, консул, вождь демо-
кратической партии, боровшийся с диктатурой Суллы

свободу и гражданские права.

Цирцея (миф.) — волшебница, превратившая спут-
ников Одиссея (см.) посредством волшебного напитка
в свиней; в поэзии — обольстительная красавица.

Цитера (миф.) — одно из имен богини любви

Афродиты.

Цицерон Марк Туллий (106—43 до и. э.) — римский
политический деятель и философ, знаменитый оратор,
защитник традиций и устоев аристократической респуб-

Шаликов, князь, Петр Иванович (1768—1852) —
слащаво-слезливый стихотворец и журналист, редактор
газеты «Московские ведомости» (в 1813—1838 гг.) и
«Дамского журнала» (1823—1833).
Шамфор Николай (1741—1794) — французский писатель, славившийся своим острословием.  Шварц Федор Ефимович (ум. в 1859г.)-полковник, командир л.-гв. Семеновского полка в 1819—1820 гг., аракчеевец, своим тираническим обращением с солда- тами доведший их до восстания; после возмущения полка был отдан под суд.  Шенье Андре (1762—1794) — французский поэт- элегик; во время буржуазной революции примкнул к партии умеренных (жирондистов); был арестован правительством Робеспьера и казнен по обвинению в заговоре в пользу монархии.  Шепинг, барон, Дмитрий Андреевич (1790-1874) -  КЯ Шервуд Иван Васильевич (1798—1867) — унтер- и в июле 1825 г. сделавший личный донос Александру I; в Южное общество и осведомлял о его деятельности Аракчеева и Дибича; после процесса декабристов получил дворянство, офицерский чин и приставку к фамилии: «Верный».  Шерер Иоганн-Бенедикт (1741-1824)- немецкий  чества (1788).  Шахматов — Ширинский-Шихматов, князь, Сер- гей Александрович (1783—1837), поэт-архаик, автор громоздких героических поэм «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия» (1807) и «Петр Великий» (1810).  Шлецер Август-Людвиг (1735—1809) — немецкий историк; одно время жил в Петербурге, пзучал русский язык и историю; автор ряда трудов по древней русской истории.  Шубин — отставной чиновник, помещик Смолен- ской губернии; в 1812 г. командовал отрядом смолен- ского ополчения, попал к французам в плен и в резкой форме высказал свою ненависть к врагам, за что был  Шувалов Иван Иванович (1727—1797) — видный  культуры и просвещения.  Щербинский — поручик, адъютант 2-й бригады  с А. А. Шишковым свидетельствует об общности их политических взглядов.  Щукин двор — рынок в Петербурге.	Эллада — Греция; эллины — греки.  Эмануил—Эммануил Великий (1469—1521), король Португалии; его царствование ознаменовалось целым рядом замечательных открытий новых стран и  (Васко де Гама, Кабраль, Америго Веспуччи и др.), в частности — новых территорий в Южной Америке.  лампа».  Энгельгардт Павел Иванович — отставной под- полковник, смоленский помещик; в 1812 г. вооружил своих крестьян, вел партизанскую войн)', был захвачен французамп в плен и расстрелян вместе с Шубиным (см.).  Эней — легендарный троянский герои, о похо- =	р„™»..„ет._ В.Р™.  Эол (миф.) — бог ветров, повелитель бурь.  Эреб, Эрев (миф.) — сын Хаоса (см.), источник мрака; у Гомера — мрачная подземная страна, переход из земного мира в загробный.  . Эриннии — то же, что и эвмениды (см.).  Эрот (миф.) — бог любви.  Эскулап (миф.) — бог врачевания, исцеления; в нарицательном значении — врач.  Эскуриал — дворец-монастырь испанских королей, выстроенный Филиппом II в пустынной местности возле Мадрида.  Юба (I в. до и. э.) — последний царь Нумидии (государство в Африке), поддерживавший тесные отно- шения с Римом, противник Юлия Цезаря.  Ювенал (ок. 60 — ок. 140)— римский поэт-сатирик.  Юлий — Гай Юлий Цезарь (102—44 до н. э.), римский полководец и государственный деятель; ликви- дировав аристократическую республику, стал полно- властным диктатором; был убит заговорщиками, во главе которых стояли Брут и Кассий.  Юлия (39 до и. э.—14 и. э.)— дочь римского импера- тора Августа, жена Агриппы (см.), известная своим распутством.  Юпитер (миф.) — бог неба, верховное божество римской мифологии.  Я блоковский, князь, Антон Станиславович (1793— 1855) — камергер, член польского тайного общества.  Якубович Александр Иванович (1792—1845) — где приобрел громкую известность редкой отвагой и лихими набегами на горцев; не принадлежа формально
Эвксин —древнее греческое название Черного моря. ЭвхениЭы (миф.)—богини мщения.  аге рил (миф.) — богиня, вдохновившая древне-  Эгида (миф.) — щит, атрибут Зевса и Афины-Па л-  ского царя Лая, разгадавший загадку Сфинкса и  Эдом — прозвание Исава; сыны Эдома — иудеи.	в событиях 14 декабря; оыл приговорен к каторге, в 1839 г. поселен в Восточной Сибири, в 1845 г. пере-  Якушкин Иван Дмитриевич (1796—1857) — декаб- рист, офицер <с 1818 г. в отставке), один из учредителей член Союза Благоденствия и Северного общества; был приговорен к каторге, в 1835 г. поселен в Ялуто- ровске. после амнистии 1856 г. вернулся в Европейскую Россию.  Ятвяги — воинственное прибалтийское племя, известное по русским летописям с X века.
СЛОВАРЬ РЕДКИХ И

УСТАРЕВШИХ СЛОВ

Аггел — злой дух, сатана.

Аква-тофана — яд, открытый итальянцем Тофана
в конце XVII века.

Алдерман (альдерман) — старшина торговой об-
щины (гильдии) пли ремесленного цеха.

Александрин — александрийский стих (шести-
стопный ямб).

Альфреско — стенная живопись по штукатурке.

Арматол—солдат греческих войсковых частей,
сформированных турками для борьбы с клефтами (см.).

Атбма — атом.

Аттенция — (от франц. аНепПоп) — вниматель-
ность, предупредительность.

Афей — атеист.

Барбариамы (варваризмы) — слова или выражения,
составленные по образцу другого языка.

Баскак — на Руси при татарском иге представитель
ханской власти и сборщик дани.

речи, составленный по об-

часть дома.

Бердыш — старинное русское оружие: топор с

Бить — тончайшая проволока, употреблявшаяся

Буйтур — храбрый тур; так в «Слове о полку
Игореве» назван князь Всеволод Святославич (тур —
первобытный дикий бык — в древнерусской литературе

шеский и сельский быт на лоне природы).

Бурет — бурят.

Вагенбург — военный обоз, поставленный четырех-
угольником и образующий полевое укрепление.

Вдругорядь — в другой раз, вторично.

Ведеты—сторожевое охранение: передовой кон-
ный отряд или передовая цепь часовых.

Ведомости — газета.

Вереи — веревки.

Верея — один из столбов, на которые навеши-
ваются створки ворот.

Вертеп — пещера.

Вертоград — сад, виноградник.

Веси — деревни, села.

Виссон — в древности дорогая матерпя, служившая
предметом царского и жреческого облачения; часто
упоминается в Библии.

Вой — воины.

Во сретенье — навстречу.

Выжлица — гончая сука.

Высоковыйность — Кичливость.

Гайдамак — в XVII—XVIII вв. украинский казак-
к освободительной борьбы против

— испанские партизаны,
дательной борьбы против

пространство перед крепостным

Гоголь — утка-нырок.

Годдемы (от англ. Ооб батп) — проклятия.

Го«Чы - в Сибири: голые каменные сопки.

Гордиянский увел — Гордиев узел.

Горб—1) в вышине, 2) ввысь, к небу; горняя —

Городище — место, где в древности стоял город.
Гости — заморские купцы. 

Гребля — насыпь из хвороста для дороги на топком

’уси серебряный или золотой
свой единицей; также сереб-
...г__>нве, носившееся на шее.

(гридь) — воины, составлявшие младшую

Гридня (гридница) — помещение при княжеском
дворце в древней Руси, где жила дружина (гридь).

Гяур — у магометан: иноверец; гяуризм — от
поэмы Байрона «Гяур».

Десперация (от лат. безрегаНо) — отчаяние, без-
надежность.

Дмсиг (джига) — английский матросский танец.

Дие — чудовище, злой дух.

Диза — нотный значок, означающий повышение

Дмиться — надмеваться, становиться надменным.
Донец — порода верховых лошадей.

Доннерветтеры (от нем. ВоппегигеИег) — руга-
тельства.

Дуенна (дуэнья) — в Испания пожилая женщина,
следящая за поведением девушки или молодой жены.

Дюк (франц. <1ис) — герцог.

Желнй — большой черный дятел.
Женут — пожинают.

Зане — так как, потому что.

Запад — закат.

Заполевать (зверя) — добыть в поле, затравить на
охоте.

Зегзица — кукушка.

тециальном значении:

треугольная
зами Петра I

в судебных в других государ-

Йготъ — аптечна
Имйть — брать,
Инде (индо) — та

ловить, взимать.

что даже.

государства Перу во

времена его независимости.

Инсуррекция — противоправительственное
стание.



Кабарга — сибирский олень.

Кадий — духовный судья у мусульман.

Казнодей — бережливый человек, скопидом.

Какодемон — особенно злой демон.

Калга — титул наследника Крымского ханства.

Камка—шелковая цветная ткань с узорами;



и оркестры из крепостных, заводившиеся богатыми

Каре — построение пехоты в форме четырехуголь-
ника для одновременного отражения атаки (преиму-

Каркасы — зажигательные мортирные ядра.

Каронада— артиллерийское орудие с коротким
стволом.

Кастелян (буквально: надзирающий за замком, за
крепостью) — чин в старой Польше.

хлопчатобумаж-
гейся из Китая.

нально-освободительной борьбы против турецкого вла-
дычества.

Конец (в древнем Новгороде) — часть города.

в др<

устраивали свои совещания.

Контуш (кунтуш) — польский кафтан.

совые права и за независимость Польши.

Кормовщйк — старший в артели, заведующий

Косясчетое или косящетое окно — окно с кося-
ками (в отличие от окна волокового).

Крилоишне (правильно: клирошане) — поющие
в церкви на клиросе, также — причетники, дьячки.

Купчая (купчая крепость) — нотариальный акт

Куртаг (из франц, соиг — двор и нем. Та# —
день) — приемный день при дворе.

Куртина — часть крепостного вала между бастно-

Куттер — катер.

Ландау — ландо (четырехместный экипаж).

Латный — прилаг. к латы (латные доспехи, латный

Ле (франц. 1а1) — небольшая лирическая или пове-
ствовательная поэма во французской средневековой
поэзии.

Лепокудрая — с красивыми волосами.

Лепота — красота, великолепие.

Лик—церковный хор; у П. А. Катенина («Пе-
вец») — сборище.

Ликтор — в древнем Риме лицо, сопровождавшее
консула или других высших начальников; знак лик-
тора — пучок прутьев с воткнутым в него топором.

Линьки — веревки, употреблявшиеся на флоте для
телесных наказаний.

Липец — напиток, сваренный из липового меда.

Люстр — по древнеримскому летоисчислению про-
межуток в пять лет; к концу каждого люстра приуро-
чивались торжественные молебствия о благоденствии
и могуществе римского народа.

Лядунка — гусарская сумка для патронов.

Магазейн — магазин, военный склад для хранения
огнестрельных припасов или продовольствия.

Магистр — глава духовно-рыцарского Ордена
меченосцев.

Майорат — сохранившаяся от феодальных времен
система наследования, при которой родовое поместье
переходит безраздельно к старшему сыну или к стар-
шему в роде; также — такое поместье.

Марена— трава с желтыми цветами; из корня ее
добывается красная краска (крапп).

Мартингал — в конской упряжи ремень, идущий
от удил к нагруднику для удержания головы лошади
в нужном положении.

Махины — орудия, машины.

Ментик — гусарская куртка, носилась внакидку
на левом плече.

Метромания — страсть к стихотворству.

Моголы — монголы.

Намбт — шатер, большая раскидная палатка.

Нй-полы — пополам, надвое.

Напольные полки (или полевые войска) — армей-
ские части (в отличие от гвардии).

Нарамник — буквально: наплечник (см. рамена),
омофор — часть архиерейского облачения.
СЛОВАРЬ РЕДКИХ И	УСТАРЕВШИХ СЛОВ	669
Пахры (накры) — бубны пли литавры.  Нечестье — нечестивый поступок, нечестивое пове-  Нижё — даже.  Носячий — разносчик, продавец в разнос.	Раина — пирамидальный тополь.  Рамена — плечи; рама — плечо.  Ратовье (ратовище) — древко копья.  Ревизия— в крепостное время перепись сельского и городского населения для учета и исчисления подуш- ной подати.
Овамо — см. семо и овамо.  Овны — овцы.  Огнищанин или житый человек — хозяин, земле- делец.  Однорядка — долгополый кафтан.  Скатный (жемчуг) — круглый.  Окончили — оконные стекла.  Олигарки — олигархи.  О мрак — обморок.  Опашень— долгополый кафтан с короткими и широ- кими рукавами.  Оратай — пахарь; орать — пахать.  Остиология (остеология) — отдел анатомии, посвя- щенный изучению скелета, строения костей.  Отженя — отстранив, отогнав.  Охабень — верхняя боярская одежда.  Очерет — камыш, тростник.  Папир — бумага писчая.  Пеан — в древней Греции хоровая песнь в честь богов или по случаю войны.  Перуны — громы и молнии; символ грозы, беды, несчастья.  Повапленный — только в переносном выражении:	Регул — в старинной военной терминологии: пра- вильный строй.  Ретирада — отступление.  Рожны — острые колья, укрепленные в наклонном положении; также — железные вилы.  Романсеро — особый жанр испанских стихов и  Ростни (рбсстани) — прощанье, проводы.  Ротонда — круглая или полукруглая постройка с куполом.  Руда — кровь.  Руны — древние письмена скандинавских народов, также — древние народные песни карелов.  Рухлядь камчатая — шелковые ткани, одежда.  Рында_— оруженосец или телохранитель москов- ских царей.  Сабб — деревянные башмаки.  Саги — сказания и легенды в древнескандинавской народной поэзии.  Сарматы — поляки.  Сегидилла (сегидилья) — испанская песня.  Сеид — в мусульманских странах почетный титул лиц, ведущих свой род от Магомета.
гроб повапленный — о человеке, очень дурном, но умело  рекрутов («не подошел под меру» — мал).  Поднижи — нити с нанизанным бисером пли бусами; женское украшение для головы.  Подорожная — официальный документ, удостове- пользоваться определенным количеством почтовых лошадей.  Позорище — зрелище, картина.  Покал — бокал.  Поливки — снаряд для поливания.  Поляница — ватага удальцов, вольница.  Поножи и поручи — ножные и нарукавные части латного вооружения.  Посмеваться—насмехаться, осмеивать, издеваться. Постригало — приспособление для стрижки волос. Председит — сидит на первом, на почетном месте. Преториане, преторианцы — в древнем Риме отборные войска.  (см. капер).  Пригоны — барщина (пригонная работа).  Приседящие — присутствующие, участвующие.  Притоны — в древней Греции высшие должностные лица, руководившие текущими делами в течение опре- деленного срока.  Псалтырь (псалтирь) — в стихотворении А. С. Гри- боедова «Давид»: музыкальный инструмент (вроде  Пятины — пять административных районов, на	Сеймен — татарский титул.  Селидбенные (селитьбенные) места — заселенные (селитьба — поселение).  Семйк — народный праздник в древней Руси, посвященный воспоминанию об умерших.  Семо и овамо — сюда и туда, по ту и по другую сторону.  Сенные девушки — в крепостное время дворовые девушки, работавшие в сенях господского дома.  уголовном суде).  казачьих полков.  Серпент — басовый духовой инструмент.  Сибирка — тюрьма.  Синопсисы — сборники исторических сведений п  Скорбут — цынга.  Сотский — полицейский в селе, избиравшийся сельским сходом.  Спаеис (спаги) — в Турции: отборные воины.  Сретенье— встреча.  Стогны — улицы, площади.  Столбовые — потомственные дворяне, чьи роды были записаны в столбцовые (столбовые) книги.  Суремка (сурепка) — музыкальный инструмент, дудка (зурна).  Тав линка — табакерка из бересты.  Твержа —твердыня, неприступное место, крепость.  Тифон — тайфун.  Ток — женский головной убор.  Топсель — косой треугольный парус.
Равелин — вспомогательное крепостное сооруже- ние; Алексеевский равелин в Петропавловской кре- пости — тюрьма для особо важных арестантов.  Развею — призыв к мятежу, к бунту.	Трибун — должностное лицо в древнем Риме. Трус — землетрясение.  Тугй — печаль, тоска, кручина.  Тук — жир, сало.  Тул — колчан.
Тупей — мужская прическа (взбитый хохол).

Тысяцкий — военачальник в древнем Новгороде
Великом.

Тягло — крепостная повинность, взимавшаяся
с одной крестьянской семьи.

У вдень — представитель феодального дворянства
горских народов Кавказа.

Улус — становище кочевников, табор кибиток,
у некоторых сибирских народов — селение.

Униат — в XVI—XVII вв. на Украине сторонник
унии — объединения православной церкви с католи-
ческой под властью папы римского.

Уреченный — предрешенный.

Фармазон (испорченное: франкмасон — вольный
каменщик) — в словоупотреблении реакционеров
XVIII — начала XIX в.: вольнодумец, смутьян.

Феогония — совокупность мифов о происхождении

ферезъ (ферязь) — старинная русская одежда
(мужская и женская).

Ферула — линейка, которой били по ладони про-
винившегося школьника; в переносном значении —
строгий и бдительный надзор.

Фиал — чаша, кубок.

Фирман — именной указ в странах Востока.

Фланкйр — солдат, прикрывающий позицию с ф.чан-

Фогт (фохт) — в Прибалтике: сельский староста.

Френология — распространенное

свое время

«учение» о распознавании психических свойств человека
по форме его черепа.

Фряжский — французский; в широком значении:
заморский, иностранный.

Харалужный — стальной.

Хожалый — рассыльный при полиции, также —
вообще полицейский.

Хронографы — рукописные книги, содержавшие
обзор всеобщей истории и хронику данной страны.

Целебница — лечебница, больница.

Цикута — сок ядовитого растения.

Цифровка — шифрованное донесение.

Цуе — запряжка лошадей гуськом (привилегия
знатных людей).

Чакал, чекал — шакал.

Червленица — царская мантия (багряница).

Чечет — порода птиц.

Чингалище — большой нож, кинжал.

Чичисбей — постоянный спутник, кавалер жен-
щины.

Чужа — чужбина.

Шайтан — чорт.

Шанцы — окопы.

Швейцары — швейцарцы.

Шевалье — дворянский титул в феодальной Фран-



Шипетары — скипетары (или страдпоты), нерегу-
лярная конница, набиравшаяся из албанцев и греков
для службы в различных государствах.

Шлих-цигель и шпаниш-рейтер— особые аллюры,
применявшиеся при верховой езде.

Эвхаристия — обряд причащения в православной
церкви.

Экономические волости — особые волости, в ко-
торых крепостные крестьяне до 1764 г. принадле-
жали церкви и монастырям, а потом перешли в
ведение специальной «Коллегии экономии духовных
дел».

Экспликовать — разъяснять.

Эолическая — греческая.

Эриванка — шапка вроде папахи, вошедшая в моду
после взятия русскими Эривани в 1827 г.

Ясельничий — смотритель за конюшнями и ло-
шадьми; в Московской Руси—начальник конюшен-
ного приказа.
Дополнение

НОВЫЕ ТЕКСТЫ АГИТАЦИОННЫХ ПЕСЕН ДЕКАБРИСТОВ

Уже после того как наш сборник был сверстан,
в печати («Литературная газета» 1950, № 125, от 26 де-
кабря) были опубликованы новые тексты агитационных
песен декабристов, обнаруженные среди бумаг Остафьев-
ского архива Вяземских в списках, сделанных неиз-

вестной рукой.

Ввиду того что по техничесш
ставлялось возможным помест

тексты в соответствующем раз;
здесь в качестве дополнения:

которых 3-я и 7-я представляют собою другие редакции
песен, вошедших в наш сборник, а остальные до настоя-
щего времени оставались неизвестными. Следует ого-

ворить, что приведенный ниже
местах подвергся очевидным
передаче либо при переписке.

в отдельных

ГМ в устной

Вопрос об авторе «Подблюдных песен» пока
остается открытым. А А. Бестужев в своих показаниях
Следственной комиссии заявил: «Я не знаю, по науче-
нию ли общества сделал сие Рылеев, только однажды

в 1822 году, в конце, в забавном расположении духа,
пригласил он меня написать что-нибудь народным
языком либеральное, и песню «Ах, скучно мне...»
написали мы вместе, а некоторые подблюдные я один»
(«Восстание декабристов». Материалы, т. I, М.—Л.,
1925, стр. 457). Очевидно, также сообща Рылеевым и
Бестужевым были написаны песни: «Царь наш, немец
прусский...», «Ах, где те острова...» и «Ты скажи,
говори...». Что же касается «Подблюдных песен», то,
судя по категорическому заявлению А. А. Бестужева,
они (если не все, то некоторые из них) принадлежали
его перу. Однако Бестужев, говоря в своих показаниях
об агитационных песнях, особо подчеркнул: «Впрочем,
переходя по рукам, многое к ним прибавлено, и каждый
на свой лад перевертывал» (там же, стр. 458). Это обстоя-
тельство следует учитывать при оценке публикуемых

лежит, очевидно, авторская работа А. А. Бестужева,

елками и прибавлениями,
и которые делают декаб-

ристские агитационные песни в известной мере продук-

том коллективного творчества.

I. ДРУГАЯ РЕДАКЦИЯ
ПЕСНИ

«ЦАРЬ НАШ, НЕМЕЦ ПРУССКИЙ...»

Царь наш, немец русский,
Носит мундир узкий.

Ай да царь! ай да царь!

Православный государь!

Царствует он где же?

Всякий день в манеже.

( припев)

Прижимает локти,
Прибирает в когти.

( припев)

Царством управляет,
Носки выправляет.

(припев)

Враг хоть просвещенья,
Любит он ученья.

( припев)

Школы все казармы,
Судьи все жандармы.

( припев)

А граф Аракчеев —
Злодей из злодеев.

( припев)

А Волконский-баба

Начальником штаба.

(припев)

А другая баба
Губернатор в Або. *

(припев)

’ Имеется в виду А. А. Закревский (см. о нем
в Указателе имен и названий).
А Потапов дурный —
Генерал дежурный.

( припев)

А за комплименты
Голубые ленты. *
(припев)

Трусит он законов,
Трусит он масонов. **
( припев)

II. ПОДБЛЮДНЫЕ ПЕСНИ

Что ни свет, ни заря
Для потехи царя!
Разве нет у них рук,
Чтоб избавиться мук?
Разве нет штыков
На князьков голяков?
Да Семеновский полк
Покажет им толк. *
(Кому вынется,
Тому сбудется;)
А кому сбудется,
Не минуется.

Слава!

Слава богу на небе, а свободе на сей земле!
Чтобы правде ее не измениваться,
Ее первым друзьям не состареться,
Их саблям, кинжалам не ржаветься,
Их добрым коням не изъезживаться.

Слава богу на небе, а свободе на сей земле!

Да и будет она
Православным дана.
Слава!

Как идет мужик
Из Новагородй,
У того мужика
Обрита борода; ***
Он ни плут, ни вор,
За спиной топор;
А к кому он придет,
Тому голову сорвет.
Кому вынется,
Тому сбудется;
А кому сбудется,
Не минуется.

Слава!

Вдоль Фонтанки реки
Квартируют полки.
Их и учат,
Их и мучат

высшего в царской Рос-
Александром I в 1822 г.

............................ .....яых поселениях,
расположенных в Новгородской губернии.

Сей, Маша, мучицу, пеки пироги:
К тебе будут гости, к тирану враги.
Не с иконами, не с поклонами,
А с железом да с законами.

Что мы спели, не минуется ему.

И в последний раз крикнет: Быть по сему! **

!>

Уж как на небе
Две радуги,
А у добрых людей
Две радости:
Правда в суде,
Да свобода везде.
Да и будут они
Россиянам даны.

Слава!

с

Уж вы вейте веревки
На барские головки;
Вы готовьте ножей
На сиятельных князей;
И на место фонарей
Поразвешивать (царей);***
Тогда будет тепло
И умно и светло.

Слава!

* О восстании Семеновского полка в 1820 г.

•» «Быть по сему» — формула царской резолюции.

*•* Исправляем явную описку переписчика: «кня-
зем» (ср. эпиграмму на стр. 278 наст, издания).
7	Первый куплет этого текста был известен раньше
Как идет кузнец (Да) из кузницы.  Слава!  Что несет кузнец? Да три ножика.  Вот уж первый-то нож На злодеев вельмож;  А другой-то нож На судей на плутов; А молитву сотвори, Третий нож на царя! Кому вынется, Тому сбудется; Кому сбудется, Не минуется.  Слава!	по материалам следствия по делу декабристов, другие два куплета в несколько иной редакции и в качестве отдельной песни (под заглавием: «Песня К .... ой»)— по публикации в лондонском сборнике «Русская потаен- ная литература XIX столетия» (1861), где песня была приписана К. Ф. Рылееву и А. А Бестужеву (см. стр. 281 и 638 наст, издания).  М. И. Муравьев-Апостол автором сообщенной им песни предположительно назвал Е. А. Баратынского. Предположение это приобретает известное основание в связи с дошедшим до нас следующим экспромтом Баратынского, в котором речь идет о свободе и который был произнесен якобы на одной из сходок декабрист- ской молодежи:  С неба чистая, Золотистая, К нам слетела ты; Всё прекрасное,
Ш. ПЕСНЯ «ПОДГУЛЯЛА Я...»	Всё опасное Нам пропела ты!

В только что вышедшем в свет IX томе возобнов-

ленного издания «Восстание декабристов. Материалы» (М., 1950, стр. 263) опубликована еще одна песня, имев- шая хождение в декабристском кругу. Песню эту сообщил по памяти в своих показаниях М. И. Муравьев- Апостол в следующей редакции:	Не говоря уже о сходстве мотивов, тождественность стихового размера и куплетной формы в песне «Под-  рассматривать их как разрозненные части одного произведения, целиком, быть может, до нас не дошед-
Подгуляла я — Нужды нет, друзья: Это с радости. (Ыз)	И. Н. Медведева — см. Баратынский. Полное собра- ние стихотворений, «Библиотека поэта». Л., 1936, стр. ЬХХУП).
Я, свободы дочь, Со престолов прочь Императоров. (Ыз)	Смысл последнего куплета песни, приведенной в показаниях М. И. Муравьева-Апостола, проясняется, если учесть, что, согласно планам декабристов. Сенат в день восстания должен был (под давлением повстан-
На свободы крик Развяжу язык У сенаторов. (Ыз)	дев) специальным манифестом объявить русскому на- роду о введении в России нового государственного

85 Декабристы
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

1.	К. Ф. Р ы л е е в. По миниатюре (1820-е годы), принадлежавшей вдове
поэта, Н. М. Рылеевой........................................

2.	В. Ф. Раевский. Фотография А. Иваницкого (1869)...........

3.	Ф. И. Глинка. Гравюра К. Афанасьева (1825)................

4.	В. К. Кюхельбекер. Гравюра на дереве И. Матюшина (1880-е годы)
по рисунку тушью работы неизвестного художника (1845). .......

5.	П. А. Катенин. Портрет маслом (поврежденный) работы неизвестного

художника (1830-е годы?)....................................

6.	А. И. Одоевский. Рисунок работы неизвестного художника (1837—
1839).......................................................

7.	П. С. Бобришев - Пушкин. Фотография.......................

8.	Д. И. Завалишин. Рисунок работы неизвестного художника (1826—
1827?) .....................................................

9.	Г. С. Батеньков. Литография К. Зеленцова (1822)...........

10.	Н. И. Л о р е р. Рисунок Л. Питча с акварели работы Н. А. Бестужева (1830-е

11.	Ф. Ф. Вадковский. Рисунок Л. Питча с акварели работы Н. А. Бесту-
жева (1830-е годы)..........................................

12.	В. Л. Давыдов. Рисунок Л. Питча с акварели работы Н. А. Бестужева
(1830-е годы)...............................................

13.	М. А. Бестужев. Рисунок Л. Питча с акварели работы Н. А. Бестужева
(1830-е гоДы)...............................................

14.	А. С. Пушкин. Портрет маслом работы О. Кипренского (1827).

15.	А. С. Грибоедов. Гравюра Н. Уткина (1829).............

16.	А. А. Б е с т у ж е в (М а р л и и с к и й). Акварель работы неизвестного
художника (1830-е годы?) ...................................

17.	Н. А. Бестужев. Портрет маслом работы неизвестного художника
(1820-е годы)..............................................

18.	Н. И. Ту р ге н е в. Литография Зенефельдера по рисунку М. Антонина
(1820-е годы)..............'................................

19.	М. Ф. Орлов. Портрет маслом работы неизвестного художника (1814)

20.	Н. М. Муравьев. Гравюра с рисунка работы П. Соколова (1817) ....

21.	С. И. Муравьев-Апостол. Портрет работы неизвестного художника
(1820-е годы)...............................................

22.	М. П. Бестужев-Рюмин. С рисунка, сделанного, вероятно, А. Ива-
новским (1826) .............................................

23.	П. Г. Каховский. С рисунка работы неизвестного художника (1820-е
годы) . ...................................................

24.	П. И. Пестель. Рисунок работы Е. И. Пестель (1813).  .

25.	В. И. Штейнгель. Литография с портрета работы Е. Эстеррейха (1823)

26.	М. А. Фонвизин. Литография с портрета работы неизвестного худож-
ника (1840-е годы?).........................................

27.	М. С. Лунин. Рисунок Л. Питча с акварели работы Н. А. Бестужева
(1830-е годы)...............................................

К стр. 48

»	49

»	49

» 128

» 129

» 129

> 192

» 192

» 192

» 192

» 193

» 193

» 193

» 224

» 225

» 400

* 400

> 401

> 401

» 401

> 424

» 425

» 425

» 488

> 489

> 489

• 489
Вл. Орлов. Предисловие

К временщику

А. □. Ермолову

СОДЕРЖАНИЕ

ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ

(Предисловие).........................

Олег Вещий ...........................

Ольга при могиле Игоря................

Святослав ............................

Мстислав Удалый.......................

Михаил Тверской.......................

Димитрий Донской......................

Смерть Ермака.........................

Борис Годунов.........................

Димитрий Самозванец...................

Иван Сусанин .........................

Богдан Хмельницкий....................

Артемов Матвеев.......................

Петр Великий в Острогожске............

Волынский.............................

Державин..............................

Вадим....................................

Гражданское мужество.....................

На смерть Бейрона........................

«Ты посетить, мой друг, желала...».......

Стансы ..................................

Вере Николаевне Столыпиной...............

Бестужеву................................

Гражданин................................

Войнаровский (Поема)

А. А. Бестужеву (Посвящение) .......

Жизнеописание Мазепы — А. К[орнияович]

* Первая цифра обозначает страницу текста, вторая (куроивцая) — страницу
чанпя к данному произведению.

III

3 616

5 616

5 616

6 615

7 615

9 616

10 616

11 616

13 616

14 616

15 616

16 616

18 616

19 616

20 616

21 616

22 616

24 616

24 616

25 616

26 616

27 616

27 616

27 616

27 616

28 616

28

приме-
Жизнеописание Войнаровского — А. Б[естужев]
Часть первая................................
Часть вторая................................
Примечания к первой части «Войнаровского» . .

Наливайко (Отрывки иа поемы)

29 616

30

36

( 2.4 Весна....................

( 3.) «Но Наливайко всех сильней.

44 616

( 5.) Смерть Чигиринского старосты . . .

( 6.) «Ты друг давно мне, Лобода...» . . .

( 7.) «Протяжный звон колоколов...» . . .

( 8.) Исповедь Наливайки.................

( 9.) «Веет, веет, повевает...»..........

(10.) Молитва Наливайки..................

(11.) «Глухая ночь. Молчит река...» ....

(12.4 Сон Жолкевского....................

(13.) «Меж тем, потопленный в туманах...»

Партизаны

( 1.) «В лесу дремучем, на поляне...». . . ,

( 2.) Песня партизанская.................

45

45

45

46

46

46

47

47

47

48

48

48 616

48

Стихотворения, приписываемые Л. Ф. Рылееву

Послание к А. А. Бестужеву..................................................... 49	616

«Тюрьма мне в честь, не в укоризну...».......................................   49	617

Агитационные песни, написанные К. Ф. Рылеевым

«Царь ваш, немец прусский...».......................................................... 49	617

«Ах, где те острова...»................................................................ 49	617

«Ты скажи, говори...».................................................................. 50	617

«Ах, тошно мне...»..................................................................... 50	617

«Уж как шел кузнец...»..................................................................51	617

«Близ Фонтаики-реки...».................................................................51	617

ВЛАДИМИР РАЕВСКИЙ

Песнь воинов перед сражением..........................   52	618

Мое прости друзьям........................................................ 53	618

Послание Г. С. Батенькову................................................. 54	618

Плач негра................................................................ 55	618

Элегия 1 ................................................................. 55	618

Элегия 2 ................................................................. 56	618

Смеюсь и плачу............................................................ 57	618

(Отрывок из послания)..................................................... 57	618

Песнь невольника.......................................................... 58	618

Глас правды............................................................... 58	618

К друзьям................................................................. 59	618

Певец в темнице........................................................... 60	619

На смерть моего скворца....................................................61	619

Дума...................................................................... 62	619

(Дочери).................................................................. 63	619
ФЕДОР ГЛИНН

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской
губернии.................................................................

Из «Опытов двух трагических явлений в стихах без рифмы»..........
Отрывки из «Фарсалии»............................................
Сетование русской девы ..........................................
К снигирю........................................................
К соловью в клетке...............................................
Призывание сна...................................................
Шарада...........................................................
К Пушкину .......................................................
Судьба Наполеона.................................................
Греческие девицы к юношам........................................
Усладова лира....................................................
Родина ..........................................................
Плач плененных иудеев............................................
Призвание Исаия .................................................
Горе и Благодать.................................................
Победа...........................................................
Блаженство праведного............................................
Старец...........................................................
Ловители.........................................................
Тройка ..........................................................
Илия — богу.............................................................................................................
Из псалма 43-го..........................................................
Что делать? .............................................................
Ответ пророков...........................................................
Я видел их ..............................................................
Что-то делается в мире...................................................
Узник......................................................................

Песня бродяги............................................................

Из поэмы «Карелия» ............................................................................
Москва.......................................................................................................
В защиту поэта ...........................................................
Стихи о бывшем Семеновском полку.........................................

66 619

66 619

67 619

69 619

70 619

70 619

71 619

72 619

72 619

72 619

73 619

73 619

74 619

74 619

74 619

75 619

75 619

76 619

76 619

76 619

77 619

77 619

77 619

77 619

78 619

78 619

78 619

78 619

79 620

79 620

82 620

83 620

83 620

ПАВЕЛ КАТЕНИН

Идиллия-................................................................ 85	620

Наташа.................................................................. 85	620

Певец................................................................... 86	620

Убийца.................................................................. 87	620

«Отечество наше страдает...»............................................ 88	620

Отрывок из Корнелева «Цинны»............................................ 88	620

Мстислав Мстиславич..................................................... 89	620

Сонет («Италия! Италия! зачем...»)...................................... 91	620

Гений и Поэт............................................................ 92	620

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

Стихотворения

Разлука . . . : ...................................... 96 621

К •** («Так! легко мутит мгновенье...»)............. 96	621
К Пушкину («Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа...») .

К самому себе...................................................

Жизнь...........................................................

К Евгению.....................................!.................

Поэты...........................................................

Прощание........................................................

Ницца...........................................................

К друзьям, на Рейне ............................................

Греческая песнь.................................................

К Ахйтесу.......................................................

А. П. Ермолову .................................................

Грибоедову .....................................................

Пророчество.....................................................

К Пушкину («Мой образ, друг минувших лет...»)...................

У часть поэтов..................................................

К Вяземскому....................................................

Проклятие.......................................................

Жребий поэта....................................................

Смерть Байрона .................................................

(На смерть Чернова^.............................................

Тень Рылеева ...................................................

19 октября 1828 года............................................

На 1829 год.....................................................

Герой и Певец...................................................

Плач Давида над Саулом и Ионафаном..............................

Отрывки из поэмы «Давид»........................................

Бессмертие (Вступление в поему еАгасфер») ................

Вопросы.........................................................

Море сна........................................................

Эпилог поэмы «Юрий и Ксения»....................................

Родство со стихиями ............................................

Ночь............................................................

19 октября 1836 года ...........................................

Исфраилу .......................................................

19 октября .....................................................

«Они моих страданий не поймут...»...............................

Три тени........................................................

При исходе 1841 года............................................

Совет ..........................................................

Аргунь..........................................................

Четырехстишие...................................................

Марии Николаевне Волконской.....................................

«Еще прибавился мне год...».........................................

«Работы сельские приходят уж к концу...»............................

«До смерти мне грозила смерти тьма...»..............................

Участь русских поэтов................................................

Усталость............................................................

На смерть Якубовича.............................................

Клеветнику...........................................................

96 621
97 621
97 621
97 621
98 621

100 621
100 621
101 621
102 621
102 621
102 621
103 621
103 621
104 621
105 621
105 621
105 621
106 621
106 622
109 622
109 622
110 622
110 622
110 622
111 622
111 622
112 622
113 622
113 622
114 622
114 622
114 622
115 622
116 622
116 622
116 623
117 623
117 623
117 623
118 623

118 623
119 623
119 623
119 623
119 623
119 623
120 623
120 623
120 623
121 623
121 623

Драматические произведения

Пролог трагедии с хорами «Аргивяне»................ 122	623

Ижорский (Отрывок) ............................. . .... 129 624
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИИ)

Подражание первой сатире Буало............................................<35	624

К сочинителю поемы «Руслан и Людмила».................................... 136	624

(Эпиграмма на В. А. Жуковской»)...........................................<37	624

Андрей, князь Переяславский (Повести.)
Глава первая..............................................................<37	624

Глава вторая.............................................................147

Отрывок из V песни поэмы	«Андрей, князь Переяславский»...................157

Дума Святослава (Из	V	песни	поэмы	«Андрей,	князь	Переяславский»)....158

Несколько слов от сочинителя повести «Андрей, князь Переяславский» .... 159

Саатырь.................................................................. 160	624

Финляндия................................................................ 162	624

Тост..................................................................... 162	624

Осень..................................................................... 163	624

Шебутуй

К облаку .............................................

Оживление.............................................

Приписка к богатому надгробию в бедности умершего поэта
Из повести «Аммалат-Бек»:

1.	Старинная песня кабардинцев .....................

2.	Смертные песни кабардинцев ......................

«Я за морем синим, за синею далью...».................

АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИЙ

Сов поэта ......................................

Утро............................................

(Ответ на послание А. С. Пушкина «В Сибирь») . .
Умирающий художник..............................

Тризна .........................................

Зосима..........................................

Неведомая странница.............................

Дева (1610 г.)..................................

Осада Смоленска ................................

«Тебя ли не помнить? Пока я дышу...»............

Старица-пророчица...............................

Элегия («Где он? Где друг? Кого спросить?..») . . .
Последняя надежда...............................

Элегия («Что вы печальны, дети снов...»)........

Узница Востока..................................

М. Н. Волконской ...............................

Стихи на переход наш из Читы в Петровский Завод
Славянские девы.................................

При известии о польской революции...............

Колыбельная песня.................................

«Ты знаешь их, кого я так любил...»...............

«Куда несетесь вы, крылатые станицы?..» . . . .
Брак Грузии с Русским царством....................

К **• («Как носятся тучи за ветром осенним...»)

Приложение. Молитва русского крестьянина .

164 624

164 624

165 624

165 624

165 624

165 624

166

166 624

. 167 624

. 167 624

. 167 626

. 168 625

. 168 625

. 168 625

. 168 626

. 169 626

. 170 626

. 170 625

. 171 626

. 171 626

. 172 625

. 172 625

. 172 626

, 173 626

174 625

174 626

. 175 626

175 625

175 625

176 625

176 626

177 626

177 626

177 626

177 626

178 626
НИКОЛАЙ ТУРГЕНЕВ

«Приди, о Истина, и поселись меж нами...»....................................*79	626

•Закон Природы —есть святейший...»...........................................172	626

Камин...........................................................................  Ш

(Родине)..................................................................   179	626

НИКОЛАИ БОБРИЩЕВ-ПУШКИН

Довольство и спокойствие .....................................................180	626

Счастие уединенной жизни..................................................... 180	626

Утро в деревне................................................................181	626

Бессмертие....................................................................181	626

ПАВЕЛ БОБРИЩЕВ-ПУШКИН

Волк и две лисицы...................................................;	. . 183 626

Слепой и Зеркало........................................................ 183	626

Лисипа-секретарь........................................................ 183	626

Брага................................................................... 183	626

Шахматы................................................................. 184	626

Кляча, Дрова и Дровни................................................... 184	626

НИКОЛАИ БЕСТУЖЕВ

Мартышка и Бритва .
К улетевшему гению

188 626

186 626

СЕРГЕИ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ

•1е раздета! виг се11е 1егге...» («Задумчив, одинокий...»).......................... 187	626

ДМИТРИИ ЗАВАЛИШИН

«Я в первый раз взял в руки лиру...»....................................................188	627

«Я песни страшные слагаю...»........................................................... 188	627

ГАВРИИЛ БАТЕНЬКОВ

Одичалый...................................................................... 189	627

(Отрывки):

I.	«Вот камень твердый и холодный...»........................................191	627

II.	«Каким огромным великаном...» ..........................................191

III.	«Сибирь, на рамо опираясь...»..........................................191

НИКОЛАИ ЧИЖОВ

Куча................................................................. 192	627

Сибирские цветы...................................................... 193	627

Журавли.............................................................. 194	627

Воздушная дева........................................................194	627

Русская песня.........................................................195	627

НИКОЛАИ ЛОРЕР

Наполеон	........................ 196 627
ФЕДОР ВАДКОВСКИЙ
Желания........................................................    «27

ВАСИЛИЙ ДАВЫДОВ

{На Николая I):

1.	«Он добродетель страх любил...»..............................198	627

2.	«При нем случилось возмущенье...»...........................198

НИКОЛАЙ З'АИКИН

М. И. Муравьеву-Апостолу («Когда-нибудь, раскрыв в стране своей родной.,.») 199 627

МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ

М И. Муравьеву-Апостолу («Еще ко гробу шаг — и, может быть, порой...»). .... 200 628

Песня («Что ни ветр шумит во сыром бору...»)....................... 200	628

АНОНИМ
Песня («Мать ты наша, матушка православная!..») ................... 201	628

Приложение I

ПУШКИН И ГРИБОЕДОВ

АЛЕКСАНДР ПУШКИН

Липинию ..................................................................... 203	628

Вольность.................................................................... 204	628

К Н. Я. Плюсковой............................................................ 205	628

Скааки....................................................................... 205	629

К Чаадаеву («Любви, надежды, тихой славы...»)................................ 206	629

ИИ (В. В. Энгельгардту)...................................................... 206	629

Деревня...................................................................... 206	629

На Карамзина («В его «Истории» изящность, простота...»)...................... 205	629

На Стурдзу («Холоп венчанного солдата...»)................................... 205	629

На Аракчеева («В столице он — капрал, в Чугуеве— Нербп...»).................. 205	629

На Аракчеева («Всей России притеснитель...»)................................. 205	629

На Фотия («Полу-фанатик, полу-плут...»)...................................... 207	629

К портрету Чаадаева.......................................................... 207	629

«Мне бой знаком — люблю я звук мечей...»..................................... 207	629

К Гнедичу.................................................................... 208	629

Кинжал....................................................................... 208	629

В. Л. Давыдову............................................................... 208	629

Чаадаеву («В стране, где я забыл тревоги прежних	лет...»).................... 209	629

Генералу Пущину.............................................................. 210	629

Наполеон..................................................................... 210	630

«Гречанка верная! ле плачь, — он пал героем...»...............................211	630

В. Ф. Раевскому («Не тем горжусь я, мой певец...»)............................211	630

В. Ф. Раевскому («Ты прав, мой друг, — напрасно	я презрел...») ......... 212	630

Я. Н. Толстому............................................................... 212	630

Послание цензору . . ......................................................	213 630

86 Декабристы
Ф. Н. Глинке .....................................

Узник.............................................

Птичка . . . . '..................................

«Кто, волны, вас остановил...»....................

«Недвижный страж дремал на царственном пороге...»
«Зачем ты послан был и кто тебя послал?..»........

К Языкову.........................................

К морю............................................

На Воронцова («Сказали раз царю, что наконец...»).
Андрей Шенье......................................

Вакхическая песня.................................

19 октября .......................................

«Заступники кнута и плети...».....................

К Вяземскому......................................

И. И. Пущину......................................

Пророк............................................

(Отрывок) («Восстань, восстань, пророк России...») .
«О, муза пламенной сатиры!..».....................

На Александра I («Воспитанный под барабаном...») .
В Сибирь .........................................

Арион.............................................

19 октября 1827 ..................................

Эпитафия младенцу ................................

К бюсту завоевателя ..............................

«Восстань, о Греция, восстань...».................

Евгений Онегин. Глава десятая.....................

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»........

214 630

214 630

214 630

214 630

215 630

215 630

216 630

216 630

217 630

217 630

220 631

220 631

221 631

221 631

222 631

222 631

222 631

222 631

222 631

222 632

223 632

223 632

223 632

223 632

223 632

223 632

225 632

АЛЕКСАНДР ГРИВОВДОВ

Горе от ума (Отрывки)
Действие II, явления 2—5 ............................................. 226	632

Действие III, явления	14—22 ...................................... 231

Прости, Отечество!...................................................  236	633

Давид................................................................. 236	633

Дележ добычи.......................................................... 237	633

«—По духу времени и вкусу...»........................................  237	633

Освобожденный ........................................................ 237	633

А. Одоевскому......................................................... 238	633

1812 год:

I.	(План драмы).................................................. 238	633

II.	(Сцена из драмы)............................................ 239

Грузинская ночь....................................................... 239	633

Приложение II

ИЗ ГРАЖДАНСКОЙ ПОЭЗИИ ЭПОХИ ДЕКАБРИЗМА

НИКОЛАИ ГНЕДИЧ

Общежитие ..................................................... 242 634

Перуанец к испанцу.................................................. 243	634

Военный гимн греков ..............................................   245	634
Простонародные песни нынешних греков. Песни клефтические
1	и 2. Буковалл и	Иван	Стафа.......................................245	634

3.	Последнее прощание	клефта .....................................246

4.	Гроб клефта....................................................246

5.	Умирающий Иот	.............................................247

6.	Кальякуд.......................................................247

НИКОЛАЙ хмельницкий

Скифы к Александру Великому.................................. 248 634

ПЕТР ВЯЗЕМСКИЙ

♦Что пользы, — говорит расчетливый Свиньин...».................... 249	634

♦На степени вельмож Сперанский был	мне чужд...»................... 249	634

К кораблю......................................................... 249	634

Сибирякову........................................................ 249	634

Негодование....................................................... 250	634

Из «Поздравления В. Л. Пушкину на	Новый год».................... 252	634

Русский бог....................................................... 252	634

ОРЕСТ СОМОВ

История.............................................. 254	635

। Песнь скандинавского воина......................... 254	635

Греция ................ ................... . ....... 255 635

СЕЛИВЕСТР ПУТЯТА

Два дня моего отчаяния (Отрывки) .......................... 256 635

ВАСИЛИЙ ГРИГОРЬЕВ

Падение Вавилона.......................................................... 257	635

К С—у, отъезжающему на родину............................................. 257	635

Берега Волхова............................................................ 258	635

Замерзший виноград........................................................ 258	635

Чувства плененного певца.................................................. 258	635

Нашествие Мамая........................................................... 259	635

Гречанка.................................................................. 259	635

НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ

Посвящение А. М. Языкову . . .'...................

Моя родина........................................

В.	М. Княжевичу.................................

Песнь барда во время владычества татар в России
Баян к русскому воину.............................

Песни:

1.	«Мы любим шумные пиры...»..............

2.	«Счастлйв, кому судьбою дан...» .......

Н. Д. Киселеву....................................

Элегия («Свободы гордой вдохновенье!..»)..........

Элегия («Еще молчит гроза народа...»).............

Новгородская песнь (1170 г.).............  	. . .

261 635

261 635

262 635

263 635

263 635

264 635

264

265 635

265 635

265 635

266 635

266 635
Извиненье...................................................... 266

Вторая присяга.................................................. 266	636

<Не вы ль убранство ваших дней...»...............................267	336

Песня («Из страны, страны далекой...»)..........................267

Пловец.............................................................  636

Подражание псалму СХХХУ1 ....................................... 268	636

СТЕПАН НЕЧАЕВ

Застольная песвь греков ........................................ 265	вЗв

ВЛАДИМИР РО3АЛЬОН-СОШАЛЬСКИИ

ВАСИЛИИ ЗУБОВ
«Что значат эти увещанья?..»....................................................... 271	636

«Взойдет ли, наконец, друзья...»................................................... 271	636

АЛЕКСАНДР ШИШКОВ (2-й)
К Метеллию.............................................................272	636

К Емилию.............................................................. 272	636

«Когда мятежные народы...»................................	. ....... 273	636

Щербинскому........................................................... 273	636

Ротчеву................................................................273	636

Родина................................................................ 274	637

Ф. Н. Г[линке] ....................................................... 274	637

Бард на поле битвы..................................................   274	637

X.....у............................................................... 275	637

ВЛАДИМИР СОКОЛОВСКИЙ
«Русский император...»................................................ 276	637

ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА
Послание к страдальцам......................................................277	637

АНОНИМЫ

«Народ мы русский позабавим...»........................................... 278	637

«Когда б на место фонаря...».............................................. 278	637

(Вариант). Фонарь («Друзья, не лучше ли на место фонаря...»).............. 278	637

Надпись к Сенату.......................................................... 278	631

«Православный государь...»................................................ 278	637

Гений Отечества........................................................... 278	637

Аракчееву ................................................................ 280	637

Акростих на Аракчеева..................................................... 280	637

Друзьям на выступление гвардии............................................ 280	638

Пестелю................................................................... 280	638

Г.....ву.................................................................. 280	638

Песня К....ой ............................................................ 281	638

(На Николая I)............................................................ 281	638

«... И день настал, и истощилось...»...................................... 281	638

«О, правосудный бог!..»................................................... 281	638

Декабристам............................................................... 282	638
ПРОЗА

ФЕДОР ГЛИНКА

Письма русского офицера (Извлечения) ........................ 285 638

Письма к другу (Извлечения) .............................. 317	639

Зиновий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия.. 330	639

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

Европейские письма ................................... 353	640

Адо. Эстонская повесть ................................. 362 640

Земля безглавцев...................................... 374	640

АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИИ)

Роман и Ольга. Старинная повесть ......... . ........... .... . 377 640

Мореход Никитин. Быль................................ 392	640

НИКОЛАИ БЕСТУЖЕВ

Трактирная лестница....................................... 408	640

Отчего я не женат! Истинное происшествие ..................... 414	641

Воспоминание о Рылееве.................................... 426	641

14 декабря 1825 года...................................... 439	641

ПУБЛИЦИСТИКА
И ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ОТДЕЛ I

НИКОЛАИ ТУРГЕНЕВ

Письмо к издателю . ; ;......................................................44	5 642

Нечто о барщине ........................................................... 446	642

Нечто с крепостном состоянии в России...................................... 450	642

Мысли о составлении Общества............................................... 459	643

Страница из дневника....................................................... 460	643

МИХАИЛ ОРЛОВ

Ив речи, произнесенной в Библейском обществе в Киеве...................... 462	643

Письма к Д. П. Бутурлину.................................................. 464	643

Приказы по 16-й пехотной дивизии.......................................... 467	644

ПРОКЛАМАЦИИ 1820 ГОДА

1.	Прокламация, найденная на дворе Преображенских казарм в конце октября
1820 года .............................................................. 470	644

И. Воззвание к войскам гвардии, обнаруженное в декабре 1820 года....... 471	644

ВЛАДИМИР РАЕВСКИИ

О рабстве крестьян.............................................................473	644

О солдате....................................................................  475	646
НИКИТА МУРАВЬЕВ

Рассуждение о жизнеописаниях Суворова (Вступление).....................479	645

Ив проекта конституции (Вступление и глава 7) .... ....................480	645

Любопытный разговор................................................... 480	645

ВЛАДИМИР ШТЕЙНГЕЛЬ

О легкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми

МИХАИЛ ФОНВИЗИН
О повиновении вышней власти, и какой власти должно повиноваться. 484	646

Обозрение проявлений политической жизни в России (Извлечение)... 491	646

КЛЯТВА ПРИ ВСТУПЛЕНИИ В ОБЩЕСТВО СОЕДИНЕННЫХ
СЛАВЯН................,......................................... 498	647

ПРАВИЛА СОЕДИНЕННЫХ СЛАВЯН ............  .	. . 499 647

СЕРГЕЙ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ

Православный катехизис................................ 500	647

МИХАИЛ БЕСТУЖЕВ-РЮМИН

Речь на заседании Общества Соединенных Славян............................. 502	647

Проект воззвания к народу................................................. 502	648

ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ

Из показаний в Следственной комиссии

503 648

ПЕТР КАХОВСКИЙ

Письмо из крепости (Извлечение).................................................. 506	648

АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛЦНСКИЙ)

Об историческом ходе свободомыслия в России (Письмо к Николаю 1 из Петропав-
ловской крепости) ...................................

510 648

МИХАИЛ ЛУНИН

Взгляд на русское Тайное общество с 1816 до 1826 года . .
Письма из Сибири (Извлечения') ................
Из «Розыска исторического»................

Общественное движение в России в нынешнее царствование

515 648

518 649

524 649

526 649

ОТДЕЛ II

АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИИ)

Взгляд на старую и новую словесность в России....................................534	650

Из статьи «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года»................... 543	650

Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов ....... 544 650
ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР

О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие. . . 550 650

Раэбор фон-дер-Борговых переводов русских стихотворений...........  553	651

КОНДР'АТИф РЫЛЕЕВ

Несколько мыслей о поэзии.........................................  557	651

Приложения

I. АЛЕКСАНДР УЛЫБЫШЕВ

Письмо к другу в Германию. О' петербургском обществе........................	560 651

Сон......................................................................... 563	651

II.	ВЛАДИМИР РОЗАЛЬОН-СОШАЛЬСКИИ
Рылеев в темнице	 567	651

КОММЕНТАРИИ

Гавриил Батеньков.............

Александр Бестужев (Марлинский)
Михаил Бестужев...............

Николай Бестужев..............

Михаил Бестужев-Рюмин.........

Николай Бобрищев-Пушкин ....

Павел Бобрищев-Пушкин.........

Федор Вадковский..............

Петр Вяземский................

Федор Глинка..................

Николай Гнедич................

Александр Грибоедов...........

Василий Григорьев.............

Василий Давыдов...............

Дмитрий Завалишин.............

Николай Заикин................

Василий Зубов ........

Павел Катенин.........

Петр Каховский........

Вильгельм Кюхельбекер .
Николай Лорер.........

Михаил Лунин..........

Никита Муравьев . . . .
Сергей Муравьев-Апостол
Степан Нечаев.........

Александр Одоевский . .
Михаил Орлов..........

Павел Пестель.........

573

574

575

575

576

577

578

578

579

580

581

582

584

584

585

585

586

586

588

588

590

591

593

594

595

596

596

598
Селивестр Путята ..............................................599-

Александр .Пушкин ...............................................600

Владимир Раевский................................................ 602

Владимир Розальон-Сошальский.....................................603

Евдокия Ростопчина..............................................604

Кондратий Рылеев.......................'........................604

Владимир Соколовский............................................606

Орест Сомов...................................................  607

Николай Тургенев............................................... 607

Александр Улыбышев..............................................608

Михаил Фонвизин.................................................609

Николай Хмельницкий ..........................................  610

Николай Чижов.................................................  611

Александр Шишков (2-й)................................'.........611

Владимир Штейнгель	...........................................612

Николай Языков..................................................614

Примечания................................'........................615

Указатель имеи'и	названий....................................652

Словарь редких и	устаревших слов.............................667

Дополнение

I.	Другая редакция песни «Царь наш, немец прусский...»................671

11.	Подблюдные песни:

1.	«Слава богу на небе, а свободе на сей земле!»................... . 672

2.	«Как идет мужик...»..............................................672

8.	«Вдоль Фонтанки реки...».........................................672

4.	«Сей, Маша, мучицу, пеки пироги...»..............................672

5.	«Уж как на небе...»..............................................672

6.	«Уж вы вейте веревки...».........................................672

7.	«Как идет кузнец...».............................................673

III.	Песня «Подгуляла я...».......................................... 673

Синеок	иллюстраций.....................................................674

Редактор Е. В. Астафьев

Технический редактор Л. А. Чалова

Корректор О. И. Семенова-Тян-Шанская

сплясано к печати 12/Ш 1951 ». М-00966. Тираж 30000 вкз. Бумага 84 X 108>Л. — 22 б

аистов—71,34 печатаых листов +9 вклеек. Учетно-издательских листов 81,06. Заказ М 820.1

Министров СССР. Леа

1«рафаздата при Ооеето